Линдси Левитт

Ушла в винтаж

Lindsey Leavitt

GOING VINTAGE

All rights reserved

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency.

© 2013 by Lindsey Leavitt

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

«Махаон»®

* * *

Посвящается Рейчел

«Сестры, сестры, не бывало еще таких преданных…»[1]

(Однажды мы узнаем текст до конца)

«Утраченная любовь, словно распахнутое окно в твое сердце:

Тебя разрывает на кусочки у всех на глазах,

И все видят, как дует ветер».

Пол Саймон

Глава 1

Что можно сказать Джереми, когда хочешь сделать передышку в поцелуях:

1. Мне нужно в туалет.

2. О, я тебе говорила, что… (дальше следует рассказ о каком-нибудь прикольном эпизоде). Это должно быть что-то действительно интересное, а то он подумает, что я отвлекаюсь, хотя я и правда отвлекаюсь, так как обычно не теряю головы, когда мы целуемся. Мама меня предупреждала, чтобы я была осторожна – парни иногда отключают мозг, при этом у них включаются определенные части тела – фу, как противно, зачем я только об этом вспомнила!

3. Что-то я проголодалась.

4. Один раз я так и сказала – мне нужна передышка, а Джереми все не так понял – типа, передышка в отношениях. Из-за того, что все слишком далеко зашло. Он ведь знает о моих четких границах дозволенного – как бы дитя ни настаивало, а настаивает он каждый день. Вот и представьте себе, как это утомительно. Еще мне мама сказала: когда ты с кем-то встречаешься, ты отдаешь себя этому человеку по кусочку. И эти кусочки они оставляют себе насовсем. По крайней мере, кусочки кусочков. Возможно, под «кусочками» она подразумевала девственность.

Закончилось тем, что мы продолжили целоваться. Здорово, конечно, но мне действительно надо было в туалет, и пришлось вернуться к этой уловке, как только я убедилась, что он понял: я не собираюсь сбежать от него навсегда.

На этот раз я выбираю уловку номер три, отчасти потому, что я и правда проголодалась, а еще потому, что к другим уловкам я прибегала на этой неделе уже дважды. Такое ощущение, что с каждой неделей у меня все больше поводов воспользоваться своими хитростями – а на деле я вспоминаю о них все реже.

Предполагается, что мы у него в комнате делаем уроки. Мои родители ни за что не разрешили бы мне привести в спальню мальчика, даже для совместного выполнения домашних заданий, даже просто чтобы я могла похвастаться своей коллекцией фигурок из Главной лиги бейсбола (целых двадцать три качающих головой спортсмена-болванчика). Поражаюсь родительской прозорливости – «делать уроки» вместе с Джереми почти всегда значит «целоваться». Да практически все, чем мы якобы занимаемся, сводится к поцелуям. Нет, мы не какие-нибудь озабоченные – иногда мы встречаемся с друзьями, ходим в кино или на матчи хоккейной команды «Анахейм Дакс», а то и на пляж. Но дело в том, что Джереми, похоже, обожает целоваться, а он мой первый настоящий бойфренд. Честно говоря, из всех моих начинаний (которые тут же заканчиваются) единственное, что я не могу записать в дневник, и есть самое приятное. В общем, когда мы одни, мы обычно зацеловываем друг друга до полусмерти.

В хорошем смысле этого слова.

– Серьезно? Ты уже проголодалась? – переспрашивает он. – После «Пиццы Хат»?

– Это было в обед.

– Ты съела два куска.

– Три, – поправила я, похлопав себя по животу. – Так бы я уже умерла с голоду.

Он свесил ноги со своей двуспальной кровати, застеленной старым спортивным пледом, который, наверное, у него появился еще лет в двенадцать. Я села и поправила жилетку, купленную в секонд-хенде в прошлом месяце, когда я решила составить осенний гардероб в стиле преппи из восьмидесятых. Хотя кусачая шерсть в ромбик и слишком короткая юбка чуть не заставили меня пересмотреть образ. Да и гольфы меня явно не красили.

– Чего бы тебе хотелось?

– Чипсов с сальсой и сливочным сыром. Поменьше сальсы и побольше сыра. И стакан молока, если блюдо получится острым.

Джереми пригладил свои мягкие темные волосы. Я это называю «прием с волосами». Никакое расчесывание или навороченные шампуни не дают такого эффекта, как этот его прием. И все это для меня одной.

– По выходным ты ешь больше, чем целая команда тяжелоатлетов, честное слово.

– Четыре дня здорового питания, три дня свободы – диета богов.

– Боги бы ни за что не притронулись к пицце «Мясной бум». Ты знаешь, сколько калорий в пепперони?

– Ты хочешь сказать, что я толстая?

– Ну что ты. – Он протянул руку и слегка ущипнул складку на моем животе. – Ты прекрасно знаешь, какая ты красивая. Мне в тебе все нравится.

От ленивой улыбки Джереми мне тут же захотелось бросить всю себя к его ногам. Я поцеловала его, хотя сама же хотела сделать перерыв. Он безумно красив, и я обожаю такие дни, когда мы с ним одни на целом свете и нам не обязательно разговаривать, потому что все и так понятно без слов.

Минут через пять он бережно отстранил меня и сказал:

– Почему ты не начинаешь наш реферат?

– Ты хочешь сказать, твой реферат, – уточнила я. – У меня даже философии нет.

– Но ты же его пишешь. Значит, теперь он твой.

– Всегда мечтала завести общий реферат с парнем! – Я захлопала в ладоши. – Давай назовем его Хантером? Мальчик по имени Реферат Хантер. Или малыш Реферат. Я бы связала ему свитер, на дни рождения делала бы фотоколлаж из его детских снимков, ходила бы болеть на все футбольные матчи…

Джереми уставился на меня. Обожаю, когда он так смотрит. Мне сразу кажется, что никакие взгляды в мире не смогут разгадать загадку моего женского начала.

– Иногда я тебя просто не понимаю.

– Всегда! – кричу я ему вслед. Звучит не очень загадочно.

Дурацкая ситуация – когда я произношу какую-нибудь шутку, а Джереми не понимает и не смеется, в голову закрадываются мысли, что со мной что-то не так. Иногда я даже отправляю шутку сестренке Джинни, и в восьмидесяти четырех процентах случаев она отвечает: «Ты самая прикольная на планете!», что выражается во множестве смайликов, помимо «LOL». Возможно, это потому, что она моя сестра. Правда, с Джереми мы встречаемся уже больше года, мог бы посмеяться хотя бы из вежливости.

Чтобы проверить свою теорию, я пишу Джинни о Хантере и через минуту получаю от нее подтверждение моей гениальности. Обожаю мгновенное вознаграждение. Я уже целый час не смотрела в телефон, там накопились непрочитанные сообщения. Что на них ответить? Разве что «напишу позже, я сейчас с Джереми». Как мне нравится такое писать. Я будто лишний раз сама убеждаюсь, что принадлежу ему, а он – мне, эта принадлежность явно читается между строк. Учась в средней школе Ориндж-парка, я ничего подобного не испытывала, пока мы с Джереми не начали встречаться.

Наконец я устраиваюсь в его крутящемся компьютерном кресле и начинаю вращаться на нем с бешеной скоростью. Я помогаю Джереми с домашкой по философии и химии, а он учит меня испанскому и истории. У него оценки лучше, чем у меня. Мне кажется, дело скорее в старании, а не в способностях. Если что, я этого не говорила.

Я лезу в его компьютер посмотреть, какие мысли о морали у Канта ожидаются от меня (точнее, от Джереми). На экране открыта страничка его профиля в Friendspace. Я улыбаюсь, глядя на аватарку – живой снимок, где Джереми держит меня за ноги, а его двоюродный брат Оливер схватил меня за руки, и они собираются бросить меня в бассейн. Снимок сделан в марте, в день моего шестнадцатилетия.

Я почти ничего не знаю об Оливере. А кто знает? Думаю, загадочная отрешенность – часть его имиджа. Конечно, в тот день он подарил мне открытку и подарочную карту на двадцать долларов в магазин подарков «Аутбэк». Хороший способ подружиться с девушкой своего кузена. С другой стороны, Джереми подарил мне тот рубиновый перстень, который мы с ним приметили, когда я относила что-то по папиному поручению в ломбард в Санта-Ане. Я без ума от украшений с историей, даже если история эта печальна и заканчивается ломбардом. Я долго тру перстень на пальце, пока он не становится горячим от воспоминаний.

Мне хочется сделать что-нибудь дерзкое – например обновить статус Джереми, написав: «Моя девушка Мэллори – богиня». Но я знаю, что он не любитель сентиментальностей. Я уже собираюсь закрыть страничку, как вдруг замечаю, что в последний раз Джереми был активен вчера вечером, в девять.

Э-э-э…

Вчера в девять он должен был играть в баскетбол.

Я не из тех девушек, кто читает все сообщения бойфренда или пересматривает его дневниковые записи в поисках скрытых смыслов. Но сейчас правду и искать не нужно – я смотрю ей прямо в глаза. И если он не сидел в Сети, находясь на линии штрафного броска, значит, он мне солгал.

Зачем?

Ответ становится очевиден еще до того, как я задаю себе вопрос.

«Подлинная жизнь».

Есть такая игра в Friendspace. Создаешь персонажа – свою виртуальную копию, – находишь там друзей, устраиваешься на фейковую работу и обставляешь свой воображаемый дом. Следишь, чтобы твоя мнимая собачка не написала на диван. Можно выбирать, как ты хочешь провести отпуск, можно присоединиться к какой-нибудь спортивной команде или завести ребенка. На некоторых уровнях тебе дается возможность создавать фантастические миры, так что, если ты всегда мечтала стать воинственным гоблином-принцессой, которая без ума от шопинга, а в свободное время борется за олимпийское золото по керлингу, – вот он, твой шанс.

Ну, может, в этой «Подлинной жизни» есть что-нибудь и поинтереснее, я не вникала. Джереми не единственный, кто подсел на это «сообщество», – сейчас онлайн-игры в тренде, и среди аватарок мелькают даже знаменитости. У каждого есть свой заместитель в Интернете, я все понимаю, пара минут время от времени… но Джереми зависает там СЛИШКОМ часто. Иногда в его ленте Friendspace показано, сколько он сидит в игре, и это всегда какие-то неадекватные часы. Бывает, мы целуемся, а он вдруг отбегает «проверить почту», но я-то знаю, что это все его дурацкая игра.

Клик на стрелку назад – и я попадаю в мир «подлинной жизни» моего Джереми. Хотя я давно знаю, что он играет в эту игру, я никогда не видела его страницу. Он создал себе специальный фон, черный с серебристым. На экране выскакивают изображения других виртуальных людей и мест. Вот его воображаемое восхождение на гору Рашмор, вот он водружает американский флаг на Луну, а тут он… с девушкой. Почти на всех карточках. BubbleYum. Ее аватарка – рыжеволосая девица с вьющимися локонами, в каком-то черном корсете, с клюшкой для лякросса[2] в руках.

Она красуется даже на фотографии профиля – держит его за руку. Джереми на аватарке – полная копия самого себя: темные волосы, мускулистая фигура. На нем кимоно с красным драконом, а его ник – TheAmazingAsian.

Азиатский элемент – тут все верно, это у него по отцовской линии, а вот насчет amazing[3] я уже начинаю сомневаться. Карате? Он даже простейшими приемами дзюдо не владеет. Надо бы выяснить, почему его виртуальная жизнь протекает в малоэтажном доме в Гринвич-Виллидж, тогда как он всегда говорил, что мечтает переехать из Калифорнии в Канаду, где хоккей любят так же, как и он. Собственно, какая разница, где он якобы живет, когда на его руке повисла эта запакованная в кожу мультяшная фанатка лякросса. Мой взгляд выхватывает одно слово из списка его фейковых интересов. Женат. На мгновение, на одну крошечную секунду появляется надежда, и я чувствую себя польщенной: все-таки он перенес меня в свой «Мир Бизарро». А потом до меня доходит. Его основная девушка – BubbleYum.

Мой парень изменяет мне с киберженой.

Глава 2

(Фейковый) профиль Джереми

ЖЕНАТ

Место жительства: Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк

Профессия: Профессиональный портретист, графический дизайнер (фрилансер)

Черный пояс по карате

Любимый фильм: Все, что связано с восточными единоборствами

Любимая музыка: Техно

Уровень: Продвинутый ветеран

Я могла бы начать чат и поговорить с этой особой от лица Джереми, но отвлекаюсь на его входящие – ящик буквально ломится от сообщений его закованной в корсет жены. Прежде чем открыть их, я делаю глубокий вдох. Хочу ли я это прочесть? Конечно нет. Разумеется, да.

Дрожащей рукой я пролистываю колонку слов – секреты, признания, страхи. Вот, значит, каково это – испытать шок. Словно я выпрыгнула из собственного тела и смотрю на себя со стороны – но это не моя жизнь и не мой парень говорит все эти вещи другой девушке. Это кто-то еще, совсем в ином месте. Какой-нибудь персонаж в фильме. Зрители закатывают глаза – все было понятно с самого начала. Все видели, к чему дело идет, кроме этой несчастной девчонки, сидящей сейчас перед компьютером.

И все-таки речь идет о моей жизни. Это происходит со мной. Это реальность, гораздо более подлинная, чем их дебильная игра. Я все читаю и читаю, пытаясь уложить в сознании все шокирующие подробности – теперь их не выбить из головы никакой кувалдой.

Бабси,

Мне тебя сегодня очень не хватало. Как я счастлив видеть твой обновленный профиль. Мне безумно нравятся все наши фотографии, которые ты добавила – какая мы красивая пара. В магазине играла эта песня… Наверное, Джеймса Тейлора? Я не разбираюсь в старой музыке. Но там были такие слова: «Когда мне печально, тоскует душа, приходит она – и жизнь хороша». Малышка, ты даже не представляешь, как много значишь для меня. Ха! Знаю, звучит слащаво, но это правда.

Похоже, наш милый щенок превращается в огромного пса. Перестань кормить его дорогим кормом, LOL! Я сегодня задержусь в художественной мастерской – может, заглянешь посмотреть мои картины? Я могу написать твой портрет. Давно собирался попробовать поработать с обнаженной натурой :).

АА.

Джереми, мой милый Amazing,

Я проверила. Это действительно Джеймс Тейлор. Надо ходить в более хипповые магазины :). А я обычно думаю о тебе под более тяжелые, глубокие ритмы. Ничего не имею против любовных песен, но ты ассоциируешься у меня с чем-то большим. С чем-то дерзким и крутым. А что касается обнаженной натуры… хм… Я подумаю :)

Прости, что раскормила малыша Снупи! Не могу ему отказать, когда он так на меня смотрит. И спасибо, что вынес мусор. Ты лучший на свете муж.

Знаешь, что еще заставляет меня думать о тебе? Буквально все. Как бы я хотела оказаться в компьютере навсегда.

Люблю,

Твоя Yum.

Все. Все вокруг напоминает этой девице в корсете о моем бойфренде. Она думает о нем… а он думает о ней. Да как они могут! И тот и другая.

Все сообщения я читать не стала. Их слишком много, а у меня мало времени. Того, что я вижу, достаточно, чтобы вызвать рвотный рефлекс. В их разговорах нет ничего похабного, никаких больных фантазий. То, что я читаю, гораздо хуже. Они беседуют обо всем. Обсуждают день – и в виртуальном мире, и в реальной жизни. При этом ни слова о НАСТОЯЩЕЙ девушке Джереми. В их альтернативном мире меня не существует.

Обед в «Пицца Хат» теперь уже не кажется мне хорошей идеей. Как и написание за Джереми реферата. Крутясь в кресле, в котором Джереми ежедневно выстраивает свой вымышленный мир, где нет места Мэллори, я чувствую себя полной идиоткой.

В голове проносится главный вопрос – зачем ему все это? А затем еще один, как будто кто-то хрипло и противно шепчет в самое ухо: почему ему меня недостаточно?

А потом меня как будто накрывает целый водопад. Каждый наш разговор, каждый поцелуй, каждая шутка, каждая правда превращается в хлипкий вопросительный знак.

Может, мне взломать его настоящую почту, проверить все его сообщения на телефоне?

Кто эта девушка, обхаживающая парня, который уже состоит в отношениях?

Это все пустые фантазии – или между ними действительно что-то происходит?

Она живет поблизости? Они втайне встречаются?

Эм-м-м… Зарегистрирован ли их виртуальный брак в Сети?

Разве может другая девушка, реальная или вымышленная, знать Джереми лучше, чем я? Парня, с которым я встречаюсь уже тринадцать месяцев, кого я любила – и до сих пор люблю?

– Сальса не острая, как ты просила. – Джереми стоит в дверях с чипсами под мышкой. В одной руке сальса, в другой – диетическая кола. – Я прихватил тебе жвачку. После еды пригодится.

Правильно, потому что после еды он хочет опять целоваться.

Поскольку оттуда, где стоит Джереми, монитора не видно, я принимаю мгновенное решение и сворачиваю страницу так, что на экране остается лишь пустой вордовский документ. Я встаю из-за стола. Меня не покидает чувство отстраненности. Все происходит как в замедленной съемке. Неужели все взаправду? Беру у него еду, стараясь не коснуться дрожащими пальцами его руки.

– Спасибо, – говорю я. Такое ощущение, будто в рот набили гравия.

Он плюхается на кровать рядом со мной. Я кусаю чипсину и, не жуя, пытаюсь проглотить кусочек, который царапает мне горло.

– Ты уже приступила к Херберту? – спрашивает он.

– Кто такой Херберт?

– Наш реферат.

– Хантер, – поправляю я его. Получается довольно резко. – Тебе настолько наплевать, что даже имени его запомнить не можешь.

– Лаааадно. – Он убирает волосы со лба. Его обворожительный «прием с волосами». Как же я его обожаю. И ненавижу. – Не думал, что он для тебя так много значит.

– Для кого-то преданность – не пустой звук.

– Речь все еще о реферате по философии?

– А ты как думаешь?

Ну вот, сейчас самое время прижать его к стене. Задать ему все вопросы, вонзающиеся в меня булавками. Мне хочется – и в то же время совсем не хочется – услышать его объяснения, увидеть, как он раздражается/нервничает/защищается. Или еще хуже – сохраняет спокойствие. А вдруг он окажется Мистером Хладнокровие, «Я Рад, Что Ты Узнала, Так Даже Лучше»?

Я хочу, чтобы он узнал, что я в курсе, но не хочу ничего знать. Лучше, чтобы и узнавать-то было нечего.

– Если не хочешь работать сейчас, можешь прислать мне завтра по почте, когда закончишь прибираться в бабушкином доме.

Сердце сжимают тиски от этого «по почте», произнесенного будничным голосом, словно электронные письма – форма повседневного общения, а не орудие для разрушения отношений.

– Возможно, я так и сделаю, – еле слышно отвечаю я.

Одним ловким движением он увлекает меня за собой на кровать. Моя кожа, еще несколько минут назад горевшая от желания, превращается в ледышку от его прикосновений.

– Ну, чем тогда займемся? – расплывается он в улыбке.

Я сжимаю кулаки так, что ногти вонзаются в кожу. Меня тошнит от его близости, мне противен этот чужой человек.

– Мне нужно молоко.

– Что?

– Молоко. Ты забыл прихватить молоко.

Джереми поглаживает меня по спине:

– Ты сказала, что молоко нужно только к острой сальсе.

– Я передумала, – быстро говорю я, уворачиваясь от его объятий.

– Это у тебя хорошо получается.

И у тебя тоже.

Он встает:

– Сейчас вернусь. Что-нибудь еще?

Я мотаю головой. Джереми, интересующийся моими желаниями, предлагающий мне все что душе угодно, – гораздо в большей степени фейк, нежели его виртуальное восхождение на гору Рашмор. Ему на меня наплевать. Я для него лишь живое тело. Я не та, о ком он думает, когда в не хипповом магазине (кто вообще сейчас так говорит – хипповый?) звучит песня Джеймса Тейлора.

Как только он уходит, я кидаюсь к компьютеру. При виде его страницы меня снова обдает волной боли. Где-то в самой глубине души я надеялась, что вся информация испарилась. Нажимая на маленькую стрелку над картой, я захожу в его «мир». Ненастоящий Джереми слушает музыку в спальне своей нью-йоркской квартиры, лежа на покрывале, которое, как я догадываюсь, выбирала его жена. Наверное, ждет ее, будут нашептывать друг другу слова дурацких песенок.

Я кликаю на книгу и швыряю ему в голову. Из его иконки капает кровь. Я смеюсь. Эта игра и правда затягивает.

Но этого недостаточно. Я хочу, чтобы он страдал, как страдаю я.

Я захожу в настройки его аккаунта, нахожу список приложений. «Подлинная жизнь» существует в нескольких версиях, у меня нет времени удалять их все. Ничего страшного. Главное – чтобы он узнал, что я тут была. И чтобы она тоже узнала. Я меняю фото его профиля – то, где он с BubbleYum, – на снимок, где мы с Джереми возле бассейна. Меняю статус ЖЕНАТ на ВСЕ СЛОЖНО. А поскольку «все сложно» – недостаточно точное определение, чтобы до всех действительно дошло, я перехожу на его обычную страницу во Friendspace – на страницу реального Джереми. В строке «Что у вас нового?» вместо какого-нибудь остроумного обновления я просто пишу:

«ДЖЕРЕМИ МУИ – ПРИДУРОК И ЛЖЕЦ.»

Коротко и ясно.

Под звук первого же прилетевшего комментария я отталкиваюсь от стола, отъезжаю на кресле к двери и выскакиваю из его комнаты. За секунду я слетаю вниз по лестнице, промчавшись мимо ошарашенного Джереми. По дороге я чуть не выхватила стакан из его руки и не выплеснула молоко ему в лицо, но в последний момент выбрала более старомодный прием – хлопнула входной дверью.

И все-таки звук вышел слишком слабым, чтобы выразить, что я обо всем этом думаю.

Глава 3

Шесть интересных вещей, которые я нашла, разбирая и упаковывая всю бабушкину жизнь:

1. Дедушкина старая карточка учета рабочего времени – еще с той поры, когда он работал в магазине в Окленде.

2. Громоздкий фотоаппарат на кожаном ремне. Он не работает, но в качестве аксессуара прекрасно подойдет.

3. Чудесное ситцевое платье в стиле пятидесятых или шестидесятых. Этой вещице определенно нужен новый дом. Платье, знакомься, это гардероб Мэллори.

4. Кольцо с бирюзой на серебряной цепочке. Надо спросить у бабушки, насколько оно ей дорого. Если не сильно, я бы взяла себе.

5. Блокноты с разными списками.

6. Один особенный блокнот с особенным списком.

Стоит ли упоминать, что в пятницу вечером я не тружусь над рефератом Джереми. Мы с папой целых три часа едем вдоль побережья к бабушкиному дому в Сан-Луис-Обиспо. Ни на один из десяти звонков от моего наверняка-бывшего-парня я не отвечаю. Миллион звонков от друзей и сестры я тоже игнорирую. Это явно реакция на то, что я назвала Джереми придурком. После случившегося мне хочется устроить себе детокс от школьных сплетен, хотя бы на выходные.

В ночь перед субботой я впала в спячку, дрыхла до одиннадцати, окунувшись в сон, где смешались компьютер Джереми, молоток и смурф. Причем с молотком был именно смурф. Это придавало сну смысл.

Папа разбудил меня и сказал, что пора ехать упаковывать по коробкам всю бабушкину жизнь. Она уже успела перебраться в шикарный интернат для престарелых в Ньюпорт-Бич, всего в двадцати минутах езды от Оринджа, если без пробок. Я так рада, что она будет рядом. До сих пор не могу понять, почему она переехала сюда из крутого бунгало в центре города с террасой по всему периметру и лиловыми ставнями. Бабушка с дедушкой всегда мечтали состариться здесь и купить развалюху, но, после того как дедушка Элвин два года назад умер, бабушка Вивьен перестала следить за домом. Теперь нам с папой предстояло просмотреть всю пеструю коллекцию ее вещей и решить, что стоит сохранить на память, что можно выгодно продать, а что лучше выкинуть.

Через три часа нам стало казаться, что выбросить можно все.

Я почти закончила перебирать ящик со старой электроникой, когда обнаружила ветхий блокнот на пружинке. Разглядывая находку в тусклом подвальном свете, я спрашиваю папу:

– Как думаешь, это что-то стоящее?

Папа открывает первую страницу и начинает читать:

– «Сок. Яйца. Хлеб». Еще один блокнот, заполненный списками. Их тут, наверное, полсотни. Мама вечно их составляет… составляла… – Папа замолкает, словно задумавшись, действительно ли бабушка по-прежнему составляет скрупулезные списки – теперь, когда она, что называется, впала в детство. – Она… мастер составлять списки. Точь-в-точь как ты, Мэл.

Точь-в-точь как я. Мне никогда не говорили, что я похожа на бабушку. В отличие от моей сестры – хотя у меня такие же веснушки, как у бабушки, а Джинни унаследовала ее светлые локоны-пружинки и атлетическое телосложение. У них одинаковый смех и бьющая через край энергия. Но вот списки… Это мое. Я составляю по десять списков в неделю: что надо сделать, какие книги хочу прочитать, список учителей нашей школы, которые в душе наверняка серийные убийцы. Списки упорядочивают хаос, создают иллюзию стройности идей. Разумеется, в семидесяти пяти процентах случаев я не отслеживаю достижение поставленных целей, а некоторые списки не отличаются разнообразием (парни, которым я признавалась в любви: 1. Джереми. Придурок).

– Я даже не знаю, как оценить ряд маминых вещей. Например, у нее в кабинете лежит копье туземцев с острова Калимантан.

– А где это – Калимантан?

– Вот именно. – Он открывает еще один ящик, взметнув облачко пыли. – Старые игрушки. Узнаю их. – Он рассматривает поезд. – Надо проверить на сайтах коллекционеров. Ты в порядке?

Я изображаю ту же фальшивую улыбку, которую носила весь день, стараясь скрыть драму, разыгрывающуюся у меня внутри. О таких вещах девочки папам не рассказывают. У меня уже голова начинает болеть от проглоченных секретов.

Когда папа отходит, я перелистываю страницы блокнота и вдруг натыкаюсь на список, не имеющий отношения к покупкам.

Десятый класс: Планы на учебный год:

1. Баллотироваться в секретари группы поддержки

2. Устроить незабываемую вечеринку

3. Сшить платье для школьного бала

4. Найти себе друга сердца

5. Сделать что-нибудь опасное

Ну вот, приехали. Ни на предыдущей странице, ни на следующей – никаких записей. Никаких объяснений, как столь важный список оказался в таком невзрачном блокноте. Поставленные задачи, да что там – мечты, которые хочется воплотить в жизнь. И ни слова о том, удалось ли это сделать.

От сидения на коленях на цементном полу подвала у меня замерзли ноги. Я встаю, разминаюсь. На бабушкин список падает тонкая полоска солнечного света.

– Папа! – кричу я, подойдя к лестнице. – В каком году родилась бабушка?

– В тысяча девятьсот сорок шестом. Послевоенный ребенок. А что?

В начале десятого класса ей было шестнадцать, прямо как мне. С шестьдесят второго года прошло больше пятидесяти лет. Готова поклясться, бабушка носила крутейшие очки «кошачий глаз», а по вечерам в пятницу похихикивала над своим молочным коктейлем вместе с парнем-спортсменом, который никогда не обманывал ее с какой-нибудь BubbleYum.

При воспоминании об обиде ко мне возвращается чувство, будто меня ударили в живот. Боже, где же этот воинственный смурф с молотком из сна, сейчас он мне нужен как никогда. Он мог бы стать моим мультяшным наемным убийцей и преподать Джереми хороший урок. Не смертельный, нет. Игрушечный молоток будет в самый раз. Главное, чтобы было больно.

Я беру ручку и переворачиваю страницу блокнота.

Десятый класс Мэллори: Планы на учебный год, составленные в начале октября:

1. Джереми. Наорать на него? Воздвигнуть мавзолей в его честь? Попросить разрешения вернуться к нему? Сделать вид, что ничего не произошло?

2. Зарыть свой мобильник в огороде. Еще один звонок – и… Я не знаю. Все-таки хорошо, что у меня нет молотка.

3. Стать сильной. Ну или по крайней мере перестать быть слабой.

4. Надеть бабушкино синее платье куда-нибудь, где меня увидит Джереми, чтобы он забыл BubbleYum и вспомнил вчера, когда мы лежали у него на кровати и он назвал меня красивой.

5. Э… Найти хобби?

Ужасный список. Каждый пункт не предполагает достижения цели, а лишь доказывает, насколько моя жизнь завязана… точнее, была завязана на Джереми. А бабушкин список более динамичный, более искренний. Думаю, в свои шестнадцать она жила гораздо интереснее, чем я сейчас – простой беззаботной жизнью. Сшить платье к выпускному? Серьезно? И это главная драма? Чудеса.

Я сижу в кресле-качалке, поглаживая старую древесину ручек. Возможно… возможно, именно в этом кресле мой прапрадедушка стругал мыло. (А был ли у меня вообще прапрадедушка? В моей сегодняшней фантазии – да.) В комнате царит сладковатый, слегка плесневелый дух прошлого: запакованные в коробки истории и артефакты из богатой на события, полнокровной жизни, прожитой в открытиях, путешествиях и изменении мира к лучшему – именно этим занималась бабушка, работая в своей благотворительной организации «Последний шанс». Всего этого она достигла благодаря незамысловатым юношеским начинаниям.

Интересно, удалось ли ей тогда встретить красивого внимательного парня, и через сколько свиданий они в первый раз поцеловались? Действительно ли они проводили все время в беседах о жизни, о любви и об американской мечте? Ведь ничего, кроме черно-белого телевизора, у них не было, поэтому они, наверное, только и делали, что болтали. В том числе по телефону, конечно, но в основном лично. Не так, как сейчас: когда я иду в магазин за травяным чаем для больной сестры, а парень рядом со мной вдруг начинает обсуждать, с каким вкусом лучше брать рис быстрого приготовления. Разумеется, я отвечаю «со вкусом курицы», но тут же обнаруживаю, что он говорит по гарнитуре со своей женой. Он еще и на меня смотрит как на сумасшедшую, как будто разговаривать с воздухом – это нормально, и все равно покупает рис с говядиной. С говядиной? Серьезно?

Я перестаю раскачиваться. Хочу жить в мире, где нет места разговорам с пустотой и компьютерным романам. Неужели я многого прошу?

В тысячный раз звонит телефон. Я смотрю на дисплей. Джинни. Сестра – хранительница моих секретов. Если бы я кому-то и могла рассказать о BubbleYum, так это ей. Ради того, чтобы услышать голос сестренки, можно даже нарушить телефонное воздержание.

– Привет! – говорю я.

– Где ты была? Опять потеряла телефон? – спрашивает Джинни. – Сейчас не время терять мобильник.

– Почему сразу «потеряла»? Просто его игнорировала.

– Ну и как, пальцы не зудят от недостатка технологий в организме?

Не зудят. Они горят. За последние двадцать четыре часа я семьдесят восемь раз тянулась за телефоном. В половине случаев для того, чтобы позвонить Джереми, а еще меня так и тянуло сразу же выложить в Friendspace каждый малейший шаг. Мне приснился смурф-убийца! Я узнала, что мой парень – кибербабник! Откопала список пятидесятилетней давности!

Соцсети – это просто способ ежедневно напоминать виртуальной вселенной о своем существовании путем рассылки текстов и обновлений избранным друзьям. Вот я понятия не имею, что случилось с моими френдами за последние двадцать четыре часа. Это все равно что, живя в пещере, иметь лампочку прямо над головой, но никогда ее не включать. «Один день проживу и без телефона, спасибо».

– Давай начнем с простого, – предлагает Джинни. – Ты нашла фотографии бабушкиного тайного ухажера Эдуардо? И если да, он там верхом на коне? А сколько у него пуговиц на рубашке расстегнуто?

От слов о «тайном ухажере» меня потряхивает, но не сильно – все-таки связь с моей нынешней ситуацией слишком зыбкая. Я закатываю глаза. Джинни на два года младше меня, и при этом намного остроумнее. Искрометнее. И фигура у нее более женственная. Да и вообще она красивее.

Но это не мешает мне ее любить. Как правило.

– Судя по твоему молчанию, либо он совсем без рубашки, либо ты закатываешь глаза, что маловероятно, потому что шутка удачная, согласись. Я ее придумала еще час назад. Спасибо, что наконец-то взяла трубку и дала мне возможность пошутить.

– Ты закончила свой монолог? Просто у меня вчера был худший день в жизни.

– Что, у Эдуардо такие страшные волосы на груди? Седые и кудрявые?

– Эту шутку ты тоже припасла специально для меня?

– Она была последняя, – вздыхает Джинни. – Ладно, давай обсудим твоего интернет-гиганта. Это ведь ты вчера во Friendspace назвала своего бойфренда придурком?

– Да.

– Ты это сделала, потому что…

– Он правда придурок, – перебиваю ее я.

– Согласна, конечно – но откуда такие душевные перемены?

Я рассказываю ей все. Как мы целовались, и про Джеймса Тейлора, и про Джереми в кимоно – вплоть до разновидности сальсы. Она слушает молча, лишь изредка вставляя «ммм…». Я нарочно говорю монотонным голосом. Если получится сохранить бесстрастный тон, может быть, и сердце останется спокойным. Закончив хладнокровный отчет, я слышу, как она вздыхает и шепчет:

– Ну и подонок.

– Ну что, есть у меня основания чувствовать себя паршиво? – спрашиваю я в надежде, что она со мной согласится, но еще больше надеясь, что она скажет «вот дурочка, конечно нет». И вдруг окажется, что я себе все напридумывала – подумаешь, у каждого есть кибержена на стороне. Наверное, мне надо просто позвонить Джереми, извиниться и назначить очередное свидание с поцелуями. – Мы ведь не расписаны. И потом это всего лишь игра.

– Те письма к игре не относятся, – мягко возражает Джинни.

Я соскальзываю ниже в кресле:

– Знаю.

– Мне как-то попался такой тест в Интернете. Типа «десять признаков того, что твой парень тебя обманывает». – В голосе сестры появляются деловитые нотки. О Джинни надо знать всего две вещи. Первая – она всегда права. И вторая – она всегда права.

– Как раз то, что я мечтаю сейчас почитать.

– Я уже прочитала за тебя. Так даже лучше. Где-то в середине списка есть такой пункт: из-за своего туннельного зрения, сфокусированного на Джереми, ты начинаешь придумывать для него оправдания. А теперь ты увидишь свет в конце туннеля и поймешь, что он придурок.

– Но до этого он вовсе не был придурком. Он так мило за мной ухаживал, вечно меня смешил…

– Мэллори, он носит футболки с треугольным вырезом.

– У него красивая накачанная грудь.

– И Мистер Глубокий Вырез хочет, чтобы ты об этом узнала. Нельзя доверять парню, у которого декольте глубже твоего.

– Почему ты мне раньше не сказала?

– Потому что ты была в него влюблена, – просто отвечает Джинни. – Ты все равно не стала бы меня слушать.

Я ковыряю трещину на ручке кресла. Ну вот, я только что дала сестре разрешение спустить на Джереми всех собак. Кто знает, как давно она это в себе носит. Но сама я, кажется, не готова поливать грязью бывшего бойфренда. Бывшего? А к чему я, собственно, готова?

– Так что там в этой статье?

– Там говорится, что совсем не обязательно переспать с кем-нибудь, чтобы это считалось изменой. Интрижка может быть чисто эмоциональной – любая связь, выходящая за рамки дружбы. Все, что он ей там понаписал, – с тобой он так общается?

– Нет, но так никто не общается. Вот мы с тобой сестры – и как часто мы говорим друг другу «ты так много для меня значишь»? Такие вещи проще написать, чем сказать. А когда мы встречаемся – ну… тусуемся. И он иногда признается мне в любви.

– Но он хотя бы что-то тебе говорит из того, что пишет этой девице?

Мне сразу вспоминаются их письма. Сотни писем.

– Нет.

– Плюс ты говоришь, что они вовсю флиртуют, так что, может, там что-то большее. Думаешь, она живет где-то здесь? Может быть, они познакомились летом в хоккейном лагере?

– Она играет в лякросс.

– Откуда ты знаешь?

– Не важно.

Я пинаю пустую коробку, а потом добавляю:

– Просто я изначально недостаточно хороша для него.

– Неправда. Ты слишком хороша для него, а он подонок, который говорил про тебя гадости, – она замолкает. – Так что надо идти вперед. Эдуардо! Давай найдем тебе Эдуардо!

– Гадости? – переспрашиваю я. – Джереми меня в письмах даже не упоминает. Я невидимка.

– Я имею в виду то, что он написал в Friendspace.

Сердце словно проваливается в бездну:

– А что он там написал?

Джинни молчит.

– Я схожу за папиным компьютером.

– Мэл, сейчас не лучшее время это читать.

Но я не слушаю. Я уже взбегаю вверх по лестнице. Папа оставил свой нетбук на барной стойке. Дрожащими пальцами я ввожу свой пароль в Friendspace. Моя страница полна комментариев и вопросов от друзей. Я нажимаю на аватарку Джереми и перехожу на его страничку.

В этой соцсети есть такая функция: можно составить список из пяти лучших друзей и прикрепить к ним любые, понятные лишь избранным шутки. Например, «Хэнк Инкли – мокрые тапки». Наверняка никто, кроме самого Хэнка, не поймет, в чем тут прикол, зато сразу видно, насколько вы близки. У Джереми напротив моего имени всегда было написано «Рыбка». Однажды мы с ним были на вечеринке, и он сказал, что я с каждым умудряюсь найти общий язык и плаваю между разными группками людей как рыба в воде. Проницательное замечание: у меня никогда не было лучшей подруги, если не считать сестры, – только несколько хороших приятельниц. С тех пор всякий раз, когда он видит, как я веду светскую беседу, он начинает изображать рыбку – это так круто выглядит, что мне хочется немедленно поцеловать его в надутые губы.

Но теперь «наши» шутки в прошлом, и в статусе у Джереми всего три слова.

– «ВСЕ В ПРОШЛОМ»?! – восклицаю я вслух. Не услышав ответа от Джинни, я оглядываюсь и обнаруживаю, что швырнула телефон на барную стойку. – Звучит так, будто он со мной порвал. Но ведь это я его бросила. Да и то еще не бросила, потому что мы не поговорили.

– Это защитный механизм. Он пытается сохранить лицо.

– Ты читала комментарии? – спрашиваю я. – Кто-то пишет, что я ушла к Корбину Гриффину. Я даже не знаю, кто это!

– Это не он в последний раз бежал стометровку?

– А чего сто́ят ответы Джереми на комментарии! Он прикалывается. Кто-то назвал его девушку стервой, а он ставит улыбочку. Какой уважающий себя человек станет отвечать на такое смайликом?! – Я со стуком захлопываю крышку нетбука. – Джереми накосячил, а виновата я.

– Все знают, что Friendspace – это не по-настоящему, – говорит Джинни. – Слушай, я понимаю, что ты расстроена. Но тебе не кажется, что завтра все об этом забудут? Кто-нибудь выложит фото бейсболиста с подрисованными усами, статус Джереми станет неинтересен, и тебя оставят в покое.

Мой телефон вибрирует: «Не вешай трубку».

Я смотрю на экран. Тридцать два сообщения. Семь от Пейдж и Кардин, моих ближайших друзей, если не считать Джинни и Джереми. Сообщения от Пейдж – целые тирады из сложноподчиненных предложений. Хорошо, что ее родители не на тарифе «плати-за-слоги». А сообщения от Кардин… это просто сообщения от Кардин. Звуковые эффекты подчеркивают ее настроение – наверняка в тот момент, когда она продирается сквозь словесную битву, развязавшуюся в Friendspace.

А еще шесть сообщений от Джереми. Сначала «КУДА ТЫ УШЛА?», потом «ЗАЧЕМ ТЫ ХАКНУЛА МОЙ АККАУНТ?» и «НА САМОМ ДЕЛЕ ТЫ ДРУГОГО МНЕНИЯ», затем «Я НЕ СОБИРАЮСЬ ЗА ТОБОЙ БЕГАТЬ» и «ПОЗВОНИ МНЕ», и наконец «ВОТ КАК, ЗНАЧИТ».

А остальные послания? В их числе сообщения от людей, которых я не знаю. Как будто кто-то разместил мой номер под рубрикой «Они заслуживают ненависти». Я начинаю просматривать сообщения, но после четвертого высказывания какого-то незнакомца сдаюсь.

ПОВЕРИТЬ НЕ МОГУ, ЧТО ТЫ ТАК ПОСТУПИЛА С ДЖЕРЕМИ.

ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ РАЗ СДЕЛАЕШЬ ЕМУ БОЛЬНО, Я ТЕБЯ ПРИРЕЖУ, ОБЕЩАЮ!!!

Хуже сердечных страданий могут быть только сердечные страдания, гротескно перевернутые с ног на голову и выставленные в неверном свете. Эти люди меня не знают – они понятия не имеют, что между нами произошло. Они просто радостно запрыгивают на самую свежую ветку обсуждений, весело комментируя предлагаемый сюжет лишь для того, чтобы проявить рьяную активность в Сети.

– С меня хватит! – кричу я с надрывом. – Я по горло сыта компьютерами, телефонами и… и фейковым притворством. Только полная изоляция. Никаких соцсетей, чатов и сообщений.

– Отлично. – Голос Джинни звучит ободряюще. – Пара дней без гаджетов пойдет тебе на пользу. Сосредоточься на себе.

– Забудь про пару дней. Хочется отключиться от всего этого навсегда. Я так устала от нынешнего десятилетия, и вообще от нашего века.

– Не думаю, что проблема в веке.

– Ты права. Проблема в технологиях.

– Но в данный момент ты тоже используешь технологии.

Опустив телефон, я бросаю на него полный отвращения взгляд. А потом включаю громкую связь, чтобы хоть как-то дистанцироваться от этого Зла-на-батарейках:

– Да. А ты знаешь, чем грозит использование сотовых телефонов? Раком.

– Мэллори.

– А еще люди гибнут, набирая сообщения за рулем. Все из-за этих адских приборов. А компьютеры?! Боже мой, да интернет-акулы так и подкарауливают своих жертв в Сети. Наверняка BubbleYum – пятидесятивосьмилетний извращенец из Огайо.

– Надеюсь, так и есть, – соглашается Джинни. – Правда, поэтично?

Нет тут ничего поэтичного. Я засовываю папин нетбук в чехол. Нетбук. Современная версия ноутбука. А раньше «ноутбук» означал только простой блокнот. Что-то мне это напоминает. Бабушкин старый добрый блокнот, ручкой-по-бумаге.

– Подожди. Я нашла бабушкин список, который она составила, когда ей было шестнадцать. Знаешь, что ее волновало?

– Неизученные эффекты докуривания бычков?

– Как научиться шить. Шить, Джин. Ее жизнь была намного проще, потому что не было таких заморочек, как сейчас. Цельная, полноценная жизнь. Вот почему бабушка сейчас такая клевая – у нее чудесное прошлое. Может, и нам вернуться к истокам?

– То есть носить платья с барахолки? Твой лук а-ля восьмидесятые – первый шаг? А помнишь, как ты увлеклась стилем милитари из сороковых – фу, столько камуфляжа.

– Я не об одежде. Я хочу ощутить, как жили люди, когда бабушка составляла свой список. Взглянуть на вещи проще. Почувствовать связь. Проникнуть… я не знаю… в суть, что ли. То, чего не существовало в шестьдесят втором году, меня не интересует. А уж технологии и подавно.

Джинни что-то ворчит себе под нос:

– Это в твоем стиле. Тебе приходит в голову безумная идея, но до обеда ты уже успеваешь к ней остыть. А тебе надо найти долгосрочное решение, как справиться с болью. Как Эдуардо.

– Ты можешь заткнуться со своим Эдуардо?!

– Я просто хочу сказать, что список не решит твою проблему.

– Конечно, не решит. И не надо. – Я начинаю шагать взад-вперед по комнате. – Я не могу изменить прошлое, зато могу повлиять на свое будущее – так ведь?

– А как отказ от мобильной связи соотносится с тем, что Джереми придурок?

– Если бы у Джереми не было ни компьютера, ни Интернета, он бы не встретил BubbleYum. Если бы у меня не было этого мобильника, меня бы не засыпали угрозами всякие незнакомцы. Из-за технологий рушится моя жизнь.

Я говорю все громче. Никогда еще я не испытывала такого волнения – мир вокруг или, по крайней мере, мой внутренний мир вдруг удивительным образом прояснился. Как будто до этого я плавала по поверхности, а теперь наконец нырнула в самую глубину. Мне хочется признаться в этом вслух. Хочется доказать, что счастье возможно. Если выдернуть все гаджеты из розетки.

– Если я вернусь в то время, когда люди еще общались между собой вживую, когда все было по-настоящему – возможно, все и будет по-настоящему. Это то, что мне нужно. Немного хорошей старомодной узаконенной реальности.

– К вечеру ты уже будешь вовсю строчить сообщения.

– Вот уж нет. Поверь мне.

– Ты правда это сделаешь?

Звучит так, как если бы Джинни меня спросила, действительно ли я собираюсь покорить Эверест в шлепанцах. В результате мне еще больше хочется отказаться от современных технологий и выполнить все пункты из бабушкиного списка. Чтобы доказать, что она не права. Точнее, что мир не прав.

– Без сомнений. Даю завет.

– Дают не завет, а обет.

– Какая разница! Клянусь. Все, поклялась. На этот раз все будет по-другому. Вот увидишь.

Теперь у меня есть цель. Я буду жить по старинке, пока не выполню все пункты из бабушкиного списка.

Глава 4

Подарки от Джереми:

1. Фиолетовая скрепка. В прошлом году мы с Джереми вместе готовили доклад по английскому. Мы тогда уже начали «общаться», но не начали «встречаться». То есть мы уже вовсю целовались, но еще не афишировали это в приличном обществе. Задача Джереми заключалась в том, чтобы изучить английскую литературу девятнадцатого века, а моя – чтобы собрать все наши мысли воедино (читай: написать доклад), а потом он его распечатал и дополнил постером с названиями некоторых произведений и фотографиями авторов. И вот прямо перед всем классом он протянул мне мою копию, соединенную фиолетовой скрепкой, потому что, как сказал Джереми, «было время, когда я носил фиолетовую рубашку, и приятели надо мной смеялись, а ты сказала, что фиолетовый – твой любимый цвет, и все заткнулись».

По правде говоря, мой любимый цвет желтый, но скрепку я все равно сохранила.

2. Плейлисты. Я в музыке не сильна, но, когда слышу песню, могу четко сказать, нравится она мне или нет. А Джереми разбирается (разбирался?) в музыке настолько хорошо, что, когда я называла ему одну понравившуюся мне песню, он тут же мог найти мне тридцать других групп, от которых я приду в восторг. Как-то в выходные он стащил мой айпод и составил для меня подборки типа «Счастливая Мэллори», «Грустная Мэллори», «Мэллори за учебой». А еще «Мэллори готова идти» – этот плейлист я слушаю чаще всего.

Интересно, в те дни, когда Джереми подбирал для меня песни, он тоже переписывался с этой BubbleYum? И составляет ли он плейлисты для нее? Какие мелодии он считает ЕЕ песнями?

3. Надушенная полоска из парфюмерного магазина с любимым ароматом Джереми. У меня таких было три или четыре: в ящике стола, в кошельке, у кровати. Когда мне не хватало Джереми, я нюхала полоски с его запахом. Да, вот такая я жалкая.

4. Колечко с рубином из ломбарда. В следующий раз, когда пойду в ломбард, продам его, пусть другие попытают с ним счастья.

5. Разбитое сердце. Возврату не подлежит.

Мы с папой остервенело пакуем вещи. Не для того, чтобы перевезти их на новое место жительства – бабушке большая часть этого барахла не нужна, а вся мебель остается новым жильцам. Треть коробок отправится на благотворительность, треть – вещи, которые папа определил как «ценные», – в наш гараж, их предстоит пересмотреть еще раз. Остальное – это всякое добро: фотографии, газеты и разные безделушки, придающие бабушкиной жизни индивидуальность. Мне остается только отобрать детские фотографии бабушкиных детей и снимки с семейных праздников, а также найти карточки с Вивьен-подростком. Мне бы даже одна такая фотография сильно помогла.

Хотя папе трудно оторваться от коробок, куда он методично укладывает свое детство, он любезно предлагает мне пообедать в Мorgan’s Steakhouse. Мы редко ходим в дорогие рестораны, только на день рождения или в честь продажи дома. В последнее время главным поводом служили дни рождения – которые, насколько я знаю, являются ежегодными мероприятиями.

Примерно такие реплики бормочет себе под нос мама, когда оплачивает счета. Несправедливое замечание в адрес человека, угощающего меня стейком.

– Если хочешь, бери стейк, – говорит папа. – Гуляй на полную катушку. Уверен, за модель железной дороги Родни я легко выручу пять сотен.

– Ты выручишь пятьсот долларов или дядя Родни?

Папа отрывает кусок хлеба и намазывает его маслом:

– Дядя Родни в месяц зарабатывает больше, чем я за год. Он и не вспомнит о своем паровозике.

– А вдруг у него случится приступ ностальгии?

– Будь он таким сентиментальным, он бы сейчас помогал мне здесь.

Появляется наша официантка, и папа обращается к ней с лучезарной улыбкой:

– Два салата с латуком и два стейка с морепродуктами, мне с кровью, а девушке прожаренный.

– Мне обычный стейк, без наворотов, – говорю я. – И не надо его пережаривать. Чуть-чуть подрумяньте, но не до состояния подошвы. Мне нравится, когда в мясе розовые прожилки. – Официантка кивает и уже собирается идти, но я останавливаю ее. – Подождите! А можно мне еще обжаренные в масле грибы? Такие, чтобы были пропитаны маслом.

Этот заказ напомнил мне, как мы с Джереми пошли в пиццерию под названием «Сочный гриб», хотя он терпеть не может грибы. Джереми долго выковыривал их из пиццы, вынул все до одного – так, что от пиццы осталась одна лепешка.

– Постойте! – снова окликаю я официантку. – Грибов не надо.

Я ничего не ела со вчерашнего обеда в пиццерии, и стейк, наверное, сейчас не лучшее блюдо для желудка, но папа выглядит таким счастливым. Он полон надежд продать дядину железную дорогу и компенсировать расходы на наш с ним поход в ресторан. Я вгрызаюсь в латук, пытаясь убедить себя, что живот сводит оттого, что я почти сутки голодала, а не потому, что опять вспомнила о Джереми. А о Джереми мне напоминает буквально все, ведь мы встречались дольше, чем некоторые знаменитости женаты. В отличие от него, я нежно храню в памяти яркие моменты и, помимо поцелуев, такие, как освобождение пиццы от грибов. Знаю, в этом нет ничего романтичного, но мне казалось, что все это всерьез.

– Итак. – Папа запускает нож в масло и намазывает хлеб в пропорции один к одному. – Нашла что-нибудь интересное?

– Интересное – это то, что ты можешь продать или что я могу сохранить?

– Ну, либо то, либо другое. Или и то и другое. Продадим – оплатим счета.

Я тереблю салфетку, раздумывая, рассказать ли папе о списке. Но он тогда спросит, зачем мне список, или сделает вид, что список – нечто чрезвычайно важное. В любом случае я точно знаю, что он меня не поймет, благослови Господь его промасленное мужское сердце. С камина на меня со строгим упреком взирает лосиная голова, словно предчувствуя, что вот сейчас я совру.

– Нет. Ничего интересного, кроме одного платья, которое я хочу оставить себе.

– Заметано. Теперь давай посмотрим. Больше всего денег принесут мамины антикварные штучки, но я их пока попридержу – хочу убедиться, что она действительно намерена их продать. Папин старый набор инструментов – мечта коллекционера. Проверю, в каком он состоянии. Я знаю одного парня во Фресно, он специализируется на винтажных инструментах…

В этом весь мой отец. Формально он риэлтор, но мне кажется, это только для того, чтобы было не стыдно за визитки. А всерьез он занимается перепродажей всякого хлама. Но не напишешь же на визитках «скупщик». Сразу напрашивается продолжение «краденого».

Раньше мы жили в Рино, в Неваде, но три года назад папе улыбнулась Госпожа Удача, и дела пошли в гору. После долгих лет обманов и потерь папа расстался с «самой депрессивной работой на Земле», и мы переехали в Южную Калифорнию, чтобы начать новую жизнь. Теперь мы практически за бесценок арендуем типовой дом у моего богатого дядюшки Родни, у которого домов больше, чем у некоторых людей обуви.

Ориндж – довольно крупный город с пригородами, с хорошо развитым антикварным рынком, здесь папа наконец-то приблизился к своей мечте. Гаражные распродажи, целые торговые центры с антиквариатом, продажи недвижимости, заброшенные складские помещения – он окунулся во все это с головой. В результате от него все время слегка пахнет плесенью, ветхими книгами и отполированным деревом. Добавьте сюда всклокоченные вихры, тату-рукав на правой руке, жилистую фигуру и коллекцию винтажных галстуков, и вы поймете, что мой отец – один из самых симпатичных людей из всех, кого я знаю.

– Слушай, пап, – перебиваю я его. – Это все, конечно, страшно интересно, но как ты думаешь, можно мне взять что-нибудь еще, кроме платья?

– Только не говори, что претендуешь на железную дорогу.

– Конечно нет. Меня сейчас интересует… эпоха ранних шестидесятых. Мне бы хотелось побольше одежды тех времен… может быть, какие-нибудь аксессуары?

Папа смотрит на меня, прищурившись:

– Это твой очередной период? Поскольку винтаж начала шестидесятых стоит дороже. Да, милая моя, это вечная классика, и лучше пусть моя дочь носит платья до колена, чем то, в чем ходит большинство твоих ровесниц. Но за эти вещи я могу выручить хорошие деньги.

– Я не прошу везти меня в роскошные бутики на Родео-драйв. Я просто хочу оставить себе немного старых вещей.

– Ты хотела сказать, винтажной одежды.

– А еще… даже не знаю… фотографии? Бабушкины.

До меня начало доходить, что без Интернета искать информацию будет не так легко. Конечно, много чего найдется в нашей библиотеке, но лучше воспользоваться более личной информацией, напрямую связанной с большими мечтами, которым бабушка предавалась в своем маленьком городке.

– И какие-нибудь… мм… памятные вещички, сохранившиеся с ее юности, когда ей было столько лет, сколько сейчас мне. Например, журналы или дневники?

– О, Мэл. – Папа кладет вилку и тянется через стол, чтобы погладить меня по голове. – Ты переживаешь за нее, да? Не волнуйся. Маме там будет лучше. Суперсовременный пансионат… теннис, гольф, спа, мероприятия на любой вкус. После папиной смерти она только и мечтала переехать туда. И теперь, можно сказать, начинает с новой страницы и не думает раскисать, поняла?

Я удивленно моргаю, глядя на папу. Я вовсе не волнуюсь за бабушку Вивьен, да и за папу, если честно, тоже. Ему нелегко, независимо от того, получится ли продать железную дорогу за пятьсот долларов. А я тут выпрашиваю сувениры времен бабушкиной юности, чтобы добавить своему образу аутентичности. Видимо, я не очень хорошо соображаю или, наоборот, соображаю слишком хорошо и думаю только о себе. Вот что боль делает с человеком.

Боль. Почему она такая сильная? Испытывает ли Джереми нечто подобное? Надеюсь, да. Надеюсь, он страдает по полной. Наверняка мне было бы не так плохо, если бы я знала, что он чувствует хоть сотую долю моих терзаний.

Опустив глаза в тарелку с салатом, я замечаю, что головка латука напоминает голову Джереми, кусочки бекона легко сойдут за его глаза, помидоры – за рот и…

– Дорогая, почему ты так остервенело тычешь в салат?

Я опускаю вилку:

– Все в порядке, со мной все хорошо. Я…

– Отлично. Да, ты говорила.

Он в четвертый раз поправляет расстеленную на коленях салфетку. Его колени надежно защищены от крошек и пятен. Чего не скажешь обо мне – половина сырного соуса уже на моем рукаве.

– Бери что хочешь. Я нашел небольшую шкатулку со старыми снимками, мама там совсем юная. Вряд ли она станет возражать, если ты возьмешь их себе.

– Да? – Я-то думала, что мне придется подождать, что я смогу как следует порыться в ее коробках уже в следующий раз. А оказалось, что в доме меня ждет пачка фотографий и другие вещички, способные пролить свет на то, как должно выглядеть мое винтажное «я». – Мы потом все вернем. Просто… наверное, мне надо сначала ее спросить? Как ты считаешь?

Папа улыбается, щуря серые глаза:

– Логично.

Было бы логично, будь это правдой.

Домой мы возвращаемся поздно в субботу. В воскресенье я полдня методично удаляю все следы Джереми из моей комнаты и только после этого чувствую себя готовой изучать бабушкино добро. В мою программу детокса входило полностью разогнуть эту аккуратненькую фиолетовую скрепку, но в результате я ткнула прямо в заусенец, и теперь у меня не только бойфренд-изменник, но и покалеченный палец.

Посасывая раненый палец, я открываю шкатулку и раскладываю на полу фрагменты бабушкиной жизни, с младенчества до взрослого возраста. Теперь все так изменилось – я бы легко заполнила всю комнату нашими с Джинни снимками: мама старалась запечатлеть даже самые незначительные моменты нашего детства, хотя почти ничего не распечатывала. А все, что осталось от подросткового возраста бабушки, помещается в одну коробку.

Мое любимое фото – где бабушке шестнадцать, она стоит в ситцевом платье, вся освещенная солнцем, на веснушчатом лице сияет улыбка. Этот снимок висел у нее в холле, и в детстве мне не давал покоя вопрос: когда бабушка перестала выглядеть как эта очаровательная девушка и превратилась в морщинистую, хотя и весьма элегантную даму, какой я ее всегда и знала? Я кладу фотографию на стол под стекло: ее я возвращать не собираюсь.

Под фотографиями в рамках лежат папины и дядины детские рисунки, коробка из-под обуви с разрозненными снимками и главный мой клад – бабушкин школьный альбом 1962–1963 годов. Я поглаживаю серебристое тиснение. Бабушка поступила в среднюю школу Тулэри в небольшом фермерском городке в Центральной Калифорнии, где пахнет навозом, зато люди живут в здоровой среде, где знаешь по именам мясника, пекаря и того парня, что сидит на заборе через улицу. Правда, я была в Тулэри всего раз, в шесть лет, но запомнила его именно таким.

Я закрываю глаза, представляя себе, что найду на страницах ее альбома. Бабушка на танцах и на встречах группы поддержки. Эта группа поддержки – самый загадочный для меня пункт плана. Чем они занимаются, когда встречаются – упражняются в поддержке и подбадривании? Соревнуются ли с другими командами, поддерживающими спортсменов, кто кого переподдержит? Пока я сижу и теряюсь в догадках, кто-то дергает ручку моей двери.

– Что такое?! – ору я.

– У меня есть предложение, – слышится приглушенный голос Джинни.

– Ты одна?

– Нет. Со мной Эдуардо. Он и есть предложение.

Я отпираю. Джинни протягивает мне тарелку с молочными гренками. Молочные гренки – идеальная утешительная еда для тех, кто только что пережил расставание, а поскольку сегодня воскресенье, моя «диета» позволяет мне такую маленькую радость. Смазываешь глубокую тарелку маслом, кладешь в нее пять кусочков хлеба с маслом. Заливаешь горячим, почти кипящим молоком с маслом, кладешь два яйца-пашот. Да, и в конце добавляешь еще масла. Папин рецепт, разумеется.

– Это лучше, чем Эдуардо, – говорю я и сажусь за стол, который мама купила мне в мебельном аутлете.

Джинни ходит по комнате, изучая бабушкино детство: то в хронологическом порядке, то в обратном.

– Я слышала, у тебя тут песня Survivor звучала?

– Я удаляла Джереми из моей жизни, – отвечаю я, вытирая масло с подбородка. – Мне нужна была мотивация. Но больше никаких айподов, завтра мы приступаем к выполнению пунктов из списка.

Джинни садится на ковер, поджав под себя ноги:

– Мы приступаем?

– Все-таки Бейонсе была в составе группы, когда пела Survivor.

– Ладно, так уж и быть, – смеется Джинни. – Воплотим твой дурацкий список. Но отказываться от технологий я не собираюсь. Я уроки могу делать только под музыку. И любимый лосьон я всегда заказываю через Интернет. И…

Я втыкаю ложку в гренок:

– Хорошо. Я погружусь в прошлое на все сто, а ты будешь моим винтажным боковым защитником.

– Каким еще защитником? Я всегда была центральным нападающим.

– Прости, – тяжело вздыхаю я. – Тупой футбольный юмор.

Джинни берет в руки фотографию бабушки, где та студенткой участвует в демонстрации. Распущенные волосы до пояса производят такое же дикое и непокорное впечатление, как и бабушкин сердитый взгляд. Этот снимок мне нравится меньше, чем тот, где она в ситцевом платье. Мне не нравится явное отсутствие бюстгальтера у нее под футболкой. К тому же разве не глупо кричать о мире?

– Так чем мне заняться из этого списка? Улетной вечеринкой? Устроим ужин из органических продуктов?

– Не забывай, что речь идет о шестьдесят втором годе. Тогда банка зеленого горошка считалась вполне органической пищей.

– Сначала надо опробовать какие-нибудь рецепты. Могу рискнуть приготовить парочку семейных ужинов.

– Все что угодно! – Моя сестра мне помогает. Я не одинока в своей страстной любви к спискам, а в данном случае это еще и жизненно важно, потому что один из пунктов плана я не могу выполнить без посторонней помощи.

– Может, тоже найдешь себе друга сердца.

– Это дурацкий пункт. До сорока лет никто себе друга сердца не заводит.

– Раз в списке есть, будем выполнять. Я уже через это прошла, в этом смысле план выполнила – считай, получила на память футболку с надписью «МЕНЯ ОБДУРИЛ ПРИДУРОК ДЖЕРЕМИ». И посмотри, как все чудесно получилось.

Ладно, не чудесно. Но неплохо. Возможно, иногда, под некоторые песни, Джереми все же думал обо мне, а не о той виртуальной девице. Например, под все песни, которые он скачал мне на айпод. И под ту музыку, под которую мы с ним впервые танцевали. И под те песни, которые мы распевали в машине, когда ехали домой с открытыми окнами, только он и я. Из-за ветра мелодию было почти не слышно – только наши собственные пронзительные голоса, не попадающие в тон. Эти мгновения были искренними и настоящими, они принадлежали мне.

Эй, хватит. Теперь у меня есть список, и о Джереми думать некогда. Не больше тридцати восьми минут в час.

Максимум сорока семи.

Джинни смотрит на меня прищурившись и закусив губу.

– Тебе это действительно нужно? Знаю, что наступаю на больную мозоль – но как ты себя чувствуешь?

– Не знаю, кто я, утратила веру в человечество – обычное дело.

– Серьезно, Мэллори. Я тебя хорошо понимаю. Вся эта история с Джереми, крах отношений… Это не пустяки.

Это не пустяки. Я знаю, в мире происходят вещи и похуже. Я прекрасно осознаю, как мне повезло. Сижу себе в уютном доме, ем молочные гренки. Но одно дело осознавать, и совсем другое – чувствовать, и сейчас я еще нахожусь в процессе потери, в состоянии шока и неопределенности, и мне кажется, что боль не утихнет никогда, что эта новая боль – такая же часть меня, как руки и ноги.

Я настолько окаменела внутри, что даже плакать не могу.

– Завтра я увижу его в школе, – шепчу я.

Джинни на коленях пересекает комнату и обнимает мои ноги:

– Увидишь, да. Но тебе совсем не обязательно с ним разговаривать.

– Он захочет объяснений, – возражаю я.

– Объяснений? Ты ему ничего не должна. Если не хочешь с ним говорить – не говори. Хочешь наорать на него – наори. Хочешь порезать ему покрышки…

– Джинни!

– Я хотела сказать – не делай этого. Или сделай. Главное – чтобы тебе полегчало. – Она прижимается щекой к моим коленям и смотрит на меня из-под своих густых ресниц. – Ну, пока ты еще не совсем «состарилась», предлагаю устроить прощальный марафон. Что будем смотреть? Английские мелодрамы или пошлые комедии?

– Что-нибудь пошлое, пожалуйста, – улыбаюсь я.

Она качает головой:

– Только не думай, что я сяду смотреть какой-нибудь дурацкий сериал типа «Моя жена меня приворожила» лишь потому, что ввязалась в твою винтажную историю.

Глава 5

Что может подумать случайный прохожий, оказавшийся возле школы Ориндж-парк, о девушке, которая предположительно взломала аккаунт своего бойфренда в Friendspace, объявила его придурком и, отказавшись от всех современных технологий, дала пищу для многочисленных слухов и догадок в Интернете на целый уикенд:

1. «Вставьте любые уничижительные слова, которые обычно используют по отношению к женщинам, в том числе креативные комбинации из этих слов».

2. Когда уже можно как следует врезать ее бывшему?

3. Когда уже можно ее проучить?

4. Я бы удалил свой аккаунт.

5. Я бы переехал.

6. Почему она явилась в школу в таком нарочито шикарном платье и белых гольфах? Она что, думает, будто на дворе 1962 год?

А может быть, все не так уж и плохо. Если одноклассники и удостаивают меня каких-то мыслей, то мимолетных. В этой школе я не вхожу в топ Обсуждаемых людей. У каждого своя жизнь, свои заботы и свои комплексы. Допускаю, что в Friendspace вокруг Мэллори кипят нешуточные страсти, но я ощущаю себя такой сногсшибательной в бабушкином платье, что шагаю с гордо поднятой головой. А поверх платья, у самого сердца, болтается отполированное колечко с бирюзой на цепочке. Я решила пока оставить его себе – пусть будет хоть какая-то связь с атмосферой бабушкиной юности.

Разумеется, когда бабушка составляла свой список, у нее и в мыслях не было менять будущее своей потенциальной внучки. Да, список – ее творение, но эксперимент провожу я сама. Моя гипотеза такова: в 1962 году жизнь – по крайней мере, ее социальная составляющая – была намного проще. Я хочу посмотреть, что я за девушка без технической опоры. Возможно, мне понадобится время, чтобы ответить на этот вопрос, потому что конкретного плана у меня нет. На первый день я ставлю перед собой следующие цели:

1. Одеться в ситцевое платье.

2. Покинуть двадцать первый век.

3. Избежать встречи с Джереми.

Из трех пунктов удается выполнить один. Начинается все с того, что Джереми ждет меня у школьных ворот.

Хуже всего не то, как круто он выглядит в своей футболке с треугольным вырезом (и правда довольно глубоким), и не то, какие любопытные взгляды на нас кидают все, кто проходит мимо. И даже не то, что синее ситцевое платье, хотя и смотрится потрясающе, обтягивает меня как сосиску – так, что мне никак не вдохнуть столь необходимого сейчас воздуха. Нет, самое ужасное – это трепетание бабочек внутри, иррациональные скачки сердца, какие случаются при виде парня-которого-я-люблю. У меня всегда такое чувство, когда я его вижу, как будто мое нутро, включая сердце, вообще не в курсе, что существует BubbleYum.

Заметив меня, он мрачнеет.

– Мэллори, – произносит он сурово, – я звонил тебе тринадцать раз.

Вообще-то я не собиралась с ним больше разговаривать, типа, никогда. План прекрасный, но не слишком реалистичный. За прошедший уикенд я выяснила, что знаю Джереми не так хорошо, как я думала, но одно мне известно достоверно – Джереми настойчив и уперт. Если не ответить ему сейчас, он будет поджидать меня и перед следующим уроком, и перед третьим. Я выдыхаю. Чувствую, как платье впивается в ребра.

– Я не проверяла телефон.

– Ты всегда проверяла телефон каждые три минуты.

– Нет, не проверяла. Точнее, больше не проверяю. Мой мобильник накрылся.

Я протискиваюсь мимо Джереми и направляюсь к своей парте. В этом году у нас только два совместных урока в день, и если раньше меня это огорчало, то теперь кажется счастьем. Буду как-нибудь высиживать эти уроки, пока он не перестанет ко мне обращаться, а может быть, даже перестанет говорить обо мне. Станет просто одноклассником. По совместительству – моей первой любовью. По совместительству – парнем, заставившим меня почувствовать себя идиоткой. Тем самым парнем, который… пользуется туалетной водой «Холлистер».

Джереми садится прямо передо мной, хотя это место Брэдли Питтмора. Брэдли ненавидит, когда Джереми садится туда до звонка. Вот и сейчас: Брэдли разговаривает с миссис Йи, но видно, как у него округляются глаза, когда он замечает, что его место занято. Джереми поворачивается ко мне, как будто мы по-прежнему вместе, как будто не было всех тех писем к BubbleYum, как будто мы обсуждаем планы на вечер, как будто мы не расстались, пусть и неофициально.

– Что с ним?

– С кем? С телефоном? – Я избегаю его взгляда, стараюсь смотреть на Брэдли, который вот-вот подойдет к нам и вышвырнет Джереми со своего законного места. – Ничего особенного. Я просто больше им не пользуюсь.

– А письма мои разве не дошли?

– Я теперь не бываю в Сети. Я собираюсь… от всего этого отдохнуть.

– От чего от «этого»? От общения в принципе или от общения со мной?

Одурманивающая туалетная вода – нечестный прием.

– И от того и от другого.

Брэдли наконец пересекает класс, подходит к нам и хлопает Джереми по плечу:

– Ненавижу, когда ты сидишь на моем месте.

Джереми понижает тон, теперь голос его звучит нежно и хрипло. Он говорит для меня одной, слова проникают прямо в сердце:

– Мэллори, это не то, о чем ты подумала.

Как было бы здорово, если бы он оказался прав. Если бы каким-то магическим образом нашлось рациональное объяснение 353 письмам от другой девушки. Если бы выяснилось, что его аккаунт взломали и создали там целый сайт.

– А о чем я подумала?

– Это я и хотел узнать.

Я сглатываю:

– Что ты изменяешь мне онлайн со своей виртуальной женой.

– Изменяю? – Джереми вскидывает брови. – Это всего лишь игра!

– А это всего лишь моя жизнь. Моя реальная жизнь.

– И что? Ты берешь и вот так просто сваливаешь?! – Он ударяет кулаком по парте.

У меня нет сил возражать. Нет сил напоминать ему, что вообще-то это он выбил меня из колеи. Из-за него мои эмоции совершенно обоснованны: 353 письма, наполненных романтичными текстами песен, вполне оправданно превращают его в мэра Обманвилла. Мне очень хочется, чтобы слова мои прозвучали твердо и убедительно, но вместо дерзкого заявления у меня выходит полувопросительная реплика:

– Нам лучше расстаться?

– Чел, поговоришь со своей девушкой после урока. – Брэдли сильнее толкает Джереми.

Джереми встает, неотрывно глядя мне в глаза:

– Спокойно, Брэдли. В любом случае она уже не моя девушка.

Остаток урока я старательно отвожу глаза от своего теперь уже официально бывшего бойфренда и придумываю, как бы мне реализовать пункты из списка. Если каждый день будет таким, аромат Джереми меня убьет.

Четвертый урок высидеть не так сложно, потому что Джереми со мной не заговаривает. А может быть, от этого только хуже. Никак не могу решить. Кажется, я достигла предела прочности. Одноклассники продолжают таращиться на меня. Я пытаюсь прокручивать в голове более страшные события в жизни, чем измена бойфренда. Однако этот импровизированный список лишь вгоняет меня в тоску. Еще и эти взгляды… А почему, собственно, они так пялятся?

Мистер Хановер говорит, что сегодня мы продолжим работать над нашими виртуальными предприятиями. «Берем свою пару и садимся за компьютеры». Возникают сразу две проблемы:

1. Я работала в паре с Джереми.

2. Я дала обет не пользоваться Интернетом.

Разумеется, весь класс в курсе, что мы с Джереми работаем за одним компьютером, поэтому сейчас, когда я поднимаю руку, за мной с интересом наблюдают десятки глаз.

– Мистер Хановер? Можно вас на два слова?

– Что такое, Мэллори?

Никому не доставлю удовольствия взглянуть мне в глаза. Особенно Джереми.

– Эм-м… это личный вопрос.

Мистер Хановер смотрит на дверь, потом на меня, очевидно взвешивая, не возникнет ли у него проблем из-за обсуждения «личных» вопросов:

– Хорошо. Класс, за компьютеры. Мэллори, выйдем.

Мы выходим в коридор, оставляя дверь открытой. Одноклассники, наверное, думают, что я прошу мистера Хановера посадить меня с кем-нибудь другим, но все гораздо хуже.

– Я не могу выполнить это задание.

Мистер Хановер скребет седеющую бороду. Не надо было говорить «не могу». Похоже, мистер Хановер из тех, для кого нет ничего невозможного.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет, просто… Я не могу пользоваться Интернетом. То есть могу, но решила от этого отказаться.

– Это какая-то новая отговорка, чтобы не делать домашнюю работу?

Мистер Хановер заглядывает в класс. Там царит равномерный тихий гул – ученики уже вовсю трудятся над своими проектами по теме «Промышленная революция». Задание состоит в том, чтобы выбрать какую-нибудь отрасль, например сталелитейную промышленность или текстильную, создать фабрику, нанять рабочих – и все это в виртуальном мире. Джереми, как ни странно, оказался настоящим промышленным воротилой – у нас лучшие условия труда и самые высокие показатели роста. Возможно, к нашему проекту он привлек свою BubbleYum. Может быть, она его секретарь.

– Мне кажется, у вас уже практически все готово. Твой партнер так увлечен вашим детищем.

– Дело не в этом. Я просто… не могу выполнить это задание. Совсем.

– Тебе нужен другой компьютер? – Догадка вдруг озаряет лицо мистера Хановера, мгновенно разглаживая морщины. – Или другой напарник?

– Нет, проблема не в напарнике. Основная причина в том, что мне морально претит использование Интернета как такового. Это глубоко личное убеждение. Прошу вас дать мне альтернативное задание. – Я сглатываю. – Пожалуйста.

– Твоя причина кажется мне недостаточно веской, чтобы освободить тебя от этой работы. – Мистер Хановер говорит спокойно, но уверенно. Нам невероятно повезло, что у нас в классе стоят такие компьютеры. Мистер Хановер подал миллион заявок на гранты, а потом, после долгих лет преподавания, изменил весь учебный план, чтобы вписаться в технологический блок. И я так мечтала об этом предмете – весь предыдущий год, – причем не только из-за проектов. Мистер Хановер интересно ведет уроки, у него отличное чувство юмора, а еще он честный. Один из тех учителей, кому когда-нибудь посвятит книгу бывший ученик.

– Но ведь когда ты записывалась на этот курс, ты знала, что большая часть заданий выполняется с помощью Интернета.

Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Когда я давала клятву, я совсем забыла о школе и о других законных причинах воспользоваться современными технологиями. Не может же НАСА убрать из космоса все спутники, которые мониторят… что там они обычно мониторят. Это не крестовый поход, куда я зазываю всех, а моя личная битва.

– Можно я лучше напишу доклад, или сделаю макет нашей фабрики, или… о, идея! В то время важную роль играли поезда, я могу принести модель железной дороги, которую на днях нашел мой папа, и переделать под нужный век.

– Допустим, я дам тебе другое задание, – спокойно соглашается мистер Хановер. – Где ты собираешься брать информацию?

– Из книг. Помните, были такие штуки до того, как появилась Википедия?

– Мэллори…

– Это же история, а не информатика. Я пытаюсь мыслить как историк. Клянусь вам, мистер Хановер, существует вполне разумная и благородная причина, по которой я не могу этого сделать.

Из класса доносятся смех и улюлюканье. Мистер Хановер просовывает голову в дверь. Ему достаточно сдвинуть брови, и все тут же затихают. Он снова поворачивается ко мне, меряет меня испытующим взглядом:

– Отлично. Тогда поступим просто. Напиши доклад о роли промышленной революции в формировании современного общества. Четыре страницы…

– Четыре?

– Пять, – мистер Хановер хрипло смеется. – Даю тебе передышку. Помни мою доброту.

Я думаю о Джереми. Ну не смогу я целое полугодие сидеть с ним рядом, вдыхая его умопомрачительный аромат.

– Простите. Я вам очень благодарна. Спасибо большое.

– Разумеется, я жду доклад в печатном виде. Твои чувства оскорбляет только Интернет, или ограничения касаются и текстовых редакторов?

Ох. Я не знаю. В те времена не было текстовых редакторов, но у меня нет пишущей машинки. Можно ли как-то вывернуться? Написать от руки и попросить Джинни набрать текст на компьютере?

– Э-э… да, я распечатаю. Как-нибудь.

– Доклад должен быть готов на следующей неделе, когда все будут представлять свои виртуальные предприятия. А завтра жду записку от родителей, или от врача, или от церковного лидера, или еще от какого-нибудь авторитетного лица с объяснениями, с чего это ты вдруг ударилась в Средневековье. Все понятно?

Хорошо, что Джинни – мастер подделывать подписи и копировать почерк.

– Понятно.

Он закатывает рукав рубашки. Серый пух на руке выглядит как свитер из волос.

– Известно ли тебе, что в те времена люди буквально отдавали жизнь ради технического прогресса?

Точно. Они были так заняты, работая с утра до ночи на железной дороге, что у них просто не оставалось времени на компьютерные грешки. Этот урок я усвоила.

За обедом мы с Джереми всегда сидели вместе. Не сами по себе – наоборот, мы пересаживались за разные столики, меняли компании, но всегда вместе, особенно в этом учебном году. Мы собирались объявить его Годом создания нашей Пары. По крайней мере, я приняла такое решение еще в июле, когда Джереми признался мне в любви. Причем признался со слезами на глазах. Он серьезно плакал, говоря, что любит меня.

А сейчас я могу сесть где угодно и прекрасно себя чувствовать. Относительно прекрасно. Потому что найти что-нибудь в духе шестьдесят второго года в меню, состоящем из разного вида пиццы, или в продуктовых автоматах – задача не из легких. В конце концов я сдаюсь и решаюсь на яблоко. Не так уж я и голодна.

Я осматриваю дворик: раскидистые деревья, круглые столики, ряды скамеек перед летней сценой. Если очень хочется сидеть отдельно от других, можно расположиться внутри – там обычно никто не ест, в нашей-то солнечной Калифорнии. Во всяком случае, никто не стоит того, чтобы сесть рядом.

У нас в школе нет никаких особых групп, какие показывают в фильмах о подростках: спортсмены-качки, зубрилы, заводилы. У нас, конечно, есть и те, и другие, и третьи, но большинство нельзя отнести к строго одной категории, поэтому все группировки плавно перетекают одна в другую. Ты можешь быть отличником и при этом курить (таких, если считать тех, кто изредка покуривает за компанию, почти полшколы) и играть на арфе (любители необычных инструментов – таких нет, это я только что придумала). Исключения, пожалуй, встречаются на площадке для гандбола, той, что возле столовой, – там преобладают латиносы. Джереми всегда называл эту площадку Маленькой Тихуаной, и мне это никогда не нравилось, но, с другой стороны, столик, за которым обычно кучкуются азиаты, он называет Чайнатауном – а ведь он сам азиат, и мы там всегда сидели, так что, может, и не страшно? А может, страшно.

Итак, обед. Выбор столика обычно определяется одним главным идентификатором, будь то схожие таланты, религиозная принадлежность или финансовый статус семьи, поэтому я обнаруживаю Джереми в группе Детишек с Клевыми Тачками, с которой мы раньше не общались, потому что отцовский «Форд Эскорт» 1994 года, который мне изредка дают поводить, явно на такую компанию не тянет.

– Я слышала, вы расстались. Как ты?

Рядом со мной стоит моя подруга Пейдж Сантос: в одной руке сэндвич с индейкой, в другой – кола без сахара, на лице выражение озабоченности и тревоги.

– Лучше всех, – отвечаю я, не сводя глаз с Джереми. Он смеется над какой-то шуткой своего кузена Оливера. Вообще-то раньше он никогда не смеялся вместе с Оливером. И даже не садился с ним. Оливер ездит на гребаном «Ниссане», который, по-моему, старше его самого, и в любом случае нарушает социальные нормы рассадки за столиками. Джереми считает, что его двоюродный брат из кожи вон лезет, чтобы выглядеть как инди и сумасброд, хотя само слово «сумасброд» не из его лексикона, и… а мне-то какое дело? Что меня действительно беспокоит, так это тот факт, что он в принципе сейчас в состоянии смеяться. Да даже улыбаться – после того, что он со мной сделал.

А как у меня получается так ненавидеть его и любить одновременно?

– Чудесное платье, – говорит Пейдж. – В «Круге» купила?

«Оранжевый круг» – старейшее торговое пространство нашего городка, что-то вроде Главной улицы США из Диснейленда, где застыла в веках жизнь американского провинциального города начала XX века. У моего отца небольшой киоск в одном из антикварных магазинов. Все хипстеры отовариваются в винтажных магазинах, но это дорого, поэтому я делаю ставку на находки из секонд-хенда.

– Это платье моей бабушки.

– Вау, еще круче! – Она щупает мой рукав. – Прекрасно выглядишь для человека, которого только что бросили.

Я угрюмо смотрю на нее:

– Не стоит верить всему, что пишут в соцсетях. Никто меня не бросал.

– А что тогда случилось? Я тебе писала, звонила…

– У меня больше нет телефона.

Пейдж прямо отпрыгивает от меня. Ее длинные черные волосы рассыпаются по плечам.

– Нет телефона?! Родители забрали? Я как-то превысила лимит, и отец…

– Нет-нет, он… э-э-э… ушел в добровольный отпуск. Я решила упростить жизнь, отказавшись от гаджетов…

– Что?!

– …и попробовать жить так, как жили подростки пятьдесят лет назад, когда коммуникация была более… коммуникативной, я бы так сказала.

– А, это такой социальный эксперимент, да?

Кусая заусенец, Пейдж явно взвешивает полученную информацию. Из всех, кого я знаю, никто так не переживает из-за иерархии в старшей школе, как она. В прошлом году она организовала у себя релакс-вечеринку, собрала группу рандомных девушек, надеясь на полную гармонию. А в результате – натянутая атмосфера, чипсы с соусом рэнч и недопитая газировка. К девяти все уже разошлись. Эксперимент провалился.

– Это протест против того, что технический прогресс мешает межличностной коммуникации? Какая прелесть.

– Звучит круто, да. – Я чувствую себя слегка неловко, рассказывая обо всем кому-либо, кроме Джинни, пусть даже и Пейдж, которой можно доверять. – Но, возможно, это самое глупое решение в моей жизни. Совершенно непродуманное. Ничем не подкрепленное.

– А можно я возьму у тебя интервью? – Судя по глубокой складке на лбу, Пейдж всерьез задумалась. – Мне нужно написать аналитическую заметку в школьную газету, а дебаты по поводу преимуществ и недостатков соцсетей тянут на премию.

– Нет. – Позволить Пейдж сделать блестящую обертку для моего личного кризиса, который случайно совпал с темой ее резюме для поступления в колледж, – нет уж, увольте. – Просто приложи скриншот со странички Джереми в Friendspace, там уже все сказано.

Пейдж кладет мне руку на плечо:

– Прости. Я кажусь грубой и черствой, но это от волнения. Так что у вас с Джереми произошло? После всех слухов хотелось бы услышать все от первого лица.

Проблема в том, что в этой истории я в любом случае выгляжу дурой. Если рассказать о BubbleYum – получится, будто Джереми было меня недостаточно, что может оказаться горькой правдой, но знать об этом другим совершенно незачем. А если я продолжу ходить с невозмутимым видом, сплетни будут и дальше разрушать мою репутацию. А вся моя репутация, по сути, держится на Джереми.

Хотя мы переехали из Рино, когда я училась в средних классах, сначала мы поселились в квартире в Анахейме, а в наш нынешний дом в Ориндже перебрались когда я пошла в десятый. Проучившись в этой школе всего месяц, я начала встречаться с Джереми. Вся моя жизнь здесь крутится вокруг него, и теперь, тринадцать месяцев спустя, я снова чувствую себя новенькой. Ни одно другое определение, кроме как «подружка Джереми», ко мне за это время так и не приклеилось. Вообще, Джереми – единственное, чему я полностью посвятила себя в этой жизни. А сейчас я просто девчонка, не отвечающая на сообщения. Легенда.

На меня вдруг накатывает усталость, хочется присесть. Не ответив Пейдж, я плюхаюсь за ее привычный столик – место сбора Звезд, всегда готовых перевыполнить план ради того, чтобы попасть в рубрику «Главные претенденты на успех» в школьном альбоме. Я достаточно способная, чтобы позволить себе присутствие среди них, но не настолько исключительно талантливая, чтобы составить им конкуренцию. В этом вся суть перемещения между компаниями – быть достаточной, но не навязчивой. Сегодня я как никогда радуюсь своей посредственности и возможности тихо и мирно погрызть свое яблоко.

Кстати о мире. Пейдж уже вещает своим друзьям о Корпусе мира, а поскольку я почти уверена, что речь идет о шестидесятых, я прислушиваюсь. Пейдж озабоченно хмурит брови, пытаясь придумать, где достать денег на строительство школьной библиотеки в Малави.

Я замечаю, насколько тускло выгляжу на фоне Звезд. Если бы у меня был с собой телефон, я бы выяснила, где находится Малави.

– После колледжа надо всем вместе присоединиться к Корпусу мира, – говорит Пейдж. – Летом перед поступлением в магистратуру.

– Да ну ее, эту магистратуру, – бормочу я.

– Ты что, собираешься начать до колледжа? – удивляется Пейдж. – А как же распределение? А практика?

– Нет-нет, я вообще не собираюсь работать в Корпусе мира. Слишком много хаки.

– У них отделения по всему миру, – говорит Питер Ангер. – Можно подобрать себе любое задание.

Во мне просыпается боевой настрой. Они могут назвать любую причину или образовательную цель – я тут же найду что возразить. То, что Корпус мира основали году в шестьдесят втором, еще не значит, что я должна в него вступить, правильно? Я только вчера отказалась от мобильной связи. Первые шаги.

– Я просто хотела сказать, что мне плевать на магистратуру. Обычное высшее образование для меня и так достаточно высоко.

Ивонн Гарсиа похлопывает меня по руке:

– Конечно. Некоторые живут и без всякой магистратуры.

«Некоторые» она произносит таким тоном, будто я только что приговорила себя к работе на конвейере по упаковке пончиков. Мне это кажется забавным, потому что хотя у Ивонн сплошные пятерки, она одна из самых тупых девочек, кого я знаю.

Я слышу, как меня через весь двор зовет вторая моя подруга, Кардин Фрэмптон. Мне становится неловко. Кардин из тех, кто вечно притягивает к себе внимание. А мне это сейчас ни к чему.

– Мэллори!

Маневрируя между каменными скамьями, которые подарили школе выпускники разных лет, она идет к нам. Мальчики за нашим столиком резко замолкают, наверняка представляя себе, как она движется словно в замедленной съемке – возможно, даже в купальнике.

– Слушай, я тебе писала, у меня пальцы чуть не отсохли, а в ответ тишина.

– Знаю, – отвечаю я.

– А поподробнее можно?

– Да.

Она усаживается рядом со мной и наклоняется совсем близко – так, что мы почти соприкасаемся головами. Питер Ангер сидит с открытым ртом – скорее всего, внутренне облизываясь.

– Ну, – говорит Кардин, – вываливай.

– Потом. Мы тут обсуждаем Корпус мира, – я обвожу рукой сидящую за столиком группу. – Такая жаркая дискуссия.

Кардин как будто только сейчас обнаруживает, что мы с ней не одни:

– О, привет, ребята! Классная рубашка, Питер.

– Спасибо! – писклявым голосом отвечает Питер. Он сам маленький, голос у него высокий, и свое прозвище Острый Перец он получил задолго до того, как я перешла в эту школу. – Э-э, думаю, Корпус мира мы уже обсудили. Может быть, теперь Мэллори развеет слухи о Джереми. Или ты действительно кинула его ноутбук в унитаз из-за того, что он сменил пароль безопасности и не сказал тебе?

Сердце уходит в пятки. Повезло Звездам – хорошая тема для обсуждения между умными разговорами. Неужели нельзя оставить человека в покое и дать ему доесть яблоко!

– Нет. Он поменял домашнюю страницу в Интернете. Придурок.

Они смеются слегка нервным смехом, вроде как не сомневаясь, что я шучу, но не до конца. Учитывая их зависимость от телефонов, всяких электронных таблиц и электронных книг, упоминание моей винтажной кампании они сочли бы более кощунственным, чем выпады против магистратуры.

Кардин пожимает мне руку.

– Ну, что бы между вами ни произошло, тебе сейчас точно тяжко.

– Верно, а потому, – произносит Пейдж, медленно и со значением, – нам не обязательно обсуждать это сейчас.

Обожаю Пейдж. И Кардин тоже, хотя это она начала дурацкие расспросы.

Ивонн дружески сжимает мне локоть:

– Просто знай, что мы не верим слухам. Какой дурак станет взламывать чужой аккаунт? Это же подло. Разве что там было… – она поглаживает мне локоть круговыми движениями, – что-то очень интересное?

– Да так, любительское видео наших постельных сцен. – Я отдергиваю руку. Кто решил, что подержать за локоток – это сочувствующий жест?

Ивонн открывает рот от изумления, потом начинает хихикать:

– Ты ведь шутишь, да?

– Конечно шутит, – отвечает за меня Пейдж, похлопывая Ивонн по руке. – Кстати, ты подаешь заявку, чтобы выступить на выпускном с речью?

Кардин вскакивает с места:

– Меня не волнует, что там у вас произошло. Но Джереми и правда придурок, а ты заслуживаешь счастья. Напишешь мне потом?

– Ага. – Не могу же я этим людям рассказать о своем уходе в винтаж. – Конечно.

– Мне надо еще успеть до звонка купить диетическую колу. Пока, девчонки!

– До свидания, – пищит Питер.

Пока Кардин удаляется, все молчат. Парни наслаждаются зрелищем так же, как до этого при ее приближении. А затем все пронзительные взгляды Звезд устремляются ко мне. Как будто я экзамен, который они пытаются сдать на «отлично». Как мне не хватает тишины. Джереми обычно заглатывал еду так быстро, что первые пять минут обеда считал «мигом молчания». Погодите. Он наверняка и сейчас быстро ест. Просто меня нет рядом.

Я встаю и кидаю недоеденное яблоко в урну. На языке так и вертятся едкие замечания: еще чуть-чуть – и начну их выплевывать. А еще я злюсь на себя за то, что позволила Звездам меня разозлить. Они наконец добрались до сути, и она намного лучше, чем я говорю другим. Вообще любопытство не порок – история ведь и правда интересная. И с каждым разом, как я ее слышу, она становится все интереснее. Я не сомневаюсь: к тому моменту, как я выполню все пункты из списка, вся школа будет думать, что я променяла Джереми на лапчатоногого тролля со способностью к телепатии. И с другими сверхспособностями.

Список. Вот о чем я должна думать, а не о каких-то там слухах и симпатичном бывшем бойфренде, который сидит в другом конце двора, потягивая газировку. Мне пора заняться делом, сосредоточиться на чем-то, доказать сестре (и самой себе), что я действительно могу полностью уйти в винтаж.

Надо подумать о группе поддержки. Если организовывать в этой школе группу поддержки, без поддержки Звезд мне не обойтись.

– Ладно. Сменим тему. – Я кладу обе руки на стол в надежде, что это создаст доверительную атмосферу. – Я знаю, что на вас можно положиться. У меня есть идея, как повысить сплоченность в нашем коллективе.

– Мне показалось, Корпус мира тебя не сильно заинтересовал, – сказал Питер.

– Ты прав. А вот что в действительности поддерживает командный дух, так это организованная поддержка наших спортсменов. Нам нужна своя группа поддержки.

– Группа поддержки? – с сомнением произносит Пейдж. – Но это же так… архаично.

– Точно! – Я тычу в нее пальцем. – Считай, что это социологический эксперимент.

– Один ноль в твою пользу, – отвечает Пейдж.

– Ну и как… мне ее организовать? – спрашиваю я.

– Ты хочешь организовать группу поддержки? – переспрашивает Питер.

Вроде умные детишки, а так тормозят.

– Ну, я бы с удовольствием вступила в уже имеющуюся, но ее нет.

– Зато у нас есть закрытый ученический клуб, – начинает перечислять Ивонн, – и благородное сообщество, и студенческий совет, и духоподъемная неделя, и…

– …студенческий совет – знаем-знаем. Поддержки от них мало, – возражаю я.

Питер откидывается на спинку стула.

– Спроси Оливера – он член студенческого совета. Он точно знает. Эй, Оливер! – кричит он через весь двор. Сидящие за столиками оборачиваются. В том числе за столиком Оливера. И за столиком Джереми тоже. – Иди сюда. У Мэллори к тебе вопрос!

Хорошо бы сейчас провалиться сквозь землю. Оливер скользит между столиками. Остальные ученики уже потеряли интерес к происходящему. Я сосредоточенно разглядываю папку в руках Пейдж – грязно-красного цвета, с двумя отделениями, – прекрасно осознавая, что Джереми продолжает на меня смотреть, потому что точно знаю, как ощущается его взгляд.

– Ну? – спрашивает Оливер Питера.

– Мэллори хочет узнать, как организовать студенческий клуб. Ты же знаешь?

Я искоса поглядываю на Оливера. Он оборачивается к своему столику с тоскливым выражением лица, всем своим видом давая понять, что с нами он только теряет время:

– Не совсем. Но в ученическом справочнике все написано.

– Отлично, я загляну в справочник.

Говоря это, я обращаюсь к папке Пейдж – куда более приятному собеседнику, нежели двоюродный брат Джереми. Представляю, какой ахинеи Джереми ему наговорил про меня. Точнее, не представляю. Мне ведь наплевать. Оливер меня совсем не знает, так что пусть стоит тут со скучающим и осуждающим видом сколько ему угодно.

Оливер кладет руку на папку Пейдж – так, что я вынуждена поднять глаза. Взгляд у Оливера по-прежнему безразличный, но теперь направлен прямо на меня.

– Если хочешь создать новый студенческий клуб, тебе надо подать заявку в студенческий совет, а именно его президенту.

– Прекрасно. – Так, замечательно, он решил мне помочь. Раз уж не получается провалиться сквозь землю, может, удастся хотя бы стать невидимой. Все смотрят на нас. Они тоже отдают себе отчет в том, что Оливер – двоюродный брат Джереми? И думают, что я решила создать идиотскую группу поддержки только потому, что разругалась с бойфрендом?

Ну ладно, отчасти действительно поэтому.

Оливер уже достал телефон и нашел ссылку на ученический справочник:

– Вот, нашел в электронном виде. Тебе переслать ссылку?

– Нет, спасибо, я… я поищу на сайте. – Ага, или откопаю в старинных скрижалях нашей школы.

– Сегодня играете? – вклинивается Питер.

– Да, придешь? – откликается Оливер.

– В обычной форме или в спандексе?

Городская баскетбольная лига. Команда Оливера выглядит как рок-группа Мötley Crue из восьмидесятых: шевелюра и высокие винтажные кеды. Не думаю, что они играют ради победы – скорее ради шоу, и мне это нравится. Джереми с ними ни за что не станет играть. Ему это кажется стремным.

– Я нашел неоновые подтяжки, – говорит Оливер. – Конечно, играем в спандексе.

Все за столиком смеются. Оливер уже собирается уходить, но вдруг останавливается, наклоняется над моим стулом, дышит прямо мне в ухо.

– Обращайся, если понадобится помощь с группой поддержки. – И, подмигнув, добавляет: – Мы ведь почти одна семья, правда?

Серьезно, сразу после нашего с Джереми расставания? Неужели он так безжалостно издевается надо мной, еще и перед друзьями? Ярость, которую, как мне казалось, я смогла приручить, вырывается наружу.

– Заткнись, – шепотом отвечаю я.

Самонадеянность на его лице сменяется смущением:

– Я имел в виду другое… я правда могу помочь. Поскольку ты девушка Джереми…

Заметив мой стальной взгляд, он замолкает. Хотя мы говорим совсем тихо, я уверена, что все присутствующие нас внимательно слушают. Если на Джереми я раньше не собиралась нападать, то Оливер – совершенно другое дело.

– Ты подонок, Оливер. Такой же, как и твой брат.

Надеюсь, эта выходка взорвет Friendspace.

Глава 6

Почему Джинни такая здоровая:

1. Она выступает за сборную США.

2. Она без конца смотрит документальные фильмы и читает умные статьи.

3. Она искренне полюбила бабушкин сад и унаследовала от нее способность к цветоводству.

4. А главная причина? Думаю, в отличие от меня, она твердо придерживается принципов здорового питания. Я же – только наполовину, а в остальное время с удовольствием макаю шоколадное печенье в горячий шоколад. Она идет до конца – а я в лучшем случае прохожу промежуточный этап. И эта формула наших взаимоотношений применима, пожалуй, и ко всем остальным сферам жизни.

Вечером Джинни готовит семейный ужин – мясную запеканку по рецепту из бабушкиной старой поваренной книги. Точнее, так: Джинни пытается приготовить запеканку по старинному рецепту, но белый рис заменяет на бурый, а мясной фарш – на соевую котлету. Получается нечто жесткое и плохо поддающееся пережевыванию, хорошо хоть вкус можно скрасить кетчупом. Но несмотря на то что Джинни сделала все возможное, чтобы «озеленить» вкуснейшее традиционное блюдо, она старалась. Она всегда старается.

Мама сегодня в обществе книголюбов, а папа позвонил и сказал, что идет показывать очередной дом, так что мы с Джинни ужинаем вдвоем. Она барабанит пальцами по столу.

– Я понимаю, звучит как жалобы сварливой домохозяйки, но я тут старалась, готовила, а они даже не соизволили прийти домой на ужин.

– При том что мама сама постоянно переживает, что мы не едим все вместе за столом, как нормальная семья.

– Точно. В этом-то и проблема. – Лицо ее вдруг озаряется радостью. – Послушай, давай сходим к бабушке и угостим ее. В качестве поздравления с новосельем. Захватим с собой ее альбом, который ты нашла, устроим вечер воспоминаний. Как в старом добром фильме.

– Папа сказал, она не хочет, чтобы ее навещали, пока она не обустроится.

– Для обустройства мясная запеканка подойдет как нельзя лучше, – заявляет Джинни.

И она права. Жаль, в запеканке совсем нет мяса.

Я переодеваюсь. Лучше снять бабушкино платье – вдруг она захочет забрать его обратно, хотя вероятность и минимальна.

Полчаса спустя мы стоим у рецепции роскошного пятизвездочного пансионата для пожилых с видом на Диснейленд. В брошюрах заявлены теннисные корты, бассейны, конюшни, сцена для общественных представлений, большой сад, полностью меблированные квартиры. У бабушки с дедушкой дела всегда шли неплохо – но чтобы переехать в такое место? Это же стоит огромных денег. Наверняка здесь не обошлось без финансовой помощи дяди Родни.

Джинни торжественно водружает одноразовый пластиковый контейнер на стойку, прямо рядом с композицией из свежесрезанных цветов. Как-то раз мне довелось посетить дом престарелых вместе с Джереми и его молодежной церковной группой – там пахло разложением и одиночеством. Здесь же в воздухе стоит нежный персиковый аромат от свечей, звучит приятная фоновая музыка, несколько пожилых, но совсем не ветхих мужчин смотрят футбол на огромном плоском экране. Серьезно, я бы хоть сейчас сюда переехала. Это ведь винтажно, правда?

– Здравствуйте, в какой комнате проживает Вивьен Брэдшоу? – спрашивает Джинни.

– Мы не предоставляем такую информацию без согласия резидентов.

– Мы ее внучки. – Я потихоньку кладу на стойку бабушкин школьный альбом. Потрескавшийся кожаный переплет резко контрастирует со всей обстановкой этого сияющего дворца.

Женщина что-то набирает на компьютере.

– В ее файле нет списка одобренных гостей.

– Конечно, она только что сюда переехала, – говорит Джинни. – Наверное, еще не успела составить список.

– Переезжая сюда, каждый заполняет подробную анкету. И она заполнила. – Женщина виновато улыбается. – Попробую позвонить ей. Подождите, пожалуйста.

Пока женщина набирает номер, Джинни нетерпеливо барабанит пальцами по стойке.

– Не отвечает. Наверное, чем-то занята.

– Ладно, тогда подскажите нам, пожалуйста, где она живет, мы оставим ей угощение.

– Вы можете попробовать позвонить ей на мобильный телефон, но разглашать адрес я не имею права.

Джинни выуживает из кармана свой мобильник:

– Совсем сел. Ты знаешь бабушкин номер?

– Он у меня в телефоне.

Я засовываю руку в карман, и тут мы с Джинни вспоминаем, что мой телефон, как и прочие устройства, остался дома. Джинни молча хватает контейнер с запеканкой и устремляется к двери.

Я тороплюсь за ней.

– Послушай! Я не виновата! – кричу я.

– Забудь, – отвечает Джинни. – То, что ты ходишь без телефона, просто цветочки по сравнению с тем, что бабушка запретила нам приходить к ней в гости.

– Ничего она не запретила. – Я бегу по садовой дорожке, крепко прижимая к груди бабушкин альбом. – Папа сказал… ей нужно время… чтобы освоиться.

Джинни останавливается подождать меня. Ростом она уже меня обогнала, к тому же она одна из лучших футболисток нашего штата, поэтому иногда забывает, что некоторые люди, нормальные люди, могут запыхаться, если съедят полпротивня запеканки из имитации мяса, а потом пробегут кросс по необъятной территории дома престарелых. Свет от расположенных неподалеку теннисных кортов бросает косую тень на лицо сестры.

– Просто мне кажется, нашей семье пойдет на пользу, если мы будем больше времени проводить вместе. Особенно это касается мамы с папой.

Зачем так драматизировать? Пропустить один ужин, приготовленный из соевого мяса, еще не значит разрушить семью.

– Вот поэтому мы и возвращаемся к старым добрым временам. Когда все было проще. – Я медленно выдыхаю. – К семейным ценностям.

– Звучит как социальная реклама каких-нибудь жестких консерваторов.

– Спасибо.

– Сорок-ноль! – доносится с корта. Мы с Джинни оборачиваемся и смотрим через зеленую сетку.

Одна из играющих подает. Вторая инстинктивно поднимает ракетку, как будто прикрываясь. Мячик ударяется о корт рядом с ней.

– Прости, Линда! В следующий раз приму.

– Бабушка? – шепчет Джинни.

– Я буду счастлива, если ты отобьешь хотя бы одну подачу! Попробуй еще. – Линда вертит ракетку в руке.

– Бабушка! – Джинни энергично машет теннисисткам. – Привет, бабушка! Мы принесли тебе мясную запеканку!

– Принесли запеканку? Ты решила так привлечь ее внимание? – удивляюсь я.

– Заткнись!

Бабушка трусцой подбегает к забору из сетки и всматривается в наши лица. На ней классическая тенниска и короткая юбка, из-под которой видны мускулистые ноги. Из-за дурацкой повязки на голове бабушкины короткие светлые волосы топорщатся больше обычного.

– Девочки? Что вы тут делаете? Сейчас закончу матч и поговорим.

– Не беспокойся, – говорит Линда, дотрагиваясь до бабушки ракеткой. – Учитывая текущий счет, можно с уверенностью сказать, что победа за мной.

Бабушка бросает на нее вызывающий взгляд:

– Отыграюсь! Вот только возьму урок.

– Урок, Вивьен? Уроки. Множество уроков. – Линда смеется и медленно направляется к кулеру.

– Вот тебе урок. – Бабушка показывает язык Линде вслед. Джинни хихикает. – Пойдемте, девочки. Раз уж вы тут, я покажу вам наши пенаты.

Замедляя шаг, бабушка бредет мимо клуба к своему клубному дому, где у нее квартира на седьмом этаже. Гостиная выглядит как на страницах рекламных буклетов, которые нам показывал папа: новая мебель, лаконичный декор, нейтральные цвета. Бабушкин прежний офис был выполнен в горчичных и фиолетовых тонах с целой радугой акцентов и деталей. Бабушка – яркий человек. Все эти оттенки бежевого – полное фиаско. Единственный знакомый нам предмет – швейная машинка, установленная на кухонном столе. Бабушка переодевается в бархатный спортивный костюм со стразами – явно подарок нашей мамы. Положив себе в тарелку немного еды из контейнера, бабушка устраивается на люксовом диванчике.

– Значит, вы принесли мне мясную запеканку.

– Соевую.

– Соевую запеканку. Еще лучше. – Бабушка похлопывает по дивану рядом с собой. – С чего вдруг такая честь?

– Почему нас нет в списке? – спрашивает Джинни. – Ты сердишься, что мы пришли?

– Вовсе нет, – отвечает бабушка, поджав губы. – Я говорила вашему отцу – мне просто хотелось спокойно тут обустроиться, но теперь я обжилась, вы пришли в гости, все замечательно.

Джинни такое объяснение вполне устраивает. Она сворачивается калачиком у бабушки под боком. Я не так расстроилась, как сестра, из-за последних изменений в жизни бабушки. Это бабушкино личное дело. Зато я присутствовала при разговоре бабушки с папой, когда они обсуждали, что делать с вещами, и мне показалось, что ей совершенно безразлично, что станет с ее барахлом.

Не знаю, может, и семья стала для нее чем-то вроде лишнего барахла.

– Мэллори нашла твой школьный альбом, – говорит Джинни. – И теперь нам не терпится послушать истории о старых добрых временах.

Я протягиваю бабушке альбом, который таскаю с собой в качестве библии шестьдесят второго года. Бабушка округляет глаза:

– Я уже много лет в него не заглядывала.

Она перелистывает страницы. Я так рада, что дождалась возможности заглянуть в альбом вместе с ней. Мы словно возвращаемся в ее прошлое. На тисненой обложке выгравировано «ШКОЛА ТУЛАРЕ, 1962», рядом – золотистый индеец с томагавком. Бабушка открывает последнюю страницу и читает подписи:

– «Красивые ножки», Билл Кулвер. О, это был бедовый парень.

– Покажи его на фотографии, – просит Джинни. – Откуда он узнал, какие у тебя ножки?

– Наверняка он написал это всем девочкам, – жеманно отвечает бабушка.

– А я бы сначала посмотрела те страницы, где есть ты, – говорю я.

Бабушка находит себя на фотографии всего класса. Все девочки в черных платьях с бисером. Бабушкины веснушки сияют даже на черно-белом снимке. Она очаровательна, хотя высокая копна начесанных волос выглядит настолько нелепо, что мне на ум приходит выражение «воронье гнездо». Эта прическа совсем не похожа на привлекательные локоны, какие обычно показывают по телевизору, когда речь идет о моде шестидесятых, а на бабушкиных упругих кудряшках смотрится просто ужасно.

– А что с волосами? – спрашивает Джинни. – Мэллори, я не позволю тебе так издеваться над собой и окружающей средой.

– Это называется «начес», – поясняет бабушка. – Такая была мода. Мама делала мне эту прическу чуть ли не каждый день. После окончания школы я отрастила волосы и носила их распущенными. – Бабушка перелистывает страницу. Здесь она в красном джемпере с золотистой отделкой и вышитыми буквами «ГП». – Группа поддержки. Я баллотировалась в секретари, еле решилась. Тут мы на параде автомобилей по случаю окончания школы.

На следующей странице мы видим маленький фургончик, украшенный гофрированной бумагой и шариками. Девочки из группы поддержки, все в джемперах и длинных юбках. В руках они держат табличку с надписью «СРАЗИТЕ ЭТИХ РЫЦАРЕЙ!».

Я провожу пальцем по глянцевой странице. Как только у меня появится своя группа поддержки, первым делом проведу парад. И сошью выпускное платье. Обе задачи кажутся такими далекими и труднодостижимыми, что я начинаю думать: лучше бы в бабушкином списке были пункты «Приобрести аквариум с золотой рыбкой» и «Съесть большой банановый сплит».

Но сдаваться я не собираюсь. Этот альбом лишь добавил мне решимости. Альбом и постоянные подколы со стороны Джинни.

– Судя по вашей машине, на ее украшение ушло немало сил, бабушка, – говорит она. – Представляю, сколько времени у тебя отнимала группа поддержки.

– Это было так увлекательно! На параде мы заняли второе место, – вспоминает бабушка. – Хотя я по-прежнему думаю, что мы были лучше. А вот танцы…

Новая страница – и вот бабушка уже в белоснежном платье. Под руку ее ведет молодой человек: очки в черной оправе, элегантный костюм и лучезарная улыбка.

– Я и не знала, что ты была королевой выпускного бала, – вскидывает брови Джинни.

– А я и не была королевой. Я была принцессой.

– А кто этот мальчик? – спрашиваю я. – Ты его хорошо знала?

– Неплохо. – Бабушка поджимает губы. – Как-никак мы с ним встречались.

– Клайд Уолтерс, – читает Джинни. – Очки идиотские, а так парень классный.

– Вы с ним встречались? – я заговорщицки подталкиваю бабушку локтем. – Он и был твоим другом сердца?

– О-о! – Джинни тычет в лицо несчастного юноши. – Друг сердца! У бабушки был друг сердца!

Бабушка долго разглядывает фотографию:

– Да, он был моим избранником. Я почти год носила его кольцо. Мой первый парень.

Наверное, кольцо на цепочке, которое сейчас висит у меня на шее, это его подарок. Меня так и подмывает достать его из-под футболки, спросить бабушку, правда ли это кольцо от Клайда и не хочется ли ей сохранить такой сувенир на память. Но у меня нет ни малейшего желания отдавать бабушке кольцо, особенно сейчас, когда меня связывает с ее прошлым нечто столь конкретное и осязаемое. Вот выполню все пункты из списка, тогда и верну колечко. Прошло уже больше пятидесяти лет, вряд ли оно ей так уж нужно.

– И что с ним стало? – спрашиваю я.

– Ничего. Мы просто встречались. А потом расстались.

– Это было болезненное расставание? – уточняет Джинни.

Бабушка пожимает плечами:

– Разве расставания бывают безболезненными?

Она права.

– По окончании школы он переехал из Калифорнии. А я осталась.

– Для тебя это стало трагедией? – спрашивает Джинни. Я рада ее настойчивости. Я бы никогда не осмелилась спросить, а узнать ужасно хочется.

– Можно и так сказать. – Бабушка замолкает, а потом продолжает: – Но в конце концов я это пережила. У нас с ним не было какого-то бурного романа, девочки. То ли дело с вашим дедушкой – вот он был да…

Из черно-белых обрывков я пытаюсь воссоздать живую действительность, из плоти и крови. Как выглядела бабушкина комната? Как обычно начиналось ее утро? Чем они с друзьями занимались после школы? Чего она боялась? И кем мечтала стать, когда вырастет?

Потому что бабушка жила полной жизнью. В конце шестидесятых она примкнула к хиппи в Сан-Франциско, на демонстрации за мир в Беркли познакомилась с дедушкой, а уже через две недели они поженились. В семидесятые бабушка была активисткой – выступала за права женщин, за экологию, за распространение грамотности, а потом основала свою собственную некоммерческую организацию для помощи детям с опасными заболеваниями во всем мире. Дедушка ушел с должности в банке, чтобы помогать бабушке. Ему нравилось ее поддразнивать и называть боссом. А она и была боссом. Для сотни человек.

Несколько лет назад бабушке присудили Калифорнийскую премию за жизненные достижения. Нам пришлось нарядиться в платья и костюмы, мы сидели и жевали жесткую куриную грудку, а на экране демонстрировали фильм о бабушкиных достижениях. Помню, я тогда взглянула на маму, сидевшую напротив – она поправляла платье и что-то набирала в телефоне. Все-таки мама… так не похожа на свою свекровь.

Мне приходит в голову, что когда бабушке было столько лет, сколько мне сейчас, она была обычной девчонкой со скромным списком желаний и большими мечтами.

– А где твой альбом из выпускного класса? – спрашиваю я.

– У меня его никогда не было. – Бабушка захлопывает альбом и кладет его мне на колени. – Ну довольно. Мэллори, можешь засунуть его в остальной мусор, который вы у меня выгребли. – Бабушка встает и идет на кухню. – Пожалуй, положу себе добавки. С чем, говорите, ее лучше есть?

– С кетчупом, – бормочу я.

Бабушка с Джинни пускаются в долгую дискуссию об органических заправках и вреде переработанного сахара. Я чувствую себя хрящиком из мясной запеканки, который швырнули под стол собаке. Хотя Джинни и ценный помощник, сейчас бабушка нужна мне в полное распоряжение, если я хочу найти то, что ищу. Когда они переходят к обсуждению пользы патоки, я дергаю бабушку за рукав:

– Простите, что перебила. Бабушка, мне надо научиться шить.

– Хм, понятно… Это вам в школе задали?

– Типа того.

– А вот и нет. – Джинни мотает головой. – Это для списка.

Я делаю ей страшные глаза. Она отвечает мне мрачным взглядом.

– И ты… просишь меня о помощи? – спрашивает бабушка.

– Да, я хочу сшить себе платье для бала, – отвечаю я. – Надеюсь, ты покажешь мне, как это делается.

Не помню, говорила ли я, но моя бабушка, помимо всего прочего, еще и швея-мастерица и шьет стилизованные костюмы просто так, для себя. Первые десять лет нашей с Джинни жизни бабушка каждый год шила нам платья к Пасхе. Серьезно, Звезды умерли бы от зависти, если бы прочитали резюме этой женщины.

– С радостью помогу. – Бабушка открывает шкатулку, стоящую рядом со швейной машинкой, и перебирает образцы тканей. – Не знаю, какой тебе нравится фасон, но есть один сайт, там можно найти копии всех платьев с церемоний вручения «Оскара».

– О, тут такое дело… – начинаю я. – У меня сейчас что-то вроде винтажного бунта.

Джинни откашливается:

– Давай я скажу.

Надо было подождать, пока она выйдет в туалет, а потом уже заводить этот разговор. Джинни всегда перебарщивает с пафосом.

– Поэтому мне бы хотелось что-нибудь в духе ранних шестидесятых. Той поры, когда ты училась в старших классах. Вот я и решила заглянуть в твой школьный альбом. Почерпнуть идеи.

– Правда? – Бабушка перестает перебирать образцы и нацепляет очки для чтения. – Может, лучше что-нибудь облегающее? Уверена, Джереми понравится более сексуальный образ.

– Но Джереми не… – начинает Джинни.

– …не оценит откровенное секси, – перебиваю я ее. Бабушке не обязательно знать о Джереми. Понимаете, было бы замечательно, если бы кто-нибудь в моей жизни не был в курсе всех моих дел, и не воображал, будто в курсе всего, и не знал, насколько все запутано. По крайней мере, когда я приезжаю к бабушке, мне бы хотелось видеть свою жизнь цельной и слаженной. – Платье в винтажном стиле ему вполне понравится. И ты ведь мне поможешь? Пожалуйста!

Бабушка подходит ко мне и крепко обнимает. Аромат ее жасминовых духов ощущается как никогда ярко. Даже в этом новом пространстве со скучной мебелью и бежевыми «больничными» стенами бабушка пахнет как привычная любимая бабушка.

– Разумеется. Я внесу тебя в график, – смеется она. – Сразу после тенниса.

Во вторник в школе снова перешептывание и вопросительные взгляды; очередной обед – на этот раз с Джинни на летней сцене. Мы обсуждаем, с какой стороны лучше подступиться к списку: для Джинни это рецепты, а я подбираю парней, которые подходят на роль потенциальных бойфрендов. Она так яростно протестует против этой идеи, что я решаю проводить свои изыскания втайне. А когда она не видит, буду подкидывать ей бомбы в виде парней.

После школы я удаляюсь в свою комнату штудировать найденные в гараже энциклопедии. Им уже лет двадцать, поэтому многое устарело. К счастью, история не меняется. На букву «Ш» нахожу шестидесятые, пролистываю информацию про движение хиппи в надежде уловить дух более ранних, более невинных лет десятилетия: всякие бой-бэнды в узких галстучках и Жаклин Кеннеди в шляпке-таблетке. Вот еще одна проблема нашего века – никто не носит модные шляпки.

В дверь стучат.

– Мэллори? – слышится мамин голос. – Можно тебя на минутку?

Бабушкины фотографии так и лежат на полу длинной вереницей с воскресенья. Вместо того чтобы быстро сложить их обратно в шкатулку, я накидываю сверху покрывало. Не хочу, чтобы мама увидела тут повод поговорить с бабушкой об очередном этапе в ее жизни. Я знаю, мама сделает все, чтобы подчеркнуть значительность момента. Все эти слезливые крупные планы с текущей по щеке слезой. Сейчас моя комната/жизнь – это полный хаос, и ее притворная эмпатия тут не поможет.

– Да?

– Джинни сказала, что вы с Джереми расстались. Я подумала, что она шутит, решила заглянуть в Friendspace и обнаружила, что ты меня заблокировала. Что происходит?

Я прислоняюсь лбом к двери. Джинни ее заблокировала. Хороший ход. Только зря она рассказала маме о моем разрыве с Джереми. Я не готова к неизбежному материнскому разговору по душам.

– Значит, Джинни тебе сказала. Вот и хорошо.

– Мне больно оттого, что ты мне ничего не сказала. Ты в порядке?

Я отпираю дверь, приоткрываю щелочку. Я люблю маму, честно, – но, пожалуйста, не сейчас. У нее привычка раздувать малейшую драму до масштабов катастрофы, а потом выворачивать все так, чтобы внимание сосредотачивалось на ней самой. Она будто так и ждет новостей о расставаниях, чтобы прочесть свою родительскую мораль.

– Нет, не в порядке. Но разговоры не помогут. К тому же у меня много домашки.

Мамино лицо скрыто тенью, свет из прихожей падает только на волосы. Но даже в полумраке я различаю решимость в ее взгляде. А это плохой знак.

– Я не позволю тебе оттолкнуть меня. Ты переживаешь кризис, а я твоя мать. Моя обязанность – помочь тебе.

На самом деле ее главная «обязанность» – постоянно лезть в мои дела. Тут ей нет равных.

– Какая здесь может быть помощь? Что случилось, того уже не изменишь.

– Знаешь, что тебе нужно? Сменить обстановку. Куда-нибудь сходить, отвлечься.

– Настроения нет. Хочется просто сидеть в своей комнате и…

– …и дуться. И поэтому мы отправимся в самое веселое место на Земле.

– Нет! – Я пытаюсь захлопнуть дверь, но мама успевает вставить в щель ногу. Если у нее появился план действий, сопротивляться бесполезно. Я поднимаю руки в знак того, что сдаюсь. – Ладно. Пойду надену уши Микки-Мауса.

Глава 7

Любимые аттракционы семьи Брэдшоу в Диснейленде:

1. «Космическая гора»: ЛУЧШИЕ АМЕРИКАНСКИЕ ГОРКИ В ПАРКЕ, особенно на Хэллоуин, с этим чудовищем.

2. «Гора Всплеск»: кроме тех случаев, когда мама, не подумав, надевает белую футболку, которая тут же промокает, и все мужики пялятся на нее. В результате мама покупает новую футболку и потом отдает ее Джинни или мне, хотя:

а) сувенирные футболки жутко дорогие;

б) после мамы футболка всегда вытянутая.

3. Детский бар «Тики»: здешний сорбет Dole Whip – верх наслаждения, причем его можно смело отнести к здоровым десертам благодаря ананасу – редкое сочетание вкусного с полезным.

4. «Чайные чашки»: если тебе не нравятся «Чайные чашки», значит, ты ничего не понимаешь в жизни.

5. «Маленький мир»: но только летом. Самый кондиционируемый аттракцион в парке. Папа выдает нам оранжевые беруши, и мы на пятнадцать минут окунаемся в прохладу.

Еще одно преимущество родства с богатым дядей Родни, у которого куча денег, но мало времени на семью, заключается в том, что на каждое Рождество он дарит нам один и тот же подарок: годовой абонемент в Диснейленд. Когда мы жили в Рино, мы всей семьей совершали ежегодные паломничества в мамину Мекку. Теперь же, живя по соседству с Диснейлендом, мы бываем там по меньшей мере раз в месяц. И да, мы все одеваемся в диснеевские футболки, нацепляем диснеевские значки и берем дурацкие поясные сумки с героями. Слишком много Микки не бывает.

Дождавшись, когда мы с Джинни уплывем на достаточное расстояние от родителей в Путешествии по джунглям, я вызываю ее на серьезный разговор.

– Поверить не могу, что ты рассказала маме о Джереми.

– Уже пять дней прошло.

– Да мы только вчера с ним расстались!

– Официально да. Ты бы меня поблагодарила, что я заблокировала ее в Friendspace. Ей лучше не видеть, каким недружественным может быть это «пространство для друзей».

– Все так плохо?

– Посты на твоей страничке постепенно иссякают, но вы с Джереми по-прежнему в топе новостей. – Джинни жует батончик из органической гранолы. Ее рюкзачок набит продуктами для здорового перекуса. – Сейчас это скорее страница Фанатов спасения Джереми.

– Спасения от чего?

– От мирового зла. Или от тебя. Что практически одно и то же. Крокодил. – Джинни выпячивает подбородок в сторону грозного механического крокодила. У нас есть своя песня, где мы перечисляем по порядку всех животных, которых встречаем на пути во время Путешествия по джунглям.

– Бенгальский тигр, – подхватываю я.

– Танцующая кобра! – Джинни высовывает руку из лодки и начинает оживленно махать. Двое туристов, плывущих перед нами, радостно фотографируют кобру. Заодно делаем доброе дело – подсказываем людям, когда снимать.

Не хочется признавать, но мама права. Находясь в Диснейленде, невозможно продолжать дуться.

Джинни снова садится на место.

– Если хочешь, я удалю твою страницу.

Так, наверное, разумнее всего. Стереть все будто с доски, как я сделала с айподом. Только вот… у меня там больше шестисот друзей, и с некоторыми, например с приятелями из Рино, я общаюсь исключительно во Friendspace. А все эти фотографии – кажется, я их нигде не сохраняла. А еще мы с Джинни играем онлайн в «Скрэббл» – не могу же я позволить ей выиграть после двух месяцев борьбы. Тогда придется играть вживую, а я даже не знаю, где у мамы спрятаны все настольные игры.

Стоп, в этом, кажется, и был смысл эксперимента. Но что, если… наступит конец света, а информация, как его избежать, будет доступна лишь в Friendspace? Вот тогда я бы себе позволила сделать исключение. Так что лучше иметь на всякий случай аккаунт, чтобы не тратить драгоценные минуты в-ожидании-конца-света на создание новой странички.

Все-таки надо мыслить практически.

– Позже удалю, – уклончиво отвечаю я. – Может, ты для начала проведешь ликвидационные мероприятия?

– Подожди секундочку, – перебивает меня Джинни.

– Слоны! – Я хлопаю в ладоши. Слоненок выпускает из хобота фонтанчик. Слониха Берта плещется в брызгах водопада.

– А теперь глупая шутка, – монотонным голосом произносит Джинни. И словно по заказу «гид» произносит:

– Берта моется под этим душем уже тридцать лет. Не верите – взгляните на ее глубокие морщины.

Мимо обезьян мы проплываем молча, а когда оказываемся внутри водопада, выслушиваем еще одну идиотскую шутку. Джинни толкает меня в бок.

– Ты меня отвлекла со своими слонами. Я хотела сказать, разве подговорить другого приобщиться к Сетевому Злу – это не то же самое, что воспользоваться злом самостоятельно?

– Еще слоны! – показываю я пальцем.

Мама высовывается между двумя ошарашенными французскими туристами впереди нас:

– Что за зло? Джереми? Вы говорите о Джереми? – У нашей мамы поразительная способность подхватывать разговор с одной недослышанной фразы. – И что он такого злого натворил?

– Ничего! – кричу я в ответ и одновременно слышу голос Джинни:

– Он придурился над Мэллори!

– Придурился?

Все больше туристов оборачиваются и пялятся на нас. А Джинни продолжает как ни в чем не бывало, словно мы ведем беседу о погоде у себя на кухне:

– Или надурился. Его дурость не имеет границ.

– Это какие-то новые слова? Я их не знаю, – говорит мама.

– Поменяемся местами? – спрашивают туристы, сидящие между нами.

– Конечно, спасибо! Пересядем назад, Кевин. – Она хватает папу за руку и тащит его к нам, маневрируя между пассажирами. Гид вставляет заранее заготовленный комментарий:

– Мужчина! Да-да, вы, в футболке с Дональдом Даком, не упадите за борт. У этих гиппопотамов ужасно голодный вид.

Все радостно смеются, кроме нас, потому что гид откровенно тупой, как и наша мама, выбравшая столь неподходящий момент для выяснения подробностей. Папа продолжает слушать гида, а мама, подобравшись к нам с Джинни поближе, нетерпеливо расспрашивает:

– Так что вы говорили о Джереми?

– Слушай, мам, – говорю я. – Мы с Джереми… просто отдалились друг от друга.

Джинни фыркает.

– Значит, он тебя не бросал? – спрашивает мама.

Я скрещиваю руки на груди:

– А с чего ты решила, что Джереми меня бросил?

– Ничего я не решила, – спешит заверить мама. Она обожает Джереми. Она заказала ему через Интернет бейсболку «Балтимор Ориолс». «Ориолс» – самая скучная команда в Главной лиге. Видимо, намек на то, что даже при неважных стартовых позициях можно стать чемпионом.

– Я просто не понимаю, почему ты с ним порвала.

– А если бы он порвал со мной – это было бы нормально, да? – спрашиваю я.

Джинни тихонько присвистывает.

Мама поправляет футболку с Золушкой:

– Конечно же нет. Просто я знаю, как сильно он тебе нравится, и хочу, чтобы ты была счастлива. Он мальчик умный, целеустремленный и приятный, и…

– …и к тому же придурок и негодяй, – вставляет Джинни.

Как же я близка к тому, чтобы добавить «и к тому же изменил мне с девицей по имени BubbleYum». Но тогда мне пришлось бы посвящать маму в детали, а я уже не раз обжигалась о ее неуемную жажду новостей. В седьмом классе я рассказала ей о первом поцелуе с Кэмероном Стипплсом, а на следующий день застукала, как она обсуждает мой поцелуй с мамой Кэмерона. Она считает, что имеет право знать обо мне все только потому, что сорок часов промучилась, рожая меня без анестезии и стимуляции. Насколько проще была бы моя жизнь, согласись она тогда на эпидуралку.

– Селяне! – восклицаю я.

Мы проплываем деревню туземцев. Мимо нас проносятся дротики, мы еле уворачиваемся. Папа искренне хохочет над очередной отстойной шуткой нашего горе-гида, которую мы слышали сорок девять тысяч раз, а потом поворачивается к нам:

– Значит, твой бойфренд придурок. Я правильно расслышал?

– Папа, всему тропическому лесу не обязательно знать подробности моей личной жизни.

– Ты его бросила? – спрашивает папа.

– Спасибо! – говорю я. – Слышала, мам? Бросила ли я его.

– Ну, когда слышишь фразу «мы отдалились друг от друга», остается лишь строить предположения. Я этой формулой сама пользовалась, знаю, о чем говорю. Ты мне никогда ничего не рассказываешь.

– Я не был фанатом Джереми, – говорит папа. – Хитрые глаза.

Мама решительно кладет руку на бедро. Футболка на ней опять промокла, и я перехватываю взгляд француза, уставившегося на маму.

– Кевин, хитрые глаза?

Папа вскидывает брови.

– Избегает прямого взгляда. Как можно доверять парню, который никогда не смотрит в глаза?

– Мне он всегда смотрел в глаза, – возражает мама.

– Издеваешься? Да он просто на тебя заглядывался. Будь его воля, он наверняка встречался бы с вами обеими.

– Это смешно, – говорит мама.

Она права, действительно смешно, только не в том смысле. Они напрочь забыли, что речь идет о моем недавнем разрыве с бойфрендом и увлеклись какой-то своей любовной игрой. Мама хлопает папу по ноге. Он хватает ее за руку и привлекает к себе. Джинни незаметно пожимает мою ладонь, я отвечаю тем же. То, что мама на стороне Джереми, это понятно. А вот то, что папа шутит о моем расставании с парнем и тут же продолжает жить как ни в чем не бывало, почему-то ранит меня.

Бабушка говорит, что мои родители – наглядный пример того, что страсти делают с браком. Звучит романтично, но с ее стороны это вовсе не комплимент. Интересно, они всегда были такими? Кажется, в моем детстве они меньше ссорились, и в то же время я не помню, чтобы анализ личностного развития проводился так бурно и публично. Но опять же, возможно, моя память просто блокировала негативные моменты. Маленькая девочка в костюме Русалочки не сводит глаз с моих целующихся родителей. Целоваться всегда плохо, но особенно – когда ты уже старый, и особенно в парке аттракционов.

Вот и последний слон. Джинни открывает рот, копируя слова гида: «Многие думают, что этот парень пускает из хобота воду. Не волнуйтесь, это сопли». Джинни зевает и закрывает глаза. Родители наконец отрываются друг от друга, лодка причаливает.

– На Гору Всплеск? – предлагаю я.

Папа берет маму за руку и легонько выталкивает из лодки.

– Вы идите, девочки. А мы с мамой немного прогуляемся.

«Прогуляемся» значит «уединимся на катамаране как безбашенные подростки». Я-то знаю. Мы с Джереми так «прогуливались» на каждом аттракционе в этом парке.

Да, даже на «Винни-Пухе». Признаю. Я не гордая.

Мы с Джинни медленно шагаем в сторону центральной части парка. Краем глаза я замечаю, как мама целует папу в щеку, слышу ее слова:

– Долго оставаться я не могу. У меня сегодня полно работы.

– Завтра поработаешь, – отвечает папа, прихлопывая муху. – Никуда не денутся твои интернет-воришки.

Если папа любит свою работу, то мама свою ненавидит. Когда мы переезжали из Рино, она была счастлива уйти с должности продавца на полставки, чтобы «быть дома с девочками». На самом деле подразумевалось «с девочкой», а именно с Джинни, которую нужно было возить на бесконечные футбольные матчи и сборы. Меня, кстати, это совсем не задевает. Мне вполне хватает маминой любви и внимания: не представляю, как Джинни живет, зная, что мама в курсе абсолютно всех ее дел.

Однако стадия «мамы-полного-дня» продлилась недолго. Папа у нас с компьютерами не очень дружит, а его выручки от продажи домов и прибыли от антикварной лавки с трудом хватало на оплату счетов, и мама взяла на себя интернет-торговлю. Хотя она по-прежнему (слишком) включена в нашу жизнь, большую часть времени она теперь проводит за компьютером – редактирует сайт, отвечает на письма, размещает объявления на разных онлайн-аукционах. С тех пор как за дело взялась мама, продажи, особенно за границу, возросли. И все-таки это не ее. Она сама покупатель совсем другого типа – рыщет по распродажам, вырезает купоны и с удовольствием подкалывает мужа/фирму/мамочек других футболисток из команды Джинни, приобретающих что-либо за полную стоимость.

– Если я не поработаю сегодня, завтра придется выполнять двойной объем, – говорит мама. – А у нас неудачный месяц. Последние два складских помещения, которые ты купил, оказались никуда не годными.

Мимо нас проходит семья из тридцати человек, все в футболках с надписью «СЕМЕЙНЫЙ СБОР ГИБСОНОВ». Мама с папой застыли напротив Домика Тарзана на дереве. Джинни слегка подталкивает меня плечом и шепчет:

– Ну вот, началось.

– Большую часть денег я зарабатываю на других наших точках, – говорит папа. – А выражение «никуда не годный» предполагает полный провал.

Мама расстегивает клатч – она категорически против всяких дурацких «бананок» – и достает блеск для губ:

– Я уделяю этому бизнесу столько же времени, сколько и ты, но теперь он все больше напоминает авантюру. Опять же, когда ты активно продавал дома, мы были вдвое богаче, а работал ты вполовину меньше.

– И я был несчастлив! К тому же тебе прекрасно известно, как сейчас обстоят дела на рынке недвижимости.

Я не слышу обвинительных ноток в тоне отца, однако мама тут же занимает оборонительную позицию:

– Кевин, иногда приходится делать то, что тебе не нравится, так устроена жизнь. Вся эта купля-продажа старого хлама занимает слишком много времени, а ты мог бы…

– Хлама?! – вспыхивает папа.

– Ребята, пойдемте на Маленький мир? – предлагает Джинни. – Несколько заунывная музыка и хлопающие в ладоши куклы неплохо успокаивают нервы.

– Да, Кевин. – Мама гордо выпячивает подбородок. – Хлам.

Я плюхаюсь на ближайшую скамейку. Джинни называет эти ссоры «левыми принимающими» – такая же нулевая результативность.

– Разбуди меня, когда они закончат.

– Может, по банановому мороженому? – не сдается Джинни.

Склонившись над мамой, папа мягко, но настойчиво произносит:

– Это моя работа. А не хлам.

– Если на нем не заработать, то это самый настоящий хлам. Если бы у тебя был стабильный заработок, мы бы уже выплатили этот долг по кредитной карте, в который ты влез, хотя я тебя предупреждала, что там конские проценты…

– Но другие карты были нам недоступны, потому что ты тратишь все наши деньги на уцененные товары…

Джинни вскакивает и машет руками перед нашими враждующими родителями:

– Эй! Алло! Ваша дочка в порядке.

Мама часто моргает. Папа озадаченно трет шею.

– Вспомнили? – продолжает Джинни. – Зачем мы вообще сюда приехали? Подарить Мэллори лучик света после тяжелого расставания.

О, точно! Мэллори.

Мама хватается за лоб, как будто у нее разболелась голова.

– Конечно. Прости меня, Мэллори. Мы с папой всегда рядом, ты можешь обращаться к нам с любыми проблемами.

– Хочешь поговорить об этом? – Папин голос заметно смягчается. – Серьезно?

– Нет. – Я перевожу взгляд с мамы на папу и обратно. Папа стоит весь красный, а мамино лицо, наоборот, белое как мел. Деньги – самая неудачная тема для обсуждения. И это ужасно, учитывая, что они думают о деньгах каждый день, а особенно – о том, что у нас их нет. И особенно – что раньше они у нас были, но глупая экономия ворвалась в нашу жизнь и заставила переехать. – Обо мне не беспокойтесь.

Джинни хватает меня за руки:

– Мэллори собирается кое-что предпринять… в общем, она запланировала кое-что, чтобы легче пережить разрыв. А я буду ей помогать.

– Что?! – вскрикиваю я.

– Да, мы решили вернуться к корням. Подробности – позже. – Джинни тащит меня в сторону Фронтьерленда. – Ребята, вы прекрасные родители, спасибо за заботу. Предлагаю вам в честь своего родительского таланта прокатится на каноэ! Или съесть по длинному корндогу. Или… отправляйтесь к Питеру Пэну. Это так романтично. Будьте вместе. Будьте счастливы. Главное – ничего не «обсуждать».

Мама бросает на папу один из ее знаменитых говорящих взглядов. Мне кажется, на этот раз взгляд говорит примерно следующее: «Ну вот, мы ругаемся посреди Диснейленда на глазах у дочерей, одна из которых сейчас эмоционально уязвима. Давай объявим перемирие, чтобы сохранить лицо».

– Думаю, мы вполне можем провести здесь еще часик, если вы хотите на чем-то прокатиться.

– Да. – Папа целует Джинни в макушку. – Встречаемся у каруселей в восемь.

– Подождите. – Мама достает из сумочки фотоаппарат. – Для будущих поколений.

Мы с Джинни автоматически обнимаем друг друга за плечи и улыбаемся. Только моей помешанной на фотографировании маме придет в голову делать снимок в такой момент.

– Пока-пока! Люблю вас! Хорошо повеселиться! – кричит Джинни.

Она затаскивает меня в марокканскую сувенирную лавку и, высунувшись из окна, смотрит на родителей. Если между мамой и папой и оставалось хоть какое-то напряжение, Джинни развеивает его своим солнечным порывом. В конце концов, они спорили из-за денег – а какая пара не ругается из-за денег?

Родители продолжают стоять на том же месте. Хотя вид у них не особенно дружелюбный, они по крайней мере уже не кричат и не распугивают детишек. Наконец они уходят, мама на два шага впереди. Я беру в руки кувшин, похожий на тот, откуда обычно вылезает джинн, и заглядываю внутрь. Через пять минут они снова будут счастливы. Я их знаю.

Покачав головой, Джинни выбегает из магазинчика. Видимо, предполагается, что я последую за ней. А жаль. Я хотела одолжить у нее денег, чтобы купить этот кувшинчик с джинном. Джинни умеет копить и всегда купается в деньгах. А трех желаний вполне хватит, чтобы поквитаться с Джереми. А кстати, тут на площади случайно не продают кукол вуду?

Я догоняю Джинни возле «Криттер Кантри»:

– Куда мы идем? На аттракцион, который вернет нас к нашим корням?

Джинни отвечает не сразу. Молча дойдя до моста, ведущего к Горе Всплеск, она облокачивается о перила:

– Я просто не знала, что сказать. Ненавижу, когда родители ссорятся.

– Ну да, они спорили. Что тут такого? – пожимаю я плечами.

– А тебе не кажется, что они слишком часто спорят?

– Для супружеской пары это совершенно нормально.

– Я бы не сказала, что ты эксперт в области отношений, – говорит Джинни.

– Не надо о больном, Джинни.

– Просто я надеюсь, что твой список решит несколько задач сразу. В первую очередь, конечно, поможет тебе пережить разрыв. А еще, если повезет, укрепит отношения мамы с папой.

Я молча смотрю на аттракционы. Действительно, список может служить для самых разных целей. Но мне не хочется говорить об этом Джинни.

Глава 8

Пять шагов, которые надо предпринять, чтобы организовать группу поддержки (информация из бумажного руководства для учащихся, откопанного где-то в канцелярии четвертым по счету секретарем):

1. Выберите себе куратора: Мистер Хановер:

а) у него слабость к ученическим клубам, поскольку он сам в старших классах состоял в группе поддержки;

б) его можно привлечь чисто номинально;

в) у него есть вещи, к которым подходят карманные часы, а у моего папы на складе пять пар таких часов;

г) может, пустить слезу, чтобы он точно согласился?

2. Выберите пятерых учредителей: Джинни, Кардин, Пейдж, Ивонн и я.

3. Обозначьте цель: Вывести школу Оринджа на новый уровень поддержки.

4. Утверждение со стороны ученического совета: Блейк Миккельсон.

5. Утверждение со стороны директора школы:

Миссис Гонзалес обожает Блейка, поэтому, если его одобрит ученический совет, директриса все подпишет, даже не взглянув.

Мой соответствующий эпохе наряд выглядит так: клетчатые бриджи и белая рубашка, дополненные бабушкиной цепочкой с кулоном-кольцом. Волосы забраны в высокий хвост. Отвратительных начесов от меня не дождетесь – даже в шестидесятые некоторые девушки соблюдали опрятность и следили за чистотой волос. Сегодня вечером надо пройтись по магазинам и порыться у папы на складе, а то бабушкино платье быстро всем надоест.

Я бы предпочла явиться в ученический совет школы в платье или в чем-нибудь более профессиональном. Члены совета сидят за столом напротив меня, и я чувствую, как по спине стекает капелька пота. Я как на допросе. Блейк Миккельсон сидит посередине, а перед ним – серьезно! – лежит деревянный молоток как у судьи. Я всегда думала, что членство в ученическом совете – способ заявить о своей популярности (пусть и странноватый), а оказалось, что они наделены реальной властью. Да, эти детишки рано начинают играть во всякие ассамблеи и проявлять активность – но судейские полномочия? Зачем они им?

Блейк указывает на стул, стоящий прямо напротив него:

– Мэллори, садись, пожалуйста.

Его улыбку дружелюбной не назовешь – скорее профессиональной, однако она заставляет заседающих в совете девушек прищуриться от зависти.

Блейк Миккельсон стал президентом случайно. Он выставил свою кандидатуру на спор, победил благодаря природному обаянию, а в результате снискал славу самого упертого на сегодняшний день президента. Дело в том, что он действительно добился установки нового торгового автомата, и не какого-нибудь, а с органическими снеками. Никто им не пользуется, но автомат так и стоит как символ бесславия. Масла в огонь подлила и прическа Блейка. У парня настоящие дреды: в такой разношерстной школе, как наша, не так-то просто выделиться.

Он смотрит в свои бумаги:

– Итак, ты хочешь создать группу поддержки?

Я сижу прямая как палка. Если они хотят все сделать по правилам, я им подыграю.

– Да, группу поддержки.

– Группу передержки?

– Поддержки. Знаете, такие веселые ученики-энтузиасты?

– А разве у нас еще нет такого клуба?

Блейк смотрит на свою банду, и между ними и мной словно вырастает невидимая стена. Как будто я не проверила, имеется ли уже в школе группа поддержки, прежде чем создать свою.

Вице-президент Челси, или как ее там, вставляет свою писклявую реплику:

– Ученический совет работает над духом школы, как и чирлидеры, знаменщики и группа строевого марша.

Я не стала закатывать глаза. Не стала пояснять, что «дух» и «выставление себя напоказ» – это не одно и то же. В моем голосе нет ни капли сарказма. Почти.

– Но ни одно из этих движений не называется группой поддержки.

– Поддержку у нас курирует Лорен, – говорит Челси.

Лорен скрещивает руки на груди. В ученическом совете есть ответственные за спорт, за связи с общественностью и, видимо, за моральную поддержку.

– Да, это движение буду курировать я.

– Чудесно, – говорю я. – Похоже, Лорен ждала этого момента целую вечность. Как часто ей приходится что-нибудь курировать? – Но дело в том, что в этой школе не существует группы поддержки как таковой.

– Возможно, тому есть причина, – говорит Блейк.

Где-то на конце стола раздается смешок:

– Причина?

Оливер Кимбол. Настоящая белая ворона среди этих блейкенцев. Я знала, что он будет здесь, но теперь стараюсь изо всех сил не обращать на него внимания. У него улыбка на пол-лица, будто он получает удовольствие от этого собрания. В том смысле, что можно поприкалываться. Уверена, он уже рассказал Джереми о том, что я решила создать группу поддержки и что приду на эту их встречу. Может, он даже планировал напичкать меня инструкциями по созданию клуба, чтобы потом отшить на глазах у всего ученического совета.

– Вы что, думаете, группа поддержки грозит дисбалансом командному духу нашей школы? И что другие объединения поднимут восстания из-за того, что девочка… – Он тычет в меня пальцем. – Как тебя звать?

– Мэллори. – Ха-ха, а ты как будто не знаешь. Неужели придурковатость передается по наследству? Через материнские гены, как алопеция?

– Из-за того, что Мэллори хочет организовать клуб из пяти человек, который удостоится фотографии размером с ноготок в школьном альбоме? Да пусть организовывает.

Пусть организовывает? Теперь я озадачена. Оливер Кимбол на моей стороне? Тот самый Оливер, слушающий группы, которые еще не изобрели? Который всегда против акул бизнеса, правящих кругов – и вообще всегда против? И он не возражает против клуба поддержки?

Нет, это ловушка. Будь начеку, Мэллори.

Все остальные члены ученического совета вперяют взгляды в Оливера. Тот в ответ напяливает очки в роговой оправе. Не знаю, у него правда проблемы со зрением или он их носит просто для понта. Очки прекрасно довершают его хипстерский образ.

– Что вы на меня так смотрите? Да какая разница? Мы же одобрили создание клуба любителей латыни – а это, между прочим, мертвый язык.

– Хм, спасибо, конечно, я тронута. – Я не позволю ему выставить меня дурочкой, как он это делает с членами ученического совета. – Но я не единственная, кому нужна поддержка. Это для всей школы. Если вы посмотрите на мои основные цели, то увидите, что это очень нужный и своевременный клуб. У нас больше не проводятся ралли в поддержку, разве что на выпускной, и я подумала: может быть, нам оживить другие виды спорта, помимо футбола и баскетбола? А если еще и поощрять академические достижения? Или что-нибудь в этом роде?

– Что-то вроде чирлидеров для участников математических олимпиад? – уточняет Блейк.

– Конечно. Ну, не совсем чирлидеры. – Понятно, цели получились довольно размытые. Но сейчас, рассказывая о клубе, который я еще не создала и где намереваюсь занять место секретаря, я начинаю думать… Почему бы не сделать из него стоящий проект, что-нибудь новое и ценное? Если бы бабушка сидела сложа руки, она бы никогда не достигла таких высот в жизни. И окажись она сейчас тут, семидесятилетней бабулей или шестнадцатилетней Вивьен, она бы в лепешку разбилась. Надо быть понастойчивее, попытаться добиться реального результата. Раз уж я все равно здесь, верно? Вау, вот как оно ощущается, когда додумываешь мысль до конца. – Мы можем устраивать ралли! – восклицаю я. – Это как ваша работа, только в сочетании с чирлидингом. А можем организовать сбор средства. Помочь вам с организацией бала…

Блейк перебирает какие-то бумажки, как ведущий новостей, которому надо как-то заполнить последние секунды эфирного времени:

– Нам не нужна помощь. Бал на следующей неделе. Мы уже давно все распланировали. Поэтому я говорю «нет». Прости, Мэллори. Не хотели тебя огорчать. Спасибо за заявку.

Все члены ученического совета как по команде опускают глаза в лежащие перед ними листочки.

– Итак, следующий пункт, – произносит Челси.

Вот так. Они не сказали «вот так». Непонятно почему. А могли. У них полно других дел – наверное, что-нибудь грандиозное во имя человечества, например благотворительная продажа печенья.

Я встаю и собираюсь уходить. У меня дрожат колени. Подумаешь. Ну не будет у меня клуба. Это всего лишь один пункт из списка. Все равно – какая из меня поддержка?

Но если я не могу выполнить этот пункт, стоит ли пытаться сделать все остальное? Стоит ли жить прошлым, когда можно просто прийти домой и как ни в чем не бывало позвонить Джереми? Можно попробовать то чувство защищенности, какое я всегда испытывала рядом с ним. Без списка я не вижу дорожки для нового разбега; остается только мое испорченное прошлое.

Без списка никакая я не будущая Вивьен. Я обычная прежняя одинокая Мэллори.

– Эй, подождите. Мы даже не проголосовали. – Оливер тянется за молотком Блейка и стучит по столу. – Порядок!

– Руки прочь от моего молотка. – В голосе Блейка нет и намека на юмор.

– Я за то, чтобы соблюдался протокол, – говорит Оливер. – Разве мы не должны вынести вопрос на голосование?

– С каких пор тебя это беспокоит? – спрашивает куратор чего-то там. – Ты, кажется, раньше вообще рта не открывал на собраниях.

– Просто мне кажется, что это довольно жестоко – вот так взять и отшить девушку, – он показывает на меня пальцем, – которая что-то предлагает, которая загорелась какой-то, пусть и глупой, идеей…

– Э-эй! – возмущаюсь я.

Он поднимает руку вверх, останавливая меня:

– …а мы не даем ей возможности пройти все необходимые процедуры, чтобы создать свой клуб и проявить себя на этом, скажем прямо, скучном собрании. Так что голосуем. Блейк, стучи своим молотком, или я это сделаю сам.

Блейк покачивает в руках свой молот власти, с восхищением глядя на Оливера:

– А ведь правда: ты не высказывался с тех самых дебатов про купальники, в которых предлагалось мыть машины к началу учебного года. Кто же это предложил?

– Выношу на голосование вопрос: одобряем ли мы создание ученицей нашей школы… Как тебя зовут?

– По-прежнему Мэллори.

– …создание ученицей по имени Мэллори группы поддержки.

Я шокирована не меньше, чем члены совета. С чего вдруг Оливер решил за меня заступиться? Этот парень обычно себе на уме, держится особняком. Как-то раз он сорок два дня подряд приходил в школу в одной футболке. Все тогда обсуждали, что символизирует его ярко-оранжевая футболка с надписью «ПЕРСОНАЛ»: протест против роста безработицы, презрение к коммерциализации или борьбу за экологию. А я думаю, что он ее носил потому, что мог себе это позволить. «Привет, я Оливер Кимбол. Когда я хожу изо дня в день в одной футболке – это манифест, а если это делает кто-то другой – тут уже попахивает отсутствием гигиены».

– Поддерживаю голосование, – говорит Блейк. – Хорошо, давайте проголосуем. Все, кто за создание группы поддержки, скажите «да».

– Да, – говорит Оливер.

– Да, – вторю ему я.

– Ты не имеешь права голосовать, – качает головой Блейк. Все остальные молчат, ждут, пока выскажется их бесстрашный лидер.

– Все, кто против, скажите «нет», – произносит наконец вице-президент.

– Подождите. – Блейк поглаживает свой молоток. Такое ощущение, что оттуда вот-вот выскочат магические силы и помогут ему принять политически верное судьбоносное решение. Я стою прикусив язык. Пожалуйста, милый молоточек, пусть он скажет «да».

– Отлично. – Молоток угрожающе покачивается в руках Блейка. – Я говорю «да».

– Да! – повторяют все остальные в унисон. Трусливый планктон.

– Пожалуйста, создавай свой клуб. Только я не хочу, чтобы твоя инициатива ограничилась желанием видеть свое фото в школьном альбоме, – объявляет Блейк.

Неужели кто-то так делает?

– Нет, конечно.

– Я хочу видеть, что все это не пустая болтовня. Соберите на что-нибудь средства. Можете помочь с Весенним балом, если народу наберете. Искренне надеюсь, что вас будет больше пяти человек.

Я ничего не могу гарантировать, но храбро улыбаюсь:

– Обещаю, мы создадим настоящий, действующий клуб.

– А ты, Оливер, слушай меня. – Блейк нарочито хмурит брови. – Больше не трогай мой молоток. Он священный, понятно?

Я спешу покинуть собрание, пока они не передумали. Да здравствует молоток! Мы сделали это! Я создала свой клуб. Первую встречу созову завтра же, назначу себя секретарем и… и… какие там еще нужны официальные процедуры?

Я уже прошла половину вестибюля и перенеслась на миллион мысленных миль, как вдруг меня кто-то окликает:

– Мэллори!

Я сжимаюсь от звука его голоса. Теперь-то Оливер вспомнил, как меня зовут. Думаю, в том, что он прикидывался, будто забыл мое имя, тоже содержался своего рода манифест по поводу нашего с Джереми разрыва: типа, раз наша пара распалась, то и имя мое помнить ни к чему. Полное отгораживание в продолжение его едких комментариев за обедом в понедельник. Возможно, все, что сейчас произошло – это какой-то прикол. Оливеру лучше не сообщать мне, что они передумали и теперь мне отказано в создании группы поддержки. Я его просто прибью. Буду бить куда придется.

– Да?

Он медленно шагает в мою сторону, как если бы еще не решил, стоит ли со мной говорить.

– Поздравляю с созданием клуба.

– Спасибо?

Правый уголок его губ дернулся в улыбке. Словно левую половину рта он уже приучил слушаться, а правая продолжает бунтовать.

– Это вопрос?

– Точно не знаю.

У меня подкашиваются ноги. Вот сейчас он произнесет финальную реплику. Надеюсь, она меня не добьет.

– Почему ты решил мне помочь? Там, на собрании?

– Что? А, с твоим клубом? А почему бы нет? – Судя по голосу, он смутился. – Очевидно, ты проделала большую работу, все продумала.

– Это правда. – Я делаю шаг назад. Может, его ко мне подослал Джереми? Наверное, он хочет усыпить мою бдительность. А вдруг у Оливера в очках встроенная камера?

– К тому же ты девушка моего двоюродного брата. Думаю, ему будет приятно, если у тебя все получится.

– Я не… – Я смотрю на него прищурившись. Это что, очередная глупая шутка? Он же наверняка в курсе о нашем с Джереми расставании. – Слушай, ты же прекрасно знаешь, что я ему никакая не девушка, и мне неприятно, когда ты так говоришь.

– Ха-ха-ха. Ладно, о’кей. Невеста. Я просто пока не получал приглашения на свадьбу.

– Мы расстались, – говорю я с расстановкой. – Пожалуйста, не надо строить из себя дурачка.

Глаза Оливера округляются, на этот раз от шока – настоящего, неподдельного шока.

– Серьезно?

Я в замешательстве. Возможно, он правда был доброжелателен тогда за обедом и действительно хотел помочь мне на собрании. Но если Оливер не придурок – значит, Джереми придурок вдвойне. Как он мог просидеть весь обед за одним столиком со своим кузеном и ни словом ни обмолвиться о том, что мы расстались? Причем по горячим следам: ведь расстались мы буквально только что. У меня до сих пор такое чувство, будто мне вонзили нож в сердце – а он забывает даже упомянуть, что потерял любовь всей своей жизни? Если бы он меня хоть капельку уважал, он бы по крайней мере поделился новостью с двоюродным братом.

Ну правильно, Джереми не испытал потрясения от предательства. У него уже другая девушка. Наверное, наш разрыв он воспринял как неизбежность, а то и вовсе формальность. И, похоже, он этого и не скрывает. Половина происходящего тут же попадает в эфир мировой Сети. Я сама не видела, но новости о расставании и то, как они подаются… это какое-то хвастовство. Или это только мне так кажется.

– А ты не видел в Friendspace? Вся школа читала, что он написал.

– А меня нет в Friendspace. Это так… очевидно. – Оливер снимает очки и протирает стекла. – Я и в реальной жизни не слишком общительный, а в виртуальном мире вообще забудь. Это Джереми пропадает там целыми днями.

– Знаю. – Мой ответ звучит резче, чем мне того хотелось. Да, Джереми проводит в Сети уйму времени.

С другой стороны, приятно встретить человека, который определяет собственную ценность не количеством друзей в соцсетях. Приятно и странно. Значит, он не шутил. Получается, я могу ему доверять?

– В любом случае спасибо за помощь. Увидимся.

– Скорее, чем ты думаешь. – Теперь в голосе Оливера звучит почти теплота. Или сочувствие. Пожалуйста, только не второе. В последнее время мне многое пришлось пережить. Жалость со стороны Оливера Кимбола меня просто добьет. – Я собираюсь присоединиться.

– К чему?

– К группе поддержки.

– Ты хочешь присоединиться к группе поддержки?

Оливер вскидывает руку вверх, как чирлидер:

– Как думаешь, хорошая из меня поддержка?

– Я удивлена, что ты в принципе за группу поддержки.

– Будем считать это комплиментом. – Он подносит пальцы к губам, скрывая полуулыбку. – Если серьезно, тебе пригодятся люди с опытом создания коллективного духа.

– Тебе не обязательно оправдываться. – Я поправляю сползшую лямку рюкзака. – У меня открытый клуб, в него может вступить любой.

– Если не возражаешь, я бы вызвался в вице-президенты, – говорит он. – Не буду скрывать: мне надо дополнить резюме, раз уж я собираюсь поступать в Стэнфорд. Буду по мере возможностей помогать тебе в твоих президентских обязанностях. Слушай, дай мне свой номер мобильного, чтобы можно было оперативно обсуждать логистику.

– У меня нет мобильного телефона.

Он бросает на меня сочувствующий взгляд:

– Родители конфисковали?

Мы уже коснулись моего расставания с Джереми. Я не обязана оправдываться за свое технологическое воздержание. Это сугубо личное, интимное решение, как, например, вегетарианство.

– Нет. Я в них не верю. Это же очевидно.

Он смеется. Удивленным громким смехом, который, кажется, копился у него внутри долгое время:

– Это очень смешно.

– Поэтому люди обычно и смеются.

– Нет, неправда. – Оливер прислоняется к стене с непринужденным видом красивого человека. Его не волнует, что кардиган может зацепиться за гвоздь, а сам он соскользнет вниз, или что на фоне гладкой стены его ляжка выглядит толстой. Мне пришлось бы месяцами тренироваться прислоняться к стене перед зеркалом в пол, чтобы достичь его крутизны. – Люди смеются, потому что нервничают, или чтобы разрядить обстановку, или когда флиртуют, или просто слышат в своей голове аплодисменты, подсказывающие, что в данный конкретный момент в данной компании смех уместен. А искренний смех не каждый день услышишь.

Я начинаю смеяться, но вовремя спохватываюсь – это только докажет его правоту, потому что это смех не от веселья, а от желания сгладить его безумие:

– Смех – самая естественная вещь на Земле. Даже младенцы смеются.

– Потому что их на это натаскивают.

– Потому что это входит в наш генетический «грим»!

– Значит, это рефлекс, – говорит Оливер.

– Напоминай мне не шутить в твоем присутствии. – Я понимаю, почему он иногда доводит Джереми до бешенства. Джереми изобрел свой статус-кво, или высший статус-кво – в общем, образец, которому хотят подражать все. А Оливер словно сидит в последнем ряду и препарирует виды смеха как какой-нибудь заумный фрик.

– Послушай, Оливер, ты прав. Нашей группе понадобится сильное руководство, а у тебя на лице написано, что ты лидер и руководитель. Поэтому я предлагаю тебе еще более выгодный вариант. Ты будешь президентом, но только тогда чур я – секретарем.

– Секретарем? – Он вскидывает брови. – Почему секретарем?

– А почему группа поддержки? Я девушка-загадка. Так ты в деле?

– Президент. А мне нравится. – Скрестив руки на груди, он гордо смотрит вдаль, как будто примеряя свой новый титул на обложку журнала. А потом опять улыбается одним уголком рта и спрашивает: – Можешь мне еще кое-что сказать?

– Что?

– Я знаю, что из него правду не выбить, поэтому спрашиваю тебя: почему ты порвала с моим кузеном?

Слова застревают в горле. Такого вопроса я не ожидала. Вообще весь этот разговор для меня полная неожиданность.

– Откуда ты знаешь, что это я с ним порвала?

– Пятиминутный разговор с тобой в разы интереснее и содержательнее, чем целая жизнь общения с Джереми. Так что либо ты наконец очнулась, либо он сделал какую-то глупость.

Дверь номер два.

– Увидимся на встрече группы поддержки, Оливер.

Я разворачиваюсь и ухожу. Пять минут чего? Я просто была сама собой. Раньше он никогда меня не замечал, не заговаривал со мной. Нельзя же вот так расхаживать, смеясь необычным смехом и отвешивая комплименты людям, которых не знаешь. Я поворачиваюсь, чтобы сказать ему об этом, внести ясность, так сказать, но Оливер уже ушел: вернулся к Блейку, ученическому совету и молотку правды.

Глава 9

Любимые пляжные развлечения в округе Ориндж:

1. Приливный бассейн в Короне дель Мар.

2. Костры на пляже Хантингтона.

3. Серфинг на пляже Лагуны.

4. Рыболовный пирс в Ньюпорте.

В шесть двадцать утра в среду папа высаживает меня на парковке Рыболовного пирса. Бабушка уже сидит там на скамейке, четвертой справа. Я сажусь рядом, она молча вынимает из бумажного пакета пончик и протягивает мне. Она купила их в нашей любимой кондитерской в Ньюпорте. У меня сегодня день здорового питания, но нашу с бабушкой традицию нарушать нельзя. У бабушки над верхней губой усики из сахарной пудры.

– Ты в размышлениях? – шепотом спрашивает бабушка.

Я киваю, и мы устремляем взгляды навстречу многообещающему утру. Бабушка всегда говорила, что рассвет может дать ответы на все вопросы. Поэтому эти сессии мы с ней называем «размышлениями». Когда раньше я оставалась у бабушки ночевать, она на заре вытаскивала меня из постели и вела на заднее крыльцо таунхауса на холме Телеграф-Хилл в Сан-Франциско, где она жила до Сан-Луис-Обиспо. Сначала она подкидывала мне пищу для размышлений, например: «Кем ты хочешь стать, Мэллори?» или «Если бы ты могла полететь куда угодно, куда бы ты отправилась?». А когда я подросла, бабушка начала предоставлять мне самой определять ход мыслей, и в эти минуты я задавала себе вопросы, которые никогда не решилась бы задать в повседневной жизни.

Однако сегодня мне никак не сосредоточиться на чистых «размышлениях». Мне необходимо пройти через все сомнения и терзания, от «Почему Джереми так со мной поступил?» и «Смогу ли я когда-нибудь снова полюбить?» до списка и его значения в моей жизни. После двух пончиков мне наконец удается сформулировать, чего я жду от Списка – понимания. Не знаю, пойму ли я, что случилось с Джереми или кем была моя бабушка. Но если у меня получится ответить хотя бы на один из двух вопросов, это уже будет победа.

Встает солнце, и облака протягивают утру свои нежные розовые руки. Восход – это тот стоп-кадр, который мы принимаем как должное, он случается каждый день и изображен где только можно. Но сейчас, сидя рядом с бабушкой, облизывая сахар с губ и прокручивая в голове миллион мыслей, я точно знаю, что этот орошенный утренней зарей момент имеет огромное значение.

Какой-то рыбак ставит ведро на серые от ветра и воды доски, кладет удочку и открывает ящик со снастями. Бабушка отряхивает крошки и расправляет свою юбку в богемном стиле.

– Спасибо, что присоединилась. Давненько я не предавалась настоящим «размышлениям».

Насколько бы бабушка в свою бытность Очень Важной Персоной ни была занята, она всегда находила время дать нам с Джинни почувствовать себя особенными. Кроме, пожалуй, пары последних лет – с тех пор как не стало дедушки, бабушкины мечты, казалось, безвозвратно ушли вместе с ним. А этот пансионат, похоже, ее новая мечта, и, хотя она теперь видится с нами не так часто, как прежде, я не могу сказать, что она от нас отдалилась.

– Сегодня мне это было нужно как никогда, бабушка. Спасибо.

– На то есть особая причина? – спрашивает она. Небо теперь синее-синее. Солнце освещает обеспокоенные морщинки вокруг ее глаз. – Когда вы с Джинни навещали меня на днях, мне показалось, будто что-то не так. И дело не только в платье для школьного бала. Если захочешь поговорить – я всегда рядом.

Вот он, лучший момент рассказать ей о Джереми. Мой шанс излить душу человеку, медитирующему на рассвете, человеку, который сорок лет оставался верен своей любви и который никогда не станет задавать вопросы, какие задает моя мама. Но меня останавливает ее сочувствие. Она объездила весь мир, видела, как люди буквально умирают от болезней, которые вполне можно было предотвратить. Как я могу ей сказать, что грущу из-за того, что мой парень влюбился в компьютерную аватарку? Нет, она сочтет это чушью, а значит, поймет, какая я глупая. А хочется оставаться такой же чудесной, какой она меня видит.

– Я в порядке. Просто… еще глубже погрузилась в историю, понимаешь? Наверное, это после того, как мы с папой разбирали старые вещи. И я нашла твой школьный альбом, и мне показалось… что то время, до того как шестидесятые окончательно слетели с катушек, было лучшим для взросления. Как бы мне хотелось туда попасть. – Я ловлю себя на том, что рассуждаю сентиментально, как пожилая дама, вспоминающая свою прекрасную юность. – На танцы вы ходили в нарядных платьях, а не в страшных балахонах. А еще вы бегали на настоящие свидания, а не просто тусили или вступали в случайные связи, как мы. И у вас были постоянные отношения, вы обменивались колечками и писали друг другу записки, а не текстовые сообщения, и…

– Меня сейчас вырвет. – Бабушка сминает пакет из-под пончиков и скатывает его в шарик. – Я вовсе не была героиней «Счастливых дней».

– Ты не была счастлива? – спрашиваю я.

– Да нет, это так сериал назывался, по телевизору показывали. Ну знаешь, там еще Фонз?

Я мотаю головой. Если бы могла, прямо сейчас посмотрела бы в Интернете.

– Я хочу сказать, что и тогда у нас были проблемы. – Бабушка скрещивает руки на груди. – Коммунизм, Карибский кризис, репрессии, сегрегация, беспорядки. Но, конечно, не было катастроф такого масштаба, как поломка мобильного телефона, верно?

– Я… просто все было по-другому. Сейчас очень трудно быть тинейджером, бабушка.

– Милая моя, быть тинейджером всегда нелегко. – Бабушка сглатывает. Она явно хочет сказать что-то еще, но не может. Она встает и медленно бредет по пирсу, ожидая, что я последую за ней. Бабушка с Джинни – просто близнецы, разделенные поколением. – А теперь, – говорит она, – мне надо доставить тебя к восьми в школу. Дай-ка я подсчитаю, сколько у нас с тобой времени. У тебя есть какой-то опыт шитья?

Я засматриваюсь на трусящего мимо нас бегуна с голым торсом. Бедренные мышцы похожи на стрелки, указывающие в сторону его мужского достоинства. Весь он столь же великолепен, как этот рассвет.

– Опыт. Я бы не назвала это опытом – скорее… контактом.

– Ну хорошо. И какой контакт с шитьем у тебя был?

– Контакт был… никакой.

Бабушка останавливается и похлопывает меня по плечу:

– Ты собираешься сшить выпускное платье за полторы недели – и при этом не умеешь шить.

– Сегодня у меня день «размышлений». Я размышляла изо всех сил.

Бабушка смеется и подталкивает меня в сторону парковки:

– Прекрасно, я помогу тебе, но только если ты поможешь себе сама. Походи на курсы кройки и шитья, потренируйся, сделай первый шаг. Делегируя обязанности, ты ничему не научишься – только через личное участие.

Участие, а не делегирование. Когда мы уже сидим в машине, я записываю эти последние слова на руке. Бабушка составила список. Теперь же она подсказала мне, как реализовать все его пункты.

Глава 10

Возможные варианты постоянных отношений для Джинни:

1. Гектор Кортез, он же Секси Мекси. Он сам придумал себе это прозвище. Ну как Джереми – Amazing Asian. Так что Гектор, возможно, тоже не лишен придурковатых наклонностей. Зато он держит марку, полностью соответствуя своей кличке. Как сказали бы в испанском клубе – «Ай, карамба!».

2. Гарт Новак. Он играет в футбол, и я знаю, что этот парень благоговеет перед Джинни. Он ниже ее ростом, но убежден в своей перспективности. А еще он, по слухам, хм, занимается темными делишками, но любовь ведь меняет людей.

Нет, Мэллори, никаких потенциальных преступников. Пока все не настолько плохо.

ПОКА.

3. Оливер Кимбол. Президент группы поддержки. Я уговорю Джинни присоединиться, так что шанс есть. Он достаточно крут. Да что там «достаточно» – он настоящий стиляга. Не знаю, насколько они могут сойтись: он старшеклассник, а она еще совсем зеленая. И он по-прежнему может оказаться подонком. Я пока ни в чем не уверена.

4. Беннет Уильямс. Просто потому, что он есть.

Мне пришлось задержаться после уроков, поработать с бумагами. На автобус я опоздала, все, кто меня обычно подвозит, уже разъехались. Пришлось попросить девятиклассника Беннета подбросить меня до дома. Вначале я колебалась: Беннет слишком юн, а по законам Калифорнии подростки не имеют права подвозить других подростков, пока не получат удостоверение на год, но никто, похоже, это правило не соблюдает.

Беннет – парень из породы ботаников/скейтеров, который однажды станет (или не станет) красавчиком. За безликими брюками и дырявыми футболками не разглядишь. Он влюблен в Джинни и все десять минут пути только и делает, что расспрашивает меня о ней. Подвезя меня прямо к дому, он вытягивает шею, словно предполагая, что Джинни сидит у окна и с нетерпением ждет своего суженого.

Я закидываю рюкзак на плечо и открываю дверь. Уже собираясь посоветовать Беннету спуститься с небес на землю, вдруг вспоминаю, что Джинни нужен постоянный парень. Тут же решаю, что да, однажды он станет очень даже ничего – когда его девушка сводит его в магазин обновить гардероб и отговорит расчесывать волосы на прямой пробор. Моется он вроде регулярно, а еще у него есть машина. Нам с Джинни все равно надо реализовать список – так почему бы и не Беннет? Он уже пылает страстью. Ей останется добавить немного… убедительности.

В отношениях с парнями моя сестра полный профан. А еще Джинни совершенно не осознает, насколько она красива. Это и раздражает, и придает ей еще больше очарования. Она никак не может понять, что когда парень говорит: «Давай встретимся?», он, как правило, действительно хочет встретиться.

– Единственный способ привлечь Джинни – сделать широкий романтический жест.

– Да? Что, например? – спрашивает он, наклонившись на сиденье.

– Ну, подвезти ее сестру до дома – хорошее начало.

– Как думаешь, она согласится пойти со мной на выпускной бал? – спрашивает чуть не плачущим голосом.

– Если спросишь таким голосом – точно откажется.

– Какие-то еще рекомендации? – Он опускает тон на октаву.

– Да. Будь тверже. Настойчивее.

– Принято. – Беннет чешет нос у самой ноздри: еще чуть-чуть – и начнет ковыряться. Ладно… Над этим мы тоже поработаем. – Спасибо, Мэллори! Знаешь что? Меня не волнует, что говорят другие. Ты классная.

«Что говорят другие»? Какие это слухи дошли до Беннета? Хочу ли я что-то об этом знать? Наверное, нет.

– Спасибо. И всем своим друзьям передай.

Я забегаю в дом и переодеваюсь в футболку и старые джинсы. В начале шестидесятых девушки никогда не ходили в школу в джинсах, надевая их только в самых повседневных случаях. А что может быть более повседневным, чем копаться на складе.

Мои друзья считают, что у меня самая ужасная работа, какую только можно придумать, но мне она, честно говоря, нравится. Я езжу с папой то в Сан-Диего, то в Сан-Франциско, общаюсь с перекупщиками или смотрю, как папа работает на складе или аукционах. Однако чаще всего папа поручает мне разбирать последние приобретения. У меня глаз не так наметан, как у него, поэтому он сам решает, заинтересует ли старая видеоигра коллекционеров и является ли картина оригиналом. А я лишь отсеиваю откровенный хлам. Вы удивитесь, за какой люди держатся хлам.

Моя первая мысль – написать маме сообщение, что я дома и собираюсь уходить, но такие удобства мне теперь недоступны, поэтому приходится идти к ней в кабинет спрашивать, можно ли поехать на папин главный склад. Папа недавно вернулся с товаром, и на складе полно загадочных коробочек и непонятных мешков.

Сначала мама даже глаз не отрывает от компьютера. Ее ярко освещенные русые волосы собраны в хвост, но видно, что они уложены и начесаны. На маме стандартная рабочая униформа – дизайнерские джинсы со стразами и облегающая футболка, на этот раз с розами, обвивающими большой крест. Когда мы заходим в магазин, парни всегда в первую очередь осматривают мою маму, оценивая ее подтянутое тело, пока до них не доходит, что ей вообще-то за сорок, а не двадцать. Если с нами Джинни, взгляды обычно перемещаются в ее сторону. Возьму на себя смелость сказать, что я вполне симпатичная, но порой чувствую себя куском вареной колбасы между двумя ломтиками ремесленного хлеба. Ну если не колбасы, так мясного рулета.

В мамином ярком розово-лаймовом кабинете царит порядок. Каждый уголок излучает жизнелюбие. Лучи вечернего солнца падают на кожаные кресло и диван, купленные на ликвидации коллекции в «Хоумгудс». Небольшие каталогизированные вещицы стоят на белой полочке, а крупные товары хранятся в гараже, и маме не приходится их созерцать. Одним из главных предметов маминой гордости является еженедельно обновляемый букет свежих цветов с фермерского рынка.

– Мам?

Она подскакивает и хватается за грудь:

– Мэллори! Как ты меня напугала.

– Прости. Опись составляешь? – Я подхожу к маминому столу.

Она что-то быстро нажимает и поворачивается так, чтобы я не видела экран. С непринужденным видом, ничего подозрительного.

– Да, понемножку. Почту проверяю и всякое такое. Ты уже уходишь? Почему не написала мне?

Я понимаю, что отложить контакт с информационными технологиями получится лишь до тех пор, пока нам не зададут новое задание в школе или пока стоматолог не назначит 3D-снимок челюсти. Поэтому мне нужен дедлайн. Школьный бал уже на следующей неделе, и поскольку во времена бабушкиной юности это было таким грандиозным событием, мне кажется вполне логичным поставить точку именно в тот день. Как только пункты списка будут выполнены… ну, я не знаю, что тогда. Пока просто следую плану день за днем.

– Не могу найти свой телефон, – говорю я.

– Но ты же его не потеряла? – Мама хватает свой дизайнерский кошелек и начинает подталкивать меня к выходу. – Мы не можем сейчас позволить себе купить новый мобильник.

– Знаю. Я найду свой. К тому же мне было не сложно подняться по лестнице и заглянуть к тебе в кабинет.

Мама выключает свет и закрывает дверь:

– Просто я очень дорожу своим личным пространством, милая. Я бы хотела, чтобы меня сначала предупреждали.

– В следующий раз я постучу.

Почему она так странно себя ведет? Я же не в спальню к ней вошла. И она знала, что я попрошу ее меня подвезти. Ха, а вдруг у мамы тоже своя тайная подлинная жизнь?

Лучше зачеркну. Не смешно.

Глядя в зеркало заднего вида, мама подкрашивает губы, хотя она даже выходить из машины не будет.

– Я так плохо себя чувствую, что даже не спросила тебя, как дела в школе. Как у тебя с Джереми?

– Мы не вместе. Непривычно.

– Тяжело. А ты уверена, что между вами все кончено? – Выезжая на дорогу, мама умудряется одновременно смотреть в телефон. В результате, сдавая назад, сбивает мусорный бак. Бак с грохотом падает на землю, но мама даже не оборачивается.

– Вау, в Kohl’s на этой неделе распродажа, а мне только что пришло письмо с персональной двадцатипроцентной скидкой. И еще у меня купоны остались.

Я протягиваю руку к панели управления маминого минивэна и беру ее телефон:

– Мама, не надо тыкать в телефон, когда ведешь машину. Смотри за дорогой.

Она берется за руль обеими руками:

– Я предельно внимательна.

– А отвечая на твой вопрос – то да, я уверена, что между нами все кончено.

– Если не хочешь рассказать, что случилось, расспрашивать не буду.

– Не хочу, – говорю я.

– Но вы хотя бы расставили все точки над «i»? Если это сделать, станет легче. Я тебе рассказывала про свою первую любовь? Его звали Майклом. У нас было худшее расставание, какое только можно придумать. Все произошло в школе…

Я смотрю в окно. Здорово, что мама спрашивает меня о таких вещах – значит, ей не все равно. И хотя она множество раз переходила границы, в трудную минуту жизни ее поддержка бывает очень кстати. Но я не хочу говорить об этом сейчас, да и вообще не хочу. Нет. Никаких точек я не расставила. Все, что у меня есть – случайный список, составленный бабушкой пятьдесят лет назад. Вот и все «точки».

– Хорошая история, мам. Но я в порядке.

– А звучит так, будто все ровно наоборот. Ты уверена, что не хочешь поговорить?

– Не хочу, – решительно отвечаю я. – Все хорошо. Я в полном порядке. Не волнуйся.

Мама поджимает губы:

– Ну, если я могу чем-то помочь…

– Ничем, – перебиваю ее я.

– Возможно, если ты мне расскажешь, из-за чего вы расстались…

– Ты только что сказала, что не будешь расспрашивать.

Мама откидывается на спинку и сосредотачивается на дороге:

– Ты права. Я обещала не расспрашивать.

Мы подъезжаем к складу, мама набирает код. Я перебираю папину связку ключей в поисках нужного, помеченного красным кружком.

– Я могу с тобой остаться, – говорит мама, открывая дверь, – поделать кое-какую работу на телефоне. Или помочь тебе перебрать вещи. Мы могли бы еще поговорить.

– Мама, да тебя тошнит при одном только взгляде на грязную коробку. Помнишь, как мы однажды обнаружили целое мышиное семейство?

Мама передергивается?

– Ты права. Вернусь за тобой в шесть.

Дождавшись, когда она уедет, я открываю коробки. Это правда: как-то раз мы нашли в нашем гараже мышей, а в дорожном кофре, приобретенном папой на какой-то гаражной распродаже, – кучу грязных газет. Но зато в числе наших находок есть и золотые монеты, и столик в стиле шейкер начала восемнадцатого века. Никогда не знаешь, какие сокровища скрываются за чьей-то личной историей.

Сегодняшний день начинается с бездарного хлама. Кипы бесполезных папок и пожелтевших романов в мягкой обложке, сломанные игрушки – хуже всех старые мягкие зверушки – и мешки со шмотками, либо слишком поношенными, либо безнадежно устаревшими морально. Но вдруг на дне одной из коробок с бумагами я замечаю старую коробочку для украшений. В ней – запонки и булавка для галстука, отделанные синими камнями. Ничего себе. Если камни окажутся сапфирами или чем-то полудрагоценным – мы «в доле».

Я засовываю коробочку в карман и начинаю формировать мешок с вещами на благотворительность. Обычно папа отправляет ни на что не годную одежду в Африку, зарабатывая себе тем самым налоговые льготы и хорошую репутацию. Перекладывая одежду, я натыкаюсь на большую букву «О» из махровой ткани. Это старый оранжевый с черным кардиган из грубой шерсти, с эмблемой школы Ориндж Парк Хай. Вряд ли он шестидесятых годов, скорее начала восьмидесятых, но в нем есть та самая старомодная элегантность, которая заткнет за пояс молоток Блейка. За этот кардиган можно выручить хорошие деньги, особенно в наших краях, где у кого-то он вызовет прилив ностальгических чувств, но я решаю оставить его себе. Попрошу папу вычесть из моего жалованья. Когда-нибудь придет звездный час этой кофты.

Слева от меня что-то шевелится, и я подскакиваю. Из-за покосившейся коробки выбегает таракан. Я давлю его кроссовкой и перебираю остатки одежды. К половине шестого все вещи разобраны, я запираю помещение и последние полчаса жду маму. Если бы у меня был телефон, я бы ей написала и попросила приехать раньше. А еще я могла бы позвонить подруге, поиграть в игру, поискать информацию для реферата по истории. Короче говоря, заняться чем-то полезным, а не сидеть у обочины без всякого дела. Черт, я даже музыку послушать не могу.

Я открываю коробку с книгами, достаю какой-то старый любовный роман, где у всех без конца вздымается грудь. Главный герой отнюдь не Эдуардо, а граф Какой-то-там-ширский, но и так сойдет. Солнце садится за горизонт, надо мной жужжат насекомые, легкий бриз напоминает об осени. Сегодня утром рассвет, вечером закат. Уже второй раз за день я сижу вот так на улице, просто сижу, дышу, жду, смотрю по сторонам, не бегая пальцами по телефону.

Не хватает только ножика в руках и какой-нибудь веточки, которую можно обстругивать. Супервинтаж.

Дома на кухне меня ждет сюрприз. Сообщение от Джереми. На открытке. А открытка – на букете лилий.

Мэллори, прости за понедельник. Я расстроился и сорвался. Поговори со мной, любимая.

– Скажи мне, что это не от Джереми. – Джинни пытается выхватить у меня из рук открытку, но я прячу ее под футболку.

– Это не от Джереми.

– Правда? А от кого же тогда?

– От Джереми.

– Ха-ха. Разумеется, он пытается сохранить лицо. Он свое лицо просто обожает. – Джинни перевязывает хвост на вспотевшей голове. Ее футболка насквозь мокрая после тренировки футбольной лиги – не путать со школьной тренировкой по футболу, а также с дружеским матчем, а также с футбольными сборами, а также с тренировкой олимпийского резерва, и все это в старшей турнирной сетке. Иногда она возвращается после матча, «уничтожив» соперников из более старшей возрастной группы, и думает, что этот талант дает ей право издеваться над старшей сестрой.

– Лучше вам с ним не воссоединяться. Иначе я от тебя отрекусь.

– Мы и не собираемся. Фу, как от меня воняет. – Я мою руки в раковине. – Никогда не пойму людей, которые платят деньги за место на складе и разводят там такую грязь. Или хранят весь свой хлам на чердаке, прямо у себя над головой!

– Ты не ответила на мой вопрос. Почему он послал тебе цветы?

– Попытка мирных переговоров. – Я вытираю руки о кухонное полотенце. – Хочет поговорить.

– А ты?

– Не знаю.

– Это значит «да».

– Нет, это значит «не знаю». Я получила цветы всего две минуты назад. Мне надо подумать.

Джинни открывает холодильник и роется там, пока не находит полупустую бутылку апельсинового изотоника. Опустошив ее одним глотком, сестра вытирает рот тыльной стороной ладони:

– Отлично. К цветам мы еще вернемся. А сейчас скажи, зачем тебе звонил Оливер Кимбол.

– Что? – Я чувствую, как на руке волоски встают дыбом. – Звонил? Когда?

– Когда я собиралась на футбол. Я оставила бумажку с его номером у тебя на столе. – Джинни запрыгивает на барную стойку. – Если бы у тебя был мобильник, ты бы уже обо всем знала.

– Значит, он позвонил на наш домашний номер? Даже я его не знаю.

– Наверное, он спросил у Джереми. Знаешь, есть у него такой двоюродный брат. Ты с ним встречалась. – Джинни выжидающе смотрит на меня. – Подробности?

– Он хочет быть президентом группы поддержки, – говорю я.

– Мы ведь об одном и том же Оливере говорим? Из выпускного класса, слишком крутой для школы, красивые глаза.

Упс. На глаза я не обратила внимания.

– Тот самый, единственный в своем роде.

– Значит, он к тебе подкатывает. – Джинни придвигает к себе коробку с печеньем и отправляет в рот безглютеновую галету. – Вау. А Джереми посылает цветы, чтобы обозначить свою территорию. Хорошо хоть лапу не поднимает. Похоже, проблем с постоянными отношениями у тебя не будет.

– Прекрати. Оливер ко мне не подкатывает. Ему просто нужна внеклассная деятельность для портфолио.

– Возможно, ты станешь его очередной внеклассной деятельностью. – Покосившись на свой мобильный телефон, Джинни хмурится. – Уже пятое за день сообщение от Беннета Уильямса. – Ее брови сдвигаются еще ближе. – Ты же не думаешь, что он собирается пригласить меня на бал? Я не хочу, чтобы мое первое настоящее свидание было с ним. В то же время в соответствии со списком одна из нас должна отправиться на этот бал.

Она права. Мне больше не с кем ходить на свидания. Это первое мероприятие за целый год, на котором я буду без бойфренда – как раз тогда, когда бойфренд мне больше всего нужен. Времени мало, и шансов найти парня для свидания, даже среди друзей, практически нет. Сошью себе платье и пойду танцевать. В гордом одиночестве.

Я откапываю в морозилке какое-то органическое буррито и засовываю его в микроволновку.

– Но это же хорошо. Беннет Уильямс может стать твоим постоянным парнем.

– Смеешься?

– Джинни, послушай. Дай ему шанс. Он ухоженный и без ума от… от жизни. А главное – он мне сказал, что каждый вторник читает своему дедушке детективы.

– А с чего это ты вдруг разговаривала с Беннетом?

Упс.

– Хм-м-м… Да, мы случайно столкнулись с ним после занятий. Классный парень, правда. Один поход по магазинам – и он будет выглядеть на все сто.

– Беннет Уильямс всем рассказывал, будто в средней школе целовался с Джиной Фитцпатрик, а это полнейшая ложь. Он еще больший придурок и негодяй, чем Джереми. – Телефон Джинни снова вибрирует. На этот раз ее брови и вовсе сливаются в одну полоску. – Погоди, Беннет тебя сегодня домой подвозил? И ты обсуждала с ним бал? Это что значит?

Я делаю шаг назад:

– Никаких романтических жестов я ему не предлагала.

– А что предлагала?

– Он интересовался тобой, вот я и сказала, что ты ценишь в парнях настойчивость.

Джинни хлопает рукой по барной стойке:

– Мэллори! Это мои первые танцы в старшей школе. Я не хочу идти туда с Беннетом! А придется сказать «да», потому что, кроме него, мне больше не с кем. И вообще – уже слишком поздно. Почему ты сначала не поговорила со мной? Что с тобой?

– Он задал мне вопрос, я ответила. Дело же не только в тебе. Кто-то из нас должен найти себе постоянного парня. Подумай о списке. – Я открываю микроволновку и, вынув буррито, собираюсь удалиться в свою комнату.

– Ты хочешь, чтобы я подумала о твоем Списке? Отлично! – Джинни вырывает у меня из рук тарелку и поднимает ее над головой. – Ты только что воспользовалась микроволновкой. В 1962 году у людей не было такой роскоши.

– Не будь дурочкой.

– Ты хотела, чтобы я тебе помогла – пожалуйста. – Она откусывает от моего буррито. – Ну как, нравится, когда тебе «помогают»? Может, перестанешь помогать мне устраивать личную жизнь, помощница?

– Что за детский сад!

Джинни улыбается и откусывает еще буррито. У меня сводит желудок. Интересно, в шестьдесят втором уже была доставка пиццы?

Справившись с желанием стукнуть сестру, я хватаю свой букет и ухожу. На столе в моей комнате действительно лежит ярко-розовая бумажка с номером Оливера. Я беру стационарный телефон и собираюсь звонить. О чем нам говорить? Сегодня я слишком устала, чтобы вдаваться в подробности работы клуба. Мне нужно принять душ, сделать домашку, а еще… Я вдыхаю аромат цветов. Лилии. Мои любимые. Джереми не забыл.

Если парень накосячил один-единственный раз, пусть и эпично, означает ли это, что он всегда будет таким, или он может измениться? Да, возможно, в средней школе Беннет Уильямс сказал какую-то глупость, но это же не значит, что он теперь не подходит Джинни? Вот и Джереми мог…

Я трогаю бабушкину цепочку. Нет. Забудь.

Плевать на цветы, я буду сильной до конца.

Глава 11

Топ-пять любимых фигурок-болванчиков:

1. Уилли Мейс – легенда сезона 1962 года. Один из первых, самый красивый болванчик.

2. Дерек Джитер – тоже прекрасная фигурка.

3. Майк Шмидт – раньше я путала этого игрока с третьей базы из «Филадельфии Филлис» с актером Чаком Норрисом, потому что у обоих рыжая борода.

4. Эван Лонгория – его я приобрела на барахолке. Ничего о нем не знаю, кроме того, что он настоящий красавчик. Начинаю замечать закономерность в своей коллекции.

5. Брайан Уилсон – в какой-то год он вышел на вручение Премии высоких достижений в смокинге из спандекса. Теперь, когда я больше не состою в отношениях, я подумываю, а не выйти ли за него замуж.

Первое, что я вижу, открыв глаза следующим утром, – это радуга из разноцветных бумажек для заметок. Одна бумажка лежит на полке с болванчиками. Точнее, на том, что раньше было полкой с болванчиками – до того, как кто-то похитил моих дружелюбных спортсменов. Остался лишь Уилли Мейс и записка:

Большинства из этих парней в шестидесятые еще на свете не было, а если они уже и родились, то пи́сали в подгузники. Единственное исключение – Уилли Мейс. Не благодари. Да, это не технологии, но я не могла упустить такую возможность, поскольку эти парни всегда меня бесили.

НЕ СООТВЕТСТВУЕТ ЭПОХЕ

Там, где у меня раньше был будильник, я обнаруживаю еще одну записку.

Электронные будильники появились только в середине семидесятых, и у них точно не было док-станций.

НЕ СООТВЕТСТВУЕТ ЭПОХЕ

На столе вместо компьютера лежит еще одно послание от Джинни:

Персональный компьютер? Я тебя умоляю!

НЕ СООТВЕТСТВУЕТ ЭПОХЕ

Моя сумасшедшая сестра убрала из комнаты все намеки на технологии, не доступные пятьдесят лет назад, то есть по сути все гаджеты. Например, телефон. Не сотовый, а обычный беспроводной телефон. Лишила меня контакта с внешним миром.

Включив свет в ванной, я тут же замечаю фен. Рядом лежит записка от Джинни:

Эта модель, конечно, слишком современная, но первые фены для домашнего использования появились уже в двадцатые годы двадцатого века, поэтому так уж и быть. К тому же если посушить волосы феном, они пушатся. Можешь попросить в салоне сделать тебе пучок с начесом. Ха!

Не благодари.

СООТВЕТСТВИЕ ЭПОХЕ 50 НА 50

– Джинни! – Я бегу по коридору и распахиваю дверь в ее комнату. – Что за бред?!

Джинни переворачивается в кровати и приоткрывает один глаз:

– Вчера вечером, когда ты уже легла, Беннет попросил меня быть его парой на балу. Поэтому я решила еще немного «помочь» тебе с твоим дурацким проектом. Чтобы неповадно было меня сватать.

– Где все мои вещи?

– Продаю их через Интернет. Мне же нужны деньги на платье.

Я сдергиваю с нее одеяло:

– Иди доставай их обратно из Интернета. Ты не посмеешь продать мой компьютер!

– Успокойся. – Джинни зевает потягиваясь. – Я все верну, как только у тебя закончится ретропериод.

– Джинни, а будильник?! Как я, по-твоему, должна просыпаться?! А чем тебе помешала моя лампа для чтения?

– Читай с карманным фонариком.

– Он слишком слабый! – От отчаяния я срываюсь на крик.

Джинни закрывает рот ладонью, с трудом сдерживая смех.

Я ударяю себя кулаком по ляжке:

– Знаешь, как это тяжело? Я уже и так полностью изолирована от друзей – не знаю, чем они занимаются в течение дня, понятия не имею, что происходит онлайн. Моя репутация горит синим пламенем, а я даже не могу понаблюдать за процессом! Теперь еще и комната выглядит допотопно. – Я присаживаюсь на кровать.

– По сути, я дала тебе ровно то, о чем ты просила.

– Ненавижу тебя.

– Это пожалуйста.

Я закутываюсь в покрывало с головой. Бабушке было легко так жить, потому что она и не знала никаких технологий, а значит, не по чему было тосковать. А вокруг меня сплошной коннектинг и нетворкинг, из которого я выпадаю. Никто, кроме Джинни, не знает, что Джереми прислал мне цветы и что мне звонил Оливер. В обычной жизни я бы могла часами обсуждать эти события с друзьями.

Пусть это не совсем настоящее общение, пусть эти онлайн-личности лишь фасад, оболочка – но если в таком общении есть хоть тридцать процентов правды, это гораздо лучше, чем мой нынешний большой жирный Ноль. Что я, предполагается, должна сделать? Поехать на велосипеде к подруге домой? Пейдж живет в двух милях от меня. Неудивительно, что все эти подростки в небольших городках проводили выходные катаясь туда-сюда по главной улице – это был единственный способ найти друзей.

Если я действительно хочу узнать, как жила Вивьен, когда ей было шестнадцать лет, мне надо создать вокруг себя пространство, максимально приближенное к тому, что было тогда. Никто не говорил, что одолеть список будет легко. Наверное, потому, что никто не знает о его существовании.

– Отлично. Спасибо. Но больше я в помощи не нуждаюсь, – говорю я.

– Согласна. А ты мне тоже больше не помогай искать женихов.

– Ты могла сказать Беннету «нет».

Джинни свешивает ноги с кровати:

– Не знаю. Он привез мне целую корзину баночек с органическим арахисовым маслом из Whole Foods, которое я обожаю, и написал: «Я тебя подмаслил, пойдем со мной на бал». Арахисовое масло, Мэл. В этом что-то есть.

– Погоди, теперь ты уже хочешь с ним пойти?

– Бал уже на следующей неделе. Никто больше меня не зовет. Я слишком серьезно подхожу к первому свиданию. А на Беннете можно просто попрактиковаться.

Я снова сжимаю кулак, на этот раз с острым желанием стукнуть Джинни:

– Так почему же ты устроила мне в комнате мрачное Средневековье?

Джинни спрыгивает с кровати и разжимает мой кулак:

– Потому что забочусь о тебе. Если уж ты решилась на такой эксперимент, все должно быть правильно.

– Какая ты злая. – Я тру глаза. Пора собираться в школу. Моя электрическая зубная щетка, должно быть, тоже конфискована. – Хоть ты и забрала у меня телефон, я все равно завтра в школе увижусь с Джереми.

– Видься себе на здоровье, главное – не прощай его, ладно?

– Хорошо, хорошо.

Следуя за Джинни на кухню, я бросаю последний оценивающий взгляд на свою комнату:

– Джинни, цветы.

Она чмокает меня в щеку:

– В мамином кабинете. Если будешь сидеть и пялиться на них весь день, точно дрогнешь.

Я машинально проделываю утренние процедуры, благодаря судьбу за то, что душ вполне соответствует нужной мне эпохе. У Джинни ревет фен, поэтому я бегом бегу в мамин кабинет. Не то чтобы мне были нужны эти цветы, но я хочу утвердить превосходство над младшей сестрой, иначе она возомнит себя единственным режиссером этого шоу, или как это лучше назвать.

Ваза с цветами стоит на мамином столе. Я хватаю ее и собираюсь уходить, но вдруг замечаю, что монитор маминого компьютера светится.

Если я сейчас зайду в Friendspace или проверю почту, никто и не узнает. А вдруг там все не так уж плохо? Что, если Джереми написал мне невероятно прочувствованное письмо, объясняющее его шокирующее раздвоение личности? Экран снова светится. На нем появляется мигающая надпись «ДОСТУПНЫЙ КУПОН! ДОСТУПНЫЙ КУПОН!» Я закрываю выскочившее окно. Мышка такая гладенькая, так и просится сама в руку. Я уже собираюсь открыть новую страницу, как вдруг слышу вопли Джинни:

– То, что живешь в шестидесятые, не значит, что ты должна бродить по дому, как будто тебе шестьдесят!

Нет, не могу. Ощущая покалывание в руках, я выбегаю из кабинета с букетом наперевес. Никто не узнает, но я-то буду знать, и если я сейчас поддамся искушению современными технологиями, вся работа пойдет насмарку.

Нет, скажем по-старинному: все пойдет прахом.

Перед первым уроком Оливер Кимбол поджидает меня у моего шкафчика. Завидев его, я останавливаюсь. Так ли уж мне нужен учебник по тригонометрии? Может, обойдусь без него? Нет. Слишком поздно. Он меня заметил.

– Привет! – Я судорожно набираю код, открываю шкафчик и выуживаю нужную книгу. Даже не знаю, почему я вдруг так заторопилась. Парнишка просто хочет обсудить административные вопросы. Чисто деловой разговор. Он вчера даже имя мое не мог запомнить. – Что случилось?

– Почему ты мне вчера не перезвонила?

Я старательно отвожу от него глаза, пытаясь сосредоточиться на учебниках и тетрадях, которые непонятно зачем перебираю:

– А ты звонил?

– Сначала я написал тебе имейл, но ты не ответила.

– Прости, не проверяю почту.

– Я так и понял. Тогда мне пришлось стать Шерлоком: искать телефонную книгу, писать Джереми, узнавать имя твоего отца, чтобы вычислить нужный номер, звонить тебе на домашний.

– Ты спросил Джереми? – Я захлопываю шкафчик.

– Ну да. Я подумал, он-то должен знать, вы же весь прошлый год зажимались по углам.

– Мы просто встречались, а не…

– Хорошо. Не суть. – Оливер прислоняется к шкафчикам. Руки в карманах, правый бицепс напряжен. Никогда бы не подумала, что у Оливера накачанные бицепсы. Однако вот. Причем очень неплохие, если вас это интересует. Меня – нет, потому что мускулы – это всего лишь мышечная масса и… сухожилия у него под кожей. А я не могу долго думать о коже и сухожилиях Оливера или кого-либо еще из парней, поскольку по-прежнему пытаюсь забыть Джереми… и его сухожилия.

Ужасное слово, правда?

– Что значит «не суть»? Да, он был моим парнем. В прошедшем времени.

– Понятно. Перейдем к настоящему. Я реально предвкушаю работу в группе поддержки. Это настолько традиционно и консервативно, что ощущается чем-то новаторским, понимаешь?

– О нет, только не говори, что ты присоединился, чтобы заявить о себе.

– Каждым своим действием я заявляю о себе. – Полуулыбка. Игра бицепсов.

– Можно с этим заявлением поторопиться?

– Я просто хотел сказать: хотя я вступил в эту группу с неясными мотивами, я очень ценю сообщества, верные своему предназначению, понимаешь? Без всяких тайных мыслей. Им нужна поддержка – мы ее даем.

Ничего не могу с собой поделать. Я начинаю смеяться – тем смехом, который он за смех не считает, то есть брызжущим издевкой. На Оливере клетчатая рубашка с короткими рукавами, с воротничком на пуговицах, узкие джинсы и… небрежно завязанный галстук. Мальчик в галстуке. В школе. Бицепсы уравновешиваются открытостью его характера.

– Прикольный галстук.

– Что?

– Ничего.

Не оранжевая футболка с надписью «ПЕРСОНАЛ» – так галстук. Так же бросается в глаза. Джереми всегда говорил: его двоюродный брат хочет, чтобы все знали, насколько он отличается от всех в школе; какой он уникальный и яркий, круче всех.

– Просто… наверное, ужасно изнурительно все время казаться естественным и непринужденным.

– Что ты имеешь в виду? – Он явно сбит с толку, как будто никто до этого не комментировал его стиль и внешний вид.

– Да ладно, не важно. Это было грубо. Прости.

Он бросает на меня быстрый взгляд:

– Ты ведь не из тех заносчивых девчонок, которые опускают других ради собственного возвышения? А то смотри, я тебя не приму в свой клуб.

– Это мой клуб.

– И все же. Есть определенные ограничения. – Он осматривает свой прикид. – Я собрался на выборы президента клуба. А ты? На похороны?

Он недалек от правды. На мне лаконичное черное платье, которое мне одолжила Джинни. Она ходила в нем на похороны бабушкиной сестры Венди прошлой весной. Поверх платья я надела серый кардиган. Понимаю, это не совсем шестьдесят второй год, но пока я не обновила гардероб, выбор невелик.

Я пытаюсь сделать голос грубее, чтобы прозвучало, словно я гангстер из сороковых:

– А не наведаться ли нам на собеседование? В воскресную школу?

Оливер улыбается. Я никогда раньше не видела, чтобы он так искренне улыбался.

– Господи, как с тобой весело. Ты, конечно, ничего не смыслишь в группах поддержки, но Джереми не говорил, что с тобой так весело.

– Может, не будем о Джереми. – Мне неприятно, что я так доверяла своему бывшему. У него всегда было строго определенное мнение по поводу Оливера. И хотя я понимаю, что это всего лишь частное мнение, мне кажется странным обсуждать Джереми так открыто и так сразу… Особенно с его кровным родственником.

Звенит звонок – через пять минут начало урока.

– Мне пора.

– Тогда перейдем к делу. Как ты думаешь, мы можем провести неофициальную встречу группы поддержки прямо сегодня? – Оливер поправляет очки в черной оправе. Стекла толстые – наверняка с диоптриями. Он в очках почти ежедневно. – Я бы мог привлечь еще народу при условии, что ты приведешь заявленных четверых. Можно будет выбрать членов правления, еще за что-нибудь проголосовать. И если мы хотим что-то устроить по случаю бала, надо начинать планировать уже сейчас.

– По случаю бала?

– Да, каждый клуб должен соорудить платформу для костюмированного шествия.

Это была моя идея. Откуда он узнал?

– Платформу?

– Эй, что ты повторяешь за мной как эхо? – Оливер пятится по коридору, продолжая говорить. – После уроков на летней сцене. Увидимся.

Итак, первую встречу предложил Оливер. Надо будет снабдить его собственным судейским молотком – очень уж по-президентски он подходит к своим президентским обязанностям.

Пейдж и Ивонн не могут прийти на встречу, у них в это время дополнительные занятия. У Джинни будет всего полчаса до футбола. Я очень рассчитываю на Кардин, она самая популярная из моих подруг. Как только пойдут слухи, что она присоединилась к группе поддержки, у нас тут же появится еще человек пять участников. Причем мужского пола. Да, Кардин настолько популярна.

Мы с Кардин встречаемся после уроков в кафетерии, и она берет меня за руки:

– Мне так тебя не хватает. Такое ощущение, что, с тех пор как ты порвала с Джереми, ты просто исчезла с лица земли.

– Кардин, мы с ним расстались всего шесть дней назад.

– Правда? А кажется, что целая вечность прошла.

– Мне пока непривычно.

– Я тебе звонила, но Пейдж мне сказала, что ты отказалась от гаджетов.

– Только на время. – Пока я не выполню все пункты из списка.

– Не представляю, как ты держишься.

– Сама не знаю.

– Теперь каждую встречу с тобой придется планировать заранее и заносить в ежедневник, все официально. – Она сжимает мне локоть. – Но я хочу, чтобы ты знала – я всегда рядом. Расставания ранят.

– Ураганом сметают.

– Есть такая песня? Если нет, надо записать.

Мое опустевшее сердце постепенно наполняется теплом, как под конец фильма «Гринч – похититель Рождества».

– Спасибо, что согласилась вступить в клуб.

– У нас не так много клубов, в которые можно вступить, но группа поддержки? – Кардин поправляет бюстгальтер. Там есть что поправлять. – Получилась поддержка.

Кардин обладает тем магнетизмом и обаянием, которое собирает вокруг девушки толпы поклонников и создает ей слегка скандальную репутацию. Мы с ней подружились в прошлом году, когда вместе пришли на просмотр в секцию футбола (я – по принуждению мамы) и оказались единственными девушками, кого не взяли. Кардин тогда рассмеялась и предложила мне зайти в «Баскин-Роббинс» купить по утешительному рожку.

Группе поддержки просто необходима Кардин.

Мы открываем двери кафетерия. У нашей школы открытая планировка, то есть здания не соединены между собой – отдельные корпуса разделены свободным пространством. Дворик со столиками для пикника и скамейками – наш школьный центр притяжения. Дерево рядом с летней сценой окрестили «Древом жизни». Если верить народной молве, оно тут росло изначально, а школу построили вокруг него. Дерево огорожено веревкой, потому что каждый норовил отодрать кусочек коры, но все равно возле него приятнее всего находиться в солнечный день. А в Ориндже таких дней около трехсот шестидесяти пяти в году.

Оливер успел дополнить свой образ сине-серой лыжной шапочкой. Огромный помпон покачивается в такт его словам, когда он обращается к Джинни и еще одному девятикласснику по имени Вэнс. Больше никто не пришел. Первое собрание, нас пять человек. Начало многообещающее.

Оливер машет нам рукой:

– Привет! Я тут подумал: давайте отбросим демократические ужимки и каждый просто назовет тех, кого хочет видеть в правлении.

– У нас тут не все. Подождем? – спрашиваю я.

– Какая разница. Я презентабельно оделся, нацелился на успех. Я хочу быть президентом. Можем считать этот вопрос решеным? – Оливер вопросительно вскидывает бровь.

Джинни потягивает холодный чай из бутылочки.

– Может быть, Вэнс тоже претендует на эту должность.

– О нет, мне просто нужно, чтобы меня подвезли. Мы с Оливером живем на одной улице.

– Класс, Оливер. Мощный рекрутинг, – говорю я.

– Этой школе явно не хватает поддержки, – отвечает он. – Мы это исправим.

– Думаю, из тебя выйдет хороший президент. – Кардин одаривает Оливера лучезарной улыбкой. Она не кокетничает, просто ведет себя приветливо, но ее приветливость легко принять за флирт. Надо ей сказать, чтобы так не улыбалась. Она выглядит такой доступной, но Оливер вряд ли ею заинтересуется, поскольку ею интересуются все. – Голосую за тебя.

– Похоже на полную и безоговорочную победу. – Оливер косится на свой новенький блокнот на пружинке. В руке у него карандаш… Вау. Он составил целый длиннющий список мелким наклонным почерком. Не на планшете, не на смартфоне. Оказывается, он составитель бумажных списков – редкий вымирающий вид.

– Итак, мой первый президентский указ… Подождите, мы забыли представиться друг другу. Я Оливер Кимбол, президент группы поддержки. А Мэллори, я знаю, хочет быть секретарем.

– Чур я вице-президент! – поднимает руку Джинни. – Мне так редко удается обойти Мэллори. Пожалуйста!

– Меня зовут Кардин. Я никем не хочу быть. Приберегите остальные позиции для Пейдж. Она любит такие штуки.

– Подожди, а почему тебе не обойти Мэллори?

Джинни открывает рот от удивления.

– Наверное, потому, что она моя старшая сестра? Я Джинни, очнись, мы с тобой вчера по телефону говорили.

– У Оливера плохая память на имена, – объявляю я.

– Мэл-ло-ри. – Он упирает руку в бок. – Я притворился, что не помню твоего имени, это была часть стратегии. Не мог же я допустить, чтобы они подумали, будто я поддерживаю создание клуба лишь потому, что знаком с тобой.

– Значит, ты добился создания клуба? – спрашивает Джинни.

– Нет, я! Оливер считает, раз он президент, то может присваивать себе все заслуги.

Оливер машет рукой, но не извиняется:

– Не отвлекаемся. Теперь я понимаю, зачем Блейку молоток.

– Можем завести специальный жезл: у кого он в руках, тот и говорит, – предлагает Джинни.

– Мм-м, почему бы и нет. – Оливер в задумчивости скребет подбородок, поросший щетиной – не каким-нибудь подростковым пушком, а настоящей мужской щетиной.

– Основные цели Мэллори уже сформулировала, но нам предстоит решить, каким мы хотим видеть наш клуб. Предлагаю мозговой штурм.

Глава 12

Что мы решили на первой официальной встрече группы поддержки:

1. Мы не хотим собираться слишком часто.

2. Нам нужны еще члены. Уговариваем Вэнса присоединиться.

3. Оливеру следует немного сбавить обороты (это Джинни предложила).

4. Мы устроим костюмированное шествие или заезд. Работать будем дома у Оливера, Он живет ближе всех, и у него большой гараж. Нам по-прежнему нужна тема. В начале следующей недели приступаем к оформлению. У нас будет пять дней до парада.

Группа поддержки начинает приобретать очертания, чему я очень рада. Будто мне действительно просто захотелось заняться общественной деятельностью. Будто меня не предал бойфренд, будто у моей бабушки не было идеальной юности, будто я отказалась от телефона всего лишь потому, что нашлись более важные занятия… вот черт. Я вижу, как Джереми пересекает дворик и НАПРАВЛЯЕТСЯ СЮДА. КО МНЕ. ПРЯМО СЕЙЧАС.

Вид у него слегка измученный. Однако я решительно отгоняю от себя всякое сочувствие: он сам виноват в своих мучениях, а главное – я мучаюсь в сто раз сильнее.

– Ну ладно. До следующей недели. – Оливер поднимает голову и замечает Джереми. Бросив на меня быстрый взгляд, он вскакивает и здоровается с кузеном кулаком о кулак.

– Что тут происходит, братишка? – спрашивает Джереми. – Что я пропустил?

– У нас собрание, – сообщает Джинни. – Классная вещь.

Кардин сжимает мне ладонь.

– Ты в порядке? – шепчет она.

– Привет, Мэллори, – кивает мне Джереми.

– Привет.

Я никогда не возражала против его привычки кивать при встрече, но сейчас этот жест кажется мне натянутым. К тому же что он вообще тут делает? Мы расстались, он послал мне цветы, я его проигнорировала – все просто и понятно, разве нет?

– Я впишу тебя в протокол встречи позже, хорошо? – говорит Оливер двоюродному брату, не глядя на меня.

– Куда впишешь? – Джинни встает и отряхивает джинсы. – Я как вице-президент возражаю против его вступления в клуб.

– Поддерживаю, – произносит Кардин.

– Вам же вроде нужны люди? – встревает Вэнс.

– Люди. А не придурки. – Джинни пытается меня расшевелить, а я словно окаменела. – Пойдем, Мэллори. Я позвоню маме и попрошу за нами приехать.

– Я могу вас подвезти, – говорит Джереми.

– Я тоже могу. – Кардин встает справа от меня, и я оказываюсь между сестрой и подругой – защищена со всех сторон. – Мы тебя с ним не оставим.

– А меня кто подвезет? – ноет Вэнс.

– Вэнс, заткнись. Я же сказал, что возьму тебя. – Оливер, похоже, тоже затаил дыхание.

Зря я надела это облегающее платье, как бы выгодно оно ни подчеркивало мои красивые ноги. Было бы на мне худи, я бы натянула на голову капюшон и спряталась. Щурясь от солнца, я поднимаю глаза на Джереми:

– Не надо меня подвозить.

– У тебя есть секунда? – спрашивает он.

– Нет, Дурилло. – Джинни тыкает Джереми кулаком в грудь. – У нас нет ни секунды. Мне надо срочно домой, я на тренировку опаздываю.

– Я подвезу Мэллори, – предлагает Оливер. Открыв рот от недоумения, мы все поворачиваемся в его сторону – с чего это вдруг он включился в борьбу за Мэллори? Оливер выставляет руки вперед, как будто блокируя возможные атаки. – Если тебе надо идти, Джинни. Тогда Мэллори может поговорить с Джереми, но ей не придется ехать на его машине. А нам с ней все равно надо обсудить кое-какие вопросы, связанные с клубом.

– А как же я? – Вэнс переминается с ноги на ногу. Джинни у меня такая взрослая, что порой я забываю, какими несносными бывают подростки.

– Ладно, я беру обоих детишек, – говорит Кардин, доставая ключи от машины. А потом обращается ко мне: – Я тебе вечером напишу.

– Не напишешь, а позвонишь, – поправляю я. – На домашний номер.

– Я спрятала беспроводной телефон, – напоминает Джинни.

– Что-нибудь придумаем. – Я выдыхаю, чтобы убрать излишнюю резкость в голосе. На данный момент телефон не самая моя большая проблема. – Иди. На футбол опоздаешь.

Бросив не меня скептический взгляд, Джинни уходит вместе с Вэнсом и Кардин. А я остаюсь с бывшим бойфрендом и парнем, устроившим мне засаду.

– Спасибо, братишка. – Джереми кивает Оливеру. – Оставишь нас на пару минут?

Братишка? Гадость какая. Кажется, раньше он так Оливера не называл. Или я просто была ослеплена любовью и не помню?

Оливер украдкой посматривает на меня, словно проверяя, в порядке ли я, и это весьма благородно с его стороны, учитывая, что он сам позвал сюда Джереми.

– Мне надо кое-что купить в дурацком аппарате Блейка.

Джереми обнимает меня за талию, буквально пригвождая к Древу жизни:

– Ты очаровательна в этом платье.

Я закрываю лицо руками:

– Не говори так.

– Мэллори, я знаю, что ты расстроена, но мы можем все…

– Не можем.

Джереми встает передо мной на колени и берет меня за руку. Он частенько так делал на публике, когда вокруг много народу: демонстрировал, как мы любим друг друга, какой он милый и романтичный. Раньше мне это безумно нравилось, но сейчас кажется излишним. Если мы по-настоящему вместе и нам хорошо друг с другом, нас не должно волновать, как другие смотрят на наши отношения.

Сейчас нас никто не видит, разве что Оливер – я не оборачиваюсь, чтобы проверить.

Я высвобождаю руку:

– Нельзя писать в Friendspace «ВСЕ В ПРОШЛОМ» и при этом хватать меня за руку. И вообще: «ВСЕ В ПРОШЛОМ»? Ничего лучше не придумал?

– Я не хотел выглядеть как идиот, это просто реакция на то, как ты со мной поступила. – Джереми рассуждает здраво, по крайней мере ему так кажется. – Не очень приятно, когда твоя девушка взламывает твой аккаунт.

– Взламывает? – мой голос эхом звенит над двориком. – Ничего я не взламывала. Просто включила твой компьютер, чтобы писать за тебя же сочинение – по философии морали, между прочим, – и увидела открытую страницу этой игры.

– Не знаю, что ты увидела или что там тебе померещилось, поэтому скажу, как все есть на самом деле. – Джереми продолжает стоять на коленях, глядя на меня снизу вверх. Его глаза скрыты под темными очками, так чуточку проще. Вообще у Джереми карие глаза, взгляд мягкий и искренний. Неужели это такой же фейк, как и вся его сущность? Могут ли глаза врать? – Я познакомился с Дженни в Сети.

– Кто такая Дженни?

– Ну, BubbleYum.

У нее есть имя. Джереми его только что произнес. И я его уже ненавижу.

– Понятно.

– Она суперпродвинутый участник «Подлинной жизни», знает все уровни и всякое такое. Она предложила мне свою помощь в игре. Мы начали переписываться как бы от лица других людей… понимаешь… героев. Общались как жители виртуального мира. Это часть игры.

– Но ты только что назвал ее… – Я не могу это произнести. Дженни и Джереми, практически одно имя. Круто будет смотреться на общем почтовом ящике – такая аллитерация. – Ты только что назвал ее имя.

– Верно. – Джереми встает. Видимо, колени затекли. Теперь он начинает ходить взад-вперед. На меня больше не смотрит. Как я могу быть уверенной, что он говорит правду, если до этого он мне лгал? – Да, кажется, мы немного увлеклись. Но наша альтернативная реальность – всего лишь фантазия. Она живет в Иллинойсе, ей восемнадцать, и она…

– …не я.

– С тобой это никак не связано. Я начал с ней общаться не потому, что ты что-то такое делала или, наоборот, не делала.

– А почему?

– Потому что ее словно не существовало в реальности. Так намного проще.

– Со мной тоже просто! – Я закатываю глаза. – Со мной совсем не сложно общаться.

– Да? – Джереми чешет затылок. – А что, если бы я сообщил тебе, что у меня выдался ужасный день, что я подавлен или что мои родители снова поругались?

– Для этого и нужна девушка, чтобы делиться с ней проблемами и печалями!

– Но ты не такая. Ты всегда веселая, тебя никто не бесит…

– А, ну да. Ты хочешь увидеть меня в гневе? – Я собираюсь уйти, потому что меня опять трясет, чисто физически. Я так слаба, что с трудом стою на ногах. Голос предательски дрожит. Не понимаю, почему я не могу просто выплеснуть эмоции и уйти. Мне будто хочется испытать боль. Задавая Джереми вопросы, на которые я не хочу знать ответы, я довожу приглушенную ноющую боль до невыносимых страданий от осознания правды.

То, как он меня описывает, словно я такая примитивная девица, не способная на глубокие мысли и чувства… это так низко. Я всегда его выслушивала, когда он рассказывал о своих огорчениях, а он меня никогда не спрашивал, что меня беспокоит, потому что думал, что меня вообще ничего не волнует. Но у каждого есть тревоги и волнения.

– Ты с ней когда-нибудь встречался?

– Нет.

Уже легче. Следующий вопрос можно не задавать – никакого физического контакта между ними не было. Но дело не в этом. Физического контакта ему хватало и со мной. А с BubbleYum у него была эмоциональная связь. Это девушка, которая знала о нем правду. В этом смысле она более настоящая, чем я.

– Как давно ты женат на этой девице?

– Что за глупости, мы не женаты!

– А твой профиль утверждает обратное.

– Не понимаю, почему тебя это так беспокоит. Это всего лишь дурацкая игра!

Я перевожу взгляд на Оливера. Он стоит, склонившись над торговым автоматом. В одной руке телефон, в другой – пакет попкорна. Оливер поднимает глаза, встречается со мной взглядом и тут же утыкается в телефон. Интересно, насколько он приложил руку к режиссуре этого спектакля, знает ли он, о чем мы сейчас говорим.

– Ладно, как давно вы с ней общаетесь? – спрашиваю я.

– Не знаю. С весны. Наверное, с апреля.

Пять месяцев, не больше и не меньше. К тому времени мы с Джереми встречались уже почти целый учебный год. Он успел побывать на нашем семейном сборе. Мы уже начали вести разговоры типа «Поехали следующей зимой кататься на сноуборде в Биг-Бэар-Лейк», то есть планировать какое-то совместное будущее, пусть не на всю жизнь, но хотя бы на ближайшее время.

– И с каких пор ты начал признаваться ей в любви?

Джереми замирает на месте. В их переписке я не видела слов «Я тебя люблю», но по его реакции сразу понятно, что такие слова были. Как можно говорить такие вещи двум разным людям одновременно? И он ведь не просто писал ей о своих чувствах – он их действительно испытывал. Он признавался ей в любви не для того, чтобы стереть физические границы, а потому, что Дженни знала его – всего, целиком.

А мне приходилось довольствоваться жалкими кусками.

– Мэллори, послушай, я не должен был так реагировать в Сети. И в классе тоже. Но что было – то прошло…

– Нет, то, что было, не проходит бесследно. Это дурацкая отговорка. Если прошлое ничему нас не научит, оно может повториться снова. – Я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы он видел мои слезы. И вообще, я не собираюсь плакать. Я как бабушка – сильная, независимая и… веселая. Недаром я создала группу поддержки. Я иду в сторону Оливера. – Отвези меня домой, пожалуйста.

Оливер смотрит на кузена. Не знаю, какой миной или жестами отвечает ему Джереми.

– У вас обоих все хорошо?

– Оливер, я что, выгляжу как человек, у которого все хорошо? Ты можешь отвезти меня домой, пока я перед ним не разрыдалась?

– Мэллори! – кричит Джереми. – Не будь глупой. Вернись!

– Моя машина на парковке для старшеклассников. Пойдем. – Больше Оливер ничего не говорит – просто молча идет к своему разбитому темно-красному «Ниссану» и открывает мне дверь со стороны пассажирского сиденья. У него в салоне три фигурки гавайских танцовщиц на приборной панели и еще три сзади. Интересно, какие мысли скрываются у этих девушек за беззаботными улыбками, за их пластиковой оболочкой? Исполнительницы хулы никогда не наденут футболку с джинсами, всю свою жизнь они вынуждены танцевать по заказу. Это так печально, мне так жаль их, и себя тоже, и вся эта ситуация такая невыносимо печальная, что на глаза наворачиваются жгучие слезы.

Оливер садится в машину, бросает на меня взгляд и вставляет ключ зажигания.

– Что это за гавайки? – Я запинаюсь и всхлипываю, слезы буквально душат меня. – Ты женоненавистник… или что?

– Понимаешь, у меня была одна, а все решили, что я их коллекционирую, и начали дарить. И это круто: они стоят на месте и в то же время двигаются. Как болванчики.

– А я болванчиков собираю. Бейсболистов.

– Ты что, ненавидишь бейсболистов?

– Я к ним равнодушна. Мне нравятся болванчики.

– А мужчин ненавидишь?

– Не лучший вопрос… в данный момент. – Я всхлипываю, из носа течет.

Нагнувшись надо мной, Оливер открывает бардачок. От Оливера пахнет апельсинами. Знаете, наш городок ведь даже называется Ориндж, как апельсин. Цитрусовые ароматы здесь не редкость. Но это мой любимый фрукт, а Оливер благоухает так сильно, как будто искупался в апельсиновом соке. Вытащив из бардачка несколько салфеток, он протягивает их мне. Я сморкаюсь, стараясь сделать это незаметно, впрочем не сильно, как я погляжу.

– И где ты живешь?

– Мне нужно… несколько минут. Я не хочу, чтобы мои… видели это.

– На пляже сейчас полно людей. Хочешь, заедем на пару минут в Эль Модену, остынешь немного?

– А что такое Эль Модена?

– Его еще называют Опен Спейс, ты наверняка знаешь. Парк на холме за Кэннон-стрит. Поедем туда. Я никуда не тороплюсь.

Я киваю. Немного остыть – как раз то, что нужно человеку, который только что с кем-то поругался. Мы оба понимаем, как близка я сейчас к истерике.

Оливер включает какую-то мягкую ненавязчивую музыку, избавляя меня от необходимости говорить. Он осторожный водитель, все время смотрит на дорогу, не отвлекается, и я могу спокойно окунуться в свои мысли.

Единственный человек, кого я ненавижу сейчас даже больше, чем Джереми и Дженни, это я сама. Я ненавижу себя за то, что плачу, за то, что все еще переживаю из-за парня, который меня так обидел и отказался признать свою вину. Ненавижу себя за то, что считала его совсем другим, пока на поверхность не вышло его истинное «я», которое всегда в нем присутствовало. Ненавижу таких девушек, как я. Раньше я никогда такой не была. Если бы я наблюдала за ситуацией со стороны и видела, как через это проходит другая девушка, я бы пожала плечами и сказала: «Да он полный придурок. Забудь его».

А вот сама забыть не могу.

Джереми отчасти прав насчет отношений в моей жизни. Я никогда не дралась с подружками, не конфликтовала с мальчиками, не портила отношений с семьей. Наверное, я недостаточно тверда даже для того, чтобы с кем-то сцепиться. Единственное, что во мне есть незыблемого и постоянного – это моя легкость и изменчивость.

Я вытираю глаза салфеткой. По крайней мере, я пытаюсь двигаться дальше. Это «по крайней мере» ничтожно мало, но я держусь за него изо всех сил. Список – моя попытка найти смысл в бессмысленной ситуации. Надо просто зажмуриться и как-то пройти этот путь до того момента, когда от Джереми останется лишь двухмерное воспоминание, когда он перестанет быть преследующим меня человеком из плоти и крови.

Оливер рулит. Джереми обязательно попытался бы заполнить тишину разговорами, начал бы решать мои проблемы, или говорить, что не так уж все и плохо, или даже доказывать примерами из жизни, что бывает намного хуже. А Оливер ничего такого не делает. Он просто рулит.

Мы паркуемся на улице Кэннон-стрит, у подножия холма, который, как я догадываюсь, и есть Опен Спейс. Парк с таким названием не может не понравиться. Хотя парком его можно назвать с натяжкой – клочок незастроенной земли, втиснутый среди жилых комплексов. Я тут раньше проезжала, но на холм никогда не поднималась. Карабкаться на гору – это так… утомительно.

Я опускаю козырек с зеркалом и пытаюсь вытереть с лица сопли и потекшую тушь. Получается так себе. Оливер ведь пошутил по поводу моего траурного черного платья, и теперь ситуация все больше напоминает похоронную церемонию.

– Пойдем. – Оливер вылезает из машины и устремляется вверх по тропинке.

Я карабкаюсь за ним, по щекам все еще текут слезы. На улице тепло, солнечно, дует легкий ветерок… В такие дни не дай бог попасть сюда туристам – они тотчас продадут все имущество и переедут в наши края навсегда.

– Мы ведь не будем подниматься на самую вершину горы?

Он оборачивается через плечо:

– Это не гора, а холм. Пока не поднимемся, домой ехать нельзя. К тому же, когда карабкаешься вверх, плакать неудобно.

Как же он прав. А еще когда карабкаешься на гору, неудобно думать, дышать и носить ненадежные балетки на плоской подошве. Мы идем уже десять минут. Оливер шагает семимильными шагами. Я не выпускаю из виду помпон на его шапочке.

Я понимаю, что он нарочно дает мне побыть одной, я это ценю, но в то же время я бы не отказалась, чтобы он шел рядом – хотя бы поймал меня, если споткнусь. Кажется, у меня появился шанс совершенно случайно выполнить пункт «Сделать что-нибудь опасное». Сейчас вот упаду и подверну ногу.

– Оливер… Я больше не могу.

Тут повсюду сухая полынь, колючки и пыль. Присесть негде, кроме как на заднем сиденье машины, но до нее полмили.

Оливер возвращается ко мне. Галстук болтается, как у юриста под конец рабочего дня.

– Ну как тебе прогулка?

– Ты не предупреждал, что ты такой спортсмен.

– Вообще-то я разыгрывающий защитник в баскетбольной команде. К тому же, когда идешь по прямой, тебе не нужна особая физическая подготовка.

– Но ты слишком быстро бежишь.

Он пожимает плечами:

– Зато ты перестала плакать.

– Я бы и в машине успокоилась.

– Нет. Я же видел, как мои гавайские девчонки насмехались над тобой. И вообще взгляни, какой вид.

Не то чтобы отсюда открывался грандиозный вид на океан или на Лос-Анджелес – мы не настолько высоко поднялись, и так далеко нам не видно, – зато мы видим кое-какие дома внизу, а главное – более или менее чистое голубое небо над головой.

– Я тут никогда не была, – говорю я.

– Правда? Я думал, Джереми тебя сюда возил. В средних классах мы с ним частенько взбирались на этот холм.

– Попрошу больше не упоминать человека на букву «Д».

– Последний раз. – Он хрустит шеей. – Я хочу, чтобы ты знала: я и не думал приглашать Джереми. Он услышал от кого-то, что я иду на встречу группы поддержки, узнал, что мы основали клуб вместе, и сказал, что хочет присоединиться. Я не знал, что он собирается сделать тебе предложение.

– Он не делал мне предложение. – Я издаю глухой смешок, представляя себе, как нелепо выглядело бы сейчас сватовство. Я никогда не планировала провести остаток дней с Джереми. Сама не знаю, что я планировала. Наверное, поступив в колледж, мы бы с ним все равно разошлись, но по-дружески, по взаимному согласию. И я бы вспоминала свою первую любовь как что-то настоящее и правильное. А теперь я не могу понять: я действительно любила Джереми – или я любила свою любовь к нему. Неужели я так сильно нуждалась в бойфренде, что, как и он, готова была принять рядом любое теплое тело? Или мне нужен именно Джереми? Был нужен. В прошедшем времени. Почти. – Он просил прощения. Хотя так ни разу и не произнес «Прости меня». И не признал свою неправоту.

– Значит, он все-таки был не прав, – говорит Оливер.

Порыв ветра подхватывает старую бутылку из-под воды и проносит ее мимо наших ног. До меня снова долетает цитрусовый, слегка мускусный аромат.

– Джереми когда-нибудь упоминал девушку по имени Дженни?

На лице Оливера появляется понимающее выражение. Лучше бы я сформулировала этот вопрос по-другому и в другой момент. Не хочу, чтобы он понял, что произошло. Не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, какая я идиотка.

– Нет. Но мы с ним не близки. – Оливер корчит театральную гримасу. – Когда мы были маленькие, он меня дразнил. Детская травма, понимаешь ли.

Я не знаю, что сказать. Джереми всегда приветлив с друзьями, но если его кто-то доводит, он может и вспылить. Оливер определенно мог попасть в список таких людей.

– А как он тебя дразнил?

– Ужасно. Всезнайкой, чудилой. – Оливер притворяется, будто всхлипывает.

– Дети бывают жестоки.

Оливер снимает шапку и начинает теребить в руках помпон:

– Не знаю, что он сделал, Мэллори, но мне очень жаль, что так получилось. Я прошу за него прощения. Не знаю, насколько тебе от этого легче, но я не думаю, что он специально хочет сделать тебе больно. Знаешь, мой дядя – не лучший образец поведения.

Знаю. Родители Джереми по-прежнему женаты, хотя у отца завышенные ожидания и слишком острый язык. Джереми клялся, что никогда не скажет женщине того, что его отец говорит матери. И действительно не говорил, по крайней мере мне. Проблема в другом – он говорил приятные вещи двум девушкам одновременно.

– Я точно знаю: ты ему была – и есть – небезразлична. Ты единственная девушка, о которой он мне рассказывал, причем всегда хорошее.

– Да?

– Да. – Оливер накручивает на палец пряжу помпона. – Поэтому, что бы там у вас ни произошло, дело не в тебе, а в нем. И даже не совсем в нем.

– Благородно с твоей стороны защищать его честь.

– Я ничего об этом не знаю. – Оливер отрывает от помпона нитку и держит ее на ветру. – Дай мне палец.

Я протягиваю ему безымянный палец, тот, на котором носят обручальное кольцо. Он качает головой. Серьезно, Мэллори? Нет. Это не может быть вторым фейковым предложением руки и сердца за день. Он берет мой указательный палец на правой руке и завязывает на нем нитку:

– Это напоминание.

– Что я должна помнить? – Опен Спейс вдруг кажется таким маленьким. Теперь, когда Оливер стоит вплотную ко мне, к апельсиновому запаху примешивается аромат яблок. Яблочного шампуня. А Джереми всегда пользовался хвойным.

Почему я думаю о Джереми?

Я о нем не думаю.

Почему я думаю об Оливере?

Да не думаю я о нем.

– Помнить о том, что случилось. Но боль забудется. – Его взгляд мрачнеет. – Обещаю. Иногда нам кажется, что никому никогда не было так плохо, как нам, что эта боль никогда не уйдет, но мало-помалу она стихнет. Болеть будет. Но не так сильно, как сейчас.

– А ты откуда знаешь?

Оливер показывает колечко из ниток на правой руке.

– Я сделал его, когда развелись родители. Было совсем плохо. Типа, «выбирай: она или я». А после того как я захотел остаться с мамой, отец не рвется со мной общаться. Да и ехать далековато – он перебрался в Торонто.

– Мне очень жаль.

– Да ну, брось. Это им должно быть жаль. Я их по-прежнему слегка ненавижу, временами, и бывают моменты, когда я чувствую себя ужасно, но это не так, как если бы… как бы это сказать… будто…

– …будто тебе прижигают кожу щипцами для завивки, медленно, по кусочку?

– Слегка утрированная версия, но примерно так. Воспоминание остается. Но страдания ослабевают.

Я это знала, об Оливере. Его мама – сестра матери Джереми, поэтому Оливер и переехал в Ориндж в средней школе – его мама хотела перебраться поближе к своим трем братьям и сестрам. Как интересно получается: случайно услышанный факт о каком-то человеке – родители в разводе, отец где-то далеко – оказывается реальностью, с которой этот человек живет каждый день. Оливер, наверное, считает меня полной идиоткой – плакать из-за расставания с одноклассником. Но почему-то мне кажется, что он не смотрит на меня как на идиотку. Он мягко улыбается, не той своей полуулыбкой, а по-настоящему, мне так и хочется «чокнуться» с ним «кольцами» в знак солидарности. Я совсем не знаю этого парня, но сейчас мне кажется, что он знает меня вдоль и поперек.

Я смотрю прямо на солнце – пусть оно меня ослепит, заодно высушит слезы. Почему он так добр ко мне? Не знаю, как ответить на этот вопрос. Джереми каждый раз, когда видел меня плачущей, подозревал, что у меня ПМС.

– Ладно. Спасибо. Мистер всезнайка.

Оливер хватается за сердце, изображая, что ранен:

– О нет, и ты туда же! – Он опускается на колени, ловя ртом воздух. – Я не могу дышать…

– Насчет «чудилы» он, похоже, тоже прав.

– Ладно, что-то мы далеко зашли. Пойдем обратно.

Я плетусь за ним по тропинке. Через пятнадцать минут мы уже сидим в машине. Оливер везет меня домой, гавайские танцовщицы покачиваются в такт акустической музыке. Оливер внимательно следит за дорогой, время от времени поглядывая на меня с подбадривающей улыбкой.

Меня не сильно беспокоит, что ниточка от помпона Оливера красуется на том же пальце, на котором я носила подаренное Джереми колечко.

Оливер Кимбол. Ох.

Глава 13

Вещи из шестидесятых, на которые я потратила все свои сбережения в секонд-хендах и антикварных лавках:

1. Сине-зеленый дисковый телефон в рабочем состоянии. Говорить можно, но с помехами.

2. Радиочасы с облупившимся корпусом из имитации дерева.

3. Серая юбка с высокой талией; две рубашки с маленьким круглым воротничком, которые можно в нее заправлять; юбка до колена в шотландскую клетку, как от формы в католической школе; страшное домашнее платье коричневого цвета, которое явно соответствует эпохе. Может, уговорю бабушку украсить его какой-нибудь вышивкой или пуговки нашить.

4. Двухцветные кожаные туфли, от которых пахнет ростбифом.

5. Сумка через плечо. Рюкзаки не катят.

6. Виниловые пластинки. Два сингла каких-то попсовых девчачьих групп, о которых я никогда не слышала, и Help! битлов. Правда, альбом Help! вышел на пару лет позже, но мне нужна песня в честь расставания, которую я смогу слушать на папином проигрывателе бесконечно. Yesterday подойдет как нельзя лучше.

Всю оставшуюся неделю Джереми не пытается со мной заговорить. Я почти счастлива, что со мной нет человека, с которым я по умолчанию должна проводить уикенд, поэтому я могу делать что хочу и с кем хочу. Могу сделать что-нибудь опасное.

А могу сходить на курсы кройки и шитья.

Джинни соглашается пойти со мной на занятие, которое начинается в семь. Потом она отправится на вечеринку или еще куда-то, а я останусь «изучать», какие сухие завтраки ели в начале шестидесятых. Изучать – в смысле поглощать. В одиночестве, в постели, даже без хорошей романтической комедии в качестве компании.

Пока Джинни на вечерней тренировке, я иду в библиотеку неподалеку от курсов шитья. Библиотека с ее книгами, газетами и десятичной классификацией Дьюи чудо как винтажна и хороша. Я пытаюсь найти литературу для моей работы по истории, но это оказывается сложнее, чем я думала. Картотека нашей городской библиотеки давно оцифрована. Я обращаюсь за помощью к библиотекарю, но она отправляет меня к компьютеру. Объясняя ей, что воспользоваться компьютером не могу, я ощущаю себя маленькой девочкой, сообщающей учительнице, что ей нужно в туалет. В конце концов мне удается подобрать стопку книг: половина из них – о промышленной революции, а вторая половина – микс из романов, книг по этикету и поваренной книги: все, что помогает путешествовать во времени, всего лишь перелистывая страницы.

Я исписываю две страницы заметками о промышленной революции. Виртуальный проект занял бы меньше времени. Вся историческая информация содержится на одном сайте: стоит только ввести ключевые слова для поиска – и вот тебе пожалуйста готовый урок. Например, если у меня швейная фабрика, я пишу «швейное дело» – и мне тут же вылетает пять страниц информации. А с книгами приходится перелопатить множество текстов, прежде чем я наткнусь на нужные слова. Затем нужно выписать цитаты, слепить их между собой и дополнить собственными аргументами и мыслями.

Мой эксперимент дался бы мне гораздо легче, придись он на лето, когда нет учебы и домашних заданий. Жаль, что я не разглядела фальшивую сущность Джереми на три месяца раньше. Заодно сэкономила бы на подарке к его дню рождения.

– Мало того что ты проводишь вечер пятницы в библиотеке, так ты еще и читаешь о промышленной революции? – Джинни опускается на стул рядом со мной.

– Домашнее задание. – Я бросаю взгляд на часы, которые теперь, когда у меня нет мобильного телефона, начала носить снова. – Занятие через десять минут.

– Домашняя работа и курсы кройки и шитья – какая насыщенная программа для пятничного вечера!

Я складываю книги стопкой в надежде найти еще информацию позже. Основная идея вырисовывается, но мне в жизни не хватит мыслей, чтобы написать пять страниц.

– Ты вот тоже пришла в библиотеку в пятницу. Как это тебя характеризует?

– Как хорошую сестру. – Джинни берет в руки книгу «Путь современной девушки к этикету» 1959 года и начинает ее листать. В одном месте она останавливается и прыскает со смеху. – «Встаньте на два часа раньше мужа, чтобы у вас было время принять ванну, уложить волосы, припудрить носик и приготовить полезный завтрак. Какому мужу нравится смотреть на заспанную жену!» О, Мэллори, это ужасно.

Я тянусь за книгой:

– Это всего лишь один фрагмент.

Джинни поднимает книгу высоко над головой:

– Правда? А как насчет такого: «Не жалуйтесь мужу на повседневные проблемы. Ему приходится куда сложнее – ведь он трудится, чтобы обеспечить вас и детей». Ты к этому стремишься? Быть домашней рабыней какого-нибудь мужика? – Джинни швыряет книгу на стол и придвигает ко мне, чтобы я сама могла прочитать.

Глава, которую она цитировала, называется «Счастливый муж». Главы под названием «Счастливая жена» в книге нет.

– Все не так уж и плохо. К тому же ты сама говорила, как было бы мило, если бы мама каждый вечер готовила ужин, – пожимаю плечами я.

– Что?! Отказаться от вечера пиццы? От вечера суши? От тайского ужина?

– Ты пойми, я не собираюсь становиться домохозяйкой. Я еще подросток, и бабушка была подростком. В этом вся суть Списка.

– Надеюсь, ты не слишком его романтизируешь. – Джинни вскакивает с места. – Вся эта префеминистская фигня меня пугает.

– А что ты знаешь о феминистском движении? – Хм, а сама-то я что знаю? Я собиралась об этом почитать, но когда я думаю о первых феминистках, мне представляются небритые подмышки, акция сожжения лифчиков и злобные политические лозунги, а это не так интересно, как нарядные платья и школьные клубы. – Что было бы, если бы женщины заботились о семье и поддерживали в доме чистоту? Может быть, поэтому наша бабушка так и преуспела в жизни.

– Наша бабушка преуспела в жизни потому, что пахала как проклятая, а не потому, что ходила со своим «другом сердца». Я тоже кое-что читала о шестидесятых. Для женщин почти не было спортивных секций и работы нормальной, а за ту же работу им платили меньше. – Голос Джинни звучит сухо и деловито. Терпеть не могу, когда она считает себя умнее меня. Все-таки она младшая сестра – или забыла? – Совсем не то, что сейчас: захотела ты стать врачом, приложила усилия – и стала. Сегодня у тебя возможностей в сто раз больше, чем было у нее.

– Ты вообще ничего не поняла.

– Правда?

– Пойдем шить, – говорю я, раздраженно вздыхая.

Книги о промышленной революции я согласна изучить, но углубляться в историю шестидесятых у меня нет никакого желания – вдруг она опровергнет мою блестящую гипотезу?

В аудитории на первом этаже дома культуры собрались желающие научиться шить. Как их правильно назвать? Будущие белошвейки? Или швеи? Это девочки, а мальчики? Портные? Солидная группа потенциальных швей и портных.

Отличие между ними и мной в том, что у всех уже есть базовые навыки шитья и они хотят их развить. Даже Джинни кивает, когда преподаватель рассказывает, что мы будем учиться вышивать крестиком, обметывать и сметывать, что бы это ни значило.

– Ты что, понимаешь, о чем она говорит? – шепотом спрашиваю я Джинни.

– Бабушка научила, когда мы проводили у нее выходные. А тебя нет?

Нет, я вставала рано утром по будильнику и отправлялась в шопинг-туры. И сейчас бы предпочла такой отдых, но все-таки нечестно, что благодаря бабушкиным урокам Джинни превзошла меня в еще одном деле.

Двадцать минут у меня уходит на то, чтобы вдеть нитку в иголку, завязать узелок и сшить вместе два куска ткани по прямой. Дрожащими руками я все тычу, тычу иголкой, потом затягиваю стежок, стараясь не обращать внимания на мерный гул швейных машинок, за которыми работают профессиональные швеи, маскирующиеся под новичков.

Тем временем моя сестра уже успела порыться в обрезках тканей и теперь продумывает дизайн лоскутного одеяла. Этакая звезда. Она может и платье мне сделать. Придумать, раскроить и сшить, а потом ходить в нем со своим постоянным парнем, а еще – приготовить сказочный ужин, а там, глядишь, и весь мой дурацкий список реализует.

Ну нет. Делегирование не так полезно, как личное участие. Я сделаю это сама, даже если мое выходное платье будет выглядеть как наволочка. Я остервенело втыкаю иголку в ткань – и, естественно, укалываю палец.

Ох. Я старательно пытаюсь уйти от настоящего – и при этом не могу овладеть прошлым.

В субботу за мной заезжает бабушка и мы отправляемся выбирать ткань. Округ Ориндж знаменит большими торговыми центрами, такими как «Остров моды» и «Северный берег», но лучший шопинг во всей Южной Калифорнии вы найдете в десяти минутах езды от моего дома, в магазинчиках «Оранжевого Круга». В одном из них продают винтажные ткани, и я надеюсь найти там что-нибудь подходящее для моего будущего платья.

Нам посчастливилось занять парковочное место на улице. Бабушка легко выравнивает свой «мини-купер», не переставая петь оды своему расчудесному пансионату:

– У нас свой книжный клуб, сейчас мы читаем «Пробуждение». Удивительно, насколько прогрессивными были взгляды Кейт Шопен для своего времени и насколько актуальным может быть текст сто лет спустя. А с теннисом у меня уже лучше, в принципе, могу подавать. Правда, всегда в сетку, но подаю, для меня это шаг вперед. Но больше всего я сейчас дружу с дамами из Игорного клуба.

Последняя фраза отрывает меня от мечтаний о небесно-голубом атласе:

– Игорный клуб?

Опустив монеты в паркомат, бабушка закидывает сумочку на плечо:

– Мы с дамами раз в месяц ездим на машине в Лас-Вегас. Дотуда всего четыре часа, прекрасная возможность поболтать о том о сем. Там мы заказываем фуршет, играем в покер… Я умудрилась выиграть тысячу баксов за пятнадцать минут, и меня теперь называют Хладнокровным Люком.

– Кто такой Люк?

– Не важно. Есть такой старый фильм.

– Бабушка, ты играешь в азартные игры?! – Я просто в шоке. Бабушка много чего повидала в жизни, но всегда оставалась верной своим принципам. Она почти никогда не пьет (изредка вино), не курит, а вредную еду приберегает для особых случаев, таких как рассветы. Она любит говорить, что всю свою дикость израсходовала когда ей было двадцать, а теперь ее больше привлекает стабильность.

– Да, я играю в теннис и в азартные игры. Я еще не труп, Мэллори.

– Просто на тебя не похоже.

– А на кого похоже?

– Ни на кого. Просто обычно я представляю тебя на благотворительном вечере, беседующей с очередным послом.

– Я была знакома всего лишь с тремя послами.

– Всего лишь?

На бабушке недлинное индийское сари и розовые легинсы, волосы собраны в пучок. Она шагает по улице как на одиночном параде, прохожие останавливаются, чтобы на нее поглазеть – настолько очевидно, что она выглядит и воспринимает мир совсем не так, как, например, парень в футболке с эмблемой бейсбольной команды.

– Ты говоришь прямо как твоя сестра, – замечает бабушка.

– А что сказала Джинни?

– Что я забываю, кто я есть на самом деле. – Бабушка останавливается перед выставленными на улице товарами со скидкой, предлагаемыми дорогущим магазином для беременных. – Хотя я совершенно не ставлю перед собой такой цели. Но я почти сорок лет прожила с вашим дедушкой. Знаешь, я до сих пор иногда просыпаюсь, поворачиваюсь к нему, чтобы пересказать свой сон, и вспоминаю, что его нет. Ты не представляешь себе, каково это.

– Конечно не представляю.

– Поэтому у меня теперь другая кровать. И другой дом. И, возможно, другая жизнь. Он по-прежнему преследует меня, но я хотя бы не спотыкаюсь о его ботинки и не нахожу в ящиках стола адресованных мне записок.

Как и блокнотов на пружинке с юношескими списками.

Бабушка вздыхает и трет уголок глаза. Я тянусь через развешанную на продажу одежду и обнимаю бабушку. Она похлопывает меня по плечу и легонько отстраняет:

– Ладно. Кое в чем я до сих пор сильна, и это вылазки за покупками. Вот и твой магазин. – Она открывает синюю дверь с надписью «Вторая жизнь».

Я еще минуту стою снаружи, пытаясь придумать правильную реплику. Стоит ли еще расспрашивать ее о потере, с которой она живет уже два года (это не срок по сравнению с двумя десятилетиями, которые они прожили вместе)? Стоит ли снова поднимать эту тему, или лучше пошутить о чем-нибудь безобидном? Или просто промолчать? Я понятия не имею, с какой стороны подходить к чужой боли; на фоне бабушкиной моя собственная боль кажется такой банальной и неглубокой. По сравнению с долгими отношениями бабушки и дедушки у нас с Джереми было просто экспресс-свидание.

Когда мы заходим в старомодный магазинчик, над дверью звякает колокольчик. В помещении разлит теплый свет от китайских фонариков и торшеров со стеклянными абажурами. На перекладинах под потолком развешаны винтажные платья. На манекенах представлены шляпки разных эпох, многие из них я примеряла, но так и не решилась купить. Девушка за прилавком поднимает глаза от винтажного кассового аппарата и одаривает меня ярко-красной помадной улыбкой:

– Мэллори! Ты сегодня продаешь или покупаешь?

– Кимми, это моя бабушка, она согласилась помочь мне сшить платье для школьного бала. Что-нибудь в духе конца пятидесятых – начала шестидесятых. Нам нужна ткань и желательно выкройка.

Кимми смотрит на меня поверх очков в оправе «кошачий глаз»:

– А бал скоро?

– На следующей неделе, – отвечаю я. – Мне что-нибудь простое.

– Это же бал. Конечно, тебе нужно интересное платье.

Бабушка склоняется над прилавком и заговорщицки шепчет:

– Восемьдесят процентов работы выполню я. Девочка пока даже нить на шпульку не может намотать.

– Что такое шпулька? – спрашиваю я.

Они смеются.

Что?

Кимми ведет нас в глубину магазина, где на полках разложены отрезы тканей. Большая часть – хлопковые полотна с рисунками тридцатых-сороковых: с уточками, корабликами. Но есть и «новые ткани для создания эффекта старины». Мы уже были здесь в прошлом году, тогда я попросила бабушку сшить мне костюм на Хэллоуин. Шифон, искусственная кожа, муслин, ситец и шелк. На ценники я стараюсь не смотреть – винтаж всегда стоит денег.

Бабушка разворачивает отрез лилового бархата на маленьком столике в углу.

– Бархат – материал обязывающий, но эффект стретч сглаживает лишний официоз.

Я морщусь:

– Бабушка, винтаж не значит стиль рокеров восьмидесятых. Я хочу что-нибудь такое, что ты сама бы надела, если бы тебе было столько лет, сколько мне. – Заметив на полке шифон нежного персикового цвета, я встаю на цыпочки. – Например, это.

Бабушка поджимает губы:

– Не понимаю этих приветов из прошлого. Столько красивых современных моделей. Мы в твои годы выглядели как огромные пуховки для пудры.

– Нет, вы выглядели идеально. – Я хватаю мужской манекен в смокинге и подкатываю его к бабушке. – Расскажи, каким был твой школьный бал в десятом классе. Он отличался от выпускного?

– Я не ходила на выпускной, – бормочет бабушка.

– Ладно, но на праздничном ужине ты ведь была? Или народ все время танцевал?

– Не помню.

– Надеюсь, что так и было. Знаешь, некоторые приходят на бал, только чтобы сфотографироваться, а потом уезжают на какую-нибудь вечеринку. Никто толком и не танцует. О, а в кинотеатр под открытым небом вы ездили? А костер был?

– Милая, ты фильмов пересмотрела. Давай уже выберем ткань, а то у меня голова разболелась.

– Я просто пытаюсь представить, – говорю я слегка обиженным тоном. Ничего не могу с собой поделать. В прошлом году на английском мы читали стихи из «Антологии Спун-Ривер» – это такой сборник голосов людей, умерших в небольшом городке сто лет назад. Я не все запомнила, но там был один стих, короткий, о том, как у одного человека в юности были сильные крылья, но он плохо знал горы. Когда он состарился, горы были ему уже хорошо знакомы, но у него не осталось сил лететь туда. Заканчивалось стихотворение примерно так: «Мудрость и молодость – вот истинный дар».

Я не прошу никакого дара, но мне хотелось бы расширить горизонты, и я не понимаю, почему бабушка так неохотно делится опытом. Я думала, она нашепчет мне все пункты из списка, откроет тайну чистой счастливой юности без обиды и печали. Разве не для этого нам даны бабушки и дедушки? Чтобы они, смахивая слезу, рассказывали нам о былых временах.

– Итак. Шифон персикового цвета. – Ее очки деловито сдвинуты на нос, в руках блокнот. – Думаю, с рыжеватым оттенком твоих волос будет смотреться прекрасно. Но что скажет Джереми?

Я провожу рукой по ткани. Значит, раскрывать Секрет мироздания бабушка мне не собирается, но готова предоставить свое время и умения. Взамен я даю ей четко отмеренный кусочек правды. Она думает, что мне просто нужно платье. Она ничего не знает ни о списке, ни о событии, из-за которого список обрел для меня особое значение. Если я просто скажу ей, что произошло, без подробностей (хм, например, про BubbleYum), может, она не будет думать, что я полная идиотка.

– Бабушка, мы с Джереми расстались.

Она тянется за другой тканью, на этот раз ослепительно-голубой.

– За неделю до танцев? Я бы с этим немного повременила. Надо было хотя бы сначала найти замену.

– Мне кажется, он хочет меня вернуть, но… я не могу. Оно того не стоит.

– Он что-то натворил? – спрашивает она неожиданно мягким тоном. Мама задавала такие же вопросы, но, в отличие от нее, бабушка, похоже, искренне интересуется. Она спрашивает только то, на что действительно хочет услышать ответы.

– Да. Ничего ужасного, но… я не могу ему больше доверять.

– Измена. – Бабушка щелкает языком. – Знаем, проходили. После такого нелегко оправиться.

Звякает колокольчик над дверью, следом раздается девичий смех. Я вжимаюсь в стену – это кто-то из знакомых. Если кто-нибудь увидит, какую ткань я покупаю, то решит, что я готовлюсь к балу, и захочет знать, с кем я иду, и тогда…

Заметив меня, Ивонн вскрикивает на весь магазин:

– Мэллори! Ты исчезла с лица Земли? Я тебя неделю не видела! Почему ты не пришла вчера на вечеринку? Пейдж, смотри, тут Мэллори!

Пейдж закатывает глаза и улыбается:

– Привет! Тоже ищешь материал для проекта по Промышленной революции? Мы с Ивонн хотим купить муслин и сшить платье, соответствующее эпохе. С большими рукавами и высоким воротником. За это поставят дополнительную оценку.

– Нет. Я просто зашла сюда с бабушкой. Она шьет лоскутное одеяло. – Я крепко сжимаю бабушкин локоть в молчаливой просьбе не упоминать бал.

– Вы же знаете этих бабушек, – улыбается бабушка. – Вечно шьют что-то из лоскутков, пекут печенье, наматывают нитки на шпульки…

Я еще сильнее сжимаю ее локоть. Азартные игры и дерзкие выходки. Почему я думала, что хорошо знаю свою бабушку?

Глаза Ивонн вдруг округляются, как будто она что-то вспомнила:

– А ты получила мое сообщение? Пейдж, ты ей переслала?

– У нее социальный эксперимент, Ивонн. Полный отказ от мобильных телефонов. Это сейчас так модно.

– А что ты мне написала, Ивонн?

– Хм, тебе лучше прочесть. – Она кусает ноготь на большом пальце. – Плохие новости лучше сообщать в письменном виде, а не вживую. Не так стремно.

– Стремно лишь то, что мы считаем стремным. – Пейдж качает головой и делает шаг ко мне. – Вчера вечером Линкольн Глисон устраивал костер на пляже в честь своего дня рождения. Это был экспромт, я случайно увидела электронное приглашение во Friendspace. Я поехала через тебя, чтобы предложить тебе пойти со мной, но дома никого не было, а позвонить я не могла…

– И что произошло? – Удивительно, насколько невидимой для окружающих сделало меня отключение от соцсетей.

Пейдж косится на бабушку. Тут же поняв намек, та начинает рыться в сумочке:

– Кажется, я забыла сантиметровую ленту в машине. Всегда пользуюсь только своей. Через минутку буду, девочки.

Дождавшись звона колокольчика, Пейдж продолжает:

– Там был Джереми. И, судя по всему…

– Он пригласил на бал какую-то девушку, – вставляет Ивонн. – Она даже не из нашей школы! Они познакомились в лагере или что-то в этом роде. Она из штата Индиана.

– Из Иллинойса, – еле слышно поправляю я. BubbleYum. Невероятно.

Пейдж кладет руки мне на плечи:

– Хорошая новость заключается в том, что все считают его подонком из-за того, что он так быстро нашел замену тебе. Или он с ней уже встречался на стороне?

– Это не важно. – Не вдаваясь в объяснения, я мягко отстраняюсь от Пейдж. – Мне все равно.

– Выходит, вы из-за этого расстались? – спрашивает Ивонн. – Тогда все встает на свои места. Я знала, что все эти слухи в Интернете – полная чушь. У тебя ведь нет персонального чата с парнем из колледжа?

Я ожидаю почувствовать ту острую режущую боль, которая терзала меня при любом напоминании о моем Интернет-открытии – но тело почему-то вообще никак не реагирует. Ни бабочек в животе, ни дрожи в руках, ни холодного пота. Ни даже намека на слезы. Как будто оттого, что я всего этого ждала, становится легче. А главное – проще собраться с мыслями и принимать решения.

Возвращается бабушка. Она делает вид, что рассматривает кожаные куртки. Встретившись со мной взглядом, она беззвучно артикулирует «Ты в порядке?».

Я беру под мышку рулон шифона персикового цвета:

– Ладно, девочки, приятно было повидаться. Нам пора. Я шью платье на бал сама.

– Я напишу о тебе статью. «Не сломилась перед лицом невзгод». – Пейдж с гордостью кивает. То, что ей нравятся во мне черты, которые я только сейчас обнаруживаю и которые симпатичны мне самой, наводит меня на мысль, что нам надо чаще общаться. Вот бы мне побольше друзей. Настоящих, с которыми можно проводить время в реальной жизни.

– Постой, так ты пойдешь? – спрашивает Ивонн. – С кем? Все уже разобраны. Остались одни лузеры.

Ивонн, напротив, не входит в топ-лист людей, которых я хочу узнать ближе.

Моя цель – сшить платье для бала. И я сделаю это – при активном участии бабушки, конечно. А на танцы можно и не идти. Отдам платье Джинни. Но сильным шагом будет пойти, взглянуть на Джереми и BubbleYum, доказать то, что не может даже список. Что все будет хорошо. Наверное.

– Не знаю, с кем я пойду, – говорю я. – Но можете везде написать, что Мэллори Брэдшоу на бал придет.

Глава 14

Мой опыт шитья:

1. Пришитая пуговица.

2. Лоскутный галстук. Это было задание в четвертом классе. Я дошла до середины, остальное за меня доделала мама.

3. Те наполовину сшитые лоскутки с курсов кройки и шитья.

4. Хм, вау. Пожалуй, это все.

В воскресенье утром я просыпаюсь от жуткого звука. Проходит пара минут, прежде чем я понимаю, что это мой новый/старый стационарный телефон. Я смотрю на свой новый (старый) будильник. 9:12.

– Алло!

– Могу я поговорить с Мэллори?

– Оливер? – Я резко сажусь в постели. – Что за формальное приветствие?

– У тебя же не сотовый, я не знал, кто ответит. Пришлось вспомнить правила этикета.

Я устраиваюсь поудобнее:

– О, я и не знала, что существует особый этикет для телефонных разговоров.

– Конечно существует. Мы на скаутских встречах изучали.

– Скауты? Настоящие бойскауты? – Я хихикаю. Совершенно искренне.

– Не смейся. Я недавно получил звание «скаут-орел». Хорошо будет смотреться в резюме для колледжей.

– Прости, но искусство ведения телефонных разговоров не ассоциируется у меня с движением скаутов. Разве вас там не учат делать капканы на медведя из ланч-боксов?

– А, да. Значок за медведя в ланч-боксе. У меня ушла не одна неделя, чтобы его получить. Нет, у нас был обязательный курс по этикету. Теперь я знаю название и предназначение всех вилок, так что в случае чего можешь обращаться.

– Буду иметь в виду. – Я трогаю нитку на пальце, которую так и не сняла.

– Прости, телефонная вежливость – это лишь вступление, способ завязать беседу, а теперь я перейду к делу.

Если честно, я вообще не слышу иронии в его голосе. Похоже, этот парень настолько насмешлив, что даже сам не осознает своего сарказма.

– Еще один скаутский значок? Устроить мне мину-ловушку с помощью зубной нити? Давай.

– Я тут подумал… – Ни намека на смех. Надо будет опробовать шутку на Джинни. Не зря же я вспомнила выражение «мина-ловушка». – По поводу платформы для костюмированного шествия. Поскольку мы будем двигаться не на полном газу, можно недостаток размера компенсировать хорошими костюмами. Тема этого года – Мультяшный город. Дурацкая идея Блейка, но ничего не поделаешь. Губка Боб отпадает, десятиклассники делают какую-то постановку по диснеевским мультфильмам. Нам надо выбрать мультик, который еще никто не занял.

– Боже мой, да ты просто чокнутый! – смеюсь я.

– Что? – Похоже, Оливер оскорблен. – Ничего подобного.

– Все эти разговоры про резюме для колледжа – это лишь прикрытие, да?

– Ну, я подумал, если уж что-то делать, так делать как следует.

Я выскальзываю из постели и направляюсь в ванную, забыв, что у меня не беспроводной телефон. Шнур резко тянет меня назад. В шее что-то щелкает, я громко вскрикиваю.

– Что случилось?

– Ничего. – Массируя шею, я сажусь на кровать. Что случилось? Я отказалась от мобильной связи, сестра конфисковала беспроводной аппарат, я повредила шею из-за дурацкого телефонного шнура. А тут еще ты. – Значит, у тебя уже есть план. И какова моя роль?

– Вы с Джинни сегодня заняты? Я надеялся, вице-президент и секретарь составят мне компанию, и мы вместе закупим все необходимое.

Почему-то я испытываю легкое раздражение оттого, что он упомянул Джинни, хотя я изначально включила его в список ее потенциальных женихов.

– У Джинни футбол, а мне надо делать историю.

– Один час. Максимум два. Если мы сегодня добудем все необходимое, сможем сразу же начать сооружать платформу.

Я протираю глаза. Если честно, я не против опять съездить куда-нибудь с Оливером – может, в этот раз даже обойдется без слез, – но мне действительно надо дописать реферат, а Джинни хотела устроить большой воскресный ужин.

– Слушай, я очень хочу поучаствовать, но сегодня не лучший день.

– У нас времени-то – до пятницы. – Оливер откашливается. – Не могу поверить, что в это ввязался.

– И я не могу.

– Школа нуждается в тебе, Мэллори.

Я улыбаюсь. Обычно так со мной шутит только Джинни. Наверное, мне просто надо больше общаться с правильными людьми.

– Ладно, придется пойти на жертву ради общего дела.

– Обещаю в этот раз не сталкивать тебя с моим кузеном.

Улыбка сползает с моего лица. Оливер так и останется для меня двоюродным братом Джереми. Рядом с ним я вряд ли оправлюсь быстрее, зато у меня будет шанс реализовать весь список. Если я хочу быть настоящим секретарем группы поддержки, я должна поддержать костюмированное шествие.

Оливер предлагает поехать на машине, но я решаю соответствовать эпохе и беру велосипед. В шестидесятые мало у кого из подростков была своя машина, все ездили на велосипеде, так ведь? К тому же в те времена Ориндж был вдвое меньше, расстояния были совсем другие. Я откопала в гараже старый прогулочный велик. Потертая кожа на удлиненном седле царапает сквозь тонкую ткань моих винтажных «ливайсов».

В Южной Калифорнии осень легче почувствовать, чем увидеть. Никакого буйства осенних золотистых красок – просто на пару градусов опускается температура. И все-таки что-то неуловимое в сером небе словно шепчет о грядущих переменах. Я застегиваю куртку, чтобы не продуло. Кардиган или бушлат смотрелись бы более аутентично, но я не планировала покупать для своего проекта зимнюю одежду. Мне нужно ровно столько вещей, сколько понадобится, чтобы завершить список.

Я делаю вид, что решила прокатиться на велосипеде из-за того, что стало прохладнее; что меня совсем не беспокоит вероятность встречи родителей с Оливером и то, что они начнут спрашивать, кто он такой, и выяснят, что он связан с Джереми. Я не хочу, чтобы Джинни язвила по поводу того, что мы с Оливером едем вдвоем, он ведь мог предложить присоединиться и Пейдж с Кардин, и даже Вэнсу. Я хочу, чтобы этот маленький шопинг-тур был простым и сугубо моим, а не чем-то таким, что потом станут разбирать по косточкам. Тем более что и разбирать-то нечего.

«Ниссан» Оливера с пыхтением подъезжает к магазину товаров для рукоделия. Я наблюдаю через витринное стекло. Дверцу со стороны водителя заклинило, и Оливер вылезает в окно, как танцор в каком-нибудь джазовом балете. Одним быстрым движением он застегивает толстовку, пальцы у него длинные и сильные, прямо как у Джереми.

Но он не Джереми. Мне приходится напоминать себе об этом. У Оливера уши торчком и гипнотически голубые глаза. Он весь какой-то растрепанный и вместе с тем обаятельный – в то время как Джереми до безобразия красив, у него идеальные губы… О, я до сих пор скучаю по его губам.

Если как следует постараться, можно внушить себе, что Оливер – обычный парень с тем же набором из бабушки и дедушки, как и тот, кого я пытаюсь забыть. Тем более что мы всего лишь покупаем вместе гофрированную бумагу.

Оливер пересекает парковку, не глядя по сторонам, подразумевая, что все машины должны остановиться. И они останавливаются. Заметив меня сквозь стекло, он расплывается в своей фирменной полуулыбке. Я отпрыгиваю и хватаю тележку. У меня нет ни малейших причин чувствовать себя виноватой в том, что я на него смотрела. Мы договорились встретиться в магазине, я просто пришла первая. Я же его не выслеживала.

Вовсе нет.

– Я тут подумал, пока ехал. – Оливер забирает у меня тележку и направляется к полкам с народными промыслами. – У меня нет ни малейшего представления, какой декор нам нужен.

– Декор?

– Для шествия. – Он достает из заднего кармана блокнотик и ручку. Торопится перелистнуть на чистую страницу, но я успеваю заметить обложку. Розовая с сиреневым, с узором из пацификов. Я не комментирую, просто вопросительно смотрю.

– Что? Это моей сестры. Свой не нашел. А нам нужно составить список. Списки всегда облегчают задачу.

Золотые слова.

Оливер начинает набрасывать идеи. Его длинные пальцы мягко скользят по бумаге.

– Итак, нам, наверное, понадобятся флажки и шарики. Откуда обычно берут такую плотную бумагу в рулонах? Ассоциация студенческого баскетбола использует ее для транспарантов.

– Оберточная бумага? – спрашиваю я. – Уверена, в школе найдется. Если нет, купим в художественном магазине.

Он записывает «оберточная бумага» наклонными печатными буквами:

– Видишь, я так и знал, что ты в этом разбираешься.

– Почему? Потому что я девочка? – в моем голосе звучат стальные нотки. Надеюсь, он не слишком зазнался?

– Что? – Оливер оглядывается по сторонам. – Нет, потому что ты сообразительная. Ты так хорошо описала цели и задачи клуба. По части шпионских миссий ты незаменима.

– Шпионских?

– Что ты каждое мое слово переспрашиваешь? Да, шпионский – вполне законное слово. Это наш секретный блокнот, мы выполняем миссию. Давай сосредоточимся. – Он снова оглядывается с потерянным видом. – Хм, что нам еще нужно?

Я забираю у Оливера блокнот и дополняю список. Липкая лента, папиросная бумага, шарики, краски, цветная кайма, гирлянда. Достаточно, мы просто украсим небольшой фургончик и останемся внутри, на главное шествие не пойдем.

– Это только начало, – говорю я, – остальное надо смотреть в магазине товаров для праздников.

Он улыбается мне так лучезарно, как если бы я подписала пакт о мире во всем мире:

– Я так рад, что ты здесь.

Я невольно улыбаюсь в ответ:

– Я тоже рада. – Прошу заметить, радость моя связана с желанием, чтобы мой проект оказался успешным, а вовсе не с тем, что двоюродный брат моего бывшего парня только что дал мне почувствовать себя такой полезной и важной, какой я себя в жизни не ощущала. – Хотя для тебя это все должно быть совершенно естественно. Это ведь ты состоишь в Ассоциации студенческого баскетбола. А я никогда не была членом клуба.

– Серьезно? – Оливер кидает в тележку упаковку синей мишуры, которой не было в списке, но ему виднее. – А чем ты тогда занимаешься? Спортом?

– Нет. У меня девственно чистое резюме.

– Ты не участвовала ни в каких школьных мероприятиях? Чем же ты тогда живешь? – Судя по всему, ему действительно интересно. Похоже, он не может представить себе жизнь, не забитую до отказа занятиями, ответственностью и целями на будущее.

Чем я живу? До прошлой недели я проводила двадцать четыре часа в сутки со своим бойфрендом. Нет, конечно, не 24/7. Но 20/6 уж точно. Остальное время он посвящал баскетболу или BubbleYum.

Я облокачиваюсь о тележку. Здесь такой яркий неоновый свет. Он словно подчеркивает мою тусклость.

В моей жизни нет наполнения.

Как такое возможно? Я перепробовала тысячу разных вещей, но ни за что не зацепилась. Нет ничего такого, в чем я была бы хороша, что я могла бы назвать своим делом. Я никчемный ломоть тофу. Поэтому Джереми и отправился искать счастья на стороне. BubbleYum играет в лакросс, и у нее наверняка богатая коллекция корсетов. А у меня есть только полка с болванчиками в спальне и тринадцать месяцев, посвященных увлечениям Джереми, за спиной.

Вот черт. Я та самая девушка. Мисс Ничто. Черт.

– Я работаю в папиной фирме, – наконец выдавливаю я из себя.

– В офисе? – Оливер кусает кончик ручки. Он и не подозревает – откуда ему знать? – как сильно его вопрос меня ранил.

– Не совсем. Он, типа, торгует антикварными вещами. Я помогаю ему сортировать его… приобретения. Определяю потенциальную ценность товаров.

Мне нравится, как высокоинтеллектуально это звучит. Как будто я каталогизирую произведения искусства, а не вытряхиваю тараканов.

– Значит, у тебя есть свое дело. Ты… сортировщик прошлого.

Не знаю, как он догадался, какие слова мне сейчас нужнее всего. Я не лузер – я эклектик. Я что-то собой представляю и помимо Джереми. С каждым днем это становится все яснее.

– Спасибо.

Оливер наконец поднимает на меня глаза и видит, что наш разговор по какой-то причине перерос в нечто большее, нежели пустая болтовня. Он не задает лишних вопросов.

– Пожалуйста, – говорит он.

Я устраиваю велосипед на заднем сиденье машины Оливера, и мы вместе едем в Walmart. Идея мультфильма приходит к нам в прикассовой зоне, когда взгляд Оливера падает на футуристический спиннинг с подсветкой.

– «Джетсоны»! Это старый мультфильм, шестидесятых годов.

Взгляд в будущее из шестидесятых? Круто.

– Я не смотрела, но слышала о нем.

– Развесим шарики, превратим наш фургончик в космический корабль, нарядимся в футуристическом стиле! – Его лицо излучает уверенность. Он запрыгивает в тележку и торжествующе сжимает кулак.

Озадаченная и зачарованная, я отхожу на пару шагов от тележки. Раньше мне казалось, что Оливер прилагает огромные усилия, чтобы играть свою роль, но теперь я вдруг понимаю – все совсем наоборот: он не играет – он такой и есть. Если ему что-то приходит в голову, он не раздумывает, как это скажется на его имидже и не будет ли это выглядеть глупо. А поскольку мы, все остальные, настолько поглощены собой, его поведение кажется нам тщательно продуманным. Ну кто может позволить себе быть таким живым, говорить что думаешь и чувствовать что чувствуешь?! Понимаю, почему его не любят – ведь гораздо проще считать его позером.

И если признать его настоящим, получится, что мы все – фейковые.

К полудню мы заканчиваем с покупками. Оливер уклончиво сообщает, что нам надо сделать еще одну остановку, и везет меня в индийский ресторан быстрого обслуживания, расположенный в каком-то заштатном торговом центре. Не говоря ни слова, Оливер с широкой улыбкой устремляется внутрь. Какое отношение имеет индийская еда к «Джетсонам»?

Когда я вхожу, Оливер расплачивается на кассе. Он аккуратно кладет сдачу в бирюзовый бумажник.

– Не хотел рисковать: вдруг бы ты отказалась от такого чудесного гастрономического опыта, поэтому я уже расплатился.

– Мы будем здесь обедать?

– Ну да. Так устроен шведский стол. Ты платишь. Набираешь в тарелку еды. Садишься. Ешь.

– Я никогда не пробовала индийскую кухню.

– Значит, ты не жила, Мэллори Брэдшоу.

Оливер рассказывает, из чего состоят те или иные блюда. Это помогает, учитывая, что выглядит вся пища как уже кем-то переваренная. Обычно я заказываю что-то конкретное, в чем я уверена, а сейчас зачерпываю соусы, которые могут быть приправлены чем угодно, да хоть рыбьими головами. На отдельную тарелку мы кладем плоские лепешки под названием наан, которое Оливер тут же обыгрывает («Ты ешь банан?» – «Нет, просто наан»), пока мы ищем свободный столик.

Не могу решить, насколько мне весело. Проверяю нитку на пальце. Я, конечно, ушла в винтаж, но не до такой степени, чтобы одеваться во все черное и оплакивать старые добрые времена. Я видела людей, смеющихся на похоронах, – так почему бы мне не подойти легкомысленно к расставанию? Тем более в компании парня, с которым жизнь кажется такой непринужденной: вот попади сейчас в его машину метеорит – мы просто пожмем плечами и поедем на автобусе.

Мы устраиваемся в уютной уединенной кабинке и начинаем методично поглощать еду. Я макаю наан в похлебку из цыпленка с карри и наслаждаюсь взрывным вкусом. Еще два сочных кусочка – и я уже заляпала рубашку, но Оливер, похоже, этого не замечает. Он заглатывает зеленое рагу из ягненка и, переведя дух, говорит:

– Я часто бываю здесь с бабушкой. Она по-прежнему водит нас в ресторан за хорошие оценки в табеле. На каждой контрольной я представляю себе рисовый десерт.

– Да, Джереми всегда нахваливал «оценочные встречи» с бабушкой, – говорю я, вытирая рот салфеткой.

– Слушай, – Оливер кладет вилку на стол и тоже вытирает лицо, – ты хоть отдаешь себе отчет, как это неловко получается? Если бы Джереми знал, что я провожу с тобой день, он бы меня прибил.

– Не прибил бы.

– Ладно, но что-нибудь точно бы со мной сделал. – Оливер делает глоток колы. – Я ему, конечно, расскажу. Это не секрет. Нам ведь все равно надо было это сделать, независимо от того, встречаешься ли ты с Джереми.

Нет. Это не так. Если бы я по-прежнему встречалась с Джереми, мы проводили бы воскресенье в парке, кормили бы уточек, потому что мне это нравится, потом нашли бы укромное местечко под деревом и целовались бы, потому что я была уверена, что Джереми меня любит.

– Да, конечно.

– Если хочешь, я вернусь к шведскому столу и наберу на тарелку мерзкой коричневой кашицы из чечевицы. Кто из нас упомянет Джереми, должен будет съесть ложку этой жижи.

– Такая игра мне нравится. – Я захватываю на вилку немного риса басмати. – То есть я могу спокойно о нем говорить, но предпочту этого не делать.

– Договорились. – Оливер поднимает стакан. – Джереми мешает твоему командному духу, а мне нужно, чтобы ты показала все, на что способна.

– Только если я получу значок как у скаутов.

– Я договорюсь.

Оливер начинает рассказывать мне, как он выполнял проект для достижения высшего ранга в скаутской организации: собирал одеяла для домов престарелых и санаториев, в уголке каждого одеяла вышивал имя. Он трудился над проектом шесть месяцев, намного дольше, чем требовалось, но ему хотелось, чтобы все получилось как надо.

– Не могу поверить, что ты настоящий скаут-орел.

– Для скаута соврать – двойной грех, Мэллори. Клянусь честью скаута.

– Значит, все эти рассказы о резюме для колледжа – выдумка. Тебе нравится служение. И не важно, как ты ведешь себя в школе: ты любишь людей.

Оливер наклоняется над столом. Завязка от капюшона едва не касается еды.

– Если хоть кому-нибудь проболтаешься, я тебя тайком номинирую в президенты ученического совета, понятно?

– Видишь? У тебя даже угрозы вдохновляющие.

Оливер вдруг испугался, как будто только сейчас сообразил, как сильно мы отклонились от курса (каким бы он ни был):

– Да, вдохновляюще. У нас совсем мало времени. В пятницу уже праздник.

– Успеем, – говорю я. – Это не так сложно, уверяю тебя. Школьные костюмированные шествия не тот случай, когда надо разбиться в лепешку.

– Просто я хочу сказать: я рад, что присоединился к клубу, потому что у меня появилась возможность побыть с тобой. – Он отправляет в рот кусочек курицы, медленно жует. Чересчур медленно. Явно тянет время, чтобы сформулировать мысль до конца. – С тобой наедине. Ты совсем не такая, какой я тебя считал.

– А какой ты меня считал? – спрашиваю я, невольно выпрямляясь.

– Не знаю. – Он качает головой. – Другой. Не такой. – Он обводит стол рукой.

Такой? Такой? Это все, что он может мне сказать? Такой – это хорошо или плохо?

Возможно, он думает обо мне то же, что и я о нем. Что он продукт чьих-то искаженных представлений и мы привыкли принимать это как данность, тогда как за оболочкой личного мнения скрывается нечто гораздо большее. Особенно если это мнение основывается на общении с Джереми.

– Я должна сказать спасибо? А что, я скажу. Расцениваю это как комплимент.

– Видишь? – смеется Оливер. – Ты вот такая. Этакая. С чувством юмора.

Я прикрываю рот мятой салфеткой. Значит, нет нужды приберегать шутки для Джинни. Оливер ценит мой юмор. Возможно, шутки – это тоже часть меня.

– Это ради получения скаутского значка Комика. Я несколько месяцев трудилась, чтобы его заработать.

– Если ты не скаут, нельзя даже в шутку говорить, что ты им являешься. Это ложь вдвойне, помнишь?

– А я из подпольного отделения. Даже не буду рассказывать, как высоко я продвинулась.

– Значок одобрен. – Оливер смотрит в окно. Взгляд его снова становится серьезным. – Итак. После костюмированного шествия наша группа поддержки продолжит время от времени встречаться. А ты либо помиришься с моим кузеном, либо расстанешься окончательно.

– Я не собираюсь…

– В любом случае мы с тобой сможем здороваться при встрече, и это будет восприниматься уже не так странно, верно?

– Я не думала, что это воспринимается странно. – Еще как странно. Но не обязательно акцентировать на этом внимание. Вам положена ложечка чечевичной жижи, мистер Кимбол.

– Мне нравится проводить с тобой время. – Оливер по-прежнему смотрит в окно, и мне вдруг становится интересно, на чем именно он сосредоточил взгляд, произнося эти слова. – Наверное, так не должно быть, но это так. Сам не знаю почему. Точнее, я мог бы назвать тысячу причин.

Например? Например?

– Но учитывая… очевидные препятствия, я не знаю, насколько близко мы сможем узнать друг друга. – Теперь Оливер говорит быстро и сбивчиво. – В смысле как человека, потому что ты очень интересный человек, и я ценю нашу дружбу. Ничего более, честно. Не то чтобы я преследовал тебя – нет, я говорю вовсе не о классическом значении «узнать друг друга». Библейское значение, или как его назвать. Хотя ты симпатичная, и даже очень, и определенно стоишь того, чтобы узнать тебя в обоих значениях… Ладно, все, заткнись, Оливер. Закрыли тему.

Я изо всех сил стараюсь сохранять хладнокровие. Знаете, когда самолет попадает в зону турбулентности и ты понимаешь, что у всех екает в животе и всем чуточку страшно оттого, что вот вы летите в металлическом тубусе над Землей, но бывалые путешественники не хватаются за ручки кресел и не охают инстинктивно, когда самолет ныряет в воздушную яму. Хладнокровные пассажиры продолжают лениво листать газету, как будто близкое падение и верная смерть – последние мысли, которые приходят им в голову.

Оливер хочет ближе узнать меня. Оливер считает меня симпатичной. Да-да, тот самый Оливер Кимбол, который вращается не просто в другой социальной сфере – в другой Солнечной системе. Он как Плутон. Нет, Плутон же больше не планета, к тому же он в нашей Солнечной системе… Погодите. Он, наверное, не от мира сего. В отрицательном значении.

– Скажи что-нибудь, – произносит он, почти не дыша.

– Прости. Я тоже хочу узнать тебя ближе.

Он наконец отводит глаза от окна, но по-прежнему избегает моего взгляда.

– Да?

– Да. – Я замечаю каждую деталь ресторанчика. Телевизор в углу показывает какой-то болливудский фильм. Напротив входа – улыбающийся Будда. Виниловый скрип, когда я подвигаю ногу. Покрасневшие кончики ушей Оливера. Гусиная кожа у меня на руках, потому что я вообще не понимаю, о чем мы говорим, из чего возник этот разговор и к чему он приведет.

– Но почему тогда ты в первый раз говорил со мной так равнодушно?

– Не знаю. Думал, так безопаснее.

– Безопаснее?

– Опять ты включила свое эхо.

Безопаснее. Я понимаю, о чем он говорит. Для меня безопаснее всего было бы откопать мобильник и позвонить Джереми. Хоть он и пригласил на бал другую, я уверена, он бы принял меня назад с распростертыми объятиями. Ему тоже нравится, когда все надежно и безопасно. Делиться чувствами с BubbleYum было безопасно, потому что между ними стоял монитор. А со мной было безопасно целоваться, поскольку я была рядом и хотела того же.

Самое забавное в нашем с Оливером разговоре то, что он наименее безопасная опция. Не только в романтическом контексте – в любом. Не считая вечной ссылки на то, что он двоюродный брат Джереми, я ничего о нем не знаю. Я бы предпочла вернуться назад и набить все шишки, которые мы набиваем, до того как подружиться – или не подружиться – с кем-то. Наша беседа много чем грозит мне, прежде всего потому, что он может все рассказать Джереми, и потому, что я делаю вещи, которых раньше не делала – во всяком случае, с тех пор, как переехала в Ориндж.

Стерев в голове вопросительный знак в форме буквы «Д», я мысленно зажмуриваюсь и пускаюсь в свободное падение:

– Если мы хотим стать, так сказать, друзьями, ты должен знать, что произошло. Джереми мне изменил. Типа того. У него была девушка онлайн, я случайно обнаружила их переписку. Там реальные серьезные любовные письма. – Я зажмуриваюсь. – Я всегда думала, что с ним что-то не так, раз он не понимает моих шуток и мы никогда не разговариваем. Считала его закрытым или еще каким-то. Но дело оказалось в нас. Во мне. Я была для него лишь картонной подружкой, удобной с географической точки зрения. – Я открываю глаза и вижу широко раскрытые глаза Оливера. – Она прилетит сюда на бал, так что проблему расстояния они, похоже, решили.

– Вот почему ты написала гадость на его странице Friendspace.

– Не самый сильный мой шаг. – Я замолкаю. – Не думала, что ты пользуешься Friendspace.

– Я и не пользуюсь. Ладно, хорошо. – Правый уголок его губ подрагивает в чуть заметной улыбке. – Я создал профиль, чтобы найти твои странички. Почему до сих пор не существует законов, запрещающих постить все подряд.

– Я существую только в офлайн. – Меня охватывают сомнения. Я уже рассказала Оливеру то, что никому, кроме Джинни и Пейдж, не рассказывала. Почему бы уже не пойти до конца.

Нет. Есть все-таки предел тому, сколько безумств может совершить девушка одномоментно. К тому же список – это не просто секрет. Он священен и не подлежит обсуждению ни с кем. Я не хочу, чтобы мою хрупкую решимость растоптали одним бездумным комментарием.

– В общем, как-то так. Вот к чему привело меня стремление к надежности и безопасности.

– Мэллори, мне так жаль…

– Ой, пожалуйста. Только не это. – Я хватаюсь за стол обеими руками. – Я рассказала тебе все это не для того, чтобы тебе стало не по себе. Я просто хотела, чтобы ты понял.

Оливер опускает соломинку в колу и перемешивает лед в стакане.

– Мне трудно понять, почему он так поступил, но я прекрасно понимаю тебя. Я бы вообще выбросил компьютер в окно.

Сумасшедший. Мой компьютер в заложниках у моей сестры. Так надежнее.

Оливер подцепляет рис на вилку.

– Я сказал, что мне жаль, потому что должен извиниться: это я предложил Джереми подойти к нам после собрания клуба, чтобы вы могли поговорить и помириться.

– Ты же говорил, что все не так!

– Люблю иногда приврать. Хочу, чтобы ты знала об этой моей особенности. – Он пожимает плечами. – Это допускается, когда я не под скаутской присягой. Есть и хорошая новость: всякая неловкость теперь полностью ликвидирована.

– О да, – смеюсь я. – Теперь уже нет ничего странного, чтобы встретиться с забракованной бывшей подружкой твоего кузена.

Оливер выпрыгивает из кабинки, где мы сидим, и подает мне руку:

– Никакая ты не забракованная. Но мне действительно гораздо проще встречаться с тобой теперь, когда я знаю, как по-идиотски повел себя Джереми. Идем. Я познакомлю тебя с гулаб джамуном.

– Кто он?

– Он – роскошный десерт.

Я беру Оливера за руку, и мы подходим к шведскому столу. Оба мы уже сыты, но продолжаем разглядывать блюда, все время держась за руки. От прикосновений Оливера по коже не бегут мурашки, как это было с Джереми. С Оливером мы держимся за руки совсем по-другому; больше похоже на то, как в детстве мама за ручку переводила меня через дорогу, хотя я, разумеется, не воспринимаю Оливера как родителя, это был бы уже полный отстой.

Просто… Есть в этом контакте что-то естественное, до боли знакомое.

Ощущение безопасности.

Глава 15

Возможные варианты сделать что-нибудь опасное для Мэллори:

1. Гонки с максимальным ускорением. Беда в том, что у меня нет машины. И нет того, с кем я могла бы соревноваться. И места для соревнований. И желания подвергать свою жизнь смертельной опасности.

2. Порезать Джереми покрышки. Этот вариант по-прежнему рассматривается.

3. Сделать что-нибудь неправильное. Но я такой человек – не нарушаю законов.

4. Искупаться в океане голышом. Слишком банально. Плюс смотри предыдущий пункт: следуем законам.

5. Рассказать Оливеру, что я на самом деле чувствую в данный момент.

По моему настоянию Оливер высаживает меня за пару миль до моего дома. Обед был так прекрасен, что я не хочу рисковать ляпнуть что-нибудь не то во время долгой поездки. К тому же мне нужно немного побыть одной, чтобы переварить наш разговор. И непривычную индийскую еду.

– Значит, я выделю пару дней не неделе, чтобы украсить фургон, – говорит Оливер. – Какие у тебя планы?

– Забыл? У меня ведь ничего в жизни нет. Я совершенно свободна.

– Наверняка твоя жизнь наполнена гораздо больше, чем ты думаешь.

Оливер выпрыгивает из машины и достает мой велосипед. Постукивая по сиденью, наклоняется ко мне. От него пахнет тропическим смузи. Господи, мне кажется, что он меня сейчас поцелует, но вместо этого он резко нажимает на велосипедный звонок.

Никаких поцелуев. Вскрылась еще одна моя сущность: я настоящая бестолочь.

Вот что происходит с гормональным фоном, когда долго состоишь в отношениях и привыкаешь постоянно подкреплять чувства действиями. У меня технологический голод и эмоциональное истощение, и я ни с кем не целовалась уже девять дней. После физиологического пира я ощущаю голод, и теперь стоит появиться любому парню, как я уже воображаю, как мы с ним целуемся. Так было и в пятницу утром, когда Дерик Дуглмен придержал передо мной дверь в библиотеку и я засмотрелась на его зад, хотя я никогда не рассматриваю мальчиков, тем более Дуглмена с его сальными волосами, зная, что в четвертом классе он нарочно склеил себе руки клеем.

Я вывожу велосипед из ароматной зоны Оливера и улыбаюсь:

– Спасибо, что подвез. Приятно узнать тебя.

– Закончим на высокой ноте, – со вздохом отвечает Оливер.

Он уезжает, а я наконец остаюсь наедине со своими мыслями: об Оливере, о Джереми, а главное – о самой себе и о похлебке из разных эмоций, бурлящей в животе. Размышляя о том, что скажу в следующий раз, когда увижусь с Оливером, я пересекаю улицу, отделяющую меня от входа в жилой комплекс «Вилла Парк», когда первые дождевые капли падают мне на руку. Это не та равномерная морось, к которой мы привыкли. Дождь начинается внезапно и яростно, тут же наполняет водосточные канавы, одежда мгновенно промокает насквозь. Наш дом стоит в самой глубине обширного комплекса из частных вилл. Еще десять минут крутить педали. В обычной жизни я бы позвонила маме и попросила за мной приехать, но у меня нет этого чертова мобильного телефона.

Как вообще люди раньше жили?!

Дорога под дождем занимает четверть часа. Добравшись до дома, я мечтаю об одном: принять горячую ванну, закончить работу по истории и пораньше лечь спать. Выходные вдруг кажутся мне такими свободными без постоянных сообщений, чтения новостей в Friendspace, поиска классных вещей в интернет-магазинах и прочих цифровых занятий. Свободными и немного одинокими…

Однако в столовой я застаю неожиданное зрелище. Там сидит моя семья. За столом. На столе еда. Это что… ранний воскресный ужин? Джинни смотрит на меня убийственным взглядом. На талии у нее повязан розовый фартук с оборками, в руках – форма для пудинга.

– Я же тебе сказала, что ужин в три.

А я, такая ужасная сестра, совсем забыла. Джинни, наверное, весь день провела у плиты: запеченная курица, какая-то веганская запеканка, пудинг, готовые роллы и салат из трех видов бобовых. Трапеза, достойная обложки бабушкиной поваренной книги.

Я продолжаю стоять в дверях – боюсь, что с меня накапает. Мама приносит из ванной полотенце. Я закутываюсь в него и выжимаю волосы.

– Простите. Мой телефон…

– Да-да, – ворчит Джинни. – Мы ждем уже двадцать минут и теперь умираем от голода. Садись и ешь.

– Сейчас, я только переоденусь.

Джинни хмыкает в ответ. Я бегу в спальню, натягиваю футболку и пижамные шорты. Когда я усаживаюсь за стол, Джинни как раз зажигает свечи (свечи?!). Потом она вытягивает руки в стороны, берет наши с папой ладони в свои:

– Давайте благословим пищу.

– Типа, помолимся? – спрашивает папа, бледнея.

Джинни уже успела закрыть глаза, но теперь приоткрывает один глаз:

– Папа, семью, которая молится вместе, ничто не разрушит.

Мама с папой переглядываются через стол и берутся за руки. Джинни смотрит на меня:

– Мэллори?

– Джинни?

– Прочти молитву.

Вообще мы не молимся. По крайней мере, вместе. Никогда. Мы с бабушкой устраиваем наши Размышления, иногда я молюсь в постели перед сном, иногда – если хочу разобраться в себе. Мне бывает нужно с кем-нибудь поговорить, и тогда я обращаюсь к Богу. Но ежедневные, рутинные молитвы, например перед едой, – нет, такого у нас не случалось. Я даже не знаю, с чего начать.

– Господи. Благодарим Тебя за эту пищу. Благодарим… за руки, ее приготовившие. За нашу семью. – Я приоткрываю глаз. Все сидят склонив головы. Держатся за руки. Это… это так здорово. Почему мы не делаем это чаще? Я не только о молитве, но и о том, чтобы проводить время вместе. Чувствовать себя одной семьей. Неужели Джинни была права и все это благодаря списку? – Благодарим за все, что так важно и ценно для нас. Аминь.

Мама поднимает голову и подмигивает мне:

– Красивая молитва, Мэллори. Спасибо тебе.

Никто не тянется за едой. Мы как будто ждем, что придет слуга и станет кормить нас с ложечки. Наконец Джинни начинает хихикать.

– Спасибо, что благословила мои руки, Мэллори. – Она поднимает ладони вверх. – Теперь они священны.

– Заткнись. – Я так наелась в ресторане, что один вид еды вызывает у меня отвращение. Начну с кусочка лимонного пудинга. – Нельзя смеяться над молитвами.

– Где ты была весь день? – спрашивает меня папа, отрывая куриную ножку. – И как ты оказалась на улице в дождь?

Я ковыряю вилкой в пудинге.

– Я ездила на велосипеде в город. Надо было купить кое-какую мишуру украсить фургон для костюмированного шествия. Это для группы поддержки.

– Для группы поддержки? – переспрашивают мама с Джинни в один голос, но смысл их вопросов совершенно разный.

– Ну да, я участвую в создании группы поддержки. Я ездила с Оливером Кимболом, Джинни. Ему нужны были помощники, а ты ушла на футбол.

– Вы с Оливером вдвоем? – спрашивает Джинни с пафосом в голосе.

– Кто такой Оливер Кимбол? – спрашивает папа.

– Не передашь мне запеканку? – прошу я маму.

Мама как будто что-то жует, и это не еда.

– Ты ходила на свидание? С другим парнем? Сразу после расставания?

– Все совсем не так. И вообще, это кузен Джереми. – Сама не знаю, зачем я это прибавила. Чтобы показать, что речь идет о чисто деловых отношениях, поскольку Оливер и Джереми родственники, хотя у меня такое ощущение, что происходящее между Оливером и мной происходит вопреки их родству. Не говоря уж о том, что не происходит ничего. – Мы покупали флажки и шарики.

– Представь себе, как это выглядит, дорогая. – Мама кладет локти на стол. – Я уверена, что это просто школьное задание и ничего между вами не было. Но ты ведь не хочешь, чтобы у людей сложилось превратное впечатление? А вдруг все подумают, будто ты бросилась в объятия двоюродного брата Джереми?

– Ничего такого не происходит, мама. Я знаю, что покупка мишуры – вполне невинное занятие, и Оливер это знает. – В теории. В общих чертах. Наверное. – Какое мне дело до того, что обо мне подумают? Не хочу быть грубой, но это не твое дело.

– Не мое дело?! – вспыхивает мама. – Ты моя дочь. Конечно же, это мое дело.

– Давай… просто оставим это, хорошо? Это не так уж и важно. Моя репутация в любом случае подмочена.

– Что значит подмочена? – Мама ставит на стол стакан соевого молока. Ее лицо преисполнено важности момента. Думаю, она с удовольствием достала бы камеру и запечатлела наш разговор, задокументировала, как он соотносится с ее материнской ролью и с моими личностными качествами. – Мэллори, ты отдала этому парню частички себя? Достаточно одного неверного поступка, чтобы разрушить репутацию девушки.

– Папа, ты помнишь рецепт этой запеканки? – громко спрашивает Джинни. Она делает все что может. – Это ведь рецепт твоей бабушки. Ему больше семидесяти лет. Вообще, весь сегодняшний ужин состоит из блюд, которые вполне могли подавать в начале шестидесятых.

– Такой родной вкус детства, – кивает папа.

Я не участвую в разговоре. Меня вообще нет в комнате. Я тону, ускользаю, сжимаюсь. Частички себя? Мама серьезно думает, что все дело в том, что я отдала кому-то частички себя? Почему она не может поставить себя на мое место и понять, каково мне?

– Послушай, мать. – Кажется, я никогда раньше так ее не называла. Слово змейкой проносится в воздухе, чуть не затушив свечи. – Джереми обманывал меня с девушкой, которую встретил через онлайн-игру, а теперь он оплачивает ей билет на самолет, чтобы она приехала и пошла с ним на бал. А ты тут говоришь о моей репутации.

Папа опускает вилку. Мамины губы складываются в немое «О». Джинни сжимает мое колено под столом. Я уже жалею, что сказала маме. Что раскрылась перед ней, и теперь она может использовать мое признание в любых целях.

Что должно было произойти в этот момент: мама должна была обнять меня и гладить по голове, пока я всхлипываю, уткнувшись в ее дизайнерскую футболку, ту самую, с крыльями ангела. Она должна была сказать, что все образуется, полно плакать, парни не так уж и важны, а что думают люди, вообще все равно.

Что происходит: на мамином лице читается явное облегчение.

– Слава богу. Беру назад все хорошие слова об этом Джереми, но поверь мне: лучше быть жертвой, чем инициатором. Главное – держись подальше от его двоюродного братца. – Она берет меня за руку. – Постепенно станет легче, уверяю тебя.

Я высвобождаю руку и опускаю глаза на колечко из нитки от Оливера, чтобы не заплакать. Иногда мне кажется, что для мамы я картонная фигурка, играющая роль ее дочери, а не живой человек. И вся наша семья – часть картинки, подчеркивающей мамину ценность. А она настолько слепа, что сама этого не замечает. В собственных глазах она идеальная мать, которая заботится о детях и интересуется их жизнью… Проблема в том, что она интересуется не тем.

– Конференц-звонок! – объявляет Джинни и ныряет под стол. Я тоже заглядываю туда – и сталкиваюсь с ней нос к носу.

– Я понимаю, что мама ведет себя по-идиотски, но очень прошу – можно сейчас не ругаться? Пожалуйста! Я потом тебе скажу, зачем мне это надо.

– Мне так хочется наброситься на нее.

– Забудь о ней. Забудь о Джереми. Какая разница, кто что думает? Я считаю, что ты лучше всех, поняла? А раз я так считаю, так оно и есть, потому что я всегда права.

Все мамины недостатки искупаются тем, что она родила Джинни. У меня, возможно, не так много друзей, но мне хватает Джинни. Более чем.

– Спасибо. И, кстати, пудинг очень вкусный.

Джинни закатывает глаза:

– Более дурацкого ответного комплимента я в жизни не слышала.

Мы снова садимся ровно и принимаемся за еду, хотя я совсем не голодная. Это один из тех щекотливых моментов, когда все осознают неловкость ситуации, но никто не может придумать, что сказать, чтобы разрядить обстановку. Поэтому мы продолжаем потягивать напитки и звенеть приборами, делая вид, что именно таким Джинни и задумала наш семейный ужин.

К счастью, мама наконец всплескивает руками и восклицает:

– Я совсем забыла! Как хорошо, что мы собрались вместе и Джинни устроила праздничный ужин, потому что. У меня. Для вас. Новости.

Папа нервно потирает руку – чуть выше татуировки с волной, но ниже татушки с колесом обозрения:

– Если ты беременна, я всерьез обеспокоюсь, потому что принял меры еще пять лет назад.

– Хм, – произносит Джинни.

Не обращая внимания на их комментарии, мама поворачивается ко мне:

– Помнишь те запонки, которые ты обнаружила на днях, разбирая коробки?

– Что? – спрашивает папа. – А я где был? Ты мне об этом не говорила. И что, оказалось хорошее качество?

– Мы хотели сделать тебе сюрприз. – Мама вся сияет. Теперь она сменила роль обеспокоенной матери на роль торговца антиквариатом. И как бы мне ни хотелось продолжать злиться на нее, я очень падка на удачные находки.

– Они оказались драгоценными?! – вскрикиваю я.

– Мэллори. Успокойся. – Джинни не вовлечена в семейный бизнес, она понятия не имеет, что это значит. Если это означает то, о чем я подумала, то мы сможем забыть о курице и целый месяц ужинать лобстерами.

Папа сжимает маму в объятиях:

– Ты чудо-женщина! Ты отнесла их к оценщику?

– Винтаж. Начало двадцатых годов. Настоящие сапфиры, платина. Tiffany’s.

Я хватаюсь за грудь. Все эти восторги после индийской еды вызывают страшную изжогу.

– Не мучай нас. Сколько?

– Сколько? – шепотом повторяет папа.

– Четырнадцать тысяч долларов!

У нас у всех троих одновременно отвисает челюсть. Папа еще крепче обнимает маму и целует ее так страстно, что мы с Джинни отворачиваемся. Деньги вскружили им голову. Деньги – это всегда яркие поцелуи. Деньги – это счастье в нашем доме и пара месяцев передышки для папы, чтобы поправить дела. Когда родители наконец отрываются друг от друга, глаза их блестят. Папа поднимает стакан с водой.

– Тост! За мою дочь Джинни, приложившую столько усилий, чтобы этот ужин состоялся и стал прекрасной декорацией для наших хороших новостей.

Джинни соскальзывает вниз на стуле. Она изо всех сил пытается скрыть гордую улыбку, но тщетно:

– Ну что вы, это мелочи.

– И за Мэллори! – продолжает папа, поворачиваясь ко мне. – За ее таланты. У тебя прямо глаз-алмаз. Ура!

Мама с папой чокаются стаканами и снова целуются. Щеки и уши у меня горят. Таланты. Второй раз за сегодня я слышу это слово, и оно мне нравится. Мне нравится ощущение, что я живой человек, что я ценна сама по себе, независимо от того, что думают обо мне окружающие и что считает мама. Я бросаю взгляд на Джинни – и мы обе расплываемся в улыбке. Список – это лучшая идея за всю мою жизнь.

В эту ночь мы с Джинни спим вместе в моей двуспальной кровати. Сначала мы допоздна болтаем, глядя на диско-шар у меня на потолке. С технической точки зрения этот шар примерно на десятилетие опережает свою эпоху, но поскольку Джинни не атаковала мой психоделический элемент интерьера своими записочками, я решила его оставить. Сегодня Джинни даже Оливера сбила бы с ног своим энтузиазмом. Она похожа на гиперактивный фонтан. Может, в смесь для пудинга добавили что-то еще, кроме сахара?

– Как же здорово, что мама продала эти запонки, правда? Для родителей это так много значит. Деньги всегда помогают. Теперь мама увидит, как важна эта работа, как важна семья, она будет чувствовать себя включенной в общее дело и счастливой.

– Джин, о чем ты говоришь, она у нас «домашняя мама» – она полностью сосредоточена на семье. Даже слишком, на мой вкус. И разумеется, она счастлива. Почему ей не быть счастливой?

Джинни вдруг замолкает, и меня пугает эта тишина.

– А ты не заметила, как она все время запирается у себя в кабинете? А папа вечно уезжает из города по делам. Они почти не видятся.

Заметила, и что дальше? Родители начинают новый бизнес. Им есть чем заняться, к тому же мама – единственная в семье, кто разбирается в веб-сайтах. Мало того что папа у нас настоящий луддит, так у мамы не хватает ни времени, ни терпения, чтобы нас чему-нибудь обучить. Поэтому все на ней.

– Я понимаю, что ты ничего не смыслишь в бизнесе, но уверяю тебя, что это нормально. В начале всегда много работы.

– В том-то и дело. Я не думаю, что она работает. Она говорит, что работает, а на самом деле занимается чем-то другим.

– Чем, например? – спрашиваю я раздраженно. – Играет в «Подлинную жизнь»?

– Мэллори, мне кажется, у мамы кто-то есть.

Такое ощущение, будто Джинни залезла под одеяло и ударила меня в солнечное сплетение. Потому что если у мамы связь на стороне – это худшая новость из всех возможных, а если нет (в чем я убеждена), то это худшее в мире обвинение. Моей сестре всего четырнадцать – что она знает об изменах? Она не может быть права. Это просто смешно. Действительно смешно. Уморительно.

– Да что ты? Может, это отец BubbleYum? Какой-нибудь Базука Джо. – Я хихикаю, но Джинни стукает меня по коленке.

– Мама запирается у себя в кабинете, – говорит она. – У нее пароль на компьютере. Если я захожу к ней, она смущается, как будто что-то скрывает. Родители часто ссорятся. Маме постоянно дарят цветы.

– Она их сама покупает, – возражаю я.

– Это она так говорит. Слушай, я просто хочу сказать, что, по-моему, у мамы есть тайна, и эта тайна – другой мужчина.

Я вдруг вспоминаю, как зашла в последний раз в мамин кабинет – в тот день, когда я чуть не сломалась и не окунулась с головой в двадцать первый век. Мамин компьютер был включен, и на мониторе светились скидочные купоны, а вовсе не любовные письма. Хотя я знаю, что измена может случиться с кем угодно, я отказываюсь верить, что моя мама оказалась способной на такое.

– Это слишком серьезное обвинение, чтобы бросаться им, не подкрепив фактами. Возможно, ты права, но я надеюсь, что нет.

– Я тоже надеюсь. – Джинни поджимает ноги и уютнее устраивается под одеялом. – Поэтому я и устраиваю семейные ужины. Чтобы мы сплотились. И я собираюсь устроить родителям суперромантичную незабываемую вечеринку.

– Подожди, мы ничего такого не планировали.

– Я все спланировала.

– Но мы же должны сделать это вместе, – говорю я.

– Отлично. Планируй.

Честно говоря, над «незабываемой вечеринкой» из списка я еще не думала. Слишком сосредоточилась на группе поддержки и на платье.

– Мне кажется, ее лучше устроить перед танцами.

– Я тоже так считаю. Пригласим всех наших друзей на коктейль с канапе а-ля шестидесятые, пофотографируем. Мама с папой вспомнят молодость, снова ощутят настоящую любовь. – Джинни зевает. – Все будет прекрасно. Список работает.

Лунный свет падает на диско-шар, бросая сиреневые отблески на потолок. Джинни мгновенно засыпает, утомившись от собственных откровений. А я еще час лежу без сна, слушая дыхание сестры, прокручивая в голове проведенный с Оливером день и размышляя над тем, что Джинни сказала о родителях. Если она права насчет мамы, прямо действительно права, тогда, возможно, даже список окажется бессилен.

Глава 16

Топ-5 признаков, что твой парень или девушка тебе изменяет:

1. Они становятся замкнутыми.

2. Они начинают больше времени проводить в одиночестве, особенно в Сети.

3. Наблюдается недостаток общения, ослабевает эмоциональная связь.

4. Вы обнаруживаете необъяснимые подарки, например цветы или украшения.

5. Они приглашают свою виртуальную жену на бал.

У меня уже так хорошо получается не смотреть на Джереми – точнее, смотреть сквозь него, – что я могу смело добавить в список своих талантов «умение игнорировать придурков». Хотя теперь, когда Джереми официально воссоединился со своей загадочной уроженкой другого штата, он, наверное, тоже меня игнорирует. Хорошая новость заключается в том, что он впал в социальную немилость, и, хотя я сейчас не бываю в Сети и не могу закрепить это положение вещей, в понедельник все в школе ведут себя гораздо дружелюбнее по отношению ко мне. Уходя домой, я замечаю, что шагаю подпрыгивающей походкой. Сама не понимаю, почему я так счастлива: маму обвиняют в супружеской неверности; у моего бывшего есть с кем пойти на бал, а у меня нет; единственный парень, который в последнее время вызывает у меня хоть какой-то интерес, – кузен моего бывшего.

А еще надо мной висит проект по «Промышленной революции». Пока у меня написана одна страница, на четыре остальные осталось всего три дня. Как мне не хватает функции поиска в книгах! Это факт.

Бабушка говорила мне, чтобы я заезжала после школы, поэтому я еду в Ньюпорт на папиной машине. Бабушка хочет убедиться, что фасон, который она подобрала, мне подойдет, а также дать мне несколько простых заданий. Надеюсь, простых значит ПРОСТЫХ. Я еще не рассказывала бабушке о полном провале на курсах шитья: она уже в преклонном возрасте – зачем ее волновать?

Поскольку бабушка наконец добавила нашу семью в список лиц, которым разрешено посещение, мне не надо предъявлять свидетельство о рождении и доказывать наше с ней родство. А я надеялась, что проверка службой безопасности займет какое-то время и я смогу «между делом» посмотреть огромный плоский телевизор в холле.

Оказавшись в бабушкином доме, я дважды стучу в дверь и один раз звоню в звонок. Наша бабушка в здравом уме, а вот со слухом у нее проблемы, поэтому я поворачиваю дверную ручку. Заперто.

Без сотового телефона я не могу связаться с бабушкой и сказать ей, что я здесь. Я колочу в дверь кулаком:

– Бабушка! Это Мэллори! – Бум. Бум. Бум. – Бабушка?

Придется снова спуститься на рецепцию и попросить их помочь найти ее. Как обидно. Я уже поворачиваюсь, чтобы уходить, когда дверь вдруг открывается. Бабушка моргает от яркого света. На ней кардиган и модные слаксы, что совсем не похоже на ее обычный богемный образ. Волосы красиво уложены, но глаза красные, а под толстым слоем макияжа скрывается болезненная бледнота.

– О, я забыла, что ты приедешь. Я тут как раз освежалась. Входи.

В квартире у бабушки темно, но она ничего с этим не делает. Мне хочется раздвинуть шторы, но это ее дом, и я просто жду, когда глаза привыкнут к полумраку.

В гостиной беспорядок – кое-где стоит грязная посуда, на журнальном столике разбросаны газеты. Ничего экстраординарного, но совершенно не характерно для бабушки. На барной стойке лежат ключи и мелочь, а также бабушкин ежедневник, пестрящий событиями модной пенсионерской жизни. Напротив сегодняшней даты – обведенное в кружок имя «Кэндес» и телефонный номер. Интересно, эта Кэндес – бабушкина новая партнерша по теннису или дама из игорного клуба?

– Садись, – говорит бабушка. – В ногах правды нет.

Ее швейный уголок утопает в шифоне. Я выдвигаю стул.

– Хм, судя по всему… кажется, ты уже принялась за работу.

Бабушка водружает на нос очки для чтения и начинает перебирать выкройки:

– Просто наметки. Мне нужно снять с тебя мерки. – Найдя нужную выкройку, она протягивает ее мне. – Как тебе вот это?

Девушки на пожелтевшей обложке – именно то, что мне нужно. Уверенные в себе красавицы. Сделаю на голове шиньон, достану белые перчатки. Хм… найду партнера для бала?

– Мне очень нравится, бабушка. Да, да, да. Сошьем это! Где ты нашла эту выкройку?

– В интернет-магазине выкроек.

– А, в Интернете. – Ну-у… сделаем вид, что я ничего не слышала.

Бабушка берет сантиметровую ленту и обхватывает ею мою талию:

– Я только сниму мерки, и можешь начинать.

Начинать? Я оглядываюсь по сторонам. Мне много чего надо сделать, но этот пункт в моем списке первый. Фигурально выражаясь. Сейчас бабушка в моем полном распоряжении. Пошив платья требует немало времени, особенно от человека, который не умеет шить. Я знаю, что будет нелегко, что платье может получиться не идеальным, но я готова попробовать. И… вообще-то я надеялась, что мы испечем вместе печенье, возможно даже обсудим мой разрыв с Джереми. Разве не этим обычно занимаются бабушки?

– Я тебя не тороплю. И я готова помогать. Главное – участвовать, а не просто делегировать, помнишь? – Бабушка записывает обхват талии и начинает измерять обхват груди. – Невозможно научиться шить за один вечер. Думаю, будет лучше, если я сошью это платье сама. Не беспокойся, тут ничего сложного. Оно очень похоже на то, которое я сшила, когда была в твоем возрасте.

– Я видела. То самое платье принцессы из десятого класса? Красивое.

– Оно у меня сохранилось.

– Правда? Я его не нашла, когда разбирала вещи у тебя дома.

Бабушка машет в сторону спальни:

– Оно в моем сундуке с приданым.

– А что такое приданое? – И когда у меня такое появится? Приданое – то, что тебе дали, – звучит обнадеживающе.

– Ты правда не знаешь? – бабушка направляет на меня карандаш. – Мама обязательно заведет тебе сундук с приданым, как только ты окончишь школу. И ты будешь складывать туда самые дорогие сердцу вещи. У меня там лежит свадебное платье, пара лоскутных одеял, сшитых моей бабушкой, фотографии…

– Бабушка, а можно посмотреть? – всплескиваю я руками. – Мне хочется, чтобы ты рассказала о каждой вещи.

– Может, хватит уже копаться в воспоминаниях? – Голос у бабушки суровый, но усталый. – Я обещала тебе, что сошью платье, и я это сделаю, но сейчас мне надо идти. Я кое с кем встречаюсь.

Кэндес, в кружочке и с номером телефона. Какая-то незнакомка, которая, похоже, для бабушки важнее, чем я. Вид у бабушки весьма строгий, наверное, это деловая встреча.

– А ты не можешь перенести свидание?

– Не хочу, – фыркает бабушка.

Я начинаю понимать, о чем говорила Джинни. Действительно. У бабушки больше нет на нас времени. Что такого грандиозного происходит в ее новой жизни, что она готова отодвинуть нас, семью, на второе место?

– Просто я… Знаешь, бабушка, дело не только в платье.

– Знаю. Ты рассталась с парнем и хочешь, чтобы его сердце было разбито. Будет, не волнуйся. – Она чешет бровь. – Мы можем провести время вместе на следующей неделе, хорошо?

Судя по тону, она немного смягчилась, но мне все равно хочется донести до нее, как для меня все это важно. В конце концов, именно благодаря бабушке я поставила перед собой цели. В свое время бабушка написала список, и если кто и может понять мою потребность в лучшей, более простой жизни, так это она.

Когда все поспешные замеры закончены, я отступаю на шаг назад и делаю глубокий вдох.

– Когда мы с папой разбирали вещи в твоем доме, я нашла тот список. Ты составила его, когда тебе было шестнадцать. Один из пунктов – сшить платье для бала, помнишь?

Бабушка смотрит на меня непонимающим взглядом:

– Список?

– Да, список того, что ты хочешь сделать в десятом классе. Найти друга сердца, стать секретарем группы поддержки. И ты сделала это, бабушка. На фотографиях в школьном альбоме за тот год видно, как ты светишься от счастья. То, что ценилось тогда, совсем не ценится сейчас.

– Мэллори, я не помню, что это за список. Я постаралась вычеркнуть из памяти большую часть того, что происходило в старших классах. Так надежнее и сон крепче. – Она смотрит на часы над швейной машинкой. – Мне правда пора идти. Приезжай в четверг на примерку. Может, тогда и поговорим, если у меня будет время.

Если будет время? Она что, не понимает, о чем я ей толкую? Да мне дела нет до этого бала, даже на группу поддержки наплевать. Неужели она не может вспомнить, не понимает, как это важно?! Джинни права, бабушка изменилась, и не в лучшую сторону. Я знаю, она по-прежнему переживает после смерти дедушки, но все мы что-нибудь да переживаем, можно быть и повнимательнее к другим. Ко мне.

Что я имею: ворчливую швею.

Что я хочу: вернуть свою бабушку.

Я собираюсь сегодня поработать над проектом, но для начала мне нужно не работать. Возможно, это одна из моих сущностей – не работать над задачами, которые я перед собой ставлю. Это касается и платья, и проекта, и жизни вообще.

У меня назначено свидание в спальне с головкой сыра чеддер и крекерами «Ритц». Все идет прекрасно, когда вдруг раздается звонок моего допотопного телефона.

– Алло? – отвечаю я с набитым ртом.

– Здравствуйте. Это Оливер Кимбол. Мэллори дома?

– Оливер, у меня уже аллергия на твои формальности.

– Эй, не забывай, я получил за них значок. – Молчание. – А что, я должен был сказать «Йоу, чувак, мне бы с Мэл перетереть»?

Я проглатываю кусочек крекера:

– Нет. Не говорит так никогда. Смотри, а то за тобой приедет полиция нравов.

– Что делаешь?

Я смотрю на головку сыра, от которой осталась половина:

– Домашку. Историю.

– О, прости. Тебе лучше не мешать?

– Ничего страшного, я все равно собиралась сделать перерыв. – Я убираю сыр в пакет и закрываю коробку с крекерами. – Так что случилось? Ты хотел обсудить стратегию нашей поддержки? Сценарий шествия?

– Надеюсь, ты не обидишься, но я уже все продумал. В последнее время из меня поддержка так и прет. Давай в среду закажем пиццу и позовем всех. Как тебе идея?

Не очень. Среда – худший день. В четверг я сдаю проект.

– Мне подходит. – Пауза. – Ты только за этим звонил?

– Вообще-то я позвонил… просто, чтобы поговорить, – сообщает Оливер. – Если у тебя есть время.

Это какое-то безумие. Никто не звонит людям просто чтобы поговорить. Мы с друзьями вообще редко говорим по телефону – почти все можно обсудить в сообщениях.

– Кто у тебя ведет историю? – спрашивает Оливер. Наверное, это у него такой фирменный способ завязать разговор. Видимо, в курс по этикету для получения значка входило заучивание двадцати вариантов начала беседы.

– Мистер Хановер. Проекты по Промышленной революции должны быть готовы к четвергу.

– В прошлом году я тоже хотел, чтобы он у нас вел, но нам дали другого. У меня в этом году административная контрольная. Если я сдам раньше всех, смогу окончить экстерном и подавать документы в колледж.

– О. Вау. – Меня не покидает ощущение, что мы ведем деловой разговор, который должен к чему-нибудь привести. Парни звонят, только если у них есть мотив. Например, чтобы им помогли с уроками. Или хотят пригласить тебя на свидание.

О боже. Неужели он собирается позвать меня на свидание. Уж не идет ли речь о приглашении на бал? Нет, не может быть. Слишком быстро все, слишком. Только не спрашивай его об этом.

– Ты пойдешь на бал? – спрашиваю я. Ну, один маленький вопрос можно.

– Да, пойду. С Кармен Берг. Знаешь ее?

Кармен я не знаю, но слышала о ней. Блондинка с короткой стрижкой, с кольцом в носу, играет в какой-то посредственной рок-группе, но умная, как и Оливер. Они друг другу подходят. Как… я рада за него. Оливер заслуживает достойной девушки. Я счастлива за них и ни капельки не ревную, потому что всего пару недель назад у меня был парень, с которым я собиралась на бал – нельзя же ожидать, что Вселенная тут же перестроится под мои новые потребности. Можно надеяться, но не ожидать как чего-то само собой разумеющегося. К тому же я сама толком не знаю, в чем заключаются мои потребности.

– Вроде да. Похоже, девушка хорошая.

Хорошая девушка? Звучит так, будто это говорит родитель, снисходительно похлопывая ребенка по плечу. Конечно, Оливер нашел себе пару для бала. Почему бы нет? Он Оливер Кимбол – я уверена, многие девушки к нему неравнодушны. Совершенно естественно, что он позвал на бал реальную девушку, а не какую-нибудь баббл-гам. Я рада за него. Правда.

– Она действительно хорошая девушка, – говорит Оливер. – Мы с ней в прошлом году договорились, что если в выпускном классе и она, и я по-прежнему будем без пары, то пойдем на бал вместе. Так что будет здорово.

– Не сомневаюсь.

– И не придется изображать влюбленность, – добавляет Оливер.

– Да уж, здорово. – Я замолкаю. Зачем он это прибавил? – Я тоже пойду на бал.

– Да? С кем?

– Сама с собой. – Я думала, это прозвучит отстойно – но нет. Ничего такого, можно быть и одной. Сколько я уже одна – десять дней? И узнала о себе больше, чем за месяцы, проведенные с Джереми.

– Классно, Мэллори! Можешь оставить за мной один танец?

– Конечно. – Я бы оставила за ним хоть все танцы. Это не трудно. Наверное, мне скоро понадобится в ванную. – Так, что мы еще хотели обсудить? Такие телефонные разговоры без цели и темы – что-то новенькое для меня.

– Не знаю. Я не так часто разговариваю с людьми, будь то по телефону или вживую. Я просто сидел у себя в комнате, слушал музыку, и одна песня, только не смейся, почему-то напомнила мне о тебе. Вот я и позвонил.

В животе у меня приятно щекочет. Не оттого, что некто переживает подобный момент с другой девушкой. Я переживаю настоящее девичье счастье – я, собственной персоной. Оливер подумал обо мне. Услышал песню по радио и вспомнил меня.

– Какая песня?

– Называется Like She’ll Always Be[4]. Слышала такую?

– Нет. Кто поет?

– Классная группа, называется Jimmy Eat World. Они были популярны в конце девяностых, сейчас ушли в тень. Поищи на айподе.

– У меня нет айпода.

– Да ты что? Ни телефона, ни компьютера? Ты что, луддит?

– Я отказалась от современных технологий. Немного обожглась сам знаешь на чем.

Оливер чуть слышно чертыхается:

– Ты права. Прости.

– А как звучит эта песня? Можешь напеть?

– Что, прямо сейчас?

– Или на следующем собрании клуба. Выбирай сам.

Я ожидала всего что угодно: полного отказа, смущения, декламирования первых двух строчек. Но из телефонной трубки вдруг вырывается его чистый сильный голос. В песне говорится о безумной поездке на машине, я смеюсь, но дальше текст грустный – о парне, который пытается соответствовать девушке. Не знаю, что он хочет этим сказать. Это все о нем, или обо мне напомнили только первые слова?

После первого куплета Оливер замолкает.

– Я нашел на компьютере. Вот, послушай.

Ритм довольно бодрый, это не любовная баллада, скорее сладостно-горькая песня, которая обрушивается на меня, проникая в самое сердце. У меня ощущение, что этим текстом Оливер хочет что-то донести до меня. Но тут важны не только слова, но и общее настроение. Возможно, поэтому он и вспомнил обо мне?

Песня длится всего три минуты, но под конец меня разрывает от нахлынувших вопросов.

– Вот такая песня. – Оливер откашливается.

– Голос у тебя… Звучит здорово.

– Сомневаюсь.

Теперь вместо его голоса я слышу тишину, но тишину приятную. Как будто мы оба должны впитать впечатления, прежде чем продолжить. Не знаю, о чем думает и что ощущает Оливер, но у меня до сих пор мурашки по коже. Услышав песню, он подумал обо мне. И дело не в том, что он хотел сказать что-нибудь приятное, чтобы соблазнить меня. Он, может быть, вообще не собирается меня соблазнять, и это хорошо. Наверное. Или нет.

– Хм… теперь я чувствую себя идиотом. Ты что-то говорила про домашнее задание?

Я откладываю сыр в сторону. Оливер важнее сыра.

– Да нет. А у тебя есть скаутский значок за пение?

– Целых три.

– Спой еще что-нибудь.

– Спокойной ночи, друзья мои!

– Ну тогда давай еще поговорим. Минутку.

Но разговор длится не минутку. Он затягивается на три часа. Не спрашивайте, о чем мы говорим. Обо всем? Ни о чем? Обсуждаем любимые фрукты и телепередачи, печальный опыт средней школы, выясняем, что Оливер каждый день читает новости, а я вообще не в курсе, что происходит в мире. Оливер рассказывает, как на него давит перспектива поступления в колледж, а я признаюсь, что даже не уверена, буду ли продолжать учебу после школы, а если буду, то понятия не имею, где и чему учиться. Он восхищается моей легкостью, я завидую его амбициозности.

Под конец его голос становится мягким и сосредоточенным. В комнату заглядывает мама и говорит, чтобы я ложилась спать. Я разматываю телефонный шнур, представляя, что так же наверняка делала и бабушка, когда в юности болтала со своим «другом сердца». Удивительно, как быстро узнаешь человека, если беседа направлена на… то, чтобы узнать человека. Я определенно могла бы подружиться с кем-нибудь в школе, если бы у нас было несколько часов, чтобы вот так открыться друг другу.

– Оливер? Мне пора идти.

– Конечно. Разумеется. – Он откашливается. – Значит, увидимся в среду? На заседании группы поддержки?

– Да, я полностью в твоем распоряжении. – На этой фразе я запинаюсь. – То есть я в твоем распоряжении, что касается работы над шествием. А не в полном распоряжении.

Оливер смеется глубоким теплым смехом. Вот бы записать его на диктофон и положить под подушку, чтобы потом включать ночью, когда мне снятся ужастики. Непозволительная роскошь.

– Сладких снов, Мэллори.

Мне и запись не нужна. Всю ночь мне снится Оливер. Мы с Оливером у меня дома, играем в настольные игры; Оливер в его старенькой машине-развалюхе; Оливер рядом со мной у моего шкафчика в школе. Оливер под деревом, наклонился, чтобы поцеловать меня.

Стоит мне проснуться, как к сладости сна примешивается горечь оттого, что я впервые позволила своему сознанию, или скорее подсознанию, дойти с Оливером до того места, куда мы не можем отправиться по вполне очевидным причинам, которые с каждым нашим разговором почему-то кажутся все менее очевидными.

Глава 17

Какие еще скаутские значки заслужил Оливер Кимбол:

1. Обаяние.

2. Остроумие.

3. Обворожительный смех.

4. Умение задать нужный вопрос в нужное время.

5. Изящество. Мужское изящество.

6. Еще раз обаяние. Тут не обошлось без Школы Обаяния. Десять значков за обаяние в Хогвартсе.

В среду перед первым уроком меня поджидает Джереми. Заметив меня, он подпрыгивает, как испуганный заяц, хотя я никогда не видела испуганных зайцев: может, они вообще не подпрыгивают, если их напугать, а прыгают только от радости? В любом случае Джереми набрасывается на меня, пытается взять за руку, потом понимает, что мое тело больше не связано узами любви, и кладет руку себе на голову, будто так и было задумано.

– Привет! Я хотел кое-что обсудить. По школе. Это недолго.

Я делаю шаг назад, подальше от входа в класс, в глубину коридора, чтобы не стоять на пути у одноклассников. Я не нервничаю и не тороплюсь. Я не слишком серьезна и не слишком восторженна. Я как Швейцария на переговорах. Нейтральная и холодная – и с глубоким уважением к шоколаду.

– Конечно, Джереми. Что такое?

Джереми аж отскакивает от меня – вот как действует моя бесстрастность. Его сразила сила моего безразличия.

– Слушай. Последние две недели получились какие-то безумные. Я знаю, ты попросила разрешения не доделывать проект со мной и выполнила альтернативное задание, но мне как-то не по себе…

Не по себе? Не по себе отнюдь не выражает того, насколько паршиво он должен себя чувствовать.

– Из-за чего?

– Из-за того, что все пошло наперекосяк. Проект у меня уже готов – вся виртуальная фабрика. И я предлагаю… если хочешь, можешь сказать мистеру Хановеру, что ты снова со мной в паре, я не возражаю. Получится почти на равных, учитывая, сколько ты помогала мне раньше.

– Ладно. – Я растягиваю слово, склонив голову набок. – А тебе это зачем?

– Сделать тебя счастливой? – Джереми перекатывается с пяток на носки. Он и в обычной жизни не может постоять спокойно, а уж когда нервничает, тем более. Я много чего о нем знаю, даже такое, чего не знает он сам.

– Дело в том, что если я тебе не нужен, – он перекатывается на носки, потом снова на пятки, – что ж, отлично. То есть не отлично, конечно, но я переживу.

– Переживешь? – Ну уж нет. В этой ситуации только одна жертва, и это явно не ты, Amazing Asian. – Джереми, это же твой косяк!

– Я знаю! – выкрикивает Джереми. Он перестал раскачиваться, но теперь у него дрожит голос. – Думаешь, я не знаю? Ты никогда не лажаешь, никого не подводишь, ты безупречна и бесстрашна.

– Конечно нет! Видишь, ты меня даже не знаешь.

– Так позволь мне узнать тебя! – Он кричит и брызжет слюной. – Я пытаюсь все уладить. А ты все портишь.

Хоть я и отодвинулась от двери, сцена начинает привлекать всеобщее внимание. К счастью, звонок вот-вот прозвонит, в коридоре осталась всего пара человек, но, если честно, сейчас мне все равно. Мне нет до них дела. Ни до кого.

Что бы ни говорил Джереми, у него не получится все уладить. Наша история стара как мир. Он увлекся другой девушкой. Если я вернусь к нему, та, другая девчонка никуда не денется, хотя чисто технически ее никогда и не было. Если бы у нас было что-то существенное, с чего мы могли бы начать снова, тогда, возможно, за отношения и стоило бы цепляться. Может быть, я бы даже попыталась забыть фразы из их переписки.

– Мэллори, – шепчет Джереми. – Пожалуйста.

– Я уже написала реферат, – говорю я спокойно.

– Меня не волнует проект. Меня волнуешь только ты.

Я с трудом сдерживаюсь. Но ведь я Швейцария. Швейцария, не забыла? Хотя мысли мои тайком пересекают границу с Германией, или с чем там граничит Швейцария. И вырываются наружу.

– Почему же ты тогда идешь на бал с Дженни?

Джереми выглядит обескураженным:

– Да не иду я с ней. Почему все так говорят? Я лучше вообще не пойду, чем пойду с кем-то, кроме тебя.

На этот раз Джереми удается пробить невидимый барьер и оказаться внутри моего личного пространства. Я не знаю, как его отсюда вытолкнуть. Пять долгих секунд он держит мою руку. Он даже поглаживает мое запястье большим пальцем – и да, я трепещу. Невозможно просто взять и отключить трепет.

Его глаза все те же, и смотрит он на меня так же, как всегда, – а вот я теперь смотрю на него иначе, несмотря на весь трепет.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной на бал.

Я закрываю глаза. В прошлом году Джереми усыпал весь коридор, ведущий в мою комнату, лепестками роз и конфетами. Сладкими и кислыми. Приготовил китайское блюдо – свинину в кисло-сладком соусе – и положил на тарелку печенье с сюрпризом. Там была записка, приглашающая меня на бал. Это был один из лучших дней в моей жизни.

В этом году мы можем опять пойти на бал вместе. Сначала он будет робким, будет уважать мое личное пространство, а потом мы поцелуемся и вспомним все, что у нас есть. То есть было.

Или я могу пойти одна. Одинокая и нелепая, я буду смотреть, как танцуют другие пары, чувствуя себя неловко в компании друг друга. Я могу перевернуть эту страницу, открыться навстречу чему-то или кому-то новому. Это новое не обязательно окажется лучше.

Но может оказаться.

Почему-то сейчас это «может» ощущается более правильным, чем первый, надежный вариант.

– Я не могу.

– Ну конечно. Разумеется. – Он стоит какой-то весь ссутуленный, совсем не похожий на привычного уверенного и сильного Джереми. Кажется, что он вот-вот заплачет. По-настоящему, а не демонстративно. – Прости меня. За все.

Я получила извинения. Это моя победа. Но ничего приятного в его словах нет. От этого «прости» лучше не становится. Это не значит, что я его прощаю.

– Но мы можем хотя бы пообедать вместе? – спрашивает он. – Поговорить?

– Думаю, мы уже достаточно поговорили. Но спасибо за предложение. – Я не уточняю, какое именно – доделать вместе проект, пойти на бал или воссоединиться. – Увидимся на уроке.

Я снова в своих Альпах, тут прохладно и спокойно. Зря он думал, что я сейчас растаю и приму его обратно, что мы снова будем вместе.

С «нами» покончено.

Собственно, «нас» никогда и не существовало.

Глава 18

Любопытные факты о Промышленной революции:

1. Общество делилось на бедняков и богачей, но именно в этот период начал зарождаться средний класс трудящихся.

2. Тогда активно использовали энергию пара. Много горячего воздуха считалось благом.

3. Самый мерзкий склад даже близко не сравнится с теми условиями, в которых трудились рабочие на фабриках.

4. Я всегда думала, что слово «луддит» обозначает человека, ненавидящего компьютеры, а, оказывается, это люди, которые настолько противились изменениям в период Промышленной революции, что громили станки и всякие фабричные механизмы.

5. Вам так же скучно, как и мне?

По идее я должна пойти к Оливеру работать над платформой для шествия, но мне надо сначала доделать задание по истории, и я не хочу отвлекаться. Я не звоню ему – вдруг он начнет меня уговаривать, и я дрогну. Помогу Оливеру завтра. Он поймет.

Я обкладываюсь библиотечными книгами, но к десяти вечера понимаю, что не сделала ровным счетом ничего. Я даже не определила, каким должен быть основной тезис. Я даже не помню, что такое тезис. Когда звонит телефон, я тут же беру трубку. Не потому, что хочу с кем-нибудь поговорить, а потому, что мне нужен повод перестать пялиться на пустой лист бумаги.

– Да?

– Мэллори? Где ты сегодня была?

Оливер. Оливер, наверное, единственный человек, с кем мне хочется сейчас пообщаться, потому что он не станет говорить со мной о том, о чем я не хочу, то есть примерно обо всем.

– О, прости. Мне надо дописать этот реферат…

– Что?! И ты не могла позвонить?!

– Вау, и что случилось с твоими формулами вежливости?

– Я в ярости, если ты еще не поняла. Ты сбежала, и мне пришлось делать всю работу по клубу, который ты сама же пожелала создать.

– Знаю. Я очень ценю все, что ты делаешь. – Я замолкаю. От его тона у меня колет в сердце. Неужели этому парню так важен наш клуб? – Прости, я была не права. Надо было забежать или позвонить. Кто-нибудь пришел?

– О да, – бурчит он. – Толпа людей.

– Это хорошо.

– Слушай, мне пора. Я сам все украшу. Это несложно.

– Ну почему, я хочу помочь. Вот сдам завтра реферат.

– Да нет, все нормально. Делай свое задание.

«Задание» он произносит с такой интонацией, будто никакого задания у меня нет, будто я тут сижу крашу ногти на ногах, распеваю песни и посмеиваюсь над дураками, украшающими платформу для шествия. Что за ерунда! Оливер – один из самых приятных парней на Земле, с ним всегда легко. Да, с моей стороны было безответственно не прийти сегодня, но:

1. Я не безответственная.

2. Мне кажется, его реакция несоразмерна моему проступку.

Видимо, я пока еще не вышла из роли Швейцарии, потому что не пла́чу и не спрашиваю, что, черт возьми, происходит.

– Ладно, я доделаю свое задание. А потом присоединюсь к работе клуба.

– Ну да, посмотрим.

– Я вешаю трубку, Оливер. – Звучит грубовато – но разве не так положено говорить по правилам этикета?

Не знаю, у меня же нет значка.

Я швыряю книгу в стену. Попытка жить проще оказалась настоящей пыткой. Я четко выполняю все, что было в Списке, но при этом не чувствую, чтобы моя жизнь чем-то наполнялась. Как и этот лист бумаги. Особенно этот лист. Будь у меня доступ к Интернету, я справилась бы за пару часов, и у меня осталось бы полно времени, чтобы помочь Оливеру, или послушать музыку, или удалить все фотографии Джереми с моей странички.

Убедившись, что все спят, я крадусь по коридору. Действовать надо быстро, пока я не начала ругать себя за то, что собираюсь сделать.

Я проскальзываю в мамин кабинет и включаю ее компьютер. Он защищен паролем, но чего я не сказала Джинни, так это того, что пароль мне известен. Пару месяцев назад я пользовалась маминым компьютером, когда у меня не работала кнопка пробела, и подсмотрела пароль. ДЖИНМЭЛ. Креативно. В строке поиска я ввожу «Промышленная революция» – и тут же на меня обрушивается миллион возможностей. Спасибо. Спасибо. Спроси и получишь ответ. Можно было набрать «Промышленная революция, готовый проект», тогда у меня было бы пять работ, из которых оставалось бы слепить одну.

Кровь стучит в висках, словно я участвую в ограблении банка. По правде говоря, меня мало волнует Промышленная революция и мой реферат. Это успеется. А сейчас, раз уж я зашла так далеко, я хочу сделать то, о чем мечтала с самого начала всей этой истории со списком.

Залезть в Friendspace.

На моей страничке меня ждет целый поток рандомных фактов о друзьях и знакомых. Я прокручиваю на экране случайные мысли моих 623 ближайших друзей за последние две недели. Коул хочет сэндвич с ветчиной. Кайл участвует в розыгрыше брелока. Эмма хочет, чтобы ее обняли. Все это они думают и чувствуют в моменте. Хоть это всего лишь внешняя оболочка и никто не постит свои сокровенные страхи и мечты, все равно мы видим кусочек этого человека, верно? А для меня – еще и способ поддерживать связь с людьми, не вступая с ними в разговоры. Отсюда, из маминого кабинета.

Пока я не готова заглянуть в свой профиль и высматриваю, что там происходит у других. Я не готова приоткрывать собственный уголок Интернета. Вместо этого я сглатываю, кликаю мышкой… и вот я на страничке Джереми.

После того самого поста он разместил и другие. Например, сегодня он выложил текст песни. Три дня назад он прошел тест «Кто ты из Симпсонов?». А вот и изменение статуса, сопровождаемое восьмьюдесятью двумя комментариями.

Я знаю, что, прочитав эти строки, не получу ответов на свои вопросы. И счастья тоже не найду. Но они так… близко. Я прокручиваю вниз, к самым свежим, вчерашним комментариям. Обмениваются ими, кстати, Оливер с Джереми. Как это Джинни забыла упомянуть, что меня тут вовсю обсуждают?

Статус Джереми Муи: ВСЕ В ПРОШЛОМ!

Оливер Кимбол: Кто вообще постит такое? Это неуважительно по отношению к Мэллори и выставляет тебя дураком. Удали.

Джереми Муи: Когда ты уже перестанешь подкатывать к моей девушке и примешь мою сторону? Братаны важнее цыпочек.

Джилиан Хефтер: О-о-о, да у нас тут семейная ссора!

Питер Ангер: Намечается дуэль!

Оливер Кимбол: Подкатывать к твоей девушке? Кто распускает такие слухи? Какое мы вообще имеем отношение друг к другу?

Джереми Муи: Вот это мне и хотелось бы узнать. Кстати, добро пожаловать в Friendspace.

Оливер Кимбол: Вот уж спасибо. Интересно понаблюдать за характерами людей. И за отсутствием характера.

Джереми Муи: Если что, это был сарказм, критин.

Оливер Кимбол: Ты хотел сказать «кретин».

Джереми Муи: Заткнись.

Оливер Кимбол: Серьезно, НЕВЕРОЯТНО интересно наблюдать.

Даже не знаю, что думать об этом разговоре. Мне казалось, Оливер презирает Friendspace. И хотя мне лестно, что он защищает мою честь, я не хочу, чтобы новый парень пытался разобраться с тем, что сказал обо мне бывший. Я большая девочка.

Фотографии у Оливера нет, только размытая фигура на аватарке. У него четверо друзей, и еще в моих входящих висит его запрос на дружбу со мной. Я знаю, лучше туда не заходить, потому что сразу станет очевидно, что я тут была – ну и что дальше? Я хочу увидеть весь его профиль.

Сфера его интересов – какие-то мутные музыкальные группы, авторское кино, спорт, который и спортом-то не назовешь (диск-гольф), и длинный список клубов школы Ориндж-парк. В Friendspace он является модератором еще одной группы, название которой заставляет меня расхохотаться.

ЛЮБОЙ, КТО РАССТАЕТСЯ С ДЕВУШКОЙ НА СТРАНИЦЕ СОЦСЕТЕЙ, ПРИДУРОК, Я СМЕЛО ЗАЯВЛЯЮ ОБ ЭТОМ.

Он единственный член этой группы. Я сразу же присоединяюсь. В качестве благодарности я отправляю ему виртуальный подарок – маленькую иконку голубя с оливковой ветвью в клюве (оливковая – для Оливера) – и пишу: Пожалуйста, прости меня за отсутствие поддержки сегодня.

На экране тут же высвечивается сообщение. От Джереми. Одно слово.

Мэллори?

Я судорожно закрываю диалоговое окно, как будто с экрана на меня льется раскаленная лава. Зачем я это сделала?! Зачем я туда полезла?! Теперь все увидят, что я заходила на свою страницу. Джинни будет в ярости. Оно того не стоило. Я уже так продвинулась со списком и целями.

И вот согрешила. Теперь чувствую себя ужасно. Мне нужно прийти в себя. Я возвращаюсь к поиску материалов для реферата, нахожу несколько статей, вырезаю куски и вставляю в вордовский документ. Быстро перечитываю и меняю некоторые предложения, чтобы получился пересказ своими словами. Я так боялась, что мне придется печатать реферат на машинке, ведь принтером пользоваться нельзя, но теперь в этом нет нужды, я все равно уже предала список. Поэтому я распечатываю свой паршивый реферат, чувствуя и себя точно так же.

Я встаю и потягиваюсь. Что-то на маминой полке цепляет взгляд, какой-то предмет позади картины с морским пейзажем. Это коробочка для украшений, которую я нашла на складе. В ней так и лежат запонки. Те самые, которые мама якобы продала за тысячи долларов и отправила покупателю вчера.

Разумеется, она могла забыть их отослать. Но у меня то же ощущение подташнивания, что было после того, как я нашла скелеты в шкафу Джереми. Не знаю, какое отношение непроданные запонки могут иметь к интрижке на стороне, но в мамином компьютере наверняка найдется ответ на этот вопрос.

Только я не уверена, что хочу узнать этот ответ.

Я начинаю расхаживать по кабинету. Нет, измена – это лишь плод разыгравшегося воображения Джинни. Уверена, мама нравится многим мужчинам, но наши родители счастливы вместе. По большей части. То, что меня обманул Джереми, вовсе не означает, что все вокруг лжецы, тем более мои родители – они же уже взрослые, кое-что понимают в жизни.

Я открываю мамин браузер и залезаю в историю. Там у нее стандартные настройки, поэтому я могу увидеть все сайты, которые она посетила за последнюю неделю. А их много. Джинни была права – у мамы есть секрет, но это не другой мужчина.

Хотя мамин компьютер заражен серьезным вирусом, то, что я видела на днях – вовсе не реклама. У нее тут пара сотен посещений сайтов со скидочными купонами и блогов. Та сумма, которую она «экономит», вполне соизмерима с месячной зарплатой. Самый посещаемый сайт – это блог под названием «Горячее не бывает! Выгоднее не найдешь!». На картинке – худющая женщина с тележкой для покупок. Каждый пост содержит специальное предложение недели. Но есть и посты о двух дочерях, а также выставленный на продажу антиквариат, в том числе сапфировые запонки от Tiffany, только что проданные за шесть тысяч долларов, а не за четырнадцать…

Это мамин блог. Моя мама ведет блог. Слева – целая колонка специальных предложений, и под каждым сотни комментариев. У нее свыше семи тысяч подписчиков. Есть даже ссылка на фирменные футболки «Горячее не бывает! Выгоднее не найдешь!».

Это не супружеская измена. Это бизнес. Совершенно отдельный бизнес, не имеющий отношения к сайту, который она ведет для папы. Собственно, целая империя. По пять постов в день, а в одном из них…

Нет. Нет.

В одном из постов открыто обсуждается моя личная жизнь, моя драма, о которой я не хотела ей рассказывать, чтобы она не вмешивалась в мои дела. Мои дела? Теперь это достояние общественности.

«Дорогие любители выгоды!

Вы уже знакомы с моими дочерями, Мэллори и Джинни. Я часто рассказываю о наших шопинг-турах, антикварных находках и семейных вылазках. Многие из вас писали, что воспринимают моих девочек как собственных дочерей, что очень приятно слышать. Они и правда чудесные.

Обычно я даю вам советы, но сегодня надеюсь, что вы поделитесь со мной своим опытом и мудростью. На прошлой неделе Мэллори бросил ее потрясающий молодой человек. Я узнала об этом от Джинни только сейчас. Мэллори не говорит мне, что произошло, и ее скрытность наводит меня на мысль, что он жестко и однозначно дал ей от ворот поворот. Джинни активно занимается футболом, а Мэллори, похоже, ничем особенно не интересуется, кроме этого мальчика и антикварного бизнеса отца. А теперь у нее и парня нет, и я боюсь, что, имея столько свободного времени, она попадет в беду. Мэллори нужно какое-нибудь хобби, чтобы поднять самооценку.

Я как могу стараюсь быть хорошей матерью, даже свозила ее сегодня в Диснейленд! Но она никак не хочет мне довериться. В свое время моя мама совершенно не интересовалась, чем я живу, поэтому я всегда пытаюсь выслушать своих девочек и подставить им плечо. Мне очень больно, когда моя дочь закрывается от меня. Что мне сделать для нее и как справиться с материнской тревогой?

А еще напоминаю, что завтра у нас в блоге встреча с Картинг Кейти. Она поделится с нами своими секретами по использованию купонов! Комментируйте этот пост и участвуйте в розыгрыше последней книги Кейти – «ПОКУПКИ ПО ПОЛНОЙ ЦЕНЕ – ЭТО СЛОВО НА БУКВУ «Г».

Обнимаю,

Тамми».

Триста сорок семь комментариев. Триста сорок семь человек, рассуждающих о моей личной жизни. Катастрофа в Friendspace кажется мне теперь легкой песчаной бурей по сравнению с этим торнадо. Я тут отказываюсь от Интернета – а моя мама спрашивает абсолютно чужих людей, как ей со мной быть. Да, согласна, мне стоит больше участвовать… в разных штуках, но сказать, что у меня низкая самооценка?! Моя собственная мать выставила меня неудачницей.

А главное, ей удалось каким-то магическим образом повернуть мою боль и драму так, чтобы все сочувствовали ей. Все эти комментаторы думают, что знают меня и вправе рассуждать, почему я «потерпела неудачу» и «закрылась», словно я какая-нибудь актриса, сменившая пятерых мужей, а не шестнадцатилетняя девочка, переживающая крах своей первой школьной любви.

А еще она использует «личный» пост, чтобы прорекламировать книгу Картинг Кейти. Значит, она получит комиссию от продаж, плюс вся эта реклама и спонсоры. Не знаю, сколько денег она на всем этом зарабатывает, но явно достаточно, чтобы соврать папе, будто она продала запонки за четырнадцать тысяч баксов. Интересно, она вообще что-нибудь продает на папином сайте, или это все доходы от блога? Мама вечно говорит, что мы не можем себе позволить то или это, но, похоже, на самом-то деле у наших родителей денег гораздо больше, чем я думала, а мама живет экономно, чтобы соответствовать созданному в блоге образу. У мамы есть второе «я» – ее вымышленный персонаж.

Я тупо смотрю на фотографию, где мы с Джинни в Диснейленде. Мама выложила ее на днях. Тут целый пост о том, как наша семья любит там бывать. Об их с папой ссоре, разумеется, ни слова.

Я закрываю все «окна» и выключаю компьютер. Не представляла, что кто-то способен ранить меня так, как это сделал Джереми, однако блог «Горячее не бывает! Выгоднее не найдешь!» доказал, что бывает и хуже.

Глава 19

Кого я хочу сегодня видеть:

1…

В четверг утром мне не хочется вылезать из постели. Не хочется встречаться с отцом и Джинни, а особенно с моей звездной мамой. Однако Джинни, все еще опьяненная успехом семейного ужина, встала ни свет ни заря, чтобы приготовить нам сбалансированный завтрак. Надо будет проверить, но я почти уверена, что поддержание холестерина на уровне тысячи не входило в первоочередные цели домохозяек в те времена, когда женщины называли себя домохозяйками.

Да, и надо посмотреть, каким должен быть уровень холестерина в норме: тысяча – это много?

Джинни орудует на кухне, как повар в ресторане быстрого питания и официант одновременно. Папа читает газету – я даже не знала, что мы на что-то подписаны, – а мама просматривает «Антикварное обозрение», как будто сегодня самый обычный четверг. Как будто она не писала на прошлой неделе пост о папиной одержимости старым барахлом и о том, как она порой жалеет, что не вышла замуж за Мистера Фреша – от него, по крайней мере, пахло бы лучше.

– Мэллори! – щебечет Джинни. На ней снова фартук с оборками, купленный мамой. – Нам надо обсудить наш званый вечер. Ты составила список того, что необходимо купить?

Есть ли у меня список? Пожалуйста.

– Да.

– Все приглашенные уже ответили?

– Все.

Все – это Звезды, Кардин и, возможно, Оливер, если я осмелюсь его пригласить. Джинни позвала около двадцати пяти друзей. Те, кто из высшего общества, не придут, поедят в каком-нибудь более интересном месте, а вот девятиклассники обычно держатся друг друга. Плюс еда у нас бесплатная.

– Тебе налить апельсинового сока?

Если Джинни сейчас добавит, что сок свежевыжатый, я взорвусь.

– Нет, спасибо, я съем тост всухомятку. – Я сажусь и принимаюсь барабанить пальцами по столу. Если я расскажу Джинни о маме, это будет считаться сплетнями? В курсе ли папа? Стал бы он переживать по этому поводу? Думаю, стал бы. Она не говорит нам всей правды.

Явно назревает конфликт, но сейчас я к нему не готова. Мне еще надо переварить увиденное, понять, что я ощущаю и кем на самом деле является моя мама.

– Мам, можно взять сегодня твою машину? Мне столько всего нужно успеть сделать для группы поддержки.

– Вообще-то… да, пожалуй, можно. – Мама благосклонно улыбается. – Я все равно сегодня работаю из дома.

Разумеется, Мисс Бережливость. Я упорно избегаю смотреть ей в глаза. А то она еще воспримет зрительный контакт как прорыв в наших отношениях и напишет об этом поэму.

– А я сегодня еду в Бербанк встречаться с диагностом, – говорит папа. – Заодно пройдусь по местным секонд-хендам. Хочешь, заеду в «Червилс» и куплю те малинки в шоколаде, которые тебе так нравятся?

– Было бы здорово, – кивает мама. – Если я успею сделать всю работу, смогу освободить вечер.

Джинни с трудом скрывает улыбку. Ее оладушки спасли семью.

Когда Джереми меня обманул, мне казалось, что ничего омерзительнее уже быть не может, но сейчас мне в сто раз хуже. То, что я знаю, гложет меня изнутри. Не отрываясь от газеты, папа протягивает руку в мамину сторону и берет ее ладонь в свою. Что-то есть в этом жесте простое и искреннее.

Вот о такой сцене я мечтала, когда затевала возвращение в минувшую эпоху. Вся наша семья за завтраком, несмотря ни на что. Кто сейчас вообще готовит завтраки? Раньше если мы и сидели за столом все вместе, мы с мамой утыкались в телефоны, Джинни смотрела телевизор, хрустя кукурузными хлопьями, а папа завтракал, не снимая наушников. Но эта новая жизнерадостная версия кажется мне всего лишь фасадом, словно мы семья из журнала шестидесятых годов, рекламирующая сироп и здоровые ценности. Мне так и хочется вырвать красивую глянцевую страницу или выпрыгнуть из нее самой.

Я срываюсь с места:

– Мне сегодня надо пораньше в школу.

Джинни подбрасывает оладушек на сковородке:

– Встретиться с Джереми, пока никто не видит?

– Ха-ха, Джинни. Я не в настроении шутить.

– Если вы снова встречаетесь, я только рада. – Джинни переворачивает очередной оладушек. – То есть он, конечно, лузер в модном джемпере, а ты полная идиотка. Могла бы сначала мне рассказать.

Мама поворачивается ко мне в радостном волнении:

– Вы снова вместе?

О да. Вот и свежий пост для блога готов!

– Что? Нет, конечно нет. – Судя по сошедшимся бровям Джинни, она не шутит. Мне действительно не стоило сегодня вылезать из постели. – Если бы мы с Джереми снова сошлись, ты узнала бы об этом первой. С чего ты вообще такое взяла?

– С чего взяла? Да все видели, как вы трогали друг друга в коридоре…

– Неправда, мы разговаривали. Да, он до меня дотронулся. Но я его не трогала!

– А еще вчера вечером он удалил всю ветку с обсуждением в Friendspace. Наверное, потому, что вы снова сошлись.

– Что за ерунда! В Friendspace также написано, что в свободное время я не прочь пообщаться с разными парнями. Рада, что ты все принимаешь за чистую монету.

– Кстати, я видела, ты вчера заходила на свою страницу. Вот, значит, как ты стараешься соответствовать эпохе, – говорит Джинни.

– А почему это в твоем Friendspace так про тебя говорят, Мэллори? – спрашивает мама. Ветреная дочь – это тема для обсуждения в блоге на целые недели, а возможно, даже новый спонсор. – Что там у тебя произошло?

– Зря ты на меня набрасываешься, – говорю я Джинни. – Я думала, ты на моей стороне.

– Я и была на твоей стороне, – отвечает Джинни. – В такой степени на твоей стороне, что встала пораньше, чтобы потренироваться готовить для твоей вечеринки. Присоединилась к группе поддержки. Поэтому, когда я вижу, как ты лазаешь по Интернету и болтаешь со своим бывшим, меня просто накрывает. Типичная Мэллори. Пришла, увидела, ушла. Ты просто бесхарактерная.

– Бесхарактерная? Я не бесхарактерная. Ты даже не знаешь, как было дело. – И я не знаю. Но я заслужила чуть больше доверия. Да, один раз я сорвалась. Однако взгляните на успехи, которых я добилась. К тому же я не заставляла Джинни мне помогать. Между прочим, благодаря списку она получила приглашение на бал.

– Догадываюсь. Ты решила к нему вернуться. – Джинни кладет лопатку. Это хорошо. А то я уже думала, что после оладушков она использует ее против меня. – Поэтому и крутишься вокруг его кузена, чтобы выпытать, как это лучше сделать. Ты знаешь, как они вчера сцепились? Оливер велел Джереми оставить тебя в покое, а Джереми сказал Оливеру, что идет на танцы с тобой.

– Это неправда.

– Будь ты там, внесла бы ясность.

– Я писала реферат! – кричу я.

– Его кузен? – У мамы округляются глаза. – Милая, помнишь, я тебе говорила держаться подальше от его кузена.

Папа лишь вскидывает бровь, но продолжает сидеть, уткнувшись в газету. Обычно во время женских споров его участие этим и ограничивается.

Я хлопаю Джинни по руке. Как можно так быстро поменять свои убеждения только из-за того, что Джереми что-то там запостил в соцсетях – Джереми, парень, которому очевидно нельзя доверять?! Потому что до нее дошли слухи, и она стала свидетельницей драки, связанной скорее не со мной, а с внутренними разборками между Джереми и Оливером? Эти двое вечно конфликтуют. Верить сплетням в Интернете – это как раз часть того, против чего мы с ней протестуем. Это… ненормально. Джинни снова взяла лопатку. Кому нужны эти оладьи? ОЛАДЬИ НЕ СПАСУТ БРАК НАШИХ РОДИТЕЛЕЙ.

– Значит, когда меня обманывает парень, ты приходишь в бешенство, а когда другие лгут направо и налево, ты лишь подогреваешь ситуацию.

В ту же секунду я готова взять свои слова назад. Лицо Джинни заливает краска. Она мне помогает, волнуется за меня, а в бешенстве она оттого, что ей кажется, будто я сдалась, как это со мной обычно бывает, но все же. Все же. Она моя сестра. Она должна в меня верить, даже когда никто не верит.

– А кто лжет направо и налево? – Мама делает стойку, предвкушая скандал.

– Вон из моей кухни, – шипит Джинни.

При других обстоятельствах эта сцена – Джинни в фартуке, размахивающая лопаткой – показалась бы мне уморительной. Но сейчас ее злобный шепот ранит меня. Да, я обычно во что-нибудь ввязываюсь, а потом делаю ноги, зато она у нас Мисс Лед и Пламень.

Схватив рюкзак и мамины ключи, я выбегаю из дома. Джинни не пытается меня остановить, хотя по идее я должна везти ее в школу. Лучше бы остановила. Я бы тогда извинилась. Мне так хочется стереть ужас в ее глазах и холод ее слов. Я Мэллори. Я все та же. Оттого, что кому-то показалось, будто он что-то увидел, а кто-то другой прочитал что-то в Сети, оно не становится реальностью.

Ну не становится.

Или становится?

Глава 20

Считаные разы, когда я прогуливала школу:

1. Апрель, в восьмом классе. Мама разрешила нам с Джинни пропустить один день. Мы красили ногти, читали глянцевые журналы, средь бела дня заказали себе китайскую еду. Мама сделала миллион фотографий. Думаю, все это действо задокументировано в ее блоге – скорее всего, она неплохо на нас заработала.

2. Сентябрь, в девятом классе. Мы с Джереми тогда только начали встречаться. Мы поехали в лабиринт на кукурузное поле, но была обычная среда, середина дня, лабиринт был закрыт, и мы просто гуляли по полю. Нас было довольно много, всех поймали, всем досталось, я неделю сидела под домашним арестом, зато Джереми взял меня за руку и пригласил на свидание, так что оно того стоило, по крайней мере тогда.

3. Февраль, в девятом классе. Дома у Джереми. Мы смотрели фильмы и целовались. Не хочу об этом говорить.

4. Октябрь, в этом году. Сегодня.

В школу я прихожу рано. Мистер Хановер сидит в одиночестве, попивая чай и просматривая контрольные. Я протягиваю ему реферат, одновременно объявляя, что смертельно больна, но пришла сдать работу.

– Но… почему ты сдаешь мне реферат? – спрашивает мистер Хановер, держа мою работу перед собой.

– Не помните? Сегодня последний день сдачи альтернативного задания. – Нет нужды объяснять, что я воспользовалась тем самым ресурсом, которого так тщательно избегала. Учителя занятые люди, подробности им ни к чему.

– Тебе не надо ничего сдавать. Вчера Джереми представил ваш совместный виртуальный проект.

– Что… что он сделал? Я же вам говорила, что не пользуюсь Интернетом.

Мистер Хановер начинает листать реферат.

– А для этого ты использовала Интернет? Тут не указаны источники. Где библиография?

Ах да, точно. Библиография.

Если я соглашусь представлять проект с Джереми, я окажусь перед ним в долгу. Если возьмусь составлять библиографию, придется упомянуть интернет-ресурсы, и тогда теряется сама идея написания реферата. Или я вынуждена буду соврать и сказать, что читала только бумажные книги (что я и делала), но в реферат вставила цитаты из других источников.

В любом варианте я буду проигравшей.

– Поговорим об этом завтра, хорошо? – Я смотрю на часы. Через четверть часа начнутся уроки. – Я пойду, что-то мне совсем нехорошо. Простите!

– Завтра жду список использованной литературы! – кричит мне вслед мистер Хановер. – И не забудь зайти к медсестре! Ты должна оформить освобождение!

Какой смысл оформлять освобождение от того, чем не был занят? Мне некуда идти. Точно не в школу – с несделанным домашним заданием. И точно не домой, где мама наверняка пишет посты о распродаже консервированного супа или выкладывает утренние фотографии Джинни в переднике: «Какая домовитая дочка – вся в мать!»

Когда я выезжаю с парковки, к школе как раз съезжаются ученики. Я выворачиваю руль вправо и вижу, как «Ниссан» Оливера поворачивает налево. Он останавливается посреди перекрестка и гудит мне. Я виновато улыбаюсь: мол, я бы и рада поговорить, но мы едем в противоположных направлениях. Однако Оливер толкует мою улыбку по-своему: «Давай остановим весь поток и поболтаем».

Он открывает окно:

– Ты куда?

– Я сегодня на больничном.

– Ты болеешь?

– Нет. Сениорит.

– Ты же считаешься юниором.

– Тогда юниорея. Ой, нет, звучит как название венерического заболевания.

В ответ на эту реплику Оливер разражается гомерическим хохотом. Машины вокруг гудят. Хочется остановить мгновение, заморозить нас. Мне никогда еще не было так радостно на душе оттого, что удалось кого-то насмешить. Особенно после сегодняшней утренней сцены.

– Я в порядке. Просто нужна пауза.

– Иди прими что-нибудь от этой своей юниореи. Я позвоню тебе после школы, хорошо?

Он сигналит мне на прощание и заворачивает на парковку. Кажется… он больше на меня не сердится. Наша встреча напрочь лишена драматизма.

Цели у меня нет, топлива – половина бака. Свободный день в разгар рабочей недели – прекрасный шанс завершить все пункты из Списка, в особенности с шитьем платья. Кстати, я ведь прогуливаю. Это можно считать чем-то опасным, правда? Нет? Скорее показушным.

Сейчас еще слишком рано, чтобы внезапно свалиться бабушке на голову, поэтому я подбираю декор для вечеринки. Моя цель – устроить праздник в винтажном стиле. Понимаю, он получится таким же аутентичным, как салат в «Макдоналдсе», но даже в шестьдесят втором году женщины знали, что планирование вечеринки всегда предполагает компромисс. Сначала я заезжаю в магазин косметики и покупаю все для макияжа, выдержанного в духе шестидесятых: накладные ресницы, жидкую подводку и яркую помаду. К десяти я подруливаю к бабушкиному пансионату. Пытаюсь вспомнить, что говорилось о кратких визитах без предупреждения в библиотечной книге по этикету. Наверняка по правилам следует сначала позвонить, поэтому я захожу в главное здание, где есть городской телефон.

Там в холле включен огромные плоский телевизор, а перед ним стоит поднос с печеньем и лимонадом. Мне так не хватает в жизни тридцатиминутного дешевого шоу с его проблемами, с выдуманной реальностью и выдуманными людьми. К тому же мне хочется печенья, а крошить повсюду некрасиво. Поэтому я сажусь смотреть реалити-шоу о дизайнере интерьера, который встречается со звездой сериалов и оформляет для нее комнату вполне в духе шестидесятых – строгие линии, оранжевые и коричневые тона. Будем считать это исследовательской работой.

В холл входит женщина в сером костюме и на каблуках. На вид ей около пятидесяти. Короткие вьющиеся волосы. Она явно слишком молода, чтобы быть постоялицей пансионата. В ожидании девушки на рецепции женщина нервно перебирает буклеты. Я возвращаюсь к своему примитивному реалити-шоу, которое занимает меня гораздо больше, чем какая-то дама, желающая прописаться в доме престарелых.

– Я пришла к Вивьен Брэдшоу, – произносит женщина.

Беру свои рассуждения обратно. Кто она? Я перемещаюсь на соседнее кресло, якобы поближе к печенью, хотя меня больше всего занимает Дама в сером и ее таинственная связь с бабушкой.

– Вы числитесь в ее списке? – спрашивает администратор.

– Не знаю. – У нее явный южный акцент. – Я приходила на прошлой неделе, тогда вы ей звонили. Может быть, она меня уже добавила.

– Сейчас проверим, – говорит администратор. – Как вас зовут?

– Кэндес Винтер.

– В списке вас нет, но я вас помню. Давайте позвоним, возможно это моя оплошность.

Пока администратор набирает бабушкин номер, Дама в сером продолжает листать брошюры.

– Вас желает видеть Кэндес Винтер. – Выслушав ответ, администратор вешает трубку. – Она сейчас подойдет к вам сюда.

Кэндес кивает и направляется к креслу в углу. Этикет не одобрил бы, что бабушка заставляет ее дожидаться тут. Опять же, я понятия не имею, кто такая эта Кэндес и чего она хочет от моей бабушки. Если бы это было реалити-шоу, она наверняка оказалась бы бабушкиным психотерапевтом, или коучем, или стилистом, призванным провести старушку через все козни и скандалы шоу «Настоящие бабушки в Ньюпорт-Бич». Та женщина, с которой бабушка играла в теннис – ее заклятый враг, обе они борются за внимание теннисного профи Эдуардо.

Вау, достаточно было три минуты посмотреть телешоу – и вон как разыгралась фантазия.

Я поглядываю на Кэндес. Она наливает себе лимонаду и делает вид, что пьет. Ей не помешало бы успокоительное, наверняка у них тут такого полно – она положила ногу на ногу и с силой качает той, что сверху. А потом вдруг замирает, и я слышу бабушкин голос:

– Мэллори, что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть в школе?

На бабушке белая с зеленым рубашка, уголки воротника пристегнуты на пуговицы. Очень похоже на ее прежнюю униформу благотворительной организации. Она бросает быстрый взгляд на Кэндес, но никак не комментирует ее присутствие.

– На этой неделе у нас бал, поэтому уроки отменили… Нет, это ложь. Я прогуливаю. День выдался непростой. Я решила приехать пораньше, поработать над платьем.

– Поработать над платьем, – бормочет бабушка. Наверное, привычка повторять за собеседником у меня от нее.

Она водит пальцем по губам, переводя взгляд с меня на Кэндес и обратно. Кэндес смотрит на меня во все глаза открыв рот. Зубы у нее далеко не идеальные, надо будет ими заняться, если она хочет продолжать участвовать в бабушкином шоу.

Примерно минуту бабушка молчит. А потом произносит:

– У меня на платье было не так много времени, как я рассчитывала. Но мы ведь можем поговорить об этом позже?

– Понятно. Ладно. – Чем она тут так занята – поделками в кружке «Умелые руки»? Это пансионат для пожилых, предполагается, что весь их день состоит из свободного времени. Она меня уже второй раз прогоняет.

Хотя нет. Сейчас я это отчетливо ощущаю. Напряженная атмосфера быстро гасит мои колкие реплики. Что-то мне подсказывает, что эта незнакомка вовсе не консультант и не стилист. А платье для бала… В данный момент платье не имеет ни малейшего значения.

– Мэллори, это Кэндес.

Я протягиваю руку даме в сером:

– Я Мэллори, внучка Вивьен.

Кэндес пожимает мне руку. Ладонь у нее холодная и потная, а в глазах стоят слезы.

– Как я рада знакомству, Мэллори.

– А откуда вы знаете друг друга? – спрашиваю я.

Кэндес беспомощно смотрит на бабушку. Вид у бабушки озадаченный. На этот раз пауза длится еще дольше. Несколько минут. Тяжелая, судьбоносная пауза.

– Полагаю, мы друг друга почти не знаем. Я дала ей имя Франческа. Но они назвали ее Кэндес.

– Они?

– Ее удочерили, милая. Кэндес – моя родная дочь. Твоя тетя.

Помните то время, когда бабушка оставила свою головокружительную карьеру в сфере благотворительности и попыталась начать новую жизнь? Она старательно избегала разговоров о прошлом, особенно о годах учебы. Тогда я восприняла это как личную обиду. Мне казалось, что она просто не желает общаться с семьей. А я все наседала на нее с этим платьем, напоминавшим ей о том, о чем она больше всего хотела забыть.

Ну да, я идиотка.

Бабушка кратко пересказывает мне то, что уже знает Кэндес, которая разыскала ее через Интернет и приехала сюда на неделю. Их первая встреча состоялась несколько дней назад – как раз когда я приехала навестить бабушку, а она так странно себя вела. Еще бы – для человека, который впервые встречает свою дочь, отданную на усыновление пятьдесят лет назад, бабушка еще неплохо держалась.

Итак: у бабушки-таки был «друг сердца». Весной в десятом классе этот сердечный друг сделал ей ребенка, а услышав радостную новость, растворился в тумане. Семнадцатилетняя Вивьен была вынуждена уехать из города, оставив друзей, семью, церковь, всю свою прежнюю жизнь. Она поселилась у тетки в Балтиморе, где и родила. Чудом ей удалось окончить школу и поступить в колледж Беркли. Теперь ясно, почему у бабушки нет альбома за одиннадцатый класс. И почему она так неохотно рассказывает о школьных годах, как бы ее ни расспрашивали внучки.

Я ведь уже сказала, что я идиотка, да?

Они запланировали совместный бранч, но в результате мы возвращаемся в бабушкин пансионат. Вопросов я не задаю, в этом нет нужды. Все ответы можно найти в бабушкином сундуке с приданым.

– Это лоскутное одеяло сшила моя прабабушка. – Бабушка бережно раскладывает лоскутки истории на кровати. Она налила Кэндес чая, и та немного успокоилась.

Я почти не говорю с моей новоприобретенной тетей. Что бы я ни сказала сейчас, во время знакомства, навсегда останется в памяти, поэтому я тщательно взвешиваю каждое слово. К тому же я до сих пор не могу как следует осознать, что происходит.

Бабушка достает стопку альбомов и начинает перелистывать страницы. На одной пожелтевшей странице она останавливается и отклеивает виниловый лист, удерживающий фотографии.

– Вот то, что я искала. Это ты. – Она протягивает фотокарточку Кэндес, которая берет ее дрожащими руками. Приложив ладонь ко рту, Кэндес качает головой. Бабушка не дотрагивается до Кэндес, вместо этого она крепко зажмуривается, чтобы удержать слезы – еще не время рыдать.

– Тебе тут тринадцать месяцев. Мне этот снимок прислала твоя… твоя мама. Тогда усыновление было закрытым процессом, как ты знаешь. Поэтому шанс увидеть свою малышку, уже не такую и маленькую, был для меня как… подарок судьбы.

Кэндес продолжает качать головой:

– Для меня так много значит, что ты сохранила эту фотографию.

– Да как бы я могла выбросить фото моей единственной дочери! То, что я тебя отдала, вовсе не означает, что мы с тобой расстались. – Бабушка тянется через всю кровать и чуть заметно похлопывает Кэндес по руке. Она не берет ладонь дочери в свою, не пожимает ее. В этом жесте еще не чувствуется желания наверстать все упущенные годы.

Я даже не представляю, что думает Кэндес, что она может думать в такой ситуации. Каково это – встретить женщину, раньше бывшую для тебя лишь именем, которое ты упорно забивала в поисковик на компьютере?

Кэндес указывает на сундук:

– Что у тебя там еще?

Бабушка достает пару детских пеленок, старую куклу… И вдруг останавливается, закусив губу:

– Мэллори, а как тебе такой винтаж?

Это ее платье. Когда-то белоснежное, теперь цвета слоновой кости пышное платье. Оно восхитительно. Я помогаю бабушке расправить складки, и вдруг меня пронзает необъяснимая боль. В голове роятся противоречивые мысли. Каково сейчас Кэндес? Ее дочь, в отличие от меня, не шьет с бабушкой платья. Хорошо ли ей было в приемной семье? Довольна ли она тем, как сложилась ее жизнь? Какими были бы бабушка и Кэндес, если бы они тогда остались вместе? Встретила бы бабушка дедушку, родила бы папу, достигла бы такого успеха? Или все было бы иначе? И что бабушка думает сейчас о своем выборе?

Возможно, я плохой человек, но главная моя мысль: разрешит ли мне бабушка примерить платье?

Бабушка разрешает. В юности у нее была фигура как у Джинни – невероятное сочетание мускулов, пышных форм и стройности, – но за счет рюшей можно скрыть все мои недостатки, а в груди можно немного ушить. Ладно, прилично ушить. Нет, я не собираюсь ее об этом просить.

Когда я выхожу из ванной, обе женщины улыбаются.

– Надо бы, наверное, ушить в груди? – спрашивает бабушка.

– Нет, это твое платье. Нельзя же…

Кэндес уже прихватывает ткань по бокам:

– Это несложно, просто сметать вот здесь. Меня больше беспокоит, как подтянуть талию. Не хотелось бы испортить линию подола. Как ты думаешь, Вивьен?

При этих словах сдерживаемые бабушкой слезы вырываются наружу. Родная дочь, которую она совсем не знает, прекрасно шьет, и вот они вместе сидят и обсуждают, как перешить платье, имеющее отношение к ним обеим. Не обращая внимания на льющиеся по щекам слезы, бабушка берет булавку, и они с Кэндес начинают работать над «мэллиорацией» платья. А я понимаю, что иногда участие означает просто стоять рядом и смотреть, как кто-то что-то делает для тебя, а на самом деле – для себя самой.

Пункт 3 из списка. Сшить платье для бала. Почти выполнен.

Глава 21

Пять признаков того, что ты нравишься парню:

1. Он поет для тебя или говорит, что какая-то песня напоминает ему о тебе.

2. Дарит подарки со смыслом, сделанные своими руками, например бижутерию из ниток.

3. Ловит твое эмоциональное состояние.

4. Вступает в твой клуб, чтобы чаще видеться с тобой.

5. Целует тебя. Элементарно.

Два часа спустя я уезжаю из пансионата. Я пригласила Кэндес к нам на воскресный ужин, чтобы она могла познакомиться с папой, своим братом. Она сказала, что в субботу улетает, так что теперь в следующий раз. Без соевой коврижки от Джинни такую трапезу будет нетрудно пережить.

Я возвращаюсь домой, когда уроки в школе еще не закончились, но меня не волнует, что скажет мама. Дом все еще пахнет оладушками.

Оливер учится в выпускном классе, у них сегодня всего четыре урока, в час он должен быть уже дома. Он отвечает после третьего гудка:

– Оливер Кимбол у телефона.

– Серьезно, ты всегда так отвечаешь? – спрашиваю я.

– Идентификатор абонента. Думал, тебе понравится. – Я слышу, как он улыбается. – Прости, что вчера так вышло.

– Что?

– Когда мы говорили по телефону. Я нарушил все правила этикета. За такое меня надо немедленно лишить значка.

Точно. Наша первая стычка. Стоило мне увидеть групповой чат, как я напрочь забыла обо всем остальном. Видимо, иногда так бывает: ты прощаешь человека, не обсуждая с ним ситуацию и подразумевая, что он тоже тебя прощает.

– Ничего страшного. Я должна была позвонить. Я тебе отправила…

– …голубку. Я видел. Это мой первый виртуальный голубь. Думаю, я уже никогда не буду прежним.

Мне хочется спросить про группу, которую он создал – но в то же время не хочется, потому что над этой темой висит тень Джереми. Поэтому я молчу.

– Ты по делу звонишь или хочешь, чтобы я тебя похвалил за голубку? – спрашивает он.

– Что делаешь?

– В данный момент?

– Да.

– Только что пришел домой. Собирался закончить приготовления к шествию…

– Здорово, я как раз звоню по этому поводу. Мне очень хочется помочь. Можно, я к тебе зайду?

– С тобой все в порядке? – спрашивает он.

– Да, мне просто был необходим день ментального здоровья. – Что может быть лучше для ментального здоровья, чем познакомиться с человеком, являющимся плодом юношеской любви твоей бабушки? – Говори адрес.

Я чищу зубы, прыскаюсь духами, подкрашиваю губы и ресницы, и тут до меня доходит, что это мой обычный ритуал перед встречей с бойфрендом, а ведь сейчас речь идет о совершенно другом. Мы собираемся украшать платформу для шествия. Я хватаю ключи и уже собираюсь выбегать, как вдруг мама высовывает голову из своего кабинета:

– Сегодня утром ты бросила сестру. – Она проверяет время на мобильном телефоне. – И что ты делаешь дома? Ты должна быть в школе еще по меньшей мере два часа.

– Мне не хотелось туда идти.

– Это теперь так называется? Мне не хотелось идти в школу? Думаешь, таким образом все твои проблемы решатся сами собой?

– Мне все равно.

– Что ты сказала? Это что еще за отношение?! – Мама стоит подбоченившись, губы сжаты в тонкую, но не слишком, полоску. Она красива. Всегда. Сердитая, грустная, счастливая. Надо сказать, она сознательно поддерживает этот имидж. В результате и к нам, остальным, предъявляются определенные ожидания: где мы живем, во что одеваемся. Только вот наш красиво обставленный дом вовсе не наш, и мама бы, наверное, умерла, расскажи я кому-нибудь, что это жилье мы снимаем практически задаром у дяди Родни. Всякий раз, как мама видит на мне одежду из секонд-хенда, она корчит недовольную мину, потому что все старое и потрепанное не соответствует ее высоким стандартам. Кажется, у нее даже в блоге написано, что главная цель – заплатить меньше, но выглядеть при этом так, будто заплатил больше.

– Я устала, всю ночь работала над проектом. Кстати, я воспользовалась твоим компьютером. Джинни мой забрала, это у нее шутки такие. Надеюсь, ты не против.

– А откуда ты знаешь мой пароль?! – вырывается у мамы. Она тут же пытается сгладить свое беспокойство улыбкой.

– Запомнила с прошлого раза. Кстати, у тебя там интересная история поиска.

– Зачем ты проверяла мою историю?

– Искала выгодные предложения. Этот сайт «Горячее не бывает! Выгоднее не найдешь!» многому меня научил. Главное – я лучше узнала себя.

Мама вспыхивает. Выражение ее лица уличает ее чуть ли не в большей степени, чем ее сетевая тайна. Сама не понимаю, почему мамин блог меня так взбесил. По идее, я должна быть благодарна за то, что у меня есть мама, что мы с ней не как бабушка и Кэндес, что у нас есть дом и домашние завтраки от Джинни. Я должна бы все это ценить, но сейчас я не способна думать ни о чем, кроме тех слов, которые мама написала обо мне в своем блоге. Я вижу себя ее глазами – и мне невыносимо больно. Мне трудно понять, почему она не показывает семье свою истинную жизнь, но в то же время делится подробностями наших личных драм со всем миром.

Я хватаю мамины ключи от машины, едва сдерживаясь, чтобы не швырнуть их об пол.

– Я беру твою машину, – заявляю я. – Когда вернусь, не знаю.

– Мэллори, у тебя есть минутка? Нам надо поговорить.

– С тобой я общаться не буду. Ты наверняка потом перескажешь наш разговор в блоге.

Я выбегаю за дверь. Теперь мама поменяет все пароли и попытается скрыть эту сферу своей жизни. Даже не знаю, что мне делать с этой правдой. Заденет ли мамин блог папу так сильно, как задел меня? Осложнит ли их отношения? Или, наоборот, тот факт, что мама зарабатывает деньги, решит все проблемы? Мне придется сказать Джинни. Узнав, что речь идет не об измене, она вздохнет с облегчением, однако облегчению придет конец, как только она прочтет, что мама написала в блоге о том дне, когда у Джинни начались первые месячные.

Уже в машине до меня доходит, что адрес-то у меня есть, а маршрута нет. Только мамин навигатор – единственная вещь, кроме моего мобильника, разумеется, с помощью которой я умею искать дорогу. Я кладу руку на руль, и взгляд мой падает на ниточку на пальце, синюю и уже изрядно потрепанную. Оливер бы сейчас так не нервничал, он всегда собран за рулем.

Какое-то время я просто сижу, пытаясь успокоиться. Мамин выбор – это ее дело. Нет смысла кипятиться из-за этого сейчас, когда я вся такая свежая, надушенная и напомаженная, собираюсь… на школьное мероприятие. Да, на школьное мероприятие. Поэтому я поступаю так, как поступила бы на моем месте любая девушка в 1962 году – еду на ближайшую заправку и прошу их составить мне маршрут. На бумаге.

Дом Оливера находится в Старом городе Оринджа – крупнейшем, как мне кажется, сохранившемся историческом районе в наших местах. Церковь, библиотека, почта выглядят точно так же, как десятилетия назад. Неподалеку находится университет Чапман, и часть домов сдается студентам, но все участки поддерживаются в порядке: раскидистые деревья, подстриженные лужайки.

Дом Оливера серый с красной черепичной крышей – ремесленный стиль, как сказал бы мой отец-риэлтор. Небольшие размеры с лихвой компенсируются особым очарованием. Наш типовой дом больше, но выглядит как любой другой дом в квартале.

Оливер сидит – о господи, я не шучу – в кресле-качалке и что-то вертит в руках. Сердце мое замирает, потому что сначала мне кажется, будто он обстругивает деревяшку, ожидая, что я сейчас пойду шелушить зерно и присоединюсь с его нехитрой жизни из прошлого. Только это не деревяшка. А ниточка. И тут я понимаю кое-что еще.

Я в доме Оливера Кимбола. Одна.

Он реанимировал свою футболку с надписью «ПЕРСОНАЛ», но над облупившимся принтом вывел черным маркером «Группа поддержки». Он улыбается, явно ожидая моих комментариев. Разумеется, я ему такого удовольствия не доставлю.

– Даже не представляла, что ты живешь в таком месте, – говорю я.

– Мы снимаем. Когда родители развелись, мама решила найти что-нибудь небольшое и колоритное. Я уверен, под нашим домом живет огромная крыса. Но маму волнуют только соседи и ее сад.

– А меня порой удручает наше скучное однообразное соседство.

– Но у тебя настоящий гараж. А у нас какой-то хлев. – Оливер склоняется над верхней ступенькой. Даже сутулость ему к лицу. – У тебя щеки раскраснелись.

Я дотрагиваюсь до лица:

– Да пришлось поколесить. Еле нашла твой дом.

– Правда? Ты здесь уже давно живешь и так плохо знаешь местность?

– Мне всегда выстраивал маршрут мой телефон, так что я не особо вникала.

– А что, навигатор тебе не помог? – он посмеивается, качая головой. – Или ты таким не пользуешься?

– Сейчас нет.

– А вчерашний Friendspace не считается?

Мои раскрасневшиеся щеки становятся пунцовыми:

– Это был минутный порыв.

– Ты точно не больна? – Оливер кладет руку мне на лоб. Чувствуя прохладу его ладони, я с удивлением понимаю, какая я горячая. Разгоряченная от впечатлений. Но не больная.

Я отталкиваю его: прикосновения – не лучшая идея.

– Просто день выдался долгий.

– Сейчас только четверть второго.

– Знаю. За одно утро много чего может произойти.

– Хочешь поговорить об этом?

Я мотаю головой. Но на самом деле конечно хочу. Я только что обнаружила, что моя мама – королева скидочных купонов, а еще познакомилась с тетей, о существовании которой и не подозревала. Но это совсем не то, что он имеет в виду и чего хочет. Мы подружились недавно, и я уже столько раз раскисала в его присутствии. Зачем ему знать еще и об этих моих проблемах?

Мне кажется, я понимаю, почему Джереми держал все в себе. Мне хочется, чтобы за всеми моими заботами и тревогами Оливер увидел обычную, нормальную девчонку. Не хочу, чтобы моя сущность определялась проблемами.

– Я кое-что для тебя приготовил. – Оливер разжимает кулак и показывает мне колечко из ниток. Три нитки разных цветов – черного, оранжевого и белого – сплетенные косичкой. – Это для поднятия школьного духа. Тебе на палец. То, о чем мы говорили недавно в машине. Чтобы запомнить. Или забыть. Сама решай.

Что сказать, когда тебе дарят именно ту вещь, которая тебе больше всего нужна в данный момент, хотя ты об этом сама не подозревала? Как мне выразить, что сейчас происходит с моим сердцем, как оно разбивается и взрывается одновременно?

– Спасибо.

Оливер помогает мне завязать колечко на пальце. Я откусываю длинный конец нитки и кладу его в карман. Оливер направляется к калитке, ведущей во двор.

– Пойдем, я покажу тебе Бесси.

– Бесси? Это твой домашний грызун?

– Это наша платформа для шествия. – Он качает головой. – Видишь, что происходит, если пропускаешь собрания?

Оливер открывает деревянную калитку. Двор оказывается гораздо большего размера, чем я думала. Слева – примитивный огородик, лужайка и бетонная плита, над которой установлен гигантский ржавый навес. Эту конструкцию, пожалуй, можно было бы назвать гаражом, если бы она не грозила обрушиться в любую минуту. Мы заходим внутрь, оставив дверь приоткрытой, Оливер включает болтающуюся под потолком лампочку.

Вот он. Наш маленький прицеп во всей его красе. Колеса закрыты оранжевой «юбкой» с блестками, деревянное основание выкрашено в черный цвет. На транспаранте девичьей рукой выведено «ГРУППА ПОДДЕРЖКИ! ЗА ЯРКОЕ БУДУЩЕЕ!». Оливер прикрепил к прицепу задник, раскрашенный звездами. К проволочному мобилю подвешены поролоновые «планеты».

Оливер стоит, скрестив руки на груди и любуясь своим детищем, будто привел корову на рынок продавать.

– Классно, правда? Ничего необычайного, но в качестве дебюта нашего клуба – самое то. Мама Вэнса шьет костюмы: твоя сестра будет женой, Джейн, Пейдж – ее заводной дочкой, имени не помню. Прости, тебе остается роль собаки Астро.

– Как я могу лишить тебя такой чести?

– Я Джордж Джетсон. Главный персонаж. Там еще есть домработница-робот.

– Только если картонная голова полностью закроет мое лицо.

– Отличная идея! Я не допущу, чтобы твое лицо испортило нам все шествие.

Я легонько стукаю Оливера по плечу. Хоть я и хотела участвовать в процессе с самого начала, мне нравится этот грандиозный показ. Бесси получилась не слишком вычурная и яркая. Как раз то, что нужно для клуба, созданного всего неделю назад. Как в бабушкином альбоме. Такая американская классика. Мы могли бы доехать на ней до кафе-мороженое Watson’s, по дороге пританцовывая под музыку из колонки. Оливер как будто догадался, зачем я все это затеяла, и попытался вложить мою идею здоровой простоты в ничем не примечательную платформу-прицеп.

– Бесси прекрасна, – говорю я.

Оливер делает вид, что склоняется к колесу. На деле же он прячет улыбку.

– Она всех покорит. Я раньше не делал ничего для поднятия школьного духа – в баскетбольной ассоциации все решал Блейк. Вообще мне понравилось. – Он тычет в меня пальцем. – Только никому не говори.

Я поднимаю руку вверх:

– Со мной твоему школьному духу ничего не грозит.

Порывшись в корзине с мишурой, Оливер протягивает мне блестящую гирлянду:

– Нам еще надо украсить бортик вот этим. Не стесняйся, за работу!

Эту гирлянду мы с ним не покупали, значит, он приобрел ее сам или попросил кого-то. Получается, он вложил труд и душу в эту платформу. Мне нравится, что Оливер из тех парней, кто всегда готов помочь, пусть даже это противоречит его имиджу успешного человека.

Следующие полчаса мы заняты работой. Время от времени мы перешучиваемся, смеемся – искренне, но в основном сосредоточены на последних штрихах. Иногда, когда мы что-нибудь развешиваем, плечо Оливера касается моего, и, конечно, я понимаю, что мы с ним одни в гараже, он парень, я девушка, и оба мы, так сказать, свободны. Но мы сюда пришли не за этим, и это совсем не то, чего я хочу, по крайней мере сейчас и не совсем – ну разве что чуть-чуть…

Вешая гирлянду, я вдруг вспоминаю слова своей сестры. Она была здесь, украшала платформу, когда Оливер повздорил с Джереми. Я раздумываю, как спросить, и стоит ли вообще спрашивать, но мне так хочется выяснить, что произошло. Ну очень хочется.

– А кто еще приходил тебе помогать? – спрашиваю я.

– Я ждал этого вопроса. Джинни рассказала тебе о драке, да? – Он отрывает кусок гофрированной бумаги. – Ничего особенного. Обычные семейные разборки. Ну ты знаешь, бывает.

Не знаю. Я никогда не видела, чтобы братья дрались. Они и разговаривают-то редко, только если случайно оказываются в одном месте. Это мероприятие не было случайным. Джереми пришел не ради группы поддержки.

– Если хочешь, можем об этом поговорить. Но только если хочешь.

– Джереми пришел сюда, чтобы увидеться с тобой. Его взбесило то, что я написал в Friendspace. – Лицо Оливера приобретает жесткое выражение. Кажется, впервые он демонстрирует крутой нрав. – А я считаю, если ты захочешь с ним поговорить – ты это сделаешь. Тут были только мы пятеро, и его претензии звучали нелепо. Это было нечестно по отношению к нам и к тебе.

– Ты прав, – киваю я. – Я с ним уже поговорила вчера в школе.

– Да, он мне сообщил. Что на бал вы пойдете вместе. – Оливер сжимает кулаки. – Собственно, все, что происходит между вами – это не мое дело. Но для него это отчасти челлендж. Надеюсь, ты это понимаешь. Джереми захотел во что бы то ни стало тебя вернуть, потому что не мог тебя заполучить.

– Он меня не заполучил.

– Не знаю, что на меня нашло, но когда он подошел ко мне и сказал…

– Что? – спрашиваю я шепотом.

– Джереми сказал, что я вступил в этот клуб только для того, чтобы быть рядом с тобой. – Оливер спрыгивает с платформы. – А это… брехня.

– Брехня?

– Ну вот, опять эхо. Брехня, неправда.

– Я не иду с ним на бал, – говорю я.

Оливер, похоже, меня не слышит:

– У моей мамы нет денег даже на двухгодичный колледж, в школьных спортивных секциях я не состою, поэтому мне просто необходимо участвовать во всех этих дурацких клубах и волонтерских организациях. Я даже не представляю, что меня ждет в будущем, но точно знаю, что если не проявлю себя в лучшем виде везде, где только можно, мне никакого будущего не видать. Поэтому я и присоединился к группе поддержки, а вовсе не из-за тебя.

– А я и не говорила, что из-за меня.

– Ты не идешь на бал? – спрашивает Оливер после минутной паузы.

– Иду, но не с Джереми.

– В том-то все и дело. Меня это не должно волновать. Как и все, что ты делаешь. Но мне не все равно. – Оливер протягивает мне руки и с неожиданной силой на удивление властным движением сдергивает меня с платформы. – Наверное, это была плохая идея.

– Что именно – доделать платформу?

– Нет. Да. Вообще… прийти сюда. – Он подталкивает меня к выходу. – Нам не стоит оставаться наедине.

– А что тут такого? Мы просто работаем. – Грубая ложь, и мы оба это знаем. Возникшая между нами неловкость так сильна, что я ощущаю ее запах и вкус. Когда это участие в группе поддержки успело стать настолько страстным мероприятием? – Что ты паникуешь?

Оливер сверлит меня взглядом, выбивающим все мысли из головы и все тревоги из сердца до тех пор, пока внутри моей вселенной не остаются только его глаза.

– Я паникую, потому что каждую секунду, которую мы проводим вместе, я ни о чем другом думать не могу.

Он резко притягивает меня к себе, наши тела соприкасаются – руки и животы, плечи и ноги – и губы. Губы жадно сливаются в поцелуе, без всякой робости. С первой секунды, когда он заговорил со мной о группе поддержки, эти губы знали, чего они хотят. Мне так приятно ощущать его тепло. Не какое-нибудь абстрактное, а тепло тела Оливера, который смеется только для меня, который подарил мне ниточку на палец, чтобы я вспомнила, о чем надо забыть. Оливера, который мне нравится, к которому меня тянет, а его тянет ко мне. Мне так хочется, чтобы он жаждал меня всю, каждую частицу моей сущности.

Оливер слегка отстраняется, я запускаю руку в его шевелюру, придвигая его ближе, ищу его губы, пробую их на вкус. Если мы будем молчать и затаим дыхание, просто крепко прижмемся друг к другу, тогда никакая действительность не сможет вклиниться между нами. Мы можем отдаться чувствам и ни о чем не думать.

Но нет. Возможно, у меня нет хобби и я вообще не знаю, кем являюсь в этой жизни, но точно знаю, кем не являюсь. Я не могу отдать Оливеру частичку себя, ни в буквальном, ни в фигуральном смысле, никак. Быть с ним, так быстро, так поспешно – это все равно что наспех склеить мое сердце горячим клеем: раз-два – и готово. Это то, чего я хочу, но не то, что мне нужно.

Я отталкиваю Оливера с такой же силой, с какой только что притягивала его к себе. Наклоняюсь вперед, опираясь ладонями о колени. Оливер беззвучно матерится:

– Нет. Нет, забудь. Я был не прав.

– Как по мне, так очень даже прав. – Я смеюсь пустым и холодным смехом. Оливер правильно сказал: смех крайне редко бывает реакцией на что-то смешное.

Оливер ударяет по прицепу. Блестки качаются и шуршат:

– Я даже воспользовался реквизитом. Клянусь, я ничего такого не планировал.

Я поднимаю руку:

– В критическом анализе поцелуев нет ничего плохого, только если это происходит не через две секунды после поцелуя и не в присутствии того, кого ты целовал.

Обхватив голову руками, Оливер начинает расхаживать взад-вперед:

– Я не за этим тебя сюда позвал. Я не такой. Серьезно, Мэллори, ты же девушка моего двоюродного брата…

– Бывшая девушка.

– Он считает иначе. – Оливер останавливается, понижая голос. Теперь он как будто обращается к самому себе. – Ничего глупее я в жизни не делал.

Я выпрямляюсь. Позвонки постепенно вытягиваются в стройный ряд – и вот я уже горделиво прямая, как башня. Я мысленно возвращаю себе контроль, хотя ощущения скорее обратные. Когда парень заявляет, что ваш с ним поцелуй был его главной ошибкой в жизни, уверенности это не добавляет.

– Слушай, ты тут не единственный, у кого помутился рассудок. Думаешь, я из таких, Оливер?

– Прости, что поцеловал тебя.

– Не извиняйся!

– Ладно. Прости.

– Не стоит брать всю вину на себя. Я вообще-то тут тоже была. Думаешь, я готова целоваться с любым парнем, кто затащит меня в свой гараж?

– Нет. – Оливер кривит рот. – А тебя часто парни затаскивают в гаражи?

Я изо всех сил стараюсь смотреть на него оскорбленным взглядом. Маска гнева перед тем, как перейти к следующему эмоциональному слою – неуверенности и сомнениям из-за того, что я только что целовалась с парнем, с которым делать этого не стоило. Но он прикрывает рот рукой, а в глазах его играет улыбка.

– Какой же ты придурок, – говорю я.

– Ну, если гараж подходящий?

– Я аннулирую твою номинацию на пост президента.

Он кивает, с трудом сдерживая смех:

– Платформу я сегодня доделаю, не волнуйся.

– А я так волновалась, что прямо спать не могла. – Я делаю страшные глаза. – Меня преследуют кошмары, в которых у нашей платформы лопается колесо и отлетает вся мишура, а главное – совсем падает дух. Не могу даже… Не сомневаюсь, ты украсишь Бесси как надо.

– Обещаю. – Лицо Оливера снова приобретает серьезное выражение. Я готова отдать левый мизинец, лишь бы узнать, о чем он думает. Интересно, он сам знает, как очарователен в приглушенном свете импровизированного гаража? А еще интересно, почему я никак не могу прекратить думать о том, как он выглядит и о чем он думает, ведь сейчас переломный момент, какая разница, что тут за освещение.

Оливер провожает меня до машины, и, хотя атмосфера несколько разрядилась, мне все еще не по себе. Это был волшебный поцелуй. Мучительно волшебный. Но обстоятельства вокруг него далеки от волшебства. Да, я вольна целовать кого мне вздумается, но после долгих постоянных отношений человек как будто вступает в зону, свободную от поцелуев, разве не так? Случайные связи – еще куда ни шло. Но Оливер совсем не случаен. Мне хочется говорить с ним каждый день, целовать его снова и снова. Хочется, чтобы Оливер продлился в моей жизни гораздо дольше, чем это скомканное мгновение.

Или… Может, мне вообще никто не нужен? Когда мы с Джереми начали встречаться, все было замечательно – так с чего я взяла, что с Оливером все не закончится так же плачевно? Может, ему нужно только одно – то же, что и всем парням. Вдруг окажется, что все проведенное вместе время, все наши телефонные разговоры и его притворные угрызения совести из-за того, что он целовался с бывшей девушкой своего кузена – лишь искусная уловка. Наверное, стоит подождать: сначала оплакать прежние отношения, а потом уже вступать в новые. Убедиться, что мои чувства настоящие, прежде чем давать им волю.

Но сейчас они кажутся мне самыми что ни на есть настоящими.

Не знаю. А главное – я не знаю, о чем он думает. И не хочу знать до тех пор, пока не буду уверена, что ответ меня устроит, хотя я сама не знаю, чего бы мне хотелось, чтобы он от меня хотел.

Я даже не подозревала, что стою затаив дыхание, пока не выдохнула с шумом:

– Увидимся завтра на параде.

– Я раздобыл для нас помпоны как у настоящих чирлидеров.

– Ты шутишь.

– Только не над нашей платформой, Мэллори. Над платформой – никогда.

Оливер распахивает передо мной дверь машины. Я открываю окно, размышляя, что бы такое сказать на прощание. Мы долго обсуждали поцелуй, а потом снова перешли на шутки. Наверное, надо прийти к окончательному выводу по поводу нас, если «мы» тут вообще уместное слово.

– Ну ладно, я поехала.

Он барабанит пальцами по капоту, а потом отходит, чтобы я могла выехать. И я выезжаю. Глядя в зеркало заднего вида, замечаю, что Оливер машет мне рукой.

Вот и все.

Такое ощущение, будто я уезжаю от чего-то неизмеримо большего, нежели его дом и наша платформа для шествия. Возможно, это и хорошо.

А может, и нет.

Глава 22

Мальчики, с которыми я целовалась:

1. Трэвис: за качелями в четвертом классе.

2. Сэм: перед горкой в пятом классе.

3. Джеймс: рядом с площадкой для игры в гандбол в седьмом классе. Да, я была любительницей всевозможных площадок.

4. Нейт: в первый раз мы поцеловались у костра в девятом классе. Мы встречались целый месяц и за это время целовались семь раз.

5. Джереми: на аттракционах, в машине, в его комнате, на берегу, в туалете мексиканского кафе… много где. И много раз.

6. Оливер: под навесом у него во дворе.

Когда я прихожу домой, Джинни сидит на кухне и листает поваренную книгу. На ней тренировочный костюм, а сверху повязан фартук. Как я жалею, что мы утром поскандалили. Мне столько всего надо ей рассказать.

Я забираюсь на барный стул. Джинни бросает на меня взгляд и тут же утыкается в свои рецепты.

– У нас с тобой сейчас два пути, – говорю я. – Либо мы возвращаемся к утренней ссоре и снова доводим друг друга до бешенства, причем мы обе знаем, что наговорили массу всего, о чем теперь жалеем, так?

Джинни переворачивает страницу.

– Либо объявляем перемирие, и я показываю тебе, что купила для вечеринки. Потом мы вместе готовим, а я рассказываю тебе о своем безумном дне. – Не знаю, с чего начать: рассказать про Оливера или про бабушку. Если Джинни узнает про бабушку, она офигеет. Или сперва показать ей мамин компьютер с блогом, который говорит сам за себя?

– Значит, опять будем говорить о тебе. Как свежо.

Как раз не обо мне. Сегодняшний день меньше всего завязан на мне. Сегодня моей проблемой вдруг стали проблемы всех остальных. Плюс поцелуй. Пока не знаю, как его классифицировать.

Но вообще она права: поскольку я старшая сестра с более насыщенной личной жизнью, мы в основном говорим обо мне. У Джинни нет проблем с парнями, у нее все друзья, к тому же она вечно играет в футбол. Наверное, мне надо научиться слушать. Добавлю в свой список.

В жизненный список, а не в бабушкин.

– Справедливое замечание. Давай поговорим о твоем безумном дне.

Джинни захлопывает книгу:

– Других извинений не будет, как я поняла?

– Эй, я вообще никаких не получила.

– Ладно. Прости. – Джинни откладывает книгу и наклоняется над барной стойкой. – Так вот. Я сегодня в первый раз в жизни поцеловалась.

Я зависаю на пару секунд. Хотя я знала, что мы будем говорить о Джинни, я не ожидала, что она подкинет такую бомбу.

– Подожди, что?

– Невероятно, да? – визгливо произносит Джинни.

– Да нет, я охотно верю, но… с кем? Когда? Где?

Джинни огибает стойку и плюхается на стул рядом со мной. Она вытягивает руки как дирижер, готовая в любую секунду дополнить рассказ жестами.

– Итак, я взяла обед из дома, потому что ты знаешь, как я люблю холодные лепешки из пророщенной пшеницы, обернутые вокруг сосисок из тофу с соусом в коробочках от «Карлс Джуниор».

– Отвратительно. Да, знаю.

– Но я забыла сумку в шкафчике, поэтому рванула туда перед обедом – и увидела в коридоре Беннета…

– Ты целовалась с Беннетом?

– Ну а с кем, ты думаешь, я целовалась? Вот, он стоял у моего шкафчика, мы начали говорить о танцах, он спросил, нужна ли мне помощь с вечеринкой. Так мило. Потом мы начали думать, кто придет, как родители захотят нас сфотографировать…

– Джинни.

– А потом все вокруг разошлись, прозвенел звонок, и он сказал: «Я так рад, что ты согласилась». А потом взял меня за подбородок и поцеловал. Прямо посреди школы, Мэллори. Короткий поцелуй, всего пять секунд – но что может быть лучше тех слов перед поцелуем!

Я пытаюсь загнать подальше историю о своем сегодняшнем поцелуе.

– Он тебе нравится?

– Конечно. Думаешь, иначе я бы позволила ему себя поцеловать?

– Это же так здорово, Джинни. Вау, не могу поверить, что Беннету хватило смелости.

– Я тоже! Как думаешь, в субботу на балу он меня тоже поцелует? Раз сделал это сегодня, то, наверное, захочет повторить?

Логично. Но в любви логику искать не стоит. Возможно, завтра Беннет разобьет сестре сердце, а может, окажется самым замечательным парнем в мире. Или она переживет личную драму и влюбится снова в течение всего пары недель, а это любого с толку собьет. Но это маловероятно. Сейчас Джинни счастлива, а я так люблю сестру, что готова сказать все что угодно, лишь бы она улыбалась.

– Конечно поцелует. Это он просто разведал обстановку.

– Вот и мама так сказала.

– Ты рассказала маме?! – Я хватаю ее за руку. – С ума сошла?! Ты же знаешь, как она смакует подробности. Поверь мне, мама теперь будет без конца выпытывать у тебя информацию. Подожди немного – она и о сексе с тобой заговорит.

– Так она на это намекала, когда говорила про какую-то часть меня, которую я отдаю?

– Вот, уже началось. – Я крепко сжимаю ее руки, а затем отпускаю.

– Ну… мне пришлось. Когда я вернулась домой, она плакала у себя в кабинете. Мне и захотелось как-то ее подбодрить. – Внезапно Джинни бледнеет. – А могла мама плакать, потому что с папой что-то случилось?

Далее я должна откровенно, по-сестрински рассказать Джинни, что нет, дело не в папе, речь идет только о маме, а плакала она, вероятно, потому, что я раскрыла ее большую тайну. Джинни имеет право узнать это, ведь это правда. Но сегодня важный для нее день, и в данный момент мне хочется защитить ее от правды. И я лгу из самых гуманных побуждений:

– Не волнуйся, я видела ее, когда пришла из школы. Мама сказала, что у нее месячные, она пропустила распродажу для членов клуба GAP, еще и сайт завис. Все это как-то вместе навалилось. Я уверена, что она в порядке.

Тревога тут же сходит с лица Джинни, и сестра расплывается в улыбке:

– Это был настоящий поцелуй, с языком.

– Значит, Беннет и правда твой постоянный парень, твой сердечный друг, раз целуется с языком!

– Я не знала, надо ли тоже пускать в ход язык или только он должен это делать.

Я достаю из морозилки упаковку замороженного клубничного йогурта и втыкаю в него две ложки:

– Итак, сестренка. Ты, я вижу, уже доросла. Пора научить тебя правилам поцелуев. Правило номер один: чем меньше языка, тем лучше.

В пятницу у нас не учеба, а одно название. Уроки сократили до тридцати минут, чтобы в два часа уже начать парад. Мистер Хановер возвращает мне реферат. У меня три с минусом, потому что отсутствует библиография. А откуда мне ее взять, если я использовала исключительно интернет-ресурсы? Я целую реферат, ведь все могло быть гораздо, гораздо хуже. Из всего, от чего мне пришлось отказаться в мой технологический шаббат, этот балл будет иметь самые долгоиграющие последствия. Мне очень повезет, если удастся дотянуть среднюю оценку до четверки.

Я единственная из нашей параллели прибываю на парад на школьном автобусе. Это как раз то, чего я хотела – немного одиночества перед торжеством командного духа. Парад и бал – важная традиция Оринджа. Большую часть улицы Чапмана огораживают, учеников младшей и средней школы отпускают с занятий раньше, чтобы они могли пойти посмотреть. Свою платформу представляет не только каждый класс, но и каждый более или менее крупный клуб. Действо сопровождается выступлением музыкальной группы и чирлидеров. Местный дилер «Кадиллака» предоставляет автомобиль для администрации школы. Раз уж я начала задумываться над своими увлечениями и хобби, то могу сказать, что раньше парады не входили в их число.

Возможно, и не войдут.

Выглядит все определенно шикарно. Явные победители – выпускной класс с их платформой в стиле аниме. А один из винтажных магазинов оформил прицеп, из которого зрителям машут выпускники 1993 года. Очередной калифорнийский погожий денек, который, кажется, будет, а главное – должен длиться вечно. И хотя я состою в школьной организации чуть больше недели, у меня ощущение, будто я часть чего-то более масштабного и значимого. Мне немножко принадлежит моя школа, а не только я принадлежу одному человеку. На мне мой винтажный школьный джемпер. Пусть он после трех стирок по-прежнему воняет грязью, зато выглядит великолепно.

Проблема не в атмосфере, а в количестве людей вокруг. Слишком много имен, историй и ситуаций. Обычно я стояла в толпе вместе с Джереми: наблюдала, но сама не участвовала. Теперь меня буквально сбивает с ног активность наших учеников. Тут и девочки в футболках с логотипами своих классов и групп по интересам, и парни в разукрашенных коронах из Burger King. Я чувствую себя такой одинокой в своем джемперке с буквой «О», но должность секретаря группы поддержки обязывает быть здесь. Как и со многими другими вещами в моей жизни в последнее время, я хочу попробовать свои силы, испытать себя: могу ли я? Хотя быть одиночкой внутри большой группы – худший вид одиночества.

Мой настроенный на Джереми радар, который мне еще предстоит отключить, тут же обнаруживает его рядом с платформой чирлидеров. Джереми болтает с Исааком Стивенсом и его девчонкой из девятого класса. Самое удивительное – мне не приходит в голову вспоминать его чудесный запах и незабываемые поцелуи, хотя мы с ним вновь оказались в одном месте. Я больше не травлю себе душу сладко-горькими воспоминаниями и мечтами о том, как все могло бы сложиться. Видеть его по-прежнему тяжело, но, похоже, я преодолела фазу, когда это невыносимо. Я поглаживаю ниточку на пальце. Оливер прав – вполне можно научиться забывать.

Оливер. Просканировав толпу, я нахожу его глазами. Он стоит прислонясь к нашей платформе, одну ногу поставил на прицеп, под мышкой – чирлидерские помпоны. Рядом с ним Вэнс. Они сканируют взглядом толпу, высматривая… меня.

Я протискиваюсь к ним, расталкивая людей и чувствуя, как начинаю потеть в своем джемпере:

– Эй! Бесси прекрасна!

На Оливере костюм Джорджа Джетсона: футуристически-белая рубашка, синие брюки и гладкий рыжий парик. Очки он снял. Самый крутой мультяшный герой.

– Серьезно? Я тут вырядился в такой костюм, а комплименты получает Бесси?

– Ты тоже хорошо выглядишь. – Я откашливаюсь. – И твой костюм.

– А я нет. – Вэнс прижимает руки к серой мохнатой жилетке. Это его мама придумала все костюмы, а ему досталась роль собаки. – Лучше бы какой-нибудь крутой мультик про карате взяли.

Оливер сует ему в руки помпоны.

– Джетсоны и карате? Нет, Вэнс. Поверь мне, наша идея – лучшая.

– Это твоя идея.

– Почему же? Ну да, моя. А теперь найди Джуди и Джейн. Парад вот-вот начнется.

Вэнс убегает, сзади у него болтается плюшевый хвост.

Оливер поправляет парик:

– Твой костюм в кузове. Ты готова?

– Ты у нас, конечно, президент, но не забывай, что основала группу поддержки я, и я родилась готовой ко всему.

Оливер открывает дверь машины, любезно предоставленной нам семьей Вэнса. Вопреки ожиданиям этот паренек оказался активным членом клуба. Внутри лежит коробка размером с холодильник, выкрашенная в синий цвет, с приделанным спереди фартучком. Сверху красуется ободок с антенной и чепец горничной.

– Ну что, хозяюшка, прошу.

– Ух ты… выразительный костюм.

– Просто надень его.

Я снимаю джемпер. Теперь на мне лишь серая футболка и джинсы. Я присаживаюсь, а Оливер надевает на меня коробку. Я просовываю руки в слегка неровные отверстия по бокам, высовывая голову сверху. Оливер дополняет мой образ антенной и чепцом. Затем приглаживает мне волосы (никаких мурашек по коже от его прикосновений – ни единой).

Какое-то время мы просто стоим и разглядываем друг друга, оба в идиотских костюмах.

– Слушай, Мэллори, – говорит Оливер, почесав за ухом. – По поводу вчерашнего.

– На этот счет не переживай.

– А я переживаю. – Он хмурится. – Хотелось бы кое-что прояснить.

В толпе поднимается гул, все приходит в движение. Машины двигаются с места, участники шествия группируются. Мы вдвоем стоим неподвижно.

– Я хотел сказать… слушай. Я… я не жалею.

– Не жалеешь? – переспрашиваю я тихим, сдавленным голосом, чувствуя себя жалкой внутри этой картонной коробки.

– Именно так. – Оливер поднимает глаза. – Не жалею.

Не жалеет.

Кто-то хватает меня за руку и тащит за собой. Это Джинни в костюме Джейн, который выглядит футуристически потертым:

– Не хотите поторопиться? Шествие начинается.

Повсюду стоит галдеж. Чирлидеры скачут, выстроившись в ряд, герои мультфильмов карабкаются на свои передвижные платформы. А Оливер так и стоит передо мной, ожидая ответа, который я не могу ему дать.

Он ведь тут не за костюм прощения просит? Я разглядываю носки собственных туфель, а они никогда не врут. Возможно, все-таки этот поцелуй не был самым глупым поступком в его жизни. Я улыбаюсь, не поднимая глаз.

Джинни подталкивает меня к прицепу, и я понимаю, что момент упущен, мы с Оливером поговорим позже, хотя я не очень представляю, что это будет за разговор. Но обернувшись, я обнаруживаю… что Оливер по-прежнему не спускает с меня глаз. Звучит музыка, толпа ликует, чирлидеры зажигают со своими помпонами, а он стоит как вкопанный.

– Президент Оливер, хватит пялиться на мою сестру, полезай в прицеп, пока пинка не получил! – кричит Джинни.

Отец Вэнса заводит машину. Наконец правый уголок губ Оливера подрагивает, растягиваясь в улыбку. Он легко и изящно запрыгивает на платформу, а я жалею, что я не Джейн Джетсон, а бесформенный робот. Тогда бы мы побыли мужем и женой, хотя бы мультяшными.

Лучше бы мы пошли на бал вместе. Как это ужасно, что у меня нет пары…

«Мэллори, тебе не нужна пара».

Я оборачиваюсь. Кажется, это сказала Джинни? Нет, она на другом конце платформы, хохочет с Кардин. Рядом со мной никого – значит, голос звучит у меня в голове.

Мне не нужна пара. Это ничего не решит. Единственное, что мне сейчас нужно – мой список. Возможно, Оливер не жалеет о поцелуе, а вот я до сих пор не уверена. Ни в чем.

Оливер размахивает своим помпоном, все прыгают и веселятся. А я одна среди толпы, на платформе. Я не смотрю на мелькающие лица. Не пытаюсь найти Джереми, не оборачиваюсь на Оливера.

Я закрываю глаза. Сейчас, конечно, не рассвет, но во мне будто что-то пробуждается. Поэтому я мысленно заглушаю звук и пытаюсь предаться размышлениям, не связанным с парнями.

Ничего в голову не приходит. Ну, я хотя бы попыталась.

Глава 23

Меню для званого вечера, составленное Джинни после скрупулезного исследования поваренных книг начала шестидесятых (в твердой обложке!) и интернет-ресурсов (так уж и быть, прощаю):

1. Коктейль из креветок.

2. Сырное фондю с хлебом и зелеными яблоками (для его подачи мы организовали небольшой барный столик, потому что там главное – не отходить далеко от сыра. Кстати, хороший жизненный принцип – ДЕРЖИСЬ ПОБЛИЖЕ К СЫРУ).

3. «Поросята в одеяле». Так раньше называли маленькие коктейльные сосиски в тесте. Вкусно, но звучит так, будто я забиваю спящего поросеночка, потому что проголодалась. Что… недалеко от правды.

4. Райское желе. Это розовое готовое желе, смешанное со сливочным сыром и украшенное коктейльными вишенками, подается в маленьких чашечках.

5. Крекеры с кусочками ветчины и сырными шариками.

6. Крем-чиз в сельдерее. Именно так. Я это готовить не буду.

7. Фаршированные яйца.

8. Фаршированные грибы. Не думайте, что раз грибы – значит, у нас тут здоровое питание. Ведь мы фаршируем их сосисками с крем-чизом.

9. Батончики из воздушного риса. Я не знала, что они существовали уже тогда, но я так рада, что у нас будет чем компенсировать противный сельдерей.

10. Пунш с фруктами.

В этот вечер наша футбольная команда проигрывает. Я не разбираюсь в правилах, поэтому не могу сказать, насколько равной была игра. В любом случае все закончилось большим сладким попкорном в кафетерии. В субботу утром мы всей семьей ходили болеть за команду Джинни. Она забивает два гола, и к двум часам мы уже дома, начинаем готовиться к вечеринке. Что мне нравится в коктейльных угощениях начала шестидесятых, так это то, что почти ничего не надо готовить. Похоже, они считали изысканным блюдом любую еду, надетую на шпажки. Это в очередной раз доказывает, что я родилась не в то время – ведь когда-то, оказывается, мини-сосиски классифицировались как праздничный деликатес.

Мы с Джинни не обсуждаем те вопросы, которые должны обговорить. Я запланировала вывалить на нее всю информацию в воскресенье вечером, после ужина и танцев. Незачем ей в один день волноваться по поводу новообретенной тети, маминого блога и собственного первого свидания. Может быть, я вообще отложу разговор до возвращения в мир технологий и расскажу ей обо всем в сообщении. Как сказала Ивонн, не так стремно.

Джинни бросает хмурый взгляд на сосиски:

– В следующий раз, когда захочешь переместиться во времени, выбирай дореволюционную Францию. А еще лучше – организовать коммуну хиппи, там я смогу хоть что-то есть.

– Никто тебе не мешает есть вот это, – возражаю я.

– Я смотрела передачу про то, из чего делают хот-доги. Вот что мне мешает. – Она морщит нос. – Но Беннет, кажется, любит мясо, ему понравится.

– Ему понравится танцевать с тобой сегодня.

– Посмотрим, – загадочно произносит Джинни.

Сегодня заканчивается действие Списка. Я выполнила три пункта из шести, а вечером, когда Джинни встретится с Беннетом, можно будет поставить галочку и напротив пункта с «другом сердца». Останется сделать что-нибудь опасное. Например, попробовать адскую смесь из крем-чиза и мелко нарезанных сосисок, которую сейчас готовит Джинни.

В начале пятого звонят в дверь. У Джинни руки по локоть в трансжире, поэтому я бегу открывать, насвистывая песню Beach Boys. Увидев, кто пришел, я прерываю свист на середине трели.

Это бабушка. В руках у нее большая шляпная коробка, внутри которой лежит, как я подозреваю, мое платье. Это был бы исторический, грандиозный момент передачи эстафеты, если бы рядом с бабушкой не стояла моя новоиспеченная тетя. Та самая, о существовании которой я должна рассказать Джинни.

Надо срочно убрать шпажки, чтобы ими не воспользовались как оружием.

– О, ты дома! Я думала, ты где-то бегаешь, готовишься к вечеру. Я просто хотела завезти платье. Родители тут?

– Они кое-что докупают для вечеринки. Зато Джинни здесь.

– Нет, ей сейчас не до того. – Бабушка качает головой. – Не стоит ее волновать, – бабушка бросает многозначительный взгляд на Кэндес, – перед балом. Ну, ты понимаешь.

Кэндес осторожно держится за дверную раму, как будто нуждается в поддержке, но не хочет вторгаться в чужое пространство. Это дом ее брата, она чуть не встретилась с ним. Но мы не станем говорит об этом, как и упоминать, что бабушка всегда была вовлечена в жизнь сына – ребенка, которого она оставила при себе. Я по-прежнему не знаю, замужем ли Кэндес, есть ли у нее дети, и в курсе ли эти дети, что она сейчас встречается с незнакомой им бабушкой, и существует ли что-то общее между Кэндес и ее биологической мамой, кроме того, что обе прекрасно шьют. Возможно, моя бабушка вообще ей не нравится.

Мне тоже не хочется расстраивать Джинни, поэтому я выхожу на крыльцо и закрываю за собой дверь. Бабушка открывает коробку, а там – чудо из атласа и рюшей. Она встряхивает платье и протягивает мне:

– Надеюсь, ты не рассердишься, я добавила черную подкладку и декоративный пояс. Кэндес мне помогла. Когда я давным-давно начинала шить это платье, я представляла его себе именно таким.

Я беру платье. Вдоль лифа струится дождь из черного блестящего бисера. Белые рюши отделаны черным тюлем. Эпоха все та же, но теперь это скорее винтажный гламур, а не сахарно-умилительный наряд.

Кэндес протягивает мне пару длинных черных перчаток.

– А еще мы вот что нашли. Твоя бабушка сказала, что ты решила создать образ в стиле шестидесятых.

Они стоят перед крыльцом, ожидая, когда я что-нибудь скажу или сделаю. А я просто онемела, потому что…

1. Платье невероятно красивое, и я надену его сегодня на свидание сама с собой.

2. Они здесь, у дома, где никто, кроме меня, не знает о Кэндес.

– Спасибо, – говорю я. – Не могу поверить, что вы сделали это ради меня.

– Ну конечно ради тебя, – отвечает бабушка. – Хотя, учитывая, сколько нам сегодня пришлось потрудиться, проще было бы сшить новое платье, какое ты хотела.

– Нет, это лучше. – Я поглаживаю ткань. К глазам подступают слезы, сама не знаю почему. Это платье – как квинтэссенция всего списка, все, чего я надеялась достичь и что хотела забыть. – Оно значит для меня гораздо больше.

Бабушка не замечает волнения в моем голосе, а если и замечает, то не подает виду.

– Я отвезу Кэндес в аэропорт. Через пару недель она прилетит снова. Позовем Родни, устроим ужин для всей большой семьи.

– Меня переполняют эмоции, – признается Кэндес, робко улыбаясь. – Я так рада знакомству с тобой, Мэллори. Хорошо тебе потанцевать.

По идее, я должна обнять ее, я знаю. Она моя тетя, которая провела последние сутки вместе со своей биологической матерью, доводя до ума мое платье. Но я в этом отношении похожа на бабушку – неохотно демонстрирую свои чувства. Поэтому я стою как идиотка, а потом говорю:

– Я тоже.

Я тоже. Это все, что я могу ей сказать. Ну не дура ли!

Дверь открывается, Джинни просовывает голову:

– А ты не собиралась пригласить… Бабушка! Как раз ты мне и нужна. Заходи. У меня ничего не получается с желе.

Я знаю, что вид у меня такой же виноватый, как у бабушки, а Кэндес во все глаза смотрит на волосы Джинни – такие же, как у нее самой. Я поворачиваюсь к бабушке, надеясь получить от нее какой-нибудь знак, но напрасно.

Джинни не дурочка. Она спросит, кто эта женщина. Поэтому я делаю то, что должна была сделать раньше. Я беру Кэндес за руку:

– Джинни, ты будешь шокирована, я сама буквально только что узнала, в общем, вот, это Кэндес. Бабушка ее… хм… родила ее, когда училась в старших классах, и отдала на усыновление. Так что Кэндес – наша тетя, она приехала в гости и расшила бисером мое бальное платье.

Ну вот, как будто бы оправдалась.

Джинни подносит ладонь ко рту.

– Это правда? – спрашивает она бабушку.

– Я не идеальна. – Бабушкин голос срывается. Так вот почему она хранила это от нас в тайне. Бабушка боялась лишиться нашего уважения из-за того, что много лет назад отдала часть себя какому-то придурку. Но видя ее сейчас без прикрас, я уважаю ее еще больше.

Бабушка всегда казалась мне легендарной личностью – более значительной, чем кто-либо еще. Но она такая же, как я – девчонка, однажды полюбившая парня, который, судя по всему, этого не заслуживал. А «доказательство» тому, что бабушкины подростковые годы пошли не по плану, помогло изменить дизайн моего бального платья. Такая приятная воля случая.

В такие моменты мне в голову приходят уютные мысли, но, если я пытаюсь их озвучить, получается тупо и слащаво. Поэтому, хотя я не могу сказать тете, как я ее ценю, а бабушке – что считаю ее самым сильным человеком на свете, я слегка сжимаю бабушкину руку. Это все, на что я сейчас способна, но бабушка пожимает мою ладонь в ответ. Ей не обязательно что-то говорить – платье все сказало само за себя.

– Бабушка, я видела, как ты играешь в теннис. Конечно, ты не идеальна. – Джинни поспешно сбегает с крыльца и бросается бабушке на шею. – Как тяжело хранить такой секрет!

– Тяжело, – шепотом соглашается бабушка. – Я так рада, что теперь он вырвался наружу.

А Джинни уже обнимает Кэндес. Без лишних разговоров, просто подходит и обнимает:

– Хорошо, что мы с тобой встретились. У нас сегодня вечеринка. Надеюсь, ты сможешь остаться.

Кэндес застывает в объятиях моей сестры.

– У меня в восемь самолет.

– Прекрасно! У нас в запасе еще два часа. Ты уже знакома с нашим папой?

Кэндес мотает головой.

– О, он тебе понравится. В общем-то, он твой брат, так что выбора у тебя нет. И у нас тут полно всякой ретроеды, если ты вдруг проголодаешься. А если ты, как и я, не хочешь отравлять организм плотью животных, я сделаю тебе смузи.

Джинни отрывается от Кэндес, и я уже жду свою порцию обнимашек, но вместо этого она довольно сильно хлопает меня по руке:

– Это тебе за то, что ничего не рассказала. – Новый удар. – И за то, что не предложила им войти. – Она снова заносит руку. – А это за твой дурацкий список.

На этот раз я блокирую удар.

– Я собиралась тебе рассказать, но не хотела смазывать твои впечатления от первого поцелуя!

– Первый поцелуй? – Бабушка расплывается в улыбке.

Джинни закатывает глаза:

– Заходите в дом, расскажу вам, пока мой кавалер не пришел, только не прикалывайтесь. Тетя Кэндес, ты меня узнаешь очень скоро и очень хорошо.

Причина номер 40 345, почему я люблю свою сестру: смотри выше.

Поскольку я никогда не была на званом вечере, я понятия не имею, чего от него ожидать. Но предполагаю, что такие события редко начинаются с появления в дверях твоей новообретенной тети с умопомрачительной версией платья, которое бабушка сшила себе для бала пятьдесят лет назад, тети, пришедшей для того, чтобы двадцать минут спустя повергнуть родителей в глубокий шок, за которым последует море вопросов, и слез, и серьезных бесед. При этом все судорожно нарезают сельдерей, готовят пунш и – да, втыкают шпажки в закуски.

После всего этого фаршированные шампиньоны, как вы догадываетесь, выглядят довольно скучно.

Кэндес стоит в дверях. Она обнимает моего папу, мою маму, свою маму. Ну вы понимаете. Целое царство объятий. Мама успела сделать двадцать снимков Кэндес, один из кадров – ее руки, переплетенные с бабушкиными. Вне всяких сомнений, эти руки скоро попадут в блог. Папа все время поглаживает Кэндес по голове, как будто она младенец, подкинутый на крыльцо в корзине.

– Увидимся через пару недель! – кричит мама вслед Кэндес, которую папа увлекает в сторонку, чтобы попрощаться с глазу на глаз. Когда мы представили ему Кэндес, он кричал как ребенок, и мы чуть не прослезились, наблюдая такую непосредственную реакцию.

– Что там со списком, о котором ты мне говорила? – шепчет бабушка мне на ухо. – Все пункты удалось выполнить?

– Почти.

– Я знаю, у тебя были идеальные представления о моей юности. Надеюсь, я не испортила все своей большой тайной.

Испортила – неправильное слово. Я немного огорчена, что моя гипотеза оказалась не совсем верной. Я думала, что список перенесет меня во времена, когда все было проще, но в каком-то смысле он лишь осложнил мою жизнь.

– Сейчас ведь мало что изменилось, правда? Быть шестнадцатилетним подростком всегда нелегко.

– Юность – это вечная трагедия, исполняемая на разный манер. Единственное, что меняется – это бутафория.

Я нащупываю бабушкино колечко, висящее на цепочке у меня на груди. Она права. Моя бутафория – компьютер, телефон – вовсе не главное действующее лицо в этой пьесе. Пятьдесят лет назад моя бабушка испытывала точно такие же смешанные чувства. Интернета тогда не было, зато любовь и душевная боль существовали всегда.

Так ли обязательно надо выполнить все пункты списка? Кому я что доказываю?

Папа захлопывает багажник бабушкиного «Мини-купера».

– Пора, мама.

Бабушка целует меня в макушку:

– У Кэндес рейс из Лос-Анджелеса, я не успею вернуться к главному событию.

– Я сделаю фотографии.

– Так даже лучше. Не уверена, что я готова к очередному дежавю.

– Ты будешь гордиться своим платьем, – говорю я.

Бабушка улыбается, но я вижу, что глаза у нее на мокром месте.

– Мэллори, я горжусь тобой каждый день.

Царство объятий закрывается, бабушка с Кэндес уезжают, а у нас с Джинни остается всего полчаса. Я гоню ее наверх – переодеться и привести себя в порядок. Когда приходят первые гости, я все еще в белой рубашке и клетчатых бриджах. Перед отъездом бабушка успела соорудить на моей голове гладкий шиньон, накладные ресницы приклеены, глаза подведены черным. Но заляпать винтажное платье, пусть и винтажной едой – кошмар любой хозяйки во все времена.

К тому же это в первую очередь вечеринка для друзей Джинни. К нам приходят Пейдж, Ивонн и Кардин. Я так и не нашла времени пригласить Оливера. Наши с ним последние разговоры обрывались довольно резко. Когда входит Беннет, с букетиком в руке, Джинни спускается по лестнице. Беннет стоит с открытым ртом, явно в восторге от короткого зеленого платья моей сестры. Или от ее ног в этом платье.

Кардин застает меня на кухне. Я все режу овощи.

– Где твое платье? – спрашивает она.

Я нарезаю черешок сельдерея. Палочки из сельдерея с творожным сыром пользуются неожиданным успехом.

– Не хочу облить его пуншем раньше времени. Ты потрясающе выглядишь.

Кардин смахивает невидимую крошку с груди и пожимает плечами:

– Две недели назад я уже надевала его на танцы в Лагуне. Для меня это уже четвертый бал в этом году. Мне нужно больше платьев, чтобы не повторяться.

– Или меньше парней. Не понимаю, как ты это делаешь.

– Ты просто последний год простояла на полочке, дорогая. Если бы чаще ходила на вечеринки, парни сами падали бы тебе на голову.

– Сомневаюсь.

– Я вчера видела, какими влюбленными глазами смотрел на тебя Оливер во время шествия. Что там у вас?

– Он просто вручил мне помпон, – говорю я.

– Значит, вот как это теперь называется?

– При чем тут это?

– Конечно, конечно. – Кардин ставит локти на барную стойку. – Мне жуть как хочется послушать про их с Джереми знаменитую драку.

– Меня спрашивать бесполезно. Меня там не было.

– А я была. – Она макает сельдерей в творожный сыр. – Было круто. Столько крику – и все ради защиты чести Мэллори.

– Правда? – Я перестаю резать. Какая-то часть меня считает эту новость ужасной. Зато другая часть… жаждет подробностей. Оливер мог бы рассказать мне больше, если бы его не прервал тот самый поцелуй под навесом. – И что ты слышала?

– Ну, началось все как обычно. Оливер взбесился, что Джереми, едва расставшись с тобой, позвал на бал другую девушку – мол, это неуважительно по отношению к тебе. А Джереми сказал, что он не собирался звать эту девицу из Айовы…

– Из Иллинойса. – Или из Индианы? Как я могла забыть?

– Тогда Оливер сказал: это только потому, что она в любом случае не сможет прилететь, и тогда Джереми…

– Постой, значит, это не Джереми ее отменил, а она его?

Кардин молчит.

– А Джинни тебе не сказала? – спрашивает она наконец.

Я не могу сердиться на сестру. Она действовала из тех же побуждений, что и я, решив не рассказывать ей о маме. Из любви. Чтобы защитить. Получается, Джереми снова использовал меня как запасной вариант. Не смог устроить приезд своей девушки и солгал, что и не приглашал ее. Это уже становится смешным. Почти.

– Не важно, – говорю я. – Мы с Джереми расстались. Он может делать что захочет.

– И ты тоже. – Кардин направляет на меня палочку сельдерея как пистолет. – Я имею в виду, ты свободна, а Оливер Кимбол красавчик, который…

– …двоюродный брат Джереми, – подхватываю я.

– Нет. Красавчик, который явно проявляет к тебе интерес. Твои недавно закончившиеся отношения в любом случае можно назвать неудачной пробой. Если ты испытываешь чувства к Оливеру, сделай что-нибудь. Кузены, друзья, братья – в любви не существует правил.

– Правила есть везде, – отвечаю я.

Парень Кардин просовывает голову на кухню:

– Там все фотографируются.

Кардин отмахивается от него:

– Буду через секунду, малыш.

– Он твой «малыш»?

– Все они мои малыши, – подмигивает мне Кардин.

Мы заходим в пустую гостиную, которая выглядит как свалка пластиковых стаканчиков. Вбегает Джинни, вся сияющая и прихорошившаяся. Мне хочется ущипнуть ее за щечки, сказать, как женственно она выглядит. Взглянув на меня, Джинни морщит нос:

– Мэллори, у тебя в волосах творожный сыр. Приведи себя в порядок. У меня для тебя сюрприз, он прибудет через десять минут.

– Только бы не Эдуардо, – шучу я, но Джинни уже вернулась к подружкам. Ну правда. Главное – чтобы не Эдуардо.

К счастью, я успеваю подняться наверх до того, как пары начнут фотографироваться. Где-то внутри, в животе, нарастает паника. Эти танцы были задуманы как конечный пункт моего двухнедельного плана. Что такое две недели? Бывает, гриппом болеешь дольше. Но все это время я существовала в режиме выживания, а сегодняшний вечер воспринимала как неофициальный конец. Остается надеяться, что за этим перевалом меня ждет счастливое продолжение.

Бабушкино платье оказывается гораздо у́же, чем я думала. Чтобы влезть в него, мне приходится свести лопатки. Молния с трудом застегивается. Втиснув свое тело в платье, я бросаю взгляд из-за плеча на зеркало в полный рост, висящее за дверью. На меня смотрит девушка с веснушчатой спиной, тонкими руками и загадочными глазами. Она словно сошла с обложки дамского журнала пятидесятилетней давности – настолько ее облик соответствует тому времени. Образ дополняет алая помада, которой я никогда больше не воспользуюсь.

– Мэллори! – кричит Джинни. – Поторопись! Твой сюрприз уже здесь!

Можно было бы одолжить у мамы бусы, но я решаю оставить бабушкину подвеску. Она стала символом списка, хотя он и не является тем, за что я его первоначально приняла. Возможно, по ту сторону я обнаружу немало преимуществ. А может, буду весь вечер чувствовать себя неудачницей и жалеть, что, разбирая бабушкины вещи, совала нос куда не надо.

К счастью, Джинни нашла «друга сердца» вместо меня, а чтобы сделать что-нибудь опасное, большого ума не надо, поэтому я выуживаю свой телефон из туфли в шкафу. Джинни его не заметила, когда проводила свою техническую инспекцию, и я хранила его там, чтобы достать сразу, как выполню все пункты списка.

Когда я спускаюсь, вся моя семья стоит на улице, разглядывая белый лимузин, припаркованный у нашего дома. Папа заложил руки за голову; мама смеется как сумасшедшая.

– Это Беннет для тебя такой достал? – спрашиваю я.

Семья поворачивается ко мне. Мама ахает, папа снова пускает слезу, Джинни расплывается в улыбке:

– Вот она – королева винтажа!

– Какая ты красивая! – с придыханием произносит папа.

– Давайте я их сфотографирую, – говорит мама.

Хотя я точно знаю, что этот кадр попадет в Интернет, я позирую и улыбаюсь. Этот вопрос мы обсудим с мамой завтра. Я и так нервничаю перед танцами, большего стресса мой верный дезодорант не выдержит.

– Где Беннет? – спрашиваю я.

– Забыл заправить свою машину. Сейчас вернется.

– А зачем ему заправлять свою колымагу, если вы поедете на лимузине?

– Лимузин не для меня, а для вас, – говорит Джинни.

– Что?!

Папа обнимает нас за плечи:

– Джинни решила сделать нам с мамой сюрприз. Мы подвезем тебя, а потом поедем кататься по городу.

Я выразительно смотрю на Джинни. Она пожимает плечами:

– Я зарезервировала его для нас с Беннетом, но чем больше думала об этом, тем яснее понимала, что нам он не нужен. Маме с папой он нужнее.

Еще одна часть плана по спасению родительского брака. На этот раз экстремальная. Сегодня же вечером расскажу ей правду, пока она не арендовала часовню для венчания.

Из лимузина выходит водитель и открывает передо мной дверцу. Я думала, что нет ничего позорнее, чем прийти на официальный бал одной. Но я ошибалась. Меня везут туда родители, да еще на лимузине.

Спасибо, Джинни.

Глава 24

Что я готова сделать, лишь бы не идти на эти танцы:

1. Помыть туалеты.

2. Съесть тараканов с папиных складов.

3. Этот список можно продолжать бесконечно.

Я еду на бал в лимузине. Напротив меня, прильнув друг к другу, сидят мои родители. Я придвинула ведерко для шампанского поближе – на случай, если меня стошнит.

Родители принарядились. На папе галстук-бабочка, рубашка с коротким рукавом и голубые джинсы. Такой прикид отлично сочетается с татуировками, но не с его возрастом. На маме что-то привлекательное с глубоким декольте. Они хихикают как подростки, уединившись в коконе роскошного автомобиля. Ровно этого и хотела Джинни. По идее, я должна за них порадоваться, но с тех пор, как я обнаружила мамин блог, меня раздражает все, что она делает.

Я смотрю в тонированное окно:

– Вы не можете оторваться друг от друга хоть на пять минут?

– Это полезно для наших отношений. Объятия объединяют, – говорит мама.

– Хороший заголовок для статьи в блоге, – произношу я с замиранием сердца.

– Мэллори, – вздыхает она. – Милая. Сейчас не время это обсуждать.

– А почему, разве папа не в курсе? – Я выпрямляю спину. Я обещала себе не горячиться, оставить выяснение отношений на потом, но оказавшись в замкнутом пространстве, просто уже не могу себя контролировать. Ненавижу… ненавижу их счастливый вид, можно подумать, они идеальная пара, но ведь при этом они постоянно ругаются у нас на виду, им и дела нет до того, что думает Джинни и что я увидела в Интернете.

– Папа, ты читаешь мамин блог?

– Ну… – папа искоса смотрит на маму, – я знаю, что она ведет блог. Но обычно я…

– Все нормально, Кевин, – пожимает плечами мама. – Я знаю, что ты его не читаешь.

– А наверное, стоило бы, – говорю я со злостью. Ну почему папа такой глупый? – Тогда бы ты знал, что она написала пост о моем расставании с Джереми и о моей низкой самооценке.

Мама складывает руки на коленях:

– Ты вырвала мои слова из контекста. Я написала тот пост потому, что беспокоюсь за тебя.

– Так поговори с лучшей подругой. Не надо обсуждать меня с тысячами незнакомых людей в Интернете. – Я качаю головой. – Ты в курсе, что я отказалась от всех современных технологий после того, что произошло между Джереми и мной? Потому что весь Интернет обсуждал мою личную жизнь. И вот в минуту слабости я включаю твой компьютер и обнаруживаю, что ты тоже обсуждаешь меня в Сети, да еще похлеще. Ты не имела права так поступать.

– Зачем ты пишешь о Мэллори в своем блоге про купоны? – спрашивает папа.

Мама поворачивается к нему, потом ко мне. Она никак не может решить, кому первому ответить. Затем останавливает на мне полный отчаяния взгляд:

– Мэллори, прости, пожалуйста. Я не хотела никому сделать больно. Я воспринимаю подписчиков как друзей, мне нужен был совет. Этот блог… нечто большее, чем роль мамы и жены, чем папина работа. Это мое личное пространство, понимаешь?

Я закусываю губу, слишком поздно вспомнив про помаду. Допустимо ли, что мама пишет о моих любовных отношениях, не спросив у меня разрешения? Конечно нет, нам еще предстоит определить границы того, что можно выносить из семейного пространства в Интернет. Заслуживает ли мама «своего дела», чего-то личного, позволяющего расти и развиваться? Определенно. Невероятно, но тут я чувствую с ней общность и хорошо ее понимаю. Для нее существование онлайн – это что-то настоящее, ценное.

– Да, пожалуй.

– Порой я забываю, каких масштабов достиг блог, забываю, что у меня теперь своя… аудитория.

– И каковы же его масштабы? – спрашивает папа, качая головой.

«Достаточные, чтобы соврать о стоимости тех запонок», – думаю я. Интересно, поднимет ли мама эту тему сейчас, когда папа твердо вознамерился выяснить, насколько успешен мамин блог.

– В основном я пишу про купоны, но иногда у меня бывают предложения недели из твоих антикварных товаров, – говорит мама. – Например, на прошлой неделе – запонки.

– Ты продала старинные запонки за четырнадцать тысяч долларов через свой блог? – спрашивает папа.

– Ну, допустим, чуть дешевле.

– Насколько дешевле?

– Не знаю. – Мама выдерживает паузу. – Тысяч на семь-восемь.

Папа напрягает скулы.

– Понимаю, из-за чего Мэллори так расстроилась. Ты лгала всей семье.

– Кевин, я…

– Я уже потратил деньги, которые, ты сказала, у нас есть, на рекламу. – Папа заметно повышает голос. Ну вот, они снова на ринге, а мне отсюда никак не сбежать. – Я взял кредит, чтобы заплатить за этот рекламный щит. Я думал, у нас есть на это средства. Я арендовал дополнительное место на ярмарке…

– Папа, – перебиваю я его, сама не понимая, почему вдруг встала на защиту мамы. Возможно, потому, что знаю, как хочется иметь в жизни что-то свое, а может, потому, что осознаю, что в ее действиях не было злого умысла. Мама просто женщина, которая просит о помощи – помощи от первого встречного, охотящегося за скидочными купонами, но тем не менее. – Думаю, деньги у мамы есть.

Она кивает:

– Пару месяцев назад у моего блога появились спонсоры, и теперь у меня есть кое-какие доходы. Пожалуйста, не сердись. Я знаю, для тебя важно быть добытчиком и кормильцем, и так оно и есть, но я решила воспользоваться шансом немножко подзаработать…

– Как мужчина я достаточно уверен в себе, чтобы это могло иметь какое-то значение. Тебе не нужно лгать насчет моих финансовых успехов, чтобы скрыть свой вклад в семейный бюджет, – произносит папа, все еще потрясенный. – Даже не знаю, наорать на тебя или расцеловать.

– Ни то ни другое, если можно, – вклиниваюсь я.

– Ты так вкладываешься в свой бизнес, – произносит мама. – Я не хотела отнимать у тебя лавры.

– Этот бизнес все еще на плаву только благодаря тебе, – говорит папа.

Мама утыкается ему в плечо.

Я спешу сменить тему, пока они снова не набросились друг на друга.

– И еще кое-что. Вы знаете, для чего Джинни арендовала лимузин?

– Чтобы ты не чувствовала себя ущемленной из-за того, что идешь на бал одна, так ведь, милая?

– Нет. Она думала, что у тебя роман на стороне, мама. Из-за того, что ты явно что-то скрывала в своем компьютере.

– Но почему… – начинает возмущаться мама, но я поднимаю руку, останавливая ее.

– Не важно. Еще Джинни думает, что у вас дело идет к разводу, потому что вы без конца ругаетесь.

– Не так уж много мы ругаемся, – возражает папа.

Лимузин замедляет ход перед школьной парковкой. Я открываю окно, чтобы впустить струю свежего воздуха. Перед нами бегут нарядно одетые ребята, их смех сразу разряжает обстановку.

– Милая, у нас все в порядке, – говорит мама. – Более чем. Мы просто открыто выражаем эмоции…

– Я не та дочь, с кем вам стоит это обсудить. – Я выпархиваю из лимузина и просовываю к ним голову. – Лимузин арендовала Джинни. Значит, что-то ее беспокоит. Подумайте об этом, пока катаетесь.

– Ты говоришь с нами как с детьми, – вздыхает мама.

– Да ладно, – улыбаюсь я. – Пусть это станет твоей следующей публикацией в блоге.

Я захлопываю дверь и поворачиваюсь к величественному зданию гимназии, возвышающемуся передо мной. Лимузин отъезжает, мама с папой, высунувшись в люк на крыше, кричат что-то вроде «Мы тебя любим!» и «Мы так гордимся тобой!», но вскоре их голоса уносит ветер.

Я рада, что поехала с ними. Их отношения далеки от идеала, но есть в них что-то настоящее. И вот к этому настоящему и стоит стремиться. Вовсе не к красивой картинке. В любых отношениях есть свои изъяны – надо только придумать, как сделать их жизнеспособными. Стараться, не опускать руки. Такой подход мог бы спасти нас с Джереми. И по-прежнему может спасти нас с Оливером. Если я захочу. И если захочет он.

Я распрямляю плечи и поправляю оборки на платье. Вариант приехать на танцы одной, даже не в компании друзей, казался мне отличным способом доказать, какая я сильная и независимая. Так же как двенадцатичасовой рабочий день для подростков казался хорошей идеей во время Промышленной революции. О, вот мне и пригодились знания в реальной жизни. Надо сказать мистеру Хановеру, пусть повысит мне оценку на балл.

Единственное, что меня греет – это черный кардиган, поэтому я спешу протянуть свой билет на бал двум девятиклассницам, стоящим на входе.

– Ты без пары? – спрашивает одна из девочек, совершенно по делу, но вопрос меня ранит.

– Да.

– Веселого вечера! – улыбается она.

Веселого? Какое ж тут веселье. Следующие пять минут я провожу в коридоре, буквально уговаривая себя войти в зал. Мне все равно, как на меня посмотрят девятиклассницы. Они вообще продают билеты в предбаннике – кто они такие, чтобы судить?

Поверить не могу, что я это сделала – пришла на танцы одна, не поддавшись на ухищрения Джереми. Это не просто глупо – это… опасно. С социальной точки зрения. Разве не является весь мой список своего рода социальным экспериментом? Будем считать, что-то опасное я уже сделала. Нет, серьезно. Мэллори Брэдшоу, королева опасности и… одиночества.

Я уже близка к цели, осталось убедиться, что у моей сестры действительно появился «друг сердца», и тогда с чистой совестью можно заявить, что я в первый раз в жизни начала и завершила нечто важное. Именно этот заряд уверенности заставляет меня войти наконец в открытые двери спортивного зала.

Там красуется арка из белых и серебристых шариков, с потолка свисают полумесяцы и звезды. Декораторы явно подхватили мультипликационную тему и сделали отсылку к диснеевским принцессам. Недаром мы все живем по соседству с Диснейлендом – видимо, у кого-то там связи, потому что я узнаю троны короля и королевы с прошлогоднего диснеевского парада.

Еще одно волевое усилие, глубокий вдох, ноги медленно двигаются, сердце колотится – и… я это сделала, правда. Я в зале. При моем появлении музыка не замолкает. Я на балу, одна.

Одна.

Без пары.

Сама по себе.

А самое удивительное что?

Мне нормально.

Никто на меня не таращится, никто не бросает осуждающих взглядов, никто не думает обо мне. Я предоставлена самой себе. Если бы я пришла с парнем, переживала бы, не скучно ли ему, беспокоилась о своем внешнем виде, нравится ли ему мое платье. Мне платье очень нравится. И этого более чем достаточно.

Одиночество мне к лицу.

Ну да, тут моя сестра, нервно вертит в руках стаканчик с водой. Беннета нигде не видно. Заметив меня, Джинни хмыкает – не самое теплое приветствие, какого ожидаешь от родной сестры.

– Почему так долго? – спрашивает Джинни.

– Разговаривала с родителями в лимузине.

– Правда? – Ее лицо озаряется улыбкой. – Ну и как им?

– Они в восторге. – Я смотрю, как Джинни болтает пальцем в стакане. В бабушкины времена это был бы пунш, но до администрации наконец дошло, что разлитую воду вытереть легче.

– Джинни, у мамы нет другого мужчины.

Палец в воде замирает:

– Откуда ты знаешь?

– Все ее секретики, бесконечное зависание в Интернете и все прочее, из-за чего ты так переживаешь, – это оттого, что она ведет блог.

– Блог?

– В смысле это больше чем просто блог. Это свое дело. Купоны на скидку, специальные предложения… Я на днях выяснила, когда у меня случился техногенный рецидив.

– И что это значит? – Джинни выгибает брови дугой. – Мама с папой ссорятся из-за ее блога?

– Они ссорятся потому, что они мама с папой.

Джинни вытирает палец о салфетку и складывает руки.

– Так они разведутся?

– Джинни… нет. Думаю, их отношения кажутся хуже, чем они есть на самом деле, поскольку родители выражают все свои эмоции публично. Они охотно целуются и ссорятся на людях. Но они видят, что ты изо всех сил стараешься поддерживать гармонию в семье, и я уверена, они попытаются наладить нормальное общение.

– Правда? Значит, у них все хорошо?

– Да. Я бы даже сказала, отлично.

– Значит, я могу не покупать тех голубков?

– Лучше сэкономь деньги.

Джинни кивает:

– Эх, надо было оставить лимузин себе. Тогда я могла бы смотаться от Беннета.

– А ты что, уже успела забраковать своего кавалера? Скажи, вы поцеловались еще раз?

– Да, поцеловались, а потом, пока мы ехали сюда, он начал нагло посягать на «частички меня», и тогда… – она хитро улыбается, – я дала ему в нос.

– Шутишь.

– Нет. А он совсем ошалел. – Джинни вздыхает. – Не так уж много и было крови.

Я тяжело опускаюсь на стул:

– Подозреваю, твоим «другом сердца» Беннет не станет.

– Определенно. – Джинни фыркает, а потом хохочет в голос. – Но, если он тебя интересует, он по-прежнему в туалете.

Я хохочу вместе с Джинни, аж сгибаюсь пополам и вся трясусь. Вот к чему привело мое сводничество – сестра дала по физиономии своему кавалеру. Полная противоположность здоровым постоянным отношениям. Ох уж этот список!

– Если тебе все еще нужен «друг сердца», думаю, ты без труда его найдешь. – Джинни указывает на танцпол. – Вон Оливер.

Я опускаю ее руку:

– Не показывай пальцем!

– Почему? Он как раз на нас смотрит.

Я оглядываюсь по сторонам. Оливер скачет в толпе под громкую музыку. Он тут единственный в галстуке-бабочке и красном камербанде, под стать его партнерше. Кармен очаровательна в своем коротком рокерском наряде – только она умеет выглядеть в таком суперзвездой.

Оливер замечает меня и машет, подзывая к себе, но я в ответ лишь беспомощно пожимаю плечами. На этой неделе мы с ним оттачиваем невербальную коммуникацию. Оливер здесь с другой девушкой, и не важно, есть ли между ними романтическая связь – я не собираюсь вклиниваться. И я не буду судорожно искать себе «друга сердца» только потому, что у Джинни все обломалось.

Я оглядываю зал.

– Ты будешь танцевать с Оливером? – спрашивает Джинни.

– Нет, с Джереми.

– Послушай, остановись. Ты уже победила, ты дошла до конца. Мэллори, ты добилась своего. Мы достанем все твои гаджеты, восстановим страницу в Friendspace…

– О да, я надеюсь завтра утром найти все мои конфискованные вещи, включая болванчиков, у себя в комнате. Но я должна доделать то, что задумала.

– Если для тебя этот идиотский список настолько важен, что ты готова ради очередной галочки вернуться к бывшему парню, тогда я пойду вытащу Беннета из туалета и буду танцевать с ним.

– Спасибо за поддержку, – говорю я, похлопывая Джинни по плечу. – Но мне не хочется, чтобы ты заляпала платье кровью.

По правде говоря, я пришла сюда ради Джереми, хотя сама осознала это лишь сейчас. Я направляюсь к его столику. Вижу, как он смотрит на меня. Джереми положил руку на спинку стула сидящей рядом девушки – это, вероятно, и есть его пара на сегодня. Он пришел не один. Поверить не могу.

– Привет, Джереми! Потанцуем?

Джереми наклоняется к девушке и что-то шепчет ей на ухо. Она улыбается и кивает мне. Это она. Дженни. Другая девушка. Она здесь. Он действительно привел ее.

Она не красивее меня. Черные волосы висят сосульками, скучнейшее платье-футляр. Но у нее красивые зубы и гладкая кожа. По идее, я должна ее ненавидеть. Должна испытывать непреодолимое желание выцарапать ей глаза. Нельзя сказать, чтобы я победоносно улыбалась. Скорее, испытываю к ней двоякие чувства. Она вовсе не была проблемой в наших с Джереми отношениях. Она была одним из отражений этих проблем.

Не моя вина, что Джереми увлекся знакомствами в Сети. Не моя вина, что он не разглядел мои другие стороны, не увидел более важную часть меня. Беда в том, что я долгое время считала, будто между нами нечто большее, чем оказалось в действительности. И это вполне объяснимо. Джереми был моей первой любовью. Я никого другого не знала. И он, думаю, тоже.

Звучит медленная песня, поет кто-то из победителей шоу «Американский идол», я в них все время путаюсь. Джереми держит меня за талию, танцуя на почтительном расстоянии. Наверное, из уважения к своей партнерше, которая смотрит на нас во все глаза.

– Симпатичная, – говорю я.

– Согласен.

– Я не думала, что она прилетит.

– Прилетит? – Джереми чуть не отпускает руки. – О, это же… это же не она. Это Хейди. Она живет в Ирвине. Ее отец знаком с моим, мы с ней в последний момент договорились.

– А. Значит, Дженни все-таки не смогла.

– Нам обязательно это обсуждать?

– Нет. – Я отстраняюсь. – Нам вообще не обязательно разговаривать.

– Ну что ты хочешь от меня услышать? – Он с шумом выдыхает, откидывая волосы набок. Как я любила эти волосы! – Я пытался объяснить. Я все сказал. Как есть – так есть.

– Ненавижу, когда так говорят. Обычно это означает «все хреново, но ничего не поделаешь».

– Нет, я хотел сказать… ничего не изменится. Между нами. – Джереми переминается с ноги на ногу. – Так ведь?

– Просто я… пришла сюда, чтобы кое-что сказать тебе. – Я зажмуриваюсь так, что накладные ресницы щекочут щеки. Не могу произнести это, глядя на него. – Я прощаю тебя. За то, что… ухаживал за другой девушкой. За весь этот кошмар в Сети.

Он делает глубокий вдох:

– И я прощаю тебя за весь кошмар в Сети.

Я резко открываю глаза:

– Ты первый начал!

– Ты обозвала меня придурком на моей собственной странице!

– Потому что ты поступил как придурок.

– Ладно. Согласен.

Песня заканчивается, и мы уже договорили. Заканчивается наша история. На этот раз по-настоящему. Наш разрыв больше не воспринимается как сочащаяся рана. Рана начала затягиваться, но она никуда не делась. Как сказал Оливер, я буду помнить произошедшее, но забуду боль.

– Последний вопрос. Ты сам отменил приезд Дженни или она тебя отменила?

– Она собиралась приехать, но, поговорив пару раз, мы поняли, что оно того не стоит. Дженни она сказала, что у каждого из нас своя дорога, что-то в этом роде. – Джереми пожимает плечами. – У меня было такое же чувство. Она – не ты. Мне кажется, я делился своими переживаниями с придуманным персонажем, а не с живым человеком.

Наверное, это самая глубокая мысль, какую я только слышала от Джереми.

– Получается, тебя за один месяц бросили и девушка, и кибержена.

Джереми выдавливает из себя улыбку:

– Звучит так себе.

Песня закончилась. Он продолжает держать меня за талию, но я осторожно высвобождаюсь.

– Мэллори, я знаю, что между нами все кончено. Но я хочу, чтобы ты знала: ты круто выглядишь сегодня. Вроде бы старомодно, но при этом полный отпад.

– Спасибо.

Джереми понижает голос. При желании он умеет говорить с хрипотцой:

– Если ты когда-нибудь захочешь вернуться, пусть даже на один вечер, я всегда тут.

Он тут. Ну… не самый поэтический юноша. Я обнимаю его – чисто по-дружески, платонически, типа, ты-мой-бывший-оставь-надежду.

– Ну, это вряд ли.

– А как насчет Оливера?

Я делаю шаг назад. Теперь расстояние между нами уже не сократить.

– Оливер показал себя хорошим другом, когда мне нужен был друг.

– И больше ничего между вами нет?

– Что бы между нами ни происходило, это касается только меня и Оливера. Поэтому таких вопросов мне не задавай. Хорошего вечера, Джереми.

Я стучу каблучками через весь зал. Никто этого не слышит – все танцуют, флиртуют, отмечают. Единственный человек, кто замечает мои звуки – шаги, шуршание платья, дыхание, – это я сама.

Я выхожу в коридор и прислоняюсь лбом к шкафчику. Удивительно, как предательство со стороны Джереми привело меня к списку, который, в свою очередь, разоблачил секреты всех остальных. А список – это мой секрет, слишком ценный, чтобы я от него отказалась. Я нащупываю бабушкин кулон на шее. Разрываю цепочку – символ её связи с кем-то: другом сердца, отцом Кэндес.

В списке значилось «найти друга сердца». И, несмотря на совершенно разные пути, мне кажется, мы обе это сделали. Просто бабушка тогда немного ошиблась: не «найти друга сердца», а «стать самой себе другом сердца».

И я стала себе другом. Мне хорошо одной, мне нравится расширять зону комфорта, у меня есть список вещей, которые делают меня той, кто я есть. Жаль, я не взяла его с собой. А то бы вынула сейчас из сумочки и демонстративно проставила галочки напротив всех пунктов. Группа поддержки? Есть. Вечеринка? Состоялась. Платье? Роскошное. Друг сердца? Надежный. Что-то опасное? Пришла на бал без кавалера.

Не имея под рукой списка, я достаю мобильный телефон. Сообщения – две недели пропущенной коммуникации – я не читаю. Наверняка без средств связи я много чего пропустила, но вряд ли что-то потеряла. Ну разве что игру в слова онлайн, которую мы ведем с Джинни. Вот это действительно обидно: я как раз собиралась поставить букву «z» на клетку, где очки утраиваются.

Я набираю папин номер. Слушая гудки, обвожу ногой плиточки на полу.

– Мэллори?

– Вы можете за мной заехать?

– Уже? – удивляется папа. – Прошло всего двадцать минут.

– Знаю. Но мой кавалер уже все ноги мне оттоптал.

– Твой кавалер?! – кричит мама в трубку.

– Да, прекрасный принц явился с туфелькой другой принцессы, а туфелька неожиданно пришлась мне впору. Так что я вынуждена тайно бежать. Надеюсь, вы не возражаете!

– Мэллори, не переживай! – снова кричит мама. – Мы гордимся, что ты такая независимая…

– Просто подъезжайте к школе.

Я прерываю разговор. Пока не хочется с головой погружаться в двадцать первый век.

Я осторожно сажусь на пол, следя, чтобы бабушкино платье не зацепилось за шкафчик. Вокруг меня мягко разлетаются оборки. С танцами на сегодня покончено, на улице слишком холодно, поэтому коридор – вполне подходящее место, чтобы подождать карету с моими родителями.

Звонит телефон. Я отвечаю, даже не взглянув на дисплей:

– Мам, ну я пошутила. Я вас жду в коридоре. Вы уже близко?

– Я очень близко, – отвечает Оливер. – Скажи только, в каком ты коридоре.

– Не могу, – невозмутимо отвечаю я. – Я с незнакомцами не разговариваю.

– Как резко! Здравствуйте, это Оливер Кимбол. Могу я поговорить с Мэллори?

На заднем плане грохочет музыка.

– А вас в вашем скаутском лагере не учили, что не надо звонить людям, когда у тебя музыка орет?

– Подожди, – звук шагов, – я вроде как соврал. Для получения значка мы не сдавали этикет общения по телефону.

Его голос эхом разносится по рекреации. Через пару секунд Оливер уже стоит передо мной, подавая мне руку, чтобы помочь подняться. Вот я на ногах, но руку он не отпускает. Галстук сбился на сторону, ужасный камербанд вообще куда-то делся. Оливер улыбается, на этот раз во весь рот. Мое сердце готово взорваться.

– Что случилось с твоим камербандом? – спрашиваю я в трубку.

– Проиграл в покер. Вечер выдался жарким.

– Тогда почему ты звонишь мне? Может, тебе вернуться в зал?

Его улыбка смягчается:

– Я позвонил тебе сказать, какая ты сегодня красивая. Нет, постой – божественная. Именно: ты божественная.

У меня не получается остроумно ответить. Оливер слишком искренен. Его комплимент бесконечно далек от сегодняшнего предложения Джереми о встрече на один вечер. Я опускаю телефон и поднимаю глаза:

– Спасибо.

Оливер засовывает свой мобильник во внутренний карман смокинга:

– Всю последнюю неделю я звонил на этот номер каждый день.

– Правда? – Я держу телефон перед собой, смотрю на него во все глаза и решаю потом обязательно просмотреть пропущенные звонки. – Зачем?

– Чтобы сразу узнать, когда ты снова начнешь им пользоваться. Я так понял, ты вернулась к современным технологиям?

– Думаю, да.

– Тогда мы можем обмениваться сообщениями, делать смешные фотографии и размещать их в Friendspace! – Оливер радуется как двенадцатилетняя девчонка.

– Сбавь обороты.

Он сразу становится серьезным:

– Я могу замедлиться.

Я ему верю. Верю, что Оливер может все. Поэтому мне с таким трудом дается следующая фраза:

– Я хочу, чтобы ты не просто замедлился. Мне нужна полная заморозка. На несколько недель или месяцев, не знаю. Мне нужно побыть наедине с собой, чтобы не отвлекаться на свидания.

– Я уже говорил, что ни о чем не жалею.

– А я жалею. Ты прав. Это было глупо. Мне хочется лучшего. – Я поглаживаю свои обнаженные руки, пытаясь согреться, как будто на меня уже подействовала заморозка. – В спортивном зале тебя ждет симпатичная девчонка, а за мной сейчас приедут родители на лимузине. Так что… спасибо. Хорошего вечера. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти навстречу моей опасной ночи, чтобы научиться быть для себя не только другом, но и надежной опорой. Чтобы покончить с бабушкиным списком и начать новый, мой собственный. Жизненный список Мэллори.

Оливер легко дотрагивается двумя пальцами до моего запястья. Это так не похоже на то, как он схватил меня тогда под навесом. Я не отстраняюсь, когда он касается губами моей щеки:

– Мэллори, тебе нужна заморозка? Тогда я ледник. Хочешь замедлиться? Я черепаха. Но каждый вечер я буду ждать тебя у телефона – не важно, сколько времени тебе понадобится. Клянусь честью скаута. – Он отпускает мою руку и медленно удаляется по коридору, направляясь к своим друзьям и девушке, с которой пришел на бал.

А я остаюсь. У меня есть время на размышления, время поработать над собой и подготовиться. К чему конкретно подготовиться, я пока сказать не могу. Но если это как-то связано с Оливером Кимболом, оно определенно стоит ожидания.

Эпилог

Десятый класс, три месяца спустя:

Список того, что любит Мэллори:

1. Каталогизировать, продавать и обменивать антикварные вещи.

2. Коллекционировать болванчиков. Сейчас собираю фигурки игроков-баскетболистов NBA.

3. Шить (ладно, шутка).

4. Сохранять традиции и… дух школы.

5. Есть то, что готовит моя сестра. Я перешла на органическую пищу. Наполовину перешла.

6. Шопинг в секонд-хендах.

7. Семейные поездки в Диснейленд – наконец уговорила маму перейти на поясные сумочки.

8. Создавать фейковые группы в Friendspace.

9. Играть в теннис, но только с бабушкой, чтобы был шанс выиграть.

10. Шутить так, чтобы это вызывало искренний смех.

11. Придумывать несуществующие скаутские значки для Оливера Кимбола. Он уже заслужил мои значки за умение говорить, за пение по телефону и за искусство очаровывать бабушек. Значок за поцелуи? По этому параметру его можно СМЕЛО назначить начальником отряда.

12. Одолевать самые сложные и важные списки.

Благодарности

Книга возникла на свет благодаря этим людям и этим местам. Большое спасибо:

Моему редактору Кэролайн Эбби – за терпение, доброжелательность и понимание в процессе редактирования, а также за помощь в превращении моих идей в слова, слов в страницы, страниц – в книги. Да, во множественном числе! Вы просто золото.

Моему агенту Саре Дэвис – за то, что помогла понять, что это будет за роман еще до того, как роман начал появляться на свет.

Всей команде издательства Bloomsbury: Синди Лох, Реджине Рофф, Мишель Наглер, Мелани Секка, Алексею Есикофф, Мелиссе Канович, Реджине Кастильо, Кристин Ма, Кейти Хершбергер, Бриджет Хартцлер, Ким Бёрнс, Рейчел Старк, Бет Эллер, Кейтлин Мишнер и Линетт Ким, а также Элис Суон и Scholastic UK. Люди из книжного мира – лучшие, и вы тому доказательство.

Городу Ориндж. Я долго искала декорации, куда поместить действие, но стоило мне изучить этот очаровательный городок, как пазл сразу сложился. Спасибо ученикам школ Вилла-Парка и Оринджа, чьи отзывы и комментарии помогли мне создать вымышленную школу «Ориндж Парк». Также благодарю школу Сан-Клименте за блестящий парад, который я отобразила в книге, привязав его к Оринджу. Наконец, спасибо владельцам торговых точек в «Оранжевом круге» на площади Олд Таун за беспорядочные ответы на мои беспорядочные вопросы.

Читателям, отвечавшим на мои вопросы по поводу различных социальных сетей. По иронии судьбы именно благодаря этим сайтам я нашла необходимую информацию, когда я писала о цифровом воздержании Мэллори и ее бегстве в эпоху начала шестидесятых. Спасибо источникам, которые помогли мне установить связь с тем временным периодом: это журналы Seventeen и Life за 1959 и 1964 годы, а также книги «Загадка женственности» Бетти Фридан, «Лучшее из всего» Роны Джаффе, «Бум!» Тома Брокау и «Безумцы – иллюстрированный мир» Дины Моэ.

Спасибо Бретту и Келли Тэйлорам – за ответы на вопросы о Калифорнии, а также Заку и Яне Тэйлор/Спенсеру и Рейчел Орр – за дикие калифорнийские приключения. Спасибо Heather Fife – за дополнительные любопытные сведения о Калифорнии. Морган и Кейли Тэйлор/Синклер Джонсон – за помощь с парнями. Ирэн Лэтхем – за бесценные замечания по первым наброскам и поэтические советы по хранимым нами тайнами. Спасибо Лайзе Шрёдер, Рэйчел Хоукинс, Бекке Фитцпатрик и Эмили Винг Смит – за мозговой штурм по поводу названия и за советы по сюжету.

Маме и папе – благодарна всегда. Карри навеки. Райли, Тэйлин и Логан, перестаньте уже расти.

Сноски

1

Слова из песни вокального трио The Puppini Sisters. – Прим. пер.

2

Лякросс – командная игра с использованием резинового мяча и клюшек с заплетенной на одном конце сеткой, при помощи которых надо забить гол в ворота соперника.

3

Сногсшибательный, потрясающий (англ.) – Прим. пер.

4

Какой она всегда будет (англ.).

Content

Линдси Левитт
Ушла в винтаж

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Благодарности

Сноски