Женя Гравис

Посредник

© Гравис Ж., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть 1

Последняя воля

Глава 1,

В которой Митя встречает двух старых знакомых

– А-а-а!

Крик нарастал, набирал силу и обрывался с жалобным всхлипом в конце. Снова и снова. Тяжелая дверь не могла его полностью приглушить, и Дмитрий Самарин дергался, то прислоняясь к створке, то утыкаясь лбом в стену рядом. Узор из трещин на штукатурке за несколько часов был изучен им досконально.

Невыносимо.

Длительное ожидание мучительно само по себе. А когда ты рядом с непостижимым и малопонятным, но при этом совершенно бесполезен – нестерпимо вдвойне.

– А-а-а!

Крик раздался опять, и вслед за ним послышался уставший, срывающийся плач:

– Мамочка, я больше не могу!

– Можешь, милая, можешь. Все хорошо. Попей воды. Осталось совсем немного.

– Пожалуй, стоит дать немного хлороформа. Марфа Семеновна, приготовьте.

– А-а-а!

Митя стукнул кулаком по стене, словно пытаясь разделить боль, которая буквально сочилась из-за двери.

Ужасно захотелось курить. Курить? Что за странное желание? Никогда ведь не увлекался. Но почему-то сейчас вспомнился один из подчиненных, Семен Горбунов, попыхивающий трубкой. В трудные моменты он всегда доставал табак, и кажется, это несложное действие помогало ему разобраться с насущными проблемами.

Митя сглотнул, отогнав глупую мысль. Дверь приоткрылась, и в проем боком протиснулась насупленная горничная, держа в руках таз. Вода в нем была красная, в ней плавали какие-то тряпки. Служанка поймала встревоженный Митин взгляд и отрицательно покачала головой. Потом закрыла створку ногой, перехватила таз поудобнее и ушла вниз.

Дмитрий снова уткнулся лбом в стену.

Невыносимо.

– Пойдем-ка.

Хозяин дома Николай Сергеевич Загорский подошел неслышно, потянул за рукав, и Митя подчинился. Позволил довести себя до кабинета и усадить в кресло, в котором и очнулся со стаканом в руке. Загорский-старший налил себе тоже и удобно устроился за столом. В комнате было сумрачно и тихо, никаких криков сюда не доносилось. Лишь тикали бронзовые часы в виде орла на каминной полке.

Митя механически отхлебнул. Медовое и тягучее согрело горло и мягко скатилось вниз, разливаясь внутри приятным теплом.

– Хорош, а? – Николай Сергеевич покрутил бокал, рассматривая маслянистые подтеки на стенках. – Clos du Griffier[1], тысяча восемьсот двадцать четвертого года. Почти столетний. Берег для особого случая.

Митя стиснул стакан в руке.

– Все будет в порядке, слышишь? – продолжал Загорский. – Не изводи себя, ты сейчас ничем не поможешь. Тут только ждать. Хотя, что я… Сам так же под дверью стоял и маялся, когда Анечка… Восемь часов, м-да. Ты пей. В следующий раз будет легче.

«Пережить бы этот», – малодушно подумал Митя и тут же себя одернул. Нашел время страдать. Это не ты сейчас кричишь за дверью.

Нет, дело не в этом.

Николай Сергеевич смотрел спокойно и участливо, и Дмитрий решился. Не то чтобы они с тестем сильно сблизились за последнее время, но и конфликтов между ними не возникало. Впрочем, сложно найти повод для разногласий двум занятым людям, которые вечно пребывают на службе. Митя – в качестве начальника Убойного отдела Сыскной полиции Москвы, а Загорский – биржевого чиновника и профессора политической экономии.

Настоящий момент, кажется, выглядел подходящим для откровенной беседы.

– Я… – Митя для храбрости отхлебнул слишком много и прокашлялся. – Я ведь не рассказывал вам, как потерял мать.

– Нет.

– Она умерла при родах, когда я появился на свет. И я… – Самарин замолчал, не в силах выразить вслух мучившие его опасения.

– Понимаю. И сочувствую. Но сегодня такого не повторится, даже не думай. Там врач, акушерка. Не сравнивай. Времена совсем другие.

– Умом-то я понимаю, но…

– Сердце болит. У меня тоже. Здравый смысл у нас, отцов, в такие моменты отключается. Эх, надо было, наверное, в больницу ехать. По крайней мере, там все эти… женские дела далеко от посторонних глаз и ушей происходят. В следующий раз так и сделаем.

Николай Сергеевич перегнулся через стол и плеснул в Митин стакан еще жидкости.

– По капельке. А то к рождению наследника ничего не останется. Ты мне лучше скажи, как там душегуб Визионер? Казнили?

Говорить о работе было привычнее и легче. Или так столетний коньяк подействовал? Беспокойство и тревога, мучившие в последние часы, сгладились и стихли.

Про серийного душегуба, которого ему пришлось выслеживать целый год, Митя был готов рассказывать без всяких дополнительных стимулов:

– Да, я был на… процедуре. Все прошло по протоколу и без эксцессов.

– Ну, слава Диосу. Он это заслужил. Я смотрю, в Европе с каждым годом растет число противников смертной казни. Да и у нас они тоже появляются. Думаю, когда-нибудь мы, как прогрессивные люди, откажемся от такой крайней меры. Но не сегодня, не сегодня…

– Согласен. Хорошо, что хотя бы публично казнить перестали. Не самое приятное зрелище.

– Он не раскаивался перед смертью?

– Нисколько. Мне показалось, он даже был рад такому исходу.

– Да, человеческая природа все-таки непознаваема. Но ты-то хоть облегчение почувствовал?

– Откровенно говоря, нет. Вообще ничего не ощутил. Видимо, перегорело уже.

– Что ж, это, пожалуй, к лучшему – как можно быстрее забывать плохое. Будем ждать хороших новостей.

– Будем.

Они сидели в тишине еще какое-то время, неторопливо прихлебывая коньяк и не тяготясь молчанием. Стук в дверь раздался неожиданно. Все та же служанка, уже без таза, вбежала в кабинет, присела в неловком книксене, разгладила складки на фартуке и радостно объявила:

– У нас мальчик!

Соня выглядела бледной и уставшей. Митя опустился возле кровати, прижался губами к взмокшему лбу жены и поправил спутанные рыжие волосы.

– Как ты?

– Ужасно, – прошептала Соня и улыбнулась.

Несмотря на измученный вид, улыбка у нее была искренняя и счастливая.

– Ты молодец, отлично справилась. Люблю тебя.

Соня поерзала и бросила взгляд влево, где у окна стояла колыбель.

– Хочешь посмотреть на него?

– Конечно. Уверен, он такой же прелестный, как и ты.

– Я кошмарно выгляжу.

– Ты самая красивая. Отдыхай.

Он поцеловал ее еще раз и подошел к кроватке. Акушерка, пухленькая и миловидная, достала оттуда маленький, туго запеленатый сверток.

– Осторожно, голову придерживайте.

Младенец был замотан так, что наружу выглядывало только личико – ярко-розовое и недовольное. Положа руку на сердце, ничего красивого в нем не было. Мало кто сразу при рождении выглядит привлекательно, но Митя бы никогда не рискнул произнести это вслух. Ребенок казался серьезным и сердитым – сурово сжимал крохотные губы и хмурил брови. Совершенно некстати в голове вдруг всплыл образ начальника Сыскной полиции – Карла Ивановича Ламарка. Как он так же хмурит брови и сжимает челюсти. Ну что за бред лезет в голову в такой волнующий момент?

– Очень красивый, – сказал Митя.

– Четыре килограмма двести. Богатырь, – расцвела акушерка.

Ребенок вдруг открыл глаза – мутноватые, серо-голубые. Взгляд у него был нечеткий, плавающий, но вполне осмысленный.

Митя улыбнулся и прошептал: «Привет». И увидел, как глаза младенца вдруг заливает черная, непроглядная тьма…

* * *

Черт, приснится же такое!

Самарин вырвался из кошмара, проснувшись в поту, со сбившимся в ноги одеялом. Простыня и подушка были влажными и липкими, и Митя перекатился в сторону, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

А сон казался таким реальным. И бледная Соня, и красный младенец, и томительность ожидания, и даже мягкий вкус Clos du Griffier… Самарин бросил взгляд в сторону окна, за которым оранжево светил уличный фонарь. Судя по светлеющему небу, ближе к четырем утра. Попробовать уснуть снова?

Сыщик пощупал рукой влажную от пота простыню и поморщился. Нет, поспать сегодня уже не удастся. Пора с этим что-то делать. Кошмары вторую ночь подряд – это непроста. Видимо, кому-то очень хочется поговорить.

И тут нашла.

Самарин переехал в новую служебную квартиру сразу после Нового года. Дом на углу двух переулков – Малого Козихинского и Трехпрудного – понравился ему сразу своей угловатостью и необычным «скворечником» – круглой башенкой на самом верху. Квартира эта, к сожалению, не сдавалась, и что находится внутри башни, Мите до сих пор узнать не удалось. Зато было свободно жилье под ней, на четвертом этаже. И, выглянув из окон на улицу, Дмитрий сразу понял, что ему все нравится. Вид на тихий переулок и крыши соседних домов, что были гораздо ниже, и главное – никаких деревьев перед окнами. А возле входа по ночам всегда горит фонарь.

За прошлый год в Митиной жизни произошло столько событий разного толка, что захотелось начать жизнь заново. Внезапное назначение главой вновь созданного Убойного отдела. Своя команда из трех человек, которые сперва казались странноватыми и чужими, но теперь стали надежными друзьями и коллегами. Случилось первое и неимоверно сложное дело серийного душегуба Визионера, которое Митя с большим трудом, но распутал, хоть и не получил за это ни славы, ни признания.

Зато эта история удивительным образом свела его с барышней Соней Загорской, которая стала напарницей в расследовании и чуть не оказалась последней намеченной жертвой душегуба и которую Митя в последний момент спас от ужасной смерти.

Спас и немедленно объяснился в чувствах, которые у него возникли и окрепли за время знакомства. И, к некоторому своему изумлению и безмерной радости, услышал ответное признание. Все это случилось в прошлом году.

А новый тысяча девятьсот двадцать первый год Самарин начал с переезда. Казалось, это должно было стать первым серьезным шагом… К чему? Видимо, в том числе и к тому, что приснилось сегодня ночью. Разумеется, приняв Митины ухаживания, Соня продолжала жить в особнячке Загорских, где сыщик стал частым гостем. И свадьба, конечно, когда-нибудь должна была случиться, и разные младенцы, но пока Митя совершенно об этом не думал.

Так отчего возникают такие нелепые сны, в которых путаются реальность и фантазии? Дмитрий вспомнил вымышленный разговор с будущим тестем. Еще одна странность. Сыщик ведь не был на казни. Лишь осмотрел тело после, убедился, что Визионер безусловно и окончательно мертв, и подписал заключение. Это было неделю назад, в конце марта.

Вчерашний сон, подробности которого уже позабылись, был таким же темным и непонятным.

Определенно, кое-кто очень хочет поговорить. Та, кто не появлялась и не напоминала о себе почти полгода.

Митя глубоко вздохнул, дошел до кухни, глотнул воды прямо из чайника и открыл дверь в кладовку. Пожалуй, подойдет. Уж лучше беседовать среди банок с вареньем и огурцами, чем на холодном кафельном полу в туалетной комнате. Как-то уютнее, что ли. Ну что за глупости снова лезут в голову? Это же не встреча со старым другом, при чем тут уют?

Самарин уселся на ящик с картошкой, плотно закрыл дверь, погрузившись в темноту, и позвал:

– Я здесь. Чего ты хочешь?

Несколько минут казалось, что никто не отзовется и ничего не произойдет. Но потом по движению похолодевшего воздуха Митя ощутил, как что-то вокруг него сгущается, клубится, обретает форму. Становится непроглядно-черным среди полного мрака. И голос – не человеческий, не женский и не мужской, а иной – ответил с некоторой издевкой:

– Забыл? Ты мне должен.

«Должен ли?» – подумал Митя, вспомнив определенно и безоговорочно мертвые глаза Визионера.

Гостья, явившаяся поговорить, была самым страшным видением сыщика за последние несколько лет – с тех пор, как они «познакомились» на исходе Великой войны. Признаться в этом Самарин боялся даже самому себе, а уж тем более кому-то другому.

Но так уж вышло: в безвыходной ситуации обратишься за помощью не только к заклятому врагу, но и к самому зловещему кошмару в жизни.

Он и обратился. И получил, что хотел. Пожалел? Тогда – ни капли. А сейчас?

Обещал тьме, что она и Визионер встретятся? Вот и встретились. Так чего еще?

Но вслух, разумеется, спорить не стал.

– Юлишь, – прозорливо истолковала паузу тьма. – Вы, люди, бываете на редкость изворотливы, когда дело касается выполнения обещаний. Ты ничем не лучше остальных. Но тебе хотя бы хватает ума не пререкаться открыто.

– Я благодарен. За помощь. Но предпочел бы закрыть эту сделку.

– Разумно. Ты пообещал две жизни. Помнишь свои слова?

Митя помнил: «Забери меня и его тоже, но Соня пусть останется в живых!» Чего не выкрикнешь ради спасения дорогого тебе человека? В тот момент сыщик и сам был готов умереть, но тогда тьма снисходительно его отпустила.

Выходит, ненадолго… Черт! Почему именно сейчас, когда все так хорошо наладилось?

– Помнишь, – выразительно протянула тьма. – Слово не воробей, Дмитрий. Одну жизнь я получила. Хочу получить вторую.

– Мою? Или… моего будущего ребенка?

«Сказки, – с обреченностью вспомнил сыщик. – В сказках высшая сила всегда просит о том, чего ты пока не знаешь, что произойдет когда-то в будущем. Какой же я идиот».

– Хитроумие и беспредельный эгоизм… Неисправимое племя, – вздохнула тьма.

Сказано это было таким тоном, что будь на ее месте собеседник в человеческом облике, он наверняка саркастически закатил бы глаза. Интересно, у тьмы есть глаза? Рот точно имеется – говорит же она как-то.

Размышления о предполагаемом облике гостьи помогали Самарину как-то примириться с фатальностью и абсурдностью происходящего. Или стоит называть ее настоящим именем? Нет, пускай остается тьмой. Так привычнее.

Из последней фразы Митя лишь уловил, что жизнь – его собственная или будущего сына – тьму в настоящий момент мало интересует. Тогда чья же?

– На всякий случай напомню, что я представитель закона, а не наемный убийца.

– Ишь ты, – хмыкнула она. – Вот и сделай свою работу. Как сыщик. Сегодня ночью в Москве убита женщина. Она была, скажем так, довольно близка мне. Этого не должно было случиться. Время ее еще не пришло.

– Кто? Где она? Имя?

– Сколько вопросов… Я тебе не свидетель, чтобы показания давать. Может, у меня и тысяча глаз, но за всем не уследишь. Ты ее узнаешь, не ошибешься. Она отмечена.

– То есть меня нанимают для расследования?

– Ну, ты же начальник Смертного отдела.

– Убойного.

– Оставь эту бессодержательную словесную эквилибристику. Мне нужен убийца. Мне лично, а не вашему правосудию.

«Ну надо же, у тьмы бывают личные мотивы», – удивился про себя Митя. И тут же попытался представить предполагаемого убийцу и суд над ним. Скажем, если преступление первое, есть смягчающие обстоятельства и попадется сочувствующий судья, то смертную казнь заменят пожизненным заключением или длительной каторгой. А значит он, Митя, пойдет против закона, распоряжаясь жизнью неизвестного пока преступника. Хотя если он рецидивист и убийство не первое, то…

– Снова юлишь, – прервала его раздумья тьма, и в ее голосе не осталось и следа иронии. – Хватит изворачиваться. Да или нет?

Черный туман вокруг и исходящая от него угроза стали почти осязаемыми. В тишине вдруг жалобно и тихо заплакал ребенок. Или просто послышалось? Митя вспомнил серо-голубые младенческие глаза, которые заливала чернота, и понял, что на этот раз выбора не будет.

– Да. Я согласен, – ответил он.

– Вот и славно. Работай.

Телефонный звонок раздался, когда Самарин вышел из душа и насыпал в турку двойную порцию кофия.

Еще одно новшество в его жизни – домашний телефон. Удобная оказалась вещь: не надо каждый раз среди ночи смотреть на укоризненное лицо разбуженного дворника, а вести долгие беседы с Соней можно без посторонних ушей.

Увы, любимые девушки не имеют обыкновения звонить в половине пятого утра.

– Дмитрий Александрович, здравия желаю. Барсуков, дежурный, беспокоит. Два убийства, обе женщины. Одна в Мясном переулке, вторая на Большой Никитской.

– В Мясной Семена Горбунова отправь, он рядом живет. Я на Никитскую. Мишке Афремову телефонируй, пусть туда же едет. Номер дома?

– Пятьдесят четвертый.

– Принял. Отбой.

Кофий он все-таки выпил, размышляя о том, каково это – иметь тысячу глаз. И надеясь, что посмотреть хотя бы в один из них ему выпадет не скоро. Посомневался, верно ли выбрал место. Может, все-таки стоило поехать в Мясной переулок?

Большая Никитская была одной из парадных улиц Москвы, районом университетских построек и роскошных особняков. Нужный дом в старорусском стиле выглядел скорее не элегантным, а нарядным. Как деревенская невеста на выданье, которая надела на свадьбу все самое яркое и пестрое.

Такие мысли навевали богато декорированные верхние наличники окон, напоминающие по форме кокошники. Фасад дома был выложен ромбовидным узором из кирпича трех цветов – желтого, красного и коричневого. Простенки, карнизы и колонны украшали глазурованные плитки с растительными мотивами. Казалось, особняк кокетливо выставляет напоказ привлекательные части, каждая из которых соперничает с другой за право считаться самой красивой.

Внутреннее убранство оказалось таким же колоритным, в духе боярских палат – расписные сводчатые потолки, цветастые шелковые обои, пол в разноцветных квадратах. Не дом – шкатулка, полная сокровищ, в которой нет людей. Кроме ефрейтора, который подсказал нужное направление, Митя по пути не встретил ни единой живой души.

Такой богатый особняк – и без прислуги?

Самым оживленным по иронии оказалось место упокоения. Судя по размерам и пышному декору – хозяйская спальня, где уже занимались своей работой прозектор Глеб Шталь и младший сотрудник отдела Михаил Афремов с фотоаппаратом. Всегда успевают приехать раньше. Ладно Мишка – он молодой и неуемный. А Глеб? Он вообще спит хоть иногда? Для никогда не спящего друг-патологоанатом выглядел бодрым и румяным. Даже в это хмурое утро. Даже при свете неярких ламп у места убийства.

Пожилая хозяйка лежала на высокой кровати лицом вниз – как будто, запнувшись, упала на постель. Ночная фланелевая рубашка на убитой выглядела очень целомудренно и старомодно: ворот под горло, длинные рукава с кружевными манжетами. Задравшийся подол нарушал эту благочестивую опрятность, открывая взгляду худые сморщенные ноги в синих узорах вен. Увы, у смерти нет никакого уважения ни к богатству, ни к старости. Но подол инстинктивно хотелось поправить.

– Что у нас? – поинтересовался Митя.

– Перелом предположительно височной кости, – Глеб указал на голову жертвы, где под седыми волосами расплылось на шелковых простынях большое бурое пятно. – Удар был один, но четкий и выверенный. Эпидуральная гематома из-за повреждения средней менингиальной артерии. Истекла кровью довольно быстро. Ну и возраст. Без шансов.

– Чем ударили?

– Предполагаю, что этим, – Шталь кивнул на пол у кровати, где валялась кочерга.

– Подходит. Проверим.

– Ребристая слишком, пальчики не снять, – подал голос Мишка.

– Вижу. Глеб, другие травмы есть, следы борьбы?

– Борьбы? Старушка – божий одуванчик. В таком возрасте неудачно наклонишься – и все, капут. О! Есть оторванный палец. С правой руки.

Митя присмотрелся и запоздало заметил, что средний палец лежит отдельно на бежевом ковре. Кисть правой руки убитой выглядела так, словно этот несчастный палец из нее вырезали, выламывали, выдергивали…

Сыщик за годы службы успел повидать всякого. Но при мысли о том, что тщедушную старушку пытали, ломая хрупкие суставы, утренний кофий в желудке все же шевельнулся.

– Если тебя это утешит, палец оторвали уже после смерти. Крови маловато, – меланхолично заметил прозектор.

– Интересно, зачем?

Глеб пожал плечами.

– Миша, у тебя что?

– Думаю, преступник влез через окно. – Мишка отвечал, не отрываясь от фотокамеры и щелкая затвором. – Задвижка не сломана: створка, видимо, была приоткрыта. На подоконнике следы. Первый этаж, тут невысоко. Сейчас Тефтелька приедет, по свежему следу быстро найдем, далеко не убежит.

– Неудачливый вор? Хотел по-тихому ограбить дом, а старушка подняла шум?

– А следов ограбления как раз не видно. Я проверил окна в остальных комнатах, они закрыты, признаков взлома нет. Убийца намеренно залез именно в эту спальню. Наверное, увидел, что открыто, вот и…

– Что же он тогда ничего не прихватил?

Митя осмотрелся. Действительно, в комнате царил идеальный порядок, не считая смятой кровати с мертвым телом, оторванного пальца и валяющейся кочерги. Туалетный столик уставлен флакончиками и баночками – ни одна не упала и не разбилась. На изящной подставке висят серьги. Судя по блеску – с бриллиантами. Многочисленные ящички и отделения столика задвинуты плотно, а ведь там наверняка хранятся драгоценности.

Дмитрий, обернув руку платком, выдвинул пару ящиков. Так и есть – ожерелья, браслеты, кольца аккуратными рядами лежали на бархатных подложках. Сыщик потянул за нижний край дверцу большого гардероба. Внутри, рассортированные по цветам, висели платья, стояли педантично сложенные шляпные коробки и обувь. Комод, письменное бюро, стулья и кресла с фиолетовой обивкой выглядели безупречно и явно на своих местах. Нет, дом, который грабят, в таком виде не оставляют.

– А где, кстати, прислуга? Кто обнаружил тело? Как зовут жертву, в конце концов?

Шталь хмыкнул.

– Нашла экономка, услышала шум. Она на кухне, с лакеем и горничной. Еще три божьих одуванчика. Каждому лет по сто. Пришлось всех валерьянкой отпаивать, я уже боялся, что тут не один труп, а четыре случится. Они не то что имя хозяйки, свои-то вспомнить не могли от шока.

– Может, в состоянии шока и убили старушку?

– Ага. Все трое – Паркинсон, Альцгеймер и их подруга сенильная деменция. Они настойку-то выпить не сумели, не расплескав на себя. А тут – кочерга. Но ты побеседуй, конечно. А пока помоги повернуть.

Вдвоем они перевернули легкое, будто пергаментное, тело.

И одна из загадок разрешилась сразу же.

– Я знаю, почему оторвали палец, – вздохнул Митя. – На нем было кольцо.

И добавил уже про себя: «Ну здравствуйте, Дарья Васильевна».

«Бессмертная» старуха Зубатова несомненно была мертва. И на лице ее застыло выражение безмерного удивления и гнева.

Глава 2,

В которой Соне поручают серьезную работу

Направляясь на утреннее чаепитие к Загорским, сыщик понимал, что ему поневоле придется первым принести плохую весть в этот уютный дом. Убитая Дарья Васильевна Зубатова была известна в широких московских кругах, от высшего дворянства до авангардной молодежи. Казалось, ее знали все, и даже Митя успел пообщаться несколько раз в прошлом году, когда деятельная старушка пыталась влезть в расследование по делу Визионера.

Участие ее было скорее символическим, но живость и сарказм Зубатовой Мите понравились. Так что смерть эту сыщик воспринял с сожалением. Загорские же знали убитую гораздо ближе.

Как же тягостно огорчать приятных людей. М-да, служба…

– Святые небеса! Дмитрий, какие ужасные новости вы принесли с утра. – Анна Петровна Загорская понизила голос, а на лбу ее образовалась полагающаяся по случаю печального известия скорбная складочка. Небольшая. Все-таки речь не о близкой родне.

Соня Загорская прикрыла стремительно наполняющиеся слезами глаза и опустила голову. Нет, никогда у нее не будет такой выдержки, как у матери. Это она умеет делать приличествующее любой ситуации лицо, а Соня… сейчас расплачется при всех. А день так хорошо начинался.

– Ох, милая. – Мама участливо похлопала ее по руке и незаметно подсунула салфетку.

В салфетку, если честно, хотелось уткнуться лицом и от всей души разрыдаться, а потом высморкаться, но Соня сдержалась и аккуратно промокнула глаза уголком. Поплакать и потом можно. Но как же все-таки жалко Зубатову!

Митя тоже был явно расстроен, но в отличие от матери протянуть Соне руку не решился. Выждав паузу, он продолжил:

– Мне очень жаль, Анна Петровна. Но Дарья Васильевна действительно покинула нас. Увы, не по своей воле.

– Но как? Что произошло?

Соня видела, что на лице матери боролись противоречивые чувства: жажда узнать кровавые подробности из первых рук и желание соблюсти приличия и не вести за столом бесед, которые могут испортить аппетит. Ох уж этот великосветский этикет. Вечное лавирование между Сциллой и Харибдой.

«Не по своей воле», – это Митя, конечно, ловко выкрутился. Начинает понимать тонкости политеса. Зубатова лишь с виду маленькая и хрупкая, а силы воли в ней… было с избытком. Да и физической тоже. Соня вспомнила, как Дарья Васильевна рявкнула на водителя и рванула на себя дверь автомобиля, когда они вместе спасались в прошлом году из театра, где случилась массовая драка. Нет, заставить эту женщину сделать что-то не по своей воле, даже умереть, – это надо было постараться.

Митя в очередной раз довольно изящно вывернулся между двух «скал»:

– Надеюсь, вы простите меня, Анна Петровна, я не могу разглашать всех деталей дела… Скажу лишь, что смерть мадам Зубатовой была быстрой и относительно безболезненной.

Соне показалось, что в глазах матери промелькнуло разочарование.

– Ах, ну кому же могло прийти в голову желать смерти нашей Дарье Васильевне?

– Сложно сказать. Обстоятельства пока неясны. Корысть, личная неприязнь, фатальная случайность… Любой мотив может оказаться подходящим.

– В собственном доме, какой ужас. В центре Москвы. Как можно после такого чувствовать себя в безопасности?

– Мы усилили ночные патрули…

– Ах, оставьте, Дмитрий. Это все пустая трата времени и городского бюджета. Может, решетки? Говорят, в столице стали ставить решетки на первых этажах. Но они так уродуют фасад. И что же – жить за оградой? Как в тюрьме?

Мама разбила серебряной ложкой карамельную корочку на крем-брюле и задумчиво принялась перемешивать содержимое.

– Так жаль Дарью Васильевну. Она мне нравилась. – Соня наконец справилась со слезами и тоже решила поддержать беседу.

– Мне тоже, – согласился Митя. – Очень… своеобразная была старушка. Но с чувством юмора.

– Мама́, надо будет, наверное, цветы заказать.

– Точно, цветы, – оживилась Анна Петровна. – Может быть, ирисы? У них такой мрачноватый фиолетовый оттенок, будет сентиментально и в меру трагично. Или астры? Надо посоветоваться с Ангелиной Фальц-Фейн. Я так давно не была на похоронах. Интересно, какой траур нынче носят?

Анна Петровна погрузилась в еле слышный разговор сама с собой, а Соня в который раз удивилась умению матери мгновенно переводить риторические размышления в совершенно бытовую плоскость. Что ж, каждый воспринимает печальные новости по-своему. Если маме удобнее переживать скорбь, выбирая венки и траурный наряд, – пусть так.

В прихожей, наедине, надев поданное пальто, Соня наконец обхватила Митю руками и уткнулась ему в шею. Вздохнула. Он крепко ее обнял.

– Сильно расстроилась?

– Угу, – глухо прошептала Соня. – Поцелуй меня.

И он поцеловал. И еще раз. И еще. До тех пор, пока горничная, нарочито громко покашляв, не прокричала издалека: «Не волнуйтесь, Анна Петровна, я за Сонечкой и кавалером закрою!»

– Пойдем. – Соня потянула сыщика на улицу и уже там решительно потребовала: – А теперь расскажи нормально и подробно, что там случи-лось.

И Митя рассказал. Подробно и обстоятельно, насколько мог.

– Значит, ему или ей был нужен перстень, – подытожила Соня, когда Дмитрий закончил повествование.

– Выходит, что так. Больше ничего не украдено. Он и сам по себе ценен, ты видела, какого размера в нем был рубин. Но подозреваю, что кольцо…

– …было артефактом, – закончили они хором.

Приметный зубатовский перстень с большим рубином был своего рода легендой. Старушка не снимала его никогда, оттого слухи о магическом происхождении кольца вокруг его владелицы бурлили постоянно.

– Неужели он был ей настолько дорог, что Зубатова не отдала перстень даже под угрозой смерти? Надо выяснить, что это за вещь, – продолжила Соня.

– Выясним. Настолько редкие ценности наперечет.

– Подозреваешь кого-то из прислуги?

– Вряд ли. Слишком старые и дряхлые для такого.

Прислугу, откровенно говоря, Мите было жаль не меньше, чем их погибшую хозяйку. Эти трое стариков проработали в одном доме почти всю жизнь, и шанс устроиться на новую службу для них был мизерный. Разве что наследники проявят сострадание и позволят остаться. Или хозяйка определила им какое-никакое содержание своей последней волей.

Иначе – церковная богадельня. Немногим лучше, чем на улице. Нищета, уныние и беспросветность.

Не похожи были эти трое на убийц. Да и горевали предполагаемые «преступники» искренне, выглядели испуганными и растерянными. Нет, смерть хозяйки им на руку не была. Скорее наоборот.

– Выходит, это был просто вор? – предположила Соня. – Вы его не догнали?

– Догнали бы, если бы не безграничная любовь градоначальника Русланова к чистоте…

Разыскная собака Тефтелька, поначалу бодро взявшая след, через пять минут погони влетела вместе с полицейскими в лужу розовой пены где-то в московских переулках. Источник пены обнаружился тут же – биндюг[2] с огромным жбаном и двумя дворниками, которые щедро поливали из шлангов мостовую и тротуары.

Пенная розовая струя одуряюще пахла земляникой: обоняние вмиг отшибло не только у Тефтельки.

– О, я, кажется, знаю, что это, – сказала Соня. – В газетах писали, что коммерсант Гершензон изготовил неудачную партию шампуня «Земляничные поля». Запах вышел настолько ядреный, что новинку раскупали плохо. Поэтому Гершензон продал ее задешево городской управе. Все три тонны. Для чистки улиц.

– Дурдом, – сказал Митя. – Кажется, я весь пропитался этими «Полями»…

Соня принюхалась к плечу его пиджака:

– Пожалуй, тебя можно выставлять в кондитерской. Слушай, а может быть, это и не вор? Кто-то из знакомых или родственников? Обиженный на старушку? У Дарьи Васильевны много родни, она говорила. Правда, большинство живет не в Москве и даже не в России.

– На похороны так или иначе большая их часть съедется.

– Точно! Там и надо искать. Кого обошли в завещании или кто разорился.

– Не уверен, – покачал головой Митя. – Пока это больше похоже на неумышленное убийство, совершенное случайным грабителем.

– Почему же он тогда не взял деньги? Драгоценности? Векселя? – засомневалась Соня. – А просто снял кольцо?

«Снял», – мрачно подумал сыщик. Рассказывать Загорским про оторванный палец он не стал – это точно не тема для беседы за утренним чаем. Но в Сониных словах был определенный резон. Если грабителя спугнуть, он схватит ценности, лежащие на виду, – те же серьги с бриллиантами, а не будет долго и исступленно ломать кость в попытке сорвать перстень. Времени на это потребовалось гораздо дольше.

– Может быть, артефакт ценнее, чем все имущество, вместе взятое, – ответил Митя. – Если старушка даже после смерти не хотела с ним расставаться.

– Что значит «не хотела»? – мгновенно вскинулась Соня.

– Перстень снимали долго, – выкрутился Митя и сменил тему: – Возможно, кто-то заказал похищение артефакта, а убийство в план не входило. Кольцо редкое, оно где-нибудь всплывет. Ну или преступник по глупости рассчитывал сам им воспользоваться. А…

– Артефакт подчиняется только владельцу и создателю, я помню. Создатель вряд ли еще жив: перстень, мне кажется, очень старый. Значит, убийца Зубатовой – новый владелец?

– Не знаю. Честно говоря, в школе на артефакторике я по большей части спал. Почти ничего не помню об этом.

– Мне за всем этим мерещится большая тайна. Хотела бы я написать об этом.

Митя покачал головой.

– Ты же знаешь, нельзя.

– Вот это и обидно! Мой жених – начальник Убойного отдела, а я даже воспользоваться этим не могу.

– Все начинают с малого, – примирительно сказал сыщик. – Я тоже сначала был на побегушках и разбирал старые бумаги в архиве.

– А тут письма, десятки в день. Непейков снова прислал стихи. Поэму о грибах на пятнадцати страницах.

– Любопытный выбор темы. Стихи, как обычно, разят в самую душу?

– В полной мере. Эталон бездарности. «О корень мудрости, пусть вечна твоя слава!» Это, кажется, про мухомор было. Боже, почему плохие стихи так прочно застревают в голове? Я теперь от них избавиться не могу! Почему ты смеешься? Это совсем не смешно.

Соня сама уже хохотала почти в голос, но пыталась оставаться серьезной. Путь до Университета показался удивительно коротким. И когда она, попрощавшись с Митей, поднималась на крыльцо, все еще улыбалась. Грибы, чтоб им… рослось хорошо.

С творчеством графомана Непейкова Соня познакомилась около трех недель назад, когда устроилась стажером в отдел писем газеты «Московский лис-ток».

Впрочем, «устроилась» – не вполне верное определение. Устав безответно слать в редакцию заметки и безуспешно обивать пороги (дальше приемной настырную барышню не пускали), Соня взяла инициативу в свои руки. В один из дней она «случайно» встретила на улице главного редактора Валерия Сергеевича Чабанова и с ходу огорошила заявлением:

– Вы должны принять меня на стажировку.

Чабанов к такого рода эскападам, видимо, был привычен, потому что ничуть не удивился. Роста он оказался невысокого, даже чуть ниже Сони, округлой комплекции и с седыми волосами, беспорядочно торчащими вокруг обширной лысины.

После Сониного ультиматума Валерий Сергеевич достал из кармана клетчатый платок, тщательно протер толстые линзы очков в роговой оправе, водрузил их обратно на нос и уставился на Соню темными, чуть навыкате глазами:

– Что умеете, барышня?

– Все, – заявила Соня. – Ну то есть все, что необходимо репортеру. Умею слушать, анализировать, быстро пишу. Я очень энергичная, грамотная и любопытная. А еще каждый день читаю вашу газету. Я и другие читаю, вы не думайте. Но ваша самая интересная.

– Впечатляет, – кивнул Чабанов. – Приходите завтра утром.

– Утром я не могу, у меня учеба в Университете.

– Что ж, тогда приходите после учебы. Вот моя визитная карточка, вас пропустят.

Так Соня попала в «Московский листок». Мама, разумеется, пришла в ужас, услышав эту новость. Отец, однако, со свойственной ему невозмутимостью решение дочери оспаривать не стал: «Милая, если тебе через пару недель надоест – значит, ты выбрала не то. Но, по крайней мере, тебе стоит воочию в этом убедиться. А мы с мамой не будем мешать», – и ласково посмотрел на матушку.

За три недели в редакции Соне не надоело. Хотя она была уверена, что после столь блестящего представления главред даст ей какое-нибудь сложное и увлекательное задание.

А он вместо этого проводил ее в комнату, где сидели другие люди, указал на свободный стол и водрузил на него большую коробку, доверху забитую конвертами.

– Что это? – удивилась Соня.

– Письма. К нам, Софья, приходит очень много корреспонденции. Деловые послания, адресованные лично мне, обрабатывает секретарь. А здесь – общие, приходящие на адрес редакции. Обычно ими занимается наименее занятый сотрудник, в вакантное время. А сейчас работы невпроворот, как видите…

Чабанов повернулся и обвел рукой помеще-ние.

Сотрудники, ранее с интересом наблюдавшие за этой сценкой, вдруг разом сделали сосредоточенные лица, склонили головы и начали лихорадочно строчить в блокнотах и стучать клавишами пишущих машинок. А один, оказавшийся без блокнота, схватил телефонную трубку и теперь молчал в нее с многозначительным лицом, изредка кивая.

Соня была разочарована и даже не пыталась этого скрыть.

– Письма? Я думала, вы поручите мне что-нибудь важное.

Чабанов, до этого приветливо улыбавшийся, вдруг стал серьезным и полез в карман за уже знакомым клетчатым платком. Долго протирал стекла очков, а потом вдумчиво уставился на Соню и тихо спросил, чтобы никто больше не услышал:

– Скажите мне, Софья, для кого выпускается газета?

– Это же очевидно. Для людей, для читателей.

– Верно. Читатели – и есть наш самый ценный капитал, понимаете? Не скандалы, не жареные факты, не сплетни и пересуды. А люди – их мысли, чаяния, сомнения. Это самая серьезная и важная работа на свете. Слушать и слышать людей.

– Извините. – Соня смутилась и покраснела. – Я не подумала.

– Что ж, уверен, вы отлично справитесь. И не стесняйтесь просить коллег о помощи, если понадобится.

– Спасибо. Я буду стараться.

И Соня старалась, ежедневно разбирая читательские письма и немного досадуя на себя, что вначале посчитала эту работу скучной. В каждом послании раскрывалась маленькая история, и это было интересно. Кто-то жаловался на дрянную уборку улиц, кто-то спрашивал совета, принять ли приглашение на службу, а кто-то через газету искал себе супругу.

И Соне нравилось представлять за этими строчками живых людей, придумывать им внешность и привычки. Вот, например, «пенсионер Т. П.», как он подписался, который просил осчастливить его родственников:

«Здравствуйте! В вашей газете я прочитал, что нефтяной магнат Рокфеллер хочет пожертвовать почти все свое состояние на благотворительность. Я хочу узнать, когда он собирается это сделать? У меня небольшая пенсия, и всю жизнь я и мои родные жили очень бедно. Судьба разбросала нас по разным губерниям, а хотелось бы быть ближе друг к другу. Почему бы Рокфеллеру не начать выполнять свое обещание с меня и не дать нам средства на постройку жилья для всех в Подмосковье? Передайте ему мое письмо! А то больше никому нет до меня дела…»

Соня грустно улыбалась, читая это послание. И представляла, что «пенсионер Т. П.» – старик ворчливый, но в общем-то добрый. Вроде Семена Горбунова, Митиного сотрудника. У Семена Осиповича тоже большая семья, но все живут рядом. А этот дедушка, видимо, очень одинок и скучает по своим близким. И мечта его пусть очень наивная, но искренняя и великодушная – собрать всех вместе.

За несколько дней практики Соня быстро сориентировалась, научилась сортировать письма, навела порядок в картотеке и скрупулезно заносила в особый журнал всю поступающую корреспонденцию. Частные объявления следовало отдавать в рекламный отдел, жалобы и прошения – пожилому Трофиму Трофимовичу, который заведовал «социальными темами», письма с юридическими вопросами – еще одному сотруднику, имени которого Соня пока не запомнила.

На несколько писем редактор после обсуждения разрешил ей ответить самостоятельно. Например, некая Ираида Васильевна собиралась съездить на воды в Карловы Вары и спрашивала совета, где ей остановиться и какие источники посетить. Соня, которая на этом курорте была не раз, написала ей длинный ответ и подробно перечислила лучшие достопримечательности и рестораны. А в конце пожелала доброго здоровья.

Главред Валерий Сергеевич был доволен, а сама Соня светилась от счастья. Она действительно кому-то помогла! В ответном письме Ираида Васильевна сердечно благодарила Соню и обещала написать подробный отчет после поездки.

В общем, работы в редакции хватало. А еще Чабанов пообещал, что если Соня найдет в письмах интересную для себя историю – настолько увлекательную, что захочется в ней разобраться, – то он позволит ей написать об этом статью.

Все истории были по-своему занимательны, но захватывающей до глубины души среди них пока не попалось.

Зато был поэт Непейков – и неиссякаемый поток его творчества. Соня пролистала учетный журнал на несколько лет назад и выяснила, что в среднем Непейков писал в редакцию три-четыре раза в неделю, присылая свои опусы. Бывалые сотрудники давно перестали даже распечатывать его письма, просто скидывая их в большую коробку. Соня из любопытства вскрыла некоторые и ознакомилась.

Непейков был плодовит и неистощим. Его вдохновляло все. Погода плохая и хорошая, назначения и отставки, шумная соседка и землетрясение в Занзибаре, цены на молоко и некстати порвавшийся носок, вопросы мироустройства и запах из мусорного ведра.

Когда темы для творчества внезапно иссякали, Непейков писал о том, как тяжело поэту найти вдохновение и поймать музу. Таким образом он сочинил «Поэму о поиске» на двенадцати страницах.

Непейков широко охватывал гражданскую, пейзажную, философскую и любовную лирику. Писал поэмы, гимны, оды, эпиграммы, мадригалы, песни и романсы. Запретных тем и форм для него не существовало. Около года назад он даже прислал «Эпитафию на смерть Поэта». Разумеется, имея в виду себя. К счастью, в конце этого трагичного и пафосного сочинения была приписка: «Это на будущее, потомкам. Вряд ли я в старости сочиню что-то более гениальное».

Непейкова никогда не печатали. Ни в газетах, ни в журналах, ни тем более отдельным сборником. В своих опусах он частенько на это жаловался патетическим пятистопным ямбом. Из творчества Непейкова складывался образ мужчины средних лет – небогатого, с непримечательной внешностью и не самым дружелюбным характером, который одиноко живет в мансардной комнатушке и целыми днями пишет. Какой-то постоянный заработок у него все-таки, наверное, имелся. Иначе где взять средства на марки и бумагу?

Непейкова было немного жаль. К сожалению, писал он абсолютно бездарно.

Некоторые отрывки из его сочинений Соня иногда зачитывала к радости сотрудников. Так, «Ода Москве» парализовала работу редакции на несколько минут.

Когда Соня, еле сдерживаясь от смеха, произнесла последние строки: «Хорошеет город мой, это знает даже конь», в кабинете раздался взрыв хохота. Трофим Трофимович даже упал со стула и не сразу поднялся. Вытирая слезы, он приговаривал: «Боже мой, это так чудовищно, что даже хорошо». На шум прибежал редактор. Соня не рискнула читать вслух второй раз, боясь, что работа после этого встанет совсем. Удивленному начальнику сквозь смех пояснили:

– Непейков. Про Москву написал.

Чабанов понимающе кивнул.

– Валерий Сергеевич, может быть, напечатаем? Ну хоть одно? – робко попросила Соня.

– Никогда. – Обычно покладистый редактор был категоричен. – Лучше бы Непейков пил, – бросил он напоследок и вернулся в свой кабинет.

Соня пожала плечами и бросила «Оду Москве» в коробку к остальному непейковскому собранию сочинений. На занятиях в Университете недавно объясняли принципы творческой сублимации, так что с замечанием Чабанова Соня внутренне не согласилась. При всей своей плодовитости Непейков был безобидным графоманом. Не требовал его напечатать, не угрожал, не устраивал скандалов. Пусть себе пишет. Всяко лучше, чем пить. И дешевле.

Размышлениями о графомании Соня ненадолго вытеснила из головы предположения о внезапной смерти старухи Зубатовой. Но шумные университетские коридоры странным образом вернули эти мысли обратно. Для кого-то жизнь закончилась, а здесь она бурлит по-прежнему. Соня пробиралась среди студентов, кивая и здороваясь, когда сзади на нее налетел кружевной вихрь, очень знакомо пахнущий лавандовой туалетной водой.

– Соня, привет! – Однокурсница Лиза Барсукова звонко чмокнула воздух возле Сониной щеки. – Как дела? У меня новые туфли от Нансьена де Шосса. Каблучки из панциря черепахи. Как тебе?

Лиза приподняла подол и кокетливо покрутила носком белого замшевого ботинка с золотыми пуговицами. Приподняла, как заметила Соня, сантиметров на десять выше, чем требовалось, чтобы окружающие тоже обратили внимание. Студенты, разумеется, обратили. К радости Лизы, которая игриво постреливала глазами направо и налево и поправляла безупречно уложенные соломенные кудряшки.

– Не очень практично, – заметила Соня. – Весна нынче слякотная, запачкаются.

– Ну я же не хожу пешком, как… – Лиза вдруг осеклась и виновато улыбнулась. – Ай, неважно. Нам же на риторику? Ты не туда идешь.

– Почему? Труфанов всегда читает в девятой аудитории.

– А он заболел. На замену дали новенького, и лекция будет в пятнадцатой. И кстати… – Лиза наклонилась к Сониному уху и заговорщицки шепнула: – Я его издалека видела. Молодой и такой красавчик. С ума сойти.

– Неужели?

– Ага. – Лиза подхватила ее под руку и потащила вперед: – Пойдем быстрее, надо занять места поближе.

Лиза не скрывала, что Университет посещает с единственной целью – найти себе жениха. В качестве вероятных кандидатур рассматривались как студенты, так и привлекательные неженатые преподаватели. И учитывая, что последние на горизонте появлялись редко, Лизин интерес к новому объекту был вполне оправдан.

Соне эта прямолинейность была понятна, хоть и не близка. Лиза не слыла большой красавицей и умницей, но была бойкой, веселой и отзывчивой. А в Университете, где барышни наперечет, надо держаться вместе. Ну и присматривать за легкомысленной подругой, которая влюблялась так же быстро, как и остывала к предмету обожания. К счастью, до сих пор все Лизины увлечения заканчивались еще на этапе легкого флирта и менялись так же стремительно, как туфли и перчатки.

– И как его зовут? – спросила Соня.

– Не успела узнать. Наверняка как-нибудь красиво. Родион, например. Или Константин. Ах, я уверена, у него такие глаза…

Глава 3,

В которой мироздание дает знак

– Три девицы под окном…

Прозектор Глеб Шталь начал бодро цитировать Пушкина, но, увидев скептическое лицо Самарина, остановился.

– Ну ладно, лишку хватил, – согласился он. – Тогда пусть будут мойры.

– Кто? – непонимающе переспросил Митя.

– Мойры. Парки. Норны. Рожаницы. Ты мифологию вообще не изучал, что ли? Дева, женщина и старуха. Вот, все три.

Из-под простыней, накрывших стоящие под окном в ряд каталки, выглядывали три пары ступней – гладкие, мозолистые и сморщенные. Стены и полы прозекторской выглядели казенно-унылыми (ремонт каждый год откладывался), и даже яркое весеннее солнце, пробивавшееся через занавешенные окна, не придавало интерьеру ни теплоты, ни уюта.

– Оставим мифы. Давай по фактам. Это все за ту ночь?

– Ты просил только насильственно убитых и умерших при подозрительных обстоятельствах. Это все.

– Какие-нибудь необычные отметины есть на телах?

– А тебе какие именно нужны? Шрамы, рубцы, родимые пятна?

– Да я и сам не знаю, – растерялся Дмитрий.

– Темнишь, друг. Недоговариваешь. Если не знаешь, откуда у тебя сведения, что они могут там быть?

«Не одной ли этимологии слова “прозектор” и “прозорливость?”» – подумал Митя. О ночном разговоре в чулане он не сообщил никому. И не собирался. Это казалось правильным, поскольку было его личным делом, в которое не стоит впутывать ни коллег, ни друзей, ни тем более любимую девушку.

– Извини, Глеб, не могу сказать.

– Ну, как знаешь. – Шталь привычным жестом взъерошил светлые кудрявые волосы. – Отметины есть на всех троих. Я покажу, а ты уже сам решай, какие тебе подходят.

Глеб подошел к первой каталке.

– Девица Веткина восемнадцати лет. Infarctus cordis[3].

– В таком возрасте?

– Ее кто-то напугал до смерти. А сердечко и так слабое было. Дело у Вишневского, он ею занимается. А вот удивительное совпадение. – Шталь отвернул простыню.

Под левой грудью девицы Веткиной виднелось родимое пятно. Розовое, в виде сердца.

– Какая трагическая ирония, – заметил Митя.

– Да, судьба не лишена черного юмора. Подойдет как отметина?

– Возможно.

– Ладно, давай к следующей. – Глеб переместился правее. – Разносчица Ильиченко, тридцать пять лет. Collum vulnus[4].

– Это та, из Мясного переулка?

– Она самая. Которую муж пырнул вилкой прямо в сонную артерию. И снова занятное совпадение…

Шталь откинул простыню, обнажив рыхлое белое бедро разносчицы. Россыпь родинок на коже отчетливо складывалась в изображение трезубца.

– И правда любопытно, – заметил Митя, но особого интереса опять не проявил. – Второй знак тоже можно трактовать как предупреждение. Но я не определюсь, пока не посмотрю на третий.

– Хозяин – барин. Ну, с последней дамой ты уже знаком. Старушка Зубатова. Laesio cerebri traumatica[5]. Без лишних предисловий. – Глеб молча вытянул из-под простыни худую морщинистую руку, развернул запястьем вверх. И, судя по изменившемуся лицу сыщика, остался доволен произведенным эффектом.

– Вот она! Охотничья стойка шотландского сеттера! – удовлетворенно воскликнул Шталь.

Самарин подался вперед и буквально вцепился глазами в старухину руку.

– Почему шотландского? – не отрывая взгляда от зубатовского запястья, машинально спросил он.

– Он тоже брюнет. Ну, теперь я вижу, что угодил.

– Этого не может быть. – Дмитрий наконец посмотрел на доктора.

– Я тоже был изумлен не меньше твоего. Проверили. Знак настоящий. Такое не подделывают. И уж тем более не благообразная старушка, которой, если верить метрикам, было сто два года.

– Черт возьми, – пробормотал Митя. – Это все усложняет.

На руке старухи Зубатовой чернел знак, который Дмитрий с детства видел сотни раз – в церковных книгах и летописях, на изображениях Диоса и его учеников. Знак, который есть практически на каждом надгробии в Империи, кроме разве что захоронений восточных иноверцев.

Учителя в школе объясняли Мите, что знак этот – как бы вывернутый наизнанку восьмигранник Диоса, «ибо небытие есть антипод жизненной гармонии, заключенной в октаэдрум». По другой версии, обозначал он песочные часы – символ неумолимого течения времени, того, что каждому живому существу отмерен свой срок. По третьей – символизировал восьмую и последнюю из стихий.

Для Дмитрия же, когда он начал изучать в Университете продвинутую математику, знак этот сразу превратился в аллегорию бесконечности – символ непрерывного потока, который не имеет финальной и начальной точек, а лишь, видоизменяясь где-то на другой стороне, возвращается к прежней форме.

Бог Диос, как известно, на исходе земного бытия одарил восьмерых своих учеников дарами – по числу магических стихий. Ти́фии досталась сила Воды, Метеору – Огня, Га́йе – Земли, Си́веру – Воздуха. Аше́ра получила дар Жизни, Алдо́на – Любви, Ти́рус – Мудрости. Последний же, О́рхус, обрел дар Смерти.

Все ныне живущие маги – потомки восьми учеников. Каждый одаренный при рождении отмечен знаком своей стихии в виде магического символа на запястье.

И вот теперь Митя увидел знакомое изображение там, где совершенно не ожидал его встретить.

«Она была, скажем так, довольно близка мне», – вспомнил он сказанные тьмой слова.

Куда уж ближе.

По всему выходило, что убитая Зубатова при жизни была магессой Смерти. И знак на запястье в виде перевернутых песочных часов явственно об этом извещал.

* * *

– Совещание. Через пять минут, – Самарин коротко скомандовал сотрудникам, проходя через общую комнату в свой кабинет.

Надо было собраться с мыслями и подумать, как повести расследование дальше. Тот факт, что Дарья Васильевна Зубатова оказалась магессой Смерти, открывал дело с новой стороны. По крайней мере, интерес тьмы (да назови ее уже настоящим именем!) к этому происшествию стал очевиден – у изначальных стихий особенные отношениями с носителями их силы.

С другой стороны, это накладывало свои трудности. Знал ли убийца о даре Зубатовой? Почему она не оказала сопротивления? Не был ли сам душегуб одаренным? Вопросы, вопросы, на которые пока нет ответа.

Сотрудники между тем подтянулись и рассаживались перед столом. Рыжий и взлохмаченный Михаил Афремов пытался оттереть грязной тряпкой пальцы от въевшихся химических реагентов. Педант Лев Вишневский в безупречно отглаженном костюме смотрел на это с неодобрением. Как и на Семена Горбунова, который, развалившись в кресле, стряхивал с густых усов и мундира хлебные крошки и кошачью шерсть.

Источник шерсти и пятый сотрудник Убойного отдела – сержант Карась – совещание проигнорировал.

Митя молча оглядел подчиненных, постукивая пальцами по столешнице.

– Ты не в духе сегодня, что ли? Случилось чего? – Горбунов первым нарушил паузу.

«И правда, что это я, – спохватился Самарин. – Выглядит слишком подозрительно».

– Все в порядке, – махнул он рукой. – Интересные новости получил, пока не решил, как осмыслить.

– А ты с нами поделись.

– Поделюсь. Сначала с текущими делами разберемся.

С ними разобрались довольно быстро. По убийству разносчицы Ильиченко все было ясно – муж убитой вместе с орудием убийства с места преступления не убежал, а продолжал ночную попойку уже в одиночестве до прибытия полиции. По до смерти напуганной девице Веткиной Вишневский плотно взял в оборот соседок по квартире и, кажется, был уже близок к разгадке. Остальные дела шли в рабочем порядке, «глухарей» в Убойном отделе не было.

Оставалось лишь убийство старухи Зубатовой, новые обстоятельства которого Митя изложил сотрудникам.

– Ну ничего себе! – не сдержался Михаил. – Я ведь ее видел в прошлом году и даже не подумал, что она… такая.

– Думать, Мишка, не твоя лучшая сторона, – беззлобно заметил Горбунов. – Любопытный, однако, поворот. Слухи, знаешь ли, ходили…

– Какие? – заинтересовался Митя.

– Да всякие. Мол, живет слишком долго, не примешана ли тут магия.

– По слухам ты у нас главный, Семен. Займись по горячим следам, пока эта смерть на слуху. Что люди говорят, что думают, кого подозревают. Собирай все, даже самую дикую нелепицу. Заодно будем проверять ломбарды, старьевщиков, антикваров, трактиры, где ворье собирается. Колечко у Зубатовой было приметное, где-нибудь да выплывет.

– Да я, почитай, каждый день только слухи и собираю.

– Миша, по уликам на месте преступления есть новости?

– Никаких, – вздохнул Мишка. – След на подоконнике смазанный, нечеткий. Размер обуви не определить. Даже неясно, мужской это ботинок или женский. В проеме забора клочок ткани нашли. Совсем крохотный, за решетку зацепился. Чужих пальцев в комнате не было. Только хозяйки и прислуги. О черт!

– Что?

– Мы ведь магический фон не замеряли! Эх…

– А теперь уже бесполезно. Если всплеск магии и был, то давно рассосался. Не расстраивайся, Миша. Ход мысли у тебя верный. Но никто не мог предположить, что дело так обернется. С другой стороны, для взмаха кочергой никакой магии не нужно.

– Ну, мало ли.

– Я тоже задался вопросом, – подал голос Вишневский. – Знал ли преступник об особенностях мадам Зубатовой? Этот удар в голову, приведший к повреждению мозга, – был ли он случайным или намеренным? Разумеется, анатомия магически одаренных личностей аналогична человеческой. Однако широко известно, что именно благодаря способностям маги Жизни и маги Смерти живут дольше остальных и имеют повышенную сопротивляемость к травмам и ранениям. Обладают некоторой природной регенерацией, так сказать.

– Это отличный вопрос, Лев. Я и сам думал об этом, – ответил Митя. – Ударь он ее ножом в сердце – и то был бы шанс выжить. Но черепно-мозговая – это приговор. Даже для сильного мага.

– Смею также заметить, что, если покойная была магессой, сведения о ней и уровне ее способностей должны храниться в архиве Московского Магистерия Совета Восьми. Туда заносят информацию обо всех проживающих магах.

– Разумеется, ты прав. Я как раз собирался к ним наведаться.

– Не хочу показаться неделикатным и нарушать субординацию, но у меня есть некоторый опыт общения с этой организацией. И я мог бы заняться лично…

– Не стоит утруждаться, Лев. Я ведь вырос при храме, забыл? Уж с магами-то смогу договориться. Занимайся пока девицей Веткиной, точнее, теми, кто ее до смерти напугал.

Вишневский молча кивнул. Но судя по поджатым губам, с начальником не согласился, хоть и не сказал этого вслух.

* * *

Магистерий Совета Восьми существовал с незапамятных времен. Примерно с тех же, когда на божественно-магическом житии Диоса выросла вера, а вслед за ней – и церковь. С тех пор две этих структуры тянули одеяло на себя, соревнуясь за влияние на государственную власть.

Церковь объявила Диоса богом, канонизировала и причислила к лику святых восьмерых учеников, занялась распространением учения по всему миру, строя храмы и сея слово божье. Она же активно искала и привечала новых одареннных, открывая церковные школы и монастыри. Идеологическое влияние церкви со временем стало довольно широким.

Магистерий пошел другим путем – напрямую. В исторических летописях упоминалось, что уже у первых русских князей служили «таинники из чародеев числом осмь». Долгие столетия Совет был чем-то вроде секретного министерства при текущем правителе, а члены Совета – восемь сильнейших магов по числу известных стихий – подчинялись лично царю, а потом императору.

Влияние их на монархию в ту далекую эпоху было весьма значительным. Но со временем, когда магия стала выдыхаться, престиж и могущество Совета ослабели. Тихий конституционный «переворот» 1905 года и вовсе положил конец значению магов в правительстве. Вновь созданное Министерство магических дел приняло на службу людей новых и молодых, а Совет Восьми с почетом проводили на заслуженный отдых. Читай – заниматься благотворительностью, магическими архивами и прочими вопросами, мало имеющими отношение к политике и государственному устройству.

В разгар Великой войны о Совете внезапно вспомнили, когда на фронте потребовались свежие резервы и хоть какое-то продвижение. Понимая, что военные действия увязли в болоте как буквально, так и фигурально, правительство бросило на прорыв лучшие магические силы с новым чудо-оружием.

Чем это закончилось, Митя, к несчастью, помнил, поскольку волей случая оказался практически в эпицентре тех трагических событий. После мощного взрыва в румынском Семиградье, так называемого Великого Разлома, не уцелел почти никто. Стихийный фон по замерам ученых просел почти до нуля, а дыра в магической сети быстро накрыла Европу, расползаясь на восток по всей Российской империи.

Церковь, разумеется, факт исчезновения божественно-магического фона над Россией отрицала как подрывающий основы веры. И отрицает до сих пор.

Что касается оставшихся в живых одаренных, то многие из них после Разлома поспешили уехать подальше – туда, где стихийной мощи осталось еще достаточно для поддержки магических сил. А отношения Совета с правительством, и до этого бывшие довольно прохладными, замерзли, как выплеснутые на мороз помои. Душок после бедствия остался примерно такой же.

Свои дела Совет вершил в тишине и тайне, а сведениями делился неохотно. Как водится, центральный Магистерий Совета находился в столице. Губернские и городские «отделения» – по всей Империи. Москва, как второй по величине город, могла позволить себе полный состав – из восьми магов. В городах поменьше набиралось три-четыре, в иных – и вовсе по одному, а при их отсутствии дела решались, так уж и быть, через церковников.

Совет и его Магистерии стали своего рода синекурой для самых почтенных магов, заслуженной пенсией, выйти на которую доводилось лишь избранным. Членство в Совете было пожизненным. Покинуть же сей престижный орган можно было или вперед ногами, или изъявив желание досрочно сложить с себя полномочия. Но кто в здравом уме откажется от таких привилегий?

Содержание у Совета Восьми было весьма достойное. По крайней мере, натыкаясь изредка на фотографии ежегодных встреч московского градоначальника с членами «восьмерки», Митя мимоходом отмечал, что старички-магистры все еще выглядят солидно, а драгоценностей на шеях и в ушах пожилых магистресс становится больше.

«Интересно, а была ли когда-нибудь Дарья Васильевна в Совете? – задумался Митя, подъезжая к зданию в псевдоготическом стиле на Софийской набережной. – По возрасту и статусу вполне могла бы. Как могла бы и покинуть его по своему желанию. С ее характером я бы такому повороту не удивился. Надо будет непременно разузнать».

Белоснежную резиденцию Совета венчали восемь узких высоких башен, выстроившихся по кругу. На шпиле каждой блестел золотой символ одной из стихий. А в центре над куполом медленно крутился в воздухе огромный прозрачный, сверкающий на солнце октаэдр. Зрелище было ничуть не менее красочным, чем белеющий прямо напротив, через реку, Кремль.

«Хорошо живут», – отметил Митя, открывая массивную входную створку, украшенную дверной ручкой в виде восьминога с раскинутыми в стороны щупальцами.

Глава 4,

В которой происходит частичное спасение утопающих

– О-о-о… Могислав. Это значит «блестящий от славы», ты знала? Надо будет посмотреть совместимость имен в «Романтическом толковнике».

Лиза щекотно шептала Соне в ухо, одновременно рисуя в тетради крохотные сердечки. Новый преподаватель Могислав Юрьевич Озеров произвел на подругу неизгладимое впечатление. Настолько непреходящее, что Соня уже на первых минутах готова была пересесть на задние ряды. Эта болтушка теперь не умолкнет до конца занятия. Как тут постигать новые знания?

Соня в преподавателе ничего выдающегося не заметила. Ну, для мужчины привлекательный, пожалуй. Но Митя покрасивее будет. Этот какой-то слишком широкоплечий, хотя костюм на нем элегантный и сидит хорошо. Темно-русые волосы слегка растрепаны, а синий платок завязан с некоторой небрежностью. Играет в своего среди студентов? Глаза голубые, яркие. Неужели платок специально под них подбирал? Позер.

– Если он по гороскопу Лев, тогда я точно пропала, – снова зашептала Лиза.

Боже, дай мне сил.

– Давайте познакомимся, – начал Могислав Юрьевич. – Ваш преподаватель вряд ли поправится до конца семестра, так что мы с вами надолго. Итак…

Он достал толстый журнал со списком студентов, рассеянно пробежал глазами строки, отложил в сторону. Потом с неожиданным для его атлетической фигуры изяществом присел на угол стола, поддернув отглаженные брюки (Лиза томно вздохнула), и обвел взглядом аудиторию.

– Нет, это слишком скучно. Давайте сыграем в игру? Уберите конспекты и учебники, они не понадобятся.

Аудитория одобрительно зашумела.

– Кто из вас слышал об Эросе и Танатосе?

– Эрос – это про влечение который? Половое? – подал голос кто-то сзади.

Последние ряды грохнули задорным хохотом.

– Если вы подразумеваете любовь, то в целом да. Но я говорил о несколько более широкой трактовке этих понятий, которую когда-то обозначил Платон, а впоследствии развили Фройд и Мечников. Они рассматривали их как базовые и антагонистические друг другу инстинкты человека – стремление к жизни, самосохранению и тягу к смерти. Эти стихии постоянно борются между собой внутри каждого индивидуума.

– Простите, но звучит нелепо, – вмешался кто-то. – Конечно, все хотят жить. Любить, развиваться, получать удовольствия.

– Возможно, вас это удивит, но тяга к получению ряда удовольствий, особенно предосудительных – вроде злоупотребления алкоголем или пристрастия к табаку, – есть не что иное, как латентное влечение к смерти.

– Восемь капель никотина убивают лошадь! – раздалось из зала.

Аудитория снова засмеялась.

– Я рад, что у вас прекрасное настроение, – продолжил Озеров. – Значит, игра вам тоже понравится. Она называется «Освобождение». Вас тут примерно тридцать человек, так? Давайте представим, что вы оказались в трюме тонущего корабля, и времени на спасение осталось совсем немного.

– Позвольте, Могислав Юрьевич, небольшое уточнение, – заметил серьезный студент в очках, сидевший рядом с Соней (кажется, его звали Байбаков). – Почему мы в трюме? Почему не в каютах? Это грузовое судно? Нас везут из Африки в Америку как рабов?

– Разумные вопросы, молодой человек, но сейчас давайте оставим их в стороне. Таковы условия задачи. Вы пассажиры, и вы в трюме, из которого есть единственный узкий выход. А также среди вас есть член экипажа – скажем, старпом. Вот вы, юноша, из третьего ряда, будьте добры, выйдите сюда.

На кафедру поднялся невысокий субтильный студент. Соне он был плохо знаком. Обычный молодой человек, учится средне, не из активных.

– Как вас зовут?

– Пургин. Захар. – Парень явно стеснялся и не знал, куда деть руки – то засовывал их глубоко в карманы, то складывал в замок за спиной.

– Итак, Захар, вы старший помощник капитана, и ваша задача – вывести людей из трюма. Загвоздка в том, что вода прибывает очень быстро, а пассажиров много, и спасти удастся только третью часть – десять человек. Мне интересно послушать предложения зала и ваши решения этой задачи. Вперед!

– Я… я позову на помощь, отправлю радиограмму, чтобы нас спасли, – предложил Захар.

– Радиограмма уже отправлена, на помощь идет другой корабль, но он не успеет. Надо решать здесь и сейчас.

– Ну чего ты мусолишь, Пургин? – заорали из зала. – Сначала спасаем барышень, так?

– Так! – поддержала аудитория.

– Прекрасно. В этом помещении две барышни. – Могислав Юрьевич бросил взгляд в сторону Сони с Лизой, и последняя опять томно вздохнула. – Они спаслись. Кто будут остальные восемь?

– Я впереди, значит, у самого выхода. Барышни, я сразу за вами, присмотрю! – выкрикнул веселый юноша с первого ряда.

– Ну ты жук! – раздалось с галерки.

– Старпом Пургин, пропустите его? – поинтересовался Озеров.

– Я не знаю, мы ведь не решили…

– Так решайте.

– Ну, наверное, надо спасать слабых и больных…

– Меня спасайте! Я страдаю хроническим празднолюбием!

– А я беспрестанным абстинентным синдромом!

– У меня мозг пухнет от учения!

Аудитория веселилась, перебрасываясь шутками.

Соня хмурилась. Игра ей не нравилась. Барышень спасли первыми. С одной стороны, это, наверное, было правильно, а с другой немного раздражало. Как будто их посчитали хоть и ценным, но грузом, и не дали права голоса. Эх, будь здесь Полина, она бы непременно выступила и заявила что-нибудь о равенстве полов. А Соня пока не могла сформулировать, что именно вызывает у нее неприятие.

– Ну что, закончили веселье? – Озеров дал студентам успокоиться. – Поздравляю, вы все умерли. Кроме двух барышень. Новый раунд. Старпом Пургин, соберитесь.

Пургин запыхтел, безуспешно пытаясь оторвать с большого пальца заусенец.

– Начнем так же. Спасаем барышень, а потом…

– Надо выпустить тех, кому нужнее! Вон, Шумейко, например – у него на иждивении мамка больная и трое младших. Они без него точно умрут.

– А кто будет определять, кому нужнее? У меня иждивенцев нет, но я тоже жить хочу! Имею право!

– Полагаю, надо исходить из полезности и ценности конкретного человека для общества, – подал голос всезнайка Наум Сорин. – Если уж спасать, то лучших. Ты, Архаров, конечно, имеешь право жить, но пользы от тебя коллективу никакой.

– А от тебя, что ли, есть польза?

– Оценки у меня лучше всех. И хвостов нет.

– Выходит, надо спасать только тех, у кого успеваемость хорошая? Глупость несусветная!

– Поддержу! У Ильинского вон пять хвостов, зато первенство по гребле. Мы без него никаких призовых мест не займем.

– Вы о чем вообще? Какие призы, какая гребля? Спасаться надо.

Аудитория снова пыталась шутить, но веселье выходило каким-то натужным. Видимо, студенты начали проникаться серьезностью момента. Озеров внимательно наблюдал. Новоназначенный старпом по-прежнему не мог определиться.

– Скукота… – Красавец Кобахидзе, сын графа и любимец юридического факультета, вдруг полез за пазуху, достал портмоне с золотым вензелем и небрежным жестом вытащил оттуда три красных десятки. – Пургин, даю вам тридцать рублей за мое внеочередное освобождение.

Лиза восторженно ахнула и прижала ладони к щекам.

Пургин пошел такими же красными, как червонцы, пятнами.

– Да как вы смеете?

– Мало? – выгнул бровь Кобахидзе. – Пятьдесят.

– Вот морда графская… – прошелестел злой шепот с задних рядов.

– Из-за таких, как ты, на «Титанике» и выжили только богатые, – поддакнул кто-то.

– Каждый спасается как может, – усмехнулся Кобахидзе.

– Ну, если дело в деньгах, то мне и сотни не жалко будет. – Княжич Щепин-Ростовский, обладатель не меньших капиталов, но гораздо более скучной внешности, постоянно соперничал с Кобахидзе за право шиковать.

– Уберите ваши деньги, – бросил Пургин. – Я не продаюсь.

– Захар, а Захар, – раздался вдруг голос из середины. – Мы же друзья. Я тебя знаю десять лет. Неужели ты позволишь мне умереть?

– Нет, я… – Пургин заволновался еще сильнее. – Слава, конечно, я тебя выпущу.

– А почему его? Чем он лучше?

– Что мы вообще его слушаем? Кто дал ему право решать?

– Правильно! В отставку его! Требуем смены руководства!

Шум нарастал. Студенты спорили. В суматохе вдруг раздался громкий рев:

– Тихо!

Все примолкли.

Спортсмен Денис Ильинский, чемпион по гребле, встал и расправил широченные плечи.

– Развели, понимаешь, свару. Значит так, Пургин. Старпом из тебя никакой. Я сейчас спущусь, займу твое место и сам буду решать, кто выйдет первым.

Для убедительности Ильинский подергал бицепсами. Левым. И правым. Тонкая ткань рубашки опасно натянулась, грозя порваться. Лиза на игру мышц тоже обратила внимание и издала приглушенный писк.

Пургин мысленно сравнил свои хлипкие габариты с восемью пудами гребца и растерянно обернулся к преподавателю.

Озеров улыбался и хлопал в ладоши.

– Браво! Отличный ход, я ждал его. Что ж, старпом Пургин, я вижу, вы в растерянности. Поэтому дам вам некоторое преимущество, не нарушающее, впрочем, правил игры.

Могислав Юрьевич дотянулся до кожаного саквояжа, вытащил оттуда что-то небольшое, подошел к Захару и вложил тому в руку. Потом вновь удобно устроился, опершись на стол. Поправил шейный платок.

Пургин помрачнел еще больше, взмахнул рукой, и теперь Соня разглядела, что он держит.

Деревянный револьвер.

– Будем считать, что он настоящий. Шесть патронов. Продолжаем. Новый раунд.

– Ну, начало прежнее. Выпускаем барышень…

– Подождите! – Соня наконец подала голос. – Это… не совсем честно. Мужчины не должны умирать только по принадлежности к полу.

– Ты что делаешь? – шепнула Лиза и больно ткнула локтем в бок. – Все же нормально было.

– О, как милосердно с вашей стороны, мадемуазель Загорская, – скривился Сорин.

– Просто… Любой наш выбор будет субъективным, – продолжила Соня. – А у всех должны быть равные шансы, так? Надо бросить жребий. Это будет справедливо.

– А что, неплохая мысль!

– Спички будем тянуть?

– Да хоть бы и спички, какая разница.

– Уважаемые утопающие, пока вы размышляете, подумайте, что там, на земле, остались ваши близкие, – напомнил Озеров. – Они тревожатся о вас, плачут, молятся о вашем спасении…

– Слишком долго! – Спортсмен Ильинский снова встал и двинулся вниз, к кафедре. – Архаров, заходи слева, я справа. Пургин, ты меня своей пукалкой не напугаешь.

Архаров неспешно начал спускаться, обходя ряды по большой дуге.

Студенты заволновались.

– Я стрелять буду! – Револьвер в руке Захара ходил ходуном. – Не подходи!

– Ну, попробуй! – Ильинский развел руки, и пуговицы на рубашке жалобно затрещали. – Кишка тонка.

– Даю выстрел в воздух! – предупредил Пургин. – Бах!

– Ой, мамочки, не надо! – взвизгнула Лиза и попыталась упасть в обморок, но поняла, что при такой суматохе никто не обратит на это внимания.

А Соня впала в какое-то оцепенение.

Ильинский продолжал наступать, и Захар перевел дуло револьвера на него.

– Я говорю, не подходи!

– Не попадешь. Руки коротки.

– Еще шаг, и я стреляю! – Пургин прищурился и для верности подхватил револьвер второй рукой.

Тихоня Фролкин, невзрачный и неказистый паренек, редко подававший голос, вдруг бросился между ними, загородив тощим телом часть гребца Ильинского.

– Хочешь стрелять? Так стреляй в меня! – Голос у Фролкина был тонкий, отчаянный, срывающийся.

– В тебя-то зачем? – растерялся Захар.

– А мне все равно не жить! В любом случае нет шанса…

Фролкин мелко дрожал и всхлипывал, но не отступал с места.

– Эй, ты чего… – Ильинский притих и опустил ему на плечо гигантскую ладонь, отчего Фролкин присел на пару сантиметров. – Не надо так. Это же игра.

Пургин растерянно опустил пистолет. Фролкин тихо заплакал.

Прозвеневший звонок был совершенно неожиданным.

– Благодарю вас, господа студенты. – Озеров мгновенно преобразился, стал собранным и серьезным. – Поразмышляйте дома об Эросе и Танатосе. До следующей встречи.

Такой напряженной тишины после занятия Соня еще никогда не слышала. Студенты бесшумно и быстро собирались, стремясь как можно быстрее покинуть аудиторию. Лиза, как всегда, долго копалась, выкладывая из сумочки одни вещи и пытаясь засунуть туда другие. «Сейчас, сейчас», – бормотала она, бросая на стол многочисленные тюбики, баночки, коробочки и бог знает что еще. Как в этом крохотном ридикюле помещается столько барахла?

Соня по-прежнему находилась в некотором ступоре. Последние минуты игры подняли в ее душе прошлогодние неприятные воспоминания о том, как она чуть не стала двенадцатой и последней жертвой безумного душегуба Визионера. Смертельная опасность. Да что они об этом знают?

А Соня, увы, знает. И даже слишком хорошо. Почти забытые переживания вновь показались острыми и неприятно царапались внутри. Удивление. Злость. Разочарование. Ярость. Гнев. Надежда. Отчаяние. Страх. И желание, чтобы кошмар поскорее закончился. Чтобы пришел кто-то и разделался с этим ужасом.

Ей тогда повезло: Митя успел вовремя. А если бы не успел? Нет, даже думать об этом не хочется. А они играют. Вот старушка Зубатова тоже считалась бессмертной. И вдруг ее убили. Разве можно шутить над такими вещами? А еще преподаватель называется.

– Барышни, вам понравилось занятие? – Озеров собрал свои вещи и остановился возле них.

– Очень! – воскликнула Лиза и поправила кудряшки. – Это было так увлекательно, Могислав Юрьевич. Вы прирожденный ритор и педагог. Я так рада, что теперь вы вместо Труфанова. Он скучный, а вы совсем другой.

Озеров широко улыбнулся и перевел взгляд на Соню. Она кусала губы в попытке не ляпнуть какую-нибудь грубость. «Помни, что он преподаватель», – шепнул в голове воображаемый попугай. Так Соня с папиной подачи начала называть внутренний голос. Иногда дурная птица все-таки давала неплохие советы.

– У этой задачи ведь нет решения? – Соня наконец сформулировала относительно нейтральный вопрос.

– О, у нее множество решений. Но нет того, которое устроило бы вас. – Улыбка преподавателя вдруг показалась Соне совсем неискренней, а тон насмешливым.

– И какое, на ваш взгляд, меня бы устроило?

– То, при котором выживут все. Но если это невозможно, вы предпочтете доверить выбор фортуне, а не принимать самостоятельного решения.

«Неправда!» – хотелось крикнуть Соне, но она промолчала. Отчасти Озеров был прав, хоть ей и не хотелось этого признавать. Тогда, на последней встрече с душегубом, она ведь именно этого и хотела – чтобы появился Митя и спас ее.

– Жребий… – продолжил Озеров. – Идеальный уравнитель. Вы хотите, чтобы у всех были идентичные права. Но это невозможно. Люди не рождаются равными.

– Это было… жестоко, вам не кажется?

– Барышни, я бы мог сказать, что мир жесток, но это, право, такая банальность. Он многолик, как и люди, его населяющие. А о мировоззрении своих студентов я теперь знаю немного больше. Как и вы о моем.

– Могислав Юрьевич, а вы женаты? – Лиза вклинилась в разговор и жеманно наклонила голову, сверкнув гранатовой сережкой в виде розы.

– Думаю, вам пора спешить на следующее занятие. Всего доброго. – Озеров подхватил саквояж и быстрым шагом покинул аудиторию.

Лиза уронила голову на Сонино плечо и наигранно вздохнула.

Глава 5,

В которой подстерегают два подвоха

Узкий коридор, куда попал сыщик, войдя внутрь здания Магистерии, по обеим сторонам был увешан портретами бывших членов Совета Восьми, что наверняка должно было внушать посетителю трепетное благоговение и восторг. Казалось, старички и старушки всех мастей – проницательные, дотошные, благообразные, величавые, добродушные, ехидные – провожают Митю пристальными взглядами. Он бы не удивился, если бы они перешептывались за его спиной.

Да, Дарья Васильевна Зубатова безупречно вписалась бы в эту компанию.

Коридор вывел Самарина в небольшой холл, в глубине которого поднималась вверх широкая лестница белого мрамора. Крышки тумб балюстрады вместо привычных шаров украшали октаэдры из горного хрусталя. Там, вдали, просматривалась часть огромной залы, залитой солнечным светом, проходящим через круглый купол. Здесь же царил полумрак, большие окна были занавешены тяжелыми портьерами.

А у подножия лестницы обнаружился стол. Заурядный конторский стол. Тысячи таких столов стояли в сотнях казенных учреждений России. Что далеко ходить – в здании Сыскной полиции нашлась бы пара десятков братьев-близнецов этого стола.

Крышка у них всегда немного обшарпана (дрянной дешевый лак), под одну из ножек непременно засунут сложенный лист бумаги (под этим была газета), а где-то с краю обязательно будет несмываемое пятно от чернил. Пятно Митя тоже нашел – оно застенчиво выглядывало из-под аккуратной стопки документов.

«Неужели даже магией нельзя вывести чернила?» – мысленно удивился сыщик.

За столом сидел ничем не примечательной внешности мужчина средних лет в коричневом костюме. Редеющие волосы, одутловатое лицо, невыразительные глаза. За спиной служащего топорщилось в разные стороны пышное растение в рост человека. Его большие блестящие листья были словно вырезаны по краям ножницами. Как будто кто-то пытался превратить их в кружева.

– День добрый, – поздоровался Митя.

– Здравствуйте, – меланхолично отозвался мужчина.

– Я бы хотел встретиться с кем-то из Совета. Желательно с магистром Смерти.

– Вам назначено?

Вместо ответа Самарин вынул удостоверение и поднес к лицу собеседника. Подержал несколько секунд и снова спрятал в карман.

Выражение лица у мужчины не изменилось.

– Так вам назначено? – повторил он вопрос.

– Нет, – мягко ответил Митя. – Я по срочному делу. Веду расследование. Необходима консультация… кх-м… одаренного. Разумеется, я мог бы вызвать одного из ваших магистров повесткой, но предпочел бы, так сказать, побеседовать неформально. Понимаете?

– Понимаю, – кивнул мужчина и раскрыл толстый фолиант. – Значит, вам нужен господин Мортен. Сейчас посмотрим. – Он неторопливо зашелестел страницами и начал водить пальцем по строчкам. – Вот. Могу записать вас на семнадцатое ноября, в шесть тридцать. Подойдет?

– Шутить изволите? На дворе апрель.

– Нисколько. Господин Мортен – очень занятой человек. Как и остальные члены Совета.

– Может быть, занятой человек выкроит из своего крайне плотного графика время, чтобы обсудить убийство одного из московских магов?

И вновь собеседник не дрогнул лицом.

– Уверен, если случилось это крайне прискорбное событие, члены Совета уже извещены. И если они до сих пор не связались с органами правопорядка, значит, не видят в этом необходимости.

– Я вижу в этом необходимость. Как представитель органов правопорядка.

– Так записать вас на семнадцатое ноября?

Глаза у служащего были постные и унылые – как остывший копорский[6] чай без сахара.

«Кажется, Вишневский пытался меня предупредить», – запоздало вспомнил сыщик.

– Так, давайте попробуем по-другому. Могу я получить нужную информацию без личной встречи?

– Какого рода информацию?

– Сведения об убитой магессе. Они должны быть у вас.

– Вы ее родственник?

– Нет. Но как представитель закона, полагаю, имею на это полномочия.

Мужчина пошевелил губами и рассеянно потер пальцами лист растения. Оно слегка изогнуло стебель – как выгибает спину кот, отзываясь на ласку. Мите показалось, что странная поросль даже как-то подалась вперед, чтобы подслушать разговор. По крайней мере, еще несколько минут назад листья были далеко от стола.

– По-видимому, вы правы, – согласился мужчина. – Вам нужно заполнить форму Ф-85. Вот, пожалуйста. – Он поискал в стопке бумаг нужную и положил перед Митей бланк со знакомым уже восьминогом вверху.

– Благодарю. – Сыщик покрутил головой в поисках стула.

Сидячих мест для посетителей не предполагалось. Хорошо, хоть чернильница с пером стояли с краю. Сыщик молча чертыхнулся и, неловко наклонившись, начал заполнять формуляр. Имя, фамилия, отчество, дата рождения, город проживания, место рождения, стихия магии, уровень магических способностей… Кто ж их знает? Одаренные родственники из ныне проживающих/умерших… Так, прочерк. Наличие родовых артефактов… А, сюда впишем кольцо, отлично. Дата изготовления и мастер-артефактор… Да они шутят? Ладно, будем писать то, что известно.

Через пять минут слегка взмокший Митя поставил жирную точку и протянул бумагу:

– Вот, я заполнил.

Мужчина взял бланк и начал вдумчиво изучать. Куст, как показалось Мите, тоже наклонился поближе, дружески положив крупный лист служащему на плечо.

– Симпатичное растение, – заметил сыщик, пытаясь как-то разрядить обстановку. В пособиях по криминалистике рекомендовалось для налаживания контакта с объектом отвлечь собеседника интересной для него темой.

– Monstera deliciosa, – заметил служащий, не отрываясь от бланка. – Улавливает и собирает негативные эманации.

«То-то она так разрослась. Точно монстра, – подумал Митя. – Тут такая благодатная эмоциональная почва».

Служащий между тем изучил бланк и подвинул обратно к сыщику.

– У вас тут ошибочка, милсударь. В графе «месяц» надо было писать «октябрь», а вы поставили цифру «десять».

– Да какая разница?

– Положено писать прописью.

Митя зачеркнул десятку, вписал нужное и вернул лист. Мужчина снова пододвинул его обратно.

– Что еще?

– В графе номер восемь вы написали «Не знаю», а надо было ставить прочерк, если нет сведений.

– Да чтоб вас! – пробормотал Самарин, зачеркнул лишнее и поставил жирный прочерк, чуть не порвав бумагу пером. – Так пойдет?

– Увы, нет. Формуляры с исправлениями не допускаются. Фактографический кристалл просто не сможет их прочитать.

Митя глубоко вдохнул и очень медленно выдохнул.

– И как я должен был об этом догадаться?

– Ну, есть же образец для заполнения. Вон, на стенде.

– Вы сразу не могли это сказать?

– А вы не спрашивали.

Взгляд у служащего был бесхитростный и пустой. Нет, не чай. Безвкусный компот из сухих фруктов дрянного сорта.

– Хорошо, дайте мне еще один бланк.

– Пять копеек.

– Вы издеваетесь?

– Нисколько. У нас строгая отчетность. Если все будут портить бланки, никаких средств не напасешься на новые. А у нас бюджет невелик.

– Почему-то мне кажется, что вы сейчас чините препятствия правосудию.

– Диос с вами, милсударь. Я всеми силами стараюсь помочь в рамках своих полномочий. Вы апеллируете к закону, я тоже. Совет – старейшая и уважаемая организация, живущая по своим порядкам. Статус-кво должны соблюдать обе стороны.

Митя ладонью припечатал к столешнице пятак и получил новый формуляр.

«А может, послать этого идиота и рвануть к лестнице? – размышлял сыщик. – Охраны тут нет, а эта канитель грозит затянуться надолго». Возмущение требовало выхода, и Митя уже мысленно примерялся к стремительному броску.

«Монстра», уловив его намерения, страстно затрепетала узорчатыми листьями. Октаэдры на торцах перил слабо блеснули.

– На одну только защиту, знаете ли, столько денег требуется… – меланхолично заметил служащий, поглаживая узорные листья.

«Хрен вам обоим», – мстительно подумал Дмитрий, отходя от стола. Стенд с образцами он тщательно изучил, сделал пометки в испорченном бланке и, не попрощавшись, покинул здание Совета.

* * *

Каждый человек хоть раз в жизни выглядит дураком. И ладно бы, когда попадаешь в идиотскую ситуацию ненамеренно. Скажем, лихач-извозчик обольет грязью из лужи или упадешь, поскользнувшись, на потеху публике. Пару минут позора можно пережить.

А когда совершаешь глупость по собственной самонадеянности и дураком приходится выглядеть в глазах подчиненных – позор двумя минутами не ограничится.

А что делать? Иногда лучше признать поражение.

По возвращении Митя с облегчением обнаружил, что в общем кабинете остался один Вишневский.

– Лев, тут, в общем… – Самарин сел у стола сотрудника и достал бланки с восьминогом. – У меня совершенно нет времени на эту бумажную белиберду, а ты вроде хотел…

Будь на месте Вишневского Семен Горбунов, он бы не удержался от саркастической фразы: «Ну я же говорил!» Или хотя бы от ехидной ухмылки и соответствующего взгляда.

Во взгляде Вишневского промелькнуло лишь понимание. И некоторое сочувствие.

– Разумеется, – ответил Лев. – Руководитель не должен тратить время на мелочи. Я буду рад заняться этой рутинной… О-о-о… Какой прекрасный экземпляр!

Вишневский сильно, но бережно вцепился в бланк и перехватил недоуменный взгляд начальника.

– Коллекционирую образцы казенных документов, – пояснил Лев. – А это очень достойный экспонат. Я сделаю себе копию, если не возражаешь.

– Хоть триста копий, если это ускорит получение информации.

– При общении с бюрократами не действуют принципы разумной логики и здравого смысла. Важно лишь скрупулезное знание пунктов предписаний и законов. Это своего рода азартная игра – какой статут или уложение имеет преимущество в конкретном случае.

– Это как… бить козырной шестеркой туза?

– Вроде того, – усмехнулся Вишневский. – А у меня в рукаве в придачу пара джокеров. Поверь, им меня не переиграть.

– Ты меня очень выручишь. Этот Совет – как бездонная яма. Я вон лучше к поверенному съезжу, с родственниками Зубатовой поговорю.

– А они, кстати, уже нанесли визит.

– Кто? Когда?

– Семейная пара. Крайне экспрессивные господа. Грозились подать в суд за задержку в выдаче тела их безвременно почившей родственницы. Дожидаться тебя не стали, обещали вернуться.

– Пусть возвращаются, с интересом их выслушаю. Я к стряпчему наведаюсь. Надеюсь, он не из той же канцелярской породы, что эти чернильные дармоеды.

* * *

«Кирилл Акимович Утешев, действительный поверенный в имущественных и юридических делах» – гласила бронзовая табличка под старину на двери кабинета.

Утешев занимал несколько помещений на первом этаже доходного дома на Тверской. Удобное место, престижное. Дорогая аренда. Возле двери в кабинет висела большая картина, которую Митя в ожидании успел разглядеть.

Полотно, пожалуй, лучше смотрелось бы в приемной адвоката, поскольку живописало заседание суда. Точнее, участников этого самого заседания сразу после оглашения резолюции. Оправданная героиня, прижимая к себе зареванное дитя, изображала безмерное счастье, рядом суетились родные – с озабоченными и одновременно счастливыми лицами. Адвокат – седовласый и сухопарый, с обширными залысинами над висками – тихо улыбался, прижимая к груди руку и принимая благодарность.

«Середина прошлого века. Федотов или Маковский. Или же недурная имитация», – механически отметил сыщик, разглядывая детали. И еле сдержал смешок. Прошлогоднее знакомство с миром искусства не прошло даром. Нет-нет да и вылезет вдруг из подсознания какой-нибудь ненужный факт.

Кириллу Акимовичу на вид оказалось не больше тридцати. Но худощавость фигуры и уже намечающиеся по бокам русоволосой головы характерные залысины не оставляли сомнений в том, что через пару десятков лет их обладатель будет выглядеть почти как нарисованный в приемной адвокат.

– Там на полотне – ваш предок? – поинтересовался Митя, устраиваясь в мягком бархатном кресле и разглядывая антикварную красного дерева мебель в кабинете. Солидно. Основательно. Убедительно.

Неслышно возникшая барышня тут же поставила на крохотный столик перед ним чашку тонкого фарфора с кофием, вторую – на стол Утешева, и так же незаметно исчезла. Сыщик вдохнул. Запах был отличный – густой, пряный, с шоколадной горчинкой. И вкус оказался превосходным. Надо будет узнать, что за сорт.

– Мой дед, – радушно отозвался Кирилл Акимович. – У нас семейное предприятие, более пятисот лет ведем дела. Дедушка был, если можно так сказать, широкого ремесла человек, предпочитал уголовную защиту, любил спорить в судах. А так мы, Утешевы, по большей части мирские юристы и казначеи.

– Не сочтите за бестактность, но я ожидал встретить кого-то… постарше.

Кирилл Акимович слегка дернул уголком рта, что могло означать: «Я тоже». А может быть, поверенный просто так неловко подул на горячий кофий, чтобы сделать глоток.

– Я принял дела раньше, чем это предполагалось – три года назад. Отец быстро сгорел от чахотки. Не сомневайтесь, я знаю свое дело отменно. Меня к этому готовили с ранних лет.

– Не сомневаюсь. У вас отличный кофий, кстати. Просто дама, по поводу которой я здесь нахожусь, была почтенного возраста, и я надеялся, что удастся с вашей помощью, так сказать, изрядно поворошить прошлое.

– Мадам Зубатова. Крайне прискорбное известие. Она была одной из лучших наших клиенток. Ее дела начал вести еще мой дед, потом отец, в последние годы я сам. Помогу, чем смогу. Я ведь видел ее с детства и неплохо знал.

– Какой она была?

– Едкой. Саркастичной. Дотошной. Но при этом довольно неприхотливой, хотя на все имела свое мнение.

– В каком состоянии остались ее финансовые дела?

– В лучшем, чем у многих московских аристократов. Знаете, у нее было редкое чутье на доходные проекты. Она одной из первых вложилась в телефонную компанию. Отец, помню, ее отговаривал, считая это игрушкой, недолгим развлечением. А теперь сами видите…

– То есть никаких разорительных долгов, неудачных инвестиций, невыплаченных кредитов? Или, может быть, ей кто-то сильно задолжал?

– Никогда никому не одалживала средств. Принципиально. А своими доходами Дарья Васильевна весьма удачно распорядилась и оставила очень неплохое наследство.

– К этому я, собственно, и веду. Завещание.

– А вот с этим есть небольшая помеха. – Утешев отпил еще и аккуратно вернул чашку на блюдце. – Предыдущее завещание было составлено еще при моем отце и хранилось в сейфе. Но в начале этого года Дарья Васильевна решила изменить свою последнюю волю. Это было несколько неожиданно. Она приехала сюда с двумя запечатанными конвертами. Один я должен был вскрыть в случае ее смерти, второй содержал текст завещания.

– А предыдущее?

– Попросила сжечь при ней же. Я не знаю, что там было.

– Что стало причиной такой внезапной перемены, она не пояснила?

– Увы, нет. Просто сообщила, что внесла некоторые изменения.

– Другие странности в ее поведении были? Может быть, внезапные покупки или продажа каких-то активов?

Утешев покачал головой.

– Нет. Остальные дела шли обычным порядком. Я не придал особого значения. Да, это был странный эпизод. Но мало ли какие причуды возникнут в голове пожилой женщины. А причуды, поверьте, в ее жизни были нередки.

– И когда вы узнали о смерти…

– Вскрыл первый конверт, как она и просила. Там были распоряжения об организации похорон, оповещении родственников, разрешении текущих имущественных вопросов и так далее. Да вот это письмо, взгляните сами.

Утешев протянул Мите бумагу. Убористым угловатым почерком Дарья Васильевна четко, по пунктам, перечислила все, что необходимо сделать по случаю ее внезапной (или не очень) кончины. Гроб такой-то, храм такой-то, место на кладбище, распорядитель, выплаты прислуге… Митя внимательно перечитал два раза. Ничего не упустила.

– Мне придется это забрать.

– Не волнуйтесь, я сделал себе дубликат. Предполагал, что в случае насильственной смерти вам могут пригодиться любые документы.

– Предусмотрительно. Насколько я могу судить, Дарья Васильевна была в здравом уме, когда составляла это распоряжение. И была готова к любому исходу. У нее не было опасений по поводу своей безопасности? Может, она предполагала, что кто-то желает ее смерти?

– Если и так, со мной она этими подозрениями не поделилась.

– Я не очень понял только последний пункт: «Завещание откроется незамедлительно после моего упокоения». Что это значит?

– А это и есть та самая помеха. – Утешев выдвинул ящик и достал из него пухлый конверт. – Полагаю, вы считаете, что ключ к разгадке убийства может находиться в тексте завещания? Я изучал уголовное право, наследники обычно первые в списке подозреваемых.

– И поверенные тоже.

– Хорошо срезали, – улыбнулся Кирилл Акимович. – Алиби у меня имеется, но вы, конечно, проверьте. Боюсь, раньше, чем мадам Зубатова будет похоронена, мы не сможем узнать, кто главный бенефициар ее активов.

Утешев перевернул конверт и уставился на печать. В глазах его светился почти детский восторг. И Митя отчасти был готов разделить это чувство, хотя в первую очередь ощутил лишь досаду и раздражение.

Красный сургуч на конверте хранил отпечаток зубатовского герба, который Мите уже встречался: крест-накрест меч и коса, в середине широко открытый глаз. Но не только. Поверх герба светился оранжевыми искрами магический символ Огня – два треугольника один над другим.

Сыщик осторожно потрогал сургуч пальцами. Теплый. Живой.

– Каленое клеймо? Настоящее?

– Верно. – Утешев не скрывал восхищения. – Первый раз встретил. В книгах читал, что такие раньше маги ставили, но вживую никогда не видел.

– Вы не спросили у Дарьи Васильевны, к чему такая секретность?

– Пытался. Она ответила: «Много будешь знать – прежде времени состаришься».

«Ай да старушка!» – мысленно расхохотался Митя. Сколько еще сюрпризов она приготовила?

Он снова провел пальцем по теплому сургучу. Искры слегка постреливали, предупреждая. Попытаешься сломать печать, надорвать бумагу, достать искомое вопреки поставленному условию – и конверт вспыхнет и сгорит в мгновение ока вместе с содержимым.

– Ну что ж… Значит, надо ускорить похороны.

– Это было бы очень кстати. Я тоже не против быстрее завершить все церемонии из уважения к усопшей. И родственники, знаете ли, осаждают. Не далее как сегодня один приходил вместе с супругой, оба в большом возмущении. Крайне…

– …экспрессивные господа? – догадался Митя.

– Как верно замечено. Действительно, очень эмоциональные. Особенно мадам.

– А вы хорошо знакомы с родней Дарьи Васильевны? Не ведете заодно их дела?

– Увы, лишь шапочно, их дел не веду. И госпожа Зубатова с ними держалась, можно сказать, отстраненно. У нее был широкий круг знакомств, но с родственниками близких отношений, насколько мне известно, она не поддерживала.

– Интересно, почему?

– Остается лишь догадываться.

– Вы знали, что Зубатова была магессой?

– Разумеется. Редкий факт, но не удивительный. Насколько я понял, она давно отошла от дел. Вела жизнь самой обычной пожилой дамы с достатком. – Утешев залпом допил, отодвинул чашку, и вновь возникшая из ниоткуда барышня ловким движением забрала ее и перекинулась с поверенным быстрым взглядом. – С вашего позволения, я ожидаю давнего клиента, и если мы закончили… Могу чем-то еще помочь?

– О да. Признайтесь, где вы купили этот прекрасный кофий?

Глава 6,

В которой выясняется, кто из какого теста

Больше всего это напоминало медленно надвигающуюся грозу. Ураган. Цунами. Неотвратимый природный катаклизм.

Вначале – раскаты грома вдалеке. Тихо, глухо, невнятно. Потом все ближе и ближе. Вот уже можно различить отдельные звуки, слова. И – финальный грохочущий аккорд со звуком распахнутой двери. Ураган ворвался в комнату.

Первым признаки надвигающегося бедствия почувствовал сержант Карась, мирно дремавший на столе, на любимом месте – под зеленой лампой. Бумаги ради этого приходилось сдвигать в сторону, но Митя был не против. Присутствие кота ему не мешало. Скорее наоборот.

Карася частые посетители нисколько не смущали. Когда-то Мите хотелось верить, что он может служить живым датчиком опасности или неправды, но, к сожалению, кот возложенных на него надежд (кроме случая с бомбой в коробке) не оправдал. Мог залезть на колени к бывалому уголовнику, а особ приятных и обходительных, напротив, игнорировал.

В общем, Карась служил в единственно доступном и очевидном для него чине – обычного кота.

Приближение «урагана» он первым и почуял – нервно задергал ушами и пару раз стукнул о столешницу кончиком хвоста. Так что к появлению шумных посетителей Митя был готов, хоть и не ожидал, что буря примет такой масштаб.

– Ой, здравствуйте, хорошо, что вы на службе, а то как ни придем, вас нету. Петя, не стой, проходи, что ты стоишь? Видишь, начальство на месте. Ой, молодой такой, с ума сойти, неужели в полиции никого посолиднее не нашли? Мебель неплохая, Петя, смотри, как у Харитоновых колер, похож очень, я тебе говорила, светлые тона нынче в моде. Кресло дай мне, да не это, вон то, побольше. Боже, как жарко, ну и жара. Может, окно открыть? Или тут в полиции не положено? В седьмом году такое пекло было, тоже в апреле, я тогда у тетки под Воронежем гостила, помнишь тетку Марфу, она еще померла потом два года спустя. Гроб дубовый, модель «Клементина». Петя, да сядь уже, что ты мельтешишь перед глазами…

Речь лилась нескончаемым потоком, не прерываясь ни на секунду. Казалось, что слова выстреливают из женщины очередями, как мячики для пинг-понга – прыгают, отскакивают от стен, мебели, сталкиваются друг с другом и множатся, множатся…

К сожалению, необъятные легкие позволяли их обладательнице говорить без остановки довольно долго, и ошарашенный Митя пока не смог поймать даже малейшую паузу, чтобы прервать эту словесную лавину.

Все оставшееся свободным от пинг-понговых шариков пространство посетительница заполнила собой. На вид ей было около сорока, и более всего она напоминала пышную сдобу, которая норовит выбраться из тесного платья. Лицо у женщины румянилось и круглилось, шея выпирала пухлыми складками, и казалось, что удерживает ее от дальнейшего раздувания лишь впившееся в кожу жемчужное ожерелье. Глазки – круглые, темные – казались двумя маленькими изюминками, вдавленными в пухлое тесто.

За всем этим великолепием Митя не сразу разглядел ее спутника, который, слава Диосу, за все это время не произнес ни слова.

Если мадам пылко стремилась во все стороны сразу, то сопровождавший ее господин с такой же непреклонностью стекал вниз, как неудавшаяся опара. Спина сутулая, плечи поникли, черный пиджак уныло обвис, кончик носа царапает верхнюю губу, носогубные складки резко очерчивают узкий рот, внешние углы глаз опущены. И даже уши торчат как-то удрученно.

Посетительница между тем, устроившись напротив, помимо акустического удара нанесла еще один – визуальный. Ее необъятный фиолетовый наряд был выполнен из ткани в крупный узор. Кажется, Анна Петровна называла его «куриные лапы» – модный в этом сезоне арабеск. И теперь эти самые «куриные лапы» мельтешили у сыщика перед глазами, расплывались, дробились и размножались. От всего этого изобилия начала побаливать голова, и Мите хотелось лишь одного – прекратить этот словесно-куриный балаган и побыть хотя бы минуту в тишине.

Он уже открыл было рот, чтобы остановить гостью, но его опередил Карась.

– Мря-я-я-у-у! – Кот протяжно и басовито заорал, завершил вопль большим зевком, после чего сел, невозмутимо задрал вверх заднюю лапу и начал исследовать место под хвостом.

Помогло. Гостья покраснела и удивленно замолчала.

– Вы, простите, кто и по какому делу? – спросил Митя, воспользовавшись долгожданной паузой.

– Клара Аркадьевна я. Супруг мой – Петр Алексеевич. Хауд фамилия наша. Петя, предъяви визитную карточку, мы же заказывали, зря деньги, что ли, тратили. Ну и что, что полицейский не клиент? Мало ли, пригодится когда-нибудь. Наши услуги всем нужны рано или поздно. А вас как по батюшке? Дмитрий Александрович? Хорошо, что мы вас застали, а то дело, знаете ли, неотложное…

Меланхоличный Петя протянул Мите черную с серебром визитку, на которой значилось: «Похоронное бюро супругов Хауд “Тихий угол”. Безмятежное убежище после долгих скитаний».

Митя мысленно «выключил звук» у Клары Аркадьевны и, ознакомившись с карточкой, немедленно почувствовал себя клиентом ритуального агентства – правда, без обещанной безмятежности. Вероятно, это случилось из-за выражения лица Петра Алексеевича, который всем своим видом выказывал соболезнование. Не иначе как на это ушли годы практики. Посетитель поднял на сыщика страдающие глаза, и Митя тут же мысленно прибавил к его фамилии недостающую букву. Не Хауд он, а бассет-хаунд. Есть такая порода английских собак, на мордах которых написана вековая скорбь.

Отогнав образ Петра Алексеевича, превращающегося в унылого пса, Самарин «включил» обратно его супругу.

– А я вам чем могу помочь? – прервал сыщик посетительницу.

– Так бабушку ж похоронить надобно. Сколько можно ее держать? Не по-божески это, вся родня съехалась, ждут. Вы там свое расследование ведите как положено, а нам последнюю волю выполнить надо. Все уже готово давно, как по документам записано. Гроб буковый, модель «Нимфа», глазет серебряный, кисти шелковые, турмалиновые. Цветов заказали на триста рублей…

– Какую бабушку? – начал закипать Митя.

– Так нашу же, Зубатову Дарью Васильевну.

Теперь сыщик наконец вспомнил, где ему уже встречалась фамилия Хауд и название «Тихий угол». В последнем письме старушки, которое она оставила у поверенного. Эти двое были там отмечены как распорядители похорон. Выходит, они в придачу еще и родственники? Хотя с такой бабушкой какое еще занятие можно было выбрать?

– Вы ее внучка? – Митя, кажется, нашел подходящую тактику в беседе с Кларой Аркадьевной. Ее всего лишь нужно было прервать в любом месте монолога, и она незамедлительно начинала новый – на другую тему.

– Нет, Петя – ее внук. Петя, скажи полицейскому (Петя скорбно кивнул). Мы ей самая близкая родня, ближе никого нет. Кто еще позаботится о старушке, проводит в последний путь? Я ей сразу говорила, мол, не волнуйтесь, Дарья Васильевна, все проведем по высшему разряду. Кому еще, как можно такое дело чужим людям доверить? Так она и не против была, я ей каталоги показывала…

«Судя по всему, у Дарьи Васильевны просто не осталось выбора», – подумал Митя, представив себе не умолкающую ни на секунду родственницу с толстыми каталогами гробов и венков.

– Вы что же, ожидали ее смерти?

– Диос с вами, господин полицейский. Боженька старушке изрядно отмерил, от щедрот, но надо же ко всему готовым быть. Вот вы не думали о собственных похоронах? А зря, зря. Таким серьезным вопросом надо заранее озаботиться. Знаете, на Селятинском кладбище есть прекрасное место, сейчас с уценкой взять можно, двойной участок…

– Когда вы последний раз видели ее живой?

– Когда? В конце марта. Петя, напомни-ка мне. Суббота какое число было? А, точно, двадцать шестое. Заезжали в гости, стало быть. В добром здравии бабушка пребывала, царствие ей небесное, ужас-то какой. Петя, помнишь? Платье еще мое желтое отметила. Ты, говорит, Клара, на яичницу в нем похожа. Ах, шутница была…

– Где вы были в ночь на первое апреля?

– На первое? Это же в ту самую ночь, когда… О-о-ох… Как это у вас называется? Алиби? Так положено, да? Петя, что мы делали? А, точно, это ж когда купца Яшкина готовили, и рефрижератор поломался, а Кузьма запил опять. Кузьма – это наш цирюльник. Руки золотые, из любого покойника красавца сделает. Но заложить любит за воротник. Тут глаз да глаз… Мы ж тогда до поздней ночи и провозились – то Кузьму в чувство приводили, то лед в спешке искали. Ой суматоха была. Но Яшкин все одно хорошо получился. Петя, помнишь? Гроб тиковый большой вместимости, модель «Шевалье», обивка прюнелевая. Могу показа…

«Сейчас она достанет каталог гробов», – похолодел Митя. Судя по объемному саквояжу посетительницы, наверняка там такой имелся. Да туда бы и домовина поместилась при желании. Гроб сосновый, модель «Фараон». Тьфу, придет же в голову.

Нет, в такой обстановке вести нормальную беседу никак нельзя. Надо ехать в этот их «Тихий угол» и беседовать на месте. С Петей, с работниками, да хоть с тем же Кузьмой, если он, конечно, будет в трезвом уме.

– Я нанесу вам визит в ближайшее время для более обстоятельной беседы.

– А бабушка как же? Душегубца-то найти, конечно, надо, но старушку схоронить…

– Препятствий к выдаче тела я не вижу. Вот вам документ, в прозекторской предъявите. Печать только поставьте на третьем этаже, мой сотрудник вас проводит. Миша!

– Ой, ну вот же двухминутное дело, а столько ходить пришлось. Петя, пойдем, надо к вечеру управиться. – Клара Аркадьевна поднялась, и «куриные лапы» снова заколыхались перед глазами.

– А Петр Алексеевич задержится. Буквально на минутку. Мужской разговор.

– А… Ну, как скажете. Петя, ты дорогу потом найдешь? Тут заблудиться можно, столько коридоров. Ты, что ли, сотрудник? Боже мой, этот еще моложе, гимназист, не иначе. Веди, где там печать ставят. Да не надо так бежать, я ж не успеваю…

«Ураган» торжественно удалился, и Митя облегченно выдохнул. Супруга Хауда и так наговорила за двоих, но полезного из ее речи вышло немного. И, может, этот Петя вообще немой? Или из той же породы, что прошлогодний эксперт по живописи Зельдес, из которого слова выжимались, как вода из сухаря?

Оказалось, что внук Зубатовой вовсе не безгласен. С уходом супруги он как-то подобрался, выпрямился и вдруг произнес:

– Ревизорский визит.

– Что, простите?

– Так она это называла. Бабуля. Вторая и четвертая суббота каждого месяца. Говорила, мол, мои дражайшие могильщики заехали проверить, не пора ли закопать старушку.

– Шутка в ее духе.

– Вижу, вы тоже были знакомы. Не подумайте, мне правда жаль, что такое произошло. Мне, пожалуй, будет не хватать бабулиного оптимизма. Но родственные чувства… Нет, полагаю, само понятие «родня» было ей несколько чуждо. Друзья и приятели были ей интереснее, чем родственники.

– Значит, на наследство не рассчитываете?

– Не особо. Я свое уже получил.

– Поясните, будьте добры.

– Бабуля, если вы уже знаете, никогда не одалживала денег. Но всем внукам, правнукам и прочим троюродным племянникам единовременно дарила приличную сумму по достижении восемнадцати лет. На жизненное обустройство, так сказать. Каждый волен был распорядиться ею по собственному усмотрению, зная, что потом просить будет бесполезно.

– И как вы распорядились подарком?

– Женился. И открыл похоронное бюро.

– Не жалеете? – Митя вдруг проникся сочувствием к этому несчастному человеку. Наверняка он совсем не рад, что когда-то сделал не тот выбор.

– О чем? – искренне удивился Петр Алексе-евич.

– Ну… – замялся сыщик, подбирая слова. – Супруга ваша очень… словоохотливая дама.

Хауд прислушался и прищурил глаза.

– Слышите звон? Трамвай проехал.

– Да они тут постоянно ходят, я уже не замечаю даже.

– Ну вот.

Возразить на это было нечего.

– Кольцо с рубином, оно вам знакомо?

– Конечно. Бабуля никогда его не снимала. Семейная реликвия.

– А подробнее? Откуда оно? Какими свойствами обладает?

– О, об этом вам нужно побеседовать с более сведущими членами семьи, с одаренными.

– А таковых много?

– Имеются, – уклончиво ответил Хауд. – Часть из них уже в Москве, приехали на похороны.

– Жажду с ними пообщаться. А пока более не смею вас задерживать.

На этом Петр Алексеевич, приняв свой обычный скорбный вид, удалился.

А Митя остался, размышляя и невольно улавливая звонок каждого проехавшего мимо трамвая.

Вот зараза! Ну почему так происходит? Пока не обращаешь внимания на какую-то мелочь, ее вроде бы и нет. А как только углядишь или расслышишь – ничего другого и не замечаешь.

Карась под лампой снова сладко спал, и ему не было никакого дела ни до трамваев, ни до гробов модели «Нимфа», ни до «куриных лап». По крайней мере, до тех, которые не имеют никакого отношения к настоящим курам.

Глава 7,

В которой Зубатова шутит последний раз по версии Сони

Лилии пахли скверно.

Запах – сладковатый, приторный и при этом холодный – вызывал неприятные ассоциации с подтаявшим на леднике несвежим мясом.

Выглядели цветы не лучше: фиолетово-черные, с багряным нутром, напоминающим запекшуюся кровь, с оранжево-красными тычинками, похожими на дождевых червей. От дуновения ветра «черви» слегка шевелились, усиливая противное сходство.

Самая модная новинка сезона. Мама была в восторге. По крайней мере, до тех пор, пока не взяла букет в руки. А как только представился веский повод от него избавиться – быстренько передала Соне. И теперь, перехватив локоть подруги – княгини Ангелины Фальц-Фейн – шепотом обсуждала фасоны нарядов собравшихся на похороны гостей.

Ну до чего же противный запах! Соня поморщилась и отодвинула лилии подальше.

По крайней мере, одним неоспоримым достоинством пышный букет обладал – сквозь него можно было невозбранно рассматривать собравшихся без опасности быть уличенной в слишком пристальном интересе. Правда, для этого приходилось поднимать цветы повыше, и запах при этом обострялся до крайности, но ради увлекательного дела Соня была готова и потерпеть.

Мама с подругой, стоя чуть впереди, сплетничали о знакомых. И Соня вдруг подумала, что, в общем-то, делает то же самое, просто не обсуждает это вслух, а ведет беседы сама с собой, внутри головы. Но она же для пользы! А они просто так, чтобы занять время.

Соне же обсудить теоретически подозрительных личностей было не с кем. Накануне она позвонила лучшей подруге Полине Нечаевой с предложением пойти на похороны Зубатовой вместе и ожидаемо получила вежливый, но категоричный отказ: «Прости, милая, но я совершенно зашиваюсь! Вчера наконец доставили мотор, а механики совсем криворукие, все самой приходится делать. Это слишком ответственный этап, я никак не могу отлучиться. Ты же понимаешь?»

Соня понимала. Полина строила аэроплан. Алюминиевый. Для предстоящего перелета через Атлантику. И помешать выполнению фантастического Полининого проекта не смогли бы ничьи похороны, даже ее собственные.

Оставался Митя. И он тоже здесь был, и даже ненадолго подходил поздороваться. Но потом снова исчез в толпе, сославшись на служебные дела. Он на работе всегда такой – немного отстраненный.

Соня не обижалась. В конце концов, сейчас они занимались одним делом, путь и порознь. А обсудить увиденное можно будет и позже.

Так что Соня с интересом рассматривала окружающих через омерзительный букет и строила догадки, делясь впечатлениями с вымышленным попугаем в голове.

Скорбящих собралось меньше, чем она предполагала. Вероятно, потому что сегодня в Большом давали новую оперу Прокофьева «Огненный ангел», и основная часть московского светского общества предпочла арию реквиему.

Здесь же, у Храма святого Орхуса, где обычно и проходили похороны, собрались около пятидесяти человек – преимущественно старшего и пожилого возраста. Чуть поодаль от остальных держалась троица из двух старушек и одного старичка – дряхлых и ветхих. Они цеплялись друг за друга, и казалось, что от падения их удерживает лишь та же волшебная сила, которая не дает рассыпаться карточному домику. Видимо, это и была зубатовская прислуга. Если так, то их точно можно вычеркивать из списка подозреваемых ввиду полной физической немощности.

Попугай с Соней согласился.

Пришедшие попрощаться терпеливо ждали, разбившись на группки у церкви, на небольшой площади. Катафалк с усопшей запаздывал. Удивительный факт: Дарья Васильевна, при жизни всегда приходившая загодя на все светские приемы и суаре (особенно те, куда ее не приглашали), впервые задерживалась. И не менее удивительный факт: впервые важнейшее мероприятие не могло начаться без нее.

Люди стояли со скорбными по случаю лицами и разговаривали вполголоса. Кроме одной дамы – полной и шумной, которая носилась взад и вперед с неожиданным для ее внушительной фигуры проворством.

«Вш-шух!» – черное креповое платье, обтягивающее пышные бока, в очередной раз прошуршало мимо. «Где Петя? – яростным шепотом вопрошала его обладательница на бегу. – Почему задерживается катафалк? Они что – через Лосиный Остров едут? Или деревню Рублево?» Семенящий за дамой мужичок лишь молча открывал рот и разводил руками.

Дама создавала неуместную суету, то перекладывая венки, то переставляя скамейки, приготовленные для гроба. В конце концов, ее вертлявость, видимо, окончательно утомила священника, который с величавым видом ожидал похоронный экипаж у входа в храм.

Священник неспешно разомкнул руки, сцепленные под широкими, черными с позолотой, рукавами, и поманил шумную даму указательным пальцем, на котором сверкнуло кольцо с символом песочных часов. Дама приблизилась, выслушала сказанное что-то в самое ухо, налилась краской и перестала носиться туда-сюда, сосредоточив внимание на выстроившихся в ряд детях.

Ровный строй на самом деле был нарушен уже давно, просто шумной даме было недосуг обратить на это внимание. Детей было шестеро – в возрасте от пяти лет до шестнадцати. Мальчики все как на подбор – упитанные и шумные, девочки, напротив – тощие и понурые. Раздав пару подзатыльников самым неугомонным отпрыскам, дама успокоилась, но глазами продолжала тревожно постреливать по сторонам.

«Видимо, девочки пошли в отца», – отметила Соня, и попугай с ней опять согласился.

Священник снова сцепил руки под рукавами пышной рясы. Смотрелся он и впрямь величественно, и при этом сурово-сострадательно. Лицо жесткое, хмурое, с крупными чертами, длинные черные волосы спадают вниз, глаза темные, цепкие, внимательные.

«Сам настоятель Храма отец Иларион проведет панихиду, – шепнула Ангелина Фальц-Фейн матери. – Говорят, он очень проникновенный и понимающий».

Супруга отца Илариона, в отличие от шумной многодетной дамы, за время ожидания ни разу не пошевелилась. Она стояла чуть позади священника – бледная, неказистая, укутанная в черное, как строгая монашка. Ни волос, ни лица толком не разглядишь – за все это время женщина ни разу не подняла глаз. Рядом с ней точной копией, разве что чуть ниже и стройнее, стояла, видимо, дочь – девушка примерно Сониного возраста. Такой же черный платок, широкое одеяние и взгляд в пол. Точнее, в булыжник, усыпанный ветками можжевельника.

«Сдается мне, этот батюшка еще и немного самовластен», – подумала Соня. «Глупости, – ответил попугай. – Не суди по внешности, она обманчива, разве ты не помнишь?»

Неподалеку от священника скучал в ожидании духовой оркестр. Дирижер постукивал палочкой по ноге, трубач незаметно, как ему казалось, отхлебывал из фляжки, тромбон откровенно спал с прикрытыми глазами.

Соня тихонько переступила с ноги на ногу и оглянулась – не едет ли катафалк? Его за оградой не оказалось, зато там обнаружился удивительный господин. Поначалу Соня даже приняла его за арапа или индуса – настолько темной была у него кожа. Потом, прикрывшись букетом, все же поняла свою ошибку. Черты лица у господина были вполне европейские, и волосы светло-русые, просто лицо и руки покрывал густой бронзовый загар. Не легкий золотистый оттенок, который дозволяется приобретать мужчинам на курортных водах, а крестьянско-мужицкий – как у человека простого происхождения, который проводит на солнце долгие часы.

Впрочем, на крестьянина господин никак не походил, поскольку одет был хоть и странновато, но весьма элегантно. На нем красовалась куртка с застежками-бранденбургами[7] – не блестящими, как на гусарских мундирах, а темной кожи. Под ней – твидовый жилет со множеством карманов. Голову покрывала пробковая «колониальная» шляпа, как у африканских естествоиспытателей. Правда, не песочно-желтая, а черная. Казалось, что господин только что прибыл из какой-нибудь тропической экспедиции, но по случаю печального события постарался придать своему туристическому костюму траурный вид.

Мужчина бросил оценивающий взгляд на решетку ограды чуть выше человеческого роста, затем – на открытые ворота, до которых была пара десятков метров… И вдруг с невероятной ловкостью подпрыгнул, ухватился за прутья и легко перекинул себя через ограду внутрь, на территорию храма. Приземлился очень мягко, по-кошачьи, спружинив на крепких ботинках с толстой зубчатой подошвой.

Неожиданный акробатический маневр успела заметить только Соня, остальные глядели в другую сторону. А господин, выпрямившись и отряхнувшись, увидел, что за ним наблюдают. Нисколько не смутившись, он задорно подмигнул Соне и направился к храму, искусно лавируя между собравшимися. Облик его по мере приближения к ступеням менялся, утрачивая задор и живость, и к финалу променада господин дошел уже с приличествующим выражением печали на лице.

Там он коротко кивнул священнику и обнял шумную женщину, которая незамедлительно принялась хватать его за лацканы и что-то горячо шептать в ухо.

«Тоже родственник? – задалась вопросом Соня. – Если так, то он отличный претендент. Такому сноровистому спортсмэну ничего не стоит влезть в окно и убить старушку. Будет номером один».

Попугаю было нечего на это возразить.

– О-о… Анечка, ты только посмотри, какой изысканный фасон. Что это, я не узнаю? Неужели весенняя коллекция от Шаброля? – с пылом зашептала Ангелина матери.

– Дорогая, Шаброль нынче делает фигурные манжеты, а здесь рукав расклешенный. И вышивка. Это восточный стиль.

– Я хочу знать, кто модельер. И хочу такое платье. Только белое.

Соня осторожно выглянула из-за маминого плеча. Мимо них проплывала (иначе не скажешь) дама в черном платье, расшитом по подолу красными и золотыми цветами. В ее наряде действительно было что-то восточное, напоминающее роскошные кимоно с японских гравюр. Изнанка платья была ярко-алой, и рубиновые отсветы полыхали при каждом шаге, оттеняя угольный шелк. Лицо дамы было полностью скрыто под густой вуалью. И как будто этого было недостаточно, шаг в шаг за ней семенил маленький азиат, державший над головой женщины черный кружевной зонт. Для этого ему приходилось почти полностью вытянуть руку.

Соня с удивлением подняла голову. Ни солнца, ни дождя сегодня не ожидалось.

Вслед за дамой и ее слугой Соню настиг шлейф духов, вызвавший у княгини Фальц-Фейн завистливый вздох. Насыщенный, густой, сложный запах, с нотками сандала, бергамота, мускуса и других, уже неведомых, заморских пряностей.

Дама изящно продефилировала ко входу в храм, где сдержанно поприветствовала священника, шумную даму с детьми, африканского акробата и других скорбящих родственников. Число их за это время значительно выросло, но столь интересных персонажей больше не попадалось.

«Это будет номер два, – решила Соня. – Загадочная злодейка». Попугай издевательски хмыкнул. Для обычной птицы он обладал слишком большим набором эмоций и звуков. Но какой спрос с вымышленного существа?

А спустя несколько минут подъехал долгожданный катафалк.

Дальнейшее в Сониной памяти отложилось как-то смутно, отрывками. Отец Иларион действительно прочитал крайне проникновенную речь, от которой защипало в глазах. А его супруга и дочь очень трогательно исполнили a cappella[8] «Песнь прощального дня», после которой слезы навернулись снова.

Потом Соня наконец избавилась от лилий, почти не задержавшись у гроба. Не хотелось смотреть на желтое чужое незнакомое лицо. Нет, там лежала какая-то другая старушка, не имевшая ничего общего с живой Зубатовой.

Когда гроб начали опускать в землю, шумная дама подала знак музыкантам. И Соня приготовилась плакать снова, потому что обычно усопшие последней волей выбирали для этого момента что-нибудь душераздирающее и трагичное. Из Моцарта или Брамса.

Дирижер взмахнул палочкой, и…

Тишину кладбища разорвали до боли знакомые звуки. «Диппермут блюз», шлягер прямиком из Нового Орлеана, от которого сошла с ума московская молодежь еще в начале этого года и который до сих пор был неимоверно популярен. Полина буквально заездила пластинку с этой мелодией до дыр.

И теперь забористый, веселый, разудалый джаз играл не в клубе, не на модной вечеринке, а тут, среди аккуратных могилок со строгими черными пирамидками, среди людей, провожающих в последний путь благообразную с виду старушку.

Шумная дама пошла пятнами и открыла было рот, но тут же захлопнула обратно. Воля усопшей – святое дело, даже если бы она вздумала опускаться в землю под краковяк или «Полет шмеля». Остальные скорбящие, видимо, испытывали столь же смешанные эмоции, но старались держать лицо.

Музыканты между тем добрались до соло, которое корнетист исполнил весьма недурно, хоть и с хрипловатым подмосковным прононсом.

Соня достала платок и приложила к лицу. Не для того, чтобы промокать глаза, а чтобы спрятать невольную улыбку. Вот теперь старушка Зубатова снова стала собой. Будь она здесь, то непременно отплясывала бы, как делала это еще зимой в клубе «Четыре коня».

«Comma ti yi yi yeah, comma ti yippity yi yeah», – Соня совсем чуть-чуть шевелила губами, чтобы не заметили окружающие. Бессмыслица же полная, даже перевести на русский это невозможно, но почему же так нравится?

«Вот где воистину столкнулись Эрос и Танатос», – подумала она, вспомнив лекцию странного преподавателя.

«Африканский акробат», кстати, был одним из немногих, кто воспринял последнюю зубатовскую шутку с восторгом и не скрывал этого.

«Не хочу показаться ханжой, Анечка, но музыкальный вкус покойной – это полный mauvais ton[9]», – шепнула Ангелина матери, и та сжала ее руку, выражая поддержку.

Соня опустила глаза. Княгиня Фальц-Фейн стояла выпрямившись, с истинно аристократическим стоицизмом превозмогая противоречивую ситуацию.

А каблучок ее лакового ботинка едва заметно отстукивал трехтактный свинг, идеально попадая в ритм.

Цок-цок-цок.

Цок-цок-цок.

Глава 8,

В которой Зубатова шутит последний раз по версии Мити

Что же было раньше – яйцо или курица?

Дилемма, над решением которой столетиями бились лучшие умы, невольно пришла сыщику на ум в расследовании зубатовского дела.

Кража, приведшая к ненамеренному убийству?

Убийство, отягощенное воровством?

Или и то и другое сразу?

Митя предавался утренним размышлениям, сидя на кухне и вертя в руках сваренное вкрутую яйцо. Оно, в общем-то, нечаянно и спровоцировало внутреннюю полемику.

Однако ж с какой стороны ни разбивай яйцо – результат будет один. Митя стукнул его о край тарелки и начал снимать скорлупу. Так и в деле: приходится снять кучу шелухи, прежде чем доберешься до сути.

Категория первичного преступления сейчас не так важна. Мотив. Вот ключевой момент.

Если мотив был исключительно корыстным (кольцо), то убийство, вероятно, случилось неумышленно. Зубатова не захотела отдать артефакт, за что и поплатилась жизнью.

А если кража кольца была лишь для отвлечения внимания, а мотив был совершенно иным?

Зависть? Есть люди богаче, моложе, облеченные властью. Не похоже.

Месть? Уже теплее. Старушка, упокой Диос ее душу, отличалась острым языком, и шутки ее не всегда были добрыми. Взять, к примеру, прошлогоднюю историю с офицером… как его там?.. Кобылиным. Где он, кстати, что с ним? Вся Москва смеялась, когда он в темноте Зубатову принял за предмет обожания и пытался поцеловать. Конфуз был забавный, да сейчас почти забылся. А Кобылин? Репутация, считай, погублена. Никто о боевых заслугах не думает уже, зато анекдот про лобызание с мумией наверняка до сих пор припоминают. Офицера надо бы проверить. Так, на всякий случай.

Ревность? Даже и говорить смешно. Хотя ревность, она ж не только по влюбленности случается? Дети, бывает, тоже ревнуют – или мать к отцу, или деда к братьям-сестрам, что им больше внимания достается. Кого-то Дарья Васильевна участием обделила? Так она, судя по разговорам, всех обделяла.

Крайняя аффектация, вызванная личными мотивами? А ведь подходит. Преступник в глубоком душевном волнении пробирается к жертве среди ночи, вступает в горячий спор по безотлагательному делу жизни и смерти, в пылу дискуссии применяет кочергу, в помрачении срывает перстень с пальца как трофей и в экзальтации убегает в ночь. Наутро смутно помнит произошедшее.

Картина в голове получилась настолько яркая, что Митя на пару секунд замер, а затем снова вернулся к яйцу. Противная шкурка прилипла к белку и никак не хотела отслаиваться.

Так, а если развернуть ситуацию навыворот? Бездушный расчет, возможно, подкрепленный хорошей мздой? То есть хладнокровное убийство своими или же наемными руками? Преступник в здравом уме и твердой памяти пробирается к жертве среди ночи, бесстрастно оглашает приговор по «правосудному» делу жизни и смерти, спокойно применяет кочергу, снимает перстень с пальца как трофей и не торопясь уходит в ночь. Наутро помнит все в подробностях или излагает их заказчику.

Картинка опять же получилась колоритная и убедительная. И в обеих ситуациях проклятый перстень оборачивался трофеем. Что ж, за это можно было зацепиться.

А еще… Митя не мог не вспомнить громкое прошлогоднее дело о серийном душегубе. Кто знает, не примешан ли тут похожий типаж. Если преступление кажется странным и нелогичным, вполне возможно, за ним стоит человек с неведомой пока мотивацией.

Митя разрезал яйцо ножом. Ну надо же – двухжелтковое. В деревне, где вырос Самарин, получить такое считалось к удаче.

Удача никогда не помешает. Так что Дмитрий не без удовольствия съел хорошую примету, посыпав крупной солью, и отправился на оглашение завещания в контору поверенного Утешева.

* * *

Те же лица, вид сбоку.

Категорию особо приближенных родственников Митя определил еще на похоронах и потом обсудил с коллегами и Соней.

Само собой, Хауды. Энергичная Клара Аркадьевна, безвольный Петр Алексеевич и шестеро их разновозрастных отпрысков. Те, что пошли характером в мать, сейчас носились по кабинету поверенного, сшибая стулья. Те, что в отца, – чинно сидели на пока еще не пострадавших предметах мебели.

«Альцгеймер, Паркинсон и сенильная деменция». Прислуга. Все трое здесь, сидят в отдалении, держатся друг за друга.

«Африканский акробат», как метко нарекла его Соня, расположился слева, через кресло. Тропическая экипировка никуда не делась, разве что цвета уже не такие траурные. Расслаблен, как сжатая пружина, чистит ногти маленьким ножиком.

Отец Иларион с семейством – супругой и дочкой. А он что тут делает? Тоже родня? Или духовник? Менее всего Митя мог представить покойную Зубатову в храме. Но кто ж ее знает? Отец Иларион выглядел бесстрастным, а вот женщины его опять были закутаны с ног до головы и казались слегка отрешенными.

Остальные – массовка, как в кинематографе. Какие-то разные люди малопримечательной внешности. Надо будет потом взять полный текст завещания у стряпчего Утешева и проверить всех.

Утешев тоже здесь. Он сегодня глашатай, основное действующее лицо. Собран, спокоен, но поглядывает на часы.

На последних секундах до объявленного времени в комнате возникла дама, прозванная Соней «прекрасной злодейкой». Митю после похорон это признание очень повеселило. Как будто Соня могла подумать, что он проникнется восточной красавицей. Да и красавица ли там, под покрывалом-то?

Дама, как и на погребении, появилась как бы из ниоткуда, сопровождаемая ореолом загадочности и слугой-азиатом и занавешенная от посторонних глаз густой вуалеткой.

Формы у «злодейки», надо признаться, были недурные. И походка – грациозная, плавная. Надо быть совсем евнухом, чтобы не обратить внимания, когда рядом с тобой медленно проплывает такое… видение. Высокая грудь, обтянутая темно-бордовым шелком, тонкая талия, острый подбородок, просматривающийся под черным кружевом… И запах…

Как-то раз Митя по службе попал на Сухаревский рынок, в восточные ряды, торговцы которых были все как на один манер – маленькие, круглолицые и улыбающиеся. Но даже не эта их одинаковость поразила сыщика, а запахи диковинных растений, плодов и трав – пряные, густые, заморские. Такие, которые и не знаешь, с чем сравнить, потому что никогда ничего подобного не чуял. Вот какой-нибудь ладан или там пион пахнут привычно, по-свойски. Коричный порошок, который Дмитрий приноровился подсыпа́ть в кофий, и тот кажется почти родным, а это… иное. Пальмы и баобабы, звероящеры и гигантские кальмары, хищные цветы и обжигающие нутро перцы и… черт знает что еще там водится. Весь непознанный зверино-экзотический букет был в этом странном, чарующем и притягательном запахе.

Или на то и было рассчитано?

В том, что «прекрасная злодейка» прибыла именно с Востока, Митя даже не сомневался.

Между тем дама опустилась в кресло где-то справа от Самарина, а поверенный Утешев, одернув полы черного сюртука, изрек:

– Ну что ж, господа, раз все в сборе, давайте приступим к оглашению последней воли усопшей Зубатовой Дарьи Васильевны.

Кирилл Акимович вскрыл пухлый конверт, на котором уже погас огненный знак каленой печати, и вытащил стопку листов.

Видимо, чтение будет долгим. Митя раскрыл блокнот и пару раз черкнул карандашом, проверяя остроту.

– Дорогие мои наследники! Пришло время передать вам свои последние слова мудрости, поелику предыдущие мои наставления не всегда достигали цели. Жизнь была щедрой ко мне, и теперь, когда я ухожу в вечность, хочу, чтобы мои скромные дары стали источником благополучия и радости для моих потомков…

Читал Утешев, надо отметить, проникновенно, с чувством, так что некоторые дамы немедленно достали платки и приложили к глазам.

– …последней волей завещаю своему дражайшему родственнику Хауду Петру Алексеевичу виноградник в крымском Магараче и винную лавку на Пятницкой улице, в кою поставляется его продукция…

Будущий владелец виноградника приподнял углы губ на миллиметр. А «африканский акробат» неожиданно громко хмыкнул, отчего удостоился яростного взгляда от обернувшейся супруги Хауда Клары Аркадьевны. «Акробат» опустил голову и сделал вид, что он ни при чем.

– …дражайшему родственнику Ягодину Поликарпу Игнатьевичу завещаю Карачаровские ко-нюшни…

Кто-то из впереди сидящих нервно икнул, предположительно – будущий конезаводчик. И, видимо, от внезапно свалившегося счастья. А Митин загорелый сосед снова то ли хмыкнул, то ли хрюкнул, а потом нервно закашлялся в кулак.

«Да он же смеется! – вдруг понял сыщик. – Интересно, что его так развеселило?»

– …дражайшему родственнику, настоятелю храма Святого Орхуса отцу Илариону Воронину дарую мою владетельную долю в увеселительном клубе «Четыре коня» в Брюсовском переулке…

«Акробат» снова усердно закашлялся, и с первых рядов донесся елейный голос Клары Аркадьевны. Кислым сарказмом, который едко пропитал ее слова, можно было разъесть кресло под Митиным соседом через кресло. А взглядом, которым одарил нарушителя спокойствия отец Иларион, – заодно и сжечь.

– Может, вам водички испить, любезный Лазарь Платонович? Нездоровится?

– Спасибо, Клара Аркадьевна, – просипел господин. – Извините за неуместные звуки, воздух тут… зело спертый.

Утешев, которого прервали посреди речи, тоже деликатно кашлянул в кулак и продолжил:

– Смею заметить, что к некоторым… дарам прилагаются дополнительные условия, оглашать которые публично, я полагаю, сейчас будет несообразно моменту в виду (Утешев покосился на «акробата»), в виду…

– …ограниченности вакантного времени присутствующих, – подсказал кто-то из первых рядов. – Частные вопросы решим позже, кулуарно. Все согласны?

Собравшиеся одобрительно закивали. Сразу видно – большая, дружная, любящая семья.

– Продолжу, с вашего позволения. – Утешев перевернул лист. – Моей дражайшей родственнице Аделаиде Юрьевне Симе передаю управление фондом вспомоществования Раменскому приюту для девочек-сирот, с надлежащим вознаграждением…

По дернувшемуся чуть вверх подбородку «прекрасной злодейки» Митя понял, что речь идет о ней.

А как же сосед? Тот сполз вниз, закрыв рот руками. Плечи его безмолвно тряслись. Что здесь-то смешного? Благое же дело.

Выражение лица Аделаиды Симы под вуалью было неразличимым, но Дмитрий буквально ощутил, что несчастное кресло под соседом сейчас рассыплется в труху.

– …моему дражайшему родственнику Зубатову Лазарю Платоновичу дарую яхту «Персефона»… в качестве подарка на его свадьбу, которой до́лжно состояться не позже, чем через год после сего оглашения…

«Акробат» замер, перестал трястись и выпрямился. Процедил сквозь зубы: «Ну, бабуля…» То ли с восхищением, то ли с яростью.

«Ну что, теперь не смеешься?» – подумал Митя с неожиданным для себя самого злорадством. Соседа новость явно не обрадовала. А вот не надо рыть другим яму.

После этого хихикать он уже перестал – то ли обдумывал свой «подарок», то ли веселые поводы на этом закончились. Сыщик старательно фиксировал в блокнот все услышанное. Состояние у старушки Зубатовой и вправду оказалось изрядным. Досталось всем – и дары родне, и памятные сувениры друзьям, и пожизненное содержание прислуге (Митя на этом моменте облегченно выдохнул). И всем детям со всех многочисленных родовых ветвей, даже тем, кто пока находился в утробе, старушка положила приличную сумму на жизненное обустройство по достижении восемнадцати лет.

Список вышел длинным, так что к концу его Митя слегка заскучал. И когда внезапно услышал свою фамилию, вначале подумал, что ошибся.

– …Самарину Дмитрию Александровичу, начальнику Убойного отдела Московской Сыскной полиции, завещаю родовой перстень с рубином, именуемый «Оком Орхуса»…

Твою ж кавалерию! От неожиданности сыщик чуть не выругался вслух. Это что – шутка?

– Что? Да как же это? – раздался звучный голос Клары Аркадьевны.

– Ерунда какая-то, – поддержал другой голос, басовитый. – Да кто он такой вообще?

Шум нарастал.

– Господа, прошу вас. – Утешев промокнул салфеткой запотевшие залысины. – Я почти закончил. Остальное же свое имущество, движимое и недвижимое, я волей своей дарую Басманному приюту для братьев наших меньших. Ибо для вас, дорогие мои наследники, нет большей ценности, нежели взаимопонимание, поддержка, труд и единство. А у тварей божьих – лапки, им деньги нужней. С любовью и благословением, Дарья Васильевна Зуба-това.

Утешев громко выдохнул. А родственники загудели как стая ос.

– Ну, бабуля, уж благословила так благословила!

– Приют для животных… Это ведь можно оспорить, да?

– Да все можно оспорить! Кстати, кто этот Самарин, черт возьми?

– Это полицейский, что ее дело об убийстве ведет.

– Вот это поворот! Так, может, он сам ее… того? И колечко прихватил!

– Я его видела! Сзади сидел! Чернявый такой. Сейчас мы его допросим. А то ишь выдумал…

Ощущая всей кожей нарастающее недовольство, в котором солировала горластая Клара Аркадьевна, Митя сделал самое разумное, что совершил бы на его месте любой рассудительный человек. Пусть даже и представитель власти. Пусть даже при табельном оружии.

Удрал.

Выскочил на крыльцо, пытаясь как-то прийти в себя и осмыслить произошедшее за последние минуты. Это что же теперь выходит, он тоже подозревае-мый?

– Похоже, вам надо выпить.

«Африканский акробат» стоял на тротуаре, засунув руки в карманы и запрокинув лицо к солнцу.

– Я на службе, – механически ответил Митя.

Зубатов прислушался к звукам, доносящимся из-за закрытой двери. Дребезжащий тембр Клары Аркадьевны отчетливо заглушал остальные голоса: «Кажется, он выскочил на улицу! Надо там посмотреть!»

Лазарь Платонович покосился в сторону ближайшей подворотни и мотнул головой:

– Бежим!

И они побежали.

Глава 9,

В которой все делают ставки

– Ну что, как прошла седьмая партия?

Сотрудники редакции «Московского листка» бросились к Матвею Волку, который заведовал спортивным отделом и сейчас заходил в кабинет со свежей телеграммой.

– Ничья, – ответил Волк.

Часть репортеров и машинисток радостно заорала, другая же разочарованно загудела. Матвей Иванович вот уже несколько недель, с тех пор как в Гаване начался чемпионат мира по шахматам, был самым востребованным сотрудником газеты. Именно он приносил после обеда телеграмму с результатами последнего матча. И именно он заведовал банком средств, собранных на тотализаторе.

В «шахматном казино» участвовали все. Даже главред Валерий Сергеевич поставил целый рубль на Ласкера. Соня посчитала, что больше шансов в этой борьбе у Капабланки, сделав ставку в десять копеек.

К исходу седьмого матча лидировал молодой кубинец, выигравший одну партию. Остальные схватки были сведены вничью. Коллектив принялся дружно обсуждать последние новости.

– Ласкеру просто нужно время! Погодите, он себя еще покажет.

– Ему, говорят, местный климат совсем не по душе. А Капабланке, видимо, и родные пальмы помогают.

– Двадцать три хода! Кажется, они оба уже устали.

– Ну, по крайней мере у Хосе Рауля одна победа уже в кармане.

Через несколько минут возле Матвея Волка остались лишь самые азартные сотрудники. Там уже велось доскональное обсуждение партии с анализом каждого хода. До Сони то и дело из клубов папиросного дыма долетали фразы: «ортодоксальная защита», «отказанный ферзевый гамбит», «атака Рубинштейна»… Наконец в ход пошла шахматная доска, поскольку словесные аргументы в споре уже не работали.

Под мягкий стук шахматных фигур и печатных машинок Соня вытащила из коробки очередную пачку писем. Сверху, как обычно, лежал свежий опус Непейкова.

На этот раз поэт тоже решил почтить своим творчеством мировой матч:

«На поле битвы клеток черно-белых

Кружатся в танце смерти фигуры́…»

Непейков виртуозно умел пренебрегать не только рифмой, но и расстановкой ударений.

Соня пополнила непейковское собрание сочинений и открыла очередной конверт. Буквы на бумаге были кругленькие и ровные, как будто их писала старательная ученица. Это Соня знала по себе – сама писала так же лет до двенадцати, пока не стала торопиться, и почерк, к разочарованию матери, не испортился.

«Приветствую вас, уважаемая редакция газеты “Московский листок”!

Мне больше не с кем поговорить, и желание высказать переполняющие меня чувства, надеюсь, может быть удовлетворено в эпистолярном жанре, пусть даже в виде монолога. Видит Диос, я всю жизнь обращаюсь к себе, не получая должного отклика. Ибо сущность моя не что иное как набор заданных правил и установок, и требовать от нее нетривиальных ответов на риторические вопросы довольно нелепо, не так ли?

Поэтому обращаюсь к вам, как к незримому собеседнику, которого мысленно представляю перед собой в надежде, что он хотя бы выслушает, не перебивая и не возражая моим, быть может, глупым измышлениям…»

Соня машинально потянулась в карман за конфетой, как делала всегда, когда находила что-то любопытное. Эти строки чем-то ее зацепили, и она продолжила чтение:

«…Мне очень одиноко. Наверняка это звучит абсурдно. Как можно быть одиноким в городе, где живет миллион человек? И тем не менее я чувствую свою оторванность и непохожесть на них, и чувство это растет тем больше, чем дольше я здесь нахожусь.

Этот город, ставший для меня домом недавно, чужд мне, хотя манит своими улицами и бульварами, лавочками и витринами, огнями фонарей и запахами цветущих деревьев. Я страшусь его и в то же время хочу познать. Может быть, тогда мне доведется стать его частью и обрести безмятежность?

Мне совсем немного лет. Молодые люди и барышни в моем возрасте создают семьи или посвящают себя учению. Я же не представляю, какая меня ждет судьба. Точнее, смутно представляю, и это страшит меня.

Мои родители – заботливые и опекающие люди. Всю жизнь они твердили мне, что меня ждет необыкновенное будущее, что мои таланты – это высшая милость, за которую надо ежечасно благодарить Диоса. Они возложили на меня большие надежды, а я… Кажется, не оправдываю их чаяний и делаю напрасными их усилия.

Вероятно, в мире немало людей, которые хотят быть особенными. Я же просто мечтаю быть обычным человеком, но не могу себе этого позволить. Мне не по душе тот путь и то служение, которое избрали для меня родители. Но я не смею им перечить, иначе выйдет, что они воспитали неблагодарное дитя, и эта вина будет мучить меня до конца дней. К тому же отец говорит, что гнев – один из самых страшных грехов. А я, пребывая в ажитации, плохо держу себя в руках и могу сотворить недобрые поступки.

Наверное, мне нужно смириться и принять свою участь с положенной кротостью и почтением. Но что-то внутри меня восстает против такого положения дел. Имею ли я право прекословить самым близким людям, ведомым лишь заботой и участием о моем будущем?

Ваша газета попалась мне случайно, и это было как открытие дивного нового мира. Суматоха большого города волнует и обескураживает меня. Но когда узнаешь о ней через страницы газеты – это похоже на то, как наблюдать грозу через окно. Зрелище завораживает и страшит, но ты находишься в тепле и безопасности.

С тех пор у меня как будто появился хороший приятель. Иногда он весел, порой печален, изредка говорит о не совсем понятных вещах, но мне нравится его общество. Иного у меня и нет.

Не знаю, прочтете ли вы мое письмо. Во всяком случае я, излив на бумагу свои немудреные мысли, теперь борюсь с желанием скомкать лист и порвать его на мелкие кусочки. Все написанное кажется мне сейчас несусветной глупостью и никчемной чушью.

Что ж, если вы, ознакомившись с этим посланием, посчитаете так же, значит мое побуждение было верным, и вам останется лишь довести дело до конца, уничтожив это эпистолярное недоразумение.

Но если вдруг вам захочется отозваться, эта весточка будет для меня долгожданной и благословенной. Я не могу в силу ряда причин раскрыть свое имя и адрес, поэтому с благодарностью приму ответ через канцелярскую лавку в Проточном переулке. Просто напишите на конверте: «Для Н., до востребования».

Всем вам доброго, храни вас Диос. И спасибо, что дочитали до конца.

Н.»

Любопытно. Соня сложила письмо и только сейчас обратила внимание на горку конфетных фантиков на столе. И когда успела образоваться? Обрат-ного адреса на конверте, само собой, не обнаружилось.

Занимательное послание. Наивное, трогательное и какое-то отчаянное, что ли. Кто его автор, интересно? Юноша или барышня? Из текста неясно – ни одного личного местоимения. А описанные душевные метания могут случиться с каждым.

Автор пишет, что молод. Видимо, ровесник. Или ровесница. И стиль написания занятный. Местами книжный, как в произведениях писателей прошлого века. Такое ощущение, что адресат провел много лет в закрытой школе, уединенной усадьбе или вообще в монастыре.

Тем не менее изложенные в письме сомнения Соне показались очень близкими. Она и сама не так давно отстаивала свою точку зрения перед родителями. Право учиться, где хочется, право стажироваться в газете, право любить того, кого она сама выбрала, в конце концов. Порой это было непросто, но пожалела ли она о своих решениях? Соня тряхнула головой. Нет, ни разу.

При этом как-то образовалась куча дел – учеба и работа отнимали много времени. Гораздо больше, чем она себе представляла. Соня иногда ловила себя на том, что уже несколько недель не виделась с лучшей подругой Полиной, или на мысли, что за день успела лишь несколько минут поговорить с Митей по телефону.

Вот и сегодня, закончив с делами в редакции, Соня торопилась в кафе, где новый преподаватель риторики Озеров организовал заседание дискуссионного кружка. Честно говоря, Соне совсем не хотелось встречаться с Могиславом Юрьевичем еще и вне стен университета. Но сокурсница Лиза так слезно умоляла записаться вместе с ней в этот кружок… Буквально вымогала Сонино согласие, заламывая руки, поскольку одна, без дружеской поддержки, с обольщением красавчика-преподавателя не справится.

И Соня, конечно, согласилась, потому что подруг надо поддерживать.

– До завтра! – помахала она рукой сотрудникам редакции и бодро застучала каблучками по лестнице, на которой почти столкнулась с репортером Сергеем Чижовым.

– Добрый день! – поздоровалась Соня.

Чижов промолчал и демонстративно отодвинулся к стене, пропуская барышню вниз.

Так и не простил ей прошлогодней выходки, когда она представилась другим именем, выпытывая нужную информацию. А потом отчитала, как мальчишку, после его репортажа о якобы божественном происхождении Визионера. Видимо, в отместку Чижов ни разу даже не упомянул Митю в итоговой статье о поимке душегуба и суде над ним.

Соня тогда очень сильно возмущалась и даже собиралась писать гневное письмо в редакцию. А Митя, кажется, совсем этому не удивился и не рассердился. Как будто так и было нужно. Ну почему жизнь так несправедлива?

Увы, противный Чижов оставался главным криминальным репортером «Московского листка», и ничто не могло этому помешать. Когда Соня устроилась в газету стажером, он ясно дал понять, что не потерпит конкуренции на своем поле. Что Соне даже мечтать не следует о том, чтобы лезть в хроники преступлений.

Какие-то источники в полиции у Чижова, видимо, имелись, хотя к Мите за сведениями он никогда не обращался. Криминальная колонка выходила регулярно, и была, к сожалению, довольно достоверной.

Ну и ладно. Зато про убийство старушки Зубатовой в «Листке» вышло лишь краткое упоминание. Без подробностей. Соню так и подмывало иногда уколоть Чижова, намекнув, что она знает об этом деле гораздо больше. Но Митя попросил молчать, и Соня держала обещание. Правда, иногда вела воображаемые ироничные беседы с вымышленным попугаем, представляя репортера на его месте.

Пожалуй, Чижов был единственным темным пятном, слегка омрачавшим стажировку в редакции. С остальными сотрудниками Соня быстро наладила если не приятельские, то неплохие рабочие отношения.

Люди ведь, как правило, не злые. Вот Трофим Трофимович почему ворчал? Просто у него зрение плохое, с трудом разбирает текст. А признаваться в этом не хочет и очки не носит, стесняется. Соня подарила ему лупу, сообщив, что с ней сотрудник будет выглядеть очень солидно – как ученый. Теперь Соня иногда приносит ему письма, чтобы помочь разобрать плохой почерк. Уже неделя прошла, как Трофим Трофимович перестал ворчать.

Или машинистка Машенька. Тоже часто была не в настроении. Соня пыталась было угощать ее сладостями, пока не поняла, что делает еще хуже. Машенькина проблема оказалась иного свойства, деликатная. Так что Соня однажды, подкараулив Машу в дамской комнате, сунула ей в руки флакончик со словами: «Французское. Мне очень помогло». И машинистка через несколько дней так же кулуарно с Соней поделилась: «Спасибо. И правда помогает». Ну, не всем барышням природой дана идеальная кожа, что поделаешь.

Соня, конечно, слегка приврала – никогда у нее прыщей не было. А матушка это средство очень хвалила. Так почему бы не помочь хорошему человеку?

В общем, репортер Чижов до сих пор был единственным персонажем, омрачающим Сонину жизнь. Но теперь в эту компанию рисковал попасть и преподаватель Озеров.

Озеров Соне по-прежнему не нравился. Точнее, в его присутствии она чувствовала себя как-то неуютно. И хотя после памятного урока про утопающих он больше не устраивал психологических игр, а вел занятия вполне корректно, Соня словно ждала от него очередной каверзы.

Кафе, точнее – чайную, для заседания дискуссионного кружка преподаватель выбрал вполне демократичную – на Петровке. И Соня, разумеется, прибыла последней, когда семь мест за столом уже были заняты, а последнее осталось вакантным.

Соня вбежала, опаздывая и извиняясь. Лиза посмотрела на нее укоризненно, мужчины встали. Могислав Юрьевич широко улыбнулся, а граф Кобахидзе и князь Щепин-Ростовский дружно схватились за спинку пустого стула, соревнуясь за право его отодвинуть.

Еще за столом обнаружился всезнайка Наум Сорин, что было неудивительно. Этот не пропускал ни одного дополнительного занятия. А вот последние участники нового кружка Соню удивили. Гребец Ильинский и тихоня Фролкин. Судя по всему, после инцидента с мнимым крушением корабля спортсмен взял своего защитника Фролкина под крыло. Точнее, под мощный бицепс.

– Ну что же, все в сборе, можем начинать, – оглядел присутствующих Озеров. – Я рад, что вы нашли время и возможность получить новые знания.

– Могислав Юрьевич, а участие в этом кружке как-то отразится на итоговой оценке? – немедленно спросил Сорин. – Я иду на золотой диплом, мне пригодятся любые сертификаты и дополнительные баллы.

– Разумеется, – кивнул Озеров. – Все, что необходимо, я зафиксирую и предоставлю. Что ж, ваша мотивация, господин Сорин, мне понятна. Хотелось бы услышать и остальных.

– Риторика – мой любимый предмет! – заулыбалась Лиза, поправляя безупречную прическу. – Хочу получить особенные знания от талантливого преподавателя.

– Да ты всегда гороскопы читала на этих занятиях, – скривился Сорин. – До прошлой недели.

– Прошу вас. – Озеров примирительно выставил ладони. – Давайте позволим всем высказаться, без комментариев.

– Я бы хотел управлять людьми. – Кобахидзе вальяжно откинулся на спинку стула. – Чтобы меня слушались.

– И уважали, – добавил Щепин-Ростовский. – Это что за питье?

Подошедший официант водрузил посередине стола большой чайник и тарелку с пирожными, ловко расставил чашки.

– Я взял на себя смелость заказать всем чаю, – пояснил преподаватель. – Но если вы предпочитаете другие напитки…

– Человек! Мне кофию принеси! – распорядился Щепин-Ростовский.

– И мне! Двойную порцию! – добавил Кобахидзе.

– Кто-то еще желает высказаться о своих мотивах?

– Я… это… в словах не силен, – пробасил гребец Ильинский. – Хочу научиться. А то все только на мышцы смотрят. Думают, я бестолковый. А я стихи люблю. Между прочим. Пушкина вот.

– А меня никто не замечает, – тихо сказал Фролкин. – Я хочу, если можно, набраться уверенности. Чтобы хоть что-то значить. Чтобы меня слышали.

По затянувшейся после этого паузе Соня поняла, что единственная до сих пор не высказалась, и спохватилась:

– А я… Вы знаете, у меня нет проблем с общением. Я просто за компанию пришла. С Лизой.

– Прекрасно, – подвел итог Озеров. – Мне нравится, что у вас разные цели. Тем интереснее. Дискуссионный кружок – это место, где мы с вами можем обсудить любые вопросы. Острые, провокационные, вызывающие. Моя задача – научить вас вести дискуссии на любые темы. В дальнейшем вы сможете выбирать направление сами, но первую тему предложу я, с вашего позволения. Итак, Российская империя настоящего времени. Нравится ли вам, молодому поколению, жить в нашей стране и почему?

Лиза сверкнула глазами и выпрямила спину, отчего кружева на груди кокетливо встопорщились:

– Могислав Юрьевич, прежде всего, благодарю вас за прекрасный выбор темы…

Соня тихо вздохнула и потянулась за пирожным. Надо же как-то компенсировать нахождение в такой странной компании.

Вымышленный попугай саркастически закатил глаза.

Глава 10,

В которой воздается по заслугам русской кухне

Только крайнее душевное волнение могло заставить Митю вначале действовать, а затем думать.

Что ж, причина на этот раз была уважительная.

Осознавать произошедшее он начал через несколько дворов и закоулков, лавируя между какими-то ящиками и ведрами и ловко отмахиваясь от развешенных влажных простыней. Лазарь Платонович бежал впереди – легко и быстро, как спортсмен, лихо перепрыгивая через препятствия.

И лишь через несколько минут Митю постигла запоздалая мысль: «А куда и зачем мы бежим?» И вторая, не менее очевидная: «А ведь это удобный способ разделаться с неожиданным наследником».

В московских дворах посреди дня было тихо и пусто.

Словно подтверждая Митину догадку, Зубатов на бегу потянулся рукой за пазуху, и сыщик незаметно повторил его движение, проверяя револьвер. Лазарь Платонович, не сбавляя темпа, вытащил кулак с… зажатыми в нем часами на золотой цепочке, откинул крышку.

– Минута до открытия! Как раз успеваем, тут за углом, недалеко уже!

Что там за углом, Самарин спросить не успел, потому что Зубатов уже повернул за этот самый угол и затарабанил кулаками в солидную дверь с табличкой «Закрыто».

Подошедший изнутри мужичок открыл и впустил их внутрь. Митя успел лишь заметить вывеску над входом: трактир «Подкова и плуг».

– Любезный, мы с другом голодны как волки! Не можем терпеть! – прижал руку к сердцу Лазарь Платонович и широко улыбнулся.

Половой окинул гостей проницательным взглядом, оценив платежеспособность по фасону одежды и обуви, и сделал правильный вывод.

– Прошу вас, господа-с, сюда, лучший столик в углу. – Он смахнул полотенцем несуществующие крошки со скатерти. – Изволите-с щей с потрохами? Вчерашние, самые лучшие. Каплунчики-с свежие, судак а-ля норманд. Кулебяку московскую с утра завели, вскорости сготовится…

– Все неси! Каплунчиков, щей, кулебяк, грибы-огурцы, соленья-варенья… Все, что есть, – махнул рукой Зубатов, упав на дубовый стул, устланный волчьей шкурой.

Трактир оказался из добротных – с крепкой мебелью, вышитыми скатертями и разнообразной деревенской утварью, расставленной на многочисленных полках. Купеческий шик по-московски. Подковы имелись в большом количестве – развешенные над каждой притолокой и просто прибитые к стенам. А вот плуг был всего один, в углу. Судя по блеску сошника и лакированному дереву ручек, ни одной борозды в своей жизни он вспахать не успел.

– Сей момент, – поклонился половой. – Из напитков чего изволите-с?

– Водки! Лучшей! Графинчика, пожалуй, хватит. Вы как насчет водочки?

– Мне только кофий. Черный, без сахара, – ответил Митя.

– Сделаем-с. – Половой, взмахнув фартуком, удалился в сторону кухни.

– Я в этой суматохе забыл представиться, – спохватился новый знакомый и протянул руку. – Зубатов Лазарь Платонович, археолог.

– Самарин Дмитрий Александрович, начальник Убойного отдела полиции, – пожал неожиданно мозолистую ладонь Дмитрий. – Полагаю, вы внук Дарьи Васильевны.

– Пра… внук, – неловко запнулся Зубатов.

Половой вернулся бегом и в сопровождении кухонного мальчика. Вдвоем они очень споро начали расставлять на столе тарелки, миски, розетки с закусками. Соленые огурцы, селедка, грузди в сметане, холодец, пирожки, черный хлеб, свежие овощи… Когда стол был заставлен почти полностью, половой ловко налил из запотевшего графинчика хрустальную рюмку, пододвинул к Зубатову, а перед Митей поставил чашку.

Чашка была пузатая и расписная, чайная. К ее боку на блюдце сиротливо прислонился маленький бублик. С маком. Видимо, для оптической компенсации скудости заказа.

– Приятного аппетита, господа-с! Горячие закуски вскорости подам.

Зубатов пододвинул к себе горшочек с холодными щами, снял крышку и вдохнул. Глаза его заблестели.

– Дмитрий Александрович, я понимаю, что нам непременно надо поговорить. Но я действительно до крайности голоден, и если вы не возражаете…

– Прошу вас. – Митя благосклонно улыбнулся. – Не смущайтесь, времени у нас предостаточно.

– Ваше здоровье! – Зубатов опрокинул в себя рюмку, заел щами и подцепил на вилку скользкий белый грибок с прилипшим луковым колечком.

«Сытый человек добр и болтлив», – подумал Митя, пробуя кофий. Напиток оказался редкостной мерзости. Сварить так погано – на это надо особое умение.

Пока Зубатов ел, у сыщика образовалось время обдумать произошедшее у стряпчего и придумать тактику беседы с новым знакомцем. В то, что Лазарь Платонович помог ему по доброте душевной, Митя не поверил ни на секунду.

Прихлебывая отвратительный кофий, он исподволь разглядывал будущего собеседника. Археолог, значит. Видимо, где-то в южных краях копает – вот откуда густой загар. Такой не за один год приобретается.

Зубатов ел быстро, с аппетитом, но аккуратно. Мите невольно вспомнилось время на фронте. Фельдфебель Ефимов в первый же день дал им наставление: «Солдат должен есть шустро, до крошки и не уронив ни капли на мундир!» Что-то отдаленно армейское в поведении Лазаря Платоновича просматривалось.

Но при этом были манеры. Уж манер-то за последние полгода Митя насмотрелся и в меньшей степени пока поднабрался. Каждый раз неловко перед Анной Петровной, которая умеет с ласковой улыбкой невзначай так заметить: «Дмитрий Александрович, вы, вероятно, задумались. Это вилка для рыбы, а не для салата…»

Этот вилки точно не путает. Зубатов отломил кусок черного хлеба, схватил нож, покрутил его между пальцами как жонглер и одним элегантным движением мазнул на горбушку смалец с чесноком.

Манеры имеются, а ладони в мозолях, как у мужлана. Любопытно. Судя по рукам, их обладатель без труда может управиться с киркой, лопатой… и кочергой. Плюс спортивная подготовка – вон как ловко бегает и прыгает.

Очевидный претендент в разряд возможных душегубов. И его явное желание поговорить лишь усиливает подозрения.

– Фух! – Зубатов промокнул рот салфеткой и откинулся на спинку стула. – Вы не представляете, как я соскучился по нормальной русской кухне.

– Давно не были на родине? – поинтересовался Митя.

– Давненько… Еще до войны, пожалуй.

– Так к чему вы устроили этот внезапный забег, Лазарь Платонович?

– М-м-м… – прикрыл глаза Зубатов. – Хотел помочь человеку, попавшему в неловкую ситуацию?

– Оставьте эти сказки для наивных барышень. Мы с вами прекрасно понимаем, что к чему. Альтруизм – птица редкая. А вы, будем откровенны, больше всего похожи на человека, который изо всех сил хочет отвести от себя подозрения в убийстве.

– Согласен! – горячо закивал Зубатов. – Я бы и сам себя подозревал в первую очередь, будь на вашем месте. Но не волнуйтесь. Мой интерес в этом деле абсолютно корыстный.

– И в чем же он?

– Мне нужен этот артефакт – перстень с рубином. Я готов его выкупить за любые деньги.

– Думаете, он у меня? Тоже полагаете, что я причастен к смерти вашей пра… бабушки?

– Вряд ли. Скорей, это был каламбур в ее духе. Может, хотела насолить родне или вас озадачить. Надеюсь, вы способны найти убийцу, а заодно и перстень. И уж тогда…

– Зачем он вам?

– Скажем так, я смогу распорядиться им более умело.

– Почему же?

Вместо ответа Зубатов поставил локоть на стол и потянул вниз правый рукав пиджака, обнажив запястье. Митя от неожиданности поперхнулся ужасным кофием.

На руке Лазаря Платоновича красовался уже знакомый знак песочных часов.

– Некромант? Вы?

– Ага. – Зубатов схватил соленый огурец, макнул его в тертый хрен и смачно захрустел. – Не похож?

– Нет.

– А много вы некромантов видели? Вблизи?

Митя задумался.

– Вы третий.

– Первой или второй была бабуля, так? Она, знаете ли, тоже как-то не соответствовала.

– «Некроманты и магессы восьмой стихии наружность имеют тщедушную и бледную ввиду постоянных контактов с безжизненными эманациями…» – начал по памяти цитировать Митя историю магии.

– А-ха-ха! Церковная школа, да? Сколько раз говорил отцу Илариону – пора обновить учебники. Ну невозможно же такое мракобесие детям преподавать. А с другой стороны, может, оно и к лучшему. Пусть домысливают себе…

– Кулебяка-с! На три угла: с ливером, грибочками и картошечкой! – возник у стола половой с румяным пирогом на подносе. – Прошу-с, вкушайте с аппетитом да под водочку-с.

Он ловко отрезал большой кусок и положил на тарелку Зубатову. Пахла кулебяка одуряюще, а из-под золотистой корочки вылезали сочные начинки, перемежаемые тонкими блинчиками. Митя подавил неуместное урчание в желудке, а половой звук услышал и участливо повернулся к сыщику, предлагая отрезать второй кусок. Самарин покачал головой. Нет, надо оставаться сторожевой собакой, а не объевшимся домашним мопсом.

– Вам, господин, может, принести еще кофию-с?

– Не дай бог! То есть лучше чаю подай.

Чай оказался на диво хорош – густой, крепкий, с плодами шиповника и листьями смородины, сдобренный медом. А вот не надо было куражиться. Пришел в русский трактир – не испрашивай заморское бланманже. Что это такое – Митя не знал и никогда не пробовал, но сравнение сейчас показалось уместным.

Зубатов быстро расправился с кулебякой и внимательно посмотрел на сыщика:

– Итак, могу ли я заключить сделку с органами правопорядка в вашем лице? Совершенно честную и законную.

Судя по тону, которым это было сказано, большинство ранее заключенных Зубатовым сделок были далеки и от того, и от другого.

– В чем суть?

– Я расскажу вам, что знаю, если это поможет следствию. А вы в свою очередь ответите на мои вопросы. Ну и я буду первым претендентом на покупку артефакта.

– Если вопросы не касаются подробностей расследования…

– Разумеется! Ни в коей мере не хочу мешать вашей работе.

– Тем более что вся родня в списке подозреваемых. Где, кстати, вас застигло сообщение о смерти Дарьи Васильевны?

– В Будапеште. Петя сообщил, Петр Хауд. Он у нас в семье вроде связника.

– Не знал, что в Будапеште так ярко светит солнце…

– А, вы про загар? Это африканский. Так. Давайте по порядку, а то мы совсем запутаемся. Я сначала расскажу про себя, а вы задавайте вопросы. Так оно логичнее будет.

– Прошу.

– Родился я здесь, в Москве. Так уж вышло, что родился одаренным, что спровоцировало некоторые надежды у моих родителей и бабули. Кажется, я этих ожиданий не оправдал. – Зубатов задумчиво откусил соленую черемшу. – Окончил гимназию для одаренных, а по достижении восемнадцати лет, как и все в нашей семье, получил вспомоществование от бабушки. Вручая деньги, она назвала меня талантливым обалдуем и посоветовала хотя бы попытаться поучиться чему-нибудь. Я поехал в Будапешт, там лучший магический университет в Европе. И даже на пару лет учебы меня хватило…

– Стало скучно?

– Чрезвычайно. Нет, наука сама по себе привлекательна, но просиживать дни в библиотеке за старыми книгами мне было совершенно не интересно. В рукописях встречается столько удивительных фактов, описаны такие интересные места, что мне сразу захотелось во всех из них побывать, все проверить, пощупать своими руками. И когда один из профессоров организовал экспедицию в Африку, конечно, я напросился первым.

– Когда это было?

– В начале века. М-да, звучит, как «сто лет назад». Египет тогда был необыкновенно популярен для исследователей. А меня, признаться, всегда манили пирамиды. Эта их форма… Это ведь идеальная половина октаэдра! Я чисто гипотетически предположил, что под землей должна быть и вторая половина. И что вы думаете? Она там нашлась! Таким образом получается, что усопший фараон находится ровно по центру божественной фигуры, пребывая в полной и вечной гармонии. Красиво, а?

– Да, звучит впечатляюще.

– А потом я задался вопросом – может, эта форма не случайна? Может, Диос или его предшественники уже появлялись на Земле много тысяч лет назад? Просто тогда цивилизация была недостаточно просвещенной, и история пошла по другому пути. Я изучал пантеон египетских богов – на каждую из великих стихий у них имеется множество покровителей. Это невероятно интересно. У египтян совершенно удивительное отношение к Смерти. Очень уважительное, без навязанного страха. Это впечатляет. Так похоже и непохоже на наш мир. Вот взять того же бога Шу – их покровителя воздуха. Он обычно изображен с воздетыми к небу руками. Этот же один в один классический жест укрощения ветра нашими магами-воздушниками!

– А вы пытались кому-то рассказать об этом?

– Пока оформляю монографию, собираю сведения. Пробовал делиться с отцом Иларионом. Он обозвал меня богохульником. Неудивительно. Храмовники всегда были на редкость ортодоксальны, считая, что только они несут истинное магически-божественное слово людям. А ведь это во мне живет частица бога, а не в нем.

– А кто еще из одаренных есть в вашей семье?

– Немного. Маги, особенно некроманты, рождаются редко. Моя троюродная кузина Аделаида Сима – магесса. Она вообще живет в Корее. Или в Японии? Когда-то вышла замуж за тамошнего князька, ныне вдова. Кстати, она как раз той самой «бледной наружности», о которой вам в школе рассказывали.

– У нее, прошу прощения, есть какой-то изъян во внешности? Она всегда под вуалью…

– Нет, что вы. Вполне привлекательная женщина. Просто играет в загадочную незнакомку, любит, знаете ли, напустить туману. Этакая черная вдова. Насколько я знаю, ее последнее увлечение – спиритические сеансы. Не удивлюсь, если она и в Москве проведет пару приемов, воспользуется возможностью.

Митя не переставая строчил в блокноте. Слушать Зубатова было невероятно увлекательно. «Доверяй, но проверяй», – напомнил себе Самарин. Этот соврет – недорого возьмет. Но как же складно и интересно выходит!

– Кто еще из одаренных… – Лазарь Платонович почесал лоб. – Мартын, или Мартин, из южноамериканской ветви Рохас, ему два года всего, их семья на похороны не явилась. А, еще Светозар Федорович Зубатов. Или Zubatoff на американский лад. Ему уже под восемьдесят, живет в Штатах. Дар слабенький, он им и не пользовался никогда, поэтому из Америки не уехал. А там, знаете ли, стихийный фон для магов совсем негодный.

– Примерно как сейчас в России?

– Наверное, еще хуже. Даже проверять не хочу. Мне и здесь-то не по себе.

– А как это… ощущается?

– Как? – Зубатов задумался. – Вы когда-нибудь погружались на морское дно?

– Не довелось.

– А мне довелось. Генри Флюсс, гениальный британский изобретатель, он работал над прототипом водолазного костюма для глубоких погружений, а я согласился побыть испытателем. Знаете, в Красном море роскошная фауна и флора, я до этого плавал с маской и восторгался богатством красок этого мира. Мне казалось, что на дне будет в сотни раз красивее. Реальность, увы, оказалась гораздо суровей ожиданий. Представьте: на вас тяжелый костюм под две сотни килограмм, сверху давит толща воды. Вы глухи, почти слепы, двигаетесь с грацией бегемота, потеете примерно так же и при этом даже не можете почесать нос. И в такой экипировке вам нужно… ну, скажем, вдеть нитку в иголку. Так вот. Будучи магом, оказаться в почти нулевом магическом фоне – в десятки раз хуже.

– Не знал, что все так… плохо.

– Эх. – Зубатов вдруг вытащил из вазочки с цветами желтый одуванчик, сжал в пальцах и начал что-то шептать.

Некоторое время ничего не происходило, а потом цветок медленно увял, сморщился и поник.

– Э-э-э… впечатляет, – осторожно заметил Митя.

– Да не лукавьте, – отмахнулся Лазарь Платонович. – Впечатляет – это когда в секунду рассыпается в прах. А тут… В общем, я не хотел бы задерживаться в России надолго. После Великого Разлома нам тут стало совсем невмоготу.

– Пока идет следствие, я бы настоятельно просил вас задержаться. Кстати, где вы остановились?

– У Хаудов. Хоть на гостинице сэкономил.

– Нуждаетесь в средствах?

– Не то чтобы… Но Москва как-то вздорожала, да и я, честно говоря, стал неприхотлив. Когда годами спишь в палатке, отбиваясь от москитов, родные русские комары кажутся милейшими созданиями.

Половой возник неслышно и поставил возле сыщика еще одну чашку чая, а перед Зубатовым водрузил увесистый горшочек.

– Гурьевская каша-с. С медом, орехами, каймаком. Испробуйте-с, господин хороший, у нас лучшая в округе.

Вид у полового был озабоченный, как будто он боялся, что гость сейчас хлопнется в голодный обморок. Мужичок обвел тревожным взглядом стол и, пробормотав «закусок обновить надобно», снова удалился.

Зубатов зачерпнул густой каши с карамельными пенками и отправил полную ложку в рот.

– Ну вот! Умеем же мы нормально с пшеницей обращаться. Наконец-то манка, а не опостылевший кускус!

– А что такое кускус?

– Пшеничная крупа. Гадость редкостная. Но немногим получше, чем бсисса. Это жареная пшеничная мука. А еще есть асида – та же мука, только заваренная кипятком. Вот, по сути, и вся африканская кухня.

– Звучит не очень аппетитно…

– И на вкус дрянь. Мясо и рыба там редкость. Климат такой, что они начинают портиться еще при жизни. Так что африканцы засыпают мясо диким количеством красного перца. Полагаю, чтобы заглушить вкус и запах подгнившего. Я-то маг, у меня организм крепкий, но и то в первый раз проняло как в паровом котле. Да, огневик, пожалуй, такую стряпню оценил бы…

Митя бы еще с удовольствием послушал о заморской кухне и африканских обычаях, но вспомнил, что беседует все-таки по службе. И с вероятным подозреваемым.

– Лазарь Платонович, давайте вернемся к делу. Тот самый перстень с рубином. Как его назвал Утешев? «Око Орхуса»? Это образное название, как я понимаю?

– Отчего же? Самое что ни на есть око. Орхуса. Настоящего.

– Но это невозможно. Это же сказка, апокрифическая легенда, не подтвержденная…

– Это она у церковников неподтвержденная. – Зубатов порыскал глазами по столу и подтянул к себе блюдо с фруктами. – Они утверждают, что восьмой ученик Диоса, получивший дар Смерти, всегда был одноглазым. Однако это неправда. В чародейских рукописях примерно до тринадцатого века его изображали и описывали как человека с двумя глазами. А в тысяча двухсотом году, и я точно это знаю, он вырвал свой правый глаз, считая, что именно в нем заключена сила. Полагаю, к этому времени дар начал его несколько тяготить.

– Погодите, тысяча двухсотый… Он к тому времени уже умер давно.

– Глупости. Это же очевидно: ученик, получивший власть над Смертью, не может умереть сам. Это и дар, и проклятье. Орхус до сих пор жив, я в этом убежден.

– Кажется, я начинаю понимать отца Илариона, который обвинил вас в богохульстве.

– Дмитрий Александрович, поверьте мне: уж родную стихию Смерть я изучил в гораздо большей степени, нежели мой воцерковленный родич. Орхус совершил ошибку, полагая, что сила сосредоточена в одной части. Он избавился от глаза, но это не помогло. Сила в крови, в каждой клетке одаренного. Утраченный орган он сделал артефактом, и с тех пор перстень передается от предка к предку. Предпоследней его владелицей была наша дорогая Дарья Васильевна, а нынешний хозяин, вероятно, вы. И мне крайне любопытно почему.

– Может быть, я тоже своего рода одаренный? Или дальний родственник? – с вызовом ответил Митя.

Зубатов посмотрел на сыщика с доброжелательным снисхождением.

– Спешу вас разочаровать. Я, конечно, чувствую себя на родине как в водолазном костюме, но даже моих скудных магических сил хватает, чтобы понять: вы мне не кровный родич. И, как ни прискорбно для вас – совершенно обычный человек без малейшей капли дара.

Глава 11,

В которой говорится о слабостях

– Вы сказали, что я, вероятно, новый владелец артефакта, – продолжил беседу Митя. – Почему же «вероятно»? Последняя воля Дарьи Васильевны изложена весьма однозначно.

– Хороший вопрос, – улыбнулся Зубатов. – Видите ли, артефакторика – крайне увлекательный, хоть и сложный предмет, даже в том объеме, каковой скромно представлен в церковных школах. Настолько сложный, что большинство учеников на этих уроках спят (Митя едва заметно вздохнул). Считается, что магический артефакт подчиняется лишь владельцу и создателю, но это не совсем так. Вот, к примеру, «спасайка», защитная маска – один из простейших артефактов, широко распространенный среди обычных людей. Если вы возьмете бесплатную «спасайку» в лечебнице, будет ли она работать?

– Ну конечно.

– А ведь вы не хозяин ей, вы ее не покупали. Мелкие артефакты имеют неограниченный круг владельцев. К управлению артефактами покрупнее и посерьезнее допущено определенное число лиц. Например, так называемый «Воздушный кордон» Кремля управляется не только офицерским составом охраны и московским градоначальником, но и, как ни странно… О, кажется, я чуть не сболтнул государственную тайну. Прошу прощения.

Никакого раскаяния в тоне Зубатова Митя не услышал. А еще пожалел, что в школе спал на артефакторике.

– Родовые же артефакты, – продолжил Лазарь Платонович, – подчиняются либо семье, либо одному представителю рода. «Око Орхуса» – именной артефакт. А ввиду своего почтенного возраста и происхождения – еще и обладающий подобием разумности.

– Звучит, извините, не очень достоверно.

Зубатов иронически улыбнулся.

– В стародавние времена часто практиковались магические битвы. Артефакт, добытый в поединке, как правило, переходил к победителю, даже если побежденный маг оставался жив. А мог и не подчиниться новому хозяину, «полагая», что бой, например, был нечестным. Неоспоримым решением могла выступить лишь добрая воля – если владелец сам, без принуждения, дарил либо продавал магический предмет. Поверьте, старые артефакты довольно строптивы, как бы странно это ни звучало. Полагаю, у нашего «Ока» характер столь же обаятельный, как и у бабули, земля ей пухом.

– То есть новым владельцем может быть как убийца, так и лицо, указанное в завещании?

– Верно. А теперь скажите мне, Дмитрий Александрович, не раскрывая деталей преступления: сложилось ли у вас впечатление, что бабуля рассталась с кольцом добровольно, без принуждения?

– Нет.

– Полагаете ли вы, что убийца добыл перстень в честном поединке?

– Снова нет.

Митя невольно вспомнил картину преступления. Определенно, Дарья Васильевна не желала расставаться с семейным артефактом даже после смерти.

– Тогда у нас два варианта. Даже три. Первый: убийца не знал, что берет, и просто прихватил перстень в качестве сувенира либо доказательства выполненного дела. Больше ведь ничего не украдено, верно? Если так, это печально. Кольцо может просто сгинуть в закромах каких-нибудь перекупщиков.

– Рассуждаете как сыщик, Лазарь Платонович.

– Люблю, знаете ли, загадки. Египтяне оставили их множество. Не будь их, я бы, возможно, присмотрелся к вашей профессии. Вариант второй. Убийца точно знал, что берет, и артефакт признал его новым хозяином по праву силы. Это тоже невеселый сценарий. На месте душегуба я был бы уже далеко за пределами России. Найти обоих в этом случае будет почти невозможно.

– А третий вариант?

– Третий самый интересный. Кольцо не признало убийцу новым хозяином, и теперь он обладатель бесполезной пустышки. Но жаждет получить всю силу. В этом случае душегуб останется в Москве и будет искать встречи с вами, чтобы вынудить расстаться с нежданным наследством. Любым способом. Можно добром – уговорами, жалостью, подкупом. Или, напротив, шантажом, запугиванием, вымогательством, убийством. Вызовом на поединок, в конце концов.

– Звучит как угроза.

– Всего лишь предупреждение, Дмитрий Александрович. Вы не одаренный и не понимаете, насколько мощное оружие вам вручила бабуля. Пусть даже это оружие у вас сейчас де-юре, а не де-факто.

– Поэтому вы, как великодушный человек, начали со старого доброго подкупа?

– Просчитался, каюсь. Стереотипность мышления подвела. Полагал, что, как и раньше, большинство представителей закона – люди продажные. А вас деньги слабо интересуют, насколько я вижу. Я всего лишь хотел опередить убийцу и начал с наиболее очевидного предложения. Как бы ни сложилось дальше, я бы предпочел иметь дело с вами, а не с душегубом.

– Опасаетесь за свою жизнь?

– Шутка на миллион, рассказанная некроманту. Надо запомнить. Нет, мне просто кажется, что с вами договориться будет проще, чем с человеком, который решает проблемы с помощью кочерги. Как-то это… слишком по-плебейски.

– Жаль, что вы не объявились раньше. Может быть, ваши умения помогли бы обнаружить упущенные детали на месте преступления.

«Или подтвердить причастность, – добавил про себя Митя. – В Будапеште он был, как же. Непременно проверить, и не единожды».

– Это вряд ли, – покачал головой Зубатов. – Насколько я слышал от Пети, характер… кхм… повреждений таков, что их мог нанести обычный человек, не одаренный. Ну и магический фон, даже если он там и был, уже давно развеялся.

– А… Извините за прямой вопрос, но эксгумация тела не помогла бы? С вашим даром…

– Мертвые не разговаривают, Дмитрий Александрович, если вы об этом. Байки о некромантах, которые, взяв мертвеца за руку, могут узнать имя убийцы – не более чем байки.

«Жаль, – подумал Самарин. – Как было бы удобно».

– Давайте побеседуем о ваших родственниках. Я еще у стряпчего обратил внимание на ваш смех. Мне кажется, он многим показался неуместным. Не поясните, что вас так развеселило?

– Ах, это, – обрадовался Зубатов. – Боюсь, остроумие от бабули унаследовал только я, у остальных же чувство юмора атрофировалось еще при рождении. Но это правда очень комично. Взять, к примеру, дражайшего Поликарпа Игнатьевича…

– Этот тот, которому достались конюшни?

– Он самый. Боится лошадей до колик.

– По-моему, довольно жестокая шутка.

– Жестоко изводить домочадцев вымышленными фобиями. Он с пони упал в семь лет, царапиной отделался, но решил, что лошади смертельно опасны.

– Ладно, а Петр Алексеевич Хауд? Молчаливый, спокойный человек, ныне владелец виноградника.

– Мой унылый кузен – тихий алкоголик. Попивает втайне от жены. Клара уверена, что бражничает их наемный цирюльник, но на деле они с Петей собутыльники. Я, кстати, его не осуждаю. Если у тебя супруга, которая выбирает даже цвет твоего исподнего, хочется хоть в чем-то проявить своеволие.

– Вы так о них отзываетесь, но при этом пользуетесь гостеприимством.

– Милейшие люди! По отдельности. Уверен, они обо мне тоже невысокого мнения, но мы все же родня.

– Ладно. Следуя вашей логике, выходит, что отец Иларион… тайный повеса и кутила?

– Настолько благочестив, что это подозрительно. Очень любит исповедовать безутешных барышень. Интересно будет поглядеть, как он пройдет это тяжелое испытание среди особ легкого поведения. А клуб «Четыре коня» ими славится, насколько я помню.

– Ваша загадочная кузина Аделаида – в чем ее, так сказать, слабость?

– Дети. Терпеть их не может. Потому будет заведовать приютом. Уверен, бабуля поставила ей условие, при котором от наследства невозможно будет отказаться без ущерба для самолюбия.

– Примерно такое же, как вам? – не удержался от колкости Митя.

– М-да, женитьба… – поморщился Зубатов. – Уж уела так уела. Спасибо, бабуля!

Лазарь Платонович отсалютовал потолку полной рюмкой и опрокинул ее в себя. Задумчиво зажевал пером зеленого лука.

– А в чем проблема? Вы вроде не калека, в расцвете сил, с даром к тому же. Любая женщина будет рада.

– Да не хочу я. При моем жизненном укладе супруга будет годами сидеть дома, пока я путешествую. Или не сидеть – искать утех на стороне, что еще хуже. Слухи пойдут. Зачем мне это?

– Неужели вы не встретили барышню, которая разделяла бы ваши увлечения?

– Больной вопрос. Женщины в науке до сих пор редкость. Заезжала к нам на раскопки парочка профессорш. Нет уж, лучше с мумией, она и то привлекательнее выглядит. Хотя, признаться, была одна рыжуля… Дарьюшка Глумова, барышня-археолог. Нахальная, умная, миловидная, но…

– Не получилось?

– Я оказался не в ее вкусе. Слишком молод. Не будем об этом.

– Но можно ведь договориться. Супружество по расчету, так сказать.

– Надо изучить документы и условия. Наверняка бабуля и это предусмотрела.

– Ну, в крайнем случае останетесь без яхты.

– Не хотелось бы. Экспедиционные расходы, знаете ли, порой ввергают в меланхолию. А на своем судне я бы сплавал в Кейптаун, на Мадагаскар, да хоть в Австралию! Хотя, конечно, выбирая между яхтой и артефактом, я предпочел бы последний.

– Так скажите мне, Лазарь Платонович, что за мощным оружием одарила меня Дарья Васильевна?

– А на этот вопрос я не дам ответа, пока не увижу кольцо своими глазами. Поверьте, в расследовании вам эта информация никак не поможет. А проблем может принести с избытком. Меньше знаешь – крепче спишь, как говорится.

– Только не для людей моей профессии.

– Я расскажу. В свое время. А сейчас удовлетворите же и вы мое любопытство. Чем вы так заинтересовали бабулю, что она завещала вам самое ценное, что есть в нашей семье?

– Хороший вопрос. Видите ли, мы познакомились совсем недавно, в прошлом году, при расследовании дела о серийном душегубе…

* * *

– Некромант, значит, – пошевелил губами Семен Горбунов. – В наше время от них старались подальше держаться. Мало ли…

– Домыслы, – возразил Митя. – Вспомни старушку Зубатову. Совершенно безобидная женщина была. Да и Лазарь Платонович говорит, что магический фон у нас почти на нуле. Не развернешься.

– Да кто их знает, магов. Я бы ухо востро держал-таки.

– Этот Зубатов, конечно, интересный персонаж. По всей Африке путешествовал, гробницы копал, первые водолазные костюмы с Генри Флюссом испытывал… Если не врет, конечно.

– Сколько ему лет? – спросил вдруг Вишневский.

– Тридцать, тридцать пять… А что?

– Так, показалось, что есть небольшой парадокс. Проверю – скажу.

– А бабуля-то та еще затейница! – вклинился Горбунов. – Вон как с наследством тебе… удружила. Экий нежданный подарочек. Как этот артефакт искать теперь?

– Никак. Если верить Зубатову, убийца с артефактом сам будет меня искать.

– Тогда ничего и делать не надо! Сиди и жди, – неожиданно обрадовался Семен. – Но лучше при оружии.

– Лев, а как с Магистерием Совета Восьми дело продвигается? Удалось от них добиться чего-нибудь?

– Удалось, – кивнул Вишневский. – Прислали документ, что Зубатова Дарья Васильевна в качестве одаренной в Москве зарегистрирована не была.

– Выходит, тупик?

– Не совсем. Это лишь означает, что она родилась не здесь. Так что я направил запрос в столичный Магистерий. К ним стекаются сведения со всей Империи. Где-то наша старушка должна обнаружиться. Кстати, а родственники ее разве не в курсе, откуда она родом?

– Родня, как бы это выразиться, путается в показаниях. Называют ее то бабушкой, то прабабушкой. Где родилась – не помнят. Или не хотят говорить. Кто из них кому кем приходится – голову сломать можно. Странная семейка.

– Да старушка и сама скрытничала при жизни, – вклинился Горбунов. – Я тут походил, поспрашивал. Интересная картина получается. То, что Зубатова как ходячая энциклопедия была, все помнят. Про войну с Наполеоном рассказывала, как будто сама на ней побывала. Но вот про себя… Ни четкого факта, ни зацепочки. Так, по верхушкам. Ни то ни се. И домой никогда никого не приглашала. Чудно это.

– Пожалуй, чудно, – согласился Митя. – Был бы род обедневший да забытый. Так нет же – наследство огромное оставила. По-моему, родственники сами удивились такому богатству.

– О, помню, история была лет двадцать назад. Бабка жила на Варварке, в подвале, все ее Копеечницей кликали. В одном платье круглый год, ботинки латаные-перелатаные, сама тоща как жердь. Прижимистая, что ростовщик, хоть содержание кой-какое ей от покойного супруга осталось. За каждую копейку в лавке торговалась до измождения. За плесневелые сухари и зеленую бульбу. Померла.

– От чего?

– От голода. А знаешь, что самое интересное? Когда камору ее после смерти прибирали, нашли в матрасе зашитый миллион ассигнациями.

– С ума сойти.

– Вот-вот, видать, бабка и сошла. Сама себя уморила, лежа на деньгах. Может, резон у ней был мошну копить, а может, в голове чего попортилось. Так и Зубатова, почитай. Может, причина у ней была с родней не знаться и про дар свой помалкивать, а может, кукушка ей в ухо залетела на старости лет.

– Британские ученые считают, что остаться к старости в здравом уме помогают листовые овощи зеленого цвета, – подал голос Вишневский.

– Это укроп, что ли? – нахмурился Горбу-нов.

– Укроп, петрушка, шпинат, салатные листья…

– Листья, – скривился Семен. – Я, чай, не козел траву жевать. Кстати, пообедать бы, а?

Митин желудок при этих словах снова вспомнил трактирный пир Зубатова, в котором так и не принял участия.

– Во-от! Начальственный живот врать не будет! – расхохотался Горбунов. – Лева, бросай свои бумажки, пойдем червячка заморим.

Чинно и с достоинством выйти всем отделом в трактир не получилось. В кабинет ворвался взлохмаченный Мишка.

– Вы чего тут сидите? Все пропустите!

– Что пропустим?

– Да погодите! Где же? – Мишка лихорадочно хлопал ящиками своего стола, бесцеремонно выкидывая на пол содержимое. – Я же готовил специально. А, вот! Держите! И пошли смотреть!

Он сунул всем по закопченному стеклу и бросился к выходу:

– Что вы стоите? Затмение сейчас начнется!

Через пару минуту все четверо стояли перед зданием полиции, глядя на небо через копченые стекла.

Митя видел затмение впервые. Завораживающее зрелище, надо признать. Черный диск постепенно наползал на солнце, и казалось, сейчас закроет его полностью, без единого зазора. Но когда круги сравнялись, сыщик понял, что тень Луны все же меньше: по краю темной окружности вспыхнул идеально ровный серебристый ореол.

Кольцо.

Проклятый перстень и здесь напомнил о себе.

Глава 12,

В которой в ход идет оружие, но не того калибра

Столько дел, столько дел… Соня чувствовала себя Алисой из сказки Кэрролла, которой нужно бежать со всех ног, чтобы только остаться на месте.

Вначале следовало отправить ответ для таинственного (или таинственной) Н., который прислал письмо в редакцию и просил совета, как ему поступить со своей жизнью. Ответ Соня писала долго, старательно подбирая слова и надеясь, что послание не будет слишком категоричным.

Больше всего, конечно, хотелось написать что-то вроде: «Дорогой Н., бросай все и живи, как хочешь!» Но поразмыслив, Соня решила, что такой совет будет слишком беспечным. Кто знает, каковы обстоятельства жизни этого Н.? Может, у него здоровье слабое? Или больная бабушка, которой нужен присмотр? Нет, тут надо действовать аккуратно и выяснить подробности.

Так что Соня составила очень дружелюбный и сочувственный ответ, приглашая неизвестного собеседника к дальнейшему разговору и надеясь, что тот отзовется.

Вначале она хотела положить конверт в ящик со всей исходящей корреспонденцией, но вдруг передумала. Проточный переулок – это же совсем недалеко. И он, наверное, совсем небольшой. А значит, канцелярская лавка там одна. И можно самой посмотреть, что это за магазинчик и кто туда ходит. И, может быть, попытаться определить, кто этот загадочный Н.

Идея так увлекла Соню, что она сама не заметила, как ноги понесли ее в сторону Арбата. Конечно, лучше было бы пойти домой и засесть за курсовую работу по древнерусской литературе. Но при мысли о том, что опять придется разбирать переписку Грозного с Курбским, Соню вдруг пробрала тоска. Они же там только и делают, что лаются меж собой. Тоже мне просвещенные правители.

Нет, попытаться выяснить, кто автор таинственного письма, гораздо интереснее. Так что Соня деловито вышагивала по арбатским булыжникам, размахивая портфелем с конспектами.

Правда, после Новинского бульвара обстановка вокруг как-то неуловимо изменилась. Дома вокруг попадались все более старые, низкие и облупленные, на обочинах стало больше грязи и мусора, а встреченные прохожие смотрели на Соню как-то неласково.

Она поежилась, но тряхнула головой и смело пошла дальше. Ну что такого? Это не Хитровка какая-нибудь! Ничего плохого тут произойти не может. Просто такой квартал – не очень престижный. Не всем ведь жить в самом центре. А он совсем рядом – только дорогу перейти.

Канцелярская лавка встретилась ей минут через пять, в середине переулка. Магазинчик с симпатичной вывеской «Лавка писчебумажных товаров Б.С. Простакова» занимал первый этаж одного из домов. И окна его выглядели довольно чистыми.

Соня без колебаний толкнула входную дверь и оказалась внутри, где почти сразу наткнулась на господина, который рылся в большой коробке с письмами. Мужчина обернулся и удивленно уставился на Соню. А она, пробормотав «извините», прошла в глубь лавки.

Внешность господина показалась ей очень знакомой. Эти грустные глаза, обвисшие щеки, длинный нос… Где же она могла их видеть? Точно! На похоронах старушки Зубатовой. Он, кажется, один из ее родственников. Надо будет спросить у Мити, как его зовут. Интересно, что он тут делал? Наверное, живет неподалеку?

Внутри лавки у Сони моментально разбежались глаза: не то что в магазинах одежды и аксессуаров, где приходится часами тоскливо бродить с мамой и примерять десятки нарядов.

И почему она сама раньше не заходила в такие лавки? Принадлежности для учебы всегда покупала матушка. И к университету она тоже все необходимое подготовила, так что Соня не задавалась вопросами.

Как выяснилось, зря. Тут же столько интересного! Альбомы, краски для рисования, кисти, книги, открытки, календари, туши, пресс-папье, бристольский картон, аспидные доски, перочистки… Ой, какие пеналы хорошенькие! А от стирательных резинок в виде серых зайчиков Соня, кажется, тихо застонала.

– Здравствуйте. Чем могу вам помочь?

Соня подняла глаза и обнаружила за прилавком пожилую приказчицу. А может быть, и хозяйку этой лавки. Женщина смотрела доброжелательно и вежливо улыбалась.

– Я… Мне… – растерялась Соня. – Мне, пожалуйста, бумаги. Пачку.

– Вам какую, барышня? Есть александрийская, ватманская, папиросная, креповая, копирная, почтовая…

– Ох. Мне такую, чтобы писать.

Женщина окинула ее проницательным взглядом:

– Курсистка?

– Да, учусь в Императорском университете.

– Понятно. Значит, вам нужна полуалександрийская. Все студенты такую берут. Сто листов за сорок копеек.

– Ой, как замечательно. Благодарю вас.

– Перья, может быть, нужны?

– Вы правы, перья всегда нужны.

– Вы какие предпочитаете?

Соня наморщила лоб. «Какие мама выдаст, теми и пользуюсь», – подумала она. Женщина выставила на прилавок ящичек со множеством отделений:

– Вот, смотрите. Есть стальные – английские и французские. Английские лучше.

На перьях Соня буквально поплыла. В домашнем кабинете были обычные, хоть и дорогие, а тут – фигурные, резные, со всякими оттисками…

– Петр Великий, Леонардо, Аделина Патти. Очень изящные.

– А тут что – маленький Пушкин?

– Именно. Есть еще Толстой и Тургенев. Вот это очень милое, в виде Эйфелевой башни.

– О да! И с короной! И с птичкой!

– Да, с птичкой барышни охотно берут.

– Мне пять, будьте добры. Нет, десять! И Пушкина! И башню!

– Сию минуту, все для вас. – Женщина ловко завернула перья в папиросную бумагу. Задумчиво огляделась. – Для перьев, наверное, понадобится пенал…

Пенал у Сони, разумеется, был. И довольно хороший. Но все его преимущества тут же померкли перед новеньким, блестящим, из ольхи… нет! Из ясеня с бронзой! Нет! Лучше из ореха с картинкой на крышке!

Вместе с заботливой дамой они перебрали с десяток пеналов и остановились все же на ясеневом. Потом обстоятельно побеседовали о достоинствах бюварной бумаги и сошлись на том, что розовая таки впитывает чернила лучше, чем все остальные цвета. Затем подробно поговорили о том, почему китайские чернила более склонны к кляксоообразованию, испробовали новые карандаши Фабера и акварельные краски…

Кажется, Соня впервые в жизни получала удовольствие от покупок. Гора вещей на прилавке росла, и Софья лишь надеялась, что сможет донести их сама, не нанимая носильщика. Кажется, денег и так останется впритык.

– Ну вот теперь, кажется, все, – подвела итог продавщица. – Хотя… Может быть, вам еще нужны конверты?

– Нет, благодарю. А вот нож для писем не помешал бы. А то я руками рву постоянно.

– Ну что вы, руки надо беречь. Вот. Вам такой подойдет, я полагаю. – Женщина положила сверху маленький латунный ножичек с витой ручкой в стиле модерн.

– Очень красивый, – расцвела Соня. – Вот теперь точно все. Вы очень любезны.

– Рада, что смогла помочь. Вы моя лучшая покупательница сегодня.

Соня с усилием затолкала покупки в портфель и только сейчас вспомнила, зачем она сюда пришла.

Вот растяпа! Вымышленный попугай хмыкнул и издевательски хохотнул.

– Кстати… – Соня аккуратно высыпала сдачу в кошелек. – У вас на входе я видела большую коробку с письмами. Не подскажете, что это?

– Ах это… Аналог местного почтового ящика. У нас постоянно меняют нумерацию, адреса путаются, так что многим проще оставить письмо тут – до востребования, на чье-то имя. Все уже привыкли, им многие пользуются. Я не против. Конверты-то и бумагу в основном у меня берут.

– Какая милая традиция. Благодарю, вы меня очень выручили.

– Всего доброго. Заходите еще!

– Непременно.

Проходя мимо коробки, Соня незаметно кинула туда свое письмо. И только выйдя на улицу, поняла, что провела в лавке гораздо больше времени, чем планировала.

Вот почему так? Когда ходишь в магазины, которые тебе не нравятся, время тянется, как нуга. А здесь пролетело, как стриж. На улице заметно стемнело, а освещение в Проточном переулке оказалось очень скудным.

Вдалеке кто-то горланил песни и смеялся. Так что Соня перехватила портфель покрепче и быстрым шагом направилась в сторону освещенного Новинского бульвара. Всего-то меньше километра пройти.

Цокот каблучков звонко отдавался по пустынному темному переулку, и Софье в какой-то момент показалось, что по улице она шагает не одна. Наверное, и вправду показалось. Это просто эхо.

Она ускорила шаг, и мнимый топот сзади тоже убыстрился. Обернуться? Ну вот еще. Тени вокруг сгущались все сильнее. Только не паниковать.

Соня нащупала замок на портфеле, открыла, просунула внутрь руку, не сбавляя шага. Как же много там бесполезной сейчас ерунды! Бумага, снова бумага, перышки… Нож! В ладонь лег маленький латунный ножик, и от прохлады металла стало как-то спокойнее.

Шаги сзади между тем явственно приближались. И даже было слышно чье-то тяжелое дыхание. Значит, не показалось. Кто-то ее преследует. Соня прикинула расстояние до освещенного бульвара. Нет. Если сейчас перейти на бег – не успеет. Она перехватила ножичек покрепче, внезапно остановилась, развернулась и выставила руку перед собой:

– Не подходите! У меня есть оружие! Я буду кричать!

– Загорская, ради всего святого, что вы забыли в этом убогом квартале поздно вечером?

Из темноты показалась знакомая фигура и неприятно самодовольное лицо преподавателя Озерова. Сердце у Сони ухнуло куда-то вниз.

– Могислав Юрьевич, это вы? Вы меня так напугали.

– Поверьте, Загорская, вам повезло, что это оказался я. Повторяю свой вопрос: что вы здесь делаете?

– У меня тут были дела. – Соня незаметно сунула ножик обратно в портфель и защелкнула замок.

– Дела… – закатил глаза Озеров. – Диос милосердный, у вас совсем нет чувства самосохранения? Вы бы еще на Хитровку пошли гулять в такое время суток.

Он довольно бесцеремонно подхватил Соню за локоть и повел в сторону бульвара. Она не сопротивлялась и, честно говоря, испытала облегчение от того, что таинственный преследователь оказался знакомым. Хотя она бы сейчас предпочла кого-то более приятного. Митю, например. Ох, Митя, наверное, будет не рад узнать про такое приключение. Но об этом можно подумать потом.

На обочине освещенной дороги Озеров махнул рукой, подзывая извозчика. Подсадил Соню в подъехавший открытый экипаж и следом залез сам.

– Адрес? – спросил он.

– Чудовской переулок, пожалуйста. А вы что, со мной поедете? Я могу и сама добраться.

– Вы уже сами добрались, Загорская. В не самый благополучный квартал. Нет уж. Я как преподаватель обязан проследить, чтобы вы доехали домой без происшествий. И не спорьте бога ради. Лучше бы вы на занятиях так спорили.

Соня слегка надулась, но понадеялась, что при слабом свете фонарей это будет не заметно. В чем-то Озеров прав: ходить вечером одной по незнакомым местам – довольно безрассудно. Но мог, наверное, хотя бы не таким осуждающим тоном это сказать!

– Загорская, прошу вас, не надо на меня дуться. Вы знаете, что я прав. Надеюсь, ваше безотлагательное дело того стоило.

– А вы сами что делали в «этом убогом квартале», Могислав Юрьевич?

– Неудачная попытка контратаки, Загорская. Вы злитесь на себя, но пытаетесь выместить досаду на мне. На человеке, который вам помог.

– Извините, – вздохнула Соня. – Мне действительно было нужно там оказаться, но я не уследила за временем. И я… благодарна вам за помощь.

– Так-то лучше. Чем вы там пытались махать перед моим лицом? Каким оружием?

– Это нож для писем. Я купила его в лавке.

– Нож для писем, – скривился Озеров. – Вы хоть представляете, что такое ткнуть в живого человека ножом? Вы полагаете, что смогли бы это сделать?

Соня пожала плечами.

– Никогда не доставайте оружие, если не готовы его применить. Нож для писем, м-да. Вы барышня, Загорская, и обладаете совершенно иным оружием. Пользуйтесь им.

Соня собралась было возмущенно ответить, но Могислав Юрьевич ее перебил:

– Вы о чем подумали? Я отсюда вижу, как вы покраснели. Слово, Загорская. Слово – наше оружие.

– И ничего я такого не подумала!

– Еще как подумали. Вас так легко поймать. Вы вроде исправно посещаете все занятия и даже дополнительные курсы, а так просто поддаетесь на примитивные уловки. Позор мне как преподавателю риторики.

– Неправда!

– Правда. Проанализируйте наш диалог. Вы либо оправдываетесь, либо переходите в нападение. И то и другое непродуктивно. Искусство плодотворной беседы в том, чтобы не поддаваться на словесные провокации, призванные вывести вас из равновесия, а вести диалог с позиций двух разумных людей. Мы ведь это проходили.

– Я помню. – Соня закусила губу. – Но… Могислав Юрьевич, мы в неравных условиях спора. Вы преподаватель, а я студентка.

– Еще скажите, что вы барышня, поэтому вам положено послабление. Я сейчас не на службе, вы тоже не на учебе. Не засчитывается. И потом: никогда не будет идеальной ситуации. Полагаете, окажись на моем месте какой-нибудь хулиган или насильник – вы были бы в равных условиях?

Соня молчала.

– Подумайте дома, как вы могли бы разрешить эту опасную ситуацию словесно. Разыграем эту сценку на следующем занятии.

– Пожалуйста, не надо! Вы что же – всем расскажете?

– Диос милосердный, за кого вы меня принимаете? Я же не людоед. Этот случай останется между нами. Но как гипотетическая ситуация для разбора он хорош. Где вас высадить?

Оказалось, что пролетка уже свернула в Чудовской переулок, и до дома осталось совсем немного.

– Здесь, – ответила Соня. – Остановите здесь, пожалуйста.

Пролетка встала, и Соня осторожно спустилась вниз, опершись на любезно протянутую руку.

– Что, не хотите, чтобы я знал, где вы живете? – ехидно спросил Озеров.

Соня открыла было рот, чтобы ответить: «А вам зачем эта информация?»

Контратака.

Или лучше: «Нет, просто там подъезд неудобный, и надо будет разворачиваться, и…»

Оправдание.

Поэтому Соня ответила просто:

– Благодарю вас за помощь. Всего доброго, Могислав Юрьевич.

Озеров хохотнул, и из отъехавшего экипажа донеслось:

– У меня и так есть все личные дела студентов! С адресами!

«Чтоб вы в канаву упали, Могислав Юрьевич», – подумала Соня, глядя вслед удаляющейся пролетке.

Вымышленный попугай в голове долбил клювом грецкий орех. Свирепо и неистово – как дятел.

Глава 13,

В которой появляются странные покойники

Девочка была такая трогательная и бледная, что у Мити невольно сжалось сердце.

Смерть сделала черты ее и так худенького лица еще острее. Навела голубоватые тени на веки, зачернила губы. Тонкие руки, сложенные на груди, держали букет ромашек. Белое платье вздымалось кружевной пеной.

Сколько ей было? Лет десять? Судя по худобе и вытянутому личику – одна из маленьких Хаудов. Остальные пятеро Хаудов-младших сгрудились вокруг гроба – сосредоточенные и хмурые.

Подъезжая к особнячку похоронного бюро «Тихий угол», Самарин здраво рассудил, что самое интересное в таких местах происходит не с парадного входа, где на витрине были выставлены аляповатые венки и каменные надгробья, а во дворе.

И не ошибся. Правда, не ожидал увидеть здесь столь мучительное зрелище.

Голубой гробик стоял на низких табуретках посреди большого двора. Возле забора деловито копошились куры. А пятеро разновозрастных детей Хаудов, собравшись вместе, прощались со своей сестрой.

Митя подошел и встал рядом, склонив голову и сложив пальцы пирамидкой.

– Что случилось? – шепотом спросил он у ближайшей девочки-подростка, такой же худенькой и бледной.

Та горько вздохнула:

– Случилось страшное. Матушка купила сливы…

– И сочла их, – со значением добавил упитанный мальчик слева.

– И сочла, – подтвердила девочка. – А Милка слив не ела никогда. Все ходила, нюхала. Да и съела одну. И подавилась косточкой. А матушка ведь предупреждала…

– Ах, она была так молода! – вдруг картинно воскликнула вторая девочка, чуть помладше. – Такая нелепая смерть! – и уткнулась лицом в плечо брата.

Тот похлопал ее по плечу, приговаривая: «Ну-ну, милая, крепись».

Выглядело это несколько театрально и наигранно, как будто дети копировали поведение взрослых на похоронах. Скорее всего, так и было. Если растешь при ритуальном доме, видишь этот скорбный обряд не единожды.

Горюют как умеют. Но почему одни? Где взрослые?

Самый маленький мальчик, едва достававший макушкой до кромки гроба, вдруг вытянул руку с зажатым в ней куриным перышком. Наверное, хотел положить сестре на память. Но старший брат с часами в руке, внимательно следивший за ходом стрелок, посмотрел на младшего укоризненно и покачал головой.

Малец бросил перо и оттопырил нижнюю губу.

– А где ваши родители? Почему вы тут одни? – тихо поинтересовался Митя.

– А им уже не интересно, – махнул рукой один из мальчишек. – У нас это постоянно. То один помрет, то другой…

– Как? Сколько? – обомлел Митя.

– Да так… По-разному. Милка-то вообще неудачная вышла. Жадность до добра не доводит. Ничего, мы другую заведем, да?

– Ага, – поддакнула девочка-подросток. – Я, пожалуй, ее желтую шляпку себе заберу. Ей она совсем не шла. Как на корове седло.

– Седло! На корове! А-ха-ха! – залился звонким смехом самый маленький Хауд.

Остальные посмотрели на него отнюдь не с осуждением, а с какой-то… надеждой, что ли.

Смех у мальчонки вправду был заразительный, и в иных обстоятельствах…

Бред какой-то.

Сцена все больше напоминала абсурдный спектакль. Так, надо срочно найти старших Хаудов и учинить допрос с пристрастием. Почему их отпрыски провожают сестру одни? И почему вообще в их семье такая высокая детская смертность?

Толстая муха, жужжа, опустилась на букет ромашек, переползла на руку усопшей. Дети напряглись, но не предприняли попытки ее согнать. Муха потерла лапки, взлетела и приземлилась девочке на щеку, переползла на нос…

Остальные подались чуть вперед с каким-то азартным предвкушением.

Диос всемогущий, да что здесь творится?

– А-а-а-пчхи! – Юная «покойница» звонко чихнула и села в гробу, рассыпав ромашки.

– Семь минут и тридцать три секунды, – резюмировал мальчик с часами. – Не рекорд.

А Митю чуть не хватил на месте инфаркт.

– Так нечестно! – возмутилась «мертвячка». – Муха не считается!

– Считается! Мы тебя не трогали, все по правилам.

– Ну и ладно. – Она все еще дулась. – Помоги вылезти.

Митя в некоторой прострации наблюдал, как девчонка вылезает из гроба, отряхивая платье.

– Это… что… сейчас… было? – в растерянности спросил он.

– Играем мы. Непонятно, что ли? – грубовато ответил один из мальчишек.

– В похороны?

– Ну да.

– А вы не пробовали что-нибудь… попроще? Прятки там, салки…

– Дядя. – Мальчик посмотрел на сыщика как на полного болвана. – Не нравится – не мешайте. Я следующий! – и полез в гроб.

«Сумасшедший дом», – вынес вердикт Митя, направляясь в сторону похоронного бюро.

Вслед ему неслось:

– И черничного варенья дайте мне! Тоже хочу синие губы, как у Милки!

* * *

Хауд-старший стоял в выставочной зале и рассматривал венки с тоскливой обреченностью. Венков было два: на взгляд Мити, одинаково уродливых и безвкусных. Один – с красной лентой и надписью серебром: «Спи спокойно, дорогой начальник». Другой – с лентой синей и золотым текстом: «От безмерно скорбящих сотрудников».

– Здравствуйте, Петр Алексеевич, – поприветствовал владельца похоронного дома Самарин.

Хауд, казалось, не обратил на это внимания.

– Синий или красный? Что же выбрать? – обернулся он к сыщику.

Скорбные складки на лбу придавали лицу Петра Алексеевича страдальческое выражение. Не иначе, выбор был мучительным и продолжался уже не один час.

Митя пожал плечами:

– На мой взгляд, оба… пристойны.

– К дубу лучше подходит синий. С другой стороны, красный часто символизирует власть. А покойный был важной шишкой. Значит, все-таки красный? Надо спросить у Клары.

– Она здесь?

– В кабинете. Разговаривает с клиенткой. А вы хотели с ней побеседовать?

– Не уверен, что хотел бы. Кажется, она была не очень рада тому, как Дарья Васильевна распорядилась кольцом.

– Холерический темперамент. – Хауд прищурился, поменял венки местами и снова принял задумчивую позу. – Клара не выносит внезапных перемен в привычном порядке вещей. Сначала чувствительно реагирует, а уже потом обдумывает.

– А вы как восприняли эту новость?

– Я был удивлен, – ответил Петр Алексеевич тоном, в котором не было ни капли удивления.

– Будете оспаривать?

– Бабушке, конечно, было виднее, но супруга настаивает. Дети… Знаете, это такая ответственность, такие расходы…

– Вы можете продать новый виноградник в Магараче и винную лавку.

Хауд посмотрел на сыщика взглядом побитого спаниеля.

– Каждому человеку надобно отдохновение от суеты. Особенно на склоне лет.

Петр Алексеевич горестно обвел глазами залу и задержался на одном из выставочных образцов – с пышным золотым декором, фигурными бронзовыми ручками и бордовой бархатной обивкой. Глубоко вздохнул.

«Модель “Последняя отрада”. Гвоздь сезона», – прочитал сыщик на табличке под гробом.

– Кстати, о детях, – заметил Митя. – Видел их во дворе. Они играют в погребение. Довольно странное занятие, на мой взгляд.

– Расти они при свадебном салоне, целыми днями изображали бы венчание, – меланхолично ответил Хауд. – Конечно, детей интересует тема смерти. Но, по крайней мере, они не испытывают перед ней ужаса.

Владелец похоронного бюро снова поменял венки и глубоко задумался.

Синий или красный? Кажется, этот насущный вопрос вытеснил из головы Хауда все остальные мысли.

– Как думаете, Петр Алексеевич, кто мог желать смерти вашей бабушке?

– Смерти никто не желает, – отстраненно ответил Хауд. – Она сама приходит в наиболее неподходящий момент. Этот убийца – не из наших. Не из семьи.

– Почему так думаете?

– Почему? – Хауд снова бросил тоскливый взгляд на «Последнюю отраду». – Почерк не тот. Мы же гипотетически рассуждаем, так ведь?

– Абсолютно.

– Вот взять, к примеру, мою супругу Клару. Она бы… – Петр Алексеевич поправил ленту на венке. – Она бы сделала это при скоплении народу, каким-нибудь крайне экспрессивным способом. И потом бежала бы по улицам, вопя и вырывая на себе волосы… Красочно, эмоционально. Убийство без толпы свидетелей – не ее способ.

– Хорошо, исключим вашу супругу. Как насчет мадам Симы? Или ее слуги?

– О, Восток – это империя ядов. Это было бы что-то изысканное. Аконит, например, грибы или ядовитая рыба фугу. Говорят, ее печень убивает на месте. Аделаида бы обставила смерть красиво, со вкусом.

– Отец Иларион? Как полагаете, способен? Гипотетически?

– Вполне, – кивнул Хауд. – Чисто умозрительно я бы представил его душащим жертву. Долго, мучительно, с некоторой страстью даже. И, разумеется, с гневной проповедью в процессе.

– Открываете мне вашу родню с неожиданных сторон, – приподнял бровь Митя.

– Я так вижу, – флегматично отозвался Хауд. – Кто еще остался? Лазарь Платонович?

– Будьте добры, просветите насчет него.

– Револьвер. Один выстрел точно в голову. Похоже на то, что вы обнаружили, но… Лазарь бы непременно закопал труп. Подальше, поглубже, чтобы никто никогда не нашел. Он мастер по прятанию концов в песок.

– Потрясающе. А как насчет людей посторонних? Члены Магистерия, например?

– Хороший вопрос. – Хауд задумался. – Я в магических делах не силен. Но, полагаю, это был бы надуманный закрытый процесс со смертной казнью в исходе. Что-нибудь пафосное и с длинной обвинительной речью.

– Отлично. Что ж, остались вы, Петр Алексеевич. Какой бы вы избрали способ?

– Я-то… – Хауд почесал жидкую щетину на подбородке. – Притопил бы. В бочке с вином.

– Крымским?

– Там неплохие бочки. Бордоские, баррик – двести двадцать пять литров. Знаете, «Шатонеф-дю-Пап» выдерживают в бочках деми-мюид. Шестьсот литров. Но это в Южной Роне, в Крым их не поставляют. Жаль.

– Какие у вас богатые знания. И широкая фантазия.

– Чем могу, – безучастно ответил Хауд и снова уставился на венки.

С выбором он так и не определился. А Митя понял, что разговор пора завершать.

– Кстати, ваш родственник Лазарь Зубатов сказал, что поселился у вас. Где я могу его найти?

– По коридору налево до конца, выйдете на улицу, напротив будет флигель. Там и ищите.

Мимо кабинета Клары Аркадьевны Митя прошел на цыпочках. Даже сквозь плотно закрытую дверь неслось звучное: «Милая моя, для человека такого ранга только султаевский гранит! Самая выразительная фактура, будет стоять вечно. Покойный супруг вам спасибо скажет! Да хоть бы и оттуда…»

Флигель был небольшой, одноэтажный и слегка облезлый. Видно, пользовались им нечасто. Митя аккуратно постучал и, не дождавшись ответа, постучал сильнее. Из-за двери донеслось: «Одну минуту!» А через некоторое время Лазарь Платонович распахнул дверь. Вид у археолога-некроманта был взлохмаченный и слегка беспокойный, как будто он только что встал с постели. Или в спешке прятал какие-нибудь улики.

– Я не вовремя? – осведомился Митя.

– Нет, что вы. Всегда рад. Проходите.

Сыщик зашел и оказался в большой гостиной-кабинете. Судя по царящему здесь беспорядку, Зубатов действительно пытался прибраться перед неожиданным визитом. Получилось у него не очень. По всей комнате лежали распахнутые чемоданы и саквояжи, демонстрируя содержимое. На диване вперемешку валялись предметы одежды, какие-то совки и лопатки и даже что-то похожее на угловой лук, стол был завален книгами и свитками. На подоконнике, небрежно прикрытый полотенцем, стоял небольшой скелет. Кажется, собачий.

– А я вот решил посмотреть, как вы устроились, – сказал сыщик, неторопливо прогуливаясь по комнате.

– Нормально… устроился. – Зубатов суетился, сгребая вещи и бросая их в чемодан, при этом ногой задвигая под диван какие-то мелочи. – Прощу прощения за этот кавардак. Когда я работаю, совершенно не обращаю внимания на чистоту.

– Над чем работаете? – невзначай осведомился Митя, разглядывая загроможденную грязной посудой тумбочку.

– Да так… научную статью пишу, – неопределенно махнул рукой Лазарь Платонович.

Что-то в комнате было не так. И Митя не мог понять, что именно. Какое-то свербящее ощущение в затылке. Как будто тебя пристально разглядывают. Сыщик лениво повертел в руках брошюру «Сокровища Нила: от пирамид до мумий» и повернулся. Зубатов деловито складывал в пробковый шлем какие-то глиняные обломки. Нет, не он наблюдает. Откуда же это зудящее чувство?

Самарин медленно пошел вдоль книжного шкафа. Вот, снова.

– О пирамидах? – мимоходом спросил Митя, сосредоточенно разглядывая корешки книг.

– О мумиях. Знаете, мне как-то пытались продать кричащую мумию.

– Она в самом деле кричала?

– Разумеется, нет. Это образное название. Просто ее похоронили в скрюченной позе – голова набок, рот открыт, а лицо искаже…

Зуд стал просто невыносимым.

– Сидеть! – вдруг гаркнул Митя, резко обернувшись.

Зубатов по-армейски, без вопросов, рухнул в кресло. С собачьего скелета упало полотенце, а он сам плюхнулся на задницу и завилял хвостом. Точнее, хвостовые позвонки звонко застучали о деревянный подоконник.

Митя от неожиданности тоже сел на диван.

– Какого лешего? Что это, бога ради?

– Это Стикс, – печально отозвался из кресла Зубатов. – Мой… питомец.

Пес, услышав свое имя, обрадовался – костяшки защелкали еще быстрее. Скелет припал на передние лапы и звонко залаял. Точнее, будь на его месте живая собака, она бы сейчас звонко лаяла. Скелет же просто закидывал голову и открывал пасть, из которой не доносилось ни звука.

Сумасшедший дом. Определенно.

– Лазарь Платонович, вы что же, притащили в Россию… нежить?

– Что ж вы так нелестно сразу. Это просто собака.

– Мертвая собака.

– Ну, немного неживая. Он безобидный, клянусь! Игривый очень. Стикс, апорт!

Зубатов отыскал среди вещей на столе маленький мячик и бросил. Скелет спрыгнул за игрушкой, догнал, громко цокая, и схватил зубами. Мяч сразу же провалился в дыру под челюстью. Пес пару секунд непонимающе крутился на месте, «увидел» мяч, радостно подпрыгнул и опять попытался схватить. Мяч снова провалился.

Сценка повторилась несколько раз.

Митя сидел молча, не в силах найти приличествующие ситуации выражения.

– И долго он так может? – наконец поинтересовался сыщик.

– Ну, он же не устает. Вообще, удобное животное. Кормить не надо. Блох нет.

– Где вы вообще ЭТО нашли?

– Сам создал, – не без гордости сообщил Зубатов. – Мы вели раскопки в Долине царей на западном берегу Нила. Там много подземных гробниц. И этот пес из местных прибился к нашей экспедиции. Однажды мы открывали очередное захоронение. Археологи знают, что в такие подземелья сразу спускаться нельзя – надо дать выйти скопившимся губительным газам. А Стикс по глупости рванул вниз… Я потом за ним спустился. Мне показалось, что еще не поздно вернуть его к жизни. Ну и попробовал. Там, знаете ли, очень сильное место – много древней мертвой энергии…

– Что-то пошло не так?

– Видимо. Физическое тело все-таки пострадало и начало истлевать. Пару месяцев он не очень хорошо выглядел. Но на костях процесс остановился. А вот ментальную оболочку мне удалось сохранить полностью. То есть он не осознает, что мертв, что у него нет тела, а по-прежнему считает себя обычной собакой.

«Обычная собака» к этому моменту уже бросила мячик и увлеченно чесала себя задней лапой за ухом. Точнее, за тем местом на черепе, которое считала ухом.

«Дурдом», – в третий раз за день подумал Митя.

– Знаете, Лазарь Платонович, меня ваши некромантские фокусы начинают беспокоить. За границей можете упражняться с мертвыми животными, как хотите, но сюда-то зачем мертвечину тащить?

– Как я его одного оставлю? Стикс ко мне привязан. Он совершенно безвредный. И если нужно, может прикинуться недвижным. Стикс, замри!

Скелет замер с задранной лапой.

– Вот видите! Ему просто скучно так долго сидеть. Я потому у Хаудов и поселился. В гостинице могла случиться неловкая ситуация, а здесь хорошо, кладбище рядом, ему нравится. Магический фон в России не очень, а тут благоприятные безжизненные эманации. Дети, опять же, его очень полюбили…

«Эманации, чтоб вас всех», – подумал Митя. К дурацкому слову упорно лезла рифма бранного толка, но высказывать ее вслух сыщик не стал.

Вместо этого поднялся, наклонился над сидящим в кресле Зубатовым и отчеканил:

– Будьте добры, любезный Лазарь Платонович, в течение трех дней наведайтесь в московский Магистерий Совета Восьми, зарегистрируйте нежить как положено, справку принесите мне. Там и поговорим.

И, не прощаясь, вышел.

Хруст костей за спиной просигналил о том, что Стиксу надоело сидеть с задранной лапой.

На обратном пути Митя, повинуясь внезапной догадке, прошел через выставочную залу (уже пустую) и остановился у модели «Последняя отрада». Без церемоний засунул руку под обивку.

Искомое нашлось под шелковой наволочкой. Шкалик «Смирновской». Наполовину пустой.

Митя аккуратно положил находку на место и прикрыл подушкой.

Глава 14,

В которой расползается старая эпидемия

Соне казалось, что она одета просто и немарко – как и нужно для таких неприхотливых мест. Но кто же знал, что тут будет настолько… замызгано? Слово это частенько употребляла кухарка Варя, когда продукты к черному ходу приносили совсем потрепанные посыльные.

Сонины ботинки так и норовили угодить в очередную лужу или яму, а Митя в сапогах шел, не обращая внимания на грязь, – четко и уверенно, как по ровному тротуару. Перед ними бежал светло-серой масти пес – помахивая хвостом и изредка взлаивая.

Еще вначале, когда они только приехали сюда – в Басманный приют для животных на задворках Курско-Нижегородского вокзала, – сыщик, окинув взглядом территорию, предложил:

– Может, подождешь в экипаже? Или отнести тебя на руках?

– Вот еще! – возмутилась Соня. – Я не кисейная барышня.

И теперь немного корила себя за упрямство. Идти по раскисшей земле было очень неудобно. Но раз уж отказалась посидеть в экипаже – терпи. Попросить и вправду отнести ее на руках? Ну уж нет! А Митя второй раз уже не предложил – лишь поддерживал под локоть на самых опасных участках.

Нет, совсем не так Соня представляла себе это место. В голове почему-то возникал милый особнячок – пусть небогатый, но чистенький. И там по комнатам лежали в корзинках добродушные собаки и маленькие котята, с которыми можно поиграть.

Матушка держать животных в доме запретила категорически. Пару лет назад отец подарил брату на именины смешного белого щенка с толстыми лапами. Лелик был счастлив до того момента, пока не взял собаку на руки. После чего немедленно начал чихать и заливаться слезами. «Аллергия, – вынес вердикт семейный доктор. – Никаких животных в доме».

Спорить с аллергией было невозможно. При всем желании этот аргумент был слишком весомым. Так что самым близким на сегодня домашним питомцем для Софьи оставался кот Карась. Но и тот в редкие ее визиты в полицию вел себя отстраненно и независимо, позволяя лишь недолго себя гладить и неизменно «утекая» из рук.

В приюте Соня надеялась погладить и подержать на коленях милых зверей. Может быть, угостить лошадок, если тут они есть. На овечек посмотреть. На коз. Как в деревне – возле усадьбы тети Саши в Абрамцево. Там всегда было чисто и приятно.

А тут… Соня втянула носом воздух. Пахло талой землей, немного навозом и животными. Как в зоосаде, но чуть резче. Не сказать чтобы противно, но как-то… по-первобытному, что ли. Софья вытащила застрявший ботинок с противным чавканьем и повыше подобрала юбки. Искоса и с ласковой укоризной посмотрела на Митю. Нет, с ним можно и в грязь, и в болото, и на край света. Но лучше, конечно, на чистом, подметенном тротуаре…

Самарин оглядывался по сторонам – без брезгливости, а лишь с интересом и любопытством.

– Эй, не подскажешь, где хозяин? – спросил он пробегающего мимо мужичка в старом зипуне и забрызганных штанах.

Тот махнул рукой в сторону, где еще один работник сгребал вилами сено. Митя с Соней подошли поближе и поздоровались.

– Ну здравствуйте, – обернулся тот, и Соня от удивления несколько раз моргнула.

Работник оказался женщиной. В сапогах, холщовых штанах и коротко обрезанной шинели, с которой были спороты знаки отличия. Лицо женщины казалось грубоватым, а прическа была совсем простой – небрежно забранные в пучок темные волосы.

Полина Нечаева, лучшая Сонина подруга, считала себя феминисткой и порой вела себя резко и даже бесцеремонно. Но при этом все равно оставалась барышней. Эта же… дама… даже не пыталась казаться женственной. И манеры ее, и движения не несли никакого изящества. «Наверное, она простого сословия. Крестьянка», – решила Соня. Правда, с простым происхождением совсем не вязалась осанка – очень прямая и даже горделивая. Объяснить эту несуразность Софья пока не могла.

Митя представился и представил Соню. Женщина с размаха воткнула вилы в слежавшееся сено и протянула сыщику руку.

– Ковтун. Руслана. Хозяйка приюта.

Софья приподняла брови, удивляясь странному имени.

– Отец хотел сына, – пояснила женщина.

Заметно было, что объяснять это ей приходится уже в сотый раз. И сделано это было без показной утомленности, раздражения или натужной улыбки. Просто как факт.

С Соней Руслана за руку здороваться не стала.

– А по батюшке как? – спросил сыщик.

– Елисеевна. Но лучше на «ты» и без отчества. Не люблю я этих ритуалов.

– Мы насчет Дарьи Васильевны Зубатовой, – сообщил Митя. – Точнее, по поводу ее завещания.

– Понятно.

Она по-мужски полезла за пазуху шинели, вытащила оттуда потертый портсигар, достала папиросу. Прикурила от спички и выдохнула едкий дым, странно сжимая папиросу в кулаке и прикрывая огонек.

Митя окинул ее внимательным взглядом и вдруг спросил:

– Были на войне?

– Сводный кавалерийский корпус генерала Драгомирова, шестнадцатая дивизия, – без запинки ответила женщина и сощурилась – то ли от дыма, то ли в ожидании реакции.

– Румынский фронт. Восемнадцатая пехотная дивизия четвертой полевой армии, – отчеканил Митя.

Соне показалось, что глаза у женщины потеплели. Глаза, кстати, были красивые – темно-серые, с пушистыми ресницами. И голос совсем не такой, как можно было ожидать. Мягкий и спокойный, а не грубый и прокуренный.

– Не люблю болтать без дела. – Руслана выкинула папиросу и взялась за ручку деревянной тележки с сеном. – Пойдемте, по пути расскажу.

Митя молча взялся за вторую ручку. Женщина подвинулась, и вдвоем они покатили тачку вперед.

Соня осталась позади и вдруг почувствовала себя совсем лишней. Вот тебе и котята…

Возле огороженной левады перед конюшней Руслана подцепила вилами сено и начала накладывать его в ясли. Конь, стоявший неподалеку, двинулся к ним. Был он чалой масти, переступал осторожно и медленно, и Соня поняла, что конь очень пожилой. Морда у него, когда он положил ее на бревна ограждения, была совсем седая.

– Буян, старичок мой. – Руслана погладила его, и конь потерся щекой о ладонь, отзываясь на ласку. – Войну со мной прошел. А вон Яшка бежит…

Из ворот конюшни показалась рыжая голова, а потом на леваду выскочил молодой жеребец, задорно встряхивая гривой. Проскакал почти боком, путаясь в ногах и разбрызгивая грязь. Подбежал и немедленно просунул морду в изгородь, раздувая ноздри и отгоняя старшего товарища.

– Дурак. – Руслана шутливо потрепала его за челку. – С ипподрома списали. Подавал неплохие надежды, но под седлом вообще ходить не умеет. Думали в цирк отдать, он и там не прижился. Скоморох, а не конь.

Яшка так тянул морду и таращил глаза, что казалось, сейчас застрянет в ограде. Руслана вытащила из кармана несколько морковок и вдруг взглянула на Соню:

– Не боишься?

– Нет. – Софья обрадовалась, что и для нее нашлось занятие.

Забрала морковки и стала угощать коней, следя, чтобы обоим досталось поровну. Внезапно возникший на верхушке столба черный кот наблюдал за этим, медленно щуря зеленый глаз. Второго глаза у кота не было.

Митя молчал, ожидая, что хозяйка сама заведет разговор.

– Я сразу после войны приют открыла, – начала она. – Пенсию за службу дали, выплату по ранению. Хватило на это подворье. Я сюда Буянку определила, кур завела, гусей. Потом Шкет как-то приблудился да остался, – кивнула она на серого пса, который улегся рядом. – Затем кошка явилась на сносях. Этот разбойник, – бросила взгляд на кота, – из третьего ее помета. Бесом кличут. Потом цирк передвижной как-то на вокзальной площади выступал. Медведь у них сильно заболел, так эти сволочи чуть на бойню его не отправили. Пришлось забрать.

Соне почему-то представилось, как Руслана вырывает поводок из рук дрессировщика и отвешивает ему на площади пару оплеух. Такая могла бы. Яшка снова требовательно боднул Сонину руку, выпрашивая угощение. Не отвлекайся, мол.

– Сколько их тут всего? – спросил Митя.

– Пять лошадей да одна зебра. Мишка цирковой, еще лев, тоже списанный. Семья енотов, бобр, кролики. Сова в птичнике подраненная, зимой принесли. Собак уличных пять вместе со Шкетом, а в доме еще восемь. Там у меня старички, пенсионеры. Кошек я не считаю уже. Они как-то сами… образуются. Ну и народ окрестный тащит. Чуть где больная или ничейная животина найдется – всех ко мне несут. Уже и звериного фельдшера пришлось нанять.

– Это, наверное, крайне накладно – содержать такое хозяйство, – сказал Митя.

– Накладно, – согласилась Руслана. – Три работника плюс фельдшер да помощница по хозяйству. Справляемся. А деньгами добрые люди помогают.

– Вроде Дарьи Васильевны Зубатовой? – небрежно спросил Митя.

Соне эта показная небрежность была хорошо знакома. Он всегда с таким видом задает важные вопросы – как будто ответ ему совсем не важен, да и сам вопрос не стоит никакого внимания.

– Она мне нравилась. – Руслана вновь потянулась за портсигаром. – В ней была сила воли. И стержень. Если вы понимаете, о чем я.

Митя кивнул, а Соня, достав платок, вытерла руки.

– А вот мои работники ее на дух не переносили, – неожиданно закончила женщина, выпустив клуб дыма.

– Почему же? – удивился Митя, и Соня тоже замерла с очередным куском морковки в руке, который тут же, клацнув зубами, стащил Яшка.

– На льва хотите посмотреть? – спросила Руслана.

И, не дожидаясь ответа, зашагала к дальним постройкам. Митя с Соней понимающе переглянулись и двинулись следом.

Лев тоже был очень старый. Он лежал в большом вольере и дремал, щурясь на солнце. А рядом суетился щуплый мужичок, накладывая в большой таз общипанных кур и кости с ошметками мяса. Отпер дверцу и занес обед внутрь. Соня похолодела. Но лев даже не встал. Лишь повернул голову, принюхался и медленно подошел к миске после того, как мужичок покинул вольер.

Между прутьями решетки внутрь тут же просочился Бес – изящно и грациозно, как это умеют только коты. И тоже сунулся в таз с мясом.

Соня в испуге ахнула и услышала:

– Не сожрет. Савва слишком стар и ленив, чтобы размениваться на кота.

И действительно, Бес утащил из миски кусок мяса, а лев даже ухом не повел. Удивительно, но ели эти двое совершенно одинаково: как большой кот и его уменьшенная копия.

Руслана провела их с Митей по территории, показала другие постройки: с медведем Амуром и семейством енотов, птичник, где копошились куры, а под потолком сидела, нахохлившись, белая сова. И Соня уже почти позабыла про грязь и первые неприятные впечатления. Потому что, в отличие от улицы, в вольерах у животных было чисто и почти не пахло. Были вода и еда. И выглядели звери довольными. Даже старый облезлый мишка.

Руслана рассказывала про каждого. Угощала. Гладила. Но на последний Митин вопрос так и не ответила. А он как будто и в самом деле забыл, что его задал.

Соню это нервировало. Она перебрала в голове десятки вариантов ответов, но так и не услышала от хозяйки приюта правильной версии.

Это очень злило. Хотя все остальное Соне уже начало нравиться. Особенно еноты, которые тщательно «постирали» принесенное угощение в тазике с водой.

Так они дошли до большого дома, и Руслана распахнула входную дверь, приглашая их внутрь:

– Слава, у нас гости из полиции!

Слава, к удивлению Сони, тоже оказалась женщиной. Полноватая и румяная, с русой косой, в фартуке с большими карманами, она показалась в проеме и заулыбалась:

– Здравствуйте! Меня Гориславой зовут. Можно просто Слава. Вы проходите, проходите… – Потом бросила взгляд на запачканную обувь. – Так! А вот это безобразие лучше снять.

Она открыла шкаф в прихожей и выудила оттуда что-то ворсистое и разноцветное:

– Вот, надевайте-ка.

У Сони в руках оказались мягкие вязаные «лапти» из толстой пряжи. Сиреневые. Мите достались зеленые. Вид у Гориславы был уютно-домашний, а голос – мягкий и согревающий. Но даже суровая Руслана подчинилась, без вопросов надев ярко-желтую пару странной обуви, и Митя с Соней последовали ее примеру.

Соня тихо хихикнула, потому что Митя в строгом пиджаке и зеленых «лаптях» выглядел очень забавно. Их усадили за большой стол, налили чаю, Соня тем временем огляделась. Комната была большая и уютная, хоть и заставленная вещами. На подоконниках вперемешку – банки и склянки, горшки с цветами, в одном из которых спала кошка. Под потолком висела клетка с канарейкой, а в углу выстроились в ряд разномастные миски и тарелки. На диване вповалку спали еще несколько собак и кошек.

У сыщика на коленях немедленно образовался одноглазый Бес, а Соне в ногу ткнулось что-то мягкое. Она посмотрела вниз. У ног сидела пятнистая собака неопределенной породы. Пес положил ей на колени голову и совершенно по-человечески вздохнул, косясь глазами на стол. Соня взяла из тарелки печенье и незаметно ему подсунула.

– Попрошайка, – укоризненно покачала головой Слава. А потом вдруг достала из левого кармана фартука пищащий кусок черного меха, из правого – бутылочку с молоком и уселась на табурет возле окна. Котенок жадно припал к соске, обхватив ее худыми лапками.

– Завещание Зубатовой, – сказала Руслана, ни к кому конкретно не обращаясь.

– А я говорила, что из-за нее будут хлопоты, – пожала плечами Горислава, устраивая котенка на коленях поудобнее. – Упокой ее душу Диос всемогущий.

Хозяйка неторопливо размешала сахар и отложила ложку на блюдце:

– Она появилась тут около трех лет назад. Милая старушка. Обошла всех питомцев, расспрашивала, ей было очень интересно. Оставила денег. И сообщила, что будет наносить визиты и давать пожертвования регулярно. С тех пор и повелось. Примерно раз в месяц. Странности с ее появлением начались почти сразу…

Соня потянула было печенье ко рту и замерла, опустив руку. В ладонь ей тут же ткнулся мокрый нос, а угощение из пальцев очень деликатно забрали.

– Я, кстати, до сих пор не считаю их странностями, – продолжила Руслана. – Все было… закономерно. Но работники старушку за это невзлюбили. Они прозвали ее… Холерой.

Митя молчал, не перебивая. А Слава едва заметно вздохнула.

– Когда она приходила – всегда выбирала кого-нибудь из питомцев. Одного или двух. И проводила с ним время. Долго. Говорила, расчесывала, угощала чем-нибудь. А через день или два этот зверь умирал. Всегда. Без исключений.

– Ваши работники считали ее кем-то вроде ангела смерти? – спросил Митя.

– Если бывают такие сморщенные ангелы, – усмехнулась Руслана. – Лично я полагаю, что все это – домыслы и суеверия. У нас ведь много больных и старых животных. Каждому рано или поздно приходит свой срок.

– Пирату было всего три года, – в отчаянии прошептала Горислава. – И он был здоров!

– Доктор сказал, что у него была недиагностированная эпилепсия, – жестко отрезала Руслана. – Никто не виноват, что приступ случился, когда никого рядом не было.

Слава прикусила губу и начала массировать котенку вздувшийся живот.

– Зубатова была щедрой меценаткой и любила животных, – припечатала Руслана. – Это все, что я могу сказать. Ее смерть – это прискорбное событие. И все же я благодарна ей за то, что она сделала для приюта, и за ее последний щедрый дар.

– Мы не можем взять мертвые деньги, – еле слышно прошептала Слава.

– Можем. И возьмем. Мы не в том положении, чтобы отказываться. – Руслана старалась говорить мягко, но за этим спокойным тоном чувствовалась неоспоримая убежденность.

Безмолвный поединок взглядов длился всего пару секунд. В одном отражалось отчаяние, в другом – решимость. Соня засмущалась и опустила голову, скармливая псу очередное печенье.

– Я вас понял, – сухо кивнул Митя. – Благодарю за сведения. Последний вопрос: у вас и ваших сотрудников есть алиби на ночь убийства?

– Мы были дома всю ночь, – ответила Руслана. – Работники могут это подтвердить. Звездочка рожала. Это наша кобыла. Все были там.

– Я проверю. Спасибо за чай.

Митя поднялся, аккуратно переложил на теплое сиденье свернувшегося на коленях кота. Соня тоже вскочила, рассыпав крошки на пол. Собака под столом сыто выдохнула.

– Я провожу вас, – встала Руслана.

А Горислава осталась сидеть на табурете, задумчиво поглаживая спящего котенка.

Волшебным образом обувь за время чаепития оказалась отмыта. И Соня с облегчением надела чистые ботинки.

– Хочу, чтобы вы знали. – Хозяйка понизила голос. – Я собираюсь назвать приют именем Дарьи Зубатовой.

– Что ж, это благое дело, – кивнул Митя и пожал Руслане руку на прощание.

Они вышли на крыльцо, и Соня с тоской подумала о том, что сейчас придется снова шлепать по грязи. Видимо, горестные размышления отразились у нее на лице, потому что Митя вдруг без вопросов ловко подхватил ее под колени и под спину, поднимая.

Соня даже ахнуть не успела, а лишь обняла сыщика за шею.

– Ты такая упрямая, – рассмеялся он, – что иногда с тобой лучше не препираться, а просто действовать.

– А-а! Меня похитили! Помогите! – притворно закричала Соня. Но тихо, чтобы не напугать обитателей приюта.

И уткнулась носом в Митину шею. Там было тепло, колюче и пахло кофием, мускусом и мылом.

– Они хорошие – Руслана и Слава. И добрые, – сказала Соня.

– Добрые, – согласился Митя. – Только одна из них очень зла на старушку Зубатову.

Глава 15,

В которой идет речь об искренности и увядших цветах

Возле храма святого Орхуса, как всегда, было тихо и благостно. Сосны и плакучие кипарисы, окружавшие церковь и прилегающую территорию, отсекали уличный шум и создавали легкий сумрак даже в солнечный день.

Сыщик захватил с собой младшего сотрудника Афремова, чтобы сделать фотографии храма, кладбища и могилы Зубатовой без посторонних лиц. Так что Мишка сразу умчался с треногой к месту упокоения.

Митя же прошелся по краю кладбища, не заходя вглубь и огибая храм с южной стороны. Здесь территория, как и перед входом, была чистой и ухоженной. Возле огромных песочных часов стояла удобная скамья. Черный песок неслышно сыпался вниз. Рядом, стоя на коленях, пропалывала цветочную клумбу то ли прислужница, то ли одна из прихожанок.

– Здравствуйте, – поприветствовал ее Митя, подойдя поближе.

Женщина вздрогнула, обернулась и в испуге выронила садовый совок. Не женщина – девушка. Дочка священника. Теперь Митя ее узнал. Юная совсем, как Соня – лет восемнадцати. Просто одета так целомудренно и благопристойно, как будто в монашки собирается.

Девушка смотрела на сыщика из-под низко надвинутого на лоб темного платка. В серых глазах было смятение. Личико – худое, невыразительное. Блеклые брови, бледные губы. Пожалуй, она могла быть миловидной, если бы не этот монашеский наряд и испуганное выражение лица.

– Простите, я, кажется, вас нечаянно напугал. – Самарин не стал подходить ближе и поднял руки, давая понять, что не хочет мешать ее занятию.

– Вы пришли за мной? То есть ко мне? – растерянно спросила девушка.

– К вашему отцу. Просто решил осмотреть окрестности. Еще раз извините, что невольно ввел вас в замешательство. В этом уголке, наверное, редко бывают прихожане.

– Это вдовья скамейка. – Девушка опустила голову и вновь принялась за работу, приминая землю вокруг цветов. Пальцы ее слегка подрагивали. – Сюда приходят посидеть в тишине. Мне хочется, чтобы это место было красивым. Поэтому я сажаю двоецветки.

– Что, простите?

– В Москве так называют фиалки, или анютины глазки. Желто-пурпурные.

– Мне говорили, что это символ печали и разочарований.

– Не совсем. Это двуличный цветок. Пурпурный означает покорность к испытаниям, а желтый – ожидание новой жизни. Двоецветки нельзя держать дома. А в таких местах они… помогают людям справиться с горем.

– Это благое дело. Вам, наверное, тоже сейчас нелегко – из-за Дарьи Васильевны. Сочувствую вашей утрате.

– Это храм Смерти. Здесь постоянно говорят только о ней. Я привыкла.

– Понимаю. Я тоже как начальник Убойного отдела вижу ее каждый день. И все равно становится не по себе, особенно когда человек был тебе знаком.

– Вы знали прабабушку?

– Знал немного. У нее было отличное, хоть и своеобразное чувство юмора.

Девушка закусила губу и опустила голову еще ниже.

«Перегнул, – подумал Самарин. – У барышни горе, а ты про юмор рассуждаешь. Расплачется же сейчас, вон как лицо прячет».

– Простите, это было неуместно. – Он виновато улыбнулся. – Пойду поищу вашего отца.

– Он сейчас в храме.

– Благодарю за помощь. Меня, кстати, Дмитрием зовут. А вас?

– Вера, – едва слышно прошептала девушка. – Служба скоро начнется.

Митя понял намек и, еще раз извинившись, направился ко входу.

Милая у отца Илариона дочь. Но почему же такая боязливая?

Храмы Орхуса, как правило, бывают мрачны и тоскливы. Что поделать, если посещают их не по самым веселым поводам? То ли дело нарядные церкви святой Алдоны, покровительницы Любви, где принято играть свадьбы. Яркие, украшенные цветами и лентами в любой сезон, они одним своим видом вызывают прилив воодушевления.

Но этот храм, как ни странно, Мите даже понравился. Разумеется, внутреннее его убранство было строгим и печальным, в черных и серебристых тонах. Но без мрачности и тоски. Статуя Орхуса стояла на своем месте – у западной стены. Восьмой ученик Диоса (канонический – с одним глазом) держал в руках все те же песочные часы. У ног его были сложены засохшие цветы.

Митя потянул носом и не уловил привычного для таких мест запаха тлена и гниения. Считается, что они – беспрестанные спутники смерти, и вмешиваться в естественный процесс увядания кощунственно. Здесь же воздух, видимо, был сухим, и от мертвых цветов тянулся лишь слабый запах – отголосок былой пестрой красоты. Как со страниц старого гербария.

Прихожан внутри не наблюдалось. К Орхусу вообще стараются обращаться лишь по печальной надобности – во время похорон и поминок. Люди, потерявшие своих близких, заходят их помянуть в знаковые дни. В остальное время тут негусто. Хотя в прошлом году, помнится, было не протолкнуться.

В мае. Это было в мае. После статьи в «Московском листке» об убийстве пятой жертвы Визионера в парке «Сокольники». Репортер Чижов тогда написал полный бред о якобы божественной сущности убийцы, который ищет себе невесту. Митя вспомнил длинную очередь нарядных барышень к храму – с увядшими цветами и разбитой посудой. Орхусу жертвуют то, что мертво или не подлежит восстановлению.

Хорошо, что это сумасшествие продлилось недолго. И хорошо, что двести лет назад церковные власти запретили в качестве подношений приносить мертвых животных. Можно представить, какой тогда стоял в этих местах «приятный» аромат. А сейчас нормально. Легкий привкус затхлости от сухих цветов и старой утвари. И ничего более.

Отец Иларион стоял перед статуей и молился, но услышав шаги, обернулся.

Повседневная сутана без украшений, длинные черные волосы с серебряной паутиной обрамляют строгое худое лицо. Глаза – темные, взыскательные, изучающие. На похоронах сыщик со священником перемолвился парой слов. Но вряд ли храмовник запомнил даже имя.

– Доброго дня вам, святой отец. – Митя сложил руки пирамидкой и слегка поклонился.

– И тебе, сын мой Дмитрий.

Надо же, запомнил.

– Для вас мы все сыновья и дочери, но я здесь все же как сотрудник полиции. Найдется ли у вас время для беседы?

– Если богу было угодно послать тебя ко мне с вопросами, значит, в его милости направить меня с ответами. Давно ли ты последний раз был в храме?

– Давно, – признался Самарин. – Но я вырос при церкви, мой отец тоже был священником.

«Постараться не затевать споров о вере», – напомнил себе Митя.

Обращение на «ты» его несколько раздражало. Но собеседник – настоятель. Он и к старику так обратиться способен.

Свой язык. Свои правила. А отец Иларион еще и на своей территории. Хочет играть в священника и прихожанина – пусть попробует.

– В каком приходе?

– В маленьком селе в Ярославской губернии. Отец умер больше десяти лет назад, вы вряд ли слышали о нем.

– Теперь я о нем услышал и искренне помолюсь за вечную жизнь на небесах усопшего…

– Александра.

– …слуги божьего Александра. И за всех безвременно ушедших от нас.

Священник склонился перед статуей, шепча молитву, и Мите ничего не оставалось, как сделать то же самое. Пальцы у отца Илариона были узловатые и длинные, и в пирамидку сложились привычным, отточенным жестом. С некоторым изяществом даже.

Молодец пастырь. Хороший психолог. Ловко поймал. Теперь у священника есть время обдумать неожиданный визит полиции и то, что следует говорить. А чего – не следует.

Если ежедневно выслушиваешь скорбящих, знаешь, где их слабости и как повернуть беседу в нужное русло. Человек в горе вообще, как правило, растерян и беззащитен. Особенно если горе приходит внезапно.

Сам таким был. Митя невольно вспомнил себя в четырнадцать лет, когда поздно вечером в их дом без стука вошел настоятель Федор с суровым лицом и сообщил: «Крепись, Митрий. Отец твой только что отошел в мир иной, храни Диос его душу, отмучился. Собирайся на полуночную».

И положил руку Дмитрию на макушку. Рука была сухая и твердая, и как будто придавила Митю к земле в тот момент.

И это ощущение еще долго было с ним. Как будто сверху навалили тяжелую плиту, которая не дает вдохнуть полной грудью.

Хотя, как потом понял Самарин, таков был искренний, хоть и скупой жест ласки и участия со стороны обычно хмурого настоятеля.

Невольно погрузившись в воспоминания, сыщик прочел молитву за упокой отца и матери. И завершив ее, снова вернулся мыслями к отцу Илариону. Вот же… манипулятор все-таки.

– Благодарю вас, святой отец. Надеюсь, вы упомянули в молитве и вашу родственницу Дарью Васильевну?

– Разумеется, упокой Диос ее душу.

– Вас сильно опечалило известие о ее смерти?

– Печали человек подвержен не от прихода смерти, а от ее внезапности, от того, что предстанет перед Создателем неподготовленным. Диос в милости своей отмерил изрядную жизнь главе нашего семейства…

– И он же позволил насильственно забрать ее.

– Значит, таков был его замысел. Таково испытание, посланное ей и нам. – Отец Иларион переложил цветы у подножия статуи. – Бог не радуется от погибели живущих, не вымышляет способов к наказанию за согрешения.

– Никто не безгрешен, святой отец. Дарья Васильевна была замечательной женщиной, но при всем уважении, вряд ли ее можно было назвать святой.

Митя нарочно подкинул подстрекательский аргумент в надежде, что собеседник среагирует.

Мимо. Священник сложил руки под сутаной и уставился на статую.

– Создатель от щедрот наделил мою родственницу даром при рождении. Это великая благодать. Но даже одаренные, те, в ком живет искра божья, остаются при всех своих талантах людьми – со слабостями и причудами. Взять, к примеру, нашего покровителя Орхуса. Вы учились в церковной школе, значит, знаете, кем он был до встречи с Диосом?

– Преступником, насколько я помню.

– Верно. Он был вор и убийца. Но принял учение, покаялся и изменился. Теперь мы почитаем его как святого.

– Я все понимаю, отец Иларион, но времена были другие. Я нисколько не умаляю деяний Орхуса после обращения в веру, но в наше время, боюсь, покаянием не обошлось бы. Современное правосудие работает по-другому. Неужели вы будете готовы простить убийцу Дарьи Васильевны, если он искренне перед вами покается?

– Бог учит нас любви и всепрощению. – Иларион вздохнул. – В сердце моем кипят гнев и ярость, но я иссекаю их из души моей, ибо это есть чувства низменные и животные. Я бы выслушал душегуба со тщанием, а судить… Пусть судит высший суд. Ну или сначала казенный, коли ему дано на то разрешение.

Настольный теннис. Вот на что похожа эта беседа. Ты ему мячик о реальном, а он тебе – о божественном. И не цитатами из «Книги Жизни», как это делают молодые и неопытные духовные лица, а со своим истолкованием.

Следовало признать, что в этом поединке Митя совсем не вел. В лучшем случае это было похоже на ничью. С натяжкой.

– Скажите, отец Иларион, у вас были близкие отношения с покойной?

– А что вы полагаете близостью? Иного человека видишь раз в год, но рад каждой редкой встрече и не тяготишься долгой разлукой. Беседы наши всегда были глубоки и задушевны, несмотря на разность взглядов на предназначение одаренных.

– В чем она заключалась? Дарья Васильевна стеснялась своего дара? Говорят, она не пользовалась им уже много лет…

– Дар – не милостыня, чтобы испытывать от него смущение. Хотя и от милостыни тоже не стоит, ибо подаяние есть рукотворный порыв щедрости души. Дар – это редкое и ценное благо. Но не всем достает сил совладать с ним и поставить служение церкви или государству вперед собственных мирских радостей.

– Полагаете, что маги могли бы лучше послужить отечеству, несмотря на события последних лет? Великий Разлом их буквально подломил. Магический фон почти пуст…

– Неверие есть отрицание духа. – На этот раз отец Иларион был категоричен. – Неужели ты, сын мой, слушаешь эти мракобесные домыслы, призванные расшатать основы веры? Как можно измерить божественный замысел, каким прибором? Как можно утверждать, что сила Создателя, тысячи лет укрывающая наш мир, вдруг иссякла?

Слова священника были очень горячими и прочувствованными. Настолько, что упади в это мгновение солнечный луч в купольные витражи и отразись на статуе и церковной утвари – Митя бы уверовал заново в божественный замысел.

Луч не упал. Ничто ниоткуда не отразилось. Слова пастыря упали в пустоту.

– Об иссякании фона говорят сами маги, – пояснил сыщик. – Ваш родственник Лазарь Зубатов, например.

Угол рта у отца Илариона нервно дернулся, как будто от зубной боли.

– Мой одаренный дальний родич в силу возраста, увы, не способен пока осознать свое истинное предназначение. И растрачивает дар греховно, тревожа прах давно усопших.

– Это называется наукой, святой отец.

– Наука есть постижение законов, установленных богом. Пути познания переменчивы, и родич мой избрал не совсем праведную дорогу. Могу лишь молиться о том, что Диос в великодушии своем наставит его на верную тропу.

– Как полагаете, способен Лазарь Зубатов на… скверное деяние вроде душегубства?

Митя снова «бросил шар», почти не сомневаясь, что собеседник отобьет его столь же ловко.

– Не мне судить об этом, одному лишь Создателю дано разумение оценивать чад своих по их делам и мыслям.

– Что думаете о своем наследстве? Не станет для вас, человека набожного и благочестивого, тяжким бременем увеселительный клуб?

– Полагаю, бог через это решение испытывает мою веру на прочность. В моих силах лишь склониться перед его выбором и с достоинством принять заботу о грешных душах.

– Не считаете, что Дарья Васильевна поступила с вами несколько… бестактно?

– А вы не считаете, что в вашем отношении она была слишком щедра?

«Ага, показал зубы. Ну наконец-то», – отметил Митя.

– Давайте обсудим это решение. Для меня, признаться, ее подарок оказался неожиданностью. А вы тоже на него рассчитывали?

– Она всегда говорила, что о родовом артефакте следует позаботиться по справедливости.

– И какой вариант для вас был бы справедливым?

– Перстень – ценнейшая религиозная святыня. Его место там, где он может помочь людям приобщиться магических тайн, где к нему будут относиться с должным почтением.

– То есть в вашем храме?

– Здесь его место. И если вы, как говорите, выросли при церкви, и ваш отец был священником, то вы понимаете, насколько этот артефакт важен для веры, и сможете поступить по совести.

– Может, и хотел бы по совести, – развел руками Митя. – Да не могу распорядиться тем, чем не обладаю по факту. Моя задача – найти того, кто лишил жизни вашу… Кстати, кем она вам приходилась? Я слегка запутался в семейных связях.

– Мою почтенную родственницу и главу семьи.

Даже под рукавами сутаны было заметно, что отец Иларион не просто сцепил руки, а сжал кулаки.

– Как, кстати, поживает ваша семья? – Митя сердечно улыбнулся. – Видел во дворе вашу дочь Веру. Она мне показалась очень прилежной барышней.

– Все невзгоды возникают от праздности ума и тела. Мои дочь и жена знают, в чем их предназначение, и ведут подобающее семье священника житье.

– Что ж, я убедился, что вы тоже достойный слуга церкви и семьянин, – слегка поклонился сыщик. – Вижу, к вам собираются на проповедь прихожане. Не смею более мешать вашему служению.

– Иди с богом, сын мой. Легкой смерти тебе.

Митя слегка дернулся от традиционного напутствия. Нечасто такое услышишь. В храме Ашеры пожелали бы долгой жизни, а в церкви Святого Сивера – попутного ветра. Это гораздо приятнее, чем сказанное отцом Иларионом. И все же – пожелание по канону, всего лишь ритуал.

Сыщик двинулся к выходу между прихожанами, которые за время беседы успели образоваться в храме.

Тени. Больше всего эти женщины походили на тени. И почему всегда женщины? Почему сюда так редко заходят мужчины?

Старухи, давно схоронившие мужей. Матери, потерявшие сыновей. Невесты, оставшиеся без любимых. Митя проходил мимо них – как сквозь строй безмолвных теней. Черных, неслышных, безутешных.

Хотелось как можно быстрее вырваться наружу. И на последних шагах Самарин буквально рванул из этого склепа – туда, к солнцу, которое наконец-то изволило показаться.

И почти столкнулся в дверях с дочкой священника.

Увернулся в последний момент, чуть не задев хрупкую фигурку, замотанную в слои темной ткани.

– Прошу прощения, – пробормотал он и ринулся на улицу.

И даже немного успел удивиться тому, как преобразилась невзрачная барышня. Час назад была бледной молью, а теперь такая румяная, безмятежная и совсем не боится.

Девушка лишь немного отклонилась, чтобы не столкнуться в проходе, и робко улыбнулась:

– Хорошего дня вам.

Солнце.

Это просто луч солнца так упал, что показалось – есть в дочке священника румянец и улыбка.

Как показалось, что есть искренность в словах отца Илариона.

Мишка ожидал возле автомобиля, куда уже сложил фотокамеру. Выглядел он очень довольным.

– Ты чего улыбаешься? – спросил Митя.

– Так погода хорошая. Фотокарточки отличные будут. Я еще с дочкой священника немного поболтал.

– Ну тогда понятно.

– Красивая, – мечтательно вздохнул Мишка.

«Эта серая мышь?» – недоуменно подумал сыщик. Но озвучивать свои соображения не стал. О вкусах, как известно, не спорят.

Глава 16,

В которой возникают улики, звери и прочие несуразности

«Прекрасная злодейка» Аделаида Сима, как выяснил Митя, остановилась в «Метрополе».

Видимо, в средствах мадам стеснения не испытывала, если выбрала один из новейших и шикарнейших отелей Москвы.

Для Самарина он всегда представлялся просто одним из красивых зданий на Театральном проезде – с башенками и разноцветными панно. Соня же как-то мимоходом пояснила, что это «типичный образец стиля модерн с майоликами работы Врубеля». И кстати, построенный по задумке Саввы Мамонтова, с историей семьи которого Мите удалось познакомиться в прошлом году.

Керамические панно со сказочными сюжетами и вправду были хороши. Может, сыщик бы даже остановился, чтобы рассмотреть их подробнее, но в этот момент из дверей «Метрополя» выпорхнула знакомая фигура – на этот раз в темно-зеленом и с неизменной вуалеткой на лице. Митя был слишком далеко, чтобы вглядываться внимательно, но спешивший за дамой слуга-азиат не оставил сомнений в том, что под полупрозрачной драпировкой скрывалась именно «прекрасная злодейка».

Перед мадам спиной вперед бежал швейцар в бордовой ливрее, умудряясь одновременно не запинаться и отвешивать поклоны. Азиат крикнул ему что-то и выставил обе руки ладонями вперед. Швейцар согнулся в последнем, самом низком поклоне и остановился. Мадам же спешила к ожидавшему неподалеку закрытому ландо. Митя прикинул расстояние. Не успеет.

– Мадам Сима!

Она не обернулась и не остановилась. Но слуга услышал окрик и шепнул своей хозяйке. Она коротко кивнула. И не сбавила темпа.

Черт! Уедет же!

Самарин рванул вперед, крича на бегу: «Мадам Сима! Подождите!»

Не успел. Мадам, разумеется, его слышала. Но не обратила внимания. Дверца ландо хлопнула, слуга стремительным броском вспрыгнул на место рядом с кучером, и экипаж бодро отъехал, чуть не обдав подбегающего Митю сочной апрельской грязью. Напоследок под ноги Самарину спланировал черный шелковый платок, украшенный кружевами и золотой вышивкой.

Сыщик аккуратно поднял платок и уловил уже знакомый манящий аромат восточных пряностей. Ну надо же, какая оказия. Окликать свободного извозчика и догонять беглянку Митя не стал. Никуда она не денется. И нечаянно потерянную вещицу наверняка захочет вернуть.

– Эх, юноша, не горюйте вы так. Эта мадама – все равно не вашего поля ягода.

Дмитрий обернулся. Пожилой швейцар. Тот самый, который бежал перед Аделаидой. Видимо, принял сыщика за воздыхателя. Подыграть, что ли? Митя прижал платок к груди как бесценное сокровище и сделал страдальческое лицо:

– Почему? У нее кто-то есть, да?

Швейцар усмехнулся.

– Вы, может, и пригожи собой, но деньги вам карман не тянут, я же вижу. Нет, тут одной наружности мало будет. Дама с притязаниями, понимаете? Ей вон князья да графья подарки шлют…

– Я букет гвоздик посылал, с запиской, – пробормотал Митя, надеясь, что это признание выглядит достаточно жалким.

– Фи! Нужны ей твои гвоздики. – Швейцар мгновенно перешел на «ты», и в голосе его перемешались сочувствие и пренебрежение. – Розы! Орхидеи! Корзинами! Шоколад коробками! Брильянты!

– Брильянты… – тоскливо протянул Самарин.

– Так что не пытайся даже. Без денег-то. Экипаж ей знаешь кто прислал? Градоначальник!

– Сам Русланов?

– Он, батюшка. Сеанс будет проводить этого… как его… Спуритизма.

– Спиритизма? – подсказал Митя.

– А может, и его. Кто там разберет, что сейчас у богатеев в моде.

– Значит, без шансов, если уж сам градоначальник…

– Граф Кобахидзе-старший шубу прислал. С соболиными хвостами! – наставительно произнес швейцар. – А ты гвоздики.

– А можете хотя бы ее окна показать? – умоляюще попросил Митя. – Я просто на улице постою, вдруг она выглянет, когда вернется?

– Эх… – Швейцар смерил сыщика жалостливым взглядом. – Вон, смотри, третий этаж, посередке, где балкон идет. Нумер люкс.

Середину третьего этажа опоясывали кружевные чугунные перила. А большие полукруглые окна были занавешены плотными зелеными портьерами.

Митя уставился на фасад «Метрополя» и томительно вздохнул.

Швейцар расценил вздох по-своему:

– Даже не пытайся по ограде залезать. У ней слуга бдит днем и ночью. Обезьяна, не иначе. Мелкий, шустрый, что клоп, глаза узкие, сам верткий. Желтый черт, одним словом.

– Да я не думал даже.

– Вот и не думай, – отрезал швейцар. – Попроще себе кого найди. Вон горничные у нас есть, хорошие барышни.

– Да. Спасибо вам, – поблагодарил Митя и вытащил из кармана руку с зажатой монетой.

– Оставь, – снисходительно отвел его руку швейцар. – У нас публика щедрая. Это от мадам Симы копейки не дождешься, а иные… Ваш сияство! Прошу, прошу великодушно! Таксомотор подан!

Швейцар мгновенно переключился с Мити на важного господина, выходящего из дверей.

Верно говорят: прислуга – находка для шпиона. Особенно при правильной тактике.

Пусть Аделаиду Самарин сегодня упустил, зато узнал кое-что важное. Любит деньги и подарки, но сама прижимиста. Вращается в высоких кругах и имеет много поклонников. А также одного очень ловкого слугу.

Представить себе изящную мадам, залезающую в окно бабушкиного особняка, Митя мог с трудом. А вот верткого азиата…

Над этим стоит подумать.

Шелковый платок Митя сунул во внутренний карман. И совершенно про него забыл.

* * *

– Ага, водосвинка, – заявила Соня, внимательно рассмотрев меланхоличное животное и прочитав табличку на латыни.

– Как? – рассмеялся Митя.

– Если неточно переводить Hydrochoerus hydrochaeris, то получится «водосвинка». «Свинья» как-то грубовато. Она же довольно милая, да?

– Ну… похожа на гигантского бобра, пожалуй.

– Хотя «капибара» тоже хорошее слово, мне нравится. Представляешь, сколько недель эта свинка сюда ехала из Южной Америки? А такая спокойная, как будто всю жизнь тут жила.

Водосвинка неторопливо жевала кукурузный початок, не обращая внимания на посетителей зоосада. Вид у нее был мечтательный и умиротворенный, челюсти медленно шевелились, уши слегка подрагивали.

– Кого-то она мне напоминает, – задумалась Соня. – Точно! Семена Осиповича.

– Мне всегда казалось, что Горбунов больше похож на моржа, – возразил Митя. – Усы эти, флегматичность…

– Надо дойти до моржей и сравнить. Пойдем.

Соня подхватила сыщика под руку и повела к павильону с ластоногими. Самарин в зоосаде оказался впервые. Как-то так вышло, что за годы жизни в Москве не нашлось повода сюда наведаться. А Соня здесь была десятки раз, так что с ходу взяла инициативу на себя.

– Направо будут медведи и экзотические животные, налево птицы и рептилии, мы потом к ним пойдем. А здесь продают сахарную вату и лимонад.

Митя намек понял и, расставшись с десятью копейками, вручил Соне пышное розовое облако, от которого она великодушно позволила отщипывать маленькие кусочки.

Апрельское солнце золотило Сонины волосы. И сама она выглядела так свежо, по-весеннему, в голубом пальто, что Митя невольно залюбовался. Как хорошо она придумала все-таки – выбраться сюда в выходной день, когда можно просто гулять, рассматривать животных, есть сладости и болтать о всякой ерунде.

Животные сыщика, если честно, интересовали мало. В деревне, где он вырос, отношение к домашней скотине было сугубо прагматичным. Живешь при хозяйстве – приноси пользу. Мясом, молоком, перьями, яйцами… Либо «службой» – на пашне или охране двора. Деревенских кошек, например, держать в доме, а тем более кормить было не принято. Считалось, что кошка добывает пропитание сама, ловя мышей по амбарам.

К диким животным отношение было столь же рациональным. Охотились на них не ради забавы, а для дела. Ради ценного меха или хорошего мяса – всю дичину, как правило, тут же скупали торговцы и увозили в город. Ну, волков и лис иногда постреливали для острастки, если те начинали смелеть и делать набеги на скот.

В большом же городе ситуация совсем иная. Митя за годы службы в Москве побывал во множестве домов и какой только живности не насмотрелся. Канарейки и волнистые попугайчики, морские свинки и обезьяны, рыбки и черепахи… В одном особняке ему как-то встретилась гигантская ящерица, а в другом – ручная пума. И это не считая многочисленных кошек, а также собак, которых порой язык не поворачивался назвать собакой. Ну разве можно считать псом тявкающее недоразумение на спичечных ножках, которое дрожит от самого факта своего существования?

Впрочем, с городским пристрастием заводить животных ради удовольствия Митя уже примирился. Взять того же сотрудника отдела – сержанта Карася. Он, конечно, свое содержание отрабатывает в полной мере, но в последнее время что-то разленился, а иногда, откровенно говоря, и вовсе манкирует обязанностями. И кто бы ругал его за это? Нет же – придет, шерстяной, боднет руку и начинает тарахтеть как небольшая сенокосилка. И как-то… хорошо на душе от этого становится.

Все-таки есть от питомцев польза. Вон даже Лазарь Зубатов себе нежить завел и, кажется, искренне привязался к ней. О вкусах не спорят. Но странные они все-таки, одаренные.

А тут в зоопарке столько интересных животных, которых Митя никогда бы в жизни не встретил. Жирафы, слоны, крокодилы… Интересно, конечно, но как-то… жалко их, что ли. Сидишь всю жизнь за решеткой, как арестант. С другой стороны – кормят хорошо, заботятся, развлекают. Чем не жизнь? Но ведь на воле всегда лучше.

– О чем задумался? – прервала его мысли Соня.

– Как ты считаешь, им здесь хорошо? Этим зверям?

– Наверное, неплохо. Может, немного тесно. Но для них сейчас строят большие вольеры. В моем детстве тут было совсем по-другому, правда-правда.

– Я думаю, может, им бы лучше жилось на свободе?

– По-разному. – Соня рассеянно заправила локон за ухо. – Вот, например, белый медведь Диксон. Его мама погибла, а медвежонка нашли полярники и передали в зоосад. Один в Арктике он бы умер. А теперь его и подавно нельзя выпускать на волю, он даже не знает, как охотиться.

– Ты, наверное, права. Что-то меня на невеселые мысли потянуло. А день такой хороший.

– Съешь сахарной ваты. От нее всегда поднимается настроение. И вообще, пойдем к птицам. Если искать знакомых – то точно там.

Вольеры с пернатыми и вправду оказались самыми большими и шумными.

– Вот, смотри. Вылитый Лев Вишневский. – Соня незаметно указала на худую и длинную птицу в черно-белом оперении и с красноватыми кругами вокруг глаз.

– Кто это?

– Птица-секретарь.

– Подходит, – согласился Митя. – Только у Вишневского прическа всегда в порядке, из нее перья не торчат.

– Ты на выражение лица посмотри.

Взгляд у «секретаря» был отрешенный и слегка снисходительный, как будто шум и суета вокруг его слегка раздражали, но воспитание не позволяло вмешаться и сделать замечание. Он стоял в стороне от всех – очень прямо и заложив крылья за спину.

– И правда похож, – согласился Митя. – О, я нашел отца Илариона. Вон он, на ветке.

– Орел-могильник. Это опасный хищник.

– Вот-вот, и мне так кажется. Не так он прост. А вон, кстати, и его дочка.

– Где?

– Ну вон же, в траве!

– Я не вижу.

– Присмотрись внимательнее. Это коростель. Очень любит сливаться с местностью. У нас вокруг деревни их много водилось. Это самая незаметная птичка, предпочитает прятаться в зарослях.

– Я бы и не подумала, что это птичка, похожа на кусок коры.

– Очень скромная и боязливая.

– А вот, кстати, и Могислав Юрьевич. Познакомься.

– Кто?

– Наш преподаватель по риторике. Я же тебе рассказывала!

Митя сразу вспомнил Сонину историю про поздний визит в лавку в Проточном переулке. Рассказала она ее со смехом, как анекдот, потому сыщик не придал особого значения, хоть и поволновался. И пожурил ее немного. Просто из Сониного рассказа преподаватель почему-то представился Мите степенным пожилым мужчиной с бакенбардами. Или с усами. А теперь перед ним, важно выпячивая грудь, прошагал обладатель ярко-голубого оперения и роскошного хохолка пушистых перьев на голове.

– Венценосный голубь, он же господин Озеров.

– Этот ваш преподаватель – тот еще позер, да?

– Ужасный, – скорчила гримасу Соня. – Такой самолюбивый зазнайка. И над моими работами всегда иронизирует. А Лизе он нравится, она говорит, что он красавчик.

– А мне он что-то совсем не нравится, хотя я с ним не знаком, – задумчиво проводил голубя взглядом сыщик.

В следующем вольере Митя внезапно обнаружил «Клару Аркадьевну». Хозяйка похоронного дома в образе кабанихи лежала в большой луже, шумно пуская ноздрями пузыри и похрюкивая. Вокруг нее из грязи торчали ушастые головы шести отпрысков.

– Природа бывает очень иронична, – заметил сыщик. – Не удивлен, что рядом нет Петра Алексеевича. Он ведь совсем другой породы – типичный бассет-хаунд.

– Точно! – вспомнила Соня. – Фамилия Хауд, так? Я его встретила в той же канцелярской лавке. Он там в письмах копался.

– Ну, писать письма – не преступление. И живет он, кстати, неподалеку.

Вольер с ластоногими они все-таки навестили и сошлись во мнении, что обличье моржа подходит Горбунову больше. Полина Нечаева в образе бесстрашного медоеда тоже не вызвала у обоих возражений. Насчет младшего сотрудника Мишки Афремова возник небольшой спор. Соня полагала, что его стоит отнести к семейству мартышковых, Митя же склонялся к мелким грызунам – например, к сурикатам. Анну Петровну Загорскую Соня записала в род газелей, а Лазаря Зубатова Митя однозначно определил к шакалам. Аделаида Сима была удостоена звания черной пантеры.

Немного утомившись от впечатлений, они нашли уютный уголок возле пруда с лебедями и утками, где на берегу стояли качели. Митя уселся на широкую скамью, Соня села рядом и положила ему голову на плечо.

Скамья тихо покачивалась, утки изредка крякали, Сонины волосы приятно щекотали Митину шею. День был поистине замечательный.

– Я вот что подумала. Мы с тобой, кажется, нашли в зоосаде всех родственников и знакомых. Но забыли про себя. А я на кого похожа?

Митя немного напрягся. Одна из самых коварных вещей в жизни – совершенно безобидный вопрос от барышни.

Еще в университете, пытаясь встречаться с девушками, Митя несколько раз попадал на эту хитрость.

«Мне идет это платье?»

«Тебе не кажется, что эта шляпка меня полнит?»

«Эта киноактриса красивее, чем я?»

Неправильный ответ неизбежно ведет к фиаско. Проверено.

Но Соня же другая? Она ему и приглянулась потому, что казалась непохожей на иных барышень. Неужели и здесь ждет тот же подвох? Митя отбросил сомнения и ответил как думал, без недомолвок:

– Ты белочка. Рыжая, умная, шустрая и любопытная.

И по реакции понял, что угадал. Соня потерлась щекой о его плечо и ответила:

– Хорошо, мне нравится. А ты тогда… м-м…

– Недавно Глеб назвал меня шотландским сеттером.

– Почему именно шотландским?

– Он тоже брюнет.

– Может быть… Не знаю, я пока не решила. Глеб, кстати, похож на пуделя.

– Возможно. Но я ему об этом не скажу.

Скамейка продолжала тихо качаться, и Митя был счастлив от того, что в этот уголок не забрели посетители и можно было наслаждаться тишиной и компанией любимой девушки, в которой нет ни капли коварства.

Соня на его плече покрутила головой, несколько раз коротко вдохнула, еще раз пошевелилась…

– Тебе неудобно?

– Эм… Не хочу показаться мнительной, но от тебя пахнет женскими духами.

– Что?

– Я знаю твой одеколон. Это другой аромат.

– Нет, это невозможно. Хотя… Погоди, я совсем про это забыл.

Митя залез во внутренний карман и достал оттуда надушенный черный платок.

Соня отстранилась и обиженно нахмурилась:

– Это шутка, да? Женский платок в твоем кармане?

– Да я нарочно его подобрал! Это мадам Симы. Я за ней следил, а она случайно выронила, и я поднял…

– Случайно.

– Соня, ну зачем мне врать?

– Она прекрасная злодейка. Может, она специально его подбросила?

– Не исключаю. Соня, послушай, ты единственная и неповторимая. А она… вызывает подозрения. Вот и все. Она может разбрасываться платками или чулками направо и налево. Это ничего не изменит. Это разные вещи.

Соня вздохнула и положила голову обратно сыщику на плечо.

– Просто мне показалось. Вот и все.

– Тебе показалось. Правда.

– Между прочим, княгиня Фальц-Фейн ее тоже ищет. Эту мадам Симу.

– Зачем?

– Она же известная спиритуалистка. А это сейчас очень модно. Мадам Ангелина обожает все модное. Она непременно хочет ее заполучить для проведения спиритического сеанса. И думаю, вскорости получит.

– Мне княгиня, кстати, напоминает бультерьера. Милая внешность, такая приятная блондинка, но хватка смертельная. Если прикусит – уже не отпустит.

– Она тебе очень нужна, эта мадам Сима?

– Нужна. Я не могу пока нащупать мотив убийства. Мне кажется, дело не в банальной краже. Чтобы понять, кем была Зубатова, лучше всего расспросить ее родню. Может, они и не были очень близки, но, по крайней мере, могут навести на какую-то зацепку.

– Хорошо. Я подумаю, что можно сделать.

– Ты ж моя шпионка.

Митя поцеловал Соню в макушку и прикрыл глаза.

А еще переложил проклятый платок от греха подальше – в карман штанов.

Подвох может подстерегать в любой момент.

Иногда для этого даже не требуется услышать безобидный вопрос. Достаточно вовремя не сдать улику.

Глава 17,

В которой господствует математика

– Стой, сволочь полосатая!

В приоткрытую дверь кабинета Убойного отдела стрелой влетела серая пушистая молния и скрылась под столом, а вслед за ней створка с грохотом распахнулась, явив в проеме красное лицо сотрудника отдела по нарушениям в торговле прапорщика Пузырева.

– Вы! Смертники! – Он выставил вперед пухлый указательный палец. – А особенно он! Куда эта тварь спряталась?

– И вам долгих лет, Василий Кондратьевич, – спокойно отозвался Вишневский, не отрываясь от бумаг.

– Вася, ну чего ты блажишь так? – Горбунов наклонился под стол, оттуда сверкнули два зеленых глаза. – Хочешь чаю налью?

– Я хотел! – заорал Пузырев. – Я очень хотел чаю и как раз отошел к самовару, когда эта скотина у меня кусок ветчины с хлеба стянула! Пармской, между прочим! Четыре рубля с полтиной за килограмм!

– А ты, Вася, гурман, однако. – Семен хмыкнул и пригладил усы.

– Ты мне зубы не заговаривай! Я больше этого терпеть не буду. Вышвырну вашего жулика за шкирку из здания, чтобы духу его тут не было!

– Вы сейчас про сотрудника Убойного отдела сержанта Карася, Василий Кондратьевич? – Вишневский аккуратно проштамповал лист и положил его в ровную стопку к остальным.

– Я про этого паршивца, который уже третий раз мой обед ворует! Я ему лично усы повыдергиваю!

– Применение насилия в отношении представителя власти, – меланхолично заметил Лев и взял очередной лист. – Статья сто девятнадцать, часть первая. Штраф в размере дохода за восемь месяцев или исправительные работы до двух лет.

– Эта скотина-то – представитель власти?

– Вообще-то он в штат зачислен, – отозвался Горбунов. – И даже довольствие получает.

– Видать, мало получает, – фыркнул прапорщик. – Только у нас в отделе ведь ворует, тварь такая. Я серьезно, мужики. Если вы его не приструните – сам убью, своими руками.

– Угроза убийством должностному лицу, – опередил Льва Семен. – Статья триста восемнадцать. Штраф в размере дохода за полтора года и лишение свободы до пяти лет.

Вишневский признательно кивнул и проштамповал очередной лист.

– Да пошли вы на …! – выругался Пузырев. – Я свое слово сказал, имейте в виду.

– Ветчина-то, говорите, пармская была, Василий Кондратьевич? – рассеянно спросил Вишневский.

– Я так и сказал!

– Любопытно. Не вы ли на прошлой неделе докладывали об успешной поимке контрабандистов, которые в обход таможни везли деликатесы из Италии? Помнишь, Семен?

– А то как же, – ответил Горбунов. – Несколько тонн изъял в пользу государства. Колбас там всяких, сыров, паштетов…

Пузырев снова покраснел, надул щеки, вдохнул…

– Да в пекло весь ваш отдел! – и выскочил обратно в коридор, хлопнув дверью.

Семен заглянул под стол:

– Вкусная хоть была?

Карась сыто облизнулся и начал умывать морду лапой, загребая за ухом.

А через пару мгновений в кабинет вошел немного озадаченный Самарин.

– С Пузыревым в коридоре столкнулся, – сообщил он. – Злой как собака. Не знаете, что у него случилось?

– Он на вынужденной диете, – отозвался Вишневский. – Оттого пребывает в излишней ажитации. А тебе письмо пришло из Магистерия.

– Спасибо.

Митя забрал конверт с оттиснутым на сургуче знакомым силуэтом восьминога и прошел к себе в кабинет.

Ну наконец-то.

Может, удастся добыть хотя бы крупицу информации от членов Магистерия. От родственников, судя по всему, серьезной помощи ждать не придется.

Самарин с волнением достал бумагу и начал читать. Брови его с каждой строчкой поднимались все выше, и к концу чтения сыщик выругался и швырнул лист на стол.

Да они там совсем связь с реальностью потеряли?

Митя рванул в соседний кабинет.

– Вот, посмотри. Напрочь рассудка лишились! – Митя кинул бланк Вишневскому и нервно заметался по проходу между столами.

Горбунов прозорливо подтянул к себе чистую кружку и крутанул краник на самоваре.

– А что? А что там? – запрыгал Мишка, оторвавшись от разглядывания свежих фотоснимков.

– Цыц! – коротко бросил Семен и поставил возле Мити исходящую паром чашку.

Митя, казалось, этого вовсе не заметил и продолжал беспокойно ходить туда-сюда, пока Вишневский с бесстрастным лицом изучал документ. Даже к концу чтения эмоций на лице Льва не прибавилось.

– Ну, что там? – извелся Мишка. – Что случилось-то?

– Московский Магистерий Совета Восьми приглашает нашего начальника посетить их представительство…

– Приглашает? – возмущенно выкрикнул Митя. – Это ты называешь приглашением?

– «Незамедлительно предлагаем явиться по срочному делу». Девятого числа. Это сегодня, кстати. В семнадцать ноль три. Согласен, звучит несколько ультимативно, – примирительно отозвался Вишневский.

– Лев, не юли. Ты мастер этой канцелярской эквилибристики. Я один тут вижу однозначное требование?

– Разумеется, так и есть. Ты им срочно зачем-то понадобился. И они как мастера бюрократии облекли свое категоричное желание в официальный документ. С технической точки зрения придраться не к чему. Они же предлагают, а не требуют.

– Еще бы они потребовали! – Митя дотянулся до предложенной чашки и отхлебнул. – Я им что – мальчик-посыльный?

– Ты пойми, у них за столетия язык несколько закостенел. Заодно с мировоззрением. Были времена, когда сам государь по одному слову являлся.

– Это было две сотни лет назад!

– А для них как вчера.

– Я же сам у них был на прошлой неделе, и меня отправили ни с чем. И тебе отписку прислали. А теперь, погляди-ка, я им вдруг понадобился.

– Значит, теперь у них возник собственный интерес. Связан ли он с нашим делом или нет – вопрос открытый. Но ты можешь выяснить. У тебя в запасе еще… – Вишневский достал часы и откинул крышку. – …Сорок две минуты до назначенного времени. Успеваешь.

Митя неторопливо отпил еще. В нем боролись противоречивые желания. Конечно, встретиться с кем-нибудь из магистров было бы на руку и, возможно, прояснило бы подробности жизни и смерти старушки Зубатовой. Но сам тон письма Митю глубоко возмутил. То есть магистры, выходит, свистнули, а он должен примчаться по первому зову как послушный школяр?

В пекло!

На мгновение перед глазами возник отец, рассказывающий о том, как надо уважать и почитать одаренных, ибо в них живет божественная сила. В ком это она живет? В Лазаре Зубатове, который чревоугодничает и оживляет мертвых животных? Или в мадам Симе, которая принимает дорогие подарки от бесчисленных мужчин?

Самарин подхватил горячую кружку и направился к себе в кабинет.

– Я не успел, – вздохнул он. – Был сильно занят на службе.

– Ответ писать? – меланхолично спросил Лев.

– Обойдутся. Пусть данные пришлют по Зубатовой – тогда и наведаюсь к ним в гости.

– Как бы боком не вышло, – осторожно заметил Семен.

Митя лишь махнул рукой.

А зря.

Боком вышло через два дня, когда Мишка Афремов с виноватым лицом возник в проеме двери и сообщил:

– Митя, Ламарк вызывает.

Начальник Сыскной полиции Москвы Карл Иванович Ламарк стоял у окна, сцепив руки за спиной, и созерцал весенний пейзаж. Малый Гнездниковский переулок, где располагалось управление, и так не отличался архитектурными красотами и пышной флорой. А уж в начале апреля, когда с московских улиц сходят снег и грязь – и подавно. И тем не менее Ламарк внимательно вглядывался в пыльное стекло, как будто увидел за ним что-то занимательное.

На Митин приход лишь коротко обернулся, бросил «садись» и снова отвернулся.

Митя попытался было вытянуть шею, чтобы разглядеть, что так увлекло начальника, но ничего, кроме облупленного фасада здания напротив, не увидел.

Спустя пару томительных минут Ламарк все же повернулся:

– Ну и чем ты так разозлил Московский Магистерий?

– Я? – вскочил сыщик.

– Сиди! – выставил руку Ламарк. – Самарин – твоя фамилия? Значит, на тебя жалоба пришла. Уклоняешься, говорят, от плодотворного сотрудничества с уважаемыми магистрами.

Тон у Ламарка был серьезный, а вид – грозный и внушительный. Но Митя уже столько раз слышал эти интонации, что сразу понял – шеф не так сердит, каким хочет казаться.

– Виноват, – признался Митя. – Но Карл Иванович! Я ведь не от зловредности с ними не встретился, а только ради уважения мундира. Мы же полиция, органы власти, так сказать. А они как… прислуге приказали явиться.

– Мундира, говоришь. И где твой мундир?

– Я же образно, Карл Иванович! Уважение к представителям закона должно быть, даже от одаренных, кем бы они там ни были.

– Так-то ты прав… – Ламарк прошелся, медленно провел пальцем по контрабасу, стоявшему в углу. Рассмотрел палец и остался доволен. Потом опустился в необъятное кожаное кресло и пригладил пышные усы.

– Но? – деликатно уточнил Митя.

– То-то и оно. Уважения к себе, Дмитрий, требовать нельзя. Его заслужить надо. А одним фактом наличия у тебя удостоверения и револьвера уважения не добьешься. Страх можешь вызвать, если оружием начнешь махать, но не почтение.

– А они чем его заслужили, Карл Иванович? Это не маги, а бюрократы какие-то.

– Было чем. И пусть это дела лет минувших, но прежние заслуги уважать надо. Дед мой вон с Наполеоном воевал, звезду Георгия получил. Дожил до девяноста шести. С головой у него к старости, правда, совсем плохо стало. Такую ахинею нес, что пиво в стакане скисало. А все ж каждый раз на годовщину победы приезжали чиновники и с подобающим почтением эту чушь слушали. И благодарили.

– Ладно, ладно, я понял.

– Гонору у вас, молодых, много, – вздохнул Ламарк то ли с осуждением, то ли с завистью. – А наша служба во многом на компромиссах строится. Уступи им, а они, глядишь, тебе в чем-то уступят.

– Я так и хотел! Думал, если не явлюсь, они поймут и быстрее сведения по делу пришлют.

– А что за дело?

– Зубатовой.

– А, Дарья Васильевна… Да, необычная была женщина. – Ламарк откинулся в кресле и покачал головой.

– А вы ее знали, Карл Иванович? – осторожно спросил Митя.

– Знал, конечно. – Шеф сцепил руки на животе и поерзал, устраиваясь поудобнее. Кресло жалобно захрустело, но выдержало.

Такие жесты Митя тоже выучил хорошо. Сейчас Ламарк погрузится в воспоминания. Главное – не перебивать. Память у начальника была отменная, и рассказать он мог многое.

– Стало быть, когда у нас война с османами была? Да неважно, мне тогда только восемнадцать стукнуло. Четырнадцатая пехотная дивизия, под Шипкой мы в тот год стояли. Ох и лютая была зима, часовых в овраги ветром сносило… Arschkalt![10] Так о чем я?

– О Зубатовой.

– Точно. Государь требовал выбить турок с перевала как можно быстрее, а генерал Радецкий тянул – и по сугробам идти не с руки, и сил маловато. А мы сидим, мерзнем. И вот в один из дней объявили нам общее построение. Ну, думаем, сейчас приказ дадут. Но приезжает сам Радецкий, а с ним дама. Дарья Васильевна Зубатова.

– Она тогда, наверное, еще не очень старая была?

– Да бог знает, – нахмурил брови Ламарк. – Женщина и женщина. Я ж тогда зеленый был, мне все барышни больше двадцати старыми казались. Повел, значит, ее Федор Федорыч вдоль всего строя. Мы уже задубели все, а она идет, не дрогнет, и как будто не холодно ей вовсе. А возле некоторых останавливалась и что-то им говорила. И нам с товарищем тоже сказала, когда мимо шла.

– И что же?

– Прищурилась так хитро и молвила: «Далеко пойдете, солдатики». Мы с другом тогда долго голову ломали, что она имела в виду. А потом как поняли…

– А товарищ ваш – он кто?

Ламарк вместо ответа махнул головой наверх, где на стене висел портрет московского градоначальника Русланова.

– Ого, – восхищенно отозвался Митя.

– А вечером, стало быть, я разговор подслушал, когда на карауле у офицерской палатки стоял. Они цифры обсуждали. Как сейчас помню, Зубатова Радецкому говорит: «Тысяча семьсот тридцать два. Из семи тысяч. Большего не скажу, сам решай». Я думал, она про деньги. А полковник Соколов у нее все какие-то имена требовал, а она ни в какую. Спорили долго.

Ламарк задумался, и на лбу его прорезались глубокие складки.

– А что дальше было? – тихо спросил Самарин.

– А наутро наступление на турецкий лагерь началось. Основные части обходными пошли слева-справа, а мы в резерве стояли. Радецкий с горы наблюдал и в какой-то момент понял, что положение не ахти. И бросил нас во фронтальную атаку – прямо через снег и овраги.

– Я читал про это в учебниках, – вспомнил Митя. – Этот внезапный маневр Радецкого назвали самоубийственным и дерзким. Но он позволил отвлечь турок, и это сражение для нас закончилось победой. Только потери в той центральной дивизии были очень большие…

– Тысяча семьсот тридцать два человека. Из семи тысяч.

И тут до Мити дошло.

Оба помолчали, как будто поминая павших.

– Кстати, полковник Соколов и сам в том бою полег. Donnerwetter![11] Зубатова даже ему не сказала.

– Думаете, она знала?

– Уверен. Я ее потом спросил много лет спустя. Она сделала вид, что не помнит. Но я по глазам видел – еще как помнит.

– Но в этих смертях же нет ее вины? Она просто озвучила то, что чувствовала… или как там у них, магов, это работает. И генералу сказала: «Сам решай». Он и решил.

– На войне, Дмитрий, как говорят, все средства хороши… Да что там, дело былое.

– Карл Иванович, а тогда, когда вы ее первый раз видели, на ней перстень был?

– С красным камушком? Был, конечно. Я хорошо запомнил. У меня руки в варежках окоченели, а дама зимой без перчаток.

– Спасибо. Это очень поможет.

– Ладно, что-то разболтался я с тобой. Иди давай, работай. И гордость свою засунь… Ну ты понял куда. Если надо для дела – извернись, а добудь, что нужно.

– Есть, Карл Иванович!

– И еще, Дмитрий. – Ламарк вдруг стал совсем серьезным. – Инспекция к нам едет из Петербурга. Так что ты это… поаккуратней будь. Дела, хвосты, бумаги в порядок приведи. Эти придираться будут к любой мелочи. Не надо давать им повода.

– Выполню, Карл Иванович, – кивнул Митя.

Из кабинета начальника сыщик вышел в глубокой задумчивости. Хороший все-таки у него шеф. В меру строг, почти всегда справедлив. И столько интересного знает. Митя смутно помнил, что Ламарк участвовал в Османской войне, но даже не догадывался, что тот попал в самый эпицентр драматических событий. Собственно, как и сам Митя четыре года назад на исходе Великой войны.

Как интересно судьба поворачивается.

И каким невероятным образом там оказалась магесса Смерти Дарья Васильевна Зубатова? Да еще и в таком необычном качестве.

В Митином батальоне штатный некромант тоже имелся. Но там у него задача была простая, хоть и трагичная – помогать с опознанием. С каждого солдата был снят ментальный слепок, как называли это маги. Некромант помнил их все.

Самое мучительное занятие после боя – собирать убитых. И хорошо, если труп более-менее целый, у него не пострадало лицо или остался солдатский жетон. А если просто отдельно лежит рука? Или нога? Для таких случаев и звали некроманта, который безошибочно определял принадлежность.

Та еще работа. Но кто-то должен делать и такую.

Но использовать некроманта в качестве счетчика предполагаемых потерь? О таком Митя слышал впервые.

Любопытно.

И какую роль в этой смертной бухгалтерии сыграло кольцо?

На следующий день Вишневский молча пододвинул к сыщику новый конверт с восьминогом. На этот раз потолще предыдущего. Неужели бюрократы пошли на уступки?

Митя вытащил первый лист, бегло прочитал.

– Ну, что там? – снова подскочил от нетерпения Мишка.

– «Извещаем вас о встрече с господином Мортеном двенадцатого апреля в пять часов и пять минут пополудни в здании Московского Магистерия», – прочел вслух сыщик. – Что думаешь, Лев?

– Приемлемо, – отозвался Вишневский. – Сухо, официально, без подобострастия, но и не ультимативно.

– Ну вот, могут же, – усмехнулся Митя. – А вот и второй лист.

На этот раз Самарин читал дольше и больше хмурился.

Мишка чуть было не залез на стол, чтобы подсмотреть через плечо.

– Кхм, а это любопытно, – наконец резюмировал Митя. – Или они что-то напутали, или… я не знаю. Тут написано, что Зубатова Дарья Васильевна, магесса Смерти второго уровня, была зарегистрирована в Санкт-Петербурге седьмого мая тысяча семьсот восьмого года в качестве новоприбывшей одаренной.

– В смысле новорожденной? – вытаращил глаза Мишка, одновременно шевеля губами и пытаясь посчитать годы. С математикой у сотрудника Афремова всегда было не очень.

– В качестве «замужней дамы тридцати шести лет», как тут сказано.

– Может, это другая Зубатова? – подсказал Горбунов – Прабабушка ее?

– Нет, – покачал головой Митя. – Тут указано, что других одаренных с таким именем и фамилией не зарегистрировано. А еще указано «серебряное кольцо с рубином» в качестве родового артефакта. И есть небольшой портрет. Это, несомненно, она. Выходит, что на момент смерти ей было не сто два года, а…

– …как минимум двести сорок девять, – подсчитал Вишневский.

– Чтоб я так жил! – присвистнул Мишка.

Весь отдел погрузился в некоторую задумчивость.

– Кстати о возрасте, – прервал тишину Лев. – Твой археолог-некромант, вероятно, о нем тоже привирает. Первые водолазные костюмы, которые якобы испытывал Лазарь Платонович, Генри Флюсс изобрел в семидесятых годах прошлого века. Либо Зубатов испытывал их, находясь еще даже не в утробе, а в проекте, либо…

– …ему вообще ни в чем нельзя верить, – закончил Митя.

– Теперь понятно, – вдруг задумчиво протянул Горбунов.

– Что понятно?

– Почему фартовые так бабку боялись. Я ж почитай всю неделю по ломбардам и трактирам ходил, выспрашивал аккуратно, не всплывет ли колечко или вдруг проболтаются, кто из воров на покражу у старушки решился да пришиб ее ненароком…

– И?

– Они ее пужались до одури. И до сих пор пужаются. Даже самые отчаянные. К Русланову, говорят, хоть сейчас залезли бы в дом до хабару, но к Зубатовой – никогда. Ибо ведьма.

– Вот как?

– Ага. Они ее Чумой звали. Любила, говорят, пройтись вечером где-нибудь по Хитровке. Одна. И если вышла – бежать от нее надобно со всех ног, иначе если посмотрит в глаза, то скажет, когда смерть твоя. И не ошибалась ни разу… На кого посмотрела пристально – тот и помрет в три дня.

– Народная мифология бывает крайне занятной, – усмехнулся Вишневский.

– Ну, сказки сказками, а в особняк этот ни ворье, ни убивцы московские не сунулись бы никогда, – ответил Горбунов. – Они его за версту обходили, хоть и знали, что окно у Зубатовой всегда открыто. Так что…

– Либо заезжий домушник, либо кто-то из близких, с личными мотивами, – закончил Митя. – Спасибо. Я все это обдумаю.

Сыщик забрал письмо с собой и уселся в кресле, чтобы поразмышлять обо всех внезапно свалившихся новостях.

«Такие дела, кот», – сказал он Карасю, традиционно устроившемуся под лампой.

Но верно говорят, информация ходит волнами: то густо, то пусто. На столе зазвонил телефон, и в трубке раздался веселый Сонин голос:

– Митя, привет! Я очень соскучилась, но не буду долго отвлекать. Завтра вечером у Ангелины Фальц-Фейн будет прием. Спиритический сеанс с участием мадам Симы. Мы с тобой приглашены. Заедешь за мной и матушкой в семь?

– Привет. Я тоже скучаю. И конечно, заеду.

– Ну все, я побежала.

– Подожди, а мы разве не увидимся сегодня?

– Сегодня не получится, я опаздываю на дискуссионный кружок. Целую, пока!

Самарин положил трубку.

«Такие дела…» – повторил он, рассеянно поглаживая кота.

Глава 18,

В которой принимаются меры по осуществлению провозглашения бюрократических процедур

К зданию Московского Магистерия Самарин подъезжал уже без прежнего пиетета и волнения.

Ну красиво. Ну богато. И что с того? Вообще, как-то слишком много магов вокруг в последнее время образовалось. Близкое соприкосновение с божественным пока принесло лишь разочарование. Как будто ждешь чуда, а получаешь лишь дешевый розыгрыш.

На первом курсе университета сыщик сходил на несколько свиданий с сокурсницей. Как же ее звали? Наталья? Елена? Митя помнил лишь, что она сходила с ума по актеру Артуру Звездному. И каждое свидание оборачивалось длинными монологами о том, как Звездный был прекрасен в последней кинокартине, как ему идет новая укладка и как ловко он гарцует на лошади…

Митя слушал, внутренне зевал, но не перебивал, надеясь заслужить расположение.

На очередном свидании барышня вела себя подозрительно тихо, и студент Самарин забеспокоился, все ли с ней в порядке. Или что-то случилось с известным актером?

В ответ однокурсница безутешно разрыдалась. И, горестно всхлипывая, рассказала, что днем случайно увидела предмет обожания в ресторации, где он обедал в укромном углу. И уже хотела было подойти за автографом…

«А он… а он… вдруг в носу поковырял… пальцем!» – захлебываясь от слез, поведала барышня.

«Эм… Ну и что?» – озадаченно брякнул Митя.

В ответ его обозвали бездушным негодяем. Свидание оказалось последним.

Оно и к лучшему. Но кажется, теперь Митя эту барышню немного начал понимать. Не то чтобы маги для него представляли предмет обожания, но всегда казались какими-то сверхлюдьми, что ли. Теми, кто не «ковыряет в носу», ибо это есть удел простых смертных. Пока же выходило совсем наоборот. Может, господин Мортен окажется другим?

Мимо длинного ряда портретов одаренных стариков и старушек Митя прошел с бесстрастным лицом. И с таким же лицом остановился у стола, где сидел все тот же неприметный скучающий магический чиновник. Кажется, только «монстра» за его спиной обрадовалась сыщику и приветственно затрепетала листьями. Хотя этот жест до странности напоминал нервное виляние кошачьей задницы перед прыжком.

– Вам назначено? – как и в тот раз, спросил служащий.

Вместо ответа Митя положил перед ним бланк приглашения. Мужчина кивнул:

– Прошу. Западная башня, первая дверь справа. Лифт самодействующий, ничего нажимать не надо.

Волшебный «Сим-Сим» наконец открылся.

Нажимать в лифте и вправду было нечего – ни кнопок, ни рычагов внутри не имелось. Двери сомкнулись сами, и кабина медленно поехала вверх. Митя успел рассмотреть себя в зеркале, поправить галстук и даже обнаружить в углу возле пола выцарапанную на стене надпись: «Здесь был Вася».

Судя по всему, визит в Магистерий произвел на Васю незабываемое впечатление.

Помещение наверху башни оказалось небольшим – метров пять в диаметре. Митя ожидал почему-то, что здесь будет темно и мрачно, но комната была залита оранжевым светом из большого круглого окна. Солнце клонилось к закату, играя розовыми отблесками на воде Москвы-реки и угловатых куполах Храма Диоса-Покровителя на том берегу.

За потрясающим видом Митя не сразу разглядел хозяина кабинета, который расположился у окна.

– Дмитрий Александрович, проходите! – послышалось оттуда. Голос был сухой, шелестящий, как будто ветер с шуршанием гнал песок по мостовой.

Митя подошел и обнаружил в мягком кресле щеголевато одетого щуплого старичка. Кажется, у магов это называлось парадным облачением. Иссиня-черный бархатный длиннополый кафтан с тяжелым золотым шнуром, жилет, расшитый серебряными рунами, остроносые ботинки с массивными пряжками, толстая цепь на шее… Великолепие костюма лишь подчеркивало, что его владелец невероятно стар. Никакой роскошью не скроешь абсолютную седину, овраги морщин и коричневые пятна на руках и лице.

– Господин Мортен? – Митя подошел ближе и склонил голову.

Вроде и не поклон, но уважение выразил.

– Прошу, – магистр царственно махнул рукой, указывая на кресло напротив.

Сыщик присел, и пирамидальные песочные часы на столе между собеседниками тут же перевернулись. Старичок молчал. Митя тоже.

Если взял паузу – держи ее как можно дольше. Кажется, какая-то английская актриса так говорила в интервью.

Глаза у магистра были прикрыты, а сам он не шевелился. Неужели уснул? Да, продуктивная будет встреча.

– Кажется, наше сотрудничество с самого начала не задалось, – прошелестел наконец голос. – Но в настоящее время Магистерий счел необходимым принять активное участие в этом деле.

– Что же изменилось, позвольте узнать?

– Возникли новые обстоятельства, о которых я не уполномочен сообщить. Но члены Магистерия готовы оказать органам правопорядка надлежащее содействие при условии, что вы как представитель этих органов и невольный выгодоприобретатель некоторых материальных активов упокоившейся магессы Зубатовой сочтете необходимым отклонить непредвиденное обременение в пользу органов, уполномоченных принимать решения и распоряжаться имуществом, представляющим ценность для магически одаренных…

Сухой дождь. Вот что это было.

Шум дождя, как известно, успокаивает, и под него хорошо спится. А Митю буквально засыпало с головой этим убаюкивающим шелестящим тоном. К концу фразы сыщик уже забыл ее начало, а смысл успел потеряться где-то посередине.

Больше всего хотелось ляпнуть в ответ что-то вроде: «А можно повторить по-русски?» Но Митя сдержался. Содействие оказать готовы? Вот и отлично. Остальную словесную шелуху можно отсечь за ненадобностью.

– Могу ли я задать вам прежде несколько вопросов?

– Извольте.

Старичок, казалось, несколько опешил. Это было очень кстати.

– Господин Мортен, вы располагаете сведениями о причастности к убийству Зубатовой конкретного лица или группы лиц?

«Однако канцеляризм чертовски заразен», – задав вопрос, удивился про себя Митя.

– Обстоятельства этого возмутительного происшествия дают нам возможность предполагать, что имел место чей-то злой умысел.

«Ну а какой еще? – чуть не усмехнулся Самарин. – Кто же с добрым умыслом идет с кочергой на старушку?» Но виду не подал, а кивнул с самым серьезным лицом:

– Вы абсолютно правы. Но спрошу прямо, потому что обязан: Магистерий причастен к этому убийству?

– Разумеется, нет.

– Были ли у покойной разногласия с вашей организацией?

– Таковых не отмечено.

– Может быть, она тесно сотрудничала с вами?

– Не припоминаю.

– Тогда прошу прощения, господин Мортен, но как вы можете помочь с поиском убийцы? Я благодарен за сведения, которые прислал Магистерий, но даже они кажутся мне… несколько неправдоподобными.

– Вы ставите под сомнение информацию, предоставленную Советом Восьми? – Песок в голосе по-прежнему шуршал, но уже не мягко, а колюче, царапаясь.

– По вашим данным выходит, что покойной к моменту смерти было почти двести пятьдесят лет. Как-то слишком продолжительно получается, не находите?

– Одаренные отличаются долгожительством, это общеизвестный факт.

– Сколько вам лет, господин Мортен?

– Девяносто три.

«А выглядите на девяносто четыре», – чуть не съязвил Митя.

– А сколько планируете еще прожить?

– Мне не нравится ваш саркастический тон, Дмитрий Александрович. Он не соответствует характеру беседы, которую я полагал официальной и не выходящей за рамки благоприличного разговора двух воспитанных людей.

– Ни в коем случае не хотел задеть вашу одаренную натуру. Я ведь человек простой, смертный, в делах магических полный дилетант. Просто хотел понять: двести пятьдесят лет для мага – это нормально?

Мортен вздохнул, и внутри его щуплого тела что-то сухо протрещало.

– Это несколько… превышает среднеустановленные значения продолжительности жизни одаренных личностей. Мы, признаться, полагали, что Дарья Васильевна давно отошла в мир иной, и уже несколько десятилетий считали ее почившей, а родовой артефакт Зубатовых – утерянным.

«Да они гении сыска! – расхохотался про себя Митя. – Она же все время была на виду, каждый светский прием посещала». Вслух же спросил:

– Как так вышло?

– Дарья Васильевна в течение длительного времени не обращалась к своему дару и не применяла магию, ведя приземленный и обывательский образ жизни.

– Не знаете почему?

– Не обладаю такими сведениями.

– А какими обладаете? Честно говоря, пока наша беседа мне кажется довольно беспредметной. Я полагал, вы поделитесь со мной фактами, именами, уликами, а мы, простите, ходим вокруг да около…

Старичок снова вздохнул.

– Магистерий – старейшая и конфиденциально устроенная организация. Вмешательство обычных людей в дела Совета Восьми неприемлемо, но допускается в исключительных случаях. Я уполномочен лишь сделать вам предложение касаемо материального актива, определенного завещанием Дарьи Васильевны.

– Так вот оно что! – в открытую рассмеялся Митя. – Вас интересует кольцо! Может, с этого сразу и стоило начать?

– Я с этого и начал, – сухо отозвался магистр. – Но вы в силу недостаточного просвещения, в чем я, разумеется, вас не обвиняю, а лишь констатирую непреложный факт… Вы вследствие уклончивости мышления не сопоставили причинно-следственные связи выдвинутого предложения и не уловили сути изложенного мной условия.

– Знаете, так пространно и витиевато идиотом меня еще никто не называл. Надо запомнить. Давайте прямо, а? Вам нужен зубатовский перстень-артефакт, а убийство и следствие вас совершенно не интересуют, так?

– Вы упрощаете наше содействие до совершенно примитивных конструкций.

– Я всего лишь задаю прямой вопрос: вам нужен перстень?

– Магистерий ведет точный учет магических предметов, представляющих особую ценность для Совета Восьми. Уникальные родовые артефакты обязаны находиться под должным присмотром уполномоченных лиц, обладающих необходимыми навыками для использования оных. Пункт шестой «Уложения о применении особо опасных магических предметов» гласит, что в исключительных случаях Магистерий вправе изымать артефакт у неодаренного лица, которое оказалось под непредвиденным обременением, для предотвращения нежелательного воздействия на неопределенный круг лиц и обстоятельств.

– О Диос всемогущий, кто придумал этот язык? Надеюсь, не ты, – поднял голову к потолку Митя.

– Я бы попросил вас не богохульствовать.

Потолок был черный, расписанный звездами. Ночью, наверное, красиво. Может, они еще и светятся в темноте?

– Знаете, господин Мортен, кем я себя в последнее время чувствую? Чертовым властелином кольца. Только фиктивным. Сапожник без сапог, царь без короны. Никого не волнует, кто и почему убил старушку Зубатову, но все охотятся за этим проклятым перстнем, которого у меня, кстати, нет. Карманы хотите проверить?

– Воздержусь.

– Так вот. Боюсь, вам придется занять очередь. Меня уже пытались подкупить, надавить на жалость, потом на совесть. Вы просто потребовали отдать артефакт вам на основании какой-то формальности. Незатейливо, но сойдет. Знаете, я еще не встретился с одной дамой, тоже магессой, к слову. Пока не знаю, что предложит она. Может, попытается меня обольстить? Не то чтобы я этого ждал, но знаете, как-то приятнее, когда предлагают выбор, а не ставят перед фактом. Я не пятилетний мальчик, чтобы отбирать у меня спички. Да и спичек-то тех я в глаза не видел.

Митя сам не ожидал от себя такого многословия. Видимо, накопилось за последнее время. Ну в самом деле! Дергают в разные стороны, как ценный приз в надежде урвать кусочек. И никому нет дела до мертвой старушки.

Магистр Мортен тираду выслушал очень спокойно, но воздух вокруг него немного похолодел – на Митю повеяло прохладой. Это было даже кстати – апрельское солнце припекало совсем не по-весеннему.

– Я уполномочен передать вам документ для подписания. – Старичок пошевелил пальцами, и на стол перед Митей спланировал лист бумаги. – Отказ от претензий на наследство в пользу Магистерия.

– А если нет? Заставите меня? – Митя мельком пробежал глазами по строкам. Все то же – чертовски запутанная бюрократическая белиберда.

– Мы располагаем широким арсеналом методов воздействия, – прошуршал магистр.

– Так себе сделка. Я вам все, а вы мне – почти ничего. Некромант Зубатов хотя бы информацией поделился.

– Вы недооцениваете серьезность предложения.

– Я не могу этого подписать. Не чувствую в себе доброй воли. А без нее, если верить все тому же Зубатову, эта бумажка не будет иметь никакой силы. Я прав?

Глаза у старичка нехорошо сверкнули, а воздух похолодел еще на пару градусов. Дешевые фокусы. Ничего более. Зубатов был прав. Магический фон почти на нуле. Ни на что они не способны.

– Боюсь, в этих обстоятельствах я буду вынужден обратиться к вашему нанимателю.

– Ваше право. Я готов обговаривать условия, если увижу от Магистерия чуть больший энтузиазм в готовности помочь с расследованием. Как только я выйду на след убийцы – с вашей помощью или без нее, – тогда можно будет обсудить и артефакт. Если он вообще найдется. По мне так лучше бы он канул в небытие.

– Очень необдуманное заявление. Но у вас будет время подумать. А сейчас наше время вышло.

Последние песчинки в часах упали на дно. Митя поднялся, забрал лист со стола и склонил голову:

– Всего доброго, господин Мортен.

А потом не удержался, наклонился над креслом и произнес, пристально глядя в глаза:

– И кстати. Вы даже не представляете, кто мой настоящий наниматель.

Школярская выходка, конечно. Наверное, зря он так.

Но выражение лица магистра Мортена было таким непередаваемым, что Митя пожалел о своей шалости лишь на секунду.

Настроение было отличным, и в лифте Самарин чуть было не добавил к Васиной надписи: «И Митя тоже».

Но нет. Это уж точно было бы лишним.

Так что сыщик мысленно передал Васе привет, надеясь, что его визит в это потрясающее заведение был более плодотворным.

Глава 19,

В которой говорит и показывает Фантом

– О боже, какой милашка! Можно погладить это чудо?

– Простите, мадам Фальц-Фейн, но я бы на вашем месте не рискнул. Стикс не очень дружелюбен с незнакомыми людьми. Даже со столь прелестными дамами, как вы. Нижайше прошу его извинить.

– Ну что вы, Лазарь Платонович! Я вас прекрасно понимаю. Моя Принцесса бывает совершенной enfant terrible[12], если дать ей филе-миньон вместо фуа-гра. А что предпочитает ваш питомец?

– Он… как бы это сказать… довольно неприхотлив в еде.

– Какая прелесть! Что это за порода?

– Э-э… Африканский песчаный терьер.

– Никогда о такой не слышала.

– Да, это большая редкость.

– Я в восторге от его костюма! Где вы такой заказали? Эти кармашки, ботиночки, шляпа… Charmante![13]

– О, вы знаете, я нашел на Кузнецком Мосту ателье некой мадам Шаттэ. Стиксу в России довольно холодно, и я попросил сшить для него подобающий костюм. По-моему, вышло недурно.

– Совершенно очаровательно! Почему я сама не догадалась? Принцесса постоянно мерзнет, и я просто кутаю ее в пуховую шаль. А тут такое изящное решение. Это ведь может стать новой модой. Надо наведаться в это ателье.

– Уверен, для вашей Принцессы там сошьют поистине королевский наряд. Под стать вашему. Вы с ней сегодня обворожительны, так бы и увез обеих в Сахару.

– Ах, Лазарь Платонович, вы такой romantique…[14]А я ведь замужняя дама. Простите, мне пора поприветствовать новых гостей. Если ваш питомец проголодается, лишь скажите прислуге – она отведет песика в покои Принцессы.

– Вы столь же щедры, сколь и красивы, милая Ангелина.

Соня совсем не ожидала встретить на приеме у княгини Ангелины Фальц-Фейн «африканского акробата» Лазаря Зубатова, и теперь с интересом наблюдала за сценкой. Некромант-археолог пришел не один, а с собачкой. Если верить Мите – с мертвой собачкой. Надо сказать, для нежити песик выглядел вполне живо: ходил, вилял хвостом, обнюхивал ноги гостей. И костюм на нем был забавный – клетчатые штаны, курточка, ботинки, шляпа-сафари.

Соня перевела взгляд на Митю – тот наблюдал за Зубатовым со странным выражением лица. Челюсти сжаты, скулы напряжены. Сердится.

– Давай-ка подойдем поздороваться, – предложил сыщик с интонацией, которой можно было бы заморозить шампанское – его как раз начали разносить.

Соня предусмотрительно схватила два бокала и один передала Мите. На всякий случай. Хорошо, если у него и правая рука будет занята. А под левую она его изящно подхватила. Так-то лучше.

– Зубатов, вы с ума сошли? – почти не разжимая губ, спросил сыщик, когда они подошли к Лазарю Платоновичу. Тот бросил недоуменный взгляд на Соню. – Она в курсе.

– У меня справка есть. – Зубатов похлопал себя по груди и широко улыбнулся. – Стикс прошел регистрацию в Магистерии и признан неопасным.

– Зачем вы его сюда притащили?

– Собаке нужны прогулки на свежем воздухе. И потом… – Зубатов наклонился к Митиному уху. – Никто ведь не догадался.

– Вы его так хорошо замаскировали, – шепнула Соня. – Мех на морде и хвосте выглядит как настоящий.

– Он и есть настоящий, – так же заговорщицки шепнул Зубатов. – Дети Хаудов помогли. Правда, для этого пришлось укоротить Кларину норковую шубу. Но она ведь об этом не узнает. Как минимум до ноября.

Соня хихикнула и отпила шампанского.

– Митя, ну не злись. – Она слегка ущипнула сыщика за руку. – Ничего страшного не случилось, никто не понял.

Самарин глубоко выдохнул и опустошил бокал залпом.

– Оставлю это без комментариев.

– Ты слишком серьезен, тебе не кажется? – спросила Соня, наблюдая, как раскланивается с гостями веселый некромант.

– Он опасный авантюрист и любитель пощекотать нервы. Кто-то из нас должен оставаться серьезным.

«Никогда не отдыхает, – немного огорчилась про себя Соня. – Спиритический сеанс – это же так увлекательно».

Мадам Сима приехала последней, и никто ее до сих пор не видел. Прибывших гостей рассадили за круглым столом в малой гостиной.

Хозяйка дома подготовилась к визиту основательно. Окна были завешены плотными шторами, стол покрыт черной тканью, а из освещения остались лишь канделябры по углам и один в центре стола.

Всего тут собрались двенадцать человек. Слева от Сони села матушка, справа – Митя. Еще правее от него был Лазарь Зубатов, затем – Ангелина Фальц-Фейн и ее супруг. С остальными Соня не была близко знакома, лишь встречала несколько раз на приемах. Какие-то важные гости – друзья князя и княгини.

Последнее, тринадцатое место за столом пока оставалось пустым.

«Как волнующе, господа», – прошептала княгиня, нервно сжимая пальцы. Глаза ее при свете свечей азартно блестели.

В этот момент в комнате неслышно возник азиатский слуга в черном шелковом пиджаке, расшитом лотосами, низко поклонился и произнес:

– Дамы и господа, магэсу Сумэрути Адэраида Сима!

Диковинно ломаный русский язык несколько смазал торжественность момента. И все же мадам Сима вплыла в комнату как черный призрак, с закрытым вуалью лицом, и заняла последнее вакантное место за столом.

– Мадам Сима, мы так рады, что вы посетили нас и любезно согласились провести сеанс. Это большая честь для всех. – Ангелина говорила взволнованным голосом.

– А я в этот спиритизм не верю! – вдруг громыхнул басом тучный господин слева. – Меня супруга упросила.

Жена в этот момент «незаметно» пихала его локтем под ребра. С таким же успехом можно было пинать аэростат в надежде проткнуть его насквозь.

– Одаренные, увы, часто сталкиваются с неверием и неприятием их способностей, – невозмутимо ответила мадам Сима.

Голос у нее был тихий, плавный и текучий. Обволакивающий.

– Истинно так! – подал голос Лазарь Зубатов. – Столько шарлатанов развелось, иной раз не можешь отличить мага от мошенника. Не так ли, дражайшая кузина?

– Фатум рассудит, – ответила магесса. – Итак, чей дух вы хотели бы призвать сегодня?

– Может быть, Клеопатру? – предложила княгиня Фальц-Фейн. – Давно хотела разузнать у нее секреты красоты и молодости.

– Дорогая, боюсь, царица не говорит по-русски, – возразил князь. – А мы, увы, плохо знаем греческий.

– Ах, и правда. Я не подумала.

– Императора Александра Второго! – заявил господин справа. – Весьма интересуюсь, кто ему насоветовал крестьян освободить.

– Диос милосердный, опять вы о политике. Ну сколько же можно? Мы ведь пришли развлечься.

– Мадам Сима, а как насчет вашей бабушки – Дарьи Васильевны Зубатовой? – спросила Соня и сделала невинное выражение лица.

Митя поперхнулся, а матушка охнула:

– Софья… Ради бога, мадам Сима, извините ее.

– Молодости свойственна неискушенность в магических практиках, – сдержанно отозвалась магесса. – Барышня может не знать, что душа после смерти в течение восьмидесяти дней пребывает в небытии в поисках нового пути. И взывать к ней в это время бессмысленно.

– Давайте вызовем Гоголя! – предложила какая-то дама. – Он при жизни был до крайности экстравагантным человеком. Полагаю, с ним будет нескучно.

С Гоголем согласны были все.

Мадам Сима кивнула, и ее слуга тут же вынес и положил перед ней черный хрустальный октаэдр, а потом начал гасить свечи.

Через некоторое время комната погрузилась в полную темноту. А потом октаэдр засветился на гранях призрачным светом, встал на один из углов и начал медленно вращаться. Лица сидящих за столом осветились голубоватым сиянием.

– Возьмитесь за руки, – сказала мадам Сима.

Соня протянула руки и крепко сжала Митины пальцы справа и матушкины слева.

Сияние от кристалла, казалось, распространяет вокруг себя холод. А потом по комнате пронесся действительно ледяной сквозняк, несмотря на плотно закрытые окна.

Магесса запрокинула голову и издала низкий стон. Чем-то он походил на песню – на одной приглушенной тоскливой ноте.

Октаэдр пошел лихорадочными всполохами, погас полностью на пару секунд, а потом засветился снова – ярко и ровно.

Сидящие за столом обомлели.

Мадам Сима все так же сидела на своем месте. Только платье и вуаль теперь на ней были снежно-белые.

– Зачем вы призвали меня? – спросила она чужим хриплым голосом, от которого у Сони по коже побежали мурашки.

– Кто вы? – дрожащим голосом отозвалась Ангелина Фальц-Фейн.

– Николай Васильевич Гоголь, урожденный Яновский. Великий русский художник слова.

– Это он, это он, – зашептались гости.

– Как ваше… э-э… самочувствие, господин Гоголь?

– Состояние мое non vale un fico[15], как говорят итальянцы. Но все же поприличнее нынешней русской литературы.

– Как верно замечено, Николай Васильевич!

– Век новый, а изъяны прежние, – наставительно отозвалась магесса. – Бывают сочинения, которые, хоть и выкроены недурно, но сшиты кое-как белыми нитками, подобно платью, приносимому портным только для примерки.

– Кстати, о платьях, – вклинилась княгиня. – Господин Гоголь, вы не могли бы предсказать, что случится в моде нынешним летом? Позволено ли будет талии и дальше опускаться на бедра? А плиссированные юбки с вытачками? Они вернутся?

Мадам Сима даже под вуалью казалась слегка озадаченной, но быстро пришла в себя. Платье медленно сменило цвет на фиолетовый.

– Что за злосчастие – перенимать все до последней безделушки благодаря обезьянству моды! Гоните роскошь. Покамест нет других дел – уже и это благородное дело. Оно же притом не требует ни суеты, ни издержек. Надевайте одно и то же платье. Словом, гоните эту гадкую, скверную роскошь, эту язву России, источницу взяток, несправедливостей и мерзостей, какие у нас есть.

Теперь обескураженными казались все, кроме мадам Симы. Потом один худощавый господин откашлялся и громко спросил:

– Э-э… Николай Васильевич, что вы думаете о Камчатской железнодорожной концессии? Стоит ли вложить туда средства? Доходность обещают высокую.

– В ваших нынешних проектах видна скорее боязнь, нежели предусмотрительность. Все мысли ваши направлены к тому, чтобы избегнуть чего-то угрожающего в будущем. Не будущего, но настоящего опасайтесь.

– Это он о чем? – тревожно зашептал господин. – Чего опасаться? Может, акции Липецкой кирпичной фабрики продать? Вокруг них что-то нехорошие слухи пошли.

– Милый, духи всегда говорят иносказательно, – сжала его пальцы супруга. – Их пророчества можно истолковать по-разному.

– Мне не надо по-разному. Пусть выразится более определенно.

– Грех вам, если вы станете продолжать сердиться на меня за то, что я окружил вас мутными облаками недоразумений, – поучительно произнес «Гоголь».

– Простите, уважаемый дух, мы не хотели невольно рассердить вас, – вмешалась княгиня. – И все же, скажите нам со всей откровенностью, зачем вы сожгли второй том «Мертвых душ»?

– Я жгу, когда нужно жечь, и, верно, поступаю как нужно. – Голос магессы звучал уверенно, а наряд ее в это время снова поменял цвет и стал ярко-желтым. – Должно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Как только пламя унесло последние листы моей книги, ее содержанье вдруг воскреснуло в очищенном и светлом виде, подобно фениксу из костра, и я вдруг увидел, в каком еще беспорядке было то, что я считал уже порядочным и стройным.

– Ах как жаль, что вы не успели заново навести порядок. Русская литература столько потеряла из-за этого.

– Диос с ней, с литературой, – влез в разговор господин, не верящий в спиритизм. – Есть более насущный вопрос. Наполеоновский обоз с драгоценностями. До сражения у Березины он еще был, а после сгинул. Говорят, он в одном из озер на Смоленщине. Дайте подсказочку, Николай Васильевич, в каком пруду искать?

– У хозяина спрашивают показать лучшую вещь в его доме, и сам хозяин не знает, где лежит она, – пространно ответила магесса.

– Понятно, – скривился неверующий господин. – Так и знал, что все это – пустословие.

– Пока вы алчете тайных сокровищ французского коротышки, супруга ваша ищет отрады вне семейного алькова.

– Что-о-о?

– Дорогой, это гнусная инсинуация бесплотной материи, – вспыхнула супруга господина и попыталась вырвать руку, но муж держал крепко. – Николай Васильевич, вам должно быть стыдно совать свой длинный нос в личную жизнь незнакомых людей.

– О, мой нос – очень добрая скотина. – «Гоголь» иронично хохотнул.

– Дома поговорим, дорогая, – пробормотал неверующий господин.

– Николай Васильевич. – Соня снова сделала наивное лицо. – А правда, что вас похоронили за-живо?

По зале пронесся вздох, а кристалл загорелся красным – как будто раскалился изнутри. Одновременно ярким рубином заполыхало платье мадам Симы. А сама она вдруг запрокинула голову и завизжала.

Невыносимый вопль на предельно высокой ноте эхом разлетелся вокруг – так что гости вмиг расцепили руки и зажали уши ладонями. Ледяной сквозняк вновь пронесся по комнате, взметая юбки. С жалобным хрустом где-то разбилось стекло. Ветер завывал, но и он не мог перебить этого страшного визга. Платье на магессе буквально горело, кристалл судорожно вспыхивал. В момент, когда, казалось, барабанные перепонки лопнут, крик внезапно прекратился, и все погасло.

Комната погрузилась в полную темноту, а в ушах до сих пор стоял звон.

Соня протянула руку вправо, не нашла Митю и замерла. Куда он мог пропасть?

– О боже, Софья… – послышался шепот слева.

– Мама? Вы в порядке?

– Кажется, да. Что это было?

– Дайте свет! Живо! – Князь, видимо, первым пришел в себя и начал отдавать распоряжения.

Кто-то из слуг повернул тумблер, и залу залило ярким светом электрических ламп.

Картина в целом была сносная. Все гости на местах – побледневшие, но целые и живые. Мадам – снова в черном платье – откинулась на спинку кресла в легком обмороке. А Митя… Где Митя?

Сыщик стоял в отдалении, возле окна, с револьвером на изготовку. В суматохе не все сразу обратили на это внимание.

– Дмитрий Александрович, в кого, бога ради, вы целитесь? – удивленно спросил князь.

Митя обвел взглядом комнату, убедился, что все в порядке, и спокойно убрал оружие в кобуру:

– Простите, я ожидал худшего. Ситуация казалась опасной.

– Слава богу, ваши умения сегодня не пригодились. – Князь озабоченно повернулся к княгине: – Дорогая, ты в порядке?

– Пожалуй, да, – тихо отозвалась Ангелина. – Мадам Сима! Что с ней? Она в обмороке?

– Воды… – прошептала магесса уже своим, обычным голосом.

Подбежавший слуга принес ей стакан, и она сделала несколько глотков, приподняв вуаль.

– Ну и представление, – произнес худой господин и склонился влево, пытаясь попасть под ветерок от веера, которым нервно обмахивалась его суп-руга.

Княгиня Фальц-Фейн хлопнула в ладоши:

– Лида, растопи камин! Подай закусок! И, наверное… чаю?

– Лучше хереса для дам! А нам виски! – распорядился князь.

Прислуга забегала, меняя скатерть и расставляя приборы.

– Мадам Сима, как вы? Это было очень пугающе, – осторожно спросила хозяйка.

– Благодарю, мне лучше, – прошептала магесса. – Общение с духами отнимает много сил, а крутой нрав фантомов непредсказуем, в чем вы могли убедиться.

– О да. Но наша договоренность – она остается в силе?

– Я выполняю обещания. Мне нужно немного отдохнуть, и я организую несколько личных сессий, как и обязалась. Нобуо, проводи меня.

Подоспевший азиат подхватил мадам Симу под руку, и они удалились.

От скоро принесенного аперитива не отказался никто, и гости, разобрав рюмки и бокалы, рассредоточились по гостиной, разбившись на группки. Князь с друзьями курил возле открытого окна. Некоторые из дам отлучились припудрить носы. В том числе и Соня, которую решительно увела в другую комнату сердитая Анна Петровна. Митя надеялся, что Загорская-старшая ограничится лишь легким внушением за своевольство.

– А ваша подруга – та еще подстрекательница, – подошедший Лазарь Зубатов подмигнул и отхлебнул виски.

– Она просто любопытная барышня, – ответил Митя. – И, кстати, моя невеста.

– Повезло вам. Бойкая штучка. Как вам духоподъемный сеанс?

– Провокационно. Или так и должно быть?

– Разумеется. Честно признаться, восхищаюсь Адой. С каждым годом ее выступления все зрелищнее. Этот наряд, меняющий цвет, – что-то новое.

– Скажите, Лазарь Платонович, в этом представлении была хоть капля правды?

– Мертвые не говорят, Дмитрий Александрович, я ведь объяснял. Безусловно, есть неприкаянные души, потерянные ментальные оболочки, хранящие остаток воспоминаний покинутого тела. Но их немного, они смутно помнят былое и ничего не знают о будущем. Душа несчастного Николая Васильевича точно не пребывает среди них.

– Значит, все это – лишь талантливая постановка?

– Талантливая? Безусловно. Моя дражайшая кузина не лишена способностей, в том числе актерских. И весьма подготовлена. Вы, наверное, не читали «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя?

– Признаюсь, нет.

– А она – да. Почитайте на досуге – многое станет понятно.

– По вашим словам выходит, мадам Сима – очень хитроумная женщина. Полагаете, способна она…

– На убийство? – Зубатов отпил, покатал виски на языке. – Своими руками – вряд ли. Но она умеет убеждать. Упрашивать, соблазнять, вдохновлять, внушать…

– Какой широкий спектр навыков. Или вы просто… пытаетесь навести подозрения, потому что вам это выгодно?

– Я лишь делюсь своим скромным мнением.

«Как же», – подумал Митя.

Слуга-азиат возник возле них неслышно, поклонился и произнес:

– Господин Дэмитори Самарин-сан, мадам Сима проситу васу.

– Предупрежден – значит вооружен! – отсалютовал стаканом на прощание Зубатов.

Перед неприметной дверью в конце коридора Митя с сопровождающим остановились.

– Что значит ваше имя? – спросил сыщик. – Нобуо, так?

– Нобуо. Вэруный, – ответил слуга, низко поклонился и открыл дверь.

Аделаида Сима сидела в полумраке возле окна и размешивала в чашке чай. Увидев Митю, слабо махнула рукой, приглашая сесть. Он опустился в соседнее кресло.

Чертова вуаль. Все-таки гораздо приятнее видеть лицо собеседника, когда с ним говоришь.

Что там, за тонким шифоном? Сыщика интересовали не столько черты лица, сколько эмоции. О чем она там думает? Чего хочет? Нервничает ли? Опасается? Ликует? Сдернуть бы эту проклятую вуалетку и заглянуть прямо в глаза.

– Я не просил личной сессии, – начал первым Митя. – Но раз подвернулась удобная возможность… У меня есть кое-что для вас. Вы, кажется, обронили.

Он вытащил из кармана черный платок и протянул магессе.

– Спасибо, – прошелестел тихий голос из-под вуали, а Митиной руки коснулись пальцы в тончайших шелковых перчатках.

Легко, невесомо, скользя и слегка поглаживая.

Пульс у сыщика слегка подскочил, а в воздухе расплылся аромат восточных пряностей.

Ведьма. Нет – магесса. Хотя, черт побери, какая разница?

Митя встряхнул головой, прогоняя наваждение.

– Со мной не надо играть, мадам Сима. Это может сработать не в вашу пользу.

– Вся наша жизнь – игра, как говорил Шекспир. А женщина по природе своей вынуждена всю жизнь играть роли. Послушной дочери, хорошей жены, заботливой матери…

– Давайте сыграем в сыщика и подозреваемую. Как вам такой сюжет пьесы?

– О, меня нечасто принимают за злодейку. Сложная роль. Драматическая. Дайте угадаю: кузен Лазарь вам тонко намекнул на мою коварную сущность?

Митя неопределенно пожал плечами.

– Мальчишка, – тихо и грустно рассмеялась мадам Сима. – Не может простить, что мой дар оказался сильнее. Я известна и успешна, а он ковыряет свои песчаные могильники. Никем не понятый, никому не нужный.

– О, так у вас, как бы это сказать… магическое соперничество?

– Для него невыносим чужой успех. Тем более от близкого человека. Мы ведь с ним в детстве были лучшими друзьями. А после стали беспощадными противниками. Бабушка всегда больше выделяла меня. Как более одаренную.

– Забавно. Мне показалось, что он как раз себя считал ее любимчиком.

– Делает хорошую мину при плохой ставке. Он неплохо этому выучился.

– Так кто из вас двоих убил бабушку в стремлении овладеть семейным артефактом?

Мадам Сима выпрямилась, и теперь в манере ее читался образ умудренной опытом и ироничной женщины.

– Велико искушение указать на Лазаря как на душегуба. Но я не поддамся этой слабости. Мой кузен отнюдь не трус, нет. Но не окажу ему этой чести.

– Значит, остаетесь вы?

– Могла бы. – Мадам Сима откинулась в кресле и смяла в руках платок. – Я ведь прибыла в Москву еще до смерти бабушки. Инкогнито.

– Вот как?

– Именно. Вы первый из посторонних, кому я рассказала об этом. Но поверьте, меня привели к этому приезду совсем иные обстоятельства.

– Которые, разумеется, вы хотели бы сохранить в тайне, так?

Магесса кротко кивнула. А Митю начало утомлять это представление.

– Так на кого бы вы обратили свой прозорливый взгляд, мадам? Кто, по-вашему, потенциальный душегуб?

– Вы… вы ставите меня в неловкое положение.

– Служба такая. Вы, кстати, делали то же самое с гостями полчаса назад,

– Ах, ну это же совсем другое!

В позе и голосе мадам Симы опять что-то неуловимо изменилось. Как будто в нее вселился новый дух – уже не бедняги Гоголя и не насмешливой львицы, а глуповатой придворной дамы времен императрицы Екатерины.

– Кто? Имя?

– Диос всемогущий! То есть не он, конечно, но пусть будет… Петр Хауд.

– Петр Алексеевич? Этот безобидный тайный пьяница?

– В тихом омуте, Дмитрий Александрович… – Мадам наклонилась и перешла на вкрадчивый шепот: – Алкоголь туманит мозг и призывает в разум демонов. Я и вокруг вас их вижу. У них иная природа, но и она весьма зловеща.

– О, узнаю фирменную зубатовскую родовую черту. Помнится, покойная Дарья Васильевна тоже пророчила мне страшные кары. Но не волнуйтесь. – Митя тоже наклонился и прошептал в складки шифона: – Я с этими демонами уже разобрался.

И подмигнул. Для пущего эффекта.

– Вам все это кажется смешным? – Голос у магессы внезапно стал жестким, а вокруг нее сгустился холод. Черная вуаль на лице, кажется, даже покрылась инеем по краям.

Митю, как ни странно, это совсем не напугало. Наоборот. Казалось, мадам беспорядочно примеряет на себя разные маски в надежде произвести нужный эффект. Хватает то одну, то другую. Но никак не находит правильной.

– Что вы, мадам, я абсолютно серьезен, – ответил Митя. – И в доказательство серьезности моих намерений… Вот.

Он достал из кармана и положил перед ней на стол лист бумаги.

– Повестка, – севшим голосом прочитала вслух мадам Сима.

– Повестка, – подтвердил Митя. – Официальный вызов в Сыскную полицию для дачи показаний по делу об убийстве Дарьи Зубатовой.

– Вот, значит, вы как решили действовать, – выдохнула магесса.

– Я же советовал не играть со мной.

Тонкие пальцы придвинули бумагу, погладили буквы, медленно обводя их по изгибам и угловатостям.

– Могу я… попросить вас?

– О чем же?

– О сохранении моей репутации. – Голос мадам был слегка взволнованным, но без трагичных придыханий.

Митя слушал внимательно. Раз уж нельзя увидеть лицо – надо слушать. И ловить фальшивые интонации. Сейчас наконец сыщик смог различить оттенки искренности в тоне.

– Я имею некоторую известность в Москве, – продолжила магесса. – Если я прибуду в здание полиции посреди бела дня… Это конец, понимаете? Прошу вас…

– Здесь мы точно не сможем обстоятельно поговорить. За дверью очередь страждущих. А ваши показания мне нужны.

– Завтра. В полдень. В Нескучном саду есть японская беседка. Это уединенное место, и у нас будет столько времени для разговора, сколько вам необходимо. Пожалуйста…

– Приемлемо. – Митя поднялся и склонил голову. – Буду ждать вас там завтра в двенадцать. Но если вы попытаетесь меня одурачить – доставлю в Сыскную полицию в наручниках. Среди бела дня. И репортеров приглашу. Всего доброго, мадам.

Глава 20,

В которой летают не утки, но кое-что другое

Сыщик никогда не был в Японии, но если именно так выглядели в этой стране садовые павильоны, следовало отдать должное вкусу и мастерству японцев.

Беседка вызывающе краснела среди начинающего зеленеть Нескучного сада и в то же время удивительным образом гармонировала с окружающей природой. Углы четырехскатной крыши игриво загибались вверх, а на торцах свисали, слегка позвякивая, стеклянные трубки – похожие на те, что Митя видел в прошлом году в мастерской авангардиста Язвицкого. Внутри павильон украшали желтые бумажные фонарики. Пруд, окружающий беседку, сейчас выглядел обмелевшим и грязным. И тем не менее женщина, облокотившаяся на ограду перил, всматривалась в темную воду мечтательно и безмятежно.

Митя почувствовал было досаду оттого, что на место встречи пришла совершенно другая дама – случайная посетительница сада. Но подойдя ближе, по осанке и фигуре женщины понял, что дама как раз та самая.

В неброском синем пальто и маленькой шляпке. Без вуали.

– Здравствуйте, мадам Сима, – поздоровался сыщик.

– День добрый. – Она обернулась и протянула руку в перчатке, Митя ее пожал. – Я подумала, что так будет лучше. В открытую.

Теперь сыщик смог наконец рассмотреть лицо магессы внимательно. Кожа у нее и вправду оказалась бледная: но не бескровная и не чахоточная, а скорее молочная – как на японских картинах. Большие карие глаза, черные волосы, уложенные в тугой узел. Действительно, как и говорил Зубатов – вполне привлекательная женщина. Зачем же она постоянно скрывается под вуалью?

– Так гораздо лучше, – ответил Митя.

– Вы, наверное, задаетесь вопросом, почему я прячу лицо. Знаете, очень сложно остаться собой, когда ты известна. А так я могу сохранить свою индивидуальность. Хотя бы для себя самой.

– Понимаю, – кивнул Митя. – Мадам Сима, я ценю прямоту и искренность. Надеюсь, открыв лицо, вы с такой же правдивостью откроете душу и ответите на мои вопросы.

– Постараюсь. – Она бросила в воду зажатый в ладони хлеб. – Взяла, чтобы покормить уток, а их тут нет, так жаль. Присядем?

Они опустились на деревянную скамейку, опоясывающую беседку.

– Итак, Дмитрий Александрович, что бы вы хотели узнать?

– Все, что могло бы помочь расследованию убийства вашей бабушки. Или прапрапрабабушки?

– Вы уже доискались, – кивнула магесса. – Да, у нее был крайне сильный дар, она прожила долгую жизнь. Очень продолжительную даже для мага.

– В том числе благодаря артефакту?

– Сомневаюсь, что он способствует долголетию. Но, возможно, он оградил ее от ряда неверных решений.

– Так что он делает?

– Отвечу вам, как мне сказала бабушка в свое время: он позволяет видеть чуть больше, чем положено. Третий глаз. Недаром его называют «Оком Орхуса».

– Ваш кузен уверен, что это настоящее око настоящего Орхуса.

– Лазарь считает себя ученым и любит выдвигать невероятные теории. Я бы… не принимала на веру все, что он говорит.

– Почему Дарья Васильевна отошла от магических дел с таким сильным даром?

– А вы как думаете? Если живешь на свете больше двухсот лет, окружающие с их просьбами начинают утомлять. Как правильно заметил Николай Васильевич, век новый, а изъяны прежние. Бабушка достаточно послужила в свое время государству. И просто хотела отдохнуть от интриг. И дворцовых, и родственных.

– Поэтому и с родней практически не общалась?

– Думаю, да.

– Когда вы виделись последний раз?

– Очень давно. Перед моим отъездом в Японию. Почти пятнадцать лет назад.

– Вы не успели встретиться в ваш нынешний приезд?

– Увы, нет. И я крайне сожалею об этом. Мы говорили по телефону за пару дней до ее смерти.

– О чем?

– В основном о личном. Обо мне. Вас, наверное, интересует, была ли она взволнована или, может быть, опасалась чего-то? Нет. Она была рада моему возвращению.

– Что вы делали за границей все эти годы и почему вернулись?

– Это долгая и грустная история, – вздохнула мадам Сима и бросила печальный взгляд на грязную воду.

– Мы никуда не торопимся, – ответил Митя.

Ему показалось, что магесса снова пытается войти в роль. Теперь – в амплуа несчастной жертвы, которую непременно следует пожалеть. «Ну что за цинизм?» – поправил себя Самарин. А вдруг история действительно крайне грустная?

– Вы правы. – Мадам перевела взгляд обратно на собеседника. – Возможно, момент показался вам мелодраматичным, но я раньше никогда и ни с кем этого не обсуждала. Только иногда с бабушкой. Мне мучительно погружаться в эти воспоминания, но, наверное, это необходимо.

Она достала из сумочки уже знакомый черный платок. Как полагал Митя – для промокания набегающих слез. Но ошибся. Мадам просто держала его в руках – то расправляя, то наматывая на пальцы. Видимо, для того, чтобы справиться с волнением. Знакомый пряный аромат расплылся в прохладном воздухе.

– Моя девичья фамилия Чуприянова. Меня выдали замуж в шестнадцать, – начала магесса. – За господина Симу. Он был дансяку – знатного рода, из аристократии. По закону японцам запрещено жениться на пришлых. Гайдзин – так они называют чужаков. Но на одаренных это правило не распространяется. А он искал именно одаренную жену, с силой Смерти. На Востоке не нашел и приехал в Россию.

– Неужели на всем Востоке не нашлось подходящей невесты?

– Женщины с таким даром – большая редкость. В нашей семье их всего две. Точнее, было две: бабушка и я. Господин Сима был богат и знатен. При первой встрече он показался мне глубоким стариком, хотя ему тогда было чуть за пятьдесят. Моего мнения никто не спрашивал, родители сами вели с ним переговоры.

– Он предложил щедрые откупные?

– Более чем. Видите ли, у меня был старший брат – любовь и гордость родителей. Без дара, но привлекательный и увлекающийся человек. И, к сожалению, ввергающий мать с отцом своими увлечениями в финансовые сложности. Ему прощалось все. За красоту и обаяние. Господин Сима появился очень вовремя – как раз когда брат прогорел на очередной авантюре и семья нуждалась в средствах. А я… я была одаренной, но странной девочкой, с которой не знали, что делать. Бабушка предлагала родителям отправить меня учиться в Европу. И может быть, они согласились бы. Но тут подвернулся шанс выгодно меня продать.

– А Дарья Васильевна? Она не вступилась за вас? Не возмутилась таким решением?

– Бабушка… – Мадам Сима сжала пальцы, растянув платок. Казалось, он сейчас порвется. Но шелк держался крепко. – Она не из тех, кто вмешивается. Конечно, ее мнение как старшей в семье учитывалось, но она никогда не шла наперекор событиям. Первым делом после встречи с женихом я бросилась к ней, прося защиты.

– Она отказала?

– Сложно назвать это отказом. Она сказала, что такова моя судьба. И что даже в самой фатальной ситуации все зависит от моего выбора и моих решений. Что я не в силах воспрепятствовать этому браку, но смогу извлечь из него выгоду в будущем. Она не утешила меня, нет. Я ушла от нее в слезах, как и явилась. Но бабушка пообещала мне одно, и это слово сдержала.

– Что же?

– Поклялась, что ее подарок на мое восемнадцатилетие не достанется супругу, что эти средства будут ждать меня на особом счете до того момента, когда потребуются. И эти деньги мне потом очень помогли.

– Вы добились развода?

– Вы совершенно не знаете иноземных нравов. – Магесса опустила глаза. – Женщина на Востоке – существо гораздо более бесправное, чем здесь. Жена – собственность супруга. Она обязана подчиняться ему, неукоснительно выполнять правила. Она не может уйти, сбежать, а тем более просить о разводе. Да и куда бы я сбежала? В чужой стране, без денег и связей. Я училась быть послушной женой.

Мадам Сима аккуратно расправила платок на коленях и снова уставилась вдаль.

– Он… обижал вас? Поднимал на вас руку? – сглотнув, спросил Митя.

– Нет, – покачала головой магесса. – Но иногда казалось, что лучше бы он колотил меня. Словами тоже можно… оказывать воздействие. Он увлекался магией и носился с каким-то древним фолиантом, полагая, что я смогу помочь разобраться с этой книгой и заключенными в ней знаниями. Я была юной, наивной и мало что понимала в этом. Но старалась, учила язык. К сожалению, не очень успешно. Его это сильно злило. Он часто был недоволен мной.

– Супруг не опасался, что такое отношение может привести к плохому исходу? Вы ведь все-таки одаренная.

– Он был обвешан защитными амулетами как рождественская ель. Днем и ночью, – усмехнулась мадам Сима. – Конечно, опасался. Но еще больше сумел запугать меня. Внушил, что меня ждет мучительная кара, если я посмею применить к нему силу. Это, кстати, недалеко от истины. Дар некромантов и вправду ограничивают ввиду его… смертоносности. Супруг все больше раздражался моими промахами, пока где-то через полгода я не обнаружила, что нахожусь в тягости.

– Это изменило ситуацию?

– Ненадолго. Муж был воодушевлен. Сказал, что меня воспитывать уже поздно, но наследник воплотит все его мечты. Супруг был уверен, что родится мальчик и он будет одаренным. И мальчик родился. К сожалению, мертвым…

– Мне очень жаль.

– И мне, – кивнула магесса. – Через год еще один – и тоже неживой. Восемь. Всего их было восемь. Иногда они погибали еще в утробе, иногда успевали сделать первый вдох. Восьмой был самым тяжелым. Его выреза́ли из меня, это было невыносимо больно. Доктор, сделавший это, сказал, что я уже никогда не смогу стать матерью. Я лежала исполосованная, как кусок мяса, желая лишь умереть, и оплакивала последнее дитя, которое мне оставили для прощания.

– Вас что – резали… на живую? Без анестезии? – растерянно спросил Митя.

– Считается, что некроманты хорошо переносят боль и регенерируют, – грустно улыбнулась магесса. – Потом в комнату ворвался супруг, и он был в ярости. Он кричал, что я проклята и бесплодна, что я ничтожество и что он убьет меня своими руками. Мне казалось, он совершенно обезумел в тот момент. Он посмотрел на маленький сверток подле меня и сказал, что если я способна хоть на что-то как магесса Смерти, то должна исправить все прямо сейчас и вернуть к жизни его наследника. Я поняла, что он не шутит, что мой муж действительно помешался. И тут я не выдержала…

Мадам Сима снова замолчала, и Митя не прерывал эту паузу, полагая, что страшная развязка уже близка.

– Я не убила его напрямую, нет, – продолжила магесса после минутной тишины. – Случился спонтанный выброс силы, но я смогла ее удержать и направить в сторону от супруга. Он лишь мельком увидел… изнанку. Небытие. Простите, мне сложно объяснить неодаренному.

– Это то, что некоторые называют адом?

– Да, если вам так понятнее. Он увидел немногое, но этого хватило, чтобы сердце не выдержало. Муж сумел даже дойти до своего кабинета и выпить саке, прежде чем умер. Доктор констатировал, что господина Сима хватил удар от горя. Слуга, Нобуо, подтвердил, что так все и было, не вдаваясь в подробности. Он же и остался со мной, пока я месяц лежала в постели, не в силах пошевелиться. За это время семья мужа приняла его наследство. Меня отстранили от дома, от рода и выдали небольшую «прощальную долю». Тут и пригодился бабушкин подарок.

– Это… чудовищно. То, через что вы прошли.

– Я выдержала это испытание и вышла из него другим человеком. Была послушная супруга «ада-ко», а стала «курой мибодзин» – черной вдовой, никогда не показывающей лица. Это неплохой статус. По крайней мере, лучший, чем у бесправной жены. Я выжила лишь благодаря своему дару и бабушкиным деньгам. И даже стала известной. И не только в Японии.

– Почему вы вернулись?

– По семейным делам. Пять лет назад в пожаре погибли родители. Полагаю, к этому был как-то причастен мой брат. Он тоже был там, но остался жив, лишь немного обгорел и… повредился рассудком. Супруг тогда не отпустил меня в Россию на похороны. Сказал, что теперь он – моя семья, и нет смысла скорбеть о прошлой жизни. Бабушка написала мне о произошедшем, о том, что брат определен в дом для умалишенных. Втайне от мужа я иногда передавала деньги на его содержание. Но писать ему было бесполезно. Он не отвечал. А месяц назад, в марте, бабушка сообщила, что брат скончался и оставил для меня какие-то бумаги. Я быстро собралась и приехала.

– Что за бумаги?

– Простите… Это личное. Оно не имеет отношения к вашему делу.

– Это я сам решу. Какая больница?

– Алексеевская.

– Где вы узнали о смерти Дарьи Васильевны?

– В гостинице, в «Метрополе». Петя позвонил мне.

– Тот самый Петя, которого вы подозреваете в ее убийстве?

– Я зря это сказала, Дмитрий Александрович. Вы загнали меня в угол своим внезапным вопросом, и я оговорила Петра, не подумав. Он хороший человек, у него не было мотива.

– А у вас?

– Ни малейшего. Только благодаря бабушкиным деньгам я смогла выжить. У меня не было причин желать ей зла.

– Она ведь могла помочь вам тогда, разве нет? Вступиться, надавить, отправить вас в Европу, а не в постылое замужество?

– Вы хорошо ее знали, Дмитрий Александрович?

– Не очень. Встречался несколько раз.

– Вам не показалось, что она догадывается о некоторых трагических событиях наперед, но предпочитает не вмешиваться?

У Мити перед глазами сразу же возникла прошлогодняя сцена в театральном буфете. Определенно, у старушки Зубатовой были какие-то сведения о Визионере или его жертвах, но она предпочла оставить знания при себе, делая лишь пространные намеки.

– Она всегда поступала так, как считала нужным, – прочитала магесса ответ по Митиному лицу. – Я не виню ее за это. Я не стала бы той, кто я есть. Может, моя жизнь была бы счастливее, сложись все иначе. Но я не жалею и не держу на нее обиды.

– А ваш слуга, Нобуо? Насколько я понял, он очень предан вам.

– Это так.

– Он знает вашу историю.

– Знает, вы правы. Я доверяю ему, он не бросил меня в самый трудный момент. Если бы я приказала убить кого-то, он бы сделал это, не задавая вопросов. Но я не просила, клянусь.

– А он сам? Может быть, ваш Нобуо возжелал справедливости, как он ее понимает? Я читал, что жажда возмездия для японцев довольно… типична. В любом случае мне необходимо с ним поговорить.

– Хорошо. Я отправлю его в полицию как можно скорее.

– Так что же… Если не Петр Хауд под подозрением, то кто, на ваш взгляд? У кого был мотив?

– Это так сложно – обвинять кого-то.

– Вы умная женщина, мадам, я же вижу. Озвучьте свои предположения. Кузена Лазаря, несмотря на неприязнь, вы все-таки исключили из списка?

– Он скользкий человек. Возможно, вам он представляется балагуром и веселым авантюристом. Что ж, затея с неживой собакой кому-то и вправду может показаться смешной. Но, зная область его интересов, как вы думаете, ограничился ли он только мертвыми животными?

– Вы… Нет, это невозможно. Это запрещено во всех цивилизованных странах.

– Африка – уникальный континент, не во все уголки которого добралась цивилизация. А у Лазаря острый ум, способный завести его на опасные тропинки.

– Вплоть до убийства?

– Не могу исключить. Мы давно не виделись. Он сильно изменился. Не скажу, что в лучшую сторону.

– Хорошо. Но если пока не брать в расчет господина Зубатова, то кто это мог быть?

Мадам снова надолго задумалась.

– Магистерий. Совет Восьми, – наконец шепотом произнесла она.

– А вот это мне и вправду кажется смешным. Вы их боитесь? Этих тщедушных бюрократов?

– Они опаснее, чем представляются. Я знаю, они выслеживали бабушку, когда она отошла от дел в столице и переехала в Москву. Она всегда их высмеивала и называла старыми п… Не рискну повторить этот нелестный эпитет. В ее устах это звучало иронично, а в моих будет просто непристойно. Магистры не столь безобидны. У них широкие связи.

– Им нужен родовой зубатовский перстень?

– Думаю, да. Они любят прибирать к рукам мощные артефакты. Я бы на вашем месте была очень осторожной. Если это сделали они… Хотя я сомневаюсь, что они смогли подчинить перстень. Если бабушка по неизвестной мне причине завещала его вам, они будут охотиться за вами.

– Да я буду только рад, если убийца сам на меня выйдет. Меньше работы.

– Не шутите со стихиями, – нахмурилась мадам Сима. – Я вижу, вы воспринимаете это все как игру, интересную головоломку для ума. Поверьте, кольцо не принесет вам ни счастья, ни удачи, ни даже долголетия. Это опасная вещь в неумелых руках.

– Забавно, что ваша бабушка доверила самое ценное именно неумелым рукам. А не вам, например.

– Лет десять назад я была бы счастлива обладать этим артефактом. Не скрою, я мечтала о нем с детства – и надеялась, что он достанется мне. Теперь же я понимаю, насколько это тяжкое бремя. Но если понадобится, я буду готова избавить вас от него. Я справлюсь с кольцом, хотя, признаться, не горю желанием видеть его снова.

– Отчего же?

– Я много лет не была в России и вот вернулась. Честно говоря, магический фон здесь и правда никудышный, тут Лазарь прав. Но знаете… Я в кои-то веки могу свободно дышать.

Магесса вскочила и наклонилась над водой, облокотилась на перила.

– Вдохните! Ну, вдохните же! Чувствуете?

– Чувствую, что пруд не чищен, а зимой вокруг него выгуливали собак, которые оставили немало… сюрпризов.

– Эх, мужчины… – покачала головой мадам Сима. – Вы не поймете, что значит дышать полной грудью, ощущать ветер, солнце, весну, свободу… Что значит быть почти обычной женщиной – без давящей тяжести дара.

– А как же проходят ваши сеансы спиритизма? Без дара?

– Дмитрий Александрович, все мы как-то превозмогаем сложности. В силу своих способностей и талантов. Я полагаюсь лишь на себя. Так и выживаю. Ой, смотрите, утка прилетела! Кажется, у меня еще осталась горбушка хлеба.

Мадам Сима неловко наклонилась, роясь в сумочке, и синий бархатный ридикюль упал на грязные доски.

Митя среагировал быстрее и присел, чтобы его поднять. И тут же в деревянную балку – ровно в то место, где секунду назад была голова сыщика, – с хрустом вонзилась стрела.

Хвостовик ее, украшенный красными перьями, слегка покачивался.

Часть 2

Шкаф со скелетами

Глава 1,

В которой со всех сторон ощущается дискомфорт

Оказывается, очень удобно приходить к завтраку первой: тихо, спокойно, никто не мешает. Софья с удивлением оглядела пустую столовую, налила себе чаю и развернула «Московский листок».

Конечно, когда бываешь в редакции каждый день, то примерно представляешь себе, что будет в свежем номере. Видишь, как готовятся материалы, как они немилосердно сокращаются главредом или переписываются. И даже можешь мельком взглянуть, как будут выглядеть статьи, когда секретарь относит редактору очередные гранки.

Тем не менее Соня каждый раз читала газету с любопытством, чувствуя, что и сама приняла в ее выпуске пусть небольшое, но участие.

Сегодняшний номер был интересным. Первую страницу открывал большой репортаж о юбилейном заседании Общества борьбы с туберкулезом «Белая ромашка». Потом шел подробный отчет о животноводческой выставке. «По отделу кур большая золотая медаль присуждена И. Т. Царькову за кур лангшан»[16], – прочитала Соня.

В этот момент кухарка Варя стукнула о скатерть тяжелое блюдо с жареными куриными ножками. Соня посмотрела на них поверх газеты.

– Варежка, а какой породы эти куры?

– Да кто ж их разберет, Сонечка? Московские худосочные. Совсем жилистые стали, токмо в суп и пригодны. А говядина нынче по цене золота.

Варя, тихо причитая, ушла на кухню.

«По группе козоводства большие золотые медали присуждены С. А Швецовой за козла Али и козу Психею, – продолжила Соня. – Отдельным призом награждено Никитское кролиководство – за кроликов породы шампань и гаван-на».

Ну что за мода – давать породам животных такие претенциозные названия? В Сониной голове тут же нарисовался образ пушистого золотистого кролика, который, развалившись в кресле, курит толстую сигару. М-да…

К моменту, когда Соня дошла до объявлений на последней странице, к завтраку спустилось остальное семейство Загорских. Папа тут же уткнулся в «Биржевые ведомости», а матушка поздоровалась с некоторым удивлением, но, к счастью, не прокомментировала Сонин ранний подъем.

Автошины «Елка» фабрики «Треугольник»… Туссолиновые лепешки от кашля… Гигиенические резиновые изделия Ж. Руссель…

Самое интересное Соня оставила напоследок – публикующийся по главам исторический роман «Приволжские дьяволы». В новом продолжении как раз начинались драматические события:

«– Надо-быть, разбойник, – высказала свое предположение Ксения. – Не удалось на дороге вас захватить, так сюда, в парк, забрался.

Пашенька в испуге до боли стиснула ея руку. Она была бледна и сильно дрожала.

– Зачем я ему? – отстранившись немного, вдруг спросила она.

Ксения не нашлась что ответить. Каждый разбойник в ее представлении был грабитель, а взять у княжны, кроме серег, было нечего…»

– Кхм, кхм, – послышалось вдруг деликатное покашливание.

– Да, мама?

– Я бы хотела сделать объявление для всей семьи, – многозначительно произнесла Анна Петровна.

Папа тут же опустил газету. Соня нахмурилась. Не к добру такое начало.

– В конце недели к нам приезжает моя тетушка из Петергофа…

– Тетя Кадди? – послышался испуганный шепот с места, где сидел младший брат Лелик.

– Алексей, не тетя Кадди, а Леокадия Павловна Томилова. Тебе уже не четыре года, пора выучить.

– Она к нам надолго? – спросила Соня.

– Вероятно, визит будет длительным. Тетушку утомил северный климат. Она рассчитывает поправить здесь здоровье и посетить местных врачей. А если и это не поможет – потом уехать на воды, к морю.

«Почему бы ей сразу не поехать на курорт?» – недоуменно подумала Соня.

С Леокадией Павловной она последний раз виделась три года назад, в тетушкином петергофском доме, где семья Загорских гостила в течение недели.

Казалось, эта неделя не закончится никогда.

Столицу тетушка разлюбила, полагая, что в Санкт-Петербурге и воздух стал грязен, и публика столь же засалена как обликом, так и помыслами: «Невозможно жить стало от этих переселенцев с окраин империи. Понаехали как к себе домой. Ни манер, ни воспитания. Нет, приличное общество теперь живет за городом».

К сожалению, о манерах и воспитании Леокадия Павловна знала слишком много, поскольку всю жизнь посвятила обучению барышень в Смольном институте благородных девиц. Выход на пенсию слегка умерил ее педагогические навыки, но, как выяснилось, лишь до появления на горизонте подходящей кандидатки.

Барышня Софья Загорская тогда оказалась образцовой претенденткой, хотя совершенно этого не желала.

«Софья, ты снова без корсета? Не сутулься, после обеда повторим упражнения для осанки».

«Прогулки в парке разрешены только парами. Одной ходить неприлично».

«Кройка и шитье – наиважнейшие навыки для воспитанной девушки. Твой шов ужасен. Надо переделать».

«Прическа должна быть гладкой, без торчащих локонов. Ты же не “мовешка”[17] какая-нибудь».

«Книги для барышень стоят на левой нижней полке. Настоятельно советую брать только оттуда».

Книги с «особой» полки потрясли Соню более всего остального. Она взяла там «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго, намереваясь провести вечер за интересным чтением. И через несколько страниц обнаружила замазанные чернилами строки. Потом еще несколько. И еще…

Удивленная Соня подошла к тетушке за разъяснениями. Та ответила вялой улыбкой: «Разумеется. Там скрыто все, чего тебе знать пока не следует. На понимание сюжета это никак не влияет».

Соня молча вернула книгу на полку и больше ничего оттуда не брала. Интересно, у тетушки в детских сказках тоже самые драматические моменты замазаны? Будет ли Колобок съеден Лисой или маленький читатель никогда об этом не узнает?

Будь Соня постарше, она бы смогла дать вежливый отпор, но тогда ей было всего четырнадцать, и на третий день таких воспитательных мер она просто сбежала на кухню – с книгой с «запретной» полки.

Сладкое в доме Томиловых выдавалось лишь за хорошее поведение, которого Загорская-младшая, увы, за эти дни не показала. Ну и ладно. С прислугой Соня всегда могла найти общий язык, а ассортимент вкусностей на кухне гораздо больше, чем тот, что подается к обеденному столу.

После Сониной «забастовки» Леокадия Павловна переключилась на воспитание Лелика. Видимо, этот нравственный опыт крепко засел в его голове, если спустя три года брат вспоминает тетю с таким ужасом.

С другой стороны, ничего страшного этот визит не предвещает. Вряд ли они с тетушкой будут часто пересекаться. Соня уже взрослая, у нее учеба и работа, свободного времени почти нет. А Леокадия Павловна может планировать свои дела, как пожелает, и ходить, куда ей вздумается.

– Софья, я очень на тебя рассчитываю, – выразительно сообщила Анна Петровна.

– О, не стоит волноваться, мама. Я помню, что у тетушки не самый простой характер, но при моем плотном графике мы с ней почти не будем встречаться.

– Вообще-то я надеялась, что вы как раз проведете больше времени вместе. У Леокадии Павловны намечено много визитов, а у меня совершенно нет возможности ее сопровождать. Алексея надо готовить к поступлению в гимназию, а он почти не говорит. Не представляю, как он будет учиться. Я могу положиться на твою помощь?

– Я… Мама, я бы с радостью, но у меня же университет. И редакция. И Митя. И друзья еще есть…

– Софья, милая, иногда надо отложить личные дела ради семьи. Так ведь, Коля?

– Да-да, – рассеянно ответил Николай Сергеевич. – Соня, мама права. Боюсь, придется немного пересмотреть свой график. Разумеется, ты не должна жертвовать учебой и стажировкой в редакции, но развлечения, встречи с друзьями, с молодым человеком… Боюсь, придется на время их сократить. Мадам Томиловой нужна поддержка, и мы как родные люди должны ее оказать.

С отцом Соня не спорила никогда.

– Конечно, папа. Вы можете на меня рассчитывать.

– Вот и славно, – улыбнулась Анна Петровна. – Полагаю, Софья, общение с тетей пойдет тебе на пользу. Я считала, ты уже выросла из подростковых шалостей. Но эта последняя ребяческая выходка на спиритическом сеансе…

– Мама, это же просто риторический прием. Безобидная словесная провокация.

– Некоторые высказывания не так безвредны, каковыми кажутся. А излишнее вольнодумство – путь к анархии. Впрочем, тетя Леокадия объяснит это лучше, у нее все же богатый педагогический опыт.

Соня покидала столовую со смешанными чувствами. Может, тетушка за три года немного изменилась? Стала добрее, спокойнее? Сама Софья точно преобразилась за это время. И уже не будет позорно сбегать на кухню от нравоучений. Нет, с тетушкой надо общаться как и подобает взрослому человеку: спокойно, рассудительно, вежливо. С учетом возраста и физического состояния пожилой дамы.

Может, спросить совета на дискуссионном кружке? Так, гипотетически. Мол, как разговаривать с не очень приятными людьми, если обстоятельства вынуждают быть с ними вежливой? Наверняка найдется подходящее решение.

* * *

– Соня, летучка! Нельзя опаздывать!

– Бегу, бегу!

Сотрудники редакции «Московского листка» спешно хватали блокноты и неслись к кабинету главного редактора. Летучки в газете проводились ежедневно: там обсуждался завтрашний номер, который поздно вечером уходил в печать, а также планы на ближайшие дни. Главред Валерий Сергеевич, хотя и слыл лояльным начальником, опозданий не любил, так что Соне поневоле пришлось подстраиваться. И все же на летучку она забежала последней, прикрыв за собой дверь и усевшись на стул у дальней стены.

Отдел писем на этих совещаниях, увы, фигурировал редко. Но послушать о том, что происходит, всегда было интересно. Правда, попав первый раз на такую встречу, Соня не поняла почти ничего. Журналисты произносили слова вроде бы знакомые, но в контексте беседы совершенно бессмысленные. Теперь, спустя месяц, Софья этот газетный жаргон выучила и уже понимала, что к чему.

Главред начал, как всегда, с политики:

– «Рыба» на городскую думу готова? Не стухнет?

– Давно уже готова. Они до полуночи опять засядут, даже править не придется. У них на повестке – поставки овса в город и субсидии обществу электрификации. Никакой интриги.

– А выборы члена управы?

– Тут да… Грибко или Приколотин. Пятьдесят на пятьдесят.

– Ну значит, в гранки сам ночью нужную фамилию втиснешь. И места побольше оставь, чтобы Приколотин влез, если ему посчастливится, а не только Грибко. Евгения Борисовна, любезная вы наша, простыню от русско-английского банка постелили на вторую?

– Затолкали, Валерий Сергеевич. Подвальчик только остался пустой слов на двести.

– А мы туда что-нибудь из зарубежья. Что у нас там за границей? Может быть, случилось что-то плохое? Это было бы хорошо.

– В Германии снова правительственный кризис. Из-за суммы репараций.

– Завтра канцлер уйдет в отставку? Нет? Тогда немцев – в подвал. И следи там. Как только серьезно зашатаются – на первую пойдешь. Сколько там с них теперь просят?

– Сто тридцать два триллиона золотых марок.

– Шикарно! Уже вижу на полосе эти цифры. Запиши, не забудь. Кстати, кто верстал первую полосу? Шапка опять съехала на брови, сантиметра на два.

– В типографии новый наборщик, он еще опыта набирается…

– Пусть на рекламе набирается! Лицо портить не дозволю, пока глазомер не откалибрует. Кстати, о лицах. Трофим Трофимыч, я просил вас делать заголовки на фельетонах поживее, поигривее. Юмореска про уличных брадобреев очаровательна, но почему снова такое унылое название? «Болотные цирюльники»… Это, право, никуда не годится.

– Но ведь они в самом деле обитают на Болотной.

– Вы слишком прямолинейны, Трофим Трофимыч. Надо что-то цепляющее, яркое… Вот! «Вам с пальцем или с огурцом?»[18] Отлично! Машенька, не надо краснеть. Впрочем, вы очень кстати покраснели. Все женщины будут краснеть и втихаря рвать газету из рук. Культура! Огурцы надо оттенить чем-нибудь изысканным. Что у нас?

– В Ясной Поляне открывается музей-усадьба Толстого, а на Садовой-Кудринской – дом-музей Чехова.

– Чехов поближе будет, делайте репортаж оттуда, а в Ясную Поляну можно летом съездить. Да и Книппер будет приятно. Говорят, она в «Осенних днях» хороша.

– Весьма хороша, Валерий Сергеевич.

– Сто лет в театре не был из-за этой работы. Все с вами, писателями, цацкаюсь. Кстати, о писателях… Гаврил Демьянович, вы доколе будете воду лить в свои тексты? Вы Льва Николаевича обчитались? Это ему уместно рассуждать про дуб на пятьдесят страниц. А ваш последний опус я, знаете ли, досуха отжал, и он полегчал сразу вдвое.

– Позвольте, Валерий Сергеевич, не согласиться. И вовсе это не вода. У меня каждая буква нужная.

– Я не за буквы плачу, а за суть. А ее в сухом остатке – полторы татары́. Я вам, Гаврил Демьянович, в следующий раз хвосты буду рубить. Прямо на полслове. Краткость – сестра. Уплотняйтесь. Вон с Матвея Волка берите пример. Все по делу, без пустословия. Как там наши шахматисты, Матвей?

– После десятой партии пока две победы у Капабланки.

– Ах, зараза кубинская! Ладно, я пока еще верю в реванш Ласкера. А в Москве есть что-нибудь интересное по части спорта или техники?

– В эти выходные на Ходынском поле ожидается старт перелета через Атлантику. И пилотировать машину будет авиатриса – некая барышня Нечаева.

Соня при этих словах будто очнулась. Точно! Полина же говорила на днях, что закончила строительство аэроплана и скоро будет стартовать. Неужели ТАК скоро? Как же быстро летит время.

– Великолепно! Вот это по-нашему. Будем первые – всем утрем нос. Да к тому же с авиатрисой, а не каким-то престарелым авиатором. Матвей, с тебя большой репортаж и эксклюзивное интервью.

– С интервью, боюсь, может не выйти. Эта Нечаева, говорят, барышня дерзкая и острая на язык, а журналистов совсем не жалует.

– Кажется, я могу с этим помочь, – подала вдруг голос Соня и немного удивилась своей смелости.

– Неужели? – Валерий Сергеевич поправил очки.

– Я хорошо ее знаю, – подтвердила Соня. – Думаю, мне она в интервью не откажет. Уверена. У нас будет эксклюзив.

– Прекрасно! Матвей, возьмешь барышню Загорскую под крыло, поможешь. Репортаж сделаете вместе. Так, что у нас по преступным хроникам?

– Вчера из ломбарда на Неглинной вынесли несгораемый шкаф весом двадцать пудов… – начал криминальный репортер Чижов, но Соня его уже не слушала.

Атлантический перелет! С одной стороны, Софью переполняло чувство гордости за подругу и за то, что ей, стажерке, доверили сделать репортаж самой (ну почти). А с другой, она вдруг осознала, что Полина совсем скоро улетит за океан. Надолго. Возможно, до конца лета.

И это понимание отчего-то было мучительным. Как было бы хорошо, если бы друзья всегда оставались рядом. Но Полина шла своей дорогой. Точнее, летела.

Усевшись за свой рабочий стол, Соня привычным жестом придвинула стопку свежих писем. Сверху, как всегда, лежало очередное литературное послание от Непейкова. Его она отложила в сторону. А под ним обнаружился конверт, надписанный знакомыми кругленькими буквами. Ага. Загадочный Н.

С того самого первого письма у них завязалась переписка, в которой Софья успела представиться и немного рассказать о себе. Эта прямота, кажется, возымела действие на собеседника, который тоже стал откровеннее, хотя по-прежнему не раскрывал ни своего имени, ни пола.

Соня вскрыла конверт латунным ножичком:

«Здравствуйте, Соня!

Надеюсь, дела ваши идут своим порядком, а вы пребываете в добром здравии.

В прошлый раз вы писали про Московский зоосад и приют для брошенных зверей. Это так интригующе. Вы умеете интересно рассказывать, так что мне тоже захотелось посмотреть на всех этих животных.

Мне, увы, немного довелось их увидеть в своей жизни. Помню, маленьким ребенком меня привели в сарай, где была крольчиха со своим выводком. Крольчата были такие очаровательные и пушистые. Мне дали в руки одного. А потом… Я не знаю, что произошло. Меня захлестнула такая волна любви и нежности к этому маленькому существу. Все эти чувства вмиг выплеснулись наружу, как… неукротимый вихрь. И маленький кролик умер прямо у меня на руках.

Больше меня к животным не подпускали. Дозволялось лишь смотреть на них издалека. Козы, помнится, мне очень нравились. У них очень странные глаза, не находите? Этот прямоугольный зрачок кажется мне загадочно парадоксальным…»

Соня дочитала письмо и задумалась, отламывая кусочки от плитки шоколада, лежащей на столе.

Автор – барышня. В этом Софья была почти уверена. Немного найдется юношей, способных с таким умилением писать о пушистых крольчатах.

Погибший зверек… Соня представила себе в красках эту сцену. Маленькие дети часто не осознают своих действий и их последствий. Придушить крольчонка или котенка от безумной нежности – и такое, увы, случается.

Странно, что адресату не объяснили, что произошло, и просто оградили от всех животных разом.

И вторая странность. Кажется, Могислав Юрьевич называл на занятиях это явление диссонансом восприятия. Когда чувствуешь дискомфорт от столкновения в сознании конфликтующих идей, ценностей или реакций.

Точно. Противоречивые явления сталкиваются, и от этого возникает неловкость. Кролики и козы явно отсылают к деревне и сельской местности. А слово «парадоксальный» в этом контексте как можно объяснить? А слово «интригующе»? Кто же вы такая, любезная Н.?

Соня отломила еще кусок шоколада, пододвинула к себе чистый лист и написала: «Здравствуйте, дорогой Н.!»

Задумалась, скомкала лист, взяла чистый и начала снова:

«Здравствуйте, дорогая Н.!

Надеюсь, вы позволите так к вам обращаться, поскольку, хоть вы и не указывали свою идентичность, я почти уверена, что вы – барышня. А барышни всегда поймут друг друга… Если я же я ошиблась, невольно приписав вас к числу дам, прошу великодушно меня простить…»

Глава 2,

В которой возникают риторические (и не только) вопросы

– И таким образом окончание нашей беседы было несколько подпорчено этим… подарком, – резюмировал Митя, рассказывая коллегам о встрече с Аделаидой. – А ведь так хорошо все началось. Она поведала трагическую историю своей жизни, и я даже проникся к мадам искренним сочувствием – и тут это.

– Чертов везунчик! – восхитился Семен Горбунов. – Не пригнись ты вовремя…

– Полагаешь, это дело рук магессы? – спросил Лев Вишневский.

– Допускаю. Она, разумеется, отрицала причастность, ссылаясь на то, что попасть могли и в нее. Вполне может быть. Но, вероятно, мадам просто отвлекала мое внимание, а слуга тем временем сделал остальное. Он же японец. Я слышал, они до сих пор не признают огнестрельного оружия.

– А я читал, что японцы предпочитают мечи…

– Этого слугу взяли?

– Задержали в гостинице. Он уверяет, что не отлучался оттуда, но подтвердить это некому. Пока сидит в кутузке.

– Диковинная. – Мишка Афремов провел пальцем по красному оперению стрелы. – Арбалетная?

– Наши эксперты говорят, что да. Выстрел был где-то со ста метров. Они даже место определили. Там пригорок на опушке удобный, с него беседку хорошо видно. И дорога рядом. Подъехал, выстрелил и уехал незамеченным.

– Следы?

– Ничего конкретного. Собачники много натоптали, не разберешь.

– И все же – каков везунчик, а! – снова вклинился Горбунов. – Вот как тебе удается?

– Не думаю, что меня хотели убить, – возразил Митя. – Иначе на стреле была бы другая надпись.

– Alium reduc, – прочитал Вишневский выцарапанные на древке слова. – «Это предупреждение». Интересно, почему стрелок выбрал латынь?

– Универсальный язык, – пожал плечами Митя. – Им многие пользуются. Медики, юристы, похоронные агенты…

– Священники, – добавил Мишка.

– Магистры, – вставил Горбунов.

– И ученые, – завершил Вишневский.

– Ну вот. Полный набор. Считай, вся зубатовская семейка и Магистерий разом. Не думал, что придется так плотно с ними общаться… Но раз уж мы исключили из подозреваемых московскую шпану, остается искать среди близких убитой старушки.

– Странные они все…

– Такое чувство, что я сунул руку в осиное гнездо, и теперь его обитатели недовольно гудят и норовят куснуть то меня, то друг друга. Врут, хитрят, подозревают других в худших грехах, смешивают факты и сплетни. Кажется, я начинаю понимать Дарью Васильевну. Всю жизнь жалел, что рано остался без семьи, но, может, лучше никакой родни, чем такая?

– Ха, коли бы только у Зубатовых так было, – иронично заметил Горбунов. – Большая семья – это как… цирк. Гимнаст разжирел, у клоуна хандра, жонглер пропил реквизит, у акробатки внезапная беременность… А представление никто не отменял. И кто-то должен в этом шапито следить за порядком и объявлять нумера.

– Со знанием дела говоришь, – приподнял бровь Лев.

– А то! У меня четверо детей и пять внуков, шесть братьев-сестер и их многочисленные отпрыски. И это я еще не считаю всяких дядьев, кузенов, двоюродных и прочих.

В глазах Вишневского отразился ужас.

– Люблю их, родимых, – продолжал Семен. – Кого больше, кого меньше. Даже тех, у кого характер шибко поганый. А куда денешься? Семья. Ну, чего ты вытаращился так? Тебе не понять, у тебя вон только мама. Как ее здоровье, кстати?

– Не жалуется. То есть жалуется, конечно, но ее постоянные приступы ипохондрии никак не связаны с физическим состоянием. Здоровье у матушки, слава богу, отменное.

– Во-о-т… Она у тебя за всю родню отрабатывает. Сольно.

– Семен, я попросил бы так не выражаться в отношении моей матери.

– Ну пардонь, Лева. Оно ж в любой семье, видишь, не без заковырок.

– Хватит. – Митя понял, что назревающий спор пора прекращать. – Далеко ушли от сути дела. Семен, допрос японского слуги возьмешь на себя. У тебя вид грозный, глядишь, его это припугнет немного. Лев, на тебе оружейные эксперты. Выясни все что можно по стреле и арбалету. И запроси сведения по пожару пятилетней давности в доме Чуприяновых, там двое погибли. А Миша… Ты, Миша, поедешь со мной.

– Наконец-то! Сколько можно в присутствии торчать. А куда мы едем?

– В дом для умалишенных.

– Вот это шикарно!

* * *

– На Канатчикову дачу, значит, – хмыкнул шоффер служебного автомобиля и уверенно вырулил на Тверской бульвар. – И куда только служба не заносит.

– А почему больница называется «Канатчикова дача»? – спросил Мишка у сыщика.

– По местности. Там была усадьба, которой владел купец Козьма Канатчиков. Лет пятьдесят назад он продал эту землю городской думе.

– Под скотобойню, – вставил реплику шоффер.

– Именно, – кивнул Митя. – А в конце прошлого века было решено построить там новую больницу. Так что официально она – Алексеевская психиатрическая больница, а в народе по-прежнему – Канатчикова дача.

Будь на дворе лето, корпуса больницы сейчас бы утопали в зелени. Но не в середине апреля. Тем не менее Митя оценил масштаб огромного парка, окружавшего клинику, и даже не удивился отсутствию заборов. Сбежать отсюда было бы сложно.

На фоне черных древесных стволов краснокирпичные больничные постройки казались даже нарядными – в русском стиле, с зубчатыми вставками из белого камня и островерхими «кокошниками» наличников. А вот отсутствие решеток на окнах сыщика озадачило. Тут, видимо, много персонала? Или нет буйных пациентов?

Митины гипотезы развеял спустя десять минут главврач больницы Бруханский. Денис Денисович, грузный мужчина средних лет с аккуратной бородкой, принял полицейских в своем кабинете.

– Решетки? – удивился он. – Вашему ведомству они, конечно, привычнее, но здесь не тюрьма. Пациентов не стоит нервировать лишний раз. Так что мы нашли выход лучше – корабельные стекла. Позвольте, я продемонстрирую.

Доктор развернулся в кресле к окну, взял деревянный молоток и с размаха ударил по стеклу.

Оно даже не дрогнуло, а вот фикус на подоконнике нервно подпрыгнул.

– Видите! Три сантиметра толщины. Даже пуля не возьмет. Вы, разумеется, при табельном оружии, но проверять, пожалуй, не стоит.

– Впечатляет, – заметил Митя.

Дверь открылась, и в кабинет зашла пожилая санитарка, которую Бруханский несколькими минутами ранее попросил принести медицинскую карту умершего пациента и брата мадам Симы – Вадима Чуприянова.

– Спасибо, Ольга Семеновна, – кивнул доктор, подтягивая к себе пухлую папку и развязывая на ней тесемки.

– Вы не могли бы попросить Ольгу Семеновну проводить моего коллегу в палату, где лежал Вадим Юрьевич? – обратился к главврачу Митя. – Михаил сделает несколько снимков, поговорит с его… соседями. А мы пока тут с вами изучим документы.

– Отчего же нет, – согласился Денис Денисович. – Проводите юношу, будьте любезны.

Мишка с санитаркой ушли, а сыщик вместе с Бруханским погрузились в дело брата мадам Симы.

– Я хорошо его помню. – Доктор переворачивал листы и водил пальцами по строкам. – Сам вел Вадима Юрьевича как пациента. Несчастный человек. Трагичная судьба, трагичный конец.

– Как он оказался в вашем заведении?

– Переведен из клиники Боткина в феврале тысяча девятьсот шестнадцатого года, где проходил лечение от ожогов после пожара. Их врачи и обратили внимание на странное поведение молодого человека. Он бредил и твердил, что бесы заставили его играть с огнем. А учитывая, что следов умышленного поджога найдено не было, Чуприянова перевели к нам. Увы, опасения медиков оказались не напрасными.

– Каков был диагноз?

– Шизофрения. Зачатки симптоматики наблюдались и ранее, по рассказам родных. Но несчастный случай, видимо, послужил мощным катализатором, и болезнь обострилась.

– Он был буен? Опасен для окружающих?

– Поначалу да. Провел несколько недель в изоляторе. Но мы смогли подобрать неплохой комплекс препаратов в сочетании с электросудорожной терапией, и через год Чуприянов примирился со своей болезнью, даже нашел себе увлечение.

– Какое же?

– У нас есть несколько мастерских. Знаете, физический труд очень благотворно влияет на пациентов. Вадим Юрьевич увлекся переплетным делом. Видите ежедневник? – Бруханский кивнул на лежащий на столе толстый блокнот в синей кожаной обложке. – Подарок от Чуприянова на Рождество.

– Любопытно… Красавец и франт, богатый мот – и вдруг обычный переплетчик?

– О, вы не представляете, как причудливо меняются судьбы пациентов. Знаете, я ведь пишу монографию о тайных талантах. Большинство людей даже не догадываются о своей одаренности, пока их не поразит душевный недуг. Болезнь – это своего рода… спусковой крючок, клапан, который срабатывает и выпускает наружу все скрытые доселе способности. Это удивительное явление. Поразительное! У нас ведь тут живут музыканты, писатели, художники…

На последнем слове Митя скривился и даже не попытался скрыть этого.

– Простите, Денис Денисович, мне это совсем не кажется… потрясающим. Такой вид одаренности бывает крайне опасным.

Бруханский внимательно всмотрелся в сыщика, нахмурился и вдруг просиял:

– А я все ломал голову, откуда мне знакома ваша фамилия. Дело Визионера в прошлом году… Вы ведь как-то были к нему причастны?

– Как-то был, – вздохнул Митя.

– Точно! Боже мой, какой типаж, какое поле для исследований! Я ведь писал в газеты: такой уникальный талант не надо банально умерщвлять. Безусловно, природа его мании была немного губительна…

– Немного? Одиннадцать трупов!

– Ну да, ну да… Но, Диос милосердный, такой материал для изучения попадается нечасто. Так жаль, так жаль…

– Знаете, я с ним много общался и абсолютно убежден: каким бы сумасшедшим вам ни казался Визионер, он прекрасно осознавал, что делает и зачем.

– Именно поэтому я бы предпочел видеть его в этих стенах, а не в пеньковой петле. Дмитрий Александрович, человеческий мозг настолько сложное устройство, а мы в силах постичь лишь малую его часть. Игры ума подобных личностей – объект пристального изучения. Согласитесь, если мы просто будем казнить всех подобных «визионеров», медицина так и не научится распознавать их помыслы заранее и предотвращать пагубное воздействие.

Митя задумался.

– Пожалуй, вы правы. В тот момент мной двигало лишь желание возмездия. Я желал его смерти. И даже не думал о том, что подобные случаи могут повториться.

– О, я с бы с удовольствием расспросил вас о нем. Не сейчас, не в рамках нашей беседы, но когда-нибудь…

– Хорошо. Но теперь давайте вернемся к пациенту Чуприянову. Что послужило причиной смерти?

– Кровоизлияние в мозг. Аневризма. Патологическое расширение сосуда. Увы, наша аппаратура пока недостаточно совершенна, чтобы диагностировать такие девиации организма на ранних этапах. Как выяснил прозектор, аневризма давила прямо на центр удовольствия пациента, отчего он всю жизнь искал новых развлечений и не мог остановиться. Наше лечение приглушило симптомы, но сосуд продолжал разрастаться и в конце концов разорвался. Чуприянов был обречен с самого начала.

– Действительно трагичная судьба. Надеюсь, его пребывание тут в течение пяти лет было сносным? Его навещал кто-нибудь?

– Редко. – Бруханский перевернул еще несколько страниц. – Журнал посещений невелик. Раз в год, на день рождения, в августе, приезжала пожилая родственница – Зубатова Дарья Васильевна. Она же, кстати, вносила основные средства на содержание.

– Отлично. – Митя не переставая строчил в блокноте.

– Далее – молодая дама. Некая Литвинова Варвара Дмитриевна. Одно посещение, вскорости после поступления, в шестнадцатом году. Более не приходила. После… – Доктор спустился на несколько строк. – Священник. Отец Иларион. За два дня до смерти. На этом все. Была еще сестра, Аделаида Юрьевна, но она прибыла уже после того, как пациент скончался.

– Священник приходил лишь единожды?

– Да. У нас есть часовня, но Вадим Юрьевич ни разу не проявлял интереса к вере. Он попросил позвать именно этого священника незадолго до смерти.

– Вы знаете о сути их беседы?

– Тайна исповеди, – развел руками Бруханский. – Лишь им двоим известен предмет разговора.

– Я слышал, Чуприянов оставил для сестры какие-то бумаги?

– Верно. Письмо. Она забрала его.

– Вы ознакомились с содержанием?

– Нет. Конверт был запечатан. Не скрою, мы иногда просматриваем корреспонденцию, чтобы предотвратить недобрый умысел или организацию побега. Но если пациент мертв, это уже не имеет смысла.

– Что-то помимо письма?

– Полагаю, он предчувствовал, что ему осталось недолго. В последние дни был беспокоен, жаловался на головную боль. Он оставил просьбу для персонала: в случае смерти связаться с похоронным бюро «Тихий угол», которое возьмет на себя все хлопоты.

– Так и думал, – кивнул Митя. – Что ж, вы мне очень помогли. На этом, пожалуй, закончим.

– Рад был помочь. Но про Визионера не забудьте, прошу вас. Для меня это крайне важно – услышать рассказ живого свидетеля.

– Как-нибудь найду время.

В коридоре сыщик наткнулся на Мишку, вид у которого был шпионский и хитрый.

– Я такое увидел, – зашептал Афремов и потянул Митю за рукав. – Пойдем, покажу.

Они дошли до большой залы, которая, вероятно, служила местом отдыха или общественных занятий. Через стеклянные двери просматривалась вся комната, ярко освещенная солнцем. В ней находились около двадцати человек – кто-то играл в шахматы или лото, другие читали, слушали музыку на патефоне…

– Куда смотреть-то? – спросил Митя.

– Вон, у левого окна. Узнаешь?

Мужчина с окладистой бородой и длинными волосами стоял возле окна, обратив лицо к свету, и улыбался – тихо, безмятежно, благостно. И не переставая вертел в руках резиновый октаэдр.

– Это же… Павел Барышкин![19]

– Он самый, – подтвердил Мишка. – С начала года тут. Санитары говорят, на редкость добрый и обходительный пациент. Мухи не обидит.

– Барышкин-то?

– Я тоже сначала не поверил. Но это правда. Он совершенно изменился.

– Неужели надо сойти с ума, чтобы стать хорошим человеком?

– Ну, если…

– Это был риторический вопрос, Миша.

– Что это значит? – нахмурился Афремов.

– Значит – не требующий ответа.

– Чепуха какая. Если я покупаю пирожок, то отдаю деньги и взамен жду пирожок. Иначе сделка не закрыта. Риторика – на редкость нелепая наука. Так куда мы дальше?

– Ты можешь на службу возвращаться, а мне надо заехать к отцу Илариону.

– А можно мне с тобой? – мгновенно подскочил Мишка.

– Ну, твоя помощь там не требуется. Но если хочешь…

– Хочу!

– Ага. Кажется, я понял. Дочка священника, да? – усмехнулся сыщик.

– Это был риторический вопрос, – пробормотал Мишка и густо покраснел.

Глава 3,

В которой плещутся волны стыда и совести

Отец Иларион рубил дрова на задворках дома причта[20].

Рукава простой рубахи закатаны по локоть, длинные волосы стянуты на затылке ситцевой лентой, лоб покрыт испариной.

Хрусть!

Березовое полено разлетелось на две половинки с одного удара. Священник поставил на колоду новое и таким же четким замахом разрубил и его. Большая гора чурбаков вокруг извещала о том, что колкой дров отец Иларион занимается уже не менее часа.

– Диос в помощь, – подойдя ближе, вместо приветствия сказал Митя.

Священник молча кивнул и рассек очередное полено. Потом с размаха вонзил топор в колоду и выпрямился, утирая пот со лба.

– Впечатляет, – заметил сыщик. – Нечасто встретишь человека вашего статуса, который бы не гнушался простого физического труда.

– Любой труд во благо, – ответил отец Иларион. – Тяжелая работа дана нам для усмирения гордыни, дабы не возноситься тщеславием над прочими. Чем могу помочь?

– Заглянул уточнить кое-какие сведения. В марте вы навещали своего недавно умершего родственника Вадима Юрьевича Чуприянова в Алексеевской больнице. Это так?

– Истинно, – кивнул священник, неторопливо собирая и складывая чурбаки.

– У вас были близкие отношения с покойным?

– Не сказал бы. Это была единственная встреча за много лет.

– Для чего он хотел встретиться?

– Ради последнего причастия. Он сообщил, что предчувствует близкую кончину, и захотел исповедоваться. Никакой служитель церкви не откажет в такой просьбе.

– О чем он вам сообщил, вы, конечно, не расскажете?

– Тайна исповеди нерушима. Вы как сын священника знаете об этом не хуже меня.

– Просто хотел удостовериться. Знаете, в редких случаях конфиденциальные сведения могут быть разглашены, если они содействуют правосудию или способны предотвратить готовящееся злодеяние. Церковь оговаривает такие допущения.

– Не в этом случае, – сурово отрезал отец Иларион. – Наша последняя беседа с родственником Чуприяновым не содержала признаний подобного рода.

– Для меня этого достаточно. Еще вопрос: Вадим Юрьевич похоронен здесь, на храмовом кладбище?

– Да. Недалеко от Дарьи Васильевны. Там большой семейный участок.

– Благодарю за помощь. Хорошего дня.

Хрясть!

Очередное полено разлетелось на две половины.

Выходя из церкви, Митя увидел невдалеке знакомую фигуру в темном широком одеянии. Вера бросила на сыщика быстрый взгляд, отвернулась и перешла на бег, скрывшись среди храмовых построек.

Младший сотрудник Афремов уже поджидал возле автомобиля, беспокойно наматывая круги.

– Ну что, удалось пообщаться с барышней? – спросил сыщик.

– Нет, – буркнул Мишка. – Ничего не понимаю. В прошлый раз мы так приятно поболтали, сговорились увидеться еще. А теперь она сделала вид, что вообще меня не знает. Ну как так?

– Добро пожаловать во взрослый мир отношений, – сочувственно вздохнул Митя.

– У тебя, что ли, так же?

– Слава Диосу, нет. Но барышни, понимаешь, существа капризные. Непредсказуемые.

– Так посмотрела, как будто я ее обидел!

– Тогда извинись.

– За что? – возмутился Мишка. – Я ничего плохого не сделал!

– Неважно. Просто извинись и подари что-нибудь. Может, у нее день сегодня плохо сложился. Попытай удачи завтра.

– Чокнуться можно, – почесал Мишка рыжую голову. – И это называется взрослым миром…

* * *

– Помогите, Диоса ради! Пропал супруг! Пропал Петенька, кормилец! Извели мужа! Мошенники-проходимцы убили, обокрали, умучили, в темной подворотне бросили! Увезли в леса-болота!

Завывания Клары Аркадьевны Хауд были такими громкими, что Митя отодвинул телефонную трубку как можно дальше от лица. Причитания и крики неслись оттуда нескончаемым потоком. Даже Карась на столе сел очень прямо, вытаращил глаза и навострил уши. Сыщик выждал немного и гаркнул в ответ:

– Что случилось? Вы можете коротко и внятно объяснить?

– Все случилось! Сгинул Петенька, испарился, потерялся! Ох, разбойники его, наверное, в реке утопили! В новом костюме! Или в колодце! Или он в яму упал и разбился. Или…

– Стоп! Вы сейчас где?

– Дома я, одна-одинешенька с детьми-сиротами! Пошто Петеньку изверги уморили?

– Я скоро приеду, ждите, – перебил ее Митя и бросил трубку.

Ехать в «Тихий угол» сыщику не хотелось совершенно, но делать нечего. Если пропал один из ближайших родственников старушки Зубатовой – значит, дело принимает новый оборот. Что-то здесь нечисто.

В похоронном доме на Самарина обрушилась новая лавина слез и невнятных всхлипов от Клары Аркадьевны. Спустя пятнадцать минут Мите удалось выстроить более-менее ясную картину случившегося. Петр Алексеевич уже пару дней как не появлялся дома и на работе. А может, и три дня. А может, и не-делю.

«Да не помню я, он же такой тихий и незаметный! А у меня столько дел, столько дел! За всеми разве уследишь?»

Обнаружив внезапное исчезновение безгласного супруга, Клара Аркадьевна с присущей ей экспрессией нарисовала в голове самые ужасные и трагичные сцены произошедшего. В ее представлении Петр Алексеевич был похищен, ограблен, утоплен, раздет, увезен в лес, разобран на органы, съеден медведями, продан в рабство, заперт в темнице, в подвале, в притоне, в трюме корабля…

– В больницы и морги звонили? – оборвал полет ее фантазии Самарин.

– В морги? Я? Они ж обычно сами нам звонят. Вот с утра телефонировали из Таганского – очень хороший клиент образовался, чахоточник. Мы уже с родственниками обговорили все. Гроб кленовый, модель «Желанный покой»…

Митя вздохнул и невежливо ее перебил:

– Клара Аркадьевна, оставайтесь, пожалуйста, здесь и будьте на связи. Я займусь поисками вашего супруга.

– Вот и славно, вот и хорошо, – моментально успокоилась она и приняла обычный хозяйственный вид. – Вы уж постарайтесь, господин сыщик. И с бабушкой, кстати, тоже. А то нехорошо как-то выходит. Бегаете много, а все без толку. Кстати, я на вас в суд подала. Колечко буду оспаривать. Вам оно точно ни к чему, а я многодетная мать. Возможно, мать детей-сирот. Хотя лучше бы вы, конечно, Петеньку живым нашли. Надеюсь, костюм ему не порвали ироды. Новый совсем, месяц как куплен. Сукно английское, шерсть мериносовая, пуговицы медные. Вы за слушания не переживайте, вам наверняка компенсацию присудят…

Угроза судом Митю совершенно не взволновала. Возможно, потому что была виртуозно вбита Кларой Аркадьевной как гвоздь в крышку гроба – где-то между зыбучими болотами Подмосковья и овцами-мериносами. Не проблема. А вот пропавший Хауд – это проблема.

Самарин вышел на улицу, пытаясь выветрить свежим весенним воздухом весь словесный мусор, которым его щедро осыпала владелица похоронного бюро.

– Никак папеньку будете искать?

Сыщик обернулся и увидел одного из мальчишек-Хаудов – лет девяти. Потенциальный сирота стоял, деловито засунув руки в карманы слишком больших штанов и тем самым, видимо, удерживал их от позорного сползания вниз.

– Собираюсь, – ответил Митя. – А тебе что-то известно?

Мальчик смерил его оценивающим взглядом из-под лохматой челки и, не разжимая кулаков, подтянул штаны повыше:

– Может, и известно. Рупь дадите?

– А карманы не треснут?

– Ну не хотите – так не надо.

Митя порылся за пазухой и выудил оттуда гривенник и леденец в помятом фантике.

– Пойдет. – Ребенок деловито забрал и то и другое. – Винная лавка на Пятницкой. Папка там уже четыре дня обретается.

– Что ж ты матери не сказал, если знаешь?

Мальчишка пожал плечами:

– Нам любопытно было, когда она обнаружит. Мы ставки делали. Я продул.

«На редкость любящая семейка», – подумал сыщик, покидая похоронное бюро.

Винная лавка на Пятницкой с изящной вывеской «Лучшия крымския вина» была закрыта и выглядела заброшенной. Через пыльные витрины ничего внутри не просматривалось. Митя безуспешно постучал, осмотрел солидный висячий замок и обогнул здание в поисках черного хода. Таковой нашелся. Замок здесь оказался куда более простой и открылся с помощью отмычки.

Самарин прошел через служебные помещения, заставленные ящиками, и оказался в торговой зале. Петр Алексеевич обнаружился за длинным дубовым прилавком, где спал на полу в окружении армии бутылок – пустых и полных.

Выглядел Хауд рыхлым и дряблым, как забытый на столе скисший холодец, и вонял соответствующе. Судя по всему, в течение последних дней компанию ему составляли исключительно мускаты, рислинги, шардоне, совиньоны, мерло, кокуры и прочие дары южных полей, которыми так славится плодородный край Империи.

Митя присел рядом и осторожно потряс Хауда за плечо:

– Петр Алексеевич…

Тот выпустил изо рта большой слюнявый пузырь и громко захрапел.

– Петр Алексеевич! Проснитесь!

Хауд приоткрыл один глаз, посмотрел на сыщика мутным взором, повернулся на другой бок и захрапел еще сильнее.

Нет, без поддержки тут не справиться. Митя поднялся, окинул взглядом длинный прилавок и обнаружил на его краю телефон.

– Барышня! Номер 07—317, будьте любезны!

– У аппарата! – раздался через минуту в трубке неизменно бодрый голос доктора Шталя.

– Глеб, привет! Это Самарин. Ты мне нужен.

– Где труп? Куда ехать?

– Тут… как бы это сказать… Скорее, наполовину труп.

– Так мне его окончательно упокоить или вернуть к жизни?

– Рассчитываю на второй сценарий. Ты же все-таки медик.

– Прозектор. Ты это помнишь, надеюсь?

– Вас всех учили оказывать первую помощь. А мне сейчас больше не к кому обратиться.

– Адрес диктуй.

Шталь появился минут через десять – румяный, веселый и с маленьким чемоданчиком в руке.

– Ну, что у нас тут? О, какой прелестный образец дипсомании![21]

– Можешь что-то сделать? – хмуро спросил сыщик.

– Могу вызвать скорых медиков, и его отвезут в «Приют для опьяневших».

– Не вариант.

– Тогда сбегай через дорогу, в кабак, и возьми у них горячей воды.

Через несколько минут сыщик вернулся с чайником и застал Глеба возле похоронщика со шприцем в руке.

– Отлично. Кружку найди, – сказал Шталь, медленно нажимая на плунжер. Потом вытащил иглу из сгиба локтя и размотал резиновый жгут на предплечье Петра Алексеевича.

В принесенную кружку Глеб ссыпал какие-то травы и белый порошок, тщательно размешал, затем достал из чемоданчика большую резиновую клизму.

– Не паникуй, вливать будем перорально, – пояснил он, глядя на вытянувшееся Митино лицо. – Клизма новая. Вроде бы. Давай-ка эту жертву Бахуса у стены прислоним.

В четыре руки Петра Алексеевича подняли и усадили на пол.

– Фонарем посвети, не видно ни черта. Надеюсь, хоть в вену попал, – попросил Шталь, а потом звонко похлопал Хауда по щекам. – Просыпайся! Пей давай! – Сунул конец клизмы похоронщику в угол рта и сжал грушу.

Митя включил американский фонарик, отчего светлые кудрявые волосы Глеба вспыхнули на свету, а унылое лицо Хауда стало синюшно-бледным.

– Пей, пей, не филонь!

Петр Алексеевич приоткрыл глаза, в которых отразились легкий ужас и паника, а после покорно сглотнул. И еще. И еще. До тех пор, пока не выпил всю большую кружку отвара. Откинул голову назад, стукнувшись затылком о стену, затем длинно и протяжно выдохнул.

– Ну вот, молодец, – кивнул Шталь. – Дегидратация, знаешь ли, никого не красит.

– Что ты ему дал? – спросил Митя.

– Классический коктейль – аспирин и настой ромашки. Ну и глюкозу внутривенно. Сколько он тут?

– Думаю, дня четыре.

– Вовремя успели. Еще пара дней – и проспиртовался бы насквозь, даже бальзамировать не пришлось бы.

– И что теперь?

– Теперь ему надо проспаться и не пить ничего, кроме воды. Есть тут отдельный кабинет или каморка?

– Кажется, видел возле выхода.

– Ну, понесли тогда.

Вдвоем они подхватили Хауда за руки-ноги и перетащили в небольшую подсобку, где уложили на продавленный топчан.

Глеб окинул взглядом тесное полуподвальное помещение с одинокой тусклой лампочкой в центре потолка и небольшим оконцем у самого верха стены:

– Сойдет. Чайник ему оставь и пустое ведро. Разберется. Огня не надо, спалит еще к чертям весь магазин. С утра ему бы рассолу или кислого супа. Оклемается. О! Есть идея! Я сейчас!

Шталь метнулся обратно в лавку и принес чемоданчик, из которого достал пузырек с красноватой жидкостью и ватку.

– Что это? – удивился Митя.

– Так, перепало по случаю из довоенных запасов. Огневичка. Медсестры ею обморожения иногда смазывают. Но мы пойдем другим путем.

Глеб щедро намочил вату и начал размашисто выводить ею на стене какие-то буквы. Жидкость тут же высыхала, не оставляя следов.

– Не понимаю, – нахмурился сыщик.

– Сейчас поймешь. – Шталь вывел последнюю вертикальную черту и завершил жирной точкой. – Свет выключи.

Митя повернул тумблер, и в темноте на стене вспыхнули гигантские огненные буквы: «НЕ ПЕЙ ВИНА! Я ВСЕ ВИЖУ!»

– Не слишком ли… драматично? – поднял бровь Митя.

– Авось проймет. Пьяницу попугать полезно.

Самарин взял со стула пыльное покрывало и накрыл Хауда. Тот сразу же повернулся набок и сложил ладони, пристроив на них сверху обвисшую щеку.

– Что ж вы так пьете, Петр Алексеевич… – тихо проворчал Митя, нечаянно озвучив свои мысли.

– Чтобы забыть, – внезапно ответил Хауд, не открывая глаз.

– О чем забыть?

– О том, что мне совестно.

– Совестно… что?

Но Петр Алексеевич не ответил, а снова засопел.

Какой интересный поворот. Еще минуту назад сыщик намеревался позвонить Кларе Аркадьевне и вернуть несостоявшейся вдове почти живого супруга. Но теперь задумался. Нет уж. Подождет еще день. А с Хаудом стоит наутро еще раз поговорить. Так что Митя запер подсобку, положил ключ в карман и вернулся в лавку. Глеб еще был здесь и с видом азартного знатока осматривал винные стеллажи.

– Надеюсь, мне за спасение утопающего положена какая-никакая награда?

– Я бы не стал распоряжаться чужим имуществом… – засомневался было Митя. – Но Хауд уже столько выпил, что пропажи еще одной бутылки никто не заметит.

– Вот и я так думаю. – Глеб схватил с полки шампанское в золотой фольге с бесстыдно-розовой этикеткой. – У меня свидание вечером. Думаю, дама оценит. И тебя бы позвал с барышней для компании, но ты с тех пор, как влюбился, стал неимоверно скучен. Ну, бывай.

Запирая замок на двери черного хода в винную лавку, Самарин не переставал размышлять. Человек может уйти в такой долгий запой по двум причинам: от великой радости или от чрезмерного огорчения. На веселье этот загул не походил никак. Значит, причина иная? И почему же Петру Алексеевичу так стыдно?

Глава 4,

В которой за мишурой проглядывают истинные послания

В лавку на Пятницкой сыщик вернулся рано утром, прихватив из трактира напротив горшочек с кислыми щами и банку соленых огурцов, и ожидал встретить Хауда все еще мертвецки спящим. Но к Митиному удивлению, Петр Алексеевич сидел на топчане, завернувшись в покрывало, и при проявлении сыщика испуганно вздрогнул и распахнул страдающие глаза. Выглядел Хауд не лучше, чем вчера, а к обвисшему лицу добавились мешки под глазами. Но по крайней мере, похоронщик был в относительном здравии.

– Это вы? – хрипло произнес он.

– А вас это удивляет? Мы же вчера виделись.

– Не припомню, – помотал головой Хауд, и это простое движение, видимо, вызвало мучительную боль, потому что Петр Алексеевич застонал и схватился рукой за лоб.

– А что помните?

– Ангела, – драматически прошептал Хауд и поплотнее завернулся в плед. В глазах Петра Алексеевича блеснул безумный огонек.

– Понятно, – ответил Митя. – Значит так… Я вам лекарство принес. Примите, а потом поговорим.

Сыщик подтянул к топчану табурет, водрузил на него горшок с супом, открыл банку с огурцами и поставил рядом.

– О боже… – Хауд вцепился в банку двумя руками и стал жадно глотать, пока не выпил весь рассол. Потом схватил ложку дрожащей рукой и принялся громко хлебать суп. Бросил ее и приложился прямо к горшку, звучно чмокая. – Простите…

Митя махнул рукой, прохаживаясь по комнате. Через пару минут обернулся на протяжный вздох. Петр Алексеевич откинулся на стену. По его обвисшим щекам текли слезы.

– Спасибо вам. Вас не иначе ангел послал.

– Тот, которого вы якобы видели? – Митя убрал посуду на пол и сам уселся на табурет.

– Видел! Диосом клянусь, видел! Кудрявый такой, золотоволосый. Он мне нектар в горло лил и приговаривал: «Пей нектар, а то огонь сожжет».

«М-да, ангелом Глеба еще никто не называл», – усмехнулся про себя Митя.

– А потом он мне ночью явился, – продолжил трагическим голосом Хауд. – Огненной палицей своей на стене послание оставил.

– На этой? – показал рукой Самарин.

– На ней, – медленно и осторожно кивнул Петр Алексеевич. – Предупреждение. О последствиях пития.

– Послание – это хорошо, – одобрил Митя и закинул ногу на ногу. – Божественным посланиям надо доверять. Я ведь вас вчера спрашивал, хоть вы этого и не помните. Я спросил, зачем вы столько пьете, а вы мне ответили: «Потому что совестно». Так почему вам совестно, Петр Алексеевич? Ответьте не таясь, раз уж вас сам ангел предупредил.

Хауд глубоко вздохнул, закрыл глаза, утер слезу краем покрывала и ответил очень тихо:

– Совестно пить.

«Так, круг замкнулся, – подумал Самарин. – Рекурсия. Змея, пожирающая собственный хвост».

– Но все-таки должна быть какая-то более… глобальная причина? Вы что-то натворили? Что-то плохое?

– Ничего, – снова тяжко вздохнул Хауд. – В том-то и дело. Я ничего не натворил. Вообще ничего.

– Не поясните?

– Мне сорок три года. А я ничего в жизни не добился. Ничего из себя не представляю. Клара… Она прекрасная женщина и, наверное, по-своему меня любит. Но с делами в похоронном бюро справляется лучше. Я там не нужен, от моего слова ничего не зависит. Да она и с моей жизнью справляется лучше. Вот костюм, например. – Хауд распахнул покрывало, открыв изрядно помятую одежду. – Как вам?

– Нормальный костюм, – пожал плечами Митя. – Мериносовый, английский.

– А я льняной хотел. С искрой, – поник Хауд. – Она сказала, что это непрактично, и вообще, владельцу ритуального дома негоже выглядеть модным и счастливым. Вы не думайте, я не жалуюсь на супругу. Она замечательная жена и мать…

– Вот именно! У вас… необыкновенные дети. Можно заняться их воспитанием, раз уж на службе вы не к месту.

– Дети… Хотел бы я быть для них авторитетом, но они растут такими самостоятельными. Им не нужны мои советы. Я… я не знаю, кто я, понимаете?

– Не очень. А друзья, родственники, коллеги?

– Да какое там… – сгорбился Хауд. – Петя безотказный, Петя всегда всем поможет, у Пети можно занять и не вернуть… Нет у меня никого. Надо мной все посмеиваются. Даже бабушка подшучивала. Она ведь специально это сделала. Подарила мне эту лавку. Знала, что не удержусь.

– А вы не пробовали другое увлечение найти? Не столь опасное для здоровья?

– Вы никому не расскажете? – Хауд наклонился вперед и перешел на вкрадчивый шепот.

– Никому, – подыграл Митя.

– Я стихи пишу.

– Правда? Хорошие стихи?

– Почитать вам?

– Пожалуй не стоит. Я весьма далек от поэзии.

– Думаю, мои стихи не хуже остальных. Только их нигде не печатают.

– А это неважно. Вы, главное, пишите больше. Когда-нибудь и напечатают.

– Полагаете?

– Уверен. Это лучше, чем пить. А то вы себя совсем в могилу сведете.

– Я ночью тоже так подумал. Когда ангельское послание узрел. Ангел сообщил, что все видит. Знаете, я, наверное, пить брошу.

– Наверное?

– Точно брошу. Очень страшно было. Эти огненные буквы у меня до сих пор перед глазами горят.

– Всецело поддерживаю. А теперь собирайтесь, доставлю вас домой.

– Домой? – Петр Алексеевич снова уныло скрючился на диване.

– Именно. Я обещал вашей супруге вас отыскать. Она очень волнуется. И дети, кстати, тоже, – немного приврал Митя.

Хауд поднялся, покачнулся, скинул покрывало и вдруг застыл в растерянности:

– Что же я им скажу? Меня много дней не было дома.

– Я бы рассказал правду, – предложил сыщик. – Раз уж вы решили начать новую жизнь, почему бы не признаться начистоту? Уверен, вам и вашим родным станет легче.

– Мне страшно, – признался Петр Алексеевич.

В этот момент он как никогда напоминал безутешного бассет-хаунда, и Митя почувствовал себя крайне неловко – как будто был обязан сейчас погладить похоронщика по голове и жалостливо почесать за ухом. Взрослый человек же, а страдает на пустом месте.

– Разумеется, вам страшно. Откровенное признание всегда сделать непросто. Но я верю, что вы справитесь.

– Спасибо. – Петр Алексеевич подошел ближе и протянул руку. – Вы хороший человек. А Клара на вас в суд подала. Я с ней поговорю. Ей не нужно это кольцо, она просто действует из…

– …собственных корыстных интересов, – Митя пожал вялую ладонь. – Не надо. Пусть все идет своим чередом. Мне необходимо найти убийцу, артефакт меня не интересует.

– Хотел бы я помочь. Но я правда ничего об этом не знаю. Для меня эта смерть была потрясением.

– Я вам верю.

– Знаете… Приходите в среду на кладбище, в полдень. Будет бабушкин день рождения. Мы решили там собраться по-семейному, почтить, так сказать.

– Я не член семьи.

– Но вы были чем-то дороги Дарье Васильевне. Иначе зачем бы она включила вас в завещание?

– Клара Аркадьевна будет не рада…

– Ну и пусть. Я теперь новый человек и имею право на свое мнение.

Хауд отряхнул костюм, расправил худые плечи и попытался выпрямить сутулую спину:

– Теперь можно и домой ехать.

* * *

«Хинкали, – думала Соня. – Просто представляй в голове хинкали, а на звуки внимания не обращай. Вареное тесто не разговаривает».

Может, тесто и не разговаривало, а тетушка Леокадия Павловна Томилова уже с порога успела наговорить столько, что хотелось метнуться вверх по лестнице и закрыться у себя в комнате. Желательно до самого тетушкиного отъезда.

Перед каждым замечанием тетушка складывала губы «гузкой», отчего вокруг узкого рта собирались морщинки, и это до крайности напоминало Соне те самые хинкали, которые она однажды пробовала в Грузии.

И теперь Софья Загорская изо всех сил пыталась представить себе мясистые кавказские пельмени, мысленно отключив у тетушки звук.

Внутренний попугай замер с вытаращенными глазами, зажав в лапе горбушку хлеба и не в силах пошевелиться.

Брат Лелик застыл за столом в похожей позе. Анна Петровна пыталась непринужденно улыбаться. Пока у нее выходило неплохо, но, судя по нервным движениям пальцев, ломающих гренку, резерв самообладания непоправимо иссякал.

За три года «тетя Кадди» ни капли не изменилась. Напротив – стала еще более несгибаемой и бескомпромиссной.

А всего-то прошло двадцать минут. Двадцать!

О, как же повезло папе, которого с раннего утра вызвали на службу! И как не повезло Соне, Лелику и Анне Петровне, которые встретили гостью и теперь вместе завтракали.

Это надо уметь – похвалить что-нибудь так замысловато, что за этой мишурой не сразу разглядишь истинное послание:

«…М-да, боюсь, Москва так и останется милой пародией на столицу, несмотря на истинно деревенское тщание…

…Анечка, какое симпатичное на тебе платье. Я похожее младшей горничной недавно презентовала…

…С ума сойти, у вас на центральных проспектах до сих пор сохранились трактиры? Как занятно встретить пережиток времени прямо у стен древнего Кремля…

…Извозчик был остолоп, даже не спрашивай. Он не знает, что такое парадное. Кажется, в этом городе никто не знает…

…Да, я видела из окна ваш новый храм Диоса-Покровителя. Дивно! Прелестный образец среднерусского мещанства…

…Гурьевская каша на завтрак? Вы, однако, отважные люди, если совсем не обращаете внимание на соотношение сахара и жира с утра…»

Кухарка Варя слушала все это молча – бегая туда-сюда и озадаченно хлопая белесыми ресницами. Каждое новое блюдо водружалось на стол со все более громким стуком.

Видимо, Соня в какой-то момент все же дернулась, намереваясь сбежать из столовой, но вдруг поймала умоляющий взгляд матери.

В кои-то веки Загорская-младшая была солидарна со старшей. Поэтому опустилась обратно и обреченно откинулась на спинку кресла.

– Не сутулься, – тут же раздалось с места Леокадии Павловны. – И грудь так выпячивать тоже не следует, это неприлично.

«Что мне – разорваться, что ли?» – сердито подумала Соня.

«Думай о хинкали», – напомнил ей попугай.

– Итак, Софья… – Леокадия Павловна наконец отодвинула пустую чашку и уставилась на Соню выцветшими голубыми глазами.

Волосы у мадам Томиловой – фирменного медного цвета – были обильно разбавлены сединой и гладко зачесаны назад. Темно-синее платье намертво скреплено у высокого ворота желтой камеей. Осанка у тетушки была не в пример Сониной – как будто Леокадия Павловна когда-то давно проглотила черенок от лопаты, и он так и застрял в теле.

– Анечка сказала мне, что ты учишься, – продолжила она. – Это хорошо. Но я бы хотела ознакомиться со списком дисциплин. Чудно́, конечно, что Московский университет по недоразумению носит звание императорского. Впрочем, Елизавета Петровна была своенравной правительницей. И все же я сомневаюсь, что в бывшей аптеке[22] могут преподавать что-то полезное.

Соня поймала еще один умоляющий взгляд от матери и тоже начала ломать гренку на тарелке. Потом улыбнулась как можно вежливее и ответила как можно спокойнее:

– Конечно, тетушка. Как пожелаете.

– Сейчас мне, пожалуй, стоит отдохнуть. – Леокадия Павловна аккуратно промокнула салфеткой абсолютно сухие губы. – Дорога ужасно утомила. Как можно жить так далеко? Аня, ты распорядилась, чтобы постелили мои египетские простыни? Я надеюсь, комнату хорошо проветрили, не выношу пыли. С вашей прислугой, конечно, стоит провести беседу. Эти приборы не подходят к тарелкам, хотя завтрак с натяжкой можно назвать пристойным.

Варя при этих словах возмущенно надула щеки, грохнула на стол тяжелую тарелку с оладьями и нарочито громко извинилась:

– Сердечно прощения прошу! Деревенщина я криворукая, не взыщите, бога ради.

Леокадия Павловна приподняла брови на миллиметр и продолжила:

– Софья, в три часа мы с тобой поедем в Алексеевскую больницу. Их главный врач, как мне говорили, неплох по части нервных расстройств. Заглянешь ко мне в два пополудни, выберем подходящий наряд. Этот слишком… банален. Провожать наверх не надо, я сама найду дорогу. Спасибо за этот невзыскательный, но калорийный прием пищи.

Тетушка поднялась, не вынимая черенок лопаты из позвоночника, и вышла из столовой.

Соня тяжко вздохнула и в упор посмотрела на маму. Та механически потянулась к вазе со сладостями, достала трюфель и, порывисто сняв фантик, целиком отправила конфету в рот. Десерты Загорская-старшая позволяла себе лишь в исключительных обстоятельствах.

«Надо сказать Варе купить побольше сладкого», – подумала Соня.

Внутренний попугай сидел, подперев крылом щеку и трагически закатывая глаза.

Глава 5,

В которой чувствуется диссонанс восприятия

Сценку с барышней и хулиганом в темном переулке разыграли на последнем заседании дискуссионного кружка. Без имен и подробностей, как и обещал преподаватель Озеров. И вышло очень весело, а совсем не страшно.

Вначале барышню изобразила Лиза, а хулигана – граф Кобахидзе. Первая попытка оказалась неудачной. Лиза при виде «незнакомца» картинно упала в обморок. Граф не растерялся: ловко поймал обмякшее тело, уложил на софу. А потом так же невозмутимо забрал дамскую сумочку и ушел, насвистывая.

– Как вы можете! Вы же дворянин! – возмутилась Елизавета.

– Я хулиган! – ответил вошедший в роль Кобахидзе. – Вы, Лизонька, еще легко отделались.

Но сумочку вернул.

Следующим на нее вызвался «напасть» тихоня Фролкин. Лиза смерила «хулигана» снисходительным взглядом и вдруг пронзительно завизжала.

Так, что задребезжали чашки на столе, а Фролкин в ужасе закрыл уши.

– Браво! – захлопал в ладоши Озеров. – Так и быть, я засчитаю этот невербальный прием. Но учтите, в следующий раз вам могут закрыть рот прежде, чем вы закричите. Мадемуазель Загорская, не хотите попробовать? С господином Ильинским, например?

– Почему бы нет? – ответила Соня.

Гребец Ильинский подошел к ней со спины – вразвалочку, с ухмылкой на лице:

– Барышня… Постойте-ка…

Соня немедленно повернулась к нему, сложив руки на груди, и горячо произнесла:

– Слава богу! Как хорошо, что я вас встретила!

– Правда? Так это…

– Вы не представляете, какие опасные тут ходят люди! А вы хороший человек, я сразу поняла. С вами точно не будет страшно. Проводите меня, пожалуйста, до дороги, тут недалеко.

– Да я… Чего не проводить-то. – Ильинский подставил локоть, за который Соня немедленно ухватилась.

– Ну как? Задание выполнено? – спросила она.

– Удовлетворительно, – резюмировал Озеров. – Но сработает не со всяким типажом. Кто может объяснить, к какому методу прибегла мадемуазель Загорская?

– К методу диссонанса восприятия, полагаю, – ответил отличник Наум Сорин. – Она изначально исключила себя из амплуа жертвы, а Ильинскому навязала образ не нападающего, а защитника. Так что ему невольно пришлось войти в роль.

– Прекрасно, – отозвался Могислав Юрьевич. – Вы правы, у всех так или иначе внешний образ диссонирует с внутренним содержанием. Иногда это может быть вам на руку, поскольку ставит оппонента в тупик. Но и он может преподнести вам такую же каверзу. У каждого есть такие скрытые точки, воздействуя на которые можно заставить собеседника вести себя не по задуманному им сценарию. А точки у всех разные.

– Со мной бы такой метод не сработал, – надменно заявил Сорин.

– Разумеется. Ваше слабое место – не доброта, а ум и некоторая самоуверенность. Не спорю, вы очень начитанны. И потому вас легко подловить именно на этом.

Наум иронично дернул углом рта.

– Желаете-с заказать еще что-нибудь? – спросил подошедший официант.

– Мне, пожалуйста… пе… титс… фурс, – прочитала по слогам Лиза.

– Прошу прощения? – склонился официант.

– Не петитсфурс, а птифур, – нервно изогнув бровь, подсказал Сорин. – Последняя «т» не читается и «е» тоже.

– Французский мне всегда плохо давался, – вздохнула Лиза. – Как вы все эти правила запоминаете?

– Да там же все просто! Восемь пишем – четыре в уме…

– А-а… Значит, мне птифур де-лис…

– О боже, лучше я сам. Принеси барышне assortiment de petits fours – délice, praliné et truffe. Etvite[23], – снисходительно протараторил Наум.

– С ума сойти! – восторженно ахнула Лиза. – У вас произношение как у истинного парижанина.

– Я знаю, – важно кивнул Сорин. – Учитесь, Лиза. Это полезно. Так и быть, пирожные сегодня за мой счет.

– Вот об этом я и говорил, – рассмеялся Озеров.

– Вы, Могислав Юрьевич, сказали про скрытые точки, – вдруг тихо произнес Фролкин. – Что они разные. Я вдруг подумал… Это, наверное, глупая мысль…

– Мы здесь не ставим оценок и не выносим приговоров. Любое мнение важно.

– Нас тут восемь, и все разные. И стихий тоже восемь. И мне думается… Это как-то символично.

– А, я понял. Вам кажется, что каждый из нас воплощает одну из стихий, так? Это забавно. Конечно, такое сравнение сильно притянуто за уши, но тем не менее… Мне нравится ваша аналогия. Вы уже мысленно распределили роли?

Фролкин покраснел и схватил чашку с чаем, попытавшись спрятать туда лицо.

– Понятно. Ваше красноречие еще требует доработки. Тогда я сам. Следуя вашей логике, господин Ильинский – безусловно, Земля. Надежный, крепкий, спокойный.

– Ну, я такой, в общем-то…

– Вы, граф Кобахидзе, конечно, Огонь.

– О да! Говорят, в предках у нас были пламенные маги.

– У нас тоже! Воздушные! – вклинился княжич Щепин-Ростовский.

– Не сомневаюсь. Вы же вечные соперники, хотя друг без друга не можете существовать.

– Да ладно!

– Не очень-то и хотелось!

– Господин Фролкин, бесспорно, представитель самой безжизненной стихии. Не расстраивайтесь.

– Так и думал… – едва слышно ответил Фролкин.

– А мадемуазель Загорская, напротив, воплощение Жизни. Как и наша очаровательная Елизавета – олицетворение стихии Любви.

Лиза повела плечами и прикусила пухлую губу. Несколько дней назад они с Соней выяснили, что преподаватель Озеров все-таки женат, но Елизавету это нисколько не смутило: «Выкинь это из головы. Я просто безобидно флиртую, не о чем волноваться. И кстати, граф Кобахидзе пригласил меня в театр».

– Насчет господина Сорина как представителя стихии Мудрости, полагаю, возражений не будет. Ну а я… – развел руками преподаватель. – Озерову сам Диос велел быть Водой.

Соня, угощаясь птифурами, вдруг подумала, что заседания кружка начинают ей нравиться. Это было интересно, местами смешно, а иногда немного претенциозно, как сейчас. С другой стороны, в этих встречах чудилось что-то конспирологическое – как будто они стали членами тайного общества. Что ж, стоит признать: дополнительные занятия оказались не такими скучными, как она ожидала.

Однако при такой насыщенной жизни времени на расследование смерти старушки Зубатовой не осталось совершенно.

– Ну, пофантазировали – и хватит, – перешел на серьезный тон Могислав Юрьевич. – Вернемся на реальную почву. Впрочем, тема будет близкой к тому, что мы уже затронули. Слабые места и методы словесного воздействия на них. Это своего рода манипулирование. Кукловод дергает за ниточки марионеток, и они послушно выполняют нужные движения. То же самое можно делать и словами.

– О, так вы научите нас дергать за нитки? – оживился Кобахидзе.

– Я расскажу вам, как работают эти привязки и как их научиться их распознавать. А какая роль вам по душе – кукловода, марионетки, режиссера или зрителя, – выбирать вам. Все зависит лишь от ваших нравственных установок и мотивов.

– У меня самые бескорыстные намерения, – широко улыбнулся граф Кобахидзе и покосился в сторону Щепина-Ростовского.

– А у меня вопрос, Могислав Юрьевич, – решилась Соня. – Скажите, пожалуйста, а эти манипуляции могут быть неочевидными? Как бы не напрямую… Человек вроде как тебя хвалит, а на самом деле словно одновременно обесценивает. И считает, что все обо всем знает лучше. Конечно, он в солидном возрасте, но…

– То есть демонстрирует не агрессию и доминирование в чистом выражении, а в виде высокомерной иронии, так?

– Именно.

– Поздравляю, Софья, вам попался крепкий орешек – улучшенный образец перфекциониста нарциссического толка. У вас есть возможность избежать общения с ним?

– Боюсь, что нет.

– Что ж… Кто-то еще, может быть, сталкивался с похожим типажом? – Озеров обвел глазами группу.

– У меня бабушка похоже говорит, – отозвался гребец Ильинский. – Что-то вроде: «Один ты у меня, Дениска, хороший внук, даже в университет попал, хоть и звезд с неба не хватаешь». Сдается мне теперь, это тоже подвох был?

– А мой отец говорит, что в жизни главное не диплом, а чтобы на фамилию дверь открывали, – заявил Кобахидзе.

Преподаватель на последних словах едва заметно усмехнулся:

– Я понял. Проблема не единична. Господин Сорин, я уверен, вы уже определили общий знаменатель для всех трех случаев ваших одногруппников. Каков он, по-вашему?

Наум Сорин задумался на пару секунд:

– Возраст. Такое поведение более типично для людей старшего поколения.

– Верно. Хотя бывают и юные манипуляторы, но реже. С возрастом скверные привычки лишь усугубляются. Такие манеры встречаются у людей, облеченных властью и влиянием, а также у одиночек, перфекционистов, критиков, педагогов…

Соня покраснела и поспешила отхлебнуть горячий чай – как будто она от пара так зарумянилась.

– Бороться-то с этим можно? – спросил Ильинский.

– Можно. Но действуя методами оппонента: не напрямую и не напролом. Нельзя вступать в прямой конфликт – собеседник просто задавит вас авторитетом. Но нельзя также пассивно соглашаться, оправдываться или обижаться – это еще больше раззадорит противника. Ваша задача – вывести его на мягкий бой. Нужно аккуратно принять удар, «прокрутить» его и вернуть обратно, задев по касательной. Не выходить за рамки приличий, но дать понять, что в обиду вы себя не дадите.

– Да я никогда себя в обиду не дам! – Ильинский сжал кулаки, похрустев суставами. – Но бабушку бить…

– Бить не надо, – улыбнулся Озеров. – Следует словесно отзеркалить. Вежливо, со сдержанным юмором, с теплой иронией…

– О, я придумал! – оживился всезнайка Сорин. – Можно сказать: спасибо, бабуля, у тебя талант – похвалить так, чтобы сразу захотелось извиниться.

– Неплохо, но можно тоньше, – заметил Могислав Юрьевич.

– А где тут ирония? – озадачился Денис.

– Если с иронией не очень, попробуйте обезвредить человека через перевод в действие, в помощь. Например, сказать: «Ну не все же могут хватать звезды. А ты сегодня таблетки вовремя пила? Где они лежат?» Так вы перехватите инициативу, одновременно проявив заботу.

– Так… – нахмурился вдруг Кобахидзе. – Что-то я отвлекся. А меня почему включили в список? Мой отец так-то прав. Наверное…

– Наверное, – кивнул Озеров. – Если не считывать подтекст его заявления: «Все твои усилия – ничто без моей фамилии».

– Я сам поступил! Он не знал даже!

– Верю. Тогда не позволяйте обесценить ваши успехи. Играйте на его поле, но по своим правилам.

– У него с иронией тоже не очень…

– Тогда копируйте его вежливый и жесткий стиль, но не перегибая. Что-то вроде: «Если когда-нибудь мне откроют дверь просто по имени, без фамилии, – я буду знать, что не зря учился».

Сонин внутренний попугай, достав блокнотик и карандаш, строчил не переставая…

* * *

– А отдыхал он, стало быть, не один… – заключил Митя, осматривая кухню-столовую, в которой за столом, упав лицом на скрещенные руки, сидел мертвый мужчина.

Издалека его можно было принять за спящего. Прислуга, пришедшая утром, поначалу и приняла. Пока не потормошила нанимателя за плечо. И не огласила весь дом истошным воплем.

– Тарелка одна, стакан тоже, – с сомнением возразил Семен Горбунов. – Бутылка полная почти. Устал, видать, сморило его, вот и окочурился во сне.

– От усталости?

– Ну да. Кухарка говорит, что он часто допоздна задерживался. Инженер. Тяжелая, видать, служба у инженеров.

Служащему Преображенской водоподъемной станции Илье Федоськину было тридцать восемь. И нелегкая инженерная служба ему больше не грозила.

– Странно, что усердный служащий выбрал столь… игривое вино, – заметил Митя. – Шампанское из Нового Света. Я бы сказал, что это дамский напиток.

– Кухарка говорит, он большую премию ждал. Видать, дождался. И отметил на радостях.

– И где та премия?

Карманы мертвеца они уже осторожно обхлопали. Там было пусто. Двигать тело до приезда доктора Шталя не стали. Так что внутренний карман пиджака пока был не исследован.

Самарин аккуратно, за уголок, приоткрыл дверь буфета над раковиной.

– Ага.

– Что там?

– Сверху тарелка мокрая. И наспех сполоснутый стакан. Кстати, стакан инженера тоже помыли – под ним влажное пятно. И снова плеснули туда вина.

– Думаешь, кто-то хотел замыть следы?

– Не исключаю. И сдается мне, этот кто-то – женщина.

Митя внимательно осмотрел пустой стул возле трупа и вдруг потянул с сиденья что-то блестящее, зацепившееся сбоку за трещину.

– Для инженера слишком нарядно, не думаешь? – И сыщик показал Горбунову серебристую пайетку, похожую на рыбью чешую.

Инженера Федоськина погрузили в труповозку через полчаса. На воротничке его рубашки был смазанный след губной помады. Портмоне за пазухой пиджака не нашлось. Зато там обнаружилась визитная карточка увеселительного клуба «Четыре коня». Совсем новая.

– Давно хотел наведаться, – сообщил Митя, пряча находку в карман.

Покойная старушка Зубатова, как оказалось, не только была при жизни завсегдатаем клуба, но и владела в нем солидной долей, которая теперь перешла по наследству отцу Илариону Воронову. Вот уж действительно злая ирония.

Фасад клуба в Брюсовском переулке вызывающе пародировал знаменитый облик Большого театра. Те же монументальные колонны на входе – только расписанные немыслимыми яркими узорами. И та же вздыбленная упряжка лошадей на фронтоне – но без Аполлона и квадриги.

Коней, как и полагается, было четыре – белый, черный, рыжий и непонятной серо-зеленой масти.

Швейцар в ярко-желтой ливрее впустил сыщика внутрь и ушел в поисках администратора. Митя огляделся. Сейчас, в разгар дня, клуб был закрыт для публики. Внутри было пустынно и тихо, лишь где-то вдалеке тонкий женский голос выводил: «Купалинка, купалинка, темная ночка…» В ожидании сыщик начал рассматривать афиши предстоящих шоу.

Афиш было много. С огромными буквами и восклицательными знаками.

«Впервые! “Вятка”[24] против “Маяка”! Жесточайший стихотворный BATTLE[25] за главное место на Парнасе!» – гласила первая афиша.

На ней были изображены двое мужчин на площадке, напоминающей боксерский ринг. Один – светлый и кудрявый, второй – почти лысый. Противники скрестили пишущие перья наподобие шпаг и смотрели друг на друга с вызовом и азартом.

«Я бы поставил на лысого, – решил Митя. – Комплекция у него помощнее и мускулатура покрепче».

Сыщик задумчиво переместился к следующему плакату: «Джаз-банда Леонида Утесова представляет “Весеннюю феерию»”! Лучшие американские шлягеры и старые песни на новый лад!» На афише румяный парень плясал с дамой в розовом цилиндре, а за их спинами залихватски наигрывал оркестр.

На очередной афише была изображена грациозная танцовщица в греческом хитоне. Текст плаката извещал: «Школа пластического танца знаменитой Айседоры Дункан. Объявлен набор желающих. Девочки от четырех лет любого сословия».

А с четвертого плаката на сыщика смотрел… отец Иларион. Смотрел испытующе, будто прожигая взглядом. Лицо священника было нарисовано крупно, анфас и как бы выползало из окружающей его темноты. «НАДЕЖДА – ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО У НАС ЕСТЬ» – гласили гигантские буквы. И под ними шла надпись поменьше: «Не веришь? Приходи».

«Интригующе», – подумал Митя. Надо признаться, послание вкупе с проникновенным взором производило эффект.

– Здравствуйте. Это вы из полиции?

Сыщик обернулся и увидел нервного мужчину в серой тройке.

– Оттуда, – ответил Митя и достал из кармана захваченную из квартиры Федоськина фотокарточку. – Есть несколько вопросов. Не заходил ли в ваше заведение вчера вечером этот господин?

Администратор нахмурился.

– Прохор, подойди-ка! – крикнул швейцару и пояснил сыщику: – У него глаз наметанный, он всех помнит.

Прохор степенно подошел и посмотрел на фотокарточку:

– Был такой вчера. Новенький. Раньше его не видал. Не наша публика. Пришел незадолго до полуночи. А ушел рано, около часу ночи. На чай рупь оставил.

– Щедро дал, – прищурился Митя. – Выпимши был?

– Никак нет, вашбродь. Просто в благодушном расположении. И с барышней.

– Что за барышня?

– Так танцорка, из наших.

– Имя?

– Тут, вашбродь, я вам не помогу. Они ж все на одно лицо, крашеные шибко. И в париках.

Митя повернулся к администратору:

– И где сейчас ваши… танцорки?

– Так репетируют.

Как по заказу, дальняя дверь распахнулась, и в холл выбежала стайка девушек в коротких серебристых платьях. Самарин мысленно приложил найденную блестящую «чешуйку» к этим нарядам…

– А позовите-ка барышень к нам, – попросил он администратора.

Танцовщицы окружили их – веселые, озорные, щебечущие. Различить их и вправду было бы непросто – все примерно одного роста и сложения, густо загримированные и в одинаковых черных париках а-ля гарсон. Барышни перешептывались, хихикали и бросали искоса на сыщика взгляды из-под длинных ресниц. И сверкали коленками в блестящих чулках. Митя почувствовал, что еще немного – и начнет краснеть.

– Милые девушки, – начал он, и танцовщицы заулыбались еще сильнее. – Как я понимаю, у вас должна начаться репетиция. Все ли в сборе или, может, вы кого-то недосчитались?

По группе пролетел невнятный шепоток, и потом кто-то из задних рядов подал голос:

– Новенькая еще не пришла, Оксана.

– Почему мне не сообщили? – вдруг недовольно вклинился администратор.

– Мы думали, она позже появится. Просто опаздывает.

– И где живет эта Оксана? – спросил Митя.

Барышни объяснили. Сыщик записал. И через минуту серебристая стайка унеслась вдаль, цокая каблучками.

– А что, простите, произошло? – зашептал администратор.

– Не могу сообщить. Ведется расследование.

– Вы поймите, я волнуюсь. Вечернее шоу не отменят?

– Не думаю, – ответил Митя. – Можете открываться как обычно.

– Слава Диосу, – облегченно выдохнул мужчина.

– Кстати, хотел заодно узнать. – Сыщик кивнул на плакат с отцом Иларионом. – Довольно необычная реклама для вашего заведения. И как? Пользуется спросом?

– Необычайно! Знаете, мы поначалу тоже сомневались. Это ведь ему долю в клубе завещала Дарья Васильевна Зубатова. Она-то была дама современная, хоть и в возрасте. А тут священник. Другие владельцы ему сразу предложили выкупить долю. Хорошие деньги сулили…

– Отказался?

– Представьте себе – да. Сказал, что в репертуар вмешиваться не будет, но хотел бы два раза в неделю выступать со своим… номером. Я думал, будет провал, а оно вдруг так взлетело! Отец Иларион показал весьма незаурядный шарм и магнетизм. О да, магнетизм! Вы знаете, сейчас в моде все мистическое и таинственное. Спиритуалисты уже как-то приелись, а тут что-то совершенно новое. Загадочное, проникновенное и немного пугающее шоу. Барышни плачут и в обморок падают. Приходите посмотреть.

– Я… постараюсь. Как-нибудь, – пробормотал озадаченный сыщик.

– Обязательно приходите! Мы к нему вскоре добавим световые эффекты и музыкальное сопровождение. Будет сногсшибательный эффект!

«Диос Всемогущий, помыслы твои удивительны», – думал Самарин, покидая клуб.

Четыре вздыбленных коня на фронтоне мчались вперед и молотили копытами воздух – как будто немилосердно топтали прошлое.

Глава 6,

В которой кое-кто раскапывает тайну

В здании Сыскной полиции было на удивление тихо. Нет, сотрудники-то были на местах и в коридорах появлялись, но перемещались как-то быстро, молча и сосредоточенно.

Ни тебе постоянного трезвона телефонов за дверями.

Ни забористых ругательств из допросной.

Ни возмущенных пьяных криков из арестантской.

Ни привычных клубов дыма и анекдотов из комнаты отдыха.

И повсюду какие-то неприметные люди в одинаковых серых костюмах, которые сновали туда-сюда с бумагами. Вид у них был такой деловитый, что и посетителями-то назвать язык не поворачивался. Шастали как у себя дома.

– А что у нас в Сыскном происходит? – спросил Митя у подчиненных, добравшись до Убойного отдела. – Какие-то все… притихшие.

Горбунов выразительно кашлянул и прикусил ореховый чубук трубки – почти до хруста. А Вишневский так же выразительно на начальника посмотрел и ответил:

– Инспекция у нас. Из столичного Особого отделения.

– Точно! – спохватился Митя. – Ламарк же говорил, я забыл совсем. И что инспектируют?

– Все.

– И к нам заходили?

– Наведались, – кивнул Лев. – Можешь не волноваться, документы в порядке. Отчет я им заблаговременно составил и отдал. У нас придраться не к чему.

– Вот и славно, – расслабился Митя. – Скорей бы закончили и уехали, а то не по себе как-то. А Мишка где?

– В лаборатории, фотокарточки проявляет.

– Прекрасно. Так, к делам. Семен, танцорку из клуба нашли?

– Отыскали дуреху. Вместе с кошельком инженера Федоськина. Спужалась так, что сама во всем призналась, как на духу.

– Обчистить собиралась?

– Ага. Он в клуб пришел гульнуть, про премию ей рассказал, вон она и решила поживиться.

– Что в вино добавила?

– Снотворное. Ей какой-то добрый человек подсунул – капни, мол, инженеру в стакан, он и уснет. А она, дура, полбутылька вылила. Для верности.

– Глупость человеческая не знает границ, – заметил Вишневский. – И жадность.

– Молодец, Семен. Но теперь бы этого «доброго человека» отыскать.

– Ищем.

– Так, а что по допросу японского слуги мадам Симы?

– «Моя твоя не понимай», – развел руками Горбунов. – А он ведь русский знает, хоть и лопочет так, что не разберешь. «Не сутэряру, не гуряру, отэру сидэру». Видимо, и правда непричастен. По крайней мере, пока улик на него нет. Никто не заметил, чтобы он выходил из «Метрополя» в день, когда в тебя стреляли.

«Ловкий как обезьяна», – вспомнил Митя слова швейцара гостиницы. Третий этаж, витые решетки балкона, мог и по ним спуститься. Ладно, оставим пока.

– Что по оружию, из которого в меня пытались попасть?

– Стрела старинная, – пространно сообщил Вишневский.

– Средневековая?

– Тринадцатого-четырнадцатого века. Судя по звездообразному четырехгранному наконечнику, немецкая. А надпись выцарапана недавно. И кстати, от стрелы идет четкий воздушный фон. В отделе магической проверки замерили.

– Не иначе, кто-то прапрадедушкин магический арсенал откопал, – усмехнулся Митя. – Что за архаичная метода вообще? Нет чтоб из револьвера пальнуть. Робин Гуд косоглазый.

– На косоглазого пока доказательств не собрано, – напомнил Семен.

– Ну, нам известны кое-какие личности, мыслящие довольно архаично, – протянул Лев.

– Ты про Магистерий?

Вишневский моргнул.

– Эти скорее погребут меня под ворохом предписаний и циркуляров, чем возьмутся что-то делать руками. Хотя фон, да… В пекло их. Кстати, о пекле. О пожаре в доме Чуприяновых разузнал?

– Выяснил подробности, – ответил Лев. – Следов поджога обнаружено не было. Причиной возгорания явилось неосторожное обращение с огнем. Точнее, с протекшей керосиновой лампой. Огорчительная неприятность. К сожалению, Чуприяновы-старшие оказались отрезаны огнем и погибли. Пожар начался на втором этаже. Прислуга была внизу и спаслась, а огнеборцы смогли вынести из дома лишь обгоревшего Чуприянова-младшего.

– Понятно. Ты, Лев, поищи, пожалуйста, еще одну даму, некую Литвинову Варвару Дмитриевну. Она навещала Чуприянова в больнице. Как я понял, дама не старая, а вполне молодая и привлекательная.

Вишневский кивнул, одновременно строча в блокноте.

Несколько минут спустя Мишка принес в Митин кабинет пачку свежих фотокарточек. Сотрудник Афремов все-таки молодец – умеет пристально смотреть через видоискатель аппарата. Большинство фотографов просто делают оттиск бытия – как есть. А Мишка… Мишка что-то видит, ловит момент, когда человек становится сам собой, снимая привычную маску.

Вот мадам Сима: стоит, опершись ладонью на стену и приложившись лбом к руке. В позе нет наигранности – лишь усталость и безысходность. Спина сгорблена, никакого показного изящества. Где ее Мишка так поймал? Митя буквально ощутил, как Аделаида, услышав звук затвора фотокамеры, выпрямилась, вздернула подбородок и прошла мимо, надменно глядя перед собой…

Петр Хауд. Обычно унылый владелец похоронного дома на Мишкиной фотокарточке получился мечтательным и вдохновленным. Взгляд вдаль, рука подпирает обвисший подбородок, а лицо такое… как будто Петр Алексеевич где-то совсем далеко от повседневных забот. В дивном, красивом мире, где порхают бабочки и цветут магнолии.

Дочка священника Вера. А ведь и вправду красивая. Как Мишка это разглядел? Глаза ясные, глубокие, улыбка такая милая. Наверное, человек должен тебе очень нравиться, чтобы ты сумел увидеть красоту за самой неказистой внешностью. Да и так ли важна эта внешность? Когда любишь кого-то – он кажется самым прекрасным человеком на земле, несмотря на мнимые несовершенства, которые как раз и есть – лучшие достоинства.

Отец Иларион. Священник на фотокарточке выглядел… яростным и раздраженным. Интересно, что его так разозлило? Этого самоуверенного и благоприличного человека? Если раньше Мите казалось, что главный скрытый грех отца Илариона – скорее, гордыня, то по фотокарточке, несомненно, выходило, что гнев.

Лазарь Зубатов. В глазах археолога-некроманта явственно читалась зависть. Не черная, не злая, а такая… немного тоскливая и ноющая. Как будто Зубатов вдруг увидел иную версию себя, которая была счастливее и свободнее. Хотя откуда взяться поводам для зависти? У него же и так все отлично.

Кларе Аркадьевне, которая выглядела на редкость умиротворенной и спокойной, Митя уже не удивился. Значит, так…

– Миша! – Сыщик крикнул, не вставая из-за стола, через приоткрытую дверь, и в проеме немедленно показалась лохматая рыжая голова. – Поедешь со мной на кладбище? Сегодня зубатовские именины, семья соберется.

И добавил уже тише:

– Если хотел еще раз поговорить с барышней…

– Поеду, – покраснел Мишка. – Я подарок купил.

* * *

– Диос милосердный, ты видишь нашу скорбь из-за того, что внезапная смерть унесла из жизни дражайшую родственницу. Прости ей грехи ее и вознагради за труды, а нам позволь лицезреть ее в блаженстве вечного света…

Отец Иларион тихо читал молитву. Человек пятнадцать родственников сгрудились вокруг – молчаливые и собранные.

Надо же, почти три недели прошли со дня смерти. Самарин стоял в отдалении, но все же заметил, что на свежей могиле уже начала пробиваться трава. На кладбище было очень тихо, лишь ветер шелестел верхушками сосен, и негромко пела где-то высоко птица.

Мишку сыщик попросил остаться неподалеку, но явно не показываться. Где-то среди деревьев он незаметно и затерялся. Перед церемонией пронырливый Афремов успел незаметно пристроиться к дочке священника, сунуть ей что-то в руку и шепнуть украдкой. Митя заметил, что барышня порозовела, улыбнулась и пару раз кивнула, а Мишка издалека показал начальнику большой палец. Что ж, на этот раз, видимо, все получилось.

Священник читал проникновенно, нараспев. Остальные в нужные моменты склоняли головы и складывали пальцы пирамидкой. Благостность момента нарушал лишь неуместно шустрый для мертвого пса Стикс, который бегал между могилами, деловито задирал заднюю лапу на низкие оградки и принюхивался.

Впрочем, собравшиеся почти не обращали на него внимания. А младшие Хауды, слава Диосу, на поминки не пришли. Иначе бы тут носились среди могил семеро монстров, а не один, одетый в приличный клетчатый костюмчик.

Петр Хауд сыщику признательно кивнул. А Клара Аркадьевна стрельнула в Митю маленькими глазками, но не прокомментировала его внезапное присутствие на семейном сборище. Дел у хозяйки похоронного дома и без этого хватало – она решила организовать легкие закуски а-ля фуршет прямо на полянке возле могилы и сейчас носилась вокруг, шепотом прикрикивая на подавальщиков.

Митя, стоя вдалеке, размышлял. Зубатовское дело, поначалу казавшееся довольно простым, запутывалось все больше. По всему выходило, что бойкую старушку не жаловали ни в низших, ни в высших московских кругах. Боялись? Похоже на то. Холера и Чума – прекрасные прозвища. Отражают в полной мере. Допустим, зная о ее… особенностях, напрямую напасть на Дарью Васильевну никто из местных бы не рискнул.

Значит, все-таки заезжий гастролер? Выполнил заказ, забрал кольцо и сделал ноги? Тогда дело плохо. Разматывать эту цепочку можно годами, прежде чем выйдешь на заказчика.

А если все-таки кто-то из своих? Например, кто-то из этих милых родственников, собравшихся здесь почтить память Дарьи Васильевны? Кто-нибудь затаивший на нее давнюю обиду?

Думай, Самарин, думай. Пора уже переходить к активным действиям.

«Официальная» часть завершилась довольно быстро, и родня, сгрудившись вокруг стола, негромко переговаривалась, изредка кидая настороженные взгляды на сыщика. Пускай. Интересно посмотреть на всех разом в кулуарной обстановке. Кто первым не выдержит и подойдет спросить что-нибудь? Задать вопрос, который, несомненно, их гложет с момента оглашения завещания?

– Вы, как я погляжу, прямо привязались к нашему семейству. – Подошедший Лазарь Зубатов держал в правой руке стакан, а в левой – деревянную шпажку, на которую вперемешку были наколоты кружки огурцов, кусочки сыра и ветчины.

– Ага. Прилип как горчичный пластырь, – кивнул Митя. – Не отклеюсь, пока кого-нибудь из вас не припечет.

– С интересом буду ждать. Кстати, на вас, говорят, покушались?

– Для серьезного покушения сработано слишком по-дилетантски. Стрелок промазал.

– Я бы не промазал, – заявил Лазарь Платонович и стянул зубами со шпажки все закуски разом, тщательно прожевал и довольно зажмурился. – Для обращения с метательным оружием нужна сноровка.

– А у вас она имеется?

– У меня есть древний египетский лук, – широко улыбнулся Зубатов и поковырял пустой шпажкой в зубах. – В гробнице нашел. Могу показать.

«Издевается?» – подумал Митя. Еще бы сюда этот лук притащил и начал демонстрировать, как он действует. Некромант продолжал лучезарно скалиться, подставив загорелое лицо прохладному ветру.

– Осмотрю ваш арсенал с большим интересом, – невозмутимо ответил сыщик. – Может быть, эта старинная стрела с четырехзвездным наконечником и красным оперением, не попавшая в меня, прекрасно к нему подойдет. А про покушение вам кузина Аделаида рассказала?

– Точно. Она, правда, уверена, что хотели убить ее. Я бы не удивился, если честно. Она многим доставила… хлопот.

– Ваш цинизм меня иногда поражает. На ее долю и так пришлось много невзгод. Смерть детей, затем мужа…

– О да. Ужасная трагедия, – согласился Зубатов и прикрыл глаза, рассматривая стройный силуэт мадам Симы невдалеке. – А она не рассказала вам, что после этого несчастья еще четыре раза выходила замуж? И четырежды становилась вдовой.

Лазарь Платонович отпил из стакана, наслаждаясь произведенным эффектом и давая сыщику время на обдумывание.

«Вот же провокатор копченый!» – обозлился про себя Митя. Но в ответ сдержанно улыбнулся и произнес как можно естественнее:

– Она поведала куда более интересные сведения. О том, что вы, например, практиковались не только на павших животных, но и на мертвых людях…

И замер, ожидая реакции.

– Так и есть. – Зубатов даже бровью не повел. – Было дело. Знаете, когда конкуренты замуровывают вас в подземелье, ради спасения поднимешь из мертвых не только фараона, но и всю его армию рабов. Все-таки удачно, что египтяне предпочитали упокаиваться в большой компании. Как думаете?

– И в каком веке это было? – парировал Митя.

Зубатов не ответил. Оба понимающе переглянулись. Археолог явно получал удовольствие от этой словесной пикировки, хотя большинство подначек с обеих сторон пролетели мимо, как неудачно пущенные стрелы.

– Лазарь Платонович, у вас такой… солнечный пес. – Возле них вдруг возникла дочка священника Вера. Тихо встала рядом и сложила руки под широкими рукавами черного платья. Точь-в-точь как ее отец.

Вера смотрела на бегающего по кладбищу Стикса с нескрываемым восторгом, а Зубатов покосился на девушку как-то недоуменно.

– А правда, что вы приехали из Африки? – продолжила она. – Там красиво?

– По-своему да, – задумчиво ответил Зубатов. – Пустыня на первый взгляд кажется мертвой и безжизненной, но это не так. Весной она ненадолго оживает. Нил, маленькие ручьи и вади[26] разливаются, и по берегам цветут полевички и ажрек. На водопой приходят мохнатые верблюды и рогатые антилопы. И даже мой любимый оазис Аубари немного разрастается. Представьте себе озеро сверкающей зелено-голубой воды посреди песка, пышные пальмы вокруг… Вода соленая настолько, что разъедает кожу, но она же способна давать жизнь растениям…

Митя и сам, вообразив себе эту картину, заслушался – не то что наивная Вера.

– Как бы я хотела побывать там когда-нибудь, – вздохнула девушка.

– Все в ваших руках.

В это время на дорожке между могил снова возник Стикс. Пес явно копался в земле: морда, лапы и даже манишка клетчатого костюма были основательно испачканы. Деловито помахивая хвостом, Стикс направился прямо к Мите, Вере и Зубатову. Вид у него был донельзя довольный. В зубах пес держал что-то маленькое и блестящее.

И когда он подбежал ближе, сыщик разглядел, что именно.

Серебряный перстень с рубином.

* * *

– Ты ж моя прелесть! – воскликнула зоркая Клара Аркадьевна.

И, судя по страстным интонациям в голосе, имела в виду совсем не собаку. Головы гостей начали поворачиваться, и в глазах некоторых тоже появилось понимание.

– Стикс? – недоуменно поднял бровь Зубатов. – Ты где это взял? Ну-ка…

Пес оживленно завилял хвостом и подбежал ближе. Гости продолжали поворачиваться, и Митя читал на их лицах весь спектр эмоций – от удивления до азарта. А один даже нагнулся и расставил руки, как будто собирался поймать собаку на бегу.

– Стикс, ко мне! – скомандовал Митя. Пес недоуменно завертелся между ним и Зубатовым. – Ко мне, я сказал! Дай! – Сыщик присел и протянул руку.

С собакой действует одно правило: жестко показать, кто здесь главный.

Стикс подошел и аккуратно положил перстень Самарину на ладонь, которая моментально захолодела. Рубин в кольце медленно вспыхнул и погас.

– Это он… – произнес Митя – не вопросительно, а утверждающе.

Зубатов задумчиво протянул:

– Если дадите мне в руки, я смогу сказать точно.

– Нет. – Сыщик убрал находку в карман.

– А что это? – шепотом спросила Вера, и археолог начал что-то ей объяснять на ухо.

– Михаил! – крикнул Самарин, и Афремов немедленно образовался рядом, как будто все это время стоял за спиной.

Теперь настала Митина очередь шептать сотруднику на ухо. Тот внимательно выслушал, кивнул и унесся в ту сторону, откуда прибежала собака.

– Что произошло? – громко спросила Клара Аркадьевна и подошла ближе. – Вы можете объясниться?

Собравшиеся тоже подались вперед с каким-то предвкушением.

– Произошла крайне любопытная сценка, – ответил Митя. – Судя по всему, кто-то из гостей нечаянно обронил бабушкин артефакт. А собака его нашла. Никто не хочет заявить о пропаже? Может, вы, Клара Аркадьевна?

– Я ничего не теряла! – возмутилась она.

– А вы, господа? – улыбнулся Митя.

Господа молчали. Кажется, двусмысленность ситуации дошла даже до самых недалеких.

– Или кто-то из вас, услышав эту новость, захотел вдруг досрочно покинуть мероприятие?

А теперь дошло до всех.

– Прошу вас, продолжайте, не обращайте на меня внимания. Я сам разберусь.

Клара Аркадьевна несколько раз открыла и закрыла рот, взмахнула подолом и удалилась обратно к столу. Гости столпились вокруг нее. Оттуда доносилось возмущенное разноголосое бормотание.

А Митя снова присел перед псом:

– Стикс, где ты это нашел? Покажешь?

Тот сидел с глупым видом, приоткрыв пасть и виляя хвостом.

– Лазарь Платонович? – обратился сыщик к некроманту.

– А что я? – пожал плечами тот. – Понятия не имею, куда он бегал и где это отыскал.

– Может, нашел по запаху то, что заранее прикопали вы?

– Я бы прикопал получше.

Подбежавший Мишка снова зашептал Мите на ухо и показал рукой куда-то вдаль. «Кто? Та самая?» – переспросил сыщик. Мишка сделал выразительное лицо и энергично закивал.

Самарин вкрадчиво подошел сзади к Аделаиде Юрьевне и наклонился к ее шее:

– Мадам Сима, давайте-ка прогуляемся.

– Куда? – озадаченно спросила она.

– Недалеко.

Гости проводили их задумчивыми взглядами. Еще один повод для пересудов. Что ж, тем лучше.

Нужная могила была метрах в тридцати. Судя по свежей разрытой земле и развороченному дерну – именно здесь Стикс и копал. Митя прочитал имя и даты на памятнике и почти не удивился. А вот Аделаида Юрьевна казалась слегка растерянной. Хотя что там разглядишь – за этой вуалеткой.

– Вы знали эту женщину, мадам Сима?

– Нет, – покачала та головой. – Никогда с ней не встречалась.

– Любопытно. Дама с таким же именем навещала в больнице вашего брата. Всего один раз, почти сразу после его поступления. А умерла, выходит… – Митя прикинул в уме цифры, – через семь месяцев после этого. Литвинова Варвара Дмитриевна. Ей было всего двадцать шесть.

– Мне жаль эту молодую даму, кем бы она ни была, – ответила Аделаида. – Но, повторюсь, мне ничего об этом не известно.

– И почему собака копала именно здесь, тоже не догадываетесь?

– Об этом вам лучше спросить собаку. Или ее хозяина, – мадам Сима развернулась и гордо прошествовала обратно к остальным гостям.

Следующим Митя так же деликатно отвел в сторону настоятеля храма.

– Отец Иларион, позвольте увести вас для беседы на несколько минут. Вместе с дочерью.

Девушка все еще болтала с Зубатовым, и священник окликнул ее:

– Вера!

Она даже не повернула головы, и Иларион крикнул громче:

– Вера, подойди!

Она, спохватившись, подбежала и поклонилась:

– Простите, батюшка.

Втроем они направились к зданию церкви под шепотки собравшихся. Гости еще не успели засыпать вопросами мадам Симу, а тут появился новый повод для пересудов.

– В чем дело? – хмуро спросил священник. – Я не позволю устраивать из памятной церемонии какое-то… шоу.

– Я тоже, – согласился Митя. – Но кто-то захотел именно зрелищ.

Они обогнули храм с южной стороны, где стояли песочные часы и вдовья скамейка. И красовалась клумба. Точнее, уже не красовалась – Стикс перекопал ее основательно, вырвав желто-фиолетовые фиалки с корнями и раскидав землю вокруг. Отец Иларион нахмурился еще больше.

– Проклятая тварь, – пробурчал он.

Дочка поглядела на него удивленно. Нечасто услышишь ругательство от служителя церкви.

Впрочем, реакция барышни озадачила Митю гораздо больше. Вера смотрела на клумбу с замешательством и легкой досадой. Нет, не так смотрят люди на старания рук своих, загубленные шерстяным вандалом. Особенно женщины. Даже прекрасно воспитанные.

Как-то раз сыщик застал в доме Загорских неприятную сценку. Сонин брат Лелик, заигравшись, смахнул со стола вышивку Анны Петровны и наступил на рукоделие, поломав пяльцы.

– Алексей! – прибежавшая на шум Загорская-старшая ахнула и горестно схватила вышивку. Но при посторонних позволила себе лишь немного повысить голос. – Это… это возмутительно.

Глаза ее при этом рвали и метали, а лихорадочно покрасневшие скулы выдавали кипящий внутри гнев. Лелика она тут же увела за руку, и там-то, за дверями, наверняка дала волю чувствам.

Но это дворянка.

А тут простая дочка священника смотрит на погибшие цветы, о которых так заботилась, с легким… сожалением.

– Вера, а напомните-ка мне, как назывались эти ваши цветочки? – Митя поддел ногой смятый росток и безжалостно раздавил его носком ботинка.

– Фиалки, – как-то неуверенно произнесла она.

– Нет-нет, вы назвали их как-то по-московски. Как же это… – Самарин сделал вид, что вспоминает.

А Вера растерянно захлопала ресницами и вопросительно посмотрела на отца. Тот молчал и сохранял невозмутимость.

«Двоецветка. Двуличный цветок, – подумал Самарин. – Двуличный. Может, дело в этом? Вот почему ее настроение столь переменчиво, а Мишка видит то, чего не вижу я. Так ли это?»

Он повернулся к священнику и отчеканил, вложив в слова всю убежденность, в которой и сам пока до конца не был уверен:

– Отец Иларион, а теперь я бы хотел поговорить со второй вашей дочерью.

Глава 7,

В которой двоится в глазах

«Держи паузу. Держи. И лицо тоже», – твердил себе Митя, не отрывая пристального взгляда от священника.

Тот сжал губы, сдвинул брови, напрягся и…

– Простите, батюшка, – всхлипнула Вера (или уже не Вера?). – Я все испортила.

– Пойдемте в дом, – бросил отец Иларион и сам пошел первым, не оглядываясь.

Внутри дома причта он коротко приказал дочери: «Позови ее». И встал посреди комнаты, не приглашая сыщика присесть и не делая попыток самому устроиться поудобнее.

Митя огляделся. Большое помещение деревянного дома служило, видимо, гостиной, столовой и кухней одновременно. Доски пола были идеально выскоблены и покрыты рукодельными плетеными ковриками. На столе вызывающе белела скатерть. Под изображениями Диоса и Орхуса в углу стояли две вазочки с цветами – живыми и высохшими. Где-то вдали, в проеме двери, показалась фигура женщины – супруги священника. Тот лишь выразительно сверкнул на нее глазами, и женщина исчезла.

Барышни появились через минуту, и Митя в первый момент обомлел, а после облегченно про себя выдохнул.

Одинаковые как две капли воды. Хотя нет. Если внимательно присмотреться – некоторые различия все-таки были. В облике, во взгляде, в манере держаться…

Вторая – та, что спустилась сейчас, – выглядела более хмурой и насупленной. Но на отца обе уставились с одинаково растерянным выражением лиц.

– Не проясните ситуацию, отец Иларион? – предложил сыщик.

– Мои дочери – Вера и Надежда, – ответил священник. – На кладбище сегодня была Надежда. А цветы сажала… она, – он кивнул на вторую дочь.

– Так это вас, Вера, я тогда встретил возле вдовьей скамейки? Вы устроили цветник? – спросил Митя.

– Да. – Она подняла глаза, и Самарин сразу узнал этот взгляд – настороженный и боязливый.

– Вы не закопали вместе с фиалками чего-нибудь… лишнего?

Девушка молчала, опустив голову.

– Отвечай! – повысил голос священник.

– Я сделала лишь то, что было необходимо, батюшка.

Закушенная губа и мокрые ресницы.

Иларион смотрел исподлобья на обеих дочерей.

– А вы, Надежда? – мягко поинтересовался Митя.

– Я вообще стараюсь не приближаться к цветам, – ответила та.

– А вы, святой отец?

– Вы в чем-то хотите меня обвинить? – Глаза у священника потемнели еще больше.

– Хочу докопаться до правды. Как собака доискалась до кольца.

– Мне неведомо, чья дьявольская рука направила орудие на мою родственницу, а затем и звериную нежить на храмовый сад. Слуга божий и дети его перед ликом Диоса Милосердного не способны лгать.

Иларион включил интонацию проповедника – убедительную и вдохновенную. Но Митя на эту уловку во второй раз не попался.

– Этого мне достаточно. Пока, – кивнул он.

– Идите, – бросил священник дочерям, и те, взмахнув юбками, убежали.

– А к вам, святой отец, у меня еще остались вопросы.

Митя выдержал еще один долгий и тяжелый взгляд. Наконец Иларион кивнул на большой стол под белой скатертью и первым опустился на лавку. Митя присел напротив.

Тишина в доме была оглушающая. Ни скрипа половиц, ни жужжания мух, ни даже тиканья часов. Самарин перевел дыхание и наконец спросил:

– Отец Иларион, почему все убеждены, что у вас только одна дочь? К чему такая скрытность… – и не удержался от колкости, – …слуги божьего перед ликом Диоса Милосердного?

И со значением посмотрел на тот самый лик в углу.

Найденное кольцо холодило карман штанов, и Митя даже поймал себя на шальной мысли: достать незаметно, надеть на палец и… И что? Как оно может тут помочь? Подскажет, правду ли говорит собеседник? Или подсветит его облик как-нибудь зловеще?

Глупости. Не думай о кольце. Думай о том, кто сидит напротив.

Священник внимательно изучал скатерть. Белоснежную, тщательно накрахмаленную и отглаженную. И с крохотным желтым пятном от чая прямо возле левой руки. Он недоверчиво потрогал пятно, обвел его пальцем. Вздохнул, накрыл широким рукавом сутаны и уставился на сыщика:

– Не ищите злого умысла там, где есть лишь забота о чадах своих.

Помолчал и продолжил:

– Восемнадцать лет минуло. Супруга моя находилась в тягости, когда мы вместе объезжали приходы окрестных губерний. Роды застали ее в пути. По милости божьей, это случилось недалеко от маленького монастыря под Саровом. Монахини помогли Ирине разрешиться от бремени. Диос был благосклонен к верному слуге своему и подарил ему двух дочерей. Вторая, Надежда, к великой моей радости, родилась одаренной, хоть и слабой здоровьем.

– Дар Смерти? – уточнил Митя.

– Как и заведено в нашей семье, – подтвердил священник. – Я оставил супругу с младенцами при обители – окрепнуть и набраться сил. За это время мне определили постоянную службу при храме Орхуса. И через год Ирина, как и подобает послушной жене, приехала сюда с дочерью Верой.

– Почему только с ней? – удивился Митя.

– Дар… – вздохнул священник. – Великая небесная щедрость и тяжкое испытание. Особенно для грешной женской натуры. В большом городе слишком много соблазнов манят неискушенное чадо. Я знаю, я видел. Я хотел для своей дочери иной судьбы.

– Не такой, как у Дарьи Васильевны или мадам Аделаиды? – очень аккуратно спросил Самарин.

– Нет большего греха, чем растрачивать дар понапрасну, – отрезал отец Иларион. – Одна пренебрегла своим божественным предназначением ради сиюминутных мирских удовольствий, вторая и вовсе тратит бесценную благость на дешевые представления для потехи публики. Нет. Своей дочери я был намерен дать надлежащее воспитание. Монастырский устав – строгий и справедливый – был лучшим выбором для нее. Сам Диос дал мне знак.

– И какую же судьбу вы для нее определили?

– Путь веры и почитания. Маги должны служить церкви, а не наоборот. Она была и есть для них фундамент, поддерживающий существование, и стены, ограждающие от земной суеты, и крыша, защищающая от слепящего тщеславия.

– Но все вместе выходит…

«Тюрьма», – закончил мысленно сыщик, не решаясь озвучить вслух столь нелестную метафору.

– Крепость. Несокрушимая застава, – ответил отец Иларион, даже не подозревая, насколько был близок к Митиной версии.

Самарин помотал головой, отгоняя от себя непрошеные образы магов и магесс, закованных в кандалы и стоящих на алтаре. Нет, надо вернуться к реальности.

– Выходит, вы восемнадцать лет всем… лгали о том, что у вас есть одаренная дочь? Никто не знал?

– Слово непроизнесенное – не есть ложь. Никто не знал, кроме супруги и второй дочери. Я привез Надежду сюда чуть больше месяца назад и собирался вскорости представить ее всем как грядущий символ обновленного союза веры и магии. Если бы не…

– Внезапное убийство Дарьи Васильевны?

– Именно. Это случилось очень некстати, да простит меня Диос за эти слова. Богу и ученику его Орхусу виднее, в какой час призывать детей своих на небеса.

– Почему вы позволили дочери сегодня появиться публично? Хоть и под видом сестры?

– Дитя выросло вдали от родных – мне пришлось пойти на эту жертву ради ее же блага. Сегодня… Ей просто хотелось узнать, что такое семья и каково это – побыть рядом с близкими.

«Очень хорошо ее понимаю», – грустно подумал сыщик.

– Что ж, пути божьи неисповедимы. Сегодня все пошло не по плану. Скажите, а сама Надежда согласна с будущим, которое вы для нее определили?

Священник посмотрел на Митю с недоумением:

– Ее мнение определено ее воспитанием, которое, я смею верить, было подобающим и достойным. Она знает, чего от нее ждут и чем она обязана церкви.

– А Вера?

– Что Вера? – Отец Иларион показался еще более озадаченным.

– Какую судьбу вы уготовили ей?

– Она – дочь священника. Супруг, дом, дети – вот ее призвание. Я уже присмотрел для нее достойного причетника в храме Сивера Воздушного.

«Надеюсь, нрав у этого причетника окажется приятнее, чем у первого супруга мадам Симы», – горько усмехнулся Митя.

– Если мы закончили. – Священник убрал со стола руки и уставился на вновь возникшее на скатерти желтое пятно. Едва заметно скривился. – Я попросил бы вас… во имя Диоса Милосердного не разглашать пока…

– …вашу семейную тайну?

Отец Иларион сощурил темные глаза. Заметно было, как тяжело ему произнести просьбу вслух.

– Это не преступление – прятать одаренное дитя от посторонних глаз. Увы, сейчас эта весть может быть воспринята моей родней двусмысленно и неоднозначно. Вы загнали меня в угол. Однако Диос всегда почитал совесть высшей нравственной категорией, и если вы…

– Тайна за тайну, – перебил его Митя, чувствуя, куда клонит священник. Нет уж. Никаких манипуляций совестью, как в прошлый раз. – Я сохраню ваш секрет при условии, что он напрямую не пересечется со следствием. Взамен же попрошу ответа на один вопрос.

– Какой же?

Самарин задумался. Теперь главное – правильно сформулировать. Точно. Емко. Без оговорок.

– Вашего родственника Вадима Чуприянова, которого вы исповедовали в лечебнице, в самом начале пребывания навестила дама – некая Варвара Литвинова. С какой вестью она приходила?

Внутренняя борьба на лице отца Илариона, к счастью, длилась недолго.

– Вы все равно доискались бы, так что грех мой будет невелик. Она пришла сообщить Вадиму Юрьевичу, что ждет ребенка.

Больше всего после этого разговора Мите хотелось… умыться. Не просто сполоснуть лицо, а опустить голову в бочку с ледяной водой. Может, это помогло бы привести мысли в порядок.

Кто подкинул находку – мадам Сима или семейство отца Илариона? Супругу священника, наверное, тоже стоило бы расспросить? «А ведь ни сам настоятель, ни его дочери не ответили прямо на вопрос о том, не закопал ли кто-то из них лишний предмет в клумбе», – подумал Митя.

Да что же за странная семья такая?

Тайна за тайной разматываются как бесконечный клубок, из родового зубатовского шкафа падают все новые скелеты, а ответа на главный вопрос как не было, так и нет. И даже внезапно найденный артефакт совсем не упрощает дело.

Наоборот – теперь придется еще раз внимательно прочесать алиби всех, кто был на кладбище. Или кольцо вообще подложил некто неучтенный?

В раздумьях Митя дошел до центральной аллеи и остановился. Группа родственников так и пребывала на полянке возле могилы. Отец Иларион с семейством предпочел остаться в доме.

– Ну и почему наш благочестивый родич скрывал, что у Веры есть дар?

Митя резко обернулся. Лазарь Зубатов возник как бы из ниоткуда. Лицо археолога расплылось в такой довольной улыбке, что Мите немедленно захотелось заехать кулаком в эту глумливую физиономию. Почувствовать, как под рукой хрустит челюсть и ломаются зубы…

Захотелось настолько сильно, что Самарин до боли сжал перстень в кулаке в кармане брюк. Артефакт отозвался морозным холодом, и это помогло немного остудить внезапную ярость.

Сыщик хмуро молчал, удрученно разглядывая Зубатова. А может, не церемониться и просто арестовать его прямо здесь?

– Хотите спросить, как я догадался? – продолжил тот как ни в чем не бывало. – Легко! С самого начала церемонии вокруг меня фонило Смертью. Я думал, это от кузины Ады. Или от могил. А потом барышня Вера подошла к нам и назвала Стикса солнечным псом…

Самарин снова не ответил, лишь вопросительно поднял бровь.

– Ну да, вы-то не видите, – спохватился Зубатов. – Вот в чем дело. При жизни у Стикса был песочный окрас, светло-желтый. И ментальная оболочка сохранила этот оттенок. Что ж, барышня по-своему права – он действительно солнечный пес… Так почему церковник скрывал ее дар?

Зубатов перешел на вкрадчивый шепот и подошел поближе, заглядывая в лицо. Митя снова сжал кулак, борясь с желанием сбить костяшки о белоснежные зубы некроманта.

– Понятия не имею, о чем вы, – пожал он плечами и направился в сторону зубатовской могилы.

Родственники старушки встретили его скептически и даже враждебно.

– Значит так, – обвел их глазами Митя. – Меня порядком утомило ваше семейное шапито. Ваши тайны, интриги, сплетни, детские травмы и давние обиды. Мне это безразлично. Меня это не касается. Живите, как хотите. Ваша бабушка почти месяц как мертва. И все, что вы можете, – лишь лицемерно вздыхать на ее могиле и строить козни о том, кому досталось больше наследства и как бы оттяпать себе еще что-нибудь ценное.

При этих словах сыщик выразительно посмотрел на румяную Клару Аркадьевну. Щеки ее зарделись сильнее. Сыщик достал из кармана кольцо и показал присутствующим. Рубин ярко вспыхнул на солнце.

– Артефакт у меня. У меня и останется. А в вашем стаде, вероятно, есть черная овца. Полагаю, честным людям – надеюсь, среди вас таковые имеются, – хотелось бы узнать, кто это. Для собственной безопасности. Я даю вам три дня, начиная с завтрашнего. Либо кто-то из вас придет ко мне с повинной, и тогда я обязуюсь содействовать смягчению приговора. Либо явится с неоспоримым свидетельством причастности другого лица к убийству Дарьи Васильевны. Прошу вас хорошенько подумать. Иначе…

Митя снова обвел тяжелым взглядом группу людей и еще раз продемонстрировал кольцо:

– Иначе… Я разберусь, как работает эта штука, и применю ее лично к каждому из вас. По назначению.

Он понятия не имел, что значит «по назначению», но прозвучало, кажется, довольно угрожающе, потому что некоторые побледнели, а кое-кто даже поднес ладонь к открывшемуся рту.

– Всего доброго, господа, – кивнул им Митя. – Соболезную вашей утрате.

Развернулся и пошел к воротам, не оборачиваясь и не сомневаясь, что это предупреждение донесут в подробностях до всех остальных членов семьи.

– Как ты с ними… убедительно, – восхищенно прокомментировал догнавший сыщика Мишка.

– А что остается, – вздохнул Самарин. – Всю душу вынули уже. Я понятия не имею, как с ними дальше разговаривать. Это был плохой блеф, Мишка. Самому тошно.

Афремов встряхнул рыжей шевелюрой, как будто не соглашаясь. С его точки зрения, все прошло как нельзя лучше.

– Я, кстати, третий подкоп нашел, – сообщил он. – Пока ты со священником ходил. Там с другой стороны погоста – дом Хаудов и с краю небольшое кладбище для животных. Петр Алексеевич сказал, что его дети там питомцев хоронят. Собака и там порылась.

«Милые детишки. Неудивительно, что питомцев набралось на целое кладбище», – мрачно подумал Самарин и молча кивнул.

Мишка снова тряхнул головой и вдруг насторожился:

– А ты священника зачем с дочкой уводил? Она же ни при чем, да? Я ее в зоосад позвал, и она согласилась, представляешь?

«Которую из них?» – хмуро прикинул в голове Самарин. Мишка выглядел таким счастливым, что сообщать ему о «двуличной яви» близняшек Вороновых было до крайности болезненно. Но придется.

– Тут такое дело, Миша… Но об этому никому, кроме наших…

* * *

По возвращении на службу сердитый Афремов сразу убежал в подвал, в лабораторию. Митя не стал его останавливать – пусть осмыслит, остынет, разберется.

Серых костюмов в коридорах меньше не стало.

– Приветствую властелина кольца! – Семен Горбунов расплылся в улыбке и картинно поклонился.

Самарина перекосило:

– Ну хоть ты не начинай, а? Слухи прилетели быстрее, чем я вернулся. Откуда?

– Карась на хвосте принес, – хмыкнул Горбунов. – Покажешь хоть?

Митя достал кольцо и положил на стол перед Семеном.

– Экая… финтифлюшка, – опасливо покосился тот, но взять в руки не решился.

Карась же тихо подкрался, понюхал, потрогал лапкой и тут же потерял к кольцу всякий интерес. Горбунов еле заметно с облегчением выдохнул.

– Носить будешь?

– Я бы не рекомендовал, – бесстрастно ответил за сыщика Вишневский. – Магические артефакты такой силы весьма опасны для непосвященных. Даже если перстень признал Митю законным владельцем, это не значит, что его ношение может считаться безвредным. Я бы посоветовал сдать его в отдел магического контроля для проверки…

– Непременно. Позже, – согласился Митя и снова убрал перстень в карман.

Расставаться с ним даже ненадолго сыщик совершенно не желал.

– Насчет сведений по даме Варваре Литвиновой, – продолжил Лев. – Она…

– …умерла двадцать третьего августа тысяча девятьсот шестнадцатого года, – закончил Митя.

– Верно, – покосился на него Вишневский. – Тело нашли в Москве-реке. Причина смерти – утопление. И судя по отчету прозектора, за несколько дней до гибели она…

– …родила ребенка, – снова завершил за него Митя.

Лев нервно сглотнул, а Семен посмотрел на начальника почти с суеверным ужасом.

– Что колечко-то творит, – пробормотал он.

– Я… – запнулся Вишневский и осторожно продолжил: – Взял на себя смелость навести справки о детях, родившихся незадолго до… происшествия. К счастью, мертвых новорожденных и оставленных матерями в больницах обнаружено не было. Однако за день до того, как нашли в реке даму Литвинову, кто-то подбросил младенца женского пола под двери…

– …Раменского приюта для девочек.

– Не понимаю. Если ты все знал, зачем просить меня искать уже известные сведения? – обиженно отозвался Лев.

– Не все. Кое-что узнал сегодня на кладбище. А насчет приюта… только сейчас догадался. Именно его упомянула в завещании Дарья Васильевна. Мадам Симе досталось управление фондом вспомоществования этому самому приюту.

– Эк все закручивается, – прошептал Семен.

Митя обхватил ладонями лицо и потер глаза. На него вдруг навалилась страшная усталость, от которой хотелось просто рухнуть в постель и спать, спать…

– Закрутила все одна старушка, – выдохнул он. – И кажется, продолжает крутить, даже находясь в могиле. Все, хватит. Уйду пораньше. Бумаги дома посмотрю.

Сыщик забрал у Вишневского документы и побрел, пошатываясь, к выходу.

– Отдохнуть бы ему, – тихо заметил Горбунов. – Совсем заработался.

Карась на столешнице одобрительно сощурил глаза и в момент свернулся калачиком прямо на незаконченном отчете. Глупые все-таки существа эти люди. Хочешь спать – спи сразу. Не раздумывая и не выбирая постель помягче.

Глава 8,

В которой появляется мощное оружие неведомого действия

Перстень лежал на кухонном столе. Черненого серебра, массивный, резной. Опасный. Камень, который, как помнил Митя, мог светиться и вспыхивать, сейчас казался потухшим, неживым и напоминал перезревшую вишню. И все же от кольца тянуло неясной угрозой.

«Глупости, – сказал сам себе Митя. – Зубатов – всего лишь талантливый выдумщик. Никакое это не Око Орхуса, а просто безобидный магический предмет, который, скажем, предупреждает об опасности. Вот и все».

Сыщик осторожно провел пальцами по серебряным рунам, оплетающим камень. Ничего. Никакой реакции. Что ж. Если и проверять неведомый артефакт, то здесь и сейчас, в пустой квартире, где он никому не сможет причинить вреда.

Митя поколебался, протянул руку и надел кольцо на палец. Оно село как влитое, и… снова ничего. Ровным счетом никаких чудес не произошло. Ни светового взрыва, ни хлопка, ни озарения, ни хотя бы маломальского ответа. Камень по-прежнему был темен.

Самарин встал, прошелся по кухне, посмотрел на себя в зеркало, выглянул в окно, на пустынный переулок. Никакого эффекта.

«А чего ты ожидал?» – спросил он себя. Да хоть чего-нибудь, черт возьми! Перстень – подделка? Или загвоздка в том, что Митя не одаренный? Может, надо проверить на улице, среди других людей?

Последняя догадка сыщику понравилась. В конце концов Дарья Васильевна постоянно таскала артефакт на руке, появляясь на публике, и никакого ущерба другим он не причинял. Значит, пока можно считать его безопасным. Ведь можно же?

Былую сонливость как рукой сняло. Дмитрий неспешно прогулялся до Патриарших прудов. Это место сыщику нравилось: иногда после работы он совершал вокруг пруда почетный круг по пути домой. Зимой здесь катались на коньках по льду дети, а на берегу лоточники торговали горячим чаем. Сейчас вода казалась холодной и серой – в ней отражались почти голые ветки лип и берез.

Митя уселся на свободную лавочку и надел перстень снова. Мир не изменился. Все так же поблескивала вода, по которой лениво плыли утки, проехала серая пролетка, вслед за ней – автомобиль. Редкие прохожие были слишком далеко, чтобы к ним присматриваться. Но вот на краю пруда показался мужчина в форме почтальона и двинулся в Митину сторону.

И чем ближе он подходил, чем более очевидной становилась окружающая его странность. Мошки. Более всего это походило на небольшую тучу мошек, которые вились вокруг служащего. Только вокруг него. В конце апреля. Необъяснимым было и то, что мужчина даже не пытался от них отмахнуться, как будто вовсе не замечая.

Повинуясь внезапной догадке, Митя снял перстень. Мошки исчезли. Надел – появились снова. Ага! Забавно, но все равно непонятно.

Почтальон между тем прошел совсем рядом, и сыщик, присмотревшись, понял, что мошки не просто хаотично летают вокруг, а складываются в какие-то знаки или фигуры. Чем-то это напоминало странные полеты скворцов, когда они, сбившись в плотное облако, вдруг начинали выделывать в воздухе невероятные танцы, повинуясь какой-то неведомой силе. Мошки вели себя похоже, и некоторые из образуемых ими символов почти напоминали буквы, но тут же распадались и образовывали новые.

Почтальон скрылся, а по тротуару к Митиной скамейке уже приближались другие прохожие. Две няньки с колясками. Сыщик прищурился и чуть отвернул голову, чтобы барышни не подумали, что он их пристально разглядывает. Эх, надо было захватить газету. В ней можно проделать маленькую дырочку и…

Няньки подошли ближе, и Митя снова сосредоточился. Так и есть. Облако мошкары возле каждой. Поменьше, чем у почтальона. И снова барышни их не замечают. Болтают между собой, улыбаются, несмотря на то, что мелкие насекомые буквально лезут в глаза.

А дети как же? Мошки обнаружились и вокруг них – причем в еще меньшем количестве. Но самое удивительное – один из младенцев их видел! Митя готов был поклясться, что ребенок именно их хватает в воздухе крохотными кулачками и весело хохочет. Второй младенец, однако, ничего не замечал. И вид у этого ребенка был какой-то болезненный и безучастный.

Когда небольшая процессия подошла совсем близко, Митя взглянул и на перстень. Ничего. Никакого отблеска. Камень по-прежнему был тусклым. Что ж, продолжаем наблюдение.

Самарин даже ощутил от нового занятия воодушевление, хотя природа происхождения и сущность мошек пока оставались невыясненными. Однако, как показалось, их видит не он один. Пока Митя обдумывал версии, в конце дорожки показалась парочка. Пожилой господин с такой же немолодой спутницей.

Старики шли неспешно, так что сыщик на этот раз смог рассмотреть их более внимательно. Мошкара на месте, как и положено. Причем, по сравнению с предыдущими прохожими, облака гораздо больше и кучнее. Митя буквально вцепился глазами в две фигуры, пытаясь хоть что-то прочесть в постоянно меняющихся символах. Нет. Никакого намека. Однако выяснилось, что у пожилого господина мошки концентрируются в основном вокруг головы, а у его спутницы – в районе живота.

Парочка подошла совсем близко, и господин, заметив пристальный Митин взгляд, приподнял шляпу и кивнул, его спутница улыбнулась, и сыщику тоже пришлось поприветствовать стариков.

Кольцо по-прежнему не подавало признаков жизни. Ерунда какая-то. Ну мошки, выглядят забавно. А дальше-то что?

И тут это случилось.

Мужчина, который двигался по тротуару, в иной ситуации не привлек бы никакого внимания. Средних лет, невзрачной внешности, в обычной одежде. Разве что движения его отличались некоторой нервозностью и лицо выражало хмурую сосредоточенность. Ничего особенного. Мало ли – спешит человек. С женой поругался. Или нагоняй от начальства получил.

Если бы не одно но. Мужчину окружало такое плотное облако, которое намного превышало все виденные ранее. Тысячи мошек – быстрых и вертких – кружились вокруг него в диком танце. Не медленный хоровод, как у младенцев, не вальс, как у их нянек, и даже не проворная мазурка, как у пары стариков. Неистовый, бесовской вихрь – как на финальном фрагменте I Dovregubbens Hall[27] норвежца Грига. Зимой они с Соней ходили на концерт симфонического оркестра, и эта пьеса Мите очень понравилась.

Вот такой безумный, стремительный смерч метался вокруг невзрачного прохожего, концентрируясь в основном вокруг талии. Со стороны это немного походило на черную пачку балерины и выглядело бы в ином случае даже комично, но сейчас не вызывало смеха – лишь неясную тревогу. Митя взглянул на перстень. Камень проснулся. Он медленно разгорался в глубине и снова гас, как будто внутри ветер раздувал угли.

Есть! Митя почувствовал знакомый азарт нового расследования: когда подцепляешь какую-то деталь, мелочь, благодаря которой раскручивается целый клубок событий. От предвкушения по рукам даже пробежала волна мурашек, и Самарин некстати успел подумать: не одной ли природы мурашки и мошки? А может, это вообще одно и то же?

Не сейчас. Сейчас важнее не упустить этого странного человека. Мужчина в «пачке» между тем резко остановился и вдруг повернул к воде. Почти дошел до берега и замер. С другой стороны по дну брел находчивый рыбак, подвернув штаны. Дойдя почти до середины пруда, он закинул удочку и тоже застыл. Вода доходила ему едва до середины бедра – в последние годы, говорят, Патриаршие сильно обмелели.

Мужчина с облаком мошкары (Митя мысленно прозвал его объектом) посмотрел на рыбака с плохо скрываемой тоской, развернулся и пошел прочь. Сыщик двинулся за ним.

Объект вел себя странно. Сначала добрел до моста через Москву-реку, где облокотился на перила, вглядываясь в темную воду, и где его постоянно толкали лоточники и прохожие. Здесь образовалась небольшая местная ярмарка, и было очень людно и шумно.

Митя, вклинившись в эту толпу, чуть не сошел с ума. Люди были окружены безумным роем мух, и пока сыщик пробирался к объекту, постоянно хотел отмахнуться руками от насекомых, которые буквально лезли в лицо. В глазах рябило. Он выборочно ловил взглядом идущих навстречу прохожих.

Миловидную барышню, шею которой украшал пышный шевелящийся воротник в виде мельничного жернова…

Лоточника с селедкой, вместо ног у которого были две извивающиеся колонны…

Мальчика, на белоснежной сорочке которого в районе груди копошилось темное пятно…

От этих бредовых картинок слегка подташнивало. Больше всего Самарину хотелось зажмуриться и никогда их не видеть. Но он шел – как по захламленному чулану, врезаясь лицом в паутину и морщась каждый раз от противного прикосновения липких нитей.

К нему мошки, слава Диосу, не липли. И все равно не отпускало ощущение дурноты и омерзения. Как возле трупа, который пролежал, разлагаясь, не одну неделю. И который нечаянно потревожила полицейская собака, подняв над телом облако черного гнуса…

Забудь. Пренебречь.

Объект сейчас был важнее, чем все остальное.

Объект тем временем направился к Зоологическому саду и почти зашел внутрь, но задержался у объявления на воротах. Пробежал глазами, резко дернул головой и повернул в сторону Большой Никитской. Проходя вслед за ним, Митя успел прочитать:

«Уважаемые посетители! Павильоны с хищными зверями и ядовитыми гадами до конца недели закрыты на ремонт. Приносим свои извинения и приглашаем посетить новейшую оранжерею с тропическими бабочками».

Объект быстрым шагом шел вдоль Никитской. Задержался у особняка в строительных лесах. Наверху группа рабочих сбивала с фасада старый декор – на тротуар падали довольно крупные куски камней и гипса. Объект подошел ближе, еще ближе…

«Стой! Куда?!» – чуть не вмешался Митя, но его опередили.

– Стой! Куда?! – К лесам бежал рабочий в заляпанной спецовке и с промасленным бумажным пакетом в руках (вокруг запястья кружилась черная «манжета»). – Тут опасно, отойдите от греха подальше!

Объект странно скривил лицо, сжал виски руками, обернулся, увидел Митю. Нахмурился, как будто вспоминая. Тряхнул головой и снова пошел вдоль дороги.

Сыщик мысленно себя обругал. Гений слежки, ничего не скажешь. Нарушил все правила и предписания, сам дурак.

Теперь Митя старался держаться на расстоянии, и все равно пару раз попался. Объект начал вести себя еще более странно и подозрительно. То внезапно замирал у витрины, то бросался вперед чуть ли не бегом. Неожиданно оборачивался, петлял и вилял. В очередной раз бросив взгляд назад и заметив слежку, он вдруг метнулся в арку. И Митя, отбросив последние сомнения, рванул за ним, уже не скрываясь. Что-то здесь не так! Надо выяснить, что именно. Нельзя упустить ни в коем случае!

Объект проскочил несколько дворов и выбежал на Малую Бронную, снова взяв курс на Патриаршие пруды. Бежал и оборачивался, и снова видел Митю, который отстал на несколько десятков метров, но стремительно сокращал расстояние. А Митя преследовал мужчину уже в какой-то горячке, видя впереди лишь мелькающие ноги в ботинках и черную метель мошкары, которая вращалась все быстрее и быстрее. Перстень на руке стал горячим и почти обжигал. Еще чуть-чуть, сейчас он догонит и…

Зазвенел приближающийся трамвай. Дальнейшее Митя видел как сквозь толщу воды, где все происходит медленно и словно с усилием.

Трамвай катился быстро, под горку, и в то же время как-то нехотя. Объект бежал вдоль дороги, обернулся в очередной раз, налетел на дворника, споткнулся и вдруг отчаянно бросился прямо на проезжую часть.

Даже звуки в следующий момент как-то стихли. А их наверняка было много: и скрежет тормозов трамвая, судя по летящим из-под колес искрам, и крик пожилого вагоновожатого, и трель свистка дворника, который раздувал пухлые красные щеки…

А потом время обрело обычную скорость, и мир вернулся к привычным краскам, запахам и звукам.

– Святые небеса! Ужас-то какой! Человека задавили!

– Ваня, отвернись, не смотри!

– Диос милосердный! Вы же видели, мужчина прямо под колеса выскочил!

– Медиков зовите, что вы встали!

Подбежавший Митя мог лишь констатировать, что звать медиков уже поздно. Объект лежал на рельсах, почти полностью разрезанный напополам стальным колесом. Левая нога слабо подергивалась, содержимое брюшины вывалилось на землю розовой требухой. В глазах еще теплилась последняя искра жизни. И взгляд умирающего из всей собравшейся вокруг толпы вдруг безошибочно нашел Митю.

Объект посмотрел сыщику в глаза, как-то понимающе усмехнулся. И умер.

Мошки, до последнего продолжавшие свой безумный танец, в этот момент упали на землю. И тут же организованно собрались в плотный шар, который стремительно взлетел вверх. Через пару секунд он превратился в черную точку, а затем исчезла и она.

Сыщик проводил ее безумным взглядом, не в силах до конца осознать произошедшее.

Выходит, он своими руками только что толкнул человека к гибели?

– Разойдись, разойдись! – Сквозь толпу протиснулся высокий городовой. – Свидетелей опросим! А зевакам тут нечего смотреть! О, Дмитрий Александрович, это вы, что ли? Не признал сначала. Вы тут по службе?

Митя окинул невидящим взглядом фигуру полицейского, тщетно пытаясь воспроизвести в памяти имя и сопоставить со смутно знакомыми чертами лица. Но видел лишь медленно вытекающие из глаз городового ручейки мошек – как будто мужчина плакал черными слезами.

Самарин подавил очередной приступ тошноты и молча кивнул.

– Подозреваемый? – кивнул на труп городовой.

– С-с-свидетель, – еле выдохнул сыщик.

– М-да, теперь мертвый свидетель, – хмыкнул полицейский. – Ну так мы его… того? Труповозку вызвали уже.

– Делайте все… что нужно, – сглотнул Митя. Развернулся и побрел прочь, плохо понимая, куда идет и зачем.

На ходу попробовал снять перстень с пальца. Не вышло. В ближайшей подворотне сыщик просто упал на колени, привалившись к стене и пытаясь прийти в себя. Мимо деловито прошмыгнула крыса, с морды которой обильно стекал жидкий черный дым… И здесь эта гадость. Везде. Повсюду.

Единственным желанием сейчас было сорвать кольцо, размахнуться и бросить как можно дальше. В пекло. В ад. В тартарары.

Камень в перстне погас, стал по-прежнему глянцевым и гладким, как вишня. И в этой его спелой багровой наливчатости Мите почудилось какое-то мрачное, первобытное удовлетворение. Как будто артефакт наелся досыта.

Перстень сидел плотно и даже не собирался покидать облюбованный палец.

Сука.

Мерзкая тварь.

Митя плохо помнил, как добрался домой. Осталось лишь смутное ощущение, что шел он как-то долго. Происшествие с трамваем случилось днем, а к дому со «скворечником» он добрался уже в потемках.

Механически кивнул дворнику, открыл дверь в подъезд и начал медленно подниматься по лестнице. Сил не было. Хотелось просто упасть и забыть все, что случилось.

Он, начальник Убойного отдела, привел к смерти обычного человека. Просто так. Ни за что.

Слух уловил шаркающие шаги и мелкую дробь коготков – навстречу Мите спускался с собакой старичок-сосед, живший этажом выше. Кажется… Эдуард Витальевич? Яворский. Пианист. Дворник говорил, что старик – музыкант на пенсии, а собаку зовут… Матильда. Точно. Самарин встречал их пару раз и лишь здоровался, но близко не общался.

– Добрый вечер, Дмитрий Александрович! – поздоровался сосед. – Мы сегодня припозднились с прогулкой, иначе бы и не встретились. А вы со службы?

– Добрый вечер. С нее, – прохрипел Митя.

– Что-то вы совсем заработались, плохо выглядите, – озабоченно вздохнул Яворский. – Знаете что? Как добрый сосед, приглашаю вас завтра в гости. Выпьем чаю, послушаем Вивальди. Он, скажу вам, дает большое отдохновение от дел насущных.

Старческая непосредственность и любопытство в иной раз вызвали бы в Мите небольшое раздражение и скуку, но сейчас Самарин просто качнул головой.

– Непременно. Загляну.

– Ну, всего доброго вам. Пойдем, Матильда.

– Эдуард Витальевич?

– Да? – Яворский обернулся, уже начав спускаться.

Самарин стоял, привалившись боком к стене: бледный, с красными глазами. И с тоскливым каким-то, слегка безумным взглядом.

– Вы бы… проверили ноги. И Матильду проверьте.

– Благодарю за заботу. Мы, знаете ли, с ней оба уже немолоды. И имеем набор недугов разной степени пакостности…

– И все же проверьте. Доброй ночи.

Глядя на шаркающую походку сыщика и его донельзя изможденный вид, Яворский готов был поклясться, что чувствует себя в свои семьдесят три гораздо здоровее.

Глава 9,

В которой душа устремляется ввысь

На Ходынском аэродроме сегодня негде было бы упасть не только яблоку, но даже недозрелой сливе: толпа заполонила собой все небольшое пространство за пределами летного поля, оставив свободной лишь зону перед ангарами и взлетную полосу.

Последнюю от публики огородили цветными лентами, и все равно какой-нибудь любопытный так и порывался нырнуть под невесомую преграду и выбежать вперед, чтобы ближе посмотреть на невиданное чудо. Городовые, следящие за порядком, тихо свистели и одним движением бровей отправляли их обратно. И тут же снова разворачивались к самому большому ангару, двери которого были распахнуты, но внутри ничего не просматривалось.

Соня приехала сюда вместе со спортивным репортером Матвеем Волком прямо из редакции, и даже немного оробела поначалу. Такие огромные и шумные сборища она видела лишь на больших народных гуляньях пару раз в год. И всегда была там с семьей. А тут…

Толпа была разношерстная и оживленная. Сегодня здесь смешалась вся Москва: наряженная в шикарные костюмы и потертые рабочие блузы, в модные шляпки-колокольчики и цветастые платки, в хромовых сапогах и сафьяновых туфельках. Повсюду сновали вездесущие лоточники с пряниками и квасом, изредка где-то хлопали вылетающие из бутылок с шампанским пробки. Духовой оркестр играл что-то бравурное и веселое. И шныряли среди публики замурзанные мальчишки с наспех свернутыми из газет бумажными самолетиками.

У Сони захватило дух от восторга. С ума сойти: одна Полина Нечаева устроила такое представление, на которое съехался весь город! Где-то в глубине сознания свербел досадный вопрос: «А где же Митя?» Сыщик обещался непременно быть, но вдруг куда-то подевался. На службе его не оказалось, домашний телефон не отвечал, и Соня немного забеспокоилась. Правда, тут же отогнала эту мысль подальше. Раз обещал – значит приедет. Чуть позже. А у нее тут первое важное задание.

– Софья, держитесь за мной, не отставайте, будем пробираться в первые ряды, – скомандовал Матвей Волк.

И, перехватив поудобнее треногу с фотокамерой, двинулся вперед, негромко покрикивая: «Расступись! Пресса!» Идти за ним было очень удобно: внушительная фигура Матвея Михайловича раздвигала толпу как ледокол, и Соне оставалось лишь держаться в этом самодельном кильватере и не терять темпа.

Так они добрались до ограждения и пересекли его, дойдя до пятачка, где собрались такие же репортеры с фотоаппаратами и даже один с кинокамерой. Матвей поздоровался со всеми за руку, установил треногу, деловито закурил и направился к ближайшему караульному. Небрежно указал папиросой на Соню и что-то сказал. Страж порядка достал из-за пазухи бумагу, пробежал глазами и кивнул. Матвей Михайлович жестом подозвал Софью и шепнул напоследок:

– Удачи. Вы уж не подведите.

Репортеры провожали ее завистливыми взглядами, и Соня вдруг поняла, что она среди них – единственная барышня. И внутри ангара – тоже. Повсюду суетились какие-то люди в неприметных песочных комбинезонах. Один из них вдруг повернулся и… эти яркие синие глаза не могли принадлежать никому другому.

– Лина! – Соня бросилась вперед и крепко обняла подругу.

От Полины Нечаевой пахло совсем не по-девичьи – бензином, машинным маслом и каучуком. И стиснула она Софью очень крепко – так, что затрещали швы на платье, а Сонину щеку что-то царапнуло.

– Наконец-то! – Полина слегка отстранилась, глянула куда-то Соне за плечо и вдруг рявкнула: – А ну положил отвертку на место! Я уже сама все болты как надо затянула!

И добавила уже тише:

– Сборище криворуких механиков. С утра все идет через… выхлопную трубу.

– Так полет все-таки состоится или нет? – настороженно спросила Соня.

– Конечно, состоится! Я не позволю этим неумелым дятлам испортить мой день. Ты одна? Где сыщик? Я и для него пропуск сделала.

– Не знаю, – нахмурилась Соня, – Наверное, занят, будет позже.

– У тебя все в порядке? – Полина вопросительно изогнула бровь под очками-гоглами, поднятыми на лоб.

– Я…

Соню так и подмывало поделиться своими мыслями по поводу Мити, который обещал быть и не пришел, но она вдруг осознала, что ее мнимые проблемы сейчас совсем неуместны. Сегодня – Полинин день. И поводов нервничать у подруги гораздо больше.

– Неважно, – качнула головой Соня. – Ну, расскажи мне про свой аэроплан! Его же до сих пор никто не видел.

– Ага. Включила журналистку, – рассмеялась Полина и хлопнула по корпусу машины под брезентом. – А ну-ка снимайте «шубу»!

Рабочие забегали, развязывая узлы и растягивая полотно. Брезент упал, продемонстрировав летательную машину во всей красе блестящей стали и алюминия. Соня ахнула и повернулась к подруге с круглыми от изумления глазами:

– Лина, он такой… крохотный!

– Ну, не настолько. – Полина погладила серебристую обшивку. – Это одномоторный моноплан. Длина – восемь с половиной метров, размах крыльев – почти пятнадцать…

– Подожди, мне же надо записать, – спохватилась Соня и вытащила блокнот.

– Пришлось кое-чем пожертвовать ради снижения веса, – продолжала Полина, пока они обходили аэроплан с хвоста. Фюзеляж – алюминиевый, на стальных фермах, а крыло деревянное, обшитое полотном. Внутри крыла – три дополнительных топливных бака. Кабина пилота…

Авиатриса Нечаева распахнула маленькую дверцу справа, и Сониному взгляду открылось тесное пространство… с одним жестким креслом.

– Он… одноместный? – с ужасом спросила Софья.

– Именно. Мы прикидывали так и сяк, чем еще можно пожертвовать ради экономии веса. И поняли, что можно обойтись без штурмана, а значит, и без его оборудования, включая секстант, топливомер и радиостанцию.

Карандаш замер у Сони в руке.

– Лина, это же… безрассудно.

– Ага, – кивнула та. – Зато расчетная тысяча семьсот литров топлива влезла.

Соня приподнялась на цыпочках, заглянула в кабину. Обстановка внутри была совершенно спартанская. Ничего лишнего, не говоря уже об удобстве. И в этой жестяной банке подруга собирается лететь через океан больше суток? Потом Соня бросила взгляд на носовую часть аэроплана и пришла в полное смятение:

– А где окна? Или как они у вас называются? Где передние стекла?

– А, это… – махнула рукой Полина. – Ими тоже пришлось пренебречь, потому что главный топливный бак вынесли на фюзеляж, прямо за двигателем. Поэтому переднего обзора нет. Зато есть боковой иллюминатор и перископ.

Соня закрыла лицо руками:

– Ты полетишь вслепую. Это полное безумие.

– Ну что ты, – похлопала ее по плечу Полина. – Глаза для летчика – это не главное. Зато у меня есть электромагнитный компас. Я не заблужусь.

Соне хотелось кричать от безысходности, а веселый тон подруги лишь подливал масла в огонь разгорающейся паники. Лететь одной, без приборов, по наитию, через океан – это просто самоубийство. И еще Соня с ужасом понимала, что отговаривать Полину бесполезно. Она все давно решила и не отступится. Не сейчас, когда на улице в радостном предвкушении собрался весь город.

– Ты не переживай так, – продолжала авиатриса. – Технически я ведь стартую из Парижа. До него почти три тысячи километров. Долечу туда, посмотрю, как себя ведет эта птичка. И если что, успею подправить недоделки. Но, полагаю, мы все рассчитали верно.

– За сколько… – севшим голосом спросила Соня, – …ты планируешь долететь из Парижа до Нью-Йорка?

– Часов тридцать – тридцать пять. Думаю лететь на малой высоте, чтобы сильно не тратить топливо, постепенно подняться до трех тысяч. Говорят, там сильная облачность. Я так высоко еще не поднималась. Вот и проверю.

– Там, наверное, холодно. У тебя же есть что-то теплое?

– Соня, у меня каждый грамм на счету. Не замерзну. Вот, посмотри лучше, как Володя красиво разрисовал.

Соня отрешенно рассматривала нарисованные на обшивке крылья и воздушные магические символы и ей нестерпимо хотелось разрыдаться. Но она старательно себя сдерживала. Может быть, в Париже Полина поймет, что этот аэроплан совсем не подходит для долгого перелета, и решит построить новый? И пусть это займет… еще год, например?

Толпа снаружи вдруг зашумела, а в дверях ангара появился Владимир Ильм (он же Язвицкий) – лысый и беззаботный, как всегда. Соня так и не перестала удивляться тому, что подруга выбрала себе в спутники этого дебошира, скандалиста и нарушителя порядка. Но, судя по всему, все недостатки художника Полина как раз почитала за достоинства.

– Полечка, Соня… – Он картинно отсалютовал обеим барышням. – Я подогнал экипаж.

Одет Владимир был в пурпурную римскую тогу с золотым кантом, а в ангар задом вползала позолоченная квадрига. И где он только ее раздобыл?

Полина вздернула бровь:

– Володя, а это не чересчур… пафосно?

– Радость моя, это пародия на пафос! Прицельно разящий символизм! Прошлое тащит за собой грядущее! Будущее взлетает ввысь, а минувшее остается на стылой земле. Четыре лошадиные силы против двухсот! И ты правишь этим крылатым табуном.

– Позер, – усмехнулась Полина.

– За это ты меня и любишь. – Владимир обхватил авиатрису за талию и впился в ее губы с таким пылом, что Соне стало неловко. – Ну что, ты готова?

– Готова. – Она тряхнула головой. – Соня, мне пора. Спасибо, что пришла и поддержала.

Соня бросилась ее обнимать – так же крепко, до хруста – и все-таки не выдержала и разрыдалась, чувствуя, как из глаз текут обжигающие слезы. А щеку снова что-то оцарапало.

– Лина, что это?

На шее у подруги висел шнурок с подвеской в виде железного сокола.

– Талисман, – ответила Полина. – От старушки Зубатовой. Ее поверенный вчера принес. Сказал, что она просила надеть в полет – на удачу.

Соня снова всхлипнула:

– Лина, прошу, будь осторожна и береги себя.

– Все будет хорошо, не плачь. – Та вытерла мокрую Сонину щеку. – Ну что ты, в самом деле? Через три дня дам телеграмму из Нью-Йорка. А потом вернусь – и мы все выпьем шампанского. Так ведь?

– Я заказал ящик «Вдовы Клико»! – отозвался Язвицкий. – Прошу вас, моя небесная королева.

Он подал Полине руку, и она взошла на колесницу, к которой уже привязали аэроплан. Соня выскользнула сбоку, обошла четверку запряженных коней – черного, белого, рыжего и непонятной серо-зеленой масти – и направилась в сторону ожидающих неподалеку репортеров.

За ее спиной взревела толпа: квадрига выехала на аэродром. Матвей Волк вопросительно посмотрел на Соню, и она кивнула. Защелкали затворы фотокамер, едко запахло жженым магнием. Под радостные крики публики и звуки оркестра Владимир отцепил аэроплан от повозки и дал почетный круг вокруг летного поля. Полина стояла в квадриге и махала рукой, приветствуя толпу, которая кидала ей под ноги цветы и пускала бумажные самолетики.

Потом авиатриса несколько минут позировала для фотографов возле моноплана. Соня наблюдала за этим, невольно подслушивая разговоры других репортеров за спиной:

– А что назвали машину не по-русски как-то?

– А вот и по-русски, – возразил другой журналист. – Видишь, написано: «Финист». Ясный Сокол значит. А буквы латинские, чтобы за границей поняли. Она же в Америку летит.

– А-а-а… Вон оно как.

На борту алюминиевой птицы красовалось слово «Finest» – лучший. И Соня не стала поправлять коллег, потому что объяснение с «Финистом» ей понравилось. Надо будет обыграть это в репортаже.

Она смотрела, как подруга улыбается в объективы фотокамер – искренне, обаятельно, неотразимо, – и не могла отделаться от мысли, что это выглядит как… прощание навсегда. Что улыбка эта при всей ее искренности очень… тревожная. Нет, нет, нет. Даже думать о таком нельзя. Все будет хорошо. Она долетит. Она сможет.

Кто-то рядом тихо кашлянул. Соня покосилась и увидела Владимира Ильма. Тот уже избавился от колесницы и стоял рядом, наблюдая за тем, как Полина машет рукой, забирается в кабину, надевает очки и посылает издалека воздушный поцелуй в его сторону. Он тоже приложил руку к губам и сдул воздух в направлении аэроплана.

– Володя… – шепотом спросила Соня. – Ты за нее не боишься?

– Я горжусь, – ответил тот. – И восхищаюсь. А еще я поставил пятьсот рублей в тотализаторе старушки Зубатовой на успешный финиш. Было бы жаль потерять столько денег.

– Она же умерла, – машинально возразила Соня.

– Но передала управление фондом ставок поверенному. Он проследит за выплатой выигрышей.

Оркестр грянул бравурный и веселый марш. Какую-то совсем новую мелодию, которую, как говорят, написали специально для этого события. Моноплан взмыл в воздух и, слегка покачиваясь, через несколько минут растворился в ярко-голубом апрельском небе.

Матвей Волк, закончив свою работу, проводил Соню сквозь толпу до автомобиля.

А Митя по-прежнему на Ходынке не появился. Не было его на службе. Не было дома. И на звонки он не отвечал. Ни днем, ни поздно вечером, когда Соня уже написала свою часть репортажа и отдала довольному Матвею Михайловичу.

Не отвечал рано утром, когда она собиралась на учебу в университет.

Дмитрий Самарин бесследно пропал.

Глава 10,

В которой Митя требует объяснений

Телефон в прихожей разрывался от звонков, но сыщик прошел мимо – прямиком на кухню, где уселся за стол, обхватив голову руками.

Снова попытался снять проклятый перстень, и он в этот раз с легкостью соскользнул с пальца, прокатился по столешнице и замер. Обычное кольцо с большим камнем.

«Тварь», – мысленно сказал ему Митя.

Перстень ожидаемо ничего не ответил.

Выбросить. Утопить в реке, бросить в колодец. Избавиться от чертовой штуки. И пришло же в голову сумасшедшей старухе Зубатовой одарить его таким наследством.

«Зачем?» – спросил Митя, подняв голову к потолку, где тускло светила одинокая лампочка.

Та ожидаемо ничего не ответила. И бесплотный дух старушки, будь он здесь, тоже молчал.

Чертов перстень. Видеть его сил нет. Митя открыл кухонный буфет в поисках какой-нибудь подходящей емкости. Под руку попадались и летели на пол какие-то свертки и коробки. Вот! Пустая жестянка из-под кофия. Прислуга к нему близко не подходит, считает бесовским напитком.

Самарин бросил перстень в жестянку, засыпав сверху пшеном из подвернувшейся пачки и щедро усеяв зернами пол. Плотно закрыл банку и задвинул в дальний угол буфета. Оттуда вдруг призывно блеснула золотая этикетка. Что это? Ах да, подчиненные же дарили на Новый год. Какой-то коньяк. Конечно, не Clos du Griffier начала девятнадцатого века, но вроде неплохой. Вот и повод открыть появился.

Никогда Митя не пил после душевных потрясений (разве что на войне), но сейчас мысль показалась верной. Под руку подвернулась чашка, куда он щедро плеснул из бутылки и сделал большой глоток. Закусил хрустким сухарем, закашлялся и запил все тем же коньяком.

А что? Кажется, стало полегче. По крайней мере, спазм, стеснявший мышцы лица и грудь, ослаб. Зудящая головная боль и дурнота отступили. Митя отхлебнул еще и прислонился затылком к стене, прикрыл глаза.

Виноват. Как есть виноват. Довел человека до смерти. Ушел с места происшествия. Трусливый заяц, а не представитель закона. Наверное, стоит сейчас же поехать в Сыскное и во всем признаться.

Митя уже почти было поднялся, но тут в голове какой-то другой, более трезвый Самарин резонно возразил. Прийти на службу среди ночи, с запахом коньяка – не лучшая идея. «Не лучшая», – согласился Митя и налил еще.

В коридоре снова зазвонил телефон. Наверное, подчиненные ищут. Или Соня. При мысли о Соне сыщика накрыла новая волна стыда. Как о таком ей рассказать? Да она потеряет к нему всякое уважение, когда узнает. А утаить такой бесславный поступок – еще хуже. Все варианты плохи, как ни крути.

Митя снова отхлебнул из чашки. Напиток, поначалу казавшийся резким и крепким, сейчас воспринимался почти как остывший чай.

Решено. С утра идти сдаваться. И все-таки зачем старушка Зубатова подсунула ему этого троянского коня? Из вредности? Хотела пошутить? Хорошие шутки. Со смертельным исходом. И скольким людям она сама так… помогла?

В голове у Мити внезапно возникла Дарья Васильевна, которая крадется темными переулками Хитровки, ведомая перстнем, указывающим на очередную жертву. И так год за годом… Чума. Она же Холера. Митя схватился за голову и отхлебнул прямо из горлышка. Картина выходила ужасающая. Вот она, серийная душегубица высшего порядка, не пойманная и ни разу не уличенная. Теперь понятно, почему Лазарь Зубатов назвал перстень мощным оружием, почему обитатели московских трущоб так боялись старушку, а работники приюта для животных – ненавидели. Из такого оружия, получается, можно убить любого и обставить как несчастный случай?

Мысли в сознании сыщика крутились все более одержимые и мрачные. И каждый глоток коньяка лишь усугублял бред. Раз уж старушка оставила такой убийственный подарок, могла бы и регламент к нему написать. А теперь с кого спросишь? С Лазаря Зубатова? С мадам Симы? Со священника? С Магистерия? Ясно, им всем нужен этот артефакт. Никто не скажет правды.

Но кто-то же должен знать, что это за смертельный перстень и как он действует? Очевидный ответ тут же пришел в голову, и Митя удивился, как не додумался до него раньше. Ну конечно! Тьма его наняла на это дело, так пусть тьма и ответит. Какого, собственно, черта!

Сыщик поднялся, недоумевая, почему пол и стены покачиваются, но решимость его не уменьшилась. Напротив – внутри окрепло стойкое убеждение, что он поступает правильно. А еще появилась какая-то задорная злость.

Сейчас он вытянет всю правду. А то играют, понимаешь, как с ребенком. Сволочи. Самарин, сжав бутылку, на нетвердых ногах дошел до кладовой, плотно закрыл дверь изнутри, уселся на ящик с картошкой и заорал в темноту:

– Эй! Слышишь меня! Я требую объяснений!

Несколько мгновений ничего не происходило. А потом морозный порыв ветра налетел стремительно и зло, так что перехватило дыхание и окоченели пальцы, все еще сжимавшие бутылку.

– Я тебе кто, девочка на побегушках?

Свистящий шепот на предельно высоких нотах буквально взрезал уши. Митя похолодел во всех смыслах и, кажется, даже немного протрезвел. Такой ледяной ярости в голосе он не слышал никогда.

– П-прости… те, – прохрипел Самарин, уже раскаиваясь в бесшабашной выходке. – Я просто хотел понять.

– Что понять?

– Все. Я сегодня толкнул человека к смерти. Этот перстень… Он собирает жертв, да? А я послужил посредником? Почему умер именно тот человек? В чем он был виноват? Зачем я вам понадобился?

Тьма молчала так долго, что Мите показалось – уже не ответит. Но она снова заговорила – уже без прежней ярости, но с явным раздражением.

– Зачем тебя наняли, надеюсь, ты помнишь. Перстень неважен. Он – не оружие, всего лишь инструмент. Не опаснее микроскопа, в который можно увидеть то, что скрыто от глаз. Ты увидел чуть больше, чем положено смертному. Но не настолько много, как дозволяется одаренным моей силой, что к лучшему. Тебя и эти-то незначительные мелочи почти свели с ума.

– Мелочи? Я человека убил!

– Самомнение. Немыслимое самомнение вкупе с немощной психикой. Извечная беда вашего рода. Кто ты такой, чтобы распоряжаться чужими жизнями? Твое присутствие ничего не изменило. Он бы умер сегодня в любом случае.

– Но мошки…

– Слышал бы тебя Создатель. Назвать необратимый процесс энтропии мошками… Я начинаю думать, что наняла не того человека. Забудь про кольцо. Ищи убийцу.

– Они связаны, – возразил Митя. – Я просто хочу понять мотив. Без знания о том, как работает артефакт, это будет трудно. Почему Дарья Васильевна оставила кольцо мне?

Тьма снова замолчала надолго. И начала говорить совсем о другом.

– Каждой роженице в момент появления дитя на свет является сама Матушка, чтобы благословить новую жизнь. Ваши народы называют ее по-разному – Жива, Деметра, Бона Деа, Мокошь, Исида… Имя неважно, суть одна. К твоей матери, так уж вышло, явились двое. И второй гостье она была не рада. Мне вообще, как ни странно, редко бывают рады…

В голосе тьмы Мите почудился отзвук едкой обиды.

– Твоя мать поняла сразу, почувствовала. Роды – это большой всплеск силы, и каждая женщина в такие минуты как никогда близка к первичным стихиям. Она взмолилась. Даже не попросила, а потребовала обменять одну жизнь на другую. Свою на твою. Срок твоего существования был определен – семьдесят три удара сердца. Но Создатель молитву слышал. И исполнил.

– Она отдала свою жизнь ради меня?

– Да. И этим изменила твою судьбу. И кое-что еще.

– Что именно?

– Ты ведь смотрел на себя в зеркало сегодня.

– Смотрел. И? Я все равно не понимаю. – Голова у Мити шла кругом. Он еще не осознал до конца, на какую жертву добровольно пошла его мать, а размышлять о том, к чему это привело, сил не было вообще.

Выходит, она сейчас могла быть жива? Жить долго, родить других детей, может быть, состариться вместе с отцом… Но тогда не было бы его, Мити? Семьдесят три удара. Минута жизни. Это понимание билось изнутри в грудную клетку как чугунный шар – тяжело и гулко.

– Хреновый из тебя сыщик, – вздохнула тьма. – А у меня кончается терпение.

– Подожди, прошу! У меня еще столько вопросов.

– Хватит. Иди спать. Если повезет, во сне найдешь того, кто ответит. При условии, что у него будет желание с тобой говорить.

В кладовой снова потеплело, и Митя машинально поднял бутылку, стремясь запить неприятный разговор.

Очередной порыв холода прицельно ударил в руку, и пальцы снова занемели.

– Вылей эту гадость, – просвистел голос из темноты. – Хороший напиток не должен пахнуть клопами.

Митя, шатаясь, добрел до ванной комнаты, где опрокинул бутылку над ватерклозетом. В воздухе запахло горечью, от которой тут же взбунтовался желудок, выплеснув заодно в фаянсовое нутро все выпитое ранее.

Самарин кое-как умылся, рухнул в постель, не раздеваясь, и мгновенно уснул.

* * *

День был знойный и солнечный. Такие случаются в разгар лета. А здесь, судя по всему, был жаркий июль. Поляна? Луг? Большое поле, усеянное травами. Густой аромат цветов, разморенных солнцем. Клевер, васильки, тысячелистник, колокольчики, мышиный горошек… Митя шел по лугу, проводя ладонью по пушистым верхушкам овсяницы и невольно вспоминая полузабытые названия трав из деревенского детства.

Идти было так приятно и хорошо, что Самарин скинул ботинки и носки и дальше шел уже босиком, с наслаждением ощущая ступнями мягкую траву и утоптанную землю.

Местность вокруг была незнакомая, но казалась родной, русской. Вдалеке за полем виднелся лес и какая-то постройка. Туда он и направился.

Первый улей встретился через несколько шагов. Ярко-желтый ухоженный домик, перед летком которого кружились пчелы. Второй – светло-голубой – стоял чуть вдалеке. А у третьего – белого – Митя увидел пчеловода. Мужчина в просторной рубахе и холщовых штанах, в широкой шляпе с густой сеткой, закрывающей лицо, рассматривал рамку с сотами. Рядом едва курился дымарь.

– Доброго дня, – поздоровался сыщик, подойдя ближе.

– Доброго, – кивнул пасечник, аккуратно сметая пчел с рамки мягкой щеткой.

Митя навскидку оценил «урожай» – рамка запечатана почти наполовину. Можно снимать. Пасечник, вероятно, пришел к тому же выводу, потому что, отряхнув рамку, отложил ее в сторону и накрыл тканью.

– А я тут… сплю, – сообщил Митя. Более умной фразы в голову не пришло.

То, что он находится во сне, Самарин понимал прекрасно. А во сне многое кажется абсурдным и странным.

Вот и пасечник нелепому заявлению ничуть не изумился, а лишь пожал плечами – бывает, мол.

Одна особо любопытная пчела вдруг прожужжала возле лица, и Митя инстинктивно махнул рукой. Слишком резко. Ладонь обожгла жгучая боль, и сыщик зашипел, сжав запястье второй рукой. Черт, как же больно для сновидения! Пчела шлепнулась на землю.

Пасечник глубоко вздохнул, бережно поднял мертвое насекомое и ловко выдернул жало из Митиной руки. Сложил все в горсть и что-то зашептал в кулак. Через пару секунд оттуда раздалось жужжание, и невредимая пчела вылетела обратно, посмотрев на Митю, как ему показалось, с полным презрением.

– Извините, я не хотел, – смутился сыщик.

– Зачем вы здесь?

– Ищу ответы на вопросы.

– Все ищут, – спокойно отозвался пасечник, закрывая улей крышкой. – Но не все умеют спрашивать. Так в чем вопрос?

– Вы случайно не знаете, что такое необратимый процесс энтропии?

Митя брякнул первое, что пришло в голову, но пасечник, казалось, опять не удивился.

– Случайно знаю. Пойдемте.

И они зашагали к виднеющемуся невдалеке дому.

– Вас какая энтропия интересует – физическая или математическая?

– Та, которая про жизнь. И про смерть.

– Ах, эта… Хотя, в сущности, разница невелика. Принцип один. Говоря простым языком, энтропия – это мера хаоса. И главный генератор этого хаоса – человек. Точнее, его поступки и действия. Его решения. Вы не задумывались, сколько решений принимаете за день?

– Как-то не считал даже.

– Никто не считает. А их сотни. От самых незначительных – вроде выбора цвета галстука по утрам – до серьезных и судьбоносных. Смена работы, переезд, женитьба, имя для ребенка… Каждое из этих решений, даже самое маленькое, запускает цепочку вероятностей. Различных вариантов того, как сложится ваша жизнь.

– А галстук здесь при чем? Согласен, женитьба меняет многое, но мелочи-то?

Собеседник под сеткой усмехнулся. Или показалось?

– Одна девочка как-то раз надела любимую красную накидку, взяла корзинку с пирожками и пошла в поле, где встретила черного быка… Дальше помните? Сказки, знаете ли, на пустом месте не рождаются.

– Ну хорошо. Допустим, что появляется много вероятностей. Как выбрать правильную? Наиболее удачную?

– Вопрос, над которым люди бьются не одну тысячу лет. Отвечу коротко. Никак. Множественность вариаций и создает хаос, беспорядок. Чем больше решений – тем сильнее энтропия. И вся эта система – а жизнь человеческая, безусловно, есть система – постепенно движется к своему наиболее вероятному состоянию. Отсекаются как сухие ветви невозможные варианты, прорастают и множатся подходящие. Их становится все больше.

– Погодите, – возразил Самарин. – Если какие-то ветви отсекаются, оставшихся будет меньше, а значит – сокращается и число вариантов. Разве не так?

– Известное заблуждение, – кивнул пасечник. – Вы знакомы с подвигами Геракла?

– Разумеется.

– Лернейская гидра. Самая простая и понятная аналогия. Рубишь одну голову – на ее месте вырастают несколько новых. С энтропией так же. Дерево ветвится. Движение убыстряется, беспорядок растет. И когда подавляющая часть векторов развития в итоге сходится в одной точке, энтропия достигает наивысшего пика и наступает…

– Конец. Смерть.

– Именно.

– Как это проявляется? Этот хаос можно разглядеть?

– Вы когда-нибудь видели мысль? Одаренные из менталистов раньше умели. Это не четкое видение в прямом понимании, как наблюдаемые нами сейчас дом и деревья. Скорее, образ, набор символов и знаков. Но магам по силам было это прочесть. А хаос… Знаете, Теодорик Тевтонский, был такой средневековый философ, как-то наблюдал этот процесс не без помощи… кх-м… одного артефакта. Теодорик был обычным смертным, не одаренным. В своих трудах он сравнил энтропию с безумным роем мух. Забавное определение, но весьма точное, как мне представляется.

– Я их тоже видел, – сглотнул Митя. – Выходит, я наблюдал пляску смерти? В ее финальной точке?

– Если она завершилась гибелью – так и есть. Для непосвященного зрелище, наверное, было не самым приятным. Камиль Сен-Санс, как мне помнится, посвятил этому пьесу, которую так и назвал – Dance macabre[28].

– Я запаниковал. Посчитал, что по моей вине…

– Вы никак не могли на это повлиять. Линии вероятностей уже сошлись в одной точке. Ваше присутствие ничего не изменило.

Митя облегченно выдохнул. Объяснение про хаос и векторы все равно оставалось малопонятным, но мысль о том, что не он стал причиной гибели неизвестного человека, принесла успокоение.

– Скажите, а этот процесс энтропии нельзя остановить? Или хотя бы замедлить?

– По большому счету это так же невозможно, как остановить течение времени. Впрочем, я немного лукавлю. Одаренные из числа магов Жизни и Смерти обладают некоторым умением контролировать распространение хаоса, оттого отличаются завидным долголетием. Однако и они в конечном итоге прекращают свой жизненный цикл.

– А люди? Обычные смертные? Им это не дано?

– Знаете, я как-то путешествовал по Индии…

Митя удивленно покосился на собеседника. Простой крестьянин – и путешествовал так далеко? Ах да, это же сон…

– …и там в горах встретил группу монахов. Они называли себя сиддхами и практиковали так называемый путь Бодхи – просветления. Вкратце это процесс освобождения от земных, обыденных эмоций и желаний и обретение свободы, высшего состояния. Это сложный путь, включающий долгие молитвы, отказ от привычной пищи, очищение… Монахи показали мне бодхисатву – человека, достигшего этой высшей стадии. Он сидел в каменном гроте, поджав ноги, – старый и высохший как мумия, но несомненно, живой. Мне сообщили, что он сидит так, не двигаясь, уже сто лет. Полвека назад он перестал принимать пищу, а вскоре и воду. Он бесконечно погружен в молитву, и монахи считают его практически божеством. И знаете, что самое интересное?

– Что? – шепотом спросил Митя.

– Он действительно не создавал вокруг себя хаос. Он практически остановил процесс энтропии. И теперь, когда вы знаете, откуда она проистекает, как полагаете, почему ему это удалось?

Митя задумался на пару секунд и вдруг догадался:

– Он не принимал решений. Совсем никаких!

– Вижу, мои объяснения не прошли даром. Хотели бы жить так же, как он?

– Ни в коем случае!

– И это тоже ваше решение. Прошу.

Мужчина открыл входную дверь, и Митя опомнился, что за беседой не заметил, как они дошли до дома. С другой стороны – это же сон. Кто во сне досконально помнит, как он шел и куда?

Внутри пасечник снял с головы шляпу с сеткой, повесил на гвоздь, выставил на стол большой таз и положил в него рамку с медом.

– Можете пока осмотреться, – предложил хозяин. – Я закончу кое-какие дела и провожу вас… к выходу в вашу явь.

– Благодарю, – обернулся Митя и наконец рассмотрел лицо собеседника.

Ему могло быть и тридцать пять, и шестьдесят. Худощавый и жилистый, невысокий. Загорелое лицо в мелких шрамах, на лбу морщины. Некрупный нос свернут чуть вбок, как будто когда-то был сломан. Левый глаз мужчины – вишнево-карий – смотрел на сыщика цепко и внимательно. На месте правого чернела плотная повязка.

Глава 11,

В которой становится все страннее и страннее

Дом пасечника был чудной и диковинный, как будто построенный архитекторами из разных эпох. Одновременно напоминал простую деревенскую избу, господский дом, итальянскую виллу, храм и бог знает что еще.

Пока хозяин занимался откачкой меда возле большой русской печи, Митя пошел осматривать дом. Весь первый этаж представлял из себя одно большое помещение неправильной формы, с закоулками и нишами. Столовая, гостиная и кабинет в одном. На второй этаж вела широкая лестница, за которой, видимо, располагались приватные покои.

И хотя на первый взгляд мебель казалась разномастной и хаотично расставленной, это смешение стилей и фактур не вызывало неприязни и не выглядело нелепым. Напротив – руки сами тянулись потрогать древнюю каменную кладку на стенах, лакированное дерево перил, шелк обоев… Здесь было ощущение обжитого, уютного пространства, которое хозяин обставил под свои потребности.

В одной из больших ниш обнаружилась библиотека. Митя вскользь пробежал глазами по корешкам с названиями на русском, французском, английском, немецком… Да этот пасечник не так прост, каким хочет казаться. Возле полок стояло старинное кресло-качалка, и сыщик не удержался от соблазна присесть. Кресло оказалось удивительно уютным, и из него открывался такой умиротворяющий вид на поле, что немедленно захотелось устроиться здесь с книгой на весь вечер. И чаю бы еще… С правой стороны как раз нашелся маленький столик с чашкой.

Рабочее бюро – в другом углу, где свет из окна как раз падал под нужным углом. Основательная дубовая столешница с щербинками покрыта в центре темно-зеленой кожей. Резные ножки в мелких дырочках от жучков. Старый, очень старый стол. А вот лампа совсем новая, с яркой электрической лампочкой внутри. Митя не стал трогать бумаги, лишь мельком взглянул на начатое письмо на неизвестном языке: «iQuerido amigo Jose! He leído los resultados del último partido…»[29]

Потом он увидел старинный клавесин: судя по раскрытым на пюпитре нотам, в рабочем состоянии и активно используемый. И рядом – новомодный патефон. Американский. Множество пластинок на разных языках – с классической и новой музыкой.

Митя неспешно прогуливался, как в музее, с интересом разглядывая «экспонаты», пока не наткнулся на огромный стеллаж с морскими раковинами. Полки с ними занимали всю стену, а на самом верху на двух крюках висел топор. Старый, кованый, с большим изогнутым лезвием и длинным, почти в метр, топорищем. Дерево было истертым и покрытым бурыми пятнами.

«Да он явно коллекционер», – отметил про себя Митя, подойдя поближе. Раковины были заморские – зубчатые и шипастые, полосатые и крапчатые, с перламутровой изнанкой, переливающейся оттенками белого и розового.

Говорят, если поднести такую раковину к уху, можно услышать шум моря. Митя моря не слышал и не видел никогда, так что бессознательно потянул руку, но остановился.

– Трогать можно, – раздался голос из кухонного угла. – Они довольно прочные.

«И как он одним глазом умудряется все видеть?» – удивился сыщик. Но потом вспомнил, что он во сне, и успокоился.

Возле каждой раковины была прикреплена маленькая табличка. Митя ожидал сложных названий на латыни, но слова казались простыми и больше всего походили на имена. Самарин взял наугад одну с надписью «Anna» и поднес к уху.

– Mauditsois-tu, Heinrich![30]– явственно донеслось из раковины по-французски.

Женщина кричала отчаянно и зло и, судя по всему, проклинала какого-то Генриха. Митя послушал еще раз. Все то же.

Странно. Самарин аккуратно поставил «Анну» обратно на полку и взял другую раковину, с надписью: «Берсень»[31].

– Нету правды и нету Бога в Московском царстве! – раздался хриплый голос из перламутровых глубин.

И эта разговаривает. Что за чудеса?

– Последние слова, – словно прочитав Митины мысли, отозвался хозяин дома. – Собирал, когда служил палачом.

– Вы были палачом? Где? Когда?

– В основном в Европе. Примерно с четырнадцатого по шестнадцатый век.

«Странные у него шутки», – решил сыщик, поставил раковину на место и вернулся к печке, усевшись за большой стол.

Хозяин дома уже закончил с медом и сейчас пек блины. Сыщик невольно засмотрелся на процесс – настолько выверенными и отточенными были движения. Как будто выполнялись уже миллион раз и были доведены до безотчетного совершенства. Вот пасечник зачерпывает половником жидкое тесто, выливает на сковороду и начинает одной рукой ловко поворачивать, даже не обернувшись. Правой рукой! С той стороны, где нет глаза. Влево, вправо, чуть вперед, по кругу – скупыми ловкими жестами. Тесто растекается тонко, без единой проплешины. Левой рукой в это же время он смазывает горячие блины растопленным маслом с помощью маленькой метелки из перьев. Хлоп – по кругу, по спирали, до центра. Ни одной капли мимо. Хлоп – переворот блина в воздухе. Хлоп – новый блин в стопку.

Можно бесконечно смотреть на три вещи: как горит огонь, течет вода и работает настоящий мастер. А этот, несомненно, был мастером. И не только по блинам. Что за странный пасечник, который так умело готовит, читает по-немецки и машет топором, отрубая головы? В голову приходила лишь одна мысль – весьма неправдоподобная, хоть и довольно очевидная.

Обдумать ее Митя не успел: размышления прервала скрипнувшая дверь. На пороге появилась девочка лет восьми, деловито принюхалась курносым носом, на ходу сбросила стоптанные красные сандалии, раскидав их по полу, и прошлепала босыми ногами к столу.

Митя вдруг вспомнил, что тоже не обут, и от этого стало неловко. Он задвинул ноги подальше под стул и улыбнулся девочке.

– Привет.

– Виделись, – буркнула та и залезла на соседний стул с ногами, усевшись на не совсем чистые пятки.

«Не припомню», – подумал Митя.

Сыщик разглядывал девчонку с удивлением. Одета она была странновато. Штаны – из добротного сукна приятного голубого цвета – на коленках были порваны и по низу топорщились неопрятной бахромой. Из прорехи на левой штанине как раз выглядывала коленка – пыльная, с подсыхающей царапиной. Сорочка на девочке была без пуговиц и с куцыми рукавами. Спереди на ткани был нарисован желтый зверек, чем-то похожий на белку, с длинным хвостом и заячьими ушами.

В общем-то ребенок как ребенок. Курносый нос в конопушках, тонкие русые косички, перехваченные разноцветными резинками, острый подбородок… Но на девчонке были совершенно диковинные очки – огромные, зеркальные, закрывавшие почти всю верхнюю половину лица. В этих очках гостья чем-то напоминала стрекозу. И Митя мог только догадываться, что там за ними, видя в стеклах лишь свое вытянутое отражение.

– Меня Митя зовут, – назвался он.

– Я знаю, – ответила девчонка, но представляться в ответ не стала.

Она без церемоний пододвинула к себе плошку с вареньем и макнула туда указательный палец. С наслаждением облизала. Сунула второй палец в тарелку с медом. Причмокнула. И тоже осталась довольна.

«Какая невоспитанная», – подумал Митя. Может, хозяин обратит уже внимание. Хозяин не обратил. Молча поставил на стол тарелку с блинами и снова отошел.

– Ага! – Девочка радостно придвинула к себе всю стопку и сняла верхний блин. Сложила вчетверо, дуя на пальцы, щедро обмакнула в варенье и начала уплетать за обе щеки.

Манер у нее не было совершенно. Деревенские детишки и то ведут себя за столом приличнее. Мите даже показалось, что у него за спиной незримо возникла Анна Петровна Загорская, а на лбу ее образовалась укоризненная складочка.

Второй блин. Третий. У этой тощей пигалицы зверский аппетит! Самарин невольно сглотнул слюну, и девчонка замерла с четвертым блином в руке.

– Ой, – опомнилась вдруг она. – Хочешь? – и протянула угощение Мите.

В этот момент все вокруг стало очень четким – как будто подкрутили нужное колесико в видоискателе фотографического аппарата. Сыщик видел сцену в малейших деталях – румяный блинчик с крохотными дырочками и хрусткими краями, держащие его липкие пальцы, браслет из красных и зеленых бусин на тонкой руке, мазок варенья на верхней губе. И свое искаженное лицо в зеркальном отражении.

Картинка была такая очаровательная и умиротворяющая: девочка, блины, солнечный день, уютный дом. Ничего угрожающего в этой сценке не было.

Но Митя вдруг всем своим нутром ощутил, что брать этот блин ни в коем случае нельзя. Иначе случится что-то страшное и непоправимое. Объяснить это было невозможно, но интуиция выла внутри как сигнальная сирена, предупреждая об опасности.

Слова застряли у сыщика в горле, и пошевелиться, как это часто бывает во снах, он тоже не мог. Оцепенение длилось лишь несколько секунд, и Митя наконец смог выдавить из себя:

– Спасибо, я не голоден.

Девчонка склонила голову вбок, косички смешно подпрыгнули.

– Ну как хочешь, – пожала плечами и принялась за четвертый блин.

Морок тут же спал, и Митя недоумевал, что за наваждение с ним только что приключилось? Придет же в голову такая глупость – искать подвох в радушном жесте.

– Вам пора. – Пасечник вытер руки полотенцем. – Я провожу.

Митя встал.

– До свидания, – сказал он девочке напоследок.

Она состроила гримасу.

Хозяин же в ее адрес не проронил ни слова.

– Это ваша внучка? – спросил сыщик уже на улице.

– Технически… скорее, это я ее внук, – неопределенно ответил мужчина, и Митя покосился на него с некоторой досадой.

Странные они тут все. Во сне.

Они шли по тропинке, удаляясь от дома. Слева вырастал лес, справа тянулось пшеничное поле. Дошли до развилки.

– Вам туда, – указал пасечник на дорогу, ведущую в поле.

– Точно? А что там, на другой?

Вторая тропинка, ведущая в лес, казалась такой сказочной и манящей. Там, наверное, прохладно. Приятно идти в тени густых деревьев, а не брести по жаре в чистом поле.

– Туда вам не надо. По крайней мере, сегодня.

– Жаль.

Мите померещилось, что на опушке леса стоит женщина в белом платье, приставив ладонь ко лбу, и высматривает кого-то. И ждет. И вдруг подумалось, что женщина эта родная и близкая, и самая дорогая. Мама?

Самарин почти рванулся было, но мужчина цепко схватил его за рукав и повторил уже строже:

– Не надо.

– Хорошо, я понял. А можно еще вопрос напоследок?

– Только один.

– Вот, скажем… Если бы вам неожиданно достался артефакт – очень мощный, опасный, притягательный. Им желают обладать другие люди, просят вас об этом. Предлагают деньги, упрашивают, угрожают, взывают к совести, к милосердию. Им он нужнее. Как выбрать? Как решить, кто из них достоин?

– Вы хотите, чтобы я принял решение за вас?

– Просто прошу совета. Я вас не знаю, вы ведь лишь плод воображения. Но мне кажется, вы мудрый человек и можете помочь.

– Самый мудрый совет, который я вынес из своей жизни, – тарелку из-под овсяной каши надо мыть сразу. Я не шучу. Это действительно хороший совет. А что касается вашего вопроса… Здесь я не советчик. Это ваше испытание, вам и решать, как его пройти.

– Что ж, и на том спасибо.

Митя, не попрощавшись, зашагал по узкой тропинке, ведущей в поле…

…и проснулся от запаха блинов и с ноющей головой.

Мигрень объяснялась просто – вчерашним «клопастым» коньяком. Митя поморщился, вспоминая, остались ли в аптечке таблетки от таких случаев.

Потом принюхался к запахам, доносящимся из кухни. Точно что-то печется. Прислуга Даша пришла с утра и затеяла блины. Вот почему во сне тоже были они. Как все просто объясняется!

Сновидение Мите помнилось очень четко. Все разговоры, эпизоды и участники. Необратимый процесс энтропии, индусские монахи, коллекция раковин, dance macabre… Потом Самарин вспомнил свой вчерашний вояж с артефактом по улицам Москвы, смерть под колесами трамвая, ужасный коньяк, разговор с тьмой в кладовке – и мысленно застонал.

Там, на кухне, осталось столько следов преступления! Открытые шкафы, разбросанная посуда, пустая бутылка… И сам он спит в дневном костюме. Даша все увидит и поймет. Уже увидела и поняла. Стыд-то какой! Напился, буянил, вел себя как типичный забулдыга.

Митя сжал кулаки и ощутил резкую боль в правом. Посреди ладони вздулся бугор с белой точкой посередине. Это ведь сюда укусила пчела? Да не было никакой пчелы! То есть была, но ненастоящая. Это комар, наверное. Или клоп. Надо прислуге сказать, пусть проветрит перины на всякий случай.

Ей, наверное, можно как-то объяснить беспорядок. Надо только принять душ и придумать что-нибудь… подобающее. А может, вообще ничего не объяснять? Она прислуга в конце концов, не ее дело, чем хозяин на досуге занимается.

Митя решительно откинул одеяло и с удивлением уставился на свои босые ноги, в пальцах которых застряли несколько травинок и цветок клевера…

Глава 12,

В которой льется вода, горит огонь и роются тоннели

«Все можно объяснить логически», – размышлял сыщик, стоя под ледяной струей воды в душе и пытаясь прийти в себя.

Смерть объекта под колесами трамвая была хоть и внезапным, но не из ряда вон выходящим происшествием. Несчастные случаи с трамваями и людьми случаются постоянно. Просто артефакт каким-то магическим образом об этом знал заранее. Допустим.

Пропавшие ботинки и носки. Самарин покосился вниз, на свои ступни, смывая с них остатки травы и песка. Это тоже объяснимо. Был не в себе, много бродил, где-то снял и оставил. А трава… Ну, забрел на какой-нибудь газон босиком, вот и нахватался. Снег-то сошел уже давно, трава лезет. Мало ли в Москве газонов…

А укус пчелы? Митя почесал мокрую ладонь со вздувшейся шишкой. Болит, зараза. Не укус это вовсе. Просто укололся чем-нибудь. Где-нибудь. Да какая разница?

А подсознание все эти эпизоды просто собрало в единую картину в виде сна. Все понятно. Никакой мистики.

Митя умылся, вытерся и посмотрел на себя в зеркало. М-да, вид почти как у Петра Хауда в винной лавке после четырехдневного запоя. Но деваться некуда.

На кухню Самарин зашел с видом спокойным и самоуверенным – как будто накануне ничего необычного не произошло. Обстановка и правда ничем не напоминала вчерашний кавардак – на кухне царил идеальный порядок, а Даша деловито суетилась возле плиты.

– Доброе утро, Митрий Саныч! – поздоровалась она.

– Доброе утро.

Сыщик сел за стол, с подозрением глядя на прислугу. Вот сейчас скажет что-нибудь. Или глаза сощурит. Или руки в бока упрет. Но нет. Выражение лица у Даши было бесхитростным и простоватым, как всегда. Как будто никакого беспорядка на кухне она не обнаружила, и утро это ничем не отличалось от других.

– Я блинков напекла, кушайте, – она пододвинула к Мите тарелку. – И кофий еще. У вас там энта… жезва на плите ужо стояла, так я сверху сыпнула на вчерашние остатки. Чего добру пропадать? А так оно гуще вышло, наваристо.

Даша поставила на стол чашку, в которой плавала черно-бурая густая жижа с мутной пенкой. Сыщик посмотрел на нее, на блины, принюхался… и вдруг, зажав рот рукой, опрометью бросился обратно в туалетную комнату.

Вернулся через пару минут – слегка побледневший.

– Ясно. Нынче без кофия. Эк вас кондратий навестил, – понимающе кивнула Даша. – Нате вот, – и сунула ему в руки стакан с рассолом.

Митя снова некстати вспомнил похмельного Петра Алексеевича, но рассол залпом выпил. Стало чуть легче.

– На службу вам в таком виде нельзя, – категорично заявила прислуга.

– Все так плохо?

– Краше в гроб кладут! Идите-ка вы спать, Митрий Саныч. Я в Сыскное позвоню, скажу, что вам нездоровится.

– А…

– Простуда у вас! Зело заразная, отлежаться надо. Что ж я, не понимаю, что ли? Идите. Я тут управлюсь с уборкой, потом в лавку схожу и сварю вам супа. Рассольник хорошо спомогает. Батюшка мой завсегда только им и похме… лечился.

В Дашиных словах был определенный резон, поскольку ни сил, ни желания идти на службу у Мити не было совершенно. Он упал обратно в кровать, накрылся одеялом и провалился в какую-то беспокойную дрему. Сквозь полусон он слышал, как Даша плескала водой, елозила тряпкой по полу, шуршала веником… Потом входная дверь хлопнула, и в доме стало тихо.

Митя начал засыпать, когда в тишине внезапно прозвучал мощный фортепианный аккорд. Сыграй музыкант что-нибудь тихое и спокойное – вальс, например, – сыщик, может, и не заметил бы.

Но нет. Вслед за первым аккордом немедленно случилось продолжение – громкое и драматическое. Музыкант поймал темп, и мелодия полилась мощно и яростно, не прерываясь ни на секунду.

Сыщик выругался и безнадежно попытался накрыть голову подушкой. Не помогло. Он, чертыхаясь, перевернулся на спину и застонал от досады.

На правую щеку вдруг что-то капнуло. Потом на левую. Потом на руку. Митя сел на кровати. По стенам задорно текли тонкие струйки воды, отдельные капли собирались на потолке и шлепались вниз. Самарин вскочил, пытаясь сообразить, что происходит и что делать. И в этот момент возле люстры отвалился пласт штукатурки, мокро шмякнулся на паркет, а вслед хлынул целый ручей воды.

Твою ж за ногу! Да что за день такой!

Сыщик заметался по квартире, хватая все попадающиеся под руку емкости – ведра, тазики, кастрюли – и застилая тряпками самые большие лужи. Музыка при этом не переставала играть: бодрая, пафосная, рокочущая. На фоне происходящего в доме наводнения это было даже уместно, хоть и крайне смешно. Как будто Митя стал героем кинофильма и сейчас совершал подвиг под соответствующий аккомпанемент тапера.

– Героически спасаю дом от потопа, – иронично съязвил Митя. И, закончив расставлять на полу посуду, бросился на лестницу и затарабанил кулаками в дверь соседа сверху.

– Эдуард Витальевич! Откройте! У вас потоп! Откройте же!

Яворский играл самозабвенно и исступленно. Не слыша никого, кроме себя. Вплоть до финальных аккордов, которые звучали уже не так патетически, скорее скорбно и трагично. К счастью, в дверь сыщик начал стучать ближе к концу произведения.

Эдуард Витальевич открыл через минуту – удивленный и озадаченный.

– Диоса ради, что у вас происходит? – заорал возмущенный Митя.

– Двенадцатый этюд Шопена, – ответил растерянный сосед. – Революционный. До минор.

– Да не это! Вода! У вас кран сорвало! Или трубу! Где кухня?

Яворский неопределенно махнул рукой, и Митя довольно бесцеремонно его отодвинул, бросившись в указанном направлении. Пол на кухне был залит почти целиком, а из-под раковины хлестала в разные стороны вода. Обувь промокла сразу. А вслед за ней и одежда, когда сыщик заглянул под рукомойник. Шаловливая холодная струя, извернувшись, прыснула Самарину прямо в глаза.

– Диос милосердный, как же это… – Старик беспомощно топтался на краю лужи, совершенно растерянный.

– Где у вас инструмент? – спросил сыщик, вытирая лицо рукавом и прикидывая, что можно сделать.

– Инструмент… У меня только рояль…

«Да чтоб вас!» – взвыл про себя Митя.

– Дворника зовите! Я сейчас вернусь! – и кинулся к себе в квартиру за гаечным ключом.

Тот, к счастью, нашелся быстро. В дверях Митя столкнулся с вернувшейся из лавки Дашей. Бросил ей коротко: «За мной!» и рванул обратно наверх. Перекрыл воду в три поворота ключа и хотел уже облегченно сползти по стене и сесть на пол. Но вовремя вспомнил, что паркет основательно вымок.

Даша, к слову, показала деятельный и практичный подход. Сразу метнулась в соседский чулан, безошибочно определив наугад нужную дверь. Вернулась оттуда уже с ведром и тряпкой и, подоткнув подол, начала ловко собирать воду.

Эдуард Витальевич все так же стоял в растерянности:

– Я… Простите, ради бога. Я даже не заметил. Как же так…

Митя хмуро улыбнулся и взлохматил влажные волосы. В этот момент в дверях появился грузный дворник Федор.

– Доброго денька всем! А что случилось?

– Все случилось! – ответил за хозяина квартиры сыщик. – Резьбу на трубе сорвало. Потоп случился.

– А я давно говорил: надоть колено поменять, ветхое оно совсем. – Дворник задумчиво чесал в затылке, разглядывая голые Дашины ноги и округлую филейную часть, которая двигалась туда-сюда, пока их обладательница собирала воду с пола.

– А почему не поменял? – повысил голос Митя. – Мы тебе платим за содержание дома? Так содержи в порядке. Мне жалобу на тебя в управу написать? Водопроводчика найди, пусть починит все. Или кто должен этим заниматься? Пожилой человек на пенсии?

– Да я, в общем-то… – тихо попытался вклиниться Яворский, но сыщик его остановил, выставив вперед ладонь.

– Виноват! – вытянулся Федор. – Дмитрий Александрович, завтра же…

– Сегодня, – очень выразительно перебил его Митя.

– Оговорился, прошу прощения. Сегодня же все починим. Как новое будет.

– Вечером проверю. Свободен.

Федор поспешил уйти.

– Как вы с ним… ловко, – заметил Яворский. – А мне он говорил, что надо колено просто глиной залепить. Оно давно капало. Мол, чинить – это долго и дорого…

– Он просто «смазать» просил, ясно же.

Яворский уставился на сыщика непонимающим взглядом из-под сросшихся седых бровей.

– Взятку, Эдуард Витальевич.

– Ах, вот оно что! – Старик удивленно покачал головой. – А я-то думал… Кстати, о деньгах. Мне невероятно жаль, что я доставил столько неудобств. Могу я как-то… компенсировать вам причиненный ущерб?

Яворский потянулся к портмоне, лежащему на подоконнике. Митя окинул взглядом большую, но довольно скудно обставленную кухню, и вздохнул:

– Оставьте. Ущерб только моральный. Можете вон Даше компенсировать. Ей сегодня вдвойне пришлось трудиться.

– Благодарю вас, милая Даша. – Яворский протянул ей купюру, и служанка деловито засунула ее в карман платья.

– Паркет не шибко вымок, я после могу маслом начистить, шоб не погнил, – заявила она. – К вам кто приходит прибирать? Тонька со Спиридоновки? Вы, Дуард Тальич, гоните ее. Лентяйка она. На шкафах пыль не вытерта, шторы мятые. У меня, чай, такса та же, а стараниев поболее. Вон, у Митрия Саныча спросите.

Самарин утвердительно кивнул.

– Спасибо, Даша, вы очень убедительны. Я подумаю над вашим предложением, – ответил Яворский.

– Ну, я пошла. Митрий Саныч, вам бы лучше тут обождать, пока я там с уборкой управлюсь. Супа вам сюда принесу попозже. Пообедаете на двоих.

И Даша тоже ушла.

– Простите, ради бога. – Яворский переступил с ноги на ногу. – Эта суматоха… Я испортил вам день.

– Да и черт с ним. Бывает.

Митя вдруг осознал, что уже не злится, хотя еще полчаса назад был готов рвать и метать.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить за помощь. Хотите… я вам сыграю?

– Надеюсь, не Шопена? – Митя укоризненно поднял бровь и сурово уставился на соседа.

И сам же первым, не выдержав, расхохотался.

Рояль стоял в том самом «скворечнике». Кроме него в диковинной комнате с тремя крохотными окошками была лишь пара кресел и диван. На последнем, сжавшись в комочек и дрожа, лежала Матильда.

– Бедная моя, испугалась, – погладил Эдуард Витальевич собачку. – Боится посторонних, а тут сегодня аншлаг.

– А я все гадал, что находится внутри этой башенки, – признался Митя, оглядывая помещение.

– Редкая удача, тут превосходная акустика. – Яворский любовно погладил блестящий лакированный бок рояля. – Чтобы занести инструмент, пришлось разбирать часть крыши. Теперь он тут навсегда.

– Удивительно, что я не слышал раньше, как вы играете. Только сегодня.

– Я играю днем, когда все на службе, – улыбнулся Эдуард Витальевич. – Стараюсь беречь нервы соседей. И с часу до трех – только колыбельные. Так что вам исполнить? Может быть, Чайковского? Или Брамса?

Митя уселся в кресло и понял, что за суетой последних часов не заметил, как все его болячки прошли. Сейчас сыщик чувствовал себя вполне сносно. Гораздо лучше, чем утром.

– А вы случайно не знаете произведение Сен-Санса под названием Dance macabre? – спросил он. – Я никогда его не слышал, но недавно о нем узнал…

– Любопытный выбор, – немного удивился Яворский. – Знаю, разумеется. Наш оркестр его исполнял. Вообще-то это симфоническая поэма. Ференц Лист, как мне помнится, извинялся перед автором за неловкую фортепианную транскрипцию этой красочной партитуры. Но я, как и Лист, попробую соло…

Старик уселся на табурет, склонился над роялем, задумался на пару секунд и начал играть – отрывисто и тревожно, вздергивая руки над клавишами, как будто каждая из них обжигала ему пальцы.

– Скрипка, – негромко пояснил Эдуард Витальевич, не прерывая мелодии. – Сольная партия Смерти, в ритме вальса. Чувствуете, какой беспокойный диссонанс? Это так называемый дьявольский тритон[32]…

Объяснения Яворского Мите совсем не мешали. Напротив – органично ложились на мелодию и помогали ее прочувствовать. И перед глазами заново проявлялись картинки произошедшего вчера наяву и в сновидении. Теперь, под музыку, их можно было пережить еще раз. И внимательно обдумать.

– …а тут вступает ксилофон, он изображает звук костей танцующих скелетов…

Самарин закрыл глаза. В голове его проносились видения. Мертвецы плясали в вихре мошкары…

* * *

– Где. Ты. Был?

Соня Загорская, появившись в дверях университета, увидела ожидающего на улице Митю и буквально вспыхнула. Вздернула подбородок, подошла к сыщику быстрым шагом и встала напротив. Щеки у нее горели, глаза сверкали, а голос был тихий, но крайне сердитый:

– Я ждала тебя на летном поле! Ты не явился! Я весь вечер звонила тебе на квартиру и на службу! Никто не знал, где тебя искать! Они говорили, что ты ушел! Потом, что заболел! Что произошло? Я уже хотела пойти к тебе домой, но тетушка сказала, что это совсем неприлично! А пойти со мной вместе никто не захотел! Куда ты пропал?

Соня была в гневе, но при этом ни на тон не повысила голос, а продолжала отчитывать Митю яростным шепотом.

Дворянка все-таки. Манеры. Воспитание. Никаких публичных скандалов.

– Извини. – Сыщик потянулся было поправить выбившийся у нее из прически локон, но Соня возмущенно отпрянула. – Ты такая красивая, когда сердишься.

– Не уходи от ответа, Дмитрий Самарин! Воспитанная барышня на моем месте должна сейчас развернуться и уйти прочь!

– Я очень виноват. Прости, пожалуйста. Может, все-таки выслушаешь меня?

– Через двадцать минут я встречаюсь с тетушкой.

– Я постараюсь быть кратким. Пойдем на площадь, присядем.

Сыщик протянул ей ладонь, но Соня лишь крепче перехватила портфель обеими руками:

– Я все еще сердита.

Манежная площадь перед зданием университета была изрядно перекопана. Тут и там попадались ямы и вывороченный булыжник. По свежим деревянным настилам сновали рабочие с тележками. Все было припорошено цементной пылью. Тем не менее в отдалении нашлась чистая скамейка.

Сыщик достал из кармана шоколадку «Гранада» с морским побережьем и кипарисами на обертке и протянул Соне.

– Не пытайся меня подкупить, Дмитрий Самарин, я все еще злюсь, – ответила она, но подарок приняла и положила на колени.

Через десять минут плитка была съедена почти целиком, а Митя рассказал обо всех приключениях – начиная от именин старушки Зубатовой и заканчивая потопом в квартире пианиста. Тему «клопастого» коньяка сыщик деликатно обошел, дав себе зарок, что такого в его жизни никогда не повторится. И про некоторые подробности разговора с тьмой к кладовке умолчал тоже.

– От кольца надо избавиться. Немедленно, – заявила Соня, задумчиво дожевав последний кусочек. – Оно опасно.

– Как? Сильный артефакт нельзя просто уничтожить, – покачал головой Самарин. – У него, я уверен, повышенный… иммунитет к вредному воздействию. Магическая защита.

– Но он же тебя признал как хозяина?

– Видимо, да. Раз он… сработал.

– Ты не понимаешь? – Соня смяла фольгу и в упор уставилась на сыщика. – Теперь за тобой еще активнее будут охотиться. И за ним. Избавься от него, умоляю. Я волнуюсь за тебя.

– Как?

– Не знаю! – В Сонином голосе прорезалась паника. – Утопи в реке! Брось в кипящий вулкан! Там такой жар, что любой артефакт сгорит дотла.

– Эй… – Самарин обнял ее и притянул к себе. – Ну что ты. Все будет хорошо. Как только нам встретится подходящий вулкан, я сразу кину туда это проклятое кольцо.

– Не смешно, – пробурчала Соня в Митин пиджак. – И я все еще сержусь. Немного.

– Я больше тебя не подведу. Мне правда очень жаль. Я подумаю, что сделать с этим артефактом. Сейчас важнее узнать, кто прикопал его на клад-бище.

– Любой из этой странной семьи мог.

– Любой, – согласился Митя. – И по собственной глупости, и чтобы подставить другого. А может, вовсе по общему сговору.

– Мне очень тревожно, – призналась Соня. – А ты ведешь себя так, как будто это обычное дело и тебе ничего не угрожает. Сначала стрела, теперь это кольцо. Ты что – совсем не боишься?

Сыщик задумался на пару мгновений.

– Немного. Но я почему-то уверен, что мне ничего серьезного не грозит.

– Ты не бессмертный, Митя. – Соня покачала головой. – Тебе, видимо, кажется, что ты на короткой ноге с… сам знаешь кем, если несколько раз избежал смерти. Да, она помогла тебе с Визионером. Но она не друг. У божественных сущностей не бывает друзей.

– Может, я особенный?

– Особенный, – вздохнула Соня. – Для меня. Не для нее. Она потребует плату. Рано или поздно.

«Уже потребовала. В виде перевязанного ленточкой убийцы, который приговорил старушку Зубатову», – вспомнил Митя и тут же постарался затолкать эту мысль как можно дальше.

Душегуба еще найти надо. А там… придумаем что-нибудь.

– Я попробую поискать в библиотеке что-нибудь про энтропию. Кого там упоминал во сне твой пасечник? Философа Теодорика Тевтонского? – спросила Соня.

– Я бы не брал в расчет сновидение. Это всего лишь вымысел, игра воображения.

– А я уверена, что ты видел Орхуса, и он сказал правду. И потом: укус пчелы – это тоже игра воображения?

Митя почесал зудящую ладонь:

– Просто… совпадение. Укололся чем-нибудь. Ты, как и Лазарь Зубатов, считаешь, что Орхус до сих пор жив?

– Это звучит довольно логично, – убежденно ответила Соня. – Если бы я прожила две тысячи лет, тоже изучила бы много языков, путешествовала по миру и перепробовала множество занятий. Кроме казни приговоренных, пожалуй. С ума сойти – выходит, он отрубил голову самой Анне Болейн!

– Прости, не могу в это поверить при всем желании. Как-то слишком… невероятно.

Соня пожала плечами:

– Жаль, Орхус не рассказал подробнее про кольцо. Интересно, оно может указать на убийцу?

– Сомневаюсь. Насколько я понял, оно показывает картину жизни в общих чертах. Будь я одаренным, наверное, смог бы разобраться. Но для меня это лишь туча мошек. Чем их больше – тем ближе конец. Вот и все, что я вижу.

– Это и странно. Дарья Васильевна завещала тебе довольно ненужный предмет. Что-то она в тебе необычное увидела. Попади кольцо к Лазарю Зубатову или мадам Симе – принесло бы больше пользы.

– Теперь, боюсь, мы никогда не выясним истинного мотива.

– Это было очень безрассудно с ее стороны. Она поставила тебя в опасное положение.

– Соня, я давно выбрал опасную службу, ты же понимаешь это? И я, и сотни других полицейских каждый день попадают в коварные ситуации. Этот подарок не осложнит мне жизнь еще больше. Может, даже наоборот – с ним было бы сподручнее работать.

– Пообещай мне. – Соня вдруг отстранилась и посмотрела на сыщика очень требовательно. – Если ты не уничтожишь этот перстень или не отдашь его кому-нибудь… Пообещай, что никогда не попытаешься узнать, сколько лет я проживу. Я, мама и папа, и Полина, и другие близкие люди. Я не хочу знать и не хочу, чтобы ты знал.

– Даже если ты вдруг серьезно заболеешь?

– Даже так. Никогда.

– Я думал, тебе, наоборот, будет любопытно разобраться, как эта штука работает. Ты же любишь загадки.

– Мне любопытно. Мне страшно любопытно. И от этого просто страшно.

– Хорошо. Я обещаю. Ты больше не сердишься?

– Нет, – покачала головой Соня. – Но теперь я за тебя очень волнуюсь. Не знаю, что хуже.

– Я, честно говоря, думал, что ты вообще охладела к расследованию и к сыскной работе.

– Нет. То есть не совсем. Просто… у меня ведь есть и свои дела. Они тоже важны.

– И я рад, что ты нашла занятие по душе. По крайней мере, опусы Непейкова гораздо безобиднее древних артефактов.

Соня грустно улыбнулась:

– И безобиднее тетушки.

Разговор внезапно прервал чей-то окрик:

– Софья! Я жду!

В нескольких метрах, у Итальянского грота, выпрямившись как цапля, стояла тетушка Леокадия.

– Легка на помине, – вздохнула Соня. – Я пойду.

Самарин встал, кивнул тетушке издалека, рассеянно поцеловал Соню и ушел, не имея ни малейшего желания здороваться и общаться с мадам Томиловой.

У Сони же, увы, выбора не было.

– Софья, это крайне неприлично, – вместо приветствия поджала губы Леокадия Павловна. – Позволять мужчине распускать руки, а тем более целоваться на публике! Что подумают люди?

– Подумают, что я безмерно счастлива, – натянуто улыбнулась Соня. – Прекрасно выглядите, дорогая тетушка. Лечебные процедуры явно идут вам на пользу. Или это новая шляпка так вас освежает?

– Старая. Нынешняя мода совершенно непрактична. Как защищать лицо от солнца в шляпе, напоминающей маленький горшок? Почти без полей?

– Вы совершенно правы, мне этот фасон тоже кажется нескладным. Осторожно, тут яма, давайте обойдем по тротуару.

– Что за местная манера – постоянно что-то копать в самом центре и бесконечно перекладывать поребрики?

– Я слышала, что градоначальник Русланов ведет инженерные изыскания по прокладке метрополитена.

– О боже! Этот провинциальный шик неистребим. Метрополитен в Москве. Право, не стоило бы так откровенно пыжиться перед столицей. В Петербурге подземные поезда пока только в прожектах.

«Само собой, – подумала Соня. – Копать очень глубоко придется. Зато в таком подземелье можно так спрятать артефакт, что никто никогда не отыщет…»

Глава 13,

В которой снова двоится в глазах

Прошел первый день из трех заявленных.

Никто из зубатовской семейки не явился. Не позвонил, не написал. Все хранили полное молчание. Это было похоже на затишье перед бурей.

В здании Сыскной полиции все так же неслышно мелькали серые пиджаки. И Митя вдруг понял, что давно не видел Ламарка. Обычно тот пару раз в неделю собирал короткое совещание. А тут – тишина. Это было странно.

Вишневский молча оставил на столе очередной отчет, который Митя даже не открыл. Горбунов почти весь день провел где-то вне стен полиции. Младший сотрудник Афремов заглянул в кабинет ближе к вечеру – хмурый и осунувшийся.

– Я это… выяснил, – буркнул он. – Все эти разы… Почти все. Я общался с Надеждой. Она мне нравится. И я ей, кажется, тоже.

– Хорошо, – кивнул Митя.

– Она же ни при чем, да? – с вызовом спросил Мишка.

– Я не знаю, Миша, – устало ответил Самарин. – Я уже ничего не знаю.

Афремов лишь сверкнул глазами и хлопнул дверью.

А Митя погрузился в какое-то оцепенение. Осталось двое суток. А потом что? Он и сам не понимал, как действовать дальше. Может, и вправду применить артефакт, как он и грозился?

Пустой блеф.

Самарин понятия не имел, как использовать предполагаемое «оружие». И главное – против кого.

Митя собрал бумаги в стопку, почесал за ухом Карася, уснувшего под лампой. Погасил свет. Доехал до дома. Поужинал, не разбирая вкуса еды. Позвонил Соне, выслушав от нее последние новости и тут же совершенно забыв подробности разговора. Принял душ. Упал в кровать…

…и снова очнулся за рабочим столом, который справа освещала зеленая лампа.

Лампа была на первый взгляд та же. И не та. Похожа на привычную, но лампочка внутри очень яркая и странной формы. Под лампой не было кота. И стол был другой – дорогой, лакированный, дубовый. Перед ним, образуя букву «Т», стоял еще один – длинный, с рядами кресел по бокам. Вдали – гораздо дальше, чем обычно, – темнело окно с тяжелыми бархатными шторами по бокам. А за ним сверкали вечерние огни. Кабинет был… начальственный.

Сыщик ощутил это как-то сразу, поерзав в большом и удобном кожаном кресле. Мите казалось, что он как будто… раздвоился. Словно он, Дмитрий Самарин, высокого чина полицейский, в этом кресле сейчас сидел. И точно знал, что кресло и кабинет – его. А одновременно как бы со стороны за собой наблюдал. И удивлялся.

Тому Самарину было около сорока. Черты лица у него огрубели, прическа изменилась, а фигура раздалась в плечах. И на среднем пальце правой руки у того Самарина было кольцо. То самое. С рубином.

«Это я», – подумал Митя, одновременно себя узнавая и не узнавая.

Это было странновато, но завораживающе.

Пока Митя обдумывал это несоответствие, дверь распахнулась, и в проеме возникла рыжая голова. Знакомая и незнакомая одновременно.

– Миша? – удивленно спросил Митя.

Мишке было около тридцати. Он стал выше, оброс мышцами и отрастил узкие рыжие усики. А волосы как-то по-дурацки зализал назад. Митя потянулся к своей голове и вдруг понял, что его волосы причесаны так же нелепо, да еще и зафиксированы чем-то вроде бриолина.

«Мишка, скорее всего, погибнет в сорок восемь, – произнес вдруг чей-то бесстрастный голос в голове, и Митя с беспокойством понял, что это его собственный голос. – Шальная пуля из подворотни от вора по кличке Карлик».

– А кто еще? – отозвался усатый Мишка. – Выручай, без тебя никак. Этот урод запирается. Уже все перепробовали.

– Ничего без меня не можете, – устало отозвался Самарин (тот, другой). – Пошли.

Мишка повел его коридорами – известными и неизвестными одновременно. Стены были другие. И двери. И встреченные люди как-то боязливо кланялись и спешили исчезнуть с его пути.

– Слушай, нам бы парочку сотрудников в отдел, а? – невзначай заметил Мишка по пути. – С тех пор как Вишневский уволился, мы бумагами выше головы завалены. А без Горбунова так совсем тяжко стало.

Митя хотел было спросить, куда делся Горбунов, но тот Самарин лишь коротко бросил:

– Результат покажешь – подумаю.

И они пошли дальше.

Мишка привел его в арестантскую и отпер дверь с блестящим замком. Митя зашел внутрь. Там за железным столом сидел в цепях, обмотанных вокруг тела, мужчина – большой, заросший и неприятный. И Митя почему-то твердо знал, что зовут его Емельян Белкин, прозвище – Горыныч. Тридцать два года. Мещанин. Один ребенок, о котором он знает, и трое детей, о которых не знает. Семь убийств в прошлом. И еще пять – в будущем. Скорее всего.

Митя (нынешний) затаился, позволяя Дмитрию (тому, старшему) вести допрос.

А тот не спешил. Неторопливо уселся на стул напротив Горыныча и уперся в него пристальным взглядом – глаза в глаза. Смотрел долго, не мигая, пока арестованный не моргнул первым сам.

– Знаешь, кто я? – спросил тот Самарин, и от его голоса у Мити по спине пробежал холодок.

– Наслышан, – ответил Емельян. – Начальник Сыскной полиции Москвы. Сам Кощей пожаловал. Великая честь для меня, простого мазурика, – и сплюнул желтой слюной на пол.

– Не мазурик ты, гнида патлатая, – осклабился тот Дмитрий. – И даже не честный мокрушник. Беспредельщик. Валишь без разбору – и бакланов, и терпил, и своих. Жмуриков на тебе семь. И я это знаю.

– Не докажете, – ощерился в ответ Горыныч. – Чист я. Как снежок на солнышке.

Тот Самарин вдруг сложил руки на столе и придвинулся к арестанту. Близко, как будто совсем не боясь, что тот может броситься. Окинул Горыныча еще одним долгим взглядом и заговорил. Тихо, вкрадчиво…

– Ее звали Маруся. Но ты называл ее Мара. Ей было семнадцать. Красивая девка, хоть и беспутная. Ты стащил в ювелирной лавке серьги и подарил ей. Сказал, что эти изумруды цветом как ее глаза. Ты идиот. Это были хризолиты. Дешевые камни. Но ей нравились. Она носила их, не снимая. До того вечера…

Горыныч сжал кулаки в наручниках. А тот Самарин, словно не обращая внимания, продолжал:

– Их вырвали. Вместе с мочками ушей. Я видел. Видел ее в канаве, в которой ее нашли. Валялась как собака в грязи. Они не только уши порвали, Горыныч. Они порвали ее всю. Особенно в тех местах, куда она тебя так и не пустила…

– Заткнись! Заткнись, сука! – Арестованный рванулся, звякнув цепями, и с перекошенным лицом бросился вперед, намереваясь лбом ударить того Самарина.

Тот даже не пошевелился. Горынычу не хватило буквально пары сантиметров – цепи остановили. Арестованный бесновался – хрипя и надрываясь.

А тот Самарин спокойно достал из-за пазухи белоснежный платок и отер щеку от слюны.

– Ты ведь так и не узнал, кто это сделал, – продолжил он. – А я знаю, – и наклонил голову к плечу, прищурив левый глаз. Зеленый.

– Врешь, Кощей! – заорал багровый от натуги Горыныч.

– Я никогда не вру. Ты умрешь через четыре года, летом. Умрешь так же, как она. Сдохнешь как лярва подзаборная. В собственной крови и нечистотах из вспоротого живота. Или…

Тот Самарин поднялся, не глядя на арестованного, и аккуратно постучал в дверь.

Митя смотрел и слушал, затаив дыхание. Горыныч молчал. Пока отпирали замок. Пока распахивалась тяжелая створка. Пока фигура того Самарина почти исчезла в проеме. И лишь когда дверь начала закрываться обратно, отчаянно заорал:

– Стойте! Я расскажу!

Тот Самарин удовлетворенно кивнул Мишке:

– Работай. А я домой. Устал что-то.

Вдвоем (Митя и тот Самарин) вышли во двор. Там была ночная весна – ранняя, мартовская, стылая. И перед входом стоял блестящий черный автомобиль, шоффер которого, увидев Самарина, откозырял и тут же распахнул заднюю дверь.

Митя лишь успел удивиться, что автомобиль выглядит как-то… округло, и на передней решетке радиатора у него большая трехлучевая звезда. А потом посмотрел в окно и изумился еще больше. За стеклами пролетала Москва – знакомая и незнакомая одновременно. На дорогах не видно было извозчиков, а катились автомобили. Много. И еще ездили странные трамваи – не по рельсам, а прямо по асфальту. И за ними тянулись длинные рога, цепляясь за провода наверху. Проводов тоже было много. И ярких фонарей. И здания как будто стали выше…

Он не успел рассмотреть все подробно, когда автомобиль въехал во двор и остановился у парадного входа. Шоффер выскочил, открыл дверь и приложил руку к фуражке:

– Завтра как обычно, Дмитрий Александрович?

– Да. Свободен.

Швейцар у входа распахнул дверь прежде, чем в нее позвонили. Склонился в поклоне, приняв у Самарина пальто.

– Доброй ночи, Дмитрий Александрович. Ужин прикажете подавать в столовую или в кабинет?

– В кабинет.

– Дмитрий Александрович, не обессудьте за беспокойство, но просьба моя давешняя…

Швейцар склонился еще ниже, и в Митиной голове снова этот бесстрастный голос сообщил: «Ефим Филимонов, шестьдесят три года. Служит пять лет. Недалекий, но исполнительный. Умрет через двенадцать. Заражение крови от пореза на ноге. У его внука Антипки больные почки».

– Внука завтра вечером приводи, – сказал тот Самарин, – сегодня я устал.

И прошел в кабинет. У Мити захватило дух. Даже не от обстановки, которая говорила о достатке, а от вида за панорамным окном. Окно выходило на Москву-реку, и там на дальнем берегу все было залито огнями. Мерцали фонари, горели окна домов, светили фарами проносящиеся мимо автомобили… Город сиял, и это было потрясающе красиво.

Тот Самарин взглянул на прекрасный вид лишь мельком. Подошел к странному механизму на столике и щелкнул тумблером. Аппарат прохрипел что-то, а потом из него вдруг отчетливо донеслось: «…мьера симфонической сказки для детей Сергея Прокофьева “Петя и Волк”». А потом зазвучала музыка. Тот Самарин покрутил какую-то ручку, снижая громкость, и уселся за стол. Там на блестящей столешнице лежала газета, и он подтянул ее ближе к себе.

В комнату с подносом зашла Даша, и Митя поразился, насколько она постарела и осунулась. Эта Даша была уже не пухленькая и румяная, а с нездоровым цветом лица и сильно похудевшая.

– Митрий Саныч, я котлеток сготовила, как вы любите. Салатик вот. Селедочка чухонская хороша, свежую взяла. И кофий сварила.

Даша заботливо сервировала ужин и поставила рядом изящную фарфоровую чашку. А Митя, втянув носом запах, поразился. Ну надо же! Она наконец научилась его варить!

Тот Самарин между тем просматривал газету, и Митя тоже решил присоединиться.

Газета была знакомая – «Московский листок». Только название набрано другим шрифтом, а дата на первой странице стояла… восьмое марта тысяча девятьсот тридцать шестого года.

Митя внутренне опешил. А тот Самарин даже глазом не повел.

Заголовки были… тревожные.

«Войска Великогерманского Рейха нарушили Версальский договор и заняли демилитаризованную Рейнскую область».

«В Испании назревает гражданская война».

«Максим Горький все еще пребывает в тяжелом состоянии. Надежды на излечение почти нет».

«В свой первый полет отправился дирижабль “Гинденбург”».

Митя подумал, что уж дирижабль-то точно обязан добраться до пункта назначения без происшествий. Должны же в этом мире быть хорошие новости?

Тот Самарин перевернул последнюю страницу, и Митя прочитал внизу: «Главный редактор: С.Н. Озерова-Загорская». И в сердце (у кого из них двоих?) вдруг кольнуло отзвуком давней боли. Старой и почти забытой. Дмитрий отшвырнул газету.

– Митрий Саныч, посуду можно забрать? – возле стола снова появилась Даша.

– Забери. И это тоже, – он указал на газету. – Не хочу больше ее видеть.

– Как скажете.

– И еще… – Тот Самарин затарабанил пальцами по блестящей столешнице. Кольцо на пальце сверкнуло в лучах электрических ламп. – Через месяц мне понадобится новая помощница по хозяйству.

– Это… как же… Митрий Саныч. – Даша уронила тарелки на стол, и руки у нее мелко задрожали.

– А так, – ответил Дмитрий. – Сама понимаешь, не дура. Не первый год у меня. Деньгами не обижу. Погуляешь напоследок. О семье твоей позаботятся.

Даша, сгорбившись, тихо плакала, роняя слезы на белый фарфор.

– Не реви, Диоса ради, – поморщился тот Самарин. – Терпеть не могу бабских истерик. Претенденток через неделю приведи. Я должен посмотреть. Иди уже.

Она ушла, продолжая всхлипывать. А Дмитрий подошел к окну, прикрыл глаза и повертел головой. Размял шею. Вздохнул. Потянулся к телефонному аппарату на тумбочке.

Аппарат тоже был непривычный – черный, блестящий и… коренастый какой-то. Тот Самарин снял трубку и, не вызывая телефонистку, сразу набрал номер.

– Слушаю, – отозвались там.

– Это я, – хрипло произнес Самарин.

Пауза в трубке длилась почти десять секунд.

– И года не прошло. – Теперь Митя узнал голос повзрослевшего Глеба Шталя. – Чего хотел?

– Просто узнать, как дела.

– Нормально, – ответил Глеб. – Как сам?

– Так же. Я подумал… Все-таки десять лет прошло, как… – Тот Самарин нервничал и пытался подбирать слова. Это давалось ему нелегко. – Мы же взрослые люди и способны забыть старые обиды. Мы могли бы снова общаться… как раньше.

Шталь опять взял паузу.

– Митя, как раньше уже не будет. Никогда. Мы можем общаться. Но. Условие ты знаешь. Оно не изменится. А ты, как я понимаю, ничего менять не хочешь.

– Все сложно, Глеб.

– Все проще простого. Ты выбрал. Я тоже. Это у тебя никого нет, а мы с Олей все еще хотим ребенка. И я не подпущу тебя к своей семье на выстрел, пока ты не избавишься от этой… дряни. Ты понял?

Тот Самарин молчал. А Митя растерянно перебирал в голове версии. Что надо было сделать с Глебом, чтобы он так себя вел?

– Я понял. Просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

– Я в порядке, пока ты находишься как можно дальше. Извини, мне пора.

Короткие гудки…

Тот Самарин очень аккуратно и спокойно положил трубку на аппарат.

И с размаха заехал кулаком в стену. Так, что посыпалась штукатурка, а от кольца в стене осталась приличная вмятина.

Митя поднес руку к лицу и четко увидел сбитые костяшки, ободранную кожу, красные кровяные капли вперемешку с белой крошкой, вишневый блеск рубина на кольце…

И проснулся.

Последняя вспышка боли была настолько яркой, что он невольно поднес руку к глазам. Целую, не сбитую. Без всякой крови и колец.

«Чертовщина какая. Так я совсем перестану хотеть спать», – подумал Митя, приходя в себя и глядя в потолок.

Потолок был свой, родной. И комната тоже. Дома было тихо.

Лишь откуда-то издалека доносился негромкий мерный скрип. Митя прислушался. Нет, не скрип.

Наверху, в квартире музыканта Яворского, скулила собака. Тихо и жалобно.

Глава 14,

В которой образуется слишком много неизвестных

Из стопки свежих писем Соня сразу выудила конверт со знакомыми уже кругленькими буквами. Переписка с таинственной Н. (она все-таки оказалась барышней!) продолжалась. Софья вдруг поняла, что ждет этих писем с нетерпением. Особенно сейчас, когда Полина улетела за океан, а Митя настолько погрузился в работу, что совершенно забыл о других делах.

Беседовать с новой подругой (Натальей? Надеждой? Ниной?) было увлекательно. И Соня уже не разбирала, помогает ли она этой перепиской больше собеседнице или самой себе. Впрочем, не все ли равно? Хорошее приятельство и дружба – отношения обоюдные. Ты что-то даешь другу словами, он возвращает. И обоим от этого тепло. С приятным тебе человеком можно вместе и порадоваться, и погрустить. А подруга по переписке Соне все больше нравилась.

«Здравствуйте, Соня! Я очень смеялась и в то же время переживала, читая ваши впечатления о визитах с тетушкой Леокадией в больницы и другие учреждения. Вижу, вам порой непросто держать себя в руках и оставаться вежливой и учтивой. Я вами восхищаюсь. А тетушку вашу немного жалею.

В месте, где я выросла, тоже была одна пожилая прихожанка с непростым характером. Много ворчала и часто была раздражена. Моя наставница говорила, что не следует принимать это недовольство на свой счет, что часто внешняя неприязнь – лишь отзвук внутренней боли и одиночества.

Бывает, что человек теряет себя в заботе о других. Теряет настолько, что сам уже не помнит, кем он был и о чем мечтал. И оттого бьет людей словами в надежде, что они его не забудут. Даже такого – обиженного и возмущенного. Может быть, и вашей тете просто нужно немного внимания оттого, что ей одиноко?

Моя наставница была очень мудрая женщина и часто говорила слова, похожие на ваши. Что следует прислушиваться к велению сердца и разума. Что долг не может считаться исполненным, если ты отдаешь его лишь из страха или вследствие установленного порядка. Она была очень прогрессивной женщиной, несмотря на то что жила в крайне консервативном обществе.

А еще я вам немного завидую. Не сочтите это признание за бестактность, но я пишу искренне и без всякого злого умысла. Завидую тому, что в вашей семье такие разные и непростые отношения. Пускай случаются недомолвки или упреки, но вы все любите и поддерживаете друг друга.

У нас дома совсем не так. Я долгое время не знала близко свою семью. И воссоединилась с ней совсем недавно. Соня, милая, я так этого ждала, у меня было столько чаяний! О том, как я обниму их и буду долго рассказывать о своих мечтах, слушать родных и узнавать их, о том, что полюблю их всем сердцем…

А вышло… совсем иначе. И мне горько от этого. Я смотрю на них почти как на чужих людей. Да простит мне Диос Милосердный эти злые слова, но я не чувствую того, что должна была бы. Матушка моя – добрая и честная женщина, но молчалива и запугана. Она живет лишь молитвами и заботой о чистоте дома. Батюшка – человек набожный и взыскательный. Он постоянно твердит, что я в неоплатном долгу перед ним и церковью и судьба моя – отработать этот долг усердным пожизненным служением. И даже обретенная сестра, с которой мы оказались так похожи, совсем не рада моему появлению… Такое чувство, что мои родные видят во мне лишь какой-то символ, функцию, которую я непременно должна исполнить. И совсем не считаются с моими желаниями.

Соня, милая, вы за эти недели стали мне ближе, чем моя семья, проявив ко мне искреннее участие! Я так благодарна за это. Чувствую, еще немного, и я смогу рассказать вам свой самый большой секрет. Но не сейчас. Пока я еще не готова.

Вы говорили, что надо больше общаться с людьми, и я стараюсь следовать вашему совету. К нам иногда заходит один юноша, очень дружелюбный и простой. Мы несколько раз поговорили, и он позвал меня в зоосад. Я согласилась, представляете! Сама до сих пор не могу поверить. Батюшка об этом не знает. Я просто чувствую, что свободы поступков с каждым днем мне остается все меньше, и настанет час, когда я тоже перестану быть собой…

Мне очень хотелось бы перед этим хоть одним глазком взглянуть на диковинных зверей со всего света…»

Соня задумалась, подтянула к себе чистый лист и начала писать ответ:

«Доброго дня вам, дорогая Н.! Надеюсь, он будет для вас добрым. Я вижу, как вам непросто, и искренне за вас волнуюсь.

Знаете, я хожу на занятия дискуссионного кружка, и на последней встрече преподаватель рассказал нам о манипуляциях и слабых точках. Это такие уязвимые места в каждом человеке, на которые вольно или невольно могут надавить другие люди. И это бывает очень неприятно. Мне кажется, ваша слабая точка – это чувство долга и мнимой вины. Вам не за что укорять себя. Иначе выходит, что забота о вас была для ваших родителей лишь долгосрочной инвестицией, а не проявлением искренней любви. Странно слышать это. Если они – участливые люди, наверное, стоит донести до них эту мысль. Что ваша благодарность и признательность – и есть самая ценная прибыль, и было бы несправедливо обесценивать эти чувства…»

Через десять минут Софья закончила письмо, заклеила конверт и взялась просматривать остальную почту. На глаза попался очередной опус Непейкова. Она открыла конверт, пробежала глазами строки и вдруг нахмурилась. Перечитала снова. И вместе с письмом направилась в кабинет главного редактора.

Валерий Сергеевич был расслаблен и благодушен:

– А, Софья, проходите. Отличный репортаж, кстати. Вы молодец.

– Благодарю. – Она присела, протягивая Чабанову лист бумаги. – Вы знаете, мне кажется, это сочинение достойно того, чтобы его напечатали.

– Неужели? – Главред выхватил лист, прочитал. – Кхм… кхм… А ведь и вправду недурно. И Трофим Трофимыч как раз статью пишет на ту же тему. Эта ода прекрасно оттенила бы, так сказать… Кто автор?

– Непейков. – Соня опустила голову, чтобы скрыть невольную улыбку.

– Шутите? – Чабанов снял очки и протер линзы, снова перечитал стихотворение. – Неужто научился через пять лет? Проникновенно как написал, с чувством… Уговорили, поставим в номер.

– Спасибо! Я напишу ему ответ.

В общем кабинете к ней подскочил Матвей Волк:

– Соня, хорошие новости! Авиатриса Нечаева успешно приземлилась в Париже. Там она отдохнула, дала интервью и сегодня утром стартовала в Америку с аэродрома Ле-Бурже. Французы провожали ее овациями. Говорят, сам президент Мильеран приехал на летное поле.

– Это так волнующе, Матвей Михайлович. А когда она будет в Америке?

– Должна быть завтра к вечеру. К нашему вечеру. Там-то будет утро. Держим кулаки за успешную посадку в Нью-Йорке!

Соня вновь уселась за свой стол и взяла конверт от письма Непейкова. Он столько раз писал в редакцию. Наверное, будет очень рад узнать, что его наконец опубликуют.

Софья в недоумении уставилась на обратный адрес. Как-то раньше совсем не обращала на него внимания. На конверте значилось: «Ответ прошу направить в канцелярскую лавку в Проточном переулке. Непейкову, до востребования».

Неожиданно. И удивительно, что фамилия графомана тоже начинается на Н. И письма он отправляет через ту же лавку, что и Сонина новая подруга по переписке. Может ли случиться, что эти двое – на деле один человек?

Нет. Невозможно. Соня отогнала эту мысль как совсем невероятную.

Но в лавку, так и быть, сегодня придется отнести два письма.

* * *

«Ты знаешь, что там», – твердил себе Митя, но продолжал негромко стучать в дверь Яворского, надеясь, что тот сейчас откроет. Добредет, медленно шаркая, и откроет.

– Эдуард Витальевич!

Тишина.

И собака продолжает плакать.

«Ты знаешь, что случилось. Ты же видел его той ночью, когда примерил кольцо».

Самарин вернулся к двери соседа через несколько минут – с дворником Федором и запасным ключом. Последний пролез в замок, преодолев небольшое сопротивление: за дверью что-то железное стукнулось о пол и звякнуло.

Зашли в квартиру.

– Может, не надо, Дмитрий Александрович? – опасливо спросил Федор.

– Я полицейский, – напомнил ему Митя.

Яворский лежал в постели. Очень спокойный и безмятежный, с закрытыми глазами. Матильда пристроилась рядом, тихо поскуливая. Митя положил пальцы на бледное сухое запястье. Холодное. Повернулся к дворнику и отрицательно покачал головой.

– Ох, Диос Милосердный! Преставился, значит, дедушка. – Федор стянул картуз, засунул под мышку и сложил пальцы пирамидкой.

Самарин достал из кармана блокнот с карандашом, вырвал лист и набросал на нем цифры:

– Позвони на этот номер. Попроси доктора Шталя. Пусть приедет вместе с бригадой. Иди. Я здесь побуду.

Дворник ушел, а Митя отворил дверцу шкафа возле кровати, отыскал чистую простыню, накрыл тело. Попытался убрать собаку с одеяла. Та лишь тихо взвизгнула и уперлась лапами. Слабо, но настойчиво.

Пусть. Митя уселся в кресло в ожидании. Вспомнил, как Яворский исполнял «Пляску смерти». Самозабвенно, талантливо. Он действительно был хорошим музыкантом. Интересно, осталась у него родня? И надо бы известить руководство симфонического оркестра. Все-таки он там столько лет играл…

– Работаешь, не выходя из дома? – Шталь зашел с широкой улыбкой на губах, но, увидев Митино лицо, стал серьезным. – Твой сосед? Знакомый?

Самарин кивнул. Глеб откинул простыню, прощупал пульс, отодвинул веко… Мите смотреть на это не хотелось. Через пару минут Глеб накрыл тело обратно:

– Полагаю, умер во сне. Возраст, сам понимаешь… Подозреваешь внешнее воздействие? Или самоубийство?

– Нет, – ответил Митя. – Вероятно… Что-то с ногой. Может быть, тромб.

– И давно ты диагнозы ставишь? – пробормотал Шталь. Без издевки, скорее – с некоторым удивлением.

Митя смотрел на него и не мог отделаться от видений ночного сна. От голоса Глеба в телефонной трубке, который был таким отстраненным и чужим. Что могло произойти, после чего лучший друг перестал с ним общаться? На миг сыщик ощутил неудержимое желание броситься домой, вытряхнуть из жестянки перстень, чтобы… Чтобы что? Чтобы привести в исполнение то, что рассорит их навсегда?

– Эй, ты в порядке? – Глеб привычно взлохматил волосы. – Ты вроде не говорил, что вы с этим старичком так приятельствовали. Соболезную.

– Я в норме. Увези его, пожалуйста, я с тобой позже свяжусь.

Матильда бросилась за носилками. Митя ее поймал. Весила она совсем немного – комок белого меха да тощие лапы.

Самарин прихватил из квартиры соседа ошейник с поводком, запер дверь. Выслушал дома причитания и вздохи от Даши, которая посокрушалась над «бедным дедулечкой» и пообещала присмотреть за «животинкой».

Смотреть на Дашу сыщик тоже не мог. Слишком уж разительно она отличалась от той, что приснилась ночью.

«Ненавижу сны», – думал Митя, поднимаясь снова в квартиру Яворского. Проверил бюро и рабочий стол в поисках важных бумаг. Может, найдутся письма родственникам, номера телефонов, завещание… Ну хоть что-нибудь. Ничего полезного. Ноты, записки прислуге, снова ноты… Паспорт. А это пригодится.

Вернулся к себе и телефонировал Вишневскому с просьбой найти родню музыканта.

Начинался второй день ультиматума.

По коридорам Московской императорской консерватории сыщик плутал довольно долго, поскольку никто из встреченных им людей понятия не имел, кто такой Яворский и к кому Мите следует обратиться. В конце концов, его отправили в кабинет какой-то Зиночки, которая точно должна была знать, что делать.

Зиночке было под пятьдесят лет и под сотню килограмм веса. На табличке на двери ее кабинета значилось: «Чиндяйкина З. И. Председатель профсоюзной комиссии».

Зиночка оказалась очень деятельной дамой. Выслушала Митю, задала уточняющие вопросы и хлопнула на стол объемный гроссбух.

– Ага, был такой, – ткнула она пальцем с блестящим красным ногтем в нужную строку. – Ушел на пенсию пять лет назад, взносы платил исправно. Вы его родственник?

Митя неопределенно кивнул.

– Значит, фотокарточку в холле повесим с соболезнованием. Вы фотокарточку принесли?

– Нет.

– Ну как так? Ладно, посмотрю в архиве, может, найдется. Венок… На венок положено пять рублей. «От скорбящих коллег». Стандартная надпись. Куда венок прислать? Когда похороны?

– Я не знаю, – растерялся Митя.

– Что-то вы не подготовились совсем. Я тут стараюсь для вас, организую все. Узнайте. Сообщите. Мы как профсоюз от своих обязательств не увиливаем. Положен венок – будет венок. Визитную карточку возьмите. И телефонируйте мне потом, куда прислать.

Лев Вишневский в свою очередь тоже ничего приятного не сообщил:

– Записей о браке или о детях господина Яворского я не обнаружил. Также нет сведений о каких-либо родственниках. Завещания тоже не имеется. Глеб уже сделал вскрытие в срочном порядке и прислал заключение. Это был тромб в ноге, который оторвался.

«Значит, придется самому», – понял Митя и, поколебавшись, попросил телефонистку соединить его с похоронным бюро «Тихий угол».

Трубку, слава Диосу, взял Петр Хауд, а не его жена. Внимательно выслушал, задал вопросы и сообщил, что перезвонит через полчаса.

Не соврал.

– Дмитрий Александрович, я все выяснил. – Хауд немного волновался, но говорил уверенно. – Ваш… сосед, хоть и не заслуженный артист, но как музыканту со стажем ему все равно полагается вспомоществование на похороны от Управления культуры. Я могу заняться. И еще: есть хороший участок и удобное время на завтра, в пять часов пополудни. Подойдет?

– Так быстро?

– Клиентов много, – замялся Хауд. – Клара… Да, в общем, неважно. Или только через неделю получится.

«А зачем тянуть? – подумал Митя. – Родни нет. Бывшим коллегам, кажется, все равно. Придет кто-нибудь завтра – хорошо. Не придет – значит, никому больше Яворский не нужен».

– Хорошо. Пускай в пять.

– Какой гро…

– Выберите сами, Петр Алексеевич, все, что необходимо. Чтобы было не очень дорого, но прилично. Полагаюсь на ваш вкус.

– Как скажете. Священник будет нужен?

– Не заметил, чтобы покойный был особо набожен.

– Значит, нет. Как полагаете, какую музыку он бы хотел услышать на прощание?

– Боюсь, оркестр я уже не потяну.

– Я придумаю что-нибудь. Необременительное.

– Тогда… – Митя на пару секунд задумался. – Двенадцатый этюд Шопена. Революционный. До минор.

* * *

Соня пробыла в канцелярской лавке почти полчаса – дольше оставаться было уже просто неприлично. Особенно учитывая, что купила она лишь пару карандашей (совершенно ненужных), а остальное время провела, беседуя с управляющей. А если быть совсем честной – то и дело бросая взгляды на коробку с письмами в надежде, что кто-нибудь явится за корреспонденцией. Кто-нибудь, похожий на поэта Непейкова или таинственную Н.

Увы, никто за письмами не зашел.

Соня шла по улице, размахивая портфелем и радуясь тому, что в Москве окончательно потеплело. Скоро завершится последняя учебная сессия, и до осени можно будет отдыхать. Ну, почти отдыхать. В редакции летом работы тоже немного, и Валерий Сергеевич уже предупредил, что при желании Соня может взять длинный отпуск. Отпуск! Впервые в жизни! Настоящий.

Соня подумывала о том, что можно будет поехать к тете Саше в Абрамцево. Та с приходом весны начала в усадьбе ремонт и намеревалась принимать гостей в почти готовом к открытию музее имени Саввы Мамонтова. Тете Саше точно не помешала бы помощь.

Эти мечты слегка омрачала лишь тетушка. Леокадия Павловна с Сониной помощью методично обходила московские лечебницы и частных врачей, но нигде не услышала диагноза, который бы ее удовлетворил. Может, потому, что тетушка меняла диагнозы так же часто, как и докторов?

Вчера у нее было низкое давление, а сегодня – слишком высокое. На прошлой неделе болела голова, теперь же – ноги. Упадок сил сменялся повышенной возбудимостью, а люмбаго – несварением.

Может, тетушке и вправду не хватало внимания? Каждый из лекарей выслушивал ее внимательно, порой по часу, и давал рекомендации, которыми Леокадия Павловна начинала пренебрегать, едва выйдя за порог.

А если предложить ей поехать вместе в Абрамцево? Вероятно, это может помочь, но тогда первый Сонин отпуск будет испорчен бесповоротно…

Она вдруг поняла, что ноги вынесли ее на Покровку, к знакомой чайной, где собирался дискуссионный кружок. Сегодня встречи не предполагалось, но Софья толкнула входную дверь, намереваясь выпить чаю с пирожными. Птифуры здесь были чудо как хороши.

И сразу наткнулась на парочку в углу. Преподаватель Озеров обнимал за талию однокурсницу Лизу Барсукову и губами искал что-то у нее за ухом. Искал так активно, что сережка в ухе дергалась и поблескивала, а Лиза глупо хихикала. Соня замерла от неожиданности и наткнулась на Лизин взгляд. За пару секунд улыбка на ее лице сменилась растерянностью, а потом – смятением. Елизавета стремительно покраснела, вскочила и бросилась в дамскую комнату.

– Лиза, куда вы? – оторопел Могислав Юрьевич и теперь тоже увидел Соню. Натянуто улыбнулся. – М-да… Неожиданно.

Софья молчала, не в силах придумать подходящие к ситуации слова. Ну ладно Лиза, но он-то преподаватель! Женатый человек! Одно дело – безобидный флирт на расстоянии, но чтобы так…

– Софья, боюсь, вы все неправильно поняли, – первым нарушил молчание Озеров.

– А что я не так поняла, Могислав Юрьевич?

– Со стороны могло почудиться, что мы со студенткой занимались чем-то неподобающим, но, поверьте, это не так. Вам просто показалось.

Соне такой поворот разговора совсем не понравился.

– Могислав Юрьевич, помните, вы нам как-то рассказывали про словесные подтасовки? Там был один из пунктов… как же это… заставить человека усомниться в своей памяти. Убедить его, что он принимает мнимое за реальное. Я уверена, что видела то, что видела.

– А вы хорошая ученица, – слегка поморщился Озеров. – Что ж, предлагаю просто забыть этот мелкий инцидент. У всех случаются промахи.

– Вы взрослый человек. Женатый! А она… очень наивная и доверчивая.

– Софья, вы же умная барышня. Не будем раздувать из мухи слона. Всего лишь один ничего не значащий эпизод.

– Отрицание чувств и фактов, имеющих важность для субъекта, – парировала Соня.

Озеров вдруг показался ей лабораторной мышью в лабиринте, которая тычется мордочкой в разные стороны в поисках выхода.

– Софья, вы сейчас слишком взволнованы и смущены, чтобы мыслить рационально.

– Выражение сомнений в эмоциональной стабильности и адекватности субъекта.

– Да что ж такое! Как вы позволяете себе разговариваете с преподавателем? С человеком старше и опытнее вас.

– Подчеркивание мнимой возрастной и физиологической некомпетентности.

– Прошу, хватит цитировать меня же. Я понял, что вы отлично усвоили предмет. Хорошо, воля ваша. Доложите руководству университета. Меня уволят, а за спиной барышни Барсуковой до самого диплома будут шептаться студенты. Ее репутация тоже пострадает. Не говоря уже о том, что ваши одногруппники не дослушают курс и останутся без итоговых оценок по предмету. По-вашему, это будет справедливо?

Еще месяц назад Соня посчитала бы, что эти слова звучат очень убедительно и веско. И наверное, согласилась бы. Но сейчас внутри нее все протестовало, и поделать с этим ничего было нельзя. Даже вымышленный попугай замер, с интересом слушая беседу и механически закидывая лапой в клюв зерна.

– Вы правы, Могислав Юрьевич, – вздохнула Соня. – Мое слабое место – это обостренное чувство справедливости. Но, пожалуйста, не перекладывайте на меня вину и ответственность за этот… эпизод. Я не буду докладывать ректору. Решите сами, как поступить. Всего доброго.

Глава 15,

В которой наступает последний день ультиматума

Утро для Мити началось не совсем привычно. Направляясь спросонья в туалетную комнату, он заметил у двери комок белого меха и не сразу вспомнил, что это. Матильда лежала, уткнувшись носом в щель у порога, и тихо вздыхала.

«Идиот», – отругал себя Самарин. Оделся, вынес собаку во двор и поставил на газон.

Она присела, понюхала землю, отошла в сторонку и улеглась на траву, не предпринимая никаких попыток не то чтобы убежать, но даже прогуляться.

Миска на кухне, в которую Даша со вчера накрошила вареного мяса и яиц, осталась нетронутой.

«И эту проблему тоже надо решать», – думал сыщик, глядя на собаку, снова уткнувшуюся носом в порог. Оставить здесь – не вариант. Ей и так тоскливо, а он весь день вне дома. Принести в полицию? Вряд ли Карась обрадуется такому соседству.

Уходя на службу, Митя сунул Даше три рубля, попросив купить для Матильды чего-нибудь вкусного.

Средства в этом месяце таяли стремительно, а внезапные похороны Яворского пробили солидную брешь в и без того похудевшем кошельке.

Денег занял Лев – у него они водились всегда.

– А где все? – удивился Митя, оглядывая кабинет, в котором не было никого, кроме Вишневского и Карася.

– Семен по делу инженера Федоськина уехал. Ищет того, кто продал танцовщице снотворное. Михаил… честно говоря, не могу предположить, где Михаил. Он в последнее время как-то манкирует графиком. А это в нынешней ситуации чревато.

– Подозреваю, что Мишка влюбился.

– Это очень некстати, – сухо заметил Вишневский. – Инспекция все еще работает. И раз уж у нас нет срочных происшествий – займись, пожалуйста, протоколами, проверкой и надлежащим оформлением дел. – И Вишневский водрузил перед Митей большую стопку папок.

– Ох, только не это.

– Именно это. Я уже все разложил. Но подписи за тебя я ставить не буду. У этих проверяющих очень педантичный подход.

– Ладно, ладно…

Почти весь день Митя методично перечитывал старые протоколы, подписывал документы и оформлял дела для архива. И в этой монотонной деятельности через пару часов обнаружилась если не привлекательность, то неплохая возможность обдумать дело старушки Зубатовой.

Дело двигалось… никак.

Где-то и что-то было упущено. Но где и что? Озвученный три дня назад ультиматум – всего лишь пустышка. Жест отчаяния, не более.

Вместо того чтобы думать, анализировать, искать улики и мотивы – просто запугал группу людей. Прогрессивная методика, ничего не скажешь.

А если Горбунов не прав и убийство совершил кто-то из местного воровского отребья? Или все-таки приезжий лихой человек, которого наняли для одного дела и который уже давно покинул пределы Москвы?

А откуда тогда Стикс принес кольцо? Где нашел?

Или находку «нечаянно» подбросил кто-то из Магистерия? Или один из работников приюта для животных? Они ведь, как заметила хозяйка, на дух Зубатову не переносили. Но алиби же… А круговая порука?

Самарин просматривал старые дела… Всегда был мотив. Всегда была зацепка, пусть небольшая. Даже в деле Визионера их было достаточно. А тут ничего толкового, кроме смазанного следа на подоконнике и клочка ткани в решетке забора. Да и убийца ли оставил тот клочок…

Кажется, придется и вправду блефовать до конца. Взять перстень и снова собрать этих прекрасных родичей вместе… Достал оружие – изволь стрелять. Иначе слова эти – пустая угроза.

Никто из родственников Зубатовой в течение дня не объявился и не позвонил. Кроме Хауда, который сообщил, что все готово и церемония состоится, как запланировано.

* * *

Из здания редакции Соня выходила в полном смятении.

День вообще не задался с самого утра.

В коридорах университета к ней подошла сзади Лиза и зашипела на ухо:

– Ну что, довольна, да?

– Лиза, о чем ты?

– Сама знаешь! Он написал заявление, что увольняется! И со мной не хочет говорить! Это ты во всем виновата.

– Лиза, это неправда. Зачем ты так?

– А затем! Кто тебя просил влезать? Он говорил, что разведется. А теперь, теперь… – Лиза задыхалась и пыталась сдержать слезы. – Думаешь, самая умная, да? Только у тебя все должно быть хорошо? Не переносишь, когда другие счастливы? Не хочу тебя больше знать!

И Лиза убежала, яростно цокая каблучками и размахивая пышным подолом.

– Что это с ней? – осторожно спросил подошедший гребец Ильинский.

Соня лишь вздохнула.

– Ты мне не поможешь с древнерусской литературой? – продолжил Денис. – Этот Грозный с Курляндским…

– С Курбским, – механически поправила Соня.

– Вот-вот. Я вообще ничего не понял.

– Пойдем, – грустно ответила она. – Риторики сегодня не будет. Займем время.

На оставшихся парах Лиза нарочито сидела как можно дальше от бывшей подруги.

А в редакции «Московского листка», куда Соня забежала ненадолго после учебы, тоже было… тревожно.

Сотрудники перешептывались и как-то странно на Соню косились. Наконец к ее столу подошел Матвей Волк и, немного тушуясь, начал:

– Софья, вы только не волнуйтесь, пожалуйста…

И Соня немедленно начала волноваться.

– Моноплан Полины Нечаевой, он… задержался. Точнее, его не могут обнаружить. Пока. Я на связи с американским обществом воздухоплавателей. Они знают ее маршрут и выслали навстречу свои аэропланы. И еще морские суда там караулят. К сожалению, связаться с ней невозможно…

– Она отказалась от радиостанции. Чтобы снизить вес. – Соня закрыла лицо руками.

– Прошу вас, не надо думать о плохом. Она просто могла потерять скорость или немного сбиться с маршрута. У нее достаточный запас топлива. Время есть. И еще там сегодня низкая облачность, может быть, ее моноплан просто не виден…

Чем больше говорил Матвей Михайлович, тем хуже становилось.

Вот так, значит. Плохое предчувствие не обмануло.

Соня что-то ответила Волку – сама не помня что – и вышла из редакции.

Настроение было самым подходящим для похорон.

Софья подняла голову, глядя на хмурые тучи, неотвратимо закрывающие голубое весеннее небо. Сегодня обещали первую в этом году грозу.

В цветочной лавке она купила тюльпаны. Желтые. И пока шла по аллеям кладбища, думала, как сейчас расскажет Мите все – про Озерова и Лизу, про Полину, про последние тетушкины выходки. Расскажет и даже всплакнет, потому что слишком много навалилось плохих новостей за последнее время.

И не сказала ничего.

Потому что лицо у Мити было такое же безрадостное. Еще ему чужих проблем сейчас не хватало.

Так что она молча подошла и взяла его за руку, переплетя пальцы, и почувствовала, как его рука сжалась в ответ.

Еще у вырытой ямы стоял унылый Петр Алексеевич Хауд из похоронного бюро – в черном костюме и с траурной лентой на рукаве.

«Что-то я слишком часто хожу на похороны, – подумала Соня. – Как бы это не стало плохой традицией».

– Больше никого не будет? – спросил Хауд, поправляя пышный венок с красной лентой и надписью «От скорбящих коллег».

Митя отрицательно покачал головой.

– Что ж… – сказал Петр Алексеевич. – Сегодня мы провожаем достойного и хорошего человека – Эдуарда Витальевича Яворского, талантливого пианиста, который прожил долгую и насыщенную жизнь. Да будет светел его последний путь. Дмитрий Александрович, скажете что-нибудь?

– Я… – Митя замялся. – Мы не очень хорошо были знакомы. К сожалению, нам удалось пообщаться совсем немного. Думаю, мы могли бы стать добрыми соседями. Мне жаль, что этого не случилось. Но я рад, что успел узнать его.

– Если вы не против, я бы хотел прочесть стихотворение. Оно совсем новое. Его написал Николай Гумилев.

Митя с Соней кивнули.

– Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела…

Читал Хауд тихо и задушевно. Соня смахнула слезу и задрала подбородок вверх – туда, где продолжали сгущаться тучи.

Какой тоскливый день.

Петр Алексеевич дал знак рабочим, а сам снял покрывало с предмета, который все это время стоял возле могилы. Под тканью обнаружился патефон.

– Ну вот. – Похоронщик покрутил ручку, установил иглу, и благостную тишину места взорвали мощные фортепианные аккорды.

– Будет гроза, – сказал Митя и тоже посмотрел на небо. – В прошлый раз, когда я слышал эту музыку, тоже случилось наводнение.

Когда все было закончено, Петр Алексеевич пригласил их на поминальный чай.

– Что-то я не слышу Клару Аркадьевну, – заметил Митя. – Обычно ее… так много.

– У нее очередной прожект, – меланхолично улыбнулся Петр Алексеевич. – Я предложил ей руководство питейной лавкой. Она любит новое, и эта идея, кажется, очень ее увлекла.

– Как вы? В целом…

– Неплохо. – Хауд поставил на стол блюдо с ватрушками. – Было непросто, мы долго выясняли отношения. Но теперь пытаемся… договориться.

– Хорошо, – кивнул Митя.

– Иногда мне хочется опустить руки, но потом случается что-то… Как раз сегодня… – Петр Алексеевич повернулся к Соне. – Я рассказывал Дмитрию Александровичу о своем маленьком увлечении. Я пишу стихи. Но их нигде не публиковали. А сегодня напечатали в газете, представляете? В «Московском листке».

Хорошо, что Соня в этот момент откусила ватрушку, так что смогла лишь вытаращить глаза и кивнуть головой. И запить новость большим глотком чая.

Вот это да! Непейков нашелся! Кто бы мог подумать?

А Хауд уже повернулся к Мите:

– Вы были правы. Надо продолжать делать то, что нравится. И когда-нибудь эти усилия будут вознаграждены.

Часы на каминной полке пробили семь, и Соня спохватилась:

– Простите, мне уже пора. Я должна быть дома.

– Я провожу, – подскочил Митя.

– Не надо, останься. Увидимся позже. Спасибо за церемонию, Петр Алексеевич. Было очень трогательно.

Дома ее встретила напряженная тишина. Лишь из-за дверей гостиной доносились негромкие голоса. Соня осторожно толкнула дверь и застыла на пороге.

В комнате сидели отец, матушка и тетушка Леокадия. И разговор между ними, судя по лицам, был непростой.

– Соня, ты вовремя, – улыбнулся отец. – Проходи, милая, присядь. Нам надо серьезно поговорить.

Фраза эта, как знала Соня по опыту, не предвещала ничего хорошего.

* * *

– Очаровательная барышня, – заметил Хауд, когда Соня ушла.

Сыщик кивнул. Наверное, надо было настоять и проводить ее домой. Зачем он тут остался? Не то чтобы общество Петра Алексеевича тяготило, напротив – здесь было как-то спокойно. И даже маленькие Хауды не показывались и не были слышны.

– Дети ушли на спектакль, – сказал похоронщик, как будто прочитав Митины мысли. – В театре Наталии Сац сегодня дают «Маугли». И насколько я знаю своих чад, они непременно уговорят няньку сводить их потом в кондитерскую.

– Жизнь продолжается.

– Всегда.

– Честно говоря, я не должен сейчас здесь сидеть. А тем более – беседовать с вами.

– Это из-за того… требования, которое вы озвучили на именинах бабушки?

– Именно. Вы все у меня под подозрением. По-прежнему.

– Скажу откровенно, ваш ультиматум вызвал большой эффект. Были обвинения, обиды, подозрения. Кое-кто даже разругался вдрызг…

– Однако признания ни от кого я так и не услышал.

– Может, вы все-таки ошиблись? – Хауд подлил еще кипятка в чашку. – Родня у нас, конечно, разная, но…

– Очень разная. Я почти месяц за всеми вами наблюдаю. Кто-то взывал к моей совести, кто-то к чувству долга, от меня просили сочувствия, понимания, пытались соблазнить, купить, убить даже…

– Это семья, – понимающе отозвался Петр Алексеевич. – Она многогранна, как октаэдр. Мне кажется, бабуля видела нас всех насквозь. Со всеми достоинствами и пороками. Видела наперед, какими мы станем. Помню, Клара лет десять назад жаловалась ей, что я начинаю лысеть. Бабушка ей ответила: «Радуйся, дура! Тебе на него лысого еще много лет любоваться!»

«Уж это она точно видела и знала», – подумал Митя.

Но как же Зубатова не увидела того, кто ее в итоге прикончил?

– Я пойду, пожалуй, – поднялся Самарин. – Гроза скоро, не хочу промокнуть. Спасибо за церемонию и за чай.

– Удачи, – пожал ему руку Хауд.

На кладбище почти совсем стемнело. Тучи продолжали наползать друг на друга и уплотняться. И там, где соседство их становилось совсем уж тесным, раздавались недовольные раскаты грома – пока приглушенные, ворчащие.

Митя прошел мимо свежей могилы Яворского, двинулся дальше по аллее – туда, где тремя днями ранее был устроен поминальный пикник. Следы его, конечно же, к этому времени убрали.

На зубатовской могиле в сумраке белели цветы. И рядом стояла фигура в черном, сложив руки пирамидкой.

Самарин подошел – спокойно, неслышно, но не таясь. Встал в нескольких шагах рядом, поймал быстрый, искоса, взгляд и услышал тихое:

– Вы пришли за мной?

Глава 16,

В которой сталкиваются большое и маленькое

– Вы пришли за мной?

«Самарин, ты идиот!» – Митя буквально заорал про себя.

Он ведь слышал уже эту фразу и принял ее за оговорку, а потом просто выбросил из головы как несущественную. Но два раза случайно оговориться нельзя. И сейчас Дмитрий лихорадочно раздумывал, как лучше ответить.

– За вами. – Он сделал вид, что достает руку из кармана, но в последний момент остановился и лишь качнул полой пиджака с зажатым в кармане кулаком. – Пришлось пойти на крайние меры…

Она не испугалась. Лишь слегка сгорбилась, словно принимая неизбежное:

– Кольцо… Значит, у вас оно сработало. У меня нет.

– И не могло бы. Так зачем, Вера? Расскажете мне?

Она сцепила пальцы под широкими рукавами и уставилась на памятник:

– Она сама виновата. Все они. Одаренные.

– И чем же? – осторожно спросил сыщик.

– Я всегда была хорошей дочерью. Старалась, училась, выполняла всю работу. Чтобы заслужить от батюшки хотя бы улыбку, маленькую похвалу, доброе слово… Он добрый, но редко это показывает. Я не желала иной судьбы, как остаться с ним, при церкви. До конца жизни. Никто не знал молитв лучше меня, никто так усердно не оберегал храм и его традиции…

Вера помолчала, сжимая кулаки. Покусала бескровные губы.

– А потом появилась она. Надежда. Это было нечестно! Несправедливо! Почему ей достанется все лишь потому, что она одаренная? Зачем ей дар, когда она им даже не пользуется, потому что боится! Она не хочет приносить в жертву свою свободу, гордость, всю себя. А я могла бы!

Голос у Веры был отчаянный и грозил сорваться на крик. Митя молчал, не прерывая ее монолога. Пусть выговорится, пусть расскажет все, пока есть порыв. Видимо, давно у нее накипело.

– Отец всегда говорил, что этот артефакт важен для веры. Для Веры, понимаете? Не для Надежды!

«Аккуратней надо раздавать детям имена», – некстати подумал Самарин. И тихо спросил:

– Кто вас надоумил пойти к бабушке?

– Никто, – сверкнула она глазами в сумраке. – Я сама пошла. Отец оставил меня в храме на ночь – каяться за леность. Я заслужила, потому что плохо почистила ложки. Я молилась там и вдруг поняла, что если принесу батюшке кольцо, он оценит мое усердие. Что я заслужу его любовь и прощение. Навсегда.

– Как вы добрались ночью до бабушкиного особняка?

– Я знала короткий путь, дворами, чтобы никто не заметил. И помнила, что в ее спальне всегда открыто окно. Я не думала, что так закончится… Лишь хотела убедить ее отдать кольцо. Она уже старая, зачем оно ей? Батюшка всегда говорил, что надо творить благие дела. Бескорыстно.

Митя похолодел – то ли от усилившегося ветра, ли от этой простодушной убежденности в голосе. Благое дело – поднять руку на старую женщину ради… побрякушки, пускай и магической?

– И что… пошло не так? – спросил он вслух.

– Она разозлилась и разгневалась на меня. Обозвала глупой девчонкой и велела идти домой. Я умоляла на коленях. Она сказала, что ей смешно и жалко на меня смотреть. Я сказала, что она сама дряхлая и жалкая и никакой силы в ней давно не осталось, один лишь вред и порча. Что отец нарочно прятал от нее свою одаренную дочь в монастыре, чтобы она никогда не узнала…

Митя представил себе эту картину воочию. Как Зубатова в длинной ночной рубашке хохочет своим булькающим смехом и презрительно смотрит на глупую девчонку. Мало ли она таких наивных девчонок повидала за двести пятьдесят лет?

А Вера продолжала:

– Когда я сказала про сестру, она перестала смеяться. Потом глянула на меня так свысока и ответила: «Иларион как был дураком, так и остался. Не ту дочку в монастыре запереть надо было». И такой гнев во мне поднялся, такая праведная ярость… Что я протянула руку, схватила, что попалось, и ударила… Чтобы она только замолчала. Мочи не было больше это слушать. Она упала и больше не встала. Я сняла кольцо…

– Сняли? – прервал ее Митя. – Вы оторвали палец.

– Не помню, – нахмурилась Вера. – Может быть. Я чувствовала в себе столько сил, такой порыв… Даже не поняла, как добежала домой. Помню, что по дороге пахло земляникой…

– Вам что – совсем не было страшно?

– Страх – он от неверия. Так батюшка говорит. А я в то мгновение верила всем сердцем, что поступаю правильно. Она обидела отца. Такого нельзя простить.

– Что же вы не отдали ему перстень, как хотели?

– Ждала, когда все уляжется. Боялась немного. Рано или поздно все бы забыли. Я спрятала среди цветов, а этот пес… Правильно отец говорит – маги на воле за морем совсем распоясались. Их надо держать в узде.

– Пожалуй, пока этого достаточно. Вы же понимаете, Вера, что мне придется вас сейчас арестовать?

Он вытащил из карманов руки, и девушка уставилась на Митины пальцы с изумлением и обидой:

– Вы… вы меня обманули!

– Нисколько. Вы сами додумали то, чего я не произнес. А вы сообщили достаточно, чтобы отправиться за решетку.

– Вы ничего не докажете! Я буду молчать. Слова не скажу.

– Я сопоставлю улики. Начнем с того, что убегая, вы оставили на заборе клочок ткани. Уверен, на вашем платье найдутся следы недавней починки.

Вера свела брови, опустила голову и вдруг… улыбнулась. Вскинула подбородок:

– У нас с ней одинаковые вещи. После стирки я случайно взяла ее платье. Целое. А она даже не заметила, что подол заштопан. Я скажу, что это она убила бабушку. Из зависти. Из жажды обладания ценным артефактом. Некроманты – они же такие… смертельно опасные, если их не обуздать.

Митя понял: так и скажет. И будет стоять на своем. Но в полиции и не с такими упертыми душегубами умеют работать.

– Ее ведь никто не знает, – горячо продолжала Вера, вдохновившись внезапно пришедшим в голову планом. – Никто не видел раньше. Кто ей поверит? А я – хорошая дочь. Всегда ею была.

– Хватит, – прервал ее Самарин. – Иначе к текущим обвинениям добавится еще одно. Сейчас мы поедем в полицию и…

– Не с-спеши…

Голос – тихий, вкрадчивый, шелестящий – возник, казалось, со всех сторон сразу. Митя оглянулся. По дорожкам между могилами клубился черный плотный туман, заполняя собой пространство, оплетая решетки оградок, затекая в малейшие ямки… Он стлался, медленно поднимался к коленям, густел и почти окружил их двоих…

– Что это? – спросила Вера. Не испуганно, а, скорее, удивленно. И даже протянула руку, чтобы потрогать зыбкую дымку.

«То, о чем я совершенно забыл», – обреченно подумал Митя и крикнул Вере:

– Беги! Быстро!

Она лишь растерянно приоткрыла рот и осталась на месте. А Митя бросился к ней… и не успел.

Тьма отшвырнула его небрежно и равнодушно. Как шавку. Как назойливую муху – отправив щелчком в последний полет. Летел Митя недолго – до соседней могилы, где проломил хрупкую ограду и врезался спиной в острую каменную грань пирамидального надгробья. Из легких на пару мгновений выбило воздух. Он попытался встать и закричал снова, обращаясь к незваной гостье:

– Постой, прошу! Давай обсу…

– Ты слово дал!

Она швырнула его еще раз – на этот раз сильнее. Это походило на удар огромного ледяного кулака в солнечное сплетение. Сыщик снова пропахал спиной гранитное надгробье и почувствовал, как по позвоночнику прокатилась жгучая боль, а ткань пиджака затрещала. Судорожно втянул воздух, кашляя и хрипя:

– Она же совсем девчонка! Глупая! Она не понимала, что творит!

Тьма не ответила. А на Митю навалилась холодная стена – будто его засыпало снегом в сугробе. Как в детстве, когда он был обычным деревенским мальчишкой. Где-нибудь в полях легко было провалиться по пояс. Особенно в начале весны, когда снег обманчиво плотный, слежавшийся, но уже пористый и дряблый. Одно неловкое движение – и ты в ловушке. Друзья похохочут, но подползут и протянут руку.

Сейчас руки ждать было неоткуда. Митя барахтался, безуспешно пытаясь выбраться. Он вдруг подумал, что тьме ничего не стоило бы отбросить его не плашмя на могилу, а швырнуть позвоночником прямо на острие пирамиды. И тогда – все.

Ей стало его жалко? Или ей вообще не было никакого дела до него – мелкого жука, который вздумал вдруг спорить? «Я дал слово», – напомнил себе Самарин. Но кто же знал, что все так обернется? Что убийцей окажется не матерый душегуб, а эта наивная дуреха, которой заморочил голову не в меру ретивый отец?

Она же толком не понимает ничего, потому что не видела иного обращения! Побудет за решеткой вдали от родных, раскается, поймет…

Надо остановить это, пока еще не поздно.

А туман уже закручивался в гигантский смерч от земли до неба, где сливался с тучами. И непонятно было: то ли из черных облаков прядется толстая витая нить, то ли из земли вырастает это огромное веретено, наматывающее на себя косматые волокна. И вращается все быстрее и быстрее…

Вера смотрела на это, распахнув глаза и не двигаясь с места.

Сыщик заметил, что к ним бежит еще кто-то. Торопливо и неловко, подобрав длинные юбки. Надежда. Еще ее тут не хватало.

– Уходи! Уходи отсюда! – кричал ей Митя, снова безуспешно пытаясь пошевелиться.

Слова его заглушил грохот сверху. Гроза набирала мощь, и гром гремел дробно и раскатисто – как аккорды двенадцатого этюда Шопена. В такт им посверкивали молнии, озаряя происходящее.

Призрачный «сугроб» держал крепко, и сыщик взвыл, дергаясь в последнем усилии, не желая смириться с тем, что вмешаться ему уже не дадут.

Надежда добежала, остановилась и растерянно заметалась между Митей и сестрой, не понимая, что делать. Клок тумана вдруг взметнулся вверх и ласково огладил ее по щеке. Надя слегка отшатнулась.

– Вторая пришла. Молодец, – прошелестела тьма. – Моим отпрыскам полезно посмотреть, как вершится правосудие.

– Суд? – оторопела Надежда. – Над кем? За что? Кто вы?

– И чему тебя учили, – вздохнула тьма и повернулась к Вере.

Конечно, поворачиваться ей было нечем – ни глаз, ни лица, ни фигуры в вихре тумана не было. Но Митя, пребывая в своей «снежной ловушке», как-то почувствовал, что субъект беседы изменился.

– Боишься? – спросила тьма у Веры.

– Н-не боюсь, – ответила та.

Она по-прежнему пребывала в каком-то оцепенении.

– Врешь, – усмехнулась тьма. – Все вы врете.

И Митя понял, что последняя фраза отчасти относилась к нему. Не поспоришь. Не то чтобы он врал, когда давал обещание, но надеялся, что в итоге как-то можно будет… выкрутиться. Договориться. Решить по-хорошему.

Болван. Так и не понял, с кем можно договариваться, а с кем нет.

– Ты лишила жизни свою родственницу, одаренную моей силой. Признаешь?

– Признаю, – кивнула Вера.

– Знаешь, что последует за этим?

– Я знаю «Книгу Жизни» наизусть. Я всю жизнь ее читаю.

– Вижу. Телесной смерти не боишься. Ты ее и не заслужила. Слишком легко. А вот душу твою есть куда отправить. Навеки.

Надя бросилась вперед:

– Нет, прошу вас! Пожалуйста! Не обрекайте ее на это! Она повинится и раскается. Умоляю! Или… заберите меня вместо нее! Я пойду!

Тьма даже не успела ответить, потому что Вера вдруг вышла из ступора, повернулась к сестре, толкнула ее обеими руками и с неожиданной злобой выкрикнула:

– Ты и здесь хочешь влезть вперед? Уйди! Меня выбрали, а не тебя!

Тьма засмеялась так, что поднялся шквалистый ветер, а на небе громыхнуло особо оглушительно.

– А ты мне нравишься, набожная душегубица! Люблю дерзких. Может, и послужишь еще, когда ума наберешься. Лет через пятьсот.

Надя отлетела назад и, наверное, упала бы, если бы ее не подхватил вдруг появившийся из темноты Зубатов.

А он что здесь забыл? Что их всех сюда вдруг потянуло? Кого еще ждать? Кузину Аделаиду? Или сам дух старушки Дарьи Васильевны?

С другой стороны, от Зубатова мог быть хоть какой-нибудь толк.

Лазарь Платонович подхватил Надежду за талию, вгляделся в лицо, потом перевел взгляд на Веру и просиял:

– Мать моя чума! Так вас двое!

А потом увидел основание черного смерча, поднял голову – туда, в небеса, где почти без перерыва били молнии… и вдруг склонился в глубоком поклоне:

– Госпожа…

Он произнес это с таким благоговением – как будто встретил не иначе как государя императора.

«Госпожа» не удостоила его ответом.

– С ума сойти! – озирался по сторонам Зубатов и вдруг увидел сыщика, который по-прежнему барахтался в призрачном «сугробе».

– Остановите ее! Сделайте что-нибудь! – крикнул Митя, надеясь, что некромант услышит в шуме грозы и рокоте грома.

Тот лишь непонимающе повертел головой. А потом развел руки и запрокинул лицо вверх:

– Вот это мощь! Первозданная сила!

Зубатов испытывал нескрываемый восторг. Черный ветер трепал его волосы, пиджак и брюки, а он наслаждался каждым порывом и смеялся – искренне и радостно, как ребенок.

«Он сошел с ума», – подумал Митя.

У ног Лазаря крутилась собака – подпрыгивая и неслышно повизгивая. И в частых вспышках молний сыщику казалось, что у Стикса взлетают длинные уши и отливает золотом шерсть…

Определенно, вокруг творился полный разгром.

А Веру между тем обмотало черным туманом почти по пояс… Как будто незримая сила связывала ее по рукам и ногам…

Надежда очнулась первой и схватила Зубатова за рукав:

– Послушайте! Сделайте же что-нибудь!

– Я не вмешиваюсь в дела Смерти.

– Тогда я вмешаюсь!

Она стояла там – маленькая и гневная. Отчаянная. Яростная.

Надежда вытянула руки и начала тащить туманную «пряжу» из смерча, который за последние минуты вырос и превратился уже не в канат, а в толстое дерево. Не обхватишь.

Волосы у нее на лбу взмокли, ветер трепал юбки, но она тянула и тянула, и наматывала тьму в руках как клубок. Быстро, нервно. Получалось нечто рваное и комковатое. А она плела и плела – пока клубок не вырос до размеров футбольного мяча. Потом дунула на него и что-то прошептала, отчего шар засветился призрачным зеленым светом.

Зубатов наблюдал за этим с некоторым удивлением. А Митя – с надеждой. На мгновение ему показалось, что у нее что-то получится.

Надя размахнулась – и бросила клубок в самую середину безумного вихря.

Светящийся мяч врезался в ствол и… растворился без остатка. А тьма расхохоталась – издевательски и с нескрываемым сарказмом:

– Какая прелесть! Ты что – намеревалась покалечить меня… моей же силой?

– Госпожа, простите ее, она не ведает… – снова склонился Зубатов.

– Так объясни! – походя бросила та.

Некромант сделал какой-то хитрый пасс пальцами – и Надя вдруг обмякла и начала заваливаться. Зубатов поймал ее в последний момент и вскинул на руках.

«Мерзавец, – подумал Митя. – Разберусь с ним, как только освобожусь».

Ветер поднялся до ураганного, наверху беспрестанно грохотало, а молнии то и дело полыхали, освещая кладбище. Веру скрутило уже по плечи – она казалась спеленутой куклой, лишь в глазах метались удивление и страх. Смерч разросся до нескольких метров в обхвате и кружился так, что начало мельтешить в глазах… Странно, что до сих пор с неба не упало ни капли.

«Вот и все», – отстраненно подумал Самарин.

А вихрь вдруг начал… выворачиваться наизнанку. Меняться. И на сыщика вдруг накатила неодолимая тошнота. И чувство отвращения. Очень знакомое, при этом почти забытое и донельзя мерзостное.

В детстве, когда он болел и лежал в горячке, оно несколько раз его посещало. Он назвал это ощущение – «большое-маленькое». Это было сложно объяснить, но ему, лежащему в бреду под толстым одеялом, тогда казалось, что одеяло это – плотное и давящее, как будто сверху положили слона. И одновременно оно было омерзительно тонким и невесомым – как паутина. Эти два состояния сменяли друг друга каждое мгновение, и от этого становилось невыразимо тошно и хотелось выпростать наружу если не всего себя, то хотя бы руку, чтобы не чувствовать этой мерзкой двойственной расплывчатости…

Сейчас, когда смерч выворачивался наружу, происходило то же самое. Что-то настолько невыносимое, что Митя не мог оторвать взгляда. Там, внутри (снаружи) вихря мелькали тени (свет), появлялись силуэты (линии), возникали звери (птицы), прорастали деревья (скалы), брели куда-то люди (чудовища). Картинки менялись со все возрастающей быстротой, перетекали друг в друга, деформировались, множились, как стекляшки в калейдоскопе… Тошнота подбиралась все выше, но Митя не мог оторваться от этого зрелища…

Краем глаза он уловил движение оттуда, где стоял Зубатов. Тот по-прежнему держал бездыханную Надежду на руках и яростно кричал что-то. Сквозь свист ветра и грохот грозы до Мити долетали лишь слабые отзвуки:

– …за! …рой …за!.. от!

Митя дернул головой и снова уставился туда – где раскручивался (закручивался) безумный вихрь, от которого противно подкатывало к горлу, но невозможно было отвести взгляд…

Зубатов коротко взвыл, неаккуратно бросил девушку на землю и снова крутанул пальцами обеих рук, выделывая какой-то невероятный жест.

Хлоп!

Из ближайшей могилы выскочила и зависла в воздухе медная ваза. Позеленевшая от времени и в комьях земли.

Чпок!

Отлетела притертая воском крышка.

Пш-ш…

В воздух поднялось облако праха и торпедой понеслось на Митю – прямо в лицо, запорашивая глаза и лишая зрения. Мелкая пыль тут же залетела в нос и в горло, забилась под веки и заскреблась там крохотными песчинками, заставив зажмуриться.

Сыщик чихал и плакал, тер глаза руками, вызывая все новые вспышки боли в веках. И никак не мог проморгаться…

«Скотина, – шептал он сквозь слезы. – Нелюдь некромантская. Убью».

Последнее, что он услышал, – очередной раскат грома. Торжествующий и яростный. И тонкий, постепенно затихающий, девичий крик.

Потом на пару мгновений наступила оглушающая тишина.

И тут же хлынул ливень.

Глава 17,

В которой сыщик делает то, о чем давно мечтал

Вода полилась сразу – сплошным потоком, и сыщик запрокинул голову, смывая с лица чьи-то пыльные останки. И понял, что наконец может свободно двигаться.

Зрение вернулось. Правда, толку от него сейчас было немного. Сквозь пелену дождя Митя увидел, что смерч исчез. Как и Вера. А Зубатов снова вскинул Надежду на руки и махнул головой, указывая куда-то влево:

– Во флигель! Тут близко!

Самарин поднялся, поскальзываясь на мгновенно раскисшей земле и чувствуя, что почти промок насквозь. Догнал Зубатова, который шел осторожно, держа на весу девушку.

– Что вы с ней сделали? – крикнул Митя.

– Просто усыпил! – проорал Лазарь Платонович, пытаясь перекрыть шум дождя. – Она могла натворить глупостей!

– А со мной? Что за фокусы с летающим прахом?

– Вы идиот? Хотели отправиться на тот свет раньше времени? – Молния на миг выхватила мокрое лицо некроманта из темноты, и в бледном свете оно показалось сыщику довольно зловещим. – Смертным нельзя видеть изнанку!

«Изнанка… Вот оно что, – подумал Митя. – Та самая, которую увидел супруг мадам Симы. И у него остановилось сердце».

Свое сердце Митя чувствовал хорошо. Оно билось даже чуть быстрее обычного. Потому что внутри кипели злость и гнев. На себя, на тьму, на Веру, на Зубатова… На все это… устроенное представление, после завершения которого Самарин понятия не имел, что делать дальше. Не должно было все закончиться так.

Он открыл дверь флигеля, и Зубатов прошагал со своей ношей к дальней двери, где уложил девушку на кровать. Накрыл одеялом.

– Может, разбудить ее? – спросил Митя.

– Думаю, пока не стоит. Ей и так досталось плохих новостей за сегодня. М-да, кто бы мог подумать… – Некромант окинул девушку задумчивым взглядом. – Пусть спит. Стикс, охраняй!

Собака вспрыгнула на постель и улеглась рядом.

А Митя с Зубатовым перешли в гостиную. Некромант сразу же стянул мокрый пиджак и повесил на решетку перед камином. Поворошил угли кочергой и подбросил в очаг пару поленьев. Огонь разгорелся быстро, и Лазарь Платонович протянул к нему руки.

– Ну что вы стоите? – обернулся он к сыщику. – Не стесняйтесь.

Митя, подумав, тоже снял промокший пиджак, повесил на решетку и встал рядом.

Дрова уютно потрескивали, по онемевшим рукам разливалось тепло.

– Тот еще денек, да… – сказал Зубатов.

Митя не ответил. В голове хаотично мелькали мысли. Убийца найден – а толку? Признание не записано, преступницы нет. Ее тела – и того нет. Допустим, есть два свидетеля, которые что-то видели. Но как, простите, все произошедшее официально изложить и оформить?

Митя представил себе это и скривился. Нет, после такого отчета его точно отвезут на Канатчикову дачу… В качестве пациента. Зубатов-то выкрутится, а вот Надя…

– Не расскажете, что произошло? – спросил Лазарь Платонович. – Не думал, что при жизни такое застану. Что вы там делали? Почему видели первозданную стихию? И даже говорили с ней?

– Столько вопросов, – поморщился Митя. – Все… сложно.

– А вы начните с простого.

Самарин сжал до боли пальцы и глубоко вздохнул:

– Говоря по-простому, я нечаянно заключил сделку с тьм… со Смертью.

– Сделку. Вы. – Зубатов засунул руки в карманы, недоверчиво покосился. Повторил, как будто пробуя слово на языке. – Сделку. Сделку, черт возьми!

Он вдруг захохотал, запрокинув голову, – почти как тогда, на кладбище. Открыто и громко. Так, что из глаз даже брызнули слезы. Пытался остановиться, но не мог, и трясся под новыми волнами смеха.

Митя раздраженно уставился на него. На эту глумливую ухмылку, слишком белые зубы, экзотический загар…

И сделал то, о чем мечтал уже давно, – коротко размахнулся и заехал Зубатову в нос.

С восторгом успел ощутить, как под кулаком что-то хрустнуло, а на пальцы брызнуло теплым. И тут же получил ответный удар кулаком под ребра.

Дернул ногой, делая подсечку. Зубатов покачнулся, но устоял, вцепившись в Митину рубашку. Ткань затрещала. Сыщик снова ударил ногой под колено. Зубатов зашипел сквозь зубы и вдруг неуловимым движением вскинул руку, зажимая Митину шею в локтевой захват. Сыщик успел просунуть под зубатовское предплечье свою левую, а локтем правой что есть силы заехал противнику в живот. И сразу же, пользуясь секундной заминкой, согнулся, присел и перекинул некроманта через себя.

Какой жилистый, зараза.

Зубатов в полете умудрился схватить свободной рукой сыщика за ногу, так что на пол грохнулись оба. Боль в спине, еще не забывшей гранитный памятник, прострелила до шеи. Митя охнул, поднялся – вроде быстро, но к удару в челюсть оказался не готов.

Да в кого он такой живучий, этот клятый археолог… Точно, некромант же… Как же хочется убить поганца!

Но и «клятый археолог» начал уставать. Последние несколько минут противники пыхтели, раздавая друг другу пинки и толчки. Митя вцепился правой некроманту в загривок, и тот отзеркалил маневр. Лицо Зубатова вдруг оказалось совсем рядом. Сыщик оскалился, заглядывая ему в глаза. И прочел в них то же, что сейчас чувствовал сам.

Желание убить.

Поединок! Честный поединок. Ну конечно. Этот жулик своего не упустит.

Белки глаз у Зубатова враз потемнели, и их начало заливать чернотой. Он сморгнул и вдруг, по-змеиному извернувшись, выкрутился из захвата и отпрыгнул в сторону.

Оба стояли друг напротив друга, тяжело дыша.

Митя держался за спину, которую продолжало простреливать болью. Зубатов вытер ладонью кровь под носом и выплюнул на пол кусок зуба.

– Хороший у вас удар, – нарушил наконец молчание Лазарь Платонович. – Английский бокс?

– Вроде того. А вы у кого учились?

– У бедуинов. Мир?

Некромант протянул руку, и Митя, недолго поразмыслив, осторожно протянул свою и пожал, в каждую секунду ожидая подвоха.

– Перемирие.

Некромант кивнул, ногой подвинул к себе стул и уселся. Митя тоже сел невдалеке, чувствуя, как по телу расползается отложенный болевой шок. Теперь ныло почти все.

Зубатов пошарил рукой на столе, схватил фляжку и разлил что-то темное по двум крохотным железным стаканчикам. Пододвинул один к Мите.

– Что это? – Самарин понюхал. Пахло чуть горьковато – травами и дымом.

– Лекарство. Из Африки привез. Ваше здоровье. – И Зубатов опрокинул стаканчик в себя. Потом взялся двумя руками за нос и с хрустом вправил обратно.

Митя поморщился и выпил тоже. Не будут же его здесь травить в самом деле! После драки-то. Настойка и на вкус была горькой, но почти без алкоголя. Она легко проскользнула внутрь, и боль понемногу стала отпускать.

– Признаться, мелькнул соблазн, – усмехнулся Зубатов.

– Какой?

– Убить вас. В честном поединке.

– Что же остановило?

– Любопытство. Ничего не могу с собой поделать. Уж такая натура. – Лазарь Платонович развел руками. – Я должен извиниться.

– За что же?

– За смех. Он был неуместен. Не принимайте на свой счет. Я не над вами смеялся, а над ситуацией. Это нервное… От зависти.

– Шутите?

– Нисколько. Поймите, я всю жизнь изучаю родную стихию – Смерть. И никогда, ни разу не было – чтобы встретить так близко и в первозданном об-лике…

– Я думал, вы постоянно… ну, общаетесь.

– Домыслы. Может, раньше у кого-то было, пару веков назад. Знаете, у меня приятель есть, маг-водник. Он так говорил: мол, когда черпаешь силу из источника – это как будто ты стоишь на берегу океана и окунаешь туда ведро. Но тебе не дано узреть границ, они бесконечно далеки. Очень точно сказано. Я как дурак всю жизнь хожу с ведром. А вы просто… прыгнули в самую пучину.

– Я не хотел, – ответил Митя.

Гнев и злость после потасовки улеглись, как будто их и не было. Сыщик помолчал, раздумывая. Ну а кому еще рассказывать такое? Некромант для этой темы – самый подходящий собеседник.

– Так вышло, – продолжил Самарин. – Я впервые встретил смерть на войне. В момент, когда действительно думал, что умру. Но я выжил. Потом… было еще несколько раз, когда она появлялась в… опасных ситуациях. Кажется, ей тоже было… любопытно.

– Она говорила с вами?

– Ну, да. Шутила даже. Мне показалось, что мы пришли к какому-то согласию, что ли. А однажды… случился миг, когда мне надо было спасти девушку от убийцы. Я не мог справиться сам. И попросил о помощи.

– Святые черепа! – Зубатов плеснул себе еще из фляжки и залпом выпил. – Вы чем думали вообще?

– Да не думал я! Не до того было. Я бы все тогда отдал. Я крикнул Смерти забрать меня и душегуба, но оставить барышню в живых.

– Это не та ли рыжая барышня, что была с вами на спиритическом сеансе?

– Она самая. – Митя покрутил в руках пустой стаканчик, раздумывая, не попросить ли добавки. Нет, не стоит. – Того душегуба казнили в начале весны. А в ночь на первое апреля ваша… госпожа явилась снова и потребовала вторую жизнь.

– Вашу?

– Представьте себе, нет. Жизнь того, кто убил Дарью Васильевну.

– О, сдается мне, бабуля была у нее на особом счету.

– И мне так показалось. Что тут примешан… личный мотив. Если уместно так говорить о…

– Думаю, да. Но я бы не стал очеловечивать все-таки.

– Вам виднее… – Митя снова задумался и понял, что на него неотвратимо накатывает усталость. – Слушайте, у вас кофий есть? Лекарство ваше, конечно, помогает, но не бодрит совсем.

– Это пройдет, краткий седативный эффект. А кофий… Есть, конечно. Вы рассказывайте дальше, я сам сварю. Страшно интересно.

Зубатов вскочил, выудил из горы хлама джезву, насыпал туда кофий, плеснул воды из чайника – и поставил прямо в камин. Судя по закопченным бокам посудины, делал он это не впервые.

– А дальше вы знаете. Я вел расследование, внезапно оказался заочным владельцем артефакта и сегодня наконец вышел на убийцу.

– Вера? Наша маленькая невзрачная Вера?

– Она призналась.

– Зачем она это сделала?

– Там… куча причин. Преклонение перед суровым отцом, ревность к сестре, желание доказать свою нужность, гнев… Да и просто глупость. Причины эмоциональные, но обоснованные с ее точки зрения. Я поверил. И потом: Смерть не стала бы забирать невиновного человека. Может, она заранее знала, кто совершил убийство? Просто… хотела развлечься?

– Ну, это слишком примитивное объяснение… Погодите.

Зубатов выхватил джезву в последний момент, когда над краями уже поднялась темная пенная шапка. Налил в чашку и придвинул к Мите. Запах был насыщенный, с нотками цитруса и ягод.

– Кенийский сорт, растет в горах, – пояснил Лазарь Платонович. – Понимаете, в чем ваша ошибка? Вы пытаетесь сопоставить действия и поступки божественной стихии с людскими. А это в корне неверно. Ее мотивация не поддается человеческой логике. Поэтому надо быть очень осторожным в словах. Сказанное необратимо. Особенно обещание.

– Я уже понял. На кладбище мне показалось, что можно договориться, изменить что-то. Черт возьми, да мне просто стало жаль девчонку!

– По-человечески понимаю. Как профессионал профессионала – нет.

Сыщик глотнул, чувствуя, как приятно обволакивает горло горячий напиток.

– На суде ей бы дали лет семь-десять мягкого режима. С учетом возраста и безобидной внешности. Присяжных бы растрогала эта история, особенно в изложении хорошего адвоката. А так… она просто мертва.

– С чего вы это взяли?

– Ну, ее же забрали. На ту сторону.

– Изнанка – это не смерть. И не жизнь. Это небытие. Бездна. Вы же видели кусочек. На что это похоже?

– На… реальность, вывернутую наоборот.

– Вот и ответ.

– Я пытался оспорить. В итоге… вы сами видели. Меня как будто в сугроб окунули, я пошевелиться не мог.

– Сгущенка…

– Что, простите?

– Мертвые путы. Весьма гуманно, я даже удивлен. Самарин, да вы чертов счастливчик! Вы не понимаете, что еще легко отделались? У меня в голове не укладывается, честное слово! Люди тут годами бродят, ища вход в чудесную страну, а вы проваливаетесь туда как в кроличью нору, просто прогуливаясь по лужайке. Заключаете сделки, имеете наглость их оспаривать, получаете артефакт в подарок… Не слишком ли для одного смертного, а?

– Не вижу поводов для зависти. Я обо всем этом не просил.

– Что-то с вами не так… – прищурился Зубатов. – Если вы обещали Смерти свою жизнь, она и должна была забрать вашу, а не чью-то другую.

«Все дело в матери. И в том, что она изменила мою судьбу, – подумал Митя. – Но этому пройдохе я точно не буду об этом рассказывать».

– Так или не так – неважно. Я больше не желаю иметь с дел с вашей… госпожой. Сделка закрыта.

– Она сказала вам об этом?

– Нет.

– Значит, не закрыта.

Зубатов откинулся на спинку стула, иронически усмехнулся. И Митя по глазам понял: не врет.

– Что ж… – Сыщик покрутил в руке чашку и залпом выпил оставшийся кофий. – Плевать. Сейчас мне надо завершить дело об убийстве. Это единственное, что меня волнует.

– На вашем месте я бы не торопился…

– Почему же?

– Почему? – Зубатов обвел пальцем внутренности стакана, облизал. – Посудите сами. Допустим, вы напишете отчет. О том, что на московском кладбище случился всплеск первозданной мертвой силы. В стране, где уже четыре года как почти пропала магия. Хорошо. Вы скажете, что дочка священника была призвана высшим Смертным судом на изнанку за совершенное преступление, и тела ее нет. Допустим. Но… позвольте. Как же она была призвана, если вот она, лежит в соседней комнате – жива и здорова?

– Вы издеваетесь?

– Ничуть. Я говорю вам, как будет. Никто, кроме ограниченного числа лиц, не подозревал, что у Илариона две дочери. Я его знаю. Он выберет самый разумный и благонадежный вариант. Я, пожалуй, тоже. Надежда… Боюсь, ее мнения вообще никто не спросит. А вы… если вы будете упорствовать, то прослужите в Сыскной полиции совсем недолго.

– Какого че…

– Вы знаете, что я прав. Вы сами думали об этом. Но пока не решаетесь признаться.

«Ненавижу», – подумал Митя.

Желания подраться с некромантом еще раз уже не возникало. Но персона его оттого не стала более приятной. Лазарь Платонович озвучил лишь то, о чем Дмитрий и сам думал весь вечер.

О том, что дело старушки Зубатовой неотвратимо рискует превратиться в «глухаря».

– Истинная версия не устроит никого, – продолжал Лазарь Платонович. – Не хочу показаться злорадным, но вы сами загнали себя в ловушку, заключив сделку. Пусть и невольно и из благих побуждений. Вам и расхлебывать теперь. Или вы готовы отправить под суд невиновную барышню под видом ее сестры?

– Благодарю от всей души. Вы мне крайне помогли. – Митя постарался вложить в слова как можно больше сарказма.

Зубатов, казалось, пропустил это мимо ушей:

– По крайней мере, кофий я сварил весьма недурно.

Сыщик заглянул в пустую чашку в руке. На дне ее отчетливо обрисовалось кольцо из перемолотых зерен.

«Сейчас он начнет торговаться», – подумал Митя.

– Кстати… – протянул Лазарь Платонович. – Стрела, которая в вас чуть не угодила… Вы так хорошо ее описали. Я вспомнил, где ее видел. В музее артефактов московского Магистерия. Это стрела Токи. Хотя большинство его знают под другим именем – Вильгельм Телль.

– Когда вы ее видели?

– Когда ездил регистрировать, как вы выразились, нежить. Не удивлен, знаете ли. Уважаемые магистры до сих пор пребывают где-то в Средневековье. – Зубатов вдруг вскинул голову и замер. – Слышите?

– Что?

– Ничего. Гроза кончилась.

Самарин бросил взгляд в сторону окна. И вправду. Ливень, бушевавший с вечера, перестал. Потоки воды больше не заливали стекла. И темнота снаружи начала сереть, предвещая скорый рассвет.

Он совсем не заметил, как прошла ночь.

– Мне пора.

Митя снял с решетки высохший пиджак, надел и прошел к выходу. Распахнул дверь. В лицо дохнуло влажным прохладным воздухом. Пахло свежей землей, травой и… кладбищем. С крыши падали редкие капли, но дождь и вправду прекратился. Гроза ушла.

– Подумайте… – внезапно возникший за спиной Зубатов так же всматривался вдаль, и по лицу его сложно было что-либо прочесть. – Иногда ложь бывает безвреднее правды. А порой ложь дана нам во спасение.

– Могу я попросить вас кое о чем?

– Ну попробуйте.

– Не говорите отцу Илариону о том, что случилось. Я сам.

– С превеликим удовольствием. Видеть не могу его благочестивую рожу.

– И на том спасибо.

И Дмитрий Самарин зашагал в сумрак, хлюпая ботинками по размокшей грязи.

Глава 18,

В которой все летит к чертям

«Сначала домой – умыться и переодеться, – думал сыщик, шагая по безлюдным московским мостовым к Трехпрудному переулку. – Потом… к отцу Илариону. Затем – на службу. Рассказать своим, что произошло, и придумать, что делать дальше».

Мимо Мити неторопливо проехал грузовик, из кузова которого дворники поливали розовой пеной проезжую часть и тротуары. Сладко пахло земляникой…

План полетел к чертям еще в квартире, когда Самарин чуть не запнулся о лежащую на пороге собаку. Матильда даже не взвизгнула, а тихо вздохнула и отодвинулась в сторону.

Сыщик наскоро переоделся, побрился и заглянул на кухню. Даша оставила на полу две миски – с печенью и вареной рыбой. Обе были полны.

«Дальше тянуть нельзя», – понял Митя. И подхватив Матильду под мышку (кажется, собака стала еще легче), снова вышел на улицу. Там почти рассвело, но прохожих было немного.

Оставалось надеяться, что в месте, куда он собрался, просыпаются рано.

Открыли ему после первого стука. В Басманном приюте для животных и вправду вставали засветло.

– Простите за ранний визит, но дело срочное.

– Проходите.

Его провели в ту же большую кухню, где он однажды уже был. Судя по запаху свежей выпечки и накрытому столу, обитатели дома давно встали и уже завтракали.

Митя уселся на стул и устроил собаку на коленях.

– Это Матильда. Ее хозяин, мой сосед, умер пару дней назад. С тех пор она не ест и просто лежит. А я целыми днями на службе и, честно говоря, не представляю, что делать…

– Ох ты, боже мой… – Горислава подошла и взяла собачку на руки, прижала к груди. – Что же вы так тянули?

Самарин лишь опустил плечи.

– Хорошая моя, ты грустишь? – Слава ласково гладила Матильду по голове. – Понимаю. У нас тут много таких. Вместе-то веселее, да? Пойдем-ка поговорим, покушаем…

Она, причитая, унесла собаку в другую комнату, а Митя вздохнул с облегчением. Руслана налила полную кружку морса и пододвинула к нему.

– Вы сможете о ней позаботиться? – спросил сыщик.

– Если Слава взяла кого-то на поруки, то уже не отпустит. Сколько лет собаке?

– Точно не знаю. Думаю, возраст у нее почтенный. Как у ее почившего хозяина.

– Тоскует, – понимающе кивнула Руслана. – Для нее это тяжелая потеря. Но бывает, что и после такого поправляются. Особенно если есть компания. А с этим у нас проблем нет.

– Я думаю, ей недолго осталось. Около месяца, – тихо сказал Митя.

– Думаете? – посуровела Руслана. – Или знаете?

– Знаю.

– Как знала старушка Зубатова?

– Что вы за человек такой, – проворчал сыщик, разглядывая ее некрасивое лицо и загрубевшие руки в закатанных по локоть рукавах мужской рубашки. – Как будто мысли читаете.

– Животные не врут, – ответила Руслана. – А люди – постоянно. Поневоле начинаешь чувствовать ложь. Еще до того, как ее произнесли.

Самарин усмехнулся, сжимая стакан в руках.

– Если вам интересно… могу сказать, что ваши работники зря прозвали Дарью Васильевну Холерой. Она… не стала причиной смерти никого из ваших подопечных. Вольно или невольно. Она просто приходила попрощаться.

– Я так и предполагала, – кивнула Руслана. – Спасибо, что поделились. Вы нашли убийцу?

– Нашел…

– Что-то вы не рады.

– Вы правы. Не рад. Я думал, что ищу одно, а обнаружил совсем другое. Преступник… оказался очень молод, глуп и действовал сгоряча.

– Разве его это оправдывает?

– Нет, но…

– Знаете… – Руслана взболтала остатки чая в кружке и выпила залпом. – Иногда зло лучше уничтожить в зародыше. Пока оно не пустило корни и ветки.

– Говорите как знаток.

– Я была на войне. Впрочем, вы тоже.

В глазах ее промелькнуло что-то почти забытое и, несомненно, неутешительное. И Митя вдруг подумал, что было бы неплохо как-нибудь посидеть вместе за долгой беседой. Уж она-то точно знала, как бывало на фронте и какие страшные вещи там происходили. С ней можно не врать и вытащить наружу самые омерзительные воспоминания.

Конечно, был Глеб – фронтовой товарищ и лучший друг. Но Глеб войну вспоминать не любил. Отшучивался и сразу уводил разговор в сторону.

– Я пойду, – поднялся сыщик. – Спасибо, что приютили Матильду. Если нужно будет…

– Не нужно, – прервала его Руслана. – Средств нам хватает. Не волнуйтесь. Она не останется одна. До самой последней минуты. Но до конца жизни ей будет одиноко.

Митя пожал крепкую сухую ладонь и вышел на улицу.

Солнце пыталось озарить весеннюю Москву сквозь остатки вчерашних туч. Получалось у него неважно.

У Самарина дела шли не лучше.

Дальше окошка дежурного Сыскной полиции пройти ему не удалось.

– Дмитрий Александрович! – знакомый сержант за стойкой явно обрадовался. – А я как раз вам собирался телефонировать! Убийство в Нескучном саду, в Японской беседке. Сами поедете?

– Сам. Остальную группу собери и тоже туда отправь.

Нескучный сад размыло ночной грозой похлеще московских тротуаров. И к знакомой беседке Митя добрался в полностью заляпанных ботинках и брюках. Можно было и не переодеваться.

– Что у нас? – хмуро спросил Самарин у дежурившего возле беседки городового.

– Япошку зарезали, Дмитрий Александрович. Не иначе какой-то мясник орудовал.

– Кто тело обнаружил?

– Я. На утреннем обходе.

– Ночные посетители в парке были? Гуляки? Пьяные?

– Никак нет. Гроза же. Да и этот-то япошка непонятно как просочился.

Митя проследил взглядом. По размякшей земле к беседке вели две цепочки следов. Одна – с гигантскими отпечатками сапог. Их обладатель подошел, потоптался и ушел обратно. Сыщик покосился на внушительную фигуру городового и его огромные ноги. Как же его по имени-то…

– Иван Тимофеевич, следы сапог ваши?

– Как есть мои. Я издалека увидел: что-то белеет. Подошел посмотреть – и вот. Я рядышком, сбоку прошел, чтоб не затоптать чего. Я ж знаю…

Вторая цепочка следов – более мелких – тянулась внутрь беседки. И наружу уже не выходила…

В павильоне так же покачивались на ветру бумажные фонарики и тихо звенели стеклянные трубки. Посередине на полу была расстелена бамбуковая циновка, накрытая сверху белоснежным шелком. А в центре ее сидел, подогнув под себя ноги, человек в белом халате, спущенном с плеч. Рукава халата были просунуты ему под колени, отчего, видимо, человек не завалился ни назад, ни вперед – а сидел, чуть сгорбившись и опустив голову.

Чуть вдалеке от циновки, аккуратно, носок к носку, стояли ботинки и лежала тщательно свернутая одежда. Самарин сопоставил размер обуви со второй цепочкой следов и мысленно согласился. Похоже, они самые.

Эти педантичность и чистота резко контрастировали со вспоротым крест-накрест животом и вывалившимися наружу внутренностями мужчины. Орудие преступления – длинный нож, испачканный кровью, – было тут же. Убитый держал его в руке, положив на правое колено.

Красное и белое. Какой-то неведомый ритуал?

Митя присел и заглянул в лицо мертвеца. И слегка отпрянул, когда узнал его.

Нобуо. Слуга Аделаиды Симы.

Самарин еще раз покосился на стоявшего невдалеке городового. А вдруг он? Других следов-то нет. Но как? С трудом можно себе представить человека, который будет спокойно сидеть, пока ему взрезают живот.

А лицо у Нобуо, несмотря на искромсанное нутро, осталось совершенно спокойным.

Только сейчас сыщик увидел на расстеленном шелке квадрат бумаги – такой же белый и оттого почти незаметный. Поднял, развернул. На листе были начертаны несколько японских иероглифов.

Самарин поднялся:

– Иван Тимофеевич! Тут недалеко японское консульство. Отправьте кого-нибудь – пусть пришлют служащего, который хоть немного говорит по-русски. И побыстрее!

Митя огляделся. Вдалеке уже начали собираться первые зеваки – ранние собачники и дворники. К беседке спешили ефрейтор с собакой на поводке и курсант с фотокамерой и треногой.

А Глеб куда делся? Он же всегда первым при-езжает.

Собаке сыщик дал понюхать ботинок убитого, и она немедленно утащила ефрейтора в ближайшие кусты. А курсант при виде трупа вдруг позеленел и прижал ладонь ко рту.

– Не здесь, дурень! – успел крикнуть Митя.

И курсанта тоже унесло в кусты. К счастью, не в те, в которых пропали ефрейтор с собакой.

Понаприсылают всяких сопляков. Где Мишка, черт его подери?

Быстрее всех, как ни странно, оказался чиновник из японского консульства. Митя как-то сразу понял, что этот невысокий худой мужчина в очках явился именно оттуда. Костюм у него был привычный, европейский, а лицо совсем нездешнее – ни морщин, ни усов, ни мимики. Восточная невозмутимость.

Самарин выдвинулся навстречу.

Мужчина сложил руки лодочкой, коротко поклонился, явив намечающуюся лысину, и произнес почти без акцента:

– Моя фамилия Накагава, я младший помощник консула. Чем могу содействовать московской полиции?

– Дмитрий Самарин, начальник Убойного отдела. В этой беседке ночью был убит ваш соотечественник. Кто-то оставил там записку на японском, и нам бы не помешала помощь с переводом.

– Буду рад помочь. Могу я прежде… взглянуть на тело?

– Зрелище не из самых приятных, – сообщил Митя, смерив взглядом щуплую фигуру помощника. – Довольно… кровавое.

– Вид крови меня не смутит. Подданных Японии в Москве немного. Возможно, я знал этого человека.

– Резонно.

Кровь и кишки господина Накагаву в самом деле не смутили. Помощник консула окинул бесстрастным взглядом «композицию», задержался на лице мертвеца… и вдруг, снова сложив руки, согнулся в поклоне – куда более глубоком, чем достался начальнику Убойного отдела.

Митя был озадачен.

– Вы его знали? – спросил он японца.

– Этот человек мне незнаком. Я вижу его впервые.

– Не сочтите за бестактность, но… Мне показалось, что вы сейчас выразили покойному куда большее почтение…

«…чем мне», – хотел добавить Митя, но не произнес этого вслух.

Лицо господина Накагавы осталось спокойным. Лишь едва заметно дернулись уголки губ.

– Вы правы, господин Самарин-сан. Но я не желал подчеркнуть, что статус этого человека выше, чем ваш. Прошу прощения, если невольно намекнул на это. Я лишь хотел выразить уважение к тщательному и безупречному исполнению сэппуку…

Сыщик непонимающе нахмурился. А помощник консула застыл на несколько секунд, потом как-то очень растерянно потер лоб, но тут же подобрался и продолжил:

– Это… ритуал. Лишение себя жизни из-за предполагаемого бесчестия.

– Вы что, хотите сказать, он сам это сделал? – изумился Митя.

– Разумеется. Церемония проведена безукоризненно. Он сделал все сам и даже не позвал кайсяку, помощника. Как правило, ни у кого не хватает духу довести дело до конца, и тогда помощник стоит наготове с мечом, чтобы отрубить голову. Этот господин не уронил чести до последней секунды. Я восхищен его храбростью и выдержкой.

– Он не господин, – возразил Митя. – Его звали Нобуо, он был слугой.

– Кем бы он ни был, но закончил свой путь как истинный самурай.

– Он оставил записку. – Митя вытащил из кармана лист бумаги, и Накагава взял его обеими руками, пробежал глазами по строчкам.

– Здесь дзисэй – прощальное стихотворение, и еще признание в преступлении. «Ветер утих. Опала сухая ветвь. Остался лишь след огня». Нобуо пишет, что признается в убийстве старой женщины Зубатовой-сан, которая обрекла его госпожу на годы мучений. Что это было убийство чести, совершенное по долгу службы и собственной воле.

– Вот как… – Митя задумался. – А с собой-то зачем кончать так жестоко? Пришел бы в полицию и покаялся, если совесть замучила… Ну или нашел бы способ… попроще.

Младший помощник консула Накагава задумался, и на лице его вновь почти не отразилось эмоций. Лишь какие-то отдаленные полунамеки, как будто японец изо всех сил пытался подобрать нужные слова.

– Он выбрал путь. Это было его решение, – сообщил наконец Накагава и снова поклонился.

«Ну и нравы у этих японцев, – подумал Митя. – Не дай бог придется когда-нибудь воевать с ними. Непостижимая логика».

У него в груди будто щелкнул невидимый тумблер. Как удобно, черт возьми. В тот самый миг, когда нужно выкрутиться из непростой ситуации, мироздание подсовывает ему мертвеца с чистосердечным признанием.

«Твои происки?» – мысленно обратился Самарин к тьме.

Она ничего не ответила. Может, потому, что Нескучный сад заливало утреннее солнце и никакой тьмы здесь и в помине быть не могло?

– Я могу чем-то еще помочь? – спросил господин Накагава.

– Будьте добры, нанесите визит в Сыскную полицию и оформите письменно ваши показания насчет ритуала и всего остального. Вас проводят. Благодарю за содействие.

– Если хозяйке Нобуо потребуется помощь… Сообщите ей, пожалуйста, что консульство готово ее оказать и даже доставить тело на родину, если потребуется.

«Уж я сообщу», – думал Митя, покидая Нескучный сад и подзывая извозчика на Большой Калужской.

Шустрый «ванька» домчал быстро, и Самарин придержал его у парадного крыльца: «Жди!»

Гостиница «Метрополь» встретила сыщика на входе суровым заслоном в виде знакомого пожилого швейцара.

– Куда прешь? – Бордовая ливрея перегородила дверной проем. – Опять ты здесь?

Швейцар Самарина тоже запомнил. Митя без слов выхватил удостоверение и сунул привратнику в лицо, не без удовольствия наблюдая, как меняется его выражение.

– Где она? – крикнул сыщик, полагая, что швейцар догадается, о ком речь.

Догадался. Не идиот.

– Так это… вашбродь. Уехала. С полчаса как.

– Куда?

– В Раменский приют для сирот.

Сообразительный «ванька» понял без лишних приказаний и стегнул лошадку, разворачивая экипаж на Воскресенскую площадь.

Часы на здании городской Думы пробили десять.

Аделаиду Симу Митя нашел на скамейке во внутреннем дворе приюта. Мадам сидела с неизменной вуалеткой на лице и наблюдала за играющими невдалеке детьми. Сыщик подошел и уселся рядом.

Молчание затягивалось.

«Она уже знает», – подумал вдруг Митя.

Он проследил за взглядом Аделаиды Юрьевны. Там у горки влажного после грозы песка лепили куличики три девочки лет четырех в одинаковых серых платьях: одна – со светлыми волосами и две – с темными кудряшками. За ними присматривала барышня лет пятнадцати в таком же невзрачном наряде.

Барышня Аделаиду совсем не интересовала, а за малышней магесса следила очень внимательно. Митя вспомнил молодую даму Варвару Литвинову, ее визит в психиатрическую больницу, дату смерти, обстоятельства гибели… и спросил наугад:

– Которая из них?

– Беленькая, – через длинную паузу ответила мадам. – Вы все же доискались.

– Это было не так сложно. Всего лишь сопоставил кое-какие факты. Вы сообщили девочке, что у нее есть родная тетя?

– Я еще не решила. Когда бабушка оставила мне управление этим приютом, я… готова была растерзать ее за эту злую шутку. На ее счастье, она была уже глубоко под землей. А теперь… я не знаю, что мне делать.

Мадам повернулась к Мите, словно спрашивая совета. Выражение лица под вуалью было неразличимым. Но поза выказывала сомнение, печаль, надежду, растерянность… Аделаида Юрьевна снова играла в свои игры.

– Я вам не советчик, – ответил Митя. – И я тут совсем по другому делу. Сегодня утром в Нескучном саду найдено тело вашего слуги. Помощник японского консула уверяет, что Нобуо покончил с собой. Что это было… сэппуку. Надеюсь, я верно произнес.

И снова она не дрогнула лицом – даже под вуалью. Прямо как господин Накагава. Черт, у японцев, пожалуй, стоит поучиться выдержке.

– Очень жаль это слышать, – тихо произнесла мадам.

– Он оставил записку, в которой признался в убийстве Дарьи Васильевны.

Статуя. Мраморная статуя под покрывалом.

– Я… подозревала, что он как-то причастен, но не могла увериться до конца. Нобуо был очень скрытным человеком.

– И верным слугой, полагаю?

– Очень.

– Настолько верным, что был готов взять на себя чужую вину?

– Простите?

– Я знаю, что это сделал не он. И вы знаете.

– Я не понимаю…

– Ради всего святого, может, хватит уже? Я не знаю, как вы это провернули, как убедили его. Пусть это останется на вашей совести. Честь, семья, долг – такие высокопарные слова. Вы все так держитесь за них, прикрывая патетическими фразами неприглядные поступки. Все – ради семьи. Ради того, чтобы сохранить репутацию. Вы как пауки в банке. Кусаете друг друга, пока не явится внешний враг. Тогда вы готовы на время сплотиться, чтобы изгнать и уничтожить чужака. И снова принимаетесь за старое.

– Ваши слова, Дмитрий Александрович, звучат крайне оскорбительно.

– Правда в большинстве случаев до омерзения неприятна. А порой и вредна. Теперь и я буду вынужден идти по лживой скользкой дорожке.

– В этом тоже я виновата? – Вопрос Аделаида Юрьевна задала безупречно вежливым тоном.

Митя осекся.

Действительно, сваливать на нее последствия собственных глупых ошибок – это уже слишком.

Но как же… тошно от этого всего.

– Тело в морге, – поднялся Митя. – Японский консул готов оказать вам содействие с похоронами. Прощайте.

Он успел сделать лишь пару шагов, когда услышал в спину тихое:

– Когда-нибудь вы поймете, Дмитрий Александрович. Когда у вас будет своя семья. Если она будет.

Глава 19,

В которой происходит слишком много событий

Озвученная Лазарем Зубатовым мысль о лжи во спасение начинала казаться Мите все более… заманчивой? Нет, ничего манящего и приятного в ней не было. Но следовало признать: ложная версия событий выглядела куда убедительнее.

Выбор между плохим и худшим.

На фоне выдуманной версии правда казалась чередой немыслимых совпадений, которые просто не могли случиться. И виной всему был сам Митя.

Не раздавал бы громких обещаний темным сущностям – допрашивал бы сейчас Веру в арестантской.

Теперь же, когда убийцу (ненастоящего) буквально принесли ему на блюдечке (то есть на бамбуковой циновке), мысль эта грозилась окончательно оформиться в отчет об успешном расследовании убийства старушки Зубатовой.

Праведный гнев внутри всячески против этого решения восставал, а холодный расчет, напротив, убеждал, что оно будет наиболее разумным.

Сообщить ли подчиненным истинную подоплеку событий? Но тогда придется рассказать все – с самого начала. С военных событий в румынском Семиградье, где его чуть не похоронило заживо. С участия тьмы в поимке Визионера. И заканчивая бестолковой ночной попыткой забрать настоящую убийцу из рук Смерти. Или лап? Какие у нее там конечности, если они вообще имеются?

Коллектив в Убойном отделе, конечно, замечательный. Понимающий. Возможно, они даже Мите поверят. Но всегда будут держать в уме, что начальник – потенциальный пациент Алексеевской больницы.

Туда его подчиненные в конце концов и доставят. Дружески, добродушно, с уважением и сочувствием. Передачки будут носить… Книги… Играть с ним в шахматы… Хотя нет. Смирительная рубашка как-то не располагает к настольным играм.

И закончит Самарин как коммерсант Павел Барышкин – благостно улыбаясь и не помня, каким манером его забросило за толстые кирпичные стены с корабельными стеклами в окнах.

Открывая дверь Убойного отдела, Митя услышал обрывок фразы и убедился, что добавлять в копилку плохих новостей точно не стоит.

– …слухи нехорошие давно ходят, – закончил Горбунов.

– Что за слухи? – Митя изобразил собранность и деловитость. Кажется, вышло неплохо.

– Приветствую, шеф, – отозвался Семен. – Да мы тут со Львом обсуждаем генерал-губернатора Русланова. Говорят, кресло под ним качается – чем-то насолил столичному начальству. Оттого по всей Москве инспекции.

– Так мы в полиции не одни такие счастливые? – Самарин уселся возле стола Горбунова.

– Проверки идут по всем структурам, – ответил Вишневский. – Инспектируют управу, жандармерию, все городские ведомства и учреждения. Говорят, даже управление культуры не избежало.

– Культуры? – хмыкнул Семен. – Что, струны на балалайках натянуты не по регламенту?

– Что ищут-то? – хмуро спросил сыщик.

– А что им надо? – выразительно отозвался Лев. – Повод. Без него отставка будет выглядеть… недемократично.

– Развели, понимаешь, суету… – негромко пробурчал Семен. – Ты, Митя, лучше про басурманина японского поведай. Говорят, он руки на себя наложил и признался, что убил старушку. Так, что ли?

«Момент истины», – подумал Митя.

Встал, взял кружку и крутанул краник самовара. Струя кипятка ударила в жестяное дно, и оно моментально нагрелось, обжигая пальцы.

Самовар возмущенно шипел и плевался, и Митя сейчас был с ним молчаливо солидарен. Жаль, что не всем позволено шипеть и плеваться в любой момент, когда захочется.

– Похоже на то, – отозвался он, не поворачиваясь к подчиненным. – Помощник консула сообщил, что это японское ритуальное самоубийство. И в записке оставлено признание.

– А я сразу говорил! – Семен хлопнул ладонью по столу. – «Моя твоя не понимай», как же. Пронырливый какой паршивец. А стрелу, выходит, тоже он пустил?

– Не думаю, – отозвался сыщик, старательно размешивая сахар. – Гостиницу слуга в тот день не покидал, это подтверждено.

– А по стреле дело вообще закрыто, – заметил Лев. – Переквалифицировано из покушения на убийство в неосторожное обращение с оружием и завершено ввиду отсутствия стрелка и оружия.

– Тем проще. – Митя уселся обратно возле стола Горбунова, рассеянно погладил кота. – А где Мишка?

– Вопрос на миллион, – усмехнулся Семен. – У Мишки, видать, теперь вольное расписание. Совсем расслабился. Пороть некому.

– Адрес его есть? Где он живет?

– Я тебе запишу. – Вишневский зашуршал документами.

Митя забрал у него листок с адресом и взамен достал из кармана изрядно затертый по краям бланк отказа от претензий на наследство в пользу Магистерия, полученный от господина Мортена.

– Лев, будь добр, отправь это в Магистерий. И приложи к документу фотографию той самой стрелы.

Если Вишневский и удивился, то виду не подал. Лишь уточнил:

– Сопроводительное письмо?

– Не потребуется.

Лев развернул бланк:

– Но он не заполнен.

– Именно.

– Ты все же решил оставить артефакт себе?

– Я пока ничего не решил. У меня еще одна встреча, потом загляну к Мишке. Буду ближе к вечеру.

Выражение «на душе скребут кошки» Митя никогда не понимал. В его детстве кошек в доме не было.

В прошлом году кот появился – и бессмысленная фраза стала казаться еще более нелепой. Сержант Карась скребся по трем поводам: когда просил открыть дверь, когда играл с бумагами на столе и когда «месил тесто» лапами, развалившись на коленях.

Ни один из поводов с крылатым выражением не вязался категорически. А тем более – с нынешним Митиным состоянием.

Скорее, это было похоже на укол рыболовным крючком. Острие тонкое, крохотное, а начинаешь тянуть обратно – и раздираешь небольшую рану в мясо.

А дернуть надо. Иначе никак.

По крайней мере, один человек должен узнать, что именно произошло ночью на кладбище. И какую роль невольно сыграл в этом он сам.

Мрачные стены храма Святого Орхуса нависли сверху, загораживая солнце. Сыщик поднялся по ступеням, и… в этот момент входная дверь с грохотом распахнулась – и наружу вылетел слегка помятый Лазарь Зубатов. Вслед ему неслось исступленное:

– Будь ты проклят! Будьте вы оба прокляты!

Дверь захлопнулась.

– Снова вы? – удивился Митя. – Что произошло?

– А… – Зубатов отряхнул костюм, пригладил волосы и лучезарно улыбнулся. – Небольшое недопонимание. Кажется, отцу Илариону не понравились последние новости о его дочери.

– Да чтоб вас черти жрали, Зубатов! Мы же договорились!

– О, нет. Про Веру я ничего не рассказал, я помню уговор. Речь о второй дочери, о Надежде.

– А с ней что случилось?

– Ничего страшного, как раз наоборот. Э-э… Видите ли… Как бы сказать… Мы с ней сегодня обвенчались.

И Лазарь Платонович выставил перед Митиным лицом правую ладонь, на среднем пальце которой блеснуло обручальное кольцо.

– Вы… что? Зубатов, вы в своем уме вообще? – оторопел сыщик.

– Я благородный человек! Барышня провела ночь в моей постели! Что еще я мог сделать для спасения ее репутации?

– Она ваша родственница!

– Настолько дальняя, что любой счел бы ее пребывание в моей спальне компрометирующим. Несмотря на то, что я и пальцем ее не тронул!

– Вы ее запугали? Принудили?

– Боже упаси, как вам в голову такое пришло?

В ответ Самарин лишь забористо выругался.

– У меня других слов для вас нет, Лазарь Платонович… Вы в любой ситуации своего не упустите, да? – Сыщик понял, что снова начал закипать, а кулаки знакомо зачесались.

– Э-э… – Зубатов примирительно выставил ладони. – Мы уже выяснили, что в драке примерно равны. Послушайте, Самарин, ну что вы так возмущаетесь? Это честная сделка, клянусь! Выгодная для обеих сторон. Вы что думаете – ей безопаснее будет остаться с отцом после того, что случилось? Да он ее угробит, как уже это сделал с ее сестрой.

– А вы, значит, явились как спаситель, на белом коне…

– Мы откровенно поговорили, и она согласилась, что так будет лучше для всех. Она одаренная, я одаренный – это джекпот, как говорят англичане. В монастыре ее толком и не учили, она понятия не имеет, как пользоваться силой. А я могу помочь. И потом: мы оба хотим отсюда уехать, это наилучший вариант.

– И еще вам достанется яхта от бабушки…

– Слишком часто семейные лодки разбиваются о быт. А яхта – судно надежное, крепкое.

– Знаете, а езжайте. Убирайтесь с глаз моих как можно дальше. И по возможности не возвращайтесь в Москву. Я собираюсь усиленно заняться английским боксом.

– Прекрасно! Всегда надо быть в форме, – подмигнул Зубатов. – Придете нас проводить? Завтра в восемь утра, Александровский вокзал. Поезд на Берлин, третий вагон.

– Сгиньте, а? Вы и так мне усложнили все что можно и нельзя было.

– Ухожу, ухожу…

Лазарь Платонович удалился, весело насвистывая. А Митя стоял перед закрытой дверью храма, мучительно раздумывая: как объяснить разъяренному отцу, почему вместо двух дочерей у него теперь не осталось ни одной.

Самарин вздохнул, потянул на себя дверь, сделал несколько шагов… И произнес, глядя в согнутую в молитве спину:

– Отец Иларион, я желал бы исповедаться…

* * *

К Мишкиному дому сыщик добрался уже в сумерках. Как же быстро пролетело время. Слишком много событий для одного дня.

Хозяйка меблированных комнат махнула рукой вдаль, пробормотав что-то про «седьмой нумер».

«Тоска зеленая», – думал Митя, шагая мимо одинаковых коричневых дверей по обеим сторонам длинного коридора. А ведь сам когда-то жил так же.

Из-за дверей тянуло то жареной рыбой, то папиросным дымом, под ноги попадались старые коляски, ящики и стоптанная обувь, в одной из комнат кто-то вяло ругался, в другой плакал младенец…

У «седьмого нумера» Митя тихо постучал. Потом постучал громче. А затем просто толкнул дверь, которая оказалась не заперта.

В Мишкиной комнате царил полный бардак – на полу валялась грязная одежда и порванные клочки исписанной бумаги, на табуретке примостились тарелки с остатками еды, а возле стены лежала в луже подсыхающего чая жестяная кружка. На обоях рядом расплылось коричневое пятно.

Хозяин бардака – в одежде и обуви – лежал на кровати, пребывая, судя по лицу, в безмерной хандре. И на Митино появление лишь буркнул «уходи» и повернулся на другой бок.

– Подъем, Миша, – негромко сказал сыщик. – Хватит валяться.

– Не хочу, – донеслось с кровати. – Отстань от меня.

– Подъем, я кому сказал! – гаркнул Самарин. – Как с начальством себя ведешь!

Мишка подскочил и уселся на постели. Глаза у него были злые, и в них явственно закипали слезы.

– Ты… Я тебя не звал!

– Молчать! – Митя сдернул с протянутой веревки полотенце и кинул в Мишку. – В уборную! Принять душ и привести себя в порядок! Даю семь минут. Время пошло. Я не шучу.

Афремов чертыхнулся, хлопнул дверью и скрылся в коридоре.

А Митя нагнулся, поднимая с пола клочки бумаги. Почерк у Мишки, конечно, чудовищный, взгляд вылавливал лишь обрывки слов: «..любился с пер…», «..ая краси…», «..удешь сча…».

Судя по чудовищному бедламу, младший сотрудник в последние дни сильно страдал, злился и пытался сочинить любовное послание. Но так и не отправил. Почему?

«Потому что получательница сегодня вышла замуж», – понял Митя.

Как же хреново все поворачивается. Видимо, Мишка и впрямь серьезно влюбился.

Афремов вернулся через положенные семь минут – с мокрой головой и все тем же волчьим взглядом.

– Садись. – Митя освободил табуретку от посуды и подвинул к нему. – Рассказывай.

– Да что рассказывать… – буркнул Мишка, стиснув руки между коленями. Потом вскинул голову и спросил отчаянно: – Зачем она так со мной? Почему? Все же хорошо было…

– Я не знаю, Миша, – вздохнул Самарин. – Мне жаль, правда. Она просто сделала выбор не в твою пользу.

– Она даже говорить со мной не стала. Он ее заставил, да? Я его убью!

– Сложновато будет. Он же некромант. Я с ним уже подрался. Вчера.

– И как?

– Нос сломал.

На лице Афремова промелькнуло подобие улыбки.

– Так ему и надо.

– Ты злишься, я понимаю. Это нормально. Но пройдет.

– Она пожалеет. Обязательно пожалеет и вернется.

– Все возможно, – уклончиво ответил Митя. Нет, убеждать Мишку в обратном сейчас бесполезно. Не услышит. Елки, как же трудно подбирать слова. – Ну и что ты расклеился тогда? Допустим, вернется. Куда ты ее приведешь? В этот свинарник?

Сыщик обвел выразительным взглядом комнату и поддел ногой грязный носок. Мишка покраснел до корней рыжих волос.

– Да мне вообще… ничего не хочется делать.

– Никому не хочется, – кивнул Самарин. – Даже в хорошем расположении духа. Но надо, Миша. Так что тащи веник, воду и тряпки. Будем смывать этот позор. Поверь мне, несчастная любовь лучше всего лечится физическим трудом. Да в принципе любой работой.

– Я про службу вообще думать не могу…

– А вот это зря. Нам, Михаил, без тебя нелегко. Сегодня на труп курсанта прислали. Он уронил фотокамеру, а потом его стошнило в кусты.

Афремов едва заметно усмехнулся.

– И потом, – продолжил Митя. – Кого мне вместо тебя на курсы в столицу отправлять? Не Вишневского же. И уж тем более не Семена.

– Какие курсы?

– По киносъемке. В столичной полиции уже начали хроники делать с мест преступлений и весьма довольны. Глядишь, и для нас Ламарк на кинокамеру раскошелится.

– Не шутишь? – подозрительно спросил Мишка.

– Нисколько. Но если ты не хочешь…

– Хочу!

– Тогда дуй за веником.

В Сыскную полицию Самарин вернулся лишь поздно вечером и до ночи составлял отчеты по делу об убийстве Зубатовой, о самоубийстве японского слуги и его посмертном признании.

Путь назад был отрезан. Навсегда.

Глава 20,

В которой сыщик закрывает сделку

Все, что чувствовал Митя после этого бесконечно долгого дня, – лишь такую же бесконечную усталость.

Спать хотелось неимоверно, но он плеснул в лицо холодной воды и налил себе чашку чая. Сон успеется. Надо решить последнюю проблему.

Самарин открыл буфет и достал с дальней полки жестяную банку из-под кофия. Высыпал в раковину пшено, подставив ладонь, в которую после потока зерен упал перстень. На какой-то миг Мите показалось, что никакого артефакта там нет. Никогда не было. Или его кто-нибудь выкрал. Или… Но нет. Кольцо было на месте.

Митя положил его на стол рядом с чашкой. Артефакт снова спал, не подавая признаков жизни и прикидываясь обычным кольцом с рубином.

– Ну и что с тобой делать? – спросил Митя.

Перстень ожидаемо ничего не ответил.

Сыщик неспешно пил чай, мысленно выстроив перед собой возможных претендентов на бесценное сокровище.

«Каравай-каравай, кого хочешь выбирай…»

Вперед, плутовато улыбаясь, выдвинулся Лазарь Зубатов. Прохвост и авантюрист. Конечно, он человек талантливый и интересный, но эта сомнительная мораль… Не то чтобы Зубатов начнет поднимать мертвецов и плодить нежить где-то на африканских просторах, но доверять ему такую ценную вещь точно не стоит.

Надежда – оставшаяся дочь отца Илариона? Искренняя и прямодушная барышня, с сильным даром, но совершенно не представляющая реальной жизни. Отдать ей перстень все равно, что сунуть бомбу в руки ребенку.

Воображаемая Надя сделала было шаг вперед, но ее тут же опередил Зубатов, подхватил под руку и шепнул: «Дорогая, не волнуйся, я со всем разберусь». Все верно. Так и будет. По крайней мере, в первые годы замужества. Вряд ли Зубатов позволит супруге принимать важные решения. Не силой, нет, а исподволь: «Милая, я знаю лучше, у меня есть опыт. Не забивай себе голову этой ерундой…»

Сам отец Иларион? Лицо священника тут же возникло перед глазами. Человек, который вертел супругой и детьми, как марионетками? Который, по сути, толкнул одну из них на преступление? Тот, кто выглядит участливым и понимающим, но не способен разглядеть и осознать, что происходит в его семье? Ну уж нет.

Аделаида Сима? «Прекрасная злодейка» обернулась, приподняв вуаль и глядя на Митю печальными глазами. Талантливая мошенница с несчастливым прошлым. С кольцом далеко пойдет. Митя очень живо представил себе мадам Симу, которая обольщает очередного престарелого жениха, жить которому осталось от силы месяц. Да и основной спиритический бизнес с таким подспорьем сразу пойдет в гору. Нет и еще раз нет.

Петр Хауд? Митя попытался разглядеть иллюзорного Петра Алексеевича, но его постоянно загораживала жена. Клара Аркадьевна уже тянула вперед пухлые пальцы, унизанные перстнями, словно намекая, что еще один в эту компанию прямо просится. Так и случится. Петя снова начнет потихоньку спиваться, а его шумная супруга – резво окучивать будущих клиентов. «Гроб кедровый, обивка глазетовая, модель “Идиллия”»…

Член Магистерия господин Мортен? Старичок в расшитом кафтане прошелестел что-то – Митя не смог разобрать. Наверняка что-нибудь о необходимости всестороннего поддержания магического правопорядка с целью недопущения использования исторических реликвий в несообразных целях…

Почувствовав, что засыпает, сыщик залпом допил крепкий чай.

Закопать кольцо или утопить? Есть шанс, что рано или поздно кто-то его отыщет. Сжечь? Вряд ли старые артефакты можно уничтожить обычным огнем. Разве что бросить в жерло вулкана, как предлагала Соня. До ближайшего пара тысяч километров будет, к середине лета как раз можно доехать.

Оставить себе? Спрятать в сейф и постоянно думать о том, что до кольца кто-то сможет дотянуться? «Ты же первым и доберешься», – сказал себе сыщик. И с этим сложно было спорить.

Искушение. Оно будет всегда. Соблазн узнать, сколько жизни отмерено коллегам, друзьям, любимой девушке… А если вдруг мало – что тогда? Что он будет делать?

Ничего. «Ничего ты, Митя, не сделаешь, – ответил он себе. – Будешь жить с этим знанием, понимая, что никак не сможешь повлиять на неизбежное».

Может, Дарья Васильевна поэтому так и отстранялась от родни? Чтобы не привязываться и не мучиться потом от того, что близкие люди уходят один за другим?

«Да я бы с ума сошел, – подумал Митя. – Двести пятьдесят лет, как она выдержала вообще».

Глупости. Тот Самарин из недавнего сна про будущее не казался сумасшедшим. У него были высокая должность, уважение коллег, известность, большой дом…

А еще он выглядел бесконечно одиноким.

Так и будет, да?

Митя вылил остатки заварки и сполоснул кружку. Кинул рассеянный взгляд на приветливо приоткрытую дверь кладовки. А может, предложить этот подарок тьме и пусть сама разбирается, что с ним делать? Как трусливо и малодушно. И если честно, последняя встреча была слишком свежа в памяти. Вот уж с кем точно не хотелось бы больше встречаться никогда. Появится ли она еще? Заявит ли новые условия? Закрыта ли их сделка, в конце концов?

Нет ответов. Нет вариантов. Все плохи.

«Это лишь мое испытание», – вздохнул Митя, переодеваясь в пижаму. Фраза вдруг показалась знакомой, и Самарин замер на месте, наполовину продев ногу в штанину.

Точно! Как он мог забыть? Есть же еще одно решение. Абсурдное. Возможно, даже бредовое, но такое простое! Как он сразу не догадался?

Нельзя все объяснить логикой. Хотя явление в Митином сне якобы бессмертного восьмого ученика Соня посчитала совершенно логичным. Поверила сразу, без оговорок. Иногда случаются вещи, совершенно противоречащие здравому смыслу и реальности. Но мозг в отчаянной попытке сохранить рассудок пытается уместить их в привычные рамки – так проще, спокойнее, нормальнее.

Но разве сама Смерть в роли нанимателя – это нормально? Если даже некромант Зубатов этому удивился и позавидовал. Мир сложнее, чем кажется. Точнее, многограннее. Лазарь Платонович прав: Мите выпала редкая удача – случайно провалиться в «кроличью нору» и увидеть то, что недоступно простым смертным. Как? Почему? Сейчас это неважно. Если получалось раньше – должно получиться и сейчас.

Отрицать это – признак малодушия. И трусости. А уж обвинений в трусости Митя не потерпел бы ни от кого. Тем более – от самого себя.

Укус приснившейся пчелы – это настоящий укус. Даже если этот факт кажется парадоксальным.

Придется просто признать это. Иначе… Иначе никаких вариантов больше не остается.

Сыщик сунул кольцо в карман и упал в кровать. Накрылся одеялом с головой.

«Должно получиться, – подумал он, засыпая. – Диос всемогущий, сделай так, чтобы получилось».

* * *

Очнулся он на уже знакомом травяном лугу и вдохнул густой, горьковатый, теплый воздух. Здесь по-прежнему царило лето, а солнце клонилось к горизонту.

Прежде всего Митя ощупал карман пижамы и облегченно выдохнул, почувствовав там тяжесть. И пошел уже знакомой дорогой – по густой траве, мимо пчелиных ульев, обитатели которых готовились ко сну.

Нелепый дом возник как бы из ниоткуда. Странно. Казалось, в прошлый раз дверь выглядела совсем по-другому. Или воображение так обмануло?

Сыщик подошел ближе и уже занес было руку, чтобы постучать, но услышал тихий голос откуда-то слева. Завернул за угол и обнаружил просторную террасу, на которой отдыхал хозяин дома со своей гостьей.

Первым делом Митя оценил потрясающий вид. Намеренно или нет, но терраса была построена на западной стороне, и с нее сейчас открывалось изумительное зрелище летнего заката – розово-оранжевое небо, уходящие вдаль золотые поля, ажурные деревья, сверкающая полоска воды. Хоть срочно фотографируй и делай раскрашенную открытку. Сотрудник Афремов непременно оценил бы.

Митя тоже оценил, перевел наконец взгляд на террасу и тут же почувствовал неловкость. Не потому, что явился в гости в пижаме, а поскольку застал сцену явно интимную и не предназначенную для посторонних глаз и ушей.

Нет, эти двое не занимались чем-то неподобающим. Напротив – и наряды их, и окружающая обстановка говорили о том, что сценка абсолютно благопристойна и благолепна.

Просто Митя вдруг ощутил себя здесь совершенно чуждым и лишним. Потому что только давняя связь между людьми позволяет вести себя друг с другом так просто, без жеманства. Можно скинуть туфли, чулки и носки и вытянуть ноги, комфортно пристроив их на мягкий пуфик. Можно вальяжно раскинуться в кресле, отщипывать виноград с тарелки на коленях и сплевывать косточки в пепельницу. Можно украдкой угощать со стола наглую кошку куском дорогой ветчины.

Самарин увидел все это и вдруг остро почувствовал, что хотел бы так же, лет через сорок-пятьдесят, сидеть на солнечной террасе с любимой женщиной и детьми и ощущать спокойное, глубокое счастье, смотреть на родных, на закат и наслаждаться каждым моментом.

Да, этим двоим третий был совсем не нужен. И все же Митя, сжав кулак в кармане, перевел дыхание и поздоровался:

– Добрый вечер.

– Добрый, – отозвался одноглазый пасечник.

– Виделись, – ответила его гостья, слегка качнув головой.

«Не припомню», – подумал Митя.

Голос показался ему смутно знакомым, но лица женщины он разглядеть не мог – оно было почти полностью скрыто под большой широкополой шляпой. Сыщик видел лишь острый подбородок и вишневые губы.

– Извините, что пришел без приглашения, но я по делу и ненадолго.

Самарин глубоко вздохнул, вытащил из кармана вспотевшую руку и раскрыл ладонь, на которой лежал перстень.

– Вот. Я хочу это вернуть.

Митя ожидал хоть какой-то реакции. Что хозяин обрадуется, или удивится, или… ну хоть как-нибудь проявит эмоции! Он же лишь прикрыл левый глаз и продолжил невозмутимо пить вино, не проявляя никакого желания взять артефакт или хотя бы рассмотреть его внимательно.

«Неужели я ошибся?» – похолодел Митя.

– Ты уверен? – спросила женщина и неторопливо поставила на стол свой бокал.

Запястье у нее было тонким, и на нем сверкнул браслет из красных и зеленых бусин, который тоже показался Самарину очень знакомым. Где же, где же…

– Уверен, – хрипло ответил Митя. – Я долго думал и понял, что не могу доверить эту вещь никому из родни Дарьи Васильевны, а тем более Магистерию. Этот артефакт слишком мощный и опасный. Они не справятся с ним, не смогут.

– Считаешь себя выше других? – В голосе женщины послышалась легкая издевка. Мужчина по-прежнему молчал.

– Нет, не считаю, – помотал головой Митя. – Они просто люди. Разные. Со своими добродетелями и слабостями. И я такой же. Это слишком тяжелая ноша для смертного.

– Представь, как бы ты мог продвинуться по службе с такой восхитительной форой. Показатели Смертного отдела поднялись бы до небесных вершин.

– Убойного, – механически поправил Митя, но женщина лишь махнула рукой, браслет звякнул. – Я думал об этом. Что, наверное, смог бы разобраться, выучить символы и понять их значение. Читать судьбы людей и видеть их будущее и прошлое. Но…

– Всегда есть но, – заметила женщина.

– Да, – согласился Митя. – Это будет вечное искушение. Желание узнать, как долго проживут твои друзья, девушка, соседи, коллеги… Понимаете? Я осознал, что не хочу. Не готов к этому. Я предпочел бы провести жизнь без этой… форы, на которую никак не могу повлиять. Я хочу сделать карьеру и быть успешным в деле, которое я выбрал, хочу жениться и завести детей, хочу быть хорошим другом для тех, кто мне дорог. Этот артефакт – символ одиночества и самоотречения. Он не для меня.

– Это твое окончательное решение?

– Да, – ответил Митя.

Рука уже затекла, но он по-прежнему держал раскрытую ладонь перед собой.

Почему же пасечник молчит? Почему не пытается даже спросить его о кольце? Почему вопросы задает только эта странная женщина, кем бы она там ни была?

Пауза затянулась.

– Ну? – женщина не выдержала первой. – Ты возьмешь уже или мы так и будем тянуть время?

– Даже не знаю… – Мужчина поставил свой бокал на стол и лениво потянулся, похрустев суставами. – Я уже как-то привык.

– Твоя повязка мне порядком надоела.

– Между прочим, я в ней неплохо изображал пирата и даже правителя.

– Боже, это было четыреста лет назад.

– А для меня – как вчера.

Митя слушал эту беззлобную перепалку, затаив дыхание. Так могут в шутку ругаться лишь старые супруги или закадычные друзья – добродушно-снисходительно, прекрасно осознавая, где границы дозволенного.

– Да возьму я, – миролюбиво улыбнулся мужчина. – Тебе налить еще?

– Будь добр. Это же «Шато-Лафит-Ротшильд»?

– Оно самое. Урожая тысяча восемьсот двадцатого.

– О, тот прелестный год, который начался с Георга Третьего?

– Так и было. Со слепого, глухого, хромого и абсолютно безумного короля. Иногда ты бываешь крайне немилосердна.

– Уж какая есть.

Пасечник налил из кувшина темного вина и наконец уставился на Митю единственным вишнево-карим глазом, как будто выжидая.

Сыщик все еще держал совершенно затекшую руку перед собой. Ну что еще сделать? Поклониться? Извиниться?

Озарение пришло само собой.

– Я возвращаю вам этот артефакт по доброй воле, искренне и без всякого принуждения.

Мужчина кивнул и забрал кольцо с Митиной ладони, которая сразу стала на пуд легче. Стиснул в руке и зажмурился. Сквозь пальцы и веки просочился черный дым и тут же растаял. Потом кулак разжался, и об столешницу стукнулась пустая серебряная шинка[33].

Мужчина потянул повязку, скомкал ее. Открыл глаза, поморгал. Правый немного слезился, но оба были на месте. Одинаковые.

– Ну как? – спросила из-под шляпы женщина.

– Непривычно, – ответил пасечник.

– Привыкнешь заново, – фыркнула она и отщипнула виноградину.

Митя стоял, застыв от увиденного и не веря до конца, что все случилось именно так, как он надеялся. Не ошибся. Не ошибся! Соня была права.

Хозяин внимательно посмотрел на сыщика – сверху вниз, как будто просвечивая насквозь рентгеновскими лучами. Новым взглядом. Усмехнулся:

– М-да, занятно.

– А я что говорила, – немедленно отозвалась женщина.

– Но не уникально. Было уже. Нам стоит беспокоиться?

– А это не тебе решать. И даже не мне.

– Как скажешь.

Митя мог лишь догадываться, что речь сейчас идет о нем, хотя совершенно не понимал, в чем именно заключается занятность. Обидно как-то. Рассматривают, как редкое животное в зоопарке. Как заморскую капибару какую-нибудь.

– Что вы увидели? – не выдержал сыщик.

– Ничего, – улыбнулся мужчина. – Абсолютно ничего.

И по глазам Митя понял, что тот не врет. Что же здесь, черт возьми, занятного?

– Ты ведь смотрел на себя в зеркало, – голосом скучающего преподавателя отозвалась женщина. Так скудоумного студента пытается навести на правильный ответ хороший педагог.

Митя сейчас ощущал себя абсолютным идиотом.

– Знаете… Я пойду, пожалуй. Спасибо за все.

– Ну как хочешь, – пожала плечами она и отщипнула еще одну виноградину.

А сыщик, как и в первые моменты встречи, вдруг остро ощутил, что он тут абсолютно лишний.

– Всего доброго. – Он чуть поклонился, развернулся и направился по уже знакомой тропинке в поле.

– Дмитрий!

Она окликнула его, когда Митя отошел на несколько шагов.

– Да?

Он успел лишь ответить, но не обернуться. Потому что затылком вдруг ощутил взгляд – не просто холодный, а леденящий. Вымораживающий. Сыщик застыл на месте, не в силах пошевелиться и повернуть голову. Нельзя смотреть назад. Ни в коем случае.

Сердце колотилось как бешеное, и каждый его удар гулко отдавался в ушах. Казалось, что по спине вниз ползет колкий иней, превращая кожу и кости в хрусткий лед…

– Ты хорошо послужил. Наша сделка закрыта.

Оцепенение начало отпускать, и Митя понял, что все это время не дышал. Он вздрогнул, крохотными толчками втянул в себя воздух, с усилием сделал шаг, другой… Ноги двигались медленно, но с каждым рывком становилось все легче и легче.

Самарин засунул поглубже в карманы совершенно заледеневшие руки и на ватных ногах зашагал к полю…

Твою ж …! Ёкарный мор!

…и проснулся в своей кровати от яркого солнца, которое слепило прямо в глаза.

Первым делом сунул руку в карман, где не обнаружил ничего. Вскочил. Скинул одеяло на пол. Проверил все складки на простыне, поднял подушку, даже заглянул под кровать.

Пусто.

Получилось.

Он упал на постель, раскинув руки в стороны и ощущая в душе бесконечную безмятежность и счастье.

Получилось, черт побери!

Он избавился от проклятого артефакта.

Глава Последняя,

В которой сталкиваются долгое прощание и новое знакомство

И вновь Соня завтракала одна. Причина встать рано и не проспать сегодня была более чем серьезная.

Вчера вечером, после семейного разговора, в особняк Загорских внезапно телефонировал репортер спортивного отдела Матвей Волк. Судя по голосу, сильно взволнованный:

– Софья, простите, что звоню так поздно, но у меня есть две новости…

– Хорошая и плохая? – севшим голосом спросила Соня.

– Нет, что вы. Одна – очень хорошая. А вторая – пока не знаю.

– Тогда давайте с хорошей.

– Моноплан авиатрисы Нечаевой успешно приземлился в Нью-Йорке.

– О боже…

– У нее все хорошо. Она и вправду немного сбилась с курса. Я пока не знаю подробностей, но, думаю, на днях мы все выясним. Главное, что она жива и с ней все в порядке.

– Слава Диосу. Спасибо, Матвей Михайлович. Хорошо, что вы позвонили сразу, я бы до утра не уснула. А вторая новость?

– Только что в редакцию посыльный принес записку и сообщил, что это для вас и очень срочно.

– Вы не могли бы прочитать? Пожалуйста.

– Конечно. – Матвей Волк зашуршал бумагой. – Читаю: «Милая Соня! У меня произошло кое-что серьезное, так что я вынуждена спешно уехать из Москвы. Не волнуйтесь, у меня все в порядке, но нет времени на длинное письмо. Прошу вас, если сможете, приезжайте проститься на Александровский вокзал завтра в восемь утра. Поезд на Берлин, третий вагон. Надежда».

Соня замерла с телефонной трубкой в руке:

– Матвей Михайлович, скажите, а почерк в записке красивый такой, кругленький?

– Очень разборчивый и приятный. Как в школьной тетрадке.

– Благодарю вас.

После звонка Соня ворочалась в постели до поздней ночи: то радуясь за Полину, то переживая за подругу по переписке, то вспоминая подробности разговора с родителями и тетей.

Семейный совет закончился ожидаемо. Тетушка Леокадия заявила, что московская медицина повергает ее организм в еще большую меланхолию, чем столичная, и потому пора обратиться к европейским лекарям.

– Через две недели мы поедем в Румынию, на целебные грязи, – сообщила Леокадия Павловна.

– Мы? – осторожно поинтересовался Загорский-старший.

– Полагаю, Софья составит мне компанию. Ее сопровождение, как ни странно, оказалось весьма полезным. Мы неплохо поладили, и я крайне рассчитываю на ее помощь.

– Что ж, я рад. – Отец повернулся к Соне: – Милая, что думаешь? У тебя как раз заканчивается последняя сессия. И если нет других планов, мы были бы признательны…

«Поймали», – подумала Соня.

Неясно, что имела в виду мадам Томилова под фразой «неплохо поладили». С Сониной точки зрения, это означало, что тетушку теперь хотелось стукнуть чем-то тяжелым не после каждой фразы, а через одну.

Прогресс налицо.

Конечно, оттачивать на родственнице риторические приемы оказалось даже увлекательно. Но провести вдвоем несколько недель на отдаленном курорте? Где отдыхают лишь пенсионеры? Где главное событие дня – вечерняя игра в лото? А самое захватывающее происшествие – нечаянно упавший в тарелку зубной протез?

Боже, за что?

Соня очень живо представила булькающих в целебной грязи старичков и старушек… Поди разберись, по какой причине они там булькают. От каких газов – природных или кишечных.

«От тех самых», – иронически заметил воображаемый попугай, и Соня кивнула, соглашаясь с ним.

– Вот и славно, – расценила по-своему ее жест тетушка Леокадия. – Не морщи лоб, от этого портится кожа.

На Александровский вокзал Соня приехала за двадцать минут до отправления поезда. И только сейчас сообразила, что не знает свою подругу по переписке в лицо. Как ее теперь найти? А если в третьем вагоне едут сразу несколько подходящих кандидаток?

Пока она размышляла, идя по перрону, увидела впереди очень знакомую фигуру.

– Митя?

– Соня? – Он обернулся, слегка озадаченный. – Привет. А ты почему здесь? Я, конечно, очень рад…

– А ты здесь откуда?

– Я заехал проводить одного… знакомого.

– Я тоже. Одну… подругу. Мне нужен третий вагон.

– Мне тоже, – задумчиво произнес Митя.

Остановился и вдруг расхохотался. Подставил локоть, и Соня, смеясь, положила на него руку.

– Мы с тобой как два тайных агента, – сказал он. – Как зовут твою подругу?

– Надежда.

– Так-так… Кажется, я ее знаю.

– Откуда? – удивилась Соня.

– Увидишь.

У третьего вагона стоял Лазарь Зубатов в светлом костюме, а рядом с ним смутно знакомая девушка со Стиксом на поводке. Где-то Соня ее уже видела… Она вопросительно взглянула на Митю – и тот кивнул.

Софья подошла ближе. Девушка была очень похожа на… Веру! – дочку священника. Только у той взгляд был в пол, а одежда напоминала монашескую. А эта барышня глядела вокруг с любопытством и одета была в дорожное клетчатое платье. Хотя, кажется, чувствовала себя в нем немного неловко…

– Надежда?

– Соня? – Барышня распахнула серые глаза и вдруг бросилась Софье на шею, крепко обнимая. – Это правда вы? Вы все-таки пришли?

– Это я. И можно на «ты», наверное. Отойдем?

– Да-да. – Она отстранилась, но не отпустила Сонину руку. – Как хорошо, что ты пришла! Я до сих пор не верю. Столько всего случилось…

– Ты так похожа на…

– …Веру. Я знаю, – ответила она и вдруг всхлипнула, поднесла ладонь к губам. – Мы сестры. Были. Ее… больше нет.

– Что случилось?

– Ох… Соня, это так сложно объяснить. Наверное, пусть лучше Дмитрий Александрович тебе расскажет, он там был. Это длинная история.

– Ты расстроена?

– Да. И нет. Я не знаю. – Надежда плакала и пыталась улыбаться одновременно. – Просто… Я за одну ночь узнала столько, сколько не узнала за всю жизнь. И я много думала. О том, что ты мне писала. Про долг и чувство вины, про семью, про мечты и их исполнение. Ты была так права. Во всем. Я всю жизнь, с рождения, провела в монастыре. Меня вырастили как… цветок в оранжерее. Отец, наверное, полагал, что для него растят полезное и послушное домашнее растение, а вышел… какой-то сорняк.

– Надя, не надо так о себе.

– Соня, это правда! У меня была прекрасная наставница. Она говорила правильные вещи и давала мне чудесные книги. Но мир… реальный мир… оказался совсем другим. Если бы не ты, я бы ничего о нем не знала. И о себе тоже. Мне так повезло, что ты мне ответила!

– И я рада, что мы познакомились. Но почему ты уезжаешь так скоро?

– Это… из-за того, что случилось вчера. Так будет лучше. Для всех. – Надежда стянула перчатку и показала Соне обручальное кольцо. – Я вышла замуж.

Софья покосилась на стоящего невдалеке Зубатова, который что-то объяснял Мите, активно жестикулируя руками.

– За него?

– Да. Я знаю, это выглядит очень спонтанно и безрассудно…

– Ты же его почти не знаешь! И он твой родственник.

– Очень дальний. И я его почти не знаю, ты права. Но мы долго говорили. И пришли к соглашению. Я хочу уехать. У меня нет средств и опыта. У меня ничего нет, понимаешь? А это хорошая возможность. Этот брак решает множество проблем. И… Лазарь Платонович пообещал, что он не будет настаивать… ну, ты понимаешь…

Надежда вдруг покраснела и принялась наматывать на руку поводок.

– То есть это супружество по расчету?

– Наверное, можно и так сказать. Ты считаешь меня глупой, да? Или думаешь, что он неподходящий человек?

– Он… изворотливый, – подумав, ответила Соня, пристально разглядывая хохочущего Зубатова. – Хитрый. Немного коварный. Расчетливый. Но он воскресил собаку. И, кажется, сильно ее любит. Мне кажется, он неплохой человек.

– Стикс – это чудо! – Надежда подхватила пса на руки и прижала к груди. – Соня, ты не представляешь, что значит, когда можно обнять кого-нибудь и не бояться, что тот умрет.

– Кстати, об этом… Та история с мертвым кроликом…

– Ах да, я же не успела тебе рассказать. – Надя поставила Стикса на землю и смущенно подтянула рукав платья, обнажив запястье. – Я магичка Смерти.

– Вот как. – Соня уставилась на знак песочных часов на коже и вдруг похолодела. – Меня ты тоже обняла…

– Ой. – Надежда испуганно поднесла ладонь ко рту. – Я даже не подумала. Я просто так обрадовалась…

– Ну, я все еще, слава Диосу, жива, – философски заметила Софья.

Громкоговоритель на столбе вдруг хрипло прокашлялся и гулко произнес: «Отправление поезда Москва-Берлин через две минуты! Просьба уезжающим занять свои места, а провожающим – покинуть вагоны!»

Зубатов издалека многозначительно качнул головой.

– Так. – Соня открыла портфель и достала оттуда блокнот и карандаш, начала быстро строчить, пристроив сумку на колено. – Это мой домашний адрес. Пообещай мне, что будешь писать каждую неделю. Честно и подробно. Где ты и что с тобой происходит. И если почувствуешь, что что-то идет не так, – ты мне сообщишь. Обещаешь?

– Обещаю.

– Я тоже буду тебе писать, куда скажешь. Каждую неделю. И помни, пожалуйста: если нужна будет помощь – ты всегда можешь ко мне обратиться. Хорошо?

– Хорошо. – Глаза у Надежды снова заблестели, она забрала листок с адресом и спрятала в карман. – Можно тебя обнять на прощание?

– Нужно.

* * *

– Вы все-таки пришли. – Зубатов прикрыл глаза и хитро улыбнулся.

– Не обольщайтесь. Не ради вас. Хотел убедиться, что вы не увозите барышню насильно, – парировал Митя.

– Как видите, – ответил Лазарь Платонович, внимательно глядя на оживленно болтающих невдалеке Софью и Надежду. – Не знал, что они знакомы.

– Признаться, я тоже. Все-таки Москва – на редкость маленький город.

– И я тем более рад наконец его покинуть.

– И снова не обольщайтесь. Вы теперь под присмотром. Если вы хоть пальцем…

– Знаете, Дмитрий Александрович, – невежливо перебил Зубатов, – меня с первого дня знакомства не отпускает мысль, что вы априори отнеслись ко мне как-то… предвзято. Разве я чем-то это заслужил?

– Вы пытались меня подкупить. Не помните?

– Я предложил честную сделку, не более того! А вы сразу записали меня куда-то…

– В жулики? Проходимцы? Авантюристы?

– Вот-вот! Как-то обидно, знаете ли.

– А разве это не так?

– Разумеется, так, но…

– Лазарь Платонович, я вашу натуру вижу насквозь. Там, в Африке, делайте, что хотите. Воскрешайте мертвых, заключайте сомнительные сделки… Но если вы обидите эту барышню и я об этом узнаю… А я, поверьте, узнаю. – Митя выразительно посмотрел на Соню с Надей. – Я вас из-под земли достану. И закопаю обратно.

– Позовете на помощь… госпожу? – сощурился Зубатов.

– Позову. Если понадобится.

– Кстати, об этом… – Зубатов изобразил на лице безразличие, засунул руки в карманы, покачался, перекатываясь с пяток на носки. – Колечко бабушкино… Я так понял: вы решили оставить его себе?

– Нет. Я его отдал, – улыбнулся Митя.

Наконец-то представился повод тоже насолить этому… прохвосту.

– Кому? – поднял бровь Лазарь Платонович. – Только не говорите, что кузине Аде – это разобьет мне сердце. Нет? Неужели Хаудам? О боже… Отцу Илариону? Нет, уж лучше Хаудам. Магистерию? Хуже и быть не могло! Кому, черт возьми?

– Я его вернул. Первому истинному владельцу и создателю артефакта.

Сыщик изо всех сил старался не улыбаться, хотя очень хотелось.

Зубатов замер. Скривил брови. Склонился к Митиному лицу:

– Шутите, да? Святые ребра, да вы не шутите…

– Нисколько.

– Как? Как, черт возьми? Погодите… Так он и вправду жив? Где? Когда? Каким образом?

– Столько вопросов, – усмехнулся Митя. – И что вас так удивляет? Вы же сами утверждали, что Орхус не может умереть. Он и не умер. Артефакт снова у него.

– Как вы его нашли?

– Скажем, так… Я снова провалился в кроличью нору.

– Копать мне до ядра земли… – Зубатов снова вгляделся в Митино лицо. – Не врете. Как он… там? Где он вообще?

– Сложно сказать, – пожал плечами Самарин. – Я вряд ли смогу найти это место на карте. Могу лишь сообщить, что он… доволен жизнью. И смертью. Мне кажется, он нашел баланс.

– Охренеть… – Зубатов снова засунул руки в карманы и вдруг сдвинул брови к переносице, мучительно раздумывая. – Слушайте, Самарин… Бросайте вы вашу полицию, а? Ну что вы там забыли? Поплывем в Африку, в Австралию, в Америку. Берите барышню с собой, если хотите. Повидаем мир, покопаемся в его прошлом. Да с вашими возможностями и знакомствами…

– Нет уж, я пас, – перебил поток его мечтаний Митя. – Мне и здесь неплохо.

Громкоговоритель на столбе вдруг хрипло прокашлялся и гулко произнес: «Отправление поезда Москва-Берлин через две минуты! Просьба уезжающим занять свои места, а провожающим – покинуть вагоны!»

– Нам пора. – Зубатов выразительно посмотрел на Надежду и кивнул головой в сторону вагона. – Но вы подумайте…

– Я уже, – ответил Митя. – Доброго пути.

– А знаете… – Зубатов сделал пару шагов и обернулся. – Я был бы не против такого родича, как вы. Счастливо оставаться.

Поезд неторопливо отъезжал от перрона. Соня подошла, встала рядом и прижалась щекой к рукаву пиджака. Митя обнял ее за талию, поцеловал в висок и вдохнул такой знакомый и волнующий запах мяты и цитруса. Никогда бы ее не отпускал.

– А я тоже скоро уеду, – сказала Соня тихо.

– Вот как… – замер Самарин. – Надолго?

– Не знаю. Может быть, на все лето. Столько событий, да? У тебя много чего произошло за последние дни. Расскажешь?

– Куда я денусь. У тебя, видимо, тоже много новостей. Расскажешь? Кажется, нам не помешает кофий.

– Только если с пирожными. Пойдем.

* * *

На службу Самарин фатально опоздал – после кофия, пирожных и долгого откровенного разговора.

И безгранично удивился, когда не встретил в коридорах ни одного человека. В здании Сыскной полиции Москвы царила мертвецкая тишина.

Ни шагов, ни звонков, ни разговоров… Никого.

На внешней стороне двери Убойного отдела красовалось бумажное послание, написанное ужасным Мишкиным почерком: «Зал для собраний!»

Туда Самарин прокрался через дальнюю дверь, осторожно ее приоткрыв и встав за последними рядами. Окинул взглядом большое помещение, где собрались все до единого сотрудники полиции и где со сцены вещал какой-то пухлый чиновник. Сыщик поймал лишь окончание его фразы:

– …мею честь представить вам нового начальника Сыскной полиции Москвы – генерал-майора Владислава Юрьевича Жилкина!

Даже со своей галерки Митя отчетливо разглядел столь не понравившиеся ему в прошлый раз идеально ровный пробор, неискреннюю улыбку и слишком широкие плечи полков… нет, уже генерал-майора и столичного сыскаря Жилкина. Того самого, который явился в Москву в конце прошлого года, забрал себе дело Визионера и «успешно» его закрыл.

Ну как закрыл. Закрыл Митя, а Жилкин благополучно отчитался перед всеми инстанциями, включая столичные, что он и только он осуществил поимку первого в Москве серийного душегуба.

И вот этот… хлыщ… теперь – начальник Сыскной полиции?

Какого, собственно, лешего? И куда делся Ламарк?

Митя лихорадочно метался в размышлениях, не слушая, о чем говорит Жилкин, и не обращая внимания на то, что зал хлопает и встает… Все это проносилось мельком, как бы сквозь него.

И лишь когда его начали толкать проходящие мимо полицейские, Самарин понял, что собрание окончено, и вышел в холл.

Он так и застыл посреди коридора, когда слева знакомо пахнуло табаком, справа – огуречным одеколоном, а перед глазами промелькнули рыжие вихры.

– Успел-таки, – пробурчал слева Горбунов. – Видишь, что творится…

– Где Ламарк? – тихо спросил Митя.

– С почетом препровожден на пенсию, – подсказал справа Вишневский.

– И теперь у нас… это, – язвительно добавил Мишка.

– Как думаете, он помнит? – Митя рассматривал Жилкина, который, стоя вдалеке, пожимал руки и приветствовал начальников других отделов.

А Жилкин, как будто почувствовав, вдруг поднял голову и окинул долгим взглядом всю их четверку. Пристально, исподлобья. И демонстративно отвернулся.

– Помнит, каналья… – прошептал Семен. – Этот ничего не забудет.

– Что ж… – ответил Митя. – Значит, теперь все будет по-другому.

И четверка Убойного отдела зашагала прочь.

КОНЕЦ

Вместо эпилога

ОТРЫВОК ИЗ РАДИОШОУ «ВЕЧЕРНИЙ НЬЮ-ЙОРК»:

– …Полина, расскажите, как же вам все-таки удалось вернуться на курс? Вы долго блуждали в тумане…

– О да! Это было невероятно! У меня барахлил компас, и я понятия не имела, где нахожусь. И тут, представьте: у меня рвется шнурок, на котором висит эта подвеска с птицей, и она улетает прямо под педаль… Срань господня!

– Простите, в прямом эфире нельзя ругаться…

– В пекло ваши правила! Какой идиот их придумал? Эта гребаная висюлька попала прямо под ногу, и я наклонилась, чтобы ее поднять. Задела руль высоты, рухнула метров на тридцать. Думала, мне хана…

– И?

– И выскочила из тумана прямо на этот траулер… как там его – «Пухлая курица»?

– «Сытая индейка»…

– Точно! Индейский штурман мне и подсказал, где я.

– Вы его сильно ошеломили своим внезапным появлением.

– Да я сама была в ах… ошеломлении. Вот сучка железная!

– Для наших радиослушателей сообщаю, что авиатриса Полина сейчас целует железную подвеску в виде сокола, а мы прерываемся на рекламную паузу…

Газета «Русское слово» от 2 мая 1921 года:

«…слухи об отставке московского градоначальника оказались сильно преувеличены. Как уверяют наши источники в управе, Вадим Николаевич Русланов пребывает в добром здравии и при благословенном руководстве премьер-министра готов и далее всячески радеть за процветание…»

Объявления в газете «Московский листок» от 3 мая 1921 года:

«Спешите в клуб “Четыре коня”! Пятого мая – премьера нового мистического и таинственного шоу духовидца Илариона! Тайны потустороннего и божественные прозрения! Будет страшно, но увлекательно!»

«Храм Св. Орхуса в Денежном переулке временно закрыт до обретения нового настоятеля».

Примечания

1

Clos du Griffier – коньяк, произведенный одноименной винокурней из региона Гранд Шампань во Франции. Считается крайне редким и ценным.

2

Длинная большегрузная телега.

3

Инфаркт миокарда (лат.).

4

Рана шеи (лат.).

5

Черепно-мозговая травма (лат.).

6

Дешевый суррогат настоящего чая, приготовленный из сушеных листьев кипрея (иван-чая).

7

Двойные петли (и двойные пуговицы), заимствованные из венгерской одежды (фр., нем.); их делали из шнура или позумента. Вошли в моду в XVII веке и названы по имени герцога Бранденбургского, носившего одежду с такой застежкой.

8

Пение без инструментального сопровождения (итал.).

9

Моветон, дурной тон (фр.).

10

Неологизм Ламарка, который можно перевести: «Охренеть как холодно!» (нем.).

11

Черт побери! (нем.)

12

Несносный ребенок (фр.).

13

2 Очаровательно (фр.).

14

Романтичный (фр.).

15

Гроша ломаного не стоит (итал.).

16

Заметки и статьи взяты из реальных газет того времени.

17

Воспитанница, считающаяся строптивой, шалунья (устар.).

18

Выражение возникло из языка уличных парикмахеров, приглашавших клиентов выкриком: «Наше вам (почтение) с кисточкой, с пальцем девять, с огурцом пятнадцать», что означало, что бритье будет производиться с мылом и что при оттягивании щеки пальцем, засунутым в рот клиента, цена бритья 9 грошей, а при употреблении для этой цели огурца – 15 грошей.

19

Персонаж романа «Визионер», отец жертвы № 3, сахарозаводчик, отличавшийся буйным нравом.

20

Жилое здание в комплексе приходского храма, предназначенное для постоянного проживания причта (священнослужителей и церковнослужителей) храма со своими семьями.

21

Длительный запой (от др. – греч. δίψa – «жажда» и µανία – «страсть, безумие»).

22

Первым зданием нового Московского университета приказом императрицы Елизаветы стал так называемый Аптекарский дом у Воскресенских ворот Китай-города, где ранее размещалась Главная аптека. Тетушка Леокадия, вероятно, запамятовала, что в 1793 году университет покинул помещения Аптекарского дома, а в 1874 году здание было разобрано. Сейчас на его месте расположен Исторический музей.

23

Ассорти птифуров – делис, пралине и трюфель. И поживее (фр.).

24

Одно из прозвищ Сергея Есенина. Имя его противника, полагаю, не составит труда угадать.

25

Битва (англ.).

26

Сухое русло реки (арабск.).

27

«В пещере горного короля» (норв.). Композиция из сюиты «Пер Гюнт» норвежского композитора Эдварда Грига.

28

Пляска смерти (фр.).

29

«Дорогой друг Хосе! Я изучил результаты последнего матча…» (исп.)

30

«Будь ты проклят, Генрих!» (фр.)

31

Иван Никитич Берсень-Беклемишев – русский дипломат и государственный деятель в царствование Ивана III и Василия III. Был приговорен по доносу Максима Грека за крамольные речи и обезглавлен на Москве-реке в 1525 году.

32

Диссонирующий музыкальный интервал. В европейской музыкальной науке такие интервалы считались некрасивыми, даже непристойными, поэтому их называли дьявольскими.

33

Металлическая часть кольца, ободок, обвивающий палец.

Content

Женя Гравис
Посредник

Часть 1 Последняя воля

Глава 1, В которой Митя встречает двух старых знакомых

Глава 2, В которой Соне поручают серьезную работу

Глава 3, В которой мироздание дает знак

Глава 4, В которой происходит частичное спасение утопающих

Глава 5, В которой подстерегают два подвоха

Глава 6, В которой выясняется, кто из какого теста

Глава 7, В которой Зубатова шутит последний раз по версии Сони

Глава 8, В которой Зубатова шутит последний раз по версии Мити

Глава 9, В которой все делают ставки

Глава 10, В которой воздается по заслугам русской кухне

Глава 11, В которой говорится о слабостях

Глава 12, В которой в ход идет оружие, но не того калибра

Глава 13, В которой появляются странные покойники

Глава 14, В которой расползается старая эпидемия

Глава 15, В которой идет речь об искренности и увядших цветах

Глава 16, В которой возникают улики, звери и прочие несуразности

Глава 17, В которой господствует математика

Глава 18, В которой принимаются меры по осуществлению провозглашения бюрократических процедур

Глава 19, В которой говорит и показывает Фантом

Глава 20, В которой летают не утки, но кое-что другое

Часть 2 Шкаф со скелетами

Глава 1, В которой со всех сторон ощущается дискомфорт

Глава 2, В которой возникают риторические (и не только) вопросы

Глава 3, В которой плещутся волны стыда и совести

Глава 4, В которой за мишурой проглядывают истинные послания

Глава 5, В которой чувствуется диссонанс восприятия

Глава 6, В которой кое-кто раскапывает тайну

Глава 7, В которой двоится в глазах

Глава 8, В которой появляется мощное оружие неведомого действия

Глава 9, В которой душа устремляется ввысь

Глава 10, В которой Митя требует объяснений

Глава 11, В которой становится все страннее и страннее

Глава 12, В которой льется вода, горит огонь и роются тоннели

Глава 13, В которой снова двоится в глазах

Глава 14, В которой образуется слишком много неизвестных

Глава 15, В которой наступает последний день ультиматума

Глава 16, В которой сталкиваются большое и маленькое

Глава 17, В которой сыщик делает то, о чем давно мечтал

Глава 18, В которой все летит к чертям

Глава 19, В которой происходит слишком много событий

Глава 20, В которой сыщик закрывает сделку

Глава Последняя, В которой сталкиваются долгое прощание и новое знакомство

Вместо эпилога

Примечания