Екатерина Мурашова

Детство в режиме онлайн

© Мурашова Е.В., текст, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Это космос

Когда была маленькой, многие в нашем дворе, в том числе какое-то время и я сама, хотели стать космонавтами. Если рассмотреть наше хотение непредвзято, отбросив романтический налет ностальгии, то что, собственно, за судьба была нами так желанна? Причем следует уточнить для современных родителей, времен широко распространенного «хотения в космонавты» однозначно не заставших: все трудности и особенности грядущей космонавтской судьбы были нам, тогдашним детям (9–12 лет от роду), прекрасно известны.

Итак. Мы хотели в космонавты. Для этого нам предстояло (в нашем детском понимании):

1. Долго и упорно тренироваться. В основном, по нашему мнению, требовалось тренировать выносливость тела и духа, то, что во дворе моего детства называлось «силой воли». Способы тренировки этой «силы воли» были от банальных – утренней зарядки и обливаний холодной водой – до дичайших и по своему происхождению восходящих, по всей видимости, к обряду племенных инициаций, которые я даже не буду здесь описывать, чтобы современных родителей не пугать.

2. Пройти где-то в неопределенном месте жесточайший отбор. Там из множества желающих выберут самых достойных.

3. Эти достойные попадут в секретный отряд космонавтов и, опять же, будут еще много лет тренироваться – еще более жестко, чем в нашем дворе.

4. Отточив свою «силу воли» и прочие разнообразные (в том числе и секретные) навыки уже до какого-то совершенно невообразимого из нашего пролетарского двора предела, они пройдут отбор еще раз и полетят в космос на советских ракетах.

5. Советские ракеты – это такие железные, очень сложные консервные банки, начиненные хитроумнейшей аппаратурой. В них космонавтам придется в нечеловеческих условиях вдали от земли выполнять невероятно тяжелые и опасные задания (но не зря же они к этому много лет готовились!). Если речь будет идти уже о других планетах и звездах (мы полагали, что к тому времени, когда мы повзрослеем, человечество станет уже по крайней мере межпланетным), тогда тяжелые испытания ждут космонавтов не только в космосе, но и на других планетах, на которых они будут жить в замкнутых модулях и по которым будут ездить в больших герметичных машинах и бродить в тяжелых и душных скафандрах.

6. Когда космонавты вернутся из космоса, их покажут по телевизору и подарят много цветов. Потом они отчитаются перед учеными, немного повыступают перед тогдашними пионерами с рассказами о космосе и опять вернутся в свой секретный отряд – продолжать тяжелые тренировки и готовиться к следующему полету.

Вот так вот мы себе все это представляли. Немного неожиданно, если все предельно честно и последовательно изложить, не правда ли?

Теперь посмотрим со стороны тогдашнего мира взрослых, жестко (гораздо более жестко, чем теперь) отделенного от мира детей. Взрослый мир откликался на наше хотение вполне благодушно. И предельно демократически – никто никогда никому не говорил, что есть какие-то ограничения: да, космонавтом в будущем может стать любой ребенок из любого двора или любого колхоза. Всегда уточняли: быть космонавтом – это, конечно, невероятно почетно, но ведь и невероятно сложно. Космонавтов пока мало, а желающих – много. Ты уверен, что именно у тебя получится? Уверен? Ну что ж – тогда старайся, работай. Космонавт должен много всего знать и уметь. Что конкретно? Ну, я не знаю – это же секретная, в общем-то, профессия… Ну уж учиться-то в школе он, наверное, должен хорошо? В условиях дефицита информации мы, каждый из нас, обходились как умели. Я сама, например, решила, что в рамках подготовки к профессии космонавта, помимо дворовых тренировок «силы воли», мне следует заучить наизусть фамилии и имена всех, кто уже летал в космос, и проштудировать все тома детской энциклопедии «Хочу все знать». Что и было мною проделано. Из забавного: мой дедушка-коммунист сказал мне, что советский космонавт к тому же должен быть идеологически подкованным. Проведя кое-какое доступное мне как советскому ребенку маркетинговое исследование, я решила на мелочи не размениваться и обратиться к первоисточнику: в результате, к некоторому ужасу районных библиотекарей, в одиннадцать лет я прочитала «Капитал» Карла Маркса. Перевернув последнюю страницу этого масштабного произведения, я в полной мере испытала «шестое чувство советского человека» – чувство глубокого удовлетворения: теперь я была максимально идеологически подкована, и еще одно препятствие между мной и открытым космосом было устранено.

Я думаю, некоторая очевидная иррациональность вышеописанного уже подготовила читателя к моему следующему тезису: когда к вам приходит ваш ребенок и говорит, что он хочет стать знаменитым видеоблогером и в ближайшее время намерен заработать этим нелегким, но престижным в современном мире трудом огромную славу и огромные деньги, отнеситесь, пожалуйста, к его желанию и намерениям так же серьезно и спокойно, как относились к нашему желанию стать космонавтами тогдашние взрослые.

Никаких воплей: «Да ты что, с ума сошел?! Ты представляешь, сколько сейчас таких, как ты, идиотов, ничего не знающих и не умеющих, хотят этими видеоблогерами стать? Да и те, которых ты смотришь (ребенку те самые девять-двенадцать лет, в течение которых мы с друзьями всерьез подумывали о «космонавтской» карьере)! Да я их сам видел, да они же все идиоты и постоянно несут какую-то чепуху!»

Задайте себе вопрос: какую цель вы преследуете, дискредитируя таким образом мечту ребенка? Хотите испортить отношения с ним? Отучить его мечтать? Что-то еще? Только не говорите, что вы учите его «реально смотреть на вещи». Задайте себе еще один вопрос: что вы вообще достоверно (реально) знаете о мире, в котором ему предстоит жить, когда он окончательно вырастет?

Хорошо, скажет благосклонный читатель, убедили: визжать и проклинать блогеров-идиотов не будем. А что же делать? Не обращать внимания, как фактически не обращали внимания на детей родители во времена вашего детства?

Я полагаю, что времена с тех пор значительно изменились и очень значительная часть родителей просто идеологически и фактически не может «не обращать внимания» на своего ребенка или детей. И в этом есть свои несомненные плюсы.

Но сначала – опыт поколений (см. первую часть моей истории).

Безоговорочно принимаем желание ребенка стать космонавтом (знаменитым блогером): да, ты хочешь им стать. И, безусловно, ты можешь. Я видел на экране советских космонавтов (блогеров, которыми ты увлекаешься) – когда-то они были такими же простыми ребятами, как ты.

Чтобы стать космонавтом (знаменитым блогером), нужно много работать. Желающих много, но знаменитыми становятся единицы. Труд остальных в некотором смысле уходит в песок. Ты уверен, что именно у тебя получится? Плюс все трудности и вредности по дороге. Готов много стараться? Преодолевать трудности? Уверен? Готов? Тогда – все отлично. Я искренне желаю тебе успеха.

А вот дальше развилка.

Родители времен моего детства в этом месте отходили в сторону и больше о мечтаниях своего ребенка не задумывались и не вспоминали – жили своей обычной жизнью, с детской субкультурой практически не пересекавшейся.

Современный родитель устроен иначе, и в этом, как уже упоминалось, есть свои преимущества.

Спросите ребенка, не нужна ли ему информация, анализ или какая-то иная ваша помощь как старшего товарища. Если он ее отвергает, не лезьте. Скажите, что вы готовы поддержать его начинание своими интеллектуальными ресурсами, и отойдите. Если же ребенок охотно соглашается, тогда – вот она, возможность совместного досуга и творчества. Это особенно важно, если вы по каким-то причинам оказались с ребенком дома на некоторый промежуток времени и вам надо чем-то заняться. Если вы будете все время слоняться за спиной ребенка и издавать заунывные вопли типа: «Положи телефон! Почитай лучше! Хоть бы посуду за собой вымыл! А ты уже сделал задание, которое тебе прислали?!» – то довольно скоро грянет взрыв. А так – у вас есть длинный совместный проект, интересный вашему ребенку.

Сразу определите, кто что делает, распределите роли и «зоны ответственности», чтобы потом не было обид и непонимания с вашей стороны или со стороны ребенка.

Изучите материал (ваш ребенок уже много знает о блогерах интересного ему направления, в которое он хотел бы влиться, а вы – ничего).

Поставьте задачу, поищите ресурсы (в чем могло бы быть послание, содержание блога, его изюминка и т. д.).

Пробуйте, экспериментируйте. Вас это, быть может, удивит, но вы будете так же ревностно считать лайки под вашим экспериментальным продуктом, как и ваш ребенок, и так же огорчаться набежавшим недоброжелателям. А совместные переживания сближают, а также улучшают и углубляют отношения.

Всем удачи!

P. S. Недавно ко мне на прием пришла семья из Пушкина. И я по ходу дела спросила мальчика Мишу двенадцати лет: «А интернет для тебя – что?» – «Космос», – ответил Миша и обаятельно улыбнулся.

Послезавтра

Наличие развитого прогностического мышления – одно из коренных отличий человека от животных. Мы способны размышлять об отдаленных последствиях своих действий, строить подробнейшие планы на будущее. Мы, в отличие от животных, знаем, что умрем.

В этом одновременно и наше преимущество как вида, дающее нам бесконечное число дополнительных возможностей, и источник наших печалей и страхов.

И еще одна особенность есть у человека – мы любим гадать о будущем.

Думаю, нет сегодня на планете ни одного более-менее взрослого человека (за женщин практически ручаюсь, за мужчин – осторожно предполагаю), который, вне зависимости от своего актуального мировоззрения, хотя бы раз в жизни не разложил карты, палочки, камешки, ракушки, руны, не заглянул в коридор из зеркал, не прочитал астрологический прогноз для своего знака в дешевом журнальчике или на «левом» сайте с одной единственной целью – узнать, что будет, что сложится, чем сердце успокоится.

Есть у большинства людей и другая особенность, связанная с нашей темой: им самим нравится предсказывать. Мы часто искренне верим в то, что наш ментальный синтез совершенен, что на основании имеющихся у нас данных именно мы легко можем предсказать, как все будет. А потом, когда все уже случилось, мы легко производим тонкую, в пользу своей прозорливости, подстройку памяти: «Ну вот, а я всегда говорила: ничего у нее с ним не выйдет!», или: «Получили? А я об этом еще в начале сезона знал и вам всем говорил! С таким тренером они и должны были выиграть!»

Как все эти особенности человеческой психики используются прямо сегодня? Мы все знаем, достаточно открыть практически любой сайт в интернете или включить телевизор.

Возьмем, например, коронавирус. Достоверных знаний для предсказания его планетарного функционирования на сегодня недостаточно даже у ученых, работающих на переднем крае самыми передовыми методами доступной нам науки, поэтому они часто говорят вразнобой. А что уж говорить о «простых смертных», вроде журналистов всех на свете изданий, лихорадочно пытающихся выжить в наступающей экономической буре, бесчисленных блогеров, ловящих волну хайпа, высокомерных политиков-аналитиков в хороших костюмах, которые учились во всех на свете университетах, но никогда не сделали ни одного более-менее полезного и применимого на практике прогноза, и бытовых паникеров в стиле «одному моему знакомому его знакомый вот совершенно точно сказал, что в конце апреля…»

Будем считать, что этого «А вот что будет завтра! Я-то точно знаю!» нам на сегодня достаточно.

Поэтому я решила использовать вышеописанную базовую особенность человеческой психики – любовь к прогнозам – для предсказания на послезавтра. Каким будет мир после коронавируса? Что в нем изменится? Что останется прежним? В международных отношениях, во внутригосударственных, в отношениях между людьми? Что случится в политике, в науке, в экономике, в быту каждого из нас?

Для затравки я предлагаю вам несколько мнений самых креативных и свободных в своих прогнозах людей – детей от 9 до 15 лет. Я собрала эти предсказания в письменном виде в течение двух недель во время ковидного информационного бума. Итак: что будет после того, как вся эта история с коронавирусом закончится? Мир как-то изменится?

Отвечают дети.

– Родители не будут запрещать детям мобильные телефоны.

– Все взрослые умрут, останутся одни дети, собаки и кошки. Им придется самим выживать и всему учиться. Они научатся, вырастут и будут жить все вместе. Мир будет другой.

– А вот вы знаете, ничего не изменится. Однажды все проснутся и удивятся, потому что этот вирус просто исчез. И все будут жить дальше и все забудут. Потому что так бывает всегда.

– Кажется, после коронавируса мои родители все-таки разведутся…

– Школа будет онлайн. Или – как сам выберешь. Все, кто захочет, будет ходить на уроки, и тогда будет видно: к какому учителю ходят – тот хорошо уроки ведет. А кто кричит и обзывается – к такому никто не пойдет, и он будет там один сидеть и злиться.

– Мир станет лучше, и все подружатся.

– Люди поймут, что они есть друг у друга.

– Природа воспрянет. Будут ее меньше загрязнять. Звери и леса возродятся. И будет чистый воздух и чистая вода.

– Китайцы все захватят. И будет такое новое рабство технологическое. Все сидят и работают, работают, работают. Иногда зарядку делают.

– Будет война. А после войны начнем все сначала. Зато природа восстановится.

– Наверное, сделают все-таки колонию на Луне и на Марсе. И может быть, в космосе еще, на большой станции. Чтобы, если здесь все вымрут, человечество все-таки сохранилось.

– Я думаю, наступит Средневековье. Люди будут опять сидеть в своих странах, городах и верить в Бога, который карает просто так – кого захочет.

– Родители наконец поймут, как хорошо, когда ребенок сидит за компьютером или в телефоне и к ним не пристает.

– Все привыкнут жить в онлайне и потом не захотят оттуда выходить. Но это хорошо, потому что пробок не будет и воздух чище.

– Детям (и мне тоже) разрешат работать курьером или еще кем-нибудь нужным.

– Экономика рухнет, и будет такая борьба за существование. Всем, кто уже привык развлекаться и ничего не делать, придется взяться за дело или умереть. И это правильно. Эпидемии и всякое другое всегда вовремя, потому что это эволюция. Иначе будет застой.

– Все – страны, народы, школы, отдельные люди – наконец поймут, что главное в мире – это любовь и понимание, и не будут придираться друг к другу по мелочам.

Опять без гаджетов

Весна – время для экспериментов. Не знаю, как у других, а у меня исследовательский инстинкт весной однозначно обостряется. И люди по домам сидят – как раз удобно. Пришла мне в голову интересная, как мне показалось, мысль. Восемь лет назад я писала про один из своих экспериментов. Там подростки должны были провести наедине с собой восемь часов – не используя при этом никакие электрические приборы типа телевизора, коммуникатора, радио или плеера. Любые занятия, с электрическими приборами не связанные, разрешались.

До конца эксперимента тогда дошло всего трое, остальные его прервали, описывая при этом симптомы, близкие к синдрому отмены. Результаты моего эксперимента оказались неожиданными и нешуточно меня напугали, зато всякие журналисты наоборот воодушевились и потом много про этот эксперимент писали – дескать, вот как у нас дети от гаджетов зависят, ай-ай-ай. Про то, что целью эксперимента, вообще-то, была встреча с самим собой, никто и не вспомнил.

Позже я провела еще один эксперимент: там подростку предлагалось выбрать компаньона и провести восемь часов без гаджетов – но уже с ним вдвоем. Результаты тоже неоднозначные, но уже не такие жуткие, как в первом эксперименте.

И вот – сейчас мне почему-то вдруг захотелось найти тех давних участников (все координаты-то у меня, конечно, в архивах сохранились) и предложить им еще один эксперимент.

Что я и сделала.

В самом давнем эксперименте участвовало 68 подростков (их родители тоже, разумеется, были в курсе происходящего), от 12 до 18 лет. Как вы понимаете, сейчас все они уже выросли. И это меня совершенно устраивало.

Я нашла тридцать девять семей из тех 68 и всем им предложила следующее: вы все равно сидите на карантине, давайте вы попробуете всей семьей провести целый день, общаясь между собой, но опять – гаджеты, радио и телевизор – не трогаем. А потом мне расскажете. Всего один день.

Все помнили прошлый эксперимент. Все были мне рады, спрашивали о здоровье. У семерых бывших подростков уже родились дети. Но семнадцать семей сразу отказались наотрез: мы не можем, у нас работа, то, се… Но можно же в выходной? – предложила я.

– Нет, нет, простите, Екатерина Вадимовна, никак, никак не выйдет…

Около 22 семей охотно согласились.

Самый старший участник, когда-то наматывавший километры по Питеру в тщетной надежде протянуть те восемь часов (сейчас у него две трехлетних двойняшки), радостно воскликнул:

– О, Екатерина Вадимовна предлагает флэшмобчик!

– Когда-то это называлось экспериментом… – сухо заметила я.

Еще десять дружественных семей присоединились «по дороге».

Итого 32 семьи на карантине. Количественный состав семей разный – от двух до семи человек. В 24 есть дети самого разного возраста.

Один день без интернета, телевизора и прочего «гаджетоподобного».

До конца дошло 23 семьи.

Девять семей эксперимент прервали, причем прервали почти сразу, еще в первой половине дня.

Причины:

«Мы сразу почувствовали, что не готовы к такому, слишком оно в нас проросло».

«Мы поняли, что сейчас все рехнемся или переругаемся».

«Через час нам было уже просто не о чем говорить, мы посмотрели друг на друга и сказали: увы. Это важно, мы согласились, что есть проблема».

«Мы все очень боялись, что там где-то что-то происходит, а мы не узнаем».

«Дети так орали, что я не выдержала и включила им мультики».

«Дедушка сказал, что ему плохо с сердцем и чтобы я включила телевизор».

«Мы все слонялись по квартире и не знали, чем себя занять. Это казалось так глупо…»

В двадцати одной из двадцати трех семей, которые дошли до конца, в течение дня звучали предложения «давайте прекратим». Остальные члены семей поддерживали решимость колеблющегося: вместе мы сможем. Они смогли.

Что делали?

Самое, на мой взгляд, симпатичное: семь семей целый день или часть дня играли в общую ролевую игру.

Одна семья была экипажем космического корабля, который летит во Вселенной. И вот они что-то там видели в окнах, высаживали десант на чужую планету (в ванную) и даже вроде встретились с инопланетянами (две их кошки).

Еще одни были занесенными в снегах и отрезанными от мира полярниками. Они вели метеорологический дневник и запустили с балкона какой-то зонд из воздушных шариков.

Остальные пять семей были представителями разных исторических эпох, которые живут в мире, где гаджетов и телевизоров просто нет в природе. Они занимались чем-то традиционным (шили, вышивали, вязали носки, кто-то даже прясть пытался, мужчины что-то приколачивали и мастерили). И пытались имитировать костюмы и тип семейных взаимоотношений из выбранных веков. И рассказывали друг другу всякие факты оттуда (подготовились, разумеется, заранее, ибо планирование эксперимента оказалось не менее интересным, чем его проведение).

Все эти семьи были от проведенного дня просто в восторге.

Все наличествующие в них дети в конце спрашивали: «А мы еще так будем?»

Все благодарили меня (За что? Ведь сами все придумали и сделали!): «Спасибо, спасибо, кто бы мог подумать, что в карантине можно так неожиданно интересно и полезно развлечься!»

Остальные успешно закончившие эксперимент семьи заранее составили план действий и последовательно, поддерживая друг друга, его воплощали.

Приятный консерватизм:

1. Тот молодой человек, который подростком восемь часов клеил модель парусника, заранее купил себе по интернету новую очень сложную модель, наслаждался по полной, и ему даже одного дня не хватило. Его подруга сначала кричала, что вот она сейчас возьмет гаджет, раз он на нее внимания не обращает, и весь эксперимент насмарку, а потом плюнула и сначала пекла сложный торт, а потом читала книгу и принимала ванну при свечах. Надо думать – они подходят друг другу. В конце дня они и сами так решили.

2. Тот, который разбирал в старом эксперименте свои коллекции (за прошедшие годы он стал геологом), и в этот раз занялся тем же. Близкие ему не мешали, они играли в настольные игры. Спокойная семья, все флегматики, я их много лет знаю.

Остальные сталкивались с разными трудностями, но все их преодолели. Вот прямая речь:

«Мы даже не думали, что настолько детей мультиками и планшетом затыкаем».

«Я поняла, что это у меня просто невроз – за телефон хвататься, мне там на самом деле ведь и не надо ничего».

«Мы с мужем сначала очень напрягались, ходили друг вокруг друга, как звери в клетке, а потом к вечеру расслабились и так душевно поговорили о прошлом, посмотрели фотографии старые в альбоме, он мне первый раз рассказал о своем деде, который его в детстве воспитывал, и я многое поняла, что мне раньше было в муже непонятно».

«Я первый раз играл с ребенком и ни на что не отвлекался. Это было здорово и интересно. Я понял, что у меня на самом деле обычно всегда рядом телефон лежит и он главный. А что у меня главное на самом деле? Я задумался».

«В какой-то момент я себя поймал на том, что разговариваю с ноутбуком и с телефоном. Я им говорю: “Подождите, ребята, это всего на один день, завтра я вас включу”. Это психотическое?»

«Без телефонов мы с моим парнем по-новому узнали друг друга и потом признались, что оба к ним (телефонам) раньше ревновали».

«Столько дел важных за один день переделала – сама удивилась».

«Я с мамой, наверное, никогда так не разговаривала. Я ей теперь так сочувствую – даже плакать хочется. И об отце она мне много рассказала. Я спрашиваю: “A почему ты раньше мне не говорила?” А она: “Так тебя же никогда нет, даже если тело твое и рядом за столом сидит. Душой и умом ты в своем телефоне”».

Все семьи (даже те, кто не довел эксперимент до конца) признали полученный опыт важным, полезным и интересным.

Если кто-нибудь из уважаемых читателей захочет этот эксперимент повторить – будет здорово. Если вы пытались, но у вас не получилось – это не менее важно. Все равно стоило попробовать. Когда я училась в университете на биофаке, нам всегда говорили: отрицательный результат эксперимента для науки не менее важен, чем положительный. В изучении себя, близких, своей семейной системы – все точно так же.

Представление должно продолжаться

– Вы сейчас меня, конечно, осудите за мое отношение к ребенку…

– Это вряд ли, – лениво отозвалась я.

Женщина не походила на мать, которая привязывает своего ребенка к батарее или морит голодом. А то, что она, предположим, с ее точки зрения, не уделяет ему достаточно внимания – так это в современном детоцентричном мире скорее шанс для него – меньше психотерапевтов посетит, когда вырастет, с жалобами на то, что его никто не понимает и все недооценивают.

А осуждение ведь требует столько сил… Странно представить, что кто-то готов их тратить осуждая едва ли не все и всех подряд.

– Моему сыну Вадику девять лет, почти десять. У него легкая форма ДЦП.

– Насколько легкая? Что с интеллектом?

– Он учится в обычной школе. Учится плохо, отвлекается, с ним приходится все время заниматься, но это несомненный прогресс, потому что, когда он был маленький, речь шла только о школе коррекционной.

– То есть реабилитация была успешной?

– Да, безусловно. Мы, вся семья, вложились по полной, специалисты очень помогали, и сейчас врачи в восторге от результатов. Вадик сделал первый шаг только в три с половиной года, а сейчас ходит почти нормально, бегает, катается на велосипеде, только прыгать не получается и стоять на одной ноге…

– Но это ведь не так и страшно?

– В общем-то, да. Если бы я вам все это не рассказала и он был здесь, то вы, наверное, сначала ничего и не заметили бы. Впрочем, у него еще проблема с одним глазом – он иногда сильно косит и не очень хорошо видит. Вадик носит очки, но когда глаз «съезжает», это конечно заметно…

– Что говорят окулисты?

– Говорят: пока надо наблюдать, делать упражнения и носить очки. Упражнения, конечно, его тоже приходится заставлять…

– Ну после такой длительной и успешной реабилитации сына вам не привыкать…

Мне казалось, что я уже поняла ее проблему. Она просто устала. Десять лет, каждый день, фактически двадцать четыре на семь – идти к одной цели. Несомненный успех, все вокруг это признают и радостно потирают ладошки: давайте-давайте, видите, как у вас хорошо получается! А силы кончились. Она больше не может постоянно жить в этом режиме: «мы вытягиваем больного ребенка». И винит себя за это.

Думаю, я смогу ей помочь.

– Я его стесняюсь.

– Стесняетесь? В каком смысле?

– Ну вот не сразу, но люди все-таки замечают, что что-то с ним не так. И дети тоже. Но поскольку это не очевидно, ну вот как если бы он на коляске был, то часто – приглядываются так или уж напрямую спрашивают. Позавчера вот мальчик знакомый подошел и спрашивает тихонько: «А что у Вадика с глазом?» И мне сразу делается неловко, как будто это я как-то виновата в его «некачественности». А иногда (в последнее время все чаще) злиться начинаю – на себя, на того, кто спросил, на Вадика, что он такой «неудачный».

Мне тут же захотелось воскликнуть что-то вроде: «Ну как же неудачный! Вон вы герои какие – как здорово его отреабилитировали!» – но я, естественно, заткнулась на полувздохе, потому что понимала отчетливо: женщине станет еще хуже. Ведь отлично прореабилитированный Вадик все равно по многим параметрам не дотягивает (и никогда не дотянет?) до «обычных» своих сверстников.

– То есть часто в начале мамы таких детей спрашивают: «Доктор, а он потом будет нормальным?» И вот вы сейчас над ответом и зависли? – уточнила я. – Признать Вадика нормальным и расслабиться или продолжать бороться за еще большую нормальность?

– Нет, все еще хуже, – женщина опустила голову. – Тут уже, пожалуй, вопрос: нормальная ли я сама?

«Все-таки усталость», – я мысленно кивнула сама себе.

– Знаете, я тут с ним ходила куда-то, видела опять эти взгляды «чего-то явно не так с этим ребенком! А чего? Ну-ка, а если присмотреться?» – и вдруг поймала себя на совершенно дикой мысли: если бы Вадик был моим приемным ребенком, которого я взяла из детдома и вот так отреабилитировала, – я бы им гордилась! И собой тоже! Чувствовала бы нас обоих героями!

– Нда… – я сразу не нашлась с ответом, и моя посетительница моментально закручинилась:

– Вот видите, я же говорила – осудите… Да осуждайте на здоровье, я и сама себя осуждаю, только скажите – что ж мне с этим делать-то? Нельзя же так жить! Он же и сам уже все видит и чувствует. Недавно я опять его уроки переделывать заставляю (у него иногда в тетрадке и прочесть нельзя, что написано), а он вдруг голову поднимает и спрашивает: «Мам, а ты меня вообще хоть немного любишь?» Меня как кулаком в лицо…

Я немного понимала ход ее не столько мыслей, сколько чувствований, но плохо представляла, что тут можно изменить. Однако Вадика-то жалко. Жить с постоянным ощущением, что тебя стесняется родная мать… тут как бы не псу под хвост все успехи реабилитации…

– А у вас фантазия хорошая? – спросила я, уже зная ответ.

– Да, очень. Я подростком даже роман писала на двоих с подружкой. Сейчас это мне скорее мешает – я же понимаю, что много с Вадиком придумываю, и люди вокруг, может, ничего такого и не видят и не думают вообще.

– А давайте вы вообразите, что Вадик – приемный ребенок?

– Это как?!

– Ну сочините обстоятельства какие-нибудь. Например, что его в роддоме подменили или что у вас в автокатастрофе лучшая подруга погибла и вы взяли ее больного сына… Вдруг поможет?

Женщина сначала явно удерживалась от желания покрутить пальцем у виска, а потом в ее глазах вдруг внезапно что-то зажглось – там явно рождался сюжет.

– Хорошо, спасибо, я попробую, – скороговоркой пробормотала она и убежала.

«Может, я себе льщу, – самокритично подумала я ей вслед, – и она просто решила, что психолог рехнулся?»

* * *

На следующей встрече она села в кресло и зарыдала.

Склонность к театральным жестам я заметила еще в прошлый раз и поэтому, не пытаясь утешить, просто пережидала.

Однако ее рассказ меня, признаюсь, поразил.

Мою идею мать Вадика восприняла на ура. Но собственными фантазиями, увы, не ограничилась. Если весь мир театр, то люди (во множественном числе) в нем актеры. Следовательно, пусть играют.

Она пришла к мужу и сказала: «А вот если бы наш Вадик был приемный, то как это могло получиться? Может быть так, что у нас долго не было детей, потому что ты в армии служил на подводной лодке?»

Муж естественно едва не упал с табуретки.

Вызнав, что этот бред – результат ее обращения к психологу, он посоветовал ей о том психологе забыть и обратиться сразу к психиатру.

Однако она не унялась и пришла с тем же к своей матери. Мать, переживающая за душевное состояние дочери и видя ее необычно оживленной, с горящими глазами, подыграла и вспомнила потрясающую историю: оказывается, ныне покойный дед женщины остался сиротой в войну после бомбежки эвакуационного эшелона, и его прямо на железнодорожных путях раненым подобрала в дополнение к двум своим детям женщина, которая их всех потом и воспитала. Мать Вадика кинулась с этой историей к его отцу, который только головой покачал и со словами «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось» ушел на работу. Казалось, он даже рад, что она по крайней мере про подводную лодку позабыла.

Дальше все было прямо очень неплохо. Женщина явно приободрилась и радостно сочиняла сюжет за сюжетом. Мать, муж и младшая сестра обреченно слушали. Та подруга, с которой когда-то писали роман (за истекшие годы она превратилась в бездетную и безмужнюю журналистку феминистического толка) ничего в сбивчивых объяснениях подруги не поняла, но охотно подключилась к процессу и предлагала оригинальные решения.

Поразительно, но Вадик вроде бы стал лучше учиться и лучше концентрироваться.

Параллельно произошло следующее. Чуткий Вадик словил волну, как-то ее проанализировал, где-то что-то подслушал – и рассказал двум своим школьным приятелям, что он, оказывается, приемный.

– Ох ты! – сочувственно отозвался один из них. – Как же они тебя такого косого взяли? Видать, очень полюбили…

Через два дня о «приемности» Вадика знал весь класс. Еще через день, конечно, узнала учительница.

Она пришла в учительскую и произнесла приблизительно следующий спич:

– Другими глазами смотрю на эту семью. И ведь скрывали, не выпячивали ничего, не требовали себе льгот, поблажек, как другие вон – из каждого утюга, ах какой я герой. А эти молчком, молчком – а какого трудного мальчика вытянули практически до нормы! Я вот думаю с ним дополнительно математикой позаниматься – он соображает-то хорошо, но отвлекается на уроке, а если один на один, у него лучше, конечно, уложится…

– Правильно, правильно вы все говорите и делаете, Марья Петровна, – закивали тронутые коллеги.

Когда учительница вызвала мать Вадика и участливо и дружелюбно изложила ей все нам уже известное, у бедной женщины, естественно, сделался полный ступор. Все что она смогла из себя выдавить: «Я не хотела, чтобы он узнал…»

Учительница успокаивающе погладила ее по плечу:

– Ну милочка, в наш век все такое прозрачное, и, конечно, все тайное рано или поздно становится явным… Но, кажется, ваш Вадик принял это мужественно и даже с воодушевлением, если можно так выразиться, – и это тоже один из его плюсов.

Домой женщина шла на ватных ногах и с шумом в голове. Ей нужно было поговорить с сыном. Монолог был сочинен по дороге и начинался со слов:

– Вадик, я хочу, чтобы ты знал, что ты наш родной сын!

Вадик выслушал монолог, едва ли не подпрыгивая (помним, что еще недавно прыгать он не умел) от нетерпения. Когда мать закончила, спросил:

– Так получается, что вы меня правда любите, да? Именно меня? Раз такого взяли? Или… – на подвижном лице мальчика обозначилась тревога. – Может, там здоровых и красивых вообще не было? Только такие?

Тут женщина разрыдалась и заверила сына, что «там» было сколько угодно здоровых и красивых, но для них с отцом именно он всегда был и остается самым лучшим.

– Ура! – сказал мальчик. – Спасибо тебе и папе, что вы меня взяли, я постараюсь упражнения по русскому делать в первую очередь и в строчки попадать.

* * *

– Что же мне теперь делать?! – опять вопрошала женщина, заламывая руки.

– Шоу маст гоу он, – сказала я, абсолютно не будучи в том уверенной. Но все другие варианты казались еще хуже. – По крайней мере какое-то время. Вы хоть остановились на какой-то одной версии? Он же теперь спрашивать будет…

– Да, да, – закивала она. – Но он почему-то не спрашивает…

– Боится, наверное, – предположила я. – Он же ваш сын и у него теперь есть свой сюжет…

* * *

Когда мы виделись в следующий раз, она не рыдала, а в изумлении таращила глаза.

В целом у них все было по-прежнему неплохо. Вадик (он к тому времени учился в средней школе) в рамках своего сюжета твердо решил, что приемный ребенок должен быть благодарным и по возможности прилежным, и добился уже недюжинных успехов. Он перечитал все доступные книги про сироток и проникся. В его комнате висел портрет усыновленного на железнодорожных путях деда. В школе к нему относились лояльно, иногда даже родители одноклассников ставили в пример своим чадам: «Вот Вадик, его из детского дома взяли, и больной, а как старается и маме всегда помогает, а тебе все на блюдечке с самого начала, и здоровый как лось…»

Но… недавно женщина завела с мужем важный разговор. Вадик явно выправился и уже не требует столько внимания. Может быть, нам стоит подумать еще об одном ребенке?

Муж ушел от ответа, но спустя несколько дней на кухне вдруг, глядя в окно, обмолвился:

– Ну что ж, про ребенка… Раз уж у нас получилось, что есть вот такой опыт, может, тогда и еще одного из детдома возьмем и вылечим?

Теперь уже женщина едва не упала все с той же табуретки. Что значит «и еще одного»?! Он что же – тоже поверил, что Вадик не их сын?! И так теперь с этим спокойно и живет? А откуда же, он думает, Вадик тогда взялся? Или он просто уже привык так считать? Но главное потрясение ждало ее дальше.

– Но почему – взять, а не родить?! – завопила она, когда пришла в себя.

– Ну… я же все-таки на подводной лодке служил… – ответил мужчина.

* * *

И дальше уже как всегда, заламывая руки:

– Скажите, что же мне теперь с этим делать?!

Покупка собаки с точки зрения энергетического баланса

Иногда мне удается что-то прояснить и чему-то научить своих клиентов. Иногда это что-то оказывается для них полезным в краткосрочной или долгосрочной перспективе.

Но честно признаюсь, приходящие ко мне люди тоже многому меня учат. Причем далеко не всегда речь идет об «общечеловеческом смысле», в котором нас, безусловно, обогащает любой эмоционально и интеллектуально заряженный контакт с любым человеком.

Нет, сейчас я говорю о вещах вполне себе конкретных – алгоритмы, методики, которыми я потом пользуюсь в психотерапевтических действиях и беседах с посетителями.

Вот, например, деление ума на четыре вида, которое мне подарил приблизительно четверть века назад пожилой слесарь, дедушка в большой семье с целой тучей проблем. Согласно его словам и убеждениям, есть:

• ум головы (это то, что мы обычно называем интеллектом);

• ум в руках (этой разновидностью ума, он считал, и все знающие его с этим соглашались, в полной мере был наделен он сам);

• ум сексуальный (он сам, разумеется, употреблял другое слово. Развитый ум этого типа позволяет человеку в любом возрасте быть привлекательным в глазах людей, преимущественно противоположного пола);

• и самый ценный и редко встречающийся, на взгляд старого слесаря, – ум сердца. Я помню, что тогда сразу подумала: а ведь действительно, когда непальские (и вообще буддийские?) монахи говорят про человека с развитым умом или про развитие ума в целом, они всегда прикладывают руку именно к сердцу.

Этой классификацией «умов» я с успехом пользуюсь много лет, и для многих родителей, которые неосознанно делают ставку на развитие в своих детях лишь одного вида «ума», обеспечивая тем самым перекос всей их жизни, она зачастую становится откровением. Спасибо дедушке-слесарю.

Сегодня я хочу рассказать вам еще про один алгоритм, который клиентка подарила мне сравнительно недавно.

С его помощью она объяснила проблемы, с которыми сталкивается в своей семье.

Я приведу здесь ее рассказ довольно близко к прямой речи.

– У меня в семье вроде все нормально – ребенок, муж, я, живем в достатке, жилье свое есть, работа тоже, не пьем, не курим, даже ругаемся редко. Но вот не проходит ощущение тяжести и отсутствия радости. И не вчера-сегодня, а постоянно. Я начиталась в инете, подумала: «Вот, у меня депрессия». Даже к врачу сходила, она мне таблетки прописала, я их пила – только еще тошнотворнее стало, ходишь как ватный, и все что происходит – точно во сне.

Я инженер-теплофизик по специальности, и подумала: «Фигня все эти депрессии, должна быть реальная причина. А раз реальная, значит, можно до нее докопаться и формулу составить».

– И что же – составили?! – очень заинтересовавший меня вопрос. Я, как человек достаточно примитивный, прямо обожаю, когда в основе сложных на первый взгляд вещей обнаруживаются сравнительно простые, умопостигаемые формулы. В подростковости любимым моим разделом школьной математики было задание – «сократите выражение».

– Ну разумеется. Меня еще в институте учили: правильно сформулированная задача – уже половина решения. И знаете – как только я все это разложила и поняла, мне сразу и легче стало. А то ведь все мучилась не в последнюю очередь непониманием: да что за фигня?!

– Рассказывайте скорее.

– Я на примере, можно?

– На примере – это идеально.

– Ок. В основе всего – энергия. Ее прибыток или убыток. Жизнь – процесс энергетический. Где-то прибавится, где-то убавится. Согласны?

– Более чем. Сама на этом стою, закон Ломоносова-Лавуазье на лекциях вспоминаю чаще, чем иные физики.

– Отлично. Представьте тогда обычную семью: мама, папа, ребенок. Все будем рассматривать с точки зрения энергетики матери. Вот приходит эта мать к своим домашним и говорит: «Давайте, что ли, ребята, собаку заведем, новые впечатления, ребенку полезно для психического развития, сами гулять будем побольше и всякое такое. Давайте сейчас обсудим, какую породу, выберем, чтобы всем нравилась, потом съездим, посмотрим…»

Представили?

– Вполне.

– И через некоторое время у них есть собака, и все трое к ней, в общем-то, хорошо относятся. Никто ее не обижает, ребенок с ней играет, а муж даже и гулять иногда выходит.

Однако рассмотрим энергетические варианты и общий баланс.

Матери этой собаку, понятное дело, хочется для энергетического прибытка. Но тут ведь и расход планируется: надо еще эту собаку выбрать, информацию собрать, купить, привезти, обустроить, приучить ко всему. И вот представим себе, что у нас а – это энергия прибытка, которую мать получит от факта обладания собакой, а b – это та энергия, которую надо потратить на весь процесс обзаведения собакой в этой семье. Это у нас постоянные величины. С – это энергия, которую внесет в процесс муж, а d – взнос ребенка. И вот смотрите: дальше четыре разные ситуации, различающиеся по формулам и суммарным энергетическим выходам.

Ситуация первая.

Муж говорит:

– Отличная идея, дорогая. Мне самому всегда хотелось собаку, и ребенку, безусловно, полезно. Но это ответственный шаг на много лет вперед. Давай сперва все подробно обсудим и соберем мнения. Я бы, например, хотел, чтобы это была довольно крупная, не диванная собачка. Что скажешь?

– Но ведь и не дог и не охотничья?

– Нет. Я, конечно, как любой мужчина, подумывал иногда об охоте, но отчетливо понимаю, что мне это ни по времени, ни по характеру не потянуть. Немелкая собака – компаньон. Это не вразрез с твоим планом? Замечательно. Сейчас я еще посмотрю в интернете… То есть, ты поняла: я совершенно поддерживаю твою идею, готов обсудить, когда надо – съездить, и все прочее, делай все, что сочтешь нужным.

Ребенок:

– Ура, ура, у нас будет собака! А она будет со мной спать? А дрессировать ее можно будет?

Составляем энергетическую формулу этой ситуации (с точки зрения матери):

E = a – b + c + d

Ситуация вторая.

Муж говорит:

– Что за блажь? Собака – это грязь и ответственность. Кому это нужно? Ребенку? Да он как все дети – поиграет со щенком месяца два и забудет, а вся нагрузка на нас. С собакой, между прочим, гулять надо три раза в день, и еще лечить ее, ты об этом не забыла? А ветеринарная помощь, между прочим, недешево стоит. И как, если мы, допустим, в отпуск уедем, куда тогда собаку девать? Придется что-то придумывать, кого-то напрягать или, опять же, деньги тратить. Ну то есть ты скорее всего все равно ее заведешь, но знай – я против и гулять вставать в шесть часов утра не собираюсь.

Ребенок говорит:

– Мам, а она меня не покусает? Я вообще-то собак боюсь…

Муж:

– И правильно делаешь, потому что собаки – переносчики множества опасных заболеваний.

Составляем энергетическую формулу этой ситуации:

E = a – b – c – d

Вопрос на засыпку: почему это мать, которая, в общем-то, сама эту собаку хотела, чувствует, что как-то особой радости и нет?

Ситуация третья.

Приходит муж и говорит:

– Дорогая, а не завести ли нам собаку? Ты как-то говорила, что хочешь, я и сам в детстве мечтал о собаке, но мы жили в коммунальной квартире. И вот, я тут подумал, все прикинул и понял, что сейчас самое время – мы еще молоды, ребенок уже подрос, собачий век придется как раз на оптимальный период. Как насчет акита-ину?

– Замечательно! – говорит женщина. – Но я мало знаю об этой породе, а видела ее всего один раз, мельком.

– Но я тебе сейчас все расскажу, покажу, и я уже узнал, когда у них ближайшая выставка, и если вы согласитесь, то я все уже продумал: она могла бы спать вот там, в закутке коридора, а у нас во дворе как раз открылась ветклиника, и парк для прогулок недалеко…

– Папа, а когда выставка? Я хочу на эту акиту живьем посмотреть!

– Через две недели. И еще я тебе приготовил про нее комикс…

Энергетическая формула этой ситуации (опять же с точки зрения матери):

E = a + b + c + d

Ситуация четвертая.

Муж говорит:

– Еще одна твоя идея. Делай что хочешь. На меня не рассчитывай. Предупреди, когда ее приведешь, я заранее уберу повыше свои документы и обувь.

Ребенок говорит:

– У меня столько уроков, я, наверное, не смогу с ней гулять. Но если тебе надо, то, конечно, – пускай будет собака.

Энергетическая формула ситуации:

E = a – b + 0 + 0

Понимаете теперь? Материально-вещественный исход всех четырех ситуаций один и тот же – у них есть собака и они все к ней хорошо относятся – ибо маленького щенка невозможно не полюбить психически здоровому человеку (а они все психически здоровые). Но ощущения матери совершенно разные.

И в чем же моя проблема?

За всю мою семейную жизнь (двенадцать лет) – только ситуации второго и четвертого типа. Не могу припомнить первой (может быть, были единицы в поле зрения в самом начале, но забылись). И уж точно никогда не было третьей. Только вторые и четвертые.

Разобралась – да, стало легче.

Но что мне дальше-то делать? Разводиться?

А что инженеру-теплофизику, кстати, теперь делать?

Незаметная работа

Дискуссия к одному из моих опубликованных ранее материалов подарила нам очень важную, на мой взгляд, тему, которую я практически сразу же решила в ближайшее время рассмотреть отдельно.

Почему? А потому что эта тема у нас, в русскоязычном психологическом пространстве, кажется мне буквально белым пятном. Об этом не только не говорят, этого как будто даже и не видят, просто не выделяют из фона.

В той же дискуссии было дано и первое объяснение феномену «невидения» – в русском языке нет даже специального слова или термина для обозначения этого. А у наших с вами мозгов есть такая особенность – что не названо, то в значительной степени как будто и не существует. В других же языках, в английском, например, как наверняка многие впервые узнали из той же дискуссии, – устоявшееся название уже есть. Emotional Labour. Эмоциональный труд, эмоциональная работа.

Вам это что-нибудь говорит? Вот и мне до недавнего времени, в общем-то, ничего не говорило.

Что же это такое?

А это вот вся та незаметная ежедневная работа, которая практически никому не видна, никогда никем не обсуждается и обычно выпадает в современной российской семье на долю женщины:

– Ты помнишь, что у тети Клавы завтра день рождения? Не забудь ее поздравить. Ты подарок купил?

– Как будем отмечать окончание учебного года у Ванюши? Предлагаю сначала сходить в зоопарк, а на обратном пути зайти в кафе.

– Я уже купила на Новый год бенгальские свечи и серпантин, ты завтра зайди и купи два фейерверка. А Петровым ты позвонил? Ты помнишь, что мы еще осенью обещали пригласить их к нам на НГ на дачу? Забыл? Но это же неудобно – они наверняка ждут и гадают, это же твои друзья, позвони прямо сегодня!

Помнить дни рождения всех родственников, какое у кого расписание, организовать все праздники и отмечание печальных дат, спросить о здоровье и соблюсти все социальные ритуалы (не только самой соблюсти, но и проконтролировать, чтобы это сделали все члены твоей семьи).

Причем хотелось бы обратить внимание на несколько моментов: эта самая «эмоциональная работа» возложена на одного из членов семьи (как правило, на женщину) «по умолчанию», без всякого устного или письменного договора. Она это должна (кому? почему?) делать – и точка. Непоздравленная бабушка в Орле обиделась. «А почему ты мне не напомнила?» «Но ты же нам не сказала ее поздравить!» – это говорится практически с возмущением.

Эмоциональная работа весьма энергозатратна, и от нее устают точно так же, как от любой другой работы – мытья полов, программирования или приколачивания полок. Есть люди, которые любят заниматься «эмоциональной работой», и она им не в тягость. Когда я училась в университете, у нас была профорг Таня, которая все время собирала деньги на подарки ко дням рождения, организовывала букеты и поздравления к юбилеям преподавателей, торжественные встречи из роддома родивших однокурсниц, поддерживающие открытки заболевшим и пр. и пр. Сама Таня ничего от этого не имела, ей явно просто нравилось все это делать. Постоянные Танины подстегиванья: «Так, все быстро сдаем по 20 копеек на цветы Анне Васильевне!» – нас порою раздражали, но одновременно большинство из моих однокурсников все-таки осознавали Танину незаменимость и иногда давали ей положительную обратную связь: «Кроме тебя никто бы этого не смог!»

Забавно, но во времена моего детства в обществе очень много и самыми разными способами – от статей в газетах до кухоных дискуссий, от скетчей и анекдотов до художественных полнометражных фильмов – обсуждался практически полный аналог (по форме, но не по содержанию) нашей сегодняшней темы: мужчины и женщины в СССР получают одинаковое образование и работают совершенно одинаково, часто за соседними столами или на соседних станках. Но после этой работы мужчина приходит домой и ложится к телевизору или на диван с газетой – отдыхает. А женщина таскается по магазинам в надежде купить дефицитные продукты и потом еще выполняет практически всю домашнюю работу. Интересно (реплика в сторону, но не попусту), что работа по воспитанию, обучению, развлечению и т. д. тогдашних детей в этих статьях и скетчах вообще не упоминалась. «Уставшие» и даже «вымотанные» воспитанием и играми с детьми мамы появились намного позже. В тогдашних семьях дети воспитывались «сами собой», снаружи их воспитывали школа и пионерская организация, а играли они тоже сами, друг с другом) «В чем же причина этого безобразия и несправедливости?» – задавалось вопросом общество. И само себе отвечало: так раньше женщина занималась только хозяйством, а мужчина отвечал практически за все остальное. Теперь одинаково работают оба, а с женщины ее обязанности никто не снимал. «Надо с этим что-то делать!» – говорили тогдашние артисты и публицисты. Напрашивалось естественное решение: домашняя, как и «внешняя», работа должна быть поровну разделена между членами семьи.

Как мы с вами видим, за истекшие полвека вышеописанная проблема практически решена. Вопрос, кто у нас сегодня идет в магазин или моет посуду, больше не является причиной семейных ссор и развода. Ходят вместе и моют по очереди или заказывают доставку и загружают в посудомоечную машину.

Но вот вдруг практически на том же самом месте возникли две новые проблемы. Родители неожиданно стали очень уставать от «воспитания детей». Внезапно оказалось, что детей нужно все время учить, развивать и развлекать. И еще – способствовать их саморазвитию. И все это очень энергозатратно. Непосредственно то, о чем мы сегодня говорим, – «эмоциональная работа», которая, оказывается, тоже существует, но как будто никем не признается и общественно не учитывается (как не учитывалась во времена моего детства дополнительная хозяйственная трудовая вахта советских женщин).

Что же нам с этим делать?

Мне кажется, для начала важно убрать «слепое пятно». Вот про «усталых родителей» (наш пункт первый) говорят из каждого утюга. Но существует еще и «эмоциональная работа» (пункт второй) и связанные с ней проблемы, которые актуализируются в самых разных ситуациях. Скажем об этом – назовем ее, сделаем видимой.

Напрашивающееся решение «по образцу» – а давайте разделим все на всех поровну – мне идеальным не кажется. Вспоминая профорга Таню – ну как бы мы тогда могли разделить это «на всех»?

Может быть, нужно обсуждать? Вот, у нас в семье есть из этого куста такие и такие задачи – кто у нас может взять их на себя? Может быть, брать на какой-то оговоренный период? Может быть, подключить детей, которым как раз надо учиться всякому эмоциональному, а в материальном смысле они еще не очень могут полноценно участвовать в жизни семьи? Это повысит их ответственность, полноценнее впишет их в семейную систему.

Мне кажется, что если все открыто лежит на тарелке и обсуждается, то и обид и даже усталости в результате может быть намного меньше. Но я могу и ошибаться, ведь я сама о понятии «эмоциональная работа» прицельно задумалась совсем недавно.

Во дворе

Есть тема, на которую мне давно хотелось написать, но когда я обдумывала план – получалось как-то слишком грустно. А вот теперь появилась если не веселая, то, по крайней мере, однозначно светло-ностальгическая нотка.

Сейчас все объясню по порядку.

Когда-то очень давно я собиралась на основе своего практического опыта защитить диссертацию по психологии. Но так ее и не написала, а вместо диссертации получилась книжка «Ваш непонятный ребенок» – для родителей, на основе того самого опыта. Я и сейчас считаю, что правильно сделала. Книжку эту до сих пор издают, значит, она кому-то и сейчас нужна, а диссертации – вы сами знаете – в основном пишутся, как сказал классик, «во имя грызущей критики мышей» (и моя наверняка оказалась бы такой же), а поскольку сейчас все электронное, так даже и мыши остаются голодными.

Но у этой предполагаемой диссертации, разумеется, предполагался и научный руководитель. Научным руководителем моей несостоявшейся диссертации была замечательный петербургский исследователь и преподаватель Мария Владимировна Осорина. Я, конечно, слушала ее лекции, семинары и прочее. И читала ее совершенно прекрасную книгу «Секретный мир детей в пространстве мира взрослых». Книга очень интересная, всем рекомендую – узнаете или вспомните из своего детства много всего.

Суть книги замечательно передается в отлично подобранном названии. Существует некий обособленный детский мир. От мира взрослых он отделен некоей стеной взаимного молчания. В индивидуальном и коллективном детском мире происходят всякие более или менее тайные события, которые для детей очень важны и иногда судьбоопределяющи. Взрослые в жизни этого детского мира практически не участвуют, о событиях в нем не знают (забыли?) или делают вид, что не знают. Направленность всех событий в этом мире онтогенетическая – то есть обеспечивающая правильный и поступательный процесс развития и взросления.

«Все так и есть», – думала я, когда приблизительно четверть века назад читала эту книгу. «Секретный мир» детей своего двора, дачи, пионерского лагеря и т. д. я помнила прекрасно. Характернейшей его приметой было полное отсутствие участия родителей и вообще взрослых в его функционировании. То есть детство мое и моих сверстников делилось на «внешнюю» жизнь с участием «взрослого мира» – обучение в школе, пионерские мероприятия в лагере, обучение чему-то в кружках – и «внутреннюю» – то, что исследователи обычно называют миром «детской субкультуры». Какая часть была для нас важнее, сейчас мне трудно судить, но думаю – «обе важнее». Чтение книги Марии Владимировны возвращало к детским дворовым и летним воспоминаниям и изящно их структурировало. «Да-да-да, – мысленно кивала я при прочтении. – Вот так вот все в детстве и происходит»…

Прошло много лет. Все это время я работала практическим психологом – с детьми, подростками, семьями. Сейчас уже и не вспомню, какой случай или какое стечение обстоятельств побудили меня сравнительно недавно вернуться к книжке «Секретный мир». Книжка, разумеется, осталась все той же. Мое прошедшее детство тоже никуда не делось и не изменилось. А вот ощущение при прочтении изменилось весьма существенно. Когда я это изменение словила (а это произошло почти сразу), я, конечно, попыталась его отрефлексировать.

После нескольких не слишком удачных попыток в осадке осталось слово «ретро» (читаю о чем-то сильно вчерашнем). И потом словосочетание «стену размыло».

Подумав еще, я пришла к выводу, что за прошедшие годы в нашем обществе произошли два встречных процесса. Взрослые под лозунгом «мы должны понять своих детей и участвовать в их жизни» вкрадчиво вошли или насильственно вторглись на территорию той самой «детской субкультуры» и там разместились. Дети сами уверенно вышли навстречу – на территории, которые во времена моего собственного детства считались «маленький еще, нос не дорос, вырастешь – узнаешь».

Что стало основным «пространством встречи»? Разумеется, никто, и я в том числе, не станет закрывать глаза на очевидный факт – в первую очередь это интернет, виртуальная реальность. В какую-нибудь многопользовательскую онлайн-игру сейчас могут одновременно и на равных играть и девятилетний ребенок, и пятидесятилетний мужик. Одни и те же статьи про красоту, диету, моду и пластику читают и обсуждают и стареющая модница под пятьдесят и десятилетняя девочка. Но и семья тоже – идеи «я хочу знать, что происходит с моим ребенком», «я хочу понять», «мне нужно отслеживать… (не что поел, попил, тепло ли оделся, а что-то другое – из области психики)» сейчас среди родителей весьма популярны.

Что стало результатом? Практически исчезновение «детской субкультуры» в том виде, в котором она описана в книжке М. В. Осориной.

Дети и подростки проводят свой досуг не во дворах, не на кладбище и не в секретных «штабах», а в торговых центрах или в телефоне.

В «тайном обществе» «Синих китов» состояли в основном не подростки, а журналисты.

Маленькие дети посещают кружки по выбору родителей, а не заросли крапивы за сараем.

Количество мультфильмов и игрушек стало так велико, что ролевая игра и коллективное рассказывание историй ушли на обочину.

Взрослые взяли курс на «мы хотим знать жизнь своих детей и дружить с ними», дети приняли встречный курс: сначала – «поиграй со мной, ты должна», а потом – «мои родители меня не слышат и не понимают, что мне нужно…» (подразумевается – должны понимать).

А где же обещанный позитив-то?! – уже готов воскликнуть обманутый в своих ожиданиях читатель.

Карантин.

Торговые центры закрыты, почти два месяца многие (в том числе дети и подростки) просидели дома. Игрушки обрыдли. Родители сколько могли – дружили, потом сами свалились в апатию или раздражение. Интернета – завались, по нему учатся, и вообще все.

И вот – тепло и можно потихоньку вылезать наружу.

Я иду на работу привычным маршрутом и это вижу. Активизировались по случаю старые матрицы – дети играют во дворах, и в руках у них нет телефонов. И рядом с ними нет взрослых (думаю, они устали учить, развлекать, отвлекать, «дружить в карантине» и просто отдыхают от детей). А дети сидят в ряд на скамейках и что-то друг другу рассказывают. Они бегают и играют в какие-то игры.

На днях я увидела группу подростков с гитарой. С гитарой, Карл! Уже много лет такого не встречала.

Я прекрасно понимаю, что это, скорее всего, временный откат, и, как только ситуация нормализуется, все вернется на круги своя. Но наблюдать этот ренессанс дворовой культуры мне забавно.

А современным родителям напоминание: все это есть в матрице, в коллективном подсознании – назовите как угодно, но оно есть. Дети и подростки могут сами себя занимать без гаджетов, они могут сами учиться, увлекаться и развлекаться. Главное – дать им такую возможность, то есть время и пространство.

И не обязательно с применением коронавируса.

Что нужно всем

Довольно часто на лекциях, когда я рассказываю о воспитании детей, родители в разной форме задают один и тот же по сути и содержанию вопрос:

Вы утверждаете, что вариативность воспитания детей практически бесконечна в горизонтальном (этническом) и вертикальном (историческом) аспектах. И современный родитель должен сам выбрать и этого выбранного последовательно придерживаться. Но все-таки – неужели нет ничего такого, что нужно было бы вот всем-всем детям без исключения? И без чего они раньше не могли и сейчас не могут хотя бы иногда (но регулярно на протяжении своего взросления) чувствовать себя уверенными и счастливыми и вырасти полноценными взрослыми людьми, будь то хоть в древнем Шумере, хоть в средневековой Англии, хоть в современной России? Хотелось бы все-таки это (или весь список, если таких вещей несколько) доподлинно знать и своему ребенку (детям) обеспечить.

Я неоднократно предлагала родителям порассуждать на эту тему. Разумеется, такие вроде бы очевидные вещи как обилие игрушек, достаток выше среднего, обучение в «приличной» школе, путешествия, посещение кружков, непременное наличие отца, бабушек, братьев и сестер отвергалось после недолгих раздумий. Ну вот никак нельзя сказать, что ребенок в не очень обеспеченной семье не может вырасти полноценным взрослым человеком с ощущением счастливо прошедшего детства. Или что тотально несчастны все безотцовщины. Или что маленького человека делает хоть сколько-то более счастливым какое-то условное количество просмотренных в детстве достопримечательностей и океанов. Фактически довольно быстро в кандидатах на «универсалии» оставались мать (категория абсолютно понятная) и любовь (категория более чем неопределенная). С этими двумя вещами никто никогда спорить не решался. Но сразу в этом месте обсуждений возникало драматическое непонимание: у абсолютного большинства современных детей имеются матери, которые на прямой вопрос: любите ли вы своего ребенка или подростка? – отвечают (и себе, и кому-то снаружи) категорически положительно. Откуда ж тогда у нас столько семейно-детско-подростковых проблем, если сочетание «мать – любовь» является необходимым и достаточным для полноценного взросления? Поскольку сомневаться в наличии конкретной матери вроде бы не приходится, темой для дальнейшего обсуждения становится любовь, и тут все, как вы, конечно, понимаете, окончательно запутывается.

А мне в этом месте всегда становится обидно за тех матерей (по некоторым косвенным данным, их может быть до 20 процентов в популяции), у которых биологический материнский инстинкт (вот то самое «ну конечно, люблю-люблю, это ж мой кровный детеныш!») не включается по абсолютно не зависящим от них причинам. Они ни в чем не виноваты, и что же – не видать их детям никакого счастья и полноценности? При этом я точно, прямо из практики знаю, что это не так, и мать, которая никакой особой любви к своему ребенку или подростку никогда не испытывала, вполне может последовательно и благополучно этого ребенка вырастить и иметь с ним прекрасные дружеские отношения во взрослом возрасте, иногда по теплоте, доверительности и эмоциональной наполненности значительно превосходящие те, которые сложились у матери «люблю-люблю-не могу» с ее выросшим чадом. Почему это так, ведь в дикой природе детеныш матери, у которой не включился материнский инстинкт, скорее всего погибнет? А потому, что мы не только звери. Мы еще и люди вообще-то, хотя иногда об этом и забываем.

Так что же, ничего такого не остается, что было бы нужно вот прямо «всем-всем-всем»?

Во время карантина, когда народу у меня в поликлинике было значительно меньше, чем обычно, а все лекции ушли в онлайн, я в очередной раз столкнулась с этим вопросом (заданным уже в чате «Зума») и вдруг решила еще его расширить: а почему, собственно, мы говорим только про детей? Дети – это, в некотором смысле, тоже люди, и их счастье и ощущение полноценности собственной жизни являются чувствами вполне себе общечеловеческими.

Есть ли на свете что-то, что нужно было бы абсолютно всем, что-то такое, в отсутствие чего мигом пропадает уверенность, что жизнь идет стратегически правильно, полноценно, именно так, как надо, несмотря на все неизбежные в жизни любого живого человека проблемы и трудности?

Или для каждого человека такой набор полностью индивидуален и общего, всеобщей зоны пересечения, попросту не существует?

Я провела опрос.

Опросила аж триста человек. Возраст от 19 до 76 лет, в основном промежуток от 30 до 55.

Признаюсь сразу – в основном это были ответы онлайн, но я почти на 90 процентов уверена – это нормальные конкретные живые люди, почти половину из которых я к тому же когда-то встречала в реальном мире.

Суть опроса была в том, что вот есть разные сферы жизни (какие-то я предлагала списком, плюс какие-то можно было еще дописать), и дальше две части: 1) без чего, как вы полагаете, человеку не обойтись (ну, то есть, как вам, например, кажется, есть ли на свете люди, которым секс реально не нужен, или таких не существует), и 2) без чего не смогли бы обойтись вы сами (ответ мог быть таким: в мире асексуальные люди, конечно, существуют, но моя собственная жизнь без регулярного секса стала бы решительно неполноценной). Также люди оценивали отношения себя и других с материальным достатком, с творчеством, интересной работой, с путешествиями, с наличием / отсутствием детей, мужей / жен, домашних животных, референтной группы и еще почти двумя десятками пунктов, плюс некоторые (58 человек) добавили свои. Забавные примеры добавленных, то, без чего опрашиваемый не мыслил собственной полноценной жизни (мне самой в голову не пришло):

• у человека должен быть свой кусок земли;

• возможность хотя бы иногда смотреть в звездное небо;

• чтобы было с кем поругаться;

• у человека должен быть хотя бы один враг – реальный или воображаемый;

• хотя бы один раз в жизни подержать в ладонях живую птицу;

• возможность смотреть в зеркало;

• убить своими руками и увидеть последствия (ничего ужасного, например случайно в детстве раздавить жука);

• ощутить, насколько природа сильнее человека.

И еще много интересного и оригинального. Однако моя-то цель была не столько в изучении оригинальности человеческих стремлений, сколько в поиске точки пересечения, некоей универсалии. И представьте себе – она в моем примитивном опросе неожиданно нашлась.

Если сформулировать максимально точно и корректно, то выглядело это приблизительно так: мне и каждому на свете человеку, независимо от его пола, возраста, национальности и мировоззрения, нужно, чтобы был хотя бы один человек, которому я безусловно важен и интересен, при этом обязательное условие взаимности – этот человек должен быть так же важен и интересен мне самому.

Условие более чем понятное – я могу быть важна и интересна тысяче человек, но если все они мне безразличны, то их наличие мою жизнь ничем не украшает, а то и осложняет.

При такой постановке вопроса сразу становится очевидным, что рассмотренный нами выше вариант «мать-ребенок» является частным случаем этой общей закономерности: мать важна для детеныша по определению. Если она к тому же видит в нем важного и интересного ей человека (а не объект для ухода и удовлетворения собственных амбиций) и сумела воспитать в нем такое же отношение к себе (она ему не только важна как способ удовлетворения его «хотелок», но для него также важны ее потребности и интересны ее интересы) – тогда у них все ок по самым взрослым меркам. Если этого сделать не получилось – добро пожаловать в мир детско-родительских проблем.

Вот такая универсалия у меня получилась.

Я отлично понимаю, что триста человек – это совершенно нерепрезентативно, когда речь идет о таких общих вопросах. Однако интересно.

Ножки-сухарики

Вчера купила в жаркий день килограмм черешни из ящика в уличном ларьке, она лежала на солнце, нагрелась и пахла – густым и терпким запахом. И именно этот аромат напомнил мне давнюю историю.

Женщина пришла и долго сидела, ничего не говоря и опустив голову и кисти ниже колен. Я тогда психологом работала еще недавно, но человеком была уже взрослым совершенно и из жизни знала – так выглядит настоящее горе. Решила даже не спрашивать ничего, пусть расскажет, когда сама сочтет удобным.

– Устала я, – наконец сказала она. – Мне заведующая отделением велела к вам зайти. Сказала, у психологов методы свои. Может, подскажете чего, где сил взять?

– Нет у психологов таких методов, – честно вздохнула я, еще не до конца позабывшая свое базовое естественно-научное образование, и спросила: – Но что у вас случилось-то?

– Сын у меня умирает, десяти лет от роду…

– Ох… – у меня сбилось дыхание, хотя именно чего-то такого я и ожидала. – А лечить?

– Нету больше ничего. Врачи все так и сказали.

– Он в больнице лежит?

– Нет, дома. Сам попросился. Он у меня умный, учился хорошо, учительница всегда хвалила. Слышит же вокруг. Спросил: «Мама, я умираю?» Мне бы, наверное, надо соврать. А я и разревелась как дура. А он, представьте, меня стал утешать: «Мам, ну ты не плачь, чего же, все когда-то умрут, ну кто-то позже, кто-то раньше – это же ничего такого… Давай тогда я лучше дома умру, мне там спокойнее будет.» Вот мы его и забрали…

И вот, теперь она каждый час смотрит, как сын угасает – представила себе я.

– У вас есть еще дети? – спросила и с ужасом ждала отрицательного ответа.

– Есть, – я выдохнула с облегчением. – Дочке пять лет, она сначала спрашивала, когда братик встанет и поиграет с ней, а теперь, видно, тоже что-то смекнула и не спрашивает больше. И не заходит к нему.

– Вы устали морально или за сыном тяжелый уход?

– За сыном – нет. Он спит много. Но есть еще моя бабушка, которая меня вырастила, на другом конце города.

– А с ней что?

– Вы будете смеяться, – горько усмехнулась женщина. – Но она тоже умирает. Но ей-то хоть по возрасту.

– Вы за ней ухаживаете? Больше некому?

– Ага. Нет никого. Моя мать, ее дочь, в Сочи сейчас живет. С четвертым мужем. А характер у бабушки всегда был резкий, командирский. Она начальником участка работала, над мужиками, многие из лагерей, сидели. Я пыталась, чтоб женщина к ней приходила… Двух она выгнала, а две сами ушли… Нет, говорит, мне нужно чтоб ты, ты понимаешь как. А из тех четырех одна даже медсестра была…

– Бабушка знает, что происходит с правнуком?

– Знает. И говорит, раз ему уже помочь нельзя, вот и выйдешь из квартиры, съездишь к старухе, пока час едешь в метро, да в магазин, да на людей смотришь, и отвлечешься чуток.

«В логике старой женщине отказать нельзя никак», – мысленно признала я.

– То есть бабушка в здравом уме?

– Абсолютно. Всем бы так. Но вставать уже почти не может. Даже садится сама с трудом. И главное – она практически ослепла. Но еще что-то пытается. Падала три раза. Врач предлагал госпитализацию, а она сказала: «Если отправишь меня помирать в богадельню, прокляну, так и знай». Я боюсь. Да и понимаю ее – двигаться-то и видеть она не может уже, а поговорить ей еще хочется, а чужой человек разве поймет, станет слушать?.. А у меня уже руки трясутся. И звон в ушах. Спать ночью не могу, лежу и в потолок смотрю. А в метро недавно заснула и на пол повалилась, люди поднимали, неловко так…

– А муж есть? Что-то говорит? Делает? – Я решила прощупать ресурсы.

– Есть. Переживает тоже, конечно. Работает допоздна специально – объясняет: «Деньги ведь сейчас нужны и еще нужны будут». Как-то я его напрямую спросила: «Как ты?» Он ответил: «Прости, но мне бы хотелось, чтоб это все уже поскорее кончилось».

Это было очень давно. Я была молодой и самоуверенной. Женщина в трудной жизненной ситуации пришла за советом по оптимизации энергетических трат. По опыту (а не психологическому образованию) я знала: у каждого, даже самого сильного и самодостаточного человека, в жизни бывают моменты, когда хочется, чтобы кто-то как бы компетентный уверенно сказал: делай вот это и вот так. Мне показалось, что сейчас тот самый момент.

– Слушайте, я скажу вам что делать! – решилась я. – Вы перевезете бабушку к себе.

– Но у нас нет для нее отдельной комнаты! Двухкомнатная квартира. Мы и так дочку к себе взяли, чтоб сына не тревожить. Да она и не согласится!

– Согласится! В этом и фокус! Вы положите умирающую, но здравомыслящую бабушку в комнату к умирающему сыну. И предварительно велите ей все ему рассказать. Будете давать ей информацию по тем каналам, которые у нее еще работают, чтобы включались воспоминания – старая музыка, вкус, запахи – это самое древнее и мощное. Скажете: «Это твое последнее задание в жизни. Последняя работа. Чтоб он отвлекся от того, что умирает так рано». А сыну скажете: слушай, ей это надо, чтоб уйти спокойно, а у меня уже нет сил. И он уйдет, как бы впитав и прожив ее чертовски долгую жизнь. А вы будете за ними ухаживать в одном компартменте.

Женщина подумала, а потом спросила:

– Что такое компартмент?

– Обособленная область в живой клетке, как правило, окруженная слоем билипидной мембраны, – четко отрапортовала я.

Она взглянула на меня с уважением и, еще чуть поколебавшись, кивнула.

– Придете и расскажете, когда все устроится, – велела я ей, про себя подумав: «А вдруг получится еще хуже?» – надо же мне знать…

Она честно пришла.

– А знаете, все и ничего. Бабушка у меня хоть и командир, но человек долга: я сказала – надо, так она и не пикнула. Ношу все нюхать, музыку ставлю, готовлю еду по ее заказу – как вы велели, у нее явно все включается. Теперь она ему чуть не все время рассказывает, когда он не спит. Про детство, юность свою на юге. Истории всякие с работы, какие судьбы у людей тогда бывали – я прям сама, бывает, зайду и заслушиваюсь.

– А сын?

– Он слушает, улыбается. Переспрашивает что-то иногда. Хотя и слабый совсем…

Потом она немного поплакала и ушла. Я долго сидела и бездумно смотрела в окно.

* * *

Пришла женщина с голенастой девочкой-подростком.

Обе улыбаются.

– Нам бы профориентацию. А то она сегодня – врачом, а завтра – пожарным. Мы с отцом уж замучились. Поговорите хоть вы с ней.

– Да без проблем, – я тоже улыбнулась. – Садитесь куда-нибудь.

– Вы меня, конечно, не помните… это много лет назад было…

– Вы с дочкой уже когда-то приходили ко мне?

– Нет. Я одна приходила. Сын у меня тогда умирал и бабушка одновременно. Вы велели их в одной комнате положить.

– Ох…

– Он не умер! – женщина расплылась в счастливой улыбке, а у меня по спине пробежали мурашки и затряслась ручка в пальцах. Я взяла себя в руки.

– Расскажите.

– Что ж рассказать. Ну вот они лежат, и она ему рассказывает. Он слушает. Она ему сразу сказала: «Ты не бойся ничего, ты не один туда пойдешь, я с тобой. Мы там все устроим как надо». Он правда сразу успокоился, а я и рада – сами понимаете.

Я за ними ухаживаю. Однажды бабушка мне на ухо, когда он спит, говорит: «Ты уж не обессудь, походи за мной еще, я его одного оставлять не хочу теперь, провожу уж и тогда сразу сама вслед за ним – ты и освободишься».

Лежат они, значит, лежат, и не умирают. Ни один, ни другой. Муж говорит: «Гляди, но ведь все их сроки вышли, может, врачи там чего напутали, может, еще с кем посоветоваться надо?»

Я, конечно, кинулась. Врачи говорят: «Правда, странно, значит, у организма вашего сына еще есть резервы. И потом: вот есть в Москве экспериментальное лечение, не проверено, но шанс для тех, кому уж все равно. Пойдете в группу?» Мы с мужем посоветовались, потом сына спросили, а он: «Это опять в больницу надо?» Мы такие: «Да, но, может, оно поможет тебе, и не умрешь». А он: «А как же я бабушку оставлю?» Мы: «А ты ее саму спроси». А она: «Конечно, поезжай, я тебя тут подожду». Он и поехал. И оно ему помогло! Группа была двенадцать человек. Четверо все равно умерли, у остальных улучшение, а трое самых младших выздоровели совсем! Нам повезло.

– А бабушка?

– Она как узнала, что ему лучше стало, так сразу и умерла. Он расстроился, конечно, но тут уж мы ему объяснили, что она только ради него и держалась, и ему дальше жить надо, а ей уж пора было, и он как будто понял. Сказал только: «Смерти вообще-то нет, только вы не понимаете…» – а потом и не вспоминал как будто.

– Что ваш сын делает сейчас?

– В институте учится, на архитектора. А мы про вас недавно вспомнили, узнали, что вы еще тут работаете, и вот, с Ксюшей пришли.

– Отчего же вспомнили?

Мать кивнула дочери и девочка рассказала, смущаясь:

– Мне брат странный такой комплимент неделю назад сделал: «У тебя, говорит, Ксюшка, ножки получились такие симпатичные, загорелые, ровненькие, как жареные сухарики с солью и чесночком».

Я, конечно, рот раскрыла и говорю: «Ты это чего?! Откуда взял?»

А он сначала ушел молча, и только вечером мне все и рассказал: когда он вот болел и с бабушкой лежал, мама однажды принесла ей с улицы нагретой солнцем черешни. Она ее понюхала и говорит: «Деревья такие все ягодами усыпаны, солнце, в синем небе птичка малая и шмели жужжат. Мне лет шестнадцать. У меня платье желтое с мелкими красными цветочками и косынка красная. Я на лестнице стою и ягоду в широкую корзинку собираю. Она прямо мне в лицо пахнет. А снизу Володька – балагур наш и красавец, смеется и зубы белые на солнце блестят: “Ах, Леся, уж какие у тебя ножки ладные да ровненькие получились – как сухарики с солью и чесночком”. А мне и стыдно и лестно…»

И с наивным четырнадцатилетним кокетством:

– Получается, у меня ножки как у прабабушки, да?

Мы с Ксюшиной матерью долго молчим, проживая нахлынувшие эмоции.

* * *

А потом, что ж, потом – профориентация.

«Недоученные» дети

Консультация по «Скайпу» во времена коронавируса. Сравнительно большой город российской провинции.

– Вы знаете, у меня с дочкой, ей двенадцать лет, очень ухудшились в последнее время отношения. А недавно во время ссоры она вообще заявила: «Лучше бы я вообще умерла!» Я так испугалась и сразу побежала к вам записываться!

– Да, это тревожный симптом, – согласилась я. – Но вообще-то дети прекрасные манипуляторы. Опишите, пожалуйста, максимально подробно ситуацию, в которой это было произнесено. Вы сидите дома на изоляции?

– Нет, я сама регулярно хожу на работу. Не каждый день, но через день – точно. У меня работа такая. А дети – они дома, да.

– Кроме двенадцатилетней дочки у вас есть еще дети?

– Да. Еще одна дочка, ей четыре с половиной.

– С кем остаются дети, когда вы на работе? Ведь садик сейчас тоже не работает?

– Да они сами. Младшая совершенно спокойно сама с собой играет или мультики смотрит, а старшая – что ж, она взрослая почти. И я сейчас не на полный рабочий день ухожу. Максимум семь часов с дорогой получается, а обычно и того меньше.

– Поняла. Продолжайте.

– Ну вот, я пришла с работы. Это уже поздний вечер, я не с раннего утра уходила, сначала накормила их, сделала по хозяйству что-то. Потом меня целый день не было. Они одни. Люба должна была, конечно, уроки все сделать – она же на онлайн-обучении, как все. И вот, я сразу стала их проверять, и вдруг выясняется, что им по географии задали очень большое задание, которое нужно до завтрашнего утра отправить. Прямо вот очень большое, даже непонятно – почему такое, до этого по географии ерунда какая-то была или ничего. А она его даже не начинала, то ли забыла, то ли еще что. Я, конечно, разозлилась: «У тебя же был целый день свободный! Почему же ты не?..» Она ничего мне не объяснила (а что тут объяснишь?), села делать. А задание реально большое и сложное. И время – поздний вечер. Она сидит над ним и явно не соображает – что там и как. Естественно, просит помочь. Мне куда деваться? Тут уже не помогать – сажусь просто вместо нее делать. Делаю и делаю, пытаюсь разобраться, ну где я и где география, я от усталости уже просто падаю, младшая чего-то канючит, меня дергает, ну понятно, она же мать целый день не видела, соскучилась, а я ее прогоняю, чтобы сосредоточиться, и сама себя виню, ну и старшую конечно, и в конце концов говорю: «Да что же это такое! Я целый день отработала, а ты тут целый день фигней страдала, и вот теперь я после работы еще ночью должна за тебя эту географию делать!» Вот тут она то самое и говорит…

– И другие ваши конфликты (вы сказали, что в последнее время они участились) строятся по такому же сценарию?

– В общем-то, да. Обычно все как-то из-за учебы ее. С сестрой она хорошо ладит, и на другие темы мы тоже вроде не ссоримся…

* * *

А теперь, уважаемый читатель, давайте с вами вместе отойдем на достаточно большое расстояние и посмотрим на эту ситуацию со стороны.

Не очень большой российский город. Неожиданные для всех карантин и онлайн-обучение. Учительница географии в обычной школе этого города. С трудом осваивает новые компьютерные реалии, шестиклассникам сначала почти ничего не задает, потом вдруг спохватывается или ей сверху (где тоже лихорадочное непонимание внезапно происходящего и еще бо́льшая имитация действия – учительница в конце концов все же что-то конкретное делает, а они-то что производят?) спускают какой-то очередной истерически-безумный циркуляр – и она в соответствии с ним срочно формирует нелогично большое и сложное задание, чтобы что-то неопределенное догнать и отчитаться.

Девочка-шестиклассница, пока мать на работе, весь день сидела с сестрой, которой не исполнилось и пяти лет. Она с ней, несомненно, общалась, играла, кормила, отвечала на вопросы, помогала ей сходить в туалет и всякое такое. Она сделала между тем какие-то уроки. Она, возможно, взглянула на задание по географии, удивилась его неожиданному объему или даже не поняла, как за него взяться, и трусливо отложила географию «на потом».

Потом пришла с работы усталая мать. Она не приголубила дочек, не поблагодарила старшую за то, что дома все в порядке, не пошла с ними ужинать, болтать, пить чай с печеньем и сидеть на диване, обнявшись, у телевизора. Она сразу кинулась проверять уроки. И быстро выяснила, что к заданию по географии для шестого класса ее дочь даже не приступала. Боже мой! Наверняка случится что-то ужасное, если в этом небольшом городе онлайн-география для шестого класса растерянной ученицей для растерянной учительницы не будет сдана вовремя, то есть до утра! Мать ругает и усаживает дочь за компьютер. Дочь откровенно тупит (возможно, учительница с испугу реально перестаралась со сложностью и размером задания). Мать гневается еще больше и садится сама. Тоже тупит. Младшая соскучившаяся девочка хочет любви и ласки. Мать ее гонит, она плачет. Время – ночь. «Да что за черт! Почему я должна?!» – кричит мать. Задание по географии для шестого класса. Провинциальная Россия… «Да лучше бы я умерла!» – кричит в ответ двенадцатилетняя девочка по имени Любовь.

И все это на фоне коронавируса, карантина и всего такого, добавляющего вполне понятной тревоги в обществе. У всех. У стариков, у молодых, у одиноких. Особенно – у родителей.

* * *

– Я же отвечаю не только за себя, но еще и за детей. А за что я у них отвечаю? Ну накормить, одеть, купить тетрадки, карандаши и какие-то игрушки – но с этим вроде бы никакой проблемы сейчас, слава богу, нет. Что там еще? Ну конечно – в первую очередь я отвечаю за то, чтобы они получили образование! Что? Когда я сама была маленькой (в перестройку), мои родители были все время заняты непосредственным выживанием, и за свою учебу я отвечала сама? И вполне справлялась? Но, помилуйте, это когда было. С тех пор все изменилось! Сейчас – вы же понимаете – если ты не успел, то опоздал. Куда опоздал? Да какая разница! Главное – бежать изо всех сил!

* * *

Да, мы многого сейчас не знаем и мало что можем уверенно спрогнозировать. Но именно поэтому не нужно никуда бежать изо всех сил, вытаращив глаза. Нет никакого резона портить отношения с детьми из-за задания по географии для шестого класса или из-за списка книг на лето, или из-за внезапно осенившей вас идеи, что хорошо бы ему вот сейчас, летом, «вот это повторить», «пописать диктанты» или «порешать хоть какие-то задачи».

Ваши тревоги понятны. Ваши дети находятся в вашем поле – это тоже очевидно. Сделайте сознательное усилие, чтобы поменьше транслировать на них свои нынешние тревоги, и этим вы окажете огромную услугу их нервной системе, не говоря уж о сохраненных хороших и доверительных отношениях.

Позвольте лету быть именно летом, то есть временем зарядки батареек, а не их истощения. Вспомните себя в возрасте своих детей. Расскажите и покажите. Постройте вместе шалаш в кустах. Поймайте ужасную личинку стрекозы или подглядите ее метаморфоз на берегу дачного пруда или реки (весь процесс занимает около получаса) – гарантирую: ваш ребенок не забудет увиденного никогда в жизни, и это удивительное воспоминание будет связано с вами.

Если так уж хотите «хороших и правильных» текстов – читайте ему вслух то, что вы сами любили в его возрасте. Играйте в слова для расширения словарного запаса и в «что хотите, то берите…» – для улучшения концентрации внимания.

И помните: один семейный чай с болтовней, баранками и вареньем на летней веранде однозначно и безусловно терапевтичнее трех написанных там же диктантов.

Все о моей матери

Многие мои коллеги в период изоляции писали о том, что это очень подходящее и хорошее время для того, чтобы вдумчиво пройтись по Третьяковке с онлайн-экскурсией или наконец-то прочесть Кафку. Я от подобных советов решительно воздерживалась просто потому, что мои многолетние наблюдения за человеческой природой (и за собой в числе прочих) недвусмысленно подсказывали: тот, кто не мыслит себя без регулярных экскурсий в художественные музеи, посетит их онлайн во время изоляции без всяких подсказок, а тот, кто за сорок предыдущих лет Кафку не прочел, вряд ли кинется в момент эпидемии и личной и общественной неопределенности. «Однако что-то (или кого-то) поближе Кафки и Третьяковки можно по случаю и узнать получше», – подумала я и предложила пятидесяти семьям написать весенне-летние сочинения.

Темы были очень простые:

«Все о моей матери»

«Все о моем сыне (дочери)»

Писали два члена семьи. Соответственно, мать и ребенок. Почему не отец? Считайте меня сексисткой, но я искренне полагаю, что от того, насколько хорошо знают друг друга мать и ребенок, в современном российском обществе в конечном итоге зависит больше, чем от аналогичного знания по линии ребенок-отец. Хотя в последние годы ситуация несомненно движется к балансу. Обращаю ваше внимание, уважаемый читатель, на глагол: знать. Я ничего не говорила (и не спрашивала) о таких тонких материях, как чувства, привязанность, любовь, понимание мотивов и т. д.

Именно в этом ключе и формулировалось задание. Для ребенка: расскажи, что ты знаешь о своей матери. Именно знаешь, а не предполагаешь, не догадываешься, не чувствуешь по отношению к ней. Знаешь прямо сейчас. Практически все дети писали это сочинение у меня в кабинете – пока я разговаривала с их матерью. Для упрощения задания я давала некоторые опорные пункты – образование, работа, увлечения, социальная жизнь матери и всякое такое прочее. Матери писали дома и присылали написанное по электронной почте.

Их задание было сложнее и ультимативней.

– Только факты! – велела я. – Не надо мне писать: он добрый. Напишите: он всегда сам угадывает, когда у меня болит голова, и приносит таблетку, и еще он подобрал на улице двух брошенных котят, вылечил их и сам уже три года за ними ухаживает. Только так.

Практически все дети выполнили инструкцию. Они написали, что знают и что не знают. Разумеется, многие не удержались от обобщающей фразы в конце своего сочинения типа: «Я очень люблю свою мамочку! Моя мама самая лучшая!» Но кто бы их за это осудил? Не я точно!

Практически все родители инструкцию не выполнили.

Фраза «он у меня очень эмоциональный». Я абсолютно не экзальтированна, но когда я прочитала ее в сороковой раз, у меня возникло совершенно иррациональное желание, явно из психологического арсенала плохой училки: взять красную ручку и вычеркивать, вычеркивать, вычеркивать…

Двадцать пять мальчиков и двадцать пять девочек. Возраст от 9 до 16 лет.

Тридцать пытались высунуться из предбанника (где писали) и что-то спросить – в процессе описания поняли, что не знают о своей матери каких-то важных, основополагающих для портрета любого человека вещей. Трое приходили, чтобы посмотреть, какого цвета у матери глаза.

Две трети не знают, что конкретно делают их матери на работе.

Пятеро знают, как называется организация, в которой работает их мать.

Больше половины не могут назвать должность.

Также больше половины не в курсе, какое у матери образование, и только двое назвали конкретную полученную ею когда-то специальность.

У пятерых мамы учатся прямо сейчас. Только один точно сказал, на кого.

Двое написали: моя мама любит свою работу, она сама мне говорила. Пятеро написали: моя мама не любит свою работу и работает там только из-за денег.

О каких-то действиях и фактах биографии матери до появления на свет самого ребенка («моя мама раньше ходила в горы») упомянули четверо из пятидесяти.

Семь человек знают, где и как их мать познакомилась с их отцом. Две трети достаточно точно описали внешность матери (я могла проверить).

Личностные практические наблюдения, хотя бы одно – «моя мама обычно молчалива», «мама стесняется говорить с незнакомыми», «моя мама всегда все организовывает, и в семье, и когда мы едем куда-то с другими» – в семи сочинениях.

Про увлечения матери. Если не считать путешествий (двадцать два человека), «поговорить с подругами» (семнадцать, все девочки) и «посидеть в компьютере, телефоне, посмотреть телевизор» (сорок два человека) – полный швах. Почти никаких индивидуальных черт. Двенадцать детей написали, что их мама очень любит убирать в квартире. Семнадцать – обожает готовить. Трое в противовес – ненавидит готовить (последним я поверила безоговорочно).

«По всей видимости, больше всего мою маму заботит приготовление мною уроков».

«Ее очень интересует, во что мы с братом одеты – не холодно ли нам».

«Моя мама очень любит обследовать меня у разных специалистов, а потом лечить».

Социальная жизнь.

Пятеро перечислили поименно друзей и подруг матери.

Еще восемь написали: у моей мамы много подруг.

Трое написали: моей маме бывает одиноко, она сама говорила.

Семнадцать: моя мама часто ругается с моим отцом (отчимом).

Десять: у моей мамы хорошие отношения с моим отцом, они не ругаются.

Ощущение, что «ругаются – не ругаются» в ви́дении детей единственный критерий хороших-плохих отношений.

Пятеро: моя мама хотела бы найти себе мужчину, чтоб он ей помогал.

Трое: моя мама хочет развестись, но пока не решается.

Одно: моя мама сделала четыре пластические операции, но нам с папой сказала только о двух.

Одно сочинение: моя мама занимается благотворительностью – почему-то без уточнений, что именно она делает. Не знает?

Тридцать два сочинения, в той или иной формулировке:

«Я сейчас понял, что на самом деле мало знаю о самом близком человеке – своей маме».

Я, конечно, внутренне торжествовала, такое читая, – ведь это уже результат.

* * *

«Все о моем ребенке».

Про эмоциональность я уже писала.

Второй мой антифаворит – «он у меня способный, но ленивый» – определение, которое прямо на моих глазах искалечило сотни, если не тысячи судеб и испортило сотни детско-родительских отношений.

Удивительно, но большинство родителей даже не способны внятно и безоценочно описать внешность своих детей (у их детей получается гораздо лучше, вот хороший пример: «Моя мама низенькая и полная, на одной щеке и на локтях – ямочки, глаза большие, карие с зелеными крапинками, когда она смеется – а смеется она очень часто – глаза закрываются круглыми голубыми веками и видны десны над ровными зубами, движется мама, как будто катится, но очень быстро – раз! – и она уже там, а ты даже и не заметил», – прекрасный портрет, согласитесь? Ни в одном родительском сочинении ничего даже близко похожего, как будто и не учились они все в школе на русской классике).

Семнадцать мам фактически переписали в сочинение медицинский анамнез: «родился недоношенным, в год был диатез…» – и всякое такое, тридцать три подробно и внятно описали диагнозы ребенка в настоящий момент.

Сорок две мамы (см. выше – трогательное количественное совпадение) сообщили, что основным увлечением их чада является его телефон. Практически все отметили еще по одному увлечению – например: собирает лего, читает книги, рисует, любит гулять с друзьями. Про еще два увлечения написали двадцать шесть родителей, про три – одиннадцать.

Все перечислили посещаемые до эпидемии коронавируса кружки, но из этого перечисления почти нигде нельзя было понять – что там сам ребенок, а что – родительские амбиции или рекомендации медиков.

Но вот уже с животными моя инструкция была просто не выполнена. Любит животных – что это значит? Каждый день гладит семейную кошку? Или выпросил три аквариума, сам их обслуживает, размножает там редких рыбок и состоит в клубе аквариумистов? Понять из родительских сочинений, увы, было невозможно.

Тридцать шесть родителей честно написали, что они почти не знают, с кем и как общается их ребенок, хотя и пытаются отслеживать. Двадцать девять отметили, что у него бывают проблемы со сверстниками, о которых он сам им говорил. Пятеро упомянули о травле, ни в одном сочинении не была названа ее причина.

Тридцать мам написали, что у их ребенка, кажется, нет «настоящих друзей», да собственно нет и времени на это.

Подробное и внятное (без «эмоциональности» и «способности, но ленивости») описание собственно характера и личности ребенка (много говорит, часто жадничает, тяжело проигрывает, упорный в достижении целей (все это – с примерами) и т. д.) встретилось мне в пяти сочинениях из пятидесяти.

В двадцати трех сочинениях описания скатывались в жалобы: «не слушает, что ему говорят», «не уважает старших» и т. д., в одиннадцати – в беспредметные восхваления: «очень способный», «красивый», «с хорошим вкусом».

Все родители прочитали сочинения о себе.

На мой вопрос: вы себя тут узнаете? Ухвачено ли главное? – положительно ответили одиннадцать из пятидесяти.

Остальным тридцати девяти я порекомендовала не откладывая рассказать своему ребенку о себе то, чего им в этих портретах-отражениях не хватило.

Все дети, по уговору, тоже прочитали родительские сочинения.

На аналогичный вопрос про узнавание положительно ответили… тадам! – тридцать шесть детей.

Я (которая тоже читала эти, скажем честно, довольно убогие сочинения) была просто потрясена. Я ожидала пять, шесть положительных ответов и вал подросткового протеста: нет, нет, я не такой, я сложнее и интереснее, ты меня не знаешь и не понимаешь!

Но они согласились! Вот с этой неопределенной никакошностью. Эмоциональностью и ленивостью, приматом гаджета над всем и отсутствием настоящих друзей. Как с таким портретом выходить в мир?

Я расстроилась. А потом подумала: может, это просто толерантность и нежелание расстраивать маму? Не знаю, так до конца и не решила.

Но в чем я уверена: упражнение простое, но полезное. Лето – хорошее время для того, чтобы что-то узнать о себе и о том, кто рядом.

В завершение – тронувший меня лично отрывок (Вика, 13 лет):

«У моей мамы много проблем. Муж ее бросил, на работе задерживают зарплату, а моя бабушка долго болела и умерла в прошлом году. Но моя мама никогда не унывает, она говорит, что мир все равно прекрасен и любит веселых, она ходит с подругами в кафе и водит нас с братом в музеи и погулять. А когда настал коронавирус, мы с мамой сделали спектакль, засняли его на видео и послали всем друзьям и родственникам, и даже у хомяка и собаки там были роли. И еще мы испекли огромный торт из семи коржей, ели сами и отнесли всем соседям. Моя мама сильная, и я хочу, когда вырасту, быть похожей на нее».

Среда или понедельник

Пришел мужчина, самого «простецкого» вида, один. Поздоровался сковано-вежливо, прошел на середину кабинета, стоит. Я думала, вот скажет: «Жена с ребенком в туалет отошли, сейчас подойдут», – ни про какие ребенкины проблемы он мне, конечно, не расскажет, но хоть запишу пока имя-возраст ребенка-адрес.

– Садитесь.

Сел, крутит в руках какие-то листочки, кажется, медицинские заключения. Жена и ребенок, по всей видимости, не придут. Я несколько напряглась. Чтобы такой человек в одиночку пришел в детскую поликлинику не забрать результаты анализов и не записать семью к специалисту – должно что-то случиться. Что?

Ждать, что он заговорит сам, неправильно. Надо ему помочь.

– Как зовут вашего ребенка?

– У нас их двое.

«Слава богу – “у нас”, – подумала я. – Не вдовец, по крайней мере, уже легче».

– Как их зовут? Сколько им лет?

– Леша и Катя. Леше семь лет, Кате – десять… И у нас хотят их забрать!

– Господи, кто?

Я не раз слышала и читала всякие страшные истории про опеку, которая приходит и забирает детей. Но никогда сама прежде не сталкивалась. И вот, видимо, пришлось. Это все объясняло. Наверняка он пришел ко мне в надежде на какое-то положительное заключение, которое поможет им детей не отдавать. И которое я ему, конечно, не дам, потому что он даже не привел детей. А сам сейчас может рассказать мне все что угодно. А что там на самом деле? Мужчина не выглядит спившимся и даже злостно употребляющим. Пьет жена? Наркотики? Насилие? Или это как раз тот самый случай, о которых иногда пишут – какое-то несчастное случайное стечение обстоятельств, и кто-то спустил на семью эту самую опеку? И как же я-то сейчас во всем этом разберусь?

– Бабушка с дедушкой, жены мать и отец. Они.

Так. Все, что я себе придумала про опеку, побоку. Перестраиваемся на марше. С чего это родители жены хотят «отнять» (он употребил именно это слово) детей из полной семьи? Мужчина передо мной, и с ним на вид все в порядке. Можно предположить, что что-то сильно не в порядке с его женой, которой тут, кстати, и нет (ее «отъятие» детей не волнует вообще? Или она, может, по каким-то своим причинам вполне готова их отдать бабке с дедом, и только отец – против?). Прежние гипотезы – алкоголизм, наркотики, другая асоциалка. Или – почему я сразу не подумала? – у нее тяжелая болезнь. Онкология, рассеянный склероз, мышечная дистрофия какая-нибудь? Прародители хотят помочь, облегчить ношу страдающей дочери, а «простецкий» любящий своих детей мужик вполне может воспринять ситуацию и агрессивно – «детей отбирают!».

– Чем вы занимаетесь?

– Я на стройке работаю. Сварщиком.

– А ваша жена?

– Люба сейчас дома, с детьми. Леша в этом году в первый класс пошел.

Сварщики очень неплохо зарабатывают, я это знаю доподлинно. Про жену он сказал «сейчас», значит, раньше Люба тоже где-то работала, плюс связал ее нынешнее сидение дома не с тяжелой болезнью, а с вполне уважительной причиной – младший ребенок пошел в первый класс. Семья однозначно не голодает и даже, скорее всего, живет в достатке. Да что же там у них, в конце концов, происходит?

– Как вас зовут?

– Иван.

– Иван, как можно подробнее объясните мне, почему родители Любы хотят отнять у вас детей. Что вообще за странная идея? Может быть, они хотят просто принимать деятельное участие в их воспитании?

– Нет! Отнять! – мужчина упрямо мотнул головой. – Чтобы они жили у них, учились, отдыхать с ними ездили и все такое. А мы чтоб навещать.

– Но почему? У вас же полная нормальная семья… Люба… – я не решалась спросить напрямую: «Люба не наркоманка? Не алкоголичка?», не зная, как он на такое отреагирует. – Люба справляется с воспитанием детей?

– Справляется она! Да! И любит их! И они ее! Да!

Слишком много экспрессии. Значит, проблема все-таки в Любе. Это легче. Ибо что я делала бы и на что опиралась бы в своих заключениях, если б, например, старшие родственники в чем-то нехорошем подозревали сидевшего передо мной Ивана?

– Что они говорят? Чем аргументируют?

– Они говорят, чтобы дети выросли нормальными, должна быть среда. И они им эту среду обеспечат. А мы – нет.

– Среда?

– Ну да. У них среда, а у нас, видите ли, – всегда понедельник.

Игра слов в исполнении Ивана была столь неожиданна, что я на мгновение растерялась.

– А все ихние говорят, что они правы и нам радоваться надо, – с горечью добавил мужчина. – И чего это мы не рады?

– Что не так с Любой? – после включения иронии я почему-то уверилась, что с самим Иваном в порядке абсолютно все, и решилась на прямой вопрос.

– У нее диагноз – умственная отсталость. Но она в порядке на самом деле.

Так. Это объясняло почти все. Кроме одного.

– Диагноз врожденный? Как вы познакомились? Как сложилась ваша семья? Рассказывайте подробно. Мне нужно знать как можно больше, чтобы мы могли двигаться дальше.

Я не буду мучить читателей своими попытками передать прямую речь Ивана и перескажу его рассказ своими словами.

Иван родился в каком-то маленьком депрессивном городке на северо-западе России. Рос как все вокруг, ни в чем не блистал и ничем не интересовался. И им тоже никто не интересовался. Отец где-то сгинул, мать работала в магазине и попивала, старшая сестра с тринадцати лет искала кавалеров. После девятого класса Ваня со всеми друзьями пошел в ближайшее ПТУ, через год вылетел оттуда, потому что там учиться не заставляли, а заставлять сам себя он не привык. Несколько месяцев пинал балду с дворовой компанией под визгливый ор матери и сестры (которая к тому времени тоже уже работала продавщицей и по-прежнему искала кавалеров) и с некоторым даже облегчением пошел в армию.

В армию сестра написала ему подробное и неожиданно серьезное письмо приблизительно следующего содержания:

«Ты, Ваня, мужик, а вам, мужикам, в жизни пробиваться все-таки легче. Поэтому будет справедливо, если квартира мне достанется, а я за то за нашей матерью до конца присмотрю. С жильем меня, может, который мужик все-таки замуж возьмет и ребенка рожу, а если тут в двух комнатах еще и брат, так кому же оно надо. Поэтому ты, Ваня, после армии поезжай куда хочешь и ищи себе судьбу во всей нашей огромной стране или даже, если пожелаешь, за ее пределами, а в родной город не возвращайся – тебя тут не ждет ничего и никто. От всей души желаю тебе счастья. Твоя сестра Зина».

Обескураженный парень показал письмо армейским друзьям. Один из них, считавшийся в части умным, сказал:

– Сестра твоя, конечно, сучка, но по сути она права. Каждому своей судьбы хочется. И чего тебе в твоем захолустье ловить? Поедем лучше со мной в Питер, там, говорят, строят много, а я в путяге на сварщика учился и тебя тоже научу. Вдвоем нам как-то сподручней будет. И еще, говорят, в Питере красиво и море.

Иван согласился просто потому, что никаких других планов у него не было.

И, как ни странно, у них все получилось. Почти сразу нашли работу. Сняли на двоих большую темную комнату с окнами во двор-колодец у тихого одинокого алкаша, с которым сразу подружились. Алкаш имел высшее филологическое образование, любил интеллектуальное кино и вскоре имена Феллини, Бергмана и фон Триера стали для парней знакомыми – самого Ивана от таких фильмов подташнивало и запутанные кошмары снились, а его армейский друг был в восторге: «Секи, Ванька, мы с тобой на питерский лад развиваемся, глядишь, умными станем!»

Однажды Иван на стройке нехорошо сломал большой палец. Что-то там было не так с техникой безопасности, и ему даже выплатили какую-то компенсацию, а в госполиклинике пожалели молодого рабочего и сказали: «Знаешь, парень, палец может кривым остаться, и вся рука будет так себе, а тебе же, судя по всему, всю жизнь руками работать, – пойди-ка ты вот сюда и за деньги проконсультируйся в частной клинике, там хирург от бога, он тебе, может, все сделает так, что и незаметно будет». И дали адрес.

Там были зеркала, на входе выдавали бахилы и стояли пальмы. В мягком кресле сидела дама и читала книжку на китайском (или еще каком – Иван увидел что-то вроде иероглифов). Ваня уже собрался бежать, но тут к нему подошла круглолицая девушка в розовом халатике, взяла его за руку и сказала:

– Вы не бойтесь, я вас сейчас проведу куда надо.

Так Ваня познакомился с Любой. А хирург от бога и один из владельцев клиники был ее отец. Но тогда Иван этого, конечно, не знал.

Люба, со свойственной многим людям с когнитивным дефицитом интуицией, мигом почувствовала его неловкость и в буквальном смысле за руку водила его по кабинетам. Удача ему в тот день улыбалась. Хирург, посмотрев снимки, увидел в его пальце «интересный случай» и согласился помочь. Сказал, что после лечения объем движений в кисти должен полностью восстановиться.

В конце всего Иван проникся теплой благодарностью к странноватой девушке (разумеется, он заметил ее ментальные проблемы, но в целом она не показалась ему отталкивающей) и сказал:

– А у тебя когда смена кончается? Может, сходим мороженого в кафе поедим?

Люба задумалась надолго, а потом вдруг ахнула и прижала ладони к щекам:

– Так это ты меня на свидание приглашаешь?!

– Ну да, считай что так, – ухмыльнулся парень.

– Тогда я прямо сейчас отпрошусь! – воскликнула девушка и убежала.

* * *

В клинику по медицинским вопросам Иван ходил еще почти два месяца. Люба сияла, когда видела его. Чуть ли не прыгала от восторга. Он еще два раза ходил с ней в кафе и один раз в кино. Общаться с Любой было странно – она смотрела ему в рот и говорила, что он очень умный и красивый. С неослабевающим интересом слушала рассказы про случаи на стройке, истории из детства Ивана и даже неуклюжие пересказы (когда темы стройки и детства иссякали) фильмов алкаша-филолога.

Армейский друг первым подошел к вопросу радикально:

– Вань, тебе знаешь что – надо на ней жениться. Ну и что, что дура. Питерская прописка сразу – раз. А может и жилплощадь, если родители расщедрятся. Они у нее кто?

Ваня спросил. Тогда только и узнал, что Любин отец владелец клиники, при людях она к нему по имени-отчеству обращалась – так была обучена.

Еще три месяца друг давил, а Иван привыкал к мысли. Как-то Люба сказала: «Мне, Вань, с тобой знаешь как повезло – мне ж говорили, что такую как я никто никогда на свидание не пригласит и я должна это понимать и быть к этому готова».

Ваня почему-то вспомнил сестру, которая все искала кавалеров и даже родного брата для этого из дома выгнала, и чуть не расплакался.

* * *

Родители Любы отправили дочь в кухню порезать пироги и разложить их на тарелке и сказали ему:

– Мы все понимаем. Вы, пролетарий из депрессивного поселка, женитесь на слабоумной ради прописки. Но мы согласны, потому что наша единственная дочь Люба к вам очень привязалась. Потом вы ее бросите. Но, может, она родит ребенка. Любина энцефалопатия не генетическая, а перинатального генеза, и ребенок может получиться нормальным. Это будет удачей для всех нас. Сейчас мы купим вам квартиру, но доли в ней у вас не будет. Уйдете как пришли. Это понятно?

Иван кивнул, от разговора его тошнило. В точности так же, как от «Осенней сонаты» Бергмана.

* * *

– Как вы сейчас относитесь к Любе?

– Я ее люблю, – твердо ответил Иван. – Она прекрасная жена и мать. Она меня всегда слушает, всегда на моей стороне. Я прихожу с работы, мне всегда рады. Мы ездим за город на речку и там все вместе в мяч играем и в воланчики. Мои друзья мне завидуют и за глаза говорят: и всего-то и надо было для счастья – на клинической дуре жениться. Это они из зависти – я понимаю и не обижаюсь.

– Дети нормальные?

– Лешка – одаренный. И в этом проблема. Они за него как клещами ухватились. Надо спецшколу, домашнюю среду для развития, а как – если к нему придут домой или там на экскурсию, а у него папа рабочий, а мама – слабоумная… Самое смешное, что они их даже не любят. Они по-честному любят только свою медицинскую работу. Для них наши дети – проект…

– А для вас?

– А для нас они – воздух. Мы ими дышим.

«Интеллектуальное кино», – подумала я.

– А что сами дети?

– Им главное вместе – они очень дружные.

Я только что хотела предложить отдать одаренного Лешку, но осеклась.

– Что нам делать? – с надеждой взглянул Иван.

– Шведский вариант, – подумав, сказала я.

– Шведский? Это как? – подозрительно переспросил мужчина.

– Ну, там если отец с матерью разбежались, они должны жить недалеко и по очереди брать к себе детей и водить их в школу и все такое. А у вас так же – две семьи. Будет и им среда, и вам воздух. На экскурсии пусть они ездят. А на каникулы на речку – вы. Зина замуж вышла?

– Зина? – Иван с трудом перестроился. – Нет. Но дочку родила. Кате почти ровесница.

– Вы ездили на родину?

– Нет, конечно.

– Поедете. Покажете внуков, племянников, жену.

– Это надо?

– Обязательно. Любе надо, и Зине, и вам, и всем трем детям. Мир объемен. Не только понедельник или воскресенье. Среда как она есть.

Он долго и тяжело думал. Потом уронил, как кирпич на стройке:

– Надо. Вы правы.

– Тогда – вперед, – сказала я. – Они согласятся, им деваться некуда.

Он молча кивнул и ушел.

А я в очередной раз поразилась причудливости сплетения нитей человеческих судеб.

Локус контроля

Однажды, когда я сама была подростком, я по стечению обстоятельств оказалась в больнице. Это была клиника Педиатрического института, там лежали дети и подростки с серьезными заболеваниями, часто из других городов. Я была уже довольно взрослой девочкой лет 13–14, вполне ходячей и дееспособной, и меня положили в двухместную палату к девочке Насте 15 лет с серьезными травмами обеих ног. Она лежала в клинике давно, не могла ходить, и персонал явно надеялся, что нам (близким по возрасту), во-первых, будет все-таки повеселее друг с другом, а во-вторых, я смогу ей помогать в повседневных делах. В двух соседних палатах лежали по шесть человек дети разного возраста – от шести до двенадцати лет. Им было скучно в больничном заточении, поэтому все они довольно быстро со мной, новенькой, перезнакомились и даже научились использовать меня для собственной пользы и развлечения.

А еще спустя некоторое время я в коридоре подошла к лечащему врачу и мрачно сказала, глядя в выщербленный кафельный пол:

– Переведите меня в одну из тех палат. А кого-то из них – на мое место. Они почти все готовы, им кажется, что двухместная палата – это круто, а шестиместная – отстой. А Насте я и оттуда буду ходить помогать, если надо.

Врач (мужчина-хирург) долго молчал, соображая, что сказать и что сделать. Было очевидно, что выверты подростковой психологии не являются его специализацией и даже зоной обычного внимания. В конце концов он решил собрать больше информации.

– Вы что, поссорились?

Я отрицательно помотала головой.

– Настя тебя чем-то обидела?

Я повторила свой жест.

– Так что же тогда?! – хирург явно терял терпение, и я решила, что должна объясниться максимально исчерпывающим образом.

– С Настей мне поговорить не о чем. Она даже не знает, как устроен фотонный двигатель. И главное – не хочет знать. А те меня слушают, им хоть интересно.

– Фотонный двигатель?!

Врач несколько секунд смотрел на меня, вытаращив глаза, потом запрокинул голову и захохотал, широко раскрыв рот. Я молчала, глядя, как интересно устроено у него небо, и вспоминая утверждение Конрада Лоренца, что улыбка и хохот у человека и высших приматов – это не градации одного и того же чувства, а две совершенно разные реакции с разными эмоциями. Хохот – это ближе к агрессии.

Отсмеявшись, хирург вдруг разом стал серьезным.

– Я тебя никуда переводить не стану, – сказал он, и я сразу развернулась, чтобы уйти. В общем-то, я не очень и надеялась, но считала нужным попытаться.

Однако он остановил меня, удержав за плечо и почему-то сразу отдернув руку.

– И знаешь что еще, девочка? Учти, что большинство людей на этой планете не знают, как устроен фотонный двигатель, и вовсе не обязаны хотеть это знать. Подумай об этом хорошенько, я полагаю, это поможет тебе в будущем.

Взрослые люди той поры так редко вступали с нами (детьми) в небытовую коммуникацию, что каждая случайно полученная от них, тем более лично ориентированная, информация подвергалась тщательной переработке. Поэтому я кивнула врачу, вернулась к себе в палату, села на кровать и стала думать.

* * *

Есть некоторое количество вещей, которым мы, уже взрослые, вроде бы должны научить наших взрослеющих детей. Сейчас процесс этого научения интенсифицировался в такой степени, что четверо из пяти (если не девять из десяти) детей чувствуют себя категорически перегруженными валящейся на них со всех сторон информацией и сдачей того или иного вида зачетов по ее усвоению.

И мне кажется, что этот поток сейчас несколько перекошен в сторону… в сторону чего? Самая прямая ассоциация – из «Денискиных рассказов». Там сначала мальчик Дениска рассказывает про то, что он любит – это много всего разного из разных сторон жизни. А потом рассказывает другой мальчик – Мишка. И вот у этого Мишки всего так же много, но оно все – только то, что он любит есть и пить. И в конце слушающий мальчиков учитель говорит: «Здорово, Миша, ты очень много всего любишь, но какое-то оно все немного одинаковое и съедобное…»

В своей практике я уже некоторое количество лет наблюдаю, что сейчас у детей, подростков и молодых людей избыток «одинакового и съедобного», и в дефиците знание «как оно в общем устроено» и «какое оно все имеет лично ко мне отношение».

И недавняя дискуссия в интернете напомнила мне об одном важном аспекте этого общего, как мне кажется, дефицита – локусе контроля и двух его видах – внешнем и внутреннем.

В самом примитивном виде это один из «вечных вопросов русской интеллигенции» – кто виноват? Я сам или внешний мир?

Если чуть посложнее, то – кто контролирует, кто властен над тем, что со мной происходит в этом мире?

Еще сложнее – и мы выходим прямо на мировоззренческие горизонты.

Что тут важно для подростков и предподростков, и что, как мне кажется, обязательно должны прояснить для них родители или иные заинтересованные в них взрослые.

Разумеется, знакомство с самим понятием «локуса контроля» (некоторым родителям предварительно придется самим с ним познакомиться – обещаю, будет интересно). Объяснение на примерах прямо из окружающей жизни – как это вообще выглядит и работает.

Попытка анализа сначала на примере родителя (не ребенка!) – когда я, родитель, составляю мнение (говорю, действую) с позиций внешнего, а когда – с позиций внутреннего локуса контроля. Очень полезное упражнение для самого родителя.

Поощрение любых попыток анализа «по теме» со стороны ребенка, подростка. Для многих современных детей и подростков даже попытка пересмотра уже устоявшихся матриц – «Это потому, что они все придурки», «А чего она ко мне придирается!» – будет огромным мировоззренческим инсайтом. Альтернатива – честное признание: «Мам, ты знаешь, а у меня, оказывается, категорически внешний локус контроля… Они правда придурки и училка правда придирается. Но ведь и у вас с папой тоже! У него во всем дурак-начальник виноват, у тебя – воры-чиновники и лично президент. Значит, мы целиком такая семья?» А вот здесь уже всем рядком сесть на кровать и думать.

Прямо вытекающий из темы локуса контроля вопрос – «а должны ли они?» Даже если могут. Должна ли была пятнадцатилетняя неходячая Настя хотеть узнать устройство фотонного двигателя (я легко могла ей объяснить)? Должны ли люди хотеть нас понять? Услышать? Хотеть доставить нам удовольствие? Хотеть делать то, что кажется нам правильным, здоровым, интересным? Или они могут этого не только не делать, но и не хотеть вовсе? И от этого «нехотения» и «неделания» они совсем даже не становятся плохими, отсталыми, глупыми или безвольными. Кто отвечает за то, чтобы я был понят и услышан? Я сам или они? Кто виноват, если этого не произошло (меня не поняли, не услышали, не захотели со мной играть, взять в компанию)? Они плохие или я сам недостаточно старался или неверно оценил ситуацию или свои ресурсы?

Все вышеперечисленное очень важно не только для современных детей и подростков, которых все детство развлекают и развивают, прививая им чувство собственной важности и кому-то нужности, но и в целом для современного мира, который, с одной стороны, провозглашает примат разнообразия, а с другой стороны – то и дело пытается силой заставить всех даже не делать по большому счету одно и то же (прямое насилие – вечная и, в общем-то, понятная вещь, и методы сопротивления ему наработаны веками), а – полное иезуитство! – стремиться к одному и тому же.

Мне кажется, если родители возьмут на себя труд прояснить все это для своих взрослеющих детей и будут честны в процессе этого прояснения, то дети потом скажут им большое спасибо.

Это буду я

Вы часто восхищаетесь современными подростками? Их видом, досугом, образом мысли, направленностью не мечтаний и болтовни, а практических, самостоятельных (т. е. не инициированных родителями и другими взрослыми дядями и тетями) действий, приводящих к тому же к конкретным, однозначно положительным результатам?

Вот и я тоже нечасто.

Поэтому немедленно по получении делюсь своим конкретным восхищением с уважаемыми читателями.

Назовем подростка Павлом, а пришедшую ко мне на профориентацию девушку, от которой я всю эту историю и услышала, Вероникой. Должна покаяться перед Вероникой – тогда я ей просто не поверила, решила, что она не то чтобы напрямую врет, но просто все сильно преувеличивает и подгоняет для целостности и красоты истории – обычное свойство человеческих мозгов. Однако школа, в которой все происходило, находится в зоне моего доступа, и возможности проверить – были. Тема меня зацепила, я проверила, и взрослая знакомая учительница мне подтвердила. Да, история была. Да, именно такая, как мне рассказали. Но поскольку с юридической и педагогической точки зрения там все неоднозначно и дело было относительно недавно, то, пожалуйста, если будете писать, то измените и не указывайте… Изменила и не указываю.

Время основного действия – пять лет назад.

Обычная школа, которая хотя и изображает какой-то там уклон, но по сути остается вполне дворовой. Обычный третий класс с обычной, в меру доброй и в меру задерганной учительницей средних лет.

Обычная история – в классе есть мальчишка, который с первого класса не хватал звезд с неба и всегда был не прочь отвлечься от урока, побегать и похулиганить на переменках и на продленке, но вот – в начале третьего класса как будто уже совершенно с цепи сорвался. Одного мальчика толкнул, и тот ушиб коленку. У девочки сломал линейку и все высыпал из портфеля на пол. На уроках может выкрикнуть что-то дурацкое и несусветное, однажды, когда учительница хотела забрать у него дневник или что-то другое, – даже полез с ней в драку.

Дети жалуются учительнице и своим родителям. Родители требуют: «Примите меры! Оградите наших детей от этого социально опасного типа!» Дети сплачиваются против хулигана и чувствуют поддержку взрослых за своей спиной. Если он молчит, его провоцируют. Он тут же слетает с катушек. «Хорошие детки» несутся к учительнице с указующими пальчиками: «Плохиш! Плохиш! Ату его!» Мальчишку песочат там и тут, он смотрит в пол и молчит. Учительница, в общем-то, незлая, спрашивает:

– Васенька, да что с тобой такое стряслось? Зачем же ты деток обижаешь?

Васенька, естественно, по-прежнему смотрит в пол.

Родители негодуют.

Приходит школьная психологиня (после индивидуального разговора с Васей, при котором мальчик, как мы уже догадываемся, смотрит в пол и молчит) и устраивает что-то вроде классной разборки вроде бы на тему: ребята, давайте жить дружно! – но в реальности все дети по очереди встают и рассказывают, как Вася их бил и обижал, а он стоит у доски рядом с учительницей и слушает.

Единственный друг Васи, еще с детского сада, вдруг вскакивает и бешено и невнятно кричит:

– А чего они! А чего они все сами! – а потом плачет и убегает из класса.

Психологиня бежит за ним (что, в общем-то, правильно, здесь фигня какая-то, а там – маленький ребенок один и в аффекте), а растерянная учительница остается расхлебывать совершенно тупиковую и злобно-глупую ситуацию.

Вызывают мать Васи. Мать со всем соглашается, но в основном смотрит в пол и молчит.

«Уберите от наших деток этого психа!» – требуют родители.

Директор, завуч, психологиня и учительница обсуждают сложившуюся ситуацию и приходят к выводу, что дело не в семье: ведь в этой же школе отучилась и только в этом году ушла в педагогический колледж старшая сестра Васи – нормальная, спокойная девочка, никогда никаких проблем. И, конечно, дело не в учительнице и не в психологине – они старались и сделали что могли. И не в родителях Васиных одноклассников – они в своем праве и заботятся о безопасности своих детей. Наверное, мальчик чем-то все-таки болен. Поэтому его надо перевести на домашнее обучение и лечить. А когда вылечится, пусть опять приходит в школу. Желательно не в нашу.

Опять вызывают мать. Она спрашивает:

– А как же это? Всего же третий класс… А куда же его теперь?

Ей как могут, сдерживая раздражение, объясняют. Женщина ничего не поняла, кроме того, что Вася здесь никому не нужен и его все считают опасным психом.

Она приходит домой.

Там ее старшая дочь Вероника со своим парнем Павликом. Вероника и Павлик бывшие одноклассники, они вместе учились в той самой школе, а теперь Вероника ушла в колледж, а Павлик остался в десятом классе.

Мать, плача, рассказывает Веронике, что Васю выгоняют из школы фактически в никуда. Вероника твердо говорит:

– Такого просто не может быть! – и как умеет утешает мать.

Потом они сидят с Павликом на диване.

– Ты знаешь, что происходит? – спрашивает юноша.

– Конечно. Отец нам сказал: «Понимаете, я полюбил другую». И ушел к ней. Уже полгода. Мать ходит как зомби. А Васька теперь ни с ним общаться не хочет, ни с матерью. Только со мной еще как-то, потому что я вроде как ни при чем. Злой на весь белый свет. А одноклассники его и раньше подтравливали – он учится плохо и одежка у него из секонд-хэнда, мать все мне старалась получше и подороже покупать, потому что я типа девушка, а он все равно порвет и испачкает.

А теперь уж и вообще непонятно, кто кому и за что мстит. А школе оно все – зачем? И ты ж понимаешь, что никого нет, кто бы за Ваську заступился и что-то тут сделал. Никого нет…

Павлик довольно долго думает, а потом встает с дивана, поворачивается лицом к Веронике и говорит:

– Никого нет? Тогда это буду я.

На следующий день к директору школы приходит подчеркнуто аккуратно одетый десятиклассник и говорит, что у него есть план, как помочь социальной адаптации третьеклассника Васи.

Директор выслушивает план и говорит:

– Ой, да не неси ты ерунды! Нашелся спаситель. Сестра его небось тебя и настроила…

Тогда десятиклассник идет к учительнице и к завучу начальных классов и там и там слово в слово повторяет свой план. Завуч задумывается. А учительница воодушевляется и говорит: если они тебя там отпустят, то я согласна – вдруг и вправду сработает?

Завуч идет к директору. Оба соглашаются, что глупость. Но… Учительница согласна. Десятый класс – ЕГЭ нет. Да пусть его, все равно ничего не выйдет, но хоть родители будут пока спокойны.

На следующий день по-прежнему лощеный, высокий и серьезный Павлик появляется возле двери третьего класса за десять минут до звонка. Подзывает к себе Васю (который, естественно, прекрасно знает парня своей сестры), разворачивает его лицом к остальным собравшимся детям, обнимает за плечи и говорит:

– Я – Павел, его тьютор, сопровождающий. Я во всем – рядом с ним и за него. Но и ему бить никого не позволю. И я разберусь, что тут у вас и как. Так решил директор школы и все остальные.

Дальше приходит учительница. Абсолютно невозмутимо Павлик здоровается с ней, проходит в класс и садится на последнюю парту рядом с Васей. Слушает урок. На перемене играет с третьеклашками в ассоциации и «колечко, колечко, выйди на крылечко!» – это советы от будущего педагога Вероники. Разнимает ссорящихся и с карандашом объясняет Васе, как устроен его, Павлика, спиннинг. После окончания учебного дня провожает всех вместе с учительницей в раздевалку, машет Васе рукой с крыльца и идет на свои два оставшихся урока. Одноклассники Павлика относятся к эксперименту с доброжелательным интересом, заходят посмотреть и заодно шутят и играют с малышами.

К концу третьего дня обалдевший сначала (молчит и смотрит в пол) Вася вдруг понимает: это действительно его Павлик. И он действительно за него. И прямо в этот момент у мальчика меняется сам способ размещения в пространстве и как будто даже обмен веществ – он выпрямляется и начинает смотреть прямо перед собой и вокруг, движения становятся точными, а взгляд – чистым. Он начинает отвечать на вопросы – на перемене, а потом и на уроке. Павлик объясняет ему: «Пойми, ты не злой, и они не злые. Это как собака в клетке или на цепи сидит – протяни руку, и она укусит. Но выпусти ее, дай поесть и побегать, и она привыкнет и будет с тобой играть».

Родители класса между собой и на очередном собрании возмущаются: «Что это за придурь, этот большой парень, который за этим больным психом таскается? Все равно же это временно, а проблему надо решать радикально».

Учительница вдруг крысится на них и заявляет: «Мы сейчас пытаемся решить проблему как люди, а не как стая ворон! И у нас получается! А вам всем – сидеть, молчать, бояться!»

Дети говорят: «Вася нас больше не бьет. Он вообще намного лучше стал, и даже по математике пятерку получил. А его Павел – ужасно прикольный и добрый! Он и Васе очень помогает, и учительнице, и нам, если попросим». Так проходит два месяца. Павел учится по вечерам, Вероника делает за него проекты и составляет конспекты, его собственные оценки стали даже лучше, Васю просто не узнать, учительница торжествует, директор смотрит в пол и молчит.

– Я могу положиться на тебя? – спрашивает Павел Васю. – Мне не надо больше сидеть за этой ужасной партой?

– Не надо! – твердо говорит Вася. – Дальше я сам.

– Мы за ним, если что, присмотрим, – солидно замечает друг Васи, тот самый, за которым бегала психологиня, и остальные дети согласно кивают и спрашивают:

– Но на перемене ты же будешь к нам иногда приходить? Поиграть и вообще?

– Конечно буду, – кивает Павел. – И вообще буду за вами присматривать.

– А мы сделаем тебе самые красивые «секретики»! – хором говорят девочки 3 «Б» класса, которые все поголовно в Павлика влюблены. «Секретики» их научил делать сам Павел по наущению Вероники.

– Но ты не уйдешь совсем? Ты и дальше мой друг? – тихо спрашивает Вася на крыльце школы, где они стоят вдвоем. Павел молча и торжественно пожимает ему руку.

* * *

Всем, конечно, хочется совсем хэппи-энда. Простите, но его не будет. Павел и Вероника не стали парой, хотя и остались хорошими приятелями. Павел учится на инженера. Вероника успешно окончила колледж, но в конце концов решила, что хочет стать не учительницей начальных классов, а психологом. «Я поняла, что хочу не учить, а помогать», – так она мне сказала. За обсуждением этого вопроса Вероника ко мне и пришла.

Подросток Вася – балбес и нарушитель школьной дисциплины. Учится в основном на тройки, увлекается машинами и мотоциклами, ходит в детскую автошколу и собирается стать гонщиком и автомехаником одновременно. Но никаких коммуникационных проблем с одноклассниками у него с тех пор никогда не было и нет сейчас. А Паша – всегда на связи, его телефон выделен у Васи в записной книжке как один из самых главных.

* * *

После ухода Вероники я сидела и думала. Обычная, тривиальная история, которая, как правило, сначала долго-долго треплет нервы учителям, детям и родителям, а потом кончается какими-то резкими, не всегда оправданными действиями и остаточными психологическими травмами для всех участников. И какое оригинальное и, в общем-то, простое по исполнению решение нашел шестнадцатилетний подросток!

А где были все остальные? Молчат, смотрят в пол.

Может быть, можно что-то такое придумать? Ведь были же в СССР даже и традиции – вожатства, еще чего-то такого. И есть современные тенденции – тьюторство для реально больных детей и пр. И естественное желание старших подростков реализовать себя в чем-то нужном и полезном. Вот, может быть, где-то здесь, на стыке?

Я хочу, чтоб они умерли

– Вы знаете, он сам попросился к психологу. А ему даже четырнадцати еще не исполнилось. Это ведь странно, да? – женщина ожидающе заглянула мне в глаза. Но я не поняла, чего именно она ожидает – одобрения или возражения.

– Да нет, почему же странно? – я решила сказать, что думаю. Они же видят психологов в фильмах, читают в интернете. Может быть, нормальное такое любопытство: как это – сходить к психологу?

– Да, наверное, – женщина покачала головой, и я отчетливо увидела, что мои слова ее не убедили. – Но вы не думайте, у него хорошая гимназия и задают там вполне адекватно для школы такого уровня. Мы туда с трудом поступили, со второго раза, но это потому что, вы же понимаете, – в такие школы в основном кто идет и по каким каналам. А у него отличные способности. Он часто просто ленится…

«Ага, – подумала я. – Может, ей все не так уж непонятно, как она пытается изобразить. Интеллектуальный, но ленивый парнишка не хочет повышенной гимназической нагрузки и решил попытаться действовать без истерики и саботажа современным цивилизованным путем – заручиться поддержкой психолога (в интернете же психологи пишут в открытом доступе – ах, ах, ах, детей и подростков нужно понимать и поддерживать! – и почему кто-то думает, что сами подростки этого не читают?). А психолог, в свою очередь, сможет воздействовать на родителей – коварный, но, в общем-то, хороший план».

– Я вас выбрала, потому что вы не сюсюкаете, – честно призналась мать, еще утвердив меня в моем почти сложившемся мнении. – А он недавно на конкурсе «Книгуру» вашу повесть прочел, про «Дом за радугой».

– Хорошо, – сказала я. – Давайте я уже с самим Борей поговорю.

Боря оказался белобрысый, высокий, с большими ступнями и кистями, с грубоватыми чертами лица. Когда пройдет подростковость, – решила я, – получится очень эффектный мужик, с классической такой мужественной северо-западной внешностью.

Да и сейчас он выглядит то ли как баскетболист, то ли как завсегдатай дворовых разборок.

– Я ужасный человек, – чуть гнусаво сказал Боря, угнездившись в кресле и подняв почти к носу острые колени. – Возможно, я даже опасен для общества.

«Ох ты!» – я моментально бросила все свои выкладки про гимназию и насторожилась. Несовременная на первый взгляд мысль о дворовых разборках, возможно, вовсе не случайно пришла в мою голову. Интуиция? Во что же он вляпался?

«Ему нет четырнадцати, – пронеслось в голове. – А значит, и возраст уголовной ответственности еще не наступил. Он большой, сильный и неглупый. Его можно запугать, а потом безопасно использовать в любой схеме. Он сам попросил сводить его к психологу… Как именно мне, если что, связаться с полицией? Ну не звонить же по 02? Или как раз это и есть самое правильное? Там все звонки наверняка фиксируются, и они потом не смогут отвертеться… Господи, о чем я вообще думаю?!»

– Боря, поясни, пожалуйста, подробней, – попросила я. – В чем конкретно заключается твоя ужасность и опасность.

– Я хочу, чтобы мои родители умерли.

– Ты хочешь их убить? – меня отчетливо несло по криминальной стезе.

– Нет! – Боря даже отшатнулся в кресле. – Я не хочу убивать!.. Я… я хочу, чтобы они просто делись куда-то. Но куда же? Умерли – это проще всего. Автокатастрофа, например, или еще что-нибудь такое. Раньше я хотел сам умереть, а теперь думаю – пусть лучше я останусь, а они… И это, конечно, ужасно, я понимаю. Таких, как я, быть не должно. Я сначала думаю, а потом сам себя боюсь.

Так. Ничего психиатрического я в Боре решительно не чувствую. Обычный подросток. Крайне встревоженный, запутавшийся в собственных противоречивых импульсах – но и только. Значит, что-то происходит снаружи. Не в гимназии и не во дворе. В семье. И что же у них там делается-то?

– Твоя семья – это мама и папа?

– Еще бабушка и дедушка. Они тоже в нашем доме живут, на девятом этаже.

– Если твои родители умрут, ты хотел бы остаться с бабушкой и дедушкой?

– Нет! Нет! Надо, чтоб они тоже… ну… вы понимаете…

Ага. Что бы это ни было, но бабушка и дедушка тоже в этом порочном кругу. Раньше Боря хотел умереть сам. Пока не вырос и не окреп настолько, чтобы пожелать сразу всем своим родным: чтоб вы все сдохли!

Теперь он хочет еще и разобраться в происходящем. И я, разумеется, должна ему помочь.

– Боря, а вот что же ты собираешься делать, если все твои родители и прародители вдруг окочурятся? – делано удивилась я и даже изобразила улыбку. – Работать официально и зарабатывать на жизнь ты еще не можешь. Воровать пойдешь? Бродяжничать или – что?

Неожиданно Боря взглянул мне в глаза и светло и радостно улыбнулся в ответ:

– Нет, что вы! Конечно, меня в детдом отдадут!

– Ты хочешь в детдом?!

– Нет, не то чтобы хочу. Но это ведь тоже ничего такого страшного. И не очень надолго. Но я думаю, что меня потом усыновит кто-нибудь – я же здоровый, нормальный, учусь в гимназии, могу по дому помогать.

– И кто же, ты хотел бы, чтоб тебя усыновил?

Тут я подумала, что у него, может, есть какие-то кандидаты, и он просто мучительно, много лет завидует какому-нибудь приятелю, у которого, по Бориному мнению, идеальная семья. С предподростками такое случается.

– Да мне, в общем, все равно, – разрушая и эту мою гипотезу, Боря пожал плечами. – Мне главное, чтоб там еще кто-то был, ну, дети какие-нибудь. Знаете, я тут читал, сейчас люди берут вот всяких с отставанием в развитии или больных – а им за это деньги платят. И они на это живут, а тех растят. Вот, может, к таким бы попасть, ну им же хочется, наверное, иногда кого-нибудь и нормального – для разнообразия и для помощи – а я бы с теми в футбол играл, или уроками занимался, или вот оригами делал – я во втором классе в кружок ходил и там научился, мне нравится. А потом я вырасту и чего ж – квартира у меня будет, выучусь на кого-нибудь и буду уже сам работать. А с теми дружить, конечно, и помогать.

Так. Мечта этого ребенка определилась: после гибели всех родных попасть на время в большую опекунскую семью, где много детей и дети с нарушениями в развитии. А потом сохранить с ними теплые эмоциональные связи, но жить уже отдельно, в оставшейся после смерти родителей квартире. Странно? Да не то слово!

И главное – я ни на шаг не продвинулась в понимании причин.

– Боря, а что тебя не устраивает в родной-то семье? Что, собственно, там такого ужасного происходит?

– Ничего, – Боря снова опустил голову и потускнел. – Я же говорю: это я сам такой ужасный. Таких быть не должно.

Я решила зайти с другой, явно воодушевляющей мальчика, стороны.

– А что бы делали с тобой те, другие, ну, приемные родители? Если там много детей, да еще и больные, так они же, наверное, каждому ребенку совсем немного внимания могут уделить?

– И пускай! И пускай бы! Совсем пускай не уделяют! Пускай им будет наплевать на все! Как я учусь, что ем, как одеваюсь, как сдам ЕГЭ, куда поступлю, с кем и о чем переписываюсь, сколько сплю и сколько в компьютер играю! Я сам им уделю внимание, если им вдруг надо будет, или помочь чего! И они же не скажут, что моя работа – это учиться. Работа это работа, когда другим польза, а учеба – это учеба для себя, правильно? А вдруг они веселые окажутся? И можно будет с ними просто пошутить и посмеяться? Хотя бы иногда? Или поговорить о футболе? Или об играх? Или о музыке? Ну и если не с ними, если им некогда, тогда с теми ребятами, которые еще там.

Я тихонечко и облегченно выдохнула сквозь стиснутые зубы.

– Твои родители все контролируют?

– Это плевать! – Боря неловко отмахнулся длинной рукой. – Это пережить можно, хотя и противно. Но им все не нравится. Все, понимаете? Они все ругают. Каждый вечер и по утрам иногда. Много лет. Подряд. Им не нравятся черные (они тупые и ленивые), белые (они зажравшиеся и тоже отупевшие) и китайцы (они как муравьи и скоро все захватят). Кавказцы (они наглые) и евреи (они везде проникают). Наша страна и наше правительство ужасные. Мы – народ рабов. Но нас все зажимают, хотя мы и сами виноваты, что не сумели себя поставить. И европейское правительство, и американское тоже нехороши и везде лезут, куда их не просят. Начальники все дураки, все везде воруют, все всем по всем каналам врут, и каждый блюдет свою выгоду. В гимназии у нас тоже так, и учителя выслуживаются перед родителями и начальством, а не учат всех по-честному. А в прошлой школе было еще хуже. Молодежь дебильная, но с претензиями, дети избалованные, а старики никому не нужны, но все равно живут, потому что медицина развивается и детей выхаживают таких, которые лучше бы умерли. Я раньше всему этому верил и сам хотел умереть, а теперь думаю – пускай лучше они, зачем же им жить в таком плохом мире?

– Бедненький, – искренне пожалела я, представив, как единственный, неглупый и наблюдательный ребенок растет в этой семье, а у него над головой годами ходят и разглагольствуют большие, значимые и вроде бы родные люди и транслируют все вот это выше им изложенное. – Но, может, это они не всерьез, а так – иногда и в сердцах?

– Нет, – твердо сказал Боря. – Всегда. Только так. А сами они – хорошие. И я должен быть и думать как они. Либо ты сожрешь, либо тебя. Я понимаю, что все это, про их смерть и усыновление, это у меня просто такие дурацкие фантазии. Но что мне делать-то? Вот я прочел вашу книжку про Дом за радугой. Там у главного героя, Дима, тоже вроде как благополучная семья, но жить невозможно. Но у него хоть прабабушка была, а когда она умерла, он сбежал. Но это же фантастика. А мне – что?

– А ты ведь сам-то знаешь, как оно все по правде? – серьезно глядя Боре в глаза, спросила я тем тоном, которым когда-то, полвека назад, разговаривали в нашем дворе.

– Иногда мне кажется, что знаю, а иногда – что нет, – так же серьезно откликнулся Боря.

– Вот! Если бы ты думал по-другому, ты бы от них ничем по сути не отличался. Ты сомневаешься – это самое правильное. Значит, есть надежда.

– Надежда на что? – Боря подался вперед и острые колени почти закрыли его лицо.

– Что ты возьмешь на себя ответственность. Твои родные все время в позиции жертв – страна не та, правительство не то, все вокруг злонамеренные лжецы. Мы хорошие, а вот они пускай изменятся, чтобы мы их хоть за что-то похвалили. У себя в гимназии наверняка тоже встречал: я не виноват, что двойку получил, это учительница ко мне придирается.

– Да.

– Ты в той же самой позиции – заметил? Семья плохая, пусть они умрут, пусть меня возьмет хорошая, веселая, и пусть со мной разговаривают, а сколько я на компьютере играю – пусть не видят. В чем отличие?

– Ни в чем, – признал Боря после долгих раздумий, во время которых он несколько раз вскидывал голову, чтобы что-то сказать, но сам же себя и обрывал. – А как правильно?

– В мире и в людях есть все – и прекрасное, и ужасное, и подлое, и возвышенное, и скучное, и веселое. Если ты все это видишь, и выбираешь, и стоишь на своем, ты сам формируешь мир вокруг себя – к тебе подтягивается именно то, что созвучно твоему выбору. Помнишь, как это произошло с Димом из моей книжки?

– Помню. Вы думаете, я так смогу?

– Конечно, сможешь. Ты, по всей видимости, очень силен, если все эти годы умудрялся как-то противостоять общесемейной позиции и сам не уверился в том, что мир именно таков, как тебе рассказывают.

– Мне всегда казалось, что если я уверюсь, то сразу умру.

– В каком-то смысле это так и есть, – подумав, согласилась я.

* * *

– Что он вам сказал? Жаловался, что лишаем телефона, да? Нам нужно на что-то обратить внимание? Какие-то отдельные гимназические предметы? Может быть, что-то о профориентации? Понимаете, он до сих пор категорически отказывается отвечать на вопрос, кем он собирается стать, – сказала мать Бори, зайдя ко мне в кабинет.

– Обратите внимание на предметы естественно-научного цикла – биология, география, – сказала я. – И на тонкую моторику. Боре очень показаны занятия оригами. Они способствуют выработке концентрации внимания. Профориентация целесообразна в начале десятого класса. Рекомендую большой тест и собеседование на молодежной бирже труда.

– Большое вам спасибо! – с чувством сказала женщина. – Вот сразу видно – специалист! Четко и конкретно. Без лишнего бла-бла-бла.

* * *

– Как признаваться в любви? – спросил Боря. – Я тебя люблю. Ок. Но что я могу предложить? За что взять ответственность? Мне уже почти шестнадцать, но мы же не можем сейчас пожениться, жить вместе. Она увлекается аниме, мы собираемся вместе поступать в педагогический, но на разные факультеты. Помните, как я хотел играть в футбол с приемными больными детьми? Во мне вот что-то такое так и осталось. Я уже был помощником вожатого в лагере. Она говорит, что ей это во мне ужасно нравится.

– Где вы познакомились? В лагере?

– Нет, в кружке оригами. Мы встречаемся один год и восемь месяцев. Она говорит, что мы друзья, но я…

Потом мы очень долго все это обсуждали. Это было очень трогательно и красиво, я даже позавидовала немного, честное слово.

А вам оно зачем?

Недавно пришли мама с дочкой. Очень симпатичные, блондинистые, большеглазые (все тогда еще носили маски, а под ними больше-то ничего толком и не разглядишь), явно похожие между собой. Девочка тринадцати лет больше молчит, а у мамы полный набор стандартных запросов современного российского интеллигентного родителя, соответствующим образом сформулированных.

Раньше (ну, допустим, четверть века назад и дальше вглубь) это формулировалось так:

– Доктор, вот как нам его заставить, чтобы сам уроки делал и учился как следует и мне не приходилось все время орать, ну и чтобы по дому матери помогал без постоянных одергиваний и повторений по сто раз? Да, и чтобы вообще родителей слушал и уважал – мы ж взрослые и лучше знаем, а он – чего он вообще пока в жизни понимает? Вот меня с братом отец порол за двойки как сидорову козу, а мы и пикнуть против него не смели. Я и жена, мы современные люди и против этого, и мы сына никогда не били, и он, – подумайте только! – теперь на родителей огрызаться пытается!

Сейчас, в эпоху толерантности и политкорректности, это же самое при визите к психологу формулируется следующим образом:

– Вы знаете, Екатерина Вадимовна, мне очень хотелось бы установить с моим ребенком доверительные отношения и способствовать его эффективной самореализации, которая – вы же понимаете! – невозможна без получения хорошего образования. Но как мне правильно донести до нее и развить соответствующую мотивацию? Вы знаете, у меня с моей матерью были очень сложные отношения, и поэтому мне всегда хотелось, чтобы мы с дочерью стали друзьями, чтобы не было насилия и она сама понимала, и мне казалось, что я со своей стороны делала все возможное, и читала соответствующие книги, и ваши в том числе… но в последнее время между нами очевидно нарастает непонимание…

Ну вот, значит, вчера у нас второй вариант в его обычной форме, девочка, как уже упоминалось, в основном молчит, а матери я все время задаю один и тот же вопрос: сформулируйте, чего и как вы бы хотели? – и мы с ней с той или иной степенью конструктивности обсуждаем разные аспекты их семейной рутины и даже какие-то профориентационные вещи.

Поговорили об «установлении доверительных отношений» и прочем, вроде даже к чему-то конкретному пришли. Ок. Но в конце мне кажется правильным все-таки и к девочке обратиться, и я обращаюсь:

– Может, ты хотела бы еще о чем-то поговорить? Есть ли у тебя какие-нибудь вопросы? То, что мы с мамой не обсудили еще?

И вдруг девочка едва слышным голосочком выдает:

– А вот про мою учебу… Мама не сказала…

Я сначала почти опешила. То, что они все ненавидят – ах, он мог бы лучше учиться, я знаю, и учителя говорят, но совершенно не старается, и не хочет напрягаться, и гаджеты, и я ему сто раз говорила, если ты не будешь сейчас, то потом… – она хочет, чтобы мать сейчас все это актуализировала?! Ей это зачем?

Помолчала полминуты, прокрутила в голове весь наш только что состоявшийся разговор и – вдруг поняла!

Девочка-то, оказывается, очень умна, тонка и наблюдательна! И, несмотря на свою стеснительность, решилась обратить наше внимание на свое понимание явного лицемерия беседы двух взрослых, произошедшей в ее присутствии.

Ведь вот это вот – совсем в материных запросах не прозвучавшее – и составляет бо́льшую (и худшую!) часть их повседневных коммуникаций.

– Ты уроки сделала? Ты понимаешь, что нужно учиться? Если бы ты сейчас вот села и все сделала, то потом могла бы быть свободной и делать что хочешь. Ты понимаешь, что от этого зависит твое будущее? Почему ты не подошла к Марье Петровне и не договорилась исправить? А кто должен за тебя следить, что тебе задали? Ты понимаешь, что для того, чтобы хоть куда-то поступить, нужен приличный аттестат?

И так изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год…

А вместо этого мы час говорили (я очень старалась быть конкретной, но все-таки отвечала на конкретные запросы строго по темам) – о «личном пространстве», о поисках себя, о распределении домашних обязанностей, сложностях межличностных отношений у разновозрастных сибсов и т. д. и т. п. «Товарищи взрослые, а вы понимаете, что я понимаю, что вы лицемерите?» – вот что спросила нас светловолосая большеглазая девочка тринадцати лет.

Что же с этим делать?

У меня есть мнение, и я сейчас с уважаемыми читателями им поделюсь.

Пункт первый. В отличие от некоторых моих коллег, я не считаю, что правильным решением здесь будет «все немедленно прекратить, плюнуть на все уроки и говорить с ребенком только о вечном, умном и добром!». Родители не роботы, а живые люди, и если сейчас их почему-то больше всего «вечного, умного и доброго» волнует то, что будет у их ребенка в четверти по русскому языку в четвертом классе или по геометрии в девятом, – то так тому и быть. Других родителей у этого ребенка просто нет и в ближайшее время не предвидится. Если они будут регулярно ребенку врать и наступать на горло собственной песне, то либо у ребенка разовьется тревожность от двойственности ситуации (которой вообще не было у братьев из моей первой цитаты, ибо они четко знали, как устроен их мир: принес двойку – получи по заднице! – и до следующей двойки свободен от родительского внимания к твоей учебе), либо у самих родителей разовьется психосоматика – а кому это надо?

Пункт второй. Оставайтесь собой, но возьмите на себя ответственность. Это вам важно, что будет у вашего ребенка по английскому. Так ему и говорите, без ссылок на то, что вы заботитесь о его будущем и, не исправив сейчас двойку, он потом не сможет найти своего места в жизни и получать достойную зарплату и от людей уважение. Признайте, что вы вообще почти ничего не знаете о мире, в котором будет жить взрослым человеком ваш ребенок. Значит, так честно и скажите (сначала себе, а потом ребенку): тебе, дорогой, досталась такая мать, которая вот так специфически реагирует на тройки по основным предметам, возбуждается и начинает истошно орать про всякие прогностические вещи, о которых не имеет на самом деле ни малейшего представления.

Пункт третий. Старайтесь быть максимально конкретными в описании своих ритуальных (успокаивающих вас) действий, чтобы ваш ребенок понимал происходящее по крайней мере не хуже тех братьев, которых пороли за двойки сорок лет назад. Например: каждый день, начиная с 17 часов дня, я, потому что мне так удобно, буду по семь раз торжественно возглашать – садись за уроки, сын мой! – а потом, если ты еще не сел, хватать твой телефон и убегать с ним из дома, громко стеная о неудавшейся жизни и потерянном поколении. Ну или любой другой алгоритм, который кажется вам более или менее отвечающим вашей внутренней конституции. Главное, чтобы ребенок знал, как оно устроено и чего ему ожидать. И понимал, что все это имеет отношение к вам, а не к нему. Дети могут спокойно принять почти любым образом устроенных родителей – помните это. Но наиболее неврогенны родители лживые и непредсказуемые.

И наконец пункт четвертый. Последовательно реализовав предыдущие три пункта и обнаружив себя ежедневно исполняющим тот или иной ритуал, касающийся учебы вашего ребенка, спросите себя: а мне это зачем? Какую свою задачу я этим решаю? И честно ответьте самому себе на этот вопрос.

Там уже кто-то есть

Женщина с моложавым лицом и усталыми глазами. Меня такое всегда пугает, потому что обычно это значит примерно следующее: много лет что-то происходит, и к этому уже в каком-то смысле привыкли, и надежду исправить потеряли, но все равно каждый день, хорошо если не каждый час, думают – а может быть, все-таки… а вот если бы… ну а вдруг… Разговаривать с такими людьми тяжело.

– Я вас сразу хочу предупредить: мы наблюдаемся у психиатра.

Ага. Вот все мои предположения сразу и подтвердились. Лучше бы не подтвердились, конечно, но кто меня спросит.

– С каким диагнозом?

– Ой, нам что только не ставили!

– Между чем и чем?

Боится сказать, произнести вслух. Кажется, если что-то не произнесено, оно как бы дальше от меня. Архаика. «Не поминай черта…» Я решаю быть гуманной.

– Как зовут вашего ребенка?

– Владислав.

– Сколько ему лет?

– Пятнадцать.

Оцениваю навскидку образованность и природный ум женщины. Оценка получается довольно высокой. Наверняка за все эти годы она прочитала и самостоятельно проанализировала кучу всего из интернета. Спрашиваю напрямую:

– Процесс или статус?

Начинает плакать. Это ответ. Со статусом с годами смиряются.

Мне ее жалко. Но вряд ли она пришла за жалостью. Ко мне за жалостью не ходят. Я не эмпат и не последователь Карла Роджерса.

Но немного надо подождать. Я жду. Потом спрашиваю:

– Что происходит? Чем я, на ваш взгляд, могу вам помочь?

– Я именно и хочу понять, что происходит, – наконец всхлипывает она. – С вашей помощью.

Я сразу приободряюсь. Вот это как раз по моей части. Она замечает изменение моего настроения и перестает плакать.

– Давайте самый тревожный эпизод. Вот который вас выморозил и заставил искать еще кого-то. Только подробно.

– О, это очень просто! – она вроде бы тоже приободрилась, промокнула глаза и нос платком. Но глаза – круглые и испуганные. – Представьте: я заглядываю к нему в комнату, он сидит перед компьютером… Знаете, сейчас дети все больше в телефонах своих, а он нет – всегда предпочитает перед большим экраном, если можно. И уроки делать, и вообще все.

«Ага, – отмечаю я для себя. – Все не так-то и плохо. Владислав учится в школе, делает уроки, пользуется компьютером».

– Правда, у него компьютер почему-то на полу стоит, в углу, а он перед ним иногда даже лежит – на коврике, разложит все там и говорит: «Мне так удобнее…»

– И вот вы заглянули в комнату к Владиславу… – напоминаю я.

– Ну да. А он в больших наушниках, меня не видит и не слышит. И вот он говорит, непонятно кому, но смотрит вроде бы на экран (на экране такой ромбик объемный плавает): «Может быть, ты согласишься пожить и во мне тоже? Я думаю, это было бы интересно и для тебя, и для меня, расширение возможностей, обещаю без необходимости тебе не мешать»… Я сейчас воспроизвела практически дословно. Там было и дальше что-то еще в том же духе. Но я уже не выдержала, подошла и спрашиваю: «С кем ты разговариваешь?!» Он повернулся и сначала заорал: «Не твое дело!» (лицо прямо перекошенное все) – а потом, видимо, взял себя в руки и сказал: «Ты все равно не поймешь. Выйди отсюда и закрой дверь. Я тысячу раз просил вас стучаться». – А какой, скажите мне, смысл к нему стучаться, если он все равно в наушниках и ни черта не слышит?

– До этого эпизода были галлюцинации, голоса, бред внедрения и всякое такое?

– Нет. Только сейчас началось, в том-то и дело. Я побежала к психиатру, он говорит: надо госпитализировать, пока чего-нибудь не случилось.

– Уже были госпитализации?

– Одна, в десять лет. Его тогда из школы попросили уйти. В больнице якобы пытались разобраться с диагнозом. Мы потом его полгода в себя приводили. Он сидел на кровати и не разговаривал почти.

– Когда вы, семья, поняли, что с вашим ребенком что-то не так?

– Да лет в пять, наверное. До этого думали – такой характер. Если его не трогать, так и он никого не трогает. Все вроде понимает. Говорит, когда ему что-то надо. В садике нам сказали – покажите вы его кому-нибудь. Ну мы пошли, а нам сразу – да он же у вас аутист! Мы так и сели. Потом отец сказал: «Ерунда это все какая-то! Мальчишка как мальчишка! Просто упрямый».

– В школе?

– В школу он пошел по возрасту, в обычную, во дворе. Умел читать и писать. И тогда же, в первом классе, он придумал свой язык. Точнее не язык, а письменность.

– Поясните.

– Он придумал буквы и знаки. Свои собственные. Он нам с отцом объяснил – тогда он еще думал, что мы можем его понимать. Там были и звуки, и еще несколько знаков, которые определяли самые распространенные слова и связки. И еще важно было – что над чем находится, каждая строчка это как бы три уровня. Всего знаков было семьдесят два. Он обучил на них писать двух своих друзей, и они втроем переписывались своим тайным шрифтом.

– У Владислава в школе были друзья?

– Да, было двое. Они ему в рот заглядывали, он все время что-то им рассказывал и придумывал. Один из них сейчас живет в Германии, и они иногда до сих пор присылают друг другу письма, написанные той детской азбукой. Поздравления с днем рождения и еще что-то. А второй в какой-то момент переметнулся и стал во главе тех, кто Владика травил.

– Когда началась травля?

– Ну вот где-то в конце третьего класса, наверное. Учительница тогда тоже честно сказала: «Я от него устала».

– Почему? Что он делал?

– Да, в общем, ничего такого. Не бегал, не орал, не хулиганил. Но он выполнял задания на уроке только тогда, когда ему хотелось. Это было приблизительно в половине случаев. Иногда мог напевать себе под нос. Разрисовывал картинки в учебниках. Пару раз нарисовал неприличные карикатуры. Выписал в столбик в тетрадке матерные слова и разобрал их по составу – ну, корень, приставка, суффикс и все такое. Правильно. Учительницу раздражало, конечно. И когда дети припечатали: придурок! – она особенно и не возражала. Сказала, что по вашему сыну с самого начала плачет спецшкола.

– Но?..

– Но он усваивал основную программу на твердую четверку. А по биологии, географии, физике и химии в третьем классе знал больше восьмиклассника (они его как-то на перемене позвали и проверили).

– Вы сменили школу?

– Да. После больницы он отказался в ту идти.

– Сейчас где Владик учится?

– Это вроде как домашнее обучение, но мы приписаны к школе, он туда ходит на некоторые уроки и там же сдает все.

– Успешно?

– Вполне. Но вот последнее время говорит: мама, папа, ну неужели вы не понимаете, какая все это фигня – все это обучение по учебникам и предметам?

– Это как-то связано с его нынешними бредовыми идеями?

– Думаю, да.

– Озвучьте свой страх.

– Это шизофрения. Он прямо сейчас начнет деградировать и в конце концов умрет. Просто так, от побочного действия таблеток, или покончит с собой. Это будет продолжаться много лет и полностью разрушит все вокруг, в том числе и мою жизнь.

Я мысленно зааплодировала краткости и ювелирной точности формулировки и поняла, что в своих первоначальных прикидках насчет ее интеллекта была абсолютно права.

– Хороший вариант?

– Это разновидность аутизма. Не самая страшная – он говорит, общается, способен обучаться. Он вырастет и сможет как-то работать по интернету, зарабатывать, чтобы хватило на еду, одежду и оплату коммунальных услуг. Квартиру мы ему купим.

– Вы озвучивали Владику оба варианта?

– Конечно нет!!!

– Озвучьте.

– Зачем?!

– У вас талант к формулировкам. Талантом надо делиться. Владика-то вы привели? Я хочу с ним поговорить без вас.

* * *

Владик толстый и низенький. Глазки в щечках. Похож на декоративного хомячка.

Интересно, она ничего не сказала о таблетках.

– Влад, ты принимаешь какие-то таблетки?

– Ага. Они говорят, что это витамины. Но, конечно, врут. Я пробовал их за щеку и выбрасывать. Этому меня еще в больнице научили. Но тогда мне труднее… труднее делать обычное, то, что надо. Вы понимаете?

– Конечно, понимаю. Мать чуть не до смерти напугал твой разговор с пустым экраном. Что это было?

– А вы пользуетесь интернетом?

– Ну разумеется, пользуюсь.

– В телефоне?

– Нет. Я пользуюсь либо планшетом, либо большим компьютером. С телефоном я не могу, я по нему только звоню.

– Вот! – неожиданно обрадовался Владик. – А большинство сейчас с телефонами, даже дома, это потому что телефоны маленькие и через них не так заметно. А большой экран – это совсем другое дело. А вы разве не чувствуете?

– Не чувствую – чего?

– Что там уже кто-то есть.

Так. Я взяла паузу секунд на тридцать, надеясь, что Владик меня поймет. Он явно понял и ждал, и смотрел с сочувствием. Взгляд у него был прямой и вполне эмпатичный.

– Скайнет? – предположила я наконец. – Из «Терминатора»?

– Ну это смешно, – улыбнулся Владик. – Для детей. Но в каком-то смысле… Да. Да, сложность этой штуки уже достигла некоего уровня, и стало возможным там… трудно подобрать слово… родиться… завестись… нет, все не то.

– Поселиться? – я вспомнила общение со «штукой» самого Владика.

– Да. Наверное, это точнее всего. И теперь оно там живет, и даже удивительно, как этого можно не заметить. Я думаю, все это замечают на самом деле, только боятся признать.

– А где оно жило до того?

– Да везде, – Владик пожал плечами. – Наверное, труднее сказать, где наоборот – никогда и ни за что. Вы же историю знаете? В камнях жило, в деревьях, в источниках, Солнце и Луна – это очевидное для всех народов было. В грозе. Люди всегда любили его конкретно селить, потому что так проще коммуницировать, и понимать, и принимать. В разное. И даже в себя. Вот в сына еврейского плотника Иисуса, в ближневосточного торговца Мухаммеда, в индийского принца Гаутаму, это только самые известные, ну и еще – вы же знаете, даже сейчас найдется несколько десятков, которые и про которых последователи скажут, что они… Я тут недавно читал, накануне Первой мировой войны у нас в России прямо всплеск был всяких богородиц и прочего такого.

Я осторожно сжала кулаки и напомнила себе, что ему пятнадцать лет. Потом отогнала дикую мысль, что в него, Владика, «оно» уже тоже по приглашению заселилось и теперь со мной оттуда светски беседует.

– Ага. Значит, ты полагаешь, что есть некая сущность более высокого уровня, для которой постоянно усложняющийся интернет уже стал подходящим местом обитания?

– Да, именно так, – обрадовался Владик.

– И она с тобой как-то оттуда общается?

– Да я бы так не сказал, – мальчик с сожалением покачал головой. – Я просто знаю, что оно есть. Вижу его там, чувствую. Иногда можно что-то спросить. Ответ не сразу, и понять трудно, но можно.

– Дельфийский оракул, ага, – кивнула я. – Но зачем же ты звал ее в тебе-то поселиться? Не дают покоя сомнительные лавры Иисуса с Мухаммедом и Гаутамой? Если помнишь, там все было ближе к терновому венцу вообще-то. И в решающий момент «Или́, Или́! лама́ савахфани́?»

– Нет, нет! – отмахнулся Владик. – Я совсем не для этого. Не проповедовать, не для людей. Я для него. Думал, может, ему прикольно будет. Я же все-таки двигаться могу, смотреть по сторонам, ходить по улице, и там… слушайте, а ведь вы правы! У меня жизнь-то скучная для него совсем, и ничего нового… Я же в основном в этот же экран и пялюсь! Или в школе, но там тоже скучища смертная!

– Не лишено логики, – рассудила я. – Это как если бы древняя гречанка, которая призывала вселиться в себя нимфу источника, целыми днями сидела на берегу этого источника и стирала в нем белье и больше вообще ничего не делала.

– Да! – воскликнул Владик. – Да! Теперь я понял. А то ведь не понимал и даже обижался немного, если честно. А чего ему с меня? Увидеть оно и так все теперь может, везде же объективы есть, передвинуться куда мне и не снилось… И чего мне сделать?

– Чувства, – сказала я. – Переживания. Дружба, любовь, поиск, открытия, разочарования, – думаю, именно для этого оно нас и держит. Поэтому просто прожить как можно более полноценную жизнь – и все, сценарий исполнен. У матери для тебя есть две программы, причем обе хуже…

– Они не понимают…

– Конечно. Но ты не можешь требовать понимания от других людей… Прикинь сейчас, сколько всего ты не понимаешь и не принимаешь в жизни окружающих.

– Да. Не могу. И сам почти ничего не понимаю… И не принимаю, да… Просто прожить жизнь?

– Не просто. Как можно более полноценную по общепринятым стандартам. Ты же понимаешь, откуда эти стандарты взялись?

– Ну конечно. Как ему интереснее… А вы сама в бога верите? Хоть в какого-нибудь?

– Нет, я атеистка.

– И что же, для вас совсем-совсем – никогда и ничего? Даже намека?

Я задумалась. Хотелось ответить честно. Потом сказала:

– Есть песня в исполнении певицы Далиды – «Аранхуэс». Там в конце слова, в переводе приблизительно такие: «Вечер уже здесь, вместе с воспоминаниями, и хочет нам сказать, что мы никогда не одиноки». Это я понимаю.

– Я понял, спасибо.

* * *

Мать смотрела на меня пугливо-ожидающе.

Что я могла ей сказать? Я опять решила быть честной.

– В современном правописании это именно то, что называют шизофренией. На языке другой эпохи его назвали бы визионером. Но ваш Владислав еще в детстве придумал свое собственное правописание. И в этом его и ваша единственная надежда.

В ее глазах слезы стояли, не проливаясь.

Из коридора торжественно звучал Аранхуэсский концерт.

Добавьте женственности

– Главное – мы ведь сами во всем виноваты! – мужчина сокрушенно покачал крупной головой с обильной сединой. – Сами все и сотворили, своими вот этими руками… – он буквально вытянул руки и с тоскливым удивлением взглянул на большие, красивой формы кисти.

Его жена согласно закивала и осторожно промокнула платочком накрашенные глаза. Я не знала, что и думать. Никакого ребенка или подростка они с собой не привели. По возрасту они могли быть как отцом и матерью, так и бабкой с дедом.

– Ну и что же вы такое натворили? – тоном строгой воспитательницы детского садика спросила я. – Рассказывайте уже!

Мужчина улыбнулся – словил иронию. Женщина осталась серьезной.

– Нашу дочь теперь дразнят шлюхой, – горько сказала она. – Причем дразнят не зря, не на пустом месте. Ей шестнадцать лет. И мы сами во всем виноваты.

Я по-прежнему ничего не понимала. Мне было очень сложно представить себе, что эти вот сидящие передо мной люди как-то способствовали повышенной сексуальной активности своей шестнадцатилетней дочери. Разве что на пике подросткового кризиса выгнали ее из дому?

– У вас с вашей дочерью было много конфликтов? Скандалов?

– Да нет! В том-то все и дело! Никаких скандалов не было! Теперь, конечно, есть… Мне уж и из школы звонили – примите, говорят, меры, да я и сама как это увидела в интернете, так чуть со стыда не умерла.

Ага. Теперь я, кажется, наконец все поняла, это интернет-история. Телефонов и прочих гаджетов у современных подростков много, ума и прогностического мышления мало. Какие-то эротические или даже порнографические фотографии или ролики с участием девочки оказались в сети, попались на глаза ее одноклассникам, учителям… По-прежнему непонятно – при чем тут родители? Но это мы сейчас узнаем.

– Расскажите с самого начала, и ничего не упускайте, – велела я, глядя на мужчину. – Вот с того момента, когда все было нормально и никаких скандалов, до сегодняшнего, когда дразнят, скандалы и «мы сами виноваты».

– Хорошо, – согласился мужчина по имени Виктор. – Сейчас расскажу. Может, хоть вы придумаете, что нам теперь делать.

Рассказ Виктора оказался много более замысловатым, чем мне мыслилось вначале.

В семье Савельевых было два сына, родившиеся почти подряд, с разницей в полтора года. Разумеется, второй беременностью хотели девочку, но что получилось, то получилось. Вторые роды были тяжелыми и не особенно благополучными, мать долго восстанавливалась, потом занимались развитием слегка отстающего второго сына. Когда все наладилось, время вроде бы уже и ушло. Сама по себе Лидия больше не беременела. Проконсультировалась со специалистом. Специалист сказал, что есть всякие методики, но признал риски существенными – и для матери, и для будущего ребенка. Да и чем плоха семья с двумя детьми, с двумя сыновьями? Ничем не плоха. На том и порешили.

Мальчишки росли на удивление дружными и какими-то одинаковыми, как будто были не погодками, а однояйцевыми близнецами – всегда хотели одного и того же и все делили пополам. Старший как будто бы все время слегка тормозил, чтоб младший мог за ним поспеть. В раннем детстве ходили по массажам и логопедам с младшим, но потом оба сына хлопот родителям почти не доставляли. Звезд с неба не хватали, но и из школы их не гнали. Ничем сильно не увлекались, но всегда ходили в какие-то сменяющие друг друга кружки. Нигде никаких особых успехов не достигали, но были, в общем-то, на хорошем счету как спокойные и исполнительные, на которых можно положиться. В компьютерные игры играли вместе с отцом, с ним же ходили болеть за «Зенит». Когда старший переходил из средней школы в колледж, Лидия внезапно забеременела.

Супруги сначала растерялись, потом обследовались и получили вердикт: да все вроде нормально. Позволили себе обрадоваться и через несколько месяцев сообщили сыновьям: у вас будет сестричка.

– Ура! – сказал младший при молчаливой поддержке старшего. – Вы не волнуйтесь, мы ее всему обучим.

Родилась Мария, Машенька. Понятно, что с самого начала – баловень семьи, по первому требованию переходила с рук на руки и своими ногами уверенно пошла только на третьем году, до этого все больше ездила на отцовской или на братниных шеях. Покровительство братьев и любовь родителей границ не имели, тем паче что Машенька получилась яркая, смышленая, бойкая и языкатая – и захочешь не заметить, да не получится. С самого раннего детства любила все разбирать и раскручивать, что ей, конечно же, позволяли. Все кукольные домики, старые телефоны и даже иногда сами куклы быстро превращались в ее руках в кучу деталей.

Когда Маша пошла в школу, семью накрыла нешуточная буря – братья всерьез влюбились в одну и ту же девушку. Она долго кокетничала с обоими, но в конце концов выбрала старшего. Младший бросил институт и ушел в армию. Старший женился. Тогда же приблизительно Маша сказала, что будет автомехаником, и велела звать ее только Марией, потому что Мария – это и мужское имя тоже, например Эрих Мария Ремарк.

Младший сын, вернувшись из армии, закончил-таки институт и начал успешно делать карьеру в иностранной фирме. Заявил, что никогда не женится, потому что все женщины обманщицы по природе и их даже осуждать за это нельзя. Купил машину, научился кататься на горных лыжах и взял квартиру в ипотеку. Старший, уже с двумя детьми и средне-специальным образованием, вечно замотанный и озабоченный дефицитом семейного бюджета, посматривал искоса и с завистью. Но зато у меня семья и дети, а это главное, правда, мам, пап? Братьев как будто бы неожиданно накрыла та конкуренция, которая начисто отсутствовала в детстве. Родители растерянно наблюдали, стараясь не становиться ни на чью сторону, ничего не хвалить и ничего не осуждать.

Но когда Маша вдруг между делом за семейным обедом заявила, что она, возможно, трансгендер и хорошо, что сейчас пол поменять не очень сложно, – у всей семьи словно сорвало резьбу.

Все орали и визжали как резаные. Мать плакала и по сотому разу рассказывала, как она двадцать лет мечтала о дочери. Братья вдруг снова объединились и в унисон твердили, что им нужна их сестра, а не порезанный инвалид, накачанный гормонами. Отец, признанный семейный мыслитель, долго молчал, а потом поднялся до антично-марксистских философских высот и высказался в том смысле, что красотой и достоинством жизни человека является следование дарованной природой судьбе, а не препятствование ей. Кроме того, вся блажь современной молодежи явственно проистекает от безделья и избалованности, а зарабатывающий себе на жизнь человек как раз и следует достойно своей судьбе и не думает о всяких глупостях. Маша посреди всего казалась спокойной и уверенной.

Семья начиталась статей в интернете, испугалась еще больше, но решила искать помощи специалиста. Специалист сказал: «А чего вы, собственно, хотите? Ваша Мария росла с двумя братьями. Потом дружила с мальчишками и имела совершенно мальчишеские увлечения. Надо добавить в ее жизнь женственности. Купите ей красивых нарядов. Привлекайте к женским занятиям. И есть ли значимая для Маши молодая женщина, которая сможет рассказать, показать и увлечь всякими женскими вопросами?»

По итогу консультации задумались. Решили не выносить сор из избы и привлечь невестку. Невестка охотно согласилась помочь и забрала Машу на выходные в пансионат с племянниками (пансионат на всех четверых оплатил младший брат – старший благотворительность принял скрипя зубами, исключительно ввиду важности общесемейной задачи).

После поездки Маша неделю казалась задумчивой, а потом сказала, что ей нужны женственные наряды и еще она собирается устроиться на работу, чтобы подрабатывать параллельно с учебой.

Семья возликовала в полном составе, мать напекла пирогов, отец ходил и гордился собой, античными стоиками и Энгельсом.

Несколько месяцев все было просто замечательно. Маша рассказывала, что раздает флаеры каждый день по три часа. Вносила деньги в семейный бюджет, очень этим важничая. Покупала подарки любимым племянникам. Изменила стиль одежды. Глаза лукаво блестели, стала веселой и оживленной, в ее поведении, прежде резко пацанском, появились новые кокетливые нотки. Вы ждете, что Маша в пику всем стала жрицей продажной любви? Вот и я в этом месте рассказа Виктора уже практически не сомневалась в своей догадке.

Однако мы оба с вами ошибаемся, уважаемый читатель.

Маша работала на бензоколонке – заправляла машины.

И однажды почти одновременно произошло сразу два события. Виктору позвонил по ватсапу какой-то незнакомый мужик и предложил встретиться в баре и по-мужски поговорить по поводу его дочери. А матери позвонили из школы и встретиться не предлагали. Учительница просто сказала возмущенно-подрагивающим голосом: что она, мать, себе вообще думает о поведении дочери, другие родители беспокоятся о нравственности своих дочерей, которые с такими общаются, мальчишки дразнят Машу шлюхой, а ей, учительнице, даже и сказать им нечего… а потом просто прислала ссылку на видео.

В баре пожилой пузатый мужчина представился владельцем бензоколонки и сразу сказал, что Маша ему самому ужасно нравится, она у него самый лучший работник, приносит заведению несомненную прибыль, потому что теперь очень многие приезжают заправиться специально из-за нее, отлично разбирается в машинах, дает клиентам компетентные советы и вообще жутко боевая и симпатичная малютка, и никаких вроде бы к ней претензий, но вот за последние два месяца у него прямо на территории бензоколонки произошло уже две драки, одна сотрудник-клиент, а другая – клиенты между собой, и обе из-за Маши, и это, конечно, не дело, и вот он по фамилии и прочим вводным нашел телефон Виктора и хотел бы с ним теперь посоветоваться как мужик с мужиком…

А Лидия просто просмотрела любительское видео, снятое вечером на бензоколонке. Там невероятно бойкая и веселая Маша с задорно торчащими косичками в ошеломительной мини-юбке, короткой кожаной курточке и сетчатых гольфах с помпонами, буквально пританцовывая и перешучиваясь с клиентами, заправляла им машины, картинно нагибаясь, облокачиваясь на машины и принимая всякие позы, явно взятые напрямую из классики автомобильной рекламы.

Клиенты реагировали соответственно и совали чаевые. Ролик был подписан – «Автокрошка. Можно встретить каждый вечер на бензоколонке по такому-то адресу».

– Теперь понимаете? – спросил Виктор. – Она восприняла наши пожелания слишком буквально. И при этом не оставила свое увлечение – машины. Какие к ней претензии? И мы теперь, как тот мужик с бензоколонки, – только руками разводим. Что делать-то? И школа еще… Я спрашивал: «Может, в другую перевести?» А она фыркает: «Вот еще! Пусть дальше завидуют!»

Я сказала, что первым делом хотела бы поговорить с самой Машей.

Маша оказалась маленькая, крепенькая, курносая и с веснушками. Представила ее в мини-юбочке, в гольфиках и с заправочным пистолетом… Ой-ёй-ёй!

– Что тебе сказала жена брата?

– Она сказала: власть. Сказала: это интересно и на удивление просто. Попробуй, может, тебе понравится. Только выбери безопасное место. Ну я и попробовала. И правда – оно оказалось просто совсем. Даже удивительно.

Я уже раньше поняла, что вопрос о власти – важный в этой семье. Если не центральный вообще.

– Тебе понравилось?

– Не знаю. Может быть… слишком просто? Мне вообще-то больше автомобильные двигатели нравятся…

– Ну, ты попробовала. Это в любом случае – опыт. Интересный. Мне в детстве меньше повезло. Я тоже была девочка-мальчик, прыгала по крышам, делала луки и томагавки, и психиатр (психологов тогда не было) посоветовал родителям отдать меня в девчачий кружок. Меня отдали на вышивание. Представь: я сидела с пяльцами среди пятнадцати надутых серьезных девочек и вышивала гладью цветочки…

– Я б сразу рехнулась! – восклинула Маша.

– А я почти два года вышивала! – с гордостью вспомнила я. – Но вообще-то там, во Дворце пионеров, еще и мотоклуб был.

– Мне бы это подошло.

– А в чем проблема? Этот этап ты освоила полностью, ничего нового и интересного там уже не будет, поверь моему опыту, драки самцов из-за тебя достали хозяина лавочки…

– Да это дядя Миша просто за меня вступился, потому что тот…

– Ну ты же понимаешь, что это напрямую бьет по рейтингу заведения? И Мишу хозяин вообще-то может уволить по статье?

– Понимаю… – понурилась Маша.

– Ну вот. Пора тебе дальше идти за своей судьбой.

– А чего они говорили: никаких автомехаников! Только институт! – девочка обиженно (и кокетливо! – навык закрепился) выпятила нижнюю губу.

– Машенька, я сейчас с ними поговорю, но практически уверена: они теперь будут молчать как рыбы, даже если ты решишь стать профессиональным водолазом.

* * *

Волею все той же судьбы я знаю продолжение истории. Спустя пару-тройку лет Лидия и Виктор приходили ко мне еще раз с вопросом: как облегчить развод для внуков и как объяснить им тот странный факт, что их мама теперь будет жить с их дядей.

«Все тот же семейный вопрос власти и контроля», – мысленно усмехнулась я и, конечно, спросила о Маше.

У Маши все оказалось очень неплохо. Она оканчивает автомеханический колледж и собирается дальше работать по специальности и заочно учиться социальной психологии. Объясняет это так: ну интересно же, как устроено. Встречается с молодым инженером, который летом вел у них практику. Виктор дочерью гордится, Лидия от нее отстранилась и переживает за внуков и старшего сына.

Фыркнуть в животик

– Меня раздражают дети. Особенно маленькие, младенцы.

«А почему это должно быть вашей проблемой?» – захотелось спросить мне, но я, конечно, удержалась, потому что это всегда звучит неприлично, а теперь и вовсе, кажется, называется «эйджизм» – дискриминация по возрасту.

Пришедшей ко мне на прием женщине было столько лет, что маленьких детей, а уж тем более младенцев у нее вроде бы быть не должно.

Но может быть, под ногами вечно крутятся внуки, а отселить детей не получается?

Или – об этом думать очень не хотелось – она осталась одинокой на пороге пожилого возраста, поддалась на какие-то окружающие веяния, усыновила ребенка и теперь об этом жалеет?

– Я сейчас живу одна, – сказала женщина, легко опровергая оба моих предположения.

Я по-прежнему недоумевала, но решила подождать, пока она мне сама все расскажет – женщина явно была из той категории клиентов, которые приходят «выговориться».

– Мне кажется, это неправильно. И я сама себе в этой ситуации неприятна. Может быть, на меня давят какие-то общественные стереотипы, а может быть, со мной и вправду что-то не так. Возможно, с этим удастся что-то сделать. Или вы с такими, как я, уже не работаете? Только с молодыми?

«Так это кто из нас демонстрирует этот самый эйджизм?» – мысленно усмехнулась я, а вслух сказала:

– Вы уже ко мне пришли и уже здесь сидите. Давайте рассказывайте, в чем там у вас дело.

– Мне всегда не особо нравились маленькие дети, – начала женщина. – Я их воспринимала как таких личинок – носятся, едят, возятся, бормочут чего-то. При этом я, конечно, понимала – это нормально, они так готовятся ко взрослой жизни, проходят разные этапы развития, обучения. Самое смешное, что я и себя и своих сверстников помню из детства именно такими – бестолково суетящимися, бессмысленно хохочущими, неизвестно на что обижающимися и постоянно несущими какую-то чушь. Но современные дети мне не нравятся особенно – они шумные, избалованные, говорливые, не умеют молчать и слушать и, кажется, вообще никого, кроме себя, не видят. При этом – новое время, новые песни – родители ими непрерывно восхищаются. И общественное мнение в пользу сверхценности ребенка. А что в нем такого сверхценного? Людей восемь миллиардов. Большинство из них никому ни зачем не нужны и никогда в будущем не понадобятся. В древней общине и даже в средневековом городе каждый их член был ценен и что-то незаменимое для общего выживания делал. А сейчас? Вы никогда не задумывались о том, что вот – обсуждают климатические проблемы, экологические проблемы, истощаемые ресурсы, недостаток питьевой воды и всякое такое – заменить пластик бумажками, бумажки еще чем-то, вырастить мясо в пробирке, перейти с бензиновых двигателей на электрические… и никто просто не решается, вероятно, боится сказать очень простую вещь: надо, чтобы на планете жило просто поменьше людей и побольше деревьев и дикой природы…

– Сколько, вам кажется, было бы уместным?

– Ну, один-два миллиарда, думаю, при современном уровне развития технологий не наносили бы природе особого вреда и могли бы комфортно разместиться и жить в свое удовольствие, не уничтожая планету.

– Вы предлагаете убить шесть миллиардов лишних людей?

– Да упаси вас господь! Нет конечно! Я предлагаю просто честно признать наличие этого пути решения проблем, активно его рекламировать, как следствие – поменьше рожать, и через два-три поколения все как раз и стабилизируется. Но конечно, я понимаю, что никто из власть имущих в современном мире никогда не посмеет сказать об этом вслух, ибо этот миг будет концом его политической карьеры…

– Может быть, вернемся к вашей неприязни к детям?

– Да, конечно. Расскажу на примере. Я осенью летала отдыхать за границу чартерным рейсом, – женщина послушно и как будто с облегчением (выговорилась, но испытывает некоторую неловкость за призыв к уничтожению трех четвертей наличествующего человечества) перешла к конкретике. – Длинный, многочасовой перелет. И вот в самолете был ребенок, наверное, ему было чуть больше года – он уже умел ходить, но совсем неуверенно. Сидели они сначала рядом со мной через проход, а потом – у меня за спиной.

– Много часов орущие в самолете и пинающие спинку впереди стоящего кресла дети вполне могут «конклав довести до людоедства», – процитировала я О. Генри. – Вряд ли в этом случае…

– Если бы так… – вздохнула моя визави. – Этот ребенок орал как раз вполне умеренно. Потому что его мать и отец все время им занимались. Сначала мать велела отцу договориться и согнать с места у окна (второе рядом было свободно, и они получали в свое распоряжение сразу два) европейского юношу в татуировках. Юноша не посмел отказать людям с маленьким ребенком (я точно знаю, что он за это место у окна дополнительно платил, я сама сидела на таком же) и пересел на место в середине салона. На его месте потом спала мать, пока отец развлекал младенца, и наоборот. Но надо честно признать, в основном мать развлекала сына сама. Младенец был белобрысый, с узкими припухшими глазами и очень большим ртом с мелкими зубами, которые все были видны, когда он улыбался. Мать называла его «моя сладкая крошка», фыркала ему в животик (от этого он заходился странным булькающим смехом), пела ему песенки, очень верно – у нее, несомненно, есть слух и даже голос, – повторяя их по кругу приблизительно два (или больше) часа. Еще она то и дело кормила его, доставая из-под кофты попеременно огромные синеватые груди и попутно вываливая жировые складки. Ребенок шлепал ее по значительных размеров животу и по щекам своими пухлыми ручками с таким влажным присасывающимся звуком, ему это очень нравилось, и ей, кажется, тоже… В общем, младенец вел себя довольно тихо, и даже пинался умеренно, но меня от их обволакивающего физиологического соседства тошнило практически непрерывно.

Вышла я из самолета с ощущением, что десять часов подряд таскала камни. А дальше это превратилось почти в навязчивость – это же был чартер, и они оказались со мной в одном отеле. Мне постоянно встречалась эта семья, и, куда бы я ни пошла, я слышала ее захлебывающееся «сладкий мой», оборачивалась и видела, как она фыркает в животик своего сына, целует его или кормит – с ложечки (в столовой) или грудью (под деревом на пляже). Однажды в парке я заставила себя вступить в контакт с отцом и младенцем (матери рядом не было, и это меня вдохновило), в надежде, что это поможет, даже подарила ему большую найденную мною в горном лесу шишку, все прошло хорошо, младенец булькал и смеялся своим многозубым ртом, отец благодарил. Не помогло. Однажды, увидев их вечером в компании другой пары, я вдруг поняла, что младенец как младенец, даже симпатичный, они все смеялись – и я испытала облегчение, но потом, уходя, прошла мимо и поняла, что это не тот младенец и не те родители – они мне просто уже везде мерещились, понимаете?

Ну это же ведь не норма, правда? Эта семья мне и вообще никому ничего плохого не сделала. Что же со мной-то не так?

– У вас ведь нет детей? – я задавала этот вопрос как риторический, уверенная в ответе.

– Почему нет? – удивилась женщина. – Есть взрослый сын. Закончил институт, работает.

Оп-па.

– А какие у вас с ним отношения?

– Прекрасные. Были небольшие конфликты в старших классах, но по рассказам знакомых сверстников я быстро поняла, что мне грех жаловаться.

– А когда он был маленьким? Младенцем?

– Вы знаете, я сама себя спрашивала. Не помню. Совсем. Но я тогда сначала доучивалась, потом работала, потом опять училась, фактически работать не прекращая… Кажется, все было нормально. Но я точно не пела ему колыбельных песен. У меня совсем нет слуха.

– А физический контакт?

– Тоже не помню. Отец, мой бывший муж, часто подкидывал его высоко вверх и однажды разбил им люстру – это я хорошо запомнила.

– Ребенок не пострадал?

– Ничуть. Даже не испугался. Отец его поймал, а люстра осыпалась на пол мелкими осколками.

– У сына есть семья?

– Моя невестка ждет ребенка, – женщина сплела пальцы и уставилась на них застывшим взглядом. – Через два месяца рожать.

– Какие у вас отношения с невесткой?

– Отличные. Ее мать умерла, когда ей было 20, она очень ко мне прислушивается.

– Вы боитесь?

– Не то слово.

– Проговорите вслух подробно.

– Не получается.

– Ну конечно. Это вам не шесть миллиардов людей прикончить для соблюдения экологического равновесия, – проворчала я. – Вы считаете, что через два месяца должны стать опорой молодой женщине, рано потерявшей собственную мать, и ее младенцу, вашему внуку или внучке. Но не уверены, что сможете. Вам не нравятся младенцы. Вам не близка физиологическая часть материнства. Вы боитесь, что, столкнувшись с ней вплотную, вы испытаете не умиление, а отвращение, не сможете его скрыть и начнете презирать за это саму себя. И таким образом утяжелите общую ситуацию, обманете ожидания сына и невестки и не сыграете роль, которую полагаете для себя (умной, взрослой и опытной женщины) должной. Вам не нравятся современные детоцентричные принципы воспитания. Вы воспитывали своего сына иначе, но даже не помните как, и поэтому ничего не можете им противопоставить. Вы подозреваете, что, может быть, с детьми как раз и надо «петь и фыркать в животик», и от этого вас мутит еще больше… Так?

– Именно, – женщина вытерла лоб ладонью. – О господи… С этим вообще можно что-то сделать?

– Думаю, что сейчас нельзя.

Она кивнула с выражением «ну я так и знала»:

– Вы полагаете, что, когда внук родится, что-то может измениться, что-то включится, бабушки всегда любят внуков и всякое такое?

– Нет, я имею в виду не это, хотя и этого конечно исключить никак нельзя. Жизнь наших гормонов и их взаимодействие с нервной системой до сих пор в значительной степени загадочная штука. Но я говорю о другом. Вы не должны.

– Что не должна? Участвовать в их жизни? Сделать вид, что никакого внука с невесткой в природе не существует? Да у нас же квартиры в соседних домах! Как это будет выглядеть?

– Вот. Вы сами все и сказали. Вам сейчас не нужны никакие внуки-младенцы, вас начинает тошнить даже от мысли о них. Как будет дальше – увидим, но пока так. Из этого и исходим. Сын с невесткой хотят ребенка?

– Очень.

– Вот и хорошо. Он им нужен. Матери и отца младенцу вполне достаточно. Вам же нужно другое. Вы хотите хорошо выглядеть в своих (и чужих, наверное, тоже) глазах, достойно сыграть роль. И вы честны перед собой – это огромный ресурс, поверьте. Переделать вас нельзя. Но нужное вам можно обеспечить сравнительно легко и практически без потерь.

– Как?

– Чего вам больше всего не хватало, когда вы были молодой матерью? Это вы наверняка вспомните. Ну! Неужели колыбельных песен для дорогой крошки?

– Времени, – подумав, сказала женщина. – Еще, пожалуй, рук, чтобы все переделать. Муж мало мне помогал.

– Ну вот, вы и будете этими руками для своей невестки. Пришла, подарила крошке шишку, сварила обед, напоила молодую мать чаем, расспросила о всяком (можно расспрашивать о здоровье, делах и планах самой невестки, а крошку вообще не упоминать, молодым матерям часто обидно, что их рассматривают как придаток к младенцу и до них самих никому дела нет), покатала во дворе коляску со спящей занавешенной крошкой (невестка пока сама поспит) – и все, свободна. Не забывайте о сыне – молодые отцы в начале отцовской карьеры часто чувствуют себя совсем заброшенными, сходите с ним в филармонию…

– Ну, мы с ним скорее на рок-концерт сходим, – засмеялась женщина. – Мы оба рок любим.

– Тогда, конечно, на рок-концерт, – покладисто согласилась я.

– И вы думаете, этого достаточно?

– Чтобы выглядеть в своих и чужих глазах? Да более чем!

– И я зря боялась?

– Да, в общем-то, не зря, наверное. Страх – это сигнал к ориентировке. Самопознание ведь происходит в любом возрасте и в любом же возрасте эффективно («ой, все-таки эйджизм меня, кажется, догнал!» – подумала я). Вот попутно выяснилось, что вы как-то потеряли целый большой и важный кусок своей собственной жизни – воспитание вашего единственного сына. Возможно, теперь вам постепенно удастся его себе вернуть. Ведь невестке-то потом, после сыновьего младенчества и фырканья в животик, понадобится вашего внука еще и воспитывать. Куда она тогда посмотрит? У кого спросит? И что вы ей скажете? Нельзя же только ругать современный детоцентризм. Нужна и позитивная программа.

– Мои года – мое богатство? – улыбнулась женщина.

– Да, именно так! – я кивнула и улыбнулась ей в ответ.

Испанский поезд

Как-то я ехала поездом из Бургоса в Барселону. Поезд был ночной, то есть он отправлялся довольно поздним вечером. Естественным образом все пассажиры в вагоне собирались поспать и сразу после отправления принялись устраиваться. Спальный вагон в испанском поезде был устроен совершенно непривычно для меня, ничем не напоминал наше купе или плацкарт, я не говорю и не понимаю по-испански, да и по-английски, к сожалению, тоже, поэтому единственным выходом для меня было внимательное наблюдение за другими пассажирами и имитационное поведение.

Оказалось, что низ каждого кресла в вагоне выезжает вперед, а спинка откидывается назад, образуя что-то вроде слегка наклонной койки. Не сразу, но мне удалось все устроить. Пледы и подушки выдали с самого начала.

Спокойной ночи?

Не тут-то было!

В вагоне ехало двое детей, оба мальчики, старшему, по моим представлениям, было около четырех лет, а младшему, наверное, около двух. Они с матерью занимали первые сиденья в вагоне. Несмотря на поздний вечер, малыши были полны сил и энергии. Проход в вагоне был застелен мягкой и чистой ковровой дорожкой, и братья с топотом бегали по ней туда-сюда друг за другом. Время от времени они орали. Не что-то членораздельное, а просто так, от избытка молодецких чувств и витальной радости.

Когда и где они закричат предсказать было невозможно. Младший, как и я чуть раньше, демонстрировал четко имитационное поведение.

«А-а-а-а-а-а-а!» – неожиданно и восторженно орал старший брат.

«А-а-а-а-а!» – радостно, на бегу, тут же отзывался младший. Сначала я, как человек своего поколения и своей культуры, полагала, что мать их сейчас отзовет и отругает. Ведь в этом вагоне в будний день я была единственным туристом. Все остальные совершенно очевидно испанцы, люди, которые приедут по месту назначения и с утра пойдут на работу. А сейчас все они хотят спать.

Ничего не происходило. Дети бегали и время от времени орали.

Тогда меня кинуло в другую крайность. Я вдруг вообразила себе, что вот – я попала в другую, намного более высокоразвитую европейскую культуру, в которой все сплошь люди уже полностью постигли дзен толерантности, и их действительно, на полном серьезе не раздражают бегающие и время от времени внезапно орущие у них под ухом дети.

Эта мысль меня поразила и где-то даже воодушевила, ибо не так уж часто приходится наблюдать эволюцию своими собственными глазами.

Я стала оглядываться и прислушиваться.

И довольно быстро поняла, что нет – никакого дзена нет и в помине. Люди были самым обычным образом раздражены, ворчали между собой и себе под нос (не надо было знать испанский, чтобы понять, что именно, сопровождающие взгляды и жесты были недвусмысленны), вздрагивали, когда дети внезапно орали у их кресла, два человека даже собрали свои вещи и ушли спать в другой вагон (свободные места были и в нашем вагоне, и в двух соседних).

Почему же никто ничего не говорит ни самим детям, ни матери? – недоумевала я. Дети ведь уже в том возрасте, когда вполне понимают членораздельную речь. Выглядят они совершенно нормальными, просто разыгравшимися малышами. Почему прямо не сообщить им, что все окружающие хотят спать, а их крики всем мешают? Я сама не могла этого сделать по понятным причинам, к тому же меня захватили этнографические наблюдения. Но другие? И что делает мать (мне с моего места никак было этого не увидеть)? Может быть, она просто уснула?

В конце концов не выдержал красивый молодой человек, который сидел через проход от меня. В отличие от большинства в вагоне он не пытался спать, а работал на ноутбуке. Когда старший мальчик в очередной раз внезапно заорал у него под ухом, он остановил его и резко произнес несколько фраз, недвусмысленно указывая пальцем на людей вокруг, а потом в начало вагона:

«Люди спят! Немедленно замолчите и сядьте на свое место!»

Как я и ожидала, дети тут же замолчали и убежали к матери. Выглядели они растерянными и испуганными. И я их понимала. Час, если не больше, они бегали и орали, и все было нормально, никто ничего не говорил, и вдруг на сотый крик такая неожиданная реакция…

Почти сразу в начале вагона над спинкой кресла поднялась, глядя назад, молодая испанка – мать детей. Дети, вероятно, сообщили ей о произошедшем. Она искала глазами того, кому ее дети помешали. На ее лице был вопрос и подчеркнутая готовность извиняться (интересно, а раньше ей не приходило в голову, что крики ее детей окружающим мешают?). Я смотрела на молодого человека. Он приподнялся и помахал рукой. Женщина явно спросила: «Мои дети?..» – указывая куда-то вниз.

Тут молодой человек широко улыбнулся и изобразил пантомиму (они общались более чем через полвагона), которая была абсолютно понятна без перевода: «Да ничего страшного, синьора. Все в порядке. Ничего не произошло. У вас прекрасные детки».

Женщина успокоено кивнула и села. Дети больше не показывались. Вероятно, набегались и сразу заснули.

Молодой человек вернулся к работе. Два ближайших пассажира сказали что-то явно одобрительное в его адрес и тоже наконец-то спокойно отошли ко сну.

Я смотрела в темное стекло, за которым изредка проносились огоньки, и думала вот о чем.

Дети строят свое поведение на основе обратной связи. Если ее нет, им не на что опираться в своем развитии. В этой истории дети не получили никакого опыта – точнее, получили опыт непредсказуемой опасности мира. Ты делаешь что-то, и вроде все нормально – а потом вдруг оказывается, что это не так. Но как узнать с самого начала? Получается, что никак и все время надо ждать подвоха.

Часто говорят: правильно воспитанные дети – у воспитанных родителей. Ладно, а родителей кто воспитает? В этой истории адекватной обратной связи не получили не только дети, но и их мать. Целый час никому вроде бы не мешало, что ее дети резвятся в вагоне. Откуда ей знать, если никто ничего не говорит ни детям, ни ей? Да и потом, молодой человек явно не сказал ей: «Ваши дети уже час мешают спать всему вагону, займите их, пожалуйста, или уложите спать». Она сама должна была догадаться? А как?

Мне кажется, это вопрос ответственности. На ком она лежит? Вот варианты, которые приходят мне в голову:

• ответственность на стандартных общественных уложениях. Вот это у нас принято, это детям можно, а это – нет. Всем сообщается, и будьте любезны – соблюдайте. (Мне кажется, именно это работало много веков. Но сейчас мир стал настолько разнообразным и перемещения людей в нем так динамичны… Плюс все разнонаправленные выкладки про свободу, толерантность и т. д.);

• ответственность на людях вокруг, которые в данной конкретной ситуации сразу сообщают матери и детям о своих подлинных чувствах и желаниях. «Вагон хочет спать. Займите детей, чтоб они не бегали и не кричали»;

• ответственность на матери или ином взрослом. Они должны все время оценивать обстановку, следить и догадываться: не мешают ли прямо сейчас кому-нибудь их дети? Не надо ли их унять, успокоить, призвать к порядку?

• и наконец – ответственность на самих детях. Все у нас теперь личности и сами понимать должны…

Иногда я рассказываю «историю об испанском поезде» на лекциях. Реакции слушателей всегда противоречивые, от «да-да-да, как же задолбала эта современная детская вседозволенность, когда им еще и слова не скажи!» до «господи, как же везет испанским матерям! Вот подлинная европейская культура! У нас в России ее бы вместе с детьми сразу с грязью смешали!»

Внучки

– Я – бабушка. Меня Лидия зовут.

Женщина поудобнее устроилась в кресле и тяжело вздохнула. Такие лица, как у Лидии, принято называть «тонкими, интеллигентными». С возрастом этому определению в какой-то степени можно доверять. В молодости черты все-таки больше определяются тем, что дано «от природы», но с годами, и чем дальше, тем больше, обычно проступает во внешности внутренняя сущность, то, что накоплено и прожито самим человеком. Именно поэтому часто так неприятно стареют бывшие признанные красавицы и красавцы и появляется иногда своеобразная красота и благородство во внешности людей, которые всю юность считались категорически некрасивыми.

– Очень хорошо, Лидия. Я вас слушаю.

– Я знаю, вы скажете, что я зря пришла, потому что с внучками не живу, и значит, ничего изменить все равно не смогу.

– Лидия, вы не можете знать, что я скажу. Даже я сама этого пока не знаю.

– Да, конечно, вы правы. Извините.

– Может быть, вы расскажете мне о причинах вашего визита? Насколько я понимаю, у вас есть как минимум две внучки?

– Как максимум, – невесело усмехнулась Лидия. – Больше не будет.

– Почему? Ваша дочь не может больше иметь детей?

– У меня сын.

– Давайте тогда по порядку.

– Хорошо. Я вдова. Живу одна, с тремя канарейками. Канарейки остались от мужа. Мой единственный муж скончался после долгой тяжелой болезни пять лет назад. У нас с ним был один ребенок, сын. Сейчас сын взрослый, женат вторым браком.

– Внучки от которого брака?

– От первого.

– Но как вы можете знать, что в его втором браке не будет детей?

– Вторая жена старше моего сына на пять лет. У нее тоже есть дочь от первого брака, пятнадцати лет от роду, по имени Валентина. Очень милая, хрупкая, воспитанная девочка, я с ней знакома, и она мне очень нравится. Валя в основном живет с отцом в Германии (он российский еврей и туда эмигрировал десять лет назад), там же и учится, к матери в Россию приезжает на каникулы. Собирается стать художницей; когда живет здесь, в основном рисует. На мой взгляд, очень неплохо. С моим сыном у нее прекрасные отношения, он как-то признался, что даже ждет ее приездов, потому что когда Валя тихонечко сидит за своим компьютером или за мольбертом в их квартире, их с женой семейная жизнь обретает какое-то новое измерение. И это при том, что при Вале они вынуждены существенно изменять свою жизнь – у девочки целиакия, и сын с невесткой на всякий случай на это время полностью подстраивают свое питание под нее. Причем вообще-то и у сына, и у невестки лишний вес, и они сами по себе любят разный хлеб, пироги, торты, сладкие десерты типа тирамису…

– Да они, наверное, в присутствии Вали слегка худеют и сразу себя лучше физически чувствуют! – рассмеялась я. – Особенно на длинных летних каникулах. Отсюда и новое измерение. Просто повышение качества жизни за счет улучшения метаболизма.

– Может быть… – Лидия с сомнением покачала головой.

– Но если серьезно, то, что вы рассказали, скорее всего означает, что ваш сын хотел бы общих детей.

– Да, скорее всего так. Но они с невесткой изначально обговаривали этот вопрос. Она честно призналась, что материнство и ранее выращивание крайне болезненной Вали дались ей очень нелегко – физически и психически, и она вовсе не стремится к повторению этого опыта. У сына тоже уже есть дети, и в этом браке она хотела бы, чтобы они жили для себя, уделяя, разумеется, внимание уже имеющимся детям. Сын согласился. Так они и живут.

– Ну что ж. Это, по крайней мере, жизнь по честному взаимному согласию. Давайте вернемся к вашим родным внучкам. Сколько им лет? Сколько продлился первый брак вашего сына?

– Пять лет, может быть, чуть больше. Внучкам сейчас девять и двенадцать лет. Старшей, Ире, скоро будет тринадцать.

– Они знакомы с Валей?

– Да. Но она им не нравится. Хотя Валя всячески пыталась с ними подружиться, пыталась их развлекать, увлечь рисованием, какими-то поделками…

– Им не польстило внимание старшей девочки? Но почему?

– Может быть, они ревнуют. Может быть, просто взаимное непонимание. Они говорят, что Валя какая-то малахольная. Это не детское слово, я думаю, это обозначение идет от их матери или бабушки, которые, впрочем, Валю никогда не видели.

– Вам не очень нравится первая невестка? Не нравилась с самого начала?

– Вначале она меня очаровала ровно так же, как и моего сына. Рая была такая юная, яркая, веселая, плюс было такое слово (сейчас его, кажется, уже не употребляют) – сексапильная. Так вот эта сексапильность у нее находилась на верхних делениях воображаемой шкалы – понимаете, о чем я?

– Конечно понимаю. Что было дальше?

– Мой сын просто сходил по ней с ума. И не он один, как вы понимаете. И им было совсем мало лет. А у Раи была такая совсем простая, но очень практичная семья, они, конечно, видели ее качества, наверное чего-то опасались и, видимо, настраивали ее так, как им казалось правильным: никакого секса до брака! Сначала под венец, потом – в постель! Она так ему (и всем другим, наверное) и сказала. И все другие отступились, а он женился. Я ничего не могла сделать, да, в общем-то, не очень и пыталась. Мне казалось, что раз они любят друг друга, то все должно получиться… Не получилось. Рая была очень требовательной во всех смыслах. Мой юный сын ее просто не удовлетворял.

– Однако родились дети?

– Да. Мне кажется, на нее, опять же, давила семья: раз вышла замуж, теперь надо рожать. В отличие от второй невестки, она носила и родила легко, обе девочки, к счастью, совершенно здоровые. К тому же Рая не очень любит работать. Когда кончился первый декрет, она тут же забеременела снова. С детьми часто занимались мы с покойным мужем, и ее мать тоже много помогала. Ее старенькая бабушка сидела с девочками, когда они были совсем маленькими. Рая жила в свое удовольствие.

– Кто Рая по специальности? Что она делает и чем зарабатывает сейчас?

– По специальности она экономист – закончила колледж. Но экономистом никогда не работала. Немного работала продавцом, а сейчас выучилась на каких-то курсах и уже несколько лет делает ногти. Мой сын, разумеется, платит на девочек алименты. Сейчас они уже очень неплохие.

– Сын много общается с дочерями?

– Нет, совсем мало. И это моя боль.

– Почему не общается?

– Рая против, чтобы они приходили к ним домой. Якобы не хочет, чтобы они общались с его новой женой и даже с Валей. Настаивает, чтобы сын приходил к ним. Или встречался где-то на нейтральной территории. Сын не знает, о чем с ними говорить и что делать, говорит, что для него и, кажется, для самих девочек эти встречи очень тягостны. Часто они просто идут в кафе и там молча едят. В результате он свел эти встречи к минимуму. Иногда общаются по телефону: как дела? – нормально! Рая сказала девочкам: вот видите, не очень-то вы вашему отцу и нужны. И получается, что она права – что тут можно возразить по существу? Я ему говорю: получается, что ты устранился и ваших общих дочерей воспитывает одна Рая. Ты этого для них хотел? Он отвечает: а что я могу?

– Вы сама с девочками общаетесь?

– Да, регулярно. Мы с ними ходим в музеи, на выставки, в зоопарк, в планетарий, в филармонию, летом и осенью ездим в наши пригородные парки и дворцы. Рая не против посещения внучками нашей, то есть теперь уже моей, квартиры; когда они были поменьше и соглашались слушать, я им много читала, мы играли в развивающие игры…

– Ну вот, хоть вы… Какие у вас-то отношения с девочками?

– Хорошие. Но у меня уже давно есть очень странное ощущение, наверное, я с ним к вам и пришла.

– Что за ощущение?

– Все-таки наши встречи не очень частые, и я всегда на них составляла план: сначала мы будем делать вот это, потом то, потом я расскажу, потом покажу им и так далее. Иногда я даже набрасывала этот план на бумажке, чтобы не забыть или не упустить чего-нибудь. Девочки об этом всегда знали и даже иногда спрашивали, смеясь: бабушка, ну чего там у тебя теперь по плану?

– Пока все звучит нормально и конструктивно, – заметила я.

– И вот, понимаете, уже довольно давно мне кажется, что у них на наши встречи тоже есть план. Причем очень конкретный и расписанный по ролям. И все мои музеи, рассказы и показы они просто пережидают, с трудом сдерживая (или не сдерживая) зевоту.

– А что же входит в их план?

– Мне трудно и неприятно…

– Не жеманничайте.

– Карманные деньги, которые я им даю (плюс иногда передаю от отца). Кафе-мороженое и «Макдональдс», где они сами могут выбрать, что съесть. Бессмысленная для меня, но, кажется, важная для них мелочь, которую мы покупаем в качестве сувениров в музеях, цирке, зоопарке и т. д. Некие послания сыну, которые запланированы ими заранее и для которых они тщательно выбирают время и место (но они же все-таки дети, и я довольно легко читаю их расчеты, тем паче что они напоминают друг другу, подталкивают, подмигивают и прочее).

– Что за послания?

– «Бабушка, передай папе, что меня в классе троллят, потому что у меня телефон старый».

– Ага. Понятно.

– Они знают правила игры и пока соглашаются ходить по моим маршрутам, но никогда не задают уточняющих вопросов по тому, что видят, и, кажется, сразу же забывают все, что услышали (услышали ли? Ведь они чаще всего шепчутся между собой) на очередной экскурсии. И я понимаю, что уже осталось недолго, потому что старшая, Ира, то и дело «пробует лед» и спрашивает: «Бабушка, а может, вы с Любой вдвоем в Кунсткамеру сходите? Я же уже там была. А я пока тут у тебя дома посижу, в твоем компьютере уроки поделаю…» Они, кстати, в последнее время и Валю научились использовать. Она рисует для них рисунки по их заказу, присылает им, а они выдают их за свои и тем поднимают свой социальный статус в своих группах. Это мне намедни Рая рассказала со смехом – дескать, сами-то рисовать почти не умеют, а глядишь ты, как приспособились…

– Вас все это тревожит? Расстраивает? Раздражает?

– Обескураживает. Это же мои родные внучки. Они родились и выросли все-таки у меня на глазах. А иногда кажется, что это какие-то совсем чужие и непонятные мне, да и неприятные частенько, чего греха таить, существа. И из их глаз смотрит на меня что-то такое… ну совершенно для меня инопланетянское. И главное – я совсем не понимаю, что мне делать дальше. Отступиться, отстать от них со своими заморочками, и пусть дальше живут как хотят и умеют? Как-то перестроиться на марше? Но как? И сын. У него нет и скорее всего не будет других детей. Когда я его иногда по этому поводу шпыняю в сердцах – время-то уходит! – он спрашивает: «Мама, ну хорошо, скажи конкретно – что именно я должен сделать? Вот я с ними встретился. И дальше? Рассказать им – что? Сводить их – куда? Побывать с ними – где?» А я, сами понимаете, и не знаю, что ему ответить. Вы в своей лекции сказали: «Детеныши млекопитающих эволюционно приспособлены следовать за родителями». Сын, как и я, любит художественные выставки, лекции в планетарии, органную музыку. Представьте, что еще и он их туда поведет… И в результате – только взаимное раздражение, уже у нас с сыном.

Вашу вышеупомянутую лекцию я недавно услышала, практически случайно, и вот, к вам пришла. Вы практик. Может быть, вы уже сталкивались с таким и у вас есть какие-то наработки? Я буду счастлива узнать и попробовать.

– У меня нет наработок по этому поводу, – честно призналась я. – Поэтому будем искать прямо на марше.

* * *

И искать я решила не одна, а обратилась к «общественному мнению», попросив читателей поделиться своим практическим опытом в разрешении подобных ситуаций.

Во-первых, конечно, огромное спасибо всем, кто откликнулся: реально дельных и вполне конкретных советов Лидии и в меньшей степени ее сыну в комментариях дали очень много. Если попытаться обобщить, то можно выделить три направления:

• перестать навязывать свое. Выяснить, чем интересуются внучки. Из любви к внучкам заинтересоваться тем же, и из этого и исходить в коммуникациях;

• проявить креатив, привлечь девочек (вместе или по отдельности) к какой-то деятельности, в процессе которой можно будет аккуратно передавать «бабушкины интересы и идеалы»;

• оставаться собой и спокойно, пока это возможно, продолжать делать то, что Лидия и делала, – «что-нибудь у них да отложится, а потом, глядишь, и пригодится».

Очень приятно, что практически никто не посоветовал «бросить это безнадежное занятие» и предоставить «практичных и приземленных» дочерей Раи их собственной безрадостной судьбе, начисто лишенной органных концертов и посещения Кунсткамеры.

На что еще я обратила внимание? Были комментарии от бабушек, которые сами сталкивались с этой проблемой и как-то ее решали. Наличествовали, по счастью, и комментарии от противоположной стороны – от выросших внучек, которые сами были объектами этой культурной благотворительности.

Но, кажется, не встретилось ни одного комментария «от сына». Что это значит? У нас мало мужчин, которые в разводе и встречаются со своими родными детьми лишь время от времени? Или никто из них не сталкивается при этом ни с какими проблемами вообще? Но почему тогда, с высоты своего удачного опыта, не посоветовать что-нибудь неловкому сыну Лидии? Вот здесь я не очень поняла и, как мне кажется, нащупала какую-то еще проблему. Даже опросила быстренько подвернувшихся людей: а что вообще делают «папы-разведенки», когда встречаются со своими детьми? Ответы:

• ну, мы как-то разговариваем (отвечает сам отец), иногда по «Скайпу». О чем? – да я не помню;

• привозит ко мне (отвечает бабушка), сам садится за компьютер, а детям мультики включает;

• я с ним сначала во дворе в мяч играю, потом в кафе кормлю, а потом он дома телевизор смотрит или в планшет играет. Надо бы еще чего-нибудь, наверное, да я не знаю что (опять отец);

• он их в два кружка возит, три раза в неделю (отвечает мать), сам за рулем, дети на заднем сиденье, в креслах, перед ними – планшет с мультиками. На обратном пути в кафе-мороженое заезжают, традиция у них такая.

Оставлю пока без комментариев.

* * *

Вернемся, однако, к Лидии и ее родственникам.

Когда женщина закончила свой литературно оформленный рассказ о меркантильных внучках, я неожиданно для себя почувствовала, что злюсь.

На кого? Почему? Лидия была близка мне по возрасту, в какой-то степени по интересам, мне нравилось, как она выглядит и говорит. Вроде бы у меня нет никаких оснований злиться на настолько «классово близкого» человека. Может быть, я злюсь на Раю или на девочек, которых никогда не видела? Но с какой же стати? Ответа не находилось.

Из каких-то полузабытых юношеских околойогических практик всплыл вопрос: кто злится?

И сразу же вслед за ним явился ответ, который все объяснил.

– А вы сможете привести девочек, чтобы я с ними поговорила? – спросила я.

– Да, конечно, – кивнула Лидия. – Вряд ли они будут против. Спасибо. Может быть, вы их увидите и потом что-нибудь дельное мне подскажете.

* * *

– Кто будет первой?

– Мы вместе! – сказала старшая, Ира, со странной, какими-то несимметричными ступеньками, стрижкой. Я решила, что это, наверное, что-то супермодное, или наоборот – выстриженное самостоятельно, ножницами, перед зеркалом.

– Я бы хотела с тобой отдельно…

– У меня от Любаши секретов нет. И у нее от меня. Правда, Любаша?

У девятилетней Любаши были косички, с разноцветными бомбошками на концах. Она опустила голову и молчала.

– Любка, ну! – легонько пнула ее старшая. – Скажи!

– У меня есть от тебя секрет, Ира, – наконец едва слышно сказала она.

– Вау! – Ира даже подпрыгнула от возбуждения. – Колись тогда!

– Это не мой секрет. Поэтому я не могу рассказать.

– Девочки, заходите, обе! – быстро сказала я. – А вы, Лидия, посидите здесь.

Любаша молчала и переживала.

Ира с любопытством оглядывалась и легко, но сначала односложно отвечала на мои вопросы. Потом постепенно, видя, что ее ответы мне интересны, разговорилась.

– Что тебе нравится?

– Музыку слушать, общаться с подружками, в соцсетях и так, и есть. Лучше сладкое и солененькое.

– А что нравится Любаше?

– Рисовать. Только у нее не получается.

– Откуда ты знаешь? Ты эксперт в живописи?

– Да у меня свои глаза есть.

– Твоя прическа?..

– Я сама, а мама потом поправила. Прикольно получилось, правда?

– Мама не ругалась?

– С чего это? Она только за двойки ругается.

– У тебя много двоек?

– Да как у всех. Бывают.

– Валя могла бы учить Любашу рисовать.

– У нее дара нет.

– Да с чего ты берешься всех судить?!

– Не злитесь. Это не я, это она сама так говорит.

– Валя так говорит сама про себя?

– Да. Жалко ее.

– Тебе жалко Валю?

– Нам обеим жалко. И маме.

– Но почему?!

– Никому она не нужна. Ейная мать ее, как щенка, отцу скинула, а отец в Германии на итальянке женился, у них там еще два сына народилось. И скандалы все время – орут как резаные. Но не разводятся и не собираются, мама говорит, у них, итальянцев, просто так принято. А Валька, когда громко, не любит и как мышь под веником за свои рисунки и прячется. Но дара – нет.

– Почему ваша мама не хочет, чтобы вы к отцу в семью ходили?

– Да нашей матери все равно. Это отец сам не хочет.

– Почему? Ты знаешь?

– У евонной жены от нас голова болит – мы ж не Валька, по углам не сидим. У них еще пианино есть – Любаша побренчать любит. Но когда Валька там, нас пускают – «Валечке нужно общаться». Кстати, вот на пианино она Любашу учит, когда матери дома нет. И получается у обеих.

– А ты?

– Мне неинтересно, у меня слуха нет. Я, может, парикмахером буду. Или визажистом.

Любаша, по-прежнему молча, вдруг странно задвигала пальцами. Я надела очки, пригляделась и даже вздрогнула от неожиданности. У девятилетней девочки были довольно длинные зеленые ногти. Восемь закругленных ногтей довольно реалистично изображали какие-то листочки, на одном, предельно заостренном ногте большого пальца была изображена морда крокодила с рубиновыми глазками. На втором тоже что-то с чешуей и зубами, но непонятное.

– Что это такое?!

– Да это к ней в классе мальчик один прикапывался, и дружки его – дразнились тоже. Вот мама ей ногти и сделала. Любка, покажи!

Любаша свела вместе большие пальцы один над другим, и я явственно увидела на их концах разевающего зубастую пасть крокодила. Девочка изогнула кисти и крокодил пополз, пополз из шевелящейся тропической листвы. Любаша тихо, но угрожающе зашипела.

– Потрясающе! – искренне сказала я. – И что те мальчики?

– Им, конечно, понравилось. Больше не лезут, уважают теперь, – ответила за молчаливую сестру Ира.

– А с папой у вас как?

– Да никак. Деньги дает, и ладно, – вздохнула Ира.

– Но почему так?

– Да мне-то откуда знать. Уж такой он. Сначала был при бабушке – как она хотела. Теперь при своей жене – как она хочет. Он сам бы, наверное, хотел как наша мама – да это вот не получилось у него. Если б можно было, он бы Вальку удочерил, он так, кажется, и хотел вначале – но жена его убедила, что у нее в Германии будущее.

– Когда я была маленькой, меня водили в музеи, в планетарий и в оранжерею еще, – сказала я. – В планетарии мне нравилось. В Эрмитаже я смотрела разные полы и слушала, как они скрипят. А в оранжерее мы с подружкой отставали от группы, собирали и прятали в карманы опавшие листья и цветочки и потом, сидя на скамейке, мерялись, у кого больше всего. И у кого красивее. У меня всегда было больше – я была ловчее. Но у подружки красивее – у нее был вкус. Когда ваша бабушка пришла ко мне, я вспомнила ту девочку, которой была когда-то.

– А мы с бабушкой в оранжерею пойдем? – спросила Любаша.

– Только свистни! – усмехнулась Ира.

– Я больше тебя цветков соберу.

– Еще посмотрим.

* * *

– Вам честно, как я думаю, или политкорректно? – спросила я у Лидии.

– Честно, конечно, – почти не колеблясь, ответила женщина.

– Целостный, придуманный для удобства мир. Клетка с канарейками, вроде той, которая досталась вам в наследство от мужа. Сначала сын, который послушно рос таким, как вам нравится. Он рванулся один раз за яркостью и семью ветрами, но не справился, не сумел научиться и отступил, фактически бросив (не материально, но психологически) родившихся в браке с Раей детей. Второй раз женился на женщине, которая так перенапряглась, несколько лет растя болезненного ребенка, что с облегчением сплавила его отцу в благополучную Германию и больше не хочет иметь детей. Она приняла от вас бразды правления, и теперь они с вашим сыном облегченно выдохнули после страшных жизненных испытаний и вдвоем едят сладкие плюшки и живут для себя. Тихая девочка Валя, которая старается всем угодить и во всем и всегда чувствует себя неслучившейся и виноватой… Практически идеальная внучка, которая, увы, вам не досталась… Вы случайно не знаете, что за чужой секрет у Любаши? Такой, что она даже Ире не может сказать?

– Случайно знаю. Рая мне рассказала, не без злорадства, конечно, что вроде бы подумывает снова выйти замуж – за совладельца сети каких-то салонов. И вот девочкам она пока ничего не сказала, пока все окончательно не определилось, но Любаша ее как-то, полгода назад, с ним в недвусмысленном положении застукала, когда еще вовсе ничего было не решено. Любаша очень тихо двигается, это и я могу подтвердить, я сама иногда пугаюсь. И Рая попросила ее хранить тайну. Вероятно, ее-то Люба и хранит. Насчет же остального… В принципе, вы правы, я, конечно, и сама не раз думала о чем-то подобном. Но что же из всего этого получается? Мне тоже, как сыну, следует отступиться от того мира и до конца жизни уйти в свой, с плюшками, музеями и канарейками? Или (из интереса?) рвануться и попытаться стать не собой? Играть с ними в компьютерные игры и научиться без головной боли слушать ту музыку, которая нравится Ире?

– Как вы захотите. Но если вы все-таки решите не уходить, попытайтесь увидеть девочек и их мать по отдельности и не как персонажей картонного театра, а как объемные фигуры. Вы видели ногти Любы?

– Да, конечно. Кошмар и безвкусица. Ребенку всего девять лет! Рая им и краситься разрешает едва ли не с рождения, специальную косметику купила и зеркало повесила. Присылала мне фотографии с их экспериментами, это было настолько чудовищно, что я потом извинилась и попросила, чтобы не присылала.

– Купите подержанное пианино, – вздохнула я. – Или, если решитесь, синтезатор.

– Зачем?!

– Кажется, у Любы есть слух и даже желание играть на фортепиано. И вообще, она больше, чем Ира, пошла в «вашу породу». Впрочем, в сочетании с упорством и грубоватой честностью «той стороны». Но она сейчас полностью под влиянием Иры, которую бесконечно любит и уважает. Кстати, такие гармоничные отношения между девочками – это, скорее всего, заслуга Раи, и еще я хотела бы обратить ваше внимание на…

Тут я заметила, что Лидия меня, по всей видимости, больше не слушает.

Я еще немного поговорила в пустоту, а потом выжидательно замолчала.

– Да-да-да, – скороговоркой согласилась Лидия, догадавшись, что я уже некоторое время молчу. – Вы совершенно правы, спасибо вам большое. Я и сама замечала, что Ира уже совершенно сформировалась, ушла по своему пути, похожему на материнский, и в какой-то мере Любу не столько подавляет, сколько заслоняет. А сама Люба другая. Теперь, после ваших слов, мне это стало окончательно ясно. Я ничего не делала, потому что привыкла, что они всегда вместе. Теперь я все изменю. Ирочка чудесная девочка, чистый экстраверт, и будет получать только то, что ей действительно надо, а вот с Любочкой… А вот Любочкой я теперь займусь отдельно. Пианино… Конечно, как же я не подумала, а ведь я когда-то и сама закончила музыкальную школу, и наш сын четыре года учился играть на блок-флейте…

Я тяжело вздохнула, признавая свое поражение, но воодушевленная новыми перспективами Лидия, кажется, этого не заметила.

Романтики

– Они стрелялись! Вы можете себе это представить? Они стрелялись!!! И все это из-за меня, я одна виновата…

Я честно, как меня и призывали, попыталась представить. Несколько раз, так и эдак. Напрягла всю свою фантазию. Сидевшей передо мной женщине было лет сорок пять. Невысокая, умеренно полная. Одета в шерстяную кофту с эмалевой брошкой в виде глазастой совы, коричневую юбку до середины колена и туфли на низких удобных каблуках. Стрижка паж. Каштановые волосы уже побелели у корней – пора краситься. Широкое обручальное кольцо на пухлом пальце. Представить, что кто-то из-за нее в этом веке стрелялся, не получалось никак. Я мысленно напомнила себе, что жизнь то и дело оказывается много причудливее и разнообразнее, чем мы думаем. Не помогло.

– А из чего стрелялись? – деловито спросила я, видимо, все еще надеясь представить.

– Из травматов. Достали где-то. Видимо, у кого-то были в семьях.

– Кто-то пострадал? – окончательно оставив в покое отказавшуюся работать фантазию, я перешла к более существенным вопросам.

– Слава богу, практически нет. Валерий прострелил Леве полу куртки, и там небольшая, можно сказать, царапина. Лева стрелял в воздух.

Мигом проникнувшись симпатией к Левиному благородству и парадоксально осудив Валерия (ну что это за выстрел – ни то ни се!), я, разумеется, попросила рассказать мне всю историю с самого начала.

История оказалась настолько замечательной, что я сразу захотела ею поделиться – с городом и миром. Женщина, которую мы назовем Валентиной Александровной, поколебавшись, согласилась (история казалась замечательной и ей самой), но уточнила – чтобы в тексте ни малейших географических и иных конкретных наводок. Я, разумеется, пообещала, что их не будет.

Итак. Школа на окраине одного из наших пригородных поселений. Пушкин, Павловск, Гатчина, Ораниенбаум, Выборг, Копорье далее везде, у нас их много. Все овеяны историей и устроены крепостями, дворцами и храмами разной степени отреставрированности. Темные аллеи, колодцы, статуи, беседки, рвы, ручьи, старые кладбища, пруды с ряской и терпкая грусть осенних парков. Старые, тихие, архитектурно-благородные улочки центра. Супердорогие современные коттеджи и безликий разброс советских и даже досоветских времен по окраинам.

Декорации расставлены.

Валентина Александровна – учительница русского и литературы. Обычная учительница с обычной жизнью – семья, уроки, недалекая летняя дача с огородом. Школа тоже самая обычная, не гимназия, не лицей. Поскольку на окраине, к ней приписаны ребята из трех ближайших деревень, их каждый день по утрам привозит школьный автобус.

Валентина Александровна работает в этой школе пять лет (до этого работала в другой), ей здесь все, в общем, нравится, хотя со старшими деревенскими ребятами бывает непросто. «Но зато хоть родители без дурацких претензий», – говорит она.

И вот однажды к ней в кабинет литературы приходит ее бывшая ученица из предыдущей школы – Мария, Маша Осевецкая. Теперь она уже студентка педагогического вуза. «Вы знаете, это из-за вас я так решила, вы направили мою судьбу… Валентина Александровна ей не верит, но все равно приятно. Она хорошо помнит и Машу, и даже ее маму-одиночку, библиотекаршу по специальности. Вот кто ее на самом деле направил…

– Хорошо, Машенька, а чего же ты теперь от меня хочешь?

– Я сейчас задумала работу, впоследствии, я надеюсь, она ляжет в основу моего диплома. Тема… в общем, она про романтику.

Валентина Александровна не удержалась от смеха:

– Зайчик мой, но чем же я – я! – смогу тут тебе помочь?

– Как раз только вы и сможете! – горячо воскликнула Маша. – Моя работа про то, как воспринимают романтику современные подростки. Понимаете, сейчас все, кто что-то похожее изучает, сразу идут в соцсети, потому что подростки там. Или опросы в школах. А я подумала по-другому. И вот сейчас, судя по всему, будет дистантное обучение, а это как раз тот самый случай… Сейчас я вам все объясню…

– Это все было более чем сомнительно, с самого начала, – Валентина Александровна сокрушенно качает головой. – Да просто недостойно, если своим именем назвать. Она еще молоденькая совсем, глупая. Но я-то это понимала и должна была ей сразу сказать. Вы спросите: почему же я не сказала?

– Почему же вы не сказали? – послушно переспросила я.

– Потому что мне самой стало интересно!

– Это аргумент, – я кивнула.

– Но я с самого начала сказала ей, что это не будет просто так, враньем и манипулированием вслепую – в конце она должна будет проявиться и все ребятам объяснить – про исследование, диплом и прочее. Она согласилась.

Я опять кивнула.

И вот с марта месяца прошлого года в 10 «Б» классе одной полудеревенской школы Ленинградской области появилась новая ученица. Ее звали Черубина Осевецкая. Валентина Александровна объяснила ребятам, что у Черубины серьезные проблемы со здоровьем и посещать школу она не может уже давно, но поскольку она поселилась с родителями неподалеку, то было решено приписать ее сюда. Просила поприветствовать ее в классном чате, отвечать на ее вопросы по учебе и вообще – отнестись к, безусловно, не очень счастливой девушке со всей возможной теплотой и приязнью. И еще – вы, читатель, наверное уже догадались – оказывается, Черубина пишет стихи.

– Маша писала стихи еще в школе, – говорит Валентина Александровна. – Такие, знаете, типично девичьи. В основном о несчастной любви.

– Хорошие?

– Увы, плохие… – и вдруг, с наивной гордостью. – Я в ее возрасте писала лучше! И мы с Машей сразу договорились: стихи Черубины – это будут и ее, и мои стихи, те, которые у меня сохранились. И я просила ребят отнестись с пониманием… они обещали.

– Неужели они поверили?

– Сразу и бесповоротно.

– А что писала Черубина? Ну, кроме стихов.

– Много всего. Она много писала, хорошим литературным языком, вообще без смайликов – их это завораживало. Они представляли себе – как она сидит, такая худенькая, утонченная, в богатом особняке, среди очень богатой и вроде бы любящей семьи и ухаживающих за ней слуг (это можно было понять по намекам), но все равно бесконечно одинокая, без единой понимающей ее души. Она описывала свою жизнь, свои чувства, своих животных (у нее была маленькая собачка, кошка, аквариум и канарейки), виды из окна и окрестные пейзажи (ее якобы иногда возили по окрестностям в машине – с шофером и гувернанткой). Она задавала наивные и как бы искренние вопросы об их жизни и горячо благодарила за ответы… Екатерина Вадимовна, мне стыдно признаться…

– В какой-то момент за Черубину стала писать не только Маша, но и вы?

– Как вы догадались?! Да!.. Я старалась внести и какой-то педагогический, обучающий момент. Я обращала их внимание на исторические факты, художественные аспекты, литературные произведения, образы…

В этом месте я закрыла лицо руками, даже не отчетливо понимая, что именно прячу от собеседницы.

– Да сейчас мне и самой это дико! – вскрикнула Валентина Александровна. – Совершенно не понимаю, что это на меня нашло! Я придумала, что у Черубины от длительного сидения в четырех стенах развились как бы экстрасенсорные способности и иногда она описывала какие-то детали их классной и личной жизни, которые вроде бы не могла знать и видеть…

– Я понимаю. А что было дальше?

– Они просто помешались на этой Черубине. Причем, что интересно, и девочки, и мальчики. По каким-то описанным ею признакам вычислили, в каком именно особняке она живет. Выслеживали машину. Оставляли где-то записки. Врали друг другу, что она переписывается с ними в личных чатах (этого не было, это мы с Машей обговорили заранее) и даже, по примеру Дубровского, через дупло. Они прочли массу всякого, чтобы отвечать на ее уровне. Лазили по окрестностям, фотографировали, показывали ей всякие исторические вещи, которые она им описывала. Искали цветы, родники. Ходили экологическими маршрутами, которые она придумывала и чертила. Сдружились между собой. Пятеро начали писать стихи. Двое пристрастились наблюдать за птицами. Один стал фотографировать облака. Еще один серьезно углубился в медицину, пытался понять, какой у Черубины диагноз и как ее вылечить, – ему все сдавали полученные от Черубины сведения и свои догадки. Кажется, в конце концов они решили, что у нее что-то с кровью. Думаю, чисто из романтических соображений, потому что Маша любых подробностей избегала. Попутно со всеобщей влюбленностью в Черубину в классе образовалось четыре пары, которые благодарили Черубину за то, что благодаря ей они по-новому увидели друг друга. Но тут надо понимать, что это было время дистанционки, всем было странно. И Черубина, наверное, прекрасно вписывалась в эту необычность.

– Но ведь ее имя – такая подсказка. Неужели никто не понял, не нашел прямо этой истории?

– Да они с самого начала решили, что это может быть ненастоящее имя… И, увы, они по сути такие необразованные… и еще я совсем не уверена, что они хотели знать.

– Когда и от чего скончалась болезная Черубина Осевецкая?

– Она не скончалась. Все лето они жили в ее поле. Написали пять олимпиадных работ. Одна уже после всего победила в Ленинградской области и вышла на Россию. Там заняла третье место. Первый случай в нашей школе за все время ее существования.

В сентябре мы с Машей обе почувствовали, что надо с этим кончать. От страха тянули еще две недели, я была в таком состоянии, что муж каждый день подозревал у меня начало ковида.

Но Маша, надо отдать ей должное, все-таки решилась. Пришла прямо на урок литературы и сообщила, что Черубина – это она. Рассказала историю настоящей Черубины, из Серебряного века. Благодарила всех и в конце расплакалась.

– А они?

– Они сидели как каменные. Терракотовая армия у древних китайцев – помните? Вот так. Не злились, не улыбались, не удивлялись – ничего. Молчали.

– А вы?

– Я после этого урока не выдержала – ушла на больничный. Потом увидела, что Маша продолжает с ними переписываться – уже от себя самой. Но они все равно обращаются к ней – Черубина. Она отвечает, какие-то советы дает. Я подумала: насколько молодость легче все переносит, перешагнул и пошел… А потом вот эта история…

– Но почему? Что еще случилось?

– Лева – романтик. Он знал историю той Черубины и придумал себе несчастную, больную и некрасивую – и обязательно бедную! – но с прекрасной душой девочку, якобы живущую в какой-то из окрестных деревень. Решил, что, когда обман раскроется, он исправит историю и примет ее такой, какой не смогла принять невзрачную Елизавету Дмитриеву редакция «Аполлона». А Валерий, простой парень, влюбился прямо в роскошную Черубину и кидал ей записки через забор элитного особняка.

Когда свершилось разоблачение, Лева почувствовал себя постыдно обманутым и возненавидел, а Валерий – ничуть. Он встряхнулся, перевернулся и признался в неизменной и преданной любви студентке Маше. Сообщил, что благодаря ей он по-новому увидел себя и все вокруг. Что он понимает, что сейчас пока говорить не о чем, но вообще-то она может на него рассчитывать. Она его поблагодарила, и он воспарил.

Потом Лева в присутствии Валерия вылил на Машу ушат отборной грязи. Второгодник Валерий хотел бы по-крестьянски набить за Машу морду, но он выше Левы на голову и в полтора раза шире в плечах. Что же делать? «Помнишь Черубину? – мстительно спросил Лева. – Хочешь отомстить? Будем стреляться!»

«Это как?» – растерялся Валерий. Лева пообещал все устроить. И устроил. С секундантами и прочим. Девочки всю ночь рыдали от возбуждения. Я узнала через два дня. Маша наконец поняла, что натворила, и легла на дно. Класс бурлит до сих пор. Все со всеми перессорились, часть прямо передрались, иголки во все стороны торчат. Все учителя говорят, что с ними невозможно работать. А что мне-то делать? Я склонна уволиться, этого требует моя совесть, – но это же бегство?

Я согласно кивнула.

– Дайте совет.

– Надо как-то закрыть гештальт.

– Я «за» – руками и ногами. Но как?

– Вы должны объяснить им, что это было. В контексте русской и мировой культуры, психологии и литературы. Именно вы, Маша-Черубина свою роль уже полностью отыграла. Помните шута, который в средневековых постановках в начале рассказывает зрителям, что они сейчас увидят, а в конце обобщает, что это вообще было и с чем им надо разойтись по домам? Вот вы и выступите в роли этого шута.

– А что же я им скажу? – растерянно спросила женщина и подняла взгляд. В ее глазах, кажется, стояли слезы.

– Правду, конечно, – я пожала плечами.

Минуты две мы молчали.

– Екатерина Вадимовна, я понимаю, что это прямо наглость с моей стороны, но не могли бы вы… я одна точно не справлюсь…

– Не поеду. Справитесь.

– Но я же могу онлайн подключить… у нас теперь есть возможность…

Мне очень хотелось послать ее подальше. Очень. Вместо этого я сказала:

– Хорошо. Но взамен одно стихотворение Черубины Осевецкой. Сейчас.

– То есть мое?

– Ну не Машино же! – рявкнула я.

– Не твердите мне о море – в море тонут.

Помолчите о горах – в них бьются люди.

И о людях говорить мне – подождите.

В этой теме много горя будет.

* * *

Они сидели полукругом на пластмассовых стульях. Угловатые и чужие, как стрекозы, присевшие на камни у ручья. Занавешенные челками, в закрытых позах. Я сразу стала искать Леву и Валерия. Как мне показалось, нашла.

Валентина Александровна сказала им правду, как и обещала. О том, как всем и всегда хочется, чтобы помимо нашей обычной жизни было что-то еще. И как мы это строим. То и дело. Кто как умеет. Рассказала, как она, немолодая училка, сидела вечерами на кухне, глядя на помойку с бродячими кошками за окном, и писала за Черубину, вспоминая свои юношеские стихи. Как на ее глазах росла Маша с мамой библиотекаршей и приносила ей свои полудетские вирши с рифмами «вновь-любовь». Как она потом выбрала романтику темой своего диплома и в какой-то момент позабыла об этом.

Я, подумав, рассказала о писателе Анатолии Мариенгофе, из того же волошинского круга, который изображал из себя циника, но всю жизнь любил только одну женщину, свою жену. О его единственном сыне, тонком и умном Кире Мариенгофе, который покончил с собой в шестнадцать лет от несчастной любви. И о трагических строчках безутешного отца: люди, наплюйте на все и читайте дневники своих детей! Может быть, хоть вы сможете что-то предотвратить!..

– И когда ваши родители пытаются залезть в ваши аккаунты или страницы…

– Да мои родители и не слышали никогда ни про какого Мариенгофа! – крикнула девочка, сидящая рядом с тем, кого я решила считать Валерием.

– Это не имеет значения, потому что они всего лишь наследники этого страха. Все они знают, что два мира живут совсем рядом, и помнят, что подростки часто склонны их путать между собой.

– Только подростки? – спросил тот, кого я считала Левой.

– Конечно нет. В любом возрасте хочется хотя бы в щелку глянуть.

– И вам? – та же девочка.

– И мне, – честно призналась я. – А иначе зачем я тут?

По взаимному согласию

Сколько-то времени назад говорили с коллегой о многообразии современных межличностных околосемейных отношений, о границах личной и общественной приемлемости по этим вопросам, о том, как они сейчас меняются не просто в течение одной жизни, а прямо на глазах. Обсуждали: если все так пластично и быстро меняется, то где же норма в этом, как ни крути, важном (покуда дети все еще воспитываются в семьях) вопросе и есть ли она вообще?

– Все, что происходит между взрослыми людьми по их взаимному согласию, – это безусловно нормально! – отчеканил коллега.

Я кивнула и свернула разговор.

А потом, спустя буквально пару дней, ко мне пришла женщина по имени Надежда и рассказала свою историю.

Совершенно благополучная на первый взгляд семья. Познакомились студентами, учились вместе, полюбили друг друга, поженились после окончания института. Родители помогли внести первый взнос за квартиру и потом еще некоторое время помогали. Молодые супруги тщательно и с любовью обустроили свой первый дом – вместе ездили по магазинам, выбирали мебель и обои, она сама продумывала дизайн, он находил какие-то инженерные решения – оба окончили архитектурный институт, и все это было им почти по профилю. Всем друзьям и знакомым безусловно нравилось то, что у них получилось. Детей согласно хотели оба, она почему-то мальчика, а он – девочку. Все получилось, как они и мечтали, родилась сначала девочка Светлана, потом, спустя три с половиной года, – мальчик Мирослав. Она очень внимательно относилась к раннему развитию детей, старалась не перегружать их, но и ничего не упустить, развивать то, что соответствует их склонностям. В результате девятилетний Мирослав уже имеет разряд по легкой атлетике, а двенадцатилетняя Светлана учится в художественной школе, рисует прекрасные орнаменты и в прикладном аспекте увлекается батиком и компьютерным дизайном. Недавно два ее оригинальных мотива даже официально купили коллеги мужа для оформления своих профессиональных сайтов.

– Нам все завидовали. Кто вслух, кто про себя, – вздохнула Надежда. – Мне это было приятно, не скрою. Я видела в этом свою заслугу. Мне казалось, что именно этого от меня все и ждут и я очень хорошо справляюсь. И муж, и дети привыкли, что все вокруг них, ну, условно говоря, на круглую пятерку. А я как-то незаметно для всех потеряла специальность и превратилась… даже не знаю во что. Сказать, как некоторые женщины говорят, – в служанку – будет неправильно и нечестно. И дети, и муж – они вроде бы всегда хвалили, ценили, благодарили. Тем бо́льшим ударом для меня было узнать, что… что…

Она достала платок и аккуратно промокнула накрашенные глаза.

Я ждала. Все уже понятно, но не подсказывать же ей, в самом-то деле.

– Я узнала, что муж мне изменяет, – сказала Надежда и сама поморщилась от сухой банальности сказанного. – Со своей коллегой. Когда мы принимали гостей, она не раз бывала в нашем доме, играла с Мирославом, Светлане давала какие-то профессиональные советы, как-то они с дочкой весь вечер вместе просидели за компьютером, она тогда даже за общий стол практически не садилась. Она мне очень нравилась, честно… – тут женщина заплакала уже по-настоящему.

Я опять ждала, но не из тактичности. Я просто не знала, что у нее спросить. Вроде и так все ясно. Но она все сморкалась и поглядывала выжидательно, поэтому я сказала:

– И как же вы поступили?

– Я не стала молчать, не стала и устраивать сцен. Я просто у него спросила: что не так? Что у нее есть, чего нет у нас, в семье? Вот, я сюда вложила всю себя. У меня для себя практически ничего не осталось. Мы никогда не замыкались в себе, нет, не подумайте, мы всей семьей ходили в гости, в музеи, на выставки, в театры. Я всегда старалась за собой следить, чем-то интересоваться, у меня есть досуг, увлечения, подруги, но… но… в каком-то смысле я, конечно, остановилась, это надо честно признать. И вот что получилось. Всем вокруг нравится, все (в том числе и она!) любили у нас бывать. Я думала, что тебе тоже нравится. В чем же я ошиблась?

Надежда опять замолчала, и мне показалось, что она снова ждет моей реплики.

– Ну, а он что? – спросила я, смутно припоминая какую-то сцену из собственной подростковости и мысленно подбрасывая ей следующую реплику: «а тут он такой и говорит…»

– Он был очень смущен, расстроен и, в общем-то, не знал, что сказать.

«Как я его понимаю», – подумала я.

Но что-то говорить было надо. Выяснив, что муж вроде как немедленно уходить из семьи не собирается, а Надежда не склонна собрать ему чемодан и выставить его за порог вместе с неверным супругом, я предложила женщине подумать и главное – предпринять что-нибудь в направлении, выводящем за рамки сентенции «я им все отдала, а себя потеряла».

– Дети уже большие, вас никто и ничто не останавливает…

Да-да-да, кивала Надежда и вдруг спросила:

– А вы не согласитесь поговорить с моим мужем, Игорем?

– А он-то сам согласится? – удивилась я.

– Да, конечно, он у вас на следующий час записан.

«Чудеса да и только», – подумала я, но ничего не сказала.

* * *

Молодой, весьма привлекательный мужчина находился ровно в том состоянии, которое только что описала Надежда: смущен, расстроен и не знает, что сказать. Мне показалось, что это состояние у него теперь, после вскрытия факта супружеской измены, перешло в хроническую форму.

– Расскажите про начало, – сказала я, чтобы как-то завязать разговор. – Когда вы с Надеждой любили друг друга и все делалось по взаимному согласию.

От последнего словосочетания Игорь неожиданно поморщился, как морщатся от несильной, но тягучей боли.

Я, естественно, сразу ухватилась, потому что на самом-то деле еще раз слушать историю на тему «мы были счастливы когда-то» мне совершенно не хотелось.

Довольно быстро все выяснилось:

– …мы с Надей были в одном потоке, понимаете? Общее дело, общие друзья, общие планы. Мы дополняли и усиливали друг друга. Причем это не только в постели, если вы меня понимаете…

– Понимаю вполне, – серьезно кивнула я.

– Я почему-то думал, что так будет и дальше, что это как бы подразумевается. Мы оба работаем в одной сфере, советуемся по поводу своих проектов (мы же оба профессионалы и можем друг другу помочь, обеспечить другой взгляд), вместе обустраиваем дом, по очереди моем посуду и встаем по ночам к детям, которые у нас непременно будут, по очереди возим их в кружки, в выходные ездим семьей на пикники, а в отпуск вместе с друзьями – в путешествия… Сейчас я понимаю, что это были иллюзии…

– Но почему же? – удивилась я. – Вроде бы ничего такого необыкновенного вы себе не воображали.

– Не знаю… – плечи и углы губ мужчины снова опустились. – Все вышло как-то иначе. Когда Надя родила Светлану, я готов был практически сразу подключиться, чтобы она могла восстановиться, вернуться на работу, не отстать от… но там были две бабушки, и мой собственный отец сказал мне: «Ты что, с ума сошел?! Мать должна быть с ребенком столько, сколько она считает нужным. Ребенок для женщины – прежде всего». Я, конечно, не стал настаивать.

Когда Света уже подросла и пошла в садик, Надя вроде бы собиралась выйти на работу, но снова забеременела. Она говорила, что это случайность. Но, конечно, об аборте мы и не думали! Я очень люблю наших детей.

Но мне надо было много работать – вы же понимаете, кормить четырех человек и детям – кружки, школа и все такое прочее. Я старался и, в общем-то, понимал, что ухожу все дальше от семьи. Надя прекрасно обустроила дом, у нас прекрасные дети, это все признают, и я тоже, но… изредка в него приходя, я уже не совсем понимал, что мне там делать, о чем говорить. У них были общие дела, общие планы и секреты. Оно было как-то отдельно.

Моя коллега Нелли, да-да, та самая, мы с ней сначала просто дружили, хотите верьте, хотите нет, разговаривали о рабочих делах, задерживались вечером в конторе, обсуждали, спорили, даже ругались, она такая… ну, феминистка, наверное. Я обошел ее по карьерной лестнице, и она считает, что это предвзятость нашего начальства и причина только в том, что я мужчина, а она – разведенная мать-одиночка, а на самом деле – ее проекты интереснее и креативнее, и, знаете, может быть даже, она и права…

* * *

Я была почти уверена в себе (что случается со мной на самом деле нечасто). Я сказала:

– Ребята, вы были просто очень молоды. И не умели правильно и подробно разговаривать, чтобы достичь настоящего, на будущее, взаимного согласия. У вас все было, и все есть сейчас. Просто непонимание. Надежда хотела развития, самореализации в профессии, но думала, что должна обеспечивать «дом на пятерку», чтобы все восхищались и завидовали. И думала, что вам, Игорь, тоже нужно именно это. А вы не сказали ей, что вы-то хотите как раз «развития в одном потоке», чтобы все делить пополам, и если где-то там в домашнем хозяйстве будет не пятерка, а четверка или даже троечка, то вас это совсем не обескуражит. И получилось то, что получилось. Но вы еще молоды, а дети уже существенно подросли. Вас многое связывает, и вы оба не склонны по поводу случившегося немедленно разбивать вдребезги семейную тарелку. Главное – поймите, что по-настоящему-то стратегические желания у вас совпадают! Вперед – и у вас все получится!

Я была довольна собой.

Они вежливо благодарили и смотрели друг на друга вполне доброжелательно и, как мне показалось, с надеждой.

* * *

Потом она еще приходила ко мне по поводу внезапно возникших фобий у Мирослава.

– А как ваши дела? Вы работаете? Может быть, учитесь? – спросила я у Надежды.

– Вы знаете, нет…

– А почему?

– Ну… как-то… Куда я пойду? И собственно – зачем? Это же надо фактически все сначала, меня все время не будет, а дети уже привыкли…

– А Игорь? Он же хотел, готов был вам помочь…

– Ну… мы тогда все обсудили… и он сказал, чтобы я сама решала… потому что мы уже зрелые люди и должны быть свободны в своих решениях… и я вот…

– А его связь с коллегой? Нелли?..

– Он мне сказал, что все кончилось, а на самом деле – я не знаю. И не очень стремлюсь узнать, если честно. Она у нас, конечно, больше не бывает в гостях, и вообще мы эту тему больше не затрагиваем.

«А какие затрагиваете?» – хотела спросить я, но не спросила.

А после ухода матери и сына окончательно решила, что во «взаимном согласии двух взрослых людей» мне все еще очень многое непонятно.

Что делать с мотивацией

Журналисты, которые иногда берут у меня интервью, нередко говорят так: «Вот вы работаете практическим психологом тридцать лет. Скажите, пожалуйста, а с какой проблемой к вам чаще всего приходят?»

Ответить на этот вопрос за все тридцать лет моей практики будет, разумеется, трудновато, но если говорить о ближайших пяти-восьми годах и не о маленьких детях, а только о детях-школьниках, то ответ получается достаточно однозначным.

В последние годы родители чаще всего приходят ко мне с проблемой, которую они формулируют так: «она не хочет учиться», «он абсолютно потерял мотивацию к обучению в школе», «у него сейчас нет этой самой мотивации, и, кажется, никогда ее и не было, я всегда его заставляла, а сейчас у меня силы и возможности кончились», «мне кажется, что это мне нужно, чтобы она училась, а ей самой это вообще не нужно».

На приеме мы долго и довольно нудно обсуждаем с родителями, что же им теперь делать с чадом, которое эту самую мотивацию потеряло или никогда и не имело. Что им делать с самими собой. Иногда говорим о причинах произошедшего. Обычно в разговоре с умными собеседниками вырисовываются три основных причины.

Первая – то, что ответственность за учебу ребенка с самого начала его обучения полностью лежит на родителе, ребенок это прекрасно знает и его это вполне устраивает.

Вторая – наличие интересного и постоянно развивающегося, внешнего по отношению к школьной учебе мира, который неудержимо влечет ребенка к себе. Понятно, что здесь мы говорим о виртуальности в самом широком смысле.

И третья – кризис самой школы, ее порой противоречивые попытки ответить на вызовы современности.

В какой-то момент этих довольно однообразных и часто повторяющихся разговоров мне показалось, что мы упускаем довольно важную, как ни крути, сторону происходящего – самих детей. Тех самых, которые эту мотивацию то ли где-то потеряли, то ли никогда не имели. И я подумала: а может быть, стоит хотя бы один раз их спросить – а как они сами-то видят не столько даже причины происходящего (системный анализ – не самая сильная сторона детей и подростков), сколько ответ на сакраментальный родительский вопрос: ну вот, мотивация к учебе потеряна, что теперь делать-то?

И я, разумеется, сразу начала спрашивать.

Знаете, что удивительно? Больше половины (34 из 67 опрошенных) моментально пошли в отказ: «Нет, нет, это только маме (родителям) так кажется, что я не хочу учиться и у меня нет мотивации. На самом деле она есть, я знаю, понимаю, отдаю себе отчет в том, что учиться нужно, и я хочу получить хорошее образование, но вот только есть факторы, которые мне все время мешают…»

Ниже перечисляю факторы по мере убывания частотности:

• моя собственная лень;

• родители все время прикапываются и раздражают, поэтому не хочется ничего делать;

• мешают гаджеты и интернет – там интересно, не оторваться;

• в школе ко мне учителя придираются;

• очень трудная программа, и слишком много уроков задают;

• очень неинтересно в школе преподают;

• не могу на учебе сосредоточиться, пытаюсь – не получается;

• у меня просто сил нет, я все время чувствую себя усталым.

Теперь про тех детей и подростков, кто согласился с родителями и честно признал: «Ага, нет никакой мотивации к учебе, уж простите, но так вышло».

Им я и задала следующий вопрос: «Что же теперь надо, по твоему мнению, предпринять? В твоем случае и вообще?»

Шестеро сказали: «А я не знаю». И ничего к этому не добавили, как я ни старалась. Это, на мой взгляд, самый плохой вариант. Ситуация просто повисает в воздухе – и ни туда ни сюда.

Остальные ответили. Маленькие (до десяти лет) устно, большие – письменно.

Вариантов, если честно, оказалось немного, никаким особым разнообразием детские предложения не отличались. Более того, высказывания первой группы (те, которые сказали, что на самом деле они понимают важность обучения и вполне мотивированы) зачастую прямо совпадали с высказываниями второй (которые признали, что учиться не хотят). Это меня почему-то нешуточно огорчило. Какая-то системная глубокая проблема мне в этом увиделась, и я себе постановила потом еще об этом отдельно подумать.

Однако предложения все-таки были, и я полагаю, что нам, взрослым, надо с ними как минимум ознакомиться.

Излагаю опять же по мере убывания частотности:

– Виноват родительский контроль. Нужно его убрать.

«Нужно, чтобы родители от меня отстали и перестали все время наезжать». «Пусть они отстанут». «Может быть, нам нужно просто время и место, для того чтобы понять, чего же мы на самом деле хотим и можем, но нам его не дают, потому что родители хотят и пытаются все контролировать и говорить, что и почему я должна делать. Я им говорю, они не слышат. И я перестаю хотеть вообще всего». «Родители все время надо мной “висят” и отбирают телефон, поэтому мне вообще ничего делать не хочется. А только либо плакать, либо ругаться. Если они перестанут, я сначала наиграюсь, а потом буду учиться».

– Виновата школа. Нужно ее изменить.

«Я бы хотел учиться в другой школе, где интересно». «Когда будут другие школы, тогда и мотивация вернется». «Надо перевести меня на домашнее обучение, и тогда я сам буду решать, что делать и когда. И сам буду отвечать».

– Виноват мир в целом. Другого мира у нас нет, поэтому надо просто смириться.

«Сейчас социальные сети детей и подростков зомбируют. Мы все хотим быть “не хуже других” и из кожи вон лезем. И наши родители – тоже так. А достичь невозможно, потому что кругом все вранье. Надо просто не обращать внимания и жить как живется. Но это ни у кого уже почти не получается». «Сейчас очень много интересных вещей в интернете. Дальше дети будут учиться не в школе, а там. Кому что нужно. Вот я хочу научиться ролики делать про жизнь рыб. Взрослым надо это просто понять». «Раньше люди всему учились без всяких школ – ремеслу или землю пахать. Может быть, опять такое время наступило?». «Слишком много вокруг вещей и всего. Я то этого хочу, то того. Ни на чем надолго не сосредоточиться. Наверное, чтобы что-то изменить, надо было бы в монастырь уйти и там подумать? Но это же невозможно…»

– Никто не виноват. Проблемы вообще не существует. Чтобы это понять, нужно изменить угол зрения.

«Мои родители не понимают, что мир со времен их детства изменился. И дети тоже изменились. Роботы теперь, автоматизация, искусственный интеллект. В нынешнем мире совсем не надо сто лет в одну точку долбать. Задача человека – жить в удовольствие. И учиться тоже. Чему нравится – тому учусь. А чему не нравится – тому нет». «Это естественно, что мотивация учиться по школьным предметам пропадает. Ведь нас скоро всех заменит искусственный интеллект. А люди будут заниматься творчеством и получать базовый доход». «Мне кажется, это просто обыкновенная эволюция. Мы не хотим делать тупые домашние задания, потому что нам это уже не пригодится, мы это чувствуем интуитивно, и поэтому все. Мы же не бездельничаем на самом деле, мы все время учимся чему-то в интернете, осваиваем новое, создаем что-то свое, только взрослые этого не видят и не понимают почему-то».

И наконец, мой безусловный фаворит, девочка 14 лет:

«…Решить это очень просто. Начальная школа должна быть обязательна – читать, писать, считать все-таки надо научить, еще работать на компьютере и управляться с документами, чтобы потом можно было налоги платить, коммунальные платежи и все такое. А потом надо с теми, кто не хочет учиться, сразу соглашаться, и отправлять их работать. По силам и возможностям. Официально, со всеми документами и прочим. Пишешь такое заявление: окончил, например, полных шесть классов и еще половину седьмого и больше пока учиться не хочу. С ним сразу соглашаются и отправляют его, например, на два часа в день улицы подметать и еще на два часа в пансионат для пожилых, разговаривать с ними или в компьютерные игры учить их играть, чтоб им не скучно было. Четыре-пять часов в день он работает, деньги получает, остальное время свободен. Ведь еще много работ осталось, где нужно только читать-писать-считать и больше ничего. И как раз на них трудно людей найти, потому что там платят мало. Раньше дети лет с девяти работали, взрослым помогали, и ничего. А мы что – хуже, глупее? И если он или она не хочет сейчас учиться, так зачем же заставлять? Пусть работает, обществу польза, ему польза, всем хорошо, никто не ругается. А если потом опять захотел учиться, снова пишет заявление: хочу вернуться в среднюю школу, со второй половины седьмого класса. И пошел. Можно онлайн учиться, можно офлайн, мне дедушка рассказывал, что раньше вечерние школы были для людей самых разных возрастов, хоть сорок лет тебе, хоть сколько, и сейчас тоже можно так же сделать. Я бы сама хотела сейчас пойти работать в приют для бродячих животных и, наверное, еще в магазин – товары всякие для дома рекламировать. А потом, может быть, когда-нибудь и еще поучилась бы…»

Ну хорошая ведь идея, согласитесь?

Мы им не доверяем

Сколько-то лет назад у пары моих друзей жили две трехцветные кошки, мать и дочь – ее выросший котенок. Пока младшая кошечка была маленькой, мать, естественно, вылизывала ее вместе с тремя другими котятами. Потом мои друзья трех котят раздали, а этого решили оставить себе – и кошечка-мать скучать не будет, и вообще две мордатых трехцветных кошки – это очень мило. Кошка, тоскуя по отданным котятам, продолжала истово вылизывать единственного ей оставшегося. Время шло. Удивительно, но так все и продолжалось – ежедневно старшая кошка вылизывала сначала себя, а потом молодую, но уже взрослую дочь. Дочка лениво и блаженно подставлялась и даже не пыталась сама ухаживать за своей короткой, но очень густой шерсткой.

– Удивительно! – говорили мы с подругой, обе в прошлом биологи. – Ведь у кошек тщательное вылизывание собственной шкурки – это очень важная часть и поведенческого ежедневного, инстинктивного вроде бы ритуала, и биологического здоровья… Но с другой стороны, зачем ей, если мама всегда рядом? И делает это для нее с явным удовольствием? Вот она и не научилась, и даже не пытается…

Годы шли. Обе кошки проживали свою сытую и благополучную квартирную жизнь. Стареющая мать продолжала вылизывать пушистую дочку. Мы с подругой тоже шли своими разными жизненными путями. Потом однажды встретились после долгого перерыва. И как-то к слову я вспомнила про трехцветных кошек.

– Обе уже ушли по радуге, – поэтически сказала, вздохнув, подруга.

– Старшая раньше? – уточнила я, сразу вспомнив особенности кошачьей пары.

– Да, года на три-четыре, – кивнула подруга.

– А что же младшая после смерти матери? Научилась наконец сама вылизываться? Ведь для здоровья кошек это критически важно и без этого им никак…

– Да нет, – снова вздохнула подруга. – Она же не умела. Шура (муж подруги) младшую кошку очень любил и до конца ее жизни каждый день протирал влажной тряпочкой…

* * *

Недавно у меня в блоге был материал про мотивацию, и по его теме состоялась несколько конвульсивная, однако упорно преодолевающая технические трудности сайта дискуссия.

Прочитав присланные комментарии и опираясь на свой ежедневный опыт практического психолога на поликлиническом приеме, я в очередной раз подумала: как же изменилось наше отношение к детям за каких-нибудь сто или даже пятьдесят лет! Обычно в этом месте принято говорить о хорошем (оно есть, и оно, в общем-то, очевидно): исчезновение детского труда, уменьшение младенческой смертности, детей стали развивать, с ними стали разговаривать, в них стали видеть личность и т. д. и т. п.

Но я почему-то подумала о другом: господи, как же мы им сегодня не доверяем!

Сто с небольшим лет назад четырехлетний ребенок в одиночку шел за пару километров в поле и, гордый важным поручением, нес отцу-крестьянину обед. А помните героиню фильма «Подкидыш» (1940 год)? Там пятилетний приблизительно ребенок бродит самостоятельно по городу, не вызывая ни у кого особенного удивления. В моем детстве дети самостоятельно гуляли во дворах именно лет с пяти, и опасности, которым они там потенциально подвергались, вызвали бы немедленное поседение от ужаса у современных мам и, возможно, обращение в органы опеки от доброжелательных соседей.

Сегодня я то и дело вижу двенадцатилетних детей, которых водят в школу за два квартала. Я встречала десятиклассника, который никогда в жизни не был в метро – и в школу, и в кружки его возили на машине. Детский труд давно отменили. Часто говорят, что это благодаря борьбе всяких прогрессивных сил. Я думаю, скорее благодаря механизации – дети на производстве стали просто не нужны, достаточно взрослых работников. Еще говорят (уже про механизацию) – со времен средневековья все стало намного сложнее, дети не справятся. Однако когда во время последней мировой войны отцы ушли на фронт, младшие подростки спокойно встали к станкам и со всем справились. И у них, хилых и голодных, представьте, хватило и навыков, и упорства, и концентрации, и чего там еще…

– Да вы что, Екатерина Вадимовна, с ума сошли?! – наверняка уже воскликнул (про себя или вслух) кто-то из читателей. – Какой детский труд в начале 21-го века? Какие пятилетние дети, свободно бродящие по современному опасному городу? Какие подростки, встающие к станкам? Вы что, не заметили, как тотально изменился мир? Современные дети должны учиться до 25 лет в максимально безопасной и психологически комфортной обстановке, пользоваться всеми достижениями цивилизации и иногда гулять на резиново-пластиковых огороженных площадках…

К вопросу о площадках. Прямо из моей практики. Один обеспеченный и уже не очень молодой провинциальный отец специально в память своего босоногого детства сделал для своего сына закрытый безопасный двор с детской площадкой, чтобы он мог гулять там с другими детьми, но десятилетний сын упорно отказывается туда идти, предпочитая сидеть дома с гаджетом. Когда мы его спросили почему, он посмотрел на меня исподлобья и процедил сквозь зубы:

– А что там делать? Двор – пустынный. Качели – опасные. И вороны каркают…

Вы понимаете, как это работает?

Мы не доверяем им. Тотально не доверяем. Ах! Они не могут, они не знают, они не различают опасности, они сейчас не понимают, не способны осознать, что им понадобится в будущем. А мы знаем, понимаем – что? Кто из советских родителей 70-х годов 20-го века знал, что их детям прямо на пороге взросления срочно понадобятся навыки предпринимательства и готовил к этому своих детей?

Мы не верим в их силы, смышленость, адаптивность, в их интуицию. Мы – значимые для них люди, наше мнение для них важно, что бы там они ни говорили в запале. И как следствие вышесказанного, они растут, не доверяя сами себе. Вырастают, не веря в свои силы и возможности, все время сомневаются, сами себя считают «тонкими» и «эмоциональными», все время чувствуют, что «устали» (от чего?), уверены, что их никто не понимает (а кто-то должен?), и чуть что по википедии и блогам сами у себя диагностируют депрессию.

Еще чаще тотального недоверия и запретов современные родители демонстрируют противоречивое поведение (а еще в опытах на животных показано, что именно эта стратегия успешнее всего провоцирует «выученную беспомощность»).

– Ты прекрасен, талантлив, умен, полноценен, я тебя очень-очень люблю и верю в тебя, – транслируют они чаду. – Тебя ждет прекрасное будущее, в котором ты, такой способный, конечно будешь успешен.

– Ага, – говорит чадо. – Я классный. Я начну реализовывать свои достоинства прямо сейчас. Я буду снимать ролики про то, как я играю в компьютерные игры. И выкладывать их. И заработаю много-много денег. Так сейчас многие делают. И некоторые – ненамного старше меня.

– Да ты что?! – неприятно изумляются родители. – Это же тупое совершенно занятие. Ты сейчас должен учиться. Ну и что, что большая часть школьных предметов тебе неинтересна. Ты просто еще мал, глуп и не понимаешь, как все устроено. Это все нужно, чтобы поступить в институт, а институт нужен, чтобы потом найти интересную работу, на которой ты сможешь зарабатывать много денег…

– Так я хочу прямо сейчас именно это и попробовать. Зачем ждать много лет? Например, в «Тик-токе»…

– Не говори ерунды. Твой «Тик-ток» – это сборище идиотов. И если ты этого не понимаешь, то ты сам идиот.

Он не понимает. Ему искренне кажется, что «Тик-ток» – это классно и очень-очень перспективно. И еще так кажется многим мировым брендам, которые там зарабатывают. Значит, он идиот? Во всяком случае, родители так сказали… А до этого говорили, что он прекрасный и талантливый. Когда же они врут – в первом или во втором случае? «Что-то я совсем запуталось…» – думает опечаленное чадо и отчетливо понимает, что оно устало от переживаний и теперь ему надо просто полежать и послушать музыку, или поиграть в какую-нибудь игрушку, или просто посидеть в чатике.

Помните трехцветных кошек моих друзей?

Вы же не собираетесь до конца жизни вылизывать своего ребенка, правда? И кто потом, когда вам надоест или вы уже не сможете, будет протирать его мокрой тряпочкой? А ведь они чем дальше, тем больше будут ждать именно этого…

Да, сейчас детям уже не надо, как сто или двести лет назад, работать в угольной шахте и чистить дымоходы, чтобы заработать нелишнюю копейку или фартинг в семью, – и это прекрасно. Это прогресс нашей цивилизации.

Но поверьте, что дети и подростки от этого не стали менее полноценны, чем умелые и ответственные дети из нашего давнего и недавнего прошлого, которым по обстоятельствам то и дело доверяли и их собственную жизнь, и младших детей, и ведение хозяйства, и какие-то производственные и обслуживающие специальности. В конце концов, они не менее полноценны, чем вы сами были в свои 10, или 12, или 15 лет. И самое, наверное, главное, что надо помнить: дети, взрослея, учатся доверять сами себе, только если им доверяют окружающие их люди, в первую очередь – родители.

Чем заняться перед смертью

Мужчина лет сорока-пятидесяти с лицом старшего научного сотрудника. Пришел один, назвался Михаилом, сел в кресло, похрустел пальцами.

– Не хрустите, пожалуйста, – попросила я. – На меня это как-то негативно действует, на уровне физиологии. Вот знаете, как когда вилкой по стеклу скребут. Хотите дам что-нибудь в руках покрутить, для снятия психомоторного напряжения? У меня есть.

– Простите, больше не буду. Мама тоже говорила, что ее раздражает.

– Так дать? Вот у меня колечки есть. Или тряпочный шарик…

– Нет, не надо, спасибо.

Мы еще помолчали. Я прикинула, какие у него должны быть дети. Вероятно, подростки, учатся в какой-нибудь математической гимназии. Может быть, проблемы с социализацией? Или перенапряглись от математики и кружков по английскому и китайскому, стали резать себе руки или еще что-нибудь такое? А может быть, он поздно женился (не случайно же маму вспомнил)? И теперь ребенок маленький, а он не знает, как с ним вообще? Или он в разводе и хочет наладить отношения с подросшими детьми, но не понимает, как к этому подступиться?

– У меня недавно умерла мама, – сказал Михаил.

– Мои соболезнования.

– Спасибо. Я хочу вам рассказать.

Прикинула, что его матери должно было быть от семидесяти до восьмидесяти лет. Почтенный возраст. А ему что же, и рассказать о ее смерти некому, кроме как психологу в детской поликлинике? Если так, то мне его и вправду искренне жаль. И, разумеется, я его выслушаю. Сын, потерявший мать. Какая разница, сколько ему лет.

– Вы, наверное, сейчас думаете: «чего он пришел, спятил, что ли?» – грустно усмехнулся Михаил.

– Нет, так радикально я не думаю. Слишком много всякого видела и слышала. Мир очень прихотлив в комбинаторике.

– Да, конечно. Я понимаю. Я слушал ваши лекции по онтогенезу.

В Питере я читала цикл «Онтогенез» всего один раз и для совсем узкого круга. Попыталась вспомнить там Михаила. Не получилось.

– Я подумал, что вы как раз тот человек, который поймет. И, может быть, расскажет другим. Мне кажется, в наше время это важно. И еще мне кажется, что мама тоже этого хотела бы.

Тут я совсем успокоилась и настроилась слушать. Была интеллигентная старушка. Прожила большую жизнь и скончалась. Теперь ее интеллигентный сын выполняет то, что он сам назначил ее последним желанием. Все очень лирично, традиционно и респектабельно.

– Я вас внимательно слушаю.

– Вы когда-нибудь думали о том, чем современным людям заняться перед смертью?

– Гм. Ну, наверное, составить завещание? Пройти какой-нибудь религиозный обряд, если человек принадлежит к какой-то конфессии? – подумав, предположила я.

– Да. Но все это не занимает много времени. Пара часов первое, и от силы пара часов второе. А остальное время? Ведь сейчас медицина развилась настолько, что, во-первых, человек достаточно хорошо осведомлен о своем состоянии, и если когнитивные функции сохранны, то он прекрасно понимает, что умирает, а во-вторых – современное обезболивание часто дает какое-то время простого ожидания смерти…

– Ну, я считаю, что обезболивание в конце жизни – это хорошо, – твердо сказала я. – Умрем мы, конечно, все, но чего же страдать-то попусту?

– Конечно, это большое благо. Я тоже так считаю. Но это не снимает проблемы. Это еще жизнь. И это – время. И это время надо чем-то занять. Вы согласны?

Я осторожно согласилась, догадываясь уже, что у него есть какое-то предложение относительно программы предсмертных развлечений. Может быть, скорбящий по матери Михаил не так стабилен, как мне показалось?

– И еще – это проблема для окружающих, – продолжил между тем свою мысль мужчина. – Близких, родственников, друзей, персонала какого-нибудь хосписа, если человек умирает не дома. Что тут будет правильно? Просто оставить его лежать и умирать, осуществляя потребный уход? Или разговаривать с ним? О чем? Отвлекать от мыслей о смерти? Но как? Или просто сидеть рядом, смягчая и разделяя одиночество. Но можно ли на самом деле разделить такое, последнее одиночество человека?

– И что же вы предлагаете? – не выдержала я.

– Я сам не предлагал и не предполагал ничего. Но, к нашему огромному удивлению и, конечно, облегчению выяснилось, что моя мама заранее подумала об этом вопросе и исключительно собственными усилиями полностью сняла для нас, для семьи, эту проблему.

«Его мама покончила с собой? – мысленно удивилась я. – Или перед смертью ушла в горы, как старушка в “Легенде о Нараяме”? Но причем же тут “облегчение”? Нет, не вяжется».

– Что же она сделала?

– Моя мама была образованным человеком. Когда появились компьютеры и интернет, она их уже в зрелом возрасте неплохо освоила. И все возможности сопутствующих гаджетов – тоже осваивала по мере того, как они появлялись в нашей семье. Внуки с удовольствием ее учили – мой старший сын всегда говорил, что «бабуля очень хорошо схватывает, ее учить приятно». И именно тогда, как мама мне объяснила, ей пришла в голову мысль о составлении некоей летописи своей собственной жизни. Но вначале ее несколько расхолаживала бессмысленность этого занятия: я сама и так все неплохо помню, а кроме меня, не следует обольщаться, это никому не нужно. А потом у нее начали умирать старшие друзья и подруги, она носила кому-то из них в больницу старые альбомы и фотографии… и вот тогда она внезапно увидела цель и алгоритм.

И вот, нам она тогда, конечно, ничего не сказала, но практически сразу же начала действовать. Для начала она оцифровала все семейные фотографии. Попросила прислать что-то ее младшего брата, который живет в Новосибирске, и еще живую на тот момент старшую двоюродную сестру, которая жила в Лос-Анджелесе. Кстати, как мы потом узнали, с сестрой она поделилась своим ноу-хау, та сначала загорелась, но потом оказалась слишком больной, ленивой и еще, наверное, слишком сильно оторванной от корней. Но в результате там есть даже фотография моего купца-прапрадеда с огромной бородой и фото дома и могил кого-то еще более древнего из маминого рода.

Потом мама собрала все, что смогла найти про город времен своего детства (она родилась и до 12 лет жила в Пскове), и составила очень стильный альбом про предвоенный, военный и послевоенный Псков. Потом сделала то же самое про Ленинград – город, в котором она взрослела и прожила всю жизнь. Каким она его впервые увидела, как он менялся, каким стал теперь – мама всегда была чувствительна к архитектурной среде, я помню это по детству, как она меня таскала за собой и обращала мое внимание на всякие архитектурные завитушки, линии и тени. Тогда у меня сводило скулы от скуки, но сейчас я с каждым годом все больше понимаю, что она сформировала мой взгляд, и мне чем дальше, тем больше становится самому интересно.

Потом настал черед путешествий – мама использовала и свои оставшиеся, и чужие фотографии тех мест, где ей довелось побывать – одной или с друзьями, в турпоходах, в командировках. Мама была энергетиком, она ездила и на Саяно-Шушенскую ГЭС, и на Асуанской плотине бывала. Это очень красиво получилось, изумительные места, профессиональная съемка, а потом молодая смеющаяся мама с такими же молодыми друзьями на фоне Байкала или Кавказских гор.

Потом фотографии близких и не очень друзей и, вероятно, коллег. Может быть, даже врагов, я бы не удивился. Те, кто был рядом в разные этапы ее жизни. Такие странные лица, не похожие на нынешние. Некоторые, что удивительно, взяты из тогдашних газет, похоже, мама искала их в библиотеке. Мама была не очень открытым человеком, и я так и не узнал, что ее с ними связывало. Жена говорит, что на одного из тех газетных персонажей я похож намного больше, чем на своего родного отца, как она его помнит. Не знаю. Истории знакомства и женитьбы мамы и отца был посвящен отдельный раздел. Там же – все их совместные фотографии до последней – она у его гроба, без слез, с серьезным лицом и откинутой для фотографии черной вуалью.

Фотографии самой мамы в разные периоды жизни. Их не очень много сохранилось. Зато в последние годы мама много и с удовольствием фотографировалась и с нами, и на фоне разных памятников и пейзажей. Мы подсмеивались над ней, ничего не зная о ее замысле. Уже почти в самом конце мама, улыбаясь, сказала моей жене: «Вот, нынешние делают эти сотни селфи чуть не каждый день. Вроде бы – зачем? А видишь, если подойти с умом, потом самому и пригодится».

Потом пошел черед подписей на картинках – для этого мама освоила еще десяток разных программ. Потом – музыка, причем она старалась подбирать для разных эпох своей жизни те мелодии, которые ей нравились в данный период. Все это перемежается какими-то медитативными длинными роликами про африканские саванны, вулканы, тропики, жизнь в океане, блуждание по улочкам в Индонезии – все это она выбирала из интернета на свой вкус. Много роликов с идущим дождем и падающим снегом. Еще – плывущие облака, мама всегда любила на них смотреть… В общем, вы, наверное, уже поняли?

– Однажды, когда все было уже ясно, ваша мама вручила вам… что? Флешки?

– Берите выше – два накопительных диска. Синий и красный. Они были помечены цифрами – один и два. Там было записей на пять суток.

– А сколько она умирала?

– Мы ставили записи две недели, сразу как мама слегла. Как раз хватило, учитывая, что она много спала. Последний день она была без сознания, но я все равно не выключал…

– Абсолютно правильное решение!

– Мне казалось, что мама была очень горда своей придумкой. Как-то сказала: ну вот видите, вам не надо напрягаться, думать, меня развлекать и отвлекать, вы можете спокойно заняться своими делами. И, в общем-то, это была правда. И еще так говорила: вот, захотите меня вспомнить, не надо придумывать ничего и на кладбище тащиться – включили, посидели немного и дальше пошли. И еще: мои сыновья… Вы знаете, они часто приходили и просто сидели рядом с ней и смотрели. Старший у меня такой же закрытый, как мама и, в общем-то, я сам, а младший в женину породу – он потом раз в кухне заплакал и говорит: а я, оказывается, бабушку-то совсем не знал.

Возможность рассказать о себе так, как ты хочешь. Что-то подправить. Что-то еще раз пережить. Обобщить. Увидеть. Вот таким я был и жил. Вот это видел, это любил. Это важно. Во всех смыслах. Вы понимаете?

– Конечно понимаю, – кивнула я.

– Спасибо, что выслушали.

– Вам спасибо. Я думаю, ноу-хау вашей матери теперь многим пригодится.

Что вы чувствуете?

– Вы женщина, поэтому я – к вам.

Я подавила желание рассмеяться. Юноша был высокий, широкоплечий, атлетически сложенный, но в лице (причем даже не в чертах, а в самом его выражении) имелось нечто, что в русской классической литературе именовалось «телячьим». На вид ему было лет 16.

– То есть я сначала хотел, наоборот, к мужчине-психологу, – счел необходимым объяснить мой посетитель. – А потом подумал, что вы, как женщина, скорее мне объясните, потому что вам, может быть, самой оно понятнее…

– Пока – ничего не понятно, – честно признала я.

– Да, конечно, я понимаю, – согласился юноша и представился. – Меня Андреем зовут, мне семнадцать лет.

– Очень приятно, Андрей. Мне кажется, ты пришел ко мне не по наущению родителей, как оно часто с подростками бывает, а по собственной инициативе. Попробуй рассказать, что тебя сюда привело.

Андрей нахмурил светлые брови, сжал губы, явно сосредоточиваясь и подбирая слова.

– Мне иногда кажется, что я такое бревно с глазами и ничего не понимаю, – наконец выпалил он. – И, кажется, другим, вокруг меня, тоже так кажется. Я думаю: наверное, они правы? Это неприятно. Но еще, знаете, я, кажется, и не хочу, чтобы по-другому было. Это тогда агрессия? Я, кажется, запутался…

– Я, кажется, тоже… – вздохнула я и предложила. – Андрюша, давай попробуем по отдельности и по порядку. Вот в каких конкретно жизненных ситуациях ты видишь себя «бревном с глазами»? Опиши хотя бы одну.

– О, их много, – оживился юноша. – Они, можно сказать, всегда. Я прямо вот рос и постоянно… Я помню. Чуть ли вот не с ясельной группы. Меня мама и бабушка все время спрашивали: скажи, ну вот чего ты сейчас хочешь? Или: ты из-за чего-то расстроился? Или: тебя кто-то обидел? Или: ну вот что с тобой сейчас происходит? Почему ты себя так ведешь? Или: ну зачем ты туда полез? Что тобой двигало? Или: как же так получилось? Мы же тебе не раз говорили… Хватит примеров или еще?

– Андрей, все эти примеры хорошие и понятные – но они ведь все из твоего детства. А сейчас ты уже не ребенок…

– Так оно же ничуть и не изменилось! – почти с отчаянием воскликнул Андрей. – В том-то все и дело! «Андрюша, нам же важно знать, что с тобой происходит», «Андрюша, что это за эмоция?», «Объясни нам свою мотивацию»… Только теперь к маме и бабушке еще и моя девушка прибавилась: «Ели ты меня любишь, ты должен мне говорить о своих настоящих чувствах. Я же вот все тебе говорю…» – последние слова Андрей произнес тоненьким, писклявым голосочком. Я рассмеялась и спросила:

– А отец или дедушка у тебя есть?

– Дедушка умер шесть лет назад. Он ко мне никогда не прикапывался, как я помню. А отец есть, только они с мамой в разводе.

– Отец принимал какое-то участие в твоем воспитании?

– Да, принимал, конечно. Подарки всегда дарит, денег дает. Когда я маленький был, а он еще не женился, забирал меня к себе на выходные…

– И что вы с ним тогда делали?

– Он мне мультики включал или мы с ним вместе в компьютерные игры играли. Мама велела, чтобы он со мной уроки делал, но он мне разрешал с ГДЗ списывать, чтобы не возиться и время не терять. Иногда еще на аттракционы водил…

– А теперь, когда отец женился?..

– Да нет, он и сейчас не против, и жена его, да только чего мне уже? Я сам перестал… да и времени нет, у меня же школа и шесть тренировок в неделю…

– Чем ты занимаешься?

– Волейболом.

– Там, в команде, ты себя «бревном с глазами» не чувствуешь?

– Очень редко.

– Так. С этим более-менее разобрались. А теперь агрессия. Это когда?

– Да меня достает это все. Прямо с детства. И хочется послать. Я иногда и посылаю. С девушкой вот поссорился. Маму до слез довел. Это же нехорошо? Но я же их до того по-человечески сто раз просил: отстаньте вы от меня с этими вашими чувствами и мотивациями! А они: нам важно, без этого нельзя, люди не роботы. Потом я думаю: это я сам такой урод или что? И еще – вы вот про друзей спрашивали, из команды и так. Я нормально дружу. Если кому-то что-то нужно помочь, объяснить по технике, я всегда помогу, объясню. Но я вот не пишу почти в соцсети и фотки не пощу. А девушка мне говорит, и друзья: это нужно, чтоб мы знали, что у тебя происходит. Вот ты же можешь про нас посмотреть. И лайки поставить. Это поддержка. Вот мы выложили в группе стопицот фоток про сборы. Почему же ты не только ничего не выложил, но и ни одного лайка не поставил? Ты вообще в команде или как? А вот я новую прическу сделала и выложила. Тебе не понравилось, что ли? Понравилось? А почему не лайкнул? Ты вообще мой парень? Да? Тогда я от тебя первого ждала… И опять все обижаются вроде. А я опять злюсь… Может, хоть вы мне объясните – чего это все такое и кто тут получается прав?

– Это эволюция, зайчик Андрей, – вздохнула я и подумала, что вовсе не случайно, видимо, он с самого начала вызвал у меня ассоциацию из литературы позапрошлого века. – А ты за ней слегка не успеваешь. И я, впрочем, тоже.

– Объясните, – выпятил губу Андрей, подумал секунду и добавил. – Пожалуйста.

– Знаешь, когда я и мои сверстники были подростками, никакого интернета не было и в помине, а в своей повседневности мы в основном говорили о том, что делать. Глаголы действия. Прямо так и было: собрались во дворе и – «Ну, ребята, чего сейчас делать будем? А давайте в прятки? Давайте! А может, в ножички? А давайте в ножички потом. А может, в подвал пойдем? Точно, пошли!»

– Да! Вот! – перебил меня Андрей. – Когда дедушка был жив, у нас дача была. Я туда на лето ездил, и там ребята. Там мы вот точно так. И это я понимаю!

– А в самые тихие, интимные минуты, какие только можно себе вообразить, мы спрашивали друг друга, обычно почти шепотом: скажи, о чем ты сейчас думаешь? Друг, подруга, возлюбленный мог ответить, а мог и не ответить – оба варианта принимались безоговорочно. Чужая текущая мысль – как предел вторжения в зону приватности. Понимаешь?

– Да. Кажется, меня никто никогда прямо так не спрашивал. И я никого. Но так бы я, кажется, мог спросить.

– За последние сорок лет границы очень сильно сместились и… перфорировались, что ли? Особенно с появлением интернета и распространением социальных сетей. Можно сказать, что для отдельного человека приватного почти и не осталось. Друзья, случайные посетители интернета, государство, корпорации, рекламодатели, владельцы соцсетей, искусственный интеллект в конце концов – все они по совокупности знают о нем едва ли не больше, чем он сам… Что он делает, что говорит, даже что он думает…

– Да! У меня два года назад братик родился, Артемка. Ну, у отца и его жены, вы понимаете. Мне он очень нравится, и я ему, кажется, тоже. Очень милый, правда, и отец им, кажется, гордится. Так вот мне отец недавно присылает ссылку из соцсети, со страницы его жены – Артемка такой стоит со спущенными штанами и так с любопытством в горшок заглядывает. Забавная фотка, не спорю. Но я его спрашиваю: а может, Артемка бы не хотел или потом не захочет, чтоб его вот так все видели? Отец говорит: да брось ты, ерунда какая… А мне вот почему-то так не кажется…

– Мне тоже не кажется, но кто нас с тобой спросит, – я пожимаю плечами и гляжу в окно. – Понимаешь, сфера чувств оставалась последним бастионом личного пространства отдельного человека. После падения «что я делаю», «что я говорю», «что я думаю» атака общества на нее была просто неизбежна. И она, конечно, случилась. Как там говорила твоя девушка: «если я для тебя важна, ты должен рассказывать мне о своих чувствах»?

– Ну да, приблизительно так. Она еще говорит, что это очень полезно. Вычитала на каком-то сайте, даже ссылку мне присылала. Я прочитал, но так и не понял, для чего полезно. Когда она в прошлом году считала, что у нее депрессия, она много всякого такого прочла, и даже говорила, что хочет стать психологом, но теперь вроде решила все-таки на экономиста…

– А ты кем решил?

– Я в Лесгафта пойду (институт физкультуры – прим. авт.), потом хочу тренером быть… Слушайте, а зачем они все это делают? Вы можете мне сказать?

– Зачем делают – что?

– Ну сами рассказывают о своих чувствах? И заставляют друг друга? Чуть ли не насильно. Это – зачем?

– Официальная точка зрения – для улучшения понимания между людьми. В конечном итоге – для улучшения взаимоотношений.

– И чего – взаимоотношения правда улучшаются?

– Тебе официально или как я вижу?

– Ну конечно как вы!

– Я не знаю. С одной стороны, взаимное понимание «как устроено» вроде бы теоретически действительно должно вести к налаживанию более эффективно и долговременно работающей системы. Но с другой стороны, чисто по факту, я совсем не замечаю, чтобы в последние сорок лет стало больше длительно существующих дружб, семей и любовей «до гроба». Еще мне кажется, что когда другой человек в значительной степени «черный ящик», ты к нему несколько осторожнее, что ли, относишься, бываешь сдержаннее в словах и поступках…

– А моя девушка говорит, что сдержанным быть, наоборот, плохо! Это, типа, ведет к болезням всяким, и нужно все все время проговаривать! Это она тоже где-то в интернете прочла…

– Ты прав, здесь очень много противоречий… – согласилась я.

– А как мне-то поступать?

– Правильно ли я поняла, что ты принял твердое решение противостоять очевидному общественному тренду, оставить основную часть сферы своих чувств для себя и не настроен пока туда пускать ни своих родных, ни свою девушку?

– Да! Именно так! Правильно! Я вот такой, я вот так решил, а если я захочу, я сам скажу, и не надо из меня вытягивать!

– Думаю, будет справедливо по отношению к ним, если ты в подходящий момент – не в момент ссоры! – именно так и изложишь свою позицию, взяв на себя ответственность за нее и ничего не перекладывая на них, чтобы из твоих слов не получалось, что «я-то хороший и правильный, а это вы, противные, все время ко мне пристаете».

– Да понимаю я, что они ни в чем не виноваты! Но ведь и я не могу по их заказу стать кем-то другим!.. Так это эволюция, вы говорите?

– Ага, она…

– А такие, как я, они еще не?..

– Они очень нужны. Ну хотя бы как популяционный резерв. Вдруг опять настанет время, когда в первую очередь нужно будет снова «делать». Тогда только на вас вся надежда.

– Ну тогда ладно. Спасибо. Я пошел.

* * *

Уважаемые читатели! А что вы думаете по поводу тотального исчезновения приватности и вторжения общества практически во все сферы жизни современного человека? Надо ли этому индивидуально (или семейно? или общественно?) сопротивляться или разумнее «плыть по течению»? Как в этой связи поступать с воспитанием детей? Какие в сложившихся обстоятельствах есть плюсы и минусы? И куда, как вам кажется, направлен вектор?

Вам с ним интересно?

На протяжении более чем четверти века я работаю в одной и той же муниципальной детской поликлинике. И все это время я задаю своим посетителям несколько одинаковых вопросов. Только представьте, как много интересного материала у меня накопилось!

Сегодня я предлагаю уважаемым читателям поговорить об «интересе». Почему сейчас? А потому что довольно часто в последние годы ко мне приходят родители, которые жалуются на своих детей приблизительно так:

– Вы знаете, вот там плохая учеба, непослушание, гаджеты – это все на самом деле лишь верхушка айсберга. Основная наша проблема, мне кажется, в том, что ему ничего по-настоящему не интересно.

Удивительно и тревожно, что слышащие это дети и особенно подростки, которые обычно практически во всем родителям противоречат, довольно часто именно этот тезис охотно подтверждают:

– Ага, это действительно так. По-настоящему интересно? Ну вот как там кто-то, мама говорит, бабочек годами собирает, или мотоциклы чинит, или там все время на барабанах играет, или ходит в театральный кружок? Нет, вот так – ничего. Раньше? Нет, и раньше не было. Мама говорит, когда я был совсем маленький, очень динозаврами увлекался, но я сам этого уже не помню.

А что это вообще такое – интерес? В основе его – любопытство, которое присуще не только людям, но и животным. У всех высших животных и птиц есть потребность исследовать новый предмет или явление, впервые появившиеся в их поле зрения и доступе. Однако интерес считается более высокой, чисто человеческой ступенью. Мне кажется, что отличие здесь, во-первых, в длительности – животное, обследовав новый предмет, не имеющий для него практической ценности (еда, игра, опасность и т. д.), как правило, навсегда теряет к нему интерес, человек же может длительно интересоваться одним и тем же, постепенно углубляя и расширяя свои знания о предмете интереса. Второе отличие я вижу в наличии рефлексии. Только человек может отдать себе отчет: мне интересны марки как класс, – а собака или сурикат просто последовательно заинтересовывается каждым мячом, который попадает в их поле зрения. «Википедия» определяет интерес как «положительно окрашенный эмоциональный процесс, связанный с потребностью узнать что-то новое об объекте интереса, с повышенным вниманием к нему». Интересы современных детей, к огорчению родителей и по их словам, часто выглядят как интересы сурикатов: родители подсунули чаду условный «мяч», оно вроде бы заинтересовалось, как-то его обследовало и тут же бросило навсегда. То есть, той самой устойчивой и долговременной человеческой потребности «узнавать что-то новое об объекте» родители, к своему сожалению, в детях и подростках не видят.

В этом месте я обычно спрашиваю: а может, чадо просто «устойчиво интересуется» не тем, чем вам бы хотелось? Ну вот, например, одна и та же компьютерная игра? Или аниме какое-нибудь? Или жизнь участников какой-нибудь музыкальной группы?

Тут родители обычно удрученно задумываются, а потом вынуждены признать: ага, те «мячи», которые нам кажутся важными и которые мы им подсовываем, кажется, им совсем неинтересны. А интересно им совсем другое. Но почему же так получается?

Сразу и честно скажу: я не знаю точного и окончательного ответа.

Но вот один из аспектов, который, как мне кажется, вполне может оказаться полезен для современных родителей при обдумывании этой проблемы.

На протяжении более чем четверти века я спрашиваю у самых разных по возрасту, образованию и социальному положению родителей:

– А вам бывает интересно с вашими детьми? Если да, то когда именно вам с ними интересно?

Родители, как правило, на этот вопрос отвечают.

Ниже обозначу, какие закономерности в распределении ответов я отметила, и в чем особенность, так сказать, текущего момента.

В перестройку, когда я только начинала работать, значительно больше половины ответов (я думаю, процентов 70) были отрицательными: «Интересно? С ними? Да я вас умоляю! Одеть, накормить, уроки проверить. Ну иногда смешно бывает. Умилительно, конечно, особенно когда маленький и ласкается. Слушать, что они там несут? Я слушаю, да, не думайте, пока терпения хватает, потому что понимаю – я мать и должна. Но это – интересно? Нет».

Разумеется, уже тогда были положительные ответы. Я сразу отметала высокопарное «конечно, мой ребенок интересен мне как личность!» и требовала конкретики: а когда вам с ним интересно? Когда вы – что?

Перестроечным людям довольно часто было интересно смотреть с ребенком телевизор. Почему-то – гулять с собаками (видимо, они гуляли с ними всей семьей и воспринимали это как передышку в «борьбе за выживание»). Если речь шла о маленьком ребенке, то – «мне интересно заниматься с ним по всяким развивательным пособиям» (они тогда только входили в моду). Никогда, никто не сказал; «Мне интересно играть с ним в сложную ролевую игру» (а это – заметим! – единственный способ развития общего интеллекта ребенка-дошкольника. Других нет). Никто не сказал: «Мне интересно узнавать от него новое, то, чего я сам не знал» (а тогдашние подростки неудержимо и стремительно, вперед родителей, осваивали новые технологии и новые «примочки» капиталистической жизни). Очень редкие (как правило, необразованные, но природно умные) матери говорили: «Мне интересно, когда она рассказывает о взаимоотношениях у них там (в классе, во дворе) – я свое вспоминаю и тоже ей рассказываю». Отцы уже тогда иногда формулировали: «Мне интересно его учить, ну вот там на даче строить, или по дому, или в приставку играть».

Что происходило дальше? С годами неуклонно повышался процент родителей, которые отвечали на мой вопрос практически не задумываясь: «Ну конечно, да! Конечно, мне с ним или с ней интересно!»

Сейчас, на сегодняшний день так отвечают сто процентов приходящих ко мне родителей. Сто процентов – всем интересно. Это если касается матерей. Многие современные отцы научились уходить от ответа. Но отрицательного ответа не дает никто. Помните «Википедию»: «Интерес – это потребность узнать что-то новое об объекте интереса».

Мой уточняющий вопрос остался прежним:

– А когда именно вам с ним интересно? Когда вы делаете – что? Говорите – о чем?

Осталась «перестроечная» тема: «Мне с ним интересно, когда мы делаем ничего», то есть, когда ездим в отпуск, просто сидим у телевизора, ходим по магазинам или гуляем в парке. Видимо, тут важен момент расслабления, удаления скучных и тяжелых обязанностей, который и воспринимается родителем как интерес. «Счастье – это отсутствие несчастья». Я думаю, по сути это не столько именно интерес (направленное, активное чувство), сколько «в этот момент мне с ним хорошо».

Очень развилась тема «обучения», особенно для дошкольников. Но от конкретных «мастеровых» вещей – я учу ее печь пироги, я учу его работать с бензопилой – оно почти полностью переместилось в интеллектуальную сферу – мне с ним интересно, когда я ему читаю, когда учу его буквам, когда мы занимаемся по пособиям, делаем картинки из манной кашки и т. д.

Вышла в вербальную область и почему-то обозначилась как отдельный интерес тактильная тема – мне с ним интересно, когда мы сидим обнявшись, или когда я его подбрасываю и вожусь с ним и т. д. Почему это обозначается родителями как «интересно» я, если честно, так и не поняла, на мой взгляд это «приятно», «хорошо», «радостно» и т. д.

Сравнительно недавно (лет десять как) появилась тема наблюдения, касающаяся, впрочем, только маленьких детей: «Мне интересно за ним наблюдать». Как он играет дома, как выстраивает общение с другими детьми на площадке. Когда я осторожно попыталась спрашивать про наблюдение за детьми постарше (они же явно разнообразнее и интереснее малышей), ответы были очень резкими: «Когда мне наблюдать?! Нам некогда – уроки, кружки, у меня работа!» Про подростков: «За чем там наблюдать?! Как она в телефоне сидит?» И только одна на моей памяти семнадцатилетняя девушка, по обстоятельствам вынужденная часто сидеть со своим младшим братом – глубоким аутистом, – как-то сказала мне: «Знаете, мне часто интересно за ним наблюдать, он же не говорит, и я смотрю и пытаюсь по его поведению угадать, как у него мозги работают и что там внутри происходит…»

Еще очень частая (может быть, самая частая) тема: «Да, конечно, с ним так интересно! Вы знаете, он часто такие интересные, оригинальные вещи говорит!»

Мой мгновенный вопрос: какие конкретно? Он сказал оригинальное, и вам это интересно? Что?

Отвечает конкретно хорошо если каждый двадцатый.

Ну разумеется: «Мне мой ребенок интересен как личность» – это никуда не делось.

Еще нормальная тема (сейчас меньше, стало как-то завуалировано, а вот лет 15 назад родители очень прямо и четко формулировали): «Мне безусловно интересны состояние его здоровья и его академические успехи».

Если я задаю уточняющий вопрос: «Вам интересно или это предмет вашего волнения, опасений, тревог?» – раньше практически все родители склонялись ко второму варианту, теперь часто настаивают: «Нет, меня это именно интересует».

«Мне интересно смотреть, как он развивается» – частая тема про малышей-дошкольников. Про подростков если и слышала когда-то, то забыла.

«Мне интересно то, что он рассказывает». Прошу уточнить конкретику, вижу перед собой мать, ребенка, слышу его рассказ и часто просто – не верю. Кажется, что она себя в этом убеждает. Она знает, что ей должно быть интересно то, что рассказывает ее ребенок. Ну вот, конечно, мне интересно.

«Интересно играть с ним в ролевые игры» – встречается, но очень нечасто. «Интересно играть в игры настольные» – гораздо чаще.

«Интересно играть в подвижные игры с правилами» – почти исчезло.

То ли не играют, то ли совсем неинтересно.

«Интересно поспорить о…» – нету совсем.

«Интересно обсудить…» – встречается, чаще у женщин и взрослеющих дочерей и касается женских тем – мода, косметика, стиль.

«Интересно узнать у него важное для меня…» – нету совсем.

«Потребность узнавать новое и глубокое об объекте интереса» («Википедия») – что же нам еще сюда приписать? Почти все родители спрашивают: «Что сегодня получил в школе? С кем играл в садике? Что ел? Переписал ли физику? Что ты будешь делать после школы? В какой бы еще кружок ты хотел записаться?» – Это оно? Глубокий интерес к объекту? А почему такие одинаковые вопросы? Объекты-то все разные…

Может быть, именно поэтому так часто не совпадают сегодня подсунутые родителями «мячи» и действительные интересы детей? Ведь искусственный-то интеллект из всемирной сети явно и стремительно персонализирует свой интерес к своим посетителям и потребителям…

Я ничего не знаю наверняка. Просто результаты четвертьвековых наблюдений и прослеживающиеся в них явные изменения. Материал для размышления.

А вам бывает интересно со своим ребенком?

Письмо позднего отца

Предложенная мною для обсуждения подписчикам моего блога тема интереса родителей к своему ребенку вызвала шквал откликов, и я всем за это очень признательна. Сразу стало видно, что картина очень неоднозначная и есть еще много материала для анализа и самоанализа. Некоторые задумались над тем, а были ли они сами интересны для своих родителей, в своей семье в процессе взросления? Тема безусловно важная, и иметь честную картину происходящего в ней – существенная деталь понимания себя, а также выращивания собственных детей. Распространенные варианты, как мы видим, приблизительно такие: мне с детьми действительно интересно на каких-то этапах их развития (на других не интересно); мне с ними неинтересно, но общественно неприлично в этом признаваться, и я помалкиваю; мне интересно заниматься с детьми тем, что интересно делать мне самой (самому).

Сегодня мне хочется обратить внимание уважаемых читателей на другой аспект этой же темы.

Среди прочих откликов, пришло вот такое большое письмо из Новосибирска (так как я использую письмо как основу материала, я позволила себе чуть-чуть поправить орфографию и условные «падежи», мне кажется, совершенно без потери смысла, и надеюсь, что автор меня простит):

«Пишет Виктор.

Вы важную тему поднимаете. И уже не раз так делаете – за это вам спасибо. И не раз писали – вот, даже если сама тема про отцов, отвечают все равно женщины в основном. Это у нас в целом часто в обществе и в семейной жизни так, я замечал – женщины говорят за мужчин. И иногда из-за того странные акценты выходят. Женщин нельзя за это винить, если мужчина молчит все время, кто-то же говорить должен. Но я здесь не об этом. Я сейчас решил написать, потому что про то, что мне с сыном в основном интересно, никто почему-то и не упомянул, хотя люди есть явно молодые и вроде должны бы были из-за самого возраста своего.

Наверное, надо сначала о себе сказать. Мне уже много лет, а сыну моему единственному, Мише, – одиннадцать. Мне очень не нравится выражение “поздний ребенок”. Это оскорбительно по отношению к ребенку, мне кажется, как будто это он сам как-то не очень прилично поступил – поздно явился, что-то вроде припозднившегося гостя. Вот, все уже все выпили-съели, хозяева устали, и веселье уже к концу – а тут он и пришел: кормите-веселите меня. Спрашивается: а где же ты раньше был? В общем, насчет “позднего ребенка” я против – он тут ни при чем, это я сам припозднился, пока то да се, собирался да решался. Так что правильно будет сказать так: это не он у меня поздний ребенок, это я у Миши – поздний отец.

Живем мы вшестером: мы с женой, теща, Миша и еще кошка с псом, они тоже у нас считаются за членов семьи, как оно часто и бывает.

Теща хозяйство ведет, а мы с женой работаем. Миша, разумеется, учится. Учится он так себе, но мы его этим особо не напрягаем, поэтому и скандалов по этому поводу, о которых вы порой в своем блоге пишете, у нас и не бывает почти – так, вялая ругачка время от времени.

Я иногда у него уроки проверяю, но больше – жена. И она же еще с ним сама английским занимается – можно считать, вместо репетитора, сыну английский дается совсем плохо, как и мне когда-то, а у нее английский свободный, она на нем и говорит, и читает, и пишет, ей и по работе это нужно. Это у нас обычная тема в семье, даже Миша ее всегда подхватывает – сколько мы денег на репетиторе по английскому экономим.

И еще один момент, наверное, надо честно сказать. Я с детства инвалид-опорник. Ничего такого страшного – я сейчас двигаюсь и хожу совершенно нормально, могу даже без палки, прихрамываю только, и все. Ну и устаю быстро: если километр пройду, мне надо сесть и посидеть. В детстве и юности меня это, как вы сами понимаете, очень огорчало, а сейчас уже привык и почти внимания не обращаю, даже и удивительно бывает, если вспомню: и из-за чего это я раньше так ужасно мучился, что ночами не спал и думал о самоубийстве?

Но вот когда Миша появился, мне, конечно, было очень жаль, что я не могу с сыном в футбол гонять, или в горы ходить, или еще что-нибудь такое. Правда, он и сам вроде особо не рвался, но как понять – это ему самому не надо или он просто понимает, что я с ним не смогу, и не хочет меня огорчать?

А вот теперь наконец – простите, что так долго о себе писал, но надо же было объяснить диспозицию – про то, что мне с Мишей всегда интересно.

Мне с ним интересно сидеть в интернете.

Написал и вдруг вот понял, что застеснялся. Странное дело, я этого слова наверное уже полвека не употреблял и тем паче на себя не примерял. А вот поди ж ты. Вроде и неловко как-то – пожилой мужик и такое про себя пишет, чем матери сейчас подростков ругают.

Но вы ж всегда у себя в блоге пишете: «Главное – честно!» И поэтому вот так. Сейчас в меня, наверное, с той стороны экрана полетят гнилые помидоры, или тухлые яйца, или что там в таких случаях летает, но раз уж взялся по-честному, так чего ж: сидим мы с Мишей вместе в интернете, наверное, с его лет четырех, а то, может быть, и раньше. Сидим подолгу. Я с самого начала очень большой монитор купил, а сейчас он и не монитор даже, а по сути телевизор. Часто у нас на нем не один экран открыт, а несколько, по разным темам. И сидим. И не надоедало, и сейчас не надоедает ни мне, ни ему. Теща пыталась ворчать сначала – что за дела? Пусть ребенок идет кубики строить и книжки бумажные читать. А жена сразу сказала как отрезала: “Он там не один, а с отцом. Отец его плохому не научит”. Я очень ей благодарен за доверие.

Что мы там делаем? А самое разное. Когда он был совсем маленький, мы с ним мультфильмы смотрели и обсуждали. Какие, оказывается, сейчас есть прекрасные мультфильмы! Красивые, умные, добрые, развивающие – я сам с удовольствием смотрел. Ну и старые, из моего детства, тоже смотрели, конечно. А потом рисовали героев и их новые приключения – я хорошо рисую, в детстве художественную школу почти закончил (родители определили инвалида куда ему можно, я тогда брыкался и хотел на мотоцикле гонять, а сейчас очень им признателен) – и еще я научился из них движущиеся комиксы делать, а сейчас уже Миша лучше меня эти программы освоил, я рисую, а он их компонует, а сюжет мы вдвоем придумываем.

Еще я играл в компьютерные игры, а он смотрел (ловлю гнилые помидоры). Мне всегда гонки нравились (видимо, это компенсация за малоподвижное детство). И вот он сидел рядом и орал: «Папа, сворачивай, вон оно, вон оно, бей его, сбивай!» – а теща пальцем у виска крутила. Сейчас мне гонки уже как-то безразличны стали, и мы с ним больше в стратегии играем, уже наравне конечно – они же, их поколение, быстро в этом плане развиваются, а у меня мозги усыхают постепенно. А иногда он с приятелями в свое играет, что мне осваивать лень, а я смотрю с его комментариями – интересно.

Еще мы, конечно, смотрим всякое, и обсуждаем. Он мне свое показывает, я ему – свое. Мне альтернативная история одно время была интересна, а обычная – всегда. Мы с ним если фильмы исторические смотрим, то все время останавливаем и находим про того героя, про этого, как он на самом деле выглядел, да какие есть еще точки зрения, или как тот же эпизод в другом фильме показан. Про наполеоновские сражения 37 (Миша считал) разных экранизаций посмотрели. Иногда один фильм за неделю посмотреть не успеваем, все отвлекаемся.

Еще мы очень любим социальные сети (яйца летят?). Сам Миша только “Инстаграм” ведет, снимает про наших зверей (у нас кроме собаки и кошки – они общие – есть еще Мишины креветки и его же три морские свинки, он за ними сам ухаживает, мы не лезем), а я – вообще ничего. Но смотрим мы все. И его друзей, и моих, и блогеров популярных всяких, и ролики на “Ютубе”. Миша любит, когда про животных все, а мне нравится про историю и географию. И почему все говорят, что эти молодежные блогеры – идиоты? Они сами-то их видели? Очень креативные там ребята попадаются, за некоторыми я и сам с удовольствием слежу, но если бы Миша мне не показал, и не узнал бы о них, конечно. Иногда мы просто рядом сидим, перед одним экраном, и каждый занимается своим делом, Миша, например, что-то свое по урокам смотрит, а я, допустим, в углу смотрю чемпионат мира по хоккею. Заодно разговариваем. Я ему что-то подсказать могу. А он – спросить или рассказать.

Еще у нас есть общее увлечение – выдуманная планета. Мы ее с самого начала делаем тоже на компьютере, населяем то теми, то этими, и там всякие события происходят. Когда Миша был совсем маленьким, там жили разумные деревянные кубики, сбежавшие от какого-то малыша, и как-то размножившиеся, потом – разумные кошки и собаки, а теперь там уже настоящие люди и настоящие исторические процессы происходят, по типу “Игры престолов” или чего-то такого, – мы там все и рисуем, и пейзажи всякие придумываем, и космос у нас есть, и государственное устройство, и климат. Я думаю, у Миши начинается подростковый возраст, потому что раньше там у него в основном были всякие утопии, а движуху больше я создавал, а сейчас уже у него и войны, и кровь, и предательства – всего навалом, а я только восстанавливаю все и заключаю мирные договоры.

У Миши много друзей, и в школе, и еще он ходит в городской исторический клуб, и музыкой занимается (жена с тещей настояли), но недавно он мне сказал: “Папа, у меня отличные друзья, и в школе есть очень хорошие учителя, и в клубе, но с тобой мне интереснее всего”. Я почти заплакал от гордости и умиления, но удержался, конечно, – я из того поколения, которое еще в детстве научили, что мальчики не плачут.

Простите, что, может быть, я много написал и не все по делу, но мне почему-то показалось важным».

Я очень признательна Виктору и его сыну Мише.

Вы ведь понимаете – за что? На мой взгляд, они на своем примере показали один из важных путей решения целого комплекса проблем, которыми озадачены современные родители.

Виртуальный мир – значительная часть нашей современной жизни? Несомненно.

Дети и подростки уходят туда и там живут существенное время? Кто бы спорил.

Родители волнуются о том, что дети делают в интернете, что они там найдут и кого встретят? Конечно волнуются, и кто бы не волновался!

Мне кажется, письмо Виктора – это такой почти готовый манифест на данную тему. При этом – что удивительно! – само по себе письмо совсем о другом и совершенно лишено пафоса.

Идите в дивный новый мир виртуальности вместе с ними, и вам не то что нечего будет бояться (любой мир несет в себе опасности и прекрасности одновременно), но вы сможете по дороге расставить ровно столько вешек, сколько захотите и сможете.

А уж взаимный интерес родителя и взрослеющего ребенка, о котором, собственно, и пишет Виктор, – это несомненным бонусом, важность которого тем не менее трудно переоценить.

Content

Екатерина Мурашова
Детство в режиме онлайн

Это космос

Послезавтра

Опять без гаджетов

Представление должно продолжаться

Покупка собаки с точки зрения энергетического баланса

Незаметная работа

Во дворе

Что нужно всем

Ножки-сухарики

«Недоученные» дети

Все о моей матери

Среда или понедельник

Локус контроля

Это буду я

Я хочу, чтоб они умерли

А вам оно зачем?

Там уже кто-то есть

Добавьте женственности

Фыркнуть в животик

Испанский поезд

Внучки

Романтики

По взаимному согласию

Что делать с мотивацией

Мы им не доверяем

Чем заняться перед смертью

Что вы чувствуете?

Вам с ним интересно?

Письмо позднего отца