Син Кёнсук

Глубокая печаль

Copyright © 1994 by Shin Kyung-Sook

All rights reserved.

© Капарушкина Д. И. (Чанг Диана),

перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ»,

издание на русском языке, 2025

* * *

Предисловие переводчика

Хочу искренне поблагодарить мою маму,

которая не раз перечитывала перевод,

и мою семью за неизменную поддержку.

Отдельная благодарность вам,

читатели, за смелость окунуться

в непростой мир этого романа.

Есть книги, которые невозможно забыть, к которым хочется возвращаться снова и снова. «Глубокая печаль» Син Кёнсук – одна из них.

Этот роман – тихий, но неумолимый прилив боли, который накатывает волнами. История любви Ынсо, Вана и Сэ – героев, связанных узами судьбы, – раскрывает одиночество, боль безответного чувства и неосуществленные надежды. Син Кёнсук будто извлекает из души своих героев все, что только может испытать человек, и переносит это на страницы книги.

Название «Глубокая печаль» отражает саму суть романа: он не о ветвях и листве, а о корнях существования главной героини. Ее любовь – это печаль. Если бы печаль Ынсо была подобна смене времен года, если бы в ее душе за зимой неизменно приходила весна, история сложилась бы иначе.

Искренне надеюсь, что книга оставит след в душе каждого. Молодым читателям она поможет пережить внутренние метания, выдержать удары судьбы и научиться замечать любовь, которая всегда рядом. Тем, кто уже многое испытал, роман откроется иначе – глубже, пронзительнее, потому что, пройдя через испытания, они взяли книгу в руки и поняли ее суть.

С уважением к автору,

героям и вам, дорогие читатели,

Диана Чанг

Всматриваюсь в улицы при первых

признаках рассвета.

Деревья, здания, асфальт.

Мчится выскочивший из туннеля

автомобиль, бледные ртутные лампы…

Терпеливо пережидаю ночь.

Думаю о твоих пронзающих душу глазах.

Ушла ли в море та черепашка, которую

мы отпустили однажды?

Хочу, чтобы она снова приплыла сквозь

вереницу бессонных дней и закрыла мне глаза.

Ты сейчас спишь. А я вот нет.

Идут изнуряющие дни. Как же мне повезло,

что на этом свете есть ты.

…Посвящаю тем, кто любил, но у кого не сбылись мечты

Пролог

Я хочу написать об одной женщине. О женщине, которая иногда плачет, задаваясь вопросом: зачем жить, если любовь невозможна? Назову ее Ынсо.

С какого же времени я начала вынашивать и взращивать эту женщину в себе?

Поначалу она имела лишь смутные очертания, и я думала, что она будет только иногда проплывать мимо меня или ранней весной, или в дождливую октябрьскую погоду, но постепенно эта женщина заполнила мою душу целиком, не давая ни минуты покоя. Однажды я увидела, как она проснулась в своей комнате посреди ночи от мучительного волнения. За окном, занавешенным шторами, шел холодный дождь. Женщина протянула руку, достала с полки сборник стихов, раскрыла его. Той ночью она читала стихотворение поэтессы Чо Ын «Сейчас дождь…»:

Прошу тебя, встретимся на краю пропасти.

Прошу тебя, улыбнись мне там и как в последний раз

пожми мою руку. Тогда, может быть,

я выжму кровь косули и дам ее испить тебе[1].

Ах! Это чудо,

Что на моем пути, на котором я пою эту песню,

Сейчас идет дождь…

Застыв на месте, она прислушалась к звуку дождя, закрыла томик стихов, а потом прошла на кухню, залила холодной водой рис, перемешала его и начала громко есть. Но вдруг, совершенно ослабев, опустила руку с ложкой, словно что-то застряло у нее в горле. Именно в тот момент я и увидела женщину при комнатном свете в отражении окна. Вот бы вернуть ее в прошлое, вновь показать дом, в котором ей захочется жить. Эта женщина – сначала я думала, что она ничего не значит для меня, – все же сумела свить гнездо в моем сердце, и я вновь и вновь возвращаюсь в мыслях к ней.

Что разбудило ее посреди ночи и заставило читать стихи, что побудило есть рис в холодной воде?

Любовь…

Эта женщина считала, что любовь и только любовь является неподвластной нам и непреодолимой силой. Неподвластная сила… Насколько же она тогда непреодолима? Это то, что не под силу человеку, то, что невозможно запретить общественными нормами, то, куда не может вторгнуться политическая власть. То самое, что заставляет петь всеми фибрами нашей души. Прекрасная свобода.

Становимся ли мы сильнее, когда чувствуем на себе ее воздействие, разрушающее установленные нормы, которые мы обещали друг другу соблюдать? Или, наоборот, любовь делает нас слабее?

Словно поспорив сама с собой, я решила проверить это и украдкой стала наблюдать за душевными муками женщины.

Именно сила любви не позволяла моей героине отказаться от своего существования. И, кто знает, уничижит ли это великое чувство моя скромная попытка описать его на словах. Я лишь писала о ней, не испытывая чувства по-настоящему, – так я пыталась хотя бы на шаг приблизиться к ней. Нет, даже не так. Это была всего лишь жалкая попытка. Я не сумела понять то, что казалось таким ясным, как прозрачная вода. Оно осталось для меня недоступным, поэтому я восхищаюсь теми, кто проникает в глубины жизни, чего бы им это ни стоило.

Та женщина, какими-то судьбами оказавшаяся на обочине жизни, увидела любовь, но только со спины, и, увы, стала ее пленницей.

Иногда незнакомка, живущая во мне, что-то шьет. А я сижу рядом и… Да-да, давайте поговорим о ее шее, об этой простой, скрывающей грусть линии, в которой я иногда вижу будущее человека. Этот изгиб становится центральным в силуэте человека со спины.

Кто знает, может, когда эта женщина склоняет голову в одиночестве, и ее судьба делает это вместе с ней. А когда поднимает, то и судьба воспаряет ввысь. В полутьме снова и снова линия шеи вытягивается, может, так незнакомка хочет, чтобы и жизнь ее озарилась светом? А что происходит между моментом склонения и поднятия головы? Между наступлением и отступлением, и что активнее и действеннее из них? Кажется, вот-вот счастье станет твоим, но упускаешь его. Кажется, что ты можешь сделать шаг вперед, но отступаешь. Как же это утомительно! Пальцем я вырисовываю линию шеи этой женщины.

Линия шеи своей четкостью и изяществом похожа на птицу, парящую птицу. Ее полет прекрасен. Но почему же эта красота вызывает тревожное чувство? Почему все красивое так непостоянно? И тут мне показалось, что похожая на птицу линия шеи, позабыв, что соединяет голову с телом, вот-вот взлетит. Но что произойдет, если так и случится? Моя героиня сейчас варит рис, скоро она вытрет руки, и, мне кажется, четкая линия ее длинной шеи сразу вытянется.

Людей привлекает такой изгиб, они с замиранием сердца заглядываются на женщину с такой изящной линией шеи. Но все дело в том, что эта линия им видна только со спины. Сколько бы они ни смотрели, затаив дыхание, на незнакомку, они будут видеть ее только со спины, стоя позади. И в таком положении будут протекать любовные отношения людей, смотрящих в разные стороны. А ведь любовь, следуя наклону шеи, направляет жизнь этой женщины. Вот так она иногда видится мне.

Но есть и здоровая, элегантно возвышающаяся линия, которая вырисовывает плавный силуэт горного хребта, подножие которого устлано мягким пухом. Женщина с такой линией шеи, когда солнце начинает садиться, берет корзинку и идет на рынок за свежими листьями салата, а потом перебирает сочный сельдерей. На кухонной полке у нее рядом стоят баночки со специями: семя молотого кунжута и молотый чеснок. Она тонко нарезает зеленый лук – и все это так живо и прекрасно. На рисовой воде женщина приготовит еще и омлет, замешенный на соленой икре минтая. А когда солнце сядет, она, счастливая, с раскрасневшимся лицом от всевозможных дел, включит в гостиной свет, и сквозь шторы в самых дальних переулках будет еще долго слышен ее радостный смех.

Когда мы вынуждены влачить свое жалкое существование, не значит ли это, что мы попросту убиваем время? Да и само существование, в какой-то степени, не фатально ли? Мы ведь не выбираем, в какой стране, у каких родителей родиться, мы не можем жить так, как хочется, – нам как будто все время кто-то диктует эту жизнь.

Так и я, взращивая свою героиню, очень хотела, чтобы она выдержала такое существование и выжила. Но вот однажды увидела, как она пришивала пуговицу к блузке. Увидела ее склоненную шею, разглядела текущий под белой кожей внутренний мир – мир беспощадного разрушения, который неподвластен ей самой.

Если бы только она не погрузилась с головой в эту непреодолимую силу, если бы только знала, как надо совмещать безразличие и привязанность, она смогла бы все это пережить. Но, видимо, этой женщине, родившейся с печатью грусти на изгибе шеи, не суждено обмануть судьбу.

Наблюдая за временем, которое, раскинув свои сети, витало, словно горячий, душный воздух над существованием моей героини, я проснулась однажды на рассвете, взяла томик стихов чернокожего поэта Ленгстона Хьюза и прочитала стихотворение, написанное в джазовом стиле:

Спускался ли ты когда-нибудь к реке

В два часа ночи один?

Сидел ли у реки,

Переживая, что тебя бросили?

Думал ли ты когда-нибудь о своей матери?

Об умершей матери? Бог да благословит ее!

Думал ли ты когда-нибудь о своей девушке

И желал ли, чтобы она не рождалась на свет?

Спускаюсь я к реке Гарлем:

В два часа,

Ночью,

Один.

О, Боже, дай мне только умереть!

Но будет ли кто грустить обо мне, когда я умру?

Когда я пишу о той женщине, на глаза наворачиваются слезы, потому что мне кажется, что она вот-вот исчезнет в водовороте непреодолимой силы. В такие минуты я думаю о тех двух стихах, которые прочла она, которые вслед за ней прочла и я. Ведь все проходит, и время переживаний тоже, после чего на душе становится намного легче. Даже только что совершенный грех, став воспоминанием, значительно облегчает нашу жизнь.

Почему же у меня вырвалось только это: «Встретимся на краю пропасти»? Почему только на краю пропасти захотелось выжать кровь косули и наполнить ею твои уста? На душе еще остался грех, который до сих пор не исчез в воспоминаниях. А кто знает, может, сейчас тот человек где-нибудь сожалеет о моем появлении на свет.

Тут я подняла голову: передо мной лежали тетрадь и ручка…

Весна

Порой кажется, что

если бы мы только умели ждать,

то смогли познать уже полжизни.

Мы с самого рождения чего-то ждем.

Чтобы получить что-то,

мы готовы ждать вплоть до самой своей смерти.

Когда кто-то покидает нас, мы ждем его возвращения.

Сегодня ждем завтра, а когда упадем, ждем, когда встанем.

А я жду тебя.

Раздавленный гранат

Ынсо мыла запачканные раздавленным гранатом ноги, от которых исходил сладковатый аромат. Она с удовольствием его вдыхала, и тут в дверь постучали…

Она выключила в комнате свет и легла в кровать, рассчитывая заснуть, постоянно ворочалась с бока на бок, но вместо ожидаемого сна пришла головная боль. Ынсо встала, в темноте подошла к проигрывателю с лежащей там пластинкой, и включила. С обеда без перерыва она слушала Бетховена, сонату для фортепиано № 17 ре минор «Буря» в исполнении Альфреда Бренделя. Эта мелодия должна будет звучать завтра по радио.

Измучив себя в ожидании Вана, еще до рассвета Ынсо за короткий промежуток времени, совершенно незаметно для себя и вовсе не имея привычки делать что-то заранее, вдруг написала в раздел «Музыкальная прогулка» такую статью о сонате Бетховена «Буря»:

«История названия сонаты для фортепиано № 17 ре минор.

Антон Шиндлер, ученик Бетховена, попросил дать ему ключ к пониманию этой сонаты. И Бетховен посоветовал прочитать трагедию Шекспира ″Буря″. Этим ответом Бетховен раскрыл замысел этой сонаты. Мрачная тень крайнего напряжения от начала до конца сопровождает все три части сонаты. Первая часть с многочисленными вариациями является прекрасной гармонией фантазии и реальности. Вторая часть сонаты, хотя и исполняется в спокойных тонах, создает атмосферу напряжения перед бурей. Сегодня вы услышите третью часть. Когда будете ее слушать, обязательно заметите, что звук льется с напором не переставая. Эта часть, словно наполненная обжигающим ветром, прекрасна силой исполнения. Среди всех сонат Бетховена для фортепиано соната № 17 ре минор отличается своей особенной силой и напором. Попытайтесь прочувствовать ураганный ветер в игре фортепиано».

Завтра по радио будет передаваться третья часть сонаты – как раз та часть, которую она слушала чаще всего. Почему-то, когда Ынсо представляла себе руки пианиста, ни на мгновенье не останавливающиеся и взлетающие над клавишами, как от бури, ее душевный вихрь, поднимающийся от мысли о Ване, утихал.

Когда Ынсо слушала «Бурю» Бетховена, она соглашалась с тем, что идея катарсиса, основы теории в современной музыке, здесь как никогда уместна. В грусть нужно вложить еще большую грусть, только тогда она изольется через край и освободит душу, это как в переполненный стакан налить еще воды. Ежеминутную сердечную боль может вытеснить только боль еще мощнее, а бурю может погасить только ураган.

Ынсо встала, чтобы умыться. Ей захотелось окунуть лицо в холодную воду. В комнате без освещения было темно. Только от включенного проигрывателя лучики – красный и синий – падали на ее хлопчатобумажную пижаму. Хотя в темноте было трудно нащупать тазик с водой, она не включила освещения. Если в комнате включить свет, в зеркале появится ее отражение – по привычке она посмотрит на себя и вновь столкнется со своим взглядом, горящим в долгом ожидании.

«Порой кажется, что если бы мы только умели ждать, то смогли бы познать уже полжизни. – Ынсо усмехнулась. – Да, это так. Мы с самого рождения чего-то ждем. Чтобы получить что-то, мы готовы ждать вплоть до самой своей смерти. Когда кто-то покидает нас, мы ждем его возвращения. Сегодня ждем завтра, а когда упадем, ждем, когда встанем. А я жду тебя».

Каждый раз, когда ночью ей приходилось видеть свое отражение в зеркале, она не могла узнать себя. Сравнивая лицо в зеркале со своим истинным лицом, Ынсо словно задавалась вопросом: «Кто ты, человек?» И в такой момент ощущала острую боль, как будто ее, как ветку гранатового дерева, ломали, – эту боль она испытывала всегда в ожидании Вана. «А я не хочу!» Ынсо решительно встряхнула головой, пошатнулась и наступила на что-то. Это и был гранат.

Хотя она очень осторожно ступала в темноте, гранат все-таки попал ей под ногу. Хрясть – и раздавился. Хрустнув, он испустил свой особый нежнейший аромат. Гранатовые бусинки стали скользить, просачиваться между пальцами ног, щекотать ступни. От неожиданности Ынсо на мгновение замерла, продолжая стоять на раздавленном гранате. Жесткая кожура ягоды впивалась между пальцами, и казалось, что вот-вот пронзит до крови, но Ынсо не шевельнулась. Кисло-сладкий аромат раздавленных гранатовых бусинок мгновенно разнесся по всей комнате. Он был повсюду: за шторами, между рабочим столом и настольной лампой, на стуле и между кипой газет, в тапочках и в обувном шкафу.

Несколько дней назад Ынсо машинально взяла гранат со стола в мастерской Сэ. Она не собиралась его забирать, но все-таки принесла домой. В тот день разговор между ними никак не клеился, чтобы хоть чем-то заполнить неловкую паузу, она взяла со стола гранат. Когда Сэ увидел, что Ынсо забрала ягоду из композиции, расставленной для его учеников, он поведал, что в конце прошлой осени специально ездил домой в Исырочжи за гранатами и привез сюда. Он попросил положить ягоду на место и оставить его одного. Хотя Сэ и просил вернуть гранат, Ынсо специально, как бы выражая протест, продолжала держать его. Сэ грустно улыбнулся, словно почувствовал, что в тот момент творилось в душе Ынсо.

Грустная улыбка Сэ… Так улыбался не только он. Точно так же и Ынсо улыбалась как-то Вану.

Она не могла больше оставаться здесь, зная, что означает вот эта улыбка. Сэ еще не погасил ее, как Ынсо проговорила: «Я ухожу» – и сбежала по лестнице.

Держа в руке гранат, она села в автобус. По пути домой неотрывно, задумчиво смотрела на шершавую кожуру ягоды. Вспомнились дни ее детства, когда они играли во дворе дома Сэ под гранатовыми деревьями, которые в деревне были редкостью, не как хурма. Но у дома Сэ их было столько, сколько хурмы у других.

В те дни, когда гранатовые яблоки поспевали и начинали трескаться, Ван, Ынсо и Сэ расстилали под деревьями соломенную подстилку и играли до тех пор, пока не валились от усталости, тогда Ынсо ложилась на руку Вана, а Сэ – на ее руку. А когда начинал дуть ветер, им на лица сыпались зерна поспевших гранатов.

От внезапно нахлынувших воспоминаний Ынсо заново ощутила, как гранатовые зерна падают и щекочут лицо, и закрыла его руками.

Но, к сожалению, те дни ушли, как вода морского отлива, только воспоминания приливом настигали ее. Теперь, когда Ынсо приезжала в Исырочжи, где родилась, она не смотрела в сторону дома Сэ. Там по-прежнему густо росли гранатовые деревья. Они цвели, поспевали, затем опадали плоды, но взгляд Ынсо пробегал мимо и останавливался только на доме Вана.

Дом Вана стоял у дороги, ведущей в горы и к селу Исырочжи.

После того как семья Вана переехала в город, опустевший дом густо зарос сорняками, осыпался и слился с горами. Однажды, еще до его полного разрушения, Ынсо и Сэ пришли туда и долго стояли во дворе. Сорняки выросли в рост человека, издали было невозможно увидеть, кто там находится. Они не смогли открыть дверь в комнаты, испугавшись густой растительности, пробившейся через дыры в полу и дотянувшейся до самого потолка.

Каждый раз, когда Ынсо приезжала в Исырочжи, она садилась на корточки напротив заброшенного места, где раньше стоял дом Вана. Трогала ладонями то одно, то другое место и вспоминала. Вот здесь жили утки и кролики, которых выращивал Ван. Здесь, около родника, на полянке росли цветы портулака и мирабилиса. Здесь были бирюзовые ворота с калиткой. Она продолжала сидеть перед бесследно исчезающим домом Вана, а когда в ее памяти всплывало безрадостное прошлое его семьи, Ынсо хотелось плакать.

И в автобусе, разглядывая потерявшую блеск кожуру граната, ей захотелось плакать. Но лишь на какое-то мгновение подступившие слезы защипали глаза, лишь на миг они увлажнились, но она не заплакала. Видимо, не всякий раз, когда хочется плакать, можно это сделать.

Ынсо принесла гранат домой, положила под изголовье кровати и забыла о нем, но когда ждала Вана, когда ее душа была похожа на сломанную ветку гранатового дерева, в порыве отчаяния схватила ни в чем не повинный гранат и швырнула. Ягода покатилась по полу и закатилась, как ей показалось, под таз для умывания, там на него Ынсо и наступила.

После этого пришлось везде зажечь свет и ползать на коленях по комнате, собирая семечки. Повезло, что не все они раздавились под ее ногами и отчетливо были видны повсюду на полу. Она повытаскивала семечки, застрявшие между пальцами ног, вытерла место, где раздавила гранат, налила воду в таз для мытья ног, и в тот момент, когда она в задумчивости вдыхала аромат граната, исходящий от ног, в дверь постучали.

Ынсо прекратила мыть ноги и посмотрела на входную дверь. «Кто бы это мог быть в такое время?» Часы на стене показывали три часа утра. Проигрыватель в тот момент начинал играть третью часть «Бури». «Может, это Ван?» Не вытирая ноги, она на цыпочках подбежала к двери:

– Кто там?

– Это…

За дверью прозвучал дрожащий от неуверенности женский голос.

Ынсо сквозь глазок посмотрела на лестничную площадку, но темнота в коридоре мешала разглядеть говорившую.

– Откройте дверь, откройте дверь, пожалуйста.

– Да кто же вы?

На ее вопрос опять не последовало ответа. Казалось, стоявший за дверью человек сам не знал, что ответить, и поэтому молчал. Закрытая створка с минуту разделяла Ынсо и женщину на лестничной площадке.

Первой заговорила женщина:

– Я не буду вам мешать. Просто побуду у вас немного и уйду.

– А вы знаете, который сейчас час? Неужели вы думаете, что я открою совершенно незнакомому человеку в такое позднее время?

– Я ваша соседка… Услышала музыку… И подумала, что вы не спите… Я не буду вам мешать. Просто посижу немного и уйду.

– Но почему?

За дверью опять молчали.

Промолчали оттого, что не знали, зачем оставили свою квартиру, пришли к совершенно незнакомой соседке, не понимали, что делают и к чему вообще все это.

– Потому что не хочу оставаться одна.

Подумав, Ынсо взялась за дверную ручку и уже начала поворачивать, чтобы открыть, но остановилась. Предчувствие предостерегало: впускать гостя, полагаясь на чувства, просто глупо.

– Как я могу проверить, что вы моя соседка?

– Я вас знаю. Вы же иногда носите очки? Каштановая роговая оправа. Часто надеваете широкую юбку со складками. Сегодня вы были в голубой юбке, низ которой вышит рисунком из желтых ниток, и в синем жакете. Через плечо у вас была коричневая сумка на длинной ручке. Я даже помню ваши туфли. Они в клеточку, на низком каблуке, и сегодня вы вернулись домой с букетом китайской гвоздики.

Женщина за дверью описала все с точностью до мелочей.

В одежде, о которой рассказала гостья, Ынсо сегодня ходила на радио. На обратном пути она купила букет китайской гвоздики, поставила его в вазу на столе, для Вана, когда он придет ужинать.

– Откуда вы так хорошо меня знаете?

– Я видела вас в окно, когда вы стояли у светофора на перекрестке. Знаете парикмахерскую «У госпожи Су», которая находится под мостом напротив нашего дома? Я хозяйка этой парикмахерской, частенько вижу вас оттуда, когда вы проходите мимо. Вы все время ходите с опущенной головой, да так низко, что видна вся ваша шея. Недавно видела, как вы чуть не столкнулись с какой-то женщиной, идущей с рынка.

Ынсо промолчала, а потом спросила:

– Вам плохо, да?

Женщина за дверью дала понять, что она уйдет, если Ынсо не откроет дверь.

– Извините. Я и правда просто так зашла. Просто хотела побыть с кем-то до рассвета, даже можно и без разговоров. Хочется побыть с кем-нибудь рядом.

«С кем-нибудь рядом? Рядом?» – эхом отдалось в ушах Ынсо.

– Извините, пожалуйста. Я пойду.

– Подождите.

Почувствовав, что женщина сейчас уйдет, Ынсо торопливо открыла дверь, закрытую на ключ.

– Входите.

Яркий свет комнаты осветил женщину, стоявшую в темном коридоре. Длинные волосы с химической завивкой забраны заколкой, длинная тонкая футболка белого цвета, похожая на пижаму, надета поверх плотно облегающих джинсов. Бледное лицо.

– Входите!

Женщина, которую Ынсо не могла видеть и которая несколько минут назад так настойчиво пыталась войти в комнату, казалось, совершенно забыла о своей недавней просьбе и теперь, когда ей разрешили войти, неподвижно стояла в коридоре.

Лицо ее выражало полное недоумение. И зачем только она так хотела войти в чужой дом? Они молча стояли, разглядывая друг друга. Одна – в коридоре, другая – в квартире.

Но тут взгляд женщины упал на ноги Ынсо, и она усмехнулась. Усмешка удивила Ынсо, но, проследив за ее взглядом, хозяйка квартиры увидела семечки граната между пальцами ног, которые не успела вытащить, и улыбнулась.

– Это я на гранат наступила.

– Гранат?

Повторив слово, женщина в одно мгновение оказалась в комнате и сделала это так быстро и легко, как будто кто-то снаружи вдунул ее в комнату, словно кусочек бумаги. Это было совершенно непохоже на ту онемевшую и растерянную гостью, которая стояла в коридоре.

Ынсо поставила снятые женщиной тапочки, украшенные круглыми цветочками, на обувной шкаф и закрыла дверь на ключ.

Спросила, что гостья будет пить, и, не получив ответа, достала из холодильника молоко, разогрела, налила в чашку и подала женщине. Хотя та и смогла, как листик, легко впорхнуть к ней, свет озарил ее усталое потемневшее лицо. Было даже удивительно, как эта женщина могла так бойко и четко отвечать на все вопросы, доказывая, что живет в соседней квартире.

– Будете молоко? Оно было холодным, я разогрела.

– Не стоило вам беспокоиться.

Женщина взяла кружку, протянутую Ынсо, и стала пить молоко мелкими глотками, но каждый глоток молока давался ей с большим трудом – это было видно по судорогам в шее. Она опустила кружку, не выпив и четырех глотков.

У гостьи были очень узкие ноздри. На ее маленьком, с белыми щеками лице эти ноздри выделялись темными пятнышками. На ухоженных средней длины ногтях был сделан бесцветный маникюр, в наспех собранных волосах виднелась заколка с небольшим цветком глиняного цвета.

– Попейте еще.

Но женщина только грустно улыбнулась и потянулась. Отчего она так устала?

– Вы умеете водить машину? – словно обращаясь в пустоту, пробормотала гостья.

– Нет, не умею.

– В девять часов я закрыла парикмахерскую и поехала по скоростной дороге, и только что вернулась. Иногда хочется просто так, без всякой цели, куда-то поехать. Внезапно в один миг сорваться и поехать. И тогда кажется, что можно уехать в совершенно другой мир, непохожий на этот. Хотя это довольно странно, но все равно хочется. Разве где-то там, далеко, нельзя начать все сначала и сделать все что угодно? Не было ли у вас такого желания родиться заново где-нибудь в другом месте и попробовать начать все с чистого листа?

К такому неординарному повороту Ынсо не была готова и, заикаясь, сказала, что не знает, и растерянно поправила ставшую ненужной кружку с молоком.

Женщина обессилела, села, прислонилась спиной к кровати и замолчала. В уголках ее губ белел след от выпитого молока.

– Если вы устали, ложитесь на кровать.

Незнакомка, как только услышала предложение, улеглась на одноместную кровать, нисколько не заботясь, где будет спать хозяйка, и заговорила:

– Но я об этом только мечтаю, не больше, реальность сразу возвращается. Но я желаю не просто мечтать, хочу на самом деле выскочить из этого мира, приложив все усилия, да так, чтобы сразу свернуть с дороги, по которой шла прежде. Сегодня проезжала по мосту над рекой Ханган – и ни одной машины! Может, поэтому возникло то сильнейшее желание броситься через перила в воду, еле сдержала себя. Проезжая по мосту, я с трудом сдерживала себя от этого, поэтому невероятно устала. Честное слово, в такие минуты ни за что на свете не хочу оставаться одна.

Пока женщина излагала все это, проигрыватель закончил играть Бетховена – третью часть «Бури». Проигрыватель был старый, и рычаг звукоснимателя не встал на место, иголка скрипела о пластинку. Отключив пластинку и не зная, как себя вести, Ынсо рассеянно смотрела на бормочущую женщину. И поразилась: гостья, только что говорившая с кровати, спала, повернувшись на живот, лицом вниз. Еще несколько минут назад она была совершенно незнакомым человеком, но теперь Ынсо увидела ее спящей, прониклась жалостью и укрыла до самых плеч одеялом. Женщина, сложив вместе руки, спала на них, отбросив подушку.

«Неужели она всегда так спит?»

Гостья напоминала маленького брошенного на улице котенка. Ынсо прикоснулась к кружке с недопитым молоком: о, как приятно! Кружка все еще оставалась теплой, и это тепло в полной тишине согревало душу. «Где же сейчас Ван, что он может делать в этот момент? А другие люди?»

Посидев, Ынсо встала вымыть остывшую кружку с молоком. Женщина перевернулась. Поскольку она лежала на сцепленных руках, на лице картинкой отпечатались следы пальцев.

– А вам… – бормотала она во сне, и губы ее слабо двигались.

Держа кружку в руках, Ынсо низко наклонилась к гостье, чтобы расслышать, о чем она говорит.

– А вам… А вам иногда не хочется этого… Такого не бывает? Может быть, и не всегда… Но хотя бы время от времени… Я хотела сказать… А вы… водите машину… Этому не надо учиться… не надо.

Голос звучал тихо, пропадал совсем, снова возобновлялся и опять прерывался. Потом она вновь начала говорить и вмиг замолчала.

Как ее зовут? Ынсо поставила чашку, тихонько вынула руки женщины из-под головы и вместо них подсунула подушку, укрыла ее одеялом. Возможно, и во сне незнакомка сейчас едет по скоростному шоссе.

Был ли это лифт, а может, фуникулер? Неважно, что это было, но это поднималось между гор и внезапно остановилось. Внутри, кроме Ынсо, никого больше не было. Это и показалось странным и необычным – она была совершенно одна. В какое-то мгновение двери стали открываться, Ынсо высунула голову наружу, но двери с силой захлопнулись прежде, чем она успела убрать голову. Лицо, застрявшее в дверном проеме, сплющилось. Вокруг была полнейшая тьма. Лифт ли, фуникулер ли, но это что-то висело в воздухе. Лицо, зажатое алюминиевыми, а может и стеклянными, дверьми, еще больше искажалось и деформировалось с каждой попыткой высвободить его. Вдали стоял некто и наблюдал за ее страданиями. Он смеялся. Ынсо специально, чтобы увидеть это смеющееся лицо, старалась не закрывать глаз. А смотрящее на нее лицо только смеялось, на нем не было ни носа, ни щек – смеялся только рот. От боли, казалось, она разрывается на мелкие кусочки, а он смеялся. Но настоящую боль Ынсо испытывала не из-за зажатого дверью лица, а из-за того, что этот некто смотрел на нее и насмехался над ее страданиями.

– Вытащите меня отсюда!

Но он не двинулся с места, а только стоял и смеялся.

В сильнейшем испуге Ынсо открыла глаза. Сон? Провела ладонью по лбу, собрав на пальцах холодный пот.

Ынсо старалась успокоиться и, вдруг вспомнив об усталой женщине, посмотрела в сторону кровати. Кровать была пуста. Часы, висевшие в изголовье, показывали семь часов, она приподнялась с места.

Каждый уголок ее комнаты в девять пхёнов[2] с характерной конструкцией для однушки прекрасно просматривался с любого места. Ынсо оглядела все вокруг, не сходя с места. В комнате, за исключением входной, имелась всего одна дверь, ведущая в душ. Женщины нигде не было. Подумав, что гостья ушла умываться, Ынсо прислушалась к звуку в душе, но там было тихо.

Около кухонной раковины завяла вымытая зелень, на столе стояли ваза с гвоздикой и две закрытые крышкой пиалы для риса, рядом с которыми лежали две ложки. Оглядев нетронутые столовые приборы, расставленные для них с Ваном, Ынсо снова почувствовала прилив тоски. С горя упала на кровать, где этой ночью спала женщина, и попыталась выждать, пока не уляжется волна всепоглощающей грусти.

Она еще лежала, когда раздался телефонный звонок. Он был не очень громким, но заставил вздрогнуть все тело, а сердце усиленно забиться. Стремглав подбежав к аппарату, Ынсо остановилась, замешкалась: брать или не брать трубку. Семь, восемь, девять раз прозвонил телефон, только тогда она взяла трубку. Только успела приложить трубку к уху, как услышала звуки падающих монет.

– Сестра?

– М-м… – разочаровавшись, что это не Ван, Ынсо только промычала в ответ и села около телефона – на другом конце провода был ее младший брат Ису.

– Что у тебя с голосом? Заболела?

– Да нет… Что случилось? Что так рано?

– Я просто ошибся номером…

– Ничего. Говори, что хотел.

– Что хотел?

– Ну да, разве звонят не для того, чтобы сказать что-то?

– Сестра!

Ынсо на мгновение положила трубку на колени и перевела дыхание: «Что со мной? Да что ж это такое?» – переведя дух, Ынсо взяла трубку двумя руками, словно нежно обнимая лицо брата.

– Извини… Просто мне пришлось отлучиться. А у тебя как? Все нормально?

Предчувствуя надвигающуюся боль разочарования, она не сразу решилась поднять трубку, опасаясь, вдруг это будет звонок не Вана; нарочно, чтобы успокоиться, считала, сколько раз звонил телефон: «Семь, восемь…» – и только потом взяла трубку.

Овладев собой, она снова извинилась перед Ису, но на этот раз ответа с его стороны не последовало. Брат был поражен тоном, поражен холодными словами сестры: звонят, чтобы что-то сказать.

– Ису?

– Я тебя слушаю, сестра.

– Извини… Извини меня.

Со словами «извини» и «Ису» на нее снова навалилась болезненная тоска. Ынсо положила трубку на колени: «Все из-за Вана. Его бездушие сделало меня такой равнодушной и опустошенной».

– Сестра?

– М-м?

Разорвавший тишину голос Ису снова зазвучал по-дружески:

– Да какая уж тут работа… Все здесь как всегда, ничего нового. Мама сегодня заговорила за столом о тебе… Я и подумал, что уже давно тебе не звонил…

– Извини.

– Ты и вправду ничем не болеешь?

– Не болею.

Ынсо так и не решилась спросить о матери. Пока раздумывала, почему не может просто поинтересоваться о ней, как будто угадав ее мысли, Ису сказал:

– У мамы все потихоньку.

В трубке было слышно, как снова упали монеты в телефонный автомат, а к звуку падения монет примешались звуки проезжающего мимо автобуса и чей-то голос, и все это вперемешку со стуком женских каблуков.

«Кажется, он звонит не из дома, а с улицы. Откуда же он в такую рань может звонить?» Она уже знала, что брат скажет дальше. Еще бы не угадать! Послышался шуршащий звук, как будто Ису перекладывал трубку из одной руки в другую. После он тихо сказал:

– Приезжай, ну хоть разок, а?

Ису вместо обычного выражения «я по тебе соскучился» на этот раз просил приехать. Просил приехать один раз, всего лишь один раз. Об этом можно было и не говорить, потому что Ынсо уже столько раз слышала это от него, но на этот раз его просьба запала глубоко в душу и зависла в ней каплей воды.

Когда Ису просил приехать хотя бы раз, она была не в силах отказать. Приезжала всякий раз туда, где бы он ни находился, даже если из другого города, – так было, когда он учился в старших классах. Говоря «только один раз», он озвучил эту просьбу, когда провалился на вступительных экзаменах в колледж. В прошедшем году он готовился к вступительным экзаменам и жил вместе с ней в Сеуле, но и тогда однажды поздней ночью с улицы позвонил, назвал место, где находится, и попросил забрать его оттуда. И так было много раз. Когда передумал поступать в колледж и возвращался домой к матери, он также сказал сестре, пытавшейся его задержать: «Ты только приезжай один раз, и все уладится».

Когда, бросив все дела, она мчалась к нему туда, куда он звал, Ису только и говорил: «Приехала?» – и больше ни слова. Хотя этим и заканчивалось, все равно Ынсо хотелось всегда приехать, чтобы стряхнуть зависшую и готовую сорваться ту каплю из слов: «Только один раз».

Догадывался ли брат, какую волну эмоций вызывали в душе сестры его слова «приезжай только один раз», которую всегда приходилось укрощать? И все же он постоянно говорил ей это с другого конца телефона.

– А где ты сейчас?

– В центре. В телефонной будке напротив почты. Как здоровье? Не болеешь, правда? А что у тебя с голосом? Помнишь почту в центре? Ты любила деревья около телефонной будки. Если была какая-то встреча, ты обязательно назначала свидание здесь. А я приехал сюда за овощами. Сегодня посмотрел на календарь, а Чхонмён[3] уже прошел. Пора посева пришла… Вчера и дождь прошел… Земля стала мягкая и рыхлая. Легко будет копать.

Внезапно с того конца провода послышалось, как Ису заволновался. Одна фраза сливалась с другой, он задавал вопросы и сам же отвечал на них. Его речь стала отрывистой, как вспыхивающие одна за другой звезды. Слушая эту болтовню, Ынсо встрепенулась. Да что же это? Она поняла, что Ису находится в депрессии. Он всегда был бодрый и радостный, и если начинал тосковать, то до полного восстановления ему требовалось время: неделя, десять дней и даже пара недель. Из-за этого он оставил идею учиться в колледже и в конце концов вернулся к матери.

«Наверное, он выехал на велосипеде. И теперь ему приходится одной рукой держать руль велосипеда, который он не поставил хорошо, а другой – держать телефонную трубку».

– Сестра!

– М-м?

– Ты забыла нас… Почему от тебя нет никаких вестей? Мы не виделись уже так…

Послышался звук падающего велосипеда. Видимо, Ису хотел подхватить велосипед, и его голос прозвучал издалека. «Мы не виделись уже так…» – одинокий и расстроенный голос все еще звенел в ее ушах. «А когда мы на самом деле виделись в последний раз? Мы виделись в Чхусок[4], и после этого прошло уже целых два сезона».

Тут Ынсо вспомнила про Вана: «Прошла зима, пришла весна с того времени, как ты меня бросил».

– Сестра!

– М-м?

– Когда ты приедешь? Похоже, что ты совсем нас забыла… Приезжай, ну хоть разок? Сейчас и цветы цветут. А? Кстати, как твой друг Сэ? Часто встречаетесь? Я часто вспоминаю гранатовые деревья во дворе его дома. Вчера я пошел к ним домой наточить серп, а там гранатовые деревья все расцвели… Так густо и так красиво! Сестра?

– М-м? – Ынсо, не отнимая от уха трубки, закрыла глаза.

– Сестра!

Только она знает, что стоит за тем, когда Ису так зовет ее. «Но почему это слово не придает мне сил, чтобы утешить брата? Если у меня не возникает желания утешить, так не лучше просто не придавать значения тому, что хочет сказать Ису?» – Мучаясь от этого еще сильнее, она снова прижала к себе трубку.

– Сестра!

– М-м?

Когда Ису было плохо, он без конца автоматически звал ее: «Сестра! Сестра». Словно все, что он хотел сказать, заключалось в этом одном слове. Ынсо прикусила губу. На этот призыв о помощи она больше ничего не могла придумать в ответ, как только промычать.

Она знала это наверняка: Ису специально взял велосипед, чтобы выехать в центр, так как для него разговор был важнее покупки овощей. Ынсо, которая могла только мычать в ответ, почувствовала такую пустоту внутри, что закрыла глаза.

Ису любил проводить время со своей старшей сестрой больше, чем с ровесниками. Он ходил за ней по пятам по огороду, на речку, на кухню, ходил и звал: «Сестра, сестра!» А она на каждый его зов отвечала: «М-м?» Иногда, когда Ису и рядом не было, ей казалось, что его голос звучит сзади. Бывали дни, когда он не звал ее, но она по привычке говорила «м-м», а потом смеялась над собой. Так и звучало в ее ушах: «Сестра!» И на улице, каждый раз, когда ее начинал преследовать этот зов, она с трепетом оборачивалась, но Ису не было рядом.

Повзрослев, Ису стал звать ее так только тогда, когда ему было очень тоскливо.

– Ису!

– М-м? А какие семена ты купил?

– Семена салата, хризантем, мальвы, лука… Сестра?

– М-м?

– Приезжай хоть разок?

– Хорошо.

– Сестра?

– М-м?

– Сестра… мы не виделись так…

Снова послышался звук падающего велосипеда.

– Мы не виделись так… – Ису хотел что-то сказать, но, видимо, велосипед начал падать, и он выпустил из рук телефон. Раздался звук упавшей трубки, разговор оборвался.

– Алло, алло? – Она несколько раз позвала Ису в беззвучную трубку, потом положила ее, еще некоторое время подождала следующего звонка. Но телефон молчал.

Весь день в ожидании

«Пятьдесят пять или пятьдесят шесть лет, но не шестьдесят же?» – подумала Ынсо.

Чуть ли не каждый день какая-то пожилая женщина, придя к западным воротам телерадиостанции, распевала там песни. На нее, скучая, смотрел вахтер с рацией на ремне. Видимо, уже никто не запрещал ей это делать.

«Может, она мечтала раньше стать певицей?» – наблюдая за ней, думала Ынсо.

С прошлой осени эта женщина начала появляться на одном и том же месте после обеда и петь: «Как развевается нежно-розовая юбка на весеннем ветру!»

Вот и сегодня женщина взяла в руки микрофон, с достоинством развернулась в сторону телерадиостанции и запела: «Сегодня по дороге в Сонхвандан, где летают горные ласточки, мы идем, держа в зубах края одежды…»

Если иногда рассерженный вахтер ее и прогонял, она спокойно отходила, а потом снова возвращалась на прежнее место и продолжала петь: «Когда расцветают цветы, мы вместе смеемся. Когда цветы опадают, мы вместе грустим».

В конце концов этой женщине удалось устроить себе сцену перед телерадиостанцией. На это раз она пела: «С этой скромной клятвой протекают весенние дни».

Единственное, что смог сделать вахтер, чтобы неожиданно возникшая сцена с поющей женщиной не приблизилась вплотную к зданию телерадиостанции, – это установить черно-желтый горизонтальный шлагбаум.

Поначалу проходящие мимо люди с удивлением останавливались, заслышав песни. А женщина, по всей видимости, принимая случайных прохожих за своих слушателей, оживлялась на своей сцене. Порой она приходила в шляпке и солнечных очках, а однажды попыталась даже сменить свой сценический наряд на разорванные на коленях джинсы. Но вскоре эти песни уже никто не слушал, и она пела их для себя: «В те весенние дни…»

– Когда же успели проклюнуться листья гинкго? – удивилась Ынсо, глядя в окно.

Листья гинкго красивы в любое время года. С момента своего появления и вплоть до самого листопада они привлекают к себе внимание. Когда они еще в желто-зеленых малюсеньких почках размером всего с ноготок, они так изящны. А когда распускаются, их густой ярко-зеленый блеск ослепляет глаза. Осенью же они приобретают прозрачно-золотистый свет, а когда опадут, лежат пушистым покрывалом.

За спиной поющей женщины буйствовала весна. Зеленью окрасились уже не только деревья гинкго в парке, но и все деревья вокруг. А женщина пела не жалея сил. Микрофон в ее руке взлетал высоко в небо и не думал опускаться.

Хотя Ынсо, попивая кофе у себя на третьем этаже, не могла слышать голоса поющей, она знала, какую песню та поет. Всю зиму напролет женщина пела хит прошедших лет: «Весь день на улице мокрый снег…» Когда настала весна, стала петь: «Тихо идет весенний дождь. На улицах зеленые листья гинкго, кружат и кружат… Что она делает сейчас?.. Дождь, дождь, дождь…» Женщина изменила слова песни.

Наблюдая за движениями поющей, Ынсо поднесла ко рту чашку кофе и усмехнулась. Казалось, что эта пожилая певица представляла себя на сцене перед тысячной толпой зрителей. Она опустила микрофон и в низком поклоне поблагодарила слушателей, но аплодисменты, видимо, не прекращались. Как будто в знак благодарности поклонникам, она повторно раскланялась. Потом встала на колени и, прикладывая руку ко рту, стала посылать воздушные поцелуи в толпу.

Мимолетная усмешка быстро сошла с лица Ынсо.

Старушку, видимо, всё не отпускали зрители – рука снова и снова взлетала к пустому весеннему небу. Никому не нужный жест.

– На что это вы так смотрите? – спросил продюсер Ким, видимо, только что спустившийся из студии, – в его руке была кассета с записью, и добавил: – Какой хороший весенний день!

– Вот, решила кофе попить.

– Вы куда-то собрались?

– Да нет, просто хотела позвонить кое-кому.

– Поторопитесь, а то я очень занят.

Ынсо улыбнулась продюсеру, прошла сквозь просторное кафе и остановилась около телефонной будки. «Нельзя все время себя так накручивать?! Если он не звонит, я сама могу это сделать. – Она набрала номер офиса Вана. – Я же не увижу его глаз, всего лишь позвоню ему по телефону», – успокаивала себя Ынсо. Но уверенность мгновенно исчезла – опять паника.

Трубку взяла женщина с властным уверенным голосом. Коллега Вана – старшая по проектному бюро.

– А он уехал в командировку.

– В командировку? Когда?

– Сегодня утром.

«Сегодня утром? Вчера, значит, он был дома». Ынсо с трудом стояла на подгибающихся от волнения коленях, но спросила:

– А когда он вернется?

– Через пару дней, вероятно. А с кем я говорю?

Внезапно Ынсо потеряла дар речи: «А кто я для него?»

– Может, вы хотите ему что-то передать? Говорите, я запишу.

Когда-то они виделись. Женщина по ту сторону трубки, видимо, узнала Ынсо, но не подала вида. Окончательно расстроившись, так ничего и не ответив, Ынсо повесила трубку и вернулась в кафе.

Продюсер Ким с удивлением посмотрел на Ынсо:

– Ходили звонить, и, кажется, что-то случилось?

– А что?

– Отчего вы так бледны?

Молчание.

– Вы белы как мел… Посмотрите-ка на себя в зеркало. Кажется, вот-вот вам понадобится скорая помощь.

Ынсо усмехнулась в ответ и, стараясь избежать взгляда продюсера, взяла свою кружку и отпила глоток остывшего кофе. Напиток застрял где-то в пищеводе и не хотел спускаться в желудок.

– Зря позвонила… – непроизвольно вырвались ее тайные мысли. – Ой! – Ынсо смутилась, а Ким, не расслышав, переспросил:

– Что вы сказали?

– Да ничего.

Почувствовав пронизывающую боль, Ынсо опустила кружку и быстро перевела взгляд на окно. Пожилая женщина сидела на ограждении, глядя на весеннее небо, отдыхала в лучах солнечного света.

– Не лучше ли вам во всем признаться?

– В чем?

– Я вижу, у вас на душе не все в порядке. Что случилось?

– У меня? На душе?

– Не из-за этого ли человека? – Ким достал из верхнего кармана записку и протянул ей. – Говорит, что обязательно хочет созвониться с вами в три часа. Я правильно записал его имя?

В записке стоял рабочий телефон школы Сэ, три часа, но имя было записано неправильно, как «Се».

«Се?» – Ынсо равнодушно посмотрела на неправильно записанное имя, задержалась на нем, исправила «Се» на «Сэ» и показала записку Киму.

– А, ну да! Когда я писал, думал, а вдруг не так, оказалось действительно с ошибкой. Кто это? Голос очень уж серьезный. Просил обязательно позвонить ему.

– Друг детства.

– И все?

Ким, шутливо улыбаясь, достал из блокнота два билета на скрипичный концерт и протянул их Ынсо. Билет согнули пополам в том месте, где был напечатан портрет японского скрипача Мидори.

– Если встретитесь с другом по имени Сэ, сходите вместе.

– Но вы же так ждали приезда Мидори, почему же теперь отдаете билеты мне?! Они же такие дорогие?!

– Да, правда, я очень хотел пойти… Но есть одно дело… Вот вы и сходите вместо меня, порадуйтесь. Неплохо, да? Ну ладно, об этом потом, а сейчас о работе. До перестановки кадров осталось всего лишь десять дней, а у нас нет ни одной новой идеи… Завтра надо будет представить план. Да такой план, чтоб у руководства глаза заблестели. У вас нет ничего новенького?

– Сколько бы ни была свежа идея, все равно скоро устареет. Более того, наша передача посвящена классической музыке, поэтому будет естественнее оставить все как есть…

– Нет! – оборвал ее на полуслове продюсер, как будто уже зная заранее, что она скажет, и замахал рукой.

Ынсо опустила голову, поправила лежащие на столе билеты на сольный концерт для скрипки. Ей стало неприятно от внезапного мимолетного раздражения Кима.

– Может, между первой и второй частью передачи прочитать стихи?

– Можно ли стихами внести новшество? В передачах – и утренней, и вечерней – уже вставлено по одной части со стихами. А мы же днем…

– Вот именно, что днем! Чтобы разделить промежутки между музыкальными частями, сделаем перерыв, словами создадим естественный переход к восприятию новой мелодии. Разве это не подходит?

– Но мы уже делали до этого так. В новом проекте от нас ждут иных предложений. Мы не можем повторять то, что уже было…

Молчание.

Продюсер хлопнул по кисти Ынсо:

– Черт возьми! О чем вы сейчас думаете?

Молчание.

– У нас сейчас серьезный рабочий разговор. Оставьте все свои мысли и давайте поговорим по делу. Вы что, не хотите со мной работать в новом проекте?

– Вовсе нет…

– Если нет, тогда предложите что-нибудь! Ну хотя бы то, что Бетховен вел книгу по бухгалтерии, вот и расскажите об этом!

«Бетховен?» – Ынсо оперлась подбородком о ладонь и спросила:

– Правда? Бетховен? Бухгалтерскую книгу?

– Ну, допустим, не бухгалтерскую книгу, и все же. Он подробно записывал в блокнот, например, на что уходят его карманные расходы, сколько стоит пророщенная фасоль, один кусок тофу, сколько ушло на угощение Моцарта чаем, сколько ушло на ужин с ним… Что-то вроде этого.

– Наверное, он очень много потратил на Моцарта?

– Это я к примеру говорю. Просто сегодня мы обсуждали проблему начала утренней музыкальной передачи. Как вы думаете, откуда узнал об этом ведущий сценарист? Но это же так свежо!

Не сдержав себя, Ынсо прыснула. Она поняла: продюсер так сказал, потому что ему не понравилось начало сегодняшней утренней передачи. «Ким только и говорит, что ему не нравится. Что же я такого написала? Написала, что только-только деревья начинают окрашиваться в изящный светло-зеленый цвет, – и это уже не ново? Да, именно так я и написала, испортив ему настроение».

– А как насчет того, чтобы выделить в нашей передаче немного времени новичкам в классической музыке? – высказала новое предложение Ынсо.

– Ну, например?

– Если примерно минут тридцать передачи выделить на коротенькую сонату или концерт и запустить? Тогда мы получим отклики и даже сможем включить в эфир телефонный разговор со знаменитыми музыкантами, которые бы рассказывали о том, как они пришли в классическую музыку.

«Знаменитости? – Ынсо потрогала уже ненужную ей кружку и посмотрела в окно. – Кто из знаменитостей в обеденное время, вместо того, чтобы пойти обедать, согласится отвечать на наши вопросы по телефону? Может быть, один раз и получится, кто знает. Но как найти знаменитостей, да еще готовых давать интервью по телефону каждый день?!»

Певица, отдыхавшая на ограждении под лучами солнца, встала и уже собирала свои вещи.

«Куда она сейчас пойдет?»

– Ынсо?

Ынсо не услышала обращения Кима. Хотя она все это время и разговаривала с ним, в ее голове неустанно звучал голос из телефонной трубки начальницы Вана: «Ван сегодня утром уехал в командировку».

– С меня хватит, я пошел!

Только когда Ким встал и взял кассету, Ынсо очнулась, перевела на него затуманенный взгляд.

– Зачем вы так? Мы же не закончили?

– О чем можно говорить с человеком, который, не замечая собеседника, думает о чем-то своем? Давайте поговорим попозже и еще раз все обдумаем.

Расстроенный продюсер развернулся и направился к выходу, понимая, что Ынсо не встанет и не пойдет с ним. А Ынсо, не находя причины следовать за уходящим продюсером, вновь задумалась.

Она всегда работала со старшими по возрасту людьми, но в настоящее время, когда команду составили из двадцатисемилетних, как и продюсер Ким, ровесников, Ынсо чувствовала себя не в своей тарелке. Всегда интереснее работать с людьми старше тебя по возрасту лет на десять или пятнадцать. У них можно спросить, без труда извиниться перед ними, если случилась неприятность. И когда готовый сценарий отдаешь продюсеру старшему по возрасту, то и ожидать, пока он все прочитает, гораздо легче. Но когда это делает продюсер Ким, по спине Ынсо бегают мурашки. В словах и не выразить, как трудно следить за выражением его лица, когда он просматривает ее сценарий строчку за строчкой.

Взгляд Ынсо пробежал по записке с неправильно написанным и исправленным именем Сэ, оставленной на столике Кимом, она порвала эту записку и билеты на концерт на мелкие кусочки. Она разорвала лицо Мидори.

Три часа, в которые обязательно просил позвонить Сэ, уже прошли. Ынсо вышла из кафе, но, прежде чем спуститься на лифте, посмотрела в сторону телефонной будки.

Может, все-таки позвонить Сэ? Но, увидев трех человек у телефона, передумала. Она знала, что Сэ будет ждать. Будет ждать звонка до самой темноты, до тех пор, пока не придется уходить с работы из школы. Возможно, он закроет на ключ двери мастерской и пойдет по темному коридору, потом остановится и, смотря в сторону стадиона, будет ждать телефонного звонка. Ынсо знала, что именно так все и произойдет. Так она тоже ждет весточки от Вана, поэтому может понять его ожидание. Сэ наверняка догадывается, что, хотя он и настойчиво просил позвонить в три часа, Ынсо не позвонит. Поэтому он будет ждать до семи.

Когда она ждет звонка Вана, то все время проверяет, хорошо ли положена трубка, и, поднимая, снова кладет ее на место. И каждый раз, услышав из поднятой трубки отчетливые гудки, разочаровывалась.

Возможно, Сэ в ожидании звонка Ынсо в конце концов позвонит в офис Вана. Так как может подумать, вдруг они решили встретиться и тогда точно не стоит ждать от нее звонка. Когда же позвонит Вану и узнает, что тот в командировке, он будет ждать. До тех пор, пока совершенно не потеряет надежду. Он тяжело вздохнет и долго-долго будет стоять в темном коридоре своей мастерской и смотреть на опустевший стадион.

«Да, может быть, так и будет», – подумала Ынсо, уже решив для себя не звонить Сэ. Она повернулась спиной к телефонной будке, как вдруг вздрогнула: «А что если и Ван сейчас хочет позвонить мне, но стоять в очереди перед телефонной будкой не собирается, поэтому отказался от возможности позвонить? Хотя если любишь, то дождешься своей очереди и все равно позвонишь. Даже если надо будет переждать не троих, а пятерых человек. О, если бы только попросил позвонить не Сэ, а Ван!»

Почувствовав себя невероятно одинокой, Ынсо торопливо вошла в лифт. Лифт был совершенно пуст. Тут она осознала, что хочет позвонить именно не Сэ, а Вану, даже когда он в командировке. Ей стало жарко, лицо раскраснелось, она обмякла и тут же осела в углу кабины. Она попыталась встать, но, снова вспомнив Вана, горько заплакала. Этажом ниже кто-то хотел войти в лифт, но, увидев Ынсо всю в слезах, не переступил порога и отправил кабинку дальше.

Ынсо вышла из лифта и прошла в парк, перед которым пела пожилая женщина. Села на скамью под глицинией и снова заплакала. Звуки песен старушки были слышны и в парке, она перестала сдерживать свой плач и зарыдала. Через некоторое время, почувствовав рядом какое-то движение, подняла голову. И увидела двух маленьких девочек, сидящих перед ней на корточках. Наблюдая, как она плачет, закрыв лицо руками, одна из девочек тоже была готова вот-вот расплакаться – в ее глазах блестели слезы. Ынсо с трудом приподняла опухшие от слез глаза и попросила их уйти. Но дети и не подумали уходить, а та девочка – со слезами на глазах – даже подошла к ней и сказала:

– Не плачьте, пожалуйста, – и после этих слов девочка уткнулась личиком в колени Ынсо и тоже заплакала навзрыд.

Поведение девочки тронуло Ынсо, она вытерла свои слезы, наклонилась над плачущей девочкой и, не зная, что делать, потрясла ее:

– А что ты плачешь?

– А она плакса. Плачет даже при виде собачек, – сказала сочувственно другая девочка, сидя напротив них на корточках.

Пока Ынсо раздумывала, как избавиться от плачущего ребенка, та еще глубже зарылась в складки ее юбки, продолжая всхлипывать. Другая девочка, назвав свою подругу плаксой и не придумав что бы еще такого сказать, убежала к цветочным клумбам.

Ынсо осторожно отстранила от себя плачущую девочку и, словно убегая от нее и от себя самой тоже, быстрым шагом направилась к автобусной остановке и села в первый подошедший автобус. Она не знала, куда отправиться, поэтому проехала один квартал и сошла на оживленной главной улице города, где было много разных магазинов.

Выйдя из автобуса, Ынсо сразу обратила внимание на ряд совершенно пустых телефонных будок и встрепенулась: «А если я снова позвоню и Ван возьмет трубку, что я ему скажу? – подумала Ынсо, но одернула себя. – Тебе же сказали, что он в командировке, куда ж ты собралась звонить?! Даже если мне и удастся поговорить с ним, у меня не хватит смелости спросить, почему он не сдержал обещания. Он уже, наверное, совсем забыл о своем обещании?»

«Заветная клятва» – кажется, так называется стихотворение Уильяма Йейтса. На память Ынсо пришли строки из этого стихотворения:

Ты неверной была

Нашей клятве заветной —

Стали другие подругами мне.

Я один на склоне жизни и смерти,

Нахожу забытье в вине,

И вновь твой образ является мне.

Почему тогда он не позвонил ей еще до того, как позвонила она? Почему тогда не пришел в назначенное место? Почему не сказал ни слова, не предупредил? Почему именно она, измученная ожиданием, первая позвонила ему и слабым голосом спросила его об этом, а он небрежно бросил, что не знает.

«Не знает?» – от этих слов Ынсо замерла. «Он говорит, что не знает потому, что забыл или что-то случилось? Если что-то случилось, то можно было сказать или предупредить. Но Ван, что бы я ни говорила ему, не слушал и лишь обрывал меня словами: ″Разве это так важно?″ – и, закурив, затягивался сигаретой. Потом я все же решилась спросить его снова, а он бросил: ″Я устал″».

«Так что же тогда важно?!» – терзалась Ынсо. Она так измучилась, что не смогла бы в тот момент поднять и чашку кофе.

Ынсо пошла дальше.

Она решила для себя, что больше не будет спрашивать, почему он так поступил. Хотя и решила, но все же ожидала звонка с объяснением, чем сильно утомила себя.

Ынсо без всякой цели ездила по эскалатору универмага, перегибаясь через перила, пыталась рассмотреть то одно, то другое. Повсюду в большом количестве были выставлены новые весенние модели одежды и обуви. Манекены были одеты в воздушные блузки, на витринах стояли блестящие белые туфли. Разглядывая отделы с одеждой и проходя мимо, она вдруг остановилась перед обувным отделом и, вспомнив о плачущей на ее коленях девочке, непроизвольно потрогала свою юбку: «Как ребенок может заплакать, видя слезы совершенно незнакомого ему человека?» Она стала рассматривать жемчужные бусы в ювелирном отделе, и они напомнили ей слезы той маленькой девочки. Она взгрустнула и вышла на улицу.

«Что бы мне сделать?» – Стоя под весенними лучами солнца, Ынсо окинула взглядом высоченные здания и, как ребенок, машинально засунув большой палец в рот, стала сосать его. На каждом здании развевались рекламные плакаты.

Как только на нее накатывали думы о Ване, становилось невыносимо больно, трудно было дышать, не хватало воздуха, и ей ничего не оставалось, как бродить по улицам, сосать свой палец, и это успокаивало.

От переутомления глаза ее слипались, чтобы не уснуть на месте, она долго стояла на улице и смотрела вверх на окна зданий. «В них, наверное, столько людей, столько окон, но почему-то нет ни единого открытого окна». – Ее безразличный взгляд остановился на каком-то плакате: «Выставка четырех американских постмодернистских художников».

Ынсо направилась к зданию, где развевался этот плакат. Картинная галерея находилась на седьмом этаже – пришлось садиться в лифт. Двери закрылись, но кабинка не трогалась с места. Мгновенно она бросилась к дверям, вспомнив свой страшный сон в фуникулере и свое деформированное лицо, рефлексивно протянула руки, чтобы застучать по створкам, но одумалась и усмехнулась. Кнопка седьмого этажа не горит. Она просто села в лифт, забыв нажать на кнопку этажа. Из-за этого мгновенного кошмара по всему телу пробежали мурашки. Ынсо нажала кнопку седьмого этажа, лампочка загорелась, лифт мягко и бесшумно стал подниматься и высадил ее как раз напротив входа в галерею.

«…Современная западная живопись несет в себе резкие черты упадничества модернистской живописи вместе с преодолением границ ее самокритичного аскетизма и примитивизма, делает всевозможные бесконечные попытки воссоединить живопись с миром быта. Одновременно с последними горячими обсуждениями постмодернизма западная живопись пытается идти в ногу со временем. И в Корее количество любителей постмодернизма постоянно растет и привлекает к себе все больше внимания…»

Купив билет, она стояла перед входом в галерею, слушая доносившееся до нее объяснение. «Ну войду я туда, а что потом? – размышляя так, она быстро охладела в своем желании и рассердилась на себя. – И что ты будешь делать, если не пойдешь на выставку?» – промелькнуло у нее в голове. Желание посетить галерею быстро испарилось, а ничего нового не появилось.

Толпа молодежи – по виду студенты художественных училищ – вышла из лифта и прошла мимо. Мужчина – студенты называли его учителем – был единственным представителем сильного пола: остальные все девочки. Учитель оказался так высок, что значительно возвышался над девчонками, смотря на них с приличной высоты. Девочки шумно переговаривались, у всех были ухоженные волосы, розовые щеки и блестящие живые глаза. Смеясь, перешептываясь, щекоча друг друга за бока, они быстро оживили вход галереи и быстро, как морской отлив, исчезли.

В этот момент Ынсо, зараженная студенческой радостью, тоже захотела пройтись вместе с ними по галерее, но тут же желание пропало, она положила билет перед кассой, снова села в лифт и вышла на улицу.

«Куда бы пойти?» – Она растерянно постояла среди машин, зданий и людской толчеи и бездумно пошла туда, где было меньше народу. Ынсо то шла, то останавливалась среди назойливого шума и сосала палец, иногда посматривая вверх, на небо.

Время на часах приближалось к девяти вечера. Разглядывая витрины какого-то магазина посуды, она решила сделать хоть что-нибудь и купила пару чайных чашек, отливающих зеленым цветом, и это было все, что она сделала за весь день.

А когда опустилась ночь и Ынсо больше не могла идти, она села на скамью под деревом, чтобы передохнуть. Ноги сильно распухли, щиколотки ломило, она сняла туфли, поставила на них ноги и какое-то время сидела, отдыхая. Ночная улица постепенно наполнилась такой плотной толпой, что люди задевали друг друга плечами. Неизвестная даль уносила за собой смеющиеся пары или тройки людей. «Где я?» – Ынсо осмотрела неизвестную улицу. Небольшая закусочная, кафе, булочная, магазин одежды, магазин пластинок и многое другое – все это пестрело желтыми, красными, синими огнями рекламы и ослепляло, но совершенно ни о чем не говорило ей. Она не знала, даже примерно, где находится.

Ынсо подняла валявшуюся у ног газету. В газетной статье прочла, что сейчас было время для выпуска молодняка лосося на волю.

«Лосось?» – повторила она про себя.

Там говорилось, что лосось покидает речку, где он родился, и уходит в море, и идет до самой Аляски, потом разворачивается и снова возвращается в родные места для продолжения рода. Читая, Ынсо продолжала сосать палец. Вдруг в молоденьком, только что пробившемся из почки, листике дерева ей почудился глаз рыбы. «Лососи возвращались из трудного путешествия, метали икру и умирали. – Ынсо продолжала читать. – Надо позаботиться о здоровье рожденных в пресных водах мальков, чтобы потом снова выпустить их на свободу… Выпуская очень маленьких мальков из пресной воды в соленую морскую, необходимо учитывать, что, развиваясь, мальки долгое время еще остаются у побережья, и, прежде чем выйти в открытое море, их число значительно уменьшается, отчасти из-за морских животных, живущих в зоне прилива и пожирающих их. Мальков лосося выпускают в морскую воду только тогда, когда их вес достигает 0,6 или 1 грамма».

Число 0,6 грамма было ново для Ынсо, и она стала вглядываться в фотографию малька лосося, только что вылупившегося из икринки, но на фото он не показался ей слишком маленьким. Лосось, выпущенный в море весом всего в 0,6 грамма, растет и в дальнейшем добирается до далекой Аляски и той же дорогой возвращается домой. «Правда ли, что лосось, будучи 0,6 грамма, покидает дом?»

Она еще немного в задумчивости посидела на скамье. Около дерева остановилось такси, и из него вышли две женщины, и оно освободилось. Чтобы успеть сесть в машину, Ынсо торопливо попыталась натянуть туфли, но ноги так распухли, что пришлось стоптать пятку.

Когда Ынсо вернулась домой, увидела, что перед дверью в ее дом стоял горшок с цветком орхидеи. Она присела на корточки возле подарка и принялась его рассматривать. В цветке лежала согнутая квадратиком записка.

«Я был в горах. Там и выкопал этот цветок. Наверное, это желтая орхидея. Каждые десять дней ставь горшок в воду, погружая его на две трети. Через десять минут вынимай, сливая лишнюю воду. Так он хорошо будет расти. Просто попробуй, вырастет без особых хлопот. Сэ».

Ынсо перевернула записку. Больше не было ни слова, ни намека на то, когда он приходил и когда ушел. Раньше Сэ писал ей из армии, если бывал в увольнительной, то обязательно ходил в горы за орхидеями. Так часто напоминал об этом, что она уже начинала думать, что Сэ раньше был продавцом орхидей – так часто поднимался в горы, чтобы выкопать орхидеи. Даже после демобилизации он часто ходил в горы и приносил цветы. Однажды вернулся укушенный змеей. Как-то раз Ынсо тоже ходила в горы вместе с ним. Это было до наступления весны – горы еще не начали зеленеть, и ей бросился в глаза зеленый листок орхидеи. Он выглядел как-то виновато, видимо оттого, что зеленел один среди умершей прошлогодней травы.

– А я раздавила твой гранат, – пробурчала себе под нос Ынсо так, словно рядом с ней был Сэ. Она совсем забыла, что сидит перед цветком и надо войти в дом.

Сэ был очень аккуратен при выкапывании орхидей. На достаточном расстоянии от цветка он сначала отгребал землю, затем, чтобы не задеть корни, выкапывал его, а вырытую ямку засыпал и еще притаптывал ногой. Видимо, Сэ чувствовал себя виноватым перед природой, поэтому на обратном пути, спускаясь с гор, собирал разбросанный по тропинке мусор.

Сидя перед цветком Сэ, Ынсо вспомнила о зеленых чашках. Наверное, она забыла их на скамье под деревом, когда поторопилась сесть в такси. Они так понравились ей, но по своей рассеянности она заметилаих отсутствие только сейчас.

Утром она открыла окна и увидела, что площадка перед домом внизу вся мокрая. Очевидно, что ее не поливали специально. По небу, сливаясь друг с другом, плыли белые облака, которых так давно не было видно весенним утром. Дул слабый ветер, в воздухе пахло свежестью, и было ясно: ночью прошел небольшой дождь.

Когда проходит ночь, наступает утро, как сейчас. За одну ночь при пожаре в горах лес превратился в пепел. За такую же ночь она раздавила гранат, и к ней приходил нежданный призрачный гость. А уже следующей у нее от слез опухли глаза, но независимо от того, что произошло, наступило утро и оно уже стоит у порога. В деревне Исырочжи таким вот утром под карнизом какого-нибудь дома в гнезде сидят ласточки, высиживая яйца. А еще цветут адамовы деревья. «Где ты сейчас в это утро? Что делаешь? Как же нам повезло, что неизменно наступает утро». Если бы утро то приходило, то не приходило, на что бы мы могли надеяться, чем смогли бы утешиться ночью?

Настал новый день, и снова надо идти на работу, но Ынсо уже опаздывала. Надо по крайней мере к одиннадцати часам передать сценарий на проверку. Сейчас уже десять. Чтобы добраться до телерадиостанции, если не будет пробок, потребуется минут сорок. Еще написать введение перед началом передачи. Еще выделить время, чтобы его прочел продюсер Ким и внес свою правку.

Ынсо посмотрела на телефон. Мысль о том, что может позвонить Ван, настойчиво задерживала выход из дома. «Ты не позвонишь, но, если вдруг ты все-таки позвонишь, насколько прекраснее станет это весеннее утро!»

Ынсо посмотрела вниз – дождевые капли падали на землю одна за другой с цветочных лепестков промокшей магнолии, которые усеяли всю площадку белым покрывалом. Она невольно закрыла глаза.

Весенние цветы так трогательны! Еще и листья не распустились, а сочные соцветия расцвели, завораживая взгляды и замедляя шаги прохожих. Такая живость, такое очарование!

Ынсо грустно улыбнулась.

Очарование магнолии с легкостью проникло сквозь сложную паутину, опутавшую ее мысли и чувства. Казалось, что это весеннее пробуждение никогда не прекратится. «Да, именно это надо взять для начала передачи». – Незаметно для себя она переключилась на работу.

Около магнолии стояли три машины: белая, серебряная и синяя.

«Какая же машина у моей соседки, которая так неожиданно постучала ко мне в дверь на рассвете?» – Ынсо стала рассматривать машины, вспоминая слова ночной незнакомки: «Проезжала по мосту над рекой Ханган – и ни одной машины! Может, поэтому возникло то сильнейшее желание броситься через перила в воду… Проезжая по мосту, я с трудом сдерживала себя от этого, поэтому невероятно устала… Честное слово, в такие минуты ни за что на свете не хочу оставаться одна…» – голос странной соседки продолжал звучать в ее ушах. Чтобы успокоиться, Ынсо погладила себя по груди.

Квартиры в доме, в котором она жила, были небольшими – по десять, по пятнадцать пхёнов, и в них жил один человек. Если ночью выглянуть вниз на площадку перед домом, она будет вся плотно заставлена машинами.

Ушла ли женщина в парикмахерскую? Даже если и ушла, она сказала, что ее салон в доме напротив моста, – вряд ли на такое малое расстояние поедет на машине. Ынсо предположила, что среди этих трех машин именно синяя принадлежит соседке, потому что этот автомобиль всегда был припаркован на одном и том же месте.

Каждый день, когда Ынсо смотрела вниз и видела синюю машину, она хотела узнать, чья она и кто так мало выезжает и постоянно держит машину на парковке. Ей было очень любопытно. Только сейчас она поняла, что это была машина той женщины.

«Пока она в парикмахерской, машина будет стоять. Но зачем же тогда она купила машину? Если работать парикмахером, то целый день надо быть там, а работа находится на таком расстоянии от дома, что можно дойти и пешком за десять минут. Неужели она и вправду купила машину для того, чтобы иногда кататься по скоростной автомагистрали?»

Ынсо перевела взгляд с машин, стоящих под магнолиями, на композицию из маленьких колокольчиков на своем окне и, дотронувшись, всколыхнула их. Раздался еле уловимый мягкий звон.

«Если бы мы жили, издавая такие тихие звуки, было бы так хорошо!»

Это был подарок Сэ в честь начала весны. Когда он дарил его, добавил, что этот звук может проникнуть до середины самого плотного кочана капусты.

Ынсо вновь притронулась к издающей слабый перезвон композиции и остановила ее звучание. Песня колокольчиков тут же прекратилась.

«Магнолия, а знаешь ли ты?»

Вперемешку с распустившимися цветами магнолии, как будто готовыми взлететь ввысь, взмахнув, словно крыльями, своими ярко-белыми лепестками, виднелись местами крупные набухшие бутоны. Белизна цветов ослепляла. Ынсо смежила веки и снова подняла: «Это вовсе не цветы, а белоснежные облака, которые плывут по небу и цепляются за ветки, а потом с порывом ветра рвутся, и их белые кусочки остаются на цветущих магнолиях». В глазах Ынсо, ослепленных белизной магнолий, блеснули слезинки.

Но это мгновение весны скоро пройдет. Чистейшие лепестки магнолий, распустившиеся весенним ясным утром, скоро пожелтеют и с легкостью опадут. Это случится потом, но сейчас они так прекрасны.

Телефон молчал.

Ынсо открыла шкаф, оделась в ту же одежду, что и вчера. Положила в сумку сценарий и другие рабочие материалы, нажав на кнопку, настроила телефонный автоответчик на запись, посмотрела на место, где был раздавлен гранат, надела туфли, сняла с гвоздя над обувным шкафом ключи и закрыла за собой дверь.

Ису, ты спишь?

– Ура! Ты приехала!

Где-то полтора часа Ынсо одна сидела в пустом доме, глядя на огород, обработанный Ису. И вот наконец-то на велосипеде во двор въехал брат. Обрадовавшись приезду сестры, он спрыгнул с транспортного средства, небрежно прислонил его к стене – тот тут же рухнул на землю.

В ограде соседнего дома – за упавшим велосипедом – опадали цветы грушевых деревьев. Они были так легки и невесомы – устремляясь вниз, долго кружились в воздухе, создавая видимость снежной метели. И во время этого кружения мама-ласточка неугомонно вылетала и прилетала, принося корм своим птенцам.

– Почему ты не позвонила и не сказала, что приедешь? Я бы тебя встретил.

– Куда ты ездил?

Весенний загар придавал Ису здоровый вид. Но тем самым утром, на рассвете, когда брат позвонил, его голос вовсе не показался ей здоровым.

– Я в последнее время занят. На огороде в горах строю домик.

– Домик?

– Ага. Вот построю, и в разгар летней жары там будет в самый раз жить. Сейчас я только площадку расчистил, там еще пусто, но мне уже нравится.

Как-то раз, возвращаясь из магазина с полными сумками, в которых она несла продукты, чтобы приготовить ужин, и весенние травы: дикий сельдерей, листья молодого дайкона[5], Ынсо подумала, что надо хотя бы разок съездить домой. Но как только она вспомнила о доме, глянув на упакованные овощи в руках, у нее неприятно запершило в горле, словно в рот попала целая ложка песка.

А сегодня ответственный ведущий передачи на четыре дня уехал на съемки в провинцию, на которые ему весьма редко приходится выезжать, вот у нее и появилось свободное время.

– А мама уехала с односельчанами в весеннее путешествие.

– Вот почему деревня такая пустая.

В опустевшей деревне опадали цветы и начинали зеленеть ивы.

– Уехала на три дня… В горы Сораксан… Когда она узнает, что ты приезжала в ее отсутствие, сильно расстроится.

Но даже если бы мама и была дома, все равно они сидели бы вдали, не прикасаясь друг к другу, как чужие, и не знали бы, как начать разговор. Ынсо посмотрела на заботливо ухоженный огород – Ису перекопал землю и выбрал все камни. Из земли только-только начали появляться молодые листики огурцов и кабачков.

Как Ынсо ни настаивала, брат твердо заявил, что сам приготовит ужин. Он нарвал листьев салата, ростков просвирника и все суетился один, не позволяя сестре даже зайти на кухню, и по ходу разговаривая:

– Что-то мне вдруг вспомнилось наше детство.

– Детство? – И хотя она с трудом выдавила, что уже все забыла, неожиданно у Ынсо что-то шевельнулось в груди, защемило в сердце и откуда-то из самой глубины спросило ее: неужели и вправду забыла?!

Их мать ушла из дома, и отцу тоже все чаще приходилось уходить, чтобы искать ее.

А Ису, суетливо готовивший ужин для сестры, продолжал вспоминать их детство.

Ынсо помнила свой страх перед заходом солнца, урчание в животе, когда были пусты кастрюли. Когда все друзья расходились по домам на зов матерей, они вдвоем с Ису, взявшись за руки, сидели на мару[6] в пустом доме, все сидели и сидели. А потом насыпали в тарелку только что собранного риса и ели. Это было задолго до того, как Ынсо научилась варить рис. Так они жевали невареный рис, из него начинала течь белая рисовая вода, когда она собиралась во рту, они начинали пить ее и пели какую-нибудь песню, и так засыпали. Снова просыпались: солнца уже не было, и было темно, но никто так и не приходил за ними, они снова садились и долго смотрели на яркую луну со слезами на глазах.

Даже сейчас, когда Ынсо вспоминала то время, ее начинало знобить, по телу начинали бегать мурашки, будто холодный ветер проникал сквозь одежду. И как только у нее повернулся язык сказать Ису, что она забыла все? По телу Ынсо неожиданно пробежал холодок, и она посмотрела на брата, который готовил ужин.

Но страх перед заходом солнца был не только из-за того, что они голодали. Этот страх остался с ней даже после того, как она сама научилась готовить рис. Даже когда она варила много риса и они ели его вместе с Ису столько, сколько хотели, ощущение не покидало. Это чувство голода можно сравнить с ледяным полом около самой печки, в которой нет огня. Дом был слишком большой, а они с братом такие маленькие. В доме имелось много комнат, но, даже если они забирались в самую маленькую среди всех и ложились, взяв друг друга за руки, все равно эта комната казалась им слишком большой, холодной и неуютной, как и все остальные. Стоило им закрыть рты, все вокруг становилось безжизненно пустым. Откуда брался этот непроходящий, знобящий холод в душе? Как бы много они ни ели риса, он не проходил, не проходил даже тогда, когда они ложились спать.

Ынсо грустными глазами наблюдала за братом, готовившим ужин. «Кто знает, может, именно это чувство не дает мне покоя до сих пор? Кто знает, может, именно оно заставило меня отвергнуть Сэ и идти за Ваном, который, как бы я ни протягивала к нему руки, был недосягаем для меня».

Когда Ису принес столик с ужином, его шея блестела от пота. Ынсо вытерла его полотенцем, брат смущенно рассмеялся и сказал, что мог бы справиться и сам.

После ужина они пошли в горы к месту, где Ису строил домик.

– Вот он! – радостно объявил Ису. – Когда дострою, серьезно начну учиться, как работать на земле. Летом звезды и ночное небо словно нависают над домом. Когда приедешь в следующий раз, не уезжай сразу, а останься на пару дней.

«Звезды?» – Ынсо посмотрела на весеннее ночное небо над головой брата. Казалось, тепло исходило не только от земли, но и от весеннего ясного неба: там, словно малюсенькие росточки сельдерея, пробивались звездочки.

«Там, должно быть, восток. – Ынсо посмотрела в сторону Ису. – Когда на востоке взойдет созвездие Льва, говорят, что пришла весна». Ынсо помнила это из слов учительницы природоведения в пятом классе начальной школы. Шесть лет она ходила в школу одним и тем же путем длиной в десять ли[7]: выйти из переулков и до конца по прямой новой дороге.

«Созвездия Льва, Рыси… – Ынсо смотрела на небо и словно тонула в бессчетном количестве малюсеньких звезд. – А может быть, там юг? Малый Пес, Большой Пес, Единорог, Заяц… А вон там – запад: Телец, Овен, Дельфин… Север: Большая Медведица, Малая Медведица, Жираф. Надо же – небо весенней ночью стало настоящим зоопарком!»

Ынсо очень любила свою учительницу, которая с помощью маленькой лопатки раскапывала землю и высаживала цветы около школы на клумбе под тополем. И хотя маленькая Ынсо наблюдала за ней издалека, внутри начинала разливаться приятная свежесть, словно ей только что дали испить родниковой воды.

А вот это место напомнило старый платяной шкаф. Ынсо взяла руку Ису и провела ею по своему лицу. «На память приходят начисто забытые вещи – как давнишняя одежда, сейчас они кажутся такими маленькими, протертыми, даже не верится, что их когда-то носили».

В то время было решено всю школьную территорию засадить цветами. Пятому классу досталось место под тополем, которое Ынсо любила и в шестом классе. После работы учительница, с раскрасневшимся потным лицом, держа лопатку, часто спасалась от солнца под сводом виноградника, а маленькая Ынсо издалека украдкой любовалась ей, даже такой уставшей. Она всегда с любовью ухаживала за посаженными учительницей цветами. В этом и был ее большой секрет. Случалось, она тайно приносила удобрения в пустых пакетиках рамёна и рассыпала их на клумбах, а когда возвращалась домой, обязательно проверяла, все ли с цветами в порядке.

Когда Ынсо снова встретила учительницу, ей было уже двадцать три года. Это произошло на мосту, и Ынсо сразу узнала ее, но та прошла мимо.

Учительница держала за руку мальчика лет пяти, в другой руке несла корзину, а широкое платье прилипло к телу и выдавало ее круглый живот. Угольно-черные густые длинные волосы женщины, которыми всегда любовалась Ынсо, теперь были подстрижены. Ынсо долго смотрела ей вслед, пока та, неуклюжая в своей беременности, держа в одной руке мальчика, а в другой корзину, не перешла мост, а потом дорогу на светофоре. Она исчезла из виду, точно так же, как и ее образ исчез из памяти маленькой Ынсо. Больше нет того образа на лице учительницы – похожего на ежесекундно дрожащий букет из тростника, составленного из солнечного лучика и танцующих теней листьев виноградных аллей, таких спокойных и молчаливых, красивых и кажущихся немного одинокими. Провожая взглядом учительницу, переходящую мост, Ынсо почувствовала, как разрушился памятник детству в ее душе.

Почти рассвело. Ынсо, чтобы пойти в туалет, открыла дверь комнаты и вышла на мару. На дворе моросил мелкий дождь. В комнате Ису горел свет. Запах земли, смешанный с нежным ароматом цветов, кружил голову. Ынсо подошла к велосипеду Ису. Седло намокло, сверху прилипли опавшие лепестки цветов груши, которые были повсюду – и на земле, и на ограде. А на опавшие цветы падали и падали другие цветы, промокшие и отяжелевшие под моросящим дождем. Белые бутоны в это утро не кружились в воздухе, а падали вниз.

Ынсо задвинула под крышу дома мокнущий под дождем велосипед и посмотрела через опадающие цветы на свет в окне Ису. Дождь шел и шел, запах цветов смешался с запахом земли и прелых листьев.

Под карнизом дома в гнезде шуршала ласточка-мама, высиживая птенцов.

Ынсо, выйдя из туалета, открыла дверь комнаты Ису. Он лежал, но, когда сестра вошла в комнату, привстал и посмотрел на нее:

– Не спится?

– А что ты делал все это время?

– Ничего.

– Ничего? – переспросила Ынсо и посмотрела на хмурое лицо брата, освещенное флуоресцентной лампой. Во время ужина и когда они ходили в горы смотреть огород, он был весел, но после этого с ним что-то произошло.

– Дождь…

Молчание.

– Почитать тебе какую-нибудь книгу?

– Книгу?

– В детстве, когда я тебе читала книги, ты засыпал.

Молчание.

Ынсо вернулась в свою комнату, достала из сумки книгу, но снова положила и вытащила конверт. Пришла к Ису, легла рядом с ним и при нем достала из конверта сценарий.

На какую-то минуту она задумалась: «А что ты делаешь сейчас, в эту ночь? Спишь ли уже? А этой ночью нас накрыло тонким слоем грушевых цветов, опавших под мелким дождем. В эту ночь под звуки дождя под карнизом копошатся птенцы ласточки. На что бы я ни смотрела сейчас, я хотела бы созерцать все это вместе с тобой. Я только этого и желаю. Но как же это трудно…»

Ынсо придвинула к себе руку Ису, положила на нее свою голову и начала читать:

– Работа никак не клеится.

Она прочитала всего одну лишь строчку, как Ису с закрытыми глазами спросил:

– Это что, роман?

– Да как тебе сказать… – ответила Ынсо.

– Разве так отвечают? – глухо произнес Ису.

– …Только небо, равнодушное к разрывающей сердце боли, прозрачно своей синевой. Женщина по фамилии Со несколько раз то поднимала глаза, то снова отводила их от неба – настолько синего, что больно смотреть. Синее, настолько синее, что невозможно поднять глаза. Хочется излить душу. Может, если все рассказать, то станет легче…

Ису перебил ее чтение и спросил, кто автор и как называется это произведение.

– Автор? – переспросила Ынсо, подумала с минуту и ответила: – Это я написала.

– Ты?

– Ну да.

– Ты?

– Да, я.

– Ты пишешь роман?

– Да нет, не роман. Это я просто так написала.

– Как называется?

– «Ватное одеяло».

– То есть одеяло, в котором хлопок?

– Угу.

– А почему ты так назвала?

– Да потому что слово «хлопок в одеяле» только у нас в деревне используют. Если бы я назвала свое сочинение «Хлопковое одеяло», то люди бы меня не поняли.

Ису снова повторил:

– Ватное одеяло… А у нас здесь хлопок уже перестали выращивать… – Он не договорил и закрыл глаза. – Что? Больше не будешь мне читать?

– Буду. Слушай дальше: «Эта вязкая липкая жара проникает через горло в легкие, а через легкие – в более глубокую бездну. Чем сильнее импульс желания излиться, тем крепче и туже сжимается душа, словно стянутая веревкой. И работа все никак не спорится.

Сколько бы Со ни размышляла, в действительности ли у нее нет иного выхода, как отослать в Сеул сначала одну Инсук, но только этими мучительными душевными метаниями она еще больше и больше ранила свое сердце. Хлопок плавно колыхался на ветру. Но из-за того, что лицо Инсук возникало повсюду – то тут, то там среди початков хлопка, – Со замирала, протягивая руку, чтобы сорвать початки. Даже при сборе хлопка она боялась лишний раз причинить боль своей дочери, и в душе ее нарастало смятение. Она опустила руки и без сил легла прямо на землю, распрямила натруженную согнутую спину, всем телом ощутила прикосновение жесткой полевой глины, и, словно стряхивая с себя давление извне, погладила себя по груди.

– Все равно так будет лучше. Это все, что я могу сделать для нее как мать.

Дующий с холма прохладный северный ветер развевал полы ее одежды. Этот холод насквозь пронизывал ее. Сколько бы она ни гладила себя по груди, тяжесть на душе никак не проходила. Чтобы успокоиться, она достала из внутреннего кармана юбки набитую доверху пачку табака».

– Сейчас уж никто не курит табак.

– Ты что, не спишь? Я читаю не для того, чтобы ты слушал, а чтобы уснул.

Ынсо протянула руку к лицу Ису, лежащему с открытыми глазами, и одним касанием опустила ему веки.

– А как тебе будет лучше? С открытыми или закрытыми глазами?

Дожидаясь тебя, я выйду во двор и буду стоять под моросящим дождем или сидеть на корточках спиной к воротам, как было бы хорошо, чтобы, откуда ни возьмись, вдруг появился ты. – В глазах Ынсо помутнело, и слова текста стали расплываться.

О, если бы ты пришел ко мне! Как однажды ночью – в день моего первого переезда в город, на свою квартиру в семь пхёнов. Тогда я уже все упаковала и сидела перед воротами дома. Хотя ты и не обещал, но я чувствовала, что ты придешь. Я как будто видела, как ты вышел из метро, поднялся по лестнице, прошел по пустырю мимо фонаря… Ты и вправду приехал. Еще до этого я встала и вышла в переулок навстречу тебе. О, если бы ты пришел сейчас, как тогда ночью!

Ынсо перевернула страницу и продолжила читать.

«…Со снова что-то стала искать в кармане, потом достала оттуда белый листок бумаги и спички. Квадратный листок свернула пополам, края намочила слюной и разорвала, потом развернула так, чтобы разложить табак:

– Как бы ни хвалили сигареты, а самокрутки лучше всего.

– И не лень тебе каждый раз сворачивать их? – недовольно возражал муж, отец Инсук, а Со только и твердила:

– Что бы ты мне ни говорил, все равно самокрутки лучше.

Прикурив, Со затянулась с удовольствием. У подножия холма, на котором она сидела, была проложена железная дорога, и по ней, издавая протяжный гудок, стрелой мчался поезд. Со задумчиво посмотрела вслед поезду, постепенно исчезающему в собственном дыму. Она глядела на железную дорогу, удаляющуюся в бесконечно далекий горизонт, и никак не могла себе представить, что и ее дочь уедет так далеко. Она все твердила сама себе, что это единственный выход: отправить дочь одну в Сеул. Оторвав взгляд от железной дороги, Со снова посмотрела на небо. Небо было синим-синим, словно по нему разлили банку синей краски. ″Инсук тоже любит этот цвет″, – подумала она.

Когда Со предложила по приезде в Сеул сразу поехать к Сокчхолю – старшему брату Инсук, та согласилась, но при условии, если ей разрешат учиться рисовать.

– Ну, будешь ты туда ходить, а дальше что?

– Я хочу научиться рисовать.

– Даже и не думай. Пустое это занятие. Я не говорю, что твое желание плохое, но брат твой сейчас имеет свой магазин и ему нужны помощники. К тому же его жена месяца через три родить должна.

– Значит, я должна присматривать за магазином, да еще и за женой брата? Поэтому вы меня раньше и посылаете?

– Не только это. Разве плохо дружно жить всей семьей вместе?

– Мам, но я все равно хочу учиться рисовать. Мам! Неужели, даже продав весь дом, вы не позволите мне учиться в художественной мастерской? – Окончание фразы Инсук произнесла с вызовом, словно рядом с ними сидел сам Сокчхоль, и посмотрела в глаза Со так, словно дала понять, что знает все ее планы. Инсук показалось, что слова дошли до матери, но, увидев, как по ее впалой щеке, оставляя за собой дорожку, потекла крупная слеза, в мгновение примолкла. Со низко опустила голову».

– Спишь?

– Нет.

В дом через дверную щель проникал запах земли и цветов.

«…С того времени, когда Со потеряла первого мужа и переехала с двухлетней Инсук в эту деревню, прошло двадцать лет.

– Двадцать лет! – Всматриваясь в далекий горизонт, Со вспомнила прошлое.

Тело первого мужа застряло в оросительном канале. Хотя труп лежал прямо перед ней, она не могла плакать. Когда умер ее первый муж, она ощущала больше не чувство потери, а чувство освобождения от сковывающего ее со всех сторон ужаса. Потребуется немало времени, чтобы Со начала грустить по нему.

С первого же дня замужества от супруга несло крепким запахом водки, от которого ее постоянно тошнило. Только она привыкла к запаху, начались беспричинные побои. Тогда она и представить не могла, почему муж так пьет и так жестоко избивает ее.

Иногда он был и добродушен, но, когда входил в комнату, Со забивалась в дальний угол комнаты от страха и жалобно смотрела на мужа, а тот бросал ей одежду, которую купил для нее. Как ни странно, ни разу не обняв ее, он всегда покупал правильный размер. Но даже в такие дни они спали порознь.

Среди ночи муж, когда чувствовал, что Со во сне каким-то образом пододвигалась к нему, вскакивал и грубо отталкивал ее. И не только отталкивал, но, словно человек, потерявший рассудок, изрыгая ругательства, избивал ее ногами.

Не зная причины такого поведения, Со решила терпеть. И терпела восемь месяцев. Ровно столько она была в первом браке. Она терпела и запах алкоголя, и мат мужа, но ее тело как бы сморщилось от жестоких побоев и не сходивших кровоподтеков, от которых ей хотелось скорее умереть.

Обнаружив опухшего и пожелтевшего от проведенной в канаве ночи мертвого мужа, она только и подумала, что на свете есть еще нечто более ужасное.

Сельчане долго еще перешептывались по поводу его смерти. Никто не знал, откуда пошел слух, но говорили, что причиной самоубийства стала потеря способности произвести на свет ребенка. Слухи росли и выплывали подробности. Говорили, что до свадьбы он ехал на своем небольшом тракторе и скатился с дороги на обочину, это и нанесло ему серьезные неизлечимые повреждения. А побои и ругань в доме только подтверждали эти разговоры. Такие слухи еще долго ходили после его похорон.

Похоронив мужа, она два года прожила одна, и второй раз вышла замуж за будущего отца Инсук. Тогда ей был, как сейчас Инсук, двадцать один год.

Прогоняя нахлынувшие на нее воспоминания, Со встала с земли и затушила самодельную сигарету. Правая нога затекла. Растерев ногу, она отряхнула подол юбки от прилипшей земли.

– Вот ты где была! – кто-то окрикнул ее.

Оглянувшись на знакомый голос, она увидела соседку Гвагёдэк, которая незаметно подошла и стояла в меже. В глаза сразу бросилось ее морщинистое удлиненное лицо.

– А что это ты тут делаешь? – обратилась к ней Со.

– Да вот решила повыдергивать из земли кусты перца, да увидела, что осталось еще несколько недоспелых перчиков, и передумала: пусть сначала покраснеют.

Гвагёдэк села на корточки около корзины с хлопком. Со частенько встречалась с ней, но сегодня была особо ей рада, словно вернувшемуся с войны родственнику.

– Ну что? Все-таки решила?

Со понимала, что Гвагёдэк знала о решении отправить дочь одну в Сеул, но еще не была готова ответить на этот вопрос.

– У меня же еще столько работы: надо и хлопок весь собрать, и землю в порядок привести…

– Ведь эта земля скоро перейдет в другие руки, может, и не надо хлопок весь до конца собирать? Хватит тебе все дела придумывать, поезжай вместе с Инсук, а я все это соберу.

– Соберешь, говоришь?

Со сорвала стебелек хлопка и посмотрела на Гвагёдэк. Та отвела взгляд и посмотрела в сторону.

– Говорю тебе, поезжай вместе с Инсук. Я все уберу за тебя.

– Так я тебе и поверила, думаешь, я смогу оставить на тебя урожай?

– Что?! – засмеялась собеседница. – А ну, дай сигаретку.

– У меня только махорка.

– Горькая махорка для меня сладка.

Со достала из внутреннего кармана пачку табака. Гвагёдэк на глазок оторвала клочок бумаги, а пока сворачивала, задумчиво проговорила:

– Если бы в Сеуле было так хорошо, то все бы туда ринулись.

Слушая размышления гостьи, Со снова принялась дергать хлопок. Выдыхаемый Гвагёдэк дым поднимался в воздух и рассеивался.

– Впрочем, а почему бы и нет. Что тут в деревне-то делать? Противно даже и смотреть на нас, боимся уезжать отсюда и всё сидим здесь, как прижатые. Ты посмотри только, кто остался в деревне? Одни старики и остались, – выпалила Гвагёдэк и громко рассмеялась.

″И вправду, Сокчхоль уже уехал, а завтра уезжает и Инсук. Те, кто однажды уехал – сколько бы много работы во время уборки урожая ни было, – не возвращаются. Где они и чем занимаются – непонятно, даже носа не кажут. Только на Чусок и появляются, привозя узелок с парой хорошей одежды. Так приезжал и сын Сокчхоль, и дочь Гвагёдэк Хэсун. Если я останусь здесь, то и Инсук тоже так будет приезжать. Моя Инсук…″

– Если и ты уедешь, кому я буду душу изливать?

– Ну, я-то разве завтра уезжаю?!

– Но ты же все решила? Разве нет?

– Жизнь можно понять только спустя какое-то время, и все, что происходит с нами, происходит вовсе не по нашему желанию.

Гвагёдэк потушила окурок в меже и горестно вздохнула.

– А ты все-таки задумала отправить Инсук одну в Сеул?

– Задумала? Что мне еще думать-то?

– Вот я и говорю: неужели ты одна здесь останешься?

– Я-то? Я же сказала, что еще надо посмотреть.

– Вот-вот, и я о том же.

Со замолчала и принялась дальше собирать хлопок. Она начала работу еще утром, но, удрученная своими мыслями то об одном, то о другом, не собрала даже и корзинки.

– Хорошо подумай об этом. Хотя дети и предлагают свою помощь, надо принимать решения самой, если что случится, тогда некого будет винить. Вспомни, сколько ты пострадала из-за них… Дом даже продала, а вот останешься здесь одна, без дома – это ж разве жизнь?!

– Нечего критиковать неразумных детей.

– Хватит их уж защищать… А куда Инсук подевалась?

– В округ поехала… За билетами на завтра, да одежды у нее еще нет…

– Молодец! Ты даже лучше меня поступаешь.

Со помнила, как Гвагёдэк оправляла свою дочь Хэсун в Сеул. После отъезда дочери несколько дней подряд глаза ее были опухшими от слез. Со пыталась тогда, как могла, утешить ее, но Гвагёдэк только и твердила, что у нее пропал сон.

– Я тут, как только Инсук завтра уедет, собираюсь перенести в твой чулан всю мебель.

– Что, опять лесник приходил? Вроде в контракте было написано, что до зимы подождет.

– Так оно, да он говорит, что ему с детьми холодно жить в лесу среди гор. Говорит, мол, раз уж все решено, и чтоб обеим сторонам в угоду было… Я и согласилась.

Когда Со пожелала, чтобы всем было хорошо, тут же торопливо добавила, боясь придирки Гвагёдэк, что, мол, им удобно – видно, совсем осточертело в лесу, у них и дочь маленькая еще: ″А мне что? Я ж одна осталась″.

Догадываясь о ее состоянии, Гвагёдэк вздохнула и встала, отряхнулась и словно сама себе сказала, глядя на поле: ″И чей это рис так красиво поспел?″ Эти слова прозвучали для Со невнятно, как ручей. Гвагёдэк оглядела хлопок и стала выходить с поля.

Мимо по горной дороге проезжал почтальон с натянутой на глаза кепкой. Сумка, стоявшая в корзине впереди велосипеда, была такая большая, что казалось, он вот-вот перекувырнется через переднее колесо.

Поезд, делающий вираж на повороте дороги, заслонил почтальона. Какой-то мальчик в кепке, сидя на коленях женщины, высунул голову в окно вагона и махал рукой.

″Инсук тоже поедет завтра этим же поездом. Хорошо ли она доедет? Когда это было?″ Как-то в школе дали домашнее задание: нарисовать портрет матери. Инсук усадила меня перед собой, оторвав от нескончаемой домашней работы, и целый час, не давая и пошевелиться, рисовала. Рисовала, потом перерисовывала и раскрашивала портрет мелками. Нарисовала даже черную родинку на шее. Потом унесла в школу, а по возвращении с восторгом стала трясти мне руку:

– Мама! Мне сказали, что вы самая красивая!

– Кто сказал?

– Учитель! После того, как посмотрел все рисунки, он сказал: ″Мама Инсук самая красивая″.

– А ты что думаешь? – спросила дочку.

– Я тоже думаю, что вы самая красивая!

Отец, куривший сигарету, услышал их разговор и улыбнулся».

Сквозь дверные щели в комнату проникал запах дождя и прелой соломы.

Ынсо провела рукой по лицу Ису:

– Спишь?

– Нет.

«…С нижних полей подул ветер. Незаметно подкрался вечер. Поля белого хлопка под лучами вечернего солнца дружно колыхались на ветру. ″Вернулась ли Инсук?″ – Со повесила полупустую корзину на руку и вышла на межу. Навстречу ей семенила женщина с платком в руке. Это была мать Сога.

– Куда это ты направилась?

– Дома на ужин нечего приготовить, вот и решила хоть переспелых баклажанов нарвать. А у вас, слышала, дочь завтра в Сеул уезжает?

– Да, решили ее первой отправить. У сына в магазине забот больше стало… Так будет лучше, чем чужие руки нанимать…

– Уезжайте вместе, тоскливо вам в одиночестве-то будет.

– Что тут такого? Давай поторапливайся, а то к ужину запоздаешь.

Мама Сога накинула платок на голову и засеменила по дороге. Со не говорила правды, поскольку на самом деле не хотела уезжать из своего села. Но как бы ни скрывала свои чувства и ни делала вида, что справится, все равно она боялась отъезда дочери и одиночества. ″Вот дочь уедет, и как тогда пережить то тоскливое одиночество, о котором говорила мама Сога″.

За холмом, где скрылась мама Сога, на западе ярко разгорался закат. Багряный закат напомнил ей тот кровавый комок, который вышел изо рта второго мужа Со перед его смертью. Между ними была разница в пятнадцать лет, и у него было двое детей. Он не был идеальным, но Со своей теплотой и заботой скрашивала все его недостатки. От природы он был добрым человеком, но смерть обошлась с ним жестоко, в последние минуты своей жизни он стал худым и изможденным. Лицо было таким худым, что, казалось, выступавшие скулы просвечивают сквозь кожу. Глаза оставались печальны и напоминали чем-то дыру в раковине мертвой улитки. Он говорил, что не хочет умирать, что хочет сначала женить сына Сокчхоля, найти хорошую пару дочери Инсук, а потом поселиться здесь и работать на рисовых полях. Тогда до глубины души Со прочувствовала его горячее желание жить, прочувствовала его предсмертную печаль. Печаль, проникшую до самых костей.

Он так и умер с открытыми глазами.

Закат был похож по цвету на сгустки крови, которой харкал муж перед смертью. В глазах потемнело, свело пустой с самого утра желудок, Со с трудом подняла корзину с хлопкового поля, волнующегося вокруг. Утром она отправила дочь хлопотать о покупках в район. Дочь уехала, и у нее совсем пропал аппетит. Хотя Инсук, выходя из дома, настойчиво уговаривала мать съесть завтрак, у нее не было никакого желания даже и ложку взять в руки. Так, на голодный желудок и вышла в поле, а там забыла и про обед.

По возвращении, открыв ворота, сразу поняла, что Инсук еще не вернулась, но все равно позвала ее. Только зычное эхо пустого дома ответило Со. Она поставила корзину на мару и собралась присесть, как тут на глаза ей попался белый конверт. Это было письмо от сына Сокчхоля. Она с радостью поспешила открыть его, даже второпях немного порвала верхнюю часть. Письмо было коротким – всего на полстраницы.

″Все ли у вас в порядке? У меня благодаря вам, матушка, все постепенно стало налаживаться. Сообщаю вам, впрочем, вы уже знаете, что в следующем месяце моя жена рожает, и ей сейчас трудно передвигаться. Если Инсук приедет первой, это будет нам большой поддержкой.

Я чувствую себя очень виноватым перед вами – не могу перевезти вас к нам сейчас, поскольку у нас еще есть проблемы с жильем. Телефон остался прежним. Когда Инсук приедет в Сеул, скажите, чтоб позвонила.

Когда у нас наладится с жильем, я напишу вам.

А пока прошу вас немного подождать.

На этом закончу. Буду ждать Инсук″.

Наверное, он торопился, когда писал, в письме не было даже даты. Складывая письмо в конверт, Со чуть не разрыдалась, как при встрече с мамой Сога.

Солнце совсем село. На двор, показавшийся вдруг необычайно широким, опустилась темнота. Около колодца на пустом участке земли вперемешку росли хризантемы и космея, но этой осенью по какой-то странной причине они не цвели, только тянулись вверх их редкие запутанные зеленые стебли, терпеливо пережидая осень.

Казалось, что вот-вот откроются ворота и во двор войдет Инсук, но сейчас все вокруг, как в глубине заброшенного колодца, было странно, тихо и темно.

При жизни отец Инсук был очень заботливым человеком, даже умирая, видимо, от этих забот не успел закрыть глаза. Обращаясь к Сокчхолю и Инсук, напоследок сказал: ″Обязательно позаботьтесь о матери, она столько перенесла из-за меня, воздайте ей добром в десять раз большим, чем думали для нее сделать″. Сокчхоль несколько раз слезно клялся ему все исполнить. А отец так и умер с открытыми глазами. Со еще долго не могла смотреть на место, где он лежал перед смертью.

А теперь и Инсук покидает ее.

Поддавшись на уговоры дочери, Со без всякого желания съела на ужин пару ложек риса и убрала стол.

Несколько дней назад она тщательно, чтобы не рассыпать, завернула дочери в дорогу кунжутные семена, фасоль и красный перец.

Инсук крутилась у зеркала, разглядывая свою новую юбку, купленную в районе. Красивая голубая юбочка хорошо подходила к ее голубым глазам. Инсук долго еще рассматривала себя со всех сторон, а потом произнесла:

– Мам, а вы знаете, что брата надо поблагодарить? Он с таким трудом согласился взять наш груз, за который ему пришлось еще и заплатить.

– Ничего. Хоть и тяжело, бери с собой. Это последний наш урожай.

С первого взгляда вырастить овощи кажется не таким уж и трудным занятием – в сравнении с рисом, но на самом деле на это уходило гораздо больше сил и времени. И все-таки после того, как муж заболел, работа на овощном огороде – выдергивание сорняков, высадка рассады и прочее – стала для нее утешением. Работа на земле помогала, казалось, вытряхнуть из души все то, что засело в самой глубине. Она закончила все дела, осталось только собрать последний урожай, и их земля перейдет в чужие руки.

– В этом году из-за хлопка вырастила не так много овощей.

– А зачем вам хлопок?

– Хочу сделать тебе в приданое ватное одеяло.

– Мам, ну зачем вы! Кто в наше время готовит в приданое ватное одеяло? В магазине столько легких одеял, которые без проблем стираются…

Инсук не договорила, почувствовав себя виноватой. Голос ее прозвучал холодно, словно у продрогшего в утренней росе человека.

– Ничего ты не понимаешь. Одеяло из хлопка самое лучшее. Зимой тепло, сколько бы им ни укрывались, вата не собьется.

Инсук с жалостью посмотрела на мать, но, чувствуя этот взгляд, та продолжала, не поднимая головы, раскладывать по мешочкам кунжут и фасоль.

– Мам?

– Что?

– Ну? Посмотрите на меня!

– С чего это вдруг?

– Ну пожалуйста, посмотрите.

Со подняла глаза и встретилась с глазами Инсук – копия отцовских глаз. Хотя дочь и смутилась, она до конца выдержала взгляд матери».

– Спишь?

– Нет.

От земли, пропитанной дождем, поднимались клубы ароматного пара.

«…Когда Со впервые переступила порог дома нового мужа, его дочери Инсук было чуть больше года. К году дети уже начинают делать первые шаги, но Инсук еще даже не умела ходить. Она могла только с трудом стоять, опираясь на стенку. После трудных родов, когда удалось спасти только жизнь ребенка, Инсук так ни разу и не испробовала теплого грудного молока. Когда Со впервые обняла ребенка, та сразу же припала к ней и, нащупав ее грудь, интуитивно вытянула к ним губки. От этого Со еще больше привязалась к девочке, чем к Сокчхолю, который был на десять лет старше сестры. Пока Со качала Инсук, мальчик сидел в стороне, как чужой. Каждый раз, когда Инсук плакала, Со распахивала одежду и пыталась дать ей грудь, но, измучившись у пустой груди, ребенок вновь начинал плакать. Чтобы как-то отвлечь, она начинала учить ее ходить. Когда Со укачивала Инсук с распухшими от плача глазами, Сокчхоль подходил к сестричке и начинал трогать ее носик и ушки, заглядывал ей в глазки – она, наконец, начинала улыбаться. Со брала руку Сокчхоля и засовывала в подмышки малышки, чтобы он пощекотал ее, и она, перестав плакать, смеялась. Сокчхолю тоже было забавно от этого, и он, смотря на мачеху, тоже начинал громко смеяться. Со поворачивалась к мужу, и они втроем заливались смехом.

Инсук пристально посмотрела на мать и крепко сжала ее загоревшие руки. Тепло рук дочери мгновенно передалось Со.

– А что, если вам будет очень одиноко после моего отъезда?

″Ну, так не уезжай!″ – чуть не вырвалось у матери. Именно это она больше всего хотела сказать, но промолчала, гладя дочь по голове.

– Я все понимаю, хотя вы ничего и не говорите. Лесник попросил освободить дом. Ведь так? Вот вы и решили меня скорее отправить в Сеул. Правда?

– Нет, просто в Сеуле пришло время рожать жене Сокчхоля…

– Слышала, что районный лесник через тетушку передал свою благодарность. А Сокчхоль слишком размахнулся… Если бы его магазин был чуточку поменьше… А теперь рисовое поле, огород и даже дом уходит… Удастся ли хоть за сколько-то продать дом в деревне?

– Неужели ты не понимаешь, как ему трудно… Да и лесник не это имел в виду, он говорил про хозяйство, которое я обещала оставить ему, когда поеду в Сеул.

– Обещайте мне приехать в Сеул по весне?

– Конечно. Наряжусь в красивый ханбок[8], чтоб ты с меня портрет написала.

– Я очень переживаю, что вы меня отпускаете.

– В Сеуле слушайся брата, с женой его не спорь. А на брата слишком не налегай со своей просьбой: отправить тебя учиться рисовать. Понимаешь?

Инсук молча сжала руку матери. Стала перебирать каждый ее палец, а потом, сцепив свои и ее пальцы, потрясла. Другой рукой, свободной и шершавой, Со дотронулась до мягких волос дочери. ″И когда ты успела вырасти? Вот тебе уже и двадцать один″.

И вдруг она увидела свою дочь в новом свете, – она выглядит моложе своих лет; откинула волосы с ее лба и заправила их за уши – поднимающийся пушок отчетливо очертил чистый лоб.

Тут Со вспомнила, как спустя всего лишь семь дней после родов ее ребенок заболел корью и умер. Все тельце малыша было до неузнаваемости изъедено красными пятнами. Даже сейчас, когда она смотрит на пышно цветущий красный шалфей, она вспоминает их. Со положила младенца за спину в носилки и отправилась на местное кладбище, где его и похоронила. Без ребенка ее груди разбухали, хотя она и сцеживала молоко, груди освобождались только на время, а потом снова разбухали. Отец Инсук предложил дать грудь Инсук, – только тогда и пришло время вскармливать ее грудью. Какое-то время Инсук, думая, что опять дают пустую грудь, начала играть ею, но почувствовала молоко и крепко припала к груди Со.

– Если уже все приготовила, иди спать, – очнувшись от воспоминаний, сказала Со. Дочь кивнула и разжала руки матери.

″Хотя на лицо она не такая уж и красивая, но в нем нет ни одной грубой черты.

Перед своей кончиной отец Инсук говорил Со, заботясь о дочери: ″Как было бы хорошо, если бы она встретила подходящую пару, небедного и аккуратного человека, тогда бы я забыл все свои тревоги о ней. Не надо безупречного, но такого, чтобы сумел позаботиться о ней… найди ей такого… Прости, что, уходя, скидываю свой груз на тебя…″»

– Спишь?

– Нет.

Запах цветов. Теперь запах цветов, опадающих под утренним дождем.

«…Хотя Со и легла, сон никак не шел к ней, она лежала, глядя в потолок. Немного кружилась голова, ощущалось какое-то неудобство в желудке. Ничего не болело, просто на душе было слишком тревожно.

Похоже, Инсук тоже не спала, ворочалась под одеялом с боку на бок. Одеяло шуршало, напоминая легкое дуновение ветра. Мать взяла голову дочери и положила себе на руку, и только тогда ее дыхание выровнялось. Она стала гладить лицо дочери, и на душе разлилось тепло.

″Но что это за звук?″ – Со затаила дыхание и прислушалась. В шуме ветра, раскачивающего веревки для белья, слышался незнакомый шелестящий звук. Она долго прислушивалась и распознала шуршание опадающих листьев хурмы, растущей на заднем дворе.

Тут на нее снова нахлынула волна воспоминаний.

Стояла осень. Поздняя осень, когда только-только закончили сбор урожая и в полях стояли горы неубранной соломы. С наступлением ночи отчетливо слышался шелест листопада за домом не только хурмы, но и дубов, обычных и белых. Инсук все не появлялась, хотя она уже давно должна была вернуться из школы. Не имея особых друзей, чтобы задерживаться с ними, она приходила домой сразу после уроков.

Время было уже позднее, Со начала беспокоиться, успокаивая себя мыслью, что дочь вернется до наступления темноты. Она ждала Инсук, а кругом сгущались сумерки. Не в силах больше терпеть, приказала Сокчхолю обежать все дома в деревне, а сама пошла по новой дороге, ведущей в школу.

Сумерки сменились темнотой, мать прошла всю деревню до самого моста, ребенка нигде не было видно, она не на шутку испугалась. Прекрасно зная, что ее дочь была не из тех детей, которые заигрываются и не замечают, что смеркается, еще сильнее забеспокоилась: ″А вдруг с ней что-то случилось?″.

Переходя мост, громко прокричала в сторону пустых полей: ″Инсук!″ От того, что ее крик ни разу не повторился эхом и остался без ответа, она пришла в ужас. Со долго еще звала ее по имени и вдруг услышала слабый детский плач.

Он доносился со стороны полей, лежащих между новой и старой дорогой. Без сомнения, она узнала плач дочери и побежала. Позднее поняла, что это было чудом. Между наваленными как попало связками соломы одиноко сидела Инсук и плакала. Всматриваясь в освещенную лунным светом дочь, горько рыдающую на соломе, мать не верила своему счастью: ″Ну все, все. Хватит плакать! Это же я, твоя мама″. Она обняла Инсук за плечи, та заплакала еще громче и стала бить маленькими кулачками ее в грудь. Кое-как успокоив всхлипывающую малышку, посадила себе за спину и пошла по полям.

Прежде чем узнать причину такого поведения, ей пришлось долго успокаивать плачущую дочь. Заикаясь и всхлипывая, Инсук поведала:

– По дороге из школы ребята предложили поиграть в прятки, но я не хотела играть. Тогда они сказали, что моя мачеха никогда не будет меня искать, даже если я спрячусь в соломе. Я им сказала, что обязательно найдет. Тогда они:

– Вот насмешила! Где это видано, чтобы мачеха искала свою падчерицу?! Мать-то Патчви[9]?

Чтобы доказать, что мама обязательно придет, Инсук забралась в солому и стала ждать. Пока ждала, солнце село, и она заснула. Услышав свое имя, проснулась, открыла глаза – в кромешной тьме ничего не было видно. Не понимая, где она и что с ней, сильно напугалась и начала плакать.

– Мама, разве вы мне мачеха?

Инсук крепко обвила тоненькой ручкой шею матери и снова заплакала. Не зная, что ответить, Со долго молча смотрела на темное ночное небо. Лунный свет. И почему свет луны кажется таким холодным?

Когда она выбралась с поля, ребенок, уткнувшись лицом в спину, спокойно спал. Теплота дочери передалась ей и разлилась по всему телу, успокоив. Со как можно медленней и осторожней, стараясь не разбудить девочку, вернулась в селение.

И теперь это ровное дыхание уже взрослой дочери, спящей на ее руке, как и тогда, нежно отозвалось в ее сердце.

После смерти мужа Со часто стала просыпаться посреди ночи. После пробуждения ей казалось, что она лежит одна-одинешенька среди пустых полей.

Однажды ночью Инсук со своей подушкой пришла к ней в комнату и, влезая под одеяло, посоветовала: ″Мама, если вам не спится, попробуйте закурить, как папа раньше″.

После этого они стали делить одну постель на двоих. И если Со случалось просыпаться, почувствовав рядом дыхание Инсук, она снова спокойно засыпала. ″Что же будет теперь?″

Мать осторожно вытянула свою руку из-под головы дочери и встала. Чтобы не разбудить ее, осторожно ступая по веранде, вышла во двор. Дуновение ветра, шорох падающих листьев хурмы. Разносимые ветром широкие листья хурмы, кружась, вылетали с заднего двора и собирались перед домом.

″О!″ Подняв голову, она заметила падающую звезду, которая, оставляя за собой длинный хвост, улетела куда-то за дом в неизвестную даль. Она села на корточки и закурила табак.

– Мам? – не найдя рядом мать, позвала Инсук.

Потушив сигарету о землю, Со быстро встала и подошла к веранде.

– Что вы делаете на улице?

– Да так, хотела занести корзину с хлопком.

Целый день сдерживаемый сухой комок в горле вышел наружу. Откашлявшись, она машинально подхватила корзину с белоснежным хлопком, который в свете луны, выглянувшей из-за тучи, казался еще белее».

– Спишь?

– Нет.

«…Со услышала скрип старого велосипеда – почтальон и сегодня проехал мимо ее дома.

″Прошло-то всего пара дней со дня отъезда Инсук, разве она будет сразу писать письма?″ Каждый день она ждала почтальона, а дождавшись и получив лишь один номер местной газеты, старалась утешить себя мыслью, что вот пора и переезжать.

Со встала с места и потянулась. Она планировала перевезти все свое имущество в дом Гвагёдэк на следующий день после отъезда Инсук, но из-за головокружения и спазма в желудке ей пришлось отлеживаться дома.

В комнате был страшный беспорядок, от этого было неуютно. Чайник, стаканы, пепельница, тряпки, транзисторное радио и остальной хлам лежал вперемешку на полу, словно кто-то специально раскидал все вещи в порыве депрессии.

Несколько дней Со ни к чему не прикасалась.

Она никак не могла заставить себя что-то делать, была голодна, но не думала даже варить себе рис.

За это время на заднем дворе опали последние пожухлые листья хурмы. Деревенская детвора не стеснялась – вбегала во двор через ворота, перелезала через ограду, набирала спелой хурмы, сколько надо, и уносила с собой. Со не обращала на это внимания, – расстелив по двору бамбуковую подстилку, она сушила хлопок.

Нечастые в эти дни лучи солнца все же окрасили легкой позолотой еще недавно белоснежный хлопок. Она сложила его в мешки, оставшиеся от покупки риса, завязала – это было все, что Со сделала за несколько последних дней.

″Надо переезжать″. – Она заставляла себя хоть что-то делать, чтобы не оставаться одной со своими мыслями в этом уже чужом и пустом доме.

Со вошла в комнату Инсук. Одинокие наклейки на стене, зеркало, бордовая расческа. Подметая пол, остывший за эти дни без отопления, она реально ощутила свое одиночество.

″Только одна мама осталась″, – уезжая, бормотала себе под нос Инсук. Держа в обеих руках огромные сумки, Инсук вышла через ворота, прошла переулок, ногами взбивая напоследок белесую пыль. В ожидании автобуса на извилистой новой дороге еще раза три пробормотала: ″Только одна мама осталась″.

Со хотела проводить Инсук до вокзала, но та не позволила и решительно заявила: ″Я поеду одна. Я не хочу, чтобы вы видели, как я сажусь в поезд″.

Со сняла со стены наклейки, на которых еще оставались следы пальцев Инсук, приподняла зеркало, чтобы снять его с гвоздя, и тут на пол упала бордовая расческа, заткнутая сверху за зеркало. Со наклонилась, чтобы поднять, и заметила на ней несколько волосков Инсук, но не подняла ее. В глаза бросилась заколка с изображением цветка, и она сначала подняла заколку. Это была заколка, которую Инсук носила каждый день. ″Тебе не кажется, эта заколка делает тебя значительно старше?″ – как-то спросила Со, считая, что заколка дочери не идет. Но в ответ услышала: ″Все равно она самая красивая!″ Инсук закалывала ее и носила.

Со опустила на пол зеркало и заколола себе волосы этой заколкой. Удивленно посмотрела на себя в зеркало – заколка была явно не в ее вкусе, сняла и положила в карман.

Пока она убирала оставшиеся после Инсук вещи, прошло полдня, солнце начало садиться. Она перенесла подстилку с хлопком в заднюю комнату и стала ворошить его пальцами, тут раздался голос Гвагёдэк:

– Что это такое?

– Это хлопок. Вот только не знаю, где лучше всего делают ватные одеяла, – сидя к ней спиной, ответила она, не оглядываясь, делала вид, будто собирает хлопок.

– Я повезу твою тележку, иди за мной, – проговорила все понимающая Гвагёдэк за ее спиной. Со обернулась, давая понять, что ей не нужна помощь, но Гвагёдэк уже тянула за собой ее тележку.

Идя по переулкам, Со замерзла и засунула руки в карманы, там нащупала что-то и достала. Это были письмо Сокчхоля и заколка Инсук. Гвагёдэк тащила тележку, а Со шла за ее спиной и рассматривала на ладони то, что осталось от детей, потом остановилась перед домом с черепичной крышей, заросшей мхом.

Переулок, по которому она ходила двадцать лет, а вдалеке видны ворота их дома, – все это вдруг показалось таким чужим, словно она ни разу не бывала здесь. Со остановилась на минутку, растерянно окинула все взглядом: низкая ограда, растущая перед воротами поздно цветущая пушница, перекинувшаяся из соседнего двора, изогнутая сухая виноградная лоза, кольцо на комнатных дверях такое ветхое, что вот-вот сломается, несколько красных кирпичей с обломанными углами – не было ничего, что могло бы показаться ей новым или необычным.

Когда Со в последний раз закрывала калитку, сидящий на голых ветках хурмы воробей, испугавшись скрипа ворот, вспорхнул и улетел в сумерки, а скопившаяся сухая кучка листьев тихо прошелестела в стороне».

– Спишь?

Лето

Я так и стала жить.

Как-то увидев свои глаза в зеркале,

вспомнила, как однажды ты, сосчитав мои ресницы,

объявил, что их сорок две.

И каждый раз, когда вспоминаю эти твои слова,

только от одной мысли об этом

мне уже кажется, что я обрела весь мир.

Я поняла, что если ты считаешь даже мои ресницы,

значит, ты непременно любишь меня.

Любовная грусть

Распустившаяся зелень деревьев покрыла густой тенью утренние улицы. Прошла нежно-зеленая весна, и наступило лето. Листочки гинкго, едва вдохнувшие в себя весну, совсем еще крошечные – всего лишь размером с ноготок, – как только наступило лето, стали прямо на глазах раздваиваться на половинки, окрашиваясь в более насыщенный зеленый цвет.

Ынсо стояла в зеленой тени гинкго и смотрела на дорогу напротив своего дома. Машина Вана должна появиться со стороны магазинчика возле перекрестка, но там пока только один молодой человек поливал насаждения из лейки. Если бы это было в другой день, то перекресток был бы заполнен машинами, но сегодня воскресенье, и поэтому вокруг все было тихо.

Ынсо отвела взгляд от перекрестка и натянула на себя шляпку, которую держала в руках, обернулась и посмотрела в сторону своей квартиры.

Когда-то так обильно цветшие деревья всего-то за одну дождливую ночь также обильно обронили свою красоту. Да так, что оставалось только поражаться – сколько же лепестков упало, чтобы так плотно покрыть все вокруг? Вся площадка перед квартирами была сплошь покрыта свежими цветочными лепестками. «Неужели они цвели так пышно для того, чтобы вот так опасть?» – подумала Ынсо, и ей захотелось сесть на эти лепестки, толстым слоем покрывавшие землю, словно на пушистую перину.

От того, что цветы так живо опали, оставшаяся на их месте зелененькая отметина зияла, словно глубокая рана.

Ынсо посмотрела на часы. Ван обещал быть в семь, но прошло уже почти десять минут с обещанного времени, и она почувствовала, как в сердце стало просачиваться беспокойство. Так, в ней начала зарождаться тревога, вызванная ожиданием. Минуло десять минут, потом двадцать, а потом и тридцать. Наконец Ынсо решила уйти.

«Но сегодня, – Ынсо мотнула головой, – он обязательно придет! – и рассмеялась. – Да, обязательно, потому что прошел только час после его звонка».

Целую весну от него не было ни единой весточки, а тут он позвонил сам час назад. Сколько раз она набирала ему до этого, но каждый раз он отвечал, что занят.

За то время, пока Ван не мог уделить ей времени на встречу, прилетели белые и серые цапли. От весенних перепадов температуры то замерзали, то снова оттаивали корни фруктовых деревьев.

По телевизору она видела, как из-за весенней засухи горели поля и горы. Сначала огонь бушевал в горах, а потом спускался и переходил на поля. Людям ничего не оставалось делать, как только наблюдать за бегущим пламенем, похожим на море буйно цветущей красной пушницы. Пламя распространялось гигантскими скачками по горным хребтам и вершинам, по полям и равнинам.

Взлетали вертолеты. С экрана телевизора день за днем к ней рвался жар бушующего огня.

Прошли и дни песчаных бурь, в которые нельзя было даже открыть глаз, а Ван все не мог найти время для нее.

Так невозвратно прошла весна.

И вот час назад позвонил Ван и, словно они встречались только вчера, неожиданно произнес:

– Я сейчас еду в Кёнчжу, хочешь поехать со мной?

Это было ранним воскресным утром.

Полусонная Ынсо притянула трубку к уху и даже не успела сказать «алло», как Ван выпалил все это.

Только спустя какое-то время она поняла, что говоривший в трубку человек – Ван, и у нее само собой вырвалось удивленное:

«Ах! – какое-то мгновение она сомневалась: – А может, это вовсе не он?» – но тут же улетел куда-то окутавший ее сон, и испарилась депрессия, месяцами томившая душу.

– Я не отдыхать еду, а по работе. Поедешь?

Хотя Ынсо хорошо помнила, что обещала Сэ встретиться в десять часов, чтобы вместе поехать на свадьбу друга детства Юнсу из Исырочжи, не задумываясь, произнесла:

– Еду. Что мне нужно делать?

– Через час выходи из дома. Я подъеду.

«Через час? – Ынсо положила трубку и посмотрела на настенные часы. Было шесть часов. – Не сон ли это? – подумала она и тут же вскочила. – Что же делать, ведь я обещала Сэ? Может, ему позвонить и предупредить, что не могу поехать на свадьбу и чтобы он ехал один? А ничего, что в такую рань? Ну и что, что так рано, зато он не будет меня ждать, это будет гораздо лучше».

Она на минуту замешкалась, думая, что бы сказать Сэ, но тут же бросилась к умывальнику. И пока доставала полотенце с полки, намазывала белую зубную пасту на щетку, забыла про Сэ.

Приняла душ, вымыла голову, под теплым воздухом фена высушила волосы, круглой расческой, не торопясь, уложила с загибом внутрь волосы – надо создать приятное впечатление.

Одевалась и красилась, а изнутри поднималось и переполняло ее теплое радостное чувство. Лицо горело от прилива крови так, что приходилось его остужать, делая примочки ваткой с лосьоном.

Ынсо открыла шкаф и стала прикладывать к себе то одно, то другое платье, и тут ее сердце екнуло. «Боже мой!»

Пристально посмотрела на женщину в зеркале с пылающими щеками. Еще вечером, да-да, до вчерашнего вечера ее лицо было без единой капельки жизни, и вдруг – от одного-единственного телефонного звонка оно так преобразилось.

«Неужели тебе так хорошо?» – поразилась Ынсо. Прослезилась, испытав к себе жалость, и отвернулась.

Вчера ночью, чтобы заставить себя заснуть, словно заклиная, она твердила, что Ван ей не пара, что нельзя больше так близко принимать все к сердцу и терзать душу. А если он и позвонит, надо сказать, что больше не хочет его видеть. А сейчас? Что с ней происходит?

Прошло уже полтора часа.

Не сводя глаз с теней деревьев, от дуновения ветра плавно меняющих свою форму, она сняла шляпку, посмотрела на часы.

Когда прошло десять минут после назначенного времени, она явно ощутила растущее беспокойство. Прекрасно понимая, что, сколько бы она сейчас ни ждала, он не придет, она продолжала растерянно стоять в тени, но, может, это и к лучшему.

Душа увядала, а воздух вокруг оказался напоен запахом зелени, с которым смешивался запах шампуня от ее вымытых волос.

Первые тридцать минут Ынсо успокаивала себя, что он все равно приедет. По прошествии тридцати минут… начала сомневаться: «Может быть, что-то случилось?».

Стоило так подумать, как она почувствовала себя крайне несчастной.

Она еще немного постояла и тут спохватилась: «А может, что-то случилось, и он оставил сообщение, что опаздывает?».

Пробежала между домами к городскому телефону и набрала свой домашний номер. Автоответчик, если набрать пароль, позволял прослушивать оставленные сообщения. Чтобы лучше расслышать, плотно прижала трубку к уху.

Ван действительно звонил: «Это я. Неожиданно изменились обстоятельства. Не жди».

Известие поразило.

Оставив шляпку, которую положила на телефон, Ынсо вышла из будки, без сил опустилась на скамью под деревом на площадке, закрыв лицо руками, забылась…

Через какое-то время вдруг кто-то тронул ее за плечо. Подняла голову – это была та самая женщина, которая как-то прошедшей весной на рассвете постучалась к ней в дверь. В руке она держала прозрачную пляжную сумку с вишневым полотенцем и мылом – по всей видимости, она шла в сауну.

– Что это вы тут делаете?

Ынсо не сразу узнала эту женщину – она сменила длинную химическую завивку на короткую прямую стрижку и выглядела гораздо моложе: лицо светилось и не было таким изможденным, как той ночью, а из-под белой блузки с короткими рукавами выступали упругие гладкие руки, которые так и хотелось потрогать.

Ынсо ничего не ответила, женщина опустила свою сумку на землю и села рядом, обхватила Ынсо за плечи и прижала к своей груди.

– Ну вот, сегодня пришла ваша очередь грустить.

Ынсо почувствовала теплоту только что вставшей с постели женщины. Ей вовсе не хотелось плакать, но, как только она прикоснулась к груди знакомой, из глаз хлынули слезы.

Женщина, сочувствуя, ждала.

Когда Ынсо утерла слезы и подняла голову, собеседница убрала намокшие от слез волосы с ее лица.

Дрожащая тень деревьев, под которыми они сидели, пробежала по их лицам.

– Ну что вы, успокойтесь. – Женщина дотронулась ладонью до щеки Ынсо, словно пытаясь стереть упавшую на нее тень. – Я хочу помочь вам. Что бы вы хотели?

Молчание.

– Есть три вещи, которые надо сделать прямо сейчас: во-первых, надо пойти со мной в сауну, во-вторых, поехать далеко-далеко на моей машине, а в-третьих, сделать прическу. Да-да, это будет лучше всего. Пойдемте со мной в мою парикмахерскую. Сегодня выходной, она закрыта, и никого не будет. Я подровняю вам волосы и сделаю красивую укладку.

Молчание.

– Ну, как? Не хочется?

Молча Ынсо отняла от своего лица ее руку, положила на колени и посмотрела на женщину:

«Кто она? Почему она так добра ко мне?»

Женщина была само спокойствие. Ынсо не верила своим глазам, так она разительно отличалась от той замученной и потерянной незнакомки, постучавшей однажды на рассвете, в тот самый день, когда Ынсо раздавила гранат.

Ынсо, опустив голову, спросила:

– Вы не спросите, почему я плачу?

Женщина расхохоталась:

– А разве у людей не бывает минут, когда хочется плакать? Это хорошо, что люди могут плакать, когда им хочется. Вот я не могу, а бывает столько моментов, когда хочется разреветься. Но слезы бывают разные. Когда я вижу красиво подстриженного мною клиента, это трогает до слез, но в тот момент только увлажняются края глаз, не больше. А сейчас гляжу на вас и даже не припомню, когда я в последний раз плакала так, чтобы слезы катились вот так, как у вас.

Молчание.

– Ах да! Мы же даже не познакомились. Как вас зовут?

– Ынсо. О Ынсо.

– А я Хваён. Ли Хваён. – Назвав имя, женщина опустила голову.

Вслед за ней Ынсо тоже опустила голову.

– Спасибо вам за ту ночь. Когда я проснулась и увидела вас спящей на полу, подумала, уходя, что обязательно, когда подвернется случай, отблагодарю вас. И вот, только спустя долгое время, снова встретила вас, хотя несколько раз видела. Когда вы ходите, держите голову выше. Как-то мы столкнулись почти вплотную, а вы прошли мимо.

Хваён внезапно замолчала и слегка похлопала по спине Ынсо:

– Вы знаете того человека? Смотрите, к вам кто-то идет.

– Ах! – от удивления глаза Ынсо округлились, она поспешно соскочила со скамьи.

Это был Ван.

«Не может быть! Он же сказал, что изменились обстоятельства!» – вне себя от радости бросилась к Вану, забыв о женщине.

Ван шел, держа руки в карманах, но остановился, заметив бегущую навстречу Ынсо.

– Как же тебе удалось?

– Что?

– Ты же мне позвонил и сказал, что у тебя изменились обстоятельства?

– Так получилось. Можешь сейчас ехать?

Ынсо обернулась. Хваён все еще сидела на скамье под деревом и смотрела на Вана и Ынсо.

– Минутку.

Попросив Вана подождать, хотела подойти к Хваён и попрощаться, но та первая помахала ей рукой.

– Ничего. Идите. В следующий раз я подстригу вас обязательно.

В ответ Ынсо тоже помахала рукой радостно улыбающейся Хваён.

– Кто это?

– Соседка.

– Соседка?

– Она парикмахер. – Ынсо хотелось рассказать про Хваён еще что-нибудь, но у нее только вырвалось: – Красивая?

Она плакала у нее на груди, но не знала о женщине ничего.

– Где ты припарковался?

– У ворот.

– А что за дела такие, что за один час все меняется?

– Почему ты не вернулась домой, когда я не пришел? Мне было бы легче дозвониться. И что только женщины с раннего утра делают на скамейках, в конце концов?! А я должен подниматься к тебе, стучать… Знаешь, сколько времени уже прошло? Заставила меня туда-сюда бегать.

Ынсо остановилась. Ван ушел вперед один, пройдя несколько шагов, обернулся и проворчал:

– Пошли скорее! Опаздываем!

Ынсо застыла в изумлении, а недовольный Ван шел один, всем видом показывая свое возмущение: он не мог простить, что она незамедлительно не взяла трубку. Хотя ему было совершенно все равно, что Ынсо прождала его полтора часа, стоя у дороги.

Он прошел еще немного, оглянулся и сделал жест рукой, как бы поторапливая: «Ну и что ты стоишь? Пошли скорей!» Этот жест был неприятен, и она оглянулась: Хваён все так же сидела под деревом, словно забыв, что еще недавно собиралась в сауну. Почувствовав взгляд, словно опомнилась и коротко махнула рукой, мол: «Иди-иди за ним».

Ынсо отвернулась, но Вана уже и след простыл. Она бросилась вдогонку. Ван сидел в машине и даже выкурил полсигареты. Примостилась на переднее сиденье рядом с ним, крепко сжав колени. С сигаретой во рту он завел мотор и небрежно бросил:

– Если не хочешь, можешь не ехать.

«И почему он так высокомерен со мной?» Ынсо посмотрела в окно машины, дорогу заполонили автомобили, этой веренице не было видно конца и края.

– Я предвидел пробки и специально хотел выехать пораньше. Но ты-то что копаешься?

Ынсо молча холодно посмотрела на возбужденного Вана.

Как только их машина выехала на скоростное шоссе, Ван бросил:

– Пристегни ремень.

Ынсо не шелохнулась. Немного проехав, Ван снова сердито напомнил:

– Не пристегнешься?

– Ты пристегни, – сказала Ынсо и осталась неподвижной.

– Издеваешься? Пристегнись, тебе говорю!

– Я не шучу. Пристегни сам.

Молчание.

Одной рукой держась за руль, Ван наклонился к Ынсо. Та крепко сжав губы, выдержала гневный взгляд Вана, говорящий: «Ну, ты и даешь!» – он нащупал ремень, пристегнул ее и чуть смягчился:

– Ну что ты как малый ребенок?!

Горные склоны вдоль скоростного шоссе заросли густой зеленью. Зеленый цвет при беглом взгляде казался повсюду одинаковым, но, присмотревшись, можно было заметить разницу. Всевозможные оттенки зелени, гармонично сливаясь друг с другом, трепеща от малейшего дуновения ветра, бежали вслед за их машиной.

«О, если бы мое отношение к Вану так же могло легко меняться, как эти виды за окном! Если бы только это стало возможным!»

– А ты ничего, когда сердишься. Что это у тебя глаза распухли?

От этих слов Ынсо и вправду почувствовала боль в глазах и потерла их.

«Если можешь плакать, когда хочется плакать, это уже хорошо», – вспомнила она мягкое прикосновение и слова Хваён.

– Ее зовут Хваён, – Ынсо машинально прошептала вслух ее имя.

– Что ты там бормочешь?

Молчание.

– Что?

– Ее зовут Хваён.

– Кого?

– Соседку. Ну, ту самую женщину, что ты видел утром.

– И что? – безразлично спросил Ван, холодно посмотрев на Ынсо.

Она потупилась и посмотрела на часы:

«Десять часов. В десять я обещала встретиться с Сэ. Он наверняка также долго будет ждать меня. – Размышления на минуту переключились на Сэ. – Надо было ему позвонить». Подумав так, горько усмехнулась, понимая, что причиной равнодушного отношения к Сэ было холодное отношение Вана к ней.

– По дороге останови около телефонной будки.

– Зачем?

– Надо позвонить.

– Кому?

Молчание.

– Сэ… – Ван нажал на газ и рассмеялся. – И что это за такие тайные дела, чтобы так срочно звонить?

– Тайна?

– Ты прямо сейчас хочешь ему позвонить без всякого повода?

– Мы хотели вместе пойти на свадьбу к Юнсу, а из-за твоего звонка вот так вышло. Мы договорились встретиться с ним в десять, а я без предупреждения взяла и уехала. Он же будет меня ждать, поэтому мне надо позвонить.

– Ты говоришь, Юнсу?! Тот самый Юнсу из нашей деревни? – Ван сменил тему разговора.

– Ну да.

– Он женится? Это сын-то большеголового?

Услышав прозвище отца Юнсу, она хотела усмехнуться, но проснувшаяся жалость к Юнсу остановила ее.

Юнсу был сыном могильщика, присматривающего за семейными могилами, в том числе и семьи Сэ. Отца Юнсу дети и старики деревни между собой прозвали большеголовым, это прозвище дали из-за его головы – она была в два раза больше обычной. Может, из-за этого он ходил, откинув голову назад, или наклонял ее вперед, да так, что в тот момент казалось, что она вот-вот его опрокинет.

Сердце Ынсо екнуло еще и оттого, что со стыдом вспомнила, как за отцом Юнсу бегала деревенская детвора и передразнивала его походку.

«Неужели и я делала так же?»

Дети, составляющие ту толпу, были ровесниками Юнсу или даже младше. Юнсу был всегда молчалив, видимо потому, что дразнили отца, всегда ходил один или сидел где-нибудь в одиночестве. Дети обычно звали друг друга по имени, но только Юнсу, чуждавшегося их, звали по фамилии – Хан Юнсу. Для него это было неприятно, и как-то раз при встрече с Ынсо и Сэ он сказал:

– Каждый раз, когда вы называли меня не Юнсу, а Хан Юнсу, мне вспоминались ваши насмешки над походкой моего отца, и мне казалось, что вы смеетесь не над ним, а надо мной. Особенно когда называла меня так ты, Ынсо, – сказал он и усмехнулся.

Один только Сэ называл Юнсу по имени и тесно общался с ним среди всех его сверстников, а Ынсо знала о нем только из рассказов Сэ.

– Семья Юнсу живет все там же? – спросил Ван.

– А ты что, не помнишь? После смерти его отца вся семья куда-то уехала. Это произошло еще до того, как ваша семья уехала.

– А-а, ну да. А чем он занимается в Сеуле?

– Содержит ресторан.

– Ресторан?

– Говорят, что они с матерью готовят камчжатхан[10] прямо около Сеульского вокзала.

– Сын могильщика приехал в Сеул и открыл ресторан?!

Ынсо посмотрела на Вана.

– Что ты так смотришь? – удивился Ван.

– Ты не замечаешь?

– Чего?

– Как только речь заходит о нашей деревне, у тебя изменяется голос?

– У меня? Как это?

Ынсо хотела что-то добавить, но остановилась: «Ну да, как же ему не меняться-то». Хотя у Ынсо сохранились хорошие воспоминания о родной деревне, Вану же одно только слово «Исырочжи» бередило все те раны и позор, которые он пережил и хотел навсегда стереть из памяти.

Стоило Ынсо замолчать, Ван тоже прекратил расспросы. Одной рукой он приоткрыл окно, достал сигарету, закурил, задумчиво выдохнул дым в окно, глубоко вздохнул и внезапно прокричал, словно приказывая:

– Сэ не звони!

– Он ведь будет ждать, – растерянно произнесла Ынсо, на что Ван, как бы пресекая всякие возражения, набрал скорость и, обгоняя впереди едущую машину, повторил:

– Не звони!

Какие бы доводы ни приводила Ынсо, ничто не могло остановить Вана. Он нигде не затормозил, ни на одной станции – ехал до конца.

За всю дорогу Ван только на одно мгновение прикоснулся к крайне напряженной руке Ынсо, пожал и отпустил. За эту секунду все обидное, что накопилось у Ынсо и что заставило ее рыдать на плече незнакомой женщины еще утром, мгновенно куда-то улеглось и успокоилось.

При въезде в Кёнчжу стоял памятник Хварану[11]. Это был летящий на коне всадник, натягивающий тетиву. Подъехав к памятнику, Ван остановил машину, достал фотоаппарат и сделал несколько снимков.

– Зачем тебе фотографии?

– Мне поручили сделать журнал для одной туристической компании, тема как раз Кёнчжу. Получили статью от одного профессора, а фотографий нет.

– Поэтому ты сам решил сделать все фотографии?

– А ты думаешь, что фотографии обязательно должен сделать профессионал? И любительские сойдут. Черт! В настоящее время надо крутиться, иначе не проживешь. Требуют все новые и только новые идеи. Как будто придумать новое так просто! До воскресенья сделаю несколько десятков фотографий, может, и отделаюсь от них.

– А ты знаешь, ну хотя бы немного, как надо фотографировать?

– Умею ли я фотографировать? – Ван завел машину, прибавил газу и рассмеялся. – Нажал на кнопку, и готово! Разве нужно этому учиться? Ты что, учишься всему, что делаешь? Достаточно все делать по-своему, в наше время самое важное – это свой стиль.

«Свой стиль? – в голове Ынсо промелькнуло лицо Сэ. – Что бы на это сказал Сэ?»

Машина проехала мимо зеленых газонов, разбитых вокруг памятника, и понеслась дальше. Слева вдоль дороги протекал небольшой ручей, около него толпились люди и делали фотографии на память.

Приехав в Кёнчжу, Ван сразу приступил к фотосъемкам. Он спешил, и Ынсо не успевала следовать за ним, – он мелькал то тут, то там. Ынсо сильно проголодалась, так как не завтракала и не обедала, а Ван был так занят делом, что ей было неудобно начинать разговор о еде.

Голодная Ынсо ходила за Ваном, разглядывая холмы мавзолеев, хранящие вековое молчание. «Что в них можно будет найти, если их раскопать?»

– Устала? Хочешь, посиди здесь. Я быстро сделаю еще пару снимков и вернусь.

– Не хочу.

– Почему?

– Не хочу оставаться одна в незнакомом месте.

– Надо будет еще подняться на вершину Куксабон, а чтобы ты потом не жаловалась на усталость, лучше отдохни немного здесь. Или посмотри одна пещеру Чхонмачхон. Там внутри нельзя фотографировать, поэтому я не пойду туда. Увидимся через час на этом месте.

Не дожидаясь ответа, Ван оставил ее перед пещерой и ушел. Ынсо смотрела ему вслед до тех пор, пока фигура с перекинутой через плечо сумкой для фотоаппарата не исчезла в глубине зелени, еще немного потопталась и вошла в зияющую дыру пещеры.

«А правда ли, что это могила?»

Хотя она вошла туда не одна, перед ней и за ней было много людей, по коже побежал холодок, – ее будто кто-то втянул туда, куда вход был запрещен, – в мир, в который нельзя заглядывать. Шагая по лабиринтам подземелья Чхонмачхона, она как бы узнавала эти места: могильные камни, наложенные друг на друга глыбы.

«Неужели я тут была когда-то?»

Она осмотрелась вокруг: золотая корона, серьги, стеклянные бусы, золотые и серебряные колокольчики. Казалось, что все это она где-то или когда-то видела. Даже стеклянные витрины, вставленные вместо разрушенных стен.

«Я когда-то сюда приезжала».

На какое-то время, пытаясь вспомнить, Ынсо погрузилась в прошлое и вдруг улыбнулась: воспоминания оказались такими далекими и детскими.

Сначала она думала, что, возможно, приезжала сюда по какому-то важному делу, но это была всего лишь школьная экскурсия, когда она училась в средних классах.

В школьном возрасте, впервые увидев величественные возвышения тут, а там королевские мавзолеи, словно горы, хранящие молчание, и все, как один, покрытые ровным зеленым ковром газонов, Ынсо обомлела. Ей так захотелось прилечь к одному из зеленых мавзолеев и отдохнуть немного. Эта пришедшая из тысячелетий зеленая высь была настолько грандиозна и величава, что нельзя было не довериться ей. Королевские могилы служили доказательством чего-то вечного, незыблемого, неповторимого. Это хорошо запомнила Ынсо.

Неожиданно нахлынувшие воспоминания о школьной экскурсии растревожили ее душу. В детстве, когда учитель, указав на земляной вход, сказал, что это вход в могилу, она испугалась невероятно. Теперь же она прошла через этот вход без всякого испуга, когда-то заставившего замереть сердце, и этот факт показался некой загадкой.

Она восхищалась всем: легендой о летающем коне Чонма, золотой короной и золотыми серьгами, золотыми кольцами для каждого пальца руки хозяина могилы, положенного головой на восток.

Ынсо замерла перед тарелкой с необычными яйцами, которые на протяжении более тысячи лет оставались целыми. Они были немногим меньше современных яиц, но больше ничем не отличались. Это казалось забавным, и Ынсо рассмеялась: «Тысячу лет назад курица тоже несла яйца!» – засмеялась еще громче, когда подумала, что в мире все-таки есть нечто вечное.

«Сохранились ли до сих пор эти яйца?» – Ынсо с интересом оглянулась вокруг.

«Кто сложил здесь все эти надгробия?» – Проходя мимо витрины с роскошной короной в виде птицы, витрины с седлом для коня с изумительными украшениями, она всматривалась в нерушимую стену многочисленных каменных глыб, водруженных друг на друга. Какая незыблемость и надежность! Эти стены хранят множество тайн и могут о многом рассказать.

Хозяин усыпальницы, положенный головой на восток, лежал в золотой короне, золотых серьгах, в бусах из многочисленных стеклянных шариков, был перетянут поясом, украшенным колокольчиками из золота и серебра и с пристегнутыми к нему золотыми пластинами в количестве сорока четырех. Мог ли он представить, воздвигая для себя из каменных глыб это неприкосновенное укрытие, что именно его гроб будет открыт для свободного осмотра всеми желающими?

Осматривающие экспонаты люди шли по двое или по трое, было так тихо и пустынно, что слышались их собственные шаги, и казалось, что ветер, спавший в этом месте целое тысячелетие, проснулся и, обтекая каждый камень этого подземелья, начинает танцевать в завихрениях. Обведя взглядом пещерные камни, Ынсо непроизвольно одернула свою юбку.

Яйца на месте. Не разбились и всё так же лежат в посудине.

– Мама, мама! – позвал какой-то ребенок, догнал идущую впереди мать, схватил ее руку и потянул к витрине. – Мама, смотри!

Раскрасневшись и задыхаясь от восторга, мальчик радостно показывал на яйца. Но тут он встретился с глазами Ынсо, сразу надулся, показал ей язык, моментально отпустил руку матери и ухмыльнулся. Ынсо в ответ тоже скорчила гримасу, показала язык и рассмеялась. Мать мальчика, заметив эту сцену, улыбнулась.

– Ничего не могу поделать, ребенок просит меня купить ему это.

– Что? Яйца?

– Да нет, вон там посмотрите.

Ынсо посмотрела в сторону, куда показывала женщина. Там, на витрине, лежал пояс с золотыми украшениями. Пояс был украшен золотыми цепочками, а на них – рыбка, птичка, коробочка для лекарств и маленький сосудик для лечебных игл.

«И это просит купить ребенок?» Ынсо обеими руками обняла личико малыша и спросила:

– А зачем тебе все это?

– Играть в больницу.

Ынсо улыбнулась женщине и снова посмотрела на пояс, который так просил ребенок. Внезапно и ей в голову пришла очень странная мысль. Вспыхнув, как огонь, Ынсо отвернулась от них и поспешно вышла наружу.

После подземелья Чхонмачхона яркий солнечный свет ослепил, она глубоко вдохнула свежий и чистый воздух. Дошла до места, где договорились через час встретиться с Ваном, и громко, отвернувшись в сторону леса, рассмеялась. Если ребенок размечтался поиграть в больницу ценнейшими драгоценностями, то Ынсо, заразившись мечтой мальчика, вдруг представила, как она коронует Вана золотым венцом из королевской усыпальницы, надевает на его пальцы десятки колец, затем бусы и в заключение опоясывает поясом с золотыми украшениями.

Обещанный час прошел, потом еще час, и только тогда появился Ван. Он не извинился, что заставил Ынсо так долго ждать, и с первых же слов заявил: «Пойдем есть». С изможденным видом он устремился вперед, низко опустив голову. Идя следом, Ынсо заметила, что его затылок, покрытый крупными каплями пота и дорожной пылью, представлял неприятное зрелище. Она достала из кармана носовой платок и прикоснулась к голове Вана. Погруженный в себя, он не замечал идущую за ним Ынсо, но от неожиданного прикосновения к затылку обернулся и, увидев белоснежный платочек, отстранил протянутую к нему руку, натянуто улыбнулся:

– Сильно проголодалась?

– Ты уже сделал все фото?

– Осталось только сфотографировать скалу Санса на горе Куксабон. Об этой скале у меня много материала. Пойдем, съедим что-нибудь вкусненькое. Что хочешь?

Проходя мимо двух заросших травой заброшенных могил, они почувствовали сладкий запах дынь. Подняв голову, заметили за королевскими могилами девушку лет двадцати, которая стояла у открытого крана с водой, нарезала дыньку дольками и ела. Рядом стоял юноша, по-видимому ее ровесник, и тоже держал в руке желтую спелую дыню.

– Может, купим и съедим по одной дыньке?

«Ван и дыни?» – удивленно усмехнулась Ынсо и отвернулась, обозревая широкую даль зеленых газонов вокруг ровных кругов могил и квадраты газонов с низкорослыми цветами.

Повсюду делали снимки мужчины и женщины, мамы и дети. Примерно столько же, человек двадцать, работали, подстригая у подножия могил газоны. Большинство из них – женщины в соломенных шляпах, поверх которых было положено полотенце, на которое и падали солнечные лучи. Ван равнодушно поддал ногой кем-то неряшливо брошенную пустую банку из-под колы.

– Обычный день, который ничего особенного не обещает.

Ынсо легко прочитала скуку на лице Вана и, печально задумавшись, опустила голову.

«Тот ли это человек? Тот ли, который тосковал по мне, желал меня? Чтобы подарить мне целую банку стрекоз, Сэ долго плавал и бродил по речке, а Ван отнимал банку стрекоз, столкнув Сэ в воду, и приносил их мне. Тот ли это человек, который прибежал в день своего отъезда из Исырочжи, запыхавшись, прикоснулся своими губами к моим губам. Он ли это? Тот ли это Ван, который говорил, что забудет Исырочжи, но никогда не забудет меня? Тот ли это человек, который, держа в руках мое лицо, говорил, что мы втроем будем всегда дорожить нашей дружбой. Тот ли это человек, который обещал спасти меня из беды?»

Увидев переполненную дынями тележку, Ван вопросительно посмотрел на Ынсо. Она позабыла уже о том сладком и ароматном запахе, но утвердительно кивнула.

Ынсо посмотрела вверх. Казалось, что плывущие по небу облака вот-вот зацепятся за горный хребет. Они напоминали почему-то могилы, может, оттого, что она слишком долго рассматривала надгробья.

Ынсо глубоко вздохнула и перевела взгляд на самые дальние вершины, за которые тоже цеплялись летние облака – цеплялись и плыли дальше, задерживались на какое-то время и снова плыли дальше.

Ван уже ушел на достаточное расстояние от нее. Семенящий шаг просто не позволял Ынсо поспевать за ним, и теперь она и вовсе отстала. Сожалея, что расстояние становится все больше и больше, Ынсо попыталась идти быстрее, но так и не смогла сократить расстояние между ними.

– Настоящий музей под открытым небом! – сказал Ван, осматривая изображения Будды, вырезанные на скалах ущелья на площади древних храмов, и обернулся. Он думал, что Ынсо где-то рядом или за его спиной, но ее нигде не было видно. Он вытянул шею, чтобы посмотреть, далеко ли она, но увидел только незнакомые лица. Ынсо не было. «Видимо, сильно отстала», – подумал Ван, чтобы не мешать другим людям, отошел в сторону и закурил. Вдалеке показалась Ынсо, она спешно поднималась в толпе народа.

«Она ли?» – Ынсо показалась Вану такой несчастной, что поначалу он даже захотел спуститься к ней навстречу, но остался на месте. Еще с детства, неизвестно почему, думая об Ынсо, он смягчался. И по какой-то неизвестной причине, если рядом с Сэ была Ынсо, ни в коем случае не хотел в чем-либо проиграть ему.

«Да-да, та самая засуха. В Исырочжи, где никогда не было засухи, в тот год высох даже родник. Если бы не та засуха! – Ван выпустил изо рта кольцо дыма. – Если бы не засуха, то мать и сестры никогда бы не покинули нашей деревни, она не стала бы местом, в которое больше никогда нельзя вернуться. Если бы не та засуха, никогда бы не было ссоры из-за водного канала на рисовом поле, не было бы драки лопатами, а драка лопатами не перешла бы в поножовщину».

Ван потушил о землю выкуренную сигарету и закурил новую.

В ту самую засуху матери неожиданно пришлось похоронить отца, а потом с сильно опухшим от слез лицом под палящим солнцем увести за собой из деревни всю семью. Отец и умер со словами: «Лучше самому умереть, чем убивать других». Мать, понимая, что им после этого не пережить лета, увела детей из деревни навсегда.

Все произошло так быстро, как во сне. Когда Ван услышал от матери, что надо срочно уезжать из Исырочжи, он вовсе не из-за отца вернулся, а из-за Ынсо, которая оставалась там с Сэ, – он сожалел, что приходится уезжать одному.

В ту ночь сильно лаяла собака. Каждый раз, вспоминая о прошлом, ему слышится этот лай. Говоря, что не хочет встречаться с жителями Исырочжи, мать решила уйти из деревни не в разгар дня, а ночью, в кромешной тьме. Ван тоже следовал за ней, когда они уже перешли мост, он попросил всех подождать немного, а сам побежал к Ынсо. Вызвав ее на улицу, еще до того, как она успела спросить, кто это, и узнать его в темноте, еще до того, как спросила, что случилось, он, пятнадцатилетний мальчишка с обритой головой притянул ее к себе и поцеловал. И, кажется, сказал: «Обязательно увидимся когда-нибудь! – а потом, кажется, добавил:

– Я буду думать только о тебе одной».

Сигарета погасла в руке Вана и сама по себе опала пеплом на горную тропинку.

Уехав из Исырочжи, как будто сбежав, он долгое время думал о ней, и это помогло ему пережить трудности. У людей, переехавших с окраины в город, ежедневно стоял вопрос о выживании. На рассвете Ван развозил по домам газеты, а по вечерам – связки капусты из маминого магазинчика, который она открыла на рынке. Помогая маме торговать, он то и дело вспоминал Ынсо и поворачивал голову в сторону Исырочжи. Хотя мать и поклялась, что ни за что на свете не вернется туда, он всегда скучал, потому что там оставалась Ынсо.

Ван тяжело вздохнул:

«Не знаю, как бы я перенес тот неожиданный переезд из родных мест, если бы не писал писем ей в Исырочжи? Она всегда неожиданно заглядывает в мою душу, как бы ни была загружена моя жизнь, и когда кажется, что уже все позабыто, она вдруг напоминает об этом. Такая уж она…

И на самом деле часто бывало так: я представлял, что она где-то рядом и смотрит на меня, тогда, даже сморкаясь, приглушал этот звук, а когда, по привычке шумно всасывая, ел лапшу, – внезапно приостанавливался…

Казалось, я мог все бросить, когда снова встретился с ней в Сеуле. Если бы только захотел заполучить ее снова…

Но почему же я так страстно желал этого? Неужели потому, что рядом с ней всегда был Сэ? Может быть, и поэтому…»

Ван горько усмехнулся.

«Если бы только не было Сэ, то, возможно, мысли об этой женщине заполнили бы все мое существо, да с такой страстью, что я не смог бы больше ничего делать. Может быть, тогда все окружающие меня женщины не казались бы ею одной… Если бы только было возможно обратить мои чувства к ней, кто знает, может быть, я бросил бы все, и меня не постигла бы такая тоска!»

Ынсо дошла до Вана и встала рядом. По ее всегда бледным, но сейчас раскрасневшимся щекам было видно, что ей тяжело подниматься в гору. Казалось, Ван только что грустил об Ынсо, но, увидев ее рядом с собой, только и смог сухо произнести:

– Отдохнем немного и пойдем дальше.

Ынсо, о чем-то думая, вытерла пот и присела около Вана, который держал сигарету в руках. Ван впервые за столь долгие годы внимательно посмотрел на лицо Ынсо: четко очерченные брови, черные волосы, скрывающие длинную шею, узкие ноздри, порозовевшие щеки, узкие губы. Исчезло детское выражение, теперь перед ним предстала зрелая женщина. Это лицо, казалось, говорило ему: в этом мире есть нечто огромное и необъяснимое, до чего нельзя просто так дотронуться и через что нельзя просто так перешагнуть.

Но как-то само собой получилось, что скромное доверчивое лицо Ынсо сменилось непоколебимым уверенным лицом старшей коллеги по работе Пак Хёсон.

Если раньше Пак Хёсон только подолгу разглядывала Вана, то теперь, непонятно отчего, стала обращаться к нему не официально, а нежно называть на «вы» и все больше сближаться с ним, прекрасно зная, что у Вана есть Ынсо. И вот однажды Хёсон, живо улыбаясь, сказала:

– Ну зачем тебе она? Что она может дать тебе? Она не подходит тебе.

Но когда Ван ответил, что об Ынсо нельзя так просто говорить, Хёсон рассмеялась:

– Знаю! Но я хочу, чтобы ты знал, что и я тоже не такая женщина, о которой так просто можно говорить!

Ван сказал Ынсо, что надо передохнуть немного, но от чего-то – не прошло и трех минут – он потушил о землю сигарету и встал.

«Пак Хёсон. Да, она тоже из тех женщин, о которых нельзя говорить, не подумав».

Сегодня утром Вану позвонила Пак Хёсон. Это произошло уже после того, как Ван пригласил Ынсо поехать вместе с ним в Кёнчжу. Ван растерялся, не зная, как поступить. Было воскресенье, но пришлось ехать на работу, ведь ему никак нельзя было ослушаться приказа начальницы. Он позвонил Ынсо и оставил на автоответчике сообщение, что ситуация изменилась и он не может поехать с ней в Кёнчжу, и поехал к месту, назначенному Пак Хёсон. Но та… не приехала.

– Пойдем.

Молчание.

Ынсо бросила сердитый взгляд на Вана. На ее лбу даже не высохли капельки пота. Она хотела попросить посидеть еще чуть-чуть, но Ван уже развернулся к ней спиной. Ей надоело все время смотреть в его спину, она быстро вскочила и догнала спутника:

– Почему ты так себя ведешь? Что я тебе такого сделала?

– А что это ты так со мной разговариваешь?

– Как я с тобой говорю?

– Говоришь же: «Что я тебе такого сделала?»

– Потому что мне кажется, ты сердишься на что-то.

– Даже если я и рассердился, ты-то тут при чем?

– Тогда из-за кого ты сердишься? Кроме нас двоих, никого ведь больше нет.

Ван замедлил шаг и посмотрел на Ынсо. Слезы стали застилать глаза, и она быстро отвела от него взгляд: «Да, с тех пор как я начала взращивать этого человека в своей душе, я все время чувствую себя виноватой. Чем я рассердила тебя? В чем я виновата перед тобой? Раньше такого не было, но с тех пор, как моя душа стала стремиться к тебе, ты всегда поступал так, и мне невольно приходилось спрашивать об этом».

«Разве я сильно рассердился на эту женщину?» – подумал Ван и снова зашагал впереди.

Чем они выше поднимались в горы, тем насыщеннее становился запах леса и тем крупнее становились капли пота.

– Я еще ни разу не сердился на тебя, – наконец произнес Ван.

Молчание.

«Он всегда так. Даже когда пришла весна, он словно обиделся, что не расцвели камелии, так и не позвонил ни разу за всю весну. Наконец все-таки позвонил, но все время ворчит, жалуется, что он очень занят и нет времени на встречи. А теперь и вовсе заявил, что никогда не сердился на меня?!»

Ван одной рукой поправил на плече сумку с фотоаппаратом, а другой нащупал руку Ынсо и крепко сжал своей.

– Это правда, что я никогда не сердился на тебя. Даже если бы и рассердился, то рассердился бы на самого себя, – сказал Ван, но почувствовал, что его слова так и зависли в воздухе, и вдруг грустно улыбнулся.

«Что означают эти слова – он и не отпускает, и не подпускает меня к себе?»

«Хотя я и сказал правду и не обманул, что никогда не сердился на нее, но что же тогда отодвигает эту женщину на задний план моей жизни? Может, потому, что так мне удобнее? Может быть.

Потому что я уверен – она всегда ждет меня, что бы я ни сделал, когда бы ни пришел, она будет ждать.

Откуда же эти эгоистичные мысли? Когда она всего три-четыре часа не брала трубку, даже тогда мне уже казалось, что она не принадлежит мне, и тогда меня начинало терзать беспокойство: а вдруг она ушла к Сэ? У меня все валилось из рук…

И тогда я откладывал дела, находил время и приезжал к ней. – Ван посмотрел на Ынсо. – А вдруг и впрямь душа ее уже с Сэ? – Когда подобные мысли приходили ему на ум, он испытывал страшные мучения. – А сейчас, когда без сомнения видно, что она может принадлежать мне, как это ни парадоксально, я все же отодвигаю ее на задний план. Именно сейчас – в присутствии Ынсо, какая ерунда получается, все равно передо мной всплывает лицо Хёсон. Как же несовершенна душа, – подумал Ван и сконфузился. – Когда тебе кажется, что вот-вот достанешь и обретешь что-то необходимое, ты счастлив. Но как только обретаешь, даже с большим трудом, как вдруг теряешь интерес к этому».

Ван начал насвистывать какой-то романс. Ынсо посмотрела на него и открыто улыбнулась. Раньше, когда он насвистывал романсы, эти непринужденные звуки нравились ей, и, зная об этом, где бы Ван ни был, он непрестанно насвистывал что-то тихонько себе под нос.

Ван, пытаясь прогнать снова возникший перед ним образ Пак Хёсон, еще крепче сжал руку Ынсо: «Даже когда я сжимаю руку, ее милое спокойное лицо не может затмить лица Хёсон».

С какого-то времени Ван понял, что отношение Хёсон к нему стало особым, но это была лишь догадка, в действительности это никак не выражалось на деле. Один-единственный раз, когда вместе собрались старшие и младшие коллеги, Хёсон неожиданно перед всеми заявила Вану: «Знаешь, а ты так свежо выглядишь!» На какое-то время этот случай стал предметом для обсуждения. В компании стали говорить, что Хёсон положила глаз на Вана. Но дело не пошло дальше. Ни после того, как Ван окончил школу, ни после того, как поступил на работу к ней и проработал у нее около года – вплоть до того момента, когда подал заявление об увольнении, – Хёсон не выказывала по отношению к нему каких-либо других чувств, только деловые отношения между начальником и подчиненным. А он? Его лишь поражали слухи, ходящие о Хёсон.

Согласно многочисленным сплетням, которые долетали до Вана, Хёсон, дочь зажиточных родителей, имела немало знакомств и не просто с кем-либо, а со знаменитостями, но в итоге она первая ото всех отворачивалась.

Когда Ван оказался безработным, Хёсон спросила, нет ли у него желания вместе с ней управлять ее агентством. Не ожидая такого поворота событий, Ван задумался: с чего вдруг Хёсон, обеспеченная и самоуверенная, заинтересовалась его персоной.

– Все у тебя хорошо? – заметив, что Ван находится сейчас где-то далеко от нее, хотя и продолжает сжимать ее руку, наконец-то заговорила Ынсо. – Ты слышишь меня?

– Особенных проблем нет.

«Да, именно так. Особенных проблем нет», – подумал Ван и выпустил руку Ынсо.

Хёсон назвала свою компанию «Солнце и луна» – именно так, как придумал Ван. Приняла на работу двух служащих – дизайнера и редактора, прибавив:

– Хотя сначала и не будет ничего особенного, ты должен будешь придать нашей компании соответствующий вид. Занимайся не только редактированием, но и изданием книг и рекламой. Я знаю, что ты хотел заниматься такого рода работой. А капитал предоставлю я – сколько захочешь.

Хёсон не торопила события. Только отношения старшего к младшему переросли в отношения начальницы к подчиненному. Она не торопила события, только иногда говорила об Ынсо: «Что может дать тебе эта женщина? Она не подходит тебе».

Вана и Ынсо обогнала приятная на вид пара. Женщина что-то все время шептала мужчине на ухо. Время от времени они тихо смеялись, и женщина продолжала тихо рассказывать своему спутнику:

– Знаешь, почему скала Санса так называется? Один старик полюбил молодую девушку.

– Он что, не принимал в расчет разницу в возрасте?

– Хо-хо! Да разве любовь разбирается?

Ынсо заметила, как женщина похлопала по спине мужчину, а он сразу же положил на ее плечо руку и спросил:

– И что же было дальше?

– Старик очень страдал из-за этого и под конец повесился на дереве.

– Фу ты, какая ерунда.

– Ерунда, говоришь? Повеситься на дереве – ерунда?!

– А зачем умирать? Если уж начал любить, надо жить!

– Так или иначе, на месте его смерти выросла скала. С того времени девушка потеряла сон и все слабела и слабела. Мучаясь от неразделенной любви, дух старика в виде змея тоски – чтобы разделить с ней ложе – посещал девушку каждую ночь. И вот однажды девушка пошла на то место и взобралась на ту самую скалу: «Раз уж возраст помешал любви осуществиться, я стану вечной, никогда не стареющей скалой и прекращу это страдание!» – сказав так, девушка сбросилась со скалы. После этого рядом со скалой старика выросла еще одна скала.

– Настоящая чепуха!

– Да нет же! Говорят, что эти скалы охраняют всех влюбленных. Так и мы с тобой пойдем и перед ними поклянемся в нашей любви.

Мужчина еще сильнее обнял женщину за плечи:

– Да ты только подумай, кто может защитить любовь, если не сами влюбленные?

– Все равно пойдем и поклянемся.

– Ну, как хочешь.

Ынсо посмотрела на Вана. Видимо, он тоже слушал рассказ женщины – когда Ынсо посмотрела на него, он усмехнулся. «Клятва». Слова, произнесенные женщиной, отозвались в Ынсо эхом: «Ван тоже когда-то клялся мне. Говорил, что хочет жить только для меня. Как приятно, когда есть человек, который хочет жить ради тебя. Как огромно было значение тех слов, так огромно, что они оставили глубокий след в моей душе и навсегда врезались в память».

Поднявшись на скалу Санса, они увидели, что склоны обеих скал были уставлены свечами. Казалось, что скалы горят. Ван попросил подождать его на этом месте и начал удаляться ровно настолько, сколько делал снимков.

«И здесь столько людей, ищущих настоящей любви».

Ынсо тихонько присела на выступ скалы и в задумчивости стала наблюдать за подрагивающим пламенем свечей.

Они встретили ночь у обсерватории Чхомсондэ. День выдался ясным, и ночное небо было густо усыпано сверкающими звездами. Они оба сидели на траве, созерцая башню Чхомсондэ.

Ван сразу, как дошел до нее, устало уселся на траву и как будто вовсе не собирался вставать, словно давно искал это место. Он продолжал сидеть, казалось, что он хотел начать какой-то разговор, – доставал и доставал сигареты, курил и тушил их об землю, и это было все, что он мог делать.

Сначала Ынсо в одиночестве обошла башню, осмотрев все вокруг и ожидая, что Ван что-нибудь скажет, начала кидать камушки, но это надоело, она села около Вана и стала смотреть, как зажигаются звезды.

Прямо над башней Чхомсондэ сверкала и смотрела на них одинокая звезда. Может быть, тысячу лет назад кто-то тоже сидел на этом же месте и наблюдал за этой звездой, а если это и так, о чем же он мог думать, видя ее сверкание?

Звезда сияла невинным светом, а башня обсерватории почудилась Ынсо голодным зверем – люди входили в нее, и от них не оставалось и следа.

Ынсо поежилась. Ей показалось, что Чхомсондэ гигантскими шагами вот-вот настигнет и поглотит ее и Вана. Вокруг было так тихо, что было прекрасно слышно, как шелестят травинки от ветра. Каждый раз, когда Ынсо что-то воображала, то начинала бояться. Погруженная в свои мысли, она уткнулась лицом в грудь все еще недоступного Вана.

– Мне страшно.

Ван очнулся от прикосновения – Ынсо пыталась спрятаться у него на груди – и положил руку ей на голову.

– А чего ты боишься?

– Всего.

На глазах Ынсо выступили слезы: «Просто страшно. Страшит все то, что было раньше. Страшусь самой себя, потому что без памяти влюбилась в тебя. Боюсь вон той звезды, детства, которое надо помнить, и одиночества, которое наполняет меня, даже когда нахожусь рядом с тобой. Когда ты сидишь тут, словно один на всем белом свете, я чувствую себя так, будто у меня нет ни рук, ни ног. Поэтому и страшно».

Ван прижал голову Ынсо к своей груди, и она глубже уткнулась в нее.

– Не бойся.

Молчание.

– Не бойся.

«Она что, плачет?» – он почувствовал, как намокло место, куда уткнулась Ынсо.

– А что плачешь-то?

Молчание.

– Ынсо?

«Я плачу, потому что не знаю, кто ты. Плачу, потому что не знаю, что мне делать рядом с тобой, когда ты вот так одиноко сидишь. Мы провели столько времени вместе, а что же мы делали? Не могу даже вспомнить, поэтому плачу. Почему ты так поступаешь? Почему до сего дня я так и не узнала, кто ты такой?»

Через какое-то время Ынсо подняла голову с груди Вана и посмотрела на небо: легкое прозрачное облако чуть прикрыло звезду. Ван достал сигарету и закурил. Летний ночной ветерок доносил до нее запах шиповника, но запах сигареты поглотил его.

Ынсо отодвинулась от Вана и, обхватив колени, посмотрела на небо: раннее лето, ночь, прозрачные облака все плывут и плывут, заслоняя звезду. Ынсо постаралась проследить путь одинокого облака.

«До каких же пор будет болеть душа?»

Когда облако исчезло, она оторвала свой взгляд от неба и перевела на Вана: «А куда смотрит он?» Но на что смотрит он, ей не узнать никогда. Даже сидя рядом с ней, Ван оставался один во всем мире.

Глядя на него, поняла, что ничего не понимает.

– Скажи что-нибудь…

На такую скромно отчаянную просьбу, Ван промычал:

– Угу… А что сказать? – и посмотрел на замолчавшую Ынсо.

Какое-то время они посидели, Ынсо попыталась вновь заговорить, но Ван опередил:

– Что?

Молчание.

– Что тебе рассказать?

Она сидела, обняв колени, и в ответ на этот вопрос, что же ей рассказать, Ынсо расхохоталась.

– А что ты смеешься?

– Ты любишь меня?

Молчание.

– Ну?

Молчание.

«А я люблю тебя, Ван. Твою непредсказуемость. Твою осторожность. Твою неуверенность. В моих глазах теперь нет ничего прекраснее тебя. Но это я не могу тебе сказать. Если я так скажу, ты еще больше удалишься от меня. Чтобы удержать тебя около себя, мне нужно говорить, что я тебя не люблю, а люблю Сэ, – это единственный способ удержать тебя около себя. Это не ново вовсе. Ты был таким еще в детстве. Только когда я была рядом с Сэ, ты был добр ко мне. Когда Сэ срывал две кукурузы, ты срывал три. Именно таким ты был всегда. Но это же было в детстве. Теперь мы другие».

– Ну, скажи! – не унималась Ынсо.

Молчание.

– До каких пор это будет продолжаться?

Молчание.

– Если ответишь – до каких пор, я больше ничего не буду спрашивать.

– Ынсо… – начал Ван и хотел притянуть ее к себе за плечи, но она оттолкнула его руку, а Ван как сидел, так и улегся на траву:

«Она права. Даже сейчас мне становится неприятно, когда я думаю: а что, если бы она стала женщиной Сэ? Но…»

«Ты и твоя тоска. А я? Куда я должна деться со своими чувствами?

Не знаю. Мне больше нельзя ничего говорить… Нельзя больше спрашивать, любишь ли ты меня… Когда я думаю о тебе, меня то пронизывает холод от страха, то начинает бросать в жар…

Забраться бы мне куда-нибудь на небо или зарыться в землю и исчезнуть… Только этого и хочется…

Хотя говорят, что можно было бы найти другой выход… Все так говорят… Если есть любовь, любящие души дополняют друг друга и им не скучно… Друг друга взращивать… Придавать друг другу желание жить…

Я сказала, что люблю тебя, ради всего этого… Но почему же ты все время отталкиваешь меня? Почему ты даже не даешь приблизиться к себе? Что я делаю не так?»

«Пусть будет так, Ынсо, но это еще не все. Даже если не брать во внимание Сэ, я всегда скучаю по тебе: и когда расцветают цветы, и когда отцветают. Каждый раз, когда думаю: ″Как же мне жить без тебя?″ – мне становится ужасно холодно».

«Любую проблему, большую или маленькую, можно решить. Но в нашей ситуации, судя по тому, что выхода не видно, начинает казаться, что ты все-таки не любишь меня. И в то же время я прекрасно помню, как ты, Ван, любил меня. А теперь ты приходишь и отрицаешь, что любил меня, слишком жестоко… Ну, скажи же, ты любишь меня?»

«Порой ты, Ынсо, кажешься мне тяжелой ношей, которую хочется скорее сбросить, потому что, когда позволяю тебе быть рядом, я держу рядом с собой нашу деревню Исырочжи. Когда смотрю на тебя, чувствую себя так, как будто сел в современный сверкающий чистотой лифт, а на ногах у меня запачканные коричневой глиной ботинки. Надо бы почистить их и натереть до блеска, а ты, Ынсо, не даешь сделать этого. И все же…»

«Неужели вина в том, что моя душа так стремится к тебе? Неужели я виновата в том, что призналась в любви? После этого чувствую, что ты как будто похоронил меня где-то подальше от себя. Как будто я стала пустым местом для тебя. И все равно, если не будет даже такого тебя, я не знаю, что случится со мной».

Ван не говорил ни слова. Он прекрасно понимал, что его молчание тревожит Ынсо, и все же продолжал молчать:

«А что надо говорить? Ты – это мое детство. Кто может жить без детства? Я такой, потому что ты есть на этом свете. Все время куда-то бегу сломя голову, кажется, что если еще пожить в таком темпе, то упаду, и тут в памяти возникает твое лицо, дарующее мне силы. Если это все рассказать тебе, разве ты сможешь понять меня?»

Душа ее кричала: «Ну, скажи же ему, хоть заикнись!» – но, видя равнодушие Вана, промолчала.

«Ну, скажи же, – опять вторила она. – Но вдруг Ван скажет, что и вправду не любит меня», – никак не решалась заговорить Ынсо, как вдруг Ван сказал:

– Неужели я тебя так сильно мучаю?

Молчание.

– Что тебя так мучает?

– А ты сходи в обувную лавку и спроси, продают ли они ботинки. А потом сходи в парикмахерскую и спроси, подстригают ли они?

– Что ты такое говоришь?!

Ынсо потухшим взглядом пыталась в темноте разглядеть темную башню Чхомсондэ – большого черного зверя: «Неужели ты не понимаешь, что без тебя все абсолютно пусто и бессмысленно, что у меня только одно желание: быть с тобой рядом?! Потому что, кроме твоих звонков и твоих приездов ко мне, нет больше ничего, что было бы для меня важным!»

– Каждый раз, когда ты отталкиваешь меня, мне становится трудно даже разговаривать с людьми. Я слышу голоса, но что именно хотели мне сказать, не могу понять. Все время какая-то рассеянность. Если так будет продолжаться и дальше, кажется, я не смогу больше ничем заниматься. Слушаю ли музыку, перехожу ли дорогу на светофоре, стираю ли… Кажется, я все перезабыла, как надо это делать. Да, пусть так. Но если ты будешь и дальше так обращаться со мной, то в один прекрасный день я забуду и как ездить на поезде, и как ходить в магазин – просто потеряю себя.

«Неужели эта женщина так сильно любит меня?» – удивился Ван и растерянно посмотрел на небо.

С виду казавшаяся спокойной – Ван это прекрасно знал, – она укрылась в труднодоступном месте души, известном только ей одной, которое никто не может потревожить. В какой-то момент ему показалось, что ее душа так похолодела, что от нее отскакивают осколки льда: «И все же, неужели она так любит? Если она скажет, что хочет выйти за меня замуж, что сказать в ответ?»

После того как в кромешной ночной тьме, вслед за матерью, пришлось бежать из Исырочжи, письма для Ынсо, отправленные Ваном из города, получал ее отец и прятал от нее. И вот однажды все эти письма, спрятанные когда-то отцом, мать Ынсо достала и как есть отдала дочери. А когда отдавала, сказала:

«Тот, кто получил много ран, мстит тому, кто находится непосредственно рядом с ним, – а потом еще добавила: – Хватит уже писать письма».

Когда Ван узнал об этом от Ынсо, то удивился, что это сказал не отец, а ее мать. Ван хорошо помнил мать Ынсо. Это была женщина, которую время от времени бил муж; он начал ее бить после того, как она ушла из дому, а потом вернулась.

Это была женщина, которую даже Ынсо не называла матерью, хотя бы и невзначай. Именно поэтому Вану показалось странным и он был удивлен, что эти слова сказал не кто иной, а эта женщина. После этого он решил писать письма не на домашний адрес Ынсо, а ее знакомой. Даже переписка доставалась им с такими трудностями. Неужели и теперь Ынсо скажет, что хочет выйти за него замуж?

Душа Вана похолодела: «Не хочу, чтобы мое имя, в какой бы то ни было ситуации, жители Исырочжи произносили с оскорблением, хотя бы даже устами матери Ынсо». Раздумывая то над одним, то над другим, Ван начал раздражаться и быстро закрыл глаза.

Казалось, Ван только и делал, что лежал на траве, но через некоторое время неожиданно взял Ынсо за руку.

– Что мне нужно сделать для тебя?

Молчание.

– Ты мне скажи. Что мне нужно сделать, чтобы тебе было хорошо?

Молчание.

– Опять будешь молчать?

– Если сказал, что будешь звонить, звони.

– Что?

В темноте Ынсо повернула голову к Вану. Он не знал, что ответить, и усмехнулся:

«Всего лишь и надо-то позвонить?»

– Сказал, что позвонишь, а сам не звонишь, время идет, и мне так тяжело ждать твоего звонка, что кажется, что я вот-вот умру. Понимаешь ли ты это? А я-то проверяю, вдруг неправильно положила трубку, поднимаю и снова кладу ее, боюсь, что не услышу твоего звонка, и не делаю ничего, что бы могло его заглушить.

Думаешь, только один раз тебя так ждала? Однажды, пока ждала звонка – только одного-единственного звонка, – услышала, как работает холодильник, и тогда выдернула провод холодильника из розетки. Пока жду тебя, не могу делать ничего другого.

А когда раздавался телефонный звонок, но это был не ты, рушились все мои надежды, до такой степени, что мне хотелось презирать того, кто в тот момент позвонил мне.

– Ынсо!

– Да, я стала такой. – И подумала: «Я стала такой. Из-за тебя хочу умереть, из-за тебя мне не хочется жить. – Ынсо прикусила губу. – Если ты скажешь, что позвонишь через пару дней, я уже с того момента ничего не могу делать, потому что жду твоего звонка. А все остальное только раздражает меня.

Ты даже не обещал со мной встретиться, только всего лишь и сказал, что позвонишь, а я начинаю думать, что бы мне надеть, не подстричься ли мне, не подровнять ли ногти, так и провожу время в этой суете.

Кое-что даже произошло со мной однажды. Как-то я шла по улице и увидела наклеенную на стене афишу. Там было написано:

″Любовь – это когда не жалеют времени друг для друга″.

Я сразу же вспомнила о тебе. Ведь с какого-то момента ты перестал уделять мне время. И, стоя перед этой хорошо приклеенной клеем афишей, поняла, что ты меня не любишь. Тогда все и рухнуло в моей жизни – это по сей день продолжается. Да, я стала такой».

Чувства – страшная вещь, слишком уж они мучительны.

Ынсо до боли сжала пальцы рук. Иногда задумывалась, а не получает ли она наслаждение от своего такого мучительного положения? Когда смотрела журналы и видела там стройные ноги иностранных моделей, она смотрела на них глазами Вана. Кроме того, и когда смотрела телевизор – ведь где-то сейчас он тоже смотрит на эту модель, и какие мысли возникают у него в этот момент? Как только ловила себя за этими мыслями, и журналы, и телевизор становились мучением.

«Да, я стала такой. – Ынсо посмотрела на мерцающие над ней звезды. – И вот с такой истерзанной душой, знаешь, что произошло дальше?

Однажды, совершенно случайно, когда я увидела свои глаза в зеркале, я вспомнила, как ты раньше сосчитал мои ресницы и сказал: ″Сорок две!″

Каждый раз, вспоминая это, всего лишь от одной этой мысли мне кажется, что я обрела весь мир, и я жила этим. Если уж ты сосчитал ресницы, то ты, без сомнения, любишь меня. Я боялась, что в мое отсутствие ты можешь позвонить, и я уходила от друзей, не посидев с ними и часа, даже выходила из кинотеатра на середине фильма».

– Не понимаю, зачем ты хочешь сломать свою жизнь? – произнес Ван.

Ынсо, недоумевая, посмотрела на Вана: «Что это он такое говорит?»

– Я не сломать хочу, а найти.

– Я не могу стать таким, каким ты придумала меня, и быть достойным твоей заботы.

Молчание.

– Помнишь, ты мне рассказывала о ночном полете?

Молчание.

– Ты рассказала, что когда-то ночью один самолет упал в пустыне. И пилоту, потерпевшему крушение, пришлось ночевать в самом сердце пустыни. Рев шакалов. Холод. Небо ли это или песок, песок ли это или небо, было не различить. И в этом безнадежном положении – в той холодной ночной пустыне – пилота спасло воспоминание о детстве. Ты мне сама об этом рассказывала.

Не зная, куда двигаться дальше, пилот лег спать на песок головой в ту сторону, где, он предполагал, должна находиться его родина. Он лежал и ночь напролет вспоминал кваканье лягушек в болоте за домом, где он родился и вырос, голос матери, закат солнца, вспоминал и вспоминал, чтобы выжить.

Начиная засыпать, он думал, что в этот момент его домашние всем сердцем верят, что он жив. Только думая об этом, он выдержал.

Ынсо молчала.

– А в какой стороне Исырочжи отсюда? – пытался завести разговор Ван.

Молчание.

– Если я вот так лягу, моя голова направлена в сторону Исырочжи? Сейчас уже смутно помню, но, кажется, летними ночами Большая Медведица в Исырочжи располагалась прямо у изголовья.

Лежа на траве, Ван перевернулся на бок и посмотрел в сторону, где, по его мнению, находится его родная деревня Исырочжи. Потом потянул Ынсо к себе поближе и подложил свою руку ей под голову. Черные волосы Ынсо упали на руку Вана, и звездное небо тут же закружилось в глазах Ынсо.

– Отец, наверное, тоже там наверху.

Молчание.

Пытаясь унять щемящую тоску в душе, Ынсо дотронулась своей ладонью до лица Вана – лицо было холодным.

– Я ничего не чувствую. На что бы ни смотрел, ничто не впечатляет. Что бы ни говорил, кажется, что это не мои слова и не мои чувства, что я это уже где-то от кого-то слышал. Когда начинаю вспоминать, то вдруг ловлю себя на том, что это уже или видел по телевизору, или слышал во время выпивки. Я истощился из-за своего дурного отца, все силы на него потратил. И все же, если уж говорить о живых чувствах, то именно ты дала возможность мне их пережить. Хотя и в прошлом, но это было.

Молчание.

– Ты хотела, чтобы я ответил?

Молчание.

– Люблю ли я тебя? А я не знаю, любовь ли это или нет. Говорят, что у любви нет середины. Если это любовь, то это любовь. А если нет, то нет. И я согласен. Я слишком занят, слишком много работаю. Если ты считаешь любовью уделенное тебе время, то мне нечего сказать в оправдание. Если так, значит, у меня ничего не получилось. Потому что я не могу на это ответить даже за три-четыре часа, которые в моем распоряжении. То неожиданно надо ехать в командировку, то допоздна надо работать, то в любой момент появляются клиенты, которых тоже надо уважить. Я не жалуюсь на это, буду стараться до конца. Я на самом деле хочу преуспеть. И что поделаешь, если я не могу сейчас иначе?

Молчание.

– Я уже забыл, когда в последний раз видел такое небо.

Какая-то птица вспорхнула из зарослей травы и, шумно размахивая крыльями, пролетела над их головами.

– Я все забыл. Забыл, как выглядит Исырочжи. Забыл, что происходило там. Если бы я был на месте пилота в пустыне, даже не знал бы в какую сторону лечь головой, так как у меня не осталось ни одного воспоминания о родном селе. Я все забыл. Единственное, что помню, – там была ты. И в темной ночи мне помогали мысли о тебе. Да, именно так. Потому что для меня Исырочжи – это ты. Это все, что я могу тебе сказать.

Ынсо протянула руку и провела по лицу Вана – нащупала лоб, брови, нос, губы, подбородок: «Когда лицо этого мужчины становится таким скучным и безразличным, так сильно хочется вернуть то время, когда не было никакого желания еще раз его увидеть, – время без тоски по нему. А изменилось бы от этого его лицо? Наверняка оно осталось бы прежним. И что ж это такое зацепило мою душу в этом лице?»

– Мне не трудно сказать, что я люблю тебя, но…

Молчание.

– Извини, что я так сильно разочаровал тебя.

Рука Ынсо, бродившая по лицу Вана, упала без сил: «Он чем-то напоминает мою мать». И на место неизменных отношений к этому мужчине, на место страстного желания увидеть его где угодно, на место ностальгии о нем вдруг проникли мысли из различных страшных снов, которые вызвали горькое желание заплакать.

«Мама», – Ынсо почувствовала, как сжалась все в груди. Она подняла глаза к нависшим над нею звездам, закрыла глаза и снова открыла их. Хотя мать и была дома, Ынсо всегда казалось, что она куда-то может уйти. Даже слыша шаги матери во дворе, непонятно отчего, она чувствовала себя одиноко.

Вспомнилось детство. Как-то раз маленькая Ынсо проснулась на закате солнца от дневного сна. Это было тогда, когда мать вернулась после своего двухлетнего отсутствия и решила снова жить в их доме.

Солнце уже садилось, когда Ынсо открыла глаза, в комнате уже начало смеркаться, сквозь оконное стекло пробивались тускнеющие солнечные лучи. И тогда, в этом полумраке, Ынсо заплакала. Мать тогда поставила вариться рис, и комната постепенно наполнилась запахом чего-то жареного. Было слышно, как она набрала в кладовке ячмень и рассыпала его по двору, созывая куриц, а потом ходила то на кухню, то на родник.

Все эти признаки присутствия в доме матери показались тогда Ынсо коротким сном, который снится перед самым пробуждением. Когда же мать открыла дверь ее комнаты – на внезапный плач, – Ынсо бросила в нее свою подушку. На самом же деле ей так хотелось броситься в ее объятия!

Ван нащупал упавшую без сил руку Ынсо и снова положил себе на лицо.

«Млечный Путь».

Ван поцеловал Ынсо в глаза, в то время как она с грустью разглядывала звезды, разбрызганные, словно слезы.

«Вега»[12].

Ван скользнул губами по лбу Ынсо, закрывая глаза, она отметила:

«Лира».

Ван перешел к бровям, Ынсо быстро обняла его:

«Давай никогда не будем расставаться. Что бы ни случилось, давай советоваться друг с другом, – эти слова чуть было не сорвались с ее уст, но вместо слов она просунула руки под рубашку Вана и погладила его теплую спину. – Скорпион».

Ван уткнулся лицом в горячую грудь Ынсо и прошептал:

– Очнись.

«Почему эти звезды, эти драгоценные камни в таком прекрасном созвездии, назвали Скорпион? Не бросай меня. Я тоже хочу быть драгоценной для тебя. Давай всегда будем близки. Очень близки. Вот так, как сейчас. Все ближе и ближе. – Ынсо приподнялась и сильнее прильнула к Вану, смотря в небо. – Лебедь… Еще ближе, как трава! Как созвездие Лебедя на этом ночном небе».

Звезды поблекли. Ван до самого горла застегнул все пуговицы на блузке Ынсо, рукой поправил растрепанные прекрасные черные волосы: «Твои черные волосы словно ночная журчащая вода», – Ван обнял ее за плечи, прижался лицом к затылку Ынсо.

– Когда я с тобой, мне так хорошо. В тебе я могу увидеть самого себя. Кажется, что все встает на свои места – ниточка по ниточке. А когда с тобой расстаюсь, кажется, что ты была просто сном. Я абсолютно ничего не могу дать тебе и боюсь даже подать на это надежду. Вот так незаметно я стал тем, кто так искусно причиняет боль… Сейчас я могу сказать тебе только это…

Скучно… Поехали.

Воспоминания

«Музыкальная тема. Сергей Рахманинов.

Сергей Рахманинов родился в России и хорошо известен как дирижер и композитор. Говорят, что сейчас про его жизнь снимают документальный фильм. С пяти лет он начал заниматься фортепиано под руководством своей матери. Уже тогда он проявил свои неординарные музыкальные способности. Он оставил после себя три великолепные симфонии и три симфонические поэмы для оркестра и фортепиано, но его особая заслуга – открытие возможностей исполнения уникальных мелодий на фортепиано – синтез классической техники исполнения с романтичной мелодией.

Сергей Рахманинов был несколько мрачен по своей натуре, но в нем всегда сочетались и простота, и искренность, и серьезность…»

Ынсо прекратила писать и подняла голову. Большая капля крови упала на ее записи. Только она попыталась достать из кармана платок, как сидящая рядом женщина, с которой Ынсо частенько сталкивалась в архиве и знала ее только в лицо, но не знала, чем та занимается и как зовут, быстро приложила бумажную салфетку к носу Ынсо:

– Ой! Вы, наверное, перетрудились. Сходите в туалет и приложите холодную воду ко лбу, тогда кровь остановится.

Ынсо в знак благодарности мягко улыбнулась женщине и, придерживая салфетку, вышла из комнаты.

С поднятой головой она открыла кран, намочила платок в холодной воде, приложила ко лбу и стала смотреть в потолок. Через некоторое время она почувствовала, что проглотила кровь.

На потолке она увидела паука, который плел свою паутину, но замер, видимо наблюдая за ней. Ынсо прекрасно знала, что такая слабая с виду паутинка все-таки достаточно крепка и надежна, чтобы не порваться.

Как только кровь остановилась, она вымыла руки, влажным платком вытерла лицо, внимательно осмотрела себя в зеркале и снова пошла в кабинет.

«Все хорошо?» – прервав работу, взглядом спросила женщина, которая дала салфетку.

– Спасибо, – поблагодарила Ынсо.

Женщина улыбнулась, и ее ручка снова застрочила по бумаге.

Ынсо некоторое время с сожалением смотрела на залитый кровью лист, но все-таки вырвала его и начала сочинять заново.

«Что же я хотела написать?» – в голове не было ни одной мысли. Ынсо расправила только что скомканный лист.

«Сергей Рахманинов. В 1918 году, когда в России шла социалистическая революция, Рахманинов покинул родину, чтобы ничем больше не ограничивать свое музыкальное творчество…»

Ынсо снова писала:

«…Но немногие знают, что его могила находится в Нью-Йорке. Рахманинов покинул земной мир в возрасте 70 лет в Калифорнии в Беверли-Хилз и был похоронен на кладбище Кэнсико недалеко от Манхэттена, там же захоронены его жена и дочери.

В России, на родине великого композитора, на пятидесятую годовщину после его смерти сняли документальный фильм, а в Москве в его честь организовали сбор средств и различные мероприятия.

Поднимался и вопрос о возвращении его останков на родину, но это предложение вызвало много разногласий по поводу места перезахоронения: Рахманинов родился в Онеге, но это место находится слишком далеко от крупных городов, поэтому не подошло бы для такого крупного композитора, как Рахманинов.

Что касается захоронения на известных кладбищах Москвы, то Рахманинову не нашлось места среди других знаменитостей. Окончательное решение о переносе могилы композитора осталось за его внуком и единственным правонаследником Александром Конюсом, но он еще не высказал своего мнения по этому поводу.

Борис Никитин, режиссер документального фильма о Сергее Рахманинове, тоже высказался против переноса праха, говоря, что, если потревожить спокойный сон композитора и вопреки всему перевезти на родину, это станет всеобщим грехом.

Кому известно, хотел ли сам Сергей Рахманинов, чтобы тело его перевезли на родину?

Нам бы тоже хотелось узнать, как решится вопрос переноса могилы великого композитора».

Продюсер Ким выбрал Концерт № 2 для фортепиано с оркестром до минор, опус 18, часть вторую. «Этот концерт был посвящен врачу-психиатру Николаю Далю. Доктор Даль вылечил от сильнейшей депрессии шестидесятитрехлетнего Сергея Рахманинова с помощью лечебного гипноза.

В то время композитор потерял всякий интерес к жизни и в мучениях проводил свои дни. Доктор Даль каждый день внушал Рахманинову, что он сможет написать прекрасное произведение и это произведение станет одним из высочайших музыкальных творений.

Благодаря методу внушения Рахманинов излечился от депрессии, снова начал писать, завершил свой Второй концерт и дал свой первый сольный концерт в Москве. Сильная, напряженная мелодия, насыщенная поэтическими чувствами, полюбилась публике…»

Ынсо заканчивала сценарий, как вдруг кто-то сзади легко тронул ее плечо. Кто бы мог так ее приветствовать? – Не понимая, Ынсо удивленно, как держала в руке ручку, так и оглянулась. Это был Сэ. На его плече висела большая серая сумка с многочисленными молниями, похоже было, что он куда-то собрался уезжать.

– Что? Забыла, как я выгляжу?

Молчание.

В замешательстве Ынсо не знала, что ответить, Сэ улыбнулся и сказал:

– Ну что, так и будешь на меня смотреть?

– Как ты меня здесь нашел?

– А тебя больше нигде и не найти. Вот и пришел сюда.

Почувствовав на себе любопытный взгляд все той же женщины, Ынсо взяла Сэ за руку и вышла из кабинета.

– Как же ты меня напугал! – произнесла Ынсо и заметила, как сильно осунулось лицо Сэ. Возможно, из-за того, что он не побрился, его исхудалое лицо казалось ещё более темным и мрачным. Сэ засмущался от пристального взгляда Ынсо, вынул сигарету и закурил.

– Нет, правда, какими судьбами в это-то время? А как же работа в школе?

– Сейчас же каникулы!

– Уже?

– Что – уже? Каникулы начались только неделю назад.

«Как же долго мы не виделись?!

Да, последний раз мы виделись, когда я заходила в его мастерскую и взяла оттуда гранат. А тогда только-только начиналась весна.

Потом я не сдержала своего обещания пойти с ним на свадьбу к Юнсу и даже не позвонила. Тогда внезапно, без всякого предупреждения, приехал Ван, и мы уехали в Кёнчжу.

Вернувшись, прослушала сообщение Сэ на автоответчике, где он просил позвонить по приезде, но я так и не перезвонила. Я хотела позвонить, даже взяла трубку, но тут же положила ее на место и только бросила взгляд на цветочный горшок с орхидеей, оставленный Сэ перед дверью.

А сейчас? Ведь уже начались летние каникулы».

Она не посмела посмотреть в его глаза и стояла, потупившись, постукивая ногой об пол.

– Мы так и будем стоять?

– А куда идти? У меня работы полно. Зачем ты так вдруг. Ты же не маленький ребенок. – Ынсо сцепила руки и рассмеялась.

«Опять я за старое. Зачем я так с ним? Что он мне такого сделал?» – Ынсо хотела еще сделать ему замечание, что надо сначала договариваться о встрече, а потом приходить, но промолчала.

Скажи она так, Сэ обязательно ответил бы ей:

«Я же не упрекаю тебя за то, что ты не держишь слова, даже когда мы договорились о встрече». Она осознавала, насколько ранила бы его, скажи так.

Сэ потушил недокуренную сигарету в мусорном баке и закурил новую.

– Я собрался в Исырочжи и просто так, по пути, зашел сюда. Я совершенно не надеялся, что встречусь с тобой. Даже наоборот, я думал, что, если не смогу тебя найти, поеду один, а получилось, что встретил тебя – мне просто повезло.

Молчание.

– Увиделись, и ладно. Иди, работай.

Молчание.

– А я пойду.

Сэ поправил на плече сумку и направился к лестнице на первый этаж. Он развернулся так резко, что Ынсо, увидев его спину, не выдержала и бросилась за ним.

– Сможешь ли ты подождать меня в кафе? Я закончу и приду.

– Не стоит стараться.

– Ну давай! Нет, правда. В нашем кафе слишком много народу, а вот напротив, через дорогу, есть неплохое кафе «Лето», подожди меня там.

– Я же говорю тебе, что не стоит ради меня.

– Я это вовсе не из-за тебя. Думаешь, мне будет легко, когда ты вот так уйдешь от меня? Я это для себя… Наверное, ты оставил свой паспорт у охранников при входе, не забудь его забрать, когда будешь уходить.

Ынсо, не дожидаясь согласия, вернулась в кабинет. Часы показывали два – время окончания прямого эфира. Запись воскресной передачи намечена на четыре. Надо отнести текст со сценарием сейчас, чтобы его успели проверить, но он еще не закончен. Вопрос стоял уже не о проверке, а о том, успеет ли она написать его к записи?

«Это все?» – Ынсо представила сверлящий взгляд продюсера. Недовольная физиономия Кима вытеснила из ее мыслей печальное лицо Сэ, и она с головой ушла в работу.

«Говорят, что на следующей неделе начнутся муссонные затяжные дожди, которые всегда начинаются летом, тогда не избежать раздражающей вереницы дней, навевающих скуку и депрессию. Чтобы легче перенести этот период, советуем придерживаться следующих правил…»

«Ну-ка, что получилось?» – Ынсо снова перечитала свой текст.

«В период муссонных дождей, милые женщины, не лучше ли вам одеваться в светлые тона одежды? А то и дни серые, и одежда серая. Это психологически будет влиять не только на людей, находящихся рядом с вами, но и на вас самих…» – Ынсо поставила многоточие, положила ручку, пошла в туалет и снова вымыла руки.

«Как было бы хорошо цветом одежды регулировать душевное состояние!»

Только через три часа после встречи с Сэ Ынсо смогла уйти с работы. Из-за того, что заранее не передала свой текст на проверку, она не стала оставлять его просто на столе, а пошла сразу на запись, как бы извиняясь в душе за произошедшее, и просидела там все оставшееся время.

Во время записи ведущая передачи открыла дверь и вышла из студии. Увидев потерянно сидящую Ынсо, она удивленно спросила: «Вы ничем не заняты?» Спустя сорок минут после начала записи Ынсо собралась уходить, и тут Ким спросил ее:

– Уже уходите?

Хотя Ынсо и опоздала с написанием сценария, но сделала все, что было в ее силах, и теперь не надо было извиняться за происшедшее, но ей было нелегко ответить:

– Меня ждут…

Из-за большой температурной разницы между зданием телерадиостанции, охлажденного кондиционерами, и температурой воздуха на солнце у Ынсо перехватило дыхание.

«Ждет ли меня еще Сэ? Если б знать, что все так затянется, я бы его не задержала, когда он хотел уйти».

Выйдя с работы, она сразу повернула голову в сторону доносившихся звуков песни. Пела всё та же старушка всё на том же месте:

«Хотя прошла весна, хотя пришло лето… Когда я вошел в то кафе, мое сердце заколотилось в груди…»

«И как только старушка запоминает все это?» – усмехнулась Ынсо и продолжила строку из песни:

«В остывшей кружке чая отражается печальное одиночество…» Незаметно для себя она стала напевать песню, которую пела старушка. Ынсо опять улыбнулась и ускорила шаг, как тут что-то холодное упало на ее лицо. Капля дождя. Она посмотрела на небо: с одной стороны оно все было покрыто серыми тучами, а с другой ярко светило летнее солнце. «Короткий летний дождь? Или это уже начались обещанные со следующей недели муссонные дожди?» Капли дождя подгоняли, Ынсо быстро добежала до кафе «Лето», в котором должен был быть Сэ, открыла деревянную дверь.

Интерьер кафе был сделан из темного дерева, из-за чего внутри было достаточно темно, а из-за отсутствия людей еще и тихо. Только хозяйка сидела за кассой и пудрила лицо. Когда же Ынсо вошла и стала осматриваться, та лишь мельком взглянула на нее.

«Он, наверное, уже ушел».

Ынсо, робко улыбаясь хозяйке заведения, хотела выйти, но та сказала:

– Вон там сидит кто-то. Не его ли вы ищете? Посмотрите. – Женщина указала в сторону деревянной колонны, из-за которой никого не было видно. Ынсо прошла туда. За деревянным столбом, положив сумку на стол, а на нее руки, ничком, опустив голову на ладони, сидел Сэ.

Ынсо села напротив:

– Сильно опоздала? – спросила она, но Сэ не шевельнулся. Он не просто сидел, он спал. Парень заказал сикхэ[13], но, видать, так и не пил его. Перед ним стояла полная чашка.

Хозяйка принесла меню, положила перед Ынсо и посмотрела на спящего Сэ:

– Видимо, глубоко заснул. Пока сидел, выпил уже три чашки сикхэ.

– Мне тоже налейте, пожалуйста, сикхэ.

Сэ продолжал спать. Уже и Ынсо принесли сикхэ. Видимо, ему было неловко так просто долго сидеть, вот и заказывал сикхэ.

Ынсо подняла свой стакан, попробовала глоток и исподлобья посмотрела на Сэ. «Как же ты так привязался ко мне?» – протянула руку и хотела погладить по голове, но тут же опустила.

«Лицо любого спящего человека не может не вызывать жалости, поэтому нельзя возненавидеть спящего. А когда человек просыпается, казалось бы, его лицо ничем не должно отличаться от выражения только что спящего человека – но нет, только когда человек спит, его лицо спокойно и открыто.

Хорошо, что у людей есть возможность спать».

Хотя лицо Сэ было спрятано в ладонях – наверное, у него сейчас такое же добродушное лицо.

Прошло минут тридцать, в дверь кафе шумно вошли две молодые девушки, и Сэ приоткрыл глаза. Хотел снова закрыть, но что-то заставило его вновь поднять голову, и, увидев напротив себя Ынсо, он широко открыл глаза:

– К-когда ты пришла?

– Только что.

– Да?

– Нет, она здесь больше тридцати минут. Вы, видимо, крепко заснули, – насмешливо бросила хозяйка, проходя мимо, чтобы принять заказ у девушек, севших напротив.

– Тридцать минут! И ты меня не разбудила?

Молчание.

– А я и не заметил, как заснул… Работу закончила?

– Ага.

Сэ смутился и, избегая взгляда, спустил со стола дорожную сумку.

– Если уж собрался в Исырочжи, то и ехал бы. Что так по-идиотски целых три часа…

Пока Сэ спал, на лбу отпечатались его наручные часы.

– Как клеймо, – неожиданно выскочило у девушки, и она в упор посмотрела на Сэ.

Ынсо из своего опыта прекрасно понимала, насколько ожидание ранит любящее сердце, и что след от часов на лбу Сэ – это клеймо ожидания в его душе. И хотя казалось, что часть сердца, раненная Ваном, уже исцелилась благодаря Сэ, что толку от этого?

Она горько усмехнулась над своим поведением, диктуемым ее же искалеченной душой.

Если заглянуть внутрь себя, то можно обнаружить не один, а несколько своих образов. И что интересно: ни один из них не может быть настоящим. Или же, кто знает, может, только соединив их вместе, можно обнаружить самого себя?

Сэ, поймав на своем лице улыбку Ынсо, быстро обтер его ладонями:

– Я чем-то испачкался?

– Когда спишь, снимай часы. А то они у тебя на лбу отпечатались.

– Я ж не думал спать. Просто на минуту наклонился, и вот…

– Ты хочешь провести лето в Исырочжи?

– Да, вроде того.

– А в прошлый раз в мастерской ты говорил, что снова хочешь серьезно заняться рисованием.

«Где бы я ни был, – Сэ усмехнулся, – да, где бы я ни был и что бы я ни видел, я никогда больше не буду рисовать. Потому что ты так далека от меня, все из-за этой тоски по тебе».

– Ты купил билет на поезд?

– Нет, можно и на вокзале купить.

– Разве? Я слышала, что сейчас почти невозможно купить сидячие места. Что ж ты не заказал билет заранее?

«Видимо, она чувствует себя виноватой, что пришла так поздно. Вот и старается много говорить неважно о чем. Как давно я не видел ее такой».

Сэ почувствовал, как подкатываются слезы, и взглянул на Ынсо. После того как она всей душой обратилась к Вану, он не знал, о чем можно с ней говорить. Раньше мог говорить о чем угодно: о пучке растущей травы, о ветре, поднимающем пыль, надвигающемся ливне – он говорил и говорил с ней без конца. И вот с какого-то момента, что бы он ни сказал ей, все стало казаться каким-то неловким и надуманным.

– Мне вовсе не обязательно было ехать сегодня. Просто утром проснулся и решил, что все-таки лучше поехать сегодня. – Он хотел еще что-то добавить, но промолчал.

Ынсо сидела с опущенной головой, но руки постоянно дотрагивались до стакана с сикхэ. Она думала о чем-то своем – ее сейчас не было здесь.

После того как Сэ потерял связь с Ынсо, он почувствовал себя совершенно опустошенным и не знал, чем и как заняться: все, что бы ни делал, валилось из рук. По привычке каждый день работал то в мастерской, то у себя дома, шел в школу, учил детей, потом снова возвращался, пытался рисовать, но все это ему надоело, потому что рядом не было Ынсо.

«Неужели она стала так дорога мне?»

Он все чаще стал замечать, как без этого, пусть и рассеянного, взгляда Ынсо, стал подолгу задумчиво сидеть, опустив кисть в банку с краской. Как без ее внимания стало не под силу завершить даже самый простой заказ. И с каждым днем он понимал это все больше и больше.

Пока Ынсо была рядом, он не понимал разницы между тем, когда ощущает на себе ее взгляд, а когда нет, так как с детства ни разу не пропустил мимо ни одного взгляда подруги. Всегда думал, что, где бы он ни был, она видит его. Во время спортивных соревнований, когда бежал третьим, стоило только подумать, что в толпе людей где-то может стоять Ынсо и смотреть на него, это сразу придавало сил, и обязательно прибегал первым.

И во время подготовки к школьным экзаменам ему доставляла радость мысль, что он на глазах у Ынсо поднимется на сцену и получит грамоту.

«И как это ты можешь так красиво рисовать?» – Первым человеком, который сказал ему это, была именно Ынсо. Именно ее слова зародили в нем мечту стать художником, и когда рука с кистью уставала и опускалась перед картиной, он начинал представлять на себе ее взгляд – и рука вновь взлетала. Он продолжал рисовать с мыслью, что надо скорее показать законченную работу Ынсо.

«Но однажды твой взгляд потух для меня… Когда осознал, что все твои мысли заняты только Ваном, а для меня там нет места…

…из мастерской Сеула пешком шел до Исырочжи – это заняло ровно двенадцать дней. Большие пальцы ног истерлись почти до костей. Когда достиг Исырочжи, было раннее утро. Я долго стоял в поле, влажном от утренней росы, но это не принесло облегчения от изнуряющей тоски при ходьбе. Хотя я оставался в постели ровно столько, сколько шел сюда, но, лишенный твоего внимания, Ынсо, так и не смог исцелиться. К своему сожалению, слишком поздно понял: без твоего внимания, Ынсо, нет и силы у меня».

Через некоторое время Ынсо подняла голову и взглядом спросила:

«На чем мы закончили говорить?»

А потом сказала:

– Может, пойдем? Не слишком ли долго мы тут сидим?

Молчание.

– Что ты будешь сейчас делать? Поедешь на вокзал?

– Не-не знаю…

– Все равно пойдем отсюда! Тут слишком душно.

Поспешно Сэ закинул сумку за плечи, прошел к стойке и расплатился за сикхэ.

На улице от земли поднимался жар. Капли дождя, которые застали Ынсо по пути к кафе, были каплями неожиданно нагрянувшего короткого летнего ливня, асфальт был мокрым.

– Есть время поужинать со мной?

– Я не голодна.

Сэ смутился от такого короткого отказа, немного постоял и направился к берегу реки Ханган, достал из сумки альбом с репродукциями и положил на песок.

– Садись сюда.

На обложке синими буквами было написано: «Тулуз-Лотрек: карлик-художник, бесконечно слоняющийся по Монмартру в охоте за проститутками».

«Лотрек?» – Ынсо внимательно присмотрелась к имени. Отодвинула альбом и села на песок.

– Почему не садишься?

– Я же не могу сесть на карлика-художника!

Уловив нотку раздражения в голосе Ынсо, Сэ молча сел рядом, обхватил свои колени и склонил голову.

– Можно ли здесь поймать рыбу? – наблюдая за рыбаками, закидывающими сети у самого берега, и не зная с чего начать, попытался заговорить Сэ.

Ынсо бросила на рыбаков равнодушный взгляд и открыла альбом.

Рядом с темным автопортретом стояла цифра «1880».

«1880?» – Ынсо перевела взгляд на портрет Иветты Гильбер, изображенной в черных заостренных перчатках, а потом на стоявшую рядом дату «1894».

Прочитала:

«Ла Гулю входит в Мулен Руж».

«Портрет Ван Гога, 1887». Казалось, что эта картина была нацарапана, настолько угловаты и остры были ее штрихи.

После картин шли биографические сведения и рассказ о жизни Лотрека, которые могли бы поместиться в небольшую книжку. Лотрек, высмеивая себя, часто говорил друзьям:

«Я начал рисовать не случайно. Если бы мои ноги были чуточку длиннее, я никогда не притронулся бы к рисованию». То есть получается, что судьба породила одного великого художника и он стал уникальным и единственным в своем роде.

На свое одиннадцатилетие Лотрек получил от отца в подарок книгу графа Альфонса «Соколиная охота». Эту книгу отец дружески подписал словами:

«Помни, сын мой, что здоровая жизнь дается только на открытом воздухе, под сияющим солнцем. Человек в неволе теряет себя и вскоре умирает. Эта небольшая книга о соколиной охоте расскажет тебе, насколько величественна жизнь на природе. И если когда-нибудь у тебя на душе будет горько, то твой конь или собака, а может, сокол, смогут стать твоими верными друзьями, помогут тебе немного забыться и скрасят твою грусть».

Эти слова – ироническая насмешка над судьбой Лотрека, – он так и не смог прожить свою жизнь «на открытом воздухе под сияющим солнцем», а его тоску скрашивали не конь и не сокол, а стакан вина в углу бара или кафе, танцовщицы да ночные женщины.

– Он был инвалидом с рождения? – спросила Ынсо, закрывая альбом.

– Нет… Как-то, гуляя с матерью, он упал в глубокую яму и получил перелом. После этого нижняя часть тела перестала расти, и он стал таким, каким мы его сегодня знаем, – карликом.

Взбивая воду в белую пену, с другого берега реки на них стремительно летел катер, недалеко от них он резко развернулся и помчался назад. Какую-то секунду их ослепили сверкающие на солнце солнечные очки мужчины, ведущего катер. Ынсо без всякого интереса следила за катером, не вникая в слова Сэ.

«Ынсо!» – Сэ протянул руку, чтобы повернуть к себе ее лицо, но так и не дотронулся, а торопливо закурил сигарету.

«Куда она сейчас смотрит? – Сэ слегка затянулся и тоже посмотрел в направлении взгляда Ынсо – вдаль, где уже не осталось и следа от пролетевшего мимо катера. – Почему два человека не могут встретиться в такое время, чтобы им было хорошо обоим? Почему им приходится смотреть друг другу в спины и мучиться от этого?»

Как-то за стаканом водки Чеён – младшая коллега Сэ – выплеснула долго сдерживаемые в себе эмоции. Тогда только-только прошла весна, началось лето, и каждый дом был украшен вьющимися алыми розами. Чеён, давно неравнодушная к Сэ, осторожно и внимательно наблюдавшая за ним все время, не могла не заметить его страдания по Ынсо:

«Неужели любовь – это то, что приходит или слишком рано, или слишком поздно? Неужели вы, когда я покину вас, полюбите меня?»

«Наверное, только тот счастлив, кто встретился в самый лучший и в самый подходящий момент. Но почему же до тех пор, пока Ынсо не выбрала Вана, я не понимал, что живу ею?!»

Сэ, видя, что Ынсо не обращает на него внимания, сильно измучился: все, за что бы он ни брался, утомляло его. А взгляд Ынсо все еще был на противоположном берегу реки. Сэ докурил сигарету, закурил новую.

Он начал курить с тех пор, как Ынсо стала заставлять его ждать и больше не сдерживала свои обещания. Проходило всего лишь десять минут с назначенного времени, и Сэ уже чувствовал, что она не придет, но все равно не уходил с назначенного места, ждал и ждал, придумывая разные причины, по которым Ынсо не смогла прийти. Утешал себя тем, что вдруг, кто знает, пробки на дороге – это задержит ее минут на тридцать. А может, она все не может решить, мыть ей голову перед выходом или не мыть? И вот, наконец, помыла и выбежала – еще минут двадцать опоздания, может, она собралась уже, но кто-то вдруг позвонил, и это заняло у нее минут десять.

Иногда Сэ подсчитывал даже время, потерянное в ожидании светофора.

Вот с того времени сигареты и стали ему утешением: «Выкурю одну сигаретку, и она придет. Еще одну, и она вот-вот появится… Потом третью… Четвертую…»

Так время шло, количество выкуренных сигарет росло, и он понимал, что Ынсо не придет, и уходил.

– Совершенно ничего не предвещающий день, – произнесла Ынсо после долгого молчания, так и не поворачивая головы. Она сама удивилась сказанному, так как это были не ее слова, а слова, ранее услышанные от Вана. Бросив быстрый взгляд на Сэ, заметила горькое разочарование, проскользнувшее по его лицу.

«Тогда весной Ван со скучающим видом, глядя на небо, абсолютно не замечая меня, произнес: ″Совершенно ничего не предвещающий день″. Его слова произвели на меня точно такое же впечатление, как секунду назад на Сэ».

Тогда, глядя на Вана, поразилась: как у дорогого ей человека может возникнуть такое бесконечное выражение скуки?! – и она вдруг увидела очень уставшего человека, испробовавшего абсолютно все на этом свете, ничего больше не желающего.

Именно после этих слов Вана они начали отдаляться. После той поездки в Кёнчжу от него не было никаких известий. Развалившись на траве около башни Чхомсондэ, он холодно отрубил:

«Скучно. Поехали».

Сразу же поехал в Сеул и по дороге не проронил ни слова.

Ынсо перенесла это молчание, разглядывая огни деревенских домов, то там, то здесь появляющиеся у подножия гор вдоль скоростного шоссе. Когда Ван высадил ее перед подъездом дома, было уже за три часа ночи. Не услышав ни единого слова на прощание и увидев, что Ван развернул машину, Ынсо вошла в дом, но буквально через минуту раздался стук в дверь.

Она отворила.

Ван тут же прижал ее к двери и крепко обнял, сорванные в порыве страсти блузка и юбка упали на пол. На какое-то мгновение он задержал свое дыхание и вдруг, словно рассердившись на себя, решительно надел скинутый ботинок и мгновенно, как и появился, исчез.

Все это произошло так быстро, как во сне, но Ынсо еще долго растерянно стояла у открытой двери.

После этого случая Ынсо несколько раз подходила к офису и с городского телефона набирала его рабочий номер, но каждый раз, не дождавшись ответа, клала трубку.

Однажды она даже видела, затаившись в телефонной будке, как Ван выходил вместе с Пак Хёсон. Они перешли дорогу и прошли очень близко к Ынсо. Расцветка платья на Пак Хёсон с рисунком водных капель была свежа, но смех Вана рядом с ней казался еще свежее. Они прошли так близко и не заметили, а она все смотрела вслед, пока они не исчезли из вида.

С другой стороны набережной шли молодые люди и пели песню. За их спинами полыхал багряный закат, а навстречу им с берега, где сидели одиноко Сэ и Ынсо, надвигалась черная грозовая туча.

Молодежь, грозовая туча, женщина с букетом роз.

Женщина, заметив грустное настроение парочки, подошла и протянула Сэ одну розу:

– Купите вашей девушке один цветок. Говорят, что тогда произойдет радостное событие.

Ынсо потянула Сэ за рукав, давая этим понять, что не надо, но тот уже спросил:

– Сколько стоит?

– Тысячу вон.

Сэ достал из кармана купюру в тысячу вон и протянул продавщице цветов.

Приняв из рук Сэ розу, Ынсо почувствовала себя неловко и, помешкав, положила ее рядом, на репродукции Тулуз-Лотрека, которые Сэ постелил для нее. Видя, как Ынсо равнодушно отложила цветок в сторону, Сэ попытался поймать ее взгляд.

Его душа опустела без внимания Ынсо, и он стал всюду загадывать желания, стараясь вернуть ее: в подземном переходе положил милостыню в деревянный ящик монаху, читающему буддистские молитвы; на благотворительной выставке картин в помощь сиротам, где принимали участие его однокурсники по университету искусств, сидел в самом дальнем углу зала и молился, чтобы Ынсо к нему вернулась.

Вот и с продавщицей цветов – всего лишь одна произнесенная фраза на какое-то мгновение зародила надежду, и он срочно загадал желание, чтобы благодаря этому цветку произошло чудо.

– Хорошо ли прошла свадьба Юнсу? – спросила Ынсо.

Молчание.

– Как они живут сейчас?

– Я даже не знаю.

– А ты что, тогда тоже не пошел на свадьбу?

– Я не смог.

– Почему?

Сэ поднял розу, одиноко лежавшую на репродукциях, и посмотрел на Ынсо. У той разболелась голова, сидя, она обняла голову ладонями и начала массировать виски указательными пальцами.

«Неужели ты на самом деле не знаешь, почему я не пошел на свадьбу друга? Из-за тебя же. Ты сказала, что придешь в десять, но ты не появилась даже и в двенадцать, а свадьба была в одиннадцать. Я сидел на одном и том же месте, где мы договорились встретиться, до двенадцати часов. Звонил тебе домой, ты не брала трубку. Я думал, что ты уже выехала, и все ждал, что с минуты на минуту подъедешь. Ждал и ждал. Вот так и опоздал на свадьбу».

Исчезнувший за поворотом реки катер вновь пролетел перед ними, взбивая в пену белые волны. Взгляд Ынсо опять зацепился за катер, что не мог не заметить Сэ. Перестав наблюдать за траекторией катера, она устремила взгляд на воду, массируя виски.

– Что у тебя болит?

Молчание.

– Голова болит?

Молчание.

– Часто болит?

– Нет, иногда.

Ынсо опустила руки и снова отсутствующим взглядом стала смотреть на реку.

Нет, не иногда, а слишком часто голова болела, раскалываясь на части, да так, что Ынсо сходила с ума от боли.

– Может, у тебя слишком трудная работа?

– Когда работаю, наоборот, мне становится лучше.

Да, это правда, на работе ей не до головной боли от ежедневного напряжения, когда надо делать запись, когда надо в назначенное время составить текст передачи.

Бывало, что головная боль настигала внезапно: на солнцепеке или когда поднималась по лестнице, иногда будила среди ночи, иногда возникала от долгого чтения текстов. Боль приходила внезапно и долго не оставляла ее.

«Опять болит», – думала Ынсо, когда голова трещала по швам. Боль все нарастала, и потом это уже нельзя было назвать просто болью. Казалось, голова раскалывается и разрывается на части, каждый шаг отдавался болью и давался с таким трудом, что она не могла и сдвинуться с места. Иной раз боль не давала ей сказать по телефону и слова: боль убивала ее одним-единственным словом «алло», одним резонансом в горле.

– Ынсо! – позвал Сэ и низко уронил голову, не зная, что сказать. Боковым зрением он заметил, что Ынсо на какой-то миг взглянула на него, потом опять потерялась в мыслях, но тут хлынул дождь.

От внезапного ливня Сэ вскочил с земли, Ынсо же продолжала сидеть. Он схватил лежавший около нее альбом с картинами и розу, но она все равно осталась неподвижной, было видно, что Ынсо не чувствовала капель дождя. Сердце Сэ замерло от боли, он снова присел рядом с ней.

«В конце концов, о чем ты сейчас можешь думать, Ынсо?! О чем ты думаешь, я тебя спрашиваю?! О чем?!» – Сэ с трудом подавил из самой глубины сердца этот душераздирающий крик души. Он протянул руку к мгновенно намокшим плечам Ынсо, но не прикоснулся.

Отдыхавшие на берегу люди, предвидя сильный ливень, от первых же капель дождя бросились с причала к кафе, и все вокруг в миг опустело, даже рыбаки, смотав удочки, спешно где-то укрылись.

– Пойдем, Ынсо!

Молчание.

– Дождь же идет! Давай хоть зайдем вон туда? А?

Только когда Сэ начал трясти Ынсо за плечи, она пришла в себя и посмотрела на него.

– Давай останемся здесь. Дождь мочит, и голова не болит. Мне так хорошо.

Сэ встал и открыл молнию на сумке – туда сразу же полилась вода. Он положил в сумку репродукции и розу. Он не мог ничего поделать с Ынсо. Огляделся вокруг. Береговая зеленая полоса газонов дрожала под дождем. Сэ побежал к магазинчику, перед входом в который стояли зонты от солнца, купил два полиэтиленовых зонта и вернулся к Ынсо. Та сидела, уткнувшись лицом в колени.

Сэ раскрыл зонт и вложил его в руку Ынсо. Потом открыл свой зонт. Капли дождя были крупными, повсюду образовывались лужи. Если бы они сидели на земле, а не на песке, то их одежда уже давно бы пропиталась грязью.

Через некоторое время Ынсо посмотрела на Сэ:

– Хочешь, расскажу тебе интересную историю?

– Что еще такое?

– Одна женщина…

Молчание.

Ынсо только начала, как снова замолчала. Сэ в ожидании смотрел на нее, а потом закурил:

– Что за женщина, что с ней случилось?

Он пытался затянуться, но было так влажно, что сигарета сразу же затухала, сколько бы он ни пытался.

– Да нет, ничего.

– Все равно расскажи.

– Просто у одной женщины был любимый мужчина. Однажды они встретились, но внезапно пошел дождь. Тогда мужчина сходил в магазин и купил два зонта.

Молчание.

– Это-то и грустно, – закончила свой рассказ Ынсо.

«Кто ж это мне рассказал? Продюсер Ким или ведущая передачи? Кажется, я слышала эту историю одним дождливым днем в кафе напротив телерадиостанции, когда мы втроем пили чай».

Сэ отбросил подальше от себя давно потухшую в его руках сигарету и горестно стал смотреть на капли дождя, падающие и тут же стекающие с полиэтиленового зонта Ынсо.

Почему это было так грустно, он не смел переспросить. Еще не зная, каким может быть дальнейшее объяснение Ынсо, Сэ вдруг почувствовал, что задыхается.

– Было так грустно, что те мужчина и женщина расстались.

Дорожки от дождя, бегущие по зонту, становились все толще. Юбка и брюки, сумочка и рюкзак, которые они держали у себя на коленях, – все это промокло насквозь.

– Грустно не оттого, что в дождливый день влюбленный купил два зонта, а из-за того, что им стало грустно, они и разошлись. Интересно же?

Сэ молча смотрел на противоположный берег. Ынсо усмехнулась, и вдруг от сильнейшего порыва ветра зонт вывернулся наизнанку. Выражение лица Сэ мгновенно исказилось.

«О, что за выражение! Неужели Сэ может быть таким?»

До этого Сэ ни разу не показывал своего волнения в ее присутствии. Он, как и Ван, всегда оставался уравновешенным, неизменно спокойный и доброжелательный, не выражал и капли тревоги, даже когда узнал, что она ушла к Вану, – выражение лица его не отразило внутреннего состояния.

Сейчас, под дождем, искаженное лицо Сэ показалось таким несчастным, что она невольно протянула руку к нему, но тотчас опустила. Сэ поймал отведенную в сторону руку и сжал, а потом в отчаянии уткнулся лицом в плечо Ынсо.

«Неужели он под конец расплачется?»

Скоро плечо Ынсо почувствовало тепло слез, ей захотелось обнять Сэ, но она только еще больше съежилась.

– Страшно, – произнес Сэ.

– Что?

– Всё.

Ынсо наклонила голову. «Конечно, страшно. Мне тоже страшно, когда думаю о Ване. Когда стою перед ним, я всего боюсь».

Через некоторое время Сэ поднял лицо с плеча Ынсо.

Толстые струи дождя стали тоньше.

«Да, Ынсо, меня страшит все на свете. Мне страшно, потому что я стал ничем для тебя. Страшно, потому что ты все больше отдаляешься. Я страшен сам себе, потому что полностью привязан к тебе, такой далекой и чужой».

Внезапно к Ынсо вернулась головная боль. «Мне страшно оттого, что не знаю, кто я есть на самом деле. Страшно то, что я не знаю, кто такой Ван. И мне точно так же страшно оттого, что я не могу вспомнить, что мы делали вместе с тобой, хотя столько времени провели рядом. И даже сейчас я не знаю, кто я, не могу разобраться в себе!»

Ынсо встала, сказала:

– Я провожу тебя до вокзала.

«Ты, наверное, хочешь сказать, что не знаешь, смогу ли я и дальше любить тебя, все больше и больше отдаляющуюся от меня?»

Сэ тоже встал, не раскрывая зонта.

Они поднялись по набережной и сели в такси. По дороге к Сеульскому железнодорожному вокзалу они проезжали по мосту через реку Ханган. Ынсо наблюдала за рекой – капли дождя падали в воду и сливались в один поток, так быстро, что было не понять, где вода речная, а где дождевая.

«Если бы и нам так быстро слиться, если бы только это было возможно…»

Пока Сэ покупал билет, Ынсо в зале ожидания сложила сломанный ветром зонт, купленный другом, и выкинула в мусорное ведро – ветер привел его в полную негодность.

Сэ купил билет и сел рядом, заметив выброшенный зонт, выкинул и свой.

– Если решил ехать, езжай. Уже поздно, наверное, пол-одиннадцатого, – сказала Ынсо и посмотрела на часы – было только восемь часов.

– Не приедешь летом в Исырочжи? – спросил Сэ.

– Не знаю.

– Как было бы хорошо снова увидеться, как в детстве, вместе: ты, я и Ван.

Когда Сэ произнес имя Вана, неожиданно взгляд Ынсо на мгновение потеплел: «С Ваном в Исырочжи?»

Сэ замолчал, но от его слов живо встрепенулась грудь Ынсо.

Она удивилась, что сама до сих пор не додумалась поехать вместе с Ваном в Исырочжи. Ван не говорил, что хочет поехать в Исырочжи, но и Ынсо ни разу не предложила ему поехать туда вместе, ей было неловко заговаривать с ним об этом, так как он говорил, что и думать даже забыл о родном селе. Его родной дом давно разрушился и слился с подножием горы, у которой был построен, а Ван теперь слился с этим огромным городом.

«Но Сэ?

Сэ был полной противоположностью Вана. Где бы он ни был, от него веяло родным Исырочжи. Даже находясь в самом центре города среди людей, он не сливался с ними, не слился и после окончания университета, и когда поступил на работу в городскую компанию.

Что для него значит Исырочжи? А вдруг он больше всего сожалеет не обо мне, а об Исырочжи? Если бы я не была родом из Исырочжи, был бы он рядом со мной?»

Ынсо посмотрела на ухо Сэ. Все еще виден тот шрам.

Сэ почувствовал пристальный взгляд Ынсо на своем ухе, закрыл его ладонью и усмехнулся.

Когда же это было? Помнится, тогда на дереве каркас только-только начали поспевать ягоды, а на самой его вершине какая-то птица свила гнездо и ухаживала за птенцами. Тогда Сэ и пообещал Ынсо достать одного птенчика и стал подниматься на самую верхушку дерева. Но уже почти у самого гнезда он сорвался и упал в глубокую яму под деревом. Падая и порвал ухо о ветку и несколько дней не ходил в школу.

Пока Сэ, закрывая окровавленное ухо рукой, выбирался из ямы, Ван с легкостью залез на дерево, вынул из гнезда птенца и вложил его в руки Ынсо.

– Как называлась та птица? – вспоминая прошлое, спросила Ынсо.

– Птенец, – ответил Сэ.

Видимо, Сэ тоже вспомнил этот случай, поэтому так быстро и ответил на вопрос, ответил и грустно улыбнулся. Она тоже улыбнулась, когда услышала в ответ «птенец».

– Он был такой красивый. Такой маленький.

Да, птенчик на самом деле был очень маленьким, таким маленьким, что через несколько дней умер.

Хотя Ван залез на дерево, достал птенца из гнезда и вручил Ынсо, червей для птенца ловил Сэ. Боясь, что он может улететь, он привязал к его ножке веревочку. Птенец не улетел, он даже ни разу и не попытался взлететь, а когда умер, именно Сэ похоронил его под хурмой.

«Здесь спит птенец», – кажется, так написал Сэ. Именно он сколотил из двух досок крест и подписал надгробные слова цветными карандашами.

Куда ни глянь, везде был Сэ. Когда Ынсо и ее брат Ису дрожали вдвоем в опустевшем доме, к ним приходил не кто иной, как Сэ, и сидел вместе с ними.

Началась проверка билетов на какой-то поезд, и сидевшие рядом с Ынсо люди стали вставать и подходить к контролеру.

«Да. Ты был везде и после того, как Ван покинул деревню, и после того, как я встретила его снова и с головой ушла в него».

В цепочке людей у выхода на платформу Ынсо заметила женщину с новорожденным младенцем за спиной, одной рукой она держала только-только начавшего ходить ребенка, а другой – огромную сумку.

«Куда едет эта женщина? Куда едут все эти люди?»

– Ты все еще не хочешь есть?

Молчание.

– Если есть время, пойдем недалеко поужинаем и поедешь домой.

– С чего это ты так говоришь?

– А что такого?

– Мог бы просто сказать, мол, давай поедим. А ты: «Если есть время»! Что это такое?

«А как я должен был сказать? – Сэ улыбнулся. – Уже давно я стал теряться в твоем присутствии. Любой твой жест говорит мне, что я опять что-то сделал не так. Ты сердитая, а я думаю, чем тебя рассердил, теряюсь в догадках от неизвестности. Я говорю с тобой, а вижу, что ты даже не слушаешь меня, вот и начинаю мучиться, как бы мне сказать самую простую фразу: ″Пойдем поедим″. Сказать, чтобы ты верно поняла».

– Можно тебя спросить кое о чем? – проговорил Сэ.

– О чем?

Молчание.

– О чем, я тебя спрашиваю?

– Может, это мне только кажется, но это случилось однажды совершенно неожиданно для меня…

Молчание.

– Сколько бы я ни думал, не понимаю, почему ты так внезапно стала предпочитать Вана…

Молчание.

– Раньше мы так все хорошо дружили… Ты никогда не отталкивала меня…

Выход на платформу открылся, и человек в униформе стал проверять билеты.

Не зная, что ответить на такой прямой вопрос, Ынсо отвела глаза в сторону и стала снова смотреть на женщину с маленькими детьми. Та передвинула младенца со спины к себе на бок и кормила его молоком из бутылочки.

– Я пойду, – не ответив на вопрос, она вскочила.

Сэ сидел и смотрел, как Ынсо торопливо вскочила, отвернулась от него и хотела уйти.

– Присядь-ка на минуту, – он взял ее за руку.

Молчание.

– Сядь, тебе говорю.

Ынсо как стояла, отвернувшись, так и села, на то же место. Она не смотрела на Сэ и сидела, опустив голову. Увидев Ынсо такой, у Сэ заболело сердце. Опущенная голова, без сомнения, означала твердый отказ, отказ говорить с ним.

«Я не понимаю, почему ты так внезапно стала предпочитать Вана мне… Сколько бы я ни думал, не понимаю…» – Слова Сэ камнем легли на сердце Ынсо.

Все-таки раньше ей было нетрудно предложить Вану поехать в Исырочжи. Один раз даже они с Ваном все-таки попытались ночным поездом съездить туда. Да, было такое. Но только один раз.

«А после… Ван заполнил все мое сердце».

– Извини, Ынсо, я не хотел об этом говорить.

Молчание.

– Но с какого-то времени рядом с тобой я стал нести всякую ерунду.

«Да, с какого-то времени перед тобой у меня начинает заплетаться язык, я не знаю, что тебе сказать. Когда, наконец, решусь что-то сказать, видя твое выражение, по которому не ясно, слушаешь ты меня или нет, теряю смысловую нить, кажется, что я несу всякую бессмыслицу. Но то, что я спросил тебя сейчас, я хотел во что бы то ни стало спросить у тебя».

Сэ посмотрел на Ынсо: она как села по его приказу, так и сидела, не поднимая головы.

– Я так не хотел. Я не хотел спрашивать внезапно. Но так долго терпел и ожидал момента, когда мог бы сделать это. Ну что ж, раз уж спросил, да в таком неудачном месте, где и голоса-то моего было не слышно, надо же спросить на вокзале… Ынсо!

Молчание.

– Раз уж я спросил и зря, то спрошу еще кое-что…

Молчание.

– Ты встречаешься с Ваном?

Ынсо на секунду слегка приподняла голову, посмотрела на Сэ и снова опустила. Потом снова подняла голову, но направила взгляд к выходу на платформы. Сэ оставалось только смотреть на ее затылок. Она теперь не сидела с виновато опущенной головой, Ынсо смотрела на выход. Сэ все сразу прекрасно понял. Если бы встречалась, неужели в ее облике было бы столько грусти и одиночества?

– Я тебя так внезапно спросил, ответишь ли ты мне?

Молчание.

– Хотя мне тяжело, но как было бы хорошо, если бы у тебя все наладилось с Ваном…

Услышав краем уха эти слова, Ынсо улыбнулась: «Это было зимой, когда мы с Ваном на поезде поехали в Исырочжи. Это было перед самым Рождеством, на улицах повсюду горели огни, звучали рождественские песни, падали снежинки».

Увидев, что Ынсо опять витает где-то в облаках и все дальше отдаляется от него, Сэ в отчаянии сжал руки: «Если бы она нашла свой путь, она не была бы такой… Она бы не была такой безжизненной…».

На мгновение Ынсо спустилась с небес на землю и заметила рядом с собой Сэ.

Это случилось, когда Ынсо окончила университет и уже три года работала на радиостанции сценаристом, Сэ и Ван вернулись из армии и тоже окончили университеты. Ван работал в своей первой компании, а Сэ, в ожидании распределения в школу, жил в Исырочжи.

Уже даже трудно припомнить, кто из них двоих предложил поехать в Исырочжи – Ван или Ынсо. Но той зимой они впервые поехали вместе ночным поездом.

Ынсо заметила, как Сэ беспокойно тер ладони.

– Не надо для меня так стараться… – сказала она и грустно улыбнулась.

Молчание.

«Вот именно. Не стоит стараться ради меня. Знаешь ли ты, что я думаю о тебе? Я ни капли не забочусь о тебе, а ты и не думаешь оставить меня. Ты надеешься быть рядом со мной, но также не уверен, брошу я тебя или нет. И, как ни странно, эта неопределенность движет тобой, заставляет держаться до конца».

Поезд проехал полпути от города до Исырочжи. За окнами поезда была темнота, лишь изредка, в самом конце темноты, мелькали огни домов. Смотря на них, Ынсо и Ван о чем-то болтали, и Ынсо незаметно заснула, а когда проснулась, Вана не было.

Сначала подумала, что он вышел в туалет или покурить, а может, подышать свежим воздухом и сейчас стоит в тамбуре вагона, подставив лицо ветру. Постоит и вернется.

Но Ван не приходил. Каждый раз, когда открывались двери вагона, впуская и выпуская пассажиров, она вздрагивала и смотрела в ту сторону. Поезд прошел две станции, а место рядом с ней оставалось пустым.

И только тогда Ынсо встала и стала ходить по вагонам, ища Вана. Но его нигде не было. Она искала его везде: среди спящих и среди жующих сушеных кальмаров пассажиров, среди читающих и играющих в карты. Вернувшись на прежнее место, она обессиленно рухнула в кресло. И тут только страшная мысль пришла в голову: Ван сошел с поезда, когда она дремала.

Ынсо была поражена: «Он бросил меня, оставил одну в поезде! Ушел, не задумываясь, а сам вернулся в город! – Ынсо недоумевала, искала оправдание этому и не сердилась на Вана. – Может, плохо искала.

Он вернется. Может, когда я снова засну, он снова окажется рядом, а потом еще будет спрашивать, когда это его не было рядом…» – надеясь на чудо, Ынсо попыталась заснуть, но Ван так и не вернулся, даже когда поезд дошел до станции Исырочжи.

Когда она сошла на своей станции, уже светало. Ынсо без сил упала на деревянную скамью в зале ожидания, но это упало не тело, а ее душа.

Зима. Раннее утро. Зал ожидания.

Протягивая замерзшие руки к угасающим опилкам в печке, Ынсо прикусила губу. Впервые она начала догадываться об отношении Вана к Исырочжи. Он ехал с подругой детства на родину, но на полпути бежал без оглядки. Сильнейшей болью в сердце, какой она никогда не испытывала еще на своем веку, отозвалось его бегство – бросить ее, спящую, в поезде. Она, оказывается, совсем не знает этого человека, который смог вот так с ней поступить. И тут, в зале ожидания, Ынсо вспомнились детство и мать.

Мать покинула дом, но однажды вернулась. Только от одного ощущения, что мать рядом, что она вернулась, на душе стало тепло и спокойно. Она была везде: топила печку, чтобы согреть пол, работала, не разгибаясь, на рисовых полях, хлопотала около колодца и глиняных горшков во дворе, копалась в кладовых и под хурмой, вокруг дома сеяла подсолнухи и высаживала белые лилии и гортензии… И всегда, как только садилось солнце, варила на ужин рис.

После захода солнца она шелушила ячмень в каменном горшке, очищенные зерна полоскала в воде до тех пор, пока вода не становилась прозрачной, затем смешивала его с рисом, наливала воды в чан ровно столько, чтобы вода над рисом покрывала обратную сторону ладони, и варила. Она набивала печку ветками, и чуть-чуть недоваренный рис доходил до готовности, поджариваясь на дне чана.

О, этот запах поджаренного риса!

Ынсо так любила и скучала по этому запаху, ей хотелось подойти в тот момент к матери, но она не могла позволить себе этого, боясь, как бы она снова не оставила их, уже навсегда.

– Ынсо! – Сэ приложил ладонь к своему лбу.

Место на платформе, где только что толпились люди для проверки билетов, опустело, словно после морского отлива. Служащий, пропустив людей, закрыл выход и прошел в здание кассы. Ынсо не упустила ни одного его движения вплоть до того, как он вынул из кармана платок и стал вытирать потный лоб, она пристально следила за ним, пока тот не ушел с улицы.

– Что мне делать? – спросил Сэ.

Молчание.

– М-м? Как мне быть?

«Он?» – только услышав звук голоса, Ынсо заметила Сэ. Он обхватил голову руками, глаз не было видно, был виден только длинный нос и осунувшиеся щеки:

– Ну скажи хоть что-нибудь. Скажи хотя бы, что мне делать? Я растерян, как никогда, и не знаю, как быть? Может, я могу что-то сделать для тебя, помочь тебе?

Молчание.

Ынсо как в тумане слушала Сэ. Внешне его спокойное лицо напомнило отца, которого уже не было на этом свете. Он всю жизнь ревновал мать. Когда она ушла, повсюду искал ее, а когда она сама вернулась, вместо того чтобы выгнать, дружелюбно принял, но так и не смог простить до самой своей смерти.

– Я могу выдержать, что ты так далека от меня, что, даже сидя рядом со мной сейчас, ты не замечаешь меня. Но что же мне делать, если я так беспокоюсь. Если ты будешь продолжать вот так сидеть, словно неживая, я умру.

Молчание.

– Но что для тебя мое состояние? Ничего… И все же я надеюсь, что я смогу что-нибудь сделать для тебя. Но сколько же мне еще сидеть и смотреть, ничего не предпринимая? Ынсо?! Я больше не могу смотреть на то, как ты шаг за шагом отступаешь от всего, что есть в жизни…

Слова Сэ задели Ынсо за живое, она вскинула голову.

«Я тоже не могу. Тоже не могу больше видеть, когда Ван, сидя со мной, витает непонятно где. Это я еще вынесу, но, когда вижу, что он теряет желание жить, не могу этого вынести. Я не помню, когда он в последний раз смеялся. Раньше думала, что могу его рассмешить, но вот и в этом стала сомневаться».

– Ынсо, я… Как бы было хорошо, если бы ты, как раньше, открыто, весело… даже пусть это будет и не рядом со мной, где угодно, ты бы вот так…

Молчание.

– Я уже и не помню, когда ты смеялась в последний раз. Раньше я знал, что могу тебя рассмешить, это было так просто. Еще не понимая, что ты уже далеко от меня, я мечтал услышать твой смех.

– Хватит!

Голос Ынсо прозвучал так громко, что две женщины, разговаривая неподалеку от них, одновременно обернулись в их сторону.

– Что это с нами? – Ынсо стало горько, и она крепко сжала руку Сэ. – Извини. Я хотела сказать, что я не могу иначе, но вырвалось «хватит».

Но разве поможешь словами? То, что происходит с нами – это судьба. Я вовсе не хочу быть одной. Еще с детства я не любила одиночество. Но знаешь, что самое смешное? Ван, который все время бросает меня одну, проник в мое сердце, но я при этом так одинока.

Если бы я любила тебя, все было бы просто, мне не пришлось бы быть больше одной. Но, как ни парадоксально, кто бы ни был рядом со мной, я чувствую, что всегда остаюсь одна.

Все из-за матери. Та, которая, казалось бы, должна уберечь меня от одиночества на этом свете, наоборот, сделала меня одинокой. Тебе не понять этого чувства голода. Да и откуда тебе знать?

В тот день, когда Ван бросил меня в поезде и я совсем одна сошла на станции Исырочжи, я поклялась, сидя в зале ожидания, во что бы то ни стало вернуть себе Вана.

Почему пообещала сделать это, не знаю. А может, все из-за одиночества, ведь я ни разу не позволила матери приблизиться к себе. Ван, как ни странно, похож на мою мать. Как бы мать ни была ласкова со мной, я ни разу не ответила на ее ласки, может, это оттого, что я перестала верить тем, кто хотя бы один раз бросил меня».

Ынсо убрала свою руку с руки Сэ.

«В душе было совсем по-другому на самом деле, но, когда мать была рядом, я не могла вымолвить и слова. Стоило мне очутиться перед ней, рот закрывался сам собой. Не оттого ли, что мне было странно и непривычно жить, делая вид, что мать никогда не покидала нас. Не оттого ли, что я думала тогда, как же можно жить вот так, нанеся прежде раны друг другу?»

Сэ посмотрел на свою одиноко лежащую руку, которую только что держала Ынсо, распрямился и снова склонился вперед.

– Иногда я думаю: что с нами станет потом? Иногда мне кажется, что когда-нибудь я смогу вытащить тебя из-за этой стены, которой ты себя окружила. Все равно найдется способ, как это сделать. Пока я не знаю как, но, как только узнаю, вытащу.

Но такие прозрения редки, пока все как в темноте.

Ынсо, если бы я только смог узнать, из-за чего ты так внезапно стала дорожить Ваном, я бы тогда тоже смог бы стать таким, как он… Вот так я иногда задумываюсь над всякой ерундой.

Ынсо встала:

– Я пойду.

По решительности, с которой были сказаны эти слова, и по ее выражению лица Сэ понял, что не сможет удерживать ее больше, и тоже встал. Ынсо быстрым шагом, словно спеша куда-то, начала удаляться от него. Сэ закинул за спину рюкзак и пошел за Ынсо, когда же поравнялся с ней, она пробормотала:

– Как-то ты рассказал мне историю о том, как один самолет упал ночью в пустыне. Пилот выжил, и ему пришлось ночевать среди песчаных дюн совсем одному.

Разразился мороз, завыли шакалы, было не различить, где небо, а где песок, но в таком безнадежном положении в ту ночь ему помогло выжить только воспоминание о детстве.

Эту историю ты мне сам рассказал. Хотя пилот совершенно потерял ориентир, он представил себе, в какой стороне должны быть его родные места, и лег на песок головой в ту сторону.

И всю ночь он вспоминал и вспоминал: вспоминал кваканье лягушек на болоте за домом, голос матери, зовущей к ужину на закате солнца.

Вспоминал еще и еще, и только так смог пережить ту страшную ночь. Мысль о близких людях, которые горячо верят, что он жив, спасла ему жизнь в ту страшную ночь. Все это рассказывал мне ты.

«Неужели ты помнишь эту историю?! – слушая пересказ, удивился Сэ. – Я уже думал, что ты совсем забыла, как мы с тобой раньше вместе проводили время. Видимо, я ошибался».

Они вышли из зала ожидания и по эскалатору спустились со второго этажа на первый, и уже перед самым выходом на вокзальную площадь остановились.

Дождь сплошной стеной поливал площадь. Было видно, что он лил так уже давно, – повсюду сверкали лужи. Если бы это было в ясный день, то везде на площади и по периметру желтых ограждений стоянок сидели бы люди, но теперь здесь пусто.

Дождь поливал и часы на башне, но можно было рассмотреть – стрелки показывали девять часов. Ынсо растерянно посмотрела на ливень – когда они приехали с набережной на вокзал, дождя не было – и подумала, что зря выбросила зонт.

На противоположной стороне площади из такси выскочил мужчина без зонтика и бросился бежать, но, хотя он и бежал что есть мочи, ему не удалось спастись от дождя. Он пробежал мимо Ынсо и Сэ в насквозь промокшей одежде, стряхивая капли дождя.

«Если бы я стала пилотом и мой самолет упал бы в пустыне… – Наблюдая за каплями дождя, медленно стекавшими с карнизов крыш на площадь, Ынсо грустно улыбнулась. – Что я хотела сказать Сэ, рассказывая все это? Ван, наверное, не знает, что эта история была рассказана мне Сэ. Но ведь и не только эта история…»

Ынсо стала замечать, что многие слова и истории, которые она услышала от Сэ, она в точности передавала Вану, совершенно не задумываясь. Получалось так: что бы она ни говорила Вану, это уже когда-то оказывалось рассказанным ей Сэ.

В прошлый раз у башни Чхомсондэ Ван сказал, что он все забыл: «Забыл, как выглядит Исырочжи и что произошло там. Я все забыл и не помню ничего о своем селе. Единственное, если я стану пилотом и упаду ночью в пустыне, то я лягу спать головой в сторону села, в котором я родился, – это и поможет мне выдержать ночь. Так я сделаю обязательно. Потому что для меня Исырочжи – это ты. Я могу сказать тебе только это».

Ынсо решила перебежать на другую сторону дороги, где была автобусная остановка, и шагнула вперед.

– Подожди немного. Я схожу куплю зонт, – Сэ попытался схватить за руку Ынсо, но она уже вышла под дождь. – Не уходи, Ынсо! – Сэ еще раз попытался удержать ее, но не смог и тоже оказался под проливным дождем рядом с ней. Дождь был таким сильным, что тут же промочил волосы и блузку Ынсо, руки и рубашку Сэ.

«Что же еще потом сказал Ван? Он говорил: ″Что удивительно, если я встречаю тебя, я нахожу самого себя – как бы ниточка за ниточкой прихожу в себя… А когда расстаюсь с тобой, кажется, что ты была лишь сном. От этого боюсь даже надеяться на что-либо в наших отношениях… Не понимаю, отчего только я стал человеком, причиняющим тебе боль? Неужели это все, что я могу тебе теперь сказать…″ – потом Ван сказал что-то еще… Ах, да, кажется, вот так: ″Душно, пойдем!″»

Ынсо ускорила шаг, потому что ей вдруг захотелось вылить на Сэ все, что ей пришлось услышать в тот день от Вана.

Она уже не раз ловила себя на том, что все красивые теплые слова, услышанные от Сэ в свой адрес, она с вдохновением передавала Вану. Но это было еще не все. Не отдавая отчета, а может быть и специально, она всю горечь и холодность, доставшуюся ей от Вана, ничего не изменяя и не стесняясь, изливала на Сэ. Хотя Ынсо поступала так в сердцах, она все же ловила себя на том, что делала это, желая подарить Вану все, что от всего сердца дарил ей Сэ, но зато Сэ возвращалось все, что Ван так бессердечно выплескивал на нее.

В тот день под башней Чхомсондэ Ынсо хотелось схватить Вана и спросить: «Почему же я не могу дарить тебе надежду? Почему ты страшишься этого? Ведь одна надежда на тебя подарила мне силу жить. Если эта надежда умрет, я заболею. Почему же ты не понимаешь этого?»

Ынсо хотела спросить и все ждала удобного момента, но побоялась того, что может ей ответить на это Ван, и так и не спросила. Вдруг она еще сумеет зажечь в нем искру надежды – той самой, которой он боится. Эти его слова неприятно холодили ее душу.

С каких-то пор стало случаться, когда они была наедине с Ваном и какой-нибудь вопрос терзал ее, поднимаясь к самому горлу и чуть не срываясь с языка, она все-таки не решалась спросить его об этом. Просто боялась, что он опять ответит ей твердым «нет».

Однажды услышав его твердое «нет», перед ее глазами все потемнело, и теперь она не решалась задать вопрос снова. Пусть даже те слова Вана, что он боится дать надежду на их отношения, и осели в ее душе холодным инеем, но ей будет лучше оставаться в неведении без его ответа.

Войдя в подземный переход, Ынсо и Ван почувствовали запах сырости, но, как только стали подниматься по ступеням, этот запах смешался с запахом дождя и исчез.

Как же так получается, что неопределенность поддерживает надежду?! И все равно, хотя это никак не укладывалось в голове, именно эта неопределенность давала Ынсо надежду. Но она все равно ни за что не хотела, чтобы и без того такую хрупкую надежду вытеснило душевное желание все отложить на это неопределенное «потом».

Добежав до автобусной остановки, Ынсо обернулась к Сэ. С его волос ручьем стекала вода, словно он только что поднял голову из таза с водой. Их глаза встретились. Сэ не выдержал взгляда Ынсо и опустил голову. Дождь без устали поливал его, Ынсо посмотрела и отвернулась. Если дождь будет и дальше так лить, дорога превратится в настоящее море: уже сейчас от проезжавших мимо автобусов исходили волны.

– На, возьми.

Ынсо вопросительно посмотрела, а Сэ достал из сумки розу и протянул ей.

«Неужели он нес ее столько времени, да еще под таким дождем?» – Ынсо взяла розу и тут же уронила на землю. Посмотрела, как дождь заливает розу, оторвала взгляд и взглянула на противоположную сторону дороги. Для нее все вокруг как будто исчезло и помутнело. Из-за дождя?

«Если бы я был пилотом и упал бы в пустыне, то лег бы головой в сторону Исырочжи и так бы провел ночь. Эту ночь именно ты поможешь мне пережить. Да, именно ты. Потому что для меня Исырочжи – это ты. Я могу тебе сказать только это, но зачем? Зачем я тебе это все говорю?»

Ынсо бросилась к пустому такси, стоявшему перед автобусом.

«И вправду, зачем мне все это? Хотя Ван сказал, что Исырочжи – это я. Но для меня Исырочжи – это ты, Ван. Разве это что-то может изменить между нами?»

Такси оказалось между прохожими, подгоняемыми дождем и автобусами. Таксист на мгновение повернулся в ее сторону спросить, куда ехать, а Ынсо, бросив: «Куда угодно», села в такси.

Уже из окна такси она увидела Сэ – он стоял под дождем, как загнанный зверь, совершенно одинокий, с рюкзаком за плечами.

Дождь не прекратился и тогда, когда такси остановилось у подъезда Ынсо. Капли, падая на крышу такси, тут же стекали ручьем. Вода была даже на сдаче, которую протянул таксист. Ынсо вышла из машины, какое-то время, задумавшись, постояла под дождем, потом пошла.

По привычке посмотрела на свои окна на седьмом этаже: в окнах рядом горел свет, а между этими ярко освещенными окнами проглядывали два темных окна – это были окна Ынсо и Хваён.

От холода Ынсо поежилась. Хотя стояло лето, под дождем было холодно. Может, поэтому свет, струящийся из освещенных окон, показался еще теплее, а темные окна стали еще холоднее. В дни без дождя на них виднелись тюль или опущенные бамбуковые занавески, но сейчас все окна были закрыты, и потому свет в них казался еще более манящим.

В каком-то окне зажегся свет, Ынсо присмотрелась и увидела только тень от абажура. Кто бы ни зажег свет, какие бы ссоры ни происходили за теми окнами, снаружи свет в окнах казался весьма дружелюбным.

«Дружелюбным? Да, конечно, дружелюбным».

Ынсо шла к своему подъезду, а промокшая насквозь юбка путалась в ногах, приходилось с каждым шагом отрывать ее от себя.

Свет в окнах всколыхнул осевшую на дне сердца тоску и отчетливо высветил его глубины, покрытые, как пылью, толстым слоем тоски.

В детстве в Исырочжи зажигали свет только два раза в день: на рассвете, когда начинали готовить завтрак, и на закате солнца, когда готовили ужин. Только два раза. Ису, который иногда имел привычку подремать до ужина, когда Ынсо зажигала свет, просыпался и порою путал надвигающиеся сумерки с ранним утром. Бывало так, что, ужиная, он думал, что завтракает, потом собирал свой портфель и шел в школу. Ынсо, разыгрывая его, говорила вслед: «Хорошего дня! Пока!» Ису, ничего не подозревая, выходил за ворота, шагал по дороге в сторону школы, но вдруг приходил в себя и возвращался домой, бурча: «Неужели все еще вечер?».

В Исырочжи, когда зажигали огни, свет приближающегося рассвета и свет сумерек были так похожи. Свет, зажженный на рассвете, тушили, когда начинало светать, а свет, зажженный во время заката солнца, тушили, когда в округе наступала кромешная тьма. Хотя время, когда выключали и включали свет, было совершенно разным: утро и вечер, – освещение было абсолютно одинаковым.

По этой же причине только один-единственный раз, когда вернулась мать, Ынсо плакала…

Неутешные слезы в тот час, когда нельзя было отличить света утра от света вечера, текли из нее рекой. Произошло это за день до весеннего школьного пикника.

Сидя на мару, Ынсо с беспокойством поглядывала то на небо, думая: лишь бы завтра не пошел дождь, то на мать, которая мыла рис около колодца, и как-то незаметно заснула. А когда проснулась, мать сидела на краю мару и зажигала фитиль керосиновой лампы, приподняв стекло. За ее спиной все было серо и туманно.

Ынсо подумала, что ночь она проспала и настало утро. Обрадовалась, что дождя нет, и засобиралась в школу. Схватила приготовленную сумку для пикника и чуть было не выскочила за ворота, как ее окликнула мать. Ынсо уже была посреди двора, она обернулась, посмотрев назад: мать уже зажгла лампу и встала на ноги:

– Еще не утро. Ты всего лишь немного поспала, сейчас только начинается вечер.

Ынсо огляделась вокруг: «Ах! И правда, свет сумерек не отличишь от света рассвета!»

Ынсо растерянно стояла посреди двора, держа сумку для пикника, и смотрела на мать, в руках которой горела керосиновая лампа.

Когда мать вернулась домой после продолжительного отсутствия, она изо всех сил старалась во благо семьи, но Ынсо только наблюдала за ней со стороны. Когда мать звала – подходила к ней, когда не звала – сидела вдалеке от нее. Даже после того, как Ынсо убедилась, что мать больше не собирается их покидать, она все равно вела себя по-прежнему. Почему-то она не могла подпустить мать к себе. Только один-единственный раз, в тот самый день, Ынсо бросилась к ней и обняла.

«Как же так! Время начала рассвета и начала сумерек так сильно похоже!»

Ынсо в порыве грустного сожаления бросилась на свет керосиновой лампы в руках матери и не познала того, что ей никогда не суждено было знать.

«Да, свет огня дружелюбен».

Ынсо направилась к лифту, но обернулась на улицу. Казалось, что дождь и не думал прекращаться. Скорее всего, он будет лить всю ночь напролет. Деревья от дождя шелестели и качались. Машины, утром уехавшие, вернулись на ночь и стояли под этими шелестящими и раскачивающимися деревьями.

Ынсо отбросила сумку для пикника, подбежала к матери, обняла ее за талию и заплакала навзрыд. А мать только стояла и смотрела на нее сверху вниз.

«Ах, если бы она наклонилась ко мне и обняла меня тогда… Если бы обняла, неужели мне стало бы лучше? Неужели?»

Слезы Ынсо мгновенно высохли, когда она осознала, что мать осталась неподвижна – она как стояла, так и продолжала стоять с керосиновой лампой в руках. У Ынсо промелькнула мысль: «Я одна обнимаю ее», – от этой мысли она быстро разжала руки на талии матери и посмотрела на огонь керосиновой лампы.

«До сих пор помню то расстояние между стоящей на мару матерью, с керосиновой лампой в руках, мной и сумкой для пикника посреди двора.

Помню, как я бросила сумку и подбежала к матери, а она так и продолжала стоять с лампой. Неужели, если бы она в тот момент поставила лампу на пол и обняла меня, я не была бы так холодна с ней?

И что только не придет мне в голову! – Ынсо передернула плечами и выпрямилась. – А был еще один случай, когда я плакала, уткнувшись лицом в колени матери. Тогда это тоже было из-за света».

В тот зимний день валил крупный снег. Он шел так густо, что полностью заслонил зимнее солнце. Ынсо возвращалась домой по новой дороге, и дорога казалась такой бесконечной, такой долгой. Пронизывающий ледяной ветер со снежной завесой дул так сильно, что щеки заледенели.

Переулок, ограда, двор, снежные сугробы, а поверх них еще сугробы и с ног валящий ветер. Было так холодно, что Ынсо, вбежав в дом, проскользнула сразу на кухню, где мать разводила огонь. Мать взяла в свои руки ручки Ынсо и протянула их к печке, бормоча:

– Ойго, какие ледышки! – потом подкинула еще веток. Ветки загорелись ярким пламенем. Я до сих пор помню тот огонь.

– Огонь прозрачен, как вода… Что такое я говорю? – мать сама удивилась нечаянно выскочившему неуместному сравнению и улыбнулась. В улыбке ее лицо исказилось.

«Да, прозрачен. Если долго на него смотреть, то видно все, как в воде. В качающемся пламени может высветиться лицо, по которому скучаешь, можешь увидеть отдельные эпизоды и то, что часто отбрасываешь на задний план. Если долго сидеть перед огнем, душа раскрывается, и можно заглянуть во все ее укромные уголки».

Пока мать держала красивые гладкие ручки дочери перед огнем и перебирала каждый ее пальчик, маленькая Ынсо вдруг уткнулась в колени матери. Мать ворошила ветки, трещавшие в огне, а слезы малышки промочили подол юбки…

Ынсо встряхнула головой. Почему-то каждый раз, когда она думала о матери, она вспоминала розы, которые всегда пышно цвели около колодца; вспоминала уток, куриц, собаку, которые портили эти розовые клумбы, сколько бы их ни гоняли.

Мать притянула Ынсо поближе к себе и про-шептала:

«Извини. Прошу, извини».

Если бы мать только не сказала этих слов! Если бы не сказала, Ынсо смогла бы быть теплее к ней. Но как только она услышала слова извинения, душа, совершенно растаявшая перед теплым огнем печки, снова закоченела. Мать, чувствуя, что дочь не может ее простить, не зная, что с этим делать, просто сказала «извини».

Но в тот миг Ынсо четко почувствовала эту дистанцию отчуждения и горечь обид – мгновенно подняла лицо с ее колен, оттолкнула мать и закрылась в своей комнате, а после этого случая уже ни разу не прикоснулась к ее рукам, лицу и коленям.

«В конце концов, за что ты просила прощения?»

Ынсо, раздражаясь, что приходится постоянно поправлять липнущую к ногам юбку, усмехнулась: «Да! А за что было извиняться-то? За то, что так бессердечно закрыла свое сердце? Я хотела приблизиться не к чужому человеку, а к своей родной матери… Хотела прикоснуться…

Как горько и обидно, что люди, которым еще бы долго жить вместе, из-за какого-то пустяка не могут взять друг друга за руки и посмотреть в глаза, а потом вдруг расходятся навсегда!»

«О чем только не думается! – Ынсо посмотрела на часы, было уже десять. – Сэ, наверное, все еще на вокзале».

Мысли о прошлом не оставляли ее в покое, тогда она, чтобы отвязаться от них, стала смотреть в окна:

«Свет в окне».

Она посмотрела на свое окно без света, и оно показалось ей чужим. Ей нравилось смотреть на освещенные окна. С какого-то времени, выходя из дома, она стала специально оставлять свет включенным. Иногда, даже войдя в лифт, думала: «Не забыла ли я оставить свет включенным?». Возвращалась, чтобы проверить, и только тогда уходила.

Когда приходилось поздно возвращаться домой, Ынсо даже подпрыгивала от радости, видя в своем окне свет, пусть ею и включенный. В тот момент она понимала чувства спешащих домой людей, которые несут угощение для домашних.

Но потом перестала включать свет, выходя, – больше не хотелось обманывать свое сердце. Если вначале ее глаза горели, когда она смотрела на освещенное окно, стараясь не помнить, что сама оставила свет включенным, то вскоре она перестала этому радоваться: «Да это же я включила свет…»

Свет – это что-то теплое, ему радуются, ведь для кого-то его включили. А если его включать специально перед выходом, это производит впечатление другого рода – ощущение пустоты.

«В моем доме нет никого, кто мог бы включить свет. Я его включила, я его и должна выключить».

А еще свет, видимо, был создан для ночной темноты. Когда Ынсо возвращалась домой поздно вечером и смотрела снизу на свет в своем окне – самой же и включенный, от него все равно теплело на душе. Но когда возвращалась домой до захода солнца, то свет от включенной флуоресцентной лампы казался инородной субстанцией и вызывал странное ощущение: в этом свете быт казался таким убогим.

Вернувшись как-то домой, в комнату, в которой утром оставила свет, она стала наводить порядок, собирая то тут, то там разбросанные в утренней спешке вещи: полотенце, носки, – и вдруг почувствовала, что эта комната какая-то чужая, и она в ней тоже чужая, что она оказалась в совершенно незнакомом для нее месте.

После этого случая Ынсо стала выключать свет, уходя из дома. Но временное увлечение, видимо, вошло в привычку: накинув на плечо сумку и открывая дверь перед выходом, она машинально тянулась к выключателю и, поймав себя на этом, опускала руку, слегка прикусывая губу.

Лифт спустился с девятого этажа и открылся перед ней, она вошла в кабинку и вновь стала одергивать с колен сырую юбку, но, как бы ни старалась, та снова прилипала к ногам; так и поднялась до седьмого этажа.

В коридоре без света было так темно, что Ынсо протянула руку к настенному выключателю, но передумала. Прошла по темному коридору к своей двери, достала из сумки ключ и вдруг замерла – из квартиры Хваён доносился звук, похожий на плач. Сначала Ынсо подумала, что ей показалось, и снова прислушалась, уже вставляя ключ в замочную скважину.

Она не ошиблась. Не нужно было даже прислушиваться: Хваён не плакала, а рыдала в отчаянии.

«Она что, плачет, включив телевизор?»

На фоне плача слышалось:

– Как ты мог поступить так со мной?! Как ты мог?! – Это был голос актрисы. – Отвечай же! Отвечай, тебе говорю! Как ты мог со мной так поступить?!

«У всех бывают минуты, когда хочется вот так поплакать». Ынсо повернула ключ и опять остановилась.

– А я? Отвечай! Что делать мне?!

«Она что, не одна?»

Казалось, что Хваён была доведена до отчаяния и, не отпуская кого-то, требовала от этого некто ответа.

– Что я такого сделала? Почему ты так со мной поступаешь? В чем я виновата? Отвечай! – продолжала Хваён сквозь рыдания. – Что мне делать?!

Казалось, что Хваён кричала на кого-то, но присутствие другого человека ни в чем не проявлялось. Плач еще больше усилился.

«Она, что ли, одна так плачет?!» – Ынсо подошла к дверям квартиры Хваён, хотела постучать, но не посмела и снова вернулась к себе.

– Если я в чем-то виновата, скажи, я больше не буду так делать…

Хваён была не одна – это очевидно, рядом с ней был другой человек.

Под ее отчаянные всхлипывания Ынсо открыла дверь своей квартиры и вошла к себе. Открыла окно, и сразу же в комнату ворвался шум дождя. Она стала смотреть вниз, на площадь, так простояла минут тридцать. Вдруг от удивления ее глаза округлились: какая-то женщина выбежала под дождь и побежала в сторону припаркованных машин.

«Она что? Босиком?» Обуви на ногах не было видно. Ынсо пригляделась: это была Хваён. На какое-то время Хваён замешкалась под дождем, потом завела машину, выехала с парковки и исчезла из виду.

Любишь ли ты меня?

Порой произошедшее проходит совершенно бесследно. Ынсо вышла на улицу, где несколько дней подряд дождь лил и лил, и вдруг сейчас как ни в чем ни бывало выглянуло солнце.

«Отчего мне так беспокойно?» – всю дорогу думала Ынсо, идя на встречу с Пак Хёсон. Сердце бешено стучало, казалось, вот-вот выскочит. Чтобы успокоиться, Ынсо прижала руку к груди, слегка поглаживая её.

Она попыталась вспомнить Пак Хёсон, которую и видела всего лишь пару раз:

«Темное лицо, невысокого роста, что же еще? Ах, да! Ее волосы». Волосы Пак Хёсон были так хороши – черные, блестящие, густые, что Ынсо, несмотря на то что она тоже была женщиной, захотелось протянуть руку и погладить эти волосы.

Ынсо до встречи с Пак Хёсон часто думала, как бы подружиться с ней, но что-то ей мешало и настораживало ее.

Пак Хёсон назначила встречу в ресторане. Этот ресторан находился в гостинице через дорогу, но Ынсо никак не решалась быстро перейти дорогу – уже трижды загорался зеленый сигнал светофора, но она продолжала стоять.

«Зачем Пак Хёсон позвала меня?» – Ынсо неожиданно оробела, потеряла всякую самоуверенность и перевела взгляд на отель, чтобы не замечать, как снова загорается зеленый свет, затем она посмотрела на горшок с орхидеей в своих руках.

С прошлой весны, с той самой, когда Сэ выкопал эту орхидею в горах и поставил ее перед дверью квартиры Ынсо, цветок разросся, и сегодня утром, погрузив горшок в воду, Ынсо подумала, что надо бы разделить корешки и подарить часть цветка Вану. Но это было всего лишь желание, она не знала, как его осуществить.

Ынсо отнесла густо разросшуюся орхидею в цветочный магазин и попросила хозяйку разделить цветок на две части. Хозяйка магазина сказала, что лучше не трогать и оставить цветок как есть, ведь на следующую весну он должен будет зацвести, а потом уже можно будет его разделить. Но Ынсо настояла и уговорила сделать это сразу.

Хозяйка цветочного магазина положила горшок набок, слегка постучала по его краям рукой, и земля высыпалась. Осторожно, чтобы не повредить, вынула цветок, стряхнула с корешков старую землю, бережно отделила друг от друга три стебелька и промыла их под водой, а затем поместила их в миску со слабым раствором удобрения Dithane. Наблюдая за женщиной, Ынсо внезапно осознала то, что заставило ее почувствовать боль и тоску, – она в очередной раз просто ищет повод позвонить Вану.

Вернувшись из цветочного магазина, она позвонила Вану на работу, трубку взяла Пак Хёсон. Ынсо сказала, что ищет Вана. Пак Хёсон ответила, что его нет на месте. «Он уехал в командировку?» – хотела спросить Ынсо, но промолчала, сказав, что перезвонит, и уже собралась положить трубку, как Пак Хёсон ее остановила:

– Минуту!

Сердце замерло, Ынсо крепко прижала телефонную трубку к уху. Еще до того, как Пак Хёсон произнесла: «Минуту! С вами говорит Пак Хёсон», Ынсо уже узнала этот голос. Однажды ей довелось отужинать вместе с Пак Хёсон и Ваном. Но даже после этого, когда Ынсо звонила Вану на работу, Пак Хёсон, не нарушая деловых отношений, каждый раз с уважением отвечала ей, но не давала понять, что узнала ее.

Да, иногда события проходят бесследно.

Вот и сейчас – вместо недавнего ливня светит жаркое солнце. Во время муссонных дождей дорога в центре города была полностью затоплена ливнем сантиметров на пятьдесят, но сейчас – и это кажется невероятным – все высохло и солнце неумолимо печет, словно дождя и не было.

В жару на улице уже никто и не вспомнит, как недавно в метро ударила молния, из-за чего было парализовано все движение, как рыбаки были унесены штормовым ветром, как в небе ходили грозовые тучи и буйствовал ураганный ветер, теперь все только морщили лица, пытаясь укрыться от солнечных лучей.

Вспомнит ли сейчас кто-нибудь, как во время муссонных дождей кто-то погиб, прячась от молнии под тополем? – Сработал инстинкт самосохранения. Все прекрасно знают, что молния скорее ударит в высокое дерево, и всё же инстинктивно прячутся именно под деревьями.

А вспомнит ли кто-то в этот солнечный день, как несколько дней назад ураган обрушил скалу и грязевой оползень перегородил скоростное шоссе? Этот же ураган унес в море рыбацкие судна и смыл пустующие земли.

Ынсо молчала в трубку, и Пак Хёсон заговорила первой:

– А что? Все равно когда-нибудь мы бы встретились. Разве я не произвела на вас никакого впечатления? Вы меня не помните?

– Помню. Я знаю, – произнесла Ынсо сдавленным голосом.

– Нам надо с вами встретиться, – сказала Пак Хёсон. – Когда у вас есть время?

Чем напористее говорила Пак Хёсон, тем неувереннее чувствовала себя Ынсо.

– Со мной? Зачем?

Пак Хёсон весело засмеялась:

– Как насчет сегодня? Есть время? Может, вместе пообедаем?

В сезон муссонных дождей осадки выпадают не каждый день. Бывают и ясные дни, когда омытое дождем небо так же высоко, как осенью. Ынсо надолго запомнила утреннее небо того дня – этот пейзаж глубоко поразил ее, – тогда-то, как по заказу, и позвонил Ван. В тот день погода была такая ясная и безоблачная, что казалось, наступила осень в самый разгар лета. Утреннее небо было синее-синее, и по нему плыли пушистые белые облака.

– Это я. – Голос Вана в трубке прозвучал весьма неожиданно, Ынсо не могла и представить, кто бы это мог быть в такое раннее время.

– Где ты сейчас? – спросила она.

– Просто на улице, – ответил Ван.

В минуту его замешательства в трубке послышался громкий гудок машины. «Может, звонок прервался?» – Ынсо крепче прижала трубку к уху.

– Алло? Алло? – повторяла она, но Ван не отвечал. – Алло? Алло? – выкрикивала еще и еще, и только тогда Ван низким осипшим голосом сказал:

– Я слышу. – И снова замолчал.

Ынсо расстроилась из-за его молчания и спросила:

– Что случилось?

– Ничего, – ответил он и бросил трубку.

Вдруг телефон зазвонил, Ынсо подняла трубку:

– Алло?

– Ты… Будь счастлива, – сказал неожиданно Ван и отключился.

Ожидая, что он может перезвонить, она долго стояла около телефона, но он так и не позвонил.

Между тем Ынсо открыла окно, и ее тут же окутала небесная синева, в которой просачивались капельки синей влаги.

До этого несколько дней подряд шел дождь. Каждый раз, когда она открывала или закрывала глаза, слышался звук дождя; была ли она в магазине, на телерадиостанции, в архивах или шла мимо парикмахерской Хваён – она слышала звук дождя. Дождь на улице то неистово шумел, то на какое-то время притихал, а потом снова затягивался длинной мелодией на весь день.

Бывало, что шли дожди, совсем не похожие друг на друга, и сменялись вереницей: дождь то мелко моросил, то выливался коротким летним ливнем, то затягивался и лил долгой, плотной стеной.

Пока Ынсо ждала звонка Вана, муссонные дожди закончились, пропитав все вокруг своей влагой.

«Что же я делаю?» – грустная усмешка вырвалась у нее, только когда она очнулась от мыслей в автобусе по дороге к отелю.

Когда снова загорелся зеленый свет светофора, она решила, что уже хватит мешкать, и, примкнув к толпе прохожих, перешла дорогу.

Люди с удивлением смотрели, как под палящими лучами солнца она несет горшок с орхидеей, да она и сама удивлялась своему решению вынести цветок на улицу в такую жару.

На душе сразу посветлело от мысли, что она сможет через Пак Хёсон передать цветок для Вана, и она еще бережнее прижала его к груди. Ынсо попыталась представить выражение лица Вана, когда Пак Хёсон вручит ему цветок со вложенной в него запиской.

Но тут ее настроение омрачилось.

– Знаете отель «Гарден» в районе Мапо? – видимо, пребывая в хорошем настроении, спросила ее Пак Хёсон.

Ынсо подняла голову и посмотрела, как на флагштоках перед отелем развеваются на летнем солнце флаги разных стран. Мимо нее медленно проехала машина и завернула на стоянку, Ынсо заметила знакомое лицо сквозь окно машины и пригляделась – это Пак Хёсон.

Ынсо задумчиво постояла, глядя вслед удаляющейся машине, потом поспешно вошла в отель. Служащий отеля в фирменной фуражке поприветствовал ее, уважительно поклонился, скосив глаза на орхидею, которую Ынсо держала в руках.

«Хёсон говорила, что ресторан на шестнадцатом этаже».

Стоя перед лифтом, Ынсо посмотрела на табло – над дверью лифта загорелась цифра «16». Потом лифт спустился, двери открылись, но Ынсо так и не решилась войти в него. Пустой лифт снова закрылся.

Ынсо прошла в фойе и без чувств села на софу. Душа будто взбунтовалась: хотела только позвонить Вану, а в итоге по глупости договорилась о встрече с Пак Хёсон.

«Не хочу первой приходить на место встречи с Пак Хёсон. Даже не этого я хочу, хочу совсем уйти отсюда. Если бы я могла уйти… – Она просидела в лобби минут десять и все смотрела на зелень орхидеи, которую все так же обнимала своими руками. – Что же это такое? Почему мне так неспокойно?»

Она встала и через силу заставила себя пройти к лифту, который должен был доставить ее к Пак Хёсон. Лифт быстро поднялся на шестнадцатый этаж. Здесь размещались разные ресторанчики.

«Когда вы выйдете на шестнадцатом этаже, слева будет японский ресторан ″Ганг″. Вы любите японскую кухню?» – выходя из лифта, Ынсо вспомнила слова Пак Хёсон, произнесенные утром по телефону.

Ресторан «Ганг» действительно был сразу слева от лифта. Как только Ынсо вошла в ресторан, сидящая на кассе аккуратно одетая женщина средних лет приветливо улыбнулась ей:

– Не вы ли госпожа Ынсо?

– Да, это я.

Женщина позвала с другого конца ресторана молодую официантку. К ней подошла девушка в красиво расшитом фартуке, женщина сказала ей:

– Пожалуйста, проводите к Хёсон.

«Хёсон? Они что, близко знакомы?»

Женщина, упомянувшая Пак Хёсон, была очень дружелюбна, и Ынсо внимательно посмотрела на нее: высоко забранные волосы, красивая линия шеи. Официантка улыбнулась и посмотрела на Ынсо, и, улыбаясь еще приветливее, ответила женщине у кассы:

– Хорошо. – Потом повернулась к Ынсо: – Пожалуйста, пройдите за мной, – и пошла впереди.

На самом светлом месте, с которого хорошо просматривалась улица, сидела Пак Хёсон. Ее платье без рукавов, с рисунком из желтых капель воды, было настолько ярким, что среди большого количества людей Пак Хёсон невозможно было не заметить.

Ынсо подошла. Хёсон встала и улыбнулась. Ее открытая улыбка и гладкие руки, не прикрытые платьем, дополняли друг друга. Улыбаясь, Хёсон посмотрела на цветочный горшок в руках Ынсо и удивленно спросила:

– А это что? Орхидея? Садитесь, пожалуйста.

Как только Ынсо села, стоявшая около кассы женщина средних лет принесла меню и обменялась дружеским взглядом с Пак Хёсон.

– Ты всегда приходишь сюда в компании, а могла бы как-нибудь и одна заглянуть? Как трудно с тобой увидеться, разве можно нас после этого назвать тетей и племянницей?

– Извините. Так получается.

«Значит, они родственники – тетя и племянница!» – Ынсо снова посмотрела на женщину, и та, почувствовав ее взгляд, широко улыбнулась ей. Уходя, она спросила Хёсон:

– Как поживает твой жених?

Хёсон бросила быстрый взгляд на Ынсо и ответила тете:

– Я понимаю, вам хочется все узнать, но позвольте мне объяснить все позже, сейчас у нас гости.

– Хорошо, я немного забылась. Извини. Просто давно тебя не видела, вот и вырвалось. Закажите что-нибудь вкусное, а я попрошу на кухне, чтобы для вас все сделали в лучшем виде.

Хёсон подождала, пока женщина удалится, и сказала:

– Она воспитывала меня, поэтому так инте-ресуется.

От этих неожиданных слов Ынсо растерялась:

– Что?

– Мама рано умерла. Отец очень быстро женился во второй раз, вот я и жила у тети. Недавно я сообщила ей, что выхожу замуж, но ей не понравился мой жених, поэтому она не пришла даже на помолвку. Но, судя по тому, что сейчас она спросила о нем, надеюсь, что простила нас.

Слушая неожиданное признание Хёсон о своей жизни, Ынсо вновь посмотрела на ее гладкие руки.

Повисло молчание.

Они одновременно подняли головы, и их глаза встретились. Ынсо смущенно улыбнулась.

– Я рассказала лишнее. Не правда ли?

Молчание.

– Что будете заказывать? – чтобы как-то преодолеть возникшее между ними смущение, Хёсон пододвинула меню к Ынсо. – Здесь хорошо не потому, что это ресторан тети, а потому что здесь и вправду вкусно готовят. Что бы вы ни заказали, все сделают качественно.

Перелистывая одну страницу меню за другой, Ынсо не понимала, что происходит.

«Назначили дату свадьбы? Так зачем же меня… Жареная рыба, суп из трески, суши, рис со свежим тунцом, рисовый набор с салатами ″Доширак″, каша с абалонами…» – Ынсо листала и листала, пока меню не закончилось, затем снова открыла первую страницу и постаралась заставить себя сконцентрироваться на меню. Она попыталась прочитать еще раз, но так и закрыла его, не разобравшись в происходящем.

– Что вы будете заказывать? – спросила ее Пак Хёсон.

Молчание.

– Госпожа Ынсо?

Ынсо подняла стоящий рядом горшок с орхидеей и подвинула его к Хёсон, та с удивлением посмотрела на нее.

– Я хотела ему передать и сегодня утром пересадила цветок в новый горшок. Когда пойдете, пожалуйста, возьмите его с собой и поставьте на его стол.

– Я?

– Да.

– А почему я?

Ынсо подняла голову – Хёсон смотрела на нее в упор, и их глаза встретились, но Ынсо отвела взгляд в сторону улицы. В лужах отражались ясное небо и яркое солнце, лучики которого сверкали, словно тысячи маленьких стеклянных осколков.

– Вы что-то хотели мне сказать? – Ынсо сжала под столом руки.

– …

– Вы же не просто хотели со мной пообедать. Мне бы не хотелось оказаться в неловком положении.

– Госпожа Ынсо…

– Конечно, так нельзя, но давайте начистоту. Мне тревожно. Почему вы пригласили меня? – Пытаясь заглушить в себе волну беспокойства, девушка прямо посмотрела в лицо Пак Хёсон, и ей стало значительно лучше.

По ухоженному лицу Хёсон пробежала еле заметная дрожь, и она сказала с натяжкой в голосе:

– Может, сначала поесть? – произнесла она, не зная, как начать разговор, но затем быстро овладела собой и уже веселее добавила: – Не так ли?

– Я не могу.

– Тогда можно я закурю?

– Пожалуйста.

Открывая сумочку, лежащую рядом, Пак Хёсон на секунду бросила взгляд в окно, потом остановила его на орхидее, которую придвинула к ней Ынсо. Сидя напротив, Ынсо на мгновение закрыла глаза и тут же открыла. Сережки Пак Хёсон, состоявшие из нескольких жемчужинок, сейчас слились в одну, превратившись в капельку воды.

– Я понимаю, что мне не обязательно было об этом говорить. Но мне кажется, что он так и не смог вам ничего сказать… По-моему, неважно кто, но кто-то должен это сделать.

Молчание.

– Я не хотела говорить с вами вот так… Как-то некрасиво получилось.

Молчание.

– Мы с ним уже назначили дату свадьбы. И помолвка уже была.

Молчание.

– Думаю, что мне не нужно называть имени этого человека, вы и так знаете, о ком я говорю.

В этот момент для Ынсо будто оборвались мягко льющиеся звуки фортепиано, прекратились тихие разговоры людей, сидящих рядом по двое, по трое и четверо, она перестала слышать шелест одежды официантки, ходившей по залу туда и обратно и задевающей края столов, – Ынсо накрыл вакуум абсолютной тишины.

Перестав слышать звуки вокруг, Ынсо посмотрела в окно и тут же напрягла глаза и пальцы:

«А-а-а!» – все то невидимое, что она так хотела видеть, все то, что она так хотела приобрести, все это одновременно стало душить ее, она пыталась противостоять, напрягая все свои силы, но не могла.

И тут гигантская волна, вырвавшаяся из ее души, прорвала абсолютную тишину.

В один миг она пробила окна шестнадцатого этажа и перевернула столы ресторана, уронила висящие на стенах картины и часы, на кухне с грохотом сбросила на пол стопки тарелок, смыла с подоконника вазы с цветами и напоследок обрушила потолок, словно обветшалую черепичную крышу, заполнив собой все здание.

В один миг это видение пронеслось перед глазами. Инстинктивно съежившись, она закрыла себя руками.

Когда она пришла в себя, ей сразу же бросилась в глаза записка, вложенная в горшок с орхидеей. Ынсо протянула руку и взяла записку, и заметила, что Пак Хёсон внимательно наблюдает за ней. Пак Хёсон пристально смотрела на нее, не собираясь отводить взгляд.

– Когда была помолвка? – чуть слышно спросила Ынсо, на что Хёсон рассмеялась. Она ожидала от Ынсо какой-нибудь выходки и, когда этого не произошло, расслабилась.

– В сезон муссонных ливней. В тот день, когда внезапно, как осенью, прояснилось небо. Помните тот день?

«Тот день? – Ынсо сжала записку. – Неужели в тот самый день, когда ранним утром ей неожиданно позвонил Ван?»

– Я знаю, в каких вы с ним были отношениях, и просила, чтобы он обязательно сообщил вам об этом. Он пообещал, но, вы же знаете, он не умеет говорить… Поэтому…

Ынсо встала.

– Госпожа Ынсо? – Пак Хёсон поднялась вслед за ней.

Ынсо уже прошла к выходу, но у дверей обернулась на ее оклик и устремила не нее пустой взгляд.

Пак Хёсон хотела задержать Ынсо, но передумала, увидев ее потухший взгляд и мучительную тоску на лице.

Ынсо развернулась, оставив Пак Хёсон позади, вышла из ресторана, зашла в лифт и покинула отель.

Она немного постояла, смотря себе под ноги, а потом двинулась в сторону пешеходной эстакады, чтобы перейти дорогу.

Когда она поднималась на мост, с каждым шагом ей приходилось прилагать невероятное усилие, ступени эстакады под ней будто то оседали, то снова поднимались.

Она шла мимо магазинов одежды, спортивных товаров, мимо автомобильного салона, рассеянно шагая, миновала еще какие-то витрины и зашла в кондитерскую под раскидистым деревом гинкго, тень от которого затемняла все помещение.

– Что будете заказывать?

Ынсо гляделась по сторонам и, увидев мужчину за порцией патбинсу[14], сказала:

– Патбинсу.

Сделав заказ, села, посидела немного и снова встала. Хозяйка кафе подготовливала лед, чтобы его размолоть, и, увидев, что Ынсо встала и молча уходит, окрикнула ее:

– Девушка! – но, заметив, что та не в себе, проследила, как она слилась с уличной толпой и с сожалением покачала головой.

Шатаясь, Ынсо шла сквозь толпу, наталкивалась на прохожих, но тут колени подкосились и она упала на тротуар.

Прохожие удивленно смотрели на упавшую женщину, но отнюдь не задерживались рядом – сморщив лица от утомительно палящего солнца, они продолжали идти своим путем.

«Значит, помолвка была в тот день, когда Ван позвонил, но ничего не сказал? А я-то все держала трубку и говорила: ″Алло? Алло?″ Значит, в тот самый день?»

В тот день разговор прерывался, а затем снова и снова раздавался звонок…

Кулак, в котором Ынсо держала записку, вспотел, она разжала его. На записке забрезжили желтые водяные капли с платья Пак Хёсон.

Звонок раздался снова… Ван сказал: «Ты… Будь счастлива». Видно, тогда это было не просто прощание, а прощание навсегда.

«Надо встать».

Ынсо попыталась приподняться, но не смогла; бессильно осев на землю, она еще крепче сжала записку, которую успела вынуть из горшка с орхидеей, покидая Пак Хёсон; ее не нужно было перечитывать – она помнила ее наизусть.

«Я пересадила мою орхидею для тебя. Каждые десять дней ставь горшок в воду, погружая его на две трети, а через десять минут вынимай и дай стечь лишней воде. Так он будет хорошо расти. Просто попробуй вырастить его. Ынсо».

Тогда, пересадив орхидею, она задумалась перед чистым листом бумаги: что бы такого написать? А когда написала, удивилась, что получилось то же самое, что ей прошлой весной написал в записке Сэ, когда оставил орхидею перед ее дверью.

Единственным отличием было начало: Сэ написал, что ходил в горы, а она написала, что пересадила свою орхидею. Помимо этого, записка отличалась и подписью. В конце записки, которую он оставил тем весенним вечером перед дверью, стояло имя Сэ. А в записке для Вана она поставила свое имя, только и всего.

Она не заучивала наизусть слова Сэ, но почему-то, незаметно для себя, с точностью смогла воспроизвести их в своей записке.

Ее душу полностью заполнил Ван, а для Сэ просто не осталось места. Когда она стала сворачивать записку, то почувствовала что-то до боли знакомое. Подумав, стала быстро рыться в своем ящике для бумаг: теперь она хотела уточнить, что было в записке, которую оставил весной Сэ в горшке с подаренной ей орихидеей.

Записка Сэ лежала между вырезками газет, которые она собирала, чтобы потом использовать в работе. Она достала ее и, прочитав, с удивлением покачала головой.

«Я был в горах. Там и выкопал этот цветок. Наверное, это желтая орхидея. Каждые десять дней ставь горшок в воду, погружая его на две трети, а через десять минут вынимай и дай стечь лишней воде. Так он хорошо будет расти. Просто попробуй вырастить его. Сэ».

Таково было содержание записки, которую она прочитала тогда весной, а затем положила в ящик и совершенно забыла про нее. Но, сравнив текст двух записок, Ынсо увидела, что разница лишь в начале, а все остальное точь-в-точь совпадает.

Хотя она и задыхалась от горя, но все же смогла протянуть руку и вытащить записку из горшка с орхидеей из-под носа Пак Хёсон. Она уронила голову, в душе было пусто, ничего больше не желая, она осталась сидеть на корточках, как сидела, опустив рассеянный взгляд на кирпичные плитки тротуара. Попыталась подняться, но колени предательски подгибались. В толпе идущих мимо людей она продолжала сидеть под палящим солнцем еще какое-то время.

Ынсо долго сидела, так долго, что заметила стрелку, побежавшую по колготкам. Увидев ее, она горько расплакалась, словно это была не обычная затяжка на колготках, а настоящая рана. Она плакала и плакала, закрыв лицо руками, плакала, сидя посреди улицы. Слезы катились не прекращая, словно в глаза попало мыло.

Продавец из магазина пластинок, скучая, уткнувшись лицом в окно, смотрел на рыдающую женщину. Один маленький ребенок, шедший за руку с матерью, вдруг вырвался и бросился к Ынсо, но мать успела схватить его и увести прочь. Уходя, ребенок все время оглядывался на Ынсо, мать нервно дергала его за руку, и тот в конце концов сел на тротуар и тоже заревел. Мать успокоила ребенка, и они исчезли из вида.

Ынсо, наконец, поднялась с тротуара. Она пошла куда глаза глядят и бродила до тех пор, пока совсем не стемнело. Иногда она останавливалась и садилась у входа в какое-нибудь здание – как будто ждала кого-то, иногда входила в банк и садилась на софу для людей, ожидающих своей очереди. Иногда останавливалась напротив фруктовых магазинчиков и равнодушно смотрела на маленькие желтые дыньки, арбузы, персики, а затем снова шла дальше.

Она прошла кинотеатр, кофейню с прозрачными стеклянными дверями, прошла рекламу с изображением фотомодели в бикини и соломенной шляпе, смотрящую на морскую волну, миновала газон с багровыми цветами каннами, разноцветное электрическое табло, меняющее свое содержание каждые две секунды.

Лицо Ынсо все больше и больше бледнело, губы становились тоньше и почти пересохли. Внешние уголки глаз опустились, веко слегка подергивалось. Она проходила как призрак мимо всего, что находилось поблизости, и еле держалась на ногах. Казалось, что могла бы упасть даже от прикосновения крылышек пролетающего воробья, и ей больше ничего не оставалось, как только идти по бетонному тротуару.

В таком состоянии Ынсо остановилась около ограды старинного дворца. Тут внезапно опомнилась – сегодня она впервые не пошла на работу. До обеда у нее был выходной, так как нужная запись уже была, а вот на три часа была назначена запись новой воскресной передачи.

Выходя из дома сегодня утром, она планировала после обеда с Пак Хёсон пойти на работу. Чтобы удостовериться, нащупала в сумке сценарий и ужаснулась. Вполне возможно, что запись уже сделана, ее ждали, но она не появилась, поэтому они могли положиться на импровизацию диктора. Время от времени такое случалось.

Бывало, что и она опаздывала, и запись начинали без нее с импровизации диктора, а когда – несколько минут спустя после начала записи – приходила, хоть продюсер и строго спрашивал, что с ней стряслось, особых проблем не возникало. Но вот сегодня они оказались в затруднительном положении: прошло сначала десять минут после начала записи, потом двадцать, а Ынсо так и не появилась. Более того – вспомнила только сейчас, а в воскресенье шла передача, которая знакомила слушателей с современной поп-музыкой, созданной на основе классических произведений, плюс передача «Эссе»: в обоих случаях диктору невозможно было обойтись только одной импровизацией.

Сегодня должны были передавать песню Midnight Blue Луизы Такер. Midnight Blue – поп-вариация на мелодию Патетической сонаты Людвига ван Бетховена в исполнении Луизы Такер – ученицы класса оперного вокала известного лондонского университета Гилдхолл. Еще во время учебы в университете она решила пойти по пути поп-вокала и исполнила Midnight Blue. Прошлой ночью Ынсо искала материал по истории создания этой песни и наткнулась на статью под названием «Навсегда исчезнувший вчерашний день». Она нашла в возгласе Луизы Такер теплые слова, доносившиеся как из мира фантазий: «Прошу тебя дай мне услышать эту музыку. О! Прошу тебя дай мне услышать музыку!»

Ынсо прислонилась спиной к каменной ограде дворца.

Посмотрела на часы – было уже семь: «Они, наверное, уже ушли домой. Даже если я сейчас позвоню, ничего уже не изменить». Перед лицом то всплывало, то опять исчезало недовольное лицо продюсера Кима, который любил точность в любой работе. Охваченная тревогой и беспокойством, она поспешила к телефонной будке, которая была недалеко от дворцовой ограды. Вошла в пустую будку, из кошелька достала телефонную карточку и набрала номер.

– Алло? – услышала она знакомый голос и растерялась.

– Алло? – в трубке звучал голос не продюсера Ким, а ее матери: вместо рабочего номера Ким она набрала домашний номер в Исырочжи.

– Алло?

Молчание.

– Говорите.

Ынсо продолжала молча держать трубку.

– Алло? Алло?

В глазах Ынсо все потемнело, она не могла сказать и слова.

– Алло?

Вконец измучившись, Ынсо хотела положить трубку, как с языка сорвалось:

– Мама?

– Ынсо?

Молчание.

– Ынсо, это ты?

– Да, мама. – Когда Ынсо произнесла слово «мама», последние силы оставили ее. Она прижалась спиной к стеклу телефонной будки с таким шумом, что мать в трубке спросила:

– Что случилось? Алло?

Молчание.

– Ынсо? Ты меня слышишь?

Молчание.

– Ынсо?!

«Мне страшно! Я так боюсь!»

– Ынсо? Ынсо, где ты? Алло? Где ты?

– Ничего… Со мной все в порядке. Я просто позвонила. Ису в порядке? Я просто позвонила, просто. Просто так. Шла по улице и внезапно вспомнила, вот и позвонила…

– Ынсо?

Продолжая держать трубку, она присела на корточки в телефонной будке. Вмиг из ее души пропала придуманная неловкость, все терзания по отношению к матери, одиночество – все бесконечно мешавшее приблизиться к матери.

В носу стало жечь, защипало глаза.

– Ынсо? Ынсо?

Не зная, что произошло, мать только и могла что звать и звать дочь.

– Как мне теперь жить?

Ынсо выронила трубку.

«Да, как мне теперь жить? Как прикажете мне сейчас жить?!»

Даже не подумав повесить упавшую трубку на место, она еще посидела немного и вышла из будки на улицу. Что она еще могла сказать?

Ынсо крепко зажмурилась и только сейчас поняла, что, если Ван, эта холодная статуя, к которой она стремится всей душой, не полюбит ее, она умрет. «Наверное, это единственный и лучший выход для меня…» – Ынсо снова зажмурилась, понимая, что остался только один путь, на который она боялась ступить.

Ынсо села в такси.

«Но все равно мне есть что тебе сказать: моя любовь такова, что я готова умереть, если ты не полюбишь меня, но прежде мне надо тебя увидеть. Мне надо услышать все это от тебя лично, и я услышу. Услышу лично от тебя слова, какие бы они ни были».

Ынсо не поехала на работу Вана, а остановила такси перед парикмахерской Хваён. Стоя перед стеклянной дверью парикмахерской под названием «Су», она стала наблюдать за работой Хваён: та подстригала девушку, скорее всего старшеклассницу, и эта картина казалась Ынсо такой мирной и спокойной. Сейчас это была не та Хваён, которая однажды на рассвете постучалась в ее квартиру и, рыдая, мучила ее вопросом: «Что мне теперь делать?»

Перед Ынсо стоял обыкновенный парикмахер. Это показалось непривычным и странным. Не решаясь открыть дверь в парикмахерскую и войти к Хваён, она подошла к телефонной будке напротив парикмахерской.

На этот раз, хотя она точно помнила номер рабочего телефона Вана, все-таки достала записную книжку и, проверяя каждую цифру, набрала его номер.

– Алло? – трубку взяла Пак Хёсон.

Ынсо рассчитывала только позвонить в пустой офис, так как, по ее расчетам, все должны были уже уйти с работы, но, когда трубку взяла Пак Хёсон, она оцепенела.

– Алло?

Придя в себя от звуков ее голоса, Ынсо все-таки попросила позвать Вана.

Пак Хёсон, конечно же, узнала ее по голосу, но было уже все равно.

«Потому что тебе первому стало все равно. Ты первый перестал замечать меня, когда я была рядом с тобой, поэтому я тоже не буду обращать внимания».

– Минуту, пожалуйста. – Пак Хёсон прекрасно знала, кто звонит, но не придала этому никакого значения и передала трубку Вану.

– Да.

Как только голос Вана послышался в телефонной трубке, Ынсо потеряла дар речи.

– Алло?

Молчание.

– Алло?

И откуда только взялись эти силы? Ведь у нее не осталось уже никаких сил, которые можно было бы потерять. Но, наконец, услышав голос Вана, она собрала всю силу воли, чтобы не упасть.

– Да кто это, наконец?! – проговорил не понимающим тоном Ван.

На какое-то мгновение показалось, что Ван вернул трубку Пак Хёсон или вовсе отошел от телефона, но в трубке снова послышалось:

– Алло?

– Это я. Я, Ынсо.

Молчание.

– Я, Ынсо.

Молчание.

– Давай встретимся. Было бы лучше встретиться.

– Сейчас? Где?

– Я сейчас около своего дома. Я приеду к тебе.

Какое-то время Ван ничего не отвечал. Ынсо нервно сжала губы и слегка прикусила их. Между ними повисла мучительная тишина. Ван первым нарушил ее:

– Мне нечего тебе сказать.

Ынсо взяла трубку двумя руками, словно это было лицо Вана, и прижала к себе близко-близко:

– А мне есть что сказать. Нам надо встретиться. – Ынсо прижала трубку к лицу так близко, словно слилась с ней. – Я скучаю по тебе.

Молчание.

– Мне надо увидеть тебя только раз. Всего лишь раз.

– Я приеду к тебе, когда закончу работу.

– Нет! Я не хочу здесь ждать. Вдруг ты снова не приедешь. Я приеду сама. Я приеду к тебе.

Молчание.

– Я приеду.

«Да, я приеду. Приеду и увижу тебя. Посмотрю прямо тебе в лицо. В твои глаза».

– Что ж, приезжай. Приезжай к моему офису. Знаешь кофейню «Рассвет»? Это напротив. Увидимся там. От твоего дома далековато. Я подойду туда через час.

Молчание.

– Поняла?

Молчание.

– Все поняла?

Он положил трубку, но в ушах все еще звучал холодный тон Вана: «Поняла?»

Ынсо повесила трубку и снова посмотрела в окна парикмахерской. Сидящая на стуле подстриженная школьница выглядела такой аккуратной, а Хваён в руках держала уже не ножницы, а фен и сушила девочке волосы.

Ынсо перешла дорогу, подняв руку, поймала такси.

Ван уже ждал ее в кафе. Входная дверь и одна стена кафе были стеклянными, поэтому снаружи было хорошо видно, кто находился внутри. Как только Ынсо открыла дверь, грохочущая музыка оглушила ее. В таком шуме, чтобы быть услышанными, приходилось кричать на ухо друг другу. Ван курил сигарету, сидя у окна и смотря на улицу, поэтому первым заметил Ынсо.

Ынсо сразу бросился в глаза его синеватый, хорошо выбритый подбородок. Она еще никогда не видела его так гладко выбритым, также впервые увидела его в рубашке, отливающей голубым цветом, и в синем аккуратно завязанном галстуке.

Посмотрев на севшую напротив себя Ынсо, он хотел улыбнуться, но тут же его выражение лица стало непроницаемым. Вокруг за столами сидели несколько мужчин в галстуках, похожие на служащих какой-нибудь компании, и громко разговаривали. Кто-то задел рукавом стакан с водой и уронил его на пол, прибежала официантка и стала подметать веником осколки стекла. Неподалеку от них сидели двое мужчин и тоже о чем-то громко разговаривали. Прямо за Ваном две женщины громко хохотали.

– Что будешь пить?

Молчание.

Вместо ответа Ынсо стала рассматривать женщин, их руки, плечи, блестящие серьги, браслеты и кольца.

Наблюдая за бесцельно блуждающим взглядом, Ван притянул к себе ее руки и крепко сжал. Ынсо перестала беспокойно смотреть по сторонам и устремила взгляд прямо на Вана.

– Не будь такой.

Молчание.

– Не будь такой, Ынсо.

– А что?

Ван положил руки Ынсо к себе на грудь и наклонил голову.

– Что бы я ни говорил, прошу, держи себя в руках. Что бы я ни говорил…

Молчание.

Ынсо резко отдернула руки, так резко, что ударилась об окно. Ван вздрогнул и удивленно посмотрел на нее.

Громыхала музыка, открылась входная дверь, в чайную вошел мужчина с крайне жалким выражением лица, настолько, что невольно притягивал к себе взгляды. Мужчина сел рядом с женщиной, сидевшей прямо за спиной Вана. Не просто сел, а плюхнулся на стул с таким шумом, что Ынсо услышала сквозь громкую музыку, как скрипит прогибающийся стул под весом его грузного тела.

Ынсо пронзительно посмотрела в глаза Вана:

– Скажи мне сам лично.

Молчание.

– Говорю тебе, скажи мне сам.

– Я женюсь на старшей коллеге Пак.

– Скажи так, чтобы я поняла, почему ты на ней женишься.

– Ынсо!

Вдруг раздались всхлипывания только что вошедшего мужчины. Уткнувшись в плечо женщины, он причитал:

– Почему ты так изменилась по отношению ко мне? Почему? Надо же объяснить, почему? Зачем ты тогда завлекала меня? Зачем? – Расстроенный голос мужчины доносился до людей, сидящих вокруг.

Замерев от неожиданности, Ынсо смотрела через плечо Вана, как сотрясается от рыданий мужчины его спина. Женщину, сидевшую рядом с ним, тревожили не мучения спутника, а внимание окружающих – привлеченные странным поведением мужчины, они с любопытством разглядывали их. Пытаясь спрятаться от этих взглядов, она встретилась взглядом с Ынсо, но быстро перевела его на окно.

Ынсо было грустно наблюдать эту картину: женщина была похожа на Вана, а плачущий мужчина – на нее саму.

– Скажи мне так, чтобы я поняла. Убеди меня, зачем тебе жениться на ней?

Во взгляде Вана она легко прочитала: «Что, в конце концов, с тобой творится?!» Но, не опуская глаз, снова спросила:

– Ты любишь ее?

Молчание.

– Скажи мне.

Ынсо стало ещё тяжелее, глядя на женщину, которая, не замечая страданий мужчины – плачет он или нет, – просто отвернулась и смотрела в окно. Ван затушил наполовину догоревшую сигарету и, наверное, тоже хотел бы убежать, как и эта женщина.

Тут послышался умоляющий голос того мужчины:

– Неужели мы больше не можем встречаться?

Но женщина так и не посмотрела на него. Сквозь слезы мужчина сказал:

– Я все могу стерпеть, кроме твоего ухода.

Мужчина так раскис от горя, что женщина хлопнула его по плечу и сказала:

– Ты только посмотри на себя, как тебе не стыдно? Мы же здесь не одни, на нас смотрят.

«Стыдно?» – Ынсо посмотрела на Вана, который так и не смог ответить, любит ли он Пак Хёсон, и усилием воли сдержала подкатившие слезы.

Женщина переложила свою сумочку со стола на колени, посмотрела на мужчину, который, опустив голову на руки, продолжал плакать.

– Можно ли плачем вернуть прошлое? Что же ты хотел, позвав меня на встречу? Просил встретиться, а сам вот так ревешь? – сказала она.

Мужчина поднял голову, посмотрел на женщину и снова уткнулся в стол.

– Разве ж так можно? – Женщина, не в силах больше терпеть плач мужчины, встала и вышла из кафе.

Ынсо следила за ней и сквозь стеклянные двери, пока та не исчезла из вида. Мужчина и не заметил, как она ушла, и все бормотал:

– Если ты уйдешь, тебе ничего не будет, а я? Как же я? Что теперь делать мне?

Ван тоже не выдержал, привстав, спросил Ынсо:

– Может, уйдем?

Ынсо, не двигаясь с места, посмотрела на Вана, готового уйти, и снова спросила:

– Ответь мне, ты любишь ее?

Молчание.

– Тогда я спрошу по-другому. А меня ты любишь?

Ван снова сел.

Плачущий мужчина бессильно встал, хотел уйти, но подметавшая стеклянные осколки официантка обратилась к нему:

– За чай заплатите.

Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака деньги, расплатился и открыл двери.

В чайную «Рассвет» ворвался уличный шум.

– Ты не любишь меня?

Ван опять промолчал, достал сигарету и поднес к губам.

«Что толку от такого вопроса?! Даже если и получу ответ, не смогу его понять. Ох, пусть же, наконец, затихнет все вокруг: эта музыка, эти машины, эти шумные разговоры окружающих!»

Ынсо наблюдала: мужчина вышел, постоял перед кафе, не зная куда идти, прошел несколько шагов в одну сторону, вернулся на прежнее место. Еще не зажегся зеленый свет, как он внезапно бросился на дорогу, и проезжающее такси сбило его.

– О нет! – Ынсо припала к окну руками.

Только тогда Ван посмотрел на улицу. Из машины, которая сбила мужчину, выскочили таксист и пассажир. Шедшие с работы люди останавливались – в одну секунду все вокруг всполошилось. Приехала полиция.

Ван и Ынсо смотрели на улицу до тех пор, пока все не успокоилось. Они видели, как мужчину увезли в больницу на другом такси, а водитель, который был за рулем сбившего такси, вместе с полицейскими смотрел ему вслед. Кто-то принес воды – смыть с дороги кровь.

Ынсо первая отвела взгляд.

Она всего лишь хотела, чтобы Ван ее утешил, хотела спросить, до каких пор она будет чувствовать эту дикую боль в своем сердце? Она хотела сказать Вану: «Не будем расставаться, что бы ни случилось, давай советоваться друг с другом».

– В чем я виновата?

– Это не ты виновата.

– Так в чем дело?

– Я отвечу. Пак Хёсон нужна мне. Она станет мне опорой…

Хорошо, я все скажу тебе. Я не могу уйти от тебя, делая вид, что ничего не случилось. Я хотел бы… Как я могу это объяснить? Мне нужна Пак Хёсон, поэтому я женюсь на ней.

Молчание.

– Любишь… Ты спросила, люблю ли я? Можем ли мы любить по-настоящему? Возможно ли то, что называют любовью, в таком сложном мире?

Не старомодно ли стало в наше время любить и страдать по кому-нибудь до смерти? Не слишком ли много вещей, которым следует себя посвятить?

Посмотри, сколько всего разделяет двух людей – фильмы, музыка, видео, да еще и работа. Теперь я смотрю, ну хотя бы и на обертку от жевательной резинки, и уже начинаю думать, сколько же надо затратить людям сил и времени, чтобы сделать ее? Тут тебе не жизнь в деревне Исырочжи.

Я изменился. Ты только посмотри на эту музыку, которая не дает нам нормально говорить, хоть мы и сидим друг против друга. Если присмотреться, то все это – только ничего не значащие мелочи жизни.

Но, подумать только, ради этих мелочей мы живем.

Любовь? Жить любовью слишком устарело.

Пока Ван говорил, что время бежит быстро, что жить только одной любовью уже давно устарело, за окном начали зажигаться фонари: зажглись белые флуоресцентные лампы в магазине компьютеров, затем рядом в магазине электротоваров загорелись оранжевые огни, вспыхнули уличные ртутные фонари вдоль рядов гинкго.

Ынсо наблюдала, как зажигаются огни на улице.

«Как светло! – Она смотрела на освещенную ночную улицу. – Кто знает, может, этот свет не дает сиять чему-то другому, потому что он светит всегда. Тут всегда так светло, что нет звезд, а чтобы увидеть звезды, нужна темнота».

– Помнишь, как мы раньше ловили черепах? – задумчиво проговорила Ынсо. – Однажды я схватила черепаху и вместе с ней упала в воду. Казалось, что не я поймала ее, а она поймала меня и потащила за собой. Я чуть не плакала, а ты стоял рядом и говорил, что черепахи на самом деле могут утащить людей в открытое море. Ты посоветовал мне отпустить руки, но я семенила вслед за ней и погрузилась в воду, тогда ты добавил, что больше всего черепахи утаскивают в море девчонок.

Молчание.

– А знаешь, что я думала тогда?

Молчание.

– Я долго не отпускала руки и шла за ней, хотела, чтобы черепаха утащила меня в море, но, к сожалению, я не утонула в нем, а только разбила себе лоб о подводный камень.

Молчание.

– Этот шрам остался навсегда. – Ынсо приподняла челку, приблизила лицо к Вану и показала свой лоб, а струившийся с ночной улицы свет осветил шрам на лбу. Она вяло опустила руку. –  Тогда я не понимала значения твоих слов «утащит в море». Теперь понимаю: если бы такое случилось со мной еще раз, я бы ни за что не разжала руки, но почему все так поздно до нас доходит?

Почему понимаем, когда это случается и ничего уже нельзя изменить?

Мы хотим знать и понять, но жизнь так сложна, что остается просто жить и страдать, поэтому, наверное, так долго не прекращается боль.

Когда я шла сюда, думала, что мне сказать тебе, но так ничего не смогла придумать… Но сейчас, глядя на тебя, мне стало понятно, почему я ничего не придумала.

Молчание.

– Я и представить не могла твоего выражения таким, все старания были попусту. – Ынсо в упор посмотрела на Вана. – Никогда еще не видела твоего лица таким – запомню его и никогда не забуду. Твое сегодняшнее лицо.

Смотря на молчавшего друга, Ынсо боролась с собой, боролась с раздирающим душу и вот-вот готовым вырваться воплем: «Давай не будем расставаться!» Хотя мысленно она осуждала Вана, а в душе давно поняла его и боролась только со своими чувствами.

– Что мне делать? Что мне остается после тебя?

Молчание.

– Я не хотела тебя спрашивать… Лучше б мне и не слышать твоего ответа… Я думала, что ты не сможешь мне сказать причины, почему женишься на ней. Думала, что ты ни за что не ответишь мне, сколько бы я тебя ни спрашивала. Лучше было бы мне ничего не знать, только потом узнать о твоей свадьбе от кого-нибудь другого, узнать, что у тебя родились дети… Так было бы лучше…

В кафе «Рассвет» музыка становилась все громче и громче. Каждый раз, когда люди входили и выходили, шум музыки сливался с шумом машин на улице.

Ван ничего не говорил, но и не слушал, лицо ничего не выражало.

Несмотря на шум вокруг, Ынсо что-то говорила. Сначала Ван пытался ее слушать и даже наклонился поближе вперед, но потом откинулся на спинку стула: «О чем она сейчас говорит?»

Ынсо посмотрела на Вана. Он продолжал сидеть, откинувшись назад. Со всех сторон гремела музыка.

«Что я хотела сказать ему? Почему сижу здесь? Неужели я сижу здесь для того, чтобы сказать: хорошо, что ты женишься, но не рожай детей от другой женщины?»

Ынсо встала.

«Неужели я никогда больше не увижу его? Как я должна жить без встреч с ним?»

Пошатываясь и пытаясь поймать равновесие руками, она вышла на улицу, и сквозь стеклянные двери увидела Вана. Ей очень хотелось, чтобы он выбежал вслед за ней и вернул ее, но он остался сидеть и смотреть в потолок, откинувшись назад, а свет освещал его такое чужое лицо.

Ынсо повернула голову и посмотрела на свет светофора на противоположной стороне улицы – под светофором на другой стороне стояла Пак Хёсон. Когда зажегся зеленый, Пак Хёсон легкой элегантной походкой перешла улицу и вошла в «Рассвет». Она села на освободившееся после Ынсо место напротив Вана, который откинулся на спинку кресла и смотрел в потолок, и, чтобы обратить на себя его внимание, постучала по столу.

«Неужели на этом пейзаже, видимом сквозь стеклянную дверь, закончилось мое прошлое?»

Ынсо посмотрела на место, где только что сидела сама, теперь там сидела Пак Хёсон. Посмотрела и отвернулась.

Две горлицы

Ынсо все ждала и ждала зеленого светофора, но поскольку он все никак не загорался, решила перейти дорогу на красный свет, и уже выставила ногу на проезжую часть, как ноги подкосились, и она рухнула у светофора. Еще долго она неподвижно сидела на бордюре между проезжей частью и тротуаром.

Надвигалась глубокая ночь, людей становилось все меньше, на красный свет неисправного светофора проезжали единицы машин. Неподалеку стоял с виду пьяный мужчина средних лет, опустив голову, что-то бормотал себе под нос, размахивая руками.

Ынсо так сильно устала, словно проделала далекий путь и была не в силах подняться, она все продолжала сидеть на том же месте. «Надо вставать», – пыталась заставить себя она, но понапрасну.

Она подняла голову и посмотрела на небо – над зданиями нависла туманная пустота; затем снова опустила глаза, по всему телу прошла дрожь. Еще недавно со лба градом катился пот, а тут задрожали губы:

«Что мне теперь делать?» – на глаза навернулись крупные слезы, она обхватила колени руками и почувствовала, что кто-то тормошит ее плечи:

– Ынсо? Это вы?

Это была Хваён. Она стояла на дороге под светом светофора и с удивлением смотрела на Ынсо, потом села рядом и заглянула ей в лицо.

– Почему вы тут сидите? – Хваён с удивлением осмотрела дрожащую Ынсо. – Ну что вы! – она взяла руки Ынсо в свои. – Что случилось? – не успокаивалась Хваён. Она поставила полиэтиленовый мешочек, который держала в руках, и погладила Ынсо по лицу. – Почему вы так дрожите? Холодно? Давайте вставайте! Я отвезу вас домой.

Хваён, поддерживая Ынсо, перевела ее через дорогу, а мешочек Хваён и сумочка Ынсо так и остались лежать позади. Пока они переходили дорогу, на светофоре все также горел красный свет.

Только перед дверьми лифта Хваён вспомнила, что оставила свой мешочек около светофорного столба, а потом заметила, что и на плече Ынсо не было сумочки.

– Постойте немного вот здесь. – Хваён прислонила Ынсо к стене около лифта и повернулась, чтобы идти, как Ынсо взяла ее за руку:

– Куда вы?

Хваён посмотрела в лицо Ынсо и тепло улыбнулась:

– Никуда, просто мы оставили под светофором вашу сумочку и мою картошку. Подождите, я быстро. С картошкой-то ничего не станет, а вот сумочку надо принести, не забрал бы кто, как вы без нее? Подождите меня здесь. Или хотите подняться домой?

– Нет, – Ынсо мотнула головой.

Хваён прислонила Ынсо поудобнее к стене и побежала в обратную сторону. Провожая взглядом убегающую подругу, Ынсо соскользнула вниз по стене, скрестив ноги.

Она сидела и ждала, когда снова появится Хваён. Пытаясь унять дрожь и заставляя себя держать слипающиеся глаза открытыми, она думала: «Отчего же так холодно?» – и это была последняя мысль, которая мелькнула у нее в голове.

Лифт ли это? А может, это и кабинка фуникулера, зависшего в горах, не важно что, – но оно поднималось вверх и вдруг остановилось. Внутри, кроме Ынсо, не было никого. То, что она была здесь одна, показалось странным. На мгновение двери открылись, и Ынсо высунула голову наружу, но дверь с силой захлопнулась, и голову зажало между створками. Снаружи была темнота. Лифт ли, фуникулер ли – она чувствовала, что висела в воздухе. Стеклянная, а может и алюминиевая, дверь не открывалась. Чем больше она старалась высвободить свое лицо, тем больше оно искажалось и мялось. А неподалеку кто-то стоял и наблюдал за ее мучениями. Этот кто-то смеялся. Ынсо, пытаясь разглядеть это лицо, перестала моргать. Этот некто только стоял и смеялся, наблюдая, как сильно расплющивается лицо Ынсо. Как ни странно, у человека, преследовавшего ее, шевелился только рот, но у него не было ни глаз, ни носа, ни щек.

– Я скоро превращусь в лепешку, а вам смешно! – Ынсо мучалась не столько из-за разрывающегося на части лица, а потому, что кто-то смотрел на ее мучения и смеялся.

– Вытащите меня отсюда! – взывала она, но этот кто-то продолжал стоять.

Сквозь смех промелькнуло, наконец, чье-то лицо. До этого она не могла распознать, кто это был, и все время недоумевала: «Да кто же это, в конце концов, так смеется?!» Временами это лицо напоминало лицо матери, временами – лицо брата Ису, а в какой-то момент она узнавала даже свое собственное. Но лицо, которое смеялось над ней, без глаз, без носа и безо рта, оказалось не чьим иным, как лицом Вана.

Ынсо открыла глаза. Увидела потолок, на нем медленно проявился рисунок в цветочек. Увидела белую скатерть с кружевной каемкой, круглые в деревянной оправе часы, и только потом поняла, что проснулась не в своей комнате.

Она подняла руки и потрогала лицо. Хоть она и проснулась, но ей все еще казалось, что сон продолжается и она никак не может опомниться от него.

Ей все казалось, что лицо расплющено в непонятных стеклянных или алюминиевых дверях странной кабинки, зависшей в воздухе, и она продолжала ощупывать свое лицо. Вспомнила образ Вана во сне и почувствовала, как страшно устала, но тут перед ней появилась голова радостно улыбающейся Хваён:

– Очнулись?

Ынсо вздрогнула и попыталась приподняться на руках, но Хваён снова уложила ее в кровать.

– Не двигайтесь. Все хорошо. – Хваён повернула ее на бок, а сама встала и принесла кружку. – Выпейте-ка. Это отвар из жужубы с медом.

Ынсо протянула руку, но Хваён сама, придерживая за спину, приложила кружку к ее губам.

– Знаете, я ради вас растопила две коробки льда из морозильника. – Хваён подняла две пустые коробки, стоявшие около кровати на полу, и показала их Ынсо.

– Где я?

– У меня дома.

Молчание.

– Вы все время кричали. Просили вытащить вас!

Молчание.

– Знаете, как я беспокоилась! Когда вернулась с вашей сумочкой и моей картошкой, то увидела вас спящей около лифта у стены. Я вас потрясла, но вы не просыпались, я кое-как на спине дотащила вас до моей квартиры, но вы так и не пришли в себя.

Казалось, что вы не спите, а бредите. – Глаза Хваён были наполнены тревогой, видно было, что она действительно перепугалась, потом улыбнулась и продолжала: – Вы все время дрожали, как будто от холода, а лоб был горячий. Вот посмотрите, я достала зимнее одеяло и укрыла вас, только тогда вы перестали дрожать. Укрыла вас теплым одеялом, а на лоб положила мешочек со льдом и меняла его несколько раз. Я металась по комнате и не знала, вызвать скорую помощь или нет, но тут вы проснулись.

Ынсо выпила отвар до дна. Хваён подняла стоявший рядом чайник, снова наполнила чашку и приложила к губам Ынсо.

– Попейте еще. От жара вы потеряли много жидкости.

Увидев, как Ынсо послушно выпила второй стакан отвара, Хваён радостно улыбнулась, поставила поднос с кружкой на стол и встала.

За спиной Хваён что-то мелькнуло, Ынсо заметила на настенной полке рамку с фотографией, на ней был изображен улыбающийся новорожденный ребенок в распашонке.

Вернувшись, Хваён увидела, что Ынсо рассматривает фотографию, и улыбнулась:

– Мой.

Молчание.

– Сейчас… он уже большой должен быть. Я его только таким и видела, как на фотографии.

Когда Хваён поймала на себе вопросительный и в то же время удивленный взгляд Ынсо, то рассмеялась, наклонившись вперед, а затем рассказала с такой легкостью, как будто ничего особенного и не случилось.

– Не смущайтесь. Поначалу я так не рассказывала, я совсем не могла об этом говорить, не могла даже смотреть на эту фотографию, а не то чтобы выставить ее, как сейчас. Сначала любой звук напоминал мне детский плач: проезжала ли машина, скрипели ли ножницы при стрижке волос, работала ли стиральная машина, и даже звук кипящей воды в чайнике казался детским плачем.

Можете ли вы себе представить, насколько ужасно было мое состояние? И вот однажды я не смогла даже вспомнить его лица, тогда я поставила фотографию, которую прятала после всего случившегося в книге.

Но что толку, если подумать, что сейчас он совсем другой…

Хваён положила свою руку на лоб Ынсо, ей передалось тепло ее ладони:

– Температура уже спала. Все еще холодно? Вы знаете, что лежите под зимним одеялом?

Ынсо беззвучно засмеялась, накрывшись с головой. Хваён со всех сторон подоткнула под нее края одеяла.

– Раз вы лежите под теплым одеялом и вам не жарко, значит, дрожь еще не прошла. Видимо, вы сильно переутомились. Что вы такое могли делать, раз захворали в такую жару?

Ынсо молчала.

Хваён зевнула и прилегла рядом с Ынсо.

– Постарайтесь снова заснуть. Я тоже посплю здесь, рядом с вами.

Под теплым одеялом Хваён было жарко, и она легла поверх него.

– Который сейчас час? – спросила Ынсо.

– Три часа.

– Ночи?

– Конечно, ночи.

– И вы из-за меня до сих пор не спали?

– Сон не главное. Знали бы вы, сколько страха я из-за вас натерпелась…

Хваён еще что-то хотела сказать, но замолчала, не вставая с кровати, открыла тумбочку в изголовье и достала сигарету. Зажгла коричневую зажигалку, похожую на гравий с дороги, прикурила, глубоко затянулась и выдохнула.

Ынсо приподнялась. Хваён с сигаретой во рту посмотрела на нее.

– Хватит уже, я, наверное, пойду домой, – сказала Ынсо.

Молчание.

– Как я могу… за такую неожиданную… неоценимую помощь…

Ынсо еще не успела договорить, как Хваён, затушив сигарету о пепельницу, снова уложила ее в постель.

– Просто поспите и ни о чем не думайте, а утром пойдете. Вдруг у вас снова поднимется температура, да и дрожь еще не прошла… Нехорошо быть одной в таком состоянии. Кто знает, может, мне еще придется прийти к вам домой… – Хваён засмеялась, не договорив. – Все может быть. Прошлой весной я заметила, когда приходила к вам, что у вас односпальная кровать, и вам из-за меня пришлось спать на полу. А на моей двуспальной кровати мы легко поместимся. Просто спите, а я побуду рядом.

Молчание.

– Не спится?

Молчание.

– Тогда давайте поговорим, а за разговором и не заметим, как уснем.

Ынсо передумала уходить и снова залезла под одеяло, натянув его по самое горло, подоткнула его под себя – ее действительно еще трясло.

– Что вам приснилось?

– Приснилось?

– Какой-то неприятный или страшный сон? Вы кричали: «Пожалуйста, вытащите меня отсюда!» Кричали и плакали.

Молчание.

– Хотите знать, что я чувствовала, наблюдая, как вы бредите во сне?

«Я говорю во сне? – Ынсо на мгновение закрыла лицо ладонями. – Все тот же сон».

Она часто видела сон про фуникулер, про двери, которые давили ее лицо.

Когда спала одна, она не знала, что с ней происходит во время сна. Только утром, когда чистила зубы и глядела в зеркало, замечала сильно распухшие глаза.

«Значит, я плакала во сне. Но чтобы говорить?!»

– Знаете, а я начала испытывать к вам родственные чувства. Хочется взять вас за руки, хочется обнять… На лице спящего человека отражается то одиночество, с которым он появляется при рождении на свет. Поэтому, я так считаю, нельзя смотреть на человека, которого собираешься возненавидеть, когда он спит. Если хоть раз увидишь человека спящим, каким бы он ни был, никогда больше не сможешь возненавидеть его. Просто не получится. Особо отмечу, вы не сможете возненавидеть и того, кто во сне не может расслабить морщины на лбу.

Молчание.

– Я так испугалась, когда во сне вы стали кричать: «Пожалуйста, пожалуйста!» А потом махать руками и плакать. В тот момент вы напомнили мне мою младшую сестру. Вы, может, и не помните, но вы взяли мои руки и все время гладили ими по своей груди. Погладите и опять плачете.

Молчание.

– Я, наверное, тоже плачу во сне. Иногда по утрам я встаю с опухшими глазами.

Молчание.

– Я не знаю, как я плачу или что говорю, когда сплю. Но бывают дни, когда я вижу похожие сны, а на следующее утро у меня обязательно опухшие глаза.

«Похожие сны?» – Ынсо достала из-под одеяла руку и сжала руку Хваён.

– А что за сон?

– Сон, когда я не могу узнать своего ребенка. Я слышу, как он зовет меня: «Мама, мама!» Но когда я оглядываюсь, я вижу, как ко мне бегут дети, много детей, а я не знаю, кто из них мой ребенок… Во сне я так мучаюсь, словно нахожусь в кромешной тьме среди этих детей.

Хваён положила свою руку поверх руки Ынсо, державшей ее другую руку, потом замолчала и тяжело вздохнула:

– Я понимаю, к чему мне снится этот сон. После его рождения я была вместе с ним всего-то двадцать один день…

Прошло месяцев шесть с тех пор, как нас разлучили, и, когда я видела на улице детей его возраста в коляске, я думала: «Мой малыш тоже уже такой».

Спустя год, когда я приходила на празднование годика детей знакомых, внешне я улыбалась и поздравляла их, но в душе рыдала: «Мой малыш тоже уже так вырос».

Прошло два года, я смотрела на детей лет двух и думала то же самое: «Мой малыш тоже уже так вырос…»

Вот так я и жила. Во сне мне все снятся подросшие дети, к которым я раньше присматривалась и заглядывала в глаза, сравнивая со своим ребенком.

Шестимесячный ребенок в коляске, годовалый ребенок на празднике, двухлетний на улице с мамой…

Когда Хваён рассказывала все это, она не отрываясь смотрела на фотографию в рамке, стоящую на полке. Потом Хваён повернулась на бок, подняла голову и посмотрела на Ынсо:

– А вы? Почему вы такая грустная?

Молчание.

– Не помните?

– Что?

– Когда я привела вас сюда, вы так сильно дрожали, что я достала теплое одеяло и укрыла вас. Потом влажным платком вытерла вам лицо, и уже подумала, что вы уснули, как вдруг вы широко открыли глаза… и бросились ко мне на грудь.

Молчание.

– А потом сказали: «Мне очень грустно!»

Ынсо выпустила руку Хваён. Когда рука освободилась, Хваён легла на спину и стала смотреть в потолок, снова достала сигарету и прикурила, протянула руку и выключила настольную лампу у изголовья. Неожиданно в темноте ничего не стало видно.

– Из-за кого вы так грустите?

Молчание.

– Если не хотите рассказывать, можете и не говорить. Выспитесь сначала. Когда утром встанете, будет легче. Сегодня все так грустно, а завтра будет совершенно другое чувство. Может, именно по этой причине и надо успокаиваться время от времени.

На какое-то время они замолчали. Ынсо почувствовала себя неловко перед Хваён – та рассказала ей все про своего ребенка, а она не знала, как и с чего начать свой рассказ.

– Спите? – спросила Ынсо.

– Нет, – ответила Хваён и в темноте протянула руку, чтобы потрогать лоб Ынсо.

Хваён хотела убрать руку, когда Ынсо взяла ее и прижала к своей груди:

– Его руки всегда пахли сигаретами.

От таких неожиданных слов Хваён сначала растерялась:

– Что?.. А-а! – протянула она, а потом замолчала.

Ынсо услышала во тьме, как Хваён на мгновение повернулась к ней лицом и, снова повернув голову прямо, стала смотреть в потолок.

– Вы, может быть, даже видели его. Помните тот весенний день? На скамейке перед квартирами на площадке?

– Помню. Это было воскресенье. Я шла в сауну… В тот день вы тоже… – Не договорив, Хваён замолчала.

– В тот день я тоже плакала? – Когда Ынсо без затруднений закончила ее фразу, Хваён сказала, обратив тяжелый выдох в легкий смех:

– Да, вы тоже плакали.

– Но это не тот человек, из-за которого стоит плакать.

Молчание.

– Я люблю его. Пусть он больше не любит меня, но я его люблю… Странно, правда? Чем больше он отдалялся от меня, тем дороже для меня становился… С того весеннего дня, с того момента, когда я поняла, что я больше ничего не могу сделать для него, мне, наоборот, захотелось во что бы то ни стало заботиться о нем… Но постепенно дел, которые я придумывала ради него, становилось все меньше и меньше. Ощущали ли вы когда-нибудь грусть потому, что уже не можете встретиться с любимым, что вам больше ничего не остается, как только глупо сидеть без дела или бродить без всякой цели, спотыкаться или врезаться в стеклянные двери?

Хваён подняла свою руку с груди Ынсо, просунув под ее голову, притянула к себе.

– Иногда душа так изнемогала, что не раз появлялось желание бросить заботиться о нем, выкинуть из своего сердца. – В темноте Ынсо слегка прикусила губу. Это была чистая правда, она не хотела быть для Вана обузой и собиралась убить свою привязанность к нему.

«А Ван, да, тот самый Ван, хорошо понимая мои чувства, в момент становился холодным и не замечал меня. А я… – Ынсо грустно улыбнулась. – А я снова и снова пыталась обратить его внимание на себя, на время забывалась от страданий и жила, забывалась и жила…

Люди привыкают не только ко всему хорошему. Да, так бывает. Так и я привыкла к своим мучительным мыслям, к своей грусти. Даже если я и не сошлась с ним, даже если он на самом деле уйдет из моей жизни…»

Ынсо задумалась, что сказать дальше Хваён, но мысли не приходили, поэтому попыталась сказать ей, нет, скорее себе самой, что-нибудь вразумительное.

– Я больше не могла с ним встречаться. Когда его душа куда-то удалялась от меня… я теряла всякую уверенность, избегая конфликтов, крутилась на одном и том же месте, и вот так дожила до сегодняшнего дня…

«Да, это случилось со мной. Я перестала жить ожиданием, что Ван станет прежним по отношению ко мне. А когда надеялась на это, только теряла себя. То, что я узнала о его свадьбе сегодня, вовсе не было неожиданностью для меня. Его свадьба была предсказуема, я давно предчувствовала, что это случится».

– Прекрасно понимая, что больше не могу удержать его, я прихожу в ужас от мысли, что все-таки не могу оборвать все нити, связывающие нас.

В темноте Ынсо прикусила свою губу. Она понимала, что сохранять такие отношения с Ваном так же опасно, как играть с огнем, но ей не хватало силы воли отпустить его, начать жить без него.

Ынсо понимала, что, как бы ни было больно, с Ваном ее связывает тонкая ниточка, которая и является единственным источником ее жизненных сил, понимала, что этой ниточки было достаточно, чтобы выдержать месяцы без него, а потом за одну короткую встречу набраться новых сил, чтобы простить его и жить дальше.

Она опять почувствовала в груди начало нового прилива тоски и, чтобы успокоиться, повернулась на бок. Лежавшая на ее груди рука Хваён соскользнула на пол.

– Я не думала, что мы так быстро расстанемся. Сейчас не осталось ничего, что бы я могла для него сделать. От этого становится грустно. А моя душа ведь навсегда связана с ним… – Ынсо замолчала.

Хваён положила свою руку теперь уже на спину Ынсо и рисовала круги и квадраты. После долгого молчания Хваён проговорила низким голосом:

– Видимо, вы с ним вместе провели свое детство? – Ее голос звучал совсем рядом, можно было дотянуться до нее рукой, но голос казался Ынсо далеким и звучал как эхо, словно в далеких-далеких горах.

– Как вы узнали?

– Потому что нельзя так любить, если не растешь вместе.

– Я часто задавалась вопросом, любила ли я его безусловно все это время, точно так же как в детстве? Сомневалась еще, любовь ли это? Но все сомнения исчезли, когда я представила себе, что он женится и у него будут дети от другой женщины. От одной этой мысли мне стало невыносимо больно. Даже сейчас я никак не могу заставить себя поверить, что он вправду женится. А когда я начинаю думать, что у него будут дети от другой женщины, мне хочется провалиться сквозь землю.

Хваён притянула к себе Ынсо и обняла ее:

– Мне было шесть лет, когда меня отправили жить к тете. Никто ничего мне не объяснил, но в один день я потеряла обоих родителей. Как это случилось, я не помню, помню только, что наш дом находился в здании больницы и помню большое пламя – бушующий огонь, пожирающий наш дом. Помню только, как кто-то выхватил меня из огня и выбросил наружу. Больше в памяти не осталось ничего. А когда я очнулась с обожженной спиной, то была уже в доме тети. Мои родители так больше и не пришли… Потрогайте-ка вот тут. Это след от ожога, который я получила в тот день.

Хваён, высвободив Ынсо из своих объятий, взяла ее руку, просунула под свою одежду и дала потрогать спину. Прикоснувшись, Ынсо тут же сжала ладонь в кулак – настолько ужасны были ее шрамы: вся спина была в рубцах – не было ни одного гладкого места.

– Я думаю, что эти шрамы остались после того пожара. Никто мне ничего подробно не рассказывал.

Молчание.

– Тетя была очень строгой не только ко мне, ко всем. Иногда она закрывала меня одну на чердаке. Так она наказывала не одну меня, но и своих детей – моих двоюродных братьев и сестер, если они делали что-то недостойное в ее понимании. Единственная разница была в том, что, закрыв меня, тетя частенько забывала об этом, а чердак был высокий, темный и страшный. У меня был двоюродный брат на три года старше меня. Однажды, чтобы высвободить меня, он залез ночью на чердак, а я, перепугавшись, накинулась на него с кулаками.

Хваён слегка вздрогнула, Ынсо убрала руку со спины Хваён и, подумав, куда бы ее положить, помешкав, опустила руку на кровать.

– Да, правда, я так его отколотила! Лицо, грудь, плечи… сильно-сильно… а потом ревела у него в объятиях.

Ынсо так же, как это делала недавно Хваён, положила свою руку ей под голову и придвинула ее к себе.

– После того случая я думала, что полюбила его. Даже не так. Поначалу я еще его не любила, просто он оберегал меня. Потому что только он один залезал ко мне на чердак. С шести лет, когда мне становилось страшно, я всегда думала о нем. Вот мне и стало казаться, что это любовь. А когда постоянно думаешь о чем-то, начинаешь верить в это, начинаешь жить этим, дышать…

Молчание.

– Спите?

– Нет.

– Когда я ложилась спать или просыпалась, все время думала о нем. Особенно по утрам, после пробуждения, когда находишься еще в полусонном состоянии и только начинаешь ощущать этот мир, в этот момент ко мне приходила жалостливая мысль, что я одна-одинешенька на всем белом свете. Я сразу начинала думать о нем, и это меня успокаивало. Я верила в него, как в библейского персонажа, верила, что он спасет меня от любых невзгод. Я жила и дышала им, пока не поступила в старшие классы.

Молчание.

– Когда мне исполнилось двадцать лет, я родила от него ребенка… Всем сказали, что ребенок дядин, якобы он нагулял на стороне… И теперь он живет с ними, как их дитя… Не знаю, какое наследство оставили мне родители, но тогда тетя заплатила за мою учебу на парикмахера, а потом купила мне парикмахерскую и эту квартиру…

– А после вы с ним больше не встречались?

Молчание.

– Совсем не было вестей от него?

– Это я о себе ничего ему не сообщала… Но с прошлого года он стал приходить ко мне. Я думала, что хорошо спряталась от него, а он все-таки нашел меня. Он уже пришел из армии, начал работать… Теперь-то я знаю, что в этом мире он единственный дорогой мне человек. Я поняла это только теперь, а до этого по нескольку часов держала его за дверью, а в итоге все равно впускала. А теперь он бьет меня кулаками, потом плачет и обнимает.

Хваён издала странный звук, не похожий ни на плач, ни на смех. Ей больше нечего было добавить, и спустя минуту безмолвия, как будто насмехаясь, сказала:

– И такое с людьми случается, Ынсо. Когда мы встречаемся, нам так жалко друг друга, но, поскольку мы ничего не можем сделать друг для друга, мы только причиняем себе боль, а расстаться не можем.

Хваён замолчала, а потом, как будто обращаясь к кому-то, задумчиво проговорила:

– Я часто спрашиваю себя, на самом ли деле я люблю его – своего брата?

Правда ли боюсь начинать все сначала? Хотя я и делаю вид, что отталкиваю его, но одновременно и принимаю… Да, с одной стороны, мне страшно все начинать с чистого листа. Но каждый день я обещаю себе, что с ним нельзя… нельзя с ним больше видеться… Нельзя! Больше не буду с ним встречаться.

Хотя Хваён и говорила, что больше не хочет его видеть, Ынсо понимала, что она никогда не сможет с ним расстаться, и Хваён, словно догадываясь об этом, продолжала:

– Я жила с надеждой о нем двадцать лет, ровно столько мне потребовалось, чтобы расстаться с ним… А сколько времени вы знаете своего мужчину? Во всяком случае, необходимо как можно скорее понять… Понять, что среди многих людей на свете он единственный для вас. Мне надо было осознать это раньше, но я опоздала. Хотела все вернуть назад, но уже так далеко зашла, что не смогла найти обратный путь…

Голос Хваён задрожал, как в тот весенний день:

– Бывает такое… Бывает… – все повторяла и повторяла она, бормоча, – бывает…

– Спите? – спросила через некоторое время Ынсо, но ответа не последовало.

В темноте Ынсо приложила свою ладонь к лицу Хваён, и она стала влажной от слез. Ынсо лежала тихо и чувствовала, как сквозь дыхание Хваён иногда прорываются редкие всхлипывания, и уже подумала, что пора вернуться домой. Она попыталась вытащить руку из-под головы Хваён, когда та, повернувшись, пробормотала:

– А бывает, что иногда мне кто-то говорит:

«Прорывайся и выходи. Прорывайся и выходи…»

Тогда Ынсо глубже просунула руку под голову Хваён, легла поудобнее, крепко обняла ее и подумала, засыпая:

«Говоришь, надо прорываться?»

Осень

Как-то шла по улице и увидела на стене афишу с надписью:

«Любовь – это когда не жалеешь времени для друга».

Сразу же вспомнила о тебе. Вспомнила,

что с какого-то момента у тебя нет для меня времени.

И, стоя перед этой афишей, приклеенной на толстый слой клея,

с ужасом поняла, что ты меня не любишь.

И так я живу день ото дня.

Год спустя – сентябрь

Ынсо вынула из широкой и глубокой миски стебли таро[15], которые сварила вчера, предварительно замочив крутым кипятком и оставив в воде на ночь. Если их не ошпарить кипятком и не вымочить, они будут грубыми и терпкими. Сейчас же они стали мягкими и нежными на вкус.

Это свекровь еще весной посадила таро под гранатовым деревом у себя во дворе. Собрав урожай, она высушила стебли таро и отправила по почте сыну. О том, что Сэ очень любил салат из стеблей таро, Ынсо узнала только после свадьбы. Свекровь разводила это растение у себя в огороде и все приговаривала: «Корейский таро вкуснее, почему же на рынке продают только семена японского?» А когда пришло время выкапывать клубни, она говорила: «Японские хоть и больше, а наши крохотные вкуснее».

Ынсо вынула из воды стебли таро и досуха отжала. Мелко нарезала креветки и устрицы. Из кухонного шкафа достала миксер, размолола в нем семена дикого кунжута, добавила немного воды и еще раз прокрутила, получив соус.

В момент, когда она готовила салат из стеблей таро, ее всегда преследовал голос свекрови. Так и сейчас она откуда-то из-за спины будто говорила: «Соус из дикого кунжута имеет нежный аромат и сам по себе содержит масло, поэтому при тушении стеблей таро с кунжутным соусом не нужно добавлять растительное масло».

Однажды во время готовки этого салата Ынсо задумалась: сейчас размолоть семена кунжута в миксере не занимает и минуты, а как же раньше это делали, когда Сэ был еще маленьким? Как-то раз Ынсо спросила об этом Сэ:

– Как ты думаешь, как раньше мололи семена кунжута?

– Не знаю, может, в каменной ступке? – Сэ пожал плечами.

– В каменной ступке? Кунжутные семечки? – удивилась Ынсо.

– А как еще-то? – ответил Сэ.

Ынсо поставила на плиту сковороду и зажгла газовую конфорку. На разогретую сковороду положила отжатые стебли таро, нарезанные креветки и устрицы, добавила чеснок и красный перец. Подсолила черным соевым соусом, добавила кунжутный соус и начала тушить.

Жидкость на сковороде становилась все гуще, на кухне сразу же распространился аромат кунжутных семян. И тут Ынсо снова услышала в голове голос свекрови: «Стебли таро свари заранее и остуди. Потом надо будет только потушить их с мякотью креветок и устриц, а затем опять остудить. Другие салаты можно есть теплыми, а вот салат из стеблей таро только холодным, тогда запах кунжута будет ярче».

Обычно Ынсо делала салат из таро для того, чтобы отнести его на работу Сэ. Она положила его в салатницу, закрыла крышкой, завернула в платок, сняла фартук и переоделась. Закрыв дверь на веранду, она вышла из квартиры и уже вставила ключ в замок, но вспомнила, что забыла салат, снова открыла дверь и вернулась на кухню, взяла приготовленный обед и вышла. Она села в машину, припаркованную перед домом, и поехала к Сэ.

«Знать-то, осень пришла». – Ынсо заметила это только сейчас по дороге на работу к Сэ. Стоявшие вдоль дороги призрачные платаны[16] судорожно дрожали от холода, может потому, что ветер стряхнул с них все летнее одеяние.

«Уже осень. – Стоило Ынсо подумать об этом, как в ее голове всплыл образ села Исырочжи. – А как там Ису?» Как только она подумала о брате, все поплыло перед ней.

Ису позвонил ей днем раньше и сказал, что не хватает рук собирать упавшие каштаны. Они уже поспели, и на ветках висят треснувшие колючие шарики, из которых виднеются коричневые плоды. Ису еще добавил, что из-за того, что в этом году летом было больше дождей, чем солнечных дней, рисовые колосья полупустые и жатва не доставляет никакой радости. Поняв, что Ынсо не собирается поддерживать разговор, он спросил:

– Как ты? Теперь уже лучше?

«Нет, не лучше», – помрачнев, ответила себе Ынсо. От одной этой фразы душа выкинула, как черную грязь лимана, ее прошлое – все за раз.

Пока Ынсо медлила с ответом, Ису, запинаясь, пару раз позвал ее по имени и засмеялся. Если бы Ынсо не была замужем, то Ису обязательно позвал бы ее домой в деревню. Но теперь он не мог себе такого позволить и подавил эту мысль смехом. Но Ынсо, с грустью понимая, что именно хотел сказать брат, обнадежила его:

– Ису, я как-нибудь приеду.

– Не надо. Я сам приеду. Меня пригласили на свадьбу в Сеул.

– На чью свадьбу?

Ису замешкался с ответом.

– Я спрашиваю, на чью свадьбу? – снова переспросила Ынсо.

– А, ну да. Помнишь ли ты Намсу?

Ынсо сделала вид, что не знает его, и Ису продолжал:

– Ну, тот самый двоюродный брат Вана, мой ровесник… В прошлом году его семья почему-то бросила дом в деревне и переехала в Сеул. Не помнишь?

Ынсо помнила это, но помнила не Намсу, о котором говорил Ису, а Вана. Как долго не слышала она его имени от других людей. Каждый раз, когда оно неожиданно всплывало в памяти, она топила его в глубине сознания.

Ису сказал, что по приезде в Сеул позвонит ей, и отключился, но Ынсо еще долго держала телефонную трубку, до тех пор, пока к ней не подошел Сэ и не забрал ее из рук Ынсо.

Ынсо припарковала машину перед воротами школы, где работал Сэ, подошла к воротам, держа в руках обед. Главные ворота были закрыты, открытой осталась только маленькая боковая дверь. Сидевший без дела старый вахтер узнал Ынсо, встал и кивнул ей, улыбнувшись:

– Подождите, пожалуйста. Я позвоню.

Она поздоровалась и осталась ждать. Дозвонившись до Сэ, вахтер громко закричал:

– Господин Ли! К вам пришла жена. Спуститесь, пожалуйста. – Он положил трубку и с улыбкой обратился к Ынсо: – Подождите немного. Правда же, господин Ли хорош? Учитывая, как он усердно работает в школе, сразу становится ясно, какой он дома. Так или иначе, вам надо внимательнее следить за ним. Тут, знаете ли, столько школьниц, которым он нравится… А! Вот и он сам!

Сэ вышел с извилистой дорожки к цветочному газону, где стояла скульптура школьницы с прической каре.

Ынсо поклонилась пожилому вахтеру и пошла навстречу. Сэ взял у нее из рук салатницу с обедом.

– Я ж тебе говорил, что не надо. Зачем ты? – как бы ворча, сказал Сэ и засмеялся.

– Почему ты не разбудил меня утром? Ты тихо уходишь на работу, а я что? Мне же тоже что-то надо делать…

– А ты знаешь, сколько было времени, когда ты легла спать?

– М-м, нет.

– Четыре часа! Ты легла в четыре! Разве я могу в таком случае будить тебя?

– Извини.

– Да ничего… Ты же работаешь. За это не надо извиняться, но…

Сэ прервался на полуслове и засмеялся. Ынсо уже выучила наизусть, что мог бы сказать Сэ. Вот сейчас, например, он скажет:

– Испортишь свое здоровье. Зачем тебе столько работать? Не то чтобы я хочу, чтобы ты не работала, но все же… Нельзя ли чуть меньше работать?

Сэ не сказал: «Меньше работай!», а сказал:

– Нельзя ли чуть меньше работать?

Ынсо, не зная, что ответить на вопрос, который Сэ уже не раз задавал ей, невнятно пробормотала:

– Еще не время… – сказав, тут же переспросила саму себя: «Время? Какое еще время?»

– Ты бы хоть завтракал перед работой… А то так, на голодный желудок… Даже к молоку не прикоснулся…

– Не стоит заботиться о моей еде. Мне хватает того, что каждое утро я вижу тебя рядом с собой, этого достаточно, чтобы не ощущать голода.

Они сели на скамью около скульптуры школьницы, они частенько присаживались здесь, когда Ынсо приносила обед на работу Сэ.

Она посмотрела на Сэ, и в глаза бросилась небритая щетина. «Побрился бы», – хотела сказать она, но сказала совсем не то:

– Не хочешь ли ты оставить школу и снова начать рисовать?

Молчание.

– А?

– Я… – Сэ опять остановился на полуслове.

– Что «я»?

– Я не верю…

«Не верю?» В груди Ынсо что-то оборвалось, она сконфузилась. Заметив эту перемену, Сэ загрустил: «Странно, но она стала все воспринимать в свой адрес, даже когда говорят вовсе не про нее».

– Я хотел сказать, что не верю в самого себя. Мне страшно. В школе интересно. Здесь все получается – от детей я сам учусь. Они еще такие маленькие, но в них столько желаний, что мне становится завидно. А я, даже если у меня появляются какие-то желания, я так легко их теряю…

Из какого-то класса до их слуха донесся громкий смех. Ынсо с грустью вспомнила свои школьные годы. Она повернула голову в ту сторону, откуда доносился смех, и вскользь заметила на ботинках Сэ толстый слой пыли.

– Завтра я побрею тебя и почищу твои ботинки.

– Побреешь?

– А что?

Сэ засмеялся вместо ответа.

– А что? Это же не как раньше брились опасной бритвой. Сейчас побриться пара пустяков. Что, не хочешь?

– Да нет… Просто удивился, с чего это ты так внезапно захотела меня побрить да еще и почистить ботинки.

– Да ты посмотри на себя… Любой человек, глядя на твою колючую щетину, захотел бы тебя побрить. А ботинки-то?! Ты только посмотри!

– Вот видишь, ты совсем не уделяешь мне времени.

Внезапно Ынсо вспомнила закрытую на ключ мастерскую Сэ; она уже давно не слышала от Сэ, чтобы он ходил в мастерскую, приходилось только предполагать, что он просто не говорит об этом и ходит туда один.

– Сегодня мы записываем передачу «Как живет этот человек», над которой работали целый месяц. Мне только надо продублировать ее, и все, больше работы не будет. Вчера ночью я заканчивала сценарий, вот и просидела допоздна. Поэтому до следующей передачи у меня будет много свободного времени. Смогу навести порядок и в твоей мастерской.

На противоположную сторону стадиона вошла группа школьниц, распевая песню: «Там, где плывут облака… Там в далекой дали…» Ынсо подхватила: «Течет моя душа…» – а Сэ принялся отбивать ритм по коробке с обедом.

Школьницы заметили их и зашушукались: «Учитель». Под ревнивыми взглядами школьниц, смотрящих на них исподлобья, Ынсо почувствовала себя неуютно и поднялась со скамьи:

– Я пойду.

Но Сэ схватил ее за запястье:

– Ынсо!

В прямом взгляде Ынсо он прочитал:

«Что?»

И он также молча ответил:

«Ничего».

– Что ты хотел сказать? – спросила Ынсо.

Сэ, не отвечая, смотрел на цветочные клумбы с желтыми подсолнухами, которые росли вокруг них.

– Мне тоже надо идти, – только и произнес Сэ. Он выпустил руку Ынсо, встал и пошел в сторону школьных ворот, обгоняя ее. Вдруг, будто в никуда, он пробормотал:

– Не могла бы ты меньше трудиться? Может, тебе работать только на телевидении? Или как раньше – только на радио? А?

Молчание.

Ынсо не ответила, и он, помешкав, улыбнулся:

– Просто я вижу, что тебе тяжело.

Сэ подавил смущение и носком ботинка поддал подвернувшийся под ноги камушек. С одной стороны, он видел, что Ынсо на самом деле тяжело, и хотел, чтобы она меньше работала, а с другой – Сэ понимал ее: погружаясь в работу с головой, чувствуешь себя лучше. Но легче от этого ему не становилось.

Что же тревожило Ынсо? Она только с виду казалась спокойной – будто бы вся в работе, но в ее глазах мелькало беспокойство.

– Мне это интересно.

– Ну, тогда ладно, – ответил на это Сэ.

Пожилой вахтер высунулся наполовину из открытого окна своей кабинки и громко произнес вслед Ынсо:

– Приходите еще!

Сэ кивнул ему головой, а Ынсо никак не от-реагировала.

– Ладно, возвращайся в класс.

– Я посмотрю, как ты будешь уезжать, и пойду.

– Не надо, иди.

Хотя она и просила, Сэ не сразу вернулся в школу. Сначала он проводил Ынсо до места стоянки и все-таки подождал, пока она уедет.

Когда она приехала на работу, на парковке телерадиостанции не было свободного места, и ей пришлось оставить машину на площади между зданиями. На площади тоже было много машин – их с каждым днем становилось все больше и больше. Поглядывая на часы, она торопливо направилась к телерадиостанции, но услышала знакомую песню и обернулась на звук.

Около желтого ограждения, держа в руках микрофон, пела все та же пожилая женщина: «Динь-динь-динь, проходит лето…» Песня совсем не подходила к старушке и просто витала в воздухе.

Прикрыв лицо ладонью от осеннего солнца, Ынсо немного постояла и послушала песню, но, опомнившись, поспешила на работу. Ей вслед доносились слова: «Девушка, которую я встретил случайно у моря…» Ынсо усмехнулась – возраст старушки совершенно не сочетался с ее песней. И она улыбнулась, когда поймала себя на том, что подпевает ей. Она снова обернулась: «Где же была эта женщина прошлой зимой, весной и летом, почему она только сейчас появилась здесь?» – что только не приходило в голову Ынсо. Стараясь не заглушать песню стуком своих каблуков, она быстро посеменила на носочках на работу.

Но вдруг снова остановилась: словно на фотографии в альбоме, она увидела саму себя в прошлом – весенний день, она сидит в кафе на третьем этаже телерадиостанции и наблюдает в окно за поющей старушкой.

Тогда ей было так одиноко.

Желая избавиться от вновь возникшего чувства одиночества, Ынсо решительно побежала к зданию телерадиостанции, а в ушах продолжали звенеть слова песни: «Динь-динь-динь. Хотел бы я сказать, давай снова встретимся…»

Когда, поправив сумку на плече, она вошла в здание, песня сменилась на давно устаревшую песню Ку Сончжина: «Замок обветшал, опустел, только ароматные травы зеленели везде…» Ынсо вошла в лифт и оперлась о стену плечом. «А какие слова в этой песне дальше? – Усмехнулась: – Вроде бы: ˝Этот мир не имеет смысла…˝»

Она договорилась встретиться с продюсером Хваном в час дня, но опоздала на десять минут. «Сначала я отдам ему сценарий передачи, потом поднимусь на шестой этаж на радио и переговорю с продюсером Кимом, потом пройду в студию записи…» – мысли лихорадочно проносились в ее голове.

Все время в промежутках между мыслями о работе ей вспоминался Сэ, как он стоял около машины, провожая ее. Каждый раз, когда он упрашивал немного уменьшить объем работы, она ни разу не смогла посмотреть ему прямо в лицо – ей просто не хватало смелости взглянуть в его наполненное тревогой лицо.

Лифт остановился. Отгоняя от себя мысли о Сэ, она поправила сумку и быстро зашагала в производственное помещение, открыла дверь и не успела еще войти, как продюсер Хван, говорящий с кем-то по телефону, жестом руки указал, чтобы она взяла трубку:

– Это вас. – Хван одной рукой положил трубку на стол, а другую протянул ей.

Принимая трубку, Ынсо другой рукой вынула из сумки текст и подала Хвану.

– Алло? Алло? – повторила Ынсо, но никто не отвечал. Она убрала трубку от уха и снова приложила: – Алло?

– Это госпожа Ынсо? – послышался спустя какое-то время очень далекий, словно из глубокой ямы, приглушенный мужской голос.

– Да, это я. А кто говорит?

Убедившись, что это Ынсо, по ту сторону трубки молчали. Такое поведение казалось странным, но она тоже хранила молчание. Просматривая текст, Хван обратил внимание на необычный разговор по телефону и глазами спросил: «Кто это?» Не выпуская трубку из рук, она пожала плечами: «Не знаю». Тогда Хван, улыбаясь, положил ручку на стол, как бы говоря Ынсо: «Положи трубку».

Она уже решила послушаться Хвана, как мужчина в трубке снова заговорил:

– Я…

– Я вас слушаю, говорите. Меня зовут О Ынсо.

– Я от Хваён…

– Что? – переспросила Ынсо, наклонившись от удивления.

Хван ждал, что Ынсо вот-вот закончит говорить, но, увидев, что разговор продолжился, он взял листок бумаги и написал на нем: «Приходи в студию 7», положил записку перед Ынсо и вышел.

– Кто вы?

– Не знаю, помните ли вы. Я двоюродный брат Хваён. Один раз мы виделись с вами… прошлой зимой…

«Брат Хваён?» – удивилась про себя Ынсо и сказала:

– А. Да-да…

– Помните?

Молчание.

Это было так неожиданно для Ынсо, что она едва смогла выдавить:

– Д-да.

Одно только слово мужчины: «Помните?» – вызвало в ней воспоминания прошлой осени и зимы – прошлое вынырнуло внезапно, словно из запертого чулана: круглое лицо Хваён, родинка под ухом, шрамы на спине, которые невозможно было закрыть даже двумя руками.

Имя Хваён.

Пока Ынсо, погрузившись в поток воспоминаний, вызванных одним только этим именем, ожидала продолжения разговора, держа трубку около уха, смолкли все звуки вокруг, а офис показался безлюдным, словно прилив лимана смыл всех под воду.

– Алло? – первым заговорил мужчина, поскольку на этот раз молчала Ынсо.

Молчание.

Какое-то время Ынсо стояла в пустоте, но скоро безлюдный офис снова ожил: то на одном, то на другом столе зазвонили телефоны, кто-то кого-то звал, кто-то с шумом хлопнул дверьми, из-за которых донесся раздраженный голос: «Не знаю! Это не ко мне! Говорю вам, я не отвечаю за это!»

– Я помню. Просто вы позвонили так неожиданно. Как вы узнали мой номер телефона?

– Я с трудом нашел вас. Месяц назад я смотрел телевизор и случайно увидел ваше имя в титрах в конце передачи. Я записал название. Мне понадобился целый месяц, чтобы дозвониться до вас.

– Да вы что? – Набежавший прилив снова стал превращать офис в грязевой лиман воспоминаний.

В этот момент продюсер Хван сел на стул напротив.

Как же долго Ынсо не слышала этого имени – Хваён.

Каждый раз, когда на нее обрушивалась волна воспоминаний, она пыталась убежать, спрятаться в глубине души от самой себя, словно боялась вспомнить человека, с которым больше никогда уже не встретится. Но перед ней все-таки всплывало лицо и вспоминалось имя, сколько бы она ни старалась спрятать их от себя.

– Как вы поживаете? – заботливо спросила Ынсо. Только оттого, что мужчина заговорил о Хваён, на душе Ынсо потеплело.

«Если бы Хваён была жива, если бы можно было вот так услышать ее приветливый голос…»

Казалось, что мужчина не знал, как ответить на вопрос Ынсо. Он лишь хрипло проговорил:

– Я позвонил, потому что хотел бы встретиться с вами. У меня есть к вам просьба.

– Просьба?

– Да.

«Какая просьба может быть ко мне у этого человека, который называет себя двоюродным братом, а на самом деле был возлюбленным Хваён?»

Ынсо еще больше растерялась: «Что за просьбы могут быть, когда Хваён уже нет на этом свете?»

– Мне обязательно нужно с вами встретиться. Больше нет никого, кто бы мог выслушать меня…

Откуда-то издалека, очевидно через дрожащий голос в телефонной трубке, ей передалось страдание мужчины, которому, кроме Ынсо, не к кому было больше обратиться.

– Хорошо, давайте встретимся. Когда вам удобнее?

– А как насчет сегодня?

«Сегодня?» – Ынсо вспомнила, что, когда заходила к Сэ, обещала сегодня вернуться с работы пораньше, и потому замешкалась.

– Вы заняты сегодня? Видите ли, я уезжаю завтра в провинцию. Можно будет встретиться, когда я вернусь, но сегодня было бы лучше. Когда вы закончите работу, я подъеду к вам.

Они договорились встретиться на третьем этаже в кафе в пять часов вечера. Ынсо положила трубку, взяла записку Хвана, в которой он просил ее пройти в седьмую студию, прочитала и, не отрывая глаз от записки, продолжала сидеть на стуле. Зная, что надо идти, не могла заставить себя встать.

Хваён.

Ынсо не позволяла себе думать о Хваён, всячески старалась избегать воспоминаний о ней, но не могла ничего поделать: помимо ее воли слишком многое напоминало ей о Хваён. Ынсо не могла заглушить ту боль и страдания от ее потери.

– А! Это вы? Хорошо, что я вас встретил! – Сзади кто-то слегка прикоснулся к ее плечу. Это был Чхве – продюсер передачи «Как живет этот человек». – Сегодня нам осталось сделать запись передачи, и вы свободны.

Ынсо кивнула в ответ. Чхве заулыбался и крутнул шнурок с бейджиком и ручкой.

– Давайте сделаем вместе еще одну передачу. Наш сценарист говорит, что больше не может работать со мной.

– Что?!

– Я шучу… Просто есть кое-какие трудности, и было бы хорошо, чтобы вы нам помогли. Уже все готово, вам только нужно просмотреть файлы и написать к ним сценарий.

Ынсо замотала головой, давая понять, что не будет этого делать, и встала, но продюсер, озадаченный отказом, остановил ее.

– Я тоже вчера всю ночь работал. Так устал, что сейчас, кроме сна, ни о чем не могу думать… Но нашей команде нужно еще и следующую передачу придумывать, и неизвестно, сможет ли нашу наработку правильно понять продюсер Хван… Так уж получилось.

То, о чем я прошу, не нужно делать прямо сейчас. Есть еще неделя. Я вам покажу все, чем мы занимаемся в уже готовом видео. Наш сценарист пропала неизвестно куда. Мы впервые сталкиваемся с таким. Сказала, чтобы ее даже и не искали в течение десяти дней. Мы с таким трудом подготовили материал, осталось написать только сценарий… И из-за чего только она так? Вот незадача. Может быть, вы знаете?

– Нет, я не знаю.

– Может, у нее появился мужчина? Вот чем опасны старые девы! Ну помогите же нам! Я все вам подробно объясню и во всем помогу. И с Хваном договорюсь, он вас поймет.

– А как вы восполните мое недосыпание?

– Потом зараз отоспитесь. Закончите работу, и пять дней подряд спите, никому не открывая дверей.

Слабо сопротивляясь, Ынсо попыталась отвязаться от него, но Чхве сложил ладони, словно в молитве, и, умоляя, продолжил уговаривать ее помочь.

Чхве был добрым и чутким человеком – об этом знали все. И искренне беспокоился о своей пропавшей сценаристке. Ынсо догадалась, где и с кем могла сейчас проводить время Ю Хэран – старая дева, как он ее назвал, но ничего ему не сказала.

Обладая железной волей, оптимизмом и энергией, Ю Хэран сейчас могла быть в городе Мунгён. В прошлый раз, готовя свою очередную передачу, продюсер Чхве и Ю Хэран ездили за материалами к фотографу Но Тэсу.

Позже, когда уже была выпущена передача о жизни этого фотографа, Ю Хэран призналась Ынсо, что полюбила его. Ему уже было за пятьдесят и, кроме фотографий, его ничто не интересовало, и Ю Хэран полюбила не столько Тэсу, сколько его жизнь.

Ездил фотограф по горным глубинкам и сохранял на своих пленках заброшенные и исчезающие с лица земли места. Его фотоальбомы хранили историю. То, что он наснимал, уже нельзя было увидеть, это давно не публиковалось на страницах печатных изданий.

Ю Хэран была откровенна с Ынсо и весьма озадачена тем, что с ней произошло. Она поведала: за свои тридцать два года впервые получила такое сильное впечатление – она полюбила его жизнь и хотела бы связать с ним свою.

В тот момент, когда Чхве так смешно упрашивал, сложив руки, Ынсо усмехнулась – в памяти всплыла оживленная Ю Хэран, рассказывающая, что она полюбила не самого Но Тэсу, а его образ жизни.

– Я подумаю.

Хотя она так сказала, Чхве, по-видимому, принял это за положительный ответ и произнес:

– Я знал, что кроме вас нет никого! – Прошел к своему столу, а Ынсо вышла из офиса.

Два дня назад Ю Хэран подошла к Ынсо и намекнула, что может внезапно исчезнуть.

– Я исчезну. Мне стало известно, что он едет проводить фотосъемки в одну заброшенную школу в Мунгёне. Говорят, что туда частенько наведываются дикие звери, а в последнее время на том месте заметили белобрюхого дятла.

Знаете, какая это редкая птица? Говорят, распространена только в нашей стране, а еще говорят, что она не любит соседства с людьми, такая уж она строптивая и обособленная. Ее не было в стране целых четыре года, а тут вдруг сообщили, что она снова появилась, где-то в заброшенной школе в Мунгёне. Вот он и решил заодно сфотографировать и эту школу, и дождаться появления дятла.

А я тайно пойду за ним следом и посвящу ему только десять дней. За десять дней я хочу, чтобы он впустил меня в свою душу. Но проблема в работе. Если меня не будет, Чхве окажется в большой яме… Хотя уже закончен сбор материала, сценария пока нет. Не знаю, кого Чхве попросит написать сценарий вместо меня… Этот кто-то из-за меня должен будет серьезно покорпеть.

Хотя Ю Хэран открыто не попросила написать сценарий вместо нее, Ынсо догадалась, кого она имела в виду, и замахала руками:

– Ой, я не могу. Вы же с самого начала участвовали в этом деле, да и пока напишешь сценарий – семь потов сойдет. Нет, я не могу! – Ынсо искоса посмотрела на реакцию Ю Хэран.

Хотя она и отказалась, Ю Хэран предвидела, что Чхве попросит написать сценарий именно Ынсо, поэтому взглядом предупредила ее, а затем, виновато улыбаясь, произнесла:

– В своей жизни впервые ощущаю такое драгоценное чувство и из-за какой-то работы не хочу его потерять.

От этих слов Ю Хэран, что из-за работы она не хочет потерять такое драгоценное чувство, посетившее ее сердце впервые, Ынсо стало очень горько: «А я? Отчего бегу, для чего с головой погружаюсь в работу?»

Как только Ынсо открыла двери студии 7, продюсер Хван и инженер одновременно обернулись к ней.

– С кем это вы так долго разговаривали по телефону? Идите скорей сюда. Что это за слово?

Ынсо посмотрела на указанный Хваном абзац, оказалось, что вместо слова «тоска» было написано слово «точка». Не может быть, чтобы Хван из контекста не догадался, что это было именно слово «тоска». Ынсо усмехнулась и исправила букву, а Хван, бормоча, снова прочитал это предложение:

«Смысл жизни мне открылся только через ощущение тоски». Прочитав, Хван посмотрел на Ынсо:

– Я давно хотел спросить, что такого замечательного сказала госпожа Ли Хэсун, когда мы приезжали к ней домой? Я долго пытался вспомнить, и вот только сейчас, благодаря вам, узнал это. Как это вы так точно запомнили?

– Мне же потом писать сценарий. Неужели вы думаете, что я пропущу то, что говорит собеседник, что может потом стать частью сценария?

На это Хван только устало улыбнулся.

– Кто будет озвучивать текст?

– Ли Мунсу – артист-дублер.

– Как?! Мы же решили записывать женский голос? – возмутилась Ынсо.

– Сложились непредвиденные обстоятельства. Для этой передачи как нельзя лучше подходит Ли Хэсон, но наши рабочие графики не совпадают, а передачу надо выпустить в назначенное время.

– Но я же написала все в женском роде?!

– Да-да. Поэтому я немного исправил, чтобы текст мог читать мужчина… Но почему его все еще нет? – Хван прервался на полуслове и посмотрел на дверь студии, в которую только что вошла Ынсо.

Продюсер, по-видимому, тоже не выспался этой ночью – его веки сильно опухли. Передача должна была выйти только через два дня, но неожиданно дата была передвинута на завтра, поэтому Ынсо и продюсеру пришлось сидеть целую ночь за работой.

– Чтобы написать хороший сценарий, не обязательно надо тратить много времени, – проговорила Ынсо.

– Что вы сказали?

– Я имела в виду, что, хотя мы и спешим сейчас, все должно получиться лучше прежнего.

– А-а! А я думал, что это просто мысли вслух, но мне понравилось, – улыбаясь, произнес Хван, довольный тем, как это хорошо подметила Ынсо.

Потом усталым взглядом снова посмотрел на дверь:

– Скоро уже придет. Может, по чашке кофе?

– Было бы неплохо.

Хван встал с места и стал рыться в карманах. Видя это, Ынсо сказала, что принесет кофе из автомата, и вышла из студии.

Она подошла к автомату и купила два стаканчика кофе, потом снова бросила монеты еще на один стаканчик и замерла, глядя на белую стену перед собой.

Хваён покинула этот мир. Ее похоронили.

Прошли зима, весна и лето, и вот снова наступила осень. Прошедший год был суетным, и пролетел для Ынсо под спешный стук ее собственных каблучков. Ынсо не позволяла себе оставаться наедине с собой.

Продюсер Ким на радио говорил, что с таким характером, как у Ынсо, нельзя работать на телевидении: радио и телевидение совершенно две разные вещи, что она скоро поднимет обе руки, не сумев сделать ни одной передачи. Но благодаря его же рекомендации Ынсо познакомилась с Хваном и стала работать еще и на телевидении.

Сейчас ей приходилось раз в неделю проводить по две ночи без сна из-за утренней передачи в прямом эфире, в которой транслировали множество новостей. Помимо написания сценариев, были бесконечные поиски материалов, кастинги – действительно каблучки Ынсо без устали стучали то тут, то там.

Ынсо приходилось не только писать сценарии для радио и утренних телевизионных передач, она еще была вовлечена и в создание документальной передачи «Как живет этот человек».

Вместе с продюсером Хваном, который раньше работал над утренними передачами, она перешла в отдел документальных передач и одна всецело погрузилась в работу над передачей «Как живет этот человек». Команда для создания передачи готовила материалы в течение двух месяцев. Но поскольку документалки отличаются от новостей, то за это время написать сценарий было непросто.

Уходило абсолютно все время на протяжении двух месяцев – человек, у которого надо было брать интервью, жил в провинции, приходилось уезжать из Сеула на несколько дней и повсюду сопровождать его, чтобы собрать информацию. А чтобы потом привести в порядок весь материал, приходилось сидеть ночи напролет.

Когда Ынсо уезжала в провинцию, она одновременно писала еще несколько сценариев для радио – хочешь не хочешь, а приходилось работать по ночам. Решение оставить работу на утренних передачах Ынсо приняла после свадьбы с Сэ. Хотя Сэ и говорил ей уменьшить объем работы, в тот момент работы и так стало меньше.

Ынсо протянула руку и вынула из кофейного автомата бумажный стаканчик с кофе. «Как же мне удержать три стаканчика?» Сначала она взяла в руки два, потом вытянула средний палец и попыталась взять третий, но не смогла. Она снова поставила стаканы и отпила кофе из одного, который наполнила первым: «Выпью свой кофе и пойду».

Держа в руке стаканчик кофе, Ынсо оперлась спиной о боковую стенку автомата, сделала глоток и почувствовала боль во рту. Это случалось с ней каждый раз, когда она пила кофе после бессонной ночи. Хотя ей было больно, она все равно выпила еще глоток.

Ынсо с головой ушла в работу не только потому, что ей было интересно, была и другая причина. Сначала она потеряла Вана, потом ушла из жизни Хваён. Она не находила себе места и не знала, чем заполнить оставшееся от работы свободное время, – в эти дни и наваливалось горькое уныние одиночества.

Кофе только приумножил боль во рту. Правый, самый крайний коренной зуб нестерпимо болел, видимо, оголился нерв. Острая боль была так сильна, что хотелось кричать, она все усиливалась. Каждый раз, ощущая зубную боль, Ынсо думала, что ей обязательно надо сходить к зубному, но почему-то все откладывала визит, а теперь казалось, что боль от коренного зуба передалась десне.

Ынсо не выпила даже половины стаканчика. Поставила его на кофейный автомат, взяла два других и вернулась в седьмую студию.

Когда Ынсо открыла двери, продюсер Хван встрепенулся, ожидая увидеть диктора, но тут же сник.

– А что не позвоните? Может, у него что-то случилось, раз не приходит.

– Думаете, мы до сих пор не позвонили?

Ынсо подала ему кофе и взяла сумку.

– Куда-то собрались?

– Мне надо зайти на работу.

Ынсо уже повернулась, чтобы уйти, как Хван окликнул ее. Держа в руках кофе, он уже закрыл ее сценарий.

– Можете больше не приходить, идите домой. Что вам тут делать? Приходите ко времени выпуска передачи, чтобы все проверить еще раз… Молодец, спасибо за труд!

Ынсо кивнула, вышла из студии и направилась на радио. Подошла к лифту и нажала на кнопку, в этот момент жгучая зубная боль вновь пронзила щеку. Было так больно, что она не смогла войти в лифт, когда тот открылся перед ней.

«Надо срочно сходить к зубному. Обязательно надо!» – подумала она.

Очень просторное кафе. Каждый раз, когда Ынсо заходила сюда, она удивлялась, как оно велико. Это кафе было размером с рисовое поле в один мачжиги[17]. Ынсо вошла внутрь, когда часы уже показывали десять минут шестого. Прищурившись, она стала искать одиноко сидевшего мужчину, убедившись, что никого нет, прошла в самый дальний уголок зала и села у окна.

С какого-то времени у нее начало портиться зрение. Как-то утром, после очередной бессонной ночи, она промывала лук на кухне и обернулась, услышав, как Сэ выходит из душевой, – его лицо было словно в тумане. Теми же руками, которыми мыла лук, она потерла глаза. Раньше с этого расстояния она отчетливо видела лицо Сэ, но сейчас даже после того, как протерла глаза, могла рассмотреть одно только смутное очертание. Заметив, как Ынсо трет глаза и смотрит на него, он подошел к ней и спросил, что случилось. Только когда Сэ подошел к ней вплотную, Ынсо удалось разглядеть его.

Хотя зрение портилось, Ынсо не носила ни очков, ни контактных линз. Она надевала очки, только когда смотрела фильмы. Сэ предлагал купить линзы, но она только отрицательно качала головой. Потому что бывало, что она случайно смывала линзы в умывальник, а еще в один дождливый день на улице у нее выпала правая линза. Ынсо присела на корточки и стала водить руками по поверхности асфальта, от которого отскакивали дождевые брызги. Она тыкала пальцами в асфальт, потом подносила близко к глазам, но каждый раз это была всего лишь вода. После этого случая Ынсо перестала носить линзы. Ей все казалось, что она уронила на улицу, залитую дождем, не линзу, а свой глаз, и не могла избавиться от этого странного ощущения.

Ынсо перестала носить линзы, но, если нужно было с кем-нибудь встретиться, она выработала собственную тактику поведения. Если договорились встретиться один на один, приходила на место встречи и прежде всего искала одиноко сидящего человека. Еще издалека, приближаясь к нему, начинала улыбаться, показывая этим, что заметила его.

Случалось, она не узнавала человека и проходила мимо, а люди, не зная ее проблемы со зрением, удивленно окликали ее по имени или останавливали. С тех пор Ынсо стала ходить, всегда слегка улыбаясь: пусть, мол, думают, что она их приветствует.

Прошло еще десять минут, а мужчина не приходил. Ынсо подумала, а вдруг этот человек тоже не узнал ее и сейчас сидит где-нибудь на другом месте. Ынсо встала и сделала круг по кафе, ища сидящих в одиночестве людей, но таких не оказалось.

Судя по голосу, этот человек должен прийти – так горячо он умолял ее о встрече. Ынсо снова посмотрела на часы, а затем перевела взгляд на улицу. Взгляд по привычке скользнул туда, где после столь долгого перерыва пела песню пожилая женщина: «Какую песню она сейчас поет?» Женщина, почти сидя на корточках, заливалась в микрофон. Она так стояла не потому, что устала, видимо, она создавала свой образ – она медленно распрямила спину и так же медленно подняла к небу руку с микрофоном.

– Извините за опоздание.

Ынсо подняла голову – прямо перед ней стоял мужчина в синей футболке, поверх которой была надета темно-синяя рубашка, он был в джинсах и в белых кроссовках, а в руке держал согнутую газету.

Ынсо замешкалась, хотела встать из-за столика, но он уже сел напротив.

– Давно с вами не виделись.

Мужчина положил газету на стол, и Ынсо успела разглядеть на ее сгибе надпись: «Возвращение на родину странствующих лососей».

Официант, приняв заказы от других клиентов, возвращаясь к стойке, остановился и перед их столиком, широко улыбнулся – Ынсо знала этого официанта.

– Что вы будете пить?

Ынсо расправила сложенную газету.

На фотографии был запечатлен момент – люди в запале бросаются в реку, ловя лососей, не замечая холода. «Выросшие лососи, выпущенные на волю, устремляются в свои родные места, чтобы отложить там икру, но, так и не достигнув своей далекой родины, погибают в сетях, расставленных на их пути, или попадают на гарпун».

– Я буду кофе. – Ынсо достала из сумки кошелек и, подав купюру в тысячу вон, добавила: – Два кофе, пожалуйста.

Мужчина с удивлением посмотрел на Ынсо.

Официант принес две кружки кофе и поставил перед ними. Мужчина вновь вопросительно посмотрел на Ынсо.

– Здесь кружка кофе стоит четыреста вон. Это кафе принадлежит телерадиостанции, поэтому здесь так дешево.

– Вот оно что.

Ынсо вместо сливок долила в кружку воды. Она привыкла здесь добавлять в кофе не сахар – так как для нее получалось очень сладко, а без него горько, – а просто воду.

«И зачем я с ним встретилась? Договорилась встретиться с человеком, с которым не имею ничего общего, который так неожиданно позвонил спустя год, да еще и заказала ему кофе и зачем-то так нелепо сказала, что тут так дешево». Эти необдуманные действия привели Ынсо в замешательство, и она посмотрела в окно кафе. Певица уже положила микрофон и собирала вещи. Солнце садилось, и она, видимо, тоже спешила вернуться к себе. Ынсо без всяких мыслей просто наблюдала за ее сборами. Только когда женщина ковыляющей усталой походкой удалилась за пределы ограждений, Ынсо посмотрела на сидящего напротив мужчину.

– Как вы поживаете?

Молчание.

На вопрос Ынсо понуро сидевший мужчина поднял глаза, не зная, что ответить, и промолчал.

«Нужно ли говорить, как я живу?» – Ему показалось, что в его душу ворвался песчаный ветер. – Как я могу объяснить женщине, которая так сильно любила Хваён, которая помогала в ее похоронах, как объяснить ей, как я прожил этот год?!»

– Вы все еще живете там? – спросил он.

«Там? – Ынсо наклонила голову. – Туда словно оборвалась дорога… Вы напомнили мне о месте, о котором я запретила себе даже думать. Кто же преградил мне дорогу туда? Дом, в котором я жила всего-то год назад, сегодня кажется таким далеким прошлым, будто я покинула его несколько десятков лет назад».

– Я больше не живу там.

– Значит, переехали.

– Я вышла замуж.

– А-а.

Очевидно, мужчина не ожидал такого ответа – не отпив кофе, поднесенный ко рту, он опустил кружку на стол.

– Вышли замуж? Когда?

– Весной. Этой весной.

– Значит, сразу же.

«Сразу?» Ынсо хорошо поняла его: сразу после того, как это случилось с Хваён, – и онемела. С Хваён случилась беда в начале зимы, а весна этого года, со слов мужчины, означала «сразу», но почему же ей самой это казалось таким далеким прошлым?

– Да, видимо, так и получилось.

Понуро сидевший мужчина выпрямился, нервно одернул полы рубашки, опустил руки, но тут же скрестил их на груди.

– Вы хотели меня о чем-то попросить?

– Ах, да… – сказал мужчина все тем же удивленным тоном.

Заметив, что мужчина чем-то смущен, Ынсо замолчала. Ожидая, что он все расскажет сам, она сидела в тягостном безмолвии. Ынсо смотрела в окно и слышала, как в кафе шумно заходили и выходили люди, поток за потоком заполнял кафе и снова оставлял его.

Наконец, несколько запинаясь, мужчина заговорил:

– Помните ли вы собачку, которая была у Хваён?

«Собачка Хваён?» – Ынсо с удивлением уставилась на мужчину.

– Та собачка, с которой она ходила даже на работу в парикмахерскую.

– Да, помню… А что?

Мужчина замялся.

«Да, да, собачка Хваён! Куда же она подевалась?» После того, как Хваён принесла ее с рынка, ежедневно, каждое утро, держа ее в руках, она шла в парикмахерскую. И вечером, возвращаясь с работы, все также держала ее на руках.

– Она все это время была у меня. Сейчас она выросла и стала большой.

Ынсо подняла кружку.

«Вот оно что. Понятно, кто взял ее к себе! А кому же еще? – ведь они в родственных отношениях – двоюродный брат, да еще и ее мужчина. У него было право взять все, что осталось после Хваён».

И все-таки Ынсо раньше не могла предположить, что собачку возьмет к себе именно он: почему он ни словом не обмолвился о собачке, когда выносили вещи из квартиры и парикмахерской Хваён? Он предложил ей взять что-нибудь на память о Хваён, но ни слова не сказал о собачонке.

Какое-то время Ынсо сидела неподвижно, а когда мужчина сказал, что собачка выросла, взглянула на него.

Как-то раз Хваён вернулась с рынка и вместо моркови, репы, кальмаров и пророщенной фасоли принесла маленького щенка.

В тот день Ынсо последний раз видела Вана, в тот же день она с улицы через окно кафе увидела Пак Хёсон на том же месте, где сейчас сидела сама. В день, когда у нее подкосились под светофором ноги, где ее и нашла Хваён, и привела домой. Когда забыла под светофором свою сумку, а Хваён забыла мешок с картошкой и потом побежала за ними обратно, а Ынсо, дрожа от холода, потеряла сознание… После этого случая, вплоть до самого начала зимы, Хваён всегда была рядом с Ынсо.

Неизвестно отчего, но они с прошлого лета до зимы – все это время – были неразлучны, словно выросли вместе, и за такой короткий период времени поведали друг другу абсолютно все свои тайны.

Когда Хваён принесла в руках щеночка, Ынсо вопросительно посмотрела на нее, а та сказала, что он показался таким несчастным, что она не смогла его не купить.

– Я столько раз ходила по рынку и представить себе не могла, что там продают мясо собак, – сказала Хваён и хмуро опустила щенка на пол.

Ынсо тоже не знала этого.

– Сначала я хотела просто узнать, что там такое лежит на витринах – за стеклом лежало что-то темно-красное… Я даже не могла и подумать, что это мясо собак. Все время я спокойно проходила мимо того места, мимо вывески: «Продаем собак». Вот и заглянула, и увидела его, забившегося в дальний угол клетки, – он показался таким жалким, я стала его гладить, но почувствовала такой неприятный запах. Когда огляделась, догадалась, что здесь продают мясо собак. А ты? Знала ли ты об этом? Что там продают такое?

«Нет, что ты!» – Ынсо замотала в ответ головой.

Они жили через стенку друг от друга. Дошло до того, что они даже обменялись ключами от своих квартир, так они сблизились. Хваён была на два года старше Ынсо, но и это не помешало им разговаривать на «ты».

– Тебя не ужасает то, что эта малютка испытала, сидя перед витринами с собачьим мясом? – Хваён продолжала возмущаться и под конец слабым голосом, который могла расслышать только Ынсо, прошептала со слезами на глазах:

– Почему я раньше не знала, что в том магазине продают мясо собак?

Размышляя, что сказать в ответ, Ынсо поняла, что настал тот самый момент:

– Ну что ты. Всему же есть свое время. Например, какая-то вещь вдруг очутилась на месте, где ее и не ожидали увидеть. Это может почувствовать любой, не только мы с тобой. Была же какая-то причина, что мы не замечали этого прежде в реальной жизни, хотя ходили вокруг да около, словно в тумане, а потом вдруг хлоп себя по лбу: «Ага! Да ведь это то самое!» Наверняка любой человек бывал на твоем месте.

– А другие люди, наверное, покупали там мясо собак.

– Поэтому ты и купила этого щенка?

– Просто я вспомнила собаку из своего детства, которая жила у тети… Собака сильно привязалась ко мне. В дождь ждала меня с зонтом в зубах у ворот школы, а когда тетя уезжала, взбиралась на мару с высунутым языком, пыхтя всю ночь напролет около нашей комнаты. Она охраняла нас всех вместо тети. Смешно, не правда ли? Тетя возвращалась утром, и только тогда собака спускалась с мару на землю, вместе с нами выбегала на улицу и провожала до самого автобуса. И все ждала нашего возвращения, сидя на остановке, а вечером мы все вместе возвращались домой. В мороз, когда я ее обнимала, то становилось тепло-тепло, – Хваён показала на грудь. – Младший брат тети попытался увезти ее с собой, так не прошло и десяти дней, она перегрызла веревку и вернулась к нам.

– Неужели?!

– Ага.

– Наверно, это была собака породы чиндо[18]. Говорят, что у собак этой породы очень сильный инстинкт преданности своему первому хозяину. Рассказывали даже, еще при президенте Ли Сын Мане, одна собака чиндо, которую продали на линию фронта в провинцию Канвондо, через месяц сбежала оттуда и вернулась к своему прежнему хозяину. Вот такая она собака чиндо.

– Да что ты! А что за порода у нас была, я и не знаю. Уши треугольные, морда короткая, розоватые маленькие глаза, несколько высоко посаженные, черный нос, удивительно прямые ноги, желтая шерсть, немного короткий хвост, загнутый калачиком.

– Ты до сих пор помнишь, какой она была? Это же было в детстве?

– Просто я ее очень любила.

Услышав, что собака Хваён выросла, Ынсо тоже, как и мужчина, опустила голову.

«Я так все хорошо помню! Я помню даже ее слова: ″Потому что любила″. Так отчетливо помню, почему?» – Она расслабилась, напряжение спало.

«Нет, правда, как же можно так все ясно помнить? И не просто помнить – я же помню все вплоть до самого малого вздоха, до самого последнего слова!»

Молча сидевший мужчина, как будто приняв какое-то решение, смело поднял голову:

– Я хотел, чтобы вы взяли к себе эту собаку.

– Что?!

– Я завтра уезжаю в провинцию, и буду там жить.

«Ну и что, что вы уезжаете в провинцию? Ну, будете там жить, а при чем тут собака?»

Мужчина торопливо добавил:

– Я женюсь.

Молчание.

«Женится?»

– Я взял с собой собаку не просто так, она мне была доброй памятью о Хваён. Каждый раз, когда я смотрел на собаку, мне казалось, что это была она сама. Но я сумел быть с ней только один год… Возьмите ее к себе. Если я заберу ее с собой или отдам совершенно незнакомому человеку…

Высказав все, что было на душе, мужчина на мгновение взглянул на Ынсо и снова потупился.

– Где она?

– В машине.

Ынсо, скользнув взглядом по короткой стрижке собеседника, встала с места.

– Хорошо. Пересадите ее в мою машину.

Молчание.

Пораженный, что Ынсо так просто отозвалась на его просьбу и встала, направляясь к выходу, мужчина приподнялся на своем стуле. Ынсо прошла несколько шагов и обернулась, только тогда он вскочил и последовал за ней. Машина мужчины стояла на парковке телевизионной станции. Ынсо указала на свою машину на площади, чтоб он смог подъехать туда, пошла к воротам, завела машину, и тут вспомнила про Сэ, схватилась за голову – если она так неожиданно привезет домой собаку, что скажет Сэ?

Перед машиной Ынсо остановилась синяя машина – когда-то она принадлежала Хваён. Мужчина первым заговорил о машине:

– Я не мог от нее избавиться, вот и стал ездить сам.

Фраза: «Не мог от нее избавиться» – отозвалась болью в сердце Ынсо.

Из окна машины выглядывала собака желтой масти и еще не понимала, что ее хотят отдать в другие руки: глаза были спокойными, уши послушно опущены.

– Иди сюда, – обняв собаку, мужчина пересадил ее на заднее сиденье к Ынсо. Все это время собака была спокойна, но, как только мужчина захлопнул дверцу машины и выпрямился, она резко вскочила на ноги. А когда мужчина направился к своей машине, собака поднялась на задние лапы и передними принялась царапать стекло.

«Когда собака была щенком, Хваён звала ее по имени своей парикмахерской – Су», – вспомнила Ынсо, наблюдая, как собака царапала когтями стекло и скулила в сторону удаляющегося хозяина.

– Вы также называли ее Су?

От неожиданного вопроса, уже открыв двери своей машины, мужчина замер на месте. Потом из кармана брюк достал конверт и протянул Ынсо.

– Я зову ее Хваён… Я тут записал некоторые особенности этой собаки.

Мужчина сел в машину и завел мотор. Собака начала метаться по салону машины Ынсо. Синяя машина немного отъехала назад и развернулась в сторону площади. Собака, царапая лапами двери, пыталась открыть их и жалобно скулила. Мужчина, не мешкая, выехал с площади, проехал вдоль парка, миновал газон между дорогами и смешался с потоком других машин.

Когда машина скрылась из виду, Ынсо посмотрела на собаку. Она, прильнув лапами и носом к окну, скулила, смотря в сторону, где скрылся ее хозяин. Ынсо подошла и прислонила ладонь к стеклу, где был нос собаки. Собака продолжала смотреть в одну точку. Ынсо присела и помахала ладонью перед ней, но та не реагировала и совершенно не обращала на нее внимания; тогда, сжав руку в кулак, она постучала по стеклу, но взгляд собаки даже не дрогнул. Ынсо открыла дверь машины с другой стороны, села рядом с собакой, с жалостью отняла морду от стекла; без всякого сопротивления собака прильнула к рукам Ынсо.

«Ты видела, как умирает Хваён. – Ынсо посадила собаку на свои колени, морду положила ближе к своему животу и стала гладить по спине. – Ее смерть не видел никто – ни тот мужчина, ни я. – Ынсо наклонила свою голову и заглянула собаке в глаза. Встретившись с взглядом Ынсо, словно не зная, где спрятаться, глаза собаки судорожно забегали. – Ты видела, что случилось с Хваён? – Ынсо еще внимательнее посмотрела на собаку, избегающую ее взгляда. – Что говорила Хваён в самый последний момент?»

Ынсо развернула бумагу, полученную от мужчины перед самым отъездом:

«1. Когда ей будет грустно, надо подстричь ей когти или почистить уши, тогда она снова оживится.

2. Если вдруг ей понадобится лекарство, разведите его в сиропе – в порошке она не будет есть.

3. Если будет нужно наказать, шлепните по спине, тогда она слушается.

4…

5…

6…

7…

8…»

Мужчина написал восемь пунктов.

«Говорите, что женитесь?»

Однажды Хваён сказала:

– Мы поженились, когда мне было семнадцать. Как-то ночью мы гуляли на улице, гуляли до самого рассвета и вдруг увидели перед собой католический собор. Двери во двор были открыты, и мы вошли. При храме была детская площадка с качелями – просто доска, положенная на бревно. Мы сели покачаться – он на одну сторону, а я на другую. Я была такая легкая, что сразу взлетела и повисла в воздухе, а он мне с другой стороны качелей на что-то показывал. Я обернулась и увидела статую Святой Богородицы. Он подошел ко мне, помог спуститься с качелей и подвел к ней. В синевато-сизом свете поднимающегося рассвета сказал: «Давай здесь, на этом месте, прямо сейчас поженимся!»

Ынсо сидела в машине, поглаживая собаку по спине, до тех пор, пока не стемнело.

Когда возвращается лосось

Ынсо открыла входную дверь, подняла с пола газету, положила на диван, раздвинула шторы и замерла. Между деревьями гинкго внизу на площадке перед квартирами каким-то образом выросло дерево жужубы – китайского финика.

В прошлом году Ынсо не жила здесь и не знала, были на нем плоды или нет. Но в этом году с момента, как только на нем стали завязываться плоды, когда она проходила мимо него, то каждый раз голова ее сама собой поднималась. На каждой ветке плотно-плотно друг к другу росли финики размером с ноготь большого пальца. Еще недавно они были совсем зелеными, а теперь, поспевая, становились коричневыми, и дети, живущие неподалеку, в выходные, как сегодня в воскресенье, ранним утром срывали их.

Один малыш, приспособившись, бросал бейсбольную биту, а ребятишки постарше нагибали к себе ветки, срывали плоды и быстро отскакивали в сторону, чтоб не угодить под падающую биту. Малыш радостно собирал сбитые финики, раскиданные, как горох, а отбежавшие в сторону мальчишки снова, толкаясь, подбегали к дереву…

– Что ты там смотришь? – открывая дверь в комнату, спросил Сэ. Он подошел к Ынсо и обнял ее за плечо.

– Вон на тех ребятишек.

Сэ встал рядом и тоже стал смотреть вниз, смеясь и приговаривая:

– Ах, детвора, ну дают!

Оказалось, что дети срывали финики не для того, чтобы их есть. Они доверху набивали карманы, а потом начинали бросаться друг в друга. Один мальчик со словами:

– На тебе, держи! – бросил финик, а другой размахнулся битой и попытался отбить его, как бейсбольный мяч.

Сэ молча убрал руки с плеч Ынсо, подошел к столу и взял только что принесенные Ынсо газеты.

– А-а! – закричал ребенок. Финик попал, по всей видимости, от биты ему в лицо. Ребенок отбросил биту и присел на корточки. Не обращая внимания, что его напарник сидит и хнычет, мальчишка продолжал бросать в него финики. К плачущему ребенку подбежал другой ребенок, который играл рядом, и принялся его успокаивать.

– В нашем дворе тоже раньше росло финиковое дерево. Помнишь? – Ынсо отвернулась от окна, прошла в комнату и села на диван напротив Сэ, читающего за столом газету. Под его пальцами в нижней части страницы Ынсо разглядела рекламу книги издательства «Солнце и Луна». С конца прошлой весны Ынсо регулярно просматривала книги, которые рекламировало это издательство.

– Конечно, помню… Даже помню, как мы их ели, не дожидаясь, пока они поспеют. – Сэ ответил, но, не услышав поддержки разговора, посмотрел на Ынсо и сложил газету. Видя, что она о чем-то задумалась, он снова развернул страницу газеты. – А что?

Сначала Ынсо думала, что название этого издательства просто совпадает с названием компании Вана, которая занималась планированием. О том, что Ван зарегистрировал под этим именем издательство и теперь выпускает книги, она узнала только из книжного магазинчика при телерадиостанции.

Магазин был размером всего лишь в два пхёна и работал по заказам: сначала надо было заказать нужную книгу, а потом приходить и выкупать. Так и Ынсо зашла в магазин, чтобы выкупить заказанную для одной радиопередачи энциклопедию оперы, и обратила внимание на лежавшую перед ней книгу. Это была книга того самого издательства. Она взяла ее и поначалу подумала, что название всего лишь напомнило ей Вана, но на всякий случай открыла последнюю страницу книги, где были указаны данные. Там стояло его имя: «Издатель Со Ван».

– Что ты такое увидела? – Сэ принялся снова просматривать газету.

– Нет, ничего. Просто задумалась…

Ынсо встала, прошла на кухню и открыла кран. «Он, видимо, издал новую книгу». В рекламе было незнакомое ей название. Она достала рис из специального ящика для хранения, собираясь замочить его в миске с водой; вода лилась уже через край кастрюли, но она, даже и не думая закрутить кран, просто стояла перед раковиной.

Сэ заметил вдруг изменившееся настроение Ынсо, но продолжал дальше просматривать газету.

Опомнившись от дум, Ынсо вспомнила, что уже давно не видела свою собаку, закрыла воду и, повернувшись, позвала ее:

– Хваён!

Сэ продолжал внимательно просматривать газету. Ынсо подошла к нему и вырвала газету у него из рук.

– Нечего тут смотреть! Говорю же, что я просто задумалась.

Ынсо унесла газету на кухню, скомкала ее и выбросила в мусорное ведро. Неподвижно наблюдая за мгновенно изменившимся поведением жены, Сэ встал и подошел к окну. Резвящихся детей уже не было, только на земле были разбросаны ветки и листья.

«Все еще?» – Сэ тяжело вздохнул. Он сделал вид, что не заметил, как Ынсо, сама не своя, стояла у открытого крана. Он хотел спросить, что случилось, но, листая газету, просмотрел рекламу книги, напечатанной в издательстве Вана, и вмиг почувствовал камень в груди: «Вроде с Ваном и не встречается. Неужели она так изменилась, только увидев рекламу его издательства? До каких пор?!»

– А! Вот ты где была!

Сэ обернулся на радостный голос – Ынсо открывала заднюю дверь кухни и пыталась поднять на руки лежавшую за дверью собаку, при этом майка Ынсо сильно задралась кверху.

– Ну почему ты здесь сидишь? Неужели ты провела здесь всю ночь?

Сэ ревниво наблюдал, как Ынсо терлась своим лицом о морду собаки: в ее объятиях собака сидела спокойно, наклонив голову. Потеребив несколько раз ее за морду, Ынсо подняла голову, почувствовала на себе взгляд Сэ, подошла и передала ему собаку.

– Это ты вчера проверял двери? Хоть бы проверил, вернулась Хваён или нет. Смотри, она всю ночь провела на улице. Совсем замерзла. Разотри ее немного.

Ынсо отдала ему собаку и снова вернулась на кухню. Сэ посмотрел ей вслед. Она снова вела себя так, как будто ничего не случилось. Сразу же начала промывать рис: налила в него новой воды, прополоскала, немного потерла его между ладонями, снова набрала свежей воды и промыла еще раз.

Все это время Сэ смотрел ей в спину. «И о чем только думает эта женщина?» – От этих мыслей он почувствовал пустоту внутри. Он держал, но не ласкал собаку, а потом как пустое место положил ее на пол перед столом.

Ынсо, открывая дверь холодильника, оглянулась на Сэ.

– Ну обними же ты ее! Ей же холодно.

Сэ сделал вид, что ласкает ее, но, как только Ынсо подошла к раковине и повернулась к нему спиной, снова охладел. Сэ было непросто оттого, что Ынсо называла собаку Хваён. Ему было грустно и одиноко с того дня, когда Ынсо принесла собаку домой и с тех пор посвятила всю себя только ей. Из-за того, что Ынсо без конца заботилась о Хваён, Сэ не мог заставить себя обнять или погладить ее – собака казалась ему той самой женщиной с таким же именем.

Заметив, как Сэ оставил собаку одну на полу и вошел в свою комнату, Ынсо почувствовала, что с ним что-то не так. Она вытерла тряпочкой мокрые руки, посмотрела на газету, которую только что смяла и выкинула в ведро, подошла к двери комнаты и постучала. Ответа не последовало. Снова постучала, открыла дверь и вошла в комнату.

Сэ сидел на краю кровати, откинувшись на руки сзади себя. Когда Ынсо вошла, он не изменил позы. Она подошла к нему вплотную, и только тогда он поднял голову и посмотрел на Ынсо:

– Что?

Сэ знал наперед, что ответит Ынсо. Она скажет: «В чем я виновата?» Каждый раз, когда замечал подобное настроение и спрашивал об этом, она так говорила.

Сэ встал с кровати, чтобы излить скопившуюся в душе обиду, но не решился даже рассердиться на нее, просто взял замерзшие от воды руки Ынсо и увидел ее понимающий взгляд.

– Давай пойдем куда-нибудь после завтрака? – заговорила Ынсо.

– Куда?

– В горы, например.

Смотря в глаза, он сжал ее холодные от воды руки: «Да, что ни говори, а эта женщина сейчас готовит для меня рис». Он выпустил руки Ынсо и первым вышел из комнаты.

Собака так и лежала, съежившись все на том же месте, где ее оставили. Он подошел к ней, взял на руки и погладил по спине. Ынсо вышла вслед, теперь она казалась гораздо спокойнее, бросила короткий взгляд на собаку в объятиях Сэ и снова прошла на кухню:

– Ну что, пойдем? Может, мне сделать роллы?

Сэ рассеянно смотрел в спину Ынсо, что-то нарезающую на разделочной доске. Не получив ответа, Ынсо обернулась и глазами спросила задумавшегося Сэ:

«Что такое?»

– Ты правда можешь пойти в горы? – спросил ее Сэ.

– А что? Думаешь, я сказала это просто так?

– Да не в этом дело…

Сэ прервался на полуслове, не ожидая услышать согласия. Ынсо заранее высказалась, что хотела все выходные безвылазно сидеть дома и писать сценарий.

– Сходи-ка в магазин и купи огурцов и маринованной редьки для роллов… Если бы я еще вчера подумала об этом, я приготовила бы больше начинки… Но, может, нам хватит одних огурцов и редьки? А к ним я еще поджарю говяжий фарш. Он у нас есть в морозилке?

– Можно и не ходить… Тебе же надо писать сценарий.

– Давай быстрее сходи. Сейчас будем медлить, а потом будет много машин, и мы уже никуда не сможем выехать.

Ынсо взяла кошелек, который лежал на холодильнике, подала его Сэ и вытолкала его в спину из кухни.

Пока Сэ не было дома, Ынсо достала из мусорного ведра скомканную газету, расправила и снова сложила, затем в раздумье замешкалась: выкинуть ли ее вместе с остальной макулатурой на веранду или нет? – и снова резко развернула.

Новая книга, которую рекламировало издание «Солнце и Луна», оказалась переводом. В рекламе была фотография писателя – он сидел, скрестив ноги и запустив правую руку в свои волосы.

Прочитала название книги – «Вернувшиеся издалека». Прочитала и то, что было написано мелким шрифтом в рекламном тексте: «Если ты не можешь вспомнить свое прошлое, то зачем ты живешь?» Быстро скомкала газету, словно и не смотрела ее, бросила за дверь на веранду и открыла дверцу морозильника, на которой висели старые фотографии и давно поменявшиеся номера телефонов. Хотя Ынсо скомкала и выбросила газету, перед глазами тут же, снова и снова, всплывали слова рекламы: «Если ты не можешь вспомнить свое прошлое, то зачем ты живешь?»

Ынсо достала из морозилки говяжий фарш, купленный в мясном магазине и расфасованный ею по порциям в мешочки. Чтобы он немного растаял, положила его в микроволновую печь и поставила таймер на тридцать секунд. И тут, неожиданно для себя, поняла, что ничего не слышит. Разбила яйцо в миску, и оторопело замерла на месте: в этот момент она как бы зависла в воздухе – оторвалась от пола.

«До каких же пор это будет продолжаться со мной? Когда же, наконец, меня перестанет преследовать его образ?!»

Она открыла дверцу микроволновки, вынула растаявшее мясо и посмотрела на собаку. Она спокойно лежала на животе в гостиной.

– Хваён! Ко мне!

Но собака только слегка пошевелила головой.

– Ну, иди сюда!

Собака осталась неподвижной. Раньше ее не надо было звать: она все время сидела у ног Ынсо.

– Я же не знала, что ты выбежала. Говорю тебе, что я закрыла за собой дверь вовсе не специально, чтобы оставить тебя на улице.

Она подошла к собаке и погладила по спине, но та все равно не двигалась, взяла две передние лапы в свои руки и пощекотала их: «Если пощекотать передние лапы, она чувствует себя облегченно», – кажется, так было написано в седьмом пункте записки ее бывшего хозяина.

Когда собака впервые оказалась в доме Ынсо, она какое-то время даже не прикасалась к еде, не лаяла, никуда не ходила и все лежала на животе. Ынсо стала брать ее лапы в свои руки и щекотать их, только тогда собака подала признаки жизни – стала понемногу есть, лаять и так постепенно освоилась в чужом доме. Но сегодня она стала вести себя так же, как прежде.

Они ехали уже два часа. В окно Сэ видел, как они проезжают лес, потом видел домик на его окраине, а во дворе на веревке – ровно развешенное влажное белье. Выстиранная одежда белела под лучами осеннего солнца. С детства у него была мечта: жить вместе с Ынсо в таком доме, прямо вот с такими веревками во дворе.

Бельевые веревки… Взгляд Сэ скользнул по профилю Ынсо, сидевшей за рулем машины, и ему показалось – показалось ли? – ее покинули всякие желания. Каждый раз, когда замечал в ней эту отрешенность, он терялся. О, если бы только было возможно стереть это выражение с лица Ынсо и вернуть прежнее, он бы снова смог взяться за кисти.

В детстве Сэ часто наблюдал за Ынсо, как она развешивала белье. Во дворе ее дома был колодец, цвел мирабилис, росло дерево жужубы, стояли большие глиняные горшки под разные соусы, а посреди двора она развешивала выстиранное у ручья белье. Веревка натянута высоко, а Ынсо была маленького роста, и, вешая белье, ей приходилось вставать на цыпочки и так высоко поднимать руки, что оголялась ее спина. За этим ее занятием часто наблюдал Сэ вместе с Ваном или с Ису.

Каждый раз, когда он видел ее такой, то мечтал: закат солнца, он сидит на мару и наблюдает за Ынсо, которая снимает и вешает на руку хрустящее сухое белье. Он мечтал, что они будут жить вместе, она будет снимать с веревки высохшее белье и время от времени поглядывать в небо на летящих селезней. В своих мечтах даже и не представлял, что она, Ынсо, будет водить его машину, что у нее может быть такое угнетенное состояние, что всю ночь напролет до самого утра она будет сидеть за столом, погруженная в работу.

«И что теперь?!» – Сэ ухмыльнулся.

– Как красиво… Ты уже проезжала здесь? Как ты хорошо ориентируешься.

– Да, прошлой осенью.

«Прошлой осенью?» – у Сэ сразу сжалось сердце: спросил то, что нельзя было спрашивать.

Когда он вспоминал, какая была Ынсо прошлой осенью, ему становилось дурно. Если раньше Сэ думал, что хорошо знает Ынсо – ведь он знал ее с детства до юности, думал, что понимает ее, любящую Вана. Но он и представить не мог ее такой, какой она была прошлой осенью, – словно ослепленной чем-то, вне всякого понимания Сэ.

Осенью прошлого года, незадолго до свадьбы Вана и сразу же после нее, Сэ никак не мог встретиться с Ынсо, потому что рядом с ней всегда была та женщина по имени Хваён. Когда он звонил, Ынсо говорила, что не может долго с ним болтать, так как рядом была Хваён. Когда спрашивал, кто рядом с ней, она снова называла имя подруги. Когда он приходил к ней домой, эта женщина тоже частенько там находилась, либо Ынсо была у нее или просто сидела в ее парикмахерской.

Сэ догадался, что прошлой осенью Ынсо проезжала этой дорогой именно с ней, но он все же спросил:

– С кем?

– С Хваён.

Чтобы как-то сдержать себя, он положил свою руку на руку Ынсо, державшую руль. Он считал, что только любовь к Вану отнимает у него Ынсо и поэтому он не может быть с ней близок: после того, как Ынсо заболела Ваном, он не смог и на миг завоевать ее внимание. Он свыкся видеть свою возлюбленную, отдавшую сердце Вану, только со спины.

Осенью прошлого года, когда Ван бросил Ынсо, они так и не смогли сблизиться, а теперь, оказывается, все это из-за этой женщины по имени Хваён.

Время от времени, в надежде, а вдруг Ынсо уже оттаяла, Сэ по нескольку раз в день звонил, а по вечерам частенько заезжал на квартиру, но каждый раз с ней была Хваён. Они, казалось, превратились в единое целое. Даже Ису, иногда приезжая в Сеул, разводил руками, мол, сестра стала какой-то странной, часто проводит время с Хваён и только с ней. Хваён для Сэ была настоящей загадкой. Он никак не мог понять эту женщину: как она смогла завладеть всей душой Ынсо без остатка?

По извилистому склону набережной реки они обогнали поднимающегося вверх велосипедиста в натянутой на глаза кепке. Проезжая мимо зарослей горохового поля, вспугнули неизвестную гнездившуюся птицу – она вспорхнула, громко хлопая крыльями, и исчезла в лесу.

Прошлая осень…

От навернувшихся на глаза слез зрение помутнело, Ынсо заморгала. Она вспомнила, как прошлой осенью они проезжали по этой дороге вместе с Хваён.

В тот день Хваён учила Ынсо, еще так неуверенно державшую руль, водить машину и сидела рядом. Хваён словно передавала всю себя Ынсо и учила всему, что знала и умела: водить машину, плавать, играть в боулинг и на гитаре. Однажды в воскресенье она позвала ее в свою пустую парикмахерскую и принялась учить делать стрижки.

«Когда на душе плохо, лучше всего уйти с головой в какую-нибудь, неважно какую, работу», – утверждала Хваён. А Ынсо послушно училась всему, что предлагали. Хваён шила одежду на швейной машинке, могла сшить даже сумку из кусочков кожи. Исходя из ее же утверждения и видя, как хорошо она делала многие вещи, можно было заключить, насколько тяжело было ее измученной душе.

Ынсо на секунду повернула голову и посмотрела на тихо текущую речку: «Она точно такая же, как и в прошлом году». А гладь реки словно проговорила ей: «Позволь мне спокойно протечь мимо и остаться позади тебя». – «А как же я? Что станет с моей болью? – Ынсо грустно улыбнулась. – Ведь уходят не только вода и птицы… Уйду и я, уйдешь и ты…»

Чтобы быть подальше от реки, она перешла на среднюю дорожку. Вдалеке, во дворе одного крестьянского дома, на соломенной подстилке сушился едкий красный перец.

Ынсо припарковала машину подальше от входа, и они стали подниматься в горы. У входа сидел пожилой мужчина, перед ним у дерева стояла табличка с крупной надписью: «Гадаю по руке».

Ынсо и Сэ, проходя мимо, услышали:

– Подходите. Интерес ваш: заплатите за одного, погадаю на двоих.

Сэ проявил желание и потянул Ынсо за руку.

– Гадание по руке? Зачем? – удивилась она.

– Да так просто. Давай попробуем ради интереса, – оживился Сэ и подвел ее к предсказателю.

– Да у вас талант, – сказал тот, смотря на ладонь Сэ, и стал говорить о его будущем. – Вам повезет, будете жить долго. А еще у вас родится одна дочь и два сына. Если чему-то посвятите себя, заработаете репутацию.

– И у нее тоже посмотрите.

Ынсо спрятала руку, но Сэ, против ее воли, взял ее ладошку в свою и протянул предсказателю.

– А что у нее?

Тот посмотрел на руку Ынсо и закачал головой.

– У нее невероятно сложная картина. Как все закручено. Из детей одна дочь… Две линии любви…

Ынсо тут же отдернула свою руку: «Одна дочь?!» Всего какая-то пара слов предсказателя, и она резко почувствовала, словно птица вырвалась и выпорхнула из ее сердца, больно продырявив его, она почувствовала, как сразу похолодело в том месте, где она раньше жила.

– Ты только посмотри-ка на них! – воскликнул Сэ.

Среди людей, поднимавшихся в гору, было несколько человек в костюмах и галстуках. Перед ними шла женщина в желтой кофточке чогори и темно-красной юбке национального костюма ханбок, на голове у нее был венок из цветов, а в руках она несла цветы.

– Что это за люди? Что они делают? – не унимался Сэ. Он сорвал цветок космеи, на котором только что сидела стрекоза, и украсил им волосы Ынсо.

– Что творится с небом!

Осеннее небо было настолько насыщено-синим, что, казалось, заливает своей синевой рисовые колосья на горизонте.

– Как хорошо!

– Правда, хорошо, что мы поехали?

– Ага. – Хотя Ынсо и согласилась, тут же вспомнила, что из-за этой прогулки придется всю ночь сидеть над сценарием, тяжело вздохнула, а после еще подумала про оставленную дома собаку – стало совсем тошно.

– В следующий раз, запирая двери, обязательно проверь, дома ли Хваён или нет… Вдруг она сейчас заболела…

Молчание.

– А?

– Это всего лишь собака. Собаки даже зимой под мару спать могут, там же и щенков растят.

– Но наша ведь не такая, как все!

– А в чем разница?

Ынсо вместо ответа резко повернулась к Сэ, и цветок, который только что подарил ей Сэ, упал с ее головы. Она наклонилась, подняла его и пощекотала им нос Сэ.

– Ну извини.

– За что?

Молчание.

Ынсо склонила голову и извинилась – она чувствовала себя виноватой каждый раз, когда невольно причиняла ему боль. У нее уже вошло в привычку говорить: «Извини» или «В чем я виновата?». Прекрасно зная, что Сэ не выносит этих слов, она не раз клятвенно обещала себе никогда не произносить их, но они невольно срывались с языка.

Раньше бы Сэ просто улыбнулся или потрепал Ынсо за плечо, ничего не говоря, но сегодня его всего передернуло:

– До каких пор ты будешь извиняться передо мной?!

Обгоняя его на два шага, Ынсо остановилась от удивления, медленно обернулась и посмотрела на него. Сэ заглянул ей прямо в глаза и, сожалея о сказанном, с мрачным видом пошел перед ней: «На самом деле, что это со мной?» Старался сдержать себя, но все время вспоминал утреннее поведение Ынсо, когда она прочитала в газете рекламу книги издательства Вана и долго, рассеянно стояла на кухне, повернувшись к нему спиной.

«До каких пор ты будешь извиняться передо мной?!» – Одна эта фраза положила конец дружелюбному настроению, в котором они пребывали до входа в горный парк, теперь же поднимались в горы в тягостном молчании.

Ынсо шла вслед за Сэ и делала вид, что ничего не произошло, однако никак не могла успокоиться – в ушах всё еще звучали слова Сэ: «До каких пор ты будешь извиняться передо мной?!» – они сильно потрясли ее: «Почему я заранее не предвидела, что Сэ может так сказать?!» – укоряла она себя.

Каждый шаг давался с трудом, постепенно она отстала, опомнившись, стала искать Сэ среди людей в кепках и с рюкзаками на плечах, но безнадежно: шаг за шагом она так далеко удалялась от Сэ, что потеряла его. Не сумев отыскать его в толпе, она не успела долго погоревать стоя на месте – поток людей подхватил ее и понес дальше.

Ынсо и представить не могла, что Сэ может так резко пропасть, ведь он всегда был рядом, да и сейчас она почему-то была уверена, что он тоже находился недалеко.

Ынсо в одиночестве поднималась в гору.

Там, вдалеке, укрывая своей обширной тенью горную тропинку, растет дерево гинкго, посаженное принцем Маый[19] после того, как он отрекся от престола и направился в Алмазные горы Кымгансан. Пышная летняя зелень гинкго начинала мало-помалу желтеть.

Принцу, потерявшему все, наверное, грустно было смотреть на бушующую зелень гинкго, и едва ли он мог думать, когда высаживал их, что густые листья тоже пожелтеют и опадут? С каждым шагом, удалявшим принца от престола, его рубище до последней нитки пропитывалось горьким сожалением, таким же густым, как покрывающая его дорогу тень зелени гинкго. Но мог ли он знать тогда, что и эта горечь сожаления не вечна, как и быстро пожелтевшая зелень.

Ынсо присела под легендарным гинкго и увидела узкую едва заметную тропинку, ведущую в горы. Она подумала, что Сэ, возможно, пошел по ней, и пристально всмотрелась в даль. Тропинка заманчиво поднималась в горы и постепенно уползала далеко-далеко, казалось, что она была протоптана для настоящих аскетов. Не может быть, чтобы поднимающиеся по ней не ощущали неимоверной тяжести в ногах и не натирали мозолей.

«С тех пор, как отношения с Ваном камнем легли на душу, и до сегодняшнего дня я могла сдерживаться и контролировать себя, но больше не могу!» – Ынсо остро ощутила, как ей в эту минуту не хватает поддержки Сэ.

Каждый раз, когда Ван отталкивал ее, она чувствовала, как будто морским приливом накатывают часы одиночества и пустой траты времени, и она принималась бездумно слоняться по улицам. Это время еще не забылось, оно живо всплыло сейчас перед ней. Горечь от того, что за все время так ничего и не было создано совместно с любимым человеком, выжгла глубокую рану в ее душе, но то, что теперь она сама вносит в жизнь Сэ точно такую же горькую пустоту, она не хотела даже замечать.

Ынсо почувствовала тревогу и быстро встала с места. Густые желтые листья гинкго, наслаивающиеся один на другой, вскрыли уныние, скопившееся в ее душе. Словно убегая от тени этого дерева, она выскочила из-под его ветвей и стала звать Сэ.

В ту роковую ночь Хваён посадила собаку в машину и уехала из дому. Она протаранила ограждения моста и упала в воду. Когда ее вытащили, она уже была мертва, но собака выжила. Ынсо узнала слишком поздно, что, прежде чем сесть за руль, Хваён приняла снотворное.

Узнав о смерти подруги, Ынсо долго брела куда-то и, наконец, пришла к Сэ – это случилось впервые после того дня, когда она однажды весенним днем унесла гранат из его мастерской. В тот день ей больше не к кому было идти.

Позднее она поняла, что Хваён специально выпила снотворное и села в машину. В тот день Ынсо хотела поехать с ней, но той удалось ее отговорить.

Ынсо слишком поздно осознала, что в тот день Хваён решила умереть – она оставила письмо, прося простить ее: «Я не думала, что придется так рано расстаться. Но у меня больше нет сил, чтобы жить дальше. Прости, что причиняю тебе боль…»

Когда она пришла к Сэ, могла только плакать, вся в слезах спросила:

– А кто я?

Сэ ответил:

– Ты моя родина.

Та женщина в желтой кофточке чогори и красной юбке с венком на голове, которую Ынсо и Сэ повстречали у подножия горы, оказалась невестой. Поднявшись к дому, построенному на склоне горы, Ынсо увидела свадьбу в самом разгаре. «Они что, в горах познакомились?» Люди, окружавшие жениха и невесту, были одеты в походные костюмы. Ынсо заглянула внутрь домика, где проходила свадьба, – среди незнакомых людей стоял Сэ. Радость, что она, наконец, нашла Сэ, была недолгой. По его лицу, следившему за свадебным торжеством, было видно, как ему одиноко в незнакомой толпе, – Ынсо это поняла сразу.

Раздался зычный голос организатора, который тоже, как и все приглашенные, был одет в спортивную одежду:

– Горы, как наша родная мать, ласкают и лелеют нас всю нашу жизнь. Посмотрите, какие они высокие. Горы, находясь между небом и землей, занимают до половины пространства этих двух миров. И я верю, что эти два человека, которые встретились в горах и теперь женятся здесь, смогут мудро перенести все невзгоды жизни. Горная тропа похожа на наш жизненный путь: ровная дорога жизни переходит в крутой подъем, а крутой подъем обязательно перейдет в спуск. Вот так, поднимаясь и спускаясь, мы доходим до самой вершины, – а с достигнутой высоты – мы созерцаем мир…

Речь закончилась, и сразу взорвались громкие аплодисменты. Сэ тоже хлопал, но не выразил ни капли радости.

Протиснувшись сквозь аплодирующих гостей свадьбы, одетых по-походному, Сэ вышел наружу. Ынсо подняла руку над толпой и помахала, но он не заметил и вышел один. Она повернулась, чтобы выйти следом за Сэ, но в этот момент поток людей с поздравлениями хлынул вперед к жениху и невесте. Видимо, те стали выходить из зала, чтобы поприветствовать гостей, и Ынсо была зажата в самой середине радостной толпы. Кто-то стал распылять снежную пыль, кто-то стрелять из хлопушек, выпуская разноцветные ленточки, а жених с невестой дружно шли под ручку. Позади Ынсо раздался громкий смех, она повернула голову и увидела – вперемешку цветные ленточки густо украсили снег и венок невесты.

Когда она выбралась с праздника, Сэ нигде не было. Ынсо поискала его на поднимающейся к вершине тропинке, дошла до самого поворота, но так и не нашла. Заметив, что из праздничного дома выходят жених и невеста, окруженные толпой гостей, Ынсо поспешила пройти дальше вверх по дорожке. На горной тропинке почти никого не было, и создавалось впечатление, что все люди собрались на свадебной церемонии. Было тихо, и только осенние деревья в буйстве разноцветья изредка шумели сухой листвой.

«Где же он?»

Ынсо шла по тропинке, отряхивая с лица и губ падающие листья. Пронизывающая боль шумом листвы проникала до самой глубины сердца и подкатывала к горлу. Ынсо вспомнила: когда-то, точно так же, она поднималась по горной дорожке и, точно как сейчас, ощущала одиночество, когда-то давно-давно…

Ынсо опустила голову.

Это случилось в Кёнчжу по дороге на гору Намсан – в ее воспоминаниях опять был Ван. Она страдала, а он быстро шагал впереди, не замечая ее. Хотя он иногда и останавливался, чтобы подождать, но, как только Ынсо догоняла его, сразу поворачивался к ней спиной и продолжал свой путь в гору. Ей было неприятно идти сзади Вана, она изо всех сил старалась сократить расстояние между ними, но, догоняя, снова видела только спину. Чем дальше они поднимались в горы, тем насыщеннее становился лесной запах, тем больше она задыхалась при виде спины Вана.

«Где же он?» – торопливо шагала Ынсо.

Хотя листва деревьев была такой яркой, горы становились все угрюмее и тяжелее. Только безмолвные тени сопровождали ее.

Она поднялась повыше, но Сэ так и не было видно.

Одни скалы лежали, другие стояли на горном хребте. С порывом ветра сухие листья кружились над ними, а потом с шумом скатывались, как по горке, вниз и скапливались высокими кучами в низинах.

Ынсо перешла горное ущелье, остановилась на скале и прокричала: «Сэ! Где ты?!» Зов Ынсо подхватило эхо, но тут же вернулось к ней ни с чем. Она снова позвала, но в ответ опять раздалось только глухое эхо, и она без сил опустилась на скалу.

«Неужели клены могут быть такими красными? Как точно кто-то сказал, что осень разрисовывает горы так, что кажется, будто они пылают».

В низинах ущелий деревья действительно полыхали кроваво-огненными оттенками. Ынсо запрокинула голову и посмотрела ввысь – наверху ущелья тоже все пылало. Откуда-то из-за красноты деревьев вспорхнула неизвестная птица, хлопая крыльями, полетала и тут же затерялась в зарослях. Откуда-то сверху покатился камень и плюхнулся в горный ручей.

Ынсо легла на скалу. Между багровыми деревьями раскинулось синее-синее, будто васильково-синее, небо.

Река, в которую упала машина Хваён, тоже была синей-синей. Ынсо стояла рядом, когда из этой васильковой реки доставали машину, и только плакала и плакала. Но она только думала, что плакала, на самом деле она рыдала без слез.

Ынсо задумалась: «Как живет после свадьбы мужчина Хваён?»

Как-то раз Хваён поведала ей: «Мы часто плакали. Если в тот момент дома было неудобно плакать, то мы садились в машину, ехали куда подальше и плакали в дороге, а когда уже не было сил сдерживать плач ни ему, ни мне, останавливались на время, и, кто первый успокаивался, тот садился за руль. Наверное, в нашей стране не осталось ни одной дороги, скоростной или обычной, по которой бы мы не проехали не плача».

Слезы вновь покатились из уголков глаз, и вдруг кто-то вытер их платком. Это был Сэ. Ынсо тут же поднялась:

– Где ты был?

– Где, где… я шел за тобой еще с самой свадьбы… Откуда тебе знать – поднялся я в гору или спустился, – зачем было тебе так далеко подниматься, да еще и без отдыха?

– Но почему тогда ты не отвечал, когда я звала тебя?

– Хотел знать, до каких пор ты будешь меня звать, если я не отвечу.

Молчание.

Ынсо и Сэ спустились со скалы и снова стали подниматься в гору. На горных вершинах деревья окрасились первыми. Внизу листва еще горела яркими красками, а наверху постепенно начинала опадать. Хотя ветра и не чувствовалось, листья на деревьях мелко дрожали.

– Почему ты плакала?

– Потому что ты не отвечал мне.

– Я?!

– А кто же тогда? Кто тут еще есть, кроме нас двоих?

Сэ засмеялся. Ынсо помнила, что она плакала из-за неба – небо было похоже на ту реку – реку Хваён, – и она улыбнулась вместе с Сэ:

«Да, вот так и надо жить, как сейчас. Иногда надо прятать свои чувства или заменять другими. Именно так и надо жить».

Сэ обнял Ынсо за плечи:

– А мне сейчас хорошо.

– Почему?

– Правда, что здесь никого нет, кроме нас двоих?

– О чем ты?

«Да, на самом деле, и о чем это я сейчас?» – подумал Сэ и еще крепче обнял Ынсо. Частенько, когда они были наедине, Сэ чувствовал, что они не одни: все время рядом с Ынсо были Ван или Хваён, а иногда и ее брат Ису.

– Уже три часа. Ты не хочешь чего-нибудь съесть? Может, хватит подниматься и пора пойти пообедать вон туда?

Сэ указал рукой на многовековой раскидистый дуб на вершине горы слева от них, под которым, как бы спускаясь с горы, замешкалась и остановилась на полпути полукруглая скала.

– А как же подъем? – Ынсо кивнула в сторону вершины.

– Ну и что? – сказал Сэ и поглядел на скалу. – Неужели обязательно надо на нее подниматься? Где мы остановились, там и вершина. Можно будет подняться и после обеда, если очень захочется.

В горах осень короткая. Они расположились на скале и съели роллы, которые приготовила на обед Ынсо. Сэ прилег на ее колени и задремал. Ынсо наклонила голову к голове Сэ и тоже моментально заснула. Время пролетело незаметно, и, когда она открыла глаза, вокруг уже смеркалось. Сэ все еще лежал с закрытыми глазами, и Ынсо притронулась к нему.

– Открой глаза! Темнеет. Надо скорее спускаться вниз.

– Уже? – Сэ поднялся и спросонья, недоумевая, стал оглядываться по сторонам.

– Ну что ты медлишь? Вставай быстрее.

– Я так сладко спал. Даже сон видел.

– Сон?!

– Ага.

Ынсо собрала рюкзак и повесила на плечи Сэ. Заметив, что он все еще не отошел ото сна, потерла его щеки:

– Какой сон ты видел?

Ынсо подтолкнула немного задумавшегося о сне Сэ, чтобы он спустился со скалы на горную тропинку. Он достал из кармана сложенную кепку и глубоко натянул на глаза. Козырек кепки и вечерняя тень деревьев совсем скрыли озадаченное лицо Сэ. Вокруг темнело. Словно потеряв жизненный интерес, угас в темноте и багровый наряд листвы.

– Что за сон? Неужели такой неприличный сон, что нельзя даже мне рассказать?

– Неприличный сон? – Сэ ухмыльнулся в нос. – Мы с тобой сидим на высокой скале…

– Ну и? Что дальше?

– Вдруг внизу вспыхнула куча сухих листьев. Огонь все разрастался и вдруг охватил все вокруг, и пламя стало подниматься прямо к нашей скале. А мы только стоим и дрожим от страха, казалось, что огонь вот-вот достигнет нас… И тут я проснулся. Фу! Только от одного вида огня мне стало так жарко. Если бы он настиг нас, мы бы точно сгорели.

Уже совсем стемнело, когда они спустились к дороге, откуда был виден домик, где днем играли свадьбу. Ынсо, с опаской оглядываясь назад, крепко обняла Сэ за талию. Горы, которые только что были такими красивыми: красными, желтыми, зелеными, теперь, казалось, нависали за спиной огромным черным зверем.

– Что, страшно?

– Ага.

– Ничего страшного… Все то же самое. Единственное, только стемнело. Иди сюда.

Сэ снял руку Ынсо с пояса и сжал. Они сошли с дороги и углубились в лес. Листьев нападало так много, что с каждым шагом раздавалось шуршание. Листья не высохли и казались живым примером воспоминаний, еще не осевших в глубине памяти.

– Что ты делаешь?

– Я хотел сделать это вместе с тобой еще с давних пор.

Сэ остановился на месте, где листьев было больше всего. Одной рукой снял рюкзак и отбросил его в сторону. Лег на листья, а поскольку одной рукой продолжал держать Ынсо, та тоже упала вслед за ним. Сэ отпустил руку Ынсо, встал и принялся собирать листья вокруг и сыпать на нее. Потом он собрал листья в отдельную кучу, лег рядом с Ынсо и засыпал ими себя. Нащупав в листьях руку Ынсо, он крепко сжал ее:

– Хорошо!

Опавшие листья, которые росли под солнцем, под дождем и ветром, теперь издавали чистый и особенный запах осени. Ынсо и Сэ лежали, а сверху, кружась, на их лица падали другие листья, принося с собой свежий запах осеннего воздуха.

– Именно это ты и хотел попробовать сделать?

– Ага.

– А давно?

– Еще когда мы учились в старших классах.

– Ты ждал этого момента со старших классов?!

– Однажды учитель рассказал нам, как он ходил со своей подругой в горы. В его семье все были против их свадьбы. И однажды он пригласил подругу в горы – хотел там сказать, что им нужно расстаться. Тогда, как сейчас, тоже была осень, но они так и не смогли тогда разлучиться. Они вот так же зарылись в листья и, держа друг друга за руки, провели всю ночь. Ночь напролет на них падали и падали листья, так много, что утром они не смогли встать. Оправдываясь этим, они провели так еще один день, лежа под покрывалом листопада. Снова наступила ночь, и они снова не смогли расстаться. И еще одну ночь они провели также. Так прошло целых четыре дня, они проголодались и вышли. Вот такая история.

– А что было дальше?

– Что?

– Ну? Что потом стало с учителем и его подругой?

– Они все-таки расстались.

– Даже после всего этого?

– Учитель сказал, что именно после всего этого они и смогли наконец разойтись. Как же это он выразился? Слишком уж они захотели есть. Он говорит, что оттого, что ему пришлось спускаться с гор голодным, сильно пострадало его собственное достоинство. Этого он и не смог забыть.

Когда учитель рассказывал нам эту историю, его лицо было и грустным, несчастным, и красивым одновременно. Вот я и решил: в тот день, когда у меня появится подруга, я обязательно пойду с ней в горы и попробую зарыться в листья.

– Но как-то все это странно.

– Что?

– Кажется, что мы когда-то уже вот так пробовали лежать.

– Да, пробовали.

– Когда?

– Не в горах только, а под гранатовым деревом, когда с него опадали цветы, и еще мы лежали под ним, когда поспевали и лопались гранаты, – это было в детстве на нашем дворе.

Ынсо лежала неподвижно, вспоминая: «А, вот оно что. Да-да, расстелив соломенную подстилку под гранатовым деревом…»

– Но мы были не вдвоем, – Сэ сказал только «не вдвоем», но не произнес имени Вана, однако Ынсо поняла:

«Да, тогда мы были не вдвоем, тогда с нами был Ван. Мы частенько спали там днем втроем. Я лежала посередине на руке Вана, ты лежал на моей руке, а гранатовые бусинки падали на наши лица».

Какое-то время Сэ молчал. Потом под листьями он выпустил руку Ынсо и медленно сел, стряхнул с ее лица прилипшие листья, губами прикоснулся к ее губам. Руками раскидал листья, покрывавшие Ынсо, расстегнул пуговки ее верхней одежды и приник к ее груди. Почувствовав холодные руки Сэ на своей груди, Ынсо стало грустно, и она не ответила на его ласку.

– Я хочу рисовать.

Ынсо подняла руки и обняла Сэ за спину.

– Рисуй. Завтра же иди в мастерскую.

– Я очень хочу рисовать, но нет вдохновения.

– Но ты даже не пробуешь начать.

Сэ в гневе прокричал:

– Не могу рисовать!

Только что Сэ задирал одежду Ынсо и сжимал ее груди, как вдруг резким движением опустил одежду, отодвинулся от нее и лег на землю. И так они молча продолжали лежать еще какое-то время.

– Хватит. Пойдем уже. Стало холодно, – наконец проговорила Ынсо.

Сэ лежал без движения.

– Говорю тебе, пойдем.

Но Сэ не отвечал.

Через некоторое время Ынсо пробормотала:

– Звезды зажигаются, смотри, какое небо.

Молчание.

– Так тихо. Ну скажи что-нибудь.

Молчание.

– А?

– Ты счастлива?

«Счастлива? – удивилась Ынсо. Она протянула руку и сжала руку Сэ, протиснула пальцы между пальцами Сэ, но он не шевельнулся. – Об этом не спрашивают».

Между качающимися ветками деревьев блестели звезды. Ынсо поднялась и поцеловала мужа в холодный лоб.

«Неужели он плачет?» – целуя Сэ в глаза, щеки и нос, Ынсо почувствовала соленую влагу, но губы Сэ были сухими и твердыми.

– Не плачь.

Было слышно, что где-то в лесу упала кедровая шишка. Ынсо продолжала целовать его лицо, шею и грудь.

– Ты знаешь про лососей?

Молчание.

– Знаешь, что они проплывают в день по четырнадцать километров, день и ночь плывут и ничего не едят, чтобы вернуться на родину.

Молчание.

– Чтобы метать икру в далекой Аляске.

Молчание.

– Непонятно? Может, и нам поехать в Исырочжи и жить там? Может, и не туда, ну хотя бы рядом, чтобы жить там.

Молчание.

– Тогда бы ты наверняка смог снова начать рисовать. Мне так кажется.

«В далеком море…

Сэ поднялся с листьев, снова задрал одежду Ынсо…

– И снова там родились лососи…

Зарылся в одежду лицом…

– Давай мы тоже вернемся…

Сэ поцеловал теплую шею Ынсо.

– Вернемся и останемся там жить».

Ынсо вспомнила пойманного на гарпун лосося, так и не доплывшего до своей далекой родины. Она поспешно притянула к себе Сэ и запустила ладони под его одежду, гладя его грудь. «Лососи. Как же долго им приходится плыть к месту, где они родились! Как только они не забыли его и как только могут его найти!»

На теплую грудь Сэ падали листья.

«Наверное, уже половина листьев в горах опала».

В лесу продолжали падать кедровые шишки.

«Надо вернуться. Но зачем надо плыть в столь далекие моря?» Обнаженной грудью Ынсо прислонилась к оголенной груди Сэ, упала, как лист, и стала целовать его влажные глаза.

– Давай поедем туда жить! – Сэ шептал и шептал на ухо безответной Ынсо. – Хоть лососи и достигают своей родины, мечут икру, но потом умирают, становятся черными как уголь. Поедем жить на родину!

Чтобы Сэ больше не умолял ее, Ынсо удерживала его язык у себя во рту. Удерживала до тех пор, пока с зубчатых восточных белых дубов, наполовину сбросивших листву, испуганно не вспорхнули птицы: овсянка, японская белоглазка, певчая птичка и живописно висевший на пробковом дубе вниз головой поползень.

Я снова встречаюсь с ним

Чтобы припарковаться на стоянке свадебного холла «Мирим», где уже не было и дюйма между машинами, Ынсо пришлось сделать пару кругов по близлежащим переулкам. Как только она подошла к входным дверям холла, ей навстречу выбежал Ису и обеспокоено спросил:

– А где Сэ?

– А что? Он еще не приехал? Мы с ним договорились здесь встретиться… Я сейчас прямо с работы еду, с телерадиостанции.

– Сегодня же воскресенье?

Наконец Ынсо взглянула на Ису:

– Давно не виделись. А?

– Да, давно.

– Ты что, на том автобусе приехал? Оставайся на пару дней.

– Ты просто не знаешь, какое сейчас время, – чтобы удержать прежние цены, государство закупает у нас, сельских производителей, рис. Весь собранный рис нужно еще высушить. Если б было возможно отложить все это хотя бы на пару дней, а тут и работа, и свадьба совпали, поэтому я ненадолго приехал.

– Уже уходишь?

Ису засмеялся в ответ.

– А свадьба?

– В самом разгаре. Я ждал тебя, вот и вышел. Не мог я уехать, не повидавшись с тобой. А вот и Сэ!

Сэ поднимался по лестнице большими шагами через две ступени. Ису пошел навстречу, Сэ радостно поднял руку и похлопал его по плечу, а брат, обращаясь к Ынсо, виновато улыбнулся:

– Столько пробок на дорогах.

– В наше время уже не оправдаешь свое опоздание пробками!

– Да уж, не говори.

Сэ посмотрел на часы и взглядом спросил, не закончилась ли еще свадьба.

– Быстрее поднимись и вручи им свой конверт, – сказал Ису и потащил Сэ за собой, но потом вернулся к Ынсо, оставленной позади, и взял ее под руку.

Сэ отдал деньги и встал рядом с Ису и Ынсо. В зале, где проходила церемония, было полно народу, кому-то пришлось стоять в дверях и снаружи.

– Сколько уже лет Намсу?

– Да он мой ровесник.

– Тогда сколько тебе лет?

– Эх, стал моим зятем, а возраст шурина не знаешь.

Сэ снова растерялся.

– Да как ты со своим зятем разговариваешь! – шутливо вставила Ынсо.

Сэ похлопал Ису по плечу:

– Вот-вот, и я о том!

Все трое засмеялись.

Ынсо почувствовала на себе чей-то взгляд и огляделась: народу много, те, кто стоял снаружи, смотрели внутрь зала, а все остальные стояли к ней спиной. Но кто так пристально наблюдает за ней? Она чувствовала нутром, как чьи-то глаза рассматривают не только ее, но и Сэ.

«Кто бы это мог быть?» – Ынсо захотелось вновь повернуть голову, чтобы встретиться с ним глазами, но какая-то сила запретила поворачивать голову – эта сила подсказывала, что нельзя оборачиваться. Чем дольше она медлила, тем настойчивее этот взгляд продолжал сверлить ее. И когда она погладила Ису по щеке, почувствовала – тот взгляд следит и за ее рукой. Она отряхнула от пыли юбку, но… тот же самый взгляд остановился и на юбке.

«Кто же это так на меня смотрит? – не переставала думать Ынсо, как вдруг что-то пронзило ее грудь. – Нет! Не может быть!» – Ынсо быстро взяла мужа под руку. Сэ почувствовал – Ынсо схватила его, испугавшись чего-то, и пристально посмотрел на нее.

Кто-то торопливо, через две ступеньки лестницы, вбежал в зал, быстро преподнес деньги семье жениха, те радостно поприветствовали его.

Это был тот, кто не сводил с Ынсо глаз.

– Не может быть! Какая встреча! Ты ли это, Ван? Сколько лет, сколько зим!

Сэ, внимательно наблюдающий за Ынсо, на этот возглас повернулся: к ним шел Ван с мужчиной средних лет. Ынсо растерялась, не зная, как быть, отступила на шаг назад.

Она не ожидала, что Ван может сюда прийти, – он был из тех, кто, однажды покинув Исырочжи, больше никогда не встречался с земляками. «Но почему, прекрасно зная, что Ван – двоюродный брат Нам Су – жениха, почему она не смогла предвидеть, что может столкнуться с ним именно здесь?»

Делать было нечего, навстречу шел не кто иной, как сам Ван, и он приближался.

– Давно не виделись, – протянул ему руку Сэ.

– Подстриглась? – Ван пожал ему руку и взглянул на Ынсо. – Ты остригла свои черные, струящиеся, как ручей, волосы?

Ынсо заметила, что ранее удлиненное лицо и массивный подбородок, за какой-то год, округлились, он пополнел и имел здоровый цвет кожи. На нем был костюм с отливом серого цвета, чистая глаженая рубашка, на которой выделялись темно-синий галстук и зажим для галстука из белых бриллиантов. Он не оставил своей прежней привычки ходить засунув одну руку в карман. Даже когда поздоровался с Сэ, Ван не вытащил руку из кармана брюк, он пропустил Ынсо, протянул руку Ису, а тот замешкался, но все-таки поздоровался с ним.

– Где здесь туалет?

От такого неожиданного вопроса Ынсо Ису выпустил руку Вана:

– Вон там, – и показал рукой налево.

Ван достал из внутреннего кармана костюма кошелек и вынул визитку, в этот момент Ынсо отпрянула назад и шмыгнула в туалет. Они старались вести себя так, как будто долгое время не виделись из-за занятости на работе, да вот случайно встретились и решили обменяться телефонами!

Ынсо хотелось бы сказать в таком случае, что рада его видеть, что хорошо выглядит, но, как только вошла в туалет, тут же без сил опустилась на корточки.

Какая-то женщина красила губы у зеркала над умывальником. Она на мгновение обернулась посмотреть на незнакомку, осевшую на пол, и снова продолжила наносить на бледные губы помаду винного цвета, но, заметив, что Ынсо так и сидит на полу, обратилась к ней:

– С вами все в порядке?

– Да, ничего, – ответила Ынсо, не вставая.

Накрасив губы, женщина осторожно обошла ее и вышла из туалета, тогда Ынсо медленно встала.

За окном туалета росло дерево гинкго. Оно уже стряхнуло с себя половину листвы. На фоне желтизны гинкго сияло голубое небо. Дул ветер, и листья разлетались по воздуху. В глазах Ынсо все закружилось: дерево гинкго, небо, листья, разлетающиеся по ветру, закружилось и серое здание рядом с гинкго.

Она встряхнула головой и посмотрела в зеркало, у которого недавно стояла женщина с помадой. Лицо побелело. Ынсо приложила ладони к щекам и снова опустила. Стоило убежать в туалет: она открыла кран с водой и долго-долго мыла руки, вынула платок и стала неторопливо вытирать мокрые руки, – здесь ей было спокойно. Затем она достала из сумочки пудру и замазала выступивший на носу пот.

Действительно, она не могла и представить, что встретит его здесь, хотя и желала в глубине души когда-нибудь случайно с ним встретиться, где угодно, хотя бы раз, но только не здесь, поэтому и пришлось бежать в туалет.

Ынсо положила пудру в сумочку, снова посмотрела в зеркало и так, замерев, постояла какое-то время.

Когда она вышла из туалета, Вана уже не было. Сэ курил сигарету, а когда к нему подошла Ынсо, затушил ее и выкинул в мусорку. Ису неловко улыбнулся.

– Может, пообедаем вместе? – спросил его Сэ.

– У меня нет времени, – ответил Ису.

– А что так? Куда-то едешь?

– Ну да. Поеду домой автобусом, который заказали для гостей родственники Намсу.

– Все равно они тоже после свадьбы будут обедать. Может, пойдем в какой-нибудь ресторан поблизости и поедим? А?

Сэ пошел вперед, Ису и Ынсо ничего не оставалось делать, как только последовать за ним. Когда они вышли из свадебного холла, Ынсо обернулась назад. «Там мужской туалет?» Кто-то из окна третьего этажа смотрел им вслед. Не видя лица из-за своего плохого зрения, подумала – это Ван, поэтому быстро догнала Сэ и взяла его под руку.

Они перешли дорогу и вошли в ресторан прямо напротив свадебного холла, заказали суп из горбыля. Сэ сказал, что у него нет аппетита, он съел всего пару ложек риса и отложил ложку в сторону. Ису чувствовал себя неловко, низко наклонившись над тарелкой, он так и не притронулся к супу, только молча ел рис и салаты, поставленные рядом с ним. Ынсо, чтобы составить компанию Ису, несмотря на то что Сэ уже перестал есть, своей ложкой достала из супа рыбу и переложила ее на ложку брату:

– Ешь нормально, не стесняйся, – сказала Ынсо.

Ису усмехнулся, зачерпнул ложку риса и съел вместе с рыбой, которую положила ему сестра. Наблюдая за ним, Ынсо заметила, что рукава его старого костюма совсем износились. Тут перед ней всплыл новенький костюм Вана с сероватым блеском.

– Неужели у тебя нет другой одежды?

– Да мне же не нужны костюмы, где я их буду носить?

Они поели, расплатились, выпили по чашке кофе в кофейне, и до тех пор, пока Ису не засобирался на автобус домой, Сэ не проронил ни слова. Когда же Ису стал садиться в автобус, Сэ бросил:

– Еще бы погостил пару дней в Сеуле.

Ису замешкался, не зная, что ответить, и пошел к автобусу. Сэ остался стоять на тротуаре. Ынсо, сделав вид, что хочет посидеть в автобусе вместе с братом, пошла за ним. И тут Ису угрюмо обратился к ней:

– Знаешь?

– Что?

– Ты сегодня впервые увидела Вана? Ну, впервые после своей свадьбы?

– Да.

– Тебе же хорошо живется с Сэ?

– Конечно.

– Береги Сэ, он выглядит таким покинутым.

Когда автобус отъезжал, сидевший около окна Ису, вместо того чтобы помахать руками, приложил обе ладони к стеклу. Ынсо, стоя около Сэ, помахала ему в ответ. Она махала и махала, до тех пор, пока автобус не скрылся из виду.

С места отъехавшего автобуса просматривалась вращающаяся входная дверь здания – там стоял Ван. Он стоял и смотрел на Ынсо, провожающую Ису. Заметив его, она отвернулась, быстро опустила руку и потянула Сэ в сторону.

– Здесь не было места на парковке, я поставила машину вот там в переулке. Пойдем.

Когда они вернулись домой и стали открывать двери, то услышали скрежет когтей Хваён, которая целый день провела в одиночестве и теперь прыгала от радости и скребла входную дверь. Когда дверь отворилась, Хваён радостно бросилась к Сэ, но тот лишь оттолкнул ее. Испугавшись, собачка поджала хвост, заскулила и, словно обидевшись, потянула за брюки, но и тут Сэ крикнул:

– Иди прочь! – и в сердцах отбросил ее от себя.

– Ну что ты?! За что собаку-то?

Открыв двери и отбросив собаку, он посмотрел на Ынсо.

С того времени, как они встретились сегодня с Ваном, он впервые посмотрел на нее. И в машине, которую вела Ынсо, когда ехали домой, он не проронил ни слова, только смотрел на улицу.

Ынсо тоже посмотрела на него, но он уже отвел глаза и вошел в комнату.

– Иди сюда! – Ынсо подозвала к себе загрустившую Хваён и обняла, погладив по спине.

Хваён очень чутко все воспринимала. В любой ситуации Ынсо была на ее стороне, и собака знала это. Хваён всегда наблюдала за Сэ и в зависимости от его к ней отношения была то оживленной, то понурой. От этого Ынсо было нехорошо на душе, но она не могла сказать всего Сэ, словно что-то мешало.

– Ничего, ничего.

Долго-долго гладила Ынсо собаку по спине. А та с жалким видом, опустив хвост, лизала руку Ынсо.

– Бедненькая, ну извини.

До самого вечера Сэ не выходил из комнаты.

Ынсо накормила Хваён, и первая вернулась туда, где сидел он. Он с момента, как пришел, так и лежал на кровати, не переодевшись, лежал с открытыми глазами, но, как только она вошла, тут же закрыл их. Ынсо попросила его переодеться в домашнюю одежду, но Сэ не реагировал. Ынсо подошла к нему:

– Переоденься и умойся.

Но Сэ не двигался. Она открыла шкаф, переоделась, снова подошла к нему и спросила:

– Так и ляжешь спать?

Но тот ничего не ответил. Ынсо села на кровать к нему. Почувствовав на себе ее взгляд, он отвернулся к стене и еще долго не выходил из комнаты.

Пока Сэ был в своей комнате, в соседней, находившейся напротив, Ынсо взяла со стола книгу Максима Горького «Исповедь» и стала читать. Хваён лежала рядом и время от времени терлась мордой о ногу, и тогда Ынсо гладила ее по голове.

Иногда Ынсо вставала и открывала дверь в комнату Сэ, но он все так же лежал лицом к стене, и, когда она открыла дверь в третий раз, проверить, ей показалось, что он заснул. Она вошла в комнату, достала одеяло и укрыла его, но он даже не шевельнулся.

Через какое-то время она закрыла «Исповедь», встала и снова открыла дверь – одеяло лежало без изменения, точно так же, как она укрыла им Сэ. Тихонько прикрыв дверь, она достала рис, ровно столько, чтобы хватило на ужин, вымыла его и положила в рисоварку. Открыла дверь холодильника, оказалось, что продуктов для супа не хватало, достала кошелек и собралась в магазин.

Когда она оделась и уже взялась за ручку двери, чтобы выйти, раздался телефонный звонок. Ынсо подумала, что, услышав звонок, может, Сэ выйдет из комнаты и они вместе сходят в магазин. Немного подождала, чтобы телефон позвонил еще, но Сэ не выходил. Раз десять прозвучал сигнал, и только тогда Ынсо сняла обувь и взяла трубку.

– Алло?

На другом конце не вешали трубки, но и не отвечали.

– Алло? Алло? – прижав трубку к уху, дважды повторила Ынсо, но на другом конце было молчание. – Алло? – еще раз сказала Ынсо и положила трубку, но стоило ей коснуться аппарата, как звонок раздался снова.

– Алло?

Молчание.

– Алло?

Молчание.

– Алло? Слушаю вас.

Так и не дождавшись ответа, Ынсо уже хотела положить трубку, как вдруг послышался низкий голос.

– Не бросай трубку.

Ынсо снова приложила трубку к уху.

– Это я.

Это был Ван. Слова были нечеткими, словно он был пьян.

– Говорю тебе, это я!

Ынсо остолбенела, не зная, как реагировать. Она говорила с Ваном! Как будто всего лишь десять дней назад, как и раньше, он звонил ей. Он ничуть не изменился, и, как всегда, в трубке звучало: «Это я».

Ынсо, как стояла, так и села на диван, продолжая держать трубку. То, что она сейчас говорила с Ваном, казалось слишком нереальным, и никак не могла придумать, как поступить.

«Что надо ответить? Как и раньше, спросить, где он сейчас? Или не придавать этому никакого значения, потому что теперь между ними все кончено?» – Ван только и делал, что повторял: «Это я. Это я».

Ынсо бросила взгляд на комнату Сэ и положила трубку на пол, подозвала к себе Хваён, наблюдавшую все время за ее волнением, взяла на руки, открыла двери, покинула дом и вошла в лифт.

Сначала она хотела пойти в магазин, но, взглянув на площадь перед квартирами, превратившуюся в парковку, остановилась.

Солнце садилось. Помутнело в глазах: квартиры напротив казались большими серыми столбами, без дверей, без балконов и без окон. На машинах, стоявших плотно одна к другой, скопилось много опавших листьев.

Еще долго стояла Ынсо, как вдруг, словно вспомнив о каком-то срочном деле, резко развернулась и вернулась к лифту. От того, что Ынсо неожиданно развернулась, собачка съежилась и заскулила на руках. Лифт спускался с восьмого этажа. Нервничая, она вошла в лифт, немедля нажала на шестой этаж, затем открыла ключами дверь, впустила в дом собаку и быстрыми шагами подошла к телефону. «Ту-ту» – гудело в трубке, и она положила ее на место.

Ынсо открыла дверь в комнату Сэ.

Он все так же лежал лицом к стене. Она подошла к нему, прикоснулась к его лицу. Теплое. Она вздохнула с облегчением. На улице, когда она смотрела на опустевшую площадку, ее внезапно испугала мысль: «А что, если Сэ лежит там и уже не дышит?» Ынсо прикоснулась к нему холодными руками, но Сэ даже не открыл глаз и не повернулся. «Неужели он такой упрямый?» Глядя на спину отвернувшегося от нее мужа, она почувствовала, что задыхается.

– Спишь?

Молчание.

– Можешь и не слушать… Но я все равно скажу. Извини, что я убежала в туалет… Мне тоже больно, точно так же, как и тебе.

Молчание.

– Это произошло так неожиданно. Я не ожидала встретить там Вана. Нет, даже если бы и знала, то не смогла бы спокойно посмотреть ему в глаза. Даже если бы и сдержала себя, тебе от этого было бы не легче. Если была невозмутима, тебе все равно было бы неприятно. То есть…

Сэ не двигался. Ынсо отняла руку от его лица.

– То есть… Таково мое положение сейчас. Как бы я ни относилась к Вану, все равно делаю тебе больно, и прекрасно понимаю это.

Молчание.

– А после сегодняшнего случая ты, наверное, будешь еще хуже себя чувствовать. Если опоздаю, будешь думать, что встречаюсь с Ваном, если буду куда-нибудь звонить, будешь думать, что звоню Вану. Сегодня ты пережил ад. Это меня и пугает.

Молчание.

– Я не хочу менять ничего, что у нас есть сейчас. Ты тоже сейчас не в силах повлиять на свое состояние. Есть только один способ: с сегодняшнего дня не буду скрывать от тебя ничего, что касается Вана, буду рассказывать тебе все. Но и ты не должен думать и страдать оттого, что я якобы чего-то недоговариваю.

Молчание.

– Слышишь?

Молчание.

– Тебе надо верить мне.

Молчание.

– Не иначе… и не сомневаться.

Молчание.

– Только что звонил Ван… Он был пьян и только твердил: «Это я. Это я».

Но Сэ продолжал молчать. Ынсо еще долго сидела, смотря на спину Сэ, а потом все-таки вышла из комнаты.

В гостиную просачивалась вечерняя темнота. Ынсо поставила рисоварку с рисом на газ и присела на диван в темнеющей гостиной. Она подумала, что надо бы зажечь свет, но не сделала этого. Хваён взобралась на колени задумавшейся Ынсо.

Темнота все сгущалась и сгущалась, теперь даже стало казаться, что в кухне светло от горевшей газовой конфорки. Прозвучал сигнал, что рис готов, наблюдавшая за пламенем горелки Ынсо взяла Хваён на руки и выключила огонь. Когда она выключила газ – единственный источник света в доме, – все погрузилось в такую густую тьму, что стало невозможно что-либо различить.

Ынсо снова села на диван вместе с Хваён, и опять зазвонил телефон. Ынсо не сразу смогла взять трубку. Звонок прозвонил раз пять, только тогда она подняла трубку.

– Сестра? – Это был Ису.

Глубокий выдох облегчения непроизвольно вырвался из груди:

– Ты уже приехал?

– Конечно. Думаешь, это так далеко? Не прошло и трех часов, как доехал. Поужинал, умылся и звоню. Думал, ты первая позвонишь, чтобы узнать, как доехал. Ты не звонишь, вот и позвонил сам. Я хорошо добрался. Сказал маме, что ты уговаривала меня остаться погостить, и она расстроилась, мол, надо было хотя бы на денек остаться. Поговоришь ли ты с ней?

Молчание.

Не дожидаясь ответа, Ису позвал мать:

– Мама, это Ынсо.

Видимо, мама была не рядом, ее голос послышался только через некоторое время:

– Ынсо, ты?

– Да, я.

– У тебя все в порядке?

– Да.

Между ними повисло молчание. Так случалось всегда. Каждый раз, когда мама спрашивала, все ли у нее в порядке, Ынсо отвечала, что все нормально, и больше говорить было не о чем. Даже после того, как Ынсо перестала ненавидеть ее и начала скучать по ней, им все равно не о чем было говорить.

– Может, отправить тебе посылку с перечным соусом и салатом из листьев перца? Я тут в глиняном горшке еще насолила кунжутных листьев, ты же очень любишь их…

– Нет, не надо. Мы и старое еще не съели.

– Я уже давно посылала, неужели все еще осталось?

– Нас же только двое.

– А, ну да.

Молчание.

– Ынсо?

– Я тут.

– Нет новостей?

– Каких?

– Ну… ребеночек.

Молчание.

– Твоя свекровь очень уж ждет, я это чувствую.

Ынсо молчала, и мать, почувствовав себя неловко, сказала:

– Передать трубку Ису?

– Нет, не надо. Я попозже еще позвоню.

Она положила трубку и глубоко зарылась в подушки дивана. В комнате, где лежал Сэ, не было никаких признаков движения. Прошло время, Ынсо снова открыла дверь к нему и в темноте увидела, что он лежал все в том же положении. Ынсо понимала, что Сэ упрямо отвергал ее, поэтому не могла войти в комнату. Постояла в дверях, держась за ручку и ожидая, что Сэ что-нибудь скажет или сделает, но он молчал.

Ынсо закрыла дверь и снова села на диван. Обняла руками колени. В темноте к ней снова подобралась Хваён и легла на колени: «Защити меня!» Ынсо уложила собачку, чтобы ей было удобнее, а сама еще глубже погрузилась в подушки дивана.

Так они провели всю ночь: Сэ лежал в темной комнате, а Ынсо сидела в темной гостиной.

На следующий день Ынсо закончила работу и перед тем, как ехать домой, позвонила в школу, на работу Сэ. Она предложила заехать за ним в школу, когда у него закончатся уроки, чтобы вместе вернуться домой, но он сказал, что сегодня вечером учителя решили все вместе поужинать и ему тоже надо присутствовать на этой встрече.

Ынсо сразу после работы приехала домой. Долго сидела на диване. Когда время подошло к вечеру, взяла Хваён и вышла на улицу. Завела машину и поехала в мастерскую Сэ.

– Сколько лет, сколько зим! – больше смотря на собаку в руках Ынсо, чем на нее, поздоровался охранник. – А что это вы вечером?

– Надо навести порядок.

– Сейчас?

Вместо ответа Ынсо улыбнулась.

– А что это наш художник совсем не появляется? Он что, не рисует сейчас?

– Скоро будет.

Ынсо кивнула охраннику, спустилась по лестнице и открыла столько времени стоявшую без посетителей мастерскую. Ее окутал затхлый запах. Включив свет, она сразу же заметила упавший на пол мольберт с картиной Сэ под названием «Девочка». На ней темной акварелью была нарисована керосиновая лампа.

Без Сэ мастерская казалась пустой и заброшенной. Раньше, когда он жил здесь, Ынсо ни разу не ощущала такого уныния, как сейчас. Наоборот, это место казалось ей уютным и наполненным светом. Ни разу в присутствии Сэ мастерская не теряла своего приятного светлого вида, но теперь оставленная мастерская была такой мрачной. При виде этого запустения Ынсо охватило беспокойство. Она опустила Хваён на пол и медленно побрела к окну.

Когда-то, сейчас даже трудно припомнить, Ынсо спросила Сэ:

– Что ты хочешь нарисовать?

– То, что я чувствую, – ответил Сэ. – Не хочу рисовать то, что я реально осознаю. Нарисую то, что я сейчас ощущаю, что касается моей души.

Ынсо первым делом подняла упавший мольберт, подобрала с пола рассыпанные краски, наброски и карандаши.

«То, что касается души». Значит, на этих картинах все его чувства: рыжий глиняный склон, осыпавшиеся горы, заманчивые бесконечные дорожки на холмах, снег, лежащий на черепичной крыше, небрежно снятая обувь на глиняном крыльце при входе в дом – все эти картины Ынсо расставила по местам.

«Отчего же так беспокойно?» Прибрав картины, она подозвала к себе Хваён и погладила по спине: защити меня.

Ынсо взяла ведро, принесла воды с третьего этажа, вымыла тряпкой запылившийся пол. Волосы спадали на лицо, и ей приходилось частенько откидывать голову, чтобы убрать их. Она три раза вымыла всю мастерскую, окна и обогреватель, который уже начал ржаветь из-за длительного хранения в сыром помещении.

Вытирая везде пыль, она прошлась по струнам гитары, висевшей на стене. Она была такой старой, что, как только пальцы прикоснулись к ней, третья струна лопнула. Ынсо попыталась натянуть ее снова, но лопнула еще и пятая струна, тогда она сняла все струны, а гитару повесила на место.

После свадьбы, насколько ей было известно, Сэ не нарисовал ни одной картины. С какого-то момента Сэ перестал брать в руки кисти, следовательно, не было причины приходить в мастерскую. Однажды он даже спросил у Ынсо: «Может, мастерскую и вовсе закрыть?» Но Ынсо была против этого. Если закрыть мастерскую, то потом будет еще труднее начать рисовать заново. Раз в месяц Ынсо приходила заплатить месячную плату, а иногда приходила убираться, и только. И эту осень мастерская, видимо, простоит пустуя.

Прибравшись, Ынсо еще немного посидела на стуле, держа на коленях Хваён. А когда вернулась домой, Сэ уже был дома.

Когда он открыл ей двери, он какое-то время смотрел на собаку в ее руках.

– Ужинал?

– Да.

– Я не думала, что ты так рано вернешься. Я думала, ты припозднишься.

– Куда ты ходила?

Ынсо подняла глаза на Сэ. В его вопросе чувствовалось раздражение.

– Куда ты ходила, я спрашиваю?!

– В мастерскую… Я навела там порядок.

Молчание.

– До каких пор она будет стоять пустой? Хоть иногда заглядывай туда или перенеси ее домой.

От такого неожиданного предложения он удивился, а потом повернулся спиной и прошел в комнату. Она в задумчивости отпустила собаку, но тут зазвонил телефон.

– Алло?

– Госпожа О Ынсо?

– Да. А кто говорит?

– Я заведующий разделом «Культурный салон» Ким Хаксу.

– А, здравствуйте. А что случилось?

– Хотел спросить, как у вас завтра со временем?

– А что?

– В этот раз на передаче мы будем снимать специальный выпуск. Знаете ли вы поэта, написавшего сборник стихов «Молодой лук»? Я бы хотел, чтобы мы вместе поехали взять у него интервью.

«Сборник стихов ″Молодой лук″? – Вспоминая, Ынсо приложила трубку к другому уху. – Захочет ли он сниматься на телевидении?» – Это было первое, что пришло ей на ум. Раньше ей приходилось работать с этим продюсером, но сейчас он работал с другим сценаристом. «Зачем же он, черт возьми, звонит ей теперь?» – это было второе, о чем она подумала.

Продюсер Ким Хаксу, ожидавший ответа Ынсо, видимо, догадывался, какой вопрос мучил ее сейчас, и продолжил, смеясь:

– Я уже звонил писателю, чтобы пригласить его на передачу, но он отказал. Я это предвидел. Поэтому сейчас хочу лично поехать к нему и еще раз попробовать его уговорить. Вот и звоню вам. Если нам удастся его пригласить, мы сможем посвятить ему тридцатиминутный спецвыпуск. Вам не о чем беспокоиться. Вам только нужно поговорить с ним и написать сценарий.

Молчание.

– Не говорите мне, что не будете работать с нами, потому что мы даже пригласить писателя к себе не можем. Просто поедемте завтра, и все. Мне кажется, что мы с вами сработаемся и у нас все получится. Вчера я видел, что стихи этого поэта хорошо раскупают в книжном магазине.

Ынсо не знала, что ответить. Но все же они договорились, что завтра к двум часам она подойдет в кабинет Ким Хаксу, и положила трубку.

Когда она закончила говорить, Сэ вышел из комнаты и встал в дверях. Хотя он ни о чем и не спросил, она, словно Сэ поинтересовался, кто это ей звонил, ответила, что звонили с телевидения.

Сэ снова вошел в комнату. Ынсо осталась смотреть на пустое место, на котором только что стоял Сэ. Потом взяла чайник, набрала воды и поставила на газ. Ощущая странное беспокойство, она продолжала стоять перед плитой.

«Что я сделала, что он так себя ведет?»

Ынсо достала две кружки и поставила их на чайный столик.

Из пакета насыпала в них немного зеленого чая.

Когда она сказала Сэ, вошедшему в комнату после звонка, что это с телевидения, в тот момент у нее словно что-то оборвалось в душе: ведь Сэ даже ничего и не спросил, но она, словно заранее извиняясь, сообщила ему о звонившем.

Ынсо так и стояла перед газовой плитой, пока не закипел чайник, потом выключила газ, рядом с кружками положила подставку и поставила на нее чайник. Прежде чем взять чайный столик, она открыла кран и вымыла руки.

Подумала, что впервые они будут пить чай не в гостиной и не на кухне, а в спальне. Вспомнила, как Сэ приносил чай в комнату каждый раз, когда она допоздна писала сценарии.

Когда же Ынсо вошла в спальню, держа в руках чай, лежавший на кровати и читавший газету Сэ исподлобья посмотрел на нее.

– Давай пить чай.

Ынсо поставила чайный столик на пол и только сейчас налила немного остывшую воду из чайника в чашки. Она попеременно, по три раза наливала воду в чашки. Пока она это делала, Сэ даже не встал с кровати. Ынсо закрыла чашки крышками, чтобы чай заварился, и посмотрела на него. Он снова закрылся газетой и небрежно сказал:

– Незадолго до твоего прихода тебе звонили.

– Кто?

– Ван.

Молчание.

– Сказал, что хотел встретиться и о чем-то поговорить с тобой. Просил, чтобы ты обязательно ему перезвонила.

Молчание.

– На столике в гостиной я положил визитку Вана.

Наступило молчание. Не зная, как скрасить момент, Ынсо прикоснулась к чашке чая. Тепло чашки передалось ее руке. Молчание длилось до тех пор, пока тепло не перестало согревать руку, пока чай не остыл в кружке. Все это время было непонятно, читал ли Сэ газету на самом деле или просто думал о чем-то своем, но вот он перевернул страницу.

Ынсо подняла столик с остывшим чаем и, уже выходя из комнаты, обернулась:

– Как мне лучше поступить?

Молчание.

– Ты хочешь, чтобы я позвонила ему?

Сэ так и не оторвал взгляда от газеты. Ынсо, ничего больше не говоря, вышла из комнаты, поставила столик на кухне, села на диван и пристально посмотрела на брошенную у телефона визитку. Потом прошла в комнату напротив, за ней последовала Хваён и села около нее. «Береги меня». Прежде чем открыть стихотворный сборник «Молодой лук», купленный в книжном магазине, Ынсо какое-то время сидела, уткнувшись лицом в спину собаки.

На следующий день в два часа дня они вместе с продюсером Ким Хаксу поехали в район Хёнджо, расположенный в горной местности, чтобы встретиться с поэтом. До района доехали на машине Кима, потом припарковали ее под эстакадой. Переходя по эстакаде, Ким показал вдаль на подножие горы:

– Вон, видимо, там.

У подножия горы расположились аккуратные, возведенные со вкусом, старинные постройки в национальном стиле. Ынсо обвела взглядом дома, все как один похожие друг на друга, они напомнили ей глиняные горшки, выставленные в одном месте. Внизу под осенним солнцем белели построенные рядами новые высотные дома. Вот таким было подножие гор: старые традиционные дома и новый квартирный комплекс. Разглядывая ряды деревьев на вершине горы, она спросила Кима:

– Мы придем, а примет ли он нас?

– Необходимо испробовать все способы.

Они спустились с эстакады, прошли квартирный комплекс и вошли в переулок со старыми домами. Ынсо снова спросила Кима:

– А почему вы хотите, чтобы он обязательно участвовал в передаче? Может быть, надо просто оставить в покое тех, кто не хочет сниматься? Телевидение вмешивается и открывает всю жизнь таких людей, не слишком ли это?

– Вы думаете, что я приехал сюда, чтобы раскрыть перед людьми всю его жизнь?

Молчание.

Ынсо поняла, что сказала лишнее, задев Кима за живое, и смутилась. Она вовсе не думала о нем так. Продюсер Ким Хаксу был известен на телевидении как сильный человек со своим собственным мировоззрением.

– Просто я подумала, что, хотя мы и привезем его на кастинг, сверху могут его и не принять.

– Этот человек в семидесятые и восьмидесятые годы написал множество стихов для народа. С этим поэтом напрямую ассоциируются народные стихи. Но, по-моему, ему не повезло с эпохой, в которой живет, от этого он кажется невезучим. Хочу сказать, что его истинное предназначение заключается в стихах, в этом я еще раз убедился, читая его сборник «Молодой лук». Прочитав его стихи, может, вам покажется это странным, но мне захотелось что-нибудь сделать для этого человека. Может быть, это громко сказано, но я хотел бы помочь открыть его истинное предназначение. Хочу, чтобы и передача была выстроена в таком же ключе. Пусть я не сделаю чего-то еще, но смогу рассказать народу об этом великом человеке.

– Нелегко это.

– Да, трудно. Вот встречусь и расскажу ему, что намерен сделать, а потом постараюсь убедить сняться в передаче – это единственный шанс помочь ему.

Они вошли в переулок с традиционными домами, и на лбу Ынсо проступили крупные капли пота. Она достала из сумки платок и вытерла их, а Ким, вынув из кармана карту, сверился с маршрутом.

Было удивительно, что в Сеуле остались еще такие районы, до которых надо добираться так далеко пешком, оставив машину внизу. Они шли всего минут двадцать, а очутились в совершенно другом Сеуле, не похожем на тот, что внизу. У большинства домов ворота были открыты настежь, и были видны небольшие дворики. Все дома в этом переулке были построены буквой «П». Было видно, что в этих домах жили по нескольку семей: во дворах около крана с водой лежало несколько мыльниц, в каждую комнату вела своя раздвижная дверь, и у двери лежали тазики для умывания.

– Думаю, нам туда, – сказал Ким и направился вниз в противоположную сторону от развилки дороги, поднимающейся вверх.

– Писатель говорил, что их дом третий от магазинчика «Хёндэ», но, сколько мы ни идем, магазином даже и не пахнет.

Они шли не в ту сторону, довольно долго, магазинчика не было видно, они все равно спустились дальше и под конец уткнулись в стену тупикового переулка, затем повернули обратно и вернулись к той же самой развилке, с которой недавно сошли. Ким взглянул на Ынсо и как-то неуместно рассмеялся:

– Извините.

Они не сдавались и продолжали искать магазин даже в тех переулках, в которых его вовсе не должно было быть. Они уже достаточно далеко прошли вглубь поселка, но магазина так и не нашли.

– Какое стихотворение из сборника «Молодой лук» вас больше всего затронуло, что вы решили снимать передачу?

– Скорее всего, не стихотворение, а образ. Образ только-только пробивающихся из земли зеленых ростков, полных жизни. Не показалось ли и вам, что все стихи сборника выражают страстное желание выплеснуть невысказанную скрытую тоску? Именно это страстное желание и потрясло меня. Одним словом, хотя эти маленькие зеленые ростки и должны символизировать надежду, у меня они вызвали обратное впечатление. Оказывается, эти ростки могут обозначать еще несчастье и разочарование. Но одно ясно точно: стихи настолько глубоко выражают грусть, что только одному этому чувству можно посвятить всего себя. Это я и хотел сказать. Я смело говорю, что ростки очаровательны, к ним ластится душа, но в них есть и какая-то тоска по жизни.

Ынсо удивленно посмотрела на затылок впереди идущего продюсера. «К ним ластится душа и в них есть и какая-то тоска по жизни?»

Наконец, они все-таки обнаружили магазин «Хёндэ» – слева по развилке – в совершенно неожиданном месте, где они даже и не предполагали его найти. На магазинчике размером едва ли в два пхёна не было никакой вывески, только на одностворчатой двери белыми красками было написано «Магазин Хёндэ». Тем не менее в этом узком переулке перед магазинчиком стояла желтая коробка с тофу, лежали связки зеленого лука и несколько белых больших редек с прилипшей желтой глиной. Рядом стояла холодильная камера с висящим на ней замком, а внутри лежало сладкое мороженое.

Приветливо улыбаясь, Ким зашел в магазин и купил упаковку сока.

Они остановились перед воротами дома – третьего от магазина. Поискав кнопку звонка и не найдя ее, Ким крикнул:

– Есть кто-нибудь?

Только на третий раз кто-то открыл дверь, послышалось шарканье обуви вышедшего на улицу человека:

– Кто там?

– Мы с телевидения.

Ворота открыла старая женщина:

– Вам же говорили не приезжать…

«Жена поэта?» – ей показалось, что женщина слишком стара, чтобы быть его женой, и Ынсо поздоровалась с ней в поклоне.

Старушка приняла от Кима пачку сока и повернувшись в сторону дома, сказала:

– Выходите! К вам гости.

Послышалось, как в доме открылась дверь комнаты, и из входной двери выглянула голова поэта:

– Раз уж пришли, заходите.

Старушка подобрела и тоже сказала:

– Проходите.

Ынсо, снимая обувь, оглядела небольшой, в три пхёна, дворик: на каменной ограде на солнце сушились начисто вымытые белые калоши, рядом с ними сохли нарезанные кусочки редьки и тыквы, а также пучки листьев редьки.

Пока она разглядывала все это, продюсер Ким зашел в дом и оттуда позвал Ынсо, переступая порог. В оправдание того, что задержалась во дворе, она сказала, что слишком долго не видела такой жизни.

В пустой комнате за столом напротив друг друга сидели поэт и продюсер. Присев рядом с продюсером, она подняла голову и тут же закрыла глаза: «Какое лицо!»

На первый взгляд лицо поэта показалось пополневшим, но на самом деле оно было не толстым, а распухшим. Казалось, что, если прикоснуться к нему пальцем и надавить, следа не останется, настолько сильно оно распухло. Кроме отечности, оно было еще и желтым. Казалось, что оно не сможет ни засмеяться, ни заплакать, оно не выражало ничего, было неподвижно.

Ынсо наблюдала, как старушка варила и подавала им чай из юльму[20], как Ким рассказывал что-то поэту, и как тот, слушая Кима, время от времени односложно отвечал. Словно пребывая во сне, Ынсо посматривала на солнечный свет, струящийся из двери.

Слушая длинный монолог Кима, поэт иногда коротко что-то отвечал, но глаза его были мертвы. Ынсо не слышала ни голоса продюсера, ни голоса поэта – просто потеряла дар речи, видя, насколько он болен – вплоть до цвета глаз.

На чашке были нарисованы цветочки примулы. Она расцвела на белоснежной чашке, но, как во сне, всплывало на ней и болезненное лицо поэта. Время от времени, глядя на чашки, Ынсо вставляла: «Какие красивые».

«Как же этот человек мог описать в своих стихах такую глубокую тоску?» Ынсо почти пришла в себя от душевного испуга, полученного при встрече с поэтом, и как бы издалека услышала голос продюсера Кима. Он прозвучал приглушенно, низко, словно Ким тоже был поражен болезненным видом поэта и теперь сожалел, что пришел сюда.

– Будете ли вы продолжать сборник «Молодой лук»?

Поэт отрицательно качнул головой.

– То есть вы больше не хотите писать?

Поэт кивнул, подтверждая слова продюсера.

– Почему же? – голос Кима прозвучал несколько иначе, чем минуту назад в интонации вопроса чувствовалось полное разочарование.

Поэт сидел молча, но, когда Ким еще раз переспросил его, заговорил:

– Я перестал тосковать. Поэтому я больше не смогу писать стихи. От того, что прошла тоска, душа моя стала похожа на ад. Когда я писал «Молодой лук», я переживал трудное время, у меня было много проблем в жизни, и я всегда тосковал по чему-либо – это и помогало мне писать стихи, но сейчас все ушло в небытие.

– Но разве ничего не изменилось к лучшему с того времени?

Вопрос остался без ответа, наступило молчание. Ынсо села поудобнее, взглянула на поэта, но он лишь поднял голову – это был взгляд в никуда, – скорее, напротив, окружающие вещи, желая посмотреть на него, собрались вокруг.

Продюсер, похоже, тоже был поражен болезненным видом и пустыми глазами поэта и больше не задавал вопросов. Прошло какое-то время. Поэт тихо заговорил:

– Однажды мне пришлось провести в затворничестве какое-то время в гостинице Итэвона. Тогда мне ничего не оставалось делать, как смотреть из окна. Внизу под окном проходили без всякого выражения на лицах растолстевшие американки и американские военные. Мне пришлось наблюдать за этим целых четыре дня.

Молчание.

– Мне кажется, что у меня больше не получится написать таких стихов, как опубликованные в сборнике «Молодой лук». Но если все-таки у меня и получится, то это будет благодаря такому же душевному состоянию, которое я пережил тогда у окна.

Ынсо и Ким вышли из дома поэта во двор. Старушка протянула Ынсо небольшой бумажный пакет:

– Возьмите.

– А что это?

– Чайные кружки… сушеная тыква, редька и листья редьки…

– Ой! Ну зачем же вы?

– Но вы целых три раза сказали, что кружки красивые.

«Я? Три раза?» – Ынсо виновато улыбнулась.

– Когда гости едят что-нибудь вкусное и хотят, чтобы с ними поделились, хвалят это до трех раз. Тогда хозяин не выдерживает и заворачивает ему в дорогу.

Как бы Ынсо ни отговаривала ее, пытаясь убедить, что не стоит этого делать, но преждевременно постаревшая жена поэта все равно вложила ей в руки пакет с высушенными овощами, объясняя это тем, что впервые видела девушку, которая с таким удивлением смотрела на высушенную тыкву и редьку.

Ынсо снова взглянула на белые галоши, маленькие кусочки тыквы и редьки на подносах. Когда она увидела, что ей дала хозяйка, теплая волна благодарности поднялась в душе. Пройдя несколько шагов по переулку, она обернулась – женщина все еще стояла в воротах и смотрела им вслед.

– Обернитесь и попрощайтесь, хозяйка все еще стоит у дверей.

Продюсер послушно обернулся назад и, низко кланяясь, попрощался с ней. Только тогда женщина исчезла из виду.

– Ынсо.

Голос продюсера показался таким вкрадчивым и мягким, что она не ответила, а только посмотрела ему в глаза.

– Вы сильно удивились?

– Чему?

– Сейчас ваше выражение лица стало точно таким же, как у поэта, но, когда мы уходили, оно таким не было.

– Сердце разрывается за него. Что могло его так сразить?

– Разве не видно, что во всем этом виноват ад в душе?

Ынсо улыбнулась.

– Я даже не ожидала, что вы так быстро откажетесь от своей идеи. Когда мы шли сюда, вы были так решительны, были настроены привезти его на телевидение. Как же вы так быстро сдались?

Молчание.

– А?

– Слишком уж болезненное у него лицо.

Теперь и Ким улыбнулся. Он вынул из кармана сигарету, прикурил и выпустил длинную струю дыма, дым растворился в совершенно безоблачном небе. Ынсо посмотрела на пустое небо, как будто приклеенное над традиционными домами, и глубоко вздохнула. «Вот так и осень пройдет вместе с сухими белыми галошами, кусочками тыквы и редьки».

– Трудно будет забыть это лицо, этот взгляд, эти слова, все это, – пробормотал себе под нос Ким Хаксу, туша сигарету в мусорке под электрическим столбом.

Они спустились к месту, где оставили машину, и Ынсо попрощалась с продюсером.

– Разве ваша машина не на телестанции? Поедемте вместе, вам же надо ее забрать. Давайте-ка садитесь, я вас подвезу.

– Сегодня я уже сделала всю работу. Поеду домой. С машиной за один день ничего не сделается, никто ее не угонит.

– Ну, как хотите.

Ынсо рассталась с Кимом и отправилась одна. Ей было нелегко забыть поэта – опавшие лепестки магнолии имеют такой же желтый вид, как его лицо: казалось, что она идет не по листьям, а по его пожелтевшему лицу, и ей пришлось пару раз испуганно остановиться. Каждый раз, останавливаясь, она вспоминала его слова: «Ад поселяется ни иначе как только в душе без тоски».

Долго еще шла Ынсо и остановилась только перед светофором: красный поменялся на зеленый свет, рядом стоявшие люди поспешили перейти дорогу, а она осталась стоять – не было желания торопиться вслед за ними. Она стояла и смотрела на другую сторону улицы. На противоположной стороне солнечными батареями было покрыто высотное здание – высотой гораздо больше, чем двадцать три этажа. Оно все было покрыто прозрачным стеклом, в котором отражалось с одной стороны небо, а с другой – улица. В стеклах этого здания отпечаталось синее небо поздней осени, и куда-то потекли белые облака.

«Куда бы пойти?»

Ынсо охватила дрожь. Она вспомнила, как однажды в таком же состоянии ходила по улицам. Это воспоминание, долгое время лежавшее камнем на душе, вдруг зашевелилось и с силой ударило в грудь изнутри, вырываясь наружу.

Когда сегодня утром Ынсо проснулась, Сэ уже не было дома. Сначала подумала, что он пошел прогуляться в горы, которые находились недалеко за жилым комплексом, но он долго не возвращался, и Ынсо вошла в комнату, где он спал. Увидела рядом с кроватью пижаму, открыла шкаф – в нем не хватало одного костюма, рубашки и галстука. Как Сэ ушел из дома, не слышала, и решила, что он, судя по всему, ушел на работу.

Ынсо никак не могла придумать, как вывести Сэ из состояния уныния. Присела на диван, увидела на столе рядом с телефоном визитку Вана и оставленный со вчерашнего вечера чайный столик. Посидела немного и, когда часы показали восемь, набрала рабочий телефон Сэ. Он ответил сам: «Да». Услышав подавленный голос, ничего не отвечая, она тихо положила трубку.

Снова загорелся красный свет светофора, его снова сменил зеленый. Ынсо держала в руках бумажный пакет с сушеной тыквой и редькой, подаренный женой поэта, и в раздумье топталась на месте, потом решила поймать такси и поехала домой.

Она достала из почтового ящика почту и поднялась на свой этаж. Еще не успев повернуть ключ в двери, услышала Хваён: та, забыв обо всем на свете, от радости кидалась на дверь, только почуяв ее возвращение.

Даже заслышав, как скребется собака, Ынсо какое-то время не поворачивала ключа и стояла перед дверью – все не могла успокоиться от нахлынувшей на нее тревоги. Кроме этого хорошо знакомого чувства она сейчас испытывала еще и страх. Только открыла дверь, как на нее радостно набросилась Хваён, так, что пришлось отступить на шаг, но собака прыгала и прыгала на нее. Собираясь положить письма на стол, Ынсо опять увидела визитку Вана:

Издатель: Со Ван

Издательство: «Солнце и Луна»

Адрес: Чонно-гу, Мённюн-донг, 1 га, 31-9

Тел.: 765-6510 ~2

Факс: 743-2037

Она сложила письма на стол, перевернула визитку лицевой стороной вниз и подозвала к себе Хваён.

– Иди сюда.

Когда собачка подошла, она крепко обняла ее: «Береги, береги меня», – шептала она собаке на ухо, не переставая гладить мягкую шерсть и пытаясь тем самым подавить в себе тревогу и страх.

У подножия горы новая дорога. Если ее перейти, выйдешь в поле. В поле желтеют спелые рисовые колосья, а на них падает золотой солнечный свет. По этому колосящемуся золотому рисовому полю под ярким полыхающим солнцем идут Сэ и Ынсо. У обоих за спиной рюкзаки, видимо, они спустились с вершины высокой горы. Рюкзаки были тяжелыми, и пальцы ног в ботинках гудели. Но они все равно спешили, словно их ждало какое-то срочное дело. Впереди дорога в поле раздвоилась. Распутье терялось в зарослях травы.

На развилке они сняли рюкзаки и положили их на землю. Каждый из них занял по одной ветке дороги, и только они начали засыпать, как вдруг Ынсо услышала странный звук. С трудом поднимая отяжелевшие ото сна веки, она слегка приоткрыла глаза: «Что бы это могло быть?»

Это был Сэ, извивающийся в траве. «Что это такое? Это…» – Ынсо всматривалась сонными глазами, и вдруг у нее перехватило дыхание: огромная змея плотно обвила все тело Сэ. Испугавшись, бросилась к Сэ, но, сколько бы ни будила, он не открывал глаз. Змея обвила его полностью. «Нет! Проснись! Открой глаза! – кричала Ынсо, видя, как язык змеи приближается к лицу Сэ. – Ну пожалуйста, открой глаза!»

Ынсо проснулась, приподнялась и испуганно осмотрелась. Она была вся в холодном поту, и как же она сильно боролась – ее одеяло наполовину сползло вниз.

«Я что, заснула тут?» – Ничего не понимая, она оглядела комнату. Видимо, в ожидании Сэ, который так долго не приходил, а было уже поздно, она и заснула. «Но откуда же одеяло?» Все одеяла у них лежали в спальне в шкафу.

«Неужели он вернулся?» Ынсо озадаченно попыталась подняться, но почувствовала сильное головокружение и снова присела, затем еще раз попыталась встать, но тут открылась дверь спальни и вошел Сэ.

– Что с тобой?

Сэ сначала включил флуоресцентный белый комнатный свет, ослепивший глаза, но сразу выключил его и зажег настольную лампу: мягкий оранжевый свет нежно опустился на растрепанные волосы Ынсо.

– Когда ты вернулся?

Сэ то ли раздевался, то ли одевался – был в брюках от костюма и рубашке, галстука не было. Две верхних пуговицы на рубашке были расстегнуты.

– Только что. Что с тобой?

– Который сейчас час?

– Три.

– Ночи?

– Да.

– Где ты был? Даже не позвонил.

– Что с тобой, я спрашиваю?

– А что?

– Ты только что так сильно кричала, даже в той комнате было слышно.

– Сильно кричала? Я кричала? – вспомнив приснившийся сон, Ынсо вся задрожала от страха: пасть змеи, которая хочет проглотить все на своем пути, скользкая, обвившая Сэ змея, вот-вот готовая обвить и его шею. – Я видела сон.

Сэ, видимо, успокоился и уже развернулся, чтобы снова уйти в спальню, но Ынсо встала и окликнула его по имени. Он обернулся в дверях. Идя навстречу Сэ, Ынсо плакала без слез.

– Я не знаю, как мне надо поступить? – Подошла к неподвижному мужу, и прислонилась головой к его груди.

На глаза навернулись слезы, в груди защемило. «Я правда не знаю, как мне быть с таким сердитым мужчиной». Она не могла припомнить, чтобы Сэ когда-нибудь вот так долго сердился на нее, чтобы отталкивал ее. Но не смогла спросить, что же она не так сделала.

«Лицо Сэ… Откуда у него такое холодное выражение, откуда?»

– Ты никогда не сердился на меня раньше. Вот я и не знаю, как мне успокоить тебя.

Сэ не выказывал внутреннего состояния и без всякого видимого волнения стоял неподвижно. Он не прогнал ее. Но Ынсо, уткнувшись в его грудь, почувствовала, что перед нею был уже не прежний Сэ. Если бы он остался прежним, то не был бы так безучастен, он бы погладил ее по голове, по спине, взял бы в руки ее лицо и притянул бы к своему.

– Днем в школу позвонил Ван.

Молчание.

– Спросил, передал ли я тебе его просьбу перезвонить. Сказал, что ему обязательно надо переговорить с тобой, а ты не позвонила.

Молчание.

– Он очень просил тебя позвонить ему завтра… уже и сегодня.

Ынсо подняла голову и посмотрела на Сэ. Он был бледен. Она хотела было поднять руки и обнять его, но боялась, что Сэ отвернется, и не сделала этого.

– Давай спать… Скоро на работу, – холодно сказал Сэ и уже собрался уйти в комнату, как Ынсо остановила его:

– Не бросай меня!

Он не знал, как отреагировать, и посмотрел на плачущую Ынсо, хотел протянуть к ее лицу руки и погладить по щекам, но что-то помешало это сделать.

Сэ в волнении посмотрел на нее: «Только теперь и ты не бросай меня. Я боюсь самого себя. Как я буду дальше жить в этой паутине, опутавшей всю мою душу за эти дни? Стоит мне подумать, что ты делала так долго вне дома, как я начинаю задыхаться. Как же мне самому справиться с этим состоянием? Когда я вспоминаю тебя во время урока, у меня выпадает из руки мел. Все время кажется, что ты в этот момент звонишь Вану или, уже встретившись с ним, плачешь. Что мне прикажешь делать с этой неразберихой?! Что мне делать с самим собой, когда я постоянно тебя проверяю? Это ты теперь не бросай меня. Очень прошу!»

Сэ отвел в сторону руки Ынсо и вошел в спальню: «Раньше я и представить не смог бы, что буду так недостойно сомневаться в тебе. Вот уж не знал. – Так и не сняв рубашки, он сел на краю кровати и постарался представить присутствие Ынсо рядом с собой, которая не пошла следом, а закрыла за ним дверь. – Почему же ты не вошла в комнату вместе со мной, чтобы успокоить меня? Почему?!»

День ото дня Сэ становился все мрачнее и молчаливее. Большей частью он вставал раньше и выходил из спальни первым. Позднее вставала она и тоже выходила из спальни.

Сэ все чаще стоял на лоджии и пустым взглядом смотрел на площадку. Изменилось и еще кое-что. Когда Ынсо допоздна писала сценарий или читала книгу в комнате напротив, Сэ больше не открывал к ней двери, а раньше обязательно заглядывал и интересовался, как ей работается.

И еще.

Если звонил телефон, Сэ больше не подходил к нему, даже когда сидел в гостиной и телефон разрывался прямо перед ним. Он просто вставал и уходил в спальню.

Разлад

«Среди известных музыкантов много тех, кто проводит свои последние годы жизни в одиночестве. Среди них и Брамс. В старости он почти ни с кем не общался. Говорят, что вместо этого он разговаривал сам с собой. Выходя на улицу, он говорил себе: ″Ну что, пошли″. Собираясь пообедать, говорил себе: ″Пора есть″. Говорят, что Брамса часто можно было увидеть беседующим с самим собой. Иногда Брамс даже сам удивлялся, что начинал говорить…»

Ынсо не смогла закончить свою мысль и, откинувшись назад, скрестила руки на груди. Она не помнила, к чему же начала писать о монологах Брамса с самим собой. Некоторое время она никак не могла собраться с мыслями, словно помутился рассудок, и опомнившись, вздрогнула:

«Ах да, монологи старого Брамса. ″Разговаривая с собой, бывало, я сам удивлялся странности своего поведения. Почему, когда я постарел, стал сторониться разговоров с окружающими? Почему человек, который раньше в поисках новых идей без устали объезжал все уголки Венгрии и, сочиняя свои неповторимые произведения, не стеснялся выстукивать их ритм перед толпой, теперь на старости лет замолчал?″»

Откуда ни возьмись, на стол прямо перед Ынсо упал скомканный лист бумаги. Прежде чем развернуть его, она огляделась вокруг и увидела Ю Хэран. Когда их глаза встретились, та широко улыбнулась и пожала плечами. Ынсо развернула записку. Там небрежным почерком было написано: «Что вас беспокоит? Не хотите выпить чаю со мной?» Ынсо повернулась к ней и встала, давая понять, что согласна. Ю Хэран сняла очки, положила на свои материалы и вышла за Ынсо.

Они пошли в кафе на третьем этаже, заняли столик, заказали чай для Хэран и кофе для Ынсо.

«Куда же ушла та старушка, которая все время пела на площади?» С каких-то пор она перестала появляться. Все оставалось по-прежнему: желтая перекладина, разделявшая парк от западных ворот телестанции, сильно выдавалась вперед, только не было самой певицы.

– Что вас беспокоит? Давайте рассказывайте! – Ю Хэран похлопала Ынсо по рукам.

Ынсо растерялась, не зная, что ответить, и с улыбкой сказала:

– Как у вас идут дела с фотографом Но? Все в порядке?

На ее встречный вопрос Ю Хэран протянула:

– А-а… – потом улыбнулась, так же как Ынсо, откинулась на спинку стула и искоса посмотрела в окно. – Я отказалась от своей идеи…

– Почему?

– С самого начала это было бессмысленным.

Когда Ю Хэран встретила Но Тэсу впервые, она была всегда такой радостной, а теперь куда только улетучилось все это? Не узнавая прежнюю Ю Хэран, Ынсо поняла, что зря задела эту тему, и отпила немного кофе.

– Люди – странные существа. Сейчас, когда я прокручиваю все это сначала, понимаю, что это был не мой случай, но тогда я об этом не думала. Тогда все мысли были только о будущей работе и знакомых мне людях.

Ынсо поставила чашку на стол и посмотрела в глаза собеседницы. Несколько незаметных веснушек на щеках сегодня отражали ее спокойствие. Эти веснушки в зависимости от эмоционального состояния Ю Хэран выглядели всегда по-разному. Когда Ю Хэран была погружена в написание сценария, они имели форму букв, когда была переполнена радостными чувствами, веснушки, казалось, ярко расцветали на ее лице.

– Что-то случилось там, куда вы ездили? В Мунгёне?

– А как вы думаете, что там могло случиться?

– Если бы знала, разве б спрашивала?

Что касается работы, то Ю Хэран без конца и без всякого сожаления вкладывала в нее всю душу, что и составило ее прекрасную репутацию. Совсем недавно, когда пришлось туго на работе, несколько продюсеров в один голос заявили, что если бы с нами была Ю Хэран, то…

Никто из них не смел в присутствии Ю Хэран произнести: «Ну что такого может написать женщина-сценарист?» Все без исключения признавали, что она была действительно талантливым сценаристом. Особенно ее талант проявлялся в документальных фильмах. Когда слышишь ее текст, начитанный диктором передачи, сразу перед глазами проплывают картины, как она его писала, как ездила по разным городам и собирала информацию, как работала на съемочной площадке. Даже если у нее что-то и не клеилось, среди сотен выражений она подбирала именно те, которые вызывали бы у зрителей то же впечатление, если бы они сами присутствовали на месте происшествия.

Она разъезжала повсюду, собирала материалы, присутствовала на съемках и вдруг в один прекрасный день, улучив момент, закончив черновую работу в написании сценария, она уезжает в Мунгён из-за Но Тэсу.

– Я оставила его, не стала жить с ним, но не потому, что отказалась от любви к нему. Не то что бы это был отказ, назову это по-другому, мне удалось понять его. Понимаете ли вы меня? Есть разница между тем, когда ты не можешь отказаться от кого-то, и тем, когда ты уже отказался от него.

В течение десяти дней я наблюдала за тем, как он, отрешившись от всего, фотографировал дятла, тогда-то я и поняла… Хорошо, что поехала в Мунгён именно тогда, если бы не поехала, я бы захотела навсегда остаться жить с ним, это бы вызвало в моей душе настоящую войну.

Это меня и сразило, я не смогла устоять. Что такого в этой малюсенькой неважной птичке, чтобы отдавать ей столько своих сил? Сначала было очень обидно, а после стало казаться, что и он стал похож на этого маленького дятла. Живет в заброшенной, совершенно пустой школе, варит себе рис, ночью ли, днем ли, без разбора, а в местах, где, возможно, пролетит дятел, устанавливает камеру… Только удивляешься, неужели человек может так жить?!

Оказывается, на свете есть такие странные люди, которые не влюбляются как мужчина в женщину или женщина в мужчину, а живут влюбленными только в работу…

Молчание.

– Вы, может, и рассмеетесь, когда я вам это скажу… По возвращении из Мунгёна какое-то время я была удручена. Думала, неужели это все было из-за дятла? Когда мы лежали рядом, он и не думал обнять меня, однажды я попросила его об этом, но он даже не пошевелился. Что мне оставалось тогда делать? Я первая заговорила с ним, потом первая поцеловала его в губы.

Хотя мне неудобно говорить об этом, но тогда я вся горела от страсти: мое лицо, грудь. А он? Что сделал он? Он одел меня, погладил по голове, и только! Как же меня это ранило!

Ынсо, смотревшая прямо в глаза Ю Хэран, почувствовала неловкость и опустила голову.

– На следующий день я вернулась в Сеул.

– А после этого вы так больше и не встречались?

– Нет… Недавно он позвонил мне. Приехал сюда и на своей машине увез меня к себе домой. Приготовил ужин, заварил чай. И признался мне, что где-то с тридцати лет, непонятно по каким причинам, он не мог больше спать с женщинами. Из-за этого развелся с женой. После увлекся фотоделом и стал искать то, что исчезает с лица земли. Этому-то он и посвятил всю свою оставшуюся жизнь. Сначала я не поверила, думала, что он просто хотел успокоить меня. Но это оказалось правдой.

Молчание.

– Да, это было правдой.

Молчание.

– Ему больше не нужно было объяснять мне свое поведение. Но он опять заговорил. Стал объяснять, почему стал таким… Сказав, что теперь его жизнь только в фотографии, он проявил большое мужество. Он беспокоился и боялся меня унизить, ведь я молодая и могла бы получить сильный удар, не узнав всю правду о нем.

Молчание.

– После того случая мы иногда встречаемся и спим вместе. Можете мне и не верить, но мы и правда просто спим, обняв друг друга, как брат и сестра. Просто спокойно и мирно.

Молчание.

– Что, не верится?

– Я верю.

– А почему вы мне ничего не говорите в ответ?

– Что я могу вам сказать?

– Вы такая странная. – Ю Хэран снова хлопнула по руке Ынсо.

Молчание.

– Иногда вы кажетесь человеком, который спрятал у себя на груди подвеску с драгоценным камнем, которым любуется в одиночку, никому не показывая. А иногда…

– Что иногда?

– Не знаю, как сказать. Хотя вы и сидите прямо передо мной, но кажется, что вы не со мной, а где-то далеко. А сегодня…

Ю Хэран прервалась, отодвинулась от спинки стула и села прямо. А потом в упор посмотрела в глаза Ынсо.

Ынсо, не выдержав такого пристального взгляда, отвела глаза и посмотрела в окно: «Вот так и проходит осень».

Деревья гинкго, которые были посажены вместо ограждения между парком и площадью, уже скинули почти все листья, только несколько листочков одиноко качались на ветру, казалось, что и они вот-вот опадут.

– Ну вот, а я что говорю! Как-то странно!

– Что?

– Другой бы человек на вашем месте не смотрел в окно, а переспросил: – А как я сегодня выгляжу?

– А как я сегодня выгляжу? – спросила Ынсо и рассмеялась.

Ю Хэран засмеялась тоже:

– Грустно.

Молчание.

– Что с вами?

Молчание.

– Раньше я думала, что вы легко все переносите.

– Что именно?

– А вы разве не знаете? Ну да, может, и не знаете. Когда смотришь на вас за работой, первое, что приходит на ум, что вы пытаетесь во что бы то ни стало избежать столкновения с чем-то. На мой взгляд, работа на телевидении не по вам, но вы очень стараетесь. Смотрю на ваше усердие в работе, которая вам совершенно не подходит, и прихожу к выводу, что это, может, как-то связано с вашей жизнью, но и это тоже не ответ. С чем вы боретесь?

Ынсо прямо посмотрела на свою собеседницу: если бы на месте Ю Хэран был другой человек, она бы потеряла дар речи и ничего бы не сказала, но ей осмелилась кое-что и рассказать, и все равно большей частью была слушателем, и только.

Ынсо ни разу не заговорила с Ю Хэран о том, что скопилось в глубине ее души, она говорила лишь только о том, что касалось работы или самых обыденных житейских дел. Но сейчас Ю Хэран смотрела на Ынсо так, словно знала о ней все, вплоть до самого детства.

– Вот о чем вы думаете прежде всего, когда просыпаетесь утром? – спросила Ынсо.

– До встречи с Но Тэсу я думала о работе.

– О работе?!

– Кого надо встретить, что надо найти… ну и тому подобное… А почему вы спрашиваете?

– А после встречи с Но Тэсу о чем стали думать?

– Стала думать о нем. Я люблю поспать, а когда приходит время просыпаться, это дается мне очень тяжело. Мне так трудно вставать утром, что я готова умереть. Желание снова заснуть настолько велико, что, как бы я ни старалась, не могу встать с первого раза. Но это секрет…

Ю Хэран усмехнулась, и в момент показалась такой естественной и простой.

– До встречи с Но Тэсу каждый вечер перед сном я обязательно заводила три будильника с промежутком в три минуты. Один будильник ставила в изголовье, другой – в гостиной, третий – в раковине. Когда задребезжат часы в изголовье, проснувшись, по привычке тянешь руку и сразу их выключаешь.

Потом вроде снова засыпаешь, но начинают звонить часы в гостиной. Они так громко звонят, что снова просыпаешься и, качаясь, кое-как бредешь до гостиной. Выключаешь и их.

Вроде бы только присядешь на диван, чтобы опять заснуть, начинают трезвонить те, что в раковине, да так, что все грохочет. Снова встаешь, идешь на этот грохот и оказываешься перед зеркалом над умывальником. А когда сталкиваешься со своим отражением в зеркале – сна как и не бывало. А тут еще перед тобой и кран. Открываешь его, набираешь в руки холодной воды, вот тогда сразу и очнешься.

Молчание.

– После того, как я познакомилась с Но Тэсу, я стала какой-то странной. Стоило мне утром открыть глаза, как в голове начинали вертеться всякие мысли о нем. Все так живо, словно и сейчас он сидит рядом со мной и ждет моего пробуждения. Я стала просыпаться сама – без этой схватки с часами. Удивительно, но это так. Повсюду я чувствую его взгляд на себе и трепещу. Если на моем пути встречаются разные проблемы, хотя его и нет рядом, он поддерживает меня. Мне так повезло, что он появился в моей жизни! Теперь и представить себе не могу, как только я раньше переживала без него все трудности.

Ю Хэран замолчала и снова откровенно улыб-нулась.

– А почему вы об этом спросили? О чем вы думаете, как только проснетесь?

Молчание.

– А?

– Я ни о чем не думаю. Поверите ли вы, если скажу, что борюсь за отсутствие мыслей.

Молчание.

– Это случилось со мной в один прекрасный день. Словно у меня никогда не было ни детства, ни юности, ничего, ничего не помню, словно уже изначально была взрослой. Много раз я думала, почему это произошло со мной.

– Ну и? Поняла?

– Да. Проблема оказалась в ожидании. Я ничего не жду от жизни. Когда пропало ожидание, я словно оказалась одна-одинешенька на краю света. Какую бы работу, трудную или легкую, ни приходилось выполнять, если в душе есть ожидание и ты веришь, что это исполнится, то неужели не проживешь этот день? Когда звонит телефон – радуешься, когда утром открываешь глаза – в памяти всплывает знакомое лицо, а когда шагаешь ночью и думаешь, что этот кто-то идет рядом, даже начинаешь разговаривать вслух.

Ынсо остановилась, потому что все это время никак не могла отогнать от себя образ болезненного лица поэта, к которому на днях ездила с продюсером Кимом. «Как это он сказал? Что-то вроде, что его покинула тоска, поэтому жизнь превратилась в ад. Кажется, так. Сказал еще, что с таким адом в душе не может ничего написать. Мое же нынешнее состояние без всякого ожидания очень похоже на то, что он переживает. Теперь понятно, почему его лицо было так похоже на опавшие цветы магнолии!»

– Ынсо?

– А? Что?

– О чем вы думаете? Так внезапно остановились…

Ынсо сделала вид, что улыбается. И тут же подумала, что эта натянутая улыбка совсем не то, что видела на лице Ю Хэран пару минут назад.

– В душе настали перемены?

– Какие?

– Я хотела спросить: после того, как пропало ожидание, что изменилось?

– А это чувствуется?

– Да. В последнее время вы стали еще более странной.

Молчание.

– Что такое? Что произошло с вами?

– Я снова встретила того человека.

– Что это значит?

– Того человека, который когда-то ушел от меня.

Ю Хэран от неожиданности замолчала. Ее веснушки притихли. Какое-то время она просто наблюдала за молчанием Ынсо, которая сидела и смотрела на свою чашку кофе, и, не выдержав, спросила:

– Новая встреча после долгой разлуки?

– Это случилось, когда мы были вдвоем с мужем.

«С мужем?!» В устах Ынсо слово «муж» звучало для Ю Хэран так необычно и странно. Никогда Ынсо сама не рассказывала о муже, поэтому нельзя было даже определить, замужем ли она. Правда, иногда, когда Ю Хэран приглашала ее на ужин или просто сходить в кино на выходные, Ынсо говорила, что дома ее ждет муж. Только тогда: «А! Ну да, вы же замужем!» – доходило до Ю Хэран.

– Это ваш общий знакомый?

– Да.

– О! Наверное, вы почувствовали себя очень неуютно?

– Я даже убежала в туалет.

Снова всплыл тот день свадьбы, вид из окна туалета, и Ынсо посмотрела в окно кафе, в котором они сидели. Тогда из окна туалета было видно дерево гинкго и небо. Она стояла, смотрела в окно и сожалела: «Зачем я так внезапно убежала?!»

– А что говорит муж по этому поводу?

Ынсо молча опустила голову. У них шла неприятная череда дней. Ынсо недоумевала: «Почему Ван позвонил Сэ?» После его звонка Сэ с чрезвычайно мрачным выражением лица вошел в гостиную и сказал ей, что звонил Ван. «Ты что, и вправду не звонила Вану? Могла бы разок и позвонить. Он непременно хотел с тобой переговорить».

Когда с языка Сэ слетело имя Вана, Ынсо замерла, не зная, как отреагировать: «Почему же Ван позвонил не мне, а Сэ, чтобы сказать, что хочет встретиться со мной?» – как бы ни было ей тяжело, она действительно уже собиралась позвонить Вану. Ынсо знала только то, что Ван позвонил ей вечером в тот же день после свадьбы и, словно он звонил ей только вчера, сказал: «Это я. Я!»

Для Ынсо было настоящей загадкой, зачем Ван позвонил именно Сэ, чтобы тот передал, что он хочет встретиться с ней?

– Муж сердится на меня, хотя делает вид, что нет.

– Конечно, ему было неприятно.

– Мне страшно. Он никогда не гневался на меня, а в последнее время он так меня пугает.

«Что же я сейчас такое говорю? – Ынсо слегка прикусила губу и приложила руку ко лбу. – Неужели я по-настоящему боюсь его?»

В душе было темно, как в чреве земли, а оттуда, словно молодые побеги, настойчиво пробивался один и тот же вопрос: «Неужели я по-настоящему боюсь?»

– Тот человек все время звонит моему мужу.

– Мужу? Звонит?

– Ему же нельзя запретить. Друг детства… А мой муж сердится из-за того, что этот человек просит, чтобы я перезвонила ему в офис… Мол, он хочет поговорить со мной.

– Ну так что? Позвонили?

Ынсо отрицательно покачала головой. Ю Хэран выразила недоумение.

– Какой же он странный человек! Если у него есть что сказать, позвонил бы вам лично. Зачем же звонить мужу?!

– Я тоже не понимаю.

– Так позвоните ему и спросите!

– Не знаю, права ли я, но мне кажется, что, если все-таки позвоню, он сообщит об этом мужу.

– Да почему же?!

– Смешно, но я правда так считаю. Хотя мой муж сейчас скрывает свой гнев, но я уверена, стоит мне поговорить с этим человеком, как муж не выдержит и сорвется.

– Не слишком ли вы все преувеличиваете?

– Вы не понимаете всего. Мы все втроем вместе выросли. Я любила того человека, а муж был мне всегда самым лучшим другом. Раньше я так сильно любила того человека, что не замечала своего мужа. Я во многом виновата перед ним.

– Но почему же вы расстались с ним, если любили его?

– Он ушел от меня.

– А причина?

– У него появилась другая женщина.

Молчание.

– А боюсь, оттого что все свои обиды я вымещаю на муже, я веду себя с ним точно так же холодно, как раньше тот человек относился ко мне. А еще, если хорошенько подумать, любовь, которую я испытывала к тому человеку, подогревала любовь моего мужа ко мне. Это такой деликатный вопрос, я не могу вам этого объяснить…

«Сейчас мы все трое живем, не глядя друг другу в глаза. – Ынсо не смогла закончить свою мысль, одиночество просочилось в самые глубинные уголки ее сердца. – Теперь мне остается только смотреть в спину Сэ».

– А как вы себя чувствуете?

Молчание.

– Муж сердится, а как ваше душевное состояние, я это хотела спросить?

«Мое душевное состояние? – Ынсо затуманенным взглядом посмотрела на собеседницу. – Мое состояние?»

Ынсо быстро покачала головой:

– Мне хорошо и так. Я не хочу ничего менять.

– Хорошо подумайте, на самом ли деле это так? Если правда, то следует насторожиться. Может, есть только одна причина из двух, почему человек не хочет перемен.

Первая – это то, что ему в жизни пришлось пережить много трудностей, но спустя какое-то время все стабилизировалось, и теперь он доволен этим и не хочет больше ничего менять.

Вторая причина – это израненная душа, когда человек с болью отрекается от того, за что так долго держался. Но одновременно с ужасом понимает, что если и оставит это, то страдания продолжатся и он будет желать снова вернуть то, что следовало забыть. Ваш случай уж точно не первый…

Ю Хэран допила свой остывший чай, Ынсо допила свой кофе и заговорила:

– Если честно…

Молчание.

– В последнее время, когда я открываю глаза, то думаю о Ване. Думаю, почему он, не сказав мне ни слова, позвонил мужу и просил передать мне, чтобы я перезвонила? Из-за того, что эти вопросы никак не покидают меня, я все чаще и чаще думаю о нем. Вспоминаю о нем и во время работы, и даже когда мою руки. До этого, до того как мы в последний раз встретились с ним, такого со мной никогда не происходило. Я думала, что забыла его, думала, что мое сердце навсегда распрощалось с ним. Я и представить себе не могла, что если снова увижу его, то убегу в туалет. Думала, что просто смогу поздороваться, сказать: «Здравствуй!» или же «Как поживаешь?»

Мужа задело, что я не смогла остаться в тот момент невозмутимой. Такое ощущение, что он знает, что я сейчас постоянно думаю об этом человеке.

– Знаете что?

– Что?

– Позвоните ему. Будьте спокойны и невозмутимы. Ведь муж себя ведет так, потому что думает, что вы специально ему не звоните. Позвоните этому человеку так, словно ничего и не случилось. А потом первая скажите об этом мужу и, если он начнет что-то говорить против вас, отвечайте просто.

– Думаете, что получится?

– Если вы так не поступите, то это странное состояние замучает вас.

«Может, и правда попробовать? Растает ли тогда лед на лице Сэ? Но… – представила звонок к Вану, и это показалось ей чересчур странным. – Смогу ли я позвонить ему так, как говорит Ю Хэран, набрать номер, словно ничего и не было между нами? Смогу ли я позвонить так же, как он, будто ничего не произошло? Он просто протянул свою визитку, и все? А смогу ли я?»

Женщины вернулись в кабинет. Ынсо села за стол и посмотрела на свой сценарий.

«Брамс. – Она представила себе постаревшего Брамса, который все время разговаривает сам с собой, идет ли по улице или работает. – Почему этот великий композитор – властелин прекрасных мелодий – в конце своей жизни так полюбил свои монологи?» – Ынсо опять не смогла продолжить и вышла из кабинета.

Зашла в туалет и долго-долго мыла руки. «Да, надо позвонить. Я не буду больше говорить с ним, как прежде. Я скажу ему так: ˝Это я, Ынсо. Как ты жил все это время? Мне сказали, что ты просил, чтобы я тебе перезвонила? Что-то случилось?˝»

Но Ынсо так и не позвонила. И на пятом, и на четвертом, и на третьем этаже она мешкала у телефона. На втором этаже она взяла трубку, набрала две первые цифры номера телефона Вана, который был указан на визитке, и положила трубку. Какое-то время постояла, смотря на телефонный аппарат, а потом взяла и позвонила Сэ. Он был на уроке и не взял трубку.

Словно кем-то гонимая, она быстрым шагом вышла из здания на площадь. Прошла к своей машине и завела ее, но потом выключила зажигание и пошла пешком к парку, находившемуся неподалеку.

«Что тогда было? Весна или лето?»

Ынсо сидела на скамье под глицинией, а воспоминания о прошлом, словно пробиваясь из толстого слоя глыб, замерцали в ее сознании.

«Тогда вон на том месте, перед желтым ограждением, старушка пела какую-то песню, цвели фиолетовые цветы глицинии, зеленели газоны, такие зеленые-зеленые. – Ынсо поежилась. – Тогда это со мной и случилось. Именно здесь я плакала, под цветущей глицинией на зеленых газонах…

Почему же тогда плакала? Из-за чего? Из-за ожидания, да, плакала именно из-за обманутого ожидания. Квартира, в которой раньше жила… И Хваён… Опять Хваён… В тот день позвонил Ван, сказал, что приедет за мной, но так и не приехал. А еще на следующий день на рассвете ко мне постучала Хваён с таким уставшим, изможденным лицом…»

Ынсо оглядела взглядом отцветшие газоны и цветы глицинии: они уже совсем пожелтели и выглядели так плачевно.

Вдруг Ынсо вздрогнула. За какой-то короткий момент она поняла, что в ее жизнь снова вселилась тревога, и это состояние тревожной реальности, следующей за ней по пятам, опять стало ее обычным состоянием.

Всего-то год назад, но кажется, что это было так давно, что ей сейчас и не вспомнить, она переживала то же самое. Она не находила себе места, если не ладилось с Ваном, когда он без оглядки шагал далеко впереди, когда из-за него она плакала, соскользнув по стене в кабине лифта, когда без всякой надобности купила чайную пару чашек в магазине посуды.

И сейчас она снова была готова возобновить печальное шатание по улицам, но вовсе не из-за Вана, а из-за Сэ – он все больше и больше удалялся от нее. Недавно, когда ездила с продюсером Кимом к поэту домой, разве опять она не слонялась по улицам, разве опять не стояла под светофором, рассеянно глядя на здания?

«Тогда я сидела с точно такими же чувствами, как сейчас, на этой скамье, под этой же самой глицинией. Сидела и плакала. Тогда звуки песен старушки доносились до самого парка. Сначала я старалась сдержать плач, но вдруг не выдержала и разрыдалась. Плакала долго, пока не почувствовала, что кто-то стоит рядом и не подняла голову. Напротив на корточках сидели две девочки. Одной девочке, наблюдавшей за мною, а я сидела, закрыв лицо руками, видимо, тоже стало грустно: в ее глазах блестели крупные слезы. И хотя я сказала им отойти от меня, эта девочка все равно подошла и сказала: ″Не плачьте″, – потом уткнулась мне в колени и заплакала навзрыд. – Ынсо быстро встала. – Поэтому больше нельзя повторять прошлое. Нельзя снова впадать в эту пустоту. Ни в коем случае. Да, я слишком устала и измучилась, но больше никогда не буду как прежде слоняться по улицам и сидеть на корточках на дороге». – Внушая себе это, она решительно вышла из парка и завела машину.

По дороге домой заехала в магазин и купила зелень, чтобы заворачивать в нее мясо, купила и овощей. Дома она положила салат, листья салатной хризантемы и кунжута в раковину под струю воды, промыла их несколько раз и, чтобы стекла вода, положила в бамбуковую миску.

Чтобы было удобнее есть, она разделила листья салатной хризантемы на пучки и положила на тарелку. Обварила кипятком листья белокочанной капусты, чтобы сделать их мягче, почистила огурцы и морковь, разрезала их на кусочки длиной сантиметров в десять.

Заметив, что Хваён сильно проголодалась, она оставила готовку и принесла ее миску, смешала в ней рис с мясным бульоном, добавив немного соевой пасты двенджан. Собака, все это время понуро сидевшая в ногах Ынсо, слегка дотронулась языком до поставленной перед ней еды в миске и тут же, с шумом принялась лакать из нее, видимо действительно сильно проголодалась.

Посматривая краем глаза за собакой, Ынсо тщательно промыла свежие водоросли, отварила их в слегка подсоленном кипятке. Потом положила в холодную воду и прополоскала. Отставила их в сторону и снова позвонила на работу Сэ. Ей сказали, что он только что ушел. Тогда Ынсо промыла водоросли, крепко их отжала и порезала на кусочки такого размера, чтобы в них удобнее было заворачивать мясо.

Вымыла рис, поставила его варить. В кастрюле обжарила мелко нарезанную говядину, добавила в нее черный соевый соус, зеленый лук и чеснок, черный перец и кунжутное масло, а потом смешала с соевой пастой, поверх получившейся густой пасты положила нарезанный чеснок и тонкие колечки стручков зеленого перца.

Но Сэ так и не пришел, хотя уже было девять часов.

Долго смотрела Ынсо на картину в гостиной, которую когда-то нарисовал Сэ. На ней был изображен пейзаж около железной дороги в Исырочжи. Рядом с дорогой расстилались широкие поля, с которых уже собрали урожай. В далеком небе над пустыми полями летели тщательно прорисованные селезни. Ынсо знала, что он гораздо больше времени затратил на селезней, чем на поля и железную дорогу. Оторвав взгляд от картины, она посмотрела на висящие слева от нее часы. Они показывали двадцать минут десятого. Ынсо сняла их и повесила на место часов, висевших в комнате напротив: ей показалось, что те больше подходят к гостиной.

Потом она переставила телевизор на место музыкального центра. Вазу, которая стояла на книжной полке, переставила на обувной шкаф. Обеденный стол, стоявший посередине кухни, придвинула к стене. И в кухне стало гораздо просторнее.

Когда она взялась за диван, стрелки на часах показали одиннадцать, но Сэ все не возвращался. Ынсо слегка отодвинула диван от стены, чтобы человек, сидящий напротив, был немного ближе к тому, кто сидит на диване. Просто всегда казалось, что Сэ, напротив, на диване, так далеко от нее. Вспомнила, что ей все время приходилось наклоняться вперед, чтобы быть ближе к нему.

Ынсо раскраснелась, но еще выровняла все четыре стула около стола. Хваён же, съев свой ужин, взобралась на стул и наблюдала за ней. Поставив стулья так, чтобы они стояли все в один ряд, Ынсо вошла в спальню. Села на кровать и взяла с журнального столика книгу, откатила его к туалетному столику и переставила стоявший возле окна горшок с орхидеей на подоконник.

Это была та самая орхидея, которую когда-то оставил перед дверьми ее дома Сэ. На подоконнике горшку было тесно, и Ынсо хотела вновь поставить его на свое место, но передумала, вынесла его из комнаты, набрала в тазик воды и погрузила в него горшок с орхидеей. В спальне, кроме горшка с орхидеей, ей было не под силу что-либо передвигать. Она просто протерла сухой тряпкой пыль на шкафу, кровати и трюмо. Перенесла в гостиную напитавшийся водой цветок и хотела поставить его на книжный шкаф, как услышала звук открывающейся двери.

Только сейчас Ынсо отметила, что Сэ никогда не звонил в дверь, поскольку Ынсо часто возвращалась домой позднее его, а открывал своим ключом – это вошло у него в привычку. И Ынсо вновь почувствовала себя виноватой перед ним.

Снимая ботинки, Сэ заметил поставленный на обувной шкаф цветок. Войдя в гостиную, увидел придвинутый к стене обеденный стол. Снимая верхнюю одежду, увидел выдвинутый ближе к центру диван. Выйдя из спальни – поставленную на книжный шкаф орхидею.

– Я сделала маленькую перестановку. Как тебе?

Не отвечая, Сэ грузно опустился на диван, где сидела Хваён.

– Я звонила тебе на работу, но мне сказали, что ты уже ушел. Почему же ты так поздно?

Сэ молчал.

– А?

«Я тебе и овощи с мясом приготовила. Конечно, я не так вкусно готовлю, как твоя мама, но я даже соус для мяса сделала», – хотела сказать Ынсо, как Сэ с трудом выдавил из себя:

– По дороге я встретил Вана. Я же говорил тебе позвонить ему, почему не позвонила? Он даже к дому нашему пришел! Просит, чтобы ты вышла. Сейчас он ждет тебя на детской площадке.

Ынсо оторопела.

Сэ встал и направился к спальне, но, бросив взгляд на опешившую Ынсо, добавил:

– Сказал, что не уйдет, пока ты не выйдешь. Будет стоять до самого утра… Обо мне не беспокойся, иди.

Сэ закрыл за собой дверь спальни, бросил на кровать верхнюю одежду и тяжело сел: «Что со мной? Почему я так? Ынсо, пожалуйста, не выходи!» – Прислушался, чтобы не пропустить, что делает в гостиной Ынсо. Было тихо.

Было так тихо, что слышалось тиканье часов. Прошло минут десять, но никаких движений он не почувствовал. «Извини меня. Я тоже не знаю, что с собой поделать». Прошло двадцать минут, но Ынсо не было слышно.

Сэ встал: «Я не должен был этого делать. Но что же это со мной?» – он хотел уже было открыть дверь, но услышал, как Ынсо обувается. Взявшись за дверную ручку, он застыл на месте: послышалось, как Ынсо открыла входную дверь. Сэ как стоял, так и осел на пол, словно у него подкосились ноги, а когда услышал, как Ынсо закрыла за собой дверь, изо всех сил ударил кулаком по полу.

Выходя, Ынсо заметила, что взяла не те ключи. Хотела вернуться, чтобы заменить их, но не сделала этого и просто вошла в лифт, рассчитывая быстро вернуться. Спустилась на первый этаж и медленно пошла к детской площадке.

«Скоро зима, – Ынсо крепко скрестила на груди руки, – наверняка зима будет ранней». Она шла навстречу холодному ночному ветру. Пошатываясь, миновала здание с зажженными вывесками: «Математика», «Мясной магазин», «Аптека».

«Что я ему скажу при встрече? Нет. Что же это он хотел мне сказать, наконец? Так невежливо с его стороны добиваться встречи. Зачем он так мучает Сэ? Я обязательно скажу, чтоб больше никогда не появлялся в моей жизни. Какое он имеет право тревожить нашу личную жизнь?!»

Но на детской площадке Вана не было. Она рассеянно постояла около песочницы – здесь не было не только Вана, но и вообще признаков присутствия людей. В холодном свете ртутных ламп вокруг площадки проступали ступеньки горок, качели, голые костлявые деревья, скамейки под ними. Изредка при порыве ветра слегка покачивались качели, а деревья лишь шевелили своими тощими костлявыми ветвями, вырисовывая тени на песке.

– Ван! Где ты? – позвала Ынсо, дважды осмотрев площадку, но в ответ ни звука. «Неужели ушел?» – она с облегчением выдохнула и, расслабившись, обмякла. Постояла еще минут двадцать, думая, может быть, отошел, чтобы позвонить, а может быть, и в туалет. Кажется, по словам Сэ, он готов был ждать до самого конца, даже до рассвета. Ноги устали, и Ынсо присела на качели. Прошло еще минут двадцать, но Ван не появлялся. Ынсо слегка подтолкнула под собой качели, они поддались вперед и заскрипели, и тут заметила, что кто-то, следивший за ней издалека, развернулся и пошел в сторону дома. «По походке похоже на Сэ», – подумала Ынсо.

Она еще немного подождала и решила вернуться. Возвращалась она той же дорогой, а леденящий ветер сдувал с ног. Когда она выходила из дома, двери магазинов еще были открыты, но теперь закрывались, а некоторые и вовсе были заперты. Хотя Ынсо и решила держать себя в руках при встрече с Ваном, теперь, когда встреча не состоялась, она облегченно вздохнула:

«Зря волновалась, что ему сказать. Разве то, что он собирался мне сказать, могло бы что-нибудь изменить? – Она зашла в лифт и, ослабев, прислонилась спиной к стене. – Зима наступает».

Ынсо твердо решила до наступления зимы, когда начнутся перестановки кадров на телерадиостанции, сократить свой объем работы, а потом и вовсе уволиться с телевидения, а если того захочет Сэ, то уволиться и с радио, и грустно усмехнулась: «Мне не надо даже говорить, что хочу уволиться. У нас и так часто меняются продюсеры, которые каждый раз подыскивают себе сценаристов, вот тогда и у меня не будет работы. Зачем говорить об увольнении?»

Выйдя на своем этаже, она попыталась открыть дверь, но она была заперта изнутри.

«Видимо, Сэ вышел из спальни и закрыл. – Ынсо нажала звонок. Подождала немного, но Сэ не вышел, и она снова позвонила в дверь. – Заснул, что ли?» – Она снова позвонила, но Сэ не отзывался. Не было даже слышно ни звука с обратной стороны, только Хваён скребла дверь когтями. Ынсо позвонила в шестой раз, а когда позвонила в седьмой раз, вышла соседка:

– Я думала, это нам звонят. У меня муж еще не пришел.

Молчание.

– У вас нет ключей?

– Да, оставила дома.

– Если там заснули, звонка не услышат. По всей вероятности, заснули, вы лучше наберите по телефону. Хотите от нас позвонить?

– Нет, ничего. Я позвоню с улицы.

– Да не стесняйтесь, заходите.

– Правда?

Ынсо прошла к соседке и набрала свой домашний номер, но Сэ не взял трубку. Женщина удивилась, что он так крепко уснул, и сказала, чтобы Ынсо набрала номер еще раз. Опять пришлось долго ждать, но и на этот раз безуспешно. Прочитав вопрос во взгляде соседки: «Что же делать?» – Ынсо обулась и вышла на лестничную площадку. Еще раз поднесла палец к звонку и замерла. Сэ не мог не слышать звонок в дверь и по телефону.

Когда она иногда забывала выключить чайник на газовой плите, он выходил и выключал кипящую воду. Когда она не до конца поворачивала кран и из него текла тоненькая, как ниточка, струйка воды, первым улавливал этот звук и закрывал кран. «А звонок в дверь? А телефонный звонок?» – не верилось, чтобы Сэ, прекрасно зная, что она пошла на детскую площадку к Вану, мог заснуть.

Хваён, чуя Ынсо, продолжала скрести дверь. Она оперлась спиной о дверь, и ее осенило: дверь закрыта Сэ специально, он вовсе не собирается ее открывать. Прозрев, она в отчаянии соскользнула по двери на пол и закрыла лицо руками. Только сейчас до нее дошло, что нельзя было уходить из дому, что бы Сэ ей ни говорил, но в тот момент, когда услышала, что Ван ждет на детской площадке, просто растерялась и была так потрясена, словно ее за палец укусила незнакомая собака.

«Но как Ван мог?! – возмущалась она с большим опозданием. – Как он мог? Хотел встретиться со мной и так ни разу мне и не позвонил. Сейчас посреди ночи притащился сюда, даже не удостоверившись в том, дома ли я. Как мог не подумать о последствиях и так жестоко поступить с Сэ?! Если раньше я как-то надеялась на встречу с ним, теперь ни за что мне это не нужно!»

Ынсо собралась с силами, встала и снова нажала на звонок. «Ну что же ты? Ну, пожалуйста, открой же!»

Но Сэ так и не открыл дверь.

Около двух часов ночи из лифта вышел сосед и сильно удивился, что Ынсо сидит на полу. Он даже не был пьян и поздоровался с ней. Ынсо хотела встать, но ноги затекли, и она снова осела. Мужчина три раза позвонил в дверь, соседка открыла и впустила его внутрь. Вновь увидев Ынсо, она спросила:

– Что, никого нет дома?

Молчание.

– А что, если вам позвать мастера и заказать новый ключ?

Молчание.

– В таком случае не хотите ли у нас переночевать в детской комнате?

Ынсо хотела что-то ответить в благодарность, но сказала просто:

– Ничего. Спокойной вам ночи. У меня тут в пяти минутах ходьбы живет подруга, я пойду к ней.

Соседка закрыла за собой дверь, а Ынсо, разминая затекшую ногу, услышала за соседской дверью мужской голос:

– Что случилось?

– Не знаю, – ответила женщина.

Ынсо ужаснулась: «Может, и моя мама чувствовала то же, что и я сейчас?»

Этой ночью идущая на убыль луна была похожа на тонкую бровь. Когда встал месяц, Ынсо стало холодно. Порою даже летом, когда она видела стареющий месяц, по телу пробегал холодок.

В тот далекий день они на огороде копали батат. Работали все вместе: отец, мать и брат Ису. Хотя они копали весь день без отдыха, оставалось еще много работы. Было решено закончить на следующий день, а на сегодня достаточно погрузить все на телегу и перевезти с огорода в дом, который находился в горах. Вошло в телегу ровно столько, сколько выкопали. Вернулись домой только ночью.

В этот день после ужина мама пошла к соседке и там задержалась. Отец курил одну сигарету за другой, в доме царила странная атмосфера. Ынсо незаметно для себя заснула, проснулась лишь от стука в ворота. Ворота у них только назывались воротами – никогда не запирались, да в селе везде так было. Все жили с открытыми воротами, в них могли зайти все желающие, не только люди – здесь беспрепятственно бродили от дома к дому соседские собаки, куры, утки…

Спросонья Ынсо не поняла, что это был за стук. Уже позднее, расслышав голос матери: «Ынсо! Ису! Родимые!», она поняла, что это был стук в ворота. «А почему ворота закрыты?» Ынсо вышла из дома, чтобы отпереть их, но отец каким-то странным голосом скомандовал:

– Не открывай!

Ынсо металась и разрывалась между матерью, стучащей в ворота, и отцом, запрещающим ей открывать. В тот-то момент она и увидела месяц – тоненький, как бровь, стареющий месяц, зависший над матерью, стоявшей на холоде за закрытыми воротами.

Односторонняя луна заледенела от ветра.

– Ынсо, иди в дом!

Было очень холодно, дул промозглый ветер поздней осени.

На улице мерзла мать – в доме ждал отец.

Неожиданно около Ынсо оказался Ису. Только на третий или четвертый раз отцовского строгого приказа она послушно потянула Ису за собой и зашла в дом. Подложила свою руку ему под голову, а чтобы не слышать зов матери с улицы, они укрылись одеялом с головой.

Мать вполне могла перелезть через ограду или переночевать у соседей, но она провела всю ночь у ворот в холодной росе. Только на рассвете, когда отец открыл ворота, она вошла во двор.

Вошла, как будто ничего не произошло, хотела присесть на мару, но повалилась без сил. Ее волосы, одежда, обувь промокли насквозь. Как она упала в то утро, так и не смогла подняться в течение нескольких дней.

Оставшийся на поле батат отец выкопал один. В комнате, где лежала мать, на полу у печки сложили соломенные мешки с бататом. Больная мать, с трудом приподнявшись с постели, слабым голосом сказала:

– Положите здесь. Зимой мы будем варить его и есть.

Из-за того, что она провела холодную ночь в росе, рот ее перекосило.

Ынсо сидела, опустив голову на колени. Вдруг что-то упало на нее. Она подняла голову. Это была газета. Почтальон по привычке сначала кинул ее, а потом только заметил скорчившуюся у дверей Ынсо и испуганно отступил назад. Хотя он каждый день приносил газеты, оставляя их под дверью, Ынсо впервые видела его лицо. Кто это был, мальчик или юноша, было трудно определить, он быстро сел в лифт и спустился на первый этаж. Немного погодя появился разносчик молока, он поставил перед ней молоко. Это был подросток, хотя он и был в кепке. Ынсо узнала его, потому что всегда расплачивалась с ним. Он уже повернулся, но Ынсо позвала его:

– Есть ли у тебя мелочь? Не одолжишь немного? Когда придете за платой, я верну.

Подросток молча вложил ей в руку с десяток монет по сто вон.

– Спасибо.

Подождав, пока мальчик спустится вниз, Ынсо попыталась встать, чтобы тоже войти в лифт, но ноги затекли, и она осталась, разминая их руками. За дверью Хваён снова заскребла когтями, почуяв рядом присутствие Ынсо.

«Ничего, со мной все в порядке». – Ынсо спустилась вниз на лифте.

Площадь у дома была залита синеватым светом. Людей еще не было. Она вдохнула холодный утренний ветер. Какое-то время постояла, смотря на угрюмую от утреннего освещения площадь, а потом подошла к телефонной будке. Прозвучало несколько гудков, трубку взял Ису:

– Сестра? Почему ты так рано? Что случилось?

– Ничего.

Хотя она так сказала, глаза застилали слезы, и голые деревья за окном телефонной будки слились в одно большое пятно.

– Сестра!

– Я всю ночь работала и вдруг вспомнила о тебе, вот и позвонила. Все в порядке?

– Не все.

– Что такое?

– Мне пришла повестка.

– Повестка? И что теперь?

– Что-что, забирают в армию.

«Ах, армия». Ынсо переложила трубку в другую руку. Ису, видимо, услышал, как падают в автомат монеты:

– Ты с городского телефона?

Молчание.

– Да? С городского?

– Угу.

– Почему? Что случилось?

– Да ничего. Говорю же, всю ночь работала, а теперь вышла прогуляться. Когда тебя забирают в армию? Мама знает?

– Осталось где-то полтора месяца. Мама еще не знает. Я только вчера получил.

– Я довезу тебя до места сборов.

– Ты?

– Ну да.

Ису еще что-то хотел сказать, но на табло телефона цифра сто поменялась на пятьдесят, и разговор прервался. Ынсо долго еще стояла с трубкой в руках. Хотя разговор и закончился, казалось, она все еще слышала в трубке голос Ису, слышала, как он зовет ее.

«Говоришь, идешь в армию?» Ынсо положила трубку и прислонилась спиной к стенке телефонной будки. Она хотела прочувствовать это наяву, но не смогла.

«А что теперь делать мне?» Она пыталась что-нибудь придумать, но ничто не приходило в голову. Как пьяная вышла из телефонной будки и снова вошла в лифт, и опять оказалась перед дверью своей квартиры. Подняла газету и молоко, протяжно позвонила. Она слышала, как Хваён прыгает на дверь. Сделала четыре длинных звонка, только тогда дверь открылась.

За дверью стоял Сэ с темно-красными глазами. Похоже, что он тоже глаз не сомкнул этой ночью. Ынсо положила газету и молоко на обувной шкаф. Хваён терлась у ее ног, следя за каждым движением Ынсо, и лизала ей ноги.

Сэ повернулся спиной к Ынсо, вошел в спальню и открыл шкаф. Стоило ему увидеть Ынсо в предобморочном состоянии, как он понял, что натворил этой ночью.

«Что я наделал? – думая так, он кое-как натянул на себя костюм. – Скорее надо уходить», – только и вертелось у него в мыслях.

Ынсо молча смотрела, как Сэ одевается, чтобы уйти. Когда он обулся и вышел из дому, она на том же месте рухнула на пол.

Когда она открыла глаза, стрелки часов в гостиной, которые она перевесила вчера, показывали девять часов. Хваён, не переставая, лизала ей лицо. Ынсо как лежала, так и обняла собачку. Пролежав так еще некоторое время, она встала и, придерживаясь о стенку рукой, прошла в душ. Сняла одежду, включила теплую воду, намылила шампунем голову и изо всех сил стала тереть себя мочалкой, стараясь подавить рыдания, разрывающие ее грудь. Вытерла голову полотенцем и намазала тело лосьоном вплоть до спины, докуда смогла достать руками.

Она долго сидела перед зеркалом туалетного столика. Потом встала и, словно привидение, вошла в комнату напротив. Долго сидела на стуле за столом. Снова вышла в гостиную и там тоже долго сидела на стуле. Встала и вышла на веранду, где долго стояла, опершись лицом о стекло. Словно приняв какое-то решение, снова подошла к туалетному столику и долго красилась. Подвела брови, подкрасила медно-коричневыми тенями нижнее веко и светло-коричневыми верхнее. Накрасила ресницы, а потом нанесла на губы светло-оранжевую помаду. Расчесала свои короткие волосы и завила внутрь около ушей. Нацепила сережки. Уже собралась выйти, но опять долго сидела у зеркала.

Напротив офиса Вана было все то же кафе под названием «Рассвет».

Ынсо вошла в кафе и набрала номер Вана.

– Да? – голос Вана звучал ровно без особой интонации. Ынсо молчала. Ван еще раз позвал. – Алло?

– Это я, Ынсо.

Молчание.

– Ынсо, говорю.

– Да-да. Где ты?

– В «Рассвете».

– Я сейчас приду, подожди.

Воспоминания. Как же трудно все-таки избавиться от них. Пока она ждала Вана, перед ней пролетела, словно произошедшая только вчера, сцена последнего свидания с ним. Ынсо низко наклонила голову. Именно здесь, в этом кафе, она спросила: «Любишь ли ты Пак Хёсон? Ты не любишь меня?» Он не ответил, сидел, избегая ее взгляда, и смотрел в окно. Лишь произнес: «Любовь… Слишком уже устарело жить в сегодняшнем мире, любя кого-нибудь».

Ынсо медленно обвела взглядом кафе. Ничего не изменилось с тех пор.

«Вон тот столик – пустой». – Ынсо посмотрела через несколько столиков от себя. В тот день она сидела с жалким видом перед Ваном, а там, за тем столиком, сидел бедный мужчина с таким же жалким видом перед бросившей его женщиной. Ынсо была готова тогда расплакаться, Ван же все смотрел в окно на улицу. Женщине было безразлично – плачет или нет перед ней мужчина, – она тоже смотрела в окно. Мужчина горячо просил ее: «Неужели мы больше не можем встречаться? Я все могу стерпеть, но только не твой уход», – чем больше мужчина уговаривал ее, тем холоднее и тверже становилось выражение ее лица. Она сказала: «Хватит уже так себя вести. Как тебе не стыдно? Мы же тут не одни. Люди смотрят. Разве можно вернуть прошлое твоими слезами? Ты же говорил, что хотел только повидать меня, а что ты тут устроил? Что за плач?» – но мужчина все равно продолжал плакать: «Как ты могла вот так просто бросить меня? Разве так можно?» Не вытерпев, женщина оставила его одного и вышла за стеклянные двери кафе. Мужчина сидел, наклонившись на стол, и не заметил ее ухода и все продолжал бормотать: «Ты можешь просто уйти, и тебе ничего не будет. А я? Как же я? Что будет со мной?!»

Ынсо повернула голову и посмотрела в окно.

Гораздо позже мужчина заметил, что женщина покинула его, без сил еле встал и вышел, не зная, куда направиться, рассеянно потоптался на месте, прошел несколько шагов в сторону и, не дожидаясь, когда загорится зеленый свет светофора, внезапно бросился на проезжую часть дороги и был сбит такси.

Как в тот момент Ынсо хотела, чтобы Ван успокоил и утешил ее. «До каких пор, в конце концов, до какого времени так сильно будет болеть мое несчастное сердце?» Как она хотела задать этот вопрос Вану, который заявил, что решил жениться на Пак Хёсон. С ее языка вот-вот была готова сорваться фраза: «Давай не будем расставаться! Что бы ни случилось, до конца будем всегда советоваться друг с другом».

Почему люди живут, не говоря всего, что хотят сказать?

«Неужели я больше не смогу снова увидеть его? Что мне делать без коротких мгновений встреч с ним?»

Оставив Вана в кафе с Пак Хёсон и выйдя на улицу, Ынсо горячо желала, чтобы он выбежал и задержал ее. Когда она оглянулась назад, Ван сидел, спокойно откинувшись на спинку кресла. К ее месту – напротив Вана – легкой походкой подошла Пак Хёсон и, чтобы привлечь внимание Вана, игриво постучала по столу.

Ван, как и обещал, пришел очень быстро. Он грузно сел около окна и пристально посмотрел на Ынсо. Когда к ним подошла официантка, заказал себе кофе и снова посмотрел на нее. Ынсо заказала черный чай.

– Зачем ты так коротко подстриглась? – спросил Ван, оглядывая волосы Ынсо. – А ведь твои волосы струились как ручей.

Сейчас волосы Ынсо спадали волной чуть ниже ушей, и Ван дал понять, что раньше они струились гораздо красивее.

Когда перед ними были поставлены чашки с кофе и чаем, они, словно очнувшись, одновременно произнесли:

Ван:

– С чего это ты?

А Ынсо:

– Почему вы так со мной поступаете?

Эти две фразы, высказанные одновременно, повисли в воздухе. Ван замолчал. Ынсо начала первая:

– Почему вы так? Я спрашиваю, почему вы так со мной поступаете?

В глазах Вана застыл вопрос.

– Зачем вы так сделали?

Молчание.

Ынсо упорно старалась называть его на «вы». Словно она специально хотела показать Вану, что она не такая, как прежде. Когда она уже в который раз спросила:

– В конце концов, что вы хотите от меня?

Ван, наконец, с трудом произнес:

– О чем ты сейчас говоришь?

– Почему вы ему звоните? Почему приходите к нашему дому? Неужели мы еще о чем-то можем говорить?

Молчание.

– Зачем вы мучите его?

– О чем ты?! Я не понимаю, о чем ты говоришь. Это я звонил Сэ? Я приходил к твоему дому? Я?!

– А разве нет?

– Ынсо!

– Не называй меня так!

Ван, чтобы быть ближе к Ынсо, сидел, наклонившись всем телом на стол, на какое-то время замер, а потом откинулся назад. Его рубашка была, как всегда, свежей. Короткая стрижка, видимо сделанная только вчера или на днях, сильно молодила его. Желобок над верхней губой все так же выдавал его упрямство, а лицо озадаченного Вана сильно изменилось. Он отпил глоток кофе и снова посмотрел на Ынсо.

– Что ты такое говоришь? После того последнего звонка я так больше ни разу и не звонил. В тот день я перепил и позвонил совершенно неосознанно. Если я тебе это скажу, ты можешь и возмутиться, но в тот день я думал, что сойду с ума. Ты стояла рядом с Сэ такая красивая. Я даже и представить тебя такой не мог, что ты так расцветешь рядом с ним. Когда я услышал, что вы с Сэ поженились, я долго не мог поверить. А может, проблема была вовсе не в сиюминутном ощущении…

– Я пришла сюда не для того, чтобы это услышать.

– А что случилось? Из-за того, что ты вот так сидишь сейчас передо мной и я могу тебя реально чувствовать, когда-нибудь я обязательно захочу позвонить тебе. Но ты должна знать, что после того звонка я больше не звонил. Тем более зачем мне звонить Сэ? Что говорит Сэ?

Выражение Вана изменялось с каждым вопросом.

Ынсо замешкалась: «Что означают его слова?»

– Вы не звонили ему?

– Конечно нет!

– И вчера ночью не приходили на детскую площадку к нашему дому?

– Что еще за детская площадка?!

В это мгновение что-то тяжелое оборвалось в душе Ынсо. Она почувствовала, что Ван действительно не звонил. Ему были так непонятны эти странные вопросы, что он только молча смотрел на нее.

«Тогда что это было? – В душе Ынсо что-то надломилось. – Значит, Сэ все придумал? Зачем? Зачем ему так обманывать меня?!» – Ынсо растерялась, ничего не понимая.

– Скажите честно, вы и вправду не звонили?

– Не звонил.

Ынсо встала и посмотрела сверху вниз на Вана.

– Мне надо идти. – Она взяла сумку и вышла из кафе.

Ван даже не успел подумать остановить ее – так стремительно встала Ынсо. В окно он увидел, как она села в свою машину, припаркованную перед кафе: «Она умеет водить машину». Ынсо, видимо, от растерянности забыла завести мотор и просто сидела, она словно потеряла саму себя: «Да что ж это такое?!»

Ван рассчитался и вышел на улицу, постучал в окно машины Ынсо. Только тогда она завела мотор и уехала, смешавшись с потоком других машин. Ван остался стоять позади. Он видел, как ее машина остановилась на светофоре, и еще долго стоял и смотрел вслед, пока она вовсе не исчезла из виду.

«Что же надо делать сейчас?» – мысли путались, Ынсо не могла вести машину. Не сумев сохранить расстояние между идущими впереди машинами, она дважды чуть не столкнулась с ними и поняла, что так ехать больше нельзя, остановилась на обочине под деревьями и обхватила руками голову.

«Значит, Сэ испытывал меня? Чтобы выяснить, звоню я Вану или нет? Пойду я к нему или нет? – Она пришла в отчаяние: только сейчас Ынсо поняла, почему вчера ночью Сэ не открыл ей дверь. – Да, значит, он меня испытывал!» – Не замечая времени, она долго сидела в машине, потом повернула машину в сторону школы, где работал Сэ.

Села на ту же деревянную скамейку рядом с белым памятником, где они сидели в начале осени, в тот самый день, когда приготовила для Сэ обед. Пришлось ждать около часа, он вышел, молча сел рядом и сразу же закурил.

«Скоро зима. – Ынсо сидела и смотрела на осыпавшиеся листья на газонах и думала: – Что сказать ему? Прежде всего как?»

Сэ выкурил сигарету и сказал, вставая:

– У меня еще один урок остался.

Ынсо схватила за руку – Сэ поднимался со скамьи:

– Я только что встречалась с Ваном.

Молчание.

– Не подумай неправильно. Я ездила к нему, чтобы узнать, зачем он звонил тебе, зачем приходил к нашему дому вчера ночью и почему его не было, когда я вышла.

Молчание.

– Скажи честно.

Молчание.

– Зачем ты испытываешь меня?

– Чтобы ты изменилась.

– Я?! Не ты, а я?!

– Когда мы поженились, ты ни разу не волновалась так, как в день свадьбы, когда встретила Вана. Ты снова трепетала перед ним!

– О чем ты?

– Ты, может, и не замечаешь, а я не слепой!

– Я, честное слово, не хочу ничего менять в нашей жизни. Мне нравится, как мы сейчас с тобой живем.

– Говоришь «честное слово»? Но дело в том, что ты любишь только одного Вана.

Молчание.

– И еще в том, что я люблю только тебя, а ты на самом деле меня не любишь.

Молчание.

– Я любил только тебя. А ты любишь лишь Вана. Не грустно ли это?

– Что ты такое говоришь?

– А то, что мы с тобой как две стороны монеты.

Молчание.

– Знаешь ли ты, как горячо я молил прошлой ночью, чтобы ты не выходила на улицу? Потом я хотел попросить у тебя прощения за мои сомнения в тебе, но ты ушла. Я пошел за тобой. Если бы ты только сразу же вернулась домой, не увидев там Вана, было бы все хорошо…

– Ты следил за мной?

«Значит, прошлой ночью, когда я сидела на качелях и видела со спины какого-то похожего походкой на Сэ, так этот человек был не просто похож, это был сам Сэ…».

– Да, я вышел из дома. Долго смотрел на тебя, как ты ждешь Вана, и понял, что моя любовь к тебе губит меня.

Молчание.

Ынсо не знала, что сказать. Сэ, вставая, про-бормотал:

– Ты не замечаешь, но ты изменилась. Стала такая же, как прежде. А такая, разве ты сможешь меня понять? Как ты можешь понять мою жизнь?

Зима

Точно так же, как если в стакан, полный доверху,

налить еще воды, она перельется через край,

то и в душу, переполненную печалью, необходимо влить еще больше печали.

Только тогда она перельется через край и ее станет меньше.

Страдание может исцелить еще большее страдание,

а воинственный ветер может унести еще более страшная буря.

Разбитая цветочная ваза

Зима началась с того, что прямо возле их дома машина сбила собачку Хваён и она получила перелом ноги.

В тот день по домофону позвонил вахтер и сообщил, что пьяный Сэ упал, выходя из такси, и сейчас лежит на асфальте. Ынсо перепугалась, сразу же выбежала из квартиры и не заметила, как Хваён выскочила за ней. До этого времени Ынсо всегда носила собачку на руках, и, судя по всему, животное очень растерялось, оказавшись на улице.

Неизвестно, где и почему так напился Сэ, но теперь пьяным валялся на асфальте, не в силах даже ухватиться за Ынсо, чтобы подняться. Пока девушка вместе с вахтером тащили пьяного до квартиры, она даже думать забыла про Хваён. Вахтер спустился вниз, а Ынсо сняла с лежащего на кровати Сэ верхнюю одежду, брюки, носки, переодевала в пижаму и ни разу так и не вспомнила о собачке. Когда протирала лицо мужа холодным влажным платком, снова зазвонил домофон, но и тогда Ынсо подумала не о собаке, а о том, не выпало ли что-нибудь у Сэ из кармана.

Вахтер сообщил, что собаку сбила машина. Только тогда девушка поняла, когда выбежала из дому, что Хваён выскочила вслед за ней. Ынсо тут же бросилась на улицу и увидела, что у собаки сломана левая нога. Сразу побежала в ветлечебницу, чтобы оказать собаке срочную помощь, и стучала в закрытую дверь до тех пор, пока не открыли. Хваён пришлось оставить в лечебнице.

В день, когда девушка забрала Хваён, шел первый ранний снег. Ынсо возвращалась домой, прижав к себе собаку. Временами, встречаясь взглядом с Хваён, шептала извинения: «Ну прости меня».

После лечебницы собака перестала лаять. Она все время лежала плашмя: мордочкой вниз, со слегка приоткрытыми, видимо от пережитого страха, глазами. Когда Ынсо возвращалась с улицы, животное не только не прыгало, как прежде, у порога, но даже не пыталось приподняться, и Ынсо брала собачку на руки.

Сэ вообще ничего не спрашивал о беде, случившейся с Хваён. Он делал вид, будто не замечает, что собачка в ветлечебнице и что Ынсо часто ходит к ней. Даже когда Ынсо принесла ее домой и спустила с рук на пол, Сэ с холодным равнодушием посмотрел на Хваён, ковыляющую на трех лапках.

Поскольку, по словам бывшего хозяина, собака не могла проглотить лекарство в порошке, Ынсо приходилось разбавлять порошок водой, запрокидывать собаке голову и осторожно поить, стараясь не попасть в дыхательные пути.

После этого случая Сэ часто стал приходить домой пьяненьким. Он никак не реагировал на то, о чем говорила Ынсо: на работе в последнее время произошли изменения, она хочет немного отдохнуть и даже оставила одну из передач.

Одно безразличное: «Ну и что?» – только и могла прочитать Ынсо в этом взгляде.

Придя на работу, девушка оставила на столе продюсера Пака сценарии на ближайшие три дня и записку, что сожалеет, что не смогла с ним встретиться лично, и уходит домой, но в случае чего он может всегда позвонить ей. Но когда выходила из кабинета, столкнулась с ним прямо нос к носу. Он, взглянув на сценарии и записку на столе, поинтересовался, надо ли ей прямо сейчас срочно идти домой. Ынсо ответила, что нет. Тогда Пак сказал, что в холле ждет диктор, и попросил прийти к нему первой, а он подойдет попозже.

После кадровых перестановок на телерадиостанции в дневной музыкальной передаче остался только один сценарист – Ынсо. Поменяли всех продюсеров и ведущих. Продюсера Пака поставили на дневную программу вместо ночной, должности внештатных дикторов заменили штатными, также заменили всех женщин мужчинами. Именно в такой напряженной атмосфере, когда новый коллектив еще не сработался, Ынсо пришлось писать и сдавать свои сценарии.

О том, что Сэ ежедневно проверял, что она делала, узнала гораздо позже. Однажды, съездив в командировку и сдав сценарии на десять дней вперед, она сказала ему:

– Теперь я могу немного отдохнуть от телевидения.

Сэ ответил:

– Это же замечательно! Значит, теперь тебе необязательно ходить на работу каждый день. Сценарии можно писать и дома, а на работе появляться раз в три дня.

На это Ынсо ответила:

– Да, можно и так сделать.

С какого-то момента вдруг повелось, что на вопросы сильно изменившегося Сэ вместо нападения: «О чем ты говоришь?» или «Не может быть и речи!» – она стала соглашаться: «Можно» или «Так и быть».

Именно с того времени Сэ и начал часто звонить домой с улицы. Сначала он спрашивал, чем она занята, и Ынсо отвечала, что стирает или читает, или же купает Хваён. Затем участились странные случаи: когда звонил телефон, Ынсо поднимала трубку и, как только произносила «алло», связь тут же прерывалась. Вначале девушке и в голову не приходило, что это Сэ. Ынсо искренне недоумевала, но со временем как-то интуитивно почувствовала, что так делает не кто иной, как Сэ. Поняла, что он просто проверял, дома она или нет.

В день, когда Ынсо надо было ехать на работу, Сэ всегда спрашивал одно и то же: когда она уйдет с работы, в какое время вернется домой. Если говорила, что в три часа будет дома, то ровно в три часа пять минут звонил ей. Но если сообщала, что в четыре часа, то он переспрашивал: «Ты же можешь и в три приехать?» Чтобы не осложнять отношения, девушка отвечала: «Да, конечно».

Поэтому если заходила в архив просмотреть и взять с собой нужный материал и встречалась там с Ю Хэран, то на предложение вместе выпить чашку чая ничего не оставалось, как отвечать: «Как-нибудь в следующий раз».

Ынсо спустилась в холл, размышляя над тем, что продюсер наверняка будет просить остаться еще на некоторое время на телевидении, хотя бы до тех пор, пока новая команда не сработается, а также поприсутствовать на записи в студии. В холле ждал диктор, еще издали он помахал рукой, а когда девушка подошла, неожиданно сказал:

– Не успели встретиться, как уже расстаемся.

«Что бы это значило?» – Ынсо вопросительно посмотрела на диктора, который отпивал кофе из бумажного стаканчика, и спросила:

– Вы куда-то уходите?

– Да, ухожу. Но куда, я пока еще не знаю.

– Что?!

– Я подал заявление об уходе.

– Заявление об уходе?! – переспросила Ынсо.

Тут к ним присоединился продюсер Пак, держа в руках еще два стаканчика кофе. Протянул один удивленной Ынсо, грузно опустился на соседний стул, чуть не расплескав свой кофе.

– Черт возьми! В чем дело? – снова спросил он диктора, пытаясь докопаться до истины, но тот рассмеялся, как бы извиняясь. – Говоришь, что подал заявление об уходе?

Продюсер Пак и диктор хорошо знали друг друга с давних лет, но оказалось, что Пак ничего не знал о решении диктора, поэтому так недовольно и расспрашивал сейчас, а тот, в свою очередь, только виновато улыбался.

Ынсо в растерянности наблюдала за ничего не понимающим продюсером и глупо смеющимся диктором.

– Извините. Я тоже не ожидал, что так быстро приму это решение, – наконец заговорил диктор.

– Ты все больше и больше говоришь загадками, – ответил продюсер.

– Так уж получилось. Я знал, что работа диктора мне не подходит. В своей жизни каждый раз, когда приходилось принимать важные решения, никогда не настаивал на своем мнении. В детстве слушался брата, который был старше меня на три года, в юности исполнял указания мамы, а университет и работу выбрал по предложению папы. Просто отец сам мечтал стать диктором, но, к несчастью, должен был отказаться от своей мечты из-за того, что его язык оказался немного коротковат и поэтому произношение было не совсем четким. Сначала отец хотел, чтобы старший брат стал диктором, но брат вместо факультета телерадиожурналистики выбрал факультет астрометеорологии, но на этом не закончилось. Мама до слез умоляла брата не ходить зимой в горы, но однажды брат ушел и пропал там… Пропал навсегда – ушел в небеса.

Продюсер Пак грубо оборвал такой подробный рассказ диктора:

– Кто сейчас просит тебя рассказывать о твоих семейных делах? Говори лучше, с чего вдруг так неожиданно подал заявление об уходе?! И без того всем трудно, только начали привыкать к нововведениям. А ты тут со своим увольнением! Что это, в конце концов, значит?!

– Ну, как раз сейчас и хотел все объяснить! – сказал диктор и глупо рассмеялся, глядя на Ынсо. – Выслушайте уж до конца, даже если вам и неинтересно. Ведь я встретился с вами, с которыми столько лет работал вместе, и, может быть, в последний раз могу поделиться своим… – продолжал диктор и, желая отпить кофе, поднес стаканчик ко рту, но, заметив, что тот пуст, скомкал его.

Этот человек, во всем слушаясь старшего брата, так и прожил, ни разу не пытаясь принять свое собственное решение. С одной стороны, удобно, так как на тот момент все равно у него не было работы, к которой бы его тянуло. По настоянию отца он окончил факультет журналистики и без труда стал диктором телевидения. Во время своего рассказа он то и дело мял бумажный стаканчик.

– Каждый день с шести утра в течение двадцати минут я аккуратно начитывал сценарий для передачи «Мир и новости». Там, где стояла запятая, делал паузу, там, где стоял восклицательный знак, восклицал, а перед точкой останавливался. Вот уже шестой год, как я работаю здесь. К тому же недавно мне еще доверили вести передачу по классической музыке, и это меня очень вдохновило.

– Так в чем же дело? – спросил продюсер.

– Это произошло недавно. Вы же знаете диктора Сон Донг Гапа, у которого умер отец. Так вот, меня временно назначили на его место в семичасовых новостях. Я никогда еще не вел новости. Я тоже диктор, но почему-то у меня не было желания выступать в новостях. Наверняка просто не было возможности проверить, подходит ли мой голос для этой передачи. Когда я свыкся с этой мыслью, неожиданно выпал такой хороший шанс: мне предложили вакансию на роль диктора в новостях. Правда, временно – подменять кого-то, и все же. Я был так взволнован тем, что наконец-то могу попробовать себя в новостях, что всю ночь перед выступлением не сомкнул глаз…

Он рассказывал, как он волновался и как до трех ночи проходил по квартире. И только когда настенные часы пробили четыре, он заставил себя прилечь и закрыть глаза. Ему надо было хотя бы на мгновение расслабиться. Иначе утром он бы ничего не соображал и завалил бы любую работу.

И это была его ошибка. Тут же задремав, он проснулся, когда время перевалило далеко за шесть – было без двадцати семь. В ужасе он снова натянул на себя одеяло:

– О, господи! – непроизвольно вырвалось у меня. Тогда мне хотелось провалиться сквозь землю, а от раздирающего чувства разочарования, казалось, задохнусь и умру на месте.

Дабы не оставаться в таком отчаянном положении, он кое-как натянул брюки, накинул пальто поверх пижамы и выскочил из дома, но, как назло, на то, чтобы поймать такси, которое раньше приходило моментально, ушло пятнадцать минут. В скором времени он уже стоял у входа телерадиостанции. Но он прибыл к моменту окончания новостей, которые когда-то вел Сон Донг Гап. Рассказал, что еще за день до этого случая он слонялся по студии, всем своим видом показывая безразличие к происходящему, но в тот момент растерялся и был похож на выпускника университета, который впервые пришел на телевидение для собеседования.

– Как я смог пропустить прямой эфир! «По газонам не ходить!» – даже эта табличка, воткнутая в траву, морально подкашивала меня. В голове всплывали то лицо беременной жены, то лицо отца, уже покрытое старческими темными пятнами. Я не сам выбрал себе работу и работал без особой любви к ней, но только тогда впервые ощутил, как глубоко привязан к работе диктора, что даже захотелось заплакать. Как объяснить все это грозному директору телевидения? Так или иначе, я вошел в лифт, поднялся на шестой этаж, в дикторскую. Был так сильно взволнован, что согнулся от стыда и постучал в дверь приемной, которая всегда была открыта и всегда полна снующими людьми, но в тот момент там никого не оказалось. Была только одна, как всегда, приветливая мисс Чха, которая, готовясь к следующей программе, начитывала сценарий.

– Гуд монинг! – только и бросила она. У меня закружилась голова: «Видимо, совершил такой крупный прокол, что меня, даже не выслушав оправданий, уволили?» – подумал и обратился к мисс Чха:

– Что происходит? Ведь это я провалил новости Сон Донг Гапа. Почему же так тихо?

На что она ответила:

– Ой, а вы не знали? Сегодня отменили все утренние передачи до семи часов утра. Дело в том, что вчера ночью в Лос-Анджелесе произошло сильное землетрясение, и в эфире спецвыпуском говорили только об этом. Я думала, вам заранее сообщили и вы не придете…

Я взорвался от смеха. Пошел в туалет и взглянул на себя: пальто поверх пижамы!

– И что дальше? – спросил продюсер.

– А это все.

– Не понимаю. Если это конец истории, то заявление об отставке зачем подали?

– Потому что все опротивело. Надоело, работая здесь, будто топтался на месте.

– Что? – не понял продюсер.

– А не хочу даже, чтобы меня понимали. Здесь и дня уже не могу больше выдержать. Что, умереть здесь?

Продюсер Пак сказал, что таким образом не решают проблему, и разговор начался заново. Ынсо сидела рядом и слушала, только теперь она впервые внимательно рассмотрела черты лица диктора. «Вот, оказывается, как он выглядит: нижняя часть челюсти заужена, спинка носа низко посажена, лоб узкий…» – думала Ынсо, наблюдая за диктором. Затем встала, сказала, что ей надо уйти пораньше, и распрощалась.

«Продюсер Пак не сможет переубедить диктора, тот уже все подготовил к своему уходу». – Ынсо почувствовала в тоне диктора твердую решимость оставить свою работу.

Продюсер спросил:

– Чем же вы будете заниматься?

– Еще ничего не решено. И это правда. Не знаю. Знаю только, что мне обязательно надо уйти отсюда, тогда я вздохну спокойно.

И это, видимо, было сущей правдой.

Ынсо оставила продюсера и диктора в холле и направилась к банку, который находился прямо у выхода телерадиостанции, и тут вдруг вздрогнула от неожиданности. Кто-то, она не разглядела, сидевший на стуле перед банком, быстро вскочил и стал приближаться к ней. Это был Ван.

Ынсо от испуга остановилась, а Ван подошел и встал рядом.

– Вы… как здесь оказались?

– Я ждал тебя.

– Меня?

– Ага.

Перед ней возникло лицо Сэ. Осторожно шагая, девушка пошла прочь, но Ван молча последовал за ней. Ынсо открыла дверь машины, припаркованной на площади, села за руль, и тогда Ван схватил девушку за руку.

– Поговори со мной хотя бы минуту! – умолял Ван.

– О чем?

– Ну Ынсо!

Молчание.

– Я сюда три дня подряд приходил после обеда и ждал по три часа. Сегодня наконец-то встретил тебя.

– Зачем?

– Хотел поговорить.

Ынсо села за руль, закрыла за собой дверь и открыла другую дверь справа от себя. Ван сел в машину.

– У меня нет времени. Быстро говорите, что вы хотели.

– Здесь?

– Да.

– Поехали хотя бы на набережную, – сказал Ван, достал сигарету, закурил.

И в этом он был весь.

– Я не отниму много времени. Просто здесь как-то не по себе разговаривать.

Ынсо завела мотор и выехала с парковки.

«На набережную?» – рассмеялась про себя. Было время, когда она хотела уехать с ним не только на набережную, а куда угодно – ей было все равно.

Ынсо молча припарковала машину недалеко от пристани. Экскурсионный пароход издал протяжный прощальный гудок. Девушка посмотрела на часы: было уже больше трех, значит, Сэ уже позвонил домой.

– Вот тебе и набережная. Говори.

«Да, набережная. Как-то летом Сэ неожиданно встретил меня на телерадиостанции, и мы приехали сюда, долго сидели и смотрели на гавань. Мужчина тогда достал из сумки альбом с репродукциями, постелил на землю и усадил меня. Это был альбом с картинами Тулуз-Лотрека. Пока я равнодушно смотрела на рыбаков, забрасывающих удочки в реку, Сэ, не находя себе места, спросил: ″Интересно, клюет ли у них?″»

Ынсо выключила двигатель и взглянула на реку. Цвет реки был не голубым и не желтым. С противоположного берега реки стремительно, как стрела, мчался водный мотоцикл. Казалось, он летит прямо на них, оставляя за собой белые пенистые волны. Увидев его, глаза Ынсо заблестели. В то лето она сидела на этом же месте с Сэ и совсем не обращала на него внимания, только пристально наблюдала то за водным мотоциклом, то за блестящими солнечными очками мужчины на том мотоцикле. Еще долго она сидела, не замечая Сэ и не сводя глаз с мотоцикла.

Ван затушил сигарету и бросил взгляд на профиль Ынсо, которая глядела на реку: «Куда это она смотрит? Как хочется протянуть руку, повернуть девушку к себе и погладить по лицу. Как в старые добрые времена. Счастлив тот человек, который в самый подходящий момент жизни встречает нужного человека. Почему же я этого не понимал тогда, когда ее взгляд был обращен только на меня?» – подумал и почувствовал жуткую усталость, такую усталость!

Снова закурил. В тот день в зале бракосочетания, когда увидел Ынсо рядом с Сэ, первое, о чем подумал: «Ого! Она подстриглась, так коротко обрезала мои любимые пряди». Затем подумал: «Как прекрасна Ынсо, стоящая возле Сэ». В нем закипело сложное чувство, которое можно было назвать только завистью. «Эта женщина так прекрасна! Если бы протянул ей руку, то она непременно бы ответила взаимностью и подарила умиротворение, то самое, которое можно обрести только дома, на родине, то, которое всегда будет на твоей стороне».

Ван почувствовал, что потерял и умиротворение, и чувство родины, ощутил это сразу, как только женился на Пак Хёсон. Обнимая ее в свадебном путешествии, думал: «У меня уже никогда не будет умиротворения».

В момент последней встречи одна мысль пулей пронзила грудь: «Как прекрасна Ынсо, стоящая возле Сэ! Мне уже никогда не вернуть ее себе». Именно после этого случая образ Ынсо преследовал его, и он ничего не мог поделать с собой. И в какой-то момент осознал, что теперь бессилен что-либо изменить – это была его потеря. Ван не мог подумать, что девушка когда-нибудь сможет покинуть его. Мужчине все время казалось, что сзади него всегда должна быть Ынсо, когда бы он ни обернулся. Даже когда женился, считал: стоит только протянуть руку, и она позовет к себе. Даже услышав о свадьбе с Сэ, подумал: «Эта женщина все равно моя».

Что послужило поводом быть таким самоуверенным? Ван продолжал тешить себя так до тех пор, пока не увидел Ынсо возле Сэ и понял: это было не так. Ынсо казалась прекрасной не только потому, что поменяла прическу, а еще потому, что отдалилась от него.

– Что вы хотели сказать? Говорите быстрее! – проговорила Ынсо.

Молчание.

– Мне надо ехать.

– Ынсо!

Она посмотрела прямо на Вана.

– У тебя все хорошо с Сэ? – спросил Ван.

– Хм. – Губы Ынсо скривились в усмешке. Когда-то Сэ точно так же спросил ее: «У тебя все хорошо с Ваном?»

– Я переживаю. Мы не успели встретиться, а ты уже торопишься. Не случилось ли что с тобой?

У нее навернулись слезы, и девушка сразу отвернулась к реке. «Да, что-то случилось. Сэ больше меня не любит. Кажется, теперь я могу его любить, но он меня уже не любит и полон подозрений. Я боюсь. Один лишь страх. Это неисправимо. Все из-за того, что была слишком безжалостной к Сэ, пока любила тебя. Всю ту грусть и весь позор, которым ты одаривал меня, я возмещала на Сэ… И тем летним днем – вон на том месте, – Ынсо посмотрела на холм у реки, – там я сидела вместе с Сэ, не обращая на него внимания, смотрела на летнее небо и расстроила Сэ, пробормотав, что ничего особенного не может произойти. То же отчаяние, которое пробежало в тот момент по его лицу, напомнило мое, когда ты, не глядя на меня, со скучающим выражением, уставившись в небо, сказал, что этим днем ничего не произойдет. И теперь кажется, что я скоро услышу то же самое от Сэ, и после этих слов он начнет отдаляться от меня. Хотя, пока он подозревает меня, до этого еще далеко…» – Ынсо закрыла глаза.

Девушка не могла подумать, что Сэ может отдалиться от нее, как и того, что начнет подозревать.

«В тот день продавщица цветов только и думала: кому бы продать цветы? Несмотря на то что на берегу реки не было ни одного человека, цветочница, держа в руках несколько роз, обернутых в белую бумагу, ходила неподалеку. Когда ей везло и она встречала стоявшую на холодном ветру влюбленную парочку, говорила мужчине: ″Купите для девушки цветочек. Тогда с вами произойдет что-то хорошее″. Я тогда схватила Сэ за руку, отдернула его, как бы сказав, чтобы не покупал цветок, но он купил и подарил мне. И что я сделала? – Ынсо горько улыбнулась, вспомнив, как положила на землю только что купленную ей розу. – Вот тогда и показала свой истинный облик. Пошел дождь, летний дождь. У меня тогда сильно болела голова, и я была рада, что попала под дождь. Хотя Сэ и говорил, что надо укрыться, сидела и мокла. Он купил два полиэтиленовых зонта и, пока шел ко мне, открыл один зонт для меня, а я сказала ему, что…»

Вспомнив это, Ынсо уткнулась лицом в руль машины.

Капли дождя были крупными тогда: то там, то здесь появлялись лужи.

Я спросила Сэ:

– Рассказать забавную историю? – Я тогда издевалась над ним, державшим два зонта. – Я расскажу тебе одну забавную историю… Один мужчина любил одну женщину. И однажды, в дождливый день, они встретились. И он сказал ей, что сходит в магазин, купит два зонта и вернется. От этого женщине стало очень грустно. Ей было так грустно, что она рассталась с ним…

Как же перекосилось при этом лицо Сэ. Его лицо… Но, даже видя его реакцию, весьма равнодушно подумала:

″Ты, оказывается, тоже можешь корчить гримасы?″ – Он ни разу до этого при мне не хмурился, всегда был неизменно спокоен и дружелюбен.

Однако Сэ тогда не только нахмурился – он плакал, плакал и говорил, что ему страшно и он боится всего.

Когда мы переезжали на такси мост через реку Ханган и я смотрела на воду, наблюдая за тем, как падающие капли дождя сливаются с рекой – сливаются так быстро, что невозможно отличить, где была речная, а где дождевая вода, – тогда подумала: ″Как было бы хорошо вот так быстро смешаться. Ах, если бы только это было возможным…″»

Ынсо продолжала сидеть, уткнувшись лицом в руль машины. Ван осторожно прикоснулся к ее голове, она подняла лицо и уставилась на него:

– Ну, в чем же дело?

Молчание.

– Мне прямо сейчас надо ехать!

«Как сказать ей это?» – подумал Ван, отведя взгляд.

Он не мог больше молчать, но молчал: «Я хочу снова с тобой встречаться. Но как? Когда-то я очень обидел тебя».

– Говорите же, ну! – настаивала Ынсо.

– Я хотел спросить, а что, если твою книгу выпустить в моем издательстве? – выскочило у него.

«Да! А почему бы и нет? В таком случае у меня появится возможность с нею видеться».

– Вы говорите о книге?

– Да. Собрать все твои сценарии и немного подкорректировать.

– Об этом не может быть и речи. – Девушка пристально посмотрела на Вана. «Как он только мог подумать об этом? Неужели мы снова сможем встречаться, обсуждать работу и даже выпустить книгу, словно между нами ничего не произошло?» – Ынсо еле сдержала усмешку.

– Я каждый день слушаю твои передачи. Достаточно будет местами изменить комментарии на текст и разбавить кое-где диалогами музыкантов. Издадим легко читаемую книгу и получим хорошие отзывы от заинтересованных людей.

– Я же сказала вам, что это невозможно!

– Тебе обязательно нужно говорить со мной на «вы»?

«А как мне разговаривать с тобой? До этой встречи мне казалось, что ты так недосягаем. Если подумать, это было всего-то год назад, а прошла вечность, кажется. Думала, что будет, если я встречу тебя снова? Какие слова мне нужно будет подобрать? Я думала, как изменишься и отреагируешь на мои остывшие чувства к тебе. Но все это было, оказывается, ни к чему. Если бы знала, что все будет вот так, я бы не побоялась встретиться с тобой раньше и не заставила бы Сэ страдать от подозрений. Тогда бы и отношения с Сэ не испортились…»

– Я не говорю, что ты должна принять решение прямо сейчас. Не будь такой категоричной, подумай немного. Знаешь ли ты, что твои передачи многие слушают постоянно?

– Люди слушают только музыку.

– Нет, они также слушают твои истории. Твои рассказы даже чем-то похожи на музыку, они так музыкальны.

– И это вы хотели мне сказать?

«Нет. – Ван снова закурил и посмотрел на реку. – О книге у меня непроизвольно выскочило, потому что ты меня торопила с ответом. Неужели ты думаешь, что стал бы ждать тебя три дня, чтобы сказать об этом? Я хочу начать с тобой все сначала! Если только это станет возможным, все наладится».

Ынсо завела машину, но Ван положил свою руку на ее ладонь:

– Можешь подождать еще немного?

– Хочешь, теперь я скажу?

Молчание.

– Мне срочно надо ехать. После нашей встречи в зале бракосочетания Сэ доставляет мне столько беспокойства.

Молчание.

– И еще. В тот момент в зале бракосочетания после той встречи поняла, насколько он хороший человек и насколько сильно меня любит. Я ясно объяснила вам, что не хочу издавать книгу, и не смейте больше по этому поводу приходить ко мне на работу, ждать меня или звонить нам, потому что он не верит мне. Если узнает о нашей сегодняшней встрече, то сильно разочаруется. Я теперь поняла, как дорожу им и как сильно его люблю.

Молчание.

– И если я хоть немного небезразлична вам, то больше не приближайтесь к нам. Я хочу быстрее вывести его из этого состояния и сделать так, чтобы он снова начал рисовать свои картины.

– Ынсо!

Молчание.

– Но как же мне быть? Неужели ты думаешь, я не понимаю, что нельзя снова искать встречи с тобою? Я много думал об этом, но, несмотря ни на что, не мог не прийти…

– Прекратите, пожалуйста!

– Я устал. Слишком устал. Весь прошедший год чувствовал смертельную усталость, но не понимал: это происходило из-за того, что потерял тебя. Я понял это только после нашей последней встречи… Слишком поздно…

– Нам незачем говорить об этом! – Ынсо решительно обрубила поток слов Вана.

Высадив Вана на набережной, она быстро погнала машину и вскоре подъехала к своему дому.

Три часа уже давно прошли. Когда она парковала машину перед домом, перевалило даже за пять. День выдался холодным, но у Ынсо на лбу и ладошках выступал пот. В знак приветствия она кивнула вахтеру, и тот сказал, что ее супруг сегодня вернулся рано.

«Сэ? Уже?»

Казалось, что лифт поднимался до шестого этажа целый час. Ынсо еще в лифте стала искать ключи, выйдя из кабинки, остолбенела: перед входной дверью лежала Хваён. Собачка при виде хозяйки попыталась подняться. Если дома она знала, как передвигаться на трех лапах, то по цементному полу лестничной площадки было непросто, и она неловко осела.

«Что ты здесь делаешь? – только подумала Ынсо и прикусила губы. – Хваён же не может выйти сама. Это Сэ выставил ее за дверь!»

Она взяла собачонку на руки и попыталась вставить ключ в замочную скважину, как дверь открыли изнутри.

– Так холодно…

Ынсо хотела сказать: «Так холодно, зачем ты выставил Хваён за дверь?» – но не смогла закончить начатую фразу. Перед девушкой стоял Сэ, держа в руках большой зонт, который все это время лежал в обувном шкафу. Он, как безумный, стал бить Ынсо ручкой зонта, едва она успела переступить порог дома. Хваён на руках хозяйки тоже попала под удары.

– Остановись!

Ынсо присела на пол и выпустила Хваён. Сэ размахнулся и зонтом разбил стоящую на обувном шкафу цветочную вазу.

– Не надо! Прошу тебя, не надо! – умоляла Ынсо.

Уклоняясь от ударов, Ынсо отбежала к дивану, но Сэ догнал и там продолжал бить ее. В какой-то момент ручка зонта не выдержала ударов то по голове, то по лицу, то по плечам, то по ногам, и отвалилась, а спрятавшаяся под обеденным столом Хваён, хромая на трех лапках, подползла к Сэ и, уловив момент, больно укусила за ногу.

В глазах Ынсо все потемнело, она едва различила, как Сэ, издав пронзительный вопль, осел на пол, и потеряла сознание.

Сестра, ты спишь?

Откуда-то из далекого, до боли недосягаемого пространства, но, если протянуть руку, все-таки кажущегося осязаемым, доносился звук, будораживший мерцающее сознание Ынсо. Звук, который то усиливался, то затихал, то проницал внутрь, то снова рассеивался. В какой-то момент метаний в этих звуках девушка наконец осознала: это было не что иное, как звук ножа о разделочную доску, доносящийся с кухни.

«Ах да, я же дома! – И с трудом приподняла веки. – Похоже, что это мама на кухне толчет чеснок, возможно, измельчает мясо, – слушая нечетко доносившиеся до нее звуки шинкования, удивилась, – странно, такие, казалось бы, отчетливые звуки слышатся так приглушенно… Да, я дома. О, как же давно я не слышала этих звуков!»

С детства этот стук на рассвете означал, что мама вернулась домой. Проснувшись в своей комнате от стука, доносившегося с кухни, маленькая Ынсо ощущала странную, доселе неведомую тоску, натягивала одеяло на голову и начинала гудеть «у-у», пытаясь заглушить этот звук присутствия матери и успокоиться. И правда, становилось легче. Легче, потому что за дверью, на кухне находится мать и готовит завтрак. И она снова под этот стук ножа по кухонной доске провалилась в небытие зыбкого утреннего сна.

Этот звук развеивал наплывающую на девушку волну боязливого предчувствия. – вдруг утро придется снова встречать без мамы. Страх на этот раз прошел мимо, как проходит кошка, ласково трущаяся о ноги хозяина. Хотя и пришло успокоение, и заснула, но в душе вновь всплыла та горькая предрассветная тоска, время от времени посещавшая ее при пробуждении. Удостоверившись, что это точно звуки с кухни, Ынсо вышла из своего блуждающего состояния и расслабилась. В сонной истоме она заглушила стук и лязг со скрипом настежь распахнутой калитки, раскачиваемой свирепым зимним ветром, подавила звуки ножа на кухонной доске, но победить привязавшуюся к ней болезненную тоску так и не смогла. Только когда перед ней всплыло лицо Сэ, она начисто отогнала от себя остатки дремы.

Вечером Ынсо рассказала Сэ о призыве Ису в армию и сказала, что хочет проводить его до места сбора, – в ответ муж не произнес ни слова.

Теперь эта поездка в деревню беспокоила ее, словно рыбная кость, застрявшая в горле. Вчера по пути в деревню Ынсо заехала к родителям Сэ, но там никого не оказалось, прибыв в свой родной дом, поинтересовалась у матери и узнала, что жители деревни арендовали несколько автобусов и уехали на горячие источники, и свекор со свекровью уехали вместе со всеми. Мать сильно беспокоилась, хорошо ли они добрались до места, потому что в тот день выпало очень много снега.

Три дня в Исырочжи.

Ынсо гнала машину туда, где можно было целых три дня не сталкиваться со взглядом Сэ, туда, где ждет ее Ису, хотя и говорит, что можно было не приезжать в такую погоду.

Расставшись с Сэ, девушка хотела не то чтобы три, но хотя бы один день подумать о том, что все-таки происходит с ними.

В Исырочжи было тихо и спокойно. Вечером на закате солнца Ынсо прошлась до самой окраины, гуляла по улицам между заброшенными постройками. В последнее время пустующих домов становилось все больше и больше не только на отшибе, но и в самой деревне.

Странно, но при открытых настежь калитках и воротах двери в здания были закрыты на замок. Любопытствуя, что такого люди оставили, зашла во двор одного из заброшенных домов и обнаружила, что и тут висел замок.

С удивлением поднялась на мару и, проделав дыру в бумаге заклеенного окна, заглянула внутрь: проросшие сквозь пол комнаты сорняки, которые прекрасно перезимовали и вовсе не замерзли – отнюдь, даже сохраняли свою зелень.

Ынсо вышла на окраину деревни, перешла через ручей, думая, что предпринять и как вести себя с Сэ, ставшим таким непредсказуемым, но так пока ни к чему и не пришла. На зимних полях, площадью в двести-триста пхёнов, под снегом виднелись пожелтевшие от заморозков листья несобранной капусты и лекарственных трав – их вырастили, но так и не убрали, видимо, уже без надобности. Ынсо задумчиво шла по полю и смотрела на капусту, которая, попадая то под снег, то под ледяной ветер, то замерзала, то снова оттаивала, и так постепенно гнила, потом быстро повернула в сторону деревни: «Скоро здесь все опустеет. Никто не будет здесь жить», – подумала и стала растирать замерзшие уши.

Со двора донесся скрипящий звук: кто-то подметал снег. Ынсо сложила одеяло, открыла дверь и вышла из комнаты.

Холодное зимнее утро. Все вокруг было ослепительно бело, видимо, когда легла спать, с вечера и всю ночь до самого рассвета валил снег. Выйдя на мару, встала на цыпочки: во всей округе и вдали за их низкой оградой, на крышах домов и в проулках лежали ослепительно-белые сугробы. Да и сейчас снегопад не прекращался, и ветер кружил снежные хлопья, которые покрывали голову Ису, подметавшего снег во дворе, отчего казалось, что он поседел за прошедшую ночь. С порывом ветра пушистые хлопья, старательно подметаемые Ису, вновь разлетелись во все стороны и кружились вокруг разогнувшегося паренька, оседая на волосах.

«Завтра же в армию, сегодня надо бы ему подстричься». Ынсо посмотрела на брата со спины, вернулась в дом и вынесла меховую шапку:

– Надень-ка вот это.

– Ты уже встала?

– Какое еще «уже»? Я же встала так поздно.

Вдруг Ынсо показалось, что Ису, держащий в руках веник, вот-вот упадет в сугроб, и подошла к нему поближе:

– Может, мне тоже подмести?

– Холодно… Иди в дом или сходи к маме.

Оставив Ису во дворе, Ынсо зашла на кухню.

Снег лежал даже на голове матери, которая только что пришла со двора, вынув из глиняных горшков кочан кимчхи.

– Зачем ты вышла? А ну быстро иди в комнату! Ведь у тебя такой тяжелый был путь.

Мать положила на кухонную доску только что принесенную кимчхи и, нарезая, повторила, чтобы Ынсо вернулась в комнату, но та не сдвинулась с места. Тогда мать попросила зачерпнуть теплой воды из котла и отнести Ису, чтобы тот умылся. Ынсо набрала в большой ковш нагретую воду и снова вышла во двор.

В их деревне всегда обильно выпадал снег в начале зимы. Здесь было привычным, что снегопад шел по три, а то и по четыре дня без остановки. В прошлом, когда Ынсо была еще совсем маленькой, снега всегда выпадало больше ее роста: сугробы были так высоки, что даже в голову не приходило, что их можно убрать.

Из-за сильного снегопада заносило дороги. Но, несмотря на это, она обматывала соломенной веревкой галоши на меху и взбиралась на пригорок, ведущий к школе, а оттуда уже можно было услышать громкоговоритель:

– Из-за большого снегопада уроки отменяются. В школу можно не приходить.

Школьники, раньше других вышедшие из дома и поднявшись на этот пригорок, услышав сообщение о временном прекращении занятий, не возвращались в деревню, а передавали новость всем остальным подходящим школьникам. А потом всей гурьбой, прижав завернутые в платки учебники к груди, катались до покраснения щек на снежных горках и только потом возвращались по домам.

– Нет смысла больше мести. Иди умойся.

Видимо, Ису подумал о том же и, забросив метлу под мару, подошел к колодцу. Ынсо налила в таз для умывания горячую воду и, смешав с холодной, подала брату.

Всю ночь не переставая шел снег, а когда наутро Ынсо вышла из дома, снежные сугробы намело даже на мару. В такие дни отец спал урывками, он вставал ни свет ни заря и, не обращая ни малейшего внимания на бесконечный снегопад, мел двор.

Ей вспомнился отец с огромной бамбуковой метлой в руках. Он прочищал тропинки на дворе, который из-за выпавшего белого снега казался шире. Отец всегда прокладывал три тропинки: одна тропинка вела к колодцу – по ней за водой ходила мама, готовившая нам завтрак; другая была прочищена от земляного порога до ворот – для Ису и Ынсо, которым надо было как-то ходить в школу; третья же вела к туалету. Снега выпало столько, что снегом, который был счищен с этих трех троп, наполовину закрывало хурму, росшую во дворе.

– Давай умывайся, а то вода остынет.

Ису поставил таз с теплой водой перед собой и оглядел двор.

«Неужели у брата был такой острый нос?»

– Почему ты не умываешься? О чем задумался?

– Думаю об отце.

«Да, с папой было беззаботней. Хотя он и был груб с мамой, мы никогда не думали об уборке снега, сколько бы он ни шел…» – Тут Ынсо осеклась, так ничего и не сказав, понимая неуместность своих слов.

Было время, когда отец расчищал во дворе три тропинки, а мама на кухне разводила огонь в остывшей за ночь печи. Под котлом с водой для умывания вспыхивали угли, и пол около печки снова становился теплым. Было время, когда Ынсо и Ису, играя и щекоча друг друга за бока, старались наперегонки занять это самое теплое место в доме, а потом вместе прятались там под одеялом.

«Невозможно снова туда вернуться, невозможно опять барахтаться с Ису возле разогретой печи под скрип метлы отца, убирающего снег во дворе. Насколько же тогда было тепло и уютно, насколько же мы счастливы были тогда, когда звуки папиной метлы, метущей снег, сливались с кухонными звуками: мама открывала котел, доставала с полки посуду, шинковала что-то на кухонной доске. Как хочется вернуться в то время, вернуться в мой такой родной дом, смотреть на покрытое потом лицо отца, подметающего снег холодным ветреным днем, и восхищаться его силой; бежать сквозь сугробы к воротам по проложенным папой тропинкам, чтобы выглянуть на улицу!»

– Вода остывает, быстрей умывайся!

– Переживаю я…

– О чем?

– Мама же одна остается. Как было бы хорошо, если бы сейчас был жив отец.

Ынсо не смогла ответить, что он прав.

«Так ли это? Действительно ли для мамы было бы лучше, чтобы папа был рядом с ней? Разве не помнишь, хотя мы и были счастливы какое-то время, но отец до конца жизни так и не простил мать? Из-за его бесконечных подозрений мать даже не могла выйти куда-либо из дома. Разве ты не помнишь, как однажды в зимний день, когда мама вернулась от соседей, держа в руках кашу из красной фасоли, которую женщины деревни вместе готовили, чтобы потом раздать по семьям, отец отшвырнул ее в заснеженное поле только из-за того, что она припозднилась?! Когда мать вошла во двор, прижимая к себе огромный латунный таз, полный только что сваренной каши, отец выскочил из дома и со словами: «Куда это ты ходила? Почему так поздно?» – толкнул ее в снег. Каша тут же вылилась на снег и залила мамину юбку. Как отчетлив был след от бурой каши на белом снегу. Но отец не только вымещал злость на маме, потом он заботливо наносил мазь на ее обожженную горячей кашей руку, сам ходил за водой, разводил огонь, пока ее рука не зажила, выказывая и свои теплые чувства».

«Отец и Сэ?!» – Ынсо вздрогнула, осознав, что Сэ был похож на ее отца: в тот день, когда муж избил ее зонтом, когда она потеряла сознание и когда снова открыла глаза, то увидела перед собой сожалеющего Сэ.

– Что я наделал?!

Муж был бледен и просил у нее прощения. На ее лбу лежало холодное влажное полотенце, лицо распухло. Мужчина с раскаянием гладил ее по щеке, прикладывал яйцо, делая теплый компресс на посиневшие скулы. Ынсо в присутствии Сэ не наносила себе мазь, понимая, что он переживает за содеянное. Она мазала только видимые ей раны, оставленные зонтом, но не могла дотянуться до ран на спине и под ключицами, где все посинело.

У Сэ тоже не все было в порядке. Хваён так сильно укусила его, что у него на голени остался глубокий след от ее зубов. Видно было, что ему очень больно, но не он подавал виду, наоборот, кормил и обнимал Хваён.

Все произошло так внезапно: если бы только не оставленные раны на теле, Ынсо подумала бы, что это ей приснилось. Каждый раз, рассматривая свои ушибы, она с содроганием думала об ужасном происшествии. Если бы только после этого на душе у Сэ посветлело, исчезли ли бы терзающие его подозрения, Ынсо подумала бы, что они квиты, и ничего бы не сказала. Однако звонки, которые, без всякого сомнения, делал Сэ, продолжались и дальше. Когда она отвечала на звонок, он бросал трубку, проверив, дома она или нет.

После завтрака мать почистила батат и редьку и порезала на кусочки, насыпала рисовую крупу в миску, потом надела толстый свитер и обмоталась шарфом.

– Вы куда-то уходите? – спросила Ынсо.

– Да, надо кое-куда сходить.

– Куда?

– Да так… – Мать, не договорив, вышла и закрыла за собой ворота, тогда Ынсо тут же поинтересовалась у Ису:

– А куда мама пошла со всем этим?

– В горы, конечно же, – ответил Ису.

«А в горы-то зачем?» – хотела спросить Ынсо, но брат так пристально посмотрел на нее, что девушка прикрыла лицо рукой.

– Почему ты так смотришь? – спросила она.

– Скажи честно.

– Что?

– Как у тебя с Сэ?

Молчание.

– Сестра!

– Хорошо.

– Сестра!

Молчание.

– Говоришь, с Сэ все хорошо, а с лицом тогда что?

– А что с лицом?

– Знаешь, что сказала мне мама, посмотрев на тебя вчера?

– Что сказала?

– Сказала, что, похоже, у Ису появится племянник.

– Что?

– Что у тебя с лицом? С чего это вдруг? Кожа неухоженная, одни скулы остались. Неужели у меня правда будет племянник?

– Да нет!

– А что тогда?

Ынсо закрыла глаза.

«Что мне сказать? – чувствуя на себе пристальный взгляд Ису, она не посмела открыть глаз. – Просто хочу побыть с тобою рядом, как в старые добрые времена. – Понимая, что брат ждет, когда она снова откроет глаза, все равно не открывала их. – Я тоже не знаю, с чего все пошло вкривь и вкось».

Немного погодя Ису куда-то засобирался. Ынсо, не шевелясь, прислушалась, как брат надевает одежду, носки. Открывая входную дверь, уже с порога сказал, что пошел в парикмахерскую, а ей надо немного поспать.

Только брат вышел, сработал телефонный звонок, Ынсо ответила, трубку на другом конце провода тут же положили. Сначала подумала, что кто-то ошибся номером, но через час телефон зазвонил снова, и так продолжалось до обеда. Пока они с мамой готовили обед, звонили пять раз, а затем они сели за стол. Еще когда позвонили в четвертый раз, кладя трубку, Ынсо догадалась: это звонки Сэ, без сомнения, это он. Бледная и растерянная, сидела она перед телефоном: «Он не может доверять мне, даже когда я у себя дома. Почему же? Ну почему?»

– Что случилось? – спросила мать.

– Ошиблись номером… – ответила девушка сдавленным голосом.

Ису все не возвращался. Ужиная вдвоем с мамой, Ынсо все время подбегала к звонящему телефону и не смогла спокойно поесть. В конце концов она отложила ложку и вышла из-за стола. Только к ночи телефон замолчал.

Когда Ису, сильно пьяный, с наголо обритой головой вернулся домой, была глубокая ночь. Он всего лишь состриг волосы, но Ынсо показался незнакомым человеком. Она погладила его по макушке: под светом электролампы голова Ису лоснилась и отдавала болезненным синеватым оттенком. Еще четче стала выделяться линия носа. Он с трудом уговорил мать не накрывать стол, сказал, что уже поел с друзьями в районном центре.

– Разве у тебя там есть друзья? – удивилась мама.

Ису ответил на вопрос вопросом:

– Да, есть. А вы думали, что у меня нет ни одного друга?

Ису сказал, что хочет сразу лечь спать, и все о чем-то бормотал засыпая. Ынсо приложила ухо к шепчущим губам брата и услышала, как он звал какую-то девушку: Чонхе.

«Чонхе? – Ынсо усмехнулась и встала. – Чонхе, говоришь?»

Думая, что Ису спит, Ынсо открыла дверь комнаты.

На дворе мела снежная метель.

– Проснулась?

– А ты почему не спишь?

Молчание.

– Который час, Ынсо?

– Два часа ночи.

– Забудь обо всем и спи. Ведь завтра весь день в дороге придется провести.

Ису подошел к Ынсо и улегся на живот возле нее. Было похоже, что он давно проснулся и уже успел постоять во дворе и вернуться в комнату: от лежавшего рядом с ней брата исходил свежий аромат снега.

– Сильный снег?

– Да, хлопьями валит.

– Сестра, у тебя есть что-нибудь твое почитать?

– Мое почитать захотелось?

Ису протянул руку к сумке Ынсо, порывшись, достал большой желтый конверт и заглянул в него:

– А вот и нашел!

Молчание.

– Я почитаю, а ты постарайся заснуть.

Молчание.

– В прошлый раз ты мне читала. Ну, как в детстве.

– Ты помнишь, что было в детстве?

– Еще бы. Я помню все, что связано с тобой.

– А что ты еще помнишь?

– Помню, как ты сказала: «Ису, ой и влетит тебе от отца, беги скорей!»

– Это я так сказала?

– Да. Это было в какой-то день перед проведением поминальной церемонии приношения предкам. Мамы в тот год не было дома, а папа уехал в районный центр, чтобы купить продукты к церемонии. Ты же тогда сидела на глиняном пороге и перебирала пророщенную сою. Тогда сою проращивали на чернющей золе из печки. Зачем только это делали?

– Я тоже не знаю зачем.

– Так или иначе, помню твои черные, перепачканные в золе руки. Даже после того, как ты все перебрала, застрявшая под ногтями зола делала их черными-черными. Еще тогда попросил тебя найти что-то на мару, а ты ответила, чтобы я сам искал.

– А что ты просил найти?

– Не помню, что именно… Может быть, бусины, а может, наклейки. Или попросил тебя подточить карандаш… Обычно, когда я просил тебя о чем-либо, ты всегда это делала для меня, но в тот момент из-за золы сказала, что не будешь, чтобы я сделал это сам. А я не на шутку разозлился и швырнул в тебя керосиновую лампу. Помнишь?

– Нет, совсем не помню. А ты что, и вправду запустил в меня керосиновой лампой?

– Да, ты знаешь, перед этим я тогда начисто вытер стекло лампы и положил его на мару.

– Негодник!

– Ты все равно не помнишь…

– Все равно плохой, как представлю, даже дух перехватывает.

– А я как испугался! Когда лампа попала в тебя, ты потеряла сознание.

– Я?

– Ну да. А, теряя сознание, знаешь, что ты сказала?

– Что? Что ты негодник! Так ведь?

– Нет, я бы не запомнил, если бы ты так сказала, забыл бы начисто. Но тогда, теряя сознание, ты сказала:

– Ису, ой и влетит тебе от отца, беги скорей!

– Надо же! Ты все до мелочей помнишь, – улыбнулась Ынсо.

– Помню, что в тот момент я подумал: «Быть тебе моей невестой».

– Разбойник!

Ису засмеялся и начал перелистывать записи Ынсо. Листая их, вдруг остановился и пристально посмотрел на сестру.

«Сестра, в конце концов, в чем дело? Я же все чувствую. Что с тобой случилось? Почему глаза так блестят?»

Брат только однажды видел такой взгляд у сестры.

Это было еще до ее свадьбы с Сэ, но уже после свадьбы Вана. Тогда Сэ позвонил Ису и попросил хотя бы разок навестить сестру, по его словам, в последнее время она вела себя довольно-таки странно. Когда Ису приехал в Сеул, Ынсо была с женщиной по имени Хваён, в тот момент в ее глазах был тот же самый блеск, что и сейчас.

Ису протянул руку и заправил растрепанные волосы Ынсо за уши.

– Это твой новый сценарий?

– Нет, откуда новое-то? Просто время от времени возникает желание писать.

– А когда?

– Когда я чувствую себя одинокой.

– История начинается со снега. Как раз подходит для сегодняшней ночи. Я почитаю, а ты спи.

Сестра искоса посмотрела на брата, тот лежа прокашлялся: готовился к чтению.

«Вот, оказывается, как он выглядит. Неужели у него так сильно выпирала линия носа, и был такой гладкий лоб, такое аккуратное очертание губ?»

Ису начал читать:

«…Она озадаченно стояла перед поворотом на лесную тропинку, сильно заваленную снегом… – Ису прочитал одно предложение и снова прокашлялся: – От железнодорожной станции до деревни автобус ехал гораздо медленнее, чем шел человек, поэтому она пешком дошла из деревни до лесной тропинки. Раза четыре она падала на попу в снег».

Ису читал историю, а Ынсо гладила его синеватую от цвета электролампы голову и думала: «Бедный… Почему же, как я подумаю об этом малом, сразу возникает чувство жалости?»

«…Приподняв пакет с мандаринами и бутылку с настойкой, которые были у нее в руках, она сделала новый шаг вперед, в сугроб, но не ощутила дороги под наваленным снегом.

Что это такое? То собирается, то рассеивается от холодных порывов ветра – это облако или снег? Снегопад разошелся не на шутку, и казалось, что ему не будет конца. Нащупав ногой дорогу, вспомнила голос младшей сестры Сухэ, зовущей ее: ″Сестра!″

И тут из-под снега на мгновение появилась синева дороги и тут же исчезла с порывом ветра.

– Если тебя в горах кто-нибудь начнет звать, не отвечай! – словно в кадре старой пленки пронесся смех Сухэ.

– Почему?

– Д-у-у-у-х… Говорят, что это дух зовет. Если ответишь, он засунет тебя в мешок и утащит!

Лесной фазан, зарывшийся неподалеку в снегу, испугался хруста снега под ее ногами, заерзав, взлетел, встряхнув с себя снег. За взлетающим фазаном, как цунами, взметнулись ввысь снежные сугробы. ″Говоришь, что дух зовет?″ – она нахмурила только лоб, но в результате кожа так стянулась к переносице, что ее глаза стали узкими, как у старушки.

Фазан, отлетевший вдаль, зарылся головой в снег – лишь бы ничего не видеть, а хвост торчал к небу. Она шла, проваливаясь по колени в сугробы, но, когда заметила забавно спрятавшегося фазана, ее нахмуренное лицо на минуту разгладилось.

В высокие сапоги набился снег. Сквозь деревья и бледный туман пробиралась темнота, предупреждая о наступлении вечера.

– А интересно, фазан, который зарылся в снег, сидит с открытыми или закрытыми глазами? – подумала она».

– Сестра, а что, фазан и вправду, прячась, засовывает голову в снег? Он делает так только для того, чтобы ничего не видеть, вот болван! О том, что он болван, я уже думал, но мне ни разу даже не приходила в голову мысль о том, открыты или закрыты у него в снегу глаза! Как ты только до этого додумалась?

– Просто было любопытно.

– Закрыты или открыты?

– Конечно, закрыты.

– Почему?

– Большинство людей тоже, например при просмотре фильма ужасов, закрывают руками глаза. Вряд ли глаза у фазана остаются открытыми, ведь он от страха, не желая ничего видеть, зарывает голову в снег!

– И правда.

Ису снова перевел взгляд на записи.

Со двора слышалось шуршание падающего снега.

«…Чтобы как-то прогнать закрадывающийся в душу страх, она все время думала о фазане. Если у него глаза были открыты, наверняка он мог видеть следы мамы и Сухэ на заваленной снегом дороге. Ей не было страшно, если позовет ее на этой дороге дух, про которого рассказывала Сухэ, но от страшных воспоминаний о том, как на этом месте она, семилетняя девчонка, обкакалась, сидя на спине у дяди, у нее перехватывало дыхание».

– А почему ты тогда здесь написала, что глаза у него открыты?

– Потому что нелегко держать открытыми в снегу глаза.

– И это причина?

– Хм…

– Если так написать, то будет интересней?

– Нет, просто мне так захотелось.

Ису усмехнулся и продолжил чтение.

«…Вдруг она испугалась и резко оглянулась. От внезапного порыва ветра, словно выбирая направление на перекрестке без указателя, метель заметалась, кружась на месте. От страха душа ушла в пятки: перед ней начал всплывать чей-то черный образ, он взметнулся вверх и тут же исчез. Она крепко сжала пакет с мандаринами и бутылкой настойки, замерзшее лицо вспыхнуло и покраснело вплоть до мочек ушей. В секунду раскрасневшаяся, словно алый цветок энотеры, она бросила в снег мандарины и бросилась бежать к большой сосне.

Она еле успела снять штанишки, как ее пробил понос. Изо всех сил старалась не упасть в высокий сугроб, но, потеряв равновесие, вмиг оказалась голой попой в снегу. Как холодно! Все это время кто-то среди белых заснеженных деревьев как будто звал ее по имени. Ерзая в снегу голой попой и дрожа от страха, она озиралась по сторонам. Ей казалось, что где-то с заснеженной дороги на нее устремлены бесчисленные глаза оживших зверей, на которых раньше охотился ее отец.

Спрятавшийся неподалеку от нее фазан вдруг зашевелился, вытащил голову из снега и улетел прочь, хлопая крыльями. Она старалась успокоить себя мыслью о том, что это всего лишь ветер или метель, а может, тот фазан или какая-то другая лесная птица взлетела и сбила снег с веток, но все равно не могла преодолеть свой ужас и еще долго стояла в оцепенении, забыв, что надо бы одеться.

Продолжая пробираться дальше по извилистой тропе, с которой стал виден маленький храм с ветхой черепичной крышей, заваленной снегом, она наткнулась на мальчика, лежащего меж старых сосен, который, как фазан, уткнулся носом в снег. ″Как давно он здесь лежит?″ Его спину уже достаточно припорошил снег, от разноцветной шерстяной шапки, утопающей в снегу, виднелся только помпончик.

– Эй, малыш!

Она попробовала растормошить мальчика, но он даже не шелохнулся. Синие ледяные губы, крепко сжатые кулачки. Попыталась их разжать, но они заледенели намертво. Его закрытые глаза, замерзшие губы и застывшие в кулаке руки напугали ее еще больше. Сердце обливалось кровью. Она сняла с плеч сумку и отбросила в сторону, взвалила мальчика на спину и побежала в сторону храма, пока бежала, потеряла один сапог.

– Эй, малыш!

При каждом ее прыжке взваленный на спину мальчик вяло раскачивался в разные стороны. Заметив деревянные ворота храма, она начала спускаться с лесной тропы, но запнулась и, упав ничком в сугроб, уронила мальчика. Его тело уткнулось в снег и осталось неподвижно лежать. Она скинула с ноги мешающий идти сапог, снова взвалила мальчика на себя и шла по снегу в одних колготках, ноги заледенели, казалось, что она идет по лезвию ножа – так сильно резало ноги. Ей все время приходилось поправлять на себе безжизненно-холодное тело и снова бежать вперед, крепко сжимая руки.

Когда она держала Сухэ за спиной, спина согре-валась.

– Не реви! – успокаивала она свою младшую сестру.

Сухэ была плаксой. Тогда ей самой исполнилось всего лишь семь, но не было и дня, чтобы ей не приходилось носить на себе вечно хнычущую сестру, которая плакала как при виде звезд в ночном небе, так и при виде покачивающихся теней деревьев, она пугалась всего и начинала ныть».

– О, это обо мне! Ты же всегда носила меня на спине!

– Здесь о сестре, а не о брате говорится. Хотя, впрочем, когда ты сидел у меня на спине, мне тоже было тепло.

Ынсо с закрытыми глазами погладила Ису по спине.

«…Ох уж эта Сухэ! – Но спине было тепло, словно лежала на куче соломы. Она смотрела на ночное небо, держа сестру за спиной, и казалось, что к ней скатывалась холодная яркая звезда и нашептывала свои истории.

Она опять почувствовала, как прихватило живот. Неужели все, что она может вспомнить, – это понос? Казалось, прошлое похоронено, но стоит лишь подумать о маме и Сухэ, о внезапном прощании с ними на этой дороге, как у нее начинается понос. Как будто он живет где-то глубоко внутри и вдруг резко вырывается наружу.

– Надо же, угораздило! – цокая языком, сказала постаревшая тетя, снимая мальчика с ее спины и укладывая у печки. Женщина смочила полотенце в горячей воде и протерла его лицо. Грубая, растрескавшаяся кожа, обмякшее ушко. Ноздри его плоского носа казались такими узкими, что можно было только удивляться, как он дышит. Пухлые губки. Брови настолько редки, как будто их нет. Когда тетя обтирала личико полотенцем, его брови растрепались. Спустя некоторое время щеки мальчика порозовели и появилось слабое дыхание. Только тогда она смогла вздохнуть с облегчением:

– Ты знаешь мальчонку?

– Человек – это ведь нечто – сколько в нем силищи! Все может. Ты и сама знаешь. Речь о семействе Чульхо. Говорят, будто прошлым летом к ним попросилась переночевать торговка изделиями из бамбука из города Тамян. С ней был и ребенок. Ну, переночевала, а наутро сбежала. Люди спохватились, глядят, а ребенка-то она одного оставила. Чужая душа – всегда потемки. Как же можно уйти, оставив родного ребятенка, которого носила столько под сердцем, как ненужную поклажу?

Старуха протянула руку и пощипала мальчика по раскрасневшейся щеке. Протертая горячим полотенцем кожа лишь казалась мягкой и гладкой, а на самом деле, растрескавшись на холоде, она была шершавой и грубой.

– Кто ведает, что было на самом деле. Мальчонка, слоняясь с матерью от дома к дому и продавая вещи, видимо, так устал, что, проснувшись, даже матери не спохватился. Вчера он у нас ночевал. А у нас были приготовления к поминкам твоего отца. Пока мы тут суетились, мальчонка-то и убежал в деревню, по снегу-то…

Старуха стянула с мальчика шапку, расстегнула пуговицы сильно поношенной, покрывшейся катышками, выцветшей, всю в пятнах куртки, и тонкая шея мальчика, вся почерневшая от грязи, бессильно откинулась набок. На внутренней стороне старой куртки – на скатавшемся в пучки ворсе – начал таять прилипший снег, и одежда отсырела.

– Не пойму, а что это у тебя с ногами-то? Куда обувку-то дела? Ай-яй-яй! На голую ногу, что ль, прибежала?

– Да нет, не совсем. Я в колготках…

– Ой, и что, тепло ли тебе в них? Верно, у тебя на роду написано быть с этим дитем. Он бы и сгинул навеки в этом нелюдимом месте, если бы ты его не нашла. Твой дядя сейчас растапливает печь на заднем дворе. Я лишь тебя ждала. Иди скажи ему, что пришла. Только обуйся, что ли.

Она повесила куртку мальчика на настенную вешалку и вышла на мару.

– Эй, снег хоть отряхни! – голос старушки, сидевшей в соседней комнате, хоть и вылетел вслед за ней сквозь открытую дверь и раскатистым эхом разнесся по заснеженной тропе, по всему лесу, но до нее долетел приглушенно, словно вернувшись издалека.

Не думая ни о чем, кроме как о мальчике, она посмотрела на двор, расчищенный от снега, несмотря на продолжающийся снегопад. Он был так чисто выметен, что если бы не гора снега возле глинобитной ограды и не снежные, виднеющиеся вдали поля у подножия сопки, то показалось бы, что снегопад обошел стороной их двор.

Она вытащила из-под крыльца аккуратно поставленные меховые ботинки тети и прошла на задний двор, волоча их ногами. На глиняной ограде лежала черепица, придававшая вид старинного замка, но сейчас под толстым слоем снега черепицы совсем не было видно.

– Дядя, это я пришла!

Перед бамбуковыми зарослями сидел, наклонившись к печке, старик и подкладывал в нее дрова. Он не услышал приветствия и продолжал ворошить огонь в печи, когда она села рядом, испугался:

– А-а! – вскрикнул и отскочил от нее. – Приехала, значит?

Отложил полено в сторону, протянул к ней свою дряхлую, как старый пень, руку и прикоснулся к ее лицу. «Бедненькая!» – всего лишь погладил по щеке, а она словно услышала тяжелый вздох старика.

– Не было такого, чтобы ты не приезжала к нам хотя бы раз в году. Я каждый год жду, когда ты приедешь, и, когда вот так стоишь рядом, только тогда понимаю, что это правда. Третий день снег все идет и идет, я уж было подумал, что тебе можно и не приезжать в этом году вовсе. Все переживал: неужели не приедет? А в душе все ждал и надеялся. Уже с самого утра ожидал, еще не позавтракал и все глядел на тропу… Снег все валит и валит, тебе не холодно?

– Нет, не холодно.

– Говорят же, что, когда состаришься, живешь воспоминаниями. Как было бы хорошо, чтоб твой отец не умер так рано… Сейчас и мне уж надо готовиться помирать… Почему-то частенько перед огнем вспоминаю о твоем отце…

Молчание.

– Раз уж судьба так быстро забрала твоего отца, видать, он был там нужен… Страсть к охоте погубила его. Хотя, что и говорить, он до мозга костей был охотником. Собираясь в горы, даже не умывался и не переодевался, говорил, что дикие звери тут же учуют запах мыла, чистой одежды и разбегутся.

Лесной он человек – настоящий леший, всем лесным тварям родным был! Хоть и не признавал он себя лесным зверем, но все время твердил: чтобы поймать дикого зверя, надо самому диким зверем стать – видеть как тигр, летать как птица… И как-то сказал, что ему и дикий кабан нипочем, что он убьет самого медведя! До сих пор я, как услышу тяжелые шаги крупного зверя, так душа в пятки уходит.

Я нашел твоего отца на дне оврага через три дня, притащил его на своей спине домой, раздел и ахнул. О-хо-хо! След медвежьей лапы до смерти напугал меня. На спине-то отца твоего было пять сияющих следов медвежьей лапы, как будто медведь стучал в его спину, как в барабан. До сих пор в том овраге гуляет медведь. Не слышал, чтобы его кто-нибудь поймал.

Выбрав из дров полено поменьше, старик засунул его в печку и громко расхохотался.

– Вот я уже тридцать лет провожу поминки по старшему брату, по твоему отцу. Возьмешься ли ты за поминки по мне, когда я уйду на тот свет?

Теперь и она рассмеялась вместе с дядей. Она уже знала, о чем сейчас заговорит старик. Он потрет уголки глаз у переносицы, откашляется, вспомнит все наболевшее, потом у него навернутся слезы, и начнет рассказывать:

– Я понимаю тебя. Когда тебе было тяжело, я видел, что ты старалась изо всех сил, и одновременно чувствовал каждый раз – ты на краю обрыва.

Помнишь, как ты все не могла простить мать? А как теперь себя чувствуешь, когда мать оставила этот свет? Не стало ли легче, когда отпустила с души боль? В жизни всегда так. Лучше самому пострадать, нежели кого обидеть. Если оглянуться и посмотреть на прошлое сегодняшними глазами, то понимаешь: все, что мучит нашу душу, – это накопленный гнев и не забытые обиды…

Он еще не все доскажет, а слезы уже покатятся по его щекам. Крепкому старику с сильными плечами, но равнодушному к ее матери, которая забрала с собой только Сухэ, оставив ее, вдруг хотелось о многом поговорить перед смертью.

– Я понимаю тебя… Хотя, может, и ошибаюсь…

У старика навернулись слезы, но он все равно собрался продолжить, как она воскликнула:

– Дядя! – У нее не было больше сил слушать его горькие рассказы и тяжелые вздохи сожаления.

В этом ее неожиданном крике было столько боли, что старик вскинул голову. При виде его страдания и слез, скопившихся в горизонтальных морщинках, мешавших соленым каплям катиться вниз по щекам, ее собственная боль притихла.

– Когда я спускалась с горы, нашла в сугробе деревенского мальчика.

– Ты о Мёнсике?

– Его зовут Мёнсик?

– Ох, он и сейчас там?

– Нет. Я принесла его, и он сейчас в доме лежит. Чтобы его донести, мне пришлось оставить вещи в горах. Я пойду схожу за ними.

– Эй, дитя, холодно очень. Смотри за огнем, а я схожу.

– Нет, я схожу.

Она быстро встала. Старик стряхнул с ее юбки прилипшую сухую траву.

«Его руки, как грабли, – она отодвинула от себя руку старика и вышла со двора. – Та самая рука, которой он крепко держал меня на спине, еще не ослабела. – Криво улыбнулась. – Ох уж это безумное отчаяние! – Тяжело вздохнула. – Эта рука, словно тонкая веревка, еще крепче сжимала ее, когда она изо всех сил болтала ногами на его спине».

– Сестра, ты спишь?

– Нет.

А на дворе шуршанье падающих снежных хлопьев.

«…На пустом широком дворе витал запах жареного санчжока[21]. Подойдя к храму для поминок и ощутив этот аромат, она вдруг забыла обо всех своих мыслях и заботах.

Толкнув ворота, она направилась в горы. Вытащила сапоги из сугроба, постучала ими, стряхнула снег. Сапоги так застыли, что их кожа была похожа на железо.

Запах жареного санчжока преследовал до самой вершины горы. Облако этого запаха навеяло на нее воспоминания: когда-то давно, в детстве – там, на опушке, – она участвовала в церемонии приношения предкам вместе со всеми своими многочисленными родственниками из рода Хан и Мун.

Как давно не открывались в храме обклеенные бумагой двери, а в тот день они распахнулись, как цветок вьюнка, выставляя напоказ пестрые бамбуковые тарелки с вареной курицей, белыми рисовыми хлебцами, обвалянными в подслащенной муке из соевых бобов, и оладьями из клубней таро.

В день проведения жертвоприношения на могиле отца она, совсем еще маленькая девочка, пряталась где-нибудь в углу, но ее все равно находили и приводили на церемонию. Тогда гости начинали расспрашивать дядю – смотрителя храма:

– Разве у вас есть дочь?

– Нет! Это дочь старшего брата, – уточнял он.

– А почему она здесь живет?

– Да брат-то был задавлен медведем, а жена его второй раз вышла замуж. Было у них две дочери, так она забрала с собой только младшую.

Она продолжала подниматься в гору, руками разгоняя запахи приготовлений к жертвоприношению, – запах казался ей дыханием когда-то оскорбленных умерших душ, не могущих простить живущих и покинуть этот мир.

Прежде чем поднять со снега брошенную сумку и бутылку настойки, у нее прихватило живот, и ей опять пришлось присесть на снегу.

– Пусть сегодня будет сегодня… Всегда бы было, как сегодня… Да не зайдет солнце, да не кончится день…

Хриплым голосом, бормоча себе под нос песенку, старик трясущимися руками вставлял в поминальную дощечку бумажный листок с написанным на нем именем умершего брата, а старушка накладывала в деревянную посуду для приношений салат из молодых ростков папоротника. На ее светлой, чисто вымытой белоснежной голове блеснул пробор, будто намазанный камелиевым маслом, похожий на затуманенную влажную дорогу. Они в спокойном молчании ставили блюда на ритуальный стол.

– Накрывать стол так хлопотно, однако… Жаль, что стол без петуха. Ведь собирался еще поймать его пораньше, чтоб на стол подать… Еще вчера петух в курятнике был, а наутро исчез посреди снега.

А ночью еще и кролик прорыл нору в снегу, увидел, что светло – снег же вокруг, видать, спутал с утром и ускакал. Понял ли он, что выбежал в лес, или нет, кто знает, вот так и ускользнул. А дорогу-то назад ему как найти? Вот и жить ему теперь диким зайцем.

Снег шел, поэтому я и не услышал, как они сбежали, а на восходе смотрю, и нет. Видно, почувствовали, что должны помереть. А я-то специально откармливал. Я шел по следу петуха вон до той горы… Ох! Это как же далеко он убежал, что его следу и конца не видно. Пришлось подниматься в гору, а все зачем?! Чтобы поймать не фазана, а петуха! Вымотался только, а вернулся ни с чем.

Молчание.

– Пора кланяться.

Как затекают ноги, когда встаешь, постояв на коленях. Она подожгла благовонную палочку, вставила ее в рис, выложенный горкой на латунной чаше, налила в деревянную стопку, величиной с абрикос, из белой винной бутылки с изогнутым, как у птицы, носиком специально предназначенную настойку для обряда жертвоприношения.

Непонятно, каким образом свет свечки в довольно длинном остроконечном подсвечнике сделал ее тень огромной, которая, словно скатерть, покрыла торжественный стол. На столе всего одна семейная фотография, на которой был и отец. Скорее всего, эта фотография была сделана в студии. Отец стоял, положа руку на плечо Сухэ, рядом с ним стояла мама, ее волосы были смазаны до блеска маслом, тщательно причесаны и уложены назад. Она с трудом припоминала лицо отца таким, какое оно было на этой фотографии».

Домашний кролик в открытую дверцу вышел на заснеженный двор и насторожил ушки.

– Сестра, ты спишь?

– Нет.

Шорох падающего крупными хлопьями снега.

Кролик выскочил в открытые ворота.

«…Она прикрепила эту фотографию на зеркало в комнате, которую частенько приходилось снимать. Сколько бы она ни переезжала, местонахождение этого фото оставалось неизменным – на зеркале. Как бы долго ни возила она это фото везде за собой, время, запечатленное на нем, всегда оставалось для нее таким нереальным.

Когда сегодня утром расчесывалась перед зеркалом, то волос прилип к фото, убирая его, – так получилось – погладила людей, смотрящих на нее с фотографии. Посмотрела на стоящую рядом с отцом мать и как-то даже неожиданно подумала: ″Интересно, а с кем из этих двух мужей мама встретится на том свете?″

– Освободим-ка храм… Мы и так поминаем его только раз в году, да еще и в чужом храме… Как-то не по-людски получается…

Все трое вышли на мару. Она, сев на корточки, прислонилась спиной к стене, а оба старика, заметно ослабевших за последнее время, расхаживали из стороны в сторону в потемках. За плечами старика виднелась полная луна. Луна, висевшая прямо напротив храма, холодным светом блестела на заснеженной покатистой крыше, на снегу навеса над колодцем во дворе. Она взглянула на колодец под этим навесом, и он показался ей одетым в шляпу, и поежилась.

Маленькая девочка прислонилась спиной к глинобитной ограде пустого дома и грелась в солнечных лучах. Она сняла одну галошу, вытряхнула землю, запихала туда новую землю и плотно утрамбовала ладошкой. Распрямила спину и подняла глаза. В ее глазах, словно в зеркале, отразились поля и горы.

Страшно. Объятая полной тишиной, она долго смотрела на лесную тропу. Но так никто и не приходил. Она и в другую галошу напихала землю и придавила ладошкой. Взяла в руку бамбуковую палку, рисуя на земле черепаху, и замерла, посмотрела на лесную дорогу и опять замерла, вытряхнула из галоши землю и снова замерла, посмотрела на гору, потом на поле и снова замерла. Наконец, устав от такого замирания, распрямила спину. Отошла от стены и прошлась вокруг храма.

В солнечном свете черепица крыши отдавала синевой, стоящие в углу двора глиняные чаны блестели темно-коричневым цветом, а от ветра бамбуковая роща трепетала, вызывая ощущение присутствия призрака.

Если шагать быстро, то под ногами гудит ″бум, бум″, а если шагать медленно, то ″топ, топ″. У девочки на глазах навернулись слезы от страха преследующего звука собственных шагов. ″Мама!″ Она вприпрыжку подбежала к колодцу и стала смотреть на свое отражение в нем. Когда так стояла, держась рукой о стенки колодца, один мелкий камушек покатился вниз и плюхнулся в воду, образуя в ней круги. Отражение лица от разбежавшихся волн раздвоилось и стало головокружительно колыхаться в колодце.

Тетя, работающая на плантациях высадки молодых деревьев, уже, наверное, давно вернулась в деревню. Девочка тяжелой поступью направилась домой. Горная тропа была совершенно безветренна и погружена в такую тишину, что можно было услышать даже звук пробегающего мимо муравья.

″Если кто позовет тебя на горной тропе, не отвечай! – услышала она откуда-то хихиканье Сухэ, и у малышки опять все замерло в груди: шорох собственных ног испугал ее вновь. – Д-у-у-у-х… Говорят, что это дух зовет. Если ответишь, он спрячет тебя в мешок и унесет с собой″».

– Это же я так говорил!

– Конечно, ты.

«…На горной тропе девочка оглянулась на храм, который она так долго охраняла в одиночку. Во дворе на бельевой веревке в солнечном свете развевалась одежда. Не в силах больше выносить беззвучно мечущуюся тень дерева, девочка бросилась бежать. И ей все время казалось, что каждый раз, как ноги прикасались к земле, кто-то звал ее по имени.

″Д-у-у-х… Д-у-у-х идет увести с собой″, – преследовало ее. Дыхание перехватило, горло заболело так, словно его ужалила пчела. В поле зрения на прыгающем горизонте увидела идущую навстречу тетю в широкополой соломенной шляпе, обмотанной поверх полотенцем, и с тяпкой в руках.

Девочка плюхнулась на землю и зарыдала навзрыд, вытянув шею: ″Тетя!″

– Когда ты в последний раз виделась с Сухэ? – спросила сильно постаревшая тетя. При этом вопросе она вспомнила свое отражение в колодце и вздрогнула.

– Она в Америку уехала… – не ответив точно на вопрос, почувствовала, как снова прихватило живот, впопыхах натянула галоши на меху и побежала в туалет. Прежде чем она спустила штаны, позыв прекратился. И все же она еще посидела в ожидании.

– Видать, опять что-то не то съела, – издалека донеслись до нее слова старушки.

″Отчего-то кажется, что папа сегодня ночью хочет привезти с собой и маму″, – подумала она и тут же усмехнулась над своей нелепой мыслью. Она еще потужилась, но из нее так ничего больше не вышло. Тяжело, словно таща за собой сломавшийся трактор, возвращаясь на мару, посмотрела на ворота в предвкушении встречи: как будто и вправду папа мог вести за собой маму.

– В Америку, говоришь? А когда?

– Вот уже два года скоро.

– А почему ты до сих пор ничего не говорила?

Молчание.

– А с чего она уехала?

– За мужем поехала.

Снова прихватило живот, и она торопливо нацепила галоши.

– Прости меня. – Казалось, что Сухэ вот-вот расплачется.

Понос прорвало.

Сухэ расплакалась. За все время так ни разу и не навестила, а тут неожиданно приехала сообщить о смерти матери и стала плакать, отчего только еще больше смутила. Было любопытно только одно: как же Сухэ нашла ее, ведь она переезжала с места на место два раза.

– Я больше не вернусь, сейчас даже не могу позвать тебя за собой. Я больше никогда не вернусь, – увидев, что она сидит не шевельнувшись, Сухэ впервые закричала на нее. – Ты что, рассчитываешь забыть меня? Ты что, собираешься начисто стереть меня из своей жизни?! Я с мамой одно целое, так что спрашивай. Хотя бы накричи на меня. Бросив тебя, мы были счастливы. А теперь я еще и уезжаю. Уезжаю, чтобы стать еще счастливей. Слышишь? И тебе все равно?! – Сухэ от крика раскраснелась и вышла, сильно хлопнув дверью.

″Ушла? Неужели моя младшая сестра ушла навсегда? Сухэ!″ – неожиданно оставшись совершенно одна в полумраке комнаты, позвала младшую сестру. И только произнесла, как не поверила глазам: сестра с шумом распахнула дверь и снова вошла в комнату враскачку.

– Это ты жестокая и бессердечная! Все молчишь, прикусив губы. Что? Хочешь нам отомстить? Я боюсь тебя. Когда сообщила тебе, что мама умерла, ты даже бровью не повела. Не хочу тебя больше видеть! Мне страшно. Я вижу тебя насквозь, хотя ты и не показываешь свое недовольство. Как будто хочешь сказать мне: ″Так и живи с виной, что бросила старшую сестру″. Так ведь? Прошу тебя, оставь меня… Отпусти меня!

Не сдержавшись от этих слов, Сухэ бросила подсвечник в опухшее от слез лицо сестры.

– Ну что? Теперь хватит? Отцепишься теперь от меня? Что еще? Хочешь, чтобы я сдохла! Убирайся! Убирайся! Я тоже не хочу видеть тебя больше. Уходи, прошу тебя. Не попадайся мне на глаза, исчезни навсегда!

Край брошенного подсвечника резанул по щеке Сухэ, и потекли капли крови. Сестра ушла, оставив красные пятна в комнате.

Она даже не заметила, что, пока кричала на Сухэ, плавки испачкал понос.

«Она, видимо, ушла навсегда!» – пока переодевала плавки и вытирала с пола капли крови сестры, ее душа разрывалась: она чувствовала себя все той же маленькой семилетней девочкой.

Посмотрела на поблескивающий в лунном свете снег, лежащий на глинобитной ограде в виде могилы.

″А знаешь ли ты, что меня до сих пор поддерживало именно холодное равнодушие к тебе и маме. Но ты ушла, разрушив и это… – Никто не увидел, как она, втайне даже от луны, с силой сжала уголки глаз у переносицы. – Сможешь ли ты когда-нибудь понять, что рана, оставшаяся на твоей щеке, – это только часть глубокого шрама по всему моему телу и, пока этот шрам не заживет, мне все время будет семь лет″.

– Пора и нам поесть вместе с почившим.

Старик засуетился, и она вскочила за ним, разжав кулаки. Ох уж эти воспоминания. Она посмотрела на внутренний изгиб уха старика, согнувшегося перед столом для жертвоприношения. Старик стал брать с жертвенного стола и подавать ей поочередно то жужубу, то высушенную хурму, то каштан.

– Я приберу стол, а ты иди спать. Устала, должно быть, с дороги-то, – обратилась к ней старушка.

– Нет, не очень. – Она нежно взяла бабушку за руку.

Та застеснялась и широко улыбнулась:

– Ай, да будет уж… На рассвете я опять подброшу дров.

– Не надо. И так тепло.

Она убрала со стола, протерла два набора посуды из дерева и положила их в корзину из бамбука, потом все это положила на полку вместе с коробочкой с благовониями, латунной чашкой с белым рисом и латунным подсвечником, и вошла в комнату напротив. Не включая свет, расправила постель и прощупала место рядом с собой.

Мёнсика не было.

Вечер только начинался, когда мальчик очнулся, быстро съел приготовленный старушкой ужин и снова уснул. Она видела, как старик на спине принес сюда ребенка и уложил в постель, он укрыл его одеялом и повесил шерстяную шапку и куртку на вешалку.

″Когда он проснулся? Проснувшись, куда он ушел среди ночи?″ – Представив себе заснеженную горную дорогу, быстро открыла дверь комнаты и вышла. Свет в комнате стариков уже погас.

– Дядя! Дядя!

– Что такое?

– Мёнсик пропал.

– Что?!

– Да я о Мёнсике. Его в комнате нет. Наверно, в деревню ушел. Как он по снегу-то?

– Да нет же. Должно быть, в сарае, он все время так.

– Что?

По спокойному предположению старика, что мальчик спит в сарае, ответившего ей, даже не включая свет, поняла: в этом нет ничего удивительного.

– Оставь его в покое. Нет смысла возвращать его в комнату. Все равно выползет. Дикий малый! Если пойдешь к нему, зажги свечу. Все собираюсь купить фонарик, да всякий раз забываю… Свеча и коробок спичек на мару на полке.

Голос старика был сонным. Она прошла на веранду, достала с полки свечу, зажгла и пошла в сарай. Холодный ветер сбивал пламя свечи, чтобы оно не погасло, она прикрыла огонь ладошкой и с трудом открыла дверь сенника.

На скрип открываемой двери и от света свечи Мёнсик зашуршал на соломенной куче и свернулся калачиком, как барсук. ″Инстинкт!″ На аккуратно сложенные дрова мальчик положил толстый слой соломы и устроил для себя мягкое местечко. Поленница была достаточно высока, и влага с пола сарая не достигала его лежанки. На своем соломенном ложе Мёнсик лежал калачиком.

Когда она шагнула к нему, Мёнсик тут же вытянул вперед руку и зажмурился. Он остался в своей шапке и куртке, которые до этого были повешены на стене. Она приблизилась еще на шаг, и Мёнсик моментально прильнул к стене.

– Кто это?! Кто ты?! – сонным голосом спросил он.

В колыхающем пламени свечи их тени сливались на стене.

– Я тот человек, что выкопал тебя из снега и принес на себе сюда. Дорога была такой скользкой, что мне пришлось даже босиком бежать. Ты не можешь помнить, потому что ты почти умер в тот момент.

Молчание.

– Почему ты здесь спишь? Здесь ведь так холодно, а в комнате тепло и дрожать от холода не надо, не так ли?!

Она протянула руку, но мальчик еще больше отодвинулся от нее.

– Да не бойся ты.

Она поставила свечу на пол, притянув малыша к себе, спустила с поленницы. От неприятного запаха его тела она сморщилась. Свеча от потока воздуха при движении соломы погасла.

– Ох, как темно…

Хотя она и обняла мальчика и спустила его на пол, он по-прежнему не распрямлял своего скрюченного тельца.

– Садись ко мне на спину.

Она подставила ему спину, но мальчик продолжал стоять, даже не пытаясь залезть.

– Все хорошо. На горной тропе я тоже тебя несла на спине. Тогда ты был без сознания, твое тело так окоченело, что ты был неподъемным.

Молчание.

– Ну же, давай быстрей. Я тоже спать хочу.

Еще какое-то время Мёнсик помялся, в конце концов прижался грудью к ее спине. На этот раз детское тельце было таким легким, словно бумажный кораблик.

″Неужели тебе тоже восемь лет?″ – она еле сдержалась, чтобы не хихикнуть.

Тепло мальчика передалось ей и разлилось по всей спине. Только она открыла дверь сарая, как их тут же обдало холодным ветром. Оказавшись посреди двора, мальчик, не зная, куда деть свои голые ручки, нерешительно обнял ее за шею. Поправив его на спине, она испуганно оглянулась. Казалось, что чей-то дух смотрит им вслед. ″Мама?!″ – дрожа от страха, она подавила вырывающийся наружу крик.

В лунном таинственном свете виднелись храм и сарай, глинобитная ограда и снежная могила на ней. Снег скрипел под ногами, она пересекла двор и подошла к дому, мальчик из-за спины протянул руку и открыл перед ней дверь».

Ису приостановил чтение и прикоснулся своей щекой к щеке Ынсо:

– Мне страшно.

– Страшно?

Звук падающего в ночи снега проник в их комнату.

«″…Что это?! Шум ветра или игра лунного света?″ – Вздрогнув, она широко открыла глаза. За какую-то долю секунды леденящий луч света пронесся над ней и разбудил. ″Сон?″ – спина вся взмокла от холодного пота. Она засунула полотенце под одежду и вытерлась. Пот выступил даже на лбу. Вытираясь, она осмотрелась вокруг.

– Где ты?!

Она встала, включила электрический свет. Малыш пропал, только холодок гулял по его постели, а смятая подушка была откинута и поставлена набок. Спешно открыла дверь и вышла, не заглядывая в другие места, прямиком направилась в сарай. Ребенок опять лежал на поленнице, зарывшись в солому. Мальчик спал, свернувшись калачиком, словно детеныш дикого зверя, спрятав голову в глубоко натянутой на глаза шапке.

– Эй! Малыш!

Она снова стянула мальчика с соломы и взяла на руки. Вдруг что-то упало под ноги, и она поскользнулась. Это была оставленная на полу свеча. Она опять посадила ребенка на спину, прошла сквозь холодный ветер двора и вошла в комнату. Уложила мальчишку и хорошенько укрыла одеялом, выключила свет и снова легла.

Однако ей опять пришлось проснуться. Когда она открыла глаза от пробирающего холода, дверь комнаты была открыта, а ребенка снова не было. Она в спешке прибежала в сарай, стащила сорванца вниз, посадила его на спину и опять вернулась в комнату. Но, уложив его в постель и укрыв одеялом, уже не решилась заснуть, а стала наблюдать. Она догадалась, что во время сна ребенок, словно призрак, вставший из гроба, поднимался с постели и шел в сарай.

Свернувшись калачиком, не отрывая глаз от малыша, она довольно долго лежала в темноте.

Сколько же трудных нелепых ситуаций возникает перед ребенком, растущим без родителей! Она впервые почувствовала гнев и обиду по отношению к матери, которую до этого рисовала себе в розовых тонах, когда у нее пришла первая менструация. Хотя школьная медсестра иногда приходила в класс и рассказывала о подобном, она все равно ничего не могла понять. На школьной доске рисовали картинку и даже все очень подробно объясняли, но из всего этого длинного непонятного объяснения единственное, что отпечаталось в ее сознании: если кровотечения нет, то и ребенка нельзя родить.

Это случилось утром, перед выпускной церемонией из начальной школы».

– Сестра, а у тебя когда началось?

– После окончания начальной школы.

«″О-хо-хо, ты совсем взрослая стала. А у меня только в шестнадцать началось, – испуганно пробубнила тетя, увидев слезы девочки, вернувшейся из туалета в окровавленном нижнем белье, достала из комода белые подкладки и добавила: – Дитя мое, это только кажется, что выходит спереди, на самом же деле сзади… Подложи вот это и сзади тоже…″ – только-то и пояснила тетя и вышла из комнаты.

Девочка не поняла, что означало ″сзади″ и как это надо было положить. Она поняла, что это надо было положить под попу, и в торжественный день так и не смогла подняться со стула для выпускной церемонии в зале, так как старые тряпочки совсем сбились в кучу, а ее юбочка и стул окрасились в красный цвет.

Широко раскрыв глаза, она посмотрела вверх:

– Куда это ты?

Ребенок, словно призрак, скинул с себя шуршащее одеяло и стоял над ней. Сначала он удивленно открыл глаза, не понимая, где он. А потом тихо сомкнул веки и направился к двери. Она схватила его за плечи:

– Сарай не для того, чтобы в нем спали!

Она усадила его около себя. Мальчик еще не совсем проснулся, исподлобья посмотрел на нее и послушно остался сидеть на месте. Заметив, что слишком сурово смотрит на него, отвела взгляд и расслабилась. Надавив на плечи, усадила ребенка на постель, подняла край одеяла, и мальчик тут же залез под него.

– Хотя ты и не можешь понять мои слова, и все же… – Она протянула руку и нащупала руку мальчика, как когда-то делала с Сухэ. Прикоснулась ладошкой к ладошке мальчика и просунула пальцы в его пальцы.

– Люди, как правило, будучи впечатлительными, еще долго не могут забыть этого. Если ты вот так будешь спать в сарае, то я потом буду вспоминать тебя как мальчика, который спал в сарае, потому что трудно забыть случившееся.

Ладошка ребенка стала влажной. Она расцепила пальцы и притянула его к себе. У груди ощутила его учащенное горячее дыхание. Есть люди, которых так хочется погладить, но к которым нельзя прикоснуться. Прекрасно понимала, что мальчик может задохнуться, но еще сильнее прижала к себе, ресницы намокли от навернувшихся слез.

– Что ты сказал?

Ребенок, казалось, уже заснул у ее груди, но зашевелил губами, и от этого дыхания стало теплее на душе. Она высвободила руку и потрогала лицо мальчика.

– Что-что?

– Я о Млечном Пути… Что это такое? – спросил ребенок.

– Млечный Путь?

– Да.

Этот неожиданный вопрос мальчика показался таким милым, что она улыбнулась.

– Это мелкие, как слезинки, звездочки на ночном небе. Это река звезд, текущая по небу. Очень красивое зрелище.

– Как бусы?

– Какие бусы?

– Как мамины жемчужные бусы?!

Она снова прижала ребенка к себе.

″Да″. – Хотела ответить, но пересохшее горло не позволило.

– А что такое ″наперекосяк″?

Из ее пересохшего горла вырвался смех.

– Наперекосяк? От кого это ты услышал?

– От мамы. Она сказала, что из-за меня вся ее жизнь пошла ″наперекосяк″.

Она отодвинулась от мальчика. Он подумал, что она рассердилась, поскольку не ответила, снова съежился и ровно задышал, погружаясь в сон».

– Сестра, ты спишь?

– Нет.

«…Расставшись с мамой и Сухэ на той горной тропе, она встретилась с ними снова, лишь только когда училась в восьмилетке. Это случилось ранним летом. Она выходила со школьного стадиона, смотря на носки кроссовок, испачканные желтой глиной с горной тропы, и вдруг увидела маму и Сухэ. Они стояли напротив школьных ворот под навесом закусочной, где продавали ттокпокки[22]. Хоть и прошло семь лет с момента последней встречи, она сразу их узнала, особенно наряженную во все белое Сухэ.

″Сестра!″ – приветствуя, Сухэ подошла к ней. Коротенький полурукавчик блузки облегал ее милые ручки. Черные брови, нежный подбородок, лодыжка, похожая на клубень таро… Сухэ была вся в ослепительно белом, даже туфли, над которыми виднелись скатанные белые шелковые носочки и ее гладкие шелковые голени.

Они сели в машину и поехали на пляж Маллипо. Лицо мамы, несмотря на слезы, было тоже белым, как пудра. Обычно нахмуренная переносица, словно от накопившихся проблем, разгладилась, и мама выглядела умиротворенной. Белая кожа припухла, и на затылке появилась складочка.

– Как же я соскучилась! – сказала Сухэ и расправила ладонь сестры, приложив к ней свою, и засмеялась.

Она резко выдернула свои загорелые руки из белоснежных тонких пальцев сестры, и в этот момент открылся ее портфель, оттуда выпала книга писательницы Пак Ге Хёнг ″Мгновения, которые хочется задержать″. Сухэ тут же подобрала ее и открыла на загнутой странице.

– Ой! А я тоже читаю эту книгу, втайне от мамы, – прошептала Сухэ, слегка приложив к ее уху свои пухлые губы. – Правда, интересно? Даже сердце выпрыгивает?

Вот на море у нее действительно сильно заколотилось сердце.

– Давайте сядем на корабль и поедем на самую середину моря! – Сухэ уговорила всех, и мама арендовала небольшую баржу.

″Это ж надо, сколько воды!″ – удивлялась про себя, впервые увидев море. Раньше, кроме горной тропы от храма до шоссе, она ничего не знала.

Эта водная гладь отражалась в бисере изящной сумочки с ремешком, висевшей на плече у мамы. Каждый раз, когда надо было посмотреть на маму, она смотрела на эту сумочку, ослепительно сияющую в солнечном свете раннего лета.

– Сестра, иди сюда! – Сухэ расплылась в розовой, словно мыльный пузырь, улыбке и притянула ее к себе. – Сестра, посмотри-ка вон туда! Не правда ли, было бы здорово туда забраться? Далеко-далеко?

Сухэ хохотала, скакала по палубе от носа лодки до ее задней части, наклонялась через борт, оголяя свою худенькую спину, опускала руку в морскую воду и плескалась в воде. Она так шустро двигалась, что мама не могла даже заглянуть ей в лицо и лишь бросала вслед:

– Неужели от этого может быть так хорошо?

– Да! Сестра такая красивая! – ответила Сухэ.

От этих слов сестры она выронила в море свою любимую книгу. Лишь от одной этой фразы у нее вдруг исчез всякий интерес к этой книге, в которую она была погружена с головой. Она читала ее везде: на уроке держала книгу раскрытой под учебником математики, стараясь не попасться на глаза учителю, и дома, когда засовывала солому в печку.

Одна только фраза: «Сестра такая красивая!» – и это случилось опять: уши вмиг покраснели, ни с того ни с сего в животе закрутило. Все тело задрожало от позыва к поносу, а их лодка уже приближалась к середине моря.

– Что с тобой? – мама впервые за все время встречи заговорила с ней.

– Я в туалет хочу… – и эти слова стали первыми словами за все время встречи с мамой и Сухэ. От нахлынувшего стыда она еще больше покраснела.

– Сходи тогда в море, – просто сказал хозяин лодки и расхохотался.

– Да, давай в море… Я прикрою, – Сухэ загородила ее спереди и была такой тоненькой, что это прикрытие было абсурдным.

– Вот вам, прикройтесь этим, – смущенно и не зная, что сказать, мама достала из сумочки солнечный зонтик и подала его Сухэ.

Загородившись зонтиком в кружевах и с рисунком из орхидей, она задрала юбку, развевающуюся на ветру, и направила попу в открытое море. Жидкий стул тут же с шумом покинул ее, словно убегающий теленок, напуганный продеванием кольца в нос.

– Подмойся, – сказала Сухэ, подавая ей ковш, который она уронила в море, как и свою книгу.

Когда причалили к пристани, она стрелой выскочила из лодки и, не оглядываясь, бросилась прочь: ″Я больше никогда не хочу с ними встречаться! Никогда! – Она до боли прикусила нижнюю губу. – Покакала прямо перед маминой блестящей сумочкой, белыми ножками Сухэ и дорогим кружевным зонтиком!″ Чем больше она думала об этом, тем сильнее ощущала свой позор. После этого случая, каждый раз, как только она вспоминала этот позор перед матерью и сестрой, у нее снова начинался приступ поноса».

От налипшего сырого снега с треском ломались ветки хурмы.

– Сестренка, ты спишь?

– Нет.

«… Она опять проснулась, на этот раз оттого, что кого-то зовет к себе.

В детском саду, куда по весне приходили новые, такие милые, как цыплята, ребятишки, она отчаянно пыталась запомнить их имена, однако все время путала их и очень переживала из-за этого.

– Малыш! – Вот и сейчас не могла вспомнить имя мальчика, который каждую ночь пробирался в сарай.

Она встала и на ощупь, расставив руки, как привидение, направилась к двери. ″А он ведь снова незаметно ушел!″ – усмехнулась и вышла в открытую дверь на двор.

Луна уже сместилась с места и похудела. Холодный ветер забрался под одежду, вызывая холодный пот.

Ребенок, как замерзший детеныш дикого зверя, опять спал на куче соломы, разложенной на поленнице. Словно он спал тут еще от начала веков. Она села на край деревянной перегородки, разделяющей сарай на две части. Нагнулась и стала искать упавшую свечу, на которую уже раз наступила. Зажгла спичку и увидела, как белое искривленное тело свечи переломилось пополам.

″Ты хоть осознаешь, что заползаешь сюда? Подожди-ка, сейчас я зажгу свет″.

Ее большая тень одеялом накрыла ребенка.

В лунном свете проникающий сквозь дверную щель сенника ветер раскачивал тени от висевших на стене лопат, мотыг и тележки для песка. Ее охватил озноб, и она взяла ребенка за руку.

Всего лишь от одного брошенного в тот день подсвечника разбилось вдребезги равнодушие, сдавливаемое многолетним молчанием.

Прошел холод по отношению к матери и сестре, рожденный в момент, когда совсем еще маленькую бросили на той горной тропе. Тогда она плакала так сильно, что обкакалась… Запертое в душевной бездне отчаяние, всегда бурлившее и рвущееся наружу, захлестнуло такой тоской…

″Я больше не вернусь…″ – в ее ушах то и дело звучал голос Сухэ, раздирающий сердце.

И вот перед телефонным автоматом она держала в руке кошелек, битком набитый только что разменянной мелочью, и беспокойно ждала, когда их соединят. ″Моя младшая сестра Сухэ…″ – Ее сердце от волнения бешено колотилось, лицо раскраснелось, словно она промчалась по горной тропе на велосипеде.

– Сухэ… Позовите, пожалуйста, Сухэ.

– А-а, Сухэ? Так наша невестка еще вчера уехала… А кто говорит?

И трубка, и мелочь одновременно упали на пол, монеты покатились, издавая металлический звон.

″Неужели она приходила ко мне всего лишь за два дня до отъезда? Приходила ко мне, уже оформив все документы?!″

– Алло? Кто вы? Говорите! – в трубке продолжал звучать вежливый голос пожилой женщины. – Алло? Алло?

″Да! Ты уже не Ким Сухэ. Ты Канг Сухэ!″

Обливаясь слезами, села на дорогу и завыла, как раненый дикий зверь.

В небольшом городке слух о рыданиях воспитательницы Ким из детского сада ″Крылья″ быстро облетел всю окрестность. После этого случая, встретив на улице знакомое лицо и не зная, куда деваться, в спешке удалялась, избегая встреч. Неужели в глубине своей души она до сих пор испытывала то же, поглощающее без остатка, чувство стыда, точно такое же, как в тот день, когда она однажды покакала перед сестрой и матерью в море?

″Они ушли, бросив меня!″ – Незаметно для нее самой глубокое разочарование в маме и сестре сменилось презрением к себе.

То чувство позора, которое она испытала, ничем нельзя было заглушить, хотя прошло достаточно много времени после той поездки в море. Мать и сестра без конца звали ее к себе, но она как бы отгородилась и от них, с ужасом вспоминая: ″Как я, встретившись с ними впервые после долгой разлуки, могла так опозориться!″ – эта мысль ни дня не давала покоя.

Рана, нанесенная в тот день, по сравнению с раной, полученной в день, когда мать взяла с собой не ее, а Сухэ, была значительно глубже и болезненнее: ″Прямо перед ними, такими белоснежно-чистыми, оголила ягодицы и покакала!″ – с этим чувством самопрезрения покинула храм, в котором жила столько времени. Уехала в небольшой город, где на фабрике одежды днем шила, строча на швейной машинке, а вечером оканчивала старшие классы вечерней школы.

Мать, почувствовав холодок с ее стороны, сразу же прервала всякую связь, но Сухэ не сделала этого и нашла, обняла за шею и заплакала:

– Сестра, сестра! – От нее исходил такой душистый аромат. – Прошу тебя, хватит так жить!

Но она беспристрастно отстранила прильнувшую к ней, как малюсенькую собачонку, Сухэ и сняла со своей шеи ее руки. ″Как сейчас ты прикажешь мне жить?″ – чуть не вырвалось у нее, но она проглотила слова. А в действительности ей так хотелось задержать беленькую ручку Сухэ в своей руке!

″Но она все равно уехала… Уехала навсегда!″

″Ай, горячо!″ – в испуге открыла глаза и хотела закричать. Зажженная свеча упала и подожгла солому, все вокруг всполыхнуло. В горле застрял вопль, но она так и не смогла произнести и звука. От сухой соломы кверху вздымались красные языки пламени.

– Эй! Да проснись же! – Она трясла и трясла спящего ребенка, огонь уже лизал протянутые к нему руки.

″Нельзя допустить, чтобы огонь дошел до дров! – Едва не падая в обморок, она в первую очередь стащила ребенка с поленницы. – Если мы не выберемся отсюда, то сгорим!″

Едкий дым безжалостно проникал в нос, глаза, не давая дышать. Она спустила ребенка, прижала к себе и стала пробираться сквозь пламя, защищая его собой от огня.

″Все спят, и никто не знает, что произошло!″

Толкая мальчика перед собой, ползком нащупывала выход.

″Только выйдя отсюда, можно увидеть Млечный Путь″.

Тут поленница рухнула на ее спину, а горящая солома упала на ноги. Уже из-под кучи дров, из последних сил проталкивая сонного ребенка, она прокричала:

– Эй, малыш! Да проснись же! Пока не загорелась дверь! – и разрыдалась.

Вдруг что-то острое резануло ее живот. Едва она выбралась с ребенком за дверь, тут же упала без сил.

– Пожар! Пожар! – на крыльцо с криком в этот момент выскочил дядя.

″Взлетит ли только одна горная птица… – Она чувствует тонкую нить сознания и дрожит всем телом…Упадет ли только один лист на горную тропу, по которой мы шли с тобой не спеша… Ты вернулась? – Лунный свет, зацепившись за вершину горы, смотрит на ее распластанное на снегу тело. – Хотя я буду только сидеть на горной тропе, дрожа от страха, вызываемого полной тишиной вокруг, мне будет казаться, что это приближает к тебе… – Ее веки опустились. – Я слишком устала, ожидая твоего возвращения – мое тело превратилось в солнечный свет и растворилось на той горной тропинке. Настолько была истомлена ожиданием, что, когда ты наконец появилась, только и хотелось, как пойти в туалет…″

Тут карниз сарая обрушился на ее спину, судорога свела все тело.

″Только когда я исчезну, вы сможете спокойно поужинать… Если же вас не отпустить… то думаю… все равно уйдете, даже не оглянувшись… Дядя специально крепко держал меня на спине, словно привязав канатом…″

В едва теплящемся сознании почувствовала, как опять прихватило живот, сжав ягодицы, она потеряла сознание.

В тот день, сидя на обочине дороги, она выпустила долгое время сдавливаемый тяжелыми оковами вопль скорби и унижения, и тогда ее посетило чувство просветления или слезного очищения.

Потом словно провалилась в пропасть, все поплыло перед глазами, и она забылась.

Однажды учительница по семейным вопросам, красившая губы оранжевой помадой, прошептала, что менструация не делает детей, а означает лишь, что девочка становится девушкой. От сверстников она позже узнала, что вместо тряпочек можно использовать новые, хорошо впитывающие прокладки ″New Freedom″.

Когда, трепеща от страха, прятала купленные втайне от тети прокладки, когда видела в зеркале свои подмышки и начинала их брить, а щеки горели при этом от смущения, тогда остро ощущала обиду и ненависть к матери, и слезы застилали глаза, и она рыдала…»

– Сестренка, ты спишь?

– Нет.

«Она вышла с горной тропы, раскисшей от тающего снега, и озадаченно остановилась перед шоссейной дорогой: вдалеке мальчонка, наклонив голову, ковырял ногой землю. Оказалось, что все это время он не отходил от нее и следовал за ней по пятам.

На лбу ребенка белели толстым слоем наклеенные пластыри. Пока она три дня лежала в храме из-за полученной при пожаре травмы, мальчик постоянно был рядом с ней. Все эти три дня он даже не подходил к превратившемуся в развалины сараю и спал в обнимку с ней в комнате.

«Так что же все-таки такое ″наперекосяк″?» – как-то ночью снова спросил он.

Сегодня утром, уже собравшись к отъезду, она вышла на мару, но не нашла своих сапог.

– Странно… Я отлично помню, как помыла их и поставила сюда…

Старику пришлось обойти вокруг всего храма, только тогда мальчик вытащил сапоги из снежного сугроба у глинобитной ограды. Видимо, он специально спрятал их в снег, чтобы она никуда не смогла уехать. А потом он самым первым встал у ворот, чтобы проводить ее в дорогу.

– И когда ты еще к нам приедешь? – загрустил дядя.

На горной дороге дядя распрощался с ней, а мальчик, словно верный щенок, поплелся следом, как за хозяином, и не отставал.

– Ну все, хватит! Возвращайся! – обернувшись, сказала она.

Мальчик притворился, будто пошел обратно в деревню; сделав несколько шагов вперед, она опять оглянулась и увидела, что мальчик шел по ее следу.

– Я же сказала тебе, возвращайся! – крикнула она и пошла дальше. Потом снова обернулась – ребенок еще бежал за ней. – Что я тебе сказала?! – в этот раз сердито прикрикнула она.

Мальчик сразу же поник, повернулся и пошел назад. Однако тут же оглянулся.

– Уходи! – не двигаясь с места, грозно приказала, и ребенок, словно испугавшись, бросился бежать в сторону деревни. ″Должно быть, сейчас он точно уйдет″, – понадеялась она.

Заметив идущий автобус, побежала к шоссе, но оглянулась: вдалеке опять маячил мальчик. Автобус затормозил и остановился перед ней, но тут она замешкалась с посадкой.

– Вы садитесь или нет?! – услышав упрек водителя, села. Заняв место в автобусе, увидела, как смотревший в землю ребенок, отбросив шапку, изо всех бросился бежать за автобусом. Он кричал:

– Ну останьтесь хотя бы еще на одну ночь! И потом уедете!

Автобус завелся и тронулся прежде, чем мальчик достиг его.

Кажется, это было летом. Она сидит за спиной у дяди и прислушивается к шагам идущих впереди мамы и Сухэ и все время трет глаза тыльной стороной ладошки, наверное из-за того, что солнечный свет, пробивающийся сквозь сосновую хвою, сильно режет глаза. А может, это было даже поздней весной. Может быть, вовсе не из-за солнечного света тогда жмурилась, возможно, это из-за маминой такой воздушной голубой жилетки, а может, из-за слегка выглядывающей из-под жилетки маминой кожи цвета тыквы-горлянки.

Как она горячо желала, чтобы горькое и до смерти пугающее чувство брошенной и ненужной матери навсегда сгинуло в небытии и больше никогда не возвращалось! Чтобы оно навеки покинуло ее, чтобы даже путь к нему зарос лесным мхом и затянулся паутиной, чтобы больше никогда оно не напоминало о себе.

Они шагали все по заснеженной горной тропинке с тяжелой ношей на душе. Мама заговорила:

– Как ни крути, а важно устроить свою жизнь, поэтому и уходим… – Мама не договорила и оглянулась.

Из-за дядиной спины она не видела, куда точно был обращен взгляд мамы, крепко сжимавшей руку Сухэ, то ли на дядю, то ли на нее – глаза матери, как полоумной, суетливо бегали из стороны в сторону и так и не задержались на ней.

– С сегодняшнего дня эта малышка – моя дочь. Не беспокойся и не приходи больше за ней. – Дядя сердито насупился и замолчал, и еще крепче прижал руками у себя на спине. – Грешная твоя душа… Возвращаться сюда будет тяжело, но ты так захотела, поэтому терпи… – Дядя остановился. – Не говори ничего. Забудь это место и живи.

Мать и Сухэ постепенно стали удаляться от них. Как только на горной тропе воцарилась тишина, она стала упираться ногами в дядю, пытаясь вырваться из крепких, как веревка, рук. Но, как бы ни рвалась, дядя не отпустил ее, как бы ни кричала, ни мать, ни сестра даже не обернулись.

– Не уходи! Не уходи! – вырвавшийся из глубины души вопль был обращен вовсе не к матери. Она звала сестру во весь голос, с плачем и рвотой, с выступившей белой пеной на губах:

– Сухэ! Не уходи!

Когда в конце концов мать и сестра скрылись за гребнем горы, извиваясь на спине дяди, ухватилась за его уши и обмаралась прямо в штанишки.

Даже сейчас помнит эти сильные дядины руки – чем больнее била ногами дядю, тем сильнее они сжимали ее.

Она посмотрела в окно автобуса – мальчик лежал, вытянувшись на дороге.

У нее навернулись слезы: ″Счастливого пути, мама! Если я в чем и виновата перед вами, так это в том, что у меня не было счастливого детства″.

Хлынули слезы, и живот жутко заурчал вновь.

– Остановите! Прошу вас, водитель, притормозите! Мне срочно надо!

Она выскочила из автобуса и быстро сбежала вниз, на обочину. Водитель, ничего не понимая, посмотрел ей вслед:

– Ну и дела! Совсем уж взрослая, а… – Он кашлянул, поддал газа и уехал.

Казалось, что она вот-вот умрет от рези в животе, но, как только присела, приступ отпустил. Придя в себя, стала снова подниматься к шоссе по вязкой обочине, растерянно смотря на бегущего к ней по раскисшей дороге мальчика с непокрытой головой».

– Сестренка, ты спишь?

Молчание.

Всему причиной снегопад

Утром, не дожидаясь, когда мать скажет принести воды для умывания, Ынсо набрала воды и вылила в тазик, стоящий перед Ису. По его заплывшим глазам, по помятой от вчерашней выпивки физиономии было видно, что он до сих пор еще не отошел от похмелья.

– Я вчера ночью плакал? – спросил Ису у Ынсо.

– А что, не помнишь?

– Совсем ничего не помню. Но вроде немного всплакнул, не больше…

– А помнишь, как ты мне читал?

– Я?! Я тебе читал?! – удивился Ису, не веря словам Ынсо. – Что ж это так голова-то болит?! – пробормотал он и окунул голову в тазик.

В воде бритая голова еще сильнее посинела и напоминала чем-то сегодняшнее небо, затянутое снежными тучами над крышей дома. Его вены на голове за ухом от напряжения вздулись.

– Ты раньше никогда так не приезжала…

Подержав лицо в воде, Ису, видимо, вспомнил, как прошлой ночью читал книгу. Приняв от Ынсо полотенце, как-то глуповато улыбнулся. Темная тень от гор набежала на улыбающегося парня, отчего его бритая голова посинела еще сильнее, словно от холодного ветра.

– Зачем ты обрился наголо? Я видела, что другие подстриглись только сзади и с боков, а челку оставили.

– Я это специально – еду же на перевоспитание, на закалку души и тела.

Ису было не до смеха, он шутил через силу – рот искривился. Ынсо поняла все: ″Дурачок″, – и, делая вид, что хочет вытереть его полотенцем, погладила по бритой голове. На самом деле так хотелось не просто прикоснуться к его голове, а крепко-крепко обнять своего широкоплечего брата. Для Ынсо он все еще был маленьким четырехлетним ребенком. Так будет продолжаться всегда – даже если Ису женится на девушке по имени Чонхе, которую так страстно звал ночью во сне, даже если и его сын получит повестку в армию, – для Ынсо он по-прежнему будет оставаться четырехлетним ребенком.

Ису был первым человеком, благодаря которому в Ынсо зародилось чувство собственности. В детстве она всегда носила его на спине, отчего там высыпала потница. Когда кто-нибудь хотел снять мальчишку с ее спины и взять к себе на руки, быстро убегала, говоря: «Он мой, мой брат!» – и он все время был за спиной Ынсо, исключая время, когда мать кормила его грудью.

Кто знает, может быть, уже тогда она хотела бы дать маленькому Ису свою грудь, когда брала его на коленки и играла с ним. Может быть, уже тогда, от горькой зависти, что в ее плоской груди не было молока, как у матери, в ней и зародилось это чувство неполноценности.

Завтрак был на славу. Все время, пока мама готовила миёк-гук[23], жарила рыбу, доставала любимые Ису листья кунжута в соевой пасте и варила кимчхи-ччиге[24], глаза у матери были опухшими от слез. День ото дня она теряла свою былую красоту. От усталости глаза провалились, удлиняя линию двойного века, веки распухли от слез, глаз почти не было видно.

– Из-за снега дорога будет сложной. Вдруг снег пойдет еще сильнее, поэтому быстро ешьте да собирайтесь.

Хотя мать и поторапливала их, сама же свою ложку, которую держала в тарелке, поднесла ко рту только спустя некоторое время. Ису тоже только почерпнул немного риса, но тут же положил его обратно в тарелку и продолжал сидеть не двигаясь. За завтраком было тихо и безрадостно: каждый думал о чем-то своем, казалось, только колени под столом объединяли их вместе. Мать какое-то время погоняла в супе кусочки говядины, потом вынула их и переложила в тарелку Ису:

– Поешь плотно, про запас… Погода еще такая холодная выдалась…

Ынсо рассмеялась, вспомнив теплые воспоминания из детства, еще при жизни отца. Вечером на огне печи, шумно бурля, варился соевый суп двенджан-гук. Тут же готовился стол для отца, который после игры с соседями в карты «хвату», со ставкой на свежий тофу, предостаточно пьяным появлялся из густой, словно грязь, ночной темноты. Заслышав, как перед домом отец отряхивает обувь от снега и поднимается на мару, Ынсо и Ису быстро вскакивали со своих мест и, как только суп снимался с печи и ставился на стол, быстренько занимали место в изголовье отцовского стола. А все из-за того, что в это время мама поджаривала на разведенном на соломе огне на металлической сетке ким[25], предварительно смазав его кунжутным маслом и посыпав мелкой солью, – в те далекие времена ким подавался на стол исключительно для отца.

– Дети уже ели, – говорила мать, намекая, чтобы он ел ким.

Отец то ли догадывался, то ли нет, что имела в виду мать, заворачивал в ким горячий, только что приготовленный рис и по очереди вкладывал его в рот Ису и Ынсо. Стоило только несколько раз по кругу раздать рис, отцовская тарелка быстро пустела. Не съев и ложки, отец выходил из-за стола со словами: «Как было все вкусно!»

Если хорошенько подумать, то вряд ли за игрой в карты отцу ничего не удавалось перекусить, а дома он специально усаживался за стол, чтобы в такие холодные зимние вечера угостить сына и дочку рисом, завернутым в жареный ким.

– Это суннюн[26], – мама налила напиток в большую глубокую тарелку и поставила на стол.

Ису, словно поклявшись себе выпить все до дна, взял обеими руками тарелку с суннюн и большими глотками осушил ее, потом поднялся и вышел из-за этого мрачного утреннего стола.

Ису попросил, чтобы мама села около печи, встал на колени и поклонился ей до пола. Заметив навернувшиеся на глазах матери слезы, Ынсо сделала шаг назад и наступила на хвост собаки.

«А Хваён, как там моя Хваён? Хорошо ли кормит ее Сэ?» Хотя собаке было и больно, она даже не заскулила, просто встала с места и потянулась, затем сделала несколько шагов, свернулась калачиком и глубоко проникающим в душу взглядом посмотрела на Ису.

Никто не знает, а эта собака знает, как не раз ночами Ису приходилось бегать в районную больницу, неся на спине потерявшую сознание мать. Одна из причин, по которой брат переехал из города в деревню, были ночные обмороки матери. Сначала начинало учащаться дыхание, и в какой-то момент она теряла сознание. Каждый раз, когда ему приходилось переживать это, он ощущал, насколько далеко находился город от их деревни.

Донеся мать до больничной койки, Ису удобно укладывал ее, сложив руки на груди, и каждый раз после этого звонил Ынсо, а та только односложно мычала ему в ответ. По телефону между братом и сестрой возникала непреодолимая пропасть, а между Ынсо и матерью до сих пор царила никуда не исчезающая неловкость. Прекрасно понимая это, Ису оставался один на один со своей печалью.

На улице их ослепил солнечный свет. Незадолго до этого затянутое снежными тучами утреннее солнце теперь, отражаясь в белизне сугробов, слепило холодным блеском. Слышался смех детворы, весело катавшей снег для снежной бабы. Иногда дети останавливались, лепили снежки и бросали друг в друга, а снег, хрустя и ярко сверкая, разлетался во все стороны, еще больше дразня ребятню. Какое-то время Ису наблюдал за этой озорной игрой детворы, а потом, как бы шутя, подтолкнул мать в спину:

– Идите домой. Я скоро вернусь.

От этих слов Ынсо грустно улыбнулась: он говорил так, словно собирался ненадолго съездить в район.

– Я только посмотрю, как ты сядешь в автобус и поедешь.

Ису понимал, что нет смысла возражать, и взял ее руки:

– Да у вас руки как ледышки!

«Ух ты!» – сестра посмотрела, как брат согревает руки матери, и ей на память пришел один морозный зимний день, когда порывистая снежная буря закрывала единственное светлое пятно катившегося за горизонт солнца.

Казалось, что дороге от проезжей части до дома не будет конца. Дул беспощадный, пронизывающий до костей снежный ветер. Щеки заледенели. Переулок, ограда, двор – все завалено сугробами. На лежащий снег падал новый и разносился ветром. Было так холодно, что, как только Ынсо вошла в дом, сразу же бросилась к печке, у которой мать, недавно вернувшаяся после длительного отсутствия, теперь разводила огонь. Мать сжала замерзшие ручки дочери и протянула их к печке со словами: «Ойгу, совсем как ледышки!»

Они долго стояли на остановке, но автобус так и не приходил. Только тогда Ынсо поняла, что из-за сегодняшнего снегопада автобусы не могут проехать к их станции, которая находилась в самом конце маршрута.

– Видимо, нам придется ехать на моей машине.

Сначала Ису запротестовал: снежная дорога очень опасна для легкового автомобиля, но согласился, убедившись, что автобус все-таки может и не прийти, но тут же окликнул ее, идущую к дому. Она оглянулась и посмотрела туда, куда указывал Ису: там, вдали, за мостом, по дороге в деревню, среди снежных волн пурги мелькало желтое такси. Если бы оно ехало не по припорошенной дороге, то проехать это расстояние не заняло бы и минуты, а тут пришлось немного подождать.

Садясь в машину, им вдвоем показалось, что не они, а оставшаяся одна мать уезжает от них в далекую дорогу. Чтобы в последний раз, еще хотя бы раз, увидеть одиноко стоящую на заснеженной улице мать, Ису оглянулся в заднее окно такси и вытер рукой запотевшее стекло:

– Мама!

Мать неподвижно смотрела вслед буксующему такси. Наконец машина сдвинулась с места, мать стала удаляться, уменьшаться в размерах и таять, как снеговик, и скоро совсем исчезла.

– Железнодорожный вокзал, пожалуйста.

Водитель был в полной боевой готовности: в меховой шапке, а поверх нее – наушники из кроличьего меха; колеса машины были обмотаны цепями, но все равно она ползла черепашьим шагом.

– Вокзал? Вам в сторону Сеула?

– Нет, нам в обратную сторону – в Кванджу.

– В Кванджу?! Поезда не идут в Кванджу. Все стоит от Чонвона до Джансонга.

– Это поезда-то встали?!

– Да и не говорите. Никогда еще такого не было.

– А как было раньше, когда выпадало столько снега?

– Раньше полдня ничего не ходило. Но хотя автобусы и стояли, поезда ходили всегда, и было еще ничего. А сегодня… о-хо-хо… что будет!

Такси кое-как въехало по крутому горному склону. Раньше, в школьные годы, в такую погоду тот, кто первым, крепко обмотав галоши на меху веревкой, доходил до школы и узнавал, что объявлен выходной, возвращался и сообщал об этом всем. Даже сосны и могилы в горах стояли белые от снега.

– Что же делать? – забеспокоилась Ынсо.

– Кто не на своем месте, тот и мучится.

Молчание.

– Никуда не хочется ехать. Залезть бы сейчас в горячую ванну.

Ынсо искоса посмотрела на Ису: «И откуда у него взялось это желание?»

Брат скривил физиономию и через некоторое время снова заговорил.

– Ынсо?

– Что?

– Неужели тебе так трудно быть в ладах с матерью?

Молчание.

– С другими людьми ты ладишь, а что с мамой-то?

«Что я такого сделала, что ты так набросился на меня?! – хотелось ответить Ынсо, но она промолчала. – Наверное, если бы я по-другому вела себя с матерью, Ису бы так не говорил».

Молчание.

– Когда я вижу, как ты обращаешься с мамой, ты пугаешь меня… И почему ты так? Это же наша мать? Мать! Все осталось в прошлом, отец умер, мать постарела. Когда был жив отец, она и так здорово от него натерпелась, а теперь ты начинаешь…

Молчание.

– Однажды мне все стало понятно. Когда думаю, смогу ли я хотя бы еще раз увидеть ее, все, что было недоступно моему пониманию, сразу разъясняется.

Ису откинул голову на спинку кресла.

«Говоришь, что можешь ее больше не увидеть?» – внезапно Ынсо почувствовала такую тяжесть, как будто увязла в жидкой глине. Молча взяла руку брата и положила к себе на колени: ногти на пальцах парня были прямо подстрижены, в соответствии с формой пальца.

– А вы можете нас довезти до Кванджу?

– Ойгу! Нет, не могу. Я сюда-то не хотел ехать, но столько нуждающихся людей, что пришлось. Вот и сейчас застряли… Нет, на сегодня хватит. Поеду в центр и буду только там.

– Я вам сполна заплачу. Что нам делать, если ни поездов, ни автобусов нет? Мы же не просто так едем. Брата в армию забирают. К трем часам объявлены сборы… Мы и так заранее вышли, а толку-то? Прямо и не знаем, что делать. Если куда в другое место ехать надо было, мы б вовсе не поехали.

Молчание.

– Пожалуйста, довезите! В тридцать первую часть. А?

– Да хватит вам!

– Я с вами еще и обратно поеду, потому что мне обязательно надо вернуться. А?

– В армию, говорите? Если бы по другому случаю – не поехал бы. Только хорошенько подумайте об оплате.

Ынсо договорилась на восемьдесят тысяч – это было в два раза больше обычной платы туда и обратно до Кванджу. Все это время Ису сидел молча, не двигаясь, и выглядел совсем одиноко.

Такси доехало до района. Снег падал и падал. Накрепко запертые жалюзи магазинов делали улицу безлюдной и совсем заброшенной. Но около кинотеатра горел свет в одной кофейне. Оттуда, со второго этажа, на улицу спустилась официантка, на вид ей было лет тридцать. Ее маленькое лицо было таким уставшим. Она спустилась до последней ступеньки, остановилась, оглядела заснеженную улицу и замешкалась. Потом все-таки шагнула вперед и пошла, шаркая шлепками, прижав к груди обвязанный платком кофейник.

Такси, проехав через платные кассы, выехало на трассу скоростного шоссе. Внезапно все вокруг потемнело. Солнце закрыли тучи. Тьма сгустилась, вмиг, завывая, налетела снежная метель, все вокруг заволокло непроглядным мраком.

– А кто такая эта Чонхе? – все еще держа руку брата на своих коленях, неожиданно спросила Ынсо.

Ису сидел с закрытыми глазами, плотно вжавшись в спинку сиденья, словно толкая такси назад. Казалось, что он не собирался отвечать ни на один ее вопрос. Но как только прозвучало имя Чонхе, он открыл глаза и подался вперед.

– Откуда ты знаешь ее имя?

– А что? Разве мне лучше не знать?

– Вчера ночью я, видимо, много наболтал… Ну, что я про нее наговорил?

– Да нет, ничего. Только имя… Ты все время звал ее.

Ису рассмеялся. Хотя и рассмеялся, но в наклоне головы ощущалась горечь.

«Неужели он грустит, потому что не смог выполнить обещание? Или потому что приходится сдерживать горячее чувство?» Видимо, его душа стремится приблизиться к ней даже во сне. Среди заснеженных гор в ушах Ынсо все еще звучал низкий голос Ису, зовущий Чонхе.

«Для Вана…» – Ынсо наклонила голову. Было время, когда она была для Вана как Чонхе для брата. Тогда у Вана были длинные пальцы и красноватый нос. Из-за этого носа его с детства дразнили Рудольфом. Тогда еще Ван не знал, был ли Рудольф оленем Санта-Клауса или фазаном, и всякий раз сильно сердился, когда его так называли.

Когда Ынсо и Ван встречались, его нос всегда был красным, даже когда они смотрели на звезды. Ощущая дуновение свежего ветра и шелест мягкой молодой травы, Вана беспокоила мысль, что Ынсо может запомнить из всего этого только его красный нос.

Она очень ждала простых слов от Вана на его проводах в армию, пока обедали напротив сборного пункта вместе с друзьями, ждала что-то вроде: «Давай останемся прежними». Но Ван так и не произнес их и все переживал из-за своего красного носа, даже тогда говорил, что обязательно, когда придет из армии и заработает много денег, в первую очередь сделает пластическую операцию. Можно было подумать, что из-за своего красного носа он ничего не мог обещать Ынсо.

Возвращаясь на заказном автобусе с проводов Вана, на котором ехали все его друзья, Ынсо попросила высадить ее раньше всех и одна пошла домой. Идя пешком, не смогла совладеть с пустотой, образовавшейся в душе, как до этого краснел перед ней Ван, покраснела от долгого рыдания.

Она ждала парня из армии, хотя он не оставил ей на это и малейшей надежды. Когда Ван вернулся, его нос, неизвестно отчего, уже больше не был красным.

Ису подался всем телом вперед, к окну, и стал соскребать иней со стекол машины. Казалось, что они едут не по скоростному шоссе, а по бескрайней снежной долине. Низкие горы и рисовые поля у подножия – все было белым-бело. Таксист был максимально напряжен: он смотрел только вперед и ни разу так и не обернулся на пассажиров, сидящих на заднем сидении. И без слов было понятно: он сожалел о том, что согласился везти их.

– А та девушка похожа на тебя, – сказал Ису.

– Кто?

– Чонхе.

– Ну и что, что она на меня похожа? – рассмеялась Ынсо.

– Она красивая. Часто смеется. Одно время я частенько заходил в один книжный магазин, там мы и познакомились, а потом и подружились. Прошлым летом она взяла выходной и не пошла на работу в свой книжный магазин, одна пошла в горы. Поднимаясь по берегу горного ручья, увидела жуткую сцену: какие-то мужики, их было трое или четверо, видимо, сговорившись, они даже притащили с собой огромный чан, подвесили живую собаку вниз головой на сосну и по очереди со всего маху били ее палкой. Били так, что вспотели. Моментально голова собаки превратилась в комок крови.

Чонхе, задыхаясь от бессилия и ничего не видя от застилающих глаза слез, спряталась за скалу. А знаешь, что потом произошло? Непонятно как, но веревка, на которой висела собака, развязалась. Собака шлепнулась на землю, но встала и, истекая кровью, побежала.

Среди тех мужиков был и хозяин. Он своими руками вырастил ее, и за что ее так! Есть что-то ужасно мерзкое в человеке. И вот этот так называемый хозяин стал звать ее к себе: «Мэри! Мэри!» А собака, нет чтоб бежать без оглядки, услышав голос хозяина, развернулась и побежала к нему! Вплоть до того, что даже виляла хвостом! Представляешь! Она бросилась к нему, оставляя за собой кровавый след…

Молчание.

– Чонхе получила сильнейший удар. Бледнее высохшей безжизненной травинки, она долго сидела на земле. Не стала дальше подниматься в горы, а спустилась к горному ручью, тут ее всю и вывернуло… В тот день она рассталась со мной, и знаешь, что она мне тогда сказала?

Молчание.

– Даже сейчас, когда я вспоминаю ее слова, мне становится дурно.

– Что же она сказала?

– Она сказала: «Я очень похожа на ту собаку». Как я был поражен! Передо мной все время стояли эти мужики, так часто, что я не мог набраться смелости и позвонить ей. Так мы и расстались. А вчера впервые после того случая встретились. Она стала как скелет и все плакала.

Могло показаться, что водитель их не слушает – не сводил напряженного взгляда с дороги, но, видимо, не остался равнодушным к истории Чонхе и достаточно доброжелательно спросил:

– Ого! Поэтому ты сказал, что будешь писать ей?

– Нет, я даже не сказал ей, что меня забирают в армию. – Ису горестно усмехнулся.

Когда они приехали в Кванджу, то увидели, что на крышу одного из магазинчиков залезли хозяева, чтобы скидывать с нее снег. Это была молодая парочка. Похоже, их не очень-то беспокоила неочищенная крыша, вместо этого они устроили настоящую снежную баталию: то и дело подбегали друг к другу и бросались снежками. А внизу, на улице, играли дети. Они резвились, запихивали под одежду друг другу снег и осыпали, визжали, выкрикивая имена. Попадали ли снежки в цель или пролетали мимо, стоял громкий хохот и царило озорное веселье.

Чтобы добраться до тридцать первой военной части, водителю не раз пришлось спрашивать дорогу то у хозяина магазина мужских костюмов, то у торговца фруктами, то у школьницы. Наконец добрались.

Хотя они приехали за час до назначенного времени, перед воротами уже шумела толпа народа. Люди кучками – по четыре, по пять человек – стояли на заснеженной площади, и снег под их ногами уже был притоптан до блеска. Большинство провожающих были друзьями призывников, отчего, за исключением стоявших на карауле военных полицейских, казалось, что все они купили билеты на какой-то праздник и только ожидают открытия дверей.

– Поверните на ту же дорогу, по которой мы только что приехали. Надо будет пообедать, – обратилась Ынсо к таксисту.

– Я ничего не хочу.

– А я тебя и не заставляю. Это я хочу есть… И водитель тоже.

Ису хмыкнул, но звук тут же заглох, словно унесенный снежным вихрем.

Приехав в ресторан, они застали толпу провожающих: то тут, то там вокруг бритоголового призывника кучками сидела молодежь, потирая замерзшие руки.

У обритых призывников затылки и подбородки сияли синевой – чувствовалось, что здесь только что поработала бритва. Откинувшись назад на спинку стула и постукивая ногой по ножке стула, один из провожающих сочувствующе смотрел на синеву бритых голов.

Недалеко от них сидели парень с коротко остриженными волосами и девушка с густыми черными прямыми волосами. Склонившись над тарелкой, они молча ели горячий хэджан-гук[27] – от него поднимался густой пар. Ису бросил вкрадчивый взгляд на ту девушку и о чем-то задумался, но, опомнившись, заказал три порции гальби-тана[28].

Водитель такси, лица которого нельзя было разглядеть в машине, только иногда они встречались с ним взглядом в зеркале заднего вида, оказавшись за одним столом с Ынсо и Ису, словно член их семьи, чувствовал себя явно не в своей тарелке.

– А ты взял с собой катушки с нитками?

– Зачем?

– Было бы хорошо, если бы ты взял и нитки, и иголку. Наверняка тебе придется пришивать к форме именную табличку.

– А разве она уже не пришита к форме?

– Что ты! Не путай армию с каким-нибудь другим учебным заведением.

Ынсо поднялась с места. Ису одним взглядом молча спросил ее: «Куда ты?» – до этого он, думая о чем-то своем, не слышал разговора сестры с таксистом.

– Ешьте, не ждите меня. Я схожу в магазинчик купить ниток.

Прежде чем Ису успел возразить, сидевшая неподалеку девушка разрыдалась. Мгновенно все взгляды в ресторане устремились на нее. Она плакала, наклонившись на стол, закрыв лицо обеими руками. Ее лица не было видно, только черные прямые волосы, вздрагивая, переливались на свету.

Пройдя сквозь толпу народа, Ынсо вышла на улицу, купила в ближайшем магазинчике походный набор ниток с иголкой и поспешила вновь в ресторан, но тут увидела телефонную будку, а в ней Ису.

– Это книжный магазин? – голос брата уже не звучал так низко, как некоторое время назад. Его лицо раскраснелось от возбуждения, голос дрожал.

Пока он обеими руками держал трубку, из ресторана с шумом вывалилась толпа народа, а за ней в объятиях бритоголового парня, прижавшись к его груди, следовала та самая девушка с прямыми волосами, все еще со слезами на глазах. Парень, казалось, хотел сказать: «Не плачь!» – но, видимо, язык не слушался, он только сжимал ее руки и смотрел высоко в небо.

– Чонхе? Это Чонхе? – Ису прижал к себе телефонную трубку.

Стриженый парень и девушка стали переходить дорогу. Вдруг, еще не перейдя улицы, девушка, как будто поскользнувшись, присела. Полы ее черного пальто покрыли белую снежную дорогу. Парень, все это время казавшийся человеком, который любит эту девушку, видимо, больше не в состоянии был терпеть всхлипываний и рыданий, замешкался, наблюдая за ней, сидевшей посреди дороги.

– Снег! Снег идет! – прокричал какой-то ребенок, катая снежный ком.

Снежная пурга взметнулась до самого неба. Плачущая девушка подняла голову и посмотрела в небо. Снег был таким пушистым, что не сразу падал на землю, а еще долго кружился в воздухе, как опадающие лепестки цветов сакуры весенним безветренным днем. Сквозь летящие снежинки Ынсо посмотрела в сторону телефонной будки: «Что Ису мог сказать Чонхе?» Он уже положил трубку и стоял с сигаретой во рту.

– А-а! – раздался неожиданный вопль.

Брат с сестрой одновременно повернулись в сторону дороги, где сидела девушка. И откуда взялся этот грузовик? Девушка, которая только что сидела на дороге и плакала, переживая расставание с парнем, смотрящая высоко в небо, теперь лежала под грузовиком.

– Нет! – парень успел чудом увернуться. Дрожа от ужаса, он полез под грузовик, под которым на белом снегу растекалась лужа крови. Толпа с шумом окружила машину.

Из рук Ису выпала сигарета. В ужасе Ынсо подскочила к брату, уронив на землю коробку с нитками, руками закрыла его глаза, прошептала на ухо:

– Не смотри!

Сначала ресницы Ису, прикасавшиеся к ладошке Ынсо, часто моргали, а потом она ощутила, как по ее ладоням покатились слезы.

Все из-за снегопада. Только из-за него.

Проводив Ису в армию, на следующий день из-за непрекращающегося снегопада Ынсо застряла по дороге домой в Сеул около какой-то неизвестной деревни. Хотя мать и старалась воспрепятствовать ехать ей в такую погоду, девушка все-таки выехала из Исырочжи.

Ее словно что-то тянуло в дорогу. Может, то, что у нее не было написано ни одного сценария к передаче и запасного варианта, – скорее всего, подталкивало поведение Сэ: он бросил трубку, когда она позвонила домой. Перестали ездить даже автобусы, и она не смогла дальше следовать по своему маршруту: снега выпало больше двух метров. На полпути к Сеулу, в той горной деревушке, где она застряла, снега выпало столько, что обрушились загоны для скота, и коровы погибали под напором стихии.

Не было и телефонной связи – от снега повалились столбы электропередач и прекратилась подача электричества. Перестал работать водопровод, и люди сидели без воды. Они топили снег в больших чанах и использовали его для приготовления пищи. Эта незнакомая деревушка, занесенная снегом, оказалась полностью изолированной от мира.

Ынсо пришлось ночевать в комнате на заднем дворе при каком-то ветхом магазинчике. При свете свечи она поела рис, сварив его на походном баллончике бутана. А поскольку с внешним миром связь прервалась, ей пришлось провести еще и день в этой же деревне.

Когда она вернулась домой, ее встретил страшно осунувшийся муж. Ынсо только открыла дверь и не успела еще перевести дыхания, как он огорошил ее:

– Говори честно! Куда ездила?

Молчание.

– Говори, откуда ты?

– А ты что, не смотрел ни газет, ни новостей? Все парализовало из-за снега.

– Что?! Снег?!

– Прошу тебя, не надо! Мне надо срочно позвонить на работу. У меня только позавчерашний сценарий. Я и так чуть с ума не сошла от пережитого.

Ынсо прошла и взяла трубку, чтобы позвонить на работу, как Сэ вырвал телефонный шнур из розетки.

Сначала Ынсо старалась все ему объяснить: что опоздала из-за снегопада, что снегопад был таким сильным, что даже перестали ходить автобусы, но все же ей удалось выехать.

На полпути автобус, кое-как ехавший по заваленной снегом дороге, забуксовал. Всем пассажирам ничего не оставалось, как провести ночь в ближайших домах, в которых не было ни света, ни воды, где нельзя было даже нормально приготовить рис. Ынсо говорила, что пыталась дозвониться, но не работали даже телефонные линии.

Она подробно все рассказала, а потом замолчала.

«Не может быть, чтобы в газетах не было информации о том, что рухнули загоны и погибали стада домашних животных. Не может быть, чтобы этого не было и в телевизионных новостях!» Без сомнения, Сэ был в курсе, что пришлось добираться такой ужасной дорогой, но его гнев не утихал. Ынсо перестала объяснять и молча смотрела на Сэ.

– Говори только правду!

Ынсо была слишком слаба.

– Ты что, не хочешь мне ничего говорить?

– Но это правда… – Ынсо снова хотела повторить всю историю, что из-за снега она очутилась в изолированной от мира неизвестной деревушке, но прикусила язык. Она почувствовала головокружение. Казалось, что весь тот снег в деревне, который нельзя было забыть, теперь закружился в ее голове.

– Если не веришь, позвони своей маме… Они тогда уехали в баню на источники, но из-за снега так и не смогли вернуться домой. Я не смогла с ними повидаться, не дождавшись их приезда, уехала в Сеул, к тебе… Позвони, тебе говорю… Они тебе скажут, как много снега там выпало. У мамы даже планы все изменились…

Сэ все это знал. Знал, что там выпал неимоверный снег, что было парализовано все движение на дорогах, из-за чего маме пришлось провести какое-то время в деревне по пути домой и только потом она добралась. И все равно он не верил, что это могло произойти и с Ынсо. Ему казалось, это могло произойти с кем угодно, но только не с ней, казалось, что она была с кем-то другим в совершенно другом месте и теперь, после всего, предстала перед ним дома. Стоило ему только один раз так подумать, и он больше не смог освободиться от этого наваждения.

– Ну хватит! – заплакала Ынсо.

– Не реви… Не хочу даже видеть твоих слез!

«Но мне ничего не остается, как только плакать. – Девушка старалась не реветь, но слезы ручьем катились по ее щекам. – Что я сделала не так? Что так сильно повлияло на Сэ?»

– Тебя невозможно понять! – кричал он. – Кто для тебя Ису?! Кто для тебя та женщина по имени Хваён?!

Молчание.

– А? Я тебя спрашиваю!

Ынсо перестала плакать и вновь посмотрела на Сэ.

– Скажи честно!

Молчание.

– Кто вы друг для друга с Ису?

– Ису – мой младший брат. Ты что, не знаешь?

– Знаю! Знаю! Но не кажется тебе, что вы слишком уж близки? Скажи мне, ты и вправду для него только лишь старшая сестра, а он тебе только брат? Когда вы вместе, создается странное впечатление. Ты как будто его старшая по возрасту любовница, а он – твой молодой любовник.

Ынсо была так поражена, что только смогла окрикнуть его:

– Сэ! – «Да что же это такое, в конце концов?!»

– Что? Я в самую точку попал? Задел за больное? Давай поговорим начистоту. Вы же не просто брат и сестра? Между вами ведь что-то было?

– …?

– Как-то в старших классах я увидел, как ты укладывала спать Ису на свою руку, хотя это было днем, а Ису тогда был намного крупнее и выше тебя. Тогда я еще ничего не мог заподозрить. Я просто стал завидовать Ису, что он мог спать на твоей руке. А теперь у меня это вызывает странное чувство. Как сестра, старшеклассница, могла вот так спать с братом-подростком?!

– Неужели ты это говоришь оттого, что не знаешь нас с Ису? Мы не такие, как все братья и сестры. Мы отличаемся.

– Вот именно! Я именно об этом отличии и говорю тебе!

Молчание.

– А сейчас? Вы уже не дети, оба стали взрослыми и все равно такие странные! Вы слишком близки друг другу. Вы зависите друг от друга, вы несамостоятельны. Не думаешь ли ты, что из-за тебя Ису не смог адаптироваться в городе и решил одиноко провести свою жизнь в деревне? Между вами точно что-то было.

Молчание.

– Если не было, то скажи!

Молчание.

– Не может быть, чтобы не было! Иначе бы ты, замужняя женщина, не поехала провожать его в армию до самых ворот! Это должна делать не сестра, а его девушка!

Ынсо подозвала к себе неподалеку сидящую Хваён: «Иди сюда. Охраняй меня». Собака на трех лапах приковыляла к ней и потерлась мордой о ее колени. Ынсо только хотела взять ее на руки, как Сэ схватил Хваён и отшвырнул в сторону.

– Не надо! – крикнула Ынсо, а собачонка, больно стукнувшись об стекло веранды, шлепнулась на пол.

Хотя Хваён и испугалась, она не издала ни звука, поднялась и снова подошла к Ынсо. Сэ снова отшвырнул ее. Отброшенная в порыве раздражения, собака вновь подошла к Ынсо. Сэ с воплем откинул ее еще раз.

Ынсо оторопело наблюдала за этой борьбой между Сэ и Хваён: он бросал – она возвращалась, он бросал ее опять – она опять возвращалась к Ынсо. Он швырял ее о стол, о дверь комнаты, об обувной шкаф, но когда Хваён в очередной раз встала на три лапы, Сэ схватил ее и выбросил на лестничную площадку, и дверь закрыл.

– Зачем ты так к бедненькой…

– Раз уж я начал говорить, давай говорить на-чистоту.

– О чем ты? Понимаешь ли ты, о чем ты сейчас говоришь?

– Какие отношения у тебя были с той женщиной, с Хваён?

Молчание.

– Что у вас было?

– Все, что ты знаешь, не больше.

– Не знаю! Ты и с ней была странная. И с ней ты была слишком близка. Казалось, что ты всю себя доверила ей. Ты словно поселилась в ее квартире. Когда она возвращалась из парикмахерской, ты готовила ей ужин, более того, выходила даже из дома, чтобы встретить с работы… После того как ты рассталась с Ваном, я никак не мог с тобой встретиться, потому что ты всегда была с этой женщиной. Не кажется ли тебе это странным?

Молчание.

– Твое отношение к ней и ее к тебе не назовешь простыми отношением между двумя женщинами. Помнишь, как ты один раз ела с ней? Когда ее волосы опустились и прикоснулись к тарелке, ты быстро заправила их за ее уши. И она тоже, когда у тебя в стакане заканчивалась вода, быстро подливала тебе еще, тарелочки с салатами пододвигала поближе к тебе, если у тебя расстегивалась пуговица на рубашке, протягивала руку и застегивала ее.

Молчание.

– Вы были как две любовницы.

Молчание.

– Все уже прошло, говори все как есть… Вы же не были простыми подругами?

Плечи Ынсо опустились. Казалось, что Сэ уже все для себя решил, и она молчала.

«Что он такое несет? Даже если я и буду объяснять, он не поверит. Вот что с нами происходит».

Сначала, как только у Сэ зародилась эта ниточка сомнения, Ынсо пыталась во что бы то ни стало распутать эту нить, но он говорил такие нелепые и обидные вещи, что…

«Нельзя было это оставлять вот так. Еще тогда, когда они нечаянно встретились с Ваном на свадьбе и Сэ так упрямо, без единого слова, только лежал на кровати, нельзя было оставлять этого просто так. И еще, когда Сэ обманывал, что звонил Ван, тоже нельзя было оставлять этот вопрос нерешенным. Нельзя!»

– Хочешь, я тебе признаюсь? У меня тоже было что-то подобное. Когда ты совсем не обращала на меня внимания, я был сильно привязан к своему другу, который очень хорошо относился ко мне. Я понимаю тебя. Хотя я и не пережил тогда нежного чувства, я могу понять твои чувства к той женщине. А сейчас, прошу, будь ты честной со мной.

Ынсо только смотрела на него: «Бедный несчастный Сэ, что с тобой происходит!»

– Говори же скорее!

Молчание.

– Как тебе было с той женщиной?

Ынсо не в силах была этого слышать и заговорила:

– Ты ошибаешься. Ису – всего лишь мой младший брат, а Хваён – только подруга. Это люди, которым я посвятила всю свою душу. Я не могу понять, почему ты иначе думаешь.

– Не только я один так думаю. Когда меня спрашивали разные люди, куда ты уехала, а я отвечал, что ты поехала провожать брата в армию, они тоже говорили, что это как-то странно. Какая сестра поедет провожать брата в армию?! Разве не любовница должна провожать? А твои отношения с той женщиной? Я был поражен ими и даже как-то попросил Ису приехать разок в Сеул, потому что ты казалась мне очень странной. Ты мне скажи, она покончила с жизнью из-за тебя? Ну, скажи?

Имя Хваён – незаживающая рана.

«Я не знаю точно, может, она и полюбила меня. Может, оттого что она слишком долго любила издалека, слишком долго эта любовь наносила ее сердцу глубокие раны, оказавшись вблизи и осознав, что я не причиню ей зла, полюбила меня. Потом она призналась, что именно я помогла ей забыть того человека. И я тоже испытывала что-то подобное. Казалось, Хваён стала частью моего тела. Она была словно языком во рту.

Когда она была рядом, мне тоже казалось, что больше никто не сможет ранить меня. И надеялась, хотела, чтобы она всегда была рядом со мной. Хотя она придавала мне силы, а я – ей, для Хваён, так горячо полюбившей меня, мое имя стало лишь еще одной кровавой раной. Такой раной, боль от которой нельзя вынести, раной, ведущей к краю пропасти.

Я понимаю ее, потому что ощущаю ее, как свою кровь, текущую под моей кожей. Хваён с трудом пережила одну любовь, казалось, только смогла спокойно вздохнуть, как нет, снова наткнулась на стену. Может, поэтому она и решила покончить с жизнью. Но разве это выход?

Она не виновата в том, что полюбила меня. Просто тогда она находилась в еще большем одиночестве, чем я. Была больна больше, чем я. Ее грусть была глубже моей».

– Даже когда я стою перед тобой, ты больше обращаешь внимание на эту собаку. Шепчешь ей что-то, заботишься о ней больше, чем обо мне.

– Не говори так. Собака – это всего лишь собака.

– Неужели? Ты думаешь, что твое отношение к этой собаке нормально, такое же, как у всех людей?

– Сэ! – взмолилась Ынсо. – «Не говори так. Разве можно так говорить?» – подумала она про себя.

– Ну, отвечай же!

– Я устала… А еще я очень голодна… И хочу спать…

– Я к тебе с такой серьезной проблемой, а ты говоришь, что устала, голодна и хочешь спать?

– Я могла бы с тобой поговорить, если бы ты говорил нормальные вещи.

Сэ замахнулся и прокричал:

– И ты еще говоришь, все, что я говорю, нелепо?! – Звонкая пощечина отпечаталась на щеке Ынсо. – Говори же!

Молчание.

– Отвечай, тебе говорю!

– Сейчас ты в своем уме?

– Да, в своем. Поэтому говори!

Молчание.

– Говорю тебе, я смогу тебя понять.

– Тогда и пойми. Хватит меня пытать, просто возьми лучше и пойми меня.

– Ты только посмотри на нее! Значит, что-то все-таки было?

Ынсо встала. Сэ схватил ее и усадил снова.

– Говори!

Ынсо снова заплакала.

– Да не реви ты, а говори!

– Это правда, что другие говорят, что я была очень близка с Ису и Хваён. Но я не делала ничего дурного, что могло стать причиной вот такого допроса. Если ты хочешь объяснения, то знай, что я просто такой человек. Мне всегда надо быть с кем-то рядом, с кем-то делиться душою. В детстве этим человеком был Ису, потом Хваён, когда не стало Хваён, этим человеком стал Ван…

Ынсо остановилась.

«Ван. Все-таки из меня вырвалась наша с ним история. Но Сэ совершенно незачем сомневаться в Ису и Хваён: Ису – мой брат, а Хваён – уже умерла. То, что он хочет знать на самом деле, это то, что произошло у меня с Ваном. А я сама взяла и проговорилась первой».

Она не ожидала такой реакции: лицо Сэ по-бледнело.

– Продолжай.

– А что ты хочешь услышать дальше? В конце концов, что ты ждешь от меня?

– Продолжай, я сказал.

Ынсо грустно осознала, что теперь нельзя было останавливаться. Ей нельзя было этого говорить, но было невозможно и останавливаться на этом.

– Если бы тогда со мной рядом не оказалось Хваён, я бы умерла. Если бы она не приходила ко мне каждый день и не тормошила меня, если бы она не была так искренна по отношению ко мне…

То, что мы так сильно стали доверять друг другу, произошло по причине того, что мы обе тогда были глубоко разочарованы в любви. Тогда Хваён была нужна не обязательно именно я, тогда ей было необходимо занять себя чем-то: кому-нибудь помочь, неважно о ком заботиться. На это она и надеялась. Она попробовала так поступить, но это не придало ей сил, и с ней произошло несчастье. А я вот была спасена тобой.

Молчание.

– Да, ты спас меня.

Молчание.

– Помнишь, я как-то спросила, когда умерла Хваён, кем я являюсь для тебя? А ты ответил: «Ты моя родина».

– Ты никогда не любила меня так, как любила Вана, Ису или ту женщину Хваён.

– Ты для меня дороже всех.

Сэ посмотрел на Ынсо.

«Это правда. Что мне надо сделать, чтобы покончить с этим адом в твоей душе?»

Ынсо продолжала:

– Но я слишком поздно это поняла. И теперь горячо желаю, чтобы мы потом не сожалели, что потеряли то, что имеем сейчас.

Лучше б мне вовсе не рождаться

Некоторое время из-за нестерпимой головной боли Ынсо сидела за столом, положив голову на руки. Она поняла, что пришла пора оставить работу на телерадиостанции. Первое время боли не были такими сильными, но со временем голова стала раскалываться так, что даже двигаться было трудно. Каждый раз, почувствовав приближение боли, Ынсо мочила руки в холодной воде и прикладывала их ко лбу.

Заявление об уходе стало настоящим шоком для продюсера Пака, который и без того находился в затруднительном положении после внезапного увольнения диктора, да и на Ю Хэран это известие произвело также немалое впечатление. Если раньше Ынсо казалось, что могла рассказать своей коллеге о многом, то теперь так и не решилась довериться и поведать о постоянно нарастающих ужасных подозрениях Сэ.

Услышав, что Ынсо намерена оставить работу, Ю Хэран высказала предположение: видимо, произошло что-то серьезное, раз она на такое решилась, и добавила: чем труднее ситуация, тем необходимее работать. Услышав это, Ынсо подняла глаза на Ю Хэран и еще раз повторила про себя: «Чем труднее? Чем больше подозревает меня Сэ?»

Ынсо опустила голову. Что бы ни стало с ее работой, она хотела восстановить отношения с Сэ, а он все ждал, что Ынсо, наконец, прекратит работать, и на его вопрос, сможет ли она это сделать, ответила утвердительно.

Позднее работать можно было бы снова. В данный момент Ынсо просто не могла нормально работать.

Тот объем работы, который у нее отнимал менее часа, когда у нее с Сэ все было хорошо, теперь выполнялся за два или даже за три. А работу, которую делала за два, сейчас не могла закончить даже за пять и шесть. Сэ так пристально следил за всем, что и когда она делает, что девушка не могла себе позволить даже лишний раз зайти в архивы, в книжный магазин или в кинотеатр.

Еще до того, как испортились отношения с Сэ, когда ей стало просто и легко писать сценарии, задумывалась о том, не слишком ли привыкла к своей работе. Хотя и писала для того, чтобы ее слова вытекали из уст другого человека и звучали в течение двух часов по радио, она часто задавалась вопросом: не вошло ли это в привычку.

Как-то поделилась своими угрызениями совести по этому поводу с Ю Хэран, та сказала, что если у нее на все про все уходит всего два часа, то это значит, что она стала настоящим профессиональным сценаристом. Ынсо это не успокоило – этот новый взгляд на себя показался совершенно чуждым ее природе.

Если раньше, смотрела ли она в окно, пила ли чай со знакомыми или читала какую-нибудь книгу, наслаждалась фильмами или разглядывала картины – все это и то, что она пережила: каждая сцена, каждое мгновение в жизни и просто смены времен года, – все это становилось частью ее сценария.

Но теперь, чем больше Сэ отдалялся от Ынсо, работа – большая часть ее нормальной жизни – стала обременять все больше и больше. Все чаще девушке приходилось писать через силу. И это была та самая работа, которую она еще недавно считала такой привычной.

Ынсо оставила работу и стала каждый день этой холодной зимы проводить вместе с Сэ – так близко, что даже не могла как следует заботиться о Хваён. Собачонка лежала, глядя на них печальными глазами, проводя весь день на одном и том же месте.

В школе наступили каникулы, и Сэ повсюду следовал за Ынсо – даже когда она шла в магазин. Когда он заходил в свою комнату и не слышал, что делает девушка в другой комнате, начинал звать ее громким голосом. Если Ынсо в тот момент была в душе и не услышала, Сэ начинал искать ее по всей квартире, открывая все двери подряд. Когда же находил и Ынсо спрашивала, что случилось, он выходил на балкон и начинал курить, смотря вниз на площадку. В такие дни он обязательно вел Ынсо в ресторан ужинать.

При наступлении вечера Ынсо садилась рядом с Сэ и вместе с ним смотрела телевизор. Иногда они ссорились из-за того, что хотели смотреть разные передачи. Вот и сегодня по новостям показывали о перелетных птицах.

С началом развития строительства на реке Ханган стали стремительно уменьшаться площади болот и зон морского прилива, из-за этого на островах Ёыйдо и Памсом[29], а также на острове Дольсом, расположенном выше моста Чамсиль-дэгё, резко возросло количество диких уток, пестроносых крякв, чирков-свистунков и других питающихся растительной пищей водных птиц.

По телевизору показывали, как с реки Ханган взлетали к небу стаи зимующих перелетных птиц. Исследователи лесного хозяйства утверждали, что причина, вызвавшая увеличение популяции пернатых в этом месте, не связана с улучшением качества воды. Это связано с тем, что зимы в Корее стали теплее, и перелетные птицы, прилетающие из Сибири и китайской северо-восточной провинции Хэйлунцзян, больше не летят на юг, а останавливаются на этой реке.

До этой передачи Ынсо думала, что, согласно названию птицы, белый гоголь должен быть целиком белым, но, когда камера приблизила их крупным планом, оказалось, что на их боках был отчетливо виден черный рисунок, а на голове – каштановые пятна. У них грудь и живот были белыми, но все-таки с достаточно заметным коричневым окрасом.

С экрана телевизора показали остров Памсом и двух белых гоголей, ловящих рыбу, а диктор одновременно озвучивал текст, составленный Ю Хэран. Излюбленными местами гоголей была не проточная речная вода, а прибрежные заросли или низины водохранилищ. Именно в таком месте камера запечатлела парочку белых гоголей, охотившихся за рыбой. Если одна из птиц ловила задремавшую рыбешку, то обязательно дружески делилась ею с другой.

Когда Ынсо смотрела, как птицы ловили серебристую рыбу, вдруг Сэ толкнул ее в бок:

– О чем задумалась?

– Я?

– А кто ж еще? Кто еще есть, кроме нас двоих, в этой комнате?

– Я просто смотрю телевизор.

– А мне показалось, что ты о чем-то думаешь.

– Вовсе нет… Я лишь подумала, что Ю Хэран красиво пишет.

– Жалеешь, что оставила работу?

Этот вопрос застал ее врасплох, и Ынсо на какое-то мгновенье задумалась, как Сэ может отреагировать на ответ.

– Ну, скажи честно. Жалеешь ведь?

– Нет. Мне хорошо сейчас, когда не надо ничего делать. Я слишком много работала раньше.

Так они проводили день ото дня.

Постепенно наступили зимние холода. Чем холоднее становилось, тем сильнее становились головные боли у Ынсо. Когда голова начинала болеть, днем ли это было или ночью, девушка выставляла стул на балкон и подолгу сидела там.

Иногда протирала листья орхидеи, которая стояла около книжного шкафа, а иногда и поливала ее. Как-то она заметила, что орхидея стала болеть – новые листья прорастали хилые, безжизненные. Превозмогая головную боль, сказала об этом Сэ, на что тот сильно рассердился: мол, когда растишь орхидеи, надо заботиться не о листьях, а о корнях. Он выдернул орхидею – с черного пучка подгнивших корней тут же спала сухая кожица, и обнажился корешок, похожий на проволоку.

Сэ простерилизовал ножницы и обстриг мягкие подгнившие корни. Ынсо была рядом и следила все это время за ним. Когда она увидела белые свежие корешки на срезах, то поразилась: «Какие белые! А цветы у нее? Белые ли они тоже?»

Сэ сходил в магазин и принес оттуда цветочный горшок, немного меньше того, в котором продали орхидею в магазине. В новом горшке на дне было насыпано сантиметра три удобренного чернозема и мха, чтобы укрыть корни. Видимо, специально попросил об этом. Сэ аккуратно положил в мох корни орхидеи и завернул их.

Ынсо сидела на корточках, наблюдая за умелыми движениями Сэ, и думала: «Я так ни разу и не видела, как она цветет».

Однажды ночью у нее опять начались резкие головные боли. Она осторожно, чтобы не разбудить Сэ, встала и прошла в туалет. Набрала в тазик холодной воды и опустила туда голову. Тут же, словно корни орхидеи, голова почувствовала воду, словно вздрогнув от холодна, боль на мгновение притаилась, но совсем ненадолго – быстро освоилась и снова заявила о себе.

Ынсо услышала, как Сэ открыл дверь спальни, и хотела вынуть голову из таза, но из-за нестерпимой боли продолжала держать в воде. Он вошел в туалет и, увидев в таком положении жену, поднял ее голову из воды.

– Что? Голова болит?

– Угу.

Успокаивая беспокойно дрожавшую Ынсо, Сэ погладил ее по груди. Заметив крепко сжатые от боли глаза, пылающее лицо, он принес стул и усадил ее на него. Потом опрокинул ее голову назад и погрузил в таз. В холодную воду добавил теплой и вымыл ей голову. Когда он набирал в ладони шампунь, от его аромата Ынсо открыла глаза.

– Закрой, а то пена попадет.

Нежно массируя голову, Сэ напенил волосы Ынсо, а потом тщательно их прополоскал. Промывая волосы, он продолжал массировать, нажимая в разных точках. Потом угрюмо вытер влажные волосы Ынсо, усадил ее впереди себя и долго причесывал, смотря на ее сильно похудевшие плечи: «Прости меня».

После обеда позвонили из школы, и он стал собираться. Его попросили поработать вместо коллеги, матери которого стало плохо – пришлось везти ее в больницу на скорой помощи.

Ынсо проводила Сэ до лифта, дождалась, когда он спустится вниз, вошла в дом и присела, но не прошло и пяти минут, как в дверь позвонили.

«Это, наверное, Сэ забыл что-нибудь», – подумала она, не спрашивая, открыла дверь.

Перед ней стоял Ван.

– Пришел посмотреть, как вы тут живете.

Молчание.

– Вот, значит, как вы устроились.

Ван без всякого спроса прошел в дом и стал прохаживаться по комнатам. Как вдруг удивленно заметил, что Ынсо все еще стоит перед дверью.

– Что смотришь? Я знаю, что Сэ ушел. Я видел, как он уезжал.

Молчание.

– А где у вас тут спальня? Там, что ли?

Осмотрев обеденный стол, балкон, книжный шкаф, диван, он направился в спальню, как Ынсо преградила ему путь, расставив широко руки.

– Что это значит?!

– А что? Смотрю, как вы тут устроились, совсем не так, как у всех.

– Уйди, прошу тебя.

Ван нахмурился и оттолкнул Ынсо в сторону.

– Уходи! Уйди, пожалуйста… Не уйдешь, я вызову охранника.

– Ну, вызывай же! – Ван скрестил руки и еще раз повторил, издеваясь: – Вызывай, тебе говорю!

Ынсо растерялась. Ей стало плохо только от одной мысли, а что, если Сэ войдет сейчас и увидит все это.

– Прошу тебя, ну пожалуйста.

– А что такого? Я ж тебе ничего не сделал. Просто хотел посмотреть, как вы живете.

Ван открыл дверь спальни и хотел войти в нее.

«Что происходит?!» – испуганно соображала по ходу Ынсо.

Ван переступил порог спальни. Девушка, еле сдерживая свое возмущение, подбежала к Вану, уже готовившемуся присесть на их кровать, и толкнула его в грудь.

– Нет!

Ван пошатнулся и поймал колючий взгляд Ынсо.

– Уходи… Ну что мне сделать, чтобы ты ушел?!

– Напротив вашего дома есть кафе «Орхидея», приходи туда… Прямо сейчас!

Молчание.

– Сможешь?

– Хорошо… Я обещаю, только уйди, прошу тебя!

– Если не придешь, я снова явлюсь сюда, – пригрозил Ван, оделся и вышел.

Как только он вышел, Ынсо упала на колени перед дверью:

«Что это было? Кто это был? Неужели сам Ван? Явь это или сон?»

Ынсо медленно встала, надела поверх одежды свитер, потом натянула носки, закрепила свои остриженные волосы приколкой и пошла в кафе.

Ван сидел у окна, заметив Ынсо, закурил. Девушка присела на стул перед ним и настороженно посмотрела: подбородок Вана уже не был чисто выбрит и чернел от щетины, на нем была уже не так безукоризненно чистая рубашка – явно выступали грязные пятна.

Ынсо почти оглохла от громкой музыки, гремевшей из спикеров в кафе.

– Что ты со мной делаешь? – перекрикивая шум музыки, сердито спросил Ван.

Не ожидая такого поворота, Ынсо прямо посмотрела ему в глаза.

– А? Я тебя спрашиваю. Что ты со мной делаешь?

Молчание.

– Говори!

– То же самое я хотела спросить у вас. Вы считаете, что так можно поступать? Как вы посмели прийти к нам домой?

– Вы да вы… Да хватит уже! Говори как раньше! Что, растерялась? Но зато ты только что говорила со мной как раньше.

– А какая разница?!

Ынсо закрыла лицо руками:

«Прошу, оставь меня в покое. Что вы все так взъелись на меня? – Она не могла сдержать слез. – Ой, только не реветь!» – молила она, но слезы продолжали течь по ее щекам. Она уткнулась лицом в стол.

В кафе все шумело. К ним подошел официант, увидев слезы Ынсо, тактично отошел к другому столику.

– Давай уйдем… – Ван встал и поднял Ынсо.

«Неужели я плакала?» – Девушка послушно встала, стараясь избежать назревающего скандала.

Ван усадил ее в свою машину и завел двигатель. Только когда машина выехала на дорогу, Ынсо спросила, куда он едет.

– Я сам не знаю, – резко отрубил Ван.

– Остановите!

– Да сиди ты спокойно! – ударив кулаком по рулю, прокричал Ван. – Извини. Я не хотел, чтобы вот так… Но где я мог еще тебя встретить? Почему ты оставила работу на телевидении?

Молчание.

– Звонил тебе домой, брал только Сэ. Просил позвать тебя к телефону, а он только и твердил, что тебя нет дома… Ну что мне было делать? Вот я и пришел к тебе…

«Неужели это правда?» – не верила Ынсо. Сэ ни разу ей не говорил, что звонил Ван.

– А с чего это вам мне звонить?

– Ынсо!

Молчание.

– Ну зови ты меня, как прежде – по имени, и говори мне ты! Если ты будешь меня так звать, я все смогу пережить.

Одной рукой Ван достал из пачки сигарету и засунул в рот.

«Куда бы поехать?» В мыслях он хотел поехать куда-нибудь в уединенное место, чтобы им никто не мешал, но почему-то направил машину в центр города.

Ван посмотрел на постоянно уплотняющийся поток машин. Машина справа хотела встать перед ними, но Ван плотно подъехал к стоящей впереди них машине, тогда водитель обгоняющей машины высунул голову и выругался.

Если бы это было раньше, то Ван тоже высунул бы голову и ответил ругательством на ругательство. Сейчас, подавив гнев, он стерпел, только посмотрел на хмурую Ынсо, сидевшую рядом со сцепленными на коленях руками.

«Да, Ынсо, если бы ты, как раньше, стала называть меня по имени, если бы только было можно вернуть то время, я бы смог выжить в этих городских джунглях. Мог бы утихомирить этот все время раздирающий меня гнев.

Ты смогла бы успокоить меня, а то я только и думаю, сколько затрат нужно для издания одного памфлета. – Ван хотел протянуть руку, чтобы взять руку Ынсо, но сдержался и лишь поправил сигарету. – Сигареты… – Он курил и думал: – Если бы это была прежняя Ынсо, она обязательно спросила бы сейчас: ″Зачем ты так много куришь?″ – А я бы тогда ответил: ″Да так, просто″. Но если бы она спросила сейчас, я бы обязательно ответил: ″Потому что хочу подержать твою руку″».

Почему-то перед ней Ван стал много курить. Почему-то каждый раз, когда она пила кофе или улыбалась, ему хотелось погладить ее волосы. Когда он видел, как девушка поднимает волосы, оголяя шею, ему хотелось поцеловать ее, но вместо того, чтобы прикоснуться к руке или губам, он почему-то тянулся к сигарете, вертел ее в руках, наконец закуривал.

Сегодня она уже не спрашивает, почему он так много курит. Если раньше, где бы то ни было, она окликала его по имени, а когда он спрашивал, зачем звала, отвечала, что просто так, то теперь она вовсе не называла его по имени.

«Неужели мы и вправду расстались? Неужели?!»

Даже когда Ван женился, когда они не виделись целый год, он не допускал мысли, что они потеряли друг друга.

Да, это Ван слишком поздно понял.

Только увидев Ынсо на свадьбе друга рядом с Сэ, Ван осознал:

«Да, мы же расстались».

Только тогда, когда она, не сумев скрыть волнение, убежала в туалет, когда он из окна туалета на третьем этаже увидел, как она выходит из здания рядом с Сэ, только тогда осознал:

«Я же расстался с ней».

«Как все это случилось? Как же безумно я скучаю по тебе, Ынсо!»

– Ты можешь говорить, что я сошел с ума, – сказал он, смотря в окно, в сторону скопившихся машин, а может и самому себе.

Не понимая, о чем это он говорит, Ынсо подняла голову и посмотрела мимо Вана на машины, на которые он смотрел.

– Нет, я на самом деле схожу с ума! – Рукой, которая все это время держала руль, он повернул к себе лицо Ынсо, смотревшее мимо него.

– Когда я представляю себе, как ты ешь или спишь вместе с Сэ, у меня все горит внутри. Если ты родишь ему ребенка, мое сердце не выдержит и разорвется.

Ынсо с трудом заставила себя посмотреть на Вана:

«Я такое уже пережила, когда думала, что надо с тобой расстаться, больше всего меня мучило то же самое чувство, что и тебя сейчас. Когда я думала, что ты ешь с другой женщиной, пользуешься с ней одним душем, спишь, мое сердце разрывалось на части.

Но сильнее всего меня загоняло в глубокую депрессию то, что вдруг у тебя будет ребенок от нее. Только от одной этой мысли, что твоего ребенка родит другая женщина, я сходила с ума».

Ынсо усмехнулась.

«Да, это было уже со мной. Я не сошла с ума, но потеряла всякий контроль над собой. Если бы тогда со мной рядом не оказалась Хваён, наверняка сошла бы с ума. Если бы ее не было со мной каждый день, если бы она не рассказывала мне о своих бедах, я бы не пережила той боли».

Хваён. Глаза Ынсо наполнились слезами.

«Хотя ее имя стало для меня еще одной раной, но за тот короткий промежуток времени, когда она была рядом, ей удалось сохранить меня.

Хваён. Ее невероятная любовь придала мне силы.

Тогда я поняла, что на свете есть женщина, которая живет в этом мире именно благодаря такой трудной любви. Если сравнить ее любовь с моей, то я и рядом не стояла с той любовью, которой жила она, – я только пыталась приблизиться к любви. Размышления об этом придавали мне силы».

Машина немного проехала вперед. Ынсо посмотрела на бегущую строку электронной рекламы:

«Только посмотришь и сразу захочешь – бюстгальтеры TREA», «Желатиновая капсула GRECAL дополнит недостаток кальция в слабых костях», «Новое поколение выбирает свой оттенок. Корейско-французская косметика 2NB», «На работе – мобильный телефон, на отдыхе – домашний, а когда не смогли взять трубку – автоответчик от фирмы MAXON».

– Поэтому… Поэтому я пришел к тебе домой.

Молчание.

– Хотел увидеть своими глазами, как ты живешь.

Молчание.

– Я ждал целых два дня, пока уйдет Сэ.

Вдруг с Ынсо что-то случилось – она перестала слышать, и вместо голоса Вана что-то гудело в ушах. Перед ней маячили то красные, то синие огоньки…

Синие слова рекламы на электронном табло сменили темно-желтые…

Ынсо знала, что это все означало: скоро начнутся головные боли.

Вот-вот одну сторону головы пронзит, словно электрическим током, острая боль. Вот-вот начнутся такие мучения, что она даже не сможет повернуть голову ни направо, ни налево.

Машина еще немного продвинулась вперед.

– Почему ты ничего не говоришь?

Машина проехала еще чуть-чуть, но Ынсо было не до Вана, она только твердила себе: «Только бы скорее выехать из этой пробки! Только скорее бы проехать все эти здания, все эти вывески, все эти двери и эту толпу народа!»

Машина проехала еще. Она только и думала, как бы скорее отсюда выбраться, выбраться из этого ревущего шума городского центра.

Еще пара шагов, и край пропасти.

А внизу, на дне этой пропасти, густо желтеют золотистые лилии.

«Какое пышное великолепие желтого цвета!» – удивлялась Ынсо.

К ней подошел Сэ и достал узелок, а в нем тоже цветущие желтые лилии. Мужчина развязал узелок, свернул платок пополам и завязал глаза Ынсо, после чего удалился. Ынсо с закрытыми глазами стала звать Сэ по имени:

– Где ты?

– Здесь.

Следуя за голосом, Ынсо приблизилась к самому краю пропасти. Еще всего лишь два шага, и она окажется на дне бездны. Головокружительную глубину дна пропасти прикрывали золотистые лилии. Еще только один шаг, и ее встретит бездна. Вдруг прямо перед ней очутился Сэ. Он спросил:

– Ты веришь мне?

– Конечно.

– Тогда иди!

Ынсо занесла ногу прямо над пропастью и тут, сильно содрогнувшись, открыла глаза.

Прямо перед ней был Ван.

В ее глазах все еще желтели золотые лилии на дне пропасти, все еще она живо ощущала это страшное головокружение в момент занесения ноги над бездной.

«Где я?» – недоумевая, Ынсо посмотрела на Вана.

– В машине, ты упала в обморок.

«В машине?» – Ынсо только помнила свое горячее желание скорее покинуть эту пробку, эти здания, эти вывески, эти двери, эту толпу. Когда машина немного продвигалась, она всем сердцем желала – только бы Ван поскорее вырвался из этого ревущего городского шума… Это все, что она помнила. Огляделась:

– Где мы?

– В больнице.

– Который час?

– Семь.

«Что?! Семь?!» – Ынсо испуганно подскочила на кровати. Сэ, наверное, уже пришел домой из школы.

– Полежи еще немного. Врач сказал, что тебе надо отдохнуть. Он сказал, ты была так переутомлена, что едва прощупывался пульс… Ты упала в обморок, видимо, заснула и проспала целых три часа напролет.

– Мне надо идти!

– Позвони Сэ.

Ынсо оттолкнула Вана.

– Мне надо идти!

– Черт побери, что Сэ с тобой делает?! Ты же не работаешь, откуда это переутомление и перенапряжение?! Ты когда спала, все кричала, что, мол, не надо, не надо, не делай этого!

Молчание.

– Что с тобой?!

Ынсо сжала кулаки и ударила Вана в грудь – не стой на моем пути. Сначала она ударила его, чтобы он пропустил, но потом, не сдержавшись, стала бить его в грудь. Она била и била, пока не ослабла и не опустила руки.

– Сейчас тебе лучше?

Ван притянул к себе Ынсо и обнял за плечи.

Ослабев, девушка не сопротивлялась и сидела, опустив руки.

Печаль вкрадчиво проникла в сердце Вана:

«Любимая моя», – ему захотелось погладить девушку по голове, как вдруг она, казалось, только что сидевшая без сил, очнулась и оттолкнула его от себя:

– Прошу тебя, отпусти меня домой.

– Я довезу тебя.

– Нет! Нельзя! Только не это!

– Ынсо!

– Прошу тебя, отпусти меня одну.

– Позволь хотя бы такси для тебя поймать.

– Нет! Оставайся здесь, уйдешь потом.

– Неужели это так необходимо?

– Пожалуйста, сделай так.

– Хорошо, езжай.

Ван, замерев, наблюдал, как Ынсо, даже не оглянувшись, выбежала из палаты, захлопнув за собой дверь. Он прикоснулся к дверной ручке, которую только что держала девушка.

Он еще долго стоял в глубоком унынии, держась за дверную ручку.

С трудом погасив страстное желание выбежать вслед за Ынсо, отпустил ручку, прошел к окну в палате и посмотрел на улицу.

Шатаясь из стороны в сторону и балансируя руками, Ынсо вышла из больницы. Во время их встречи собранные на затылке волосы теперь закрывали ее шею.

Ван посмотрел на кровать, где она только что лежала, там осталась ее заколка, поднял и снова посмотрел вслед удаляющейся Ынсо, – смотрел вслед даже после того, как она полностью исчезла из вида.

В руке – заколка, а душу, словно копьем, пронзила волна отчаяния:

«Я больше никогда ее не увижу. Это была наша последняя встреча».

Светало. Ынсо с трудом держалась на ногах, в голове все плыло. Когда она поднялась к себе, даже не надо было открывать дверь ключом, она была открыта. Хваён лежала на полу и даже не вильнула хвостом при виде ее. Грустными глазами собака наблюдала, как Сэ бросился к жене и обнял ее, так ласково обнял, так тихо закрыл за нею дверь, что девушка вся отдалась ему и чуть не заснула.

– Кто это был? – басом спросил Сэ, отнимая от своей груди голову Ынсо с закрытыми глазами. Она была так слаба, словно без сознания, а голос Сэ прозвучал так низко, что сразу и не поняла, что он от нее хочет, пока снова не услышала:

– Что за тип приходил к тебе? – Сэ усадил Ынсо на диван и продолжал: – Не старайся меня обмануть. Я уже все слышал от охранника. Когда я ушел, кто-то же приходил? С кем ты ушла и только сейчас вернулась?

С этих вопросов прошло часов пять или шесть, а Сэ все таким же низким голосом продолжал допрашивать Ынсо. В душе она кричала:

«Да говорю же тебе, Ван! Это Ван приходил сегодня сюда! Ох, только бы не произнести этого вслух…» Ей казалось, что смогла бы как-нибудь успокоить Сэ и пережить этот трудный момент, поэтому упрямо твердила, что никто не приходил, что просто ходила проветриться и случайно встретила Ю Хэран, с ней поужинала и вот только сейчас смогла вернуться.

Но потом выяснилось, что Сэ прекрасно знал, что Ынсо сидела с Ваном в кафе «Орхидея», даже знал точно, на каком месте; говоря все это ей, единственное, что не сказал, – он не произнес имени Вана вслух. Сэ по минутам знал, когда пришел Ван и когда Ынсо вышла вслед за ним.

Ынсо присела на корточки и съежилась. Сэ подошел к ней и тоже сел на корточки рядом.

– Помню, как в детстве я ждал тебя. Ты, наверное, тоже помнишь. Помнишь, соседский дом рядом с нашим домом, в котором возник пожар и сгорела вся крыша? Я впервые кому-либо об этом говорю… Это я его поджег. Уже не помню, как это получилось, но помню, что у меня загорелась ватная одежда, я так испугался, что открыл шкаф, бросил туда загоревшуюся одежду и снова закрыл. Тогда я был так мал и глуп, что думал: если плотно закрыть шкаф и огня не будет видно, то все и утихнет. Успокоившись, ушел играть, а когда вернулся, огонь разгорелся так, что перекинулся даже на соседний дом, который находился чуть ниже нашего.

Молчание.

– Давай поговорим начистоту. Обговорим все, пока не стало еще хуже. Мне кажется, что проблема в наших с тобой отношениях в том, что мы стараемся жить, размышляя как маленькие дети: огонь заперт, его не видно, и все спокойно. Но если мы это оставим как есть, все обернется хаосом. Все сгорит дотла, как сгорел наш дом.

Молчание.

– Давай прямо сейчас поговорим. Выскажем все, что у тебя на душе и все, что у меня… А потом все это похороним и начнем сначала.

Молчание.

– Давай? А?

Молчание.

– Кто к тебе сегодня приходил?

Молчание.

– Ван же приходил?

Молчание.

– Это ты его позвала?

– Нет.

– Тогда почему он явился?

Ынсо промолчала.

– Ладно. Тогда куда вы ходили?

– Мы поехали в центр, а потом я не помню.

– Что значит, не помнишь?

– Я упала в обморок… Когда очнулась, увидела, что я в больнице. Мне сказали, что я спала три часа. Я испугалась и скорее прибежала домой.

– Говори все как есть.

– Это все…

– Ладно, тебя же Ван довез?

– Нет. Я сказала, что поеду одна.

– И он согласился отпустить тебя одну?!

– Он хотел довезти меня, но я упросила его отпустить меня одну.

– И ты хочешь, чтобы я поверил, что это все?!

– Правда! Это все!

– Вы снова договорились о встрече?

– Мы не будем встречаться.

– Почему?

Молчание.

– А ты сможешь так жить? Пока меня не было, ты же позвала его в наш дом?

Молчание.

– Я тебя спрашиваю!

– Я не звала его.

– Говори всю правду.

– Это правда.

– Ты же любишь Вана?

Ынсо старалась всеми силами удержать тонкую ниточку еще не до конца затуманенного сознания. Ей было так трудно, что она не всегда понимала, что отвечает, но держалась за эту утончавшуюся ниточку сознания.

– Любишь?

Молчание.

– Говори!

Молчание.

– Любишь?

– Любила.

– А что не в настоящем времени-то? Почему? Сильно же скучаешь по нему?

Молчание.

– Хочешь, я передам ему, что ты его любишь?

Молчание.

– Ладно, хорошо. Давай начистоту. Сначала я все про себя расскажу. Еще до свадьбы с тобой у меня была женщина. Может быть, ты даже знаешь. Та самая, которая частенько заглядывала в мою мастерскую, она младше меня. С ней я спал пару раз. Но все это произошло из-за сильного разочарования в тебе. Когда ты так далеко держалась от меня, она была все время со мной. Я почти был ведом ею.

Ынсо встала, чтобы не слышать всего этого. Сэ придавил ее за плечи, чтобы усадить, но она вывернулась и прошла в другую комнату. Сэ прошел за ней и взял ее за подбородок.

– А ты?

Молчание.

– До чего вы дошли с Ваном?

Молчание.

– Ничего, говори! Я же тебе все рассказал. Говорю же тебе, давай все друг другу расскажем и начнем с чистого листа.

Молчание.

Ынсо оттолкнула руку Сэ и снова вернулась на диван в гостиную. Но мужчина и тут последовал за ней.

– Что? Не можешь меня простить за то, что я спал с другой? Да?

Молчание.

– Ничего, говори все как есть.

Ынсо посмотрела Сэ в глаза. Силы почти покинули ее, она с трудом осознавала, что происходит: «Значит, вот так и ты меня бросаешь. Вот так жестоко».

– Хватит, – оборвала она уже совсем слабым голосом. Ынсо посмотрела в грустные глаза Хваён, которые все это время наблюдали за ней. Казалось, что собака все понимает, она знает время, когда были нанесены раны и когда будут нанесены новые, которые оставят незаживающую рану в душе.

Сэ встал, открыл холодильник, достал молоко, налил в стакан и подал Ынсо. Она отпила половину. Он снова открыл холодильник и достал мандарины, положил их на тарелку и поставил перед женой.

– Ешь и рассказывай. Все расскажи, и забудем.

Молчание.

– Ничего. Давай друг другу все расскажем… Ладно, я еще кое-что расскажу. Это случилось в армии, когда я ходил в увольнительную…

– Хватит. Хватит уже! – совсем ослабев, Ынсо оборвала его.

– Когда ты первый раз переспала с ним?

Молчание.

– Когда это было?

– Когда мы приехали с ним из Исырочжи.

Это произошло, когда Ван бросил ее одну в поезде. Тогда…

Ынсо закрыла глаза: «После того случая, когда Ван бросил меня в поезде, я стала его любить. Неужели любовь – это не врожденная способность, а всего лишь придуманное состояние? Сначала я начала беспокоиться по поводу Вана, который бросил меня, а потом предположила, что это беспокойство и есть любовь. Однажды предположила, потом продолжила так думать и постепенно поверила в это».

– Это ты нашла его потом?

Молчание.

– Да?

Ынсо утвердительно кивнула.

– И с того раза все время?

Молчание.

– Да? Все время? – Сэ поднял голову Ынсо.

«Да, все время… С того дня до дня, когда мы оказались в Кёнчжу около обсерватории Чхомсондэ».

– Да? Я спрашиваю?

Ынсо кивнула.

– А после ничего такого не было?

Молчание.

– Я имею в виду, ты не беременела?

Ынсо оттолкнула Сэ. Он ринулся в сторону девушки, задел тарелку с мандаринами и уронил ее. Пока собирал все с пола, Ынсо кинулась в спальню и закрылась на ключ. Сэ стал стучать. Стучал минут десять. Пока он стучал, Ынсо стояла, прислонившись к двери.

На какое-то время все стихло. Оказалось, что Сэ нашел запасные ключи и открыл дверь. Ынсо села на пол.

– Говори же!

Молчание.

– Ты забеременела?

Ынсо с трудом подняла голову и толкнула Сэ. Тот схватил ее за руку.

– Что ты с ним сделала?

Молчание.

– Что?

– Я пошла в больницу.

– Вместе с Ваном?

– Одна.

– Ван знает?

– Нет.

Она поехала в ближайшую больницу от Исырочжи. Одна. Хотела сделать аборт, но так и не смогла. В поезде ее глаза покраснели от постоянных слез. Она ехала делать аборт, но каждый раз, когда поезд, постукивая, раскачивался из стороны в сторону, ее руки сами собой притрагивались к животу.

В Исырочжи она приехала ночью, но домой не пошла, а всю ночь напролет простояла на мосту, ведущем в деревню, и смотрела на мерцающие деревенские огни. При наступлении рассвета долго шла по увлажненной росой горной дороге, вышла в районный центр и до вечера слонялась по улицам.

Она подошла к своей школе, в которую ходила за многие километры столько лет, посидела там под тополем, под которым в детстве ее любимая учительница пересаживала цветы, а она наблюдала за ней.

Затем, набравшись смелости, снова пошла в центр города, но так и не смогла сразу пойти в больницу и начала снова слоняться без цели.

И даже тогда, когда она спотыкалась, руки сами собой хватались за живот. Когда ее попросили написать в анкете возраст отца ребенка, девушка внесла туда возраст Вана и удивилась, что они с ним были ровесниками.

Села на скамью и стала ждать своей очереди. Тогда ей было страшно сбежать из больницы. Было очень страшно. Произошел выкидыш. После всего случившегося она с трудом пришла уже в городскую больницу.

Женщина-врач, видимо думая, что Ынсо замужем, сочувственно сказала, что расположение матки у нее особое, будет трудно снова забеременеть, но это не значит, что совсем нет надежды. Врач сказала, что стоит только постараться. Если же вдруг Ынсо забеременеет, то надо быть очень осторожной и сразу же встать на учет.

Тогда Ынсо подумала:

«Если я буду жить с Ваном, я расскажу ему об этом в первый же день… Помнишь, как-то я позвала тебя сходить вместе со мной в буддистский храм? В ответ на мою просьбу ты спросил:

″А что это так неожиданно?″

Тогда я не смогла объяснить тебе причину. Но сейчас выслушай, что я не смогла тогда сказать. Никогда не забывай этого храма.

Август, солнечный день, желтая глина, поля между горных дорог, густо заросшие цветным горошком и лекарственными травами, иногда дикий фазан в испуге улетал в сторону леса, а вдали от храма виднелось синее море.

Мы шли с тобой по насыпной дороге, под ногами хлюпала не высохшая за ночь вода, тогда еще аист пролетел над водой, а я шагала вслед за тобой, держась сзади за твою спину, и чуть не плакала. Не забудь эти облезшие изображения Будды в храме, эту ледяную воду в тазике, звуки природы на фоне разноцветной храмовой росписи танчхон[30]…

Звуки природы…

А в них… пришедший ко мне, но так и не сумевший сделать ни одного вдоха, покинувший меня ребенок, и я, пришедшая его хоронить. В тот день с тобой, среди всего этого храмового великолепия, я шла принести ему жертвоприношение. Ты ничего не знал, скучая, зевал, а мне было так мучительно тяжело.

Как-то для себя решила, что в первый же день, когда мы начнем жить вместе под одной крышей, расскажу тебе это. Еще предложу: прежде чем снова зачать нашего ребенка – давай приведем в дом другого плачущего ребенка и воспитаем его как старшего. Ребенок, который сейчас где-то одиноко плачет, – он и станет нашим старшим ребенком. Воспитаем его как нашего первенца, а ребенка, которого я снова смогу родить, воспитаем вторым.

Я хотела тебе сказать это в наш первый день совместной жизни, но мы так и не смогли дожить до него».

Ынсо уткнулась в угол кровати.

«Лучше б мне вовсе не рождаться…»

Вновь весна

Не старайся познать помимо самого себя что-либо еще,

а постарайся проложить дорогу к самому себе.

Если невмоготу идти большой дорогой – иди маленькой,

а если и это невмоготу – спустись еще ниже

и живи, веря в себя.

Даже если кто-нибудь скажет, что любит тебя,

но вдруг захочет уйти от тебя, отпусти.

Пойми: все, что уходит, возвращается.

Но если же все-таки не вернется,

Знай – это было изначально не твое.

Забудь и живи дальше.

Простите меня

«Весенняя прогулка белого оленя к озеру Пэнноктам[31]».

Ынсо осторожно, чтобы не задеть заглавие статьи, вырезала фотографию белого оленя с длинной шеей. Девушке казалось, что он все время смотрит на нее, даже когда вырезала и подняла фото, и еще раз внимательно присмотрелась к нему. Белоснежный олень был запечатлен на фоне гор.

«Олень это или олениха?» На гордо поднятой голове оленя уже проросли рога, крошечные, меньше его белых ушей.

«Неужели весна?» – подумала Ынсо и произнесла вслух:

– Весна. Видимо, пришла весна. Весна…

Ынсо прошла на балкон и посмотрела вниз на площадку. Даже если сюда придет белый олень и где-нибудь присядет на площади, разница будет только лишь в фоне: и зимой, и весной площадь одинакова. Но нет, что-то изменилось.

Неужели ветер стал другим? Ынсо немного приоткрыла окно. Хотя и пишут, что белый олень вышел на весеннюю прогулку, здесь было еще холодно.

В ту зимнюю ночь, когда к ним внезапно явился Ван, а потом они с Сэ расстались, Сэ усадил ее перед собой и устроил допрос обо всем, что было у нее с Ваном. Вконец измучившись произошедшими в тот день событиями и расспросами, Ынсо призналась во всем.

Услышав ее слова, Сэ, как раненый зверь, еще долго молча сидел без движения, а с наступлением рассвета вышел на улицу и исчез в тумане, сказав лишь напоследок:

– В конце концов, осталось ли между нами хотя бы что-то, что можно было бы назвать любовью?

Он ушел ранним утром, и они увиделись только через четыре дня в его мастерской, столько времени стоявшей в запустении. За эти четыре дня Сэ сильно изменился, его лицо заметно осунулось. Когда Ынсо вошла в мастерскую, он разводил краски, собираясь начать, видимо, заново рисовать. Он сказал:

– Когда придет весна, делай что хочешь.

Ынсо с грустью посмотрела на спокойное лицо Сэ – спустя долгое время после той роковой встречи с Ваном на свадьбе она впервые увидела его спокойным. Она почувствовала: одновременно с тем, как из души Сэ исчезло то адское наваждение, из его души исчезла и женщина по имени Ынсо. Казалось, что он отпустил то, за что так долго держался, и теперь вернулся в свое прежнее состояние. Он больше не звонил, чтобы проверить, дома ли жена.

Так, Сэ ушел из дома и больше не возвращался.

Утром Ынсо приготовила рис и салаты, разложила по баночкам, приготовила одежду, плед, полотенце, мыло, книпсеры и кофеварку.

Когда вошла в мастерскую, мужчина обернулся, чтобы посмотреть, кто вошел, а потом, когда Ынсо уходила, еще раз повернулся ей вслед, но не больше.

Иногда к нему приходили друзья и вместе с ним пили чай. И смех, и голос Сэ смутно доносились до Ынсо как будто издалека: «Вот, оказывается, какой у него смех. Вот, оказывается, какой у него голос…»

«Когда наступит весна, что же мне захочется сделать?»

Как-то поздним вечером Ынсо загрустила и пришла в мастерскую. Сэ усадил ее рядом с собой и продолжил рисовать свою картину – мужчину, сидящего на крыше. Казалось, он совсем забыл, что Ынсо была рядом с ним. Только на рассвете, засыпая, Сэ сказал:

– Больше не приходи сюда. Я пойду своей дорогой.

Ынсо стояла на балконе, смотря на площадку, но вдруг, вздрогнув, обернулась…

Если бы… сейчас рядом с ней был Сэ, он укрыл бы ее плечи шалью, тогда бы ее волосы, достаточно отросшие за зиму, оказались бы под теплой тканью, и Сэ вытащил бы их и расправил по плечам. Но…

Ынсо опустила голову и, словно вышагнув из далекого прошлого, ступила в гостиную, взяла с книжного шкафа горшок с орхидеей и направилась к умывальнику. Наполнила раковину водой и поставила туда горшок. Листья орхидеи, видимо, тоже чувствуя наступление весны, позеленели.

Девушка налила немного молока в кружку, взяла тряпочку и стала протирать листочек за листочком. У самой земли она заметила маленький белый росточек молодого соцветия. Она прекратила протирать листочки и замерла перед цветком. Казалось, что она слышит, как корни орхидеи с шумом поглощают воду.

«Он изменился. Он уже не такой, как прежде».

Она поставила орхидею на прежнее место, вернулась к столу и положила фотографию белого оленя поверх других. Если, читая газеты, встречала фотографии, которые относились к наступлению весны, вырезала их – таких фото у нее скопилась целая кипа.

А началось это с одной фотографии белых гусей из Сеульского зоопарка, которые, нежась в теплых лучах весеннего солнца, плавали в пруду. Потом она вырезала серую цаплю, которая только что прилетела с юга и вила гнездо. Затем шли разные фотографии – пушистых почек вербы, цветущих в теплую весеннюю погоду; манекенов на витринах магазинов, которые уже скинули толстую зимнюю одежду и переоделись в яркие весенние наряды; бутонов нарциссов и слив, цветение которых уже началось на южных островах.

Ынсо подозвала свою собачку и посадила на колени. Хваён потерлась о ее непропорционально потолстевшие бедра.

– Будешь ли ты мороженое? – пробормотала себе под нос Ынсо. Пересадила собачку на диван и вытащила коробку мороженого из морозильника.

Хваён съела две ложки и больше не притронулась к нему. Девушка попыталась заставить ее еще съесть мороженого, но потом съела все сама, до самого дна, без остатка.

«До наступления весны…»

Ынсо смяла коробку из-под мороженого, выкинула в мусорное ведро и открыла рисоварку. Положила рис в ту же тарелку, из которой она недавно ела холодную лапшу, смешала его с оставшимися салатами и, сев за стол, съела все это. Не прожевав еще прежнюю еду, она запихнула в рот другую ложку риса и тут встретилась глазами с Хваён, которая, тихо сидя на диване, наблюдала за ней.

Ынсо отложила ложку, прошла в туалет, открыла крышку унитаза и попыталась стошнить только что съеденные мороженое и рис. У нее не получалось, но она, глубоко засунув палец в горло, все равно заставила себя это сделать. Измучившись, закрыла унитаз крышкой, положив на нее голову, долго сидела в таком положении.

После того как Сэ запретил ей приходить в мастерскую, он так ни разу больше и не пришел домой. Она даже не могла позвонить ему, так как в мастерской не было телефона. Сначала какое-то время надеялась, что он все-таки позвонит, и ни на минуту не выходила из дома.

Ей звонили, но не Сэ.

Звонила Ю Хэран, мама и даже дважды звонил Ван. Один раз он даже сказал, что приехал в кафе «Орхидея» и ждет ее там. Но Ынсо так и не вышла. Через два часа Ван перезвонил снова и спросил:

– Неужели я больше никогда не увижу тебя?

Ынсо, не ответив, повесила трубку. Она думала, что Ван снова заявится к ним домой, но он так и не пришел. Устав ожидать звонка от Сэ и отвечать на чужие звонки, в один прекрасный день она просто выдернула телефонный шнур из розетки.

Теперь каждый раз утром, открывая глаза, отказывалась проживать этот день и снова засыпала; так день за днем проспала всю зиму.

Когда приоткрывала глаза, видела, что уже вечер, привставала, а потом, подумав, что все равно уже поздно, ложилась опять. Иногда, просыпаясь, вставала и чем-то перекусывала. Поев и не в силах преодолеть дремоту, снова добиралась до кровати и засыпала. Откуда только взялся такой аппетит.

В опустевшем доме Хваён тихо лежала то под столом, то на диване и грустными глазами наблюдала за Ынсо – та то просыпалась, то открывала холодильник, – за ее лицом, кистями рук, начинающими сильно распухать.

Ынсо подняла голову с крышки унитаза и намылила лицо. Специально, чтобы не видеть своего отражения в зеркале, не открывала глаз. Но даже когда смыла пену и вытерлась полотенцем, не разомкнула веки. Пока так умывалась, послышался телефонный звонок.

«Не может быть! Я же выдернула шнур! – замотала головой девушка. – Я больше не буду ждать звонка».

Всю зиму напролет, все то время, пока у нее был выключен телефон, в ее ушах слышался телефонный звонок. Все-таки протянула руку, взяла трубку и, спросив в пустоту: «Алло?» – уронила трубку.

Когда закрыла глаза, перед ней возник размахивающий зонтом Сэ, и она быстро открыла глаза. Хотя раны уже затянулись, места, где они были, все еще болели. Она достала из аптечки мазь и смазала ранки, но даже сейчас ощущала жжение.

«До того, как начнут цвести цветы…»

Открыв глаза и повесив полотенце, она вскользь все-таки увидела себя в зеркале и остановилась, рассматривая. Протянула руки и стала ощупывать свои заплывшие веками глаза, разбухшие чуть ли не до высоты носа щеки, исчезнувший под носом желобок, тонкие губы. Она трогала себя, как будто трогала совершенно чужого, незнакомого ей человека.

«Да, еще до того, как расцветут цветы…»

Словно вспомнив о чем-то, Ынсо вышла из туалета и прошла в спальню. Села перед зеркалом и намазала лицо, ставшее совершенно неузнаваемым, тоником и лосьоном, а потом питательным кремом. Ей показалось это очень жирным, взяла салфетку и вытерлась. Заколола волосы и открыла платяной шкаф. Надела водолазку и хотела натянуть поверх жилетку, но та не подошла. Сняла ее, надела пиджак, но в плечах так сильно давило, что казалось, он вот-вот разойдется по швам. В поисках подходящей одежды она перебрала все, что у нее было. Наконец надела осеннюю кофточку, полосатую юбку в складку, накинула пальто и вышла из комнаты.

– Пошли!

Ынсо взяла на руки Хваён и вышла на улицу. Прошла к машине и усадила собаку на переднее сиденье рядом с собой. Завела мотор и погладила питомца по спине:

– В Исырочжи тебе будет хорошо. Там ты можешь лаять, сколько вздумается, да и бегать, сколько захочешь. А я больше не могу заботиться о тебе.

Через четыре часа она остановила машину перед мостом, ведущим в деревню. Солнце уже село, но еще не стемнело. Ынсо сидела в машине в ожидании ночи.

Приехала с одной мыслью:

«Только посмотрю на маму и уеду. Поручу ей Хваён и уеду».

Хотя и говорили, что пришла весна, за мостом на крышах домов все еще белел снег. Ынсо глазами поискала занесенную снегом крышу дома Сэ. С наступлением весны на их дворе набухнут почки гранатового дерева, а потом оно пышно расцветет. Обязательно расцветет. Цветы гранатов… Эти багровые цветы когда-то в детстве, раскачиваясь и опадая при каждом дуновении ветра, щекотали ее щеки. А под ними проходило время, оно шло и уходило навсегда.

Когда стемнело, Ынсо вышла из машины, взяла Хваён и пошла к деревне. Как же долго она не ходила навстречу этим домам с зажженными окнами. Какая непроглядная темнота в этих местах. Настоящая тьма.

Ынсо вспомнила город: светящиеся фонари и огни магазинов не давали тьме поглотить город. Даже если бы в городе была такая вот деревня, она не смогла бы долго прятаться ото всех. Сейчас было так темно, что, если кто-то и встретился бы ей на пути, нельзя было разглядеть лица.

Собачонка, видимо, испугавшись этой темноты, прижалась к Ынсо и заскулила. Девушка прижала ее посильнее и прошептала, посмотрев на мелкие звезды на самом краю этой тьмы:

– Ничего, ничего страшного.

Ворота были открыты. Под хурмой во дворе лежали высокие сугробы. Ынсо прошла их и поднялась на порог. Боясь, что мама испугается, если она неожиданно откроет дверь, специально постучала.

– Кто там?

Молчание.

– Кто?

Не дождавшись ответа, мать сначала открыла дверь комнаты, а потом и дверь мару. Увидев перед собой на пороге Ынсо с собачкой в руках, оторопела, не веря своим глазам, и, притронувшись к рукам дочери, сказала:

– Что случилось? Приехала, даже не позвонив…

Мать потянула ее за собой и усадила прямо у печки. Ынсо опустила на пол собачку, и та тут же припала к полу.

– Будешь есть?

– Я ненадолго.

– Да куда ж ты? В такую позднюю ночь?

– Да.

– И даже не заедешь к свекрови?

– Я приехала только вас повидать.

Только тогда мать заметила помятое, неухоженное лицо дочери.

– Что у тебя с лицом?

– А что?

– Не болеешь ли? Ты сама на себя непохожа.

Молчание.

– Что случилось?

Ынсо взяла Хваён и стала пододвигать ее к матери: толкала, толкала, а та всем телом упиралась.

– Прошу тебя, позаботься об этой собачке.

– Куда-то уезжаешь?

– Да.

– Куда?

– Далеко.

– А муж?

– Мама! – взмолилась Ынсо.

Мать перестала расспрашивать и посмотрела на неё.

Ынсо говорила ей «мама» только тогда, когда этого нельзя было избежать. А тут впервые за долгое время назвала ее мамой и поджала губы, в ее глазах застыла страшная усталость. Заметив это, мать прекратила расспросы.

Хотя девушка и сказала, что ненадолго, она тут же прикорнула и заснула. Мать посадила собачку у печки, достала одеяло и подошла к Ынсо, чтобы укрыть. Заметив, как невероятно она располнела, потрясла ее:

– Открой глаза… Что происходит?

– Разбуди меня рано утром. Очень рано. Еще до рассвета.

На рассвете, когда Ынсо открыла глаза, в изголовье стоял накрытый стол с завтраком.

Как только поднялась, мать сложила одеяло, достала пиалы под рис, нарезала тофу, поставила кастрюльку с супом из кимчхи и открыла крышку. Из пиалы с белым горячим рисом клубами поднимался пар.

– Я боялась, что вдруг ты, как вскочишь, сразууедешь, вот и… Поешь хоть, умойся да оденься. Я давно уже хотела вот так, специально для тебя, приготовить что-нибудь. Только для тебя одной, чтобы рядом не было никого. Ведь я ни разу так для тебя ничего и не готовила. Вот и решила приготовить сегодня утром. Если б я только знала, что ты приедешь… А это все, что у меня есть… Даже если и не очень хочется, все равно поешь, ради меня.

Ынсо взяла ложку.

В тарелке с тончхими[32] плавало яблоко, маленькие зеленые перчики, ниточки зеленого лука, рядом стояла тарелка с поджаренной до золотистой корочки рыбкой, тарелка с алой кимчхи – видно, только что вынутой с самого дна глиняного горшка; тарелка с мясом, тушенным в черном соевом соусе и разорванным на мелкие пряди; рядом в глиняном горшке засоленные листья перца; в тяжелом глиняном горшочке ттукбеги – омлет, приготовленный на пару; промасленные и посыпанные мелкой солью пластинки жареного кима.

Ынсо цепляла палочками и пробовала все из каждой тарелки понемногу до тех пор, пока мама не встала и не вышла, чтобы принести ей пиалу с теплым рисовым напитком суннюн.

Ынсо быстро отодвинула от себя стол и хотела уже выйти из комнаты, как ее собака, лежавшая все это время у печки, встала и направилась вслед за ней. Ынсо присела и погладила ее по спине:

– А ты с сегодняшнего дня будешь тут жить, как простая собака, по-собачьи.

Ынсо впихнула в комнату все никак не отстававшую от нее собачонку, которая как сумасшедшая стала скрестись в дверь. Как тогда, когда мужчина Хваён однажды оставил ее и уехал. Тогда она, закрытая в ее машине, скребя когтями по стеклу, металась и горестно смотрела вслед уезжавшему хозяину.

– Когда уеду, растите ее во дворе. Не надо, как я, а как вы хотите.

Вслед за Ынсо вышла и мама, в ее руке была корзинка, в которой был нарезанный батат, рис, семена дикого кунжута, высушенная зелень дайкона.

– Что это?

– Когда ты уйдешь, я рассыплю это в горах.

– В горах? Зачем?

Молчание.

– Зачем?

– Снега много навалило, зверям есть нечего. Вот я и приготовила для них.

Забрезжил рассвет. Выйдя на туманную дорогу, Ынсо сказала, что машину оставила у моста и попрощалась. Переходя через мост, обернулась. Мама все так же стояла в мутных лучах рассвета. Ынсо махнула ей рукой, чтобы та скорее возвращалась домой, но та даже и не пошевелилась. Девушка прошла еще несколько шагов и вернулась к матери:

– Давайте вместе пойдем в горы. Потом я провожу вас до дома и поеду.

Проходя по насыпи, в поле они увидели дикую утку, высунувшую из зарослей сине-зеленую голову. Мать почерпнула из корзинки овощи и крупы, бросила в сторону утки.

– Всю зиму они жили парой, да, видимо, умерла самочка-то…

«Дикая утка? – Ынсо взобралась на насыпь и стала смотреть, как утка подбирала брошенную сухую зелень. – Странно, ведь утки водятся стаями, почему же на этот раз она одна?»

Раньше тут за насыпью водилась целая стая уток. Было так приятно наблюдать, как эти шумные утки ныряли за водорослями в воду. Однажды отец Сэ поймал одну дикую утку и закрыл ее в птичнике. Но Сэ, сжалившись над бедной дикой уткой, посаженной вместе с домашними, позвал Ынсо, завернул утку в одежду, а потом выпустил снова на волю у этой насыпи. «Может, это родственник той самой утки?» – девушка продолжала смотреть на одинокую дикую утку.

На горной дороге, припорошенной снегом, отчетливо виднелись следы одинокого путника, – они накладывались друг на друга, видимо, этой тропинкой зимой ходила только одна мать. В свете зари Ынсо посмотрела на удаляющиеся от нее следы, а потом сама зашагала, ступая по следу матери – в ее след.

– Всю зиму я звонила тебе, ты не брала трубку, – произнесла мать.

Молчание.

– Я и к Ису ездила в армию. А звонила я, чтобы позвать тебя съездить к нему вместе со мной…

Молчание.

«Видимо, она вот так, всю зиму, каждое утро ходила по этому следу в горы». Ынсо продолжала идти за матерью, аккуратно ступая по ее следам. Мать шагала и все разбрасывала вокруг себя по снегу содержимое корзинки. Она старалась бросить как можно дальше, размахиваясь изо всей силы. Было слышно, как падает на снег батат, как рассыпается рис, и вот, посреди этих звуков, сквозь леденящий утренний рассвет, мать неожиданно обернулась:

– Жизнь не принадлежит нам. Более того, жизнь – это не то, что мы можем прекратить по своему желанию.

Мать глубоко заглянула в глаза Ынсо, словно спрашивая, а не хочет ли и она попробовать покормить зверушек? Потом попыталась вложить сушеную зелень в руки дочери, но Ынсо выпустила зелень, и та упала на снег прямо под ее ноги.

Без света мне не видно твоего лица…

В пустой квартире, где не было даже собачки, Ынсо частенько стала разговаривать сама с собой. Как-то позабыв, что отвезла собачку к матери, сделала для нее ужин и стала везде искать – под столом, на диване, но потом вспомнила и пробормотала: «Ах да! Я же ее увезла в деревню».

Как-то, проснувшись утром, по привычке позвала Сэ, но после этого стало так пусто, что прошла на кухню и открыла холодильник. В последнее время выходила из дома только для того, чтобы купить что-нибудь поесть.

С какого-то времени стала доставать фотоальбом Сэ, сидя на корточках, листать его: перед ней проходили детство мужа, его школьные и университетские годы. Она смотрела, как он рос и менялся, смотрела еще и еще. На некоторых фотографиях рядом с ним стояла она сама: где-то с высоко поднятой прической, где-то с волосами до плеч, где-то с косичками, а где-то и с пышно распущенными длинными волосами.

Рассматривая, Ынсо начинала гладить на фотографиях свои волосы, лицо Сэ. Когда она прижала фотографию к щеке, в глазах появились слезы и потекли по щекам, и впервые пожалела о том, что уничтожила свой собственный фотоальбом.

Это случилось, когда умерла ее подруга Хваён: она стала переезжать и, упаковывая вещи, сожгла все свои фотографии. Когда Сэ спросил, зачем она это делает, ответила, что хочет начисто забыть все, что навевает теплые нежные воспоминания. Муж не унимался:

«Сжечь фотографии – это не значит забыть».

Он пытался вразумить ее, но она сожгла все до единой фотографии.

Ынсо приложила фотографию Сэ к своей щеке и прошептала:

– Ты был прав: фотографии сгорели, а я ничего не забыла. Расстаются не потому, что больше не могут встречаться. Постепенно пережитое накапливается в душе. В душе оседают целые периоды жизни, некоторые из них ни в коем случае нельзя ворошить. В таких случаях, хотя и сожжешь все фотографии, душа все равно ничего не забудет.

Ынсо оделась.

«Завтра начало учебного года в школе[33]. Надеюсь, что Сэ не забыл», – с этими мыслями вышла из дома, прихватив с собой подвешенные на двери колокольчики, которые несколько лет назад подарил муж перед наступлением весны. Она положила колокольчики в карман и села в лифт. Выйдя на улицу, какое-то время постояла, смотря на свою машину, потом передумала садиться в нее и направилась в сторону кафе «Орхидея».

На улице весна уже вступила в свои права: не только манекены переоделись в весеннюю одежду, но и люди оделись в свежие весенние костюмы. Пройдясь немного, сняла жакет и взяла его в руки, но через некоторое время, заметив сильно выступавший даже через свободную блузку живот, снова оделась и застегнула жакет на все пуговицы. На лбу выступили капельки пота, и ей стало тяжело дышать.

Приближаясь к мастерской Сэ, думала, что ему скажет.

После той ночи допросов, учиненных мужем, так ни разу и не пришлось спокойно поговорить с ним. Он не дал и секунды вставить слово.

После той ночи, нет, даже после того раннего утра, когда Сэ ушел в свою запущенную мастерскую, Ынсо одна четыре дня подряд сидела на полу у стены. Совершенно без движений, словно остолбенев, – так сильно поразили ее последние слова мужа:

– Осталось ли между нами хотя бы что-то, что можно было бы назвать любовью?

Вахтер, завидев Ынсо, не смог скрыть удивления и вытянул шею – так сильно изменилась, что он с трудом узнал ее и, когда поздоровалась, растерянно глядя на нее, только кивнул в ответ.

Сэ, видимо, куда-то вышел, дверь мастерской была закрыта. В двери виднелась записка: «Здравствуйте. Я ждала вас два часа, но теперь мне надо идти. Вчера вы ничего не говорили, что куда-нибудь уйдете, вот я и решила зайти. Где вы сейчас? Сегодня вечером я приду еще раз… Чеён».

– Чеён? – Ынсо еще раз прочитала это имя.

Достав из своей сумки ключи, Ынсо открыла дверь и вошла внутрь. Она ожидала увидеть беспорядок, но, к удивлению, в мастерской все было на своем месте. Посмотрела на законченную картину с сидящим на крыше раздетым до пояса мужчиной. Крыша, на которой он сидел, была покрыта черепицей. Взгляд мужчины был устремлен вдаль. Картина все еще стояла на мольберте, отчего казалось, что Сэ только-только закончил ее. Единственное, что он добавил, – это дерево хурмы с сидящим на нем мужчиной с ножом в руках. Если внимательно приглядеться, то можно было увидеть, что мужчина чистит кожуру хурмы, не срывая ее с ветки, а только притянув к себе.

Ынсо достала из сумки колокольчики, повесила их на дверь и качнула. Еле слышный звон раздался в пустой мастерской.

– Что же тогда сказал Сэ, когда дарил мне колокольчики? Вроде того, что «этот звук проникает даже в самую глубину кочана капусты…» Да, он может проникнуть в любое сердце, даже самое закрытое.

Прошло два часа, но Сэ так и не пришел. Ынсо написала записку:

«Не забыл ли ты, что завтра начало учебного года? Возвращайся сегодня домой. Хоть переоденешься и пойдешь на работу из дома. Я буду ждать».

Девушка села в автобус и поехала домой. На две остановки раньше она вышла и зашла на рынок.

– Не проходите мимо! – окрикнула Ынсо какая-то бабушка, продававшая очищенный чеснок и зеленый лук, а когда девушка обернулась, протянула ей какой-то мешочек и улыбнулась:

– Это ростки ячменя. Сварите с ними двенджан-гук. Вкусно.

– Ростки ячменя? – мимо проходили две женщины, и одна из них, услышав, что говорила старушка, переспросила ее снова:

– А это правда ростки ячменя?

– Да, говорю же!

– Разве может быть у них какой-нибудь вкус в это-то время? – женщина поморщилась, и они прошли мимо, ничего не купив.

«Разве в наше время остались еще люди, которые сеют ячмень?» – Ынсо подошла к продавщице.

Когда она была маленькой, они частенько ходили на поле топтать ячмень. Взрослые говорили, что он хорошо растет, если его плотно притоптать к земле. Тогда эти зелененькие росточки казались Ынсо такими несчастными, а то, что их надо сильнее топтать, воспринималось за пустой звук. Казалось, что росточки сломаются и больше никогда не смогут выпрямиться, поэтому девочка никак не могла заставить себя топтать их. Но, к ее большому удивлению, вскоре истоптанный ячмень прорастал и заполонял все поле своей зеленью, полной жизни.

Она вспоминала, как мама варила им суп из ростков ячменя. Но в полях их деревни Исырочжи уже много лет как не сеяли ячменя. Прошло столько лет с того времени – девушка даже не припомнит, когда в последний раз видела ячмень в Исырочжи, но запомнила тот миг, когда однажды приехала во время сбора урожая и увидела горящие ячменные поля – это запомнилось и стало ее последним воспоминанием.

Потом она узнала, что поля подожгли потому, что некому было убирать ячмень. Под лучами весеннего солнца подхваченный ветром огонь моментально распространился по просторному пожелтевшему от поспевшего ячменя полю. В округе стояла плотная дымовая завеса и крепкий запах гари.

На рынке было полно весенних трав, начиная с рассады астры юмены, были здесь пушистые листья иксеридиума, пастушья сумка и много чего другого. Многие травы только что были принесены из леса, и от них исходил такой густой аромат.

Ынсо купила дикого чеснока, пастушью сумку, немного полыни и молодой капусты, еще не завязавшейся в кочан. Потом зашла в магазин одежды и купила широкую кофту, спускающуюся ниже бедер, и юбку в складку на размер больше прежнего.

Вернувшись в дом, Ынсо опять по привычке стала искать Хваён, водила рукой по воздуху, словно гладя собачку, опомнившись, что ее больше нет рядом, выложила свои покупки на стол.

Чтобы сделать суп понаваристее, она взяла воду от вымытого риса, развела в ней соевую пасту и положила туда ростки ячменя. Суп закипел, и по кухне разлился вызывающий аппетит запах.

Обварила кипятком вымытую зелень, отжала и смешала с кунжутным маслом и молотыми семенами кунжута, добавила зеленый лук, измельченный чеснок и хорошенько перемешала.

Но Сэ так и не приходил.

Ынсо посмотрела на часы, которые показывали уже два часа ночи. Она все надеялась, что Сэ придет переодеться перед школой, но он не пришел.

Когда настало утро и прошло достаточно времени после начала уроков, Ынсо подключила телефон и позвонила в школу. Трубку взял Сэ, мрачно сказав:

– Да?

– Почему ты не пришел домой? Ты переоделся?

Молчание.

– Дома не…

Сэ сказал, что перезвонит, и положил трубку.

Но он так и не перезвонил, а Ынсо, сидя перед телефоном в ожидании звонка, все смотрела на накрытый стол. Салаты из весенних трав, приправленные соевой пастой двенджан и перечной пастой гочуджан, уже стали менять свой цвет. Запах кунжутного масла и кунжутных семечек уже давно испарился – все выглядело теперь совсем по-другому.

Ынсо плотно зажмурила глаза.

Словно раненная навылет, неподвижно ждала Сэ до следующего утра – смотрела на часы, наблюдала, как светает за окном, и опять переводила глаза на накрытый со вчерашнего дня стол.

Она вернулась в то же состояние, в котором уже была раньше: сначала так ждала Вана, а теперь – Сэ. До позднего вечера сидела, смотря на стол.

Как странно вернуться к тому же состоянию. Прошли долгие, как длинный туннель, дни, все равно вернулась на тот же круг – к прежнему своему состоянию.

Прошло восемь дней.

Сэ позвонил в дверь, чтобы взять одежду, но Ынсо не открывала. Он достал ключ и открыл – его сразу же объял ужасный запах, от которого он тут же зажал нос.

Три или четыре дня назад звонил, чтобы Ынсо принесла одежду, но она не брала трубку, вот и пришел сам. От стоящих на столе салатов исходило ужасное зловоние.

Сэ испугался и стал звать Ынсо.

Быстро открыл дверь рабочей комнаты Ынсо – ее не было, побежал в спальню – девушка лежала на кровати. Она кое-как приоткрыла глаза и мутным взглядом посмотрела на шум открывшейся двери. Увидев обессиленную жену, Сэ не удержался:

– Что происходит?!

Ынсо лежала как призрак.

– Ты что, не чувствуешь этой вони?!

Глаза смотрели на Сэ, но они не фокусировались на нем, казалось, что Ынсо была без сознания. Продолжая ее тормошить, он закричал:

– Что такое происходит?!

Ынсо так и не ответила и закрыла глаза.

– Открой глаза!

Не зная, что делать с женой, увядающей на глазах, схватил ее за плечи и стал трясти. Трудно понять, отчего у нее не было видно глаз: то ли оттого, что они сильно опухли, то ли оттого, что она сильно располнела.

Сэ продолжал трясти ее расплывшееся тело, но Ынсо так и не смогла открыть глаз. Муж уложил ее в кровать и вышел на кухню. Выкинул все салаты в мусорное ведро, открыл кастрюльку на плите и снова зажал нос.

– Ростки ячменя, что ли? – Он взял кастрюлю, вылил содержимое в раковину и смыл водой.

Достал немного риса, залил большим количеством воды и долго-долго варил, чтобы накормить Ынсо этой кашей, но так и не смог ее накормить.

– Что ж это такое?!

Он долго еще пытался ее накормить.

Хотя зашел домой только для того, чтобы взять одежду, так и не смог вернуться в мастерскую, потому что Ынсо ничего не собиралась делать – лежала на кровати и не могла встать.

– Зачем выключила телефон? – Сэ снова включил телефон.

Звонили Ю Хэран и мать, но, когда муж передавал трубку, жена ничего не говорила, а только опускала руку с трубкой.

Прошли весенние каникулы.

Ынсо немного стало лучше, стала вставать утром и варить рис, но она по-прежнему ничего не говорила.

Когда Сэ возвращался с работы, телефон был снова выключен. И хотя мужчина снова включал телефон, строго наказывая не выдергивать телефонный шнур из розетки, на следующий день он опять был выключен. Когда мужчина уходил, Ынсо закрывалась и никуда не выходила из дома, приходилось самому идти за покупками.

Как-то раз Сэ вернулся с работы немного раньше обычного и увидел, что Ынсо вышла на улицу и сидела перед домом. В тот день он должен был встретиться на выставке с Чеён, но она не пришла. Утром, еще до ухода в школу, предупредил, что опоздает, чтобы Ынсо сама поужинала и ложилась спать, но, когда подходил к дому, издалека заметил, что около дома на корточках сидит какая-то женщина. Еще удивился: что за женщина может так сидеть.

Женщина вся съежилась и казалась маленьким ребенком; приблизившись, узнал в этой женщине Ынсо.

– Почему ты здесь? – удивленно спросил, подхватил Ынсо под мышки и поднял. – Почему ты так сидишь?

Ынсо не отвечала.

– Я тебя спрашиваю, что ты тут делаешь?

Ынсо слабым голосом пробормотала:

– Тебя ждала.

– Я же тебе сказал, что опоздаю.

Ынсо мотнула головой:

– Все равно ждала.

Ынсо продолжала пухнуть и все больше слабела, но все равно пыталась ухаживать за Сэ, как-то даже открыла ему дверь, заслышав его шаги по лестничной площадке.

Сэ часто наблюдал, как, стоя у кухонной раковины, Ынсо перебирала и мыла овощи, которые он купил, и все думал: «Та ли это женщина?»

Во что бы она ни одевалась, казалось, что все не идет; что бы она ни делала, получалось неуклюже.

За зиму на лице Ынсо появились странные морщины. Когда она стирала или гладила, ее морщины были заметны еще сильнее. Узкие плечи, а ниже – неравномерно оплывшее тело.

Если раньше у нее было маленькое лицо с четко очерченным подбородком, то сейчас линия подбородка как будто смялась.

«Та ли это женщина? – Сэ не знал, что и предпринять, и только смотрел на медленно передвигающуюся или вовсе неподвижную Ынсо. Ее ранее спокойные движения стали слишком уж замедленными. – Она ли это? Эту ли женщину любил? С этой ли женщиной я так жестоко обходился?»

Воскресное утро.

Сэ почерпнул из тарелки рис, а Ынсо положила ему на ложку тушенные в черном соевом соусе анчоусы. Мужчина заметил, что ее палец был замотан пластырем.

– Что у тебя с пальцем?

Молчание.

– Я тебя спрашиваю?!

Сэ переспросил ее раза три, но она не ответила. Наверное, порезалась. В последнее время она часто забывалась, как-то поставила перед мужем тарелку под фрукты и пошла на кухню за ножом, но, как только туда зашла, забыла, что ей было нужно, и в таком состоянии, не зная, за что взяться, порезалась.

– Сегодня к нам придет Ю Хэран, – сказал Сэ.

Молчание.

– Вчера она звонила, и я попросил зайти к нам.

Молчание.

– Она придет около трех.

Молчание.

– Встреть ее хорошо.

На эти слова Ынсо улыбнулась.

– Вот, молодец. Вот так и улыбайся дальше.

Сэ не мог выдержать улыбки Ынсо и тут же наклонил голову: когда она улыбалась, ее лицо уродливо искажалось.

Он обманул, что звонила Ю Хэран, на самом деле, понимая, что Ынсо больше нельзя оставлять одну, сам дозвонился до нее и попросил зайти, так как чувствовал, что ему одному не справиться.

– Ынсо необходимо говорить, говорить, неважно что. Я хочу сделать все, что в моих силах, но она перестала говорить. – Сэ объяснял, в каком состоянии находится жена, после этого Ю Хэран только и повторяла:

– Да что вы говорите! Не может быть, чтобы Ынсо, да вот так!

Ынсо перестала слушать музыку, читать книги и даже смотреть телевизор.

Но иногда ела с таким аппетитом и в таких количествах, что Сэ только поражался, как она могла столько съесть. Он был настолько поражен, что хотел в такие моменты выхватить у нее тарелку. Но, съев все дочиста, Ынсо шла в туалет, и ее выворачивало наизнанку, а после, на протяжении долгого времени, и крошки не брала в рот.

Беспокоясь о ее здоровье, Сэ аккуратно подносил к ее рту молоко, когда ему казалось, что она вот-вот начнет пить, но безуспешно.

Доходило до того, что она, совершенно бледная, без всякого движения, подолгу сидела на одном месте. Когда Сэ спрашивал, что с ней, только поднимала руку ко лбу, как будто говоря, что у нее болит голова. Иногда замечал, как Ынсо за раз глотала по пять-шесть таблеток от головной боли.

– Что ты делаешь?! – кричал, подбегая, и, если успевал, отнимал у нее таблетки, а она и не сопротивлялась.

Поэтому и позвонил Ю Хэран, попросил, чтобы пришла и поговорила с Ынсо.

Ю Хэран пришла ровно в три; когда вошла, Сэ вышел на улицу, оставив их вдвоем.

Ынсо улыбнулась. Пока кипятила воду, доставала чашки, заваривала чай, Ю Хэран не сводила с нее обеспокоенного взгляда.

«Что же случилось, что ее лицо так изменилось? – Ю Хэран внимательно следила, как Ынсо с беспокойно бегающими глазами наливала чай, как при этом неуверенно дрожали ее руки. –  Неужели она совсем потеряла дар речи?» В этот день они впервые встретились после увольнения с телевидения, но Ынсо совершенно не интересовалась работой и ничего ни о ком не спрашивала.

– Ынсо?

Молчание.

– Вы ничего не хотите сказать?

Ынсо снова улыбнулась.

– Вы узнаете меня?

На этот вопрос девушка опять улыбнулась.

– Вы даже со мной не хотите разговаривать?

Молчание.

– Не будете говорить? – Ю Хэран, понурившись, взяла Ынсо за руку.

Когда взяла руку, заметила, что на месте пробора на голове Ынсо белели проплешины выпавших клочками волос. Ю Хэран хотела прикоснуться к ее волосам, но Ынсо испуганно отдернула руку и отодвинулась.

– Много волос выпало. А раньше у вас были такие красивые волосы…

Услышав это, Ынсо взяла лежавшую на столе заколку, видимо, подумав, что, если волосы забрать в хвост, этих мест не будет видно.

– Дайте мне, я помогу завязать.

Тогда Ынсо что-то пробормотала невнятным басом.

– Что-что? Что вы сказали? – переспросила Ю Хэран.

– Я… Я сама…

Ю Хэран пригляделась к Ынсо – еще минуту назад беспокойно бегающие по сторонам глаза совершенно потухли.

– И палец у вас болит. Дайте-ка мне, я заколю вам волосы.

– Я… сама…

– Зачем вы так стараетесь?

Ынсо, поправляя волосы, улыбнулась.

– Почему вы думаете, что вам все надо делать самой?

Молчание.

– Почему?

– Потому что… я всегда так делала.

– Но это же не значит, что так надо делать и дальше?!

Молчание.

– Попробуйте жить по-другому.

Ю Хэран повернула голову Ынсо и стала завязывать ей волосы. И тут она заметила, что волосы девушки не только стали выпадать, но и поседели у висков.

– Что же с ней произошло? – Причесав ее волосы руками и закрепив заколкой, Ю Хэран чуть не заплакала от сочувствия, и, чтобы не подать виду, подняла голову и увидела картину на стене.

– Как хорошо написано!

Молчание.

– Чья это картина?

– Его…

– Видно, что написано с любовью.

Ынсо наклонила голову, но через некоторое время, подняв глаза на Ю Хэран, заговорила:

– Вы думаете, что еще осталась любовь?

– А вы как думаете?

Молчание.

– А вы?

Молчание.

– Я думаю, что осталась. До встречи с фотографом Но Тэсу я не понимала этого. Не то чтобы не понимала, а просто иногда чувствовала, что любви совсем не осталось. Но сейчас по-другому… Когда потеплеет, мы решили сыграть свадьбу. Он уже научился меня обнимать.

Ынсо заглянула глубоко в глаза Ю Хэран. Когда же гостья ответила ей взглядом, глаза девушки тут же помутнели, а когда потух ее взгляд, он тут же снова стал беспокойным и ничего не видящим.

Что же образовало такую пустоту в ее глазах?

– Мне кажется, вам надо учиться разговаривать… Если вот так все время молчать, терпеть и прятать свои чувства, можно и заболеть.

«Но она уже заболела», – с болью подумала Ю Хэран.

Еще раньше ей казалось, что Ынсо отличается от других. Впервые увидев девушку на телевидении, она обернулась ей вслед. В тот момент она подумала: сможет ли эта женщина привыкнуть к такому напряженному ритму работы телевидения, когда на счету каждая минута, когда постоянно надо впитывать различную информацию и в любое время, хочешь ты того или нет, быть готовым дать ответ коллегам.

Это было первое впечатление Ю Хэран об Ынсо. Но не только это заставило ее обернуться. Если бы только это, она, может быть, уже давно бы отдалилась от нее.

Ю Хэран заставило обернуться то, что в образе Ынсо она почувствовала бездонную глубину колодца. Именно это и стало притягивать ее к девушке. Как ведро долго спускается в темную бездну колодца и наконец достигает чистой прозрачной воды, так и Ю Хэран прочувствовала глубину души Ынсо.

Но что случилось с ней? Сегодня Ю Хэран увидела в ней невероятную усталость и полнейшую пустоту.

– Вы больны?

Молчание.

– Ынсо?

– Да, я больна.

– Но где?

– Сердце болит, и еще есть температура… – Ынсо опять замолчала и прикоснулась к своей шее.

– А еще?

– Что-то застряло в горле и теперь болит, затрудняя дыхание. И все звенит в ушах…

– А голова?

Молчание.

– Разве не звенит в голове, когда ходишь? Разве не слышны какие-то странные, доносящиеся издалека звуки, не мерещатся ли странные видения? Трудно даже переварить стакан молока… Не правда ли?

Ынсо улыбнулась.

– Это с вами происходит, потому что вы никому ничего не рассказываете и все держите в себе. Если все это терпеть и копить в душе, ничего хорошего не получится. Даже лекарство тогда не поможет.

Если рассердился – надо выплеснуть гнев, если есть что рассказать – расскажи, а не стонать, стиснув зубы. Если не выражать всего того, что на душе, душа начинает болеть. Это подавленные эмоции начинают разъедать наши органы.

Молчание.

– Если у вас есть что сказать, не держите в себе, говорите.

Молчание.

Ынсо посмотрела на Ю Хэран.

«Говорить то, что хочешь сказать? Есть то, что нельзя вынести наружу… То, что навсегда вонзилось в сердце, то, что я хочу сказать Сэ.

Хочу сказать ему, что люблю, что слишком поздно осознала это. Хочу рассказать ту историю про ночного летчика, которую он когда-то сам рассказал мне. Сказать ему, что он – это моя родина, что он в моей жизни стал местом, где я могу преклонить голову, но я… – тут Ынсо снова склонила голову, – но я ничего не сделала для него, поэтому не имею права открыться.

Нет, кое-что я сделала для него. Но было бы лучше, если б я и вправду ничего не делала для него. Что сделала для Сэ? Заставляла ждать. Заставляла ходить. Ничего не позволяла делать. Игнорировала и мучила, а в итоге раздвоила его. Сейчас он уже не раздвоен, и как же я теперь могу сказать ему, когда он отвернулся от меня, что люблю?!»

Так думала, но так и не решилась все высказать, а Ю Хэран просила проводить ее до машины, но Ынсо не слышала, тогда гостья затормошила ее:

– Что? Не проводите меня?

А поскольку Ынсо даже после этого не сдвинулась с места, Ю Хэран снова затормошила ее:

– А? – только тогда Ынсо накинула шаль и вышла за гостьей.

Чувствуя свою вину перед Ынсо за то, что оставляет ее одну на улице, она, отъезжая, несколько раз обернулась: Ынсо стояла не колыхнувшись.

– Идите домой! – несколько раз крикнула Ю Хэран, но та продолжала стоять.

Со стоянки уже выехала на дорогу, но Ынсо все стояла, и Ю Хэран помахала рукой, та тоже помахала. Доехав до ворот, остановила машину и с болью стала наблюдать за Ынсо, стоявшей вдалеке, – только спустя какое-то время та развернулась к подъезду. Ю Хэран все смотрела ей вслед: она медленно шла, иногда поднимая взгляд на набухшие почки гинкго и изредка на весеннее небо.

Хотя раньше Ю Хэран сомневалась, сможет ли Ынсо работать на телевидении, та справлялась без особых проблем. Было видно, что занятие не доставляло ей особой радости, но тем не менее трудилась она весьма усердно. Нет, даже не то что бы просто работала, а старалась работать много. Именно поэтому Ю Хэран стала считать, что Ынсо особо и не была увлечена своим делом. Она видела, что иногда Ынсо так старалась загрузить себя делами, что казалась беспокойной. Это беспокойство прямо шлейфом следовало за ней.

Ынсо исчезла из вида, и Ю Хэран подъехала к кафе «Орхидея», где ее ждал Сэ.

В задумчивости открыла дверь кафе:

– Ынсо отпустила все. Отпустила то, что всеми силами пыталась удержать. То, что она старательно загружала себя работой, было тоже попыткой удержаться – отсюда-то и исходило постоянное беспокойство, – это состояние на грани срыва. Но сейчас она все это отпустила.

Глубокая весенняя ночь.

Ынсо вдруг поднялась на кровати и прислушалась: ей показалось, что кто-то зовет ее, и включила светильник. Она так резко вскочила, испуганная чем-то, что разбудила Сэ, спавшего рядом с ней.

– Что случилось?

Ынсо поправила отброшенное одеяло, укрыла им Сэ и вышла в гостиную.

Сэ достал сигарету и закурил.

В кафе Ю Хэран посоветовала ему, пока не поздно, обратиться к психиатру.

– К психиатру? – Сэ оторопело посмотрел на Ю Хэран, но та с упреком проговорила:

– Черт побери, что вы с ней сделали? На мой взгляд, она впала во фрустрацию. Думаю, тут не обошлось без какого-то шока. Что же надо было такого сделать, чтобы она вот так, в один миг, превратилась в старуху?!

«В больницу? Как же я ей скажу, что надо поехать в психиатрическую больницу?» Сэ вспомнил про Ису, ему казалось, что, если бы рядом был ее брат, он бы обязательно как-нибудь да помог. Мужчина потушил в пепельнице сигарету и вышел следом, недоумевая, что она могла делать в гостиной, но вдруг услышал, как Ынсо зовет его. В удивлении приостановился:

– Зовет меня? Не ослышался ли я?

Ынсо снова позвала его, и этот зовущий голос был так свеж и легок, что узнал в нем прежнюю Ынсо. Как же давно не слышал от нее своего имени.

Когда вышел из спальни, Ынсо стояла около горшка с орхидеей.

– Она расцвела!

Сэ подошел ближе и увидел, как на стрелке между листьями только-только расцвел желтый цветок.

– Я услышала во сне, как распускается цветок!

«Услышала звук цветения?» В свете лампы Сэ сначала посмотрел на прозрачный желтый цветок, а потом на такое же желтое лицо Ынсо.

Как не зацветет и капризный нарцисс, если в него не вложишь всю душу, так и орхидея не цвела целых три года, но, наконец, может быть, от заботы Ынсо, вдруг зацвела. Тонкие листья орхидеи были сочными и зелеными. Между этими, без единого пятнышка, молодыми зелеными листьями виднелись только что появившиеся цветочные тычинки, от которых исходил нежный, едва уловимый аромат.

Они вернулись в спальню. Сэ хотел выключить светильник, как Ынсо что-то пробубнила.

– Что ты сказала? – Муж придвинулся вплотную и переспросил еще раз. – Что ты только что сказала? – Мужчина прислушался и с трудом распознал, что пробормотала Ынсо.

– Не выключай свет.

– А что? Ведь слишком светло.

Ынсо положила на грудь Сэ голову и закрыла полностью оплывшие глаза и прошептала:

– Без света мне не видно твоего лица…

Эпилог

На этом я хочу закончить историю о той женщине.

Остановлюсь на описании того дня в самый разгар весны.

А если быть конкретнее… В тот день она вынула из почтового ящика пригласительную открытку на свадьбу Ю Хэран и Но Тэсу.

Что бы вы ни стали думать о том дне, но в тот день на балкон, по которому прогуливалась моя героиня, проникали мягкие, как вата, теплые лучи весеннего солнца, а внизу, на газонах, в буйном цветении перешептывались весенние цветы. За газонами по периметру площадки опадали цветы магнолии, они оседали поверх других, обильно опавших лепестков, укрывавших землю пушистым слоем.

В этот ласковый день, когда так прозрачен солнечный свет и так прекрасны тени кружащихся лепестков, в пустом доме за столом одиноко сидела та женщина, она была неумытая и растрепанная. Наконец она с трудом заставила себя подняться, медленно подошла к окну и долго-долго смотрела на дышащую весной площадку перед домом. Потом подошла к раковине умыться и так же долго в забрызганном водой зеркале рассматривала изменившееся до неузнаваемости свое лицо.

Открыла шкаф и медленно стала переодеваться. Надела длинную кофту и юбку в складку – те самые, которые купила когда-то на рынке по возвращении из мастерской Сэ вместе с ростками ячменя. Расчесала и завязала сильно поседевшие волосы.

Да, я закончу описание того дня на том, как она снова вернулась к столу и стала писать письмо Ису.

Написала строчку, стало неудобно – перебралась под стол и стала писать лежа. Закончив письмо, вложила в конверт, написала адрес, заклеила и приклеила марку.

Какое-то время она расхаживала из стороны в сторону по квартире. И тут, уже в который раз, осознала, что совершенно не понимает, «в чем заключается смысл ее жизни», и, если бы не заклеила конверта, кто знает, может быть, она бы снова достала письмо и подписала в конце эту фразу.

А может, вместо того чтобы писать, что совсем не знает, в чем заключается смысл жизни, включила бы в розетку телефон и, может быть, позвонила. Может быть, трубку взяла бы ее мама, но, может быть, телефон просто бы долго звонил.

Если бы мама взяла трубку, то снова бы попросила присмотреть за Хваён – не более. Кто знает, может, мать почувствует, как дрожит голос дочери, и скажет:

– Сегодняшние трудности, они пройдут, и очень скоро настанут совсем другие времена. Постарайся успокоиться и подожди еще немного.

А она в тот момент впервые, может быть, скажет матери, что любит ее и расплачется в трубку. Но поскольку этих слов она никогда еще не говорила маме, то будет очень трудно произнести их вслух, но в конце концов все-таки скажет:

– Мама, не думайте, что я вас ненавидела. В тот день, когда вы после длительного отсутствия вернулись домой, даже через закрытую дверь я сразу узнала ваши шаги. Если бы вы только знали, смотря на ваш след, когда вы всю зиму напролет каждое утро, положив в корзину еду для зверей, поднимались в горы, как страстно я желала набраться сил… И когда вы ушли… Только после того, как вы ушли… – Ынсо бродила по балкону и бормотала под нос.

Но несмотря на то что эта женщина слонялась из стороны в сторону, весенний день был прекрасен. Покачиваясь в воздухе, кружились белоснежные лепестки магнолий и присоединялись к другим лепесткам, которые уже прижались друг к другу у земли. Под мягким солнечным светом нежились малюсенькие, только что проклюнувшиеся листочки гинкго, и ветер нес белые, как птичий пух, облака.

К весеннему аромату примешался аромат наконец-то расцветшей орхидеи.

Именно в этот момент… Так и стоит написать.

В этот момент та женщина, подхваченная ароматом орхидеи, с легкостью полетела с шестого этажа.

И в этот же момент, когда она легко, как цветочный лепесток, парила между шестым этажом и газонами, боль, разрывающая сердце, пронзила Вана в офисе, а Сэ – в школе. Тут же сам собой отключился компьютер Вана, а из рук Сэ сам собой выпал карандаш.

– Я была так близка с этой женщиной, но вот потеряла ее… – я закончила свой рассказ.

На самом же деле хотела придать ей сил, чтобы жить, хотела нарисовать перед ней какую-нибудь перспективу будущего. Долго я боролась с мыслями о «перспективе» – и более.

И сейчас извиняюсь за то, что все-таки склонилась к такому концу.

Я с такой надеждой смотрела на изящную линию шеи той женщины, ожидая, что она, словно птица, воспарит навстречу горизонту и я смогу провести за ней пальцем. Искренне надеялась, что она заберет волосы, оголив шею с мягким пушком, и пойдет на рынок купить что-нибудь к ужину. А на закате приготовит на рисовой воде омлет с добавлением икры минтая и накроет стол.

Также надеялась, что эта женщина выйдет за пределы стен своей кухни и преуспеет в обществе.

Простите меня – я не смогла остановить ее полноту, и линия шеи этой женщины заплыла от неуемного горького аппетита, – простите, что эта ранее прекрасная черта перестала напоминать плавную дугу горного склона.

Письмо, оставленное той женщиной на столе, Сэ передаст в руки Ису.

В тот зеленый весенний день, в каком положении Ису начнет читать это письмо? Стоя? А может, опершись на что-нибудь? Или он начнет читать его, как писала та женщина – сидя за столом, а потом, как и она, ляжет на пол? А потом, отмахнувшись от попадающих в поле зрения гор, все-таки начнет читать письмо…

«Дорогой Ису.

Мне не на кого стало надеяться. Душа изболелась так, что ни на чем не могу остановить свой взгляд…

В начале письма я сидела то так, то сяк, а потом и вовсе улеглась на пол. Я давно уже так не лежала на полу, и мне вспомнилось прошлое.

Когда в детстве я лежала точно так же на полу, то чего-то без конца ждала. Мне вспомнилось, как ты подходил ко мне и тоже ложился рядом. И тогда мы ждали вместе. Чего же мы ждали?

Если бы ты сейчас лежал рядом со мной, я спросила бы тебя:

– Каким человеком я была?

Если этот вопрос задаст во имя любви женщина мужчине, или мужчина спросит женщину, – в этом не будет никакой пользы. Потому что с течением времени двое станут такими чужими друг другу.

Кто раньше смотрел на меня, теперь смотрит на другую. И я тоже, оставив того, к кому стремилась всей душой, смотрю на другого. А тот, кто раньше не обращал на меня внимания, теперь вдруг смотрит на меня. Получается, что мы все смотрим только в спины друг друга.

Именно вот этого не могу перенести. И вопрос:

– Что я для тебя значу? – обращенный к человеку, находящемуся в этих обреченных на неудачу отношениях, теряет всякий смысл.

Ты мой младший брат, и ты знаешь, какой я человек? Ты навсегда сохранишь в себе без изменений мой истинный образ.

Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет рядом с тобой. Но все равно, прошу, ответь мне:

– Каким человеком я была? – Хотя меня не будет в тот момент с тобой, я все равно услышу. Ответь тому, на кого будет устремлен твой взгляд, к кому ты так горячо был привязан. Наверняка тот, о ком ты думаешь, тот, к кому ты привязан, как мне кажется, это я сама.

Не в этом ли и состоит человеческая душа? Можно ли назвать такого человека человеком сердца? Неужели, чтобы сохранить дорогого сердцу человека, ты не будешь все время смотреть на него, думать о нем?

Только сейчас я поняла, что слишком многого хотела от жизни.

Я горячо желала принадлежать только кому-то одному, желала проникнуть в его суть глубоко-глубоко. Хотела быть защищенной этим чувством. С ним, к кому была привязана всей душой, я хотела стать одной плотью и жить одной жизнью. Но этого не происходило, и мне становилось очень страшно.

Только вера в то, что все-таки это возможно, каждый раз помогала мне преодолевать страх и выжить в трудные дни. Только сейчас поняла, что я слишком многого хотела от жизни. Но это понимание отнюдь не придало мне сил.

Я смотрела на одного человека, тот смотрел на другого, а тот, другой, – совсем в противоположную сторону. И эта горечь, вызванная тем, что люди проходят мимо, не замечая друг друга, все накапливалась и накапливалась, и я поняла, что у меня не осталось сил вступить в эту весну.

Я не смогу дальше жить с опустошенным сердцем, с сердцем, переполненным бредом, горькими иллюзиями и несбывшимися мечтами из прошлого.

Все пошло наперекосяк.

Хотелось, чтоб этого не произошло, но… Я старалась изо всех сил предотвратить это – все поставить на свои места, даже пыталась не думать о происшедшем. Все свои приятные воспоминания пыталась упрятать в глубокий сундук памяти.

Послушай, Ису, не знаю, как это объяснить, единственное, чему можно доверять на этом свете, – это нашим воспоминаниям. Это единственное, чему действительно можно доверять.

Да, все пошло не так, как хотелось. Я никогда не переставала верить, что кто-то поймет и защитит меня. Надежда на это заставила меня размышлять о жизни. Мне казалось, что с этой мыслью я обрету потерянное, найду того, кого искала.

Когда я начинала думать: «Вот этот человек, именно тот, кого я искала», – он уже был не со мной. А почему бы и нет? В мире столько женщин, таких как я.

Когда кто-то любил меня – это значило, что любовь все-таки существует, а не то, что я достойна любви. Даже когда мы любим взаимно, но не будем долго встречаться, полюбить другого так легко. А почему бы и нет?

Прости, что я принесла тебе столько боли.

Если кто-нибудь скажет тебе, что я просто не пыталась сохранить силы и выжить, не пыталась удержаться за надежду, не верь тому, даже если все будут так думать, только ты не думай так.

В поисках, чтобы найти в себе силы жить дальше, я блуждала в своих воспоминаниях – только им и могла доверять. Но и они не придали сил, и тогда я вспоминала о маме…

Однажды я даже прикрепила на свой стол записку со словами:

– Держись. Держись. Ты должна ценить себя, – написала это, вспомнив о маме, которой так ни разу и не сказала, что люблю ее. Я все шептала и шептала себе, что мне надо жить, хотя бы только дышать, хотела уйти после того, как мама уйдет от нас, но было уже поздно…

Уже слишком поздно начинать жизнь сначала.

Да, я верила в мечту и хотела ее исполнить, верила: если горячо желать чего-то, то непременно достигнешь, но отчего-то мечта не сбывалась…

Не старайся познать помимо самого себя что-либо еще, а постарайся проложить дорогу к самому себе.

Если невмоготу идти большой дорогой, иди маленькой. А если и это невмоготу, спустись еще ниже и живи, веря в себя. Даже если кто-нибудь скажет, что любит тебя, но вдруг захочет уйти от тебя, отпусти.

Пойми: все, что уходит, возвращается, но, если все-таки не вернется, знай – это было изначально не твое, забудь и живи дальше.

Дорогой Ису!

Как я виновата перед тобой!

Я не думала так рано расстаться с тобой. Сейчас остался только один человек, который может меня спасти, – это я сама. Я без конца шептала сама себе, что надо держаться, что надо непременно жить. Но было уже слишком поздно.

Когда ты будешь читать эти строки, меня уже не будет.

Тебе придется пережить это одному. Прости!

Но даже после смерти буду наблюдать за тобой – наблюдая, буду охранять тебя.

Я не погубила свою жизнь, а только ушла из нее.

Прошу тебя, никогда не забывай меня.

Помнишь, как в детстве, когда у тебя было плохое настроение или когда ты сердился на меня, ты целый день не звал меня по имени? Тогда ты еще не мог правильно выговаривать мое имя и вместо ″Ынсо″ говорил ″Ынси″.

Прошу тебя, запомни меня навсегда как ″Ынси″.

Я стану для тебя всем, что окружает тебя; всем, на что ты смотришь: горами и морем, асфальтом и телеграфными столбами.

Извини, но меня беспокоит то, что ты можешь никогда не узнать, как из последних сил – до последнего дыхания – я держалась за жизнь.

Ты знаешь, каким я была человеком.

Прошу, не забывай и хотя бы изредка зови меня по имени, а я обязательно, где бы ты ни был, отвечу тебе.

Если бы я только не потеряла саму себя, то смогла бы когда-нибудь опять начать писать.

Этот рассказ для тебя начался бы с таких слов:

«Встретив их, я встретила свое несчастье.

Но именно благодаря этому несчастью я жила».

Примечания

1

Выражение «напоить кровью косули» означает дать надежду разочарованному человеку, подарить жизнь погибающему. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Пхён (평) – корейская мера площади, равная 3,3 м².

3

Чхонмён (청명) – по лунному календарю – пятое по счету время года из двадцати четырех. Начинается по солнечному календарю примерно 5-го или 6-го апреля. С этого дня готовятся к посеву, ремонтируют дом, наводят порядок на могилах и пр.

4

Чхусок (추석) – праздник урожая и поминовения предков, который отмечают 15 августа по лунному календарю.

5

Дайкон (무우) – подвид редьки, его корнеплоды могут вырастать в длину более 60 см, а вес превышать 500 граммов. Далее «редька».

6

Мару (마루) – в корейском традиционном доме это длинный деревянный настил, пристроенный к дому, перед которым снимают обувь, прежде чем на него подняться.

7

Ли (리) – мера длины, равная примерно 400 м.

8

Ханбок (한복) – корейский национальный костюм.

9

В корейском фольклоре мать Патчви – это жестокая женщина, мачеха бедной девочки-сироты по имени Патчви.

10

Камчжатхан (감자탕) – суп с картофелем на бульоне из свиных костей, заправленный молотым кунжутным семенем, зеленым луком и чесноком.

11

Хваран (화랑) – название военного содружества одного из трех корейских государств Силла, существовавшего с 57 г. до н. э. по 935 г. н. э. Термин «Хваран» обозначает дословно «содружество красивых, как цветы, молодых мужчин». В содружестве приветствовалось мастерство: военное, интеллектуальное и артистическое. «Хваран-до» (дословно означает «путь Хваран» или «учение Хваран») – это учение, указывающее путь к процветанию человечества. Оно провозглашает мастерство и умение каждого человека приносить пользу всему сообществу.

12

Звезда Вега – самая яркая звезда в созвездии Лира. В корейской мифологии эта звезда названа по имени принцессы Чиннё, которая по воле своего отца была разлучена с любимым Гёну (его именем была названа звезда Альтаир – самая яркая звезда в созвездии Орла). Оба возлюбленных, Чиннё и Гёну, были разделены непреодолимым Млечным Путем, и только раз в году им было разрешено видеть друг друга.

13

Сикхэ (식혜) – сладкий рисовый напиток.

14

Патбинсу (팥빙수) – летний десерт на основе молотого льда и сладкой пасты из красных соевых бобов с добавлением молока, консервированных или свежих фруктов и маленьких кусочков ттока – рисовых сладостей.

15

Таро (토란) – колоказия – съедобное многолетнее растение. Для приготовления в пищу используются как стебли, так и клубни.

16

Платан – род крупных листопадных деревьев.

17

Мачжиги (마지기) – корейская мера площади рисового поля – 150–300 пхёнов (около 495–990 м^2).

18

Чиндо (진돗개) – довольно редкая порода с острова Чин на юге Кореи.

19

Принц Маый (마의태자) – наследный принц последнего вана королевства Силла. В знак протеста намерению отца сдаться соседнему королевству Когурё принц покинул царский двор и поселился в Алмазных горах Кымгансан, где до конца своих дней, одеваясь в рубище, питался травой и корой деревьев.

20

Юльму (율무) – бусенник обыкновенный – растение семейства злаков. Плоды юльму – это твердое блестящее крупное зерно голубовато-серого цвета. Чтобы приготовить из юльму чай, зерна сушат при достаточно высокой температуре, размалывают и заливают кипятком, мед и сахар добавляют по вкусу.

21

Санчжок (산적) – нанизанные на тонкую деревянную палочку полоски говядины, лука, крабовых палочек, грибов и овощей (длиной в 5–6 см), которые покрываются взбитым яйцом и жарятся на сковороде. По традиции это блюдо готовится к поминальным приношениям.

22

Ттокпокки (떡볶이) – удлиненные рисовые колбаски, потушенные в остром перечном соусе с добавлением овощей и прочих ингредиентов.

23

Миёк-гук (미역국) – суп из морских водорослей с добавлением кусочков говядины или устриц.

24

Кимчхиччиге (김치찌개) – густой суп из кимчхи с добавлением кусочков мяса.

25

Ким (김) – спрессованные в тонкий лист красные водоросли, растущие в виде мха на прибрежных скалах.

26

Суннюн (숭늉) – рисовый напиток без добавления соли и сахара. Слегка поджаренный рис, который остался на дне чугунного котла или скороварки, заливается небольшим количеством воды и доводится до кипения. Напиток пьют горячим или теплым сразу после еды.

27

Хэджан-гук (해장국) – суп на мясном бульоне с добавлением мяса, пророщенных ростков соевых бобов, дайкона, зеленого лука и соевой пастой двенджан. Существуют разные разновидности этого блюда. Например, хэджан-гук может быть приготовлен с добавлением сгустков бычьей крови – сонджи хэджан-гук).

28

Гальби-тан (갈비탕) – суп из говяжьих ребер (гальби) с добавлением дайкона, чеснока, зеленого лука. В готовое блюдо по вкусу можно добавить мелко нарезанный острый зеленый перец.

29

Острова Ёыйдо и Памсом (여의도, 밤섬) – острова на реке Ханган в Сеуле в районе Ёыйдо.

30

Танчхон (단청) – декоративная роспись, украшающая пятицветными (синий, красный, белый, черный, желтый) орнаментами элементы традиционных строений.

31

Пэнноктам (백록담) – кратерное озеро на вершине горы Халла на острове Чеджу. В буквальном переводе означает «Озеро белого оленя». По легенде, в белого оленя был превращен дух гор, который одним весенним днем увидел обнаженных фей, спустившихся с неба, чтобы искупаться в горном озере. Он увидел их и был поражен их красотой. Когда феи вернулись на небо, они всё рассказали небесному богу, который в наказание превратил духа гор в белого оленя. Говорят, что каждый год при наступлении весны белый олень появляется на берегах этого озера и плачет.

32

Тончхими (동치미) – блюдо из дайкона, заквашенного в соленой воде с добавлением зеленого лука, чеснока и имбиря.

33

В Корее учебный год начинается первого марта.

Content

Син Кёнсук
Глубокая печаль

Предисловие переводчика

Пролог

Весна

Раздавленный гранат

Весь день в ожидании

Ису, ты спишь?

Лето

Любовная грусть

Воспоминания

Любишь ли ты меня?

Две горлицы

Осень

Год спустя – сентябрь

Когда возвращается лосось

Я снова встречаюсь с ним

Разлад

Зима

Разбитая цветочная ваза

Сестра, ты спишь?

Всему причиной снегопад

Лучше б мне вовсе не рождаться

Вновь весна

Простите меня

Без света мне не видно твоего лица…

Эпилог

Примечания