Лидия Дэвис

Не могу и не хочу

(сборник)

Найди лесоруба

Санкт-Петербург,

2021

Лидия Дэвис (р. 1947) — американская писательница, эссеистка, переводчица французской литературы, мастер коротких историй, лауреатка Международной Букеровской премии. В настоящем издании представлены рассказы из сборника «Не могу и не хочу» (Can’t and Won’t, 2014).

Проза Лидии Дэвис далеко заходит в остранении: знакомые и банальные предметы, живые существа и сам язык как конструктор текста пристально рассматриваются, расщепляются и пересобираются. Действительность, собранная из строительных кирпичиков слов и понятий, абсурдна и ирреальна, оборачиваясь сном или перетекая в текст, записанный ироничным наблюдателем — самой Дэвис.

Все права на оригинальные тексты принадлежат их правообладателям. Все материалы этой книги свободны для копирования и распространения.

* * *

Дэниэлу и Тео, Лоре и Стефани

Книга первая

дело о пропавших салями

Мой сын снимает в Бруклине квартиру у итальянца, который держит во дворе сарайчик, чтобы вялить и коптить салями. Как-то ночью, в год, когда мелкие воришки и вандалы особенно разгулялись, кто-то вломился в сарайчик и обчистил его. Наутро мой сын упомянул об этом происшествии в разговоре с хозяином, выразив соболезнования относительно похищенных колбас. Хозяин воспринял ситуацию по-философски и выглядел спокойно, однако поправил: «Это были не колбасы, а салями». Потом заметку об этом инциденте напечатало одно уважаемое местное издание, в качестве этакого колоритного городского анекдота. Репортер опять-таки писал об украденных «колбасах». Мой сын показал эту заметку хозяину, который и не подозревал, что стал героем новостей. Хозяин заинтересовался и был польщен, что редакция сочла этот эпизод достойным внимания, но заметил: «Это были не колбасы, а салями».

песья шерсть

Нашего пса больше нет. Мы скучаем по нему. Когда в дверь звонят, никто не лает. Когда мы задерживаемся по вечерам, никто не ждет нас у входа. Мы до сих пор находим клочья белой шерсти то тут, то там, по углам или на одежде. Мы собираем их. Надо бы их выбросить. Но это единственное, что осталось нам от нашего пса. Мы не выбрасываем их. Безумная надежда владеет нами — если наберется достаточно шерсти, мы сможем заново сложить из нее нашего пса.

рассказ по кругу

В среду с утра меня всегда будит шум с улицы. Я удивляюсь, что бы это могло быть. А это приезжает мусоровоз. Мусоровоз приезжает в среду с утра. Меня всегда будит шум с улицы. Я удивляюсь, что бы это могло быть.

задумка для значка

Заходя в поезд, люди проходят по рядам в поисках подходящего сиденья и иногда внимательно приглядываются к тем, кто уже занял места — решают, приятные ли из них выйдут соседи.

Было бы гораздо удобнее, если бы перед посадкой в поезд мы нацепляли специальный значок с надписью, оповещающей соседей, каким образом мы будем или не будем им мешать. Например: НЕ БУДУ РАЗГОВАРИВАТЬ ПО МОБИЛЬНОМУ или НЕ БУДУ ЕСТЬ ПАХУЧУЮ ЕДУ.

Вот что написала бы я:

Не буду говорить по мобильному ни при каких обстоятельствах, за исключением, возможно, короткого разговора с мужем при посадке на обратный поезд, в котором будет подведен краткий итог моему визиту в город. Или, что менее вероятно, звонка ожидающей меня подруге или другу с целью предупредить, что я задерживаюсь. Но: буду откидывать спинку сиденья так далеко, насколько это только возможно, если я только в это время не ем. Возможно, буду время от времени слегка менять ее положение туда-сюда походу поездки. В какой-то момент я обязательно решу подкрепиться, обычно я беру с собой аккуратно, зачерпывая по чуть-чуть, могу только произвести немного шума, когда буду отдирать от контейнера крышечку из фольги. Возможно, буду регулярно откручивать крышечку от бутылки с водой и делать глоток, особенно когда я ем сэндвич или непосредственно после этого. Могу быть беспокойнее, чем другие пассажиры. Могу несколько раз на протяжении поездки протирать руки антибактериальным гелем, а затем лосьоном для рук, для чего мне потребуется открыть сумочку, вытащить из нее небольшую косметичку с гигиеническими принадлежностями, расстегнуть ее и, по завершении процедуры, снова застегнуть и положить обратно в сумку. Могу и сидеть по несколько минут в совершенном спокойствии, созерцая вид из окна. Могу на протяжении всей поездки читать книгу, разве что пройтись разок вдоль рядов до уборной и обратно, но может быть и так, что я буду поминутно откладывать книгу, вытаскивать из сумочки небольшой блокнот на резинке, снимать ее и делать внутри заметку, а если я читаю старый номер литературного журнала, то могу вырвать из него страницу, чтобы сохранить отдельно, хотя я так делаю только во время остановок. Наконец, после дня, проведенного в городе, я могу развязать шнурки и на время снять туфли, особенно если они не очень удобные, ноги я поставлю прямо на них, чтобы не касаться босыми пятками пола. Иногда (но очень редко) я переобуваюсь в шлепанцы (если они у меня с собой) и снова надеваю туфли только перед самым прибытием; но ноги у меня довольно-таки чистые, а ногти покрыты симпатичным темно-красным лаком.

Блумингтон

Пробыв здесь некоторое время, я могу с уверенностью сказать, что никогда не бывала здесь раньше.

урок кухарки (из Флобера)

Сегодня мне был преподан ценный урок, а наставницей послужила наша кухарка. Ей двадцать пять лет, и она француженка. Я обнаружил, задав ей вопрос, что она не знает, что Луи-Филипп больше не король Франции и что Франция теперь республика. А ведь прошло пять лет с тех пор, как он оставил трон. Она сказала: обстоятельство, что он не является больше королем, ничуточки ее не интересует — таковы были ее слова.

И я считал себя умным человеком! Но в сравнении с нею я кретин.

в банке (сон)

Я прихожу в банк с пакетом мелочи и бросаю монетки в автомат, который их пересчитывает. Мне предлагают отгадать получившуюся сумму. Я называю три доллара. Я ошиблась. Всего вышло четыре доллара и двадцать четыре цента. Но поскольку я промахнулась меньше чем на один доллар девяносто девять центов, я все еще имею право на приз. Прохожие сердечно поздравляют меня. Мне начинают предлагать призы, из которых я могу выбрать любой. Когда я отказываюсь и от первого, и от второго, нервная служащая отпирает потайное хранилище и пока зывает все имеющиеся призы, в том числе большую пластиковую свинью-копилку, книжки-раскраски и маленький резиновый мячик. Чтобы не расстраи вать ее, я выбираю игрушку, которая нравится мне больше других — симпатичную фрисби, к которой прилагается индивидуальный чехол для хранения.

ночь без сна (сон)

Мне не спится, я в чужом городе, в гостиничном номере. Уже очень поздно: два часа ночи, потом три, четыре. Я лежу в темноте. Что же не так? Может быть, мне не хватает человека, который спит со мной рядом. Я слышу, как где-то неподалеку хлопает дверь. Еще один постоялец, несмотря на поздний час. Теперь я знаю, что делать. Я пойду к нему в номер и лягу с ним рядом, и тогда мне наконец-то удастся уснуть.

в банке 2 (сон)

Я снова в банке с пакетом, полным мелочи. Я снова предполагаю, что у меня набралось где-то три доллара. Автомат пересчитывает монетки. Получилось четыре доллара и девяносто два цента. Служащая снова объявляет, что я имею право на приз. Я жду, какие подарки мне предложат на этот раз, но сегодня приз только один — измерительная рулетка. Я разочарована, но не подаю вида. По крайней мере, сегодня я хотя бы уверена в том, что служащая — женщина. В прошлый раз я никак не могла определиться, женщина это или мужчина. Сегодня она все так же подстрижена под корень, но движется изящнее и улыбается нежнее, голос ее звучит тоньше, а на груди у нее красуется значок с надписью «Жанетт».

два Дэвиса и коврик

У обоих была фамилия Дэвис, но они не были женаты и не приходились друг другу кровными родственниками. Тем не менее, они были соседями. Оба были к тому же людьми нерешительными или, если выразиться точнее, в некоторых отношениях они могли быть очень даже решительными, если дело касалось важных вещей или работы. Но в отношении вещей менее значительных они бывали очень нерешительными и никак не могли определиться, сначала выбирали одно, а на другой день передумывали и выбирали другое.

Друг о друге они ничего не знали, пока она не решила выставить на продажу коврик.

Это был шерстяной коврик с ярким черно-бело-красным орнаментом из ромбов и полос. Она купила его в индейском магазинчике неподалеку от города, где раньше жила, правда, потом она узнала, что он был вовсе и не индейский. Теперь он лежал в пустовавшей комнате ее старшего сына и порядком ей надоел, потому что запылился и загнулся по уголкам, и она решила продать его на местной гаражной распродаже, доходы с которой пойдут на благотворительные цели. Но на распродаже он ужасно всем понравился, чего она вообще-то не ожидала, оценщик назначил цену в пятьдесят долларов (хотя она запрашивала всего десять), и ей расхотелось его продавать. Она понадеялась, что никто его не купит. Распродажа продолжалась, а она так и не понижала цену, хотя окружающие продавцы запрашивали все меньше и меньше, и хотя все ковриком восхищались, никто его так и не купил.

Другой Дэвис пришел на распродажу рано утром, и коврик сразу ему понравился. Но насчет покупки он сомневался, потому что орнамент был все-таки уж очень броский, а красный, черный и белый были такими кричащими, что, подумал Дэвис, к его обстановке этот коврик может и не подойти, хотя обстановка у него была просторная и современная. Он выразил восхищение ковриком, но признался ей, что не уверен, будет ли тот подходить стилю дома, и ушел, не сделав покупки. Но за день никто этот коврик так и не купил, она не понижала цену, а он все думал об этом коврике и ближе к вечеру вернулся, чтобы еще раз посмотреть на него, ну или хотя бы проверить, не увел ли его кто, и наконец решить, стоит ли его покупать. Но ярмарка уже закончилась, вещи или распродали, или пожертвовали малоимущим, или упаковали и отвезли домой, и лужайка перед приходским домом, где проходила распродажа, оставалась чистой и просторной в вечернем сумраке.

Другой Дэвис этого не ожидал и расстроился, и пару дней спустя, случайно столкнувшись с первой Дэвис на почте, он сказал, что передумал насчет коврика и спросил, продала ли она его, и когда та сказала, что нет, попросил одолжить его на денек, чтобы прикинуть, как он будет смотреться в его комнате.

Первая Дэвис растерялась, потому что сама она между тем решила оставить коврик себе, постирать его и прикинуть, где в доме он будет смотреться лучше всего. Но теперь, когда другой Дэвис проявил по отношению к коврику столь живой интерес, она засомневалась, стоит ли это делать. В конце концов, она же собиралась его продать, да и оценила его всего в десять долларов. Она попросила другого Дэвиса подождать пару дней, чтобы решить, готова ли она расстаться с ковриком. Другой Дэвис отнесся к этому с пониманием и сказал: прекрасно, пусть она позвонит ему, если все-таки решит избавиться от коврика.

Сначала она постелила коврик в комнате сына, где он раньше и лежал. Она то и дело заходила на него поглядеть. Все-таки он выглядел почему-то не очень чистым, и уголки у него все так же загибались. Он и нравился ей, и раздражал. Потом она решила перенести его туда, где он постоянно будет у нее на глазах: так ей волей-неволей придется решить, что она о нем думает. Она знала, что второй Дэвис ждет ответа.

Она постелила коврик на лестничную площадку между первым и вторым этажом, и ей показалось, что он хорошо сочетается с картиной, которая висела на стене. По ее муж сказал, что коврик слишком яркий. Тем не менее, она оставила коврик на месте и задумывалась о нем каждый раз, когда поднималась по лестнице. Наконец она решила, что хотя коврик действительно симпатичный, стоит все-таки уступить его другому Дэвису, ну или хотя бы одолжить на время, ведь коврик так ему понравился и, может быть, он и правда больше подойдет к его обстановке. Но на другой день к ней зашла приятельница, которую коврик прямо-таки восхитил: она подумала, что он новый, и сказала, что он очень красивый. Теперь Дэвис уже не была так уж уверена, что хочет с ним расставаться.

Между тем время шло, и она очень переживала из-за другого Дэвиса. Она все думала о том, как он хотел посмотреть коврик у себя дома, а она, эгоистка, все держит его у себя и не желает делиться, хотя собиралась продать его, и всего за десять долларов. Ей казалось, что ему коврик нравился гораздо больше, чем ей, и что он, может быть, заслуживает его больше. Но ей не хотелось отдавать просто так вещь, которая, в конце концов, когда-то понравилась ей настолько, что она решила ее купить, и которая нравилась другим людям, и ей, наверное, снова очень понравилась бы, если ее хорошенько почистить.

Первая Дэвис пожалела, что у них не было на примете мудрого Соломона, чтобы их рассудить; ведь, может быть, дело вовсе и не в том, нужен ей этот коврик или нет, а в том, кому он нравился больше. Она подумала, что если коврик нравится второму Дэвису больше, тот должен его забрать, но если он больше нравится ей — коврик должен остаться у нее. Или, возможно, надо было выразиться чуть иначе, ведь это все-таки был ее коврик; возможно, ей надо было только решить, нравится ли он ей теперь больше, чем тогда, когда она собиралась его продать. Но потом она подумала, что если другому Дэвису действительно так сильно нравится коврик, надо уступить. Может быть, надо предложить ему взять коврик на время и подумать, действительно ли он ему очень-очень нравится, или просто нравится, а может, он вообще ему не нужен. Если очень-очень нравится, пусть берет; а если просто нравится, она оставит его себе. Но она все равно не была уверена, что это лучшее решение.

Теперь она все чаще задумывалась о коврике и каждый день пыталась прийти к какому-то решению, и каждый день передумывала. Она прикидывала то так, то этак, перебирала разные причины за и против. Коврик был хороший — ей сказал об этом знающий человек. Она купила его, потому что он очень понравился ей в индейском магазине, хотя, судя по всему, на самом деле магазин вовсе не был индейским. Коврик нравился ее сыну, хотя домой он приезжал редко. Если хорошенько его почистить, он будет вообще как новенький, но с другой стороны, у нее до сих пор не дошли руки хорошенько его почистить и, наверное, потом будет тоже не до того. А другой Дэвис, судя по его дому чистому, просторному и красиво обставленному, почистил бы его и вообще ухаживал бы за ним. Она все равно собиралась его продать, а другой Дэвис хотел его купить. Он, наверное, заплатил бы за него все пятьдесят долларов, а она передала бы их на благие дела. А если она решит оставить коврик себе, подумала она, то это уже ей придется раскошелиться и передать пятьдесят долларов на благие дела, ведь она с самого начала собиралась продать его на благотворительность, хотя никто его не купил. Но тогда получается, что она платит за свою собственную вещь, если только не считать, что эта вещь не совсем ее, раз уж она решила выставить ее на продажу благих дел ради.

Как-то раз сын подруги принес ей большую коробку свежих овощей. Стояла самая жаркая пора лета, и овощей у них было слишком много даже для продажи. А в коробке было слишком много для нее и мужа, и они решили поделиться с соседями, которые не держали огородов. Часть овощей она отдала соседу за углом, профессиональному танцору, который недавно переехал в их район со своим слепым псом. А оставшиеся овощи понесла через дорогу к другому Дэвису и его жене.

Теперь они стояли у ворот и болтали о том и о сем, в том числе и о коврике, она призналась, что ей часто бывает трудно принять решение, не только насчет коврика. Другой Дэвис признался, что ему тоже всегда было трудно принимать решения. Его жена заметила: удивительно, как прочно он может стоять на одном, а потом передумать и так же твердо настаивать на обратном. Она сказала, что ему было легче решиться на что-то, если он сначала поговорит с ней. Обычно она отвечала так: «Да, думаю, ты прав»; потом говорила: «Поступай, как знаешь», а потом: «Мне все равно». Она сказала, что, выходит, раз уж оба Дэвиса оказались такими нерешительными, коврик зажил самостоятельной жизнью. Она предложила дать ему имя. Обоим Дэвисам эта идея понравились, но подходящего имени они как-то сходу не придумали.

факты/возможности

Это мог бы быть наш пес.

Но это не наш пес.

Поэтому он лает на нас.

небольшой инцидент с ударными [о] и [у]

Кот — беспородный, в полоску, — смотрит: большой черный жук. Мой муж — тут, смотрит за жуком и за котом. Жук ползет по садовой тропке. Стоп. Вдруг жук метнулся вбок. Кот, испуганный — в сторону. Муж смотрит, смеется. Жук снова ползет, по другой дорожке. Кот снова спокоен, смотрит.

факты/возможности 2: на отдыхе

Это мог бы быть мой муж.

Но это не мой муж.

Это ее муж.

Поэтому он фотографирует ее (а не меня), пока она позирует в цветастом пляжном платье на фоне старинной крепости.

история, которую рассказала мне подруга

На днях подруга рассказала мне грустную историю о своем соседе. У него завязалась переписка с человеком, с которым он подружился на сайте знакомств. Тот жил за две тысячи миль от него, в Северной Каролине. Они обменялись сообщениями, потом фотографиями, и вскоре уже вели между собой долгие беседы, сначала в виде текстовых сообщений, а потом и по телефону. У них обнаружилось много общих интересов, они подходили друг другу и интеллектуально, и по темпераменту, им было приятно общаться, и они находили друг друга физически привлекательными, насколько об этом можно судить по интернету. Профессиональные интересы у них тоже пересекались, сосед моей подруги был бухгалтером, а его новый друг — ассистентом профессора по экономике в небольшом колледже. Через несколько месяцев они почувствовали, что по-настоящему влюблены друг в друга, что каждый из них «нашел того самого», как выразился сосед моей подруги. Когда ему пришла пора идти в отпуск, он решил слетать на несколько дней к югу и посмотреть на своего интернет-возлюбленного.

В день отъезда он звонил своему другу два или три раза, они разговаривали. Потом друг неожиданно перестал отвечать. В аэропорту его тоже никто не встретил. Он подождал, позвонил еще несколько раз, потом поехал по адресу, который прислал ему его друг. Никто не открыл, сколько бы он не звонил и не стучал. Чего он только в тот момент не передумал.

Всех подробностей того, что произошло дальше, я не знаю, но моя подруга рассказала, что в тот самый день, пока ее сосед летел на самолете в Каролину, его друг умер от сердечного приступа прямо во время телефонного разговора с врачом. Узнав об этом то ли от соседей, то ли от полиции, ее сосед поехал в морг; ему разрешили взглянуть на его интернет-друга. И вот, лицом к лицу с мертвецом, он впервые смотрел на человека, с которым, как он был уверен, ему было суждено прожить всю жизнь.

плохой роман

Этот нудный, неудобочитаемый роман, который я взяла с собой в дорогу, — я все еще пытаюсь его осилить. Я возвращалась к нему уже столько раз, всегда заранее зевая и всякий раз обнаруживая, что он не сделался ни чуточку лучше, что он стал мне кем-то вроде старого приятеля. Мой старый приятель плохой роман.

после вашего отъезда (из Флобера)

Вы пожелали узнать, чем я занимался после того, как мы с вами расстались.

Что ж, я был очень опечален, нам было так хорошо вместе. Когда я увидел, как ваша спина исчезает в тамбуре поезда, я пошел наверх, на мост, чтобы посмотреть на ваш поезд сверху. Вот и все, что я увидел: вы были внутри! Я следил за ним так долго, как только мог, и прислушивался к его шуму. В противоположном направлении, в сторону Руана, небо было темно-алым в широких лиловых полосах. К тому времени, как я добрался до Руана, а вы — до Парижа, оно давно погасло. Я зажег очередную сигару. Некоторое время я расхаживал туда-сюда. Потом, уставший до бесчувствия, зашел в кафе напротив и выпил стакан кирша.

Мой поезд прибыл на станцию, двигаясь в направлении, обратном движению вашего поезда. Моим соседом по купе оказался человек, которого я знал со школы. Мы долго разговаривали, почти всю дорогу до Руана.

Когда я приехал, меня, как и предполагалось, встретил Луис, но мать не отправила нам навстречу экипаж, чтобы было на чем доехать до дома. Мы немного подождали, а затем двинулись пешком по мосту и через порт, залитый лунным светом. В этой части города есть два места, где можно взять извозчика.

Второе из этих мест — старая церквушка, в которой живет семья. Было темно. Мы постучали, разбудив тем самым хозяйку, которая вышла нам навстречу в ночном чепце. Вообразите себе эту сцену: глубокая ночь, позади виднеется обстановка старинной церкви, рот хозяйки широко распахнут в зевке, горящая свеча, кружевная шаль свисает ей почти до колен. Лошадь, конечно же, надо было запрячь. Шлея, оказалось, была повреждена, и мы терпеливо ждали, пока хозяйка приведет ее в порядок с помощью обрывка веревки.

На пути домой я рассказал Луису о своем школьном товарище, который был также и его школьным товарищем. Я рассказал ему, как мы с вами провели время. В окне блестела лунная дорожка на реке. Я вспомнил о другом возвращении домой под луной. Я описал его Луису: снега было по колено, я ехал на санях, в меховой шубе и красной шерстяной шапке. Сапоги я в тот день потерял по дороге на выставку с дикарями из Африки. Окна были открыты, и я курил трубку. Река была темная. Деревья были темными. Заснеженные поля светились в лунном свете: они казались гладкими, как атлас. Погребенные под снегом маленькие домики походили на белых медвежат, свернувшихся калачиком во сне. Я представлял себе, что нахожусь в русской степи. Казалось, я мог расслышать, как в ледяном тумане фыркает олень, как волки выпрыгивают на дорогу следом за проехавшими санями. Их глаза горели, как угли, по обе стороны дороги.

Когда мы наконец добрались до дома, на часах было больше часа ночи. Прежде чем ложиться спать, я решил навести порядок на рабочем столе. В окне моего кабинета все еще виднелась луна, освещавшая реку, береговую полосу и тюльпановое дерево под окном. Когда я закон чил, Луис пошел к себе в спальню, а я — к себе.

телохранитель (сон)

Он сопровождает меня, куда бы я ни пошла. У него светлые волосы. Он молодой и сильный. Его руки и ноги — округлые и мускулистые. Он мой телохранитель. Но он никогда не открывает глаз и никогда не встает со своего кресла. Так и лежит себе в кресле, а его переносят с места на место уже его собственные опекуны.

ребенок (сон)

Она склонилась над ребенком. Она никак не может отойти от него. Ребенок неподвижно лежит на столе. Она хочет сделать еще одну фотографию, может быть, последнюю. Живым этот ребенок никогда не сидел смирно перед фотоаппаратом. Она говорит себе: «Сейчас пойду принесу камеру», как если бы хотела сказать ребенку: «Не двигайся».

церковный двор (сон)

У меня есть ключ от церковного двора, и я отпираю калитку. Церковь находится в городе и окружена большим участком. После того как я открыла калитку, во двор заходит множество людей — полежать на травке и погреться на солнышке.

Тем временем на углу девушки собирают деньги для своей свекрови, которую они называют La Bella.

Я то ли оскорбила, то ли огорчила двух женщин, но зато я баюкаю на руках Иисуса (живого) посреди теплой уютной толпы.

моя сестра и английская королева

И так уже пятьдесят лет: бу-бу-бу, то не так, это не так. Чем бы моя сестра ни занималась, наша мать всегда считала, что она недостаточно старается. Да и отец тоже. Она переехала в Англию, чтобы быть от них подальше, и вышла замуж за англичанина, а когда тот умер, она вышла замуж за другого англичанина, но этого было недостаточно.

Потом ей вручили Орден Британской Империи. Родители прилетели в Англию и смотрели, как сестра в одиночку прошла по торжественному залу и встала перед английской королевой и разговаривала с ней. Их это впечатлило. Моя мать написала мне письмо, в котором говорилось, что ни один кавалер Ордена Британской Империи не разговаривал с королевой так же долго, как моя сестра. Я не удивилась, потому что сестра вообще-то всегда была довольно разговорчивой, и неважно, с королевой ли она беседовала или еще с кем. Но когда я спросила у матери, во что сестра была одета, она припомнила с трудом — белые перчатки и вроде бы какая-то накидка, сказала она.

Четыре лорда из парламента произнесли в честь моей сестры речи, потому что она столько сделала для инвалидов и всегда относилась к ним как равным, сказала моя мать. Она разговаривала с таксистами так, будто они были лордами из парламента, и с лордами из парламента она разговаривала точно так же, как с инвалидами. Всем она понравилась, и никому не было дела до того, что дома у нее было не очень прибрано. Моя мать сказала, что дома у нее все так же не прибрано, и фигуру она запустила, и гостей принимает слишком часто, и еще она забывает убрать сливочное масло в холодильник, и слишком много болтает о своих личных делах со своим приятелем-индусом из бакалеи на углу, да и вообще она рта не закрывает. Но мать и отец чувствовали, что теперь им лучше на этот счет помалкивать: как же они могли ее критиковать, когда она сделала столько добрых дел и все ее так любили.

Я горжусь своей сестрой и рада, что ей вручили награду, но еще я рада тому, что родители наконец-то прикусили языки и оставили ее в покое на какое-то время, не думаю, правда, что очень надолго, и очень жаль, что для этого потребовалась целая английская королева.

поход к зубному (из Флобера)

На прошлой неделе я ходил к зубному врачу, чтобы тот вырвал мне зуб. Но он сказал, что лучше подождать и понаблюдать, не утихнет ли боль.

Что же, боль не утихла — я был в агонии, меня лихорадило, и вчера снова отправился к зубному. По пути я пересек старый рынок, где не так давно производились публичные казни. Я вспомнил, что однажды, когда мне было лет шесть или семь, я шел домой из школы через этот рынок как раз после казни. Гильотина все еще была на месте. Я увидел кровь на мостовой. Какие-то люди тащили большую корзину.

Прошлой ночью я думал о том, как шел по рынку перед визитом к зубному, холодея в ожидании того, что мне предстоит претерпеть — как и люди, осужденные на казнь, с тем же ужасом шли по этой же рыночной площади, ожидая того, что предстояло претерпеть им. Хотя в их случае перспективы были куда хуже.

Когда я уснул, мне приснилась гильотина и, что удивительно, моей маленькой племяннице, которая спит внизу, тоже приснилась гильотина, хотя с ней я ни словом об этом не обмолвился. Быть может, мысли текучи и могут перетекать по дому от одного человека к другому.

письмо производителю замороженного зеленого горошка

Уважаемый производитель замороженного зеленого горошка,

мы решили побеспокоить вас, поскольку нам кажется, что горошины, изображенные на упаковке замороженного зеленого горошка вашего производства, имеют чрезвычайно непривлекательный цвет. Мы имеем в виду пластиковый пакет на шестнадцать унций, на котором изображено три или четыре стручка, один из них лопнувший и из него выкатываются горошины. Эти горошины тусклого желто-зеленого цвета, больше напоминающего гороховый суп, чем свежий горошек, и вовсе не похожи на настоящий горошек вашего производства, имеющий приятную ярко-зеленую окраску. Кроме того, размер горошин, изображенных на упаковке, приблизительно в три раза превышает размер настоящего горошка внутри упаковки, что, вкупе с вышеописанным цветом, наводит на мысль, что они, наверное, перезрелые и мучнистые.

Добавим к этому, что цвет изображенных на упаковке горошин плохо сочетается с цветом надписи и прочих элементов оформления на упаковке, а именно с почти излишне ярким неоновым зеленым. Мы сравнили изображение на вашей упаковке с другими упаковками замороженного зеленого горошка и нашли вашу упаковку наименее привлекательной. Большинство производителей пищевой продукции изображают свой продукт на упаковке более аппетитным, нежели он есть в реальности, и тем самым вводят потребителя в заблуждение. Вы же поступаете наоборот, изображая свой горошек менее аппетитным, нежели в действительности. Мы любим ваш горошек и не хотим, чтобы ваш бизнес понес убытки. Настоятельно просим подумать о смене дизайна.

Искренне ваши.

овсянка

Миску с горячей овсянкой накрыли с утра прозрачной тарелкой, и донышко тарелки покрылось капельками конденсата: даже овсянка — и та тихонечко меняет по-своему окружающий мир.

Книга вторая

два похоронных агента

Один похоронный агент, везущий тело на север Франции, останавливается у придорожного ресторанчика, чтобы немного перекусить. Там он встречает своего коллегу, еще одного похоронного агента, который как раз остановился перекусить на пути к югу, куда он должен доставить тело. Они решают сесть за один столик и пообедать вместе.

За встречей двух профессионалов своего дела наблюдает Ролан Барт. Это его покойную мать везут на юг. Он смотрит на них из-за отдельного столика, за которым сидит со своей сестрой. А их мать, само собой, лежит снаружи, в катафалке.

я спрашиваю Мэри о летнем отпуске ее друга, страдающего депрессией

Она говорит:

Он поехал в Бездружице.

На другой год она говорит:

Он поехал в Черногорию.

магия поезда

Пока они удаляются от нас к противоположному концу вагона, мимо распахнутых туалетов и сквозь раздвижные двери тамбура — мы видим по их спинам, спинам этих двух женщин, затянутых в тесные джинсы и обутых в туфли на платформе, по их облегающим свитерам и стильным джинсовым жилеткам, по их взбитым, волнистым распущенным черным волосам, по их уверенной походке, что им лет восемнадцать-двадцать, может, чуть больше. Но когда, спустя некоторое время, они возвращаются из своего путешествия в волшебную и непостижимую часть поезда где-то далеко впереди — когда они возвращаются, шагая все так же уверенно, — мы видим их лица, бледные и усталые, с лиловыми кругами под глазами, с дряблыми щеками, странными родинками и бородавками то тут, то там, со складками вокруг рта и морщинками в уголках глаз, — хотя они все так же непринужденно улыбаются, — мы видим, что под магическим воздействием поезда они постарели за это время на двадцать лет.

ем рыбу в одиночестве

Рыбу я обычно ем в одиночестве. Дома ем рыбу, только когда больше никого в квартире нет, из-за запаха. Я остаюсь наедине с сардинами на белом хлебе с майонезом и салатом, наедине с подкопченным лососем на ржаном хлебе со сливочным маслом или с тунцом и анчоусами в салате нисуаз, или с сандвичем, начиненным салатом из рыбных консервов, или, может быть, с котлетками из лосося, обжаренными на сливочном масле.

Когда я ем в кафе или ресторане, тоже обычно заказываю рыбу. Я заказываю рыбу, потому что люблю ее и потому что она не мясо, мясо я редко ем, и не паста, паста для меня обычно слишком сытная, и не вегетарианское блюдо, эти я все наперечет знаю. С собой я беру книгу, хотя освещение в ресторанах часто слишком слабое, и я постоянно отвлекаюсь. Я стараюсь выбрать столик с освещением получше, потом заказываю бокал вина и достаю книгу. Вино я всегда беру сразу и не могу успокоиться, пока его не принесут. Когда его все-таки приносят, я делаю глоток, откладываю книгу в сторону и начинаю изучать меню. Всегда — с целью заказать рыбу.

Я люблю рыбу, но многие ее виды есть больше нельзя, и не так-то просто вспомнить, какую рыбу есть можно, а какую нет. Я ношу с собой в кошельке листовку, изданную Одюбоновским сообществом, где сказано, какую рыбу надо избегать, какую можно есть с осторожностью, а какую без предосторожностей. Когда я хожу в ресторан с другими людьми, я не достаю этот листочек, потому что не очень-то весело ходить в ресторан с человеком, который достает из кошелька такой вот листочек, прежде чем заказывать еду. Я попросту обхожусь без него, хотя обычно мне удается вспомнить только, что не следует брать лосося, выращенного на рыбоферме, или дикого лосося, если только это не дикий лосось с Аляски, но дикого лосося с Аляски никогда нет в меню.

Но когда я ем одна, я достаю свой листочек. Никто из посетителей за соседними столиками не догадался бы, что это за листок. Проблема в том, что большинство рыбных блюд в ресторанах готовятся не из рыбы, которую можно есть без особых предосторожностей. Некоторую рыбу вообще нельзя есть, а другую можно, только если ее выловили в определенном месте или определенным способом. Я не спрашиваю официанток, как именно вылавливали рыбу, но часто спрашиваю, где ее выловили. Обычно они не знают. Значит, никто больше об этом не спрашивал — либо это никому не интересно, либо одним это не интересно, а другие уже знают ответ. Если официантка не знает ответ, она идет к шеф-повару, а потом возвращается с ответом, хотя обычно это не тот ответ, на который я надеялась.

Однажды я задала совершенно дурацкий вопрос про палтуса. Я не понимала, какой он дурацкий, пока официантка не пошла к шеф-повару. Палтуса из Тихого океана есть можно, а вот из Атлантического нельзя. Хотя я живу на самом побережье Атлантического океана, ну или почти на побережье, я спросила, где выловили этого палтуса, как будто я забыла, как отсюда далеко до Тихого океана, или как будто кто-то стал бы везти палтуса с Тихоокеанского побережья к Атлантическому только потому, что в Тихом океане он полезнее и в Атлантическом ловить его не стоит. Так вышло, что ресторан в тот день был набит битком, официантка отвлеклась и забыла спросить шефа, но к тому времени, когда она вернулась, я уже поняла, что палтуса брать не стоит и вместо этого заказала гребешки.

В листовке говорилось, что избегать гребешков нет необходимости, но и есть их без предосторожностей тоже бы не следовало, а следовало употреблять с осторожностью. Как правильно вести себя с осторожностью в ресторане, я не знала, разве что порасспрашивать официантку и шефа подотошнее. Но так как я редко добивалась толковых ответов даже на самые простые вопросы, я решила, что на дотошные расспросы хороших ответов я вряд ли дождусь. И потом, я понимала, что ни у официантки, ни у шефа нет времени на дотошные расспросы. Само собой, раз уж гребешки стоят в меню, ни официантка, ни шеф не скажут мне, что они находятся под угрозой вымирания или что в них содержатся токсины, и не станут отговаривать меня от того, чтобы я заказала их. Так что я заказала гребешки и съела их, и они были вкусные, хотя я и волновалась немножко насчет того, правильным ли способом их выловили и не использовали ли для хранения токсичные вещества.

Когда я ем в одиночестве, мне не приходится ни с кем разговаривать, я только ем и пью, и из-за этого все это разрезание, жевание и глотание кажется мне чуть-чуть нарочитым. Я все время говорю сама себе: пора откусить еще кусочек, или: притормози, еды почти не осталось, а то закончишь слишком рано. Я пытаюсь читать, чтобы есть помедленнее и чтобы было чем заняться между двумя глотками. Но я едва понимаю, о чем речь, потому что успеваю прочитать совсем немного. К тому же, меня отвлекают люди. Я люблю наблюдать за официантами и официантками и за другими посетителями тоже, даже если они не очень интересные люди.

Часто в меню стоит рыба, которой нет в моем списке. В одном хорошем французском ресторане недалеко от моего дома как-то подавали тюрбо в соусе из шампанского, но у меня в списке нет тюрбо. Я бы, может быть, и заказала, но официант сказал, что это очень нежная рыба, а значит, наверное, не самая вкусная. К тому же ее подавали под сырной корочкой. Я подумала, что это уже чересчур. Официант сказал, что корочка будет совсем тоненькая. Но даже если и так, я решила это блюдо не брать. В меню была и другая рыба: красный окунь, в моем списке говорилось, что ее следует избегать, атлантическая треска, которая находится под угрозой вымирания, и лосось, но это был не дикий лосось с Аляски. Я решила не брать рыбу вовсе и заказала особое ассорти из овощей, там все овощи подавались в отдельных маленьких тарелочках, даже укроп, а в центре подноса стояла красивая картофельная запеканка под золотистой корочкой. К моему удивлению, оказалось, что пробовать все эти разные овощи было очень даже интересно и вкусно, хотя среди них было столько корнеплодов не только морковь и картошка, но еще и репа, и слегка подтушенная редиска, и сельдерей.

Рестораном управляла супружеская пара из Франции. Жена встречала гостей и следила за порядком, а муж готовил. Тем вечером, направляясь к парковке по пути из ресторана, я проходила мимо кухни. В окнах стоял яркий свет, и я заглянула внутрь. Шеф-повар был один. На нем была белая одежда и поварской колпак, он выглядел подтянутым и энергичным, в тот момент он наклонился над доской для резки овощей. Насколько я могла судить издалека, он обладал тонкими и изящными чертами лица, а выражение было внимательным и напряженным. Я видела, как он слегка откинул голову назад и уронил кусочек еды себе в рот, а потом замер, чтобы распробовать. Парень помоложе зашел откуда-то слева с подносом, поставил его на стол и снова вышел. Не похоже было, чтобы он имел какое-то отношение к готовке. Шеф снова остался один. Я никогда раньше не видела, как работает настоящий шеф-повар, и мне даже в голову не приходило, что шеф может работать у себя на кухне в одиночку. Я подумала, что стоять и вот так смотреть будет невежливо, и пошла дальше.

В ресторан, где я ела в одиночестве последний раз, я пошла за неимением альтернативы. Я находилась далеко за городом, и других ресторанов там не было. Я думала, что он окажется не очень хорошим. У входа там был шумный бар, где всегда толпилось много народу. Фирменным рыбным блюдом был стейк из марлина. Я попыталась вспомнить, что такое марлин. Я давно не задумывалась о марлине. Потом у меня перед глазами встала картинка: по воздуху проплыла рыба с большим плавником на спине, я была почти уверена, что ее высоко ценят рыбаки, но понятия не имела, какова она на вкус. В списке у меня ее не было, но я все равно ее заказала. Раз уж там не рекомендовалось ее избегать, оставался шанс, что есть ее можно. А даже если и нельзя, я все равно имею право изредка поесть рыбу, которую есть нельзя.

Вместе с рыбой официантка передала мне сообщение от шефа: он хотел бы узнать мое мнение о рыбе. Он сказал: это был такой превосходный стейк. Меня впечатлил его энтузиазм, и когда я приступила к еде, то старалась есть более внимательно, чем обычно. Надо думать, у шефа было достаточно времени, чтобы поразмышлять о стейке из марлина, потому что стоял понедельник и кроме меня в зале сидел только один посетитель, хотя, пока я ела, зашло еще несколько. Даже в баре сидело только двое, невысокие старички во фланелевых рубашках. Но из-за громкого телевизора и смеха барменши — она встречала гостей, следила за порядком и была женой хозяина, — в баре все равно было шумно.

Марлин был вкусный, хотя и немного резиновый. Когда официантка подошла и спросила, как мне рыба, я не стала говорить, что он немного резиновый. Я сказала, что он был очень вкусный и что мне понравилось тонкое сочетание трав в соусе. Пока я медленно ела, на этот раз без книги, из кухни появился сам шеф. Это был высокий и слегка сутулый мужчина. Он подошел к бару, чтобы выпить чего-нибудь и обменяться парой слов с женой и старичками, а потом ушел обратно. Прежде чем толкнуть вращающуюся дверь, он обернулся в мою сторону, наверняка ему было интересно, кто ест его превосходный стейк из марлина. Я тоже посмотрела на него. Я бы помахала, но прежде чем эта идея пришла мне в голову, он уже исчез за вращающейся дверцей.

Порцию мне принесли щедрую — стейк, печеная картошка и овощи — и расправиться с ней в одиночку мне не удавалось. Я съела все овощи, слегка подгущенные цуккини с тонко нарезанным болгарским перцем и травами, и попросила официантку упаковать остальное с собой. Она встревожилась: я съела только половину рыбы. «И вам понравилось?» — спросила она. Она была молодая. Я подумала, что она, наверное, дочка шефа и барменши. Я заверила ее, что мне очень понравилось. Но теперь я переживала из-за того, что шеф может не поверить, что рыба мне понравилась, хотя она мне понравилась. Больше добавить мне было нечего, но когда я оплачивала счет, я сказала еще, что мне очень понравились овощи. «Обычно их никто не ест», — сказала она обыденным тоном. Я подумала о том, сколько овощей пропадает зря, и о заботе, с которой шеф снова и снова готовит овощи, которые никто не ест. Хотя бы я их съела, и теперь он узнает, что они мне понравились. Но мне было жаль, что я не съела марлина. Уж это я могла бы сделать.

не могу и не хочу

Недавно мне отказали в премии из-за того, что, как мне сказали, я ленивая писательница. Ленивая писательница — это такая, которая слишком часто повторяется. Например, вместо того чтобы написать «я не испытываю ни малейшего желания…» или «у меня сердце не лежит к тому чтобы…», я все время пишу одно и то же: «не могу» или «не хочу».

супруга Пуше (из Флобера)

Завтра я еду в Руан на похороны. Мадам Пуше, супруга доктора, позавчера скоропостижно скончалась прямо на улице. Они с мужем ехали верхом, с ней случился удар, и она упала с лошади. Мне не раз говорили, что я редко испытываю жалость к окружающим, но сейчас я весьма опечален. Пуше — хороший человек, хоть и совершенно глухой и угрюмый по натуре. Прием пациентов он не ведет, но занимается зоологией. Его жена была хорошенькой англичанкой с приятными манерами, которая была для него большим подспорьем в работе. Она делала для него зарисовки и вычитывала гранки, они вместе ездили в экспедиции, она была его подлинной соратницей. Он очень ее любил, и горе может совершенно опустошить его. Луис живет от них через дорогу. Он застал экипаж, на котором ее привезли домой, и видел, как сын вносит ее в дом; лицо ей накрыли платком. Как раз когда ее вносили в дом, прибежал мальчишка-разносчик: он принес большой букет цветов, который она заказала тем же утром. О, Шекспир!

ужин (сон)

Я все еще лежу в кровати, когда друзья являются к нам на ужин. Моя постель стоит на кухне. Я встаю, чтобы посмотреть, что мне удастся приготовить. Я нахожу в морозилке три или четыре упаковки котлет для гамбургеров, некоторые распечатанные, а некоторые нет. Мне приходит в голову, что если взять и измельчить все эти котлеты, можно сделать из них мясную запеканку. Это займет много времени, но больше ничего я не могу придумать. Я ложусь обратно в постель, чтобы еще немного подумать.

собака (сон)

Мы собираемся уезжать из какого-то места, где есть большой сад и фонтан. Я выглядываю из машины и вижу собаку, которая лежит на носилках в дверях какого-то сарайчика, спиной к нам. На шее у нее лежат два срезанных с клумбы цветка, красный и белый. Я отвлекаюсь, потом снова оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Но у дверей сарайчика никого нет. В одно мгновение она исчезла: всего в одно мгновение они увезли ее.

бабушка (сон)

Ко мне пришел человек с большим персиковым пирогом. С ним явились и другие, в том числе старушка, которая долго жалуется на гравий, а затем ее с большим трудом заносят в дом на руках. За обедом, в рамках застольной беседы, она сообщает одному из гостей, что ей нравятся его зубы. Другой человек кричит на нее, но она не пугается, а только угрожающе смотрит на него. Вечером выясняется, что вместе с орешками она случайно съела свой слуховой аппарат. Хотя она и жевала его почти два часа, ей не удалось разгрызть его на достаточно маленькие кусочки, чтобы можно было проглотить. Перед сном она выплюнула его на ладонь своей сиделке и сообщила, что ей попался плохой орешек.

невыносимые mucamas

Они очень ограниченные и очень упрямые женщины из Боливии. Они сопротивляются всему, чему только можно.

Они прилагались к квартире, которую мы теперь сдаем другому жильцу. Они шли по дешевке из-за того, что у Аделы такой низкий IQ. Она тупица.

В самом начале я сказала им: я очень рада, что вы остаетесь, и я уверена, что мы подружимся. Вот, например, с чем нам приходится разбираться. Это типичный инцидент, он произошел буквально только что. Мне надо было отрезать нитку, но я не могла найти свои маленькие ножнички. Я позвала Аделу и сказала ей, что не могу найти ножницы. Она запротестовала и заявила, что не видела их. Мы вместе пошли на кухню, и я попросила Луизу отрезать нитку. Она спросила, почему я ее просто не откушу. Я сказала, что тогда она не пролезет в иголку. Я попросила ее принести, пожалуйста, ножницы и перерезать нитку — незамедлительно. Она велела Аделе поискать ножницы сеньоры Броуди, и я прошла за ней в кабинет, посмотреть, где они лежали. Она вынула их из коробки. Я заметила, что за коробкой волочился длинный, неаккуратный хвостик бечевки и спросила, почему она его не обрежет, раз у нее есть ножницы. Она заорала, что это невозможно, бечевка может пригодиться, если коробку когда-нибудь понадобится перевязать. Не скрою, я засмеялась. Потом я взяла ножницы и сама перерезала бечевку. Адела завизжала. Прибежала ее мать. Я снова засмеялась, и они обе завизжали. Потом они затихли.

Я говорила им: пожалуйста, не начинайте поджаривать хлеб, пока мы не попросим подавать завтрак. Мы не любим пережаренные тосты на английский манер.

Я говорила им: когда я звоню с утра в колокольчик, пожалуйста, принесите немедленно минеральную воду. Потом поставьте хлеб в тостер и, пока он жарится, заварите свежемолотый кофе с молоком. Мы предпочитаем сорта Franja Blanca или Cinta Azul от Bonafide.

Я вежливо поговорила с Луизой, когда она пришла с минеральной водой. Но когда я напомнила ей про тостер, она разразилась гневной речью — как я могла подумать, будто она может дать хлебу остыть или пережариться? Хотя она почти всегда приносит остывший и пережаренный.

Мы говорили им: мы бы хотели, чтобы вы покупали молоко только от Germa from Kasdorf или Las Tres Ninas.

Адела не умеет разговаривать, не переходя на крик. Я много раз просила ее говорить тише, и добавлять «сеньора», но она никогда этого не делает. А еще они очень громко переговариваются друге дружкой на кухне.

Часто стоит мне обратиться к Аделе, как она тут же начинает вопить: «Si, si, si, si!» и выходит из комнаты. Не могу сказать, что я готова это терпеть.

Я говорю Луизе: не перебивай меня! Я говорю: no me interrumpe!

Дело не в том, что Адела недостаточно трудолюбива. Но она является ко мне в спальню и сообщает, что, со слов матери, приготовить на ужин то, что я велела, никак невозможно, и при этом размахивает руками и вопит так, что чуть не лопается.

Обе они, мать и дочь, такие волевые, брутальные женщины. Иногда я думаю, что они настоящие варвары.

Я говорила Аделе: если надо, сделай уборку в холле, но не пылесось чаще, чем дважды в неделю.

На прошлой неделе она наотрез отказалась убирать пылесос с прохода — как раз когда мы ожидали визита пастора из Патагонии.

Они так уверены в собственном высоком положении и в том, что на все имеют право.

Я просила их: сначала послушайте, что я говорю!

Я отнесла им свое нижнее белье для стирки. Луиза тут же заявила, что корсет неудобно стирать на руках. Я не согласилась, но спорить тоже не стала.

Адела отказывается выполнять по утрам какую бы то ни было работу, кроме уборки.

Я говорю им: мы маленькая семья. У нас нет детей.

Когда я иду к ним проверить, выполнили ли они мои указания, они чаще всего оказываются заняты своими делами — стирают свитера или говорят по телефону.

Одежда никогда не выглажена вовремя.

Сегодня я напомнила им, что мне надо постирать нижнее белье. Они не ответили. Мне пришлось стирать ночную рубашку самой.

Я говорю им: мы видим, что вы стараетесь совершенствоваться, например, вы стали быстрее заканчивать со стиркой.

Я просила Аделу: пожалуйста, не оставляй мусор и принадлежности для уборки в холле.

Я просила ее: пожалуйста, собирай мусор и сразу же относи к мусоросжигательной печи.

Сегодня я сказала Аделе, что она нужна мне на кухне, но она пошла в комнату своей матери и вернулась, одетая в свитер, и сразу ушла. Она купила салат-латук, но, как выяснилось, для себя, а не для нас.

Во время еды она всегда старается улизнуть.

Сегодня утром я зашла в столовую и попробовала вежливо поболтать с Аделой. Но не успела я и двух слов сказать, как она колюче сообщила, что когда она ест, то ничем иным заниматься больше не может.

Адела вылетает из кухни в гостиную и орет, даже если в доме посетитель: «Вас к телефону!»

Я просила ее говорить тише, но она этого не делает. Сегодня она вылетела из кухни в гостиную с криком: «Вас к телефону!» и ткнула в меня пальцем. Потом она проделала то же самое с нашим гостем, профессором.

Я говорю Луизе: я бы хотела обсудить программу на ближайшие дни. Сегодня я обойдусь сендвичем и фруктами, но сеньор будет крепкий чай.

Завтра мы хотели бы относительно крепкий чай со сваренными вкрутую яйцами и сардинами в шесть вечера, больше ничего мы дома есть не планируем.

Мы хотим есть овощные блюда хотя бы раз в день. Мы любим салаты, но мы любим также и приготовленные овощи. Иногда мы подаем и салат, и горячее овощное блюдо.

Мясо мы на обед не едим, за исключением особых случаев. Мы очень любим омлеты, особенно с сыром или томатами.

Пожалуйста, подавайте печеный картофель сразу же из печи.

Целых две недели подряд у нас на десерт были только фрукты. Я попросила Луизу приготовить что-нибудь сладкое. Она принесла блинчики с яблочным соусом. Они были ничего такие, хотя и порядком остывшие. Сегодня она опять подала фрукты.

Я говорила: Луиза, ты не должна называть мои распоряжения «нелепыми капризами».

Луиза эмоциональна и примитивна. У нее постоянно меняется настроение. Она легко обижается и может стать агрессивной. Она так горда!

Адела просто грубая и шумная дикарка с цыплячьими мозгами.

Я говорю Луизе: наш гость, сеньор Фландерс, никогда еще не был в парке. Он бы хотел провести там несколько часов. Не могла бы ты приготовить ему с собой несколько сандвичей с холодным мясом? Он уезжает на следующей неделе.

В кои то веки она не спорит.

Накрывая стол к ужину, Адела ставит каждое блюдо с грохотом.

Я говорю Луизе: пожалуйста, пусть Адела начистит подсвечники, у нас сегодня будет ужин при свечах.

Я звоню в колокольчик, и с кухни тут же доносится грохот.

Я говорила им: во время ужинов и коктейлей на кухне ничего не должно греметь. Но они дерутся и орут.

Если мы просим принести что-нибудь во время обеда, Адела приходит с кухни и говорит: «Нету».

Это все так действует на нервы. Я часто чувствую себя совершенно вымотанной после одной-единственной попытки поговорить с ней.

Луиза, говорю я, я просто хочу убедиться, что мы поняли друг друга. Во время ужина нельзя включать на кухне радио. И еще с кухни постоянно доносятся крики. Мы просим всего лишь немного тишины.

Мы не верим, что они искренне стараются угодить нам.

Иногда Адела снимает со стола колокольчик и потом не ставит его на место. Из-за этого я не могу позвонить ей и мне приходится кричать через всю столовую, или оставаться несолоно хлебавши, или идти за колокольчиком самой, чтобы в него позвонить.

Я заранее им говорила: на вечеринке нам потребуются томатный сок, апельсиновый сок и кока-кола.

Я говорю: Адела, ты будешь отвечать за прием гостей. Покажешь дамам, где туалет, если понадобится.

Я спрашиваю Луизу: ты умеешь готовить эмпанаду по-боливийски?

Мы бы хотели, чтобы они всегда ходили в форме.

Я говорю Аделе: я бы хотела, чтобы ты почаще проходила среди гостей с подносом с закусками, которые я приготовила.

Если использованные тарелки выглядят неаппетитно, пожалуйста, отнеси их на кухню и замени новыми.

Я говорю: пожалуйста, Адела, на столе всегда должны быть чистые бокалы, а еще лед и содовая.

Я говорила ей: на перекладине возле биде всегда должно быть полотенце.

Я говорю ей: ваз достаточно? Покажи мне, какие? Хорошо бы купить цветов.

Вот еще один пример тихого противостояния, которое идет между нами: я вижу, что Адела оставила длинный шнур на полу возле кровати. Сама она ушла выносить мусор. Может быть, это она так меня проверяет. Может быть, она думает, что я слишком застенчива или слишком глупа, чтобы потребовать от нее, чтобы она его убрала? Но она простужена и не слишком умна, и если она и впрямь не заметила шнур, я не хочу устраивать из-за этого сцену. В конце концов я решаю поднять шнур сама.

Мы все страдаем от их грубых и жестоких выходок.

У моего мужа на воротничке оторвалась пуговка. Я пошла с рубашкой к Аделе. Она потрясла передо мной указательным пальцем и сказала нет. Она сказала: «Сеньора Броуди всегда носит вещи в ателье на починку». «Даже пуговицу пришить? — спросила я. — Где у нас в доме пуговицы?»

Она сказала, что в доме пуговиц нет.

Я сказала Луизе, что по воскресеньям они могут ходить на прогулки или еще куда-нибудь выбираться, даже перед завтраком. Она заорала, что они не хотят никуда ходить, и спросила: куда это нам идти?

Я сказала, что я буду только рада, если они сходят куда-то развеяться, но если они не хотят никуда идти, то мы можем попросить их приготовить для нас что-нибудь, пусть и несложное. Она сказала: хорошо, но только не утром. Она сказала, что две ее старшие дочери приходят утром в воскресенье навестить ее.

Все утро я писала Луизе длинное письмо, но потом решила, что не стоит его отдавать.

Я написала: в своей жизни я нанимала много горничных.

Я писала, что, как мне кажется, я разумный, щедрый и справедливый работодатель.

Я писала, что, если она примет ситуацию как есть, все пойдет гораздо лучше.

Если они все-таки решат изменить свое отношение к нам, мы будем рады поддержать их, чем сможем. Мы можем, например, оплатить Аделе зубного врача. Она очень стесняется своих зубов.

Но пока что мы не видим, чтобы они хоть в чем-то изменили свое отношение.

Еще мы подозреваем, что, возможно, они тайком поселили кого-то из родственников в своих комнатках за кухней.

Я заучиваю и повторяю предложение, которое хочу опробовать на Луизе, хотя, может быть, оно слишком оптимистично: Con el correr del tiempo, todo se solucionará![1]

Но они бросают на нас такие сумрачные индейские взгляды!

рассказ — перевертыш

Необходимые расходы

С соседнего двора только что выехала бетономешалка. Мистер и миссис Чэррей делают ремонт в винном погребе. Если они обновят и расширят помещение, им не придется столько платить по пожарной страховке. А пока страховка обходится им очень дорого. Дело в том, что у них в погребе хранятся тысячи бутылок очень хорошего вина. Вино у них очень хорошее, и картины есть прекрасные, но их вкусы в отношении одежды и мебели безнадежно мелкобуржуазны.

Расходы необходимы

В отношении одежды и мебели вкусы Чэрреев безнадежно мелкобуржуазны. Тем не менее, у них в доме есть прекрасные картины, большей частью работы современных канадских и американских художников. Кроме того, у них очень хорошее вино. На самом деле, в погребе у них хранятся тысячи бутылок очень хорошего вина. Из-за этого им приходится платить очень большие деньги по пожарной страховке. Но если они расширят и модернизируют свой винный погреб, страховка будет обходиться им дешевле. Этим они и занимаются: с соседнего двора только что выехала бетономешалка.

женщина тридцати лет

Женщина тридцати лет не желает покидать родительский дом. Зачем мне уезжать отсюда? Здесь мои родители. Они любят меня. Зачем мне выходить за какого-то мужчину, который будет спорить со мной и кричать на меня? Тем не менее, эта женщина любит раздеваться перед открытым окном. Ей хочется, чтобы какой-нибудь мужчина хотя бы просто посмотрел на нее.

как понять, что мне нравится (шесть вариантов)

Ей это нравится. Она похожа на меня. Значит, и мне это может понравиться.

Она похожа на меня. Ей нравятся вещи, которые нравятся мне. Ей это нравится. Значит, и мне это может понравиться.

Мне это нравится. Я показываю это ей. Ей нравится. Она похожа на меня. Значит, мне это наверняка действительно нравится.

Мне кажется, что мне это нравится. Я показываю это ей. Ей это нравится. Она похожа на меня. Значит, мне это наверняка нравится.

Мне кажется, что мне это нравится. Я показываю это ей. (Она похожа на меня. Ей нравятся вещи, которые нравятся мне.) Ей это нравится. Значит, мне это наверняка действительно нравится.

Мне это нравится. Я показываю это ей. Ей нравится. («А вон то, наоборот, ужасное», — говорит она.) Она похожа на меня. Ей нравятся вещи, которые нравятся мне. Значит, мне это наверняка действительно нравится.

Гендель

У меня в браке не все ладится, а все из-за того, что я не люблю Георга Фридриха Генделя настолько же сильно, как мой муж. Из-за этого между нами пролегает пропасть. Я завидую, например, одной знакомой паре, которые оба так любят Генделя, что иногда даже летают через весь Техас, чтобы послушать его оперу с тем или иным известным тенором. На сегодняшний день они обратили как минимум еще одну нашу знакомую в любительницы Генделя. Меня это удивило, потому что когда мы разговаривали с ней о музыке в последний раз, она любила Хэнка Уильямса. В этом году они втроем отправились в Вашингтон на поезде, чтобы послушать «Юлия Цезаря в Египте». Мне больше нравятся композиторы XIX века, особенно Дворжак. Хотя вообще я в отношении музыки не привереда и обычно, если я слышу какую-то музыку постоянно, она начинает мне нравиться. Но при том, что мой муж обычно ставит что-нибудь из вокальных произведений Генделя почти каждый вечер, если только у меня не находится возражения, я Генделя так и не полюбила. Но мне повезло: недавно я узнала, что недалеко отсюда, в Ленноксе, штат Массачусетс, есть терапевт, которая специализируется в Гендель-терапии, и теперь я хочу попробовать поработать с ней. (Мой муж не верит в психотерапию, и я точно знаю, что к Дворжак-терапевту он и близко бы не подошел, если бы такой нашелся.)

сила подсознания

Рея оставалась у нас с ночевкой, и речь зашла о днях рождения. Я спросила, когда у нее день рождения. Она сказала, что 13 апреля, но ей никогда не приходило открыток в ее день рождения, и подарков она никогда не получала, но это даже хорошо, потому что она не хочет, чтобы ей о нем напоминали. Я заметила, что уж кто никому не позволит забыть о своем дне рождения, так это наша общая подруга Элли.

Элли жила далеко, в другой стране, и оттуда, конечно, было труднее напоминать о своем дне рождения. Потом я подумала, смотри-ка, ведь сейчас октябрь: в этом месяце у Элли день рождения! Какого именно числа, я не помнила, так что я стала искать в записной книжке, где у меня это записано. Оказалось, что это был тот самый день, 23 октября. Я рассказала об этом Рее, и мы обе воскликнули, как это мы заговорили о днях рождения в день рождения Элли. Рея сказала, что я, наверное, помнила об этом подсознательно.

Я не сказала Рее, почему я вообще задумалась о днях рождения: я раскладывала салфетки к ужину и вспомнила историю, которую она мне перед этим рассказала. О том, как она однажды принимала у себя наших друзей, которым довольно трудно угодить, потому что у них очень высокие требования к еде и к вину и к тому, как накрыт стол. И о том, как Рея, которая в те времена обычно не очень-то беспокоилась о таких вещах, как сервировка стола, но могла и смутиться в присутствии некоторых людей, вроде наших друзей, обнаружила, что в доме нет салфеток, и бумажных полотенец тоже нет, и одноразовых носовых платочков тоже. Как всего через пару минут после начала ужина, гость вежливо попросил салфетку, и как Рея объяснила, в чем проблема, и как другой гость предложил использовать туалетную бумагу. И как, к смущению Реи, ужин продолжался с туалетной бумагой на столе. И мне стало так ее жаль, что я решила подарить ей к следующему дню рождения хорошие матерчатые салфетки, чтобы она больше никогда не оказалась в такой ситуации. Но не исключено, что я могла бы и вспомнить про историю Реи, если бы не знала, подсознательно, что сегодня день рождения Элли.

Позже, когда Рея пошла спать, пока я домывала посуду, вспомнила о нашем разговоре и с удовлетворением подумала: ну что же, хотя бы в этом году Элли не удалось напомнить мне о своем дне рождения, слишком она далеко. Но потом я подумала: погоди-ка, я ведь вспомнила-таки о ее дне рождения. И тогда я поняла, что поскольку Элли никому не позволяет забыть о своем дне рождения, и поскольку я хорошо об этом знаю, это не я подсознательно помнила о нем все это время, как решили мы с Реей, это Элли ухитрилась в конечном итоге напомнить мне о своем дне рождения, пусть и более многоступенчатым способом, чем обычно, и, со свойственной ей ловкостью, в то же самое время напомнить о нем и Рее.

ее география: Алабама

На секунду она подумала, что Алабама — это город в Джорджии.

Он называется Алабама, штат Джорджия.

похороны (из Флобера)

Вчера я был на похоронах супруги Пуше. Пока я наблюдал за несчастным Пуше, который стоял там, пошатываясь от горя, как травинка на ветру, кое-кто из гостей завел разговор о плодовых садах: они хвастались, сравнивая обхваты стволов у молодых деревец. Потом ко мне подошел мужчина с расспросами о Ближнем Востоке. Он пожелал узнать, имеются ли в Египте музеи. Он спросил: «В каком состоянии там публичные библиотеки?» Священник, стоявший перед могилой, говорил не на латыни, а на французском, потому что служба была протестантская. Господин, стоявший возле меня, высказался об этом с одобрением, добавив несколько пренебрежительных замечаний о католицизме. Тем временем бедный Пуше горестно стоял перед нами.

Ах! Мы, писатели, иной раз думаем, что слишком много сочиняем — но действительность всякий раз оказывается куда хуже!

искательницы мужей (сон)

Стайки женщин пытаются приземлиться на остров, чтобы найти себе мужей в племени, состоящем из очень красивых молодых мужчин. Они летают над морем, как облачка из ваты или семена диких растении, и, получив с берега отказ, сбиваются в парящий над водой хлопково-белый комок.

в галерее (сон)

Моя знакомая, художница, пытается повесить свою работу на выставке. Ее работа — это одна-единственная строка текста, приклеенная к стене, и висящая прямо перед ней прозрачная занавеска.

Она стоит на вершине стремянки и не может спуститься. Она пытается слезать спиной к ступенькам, а надо лицом. Люди кричат ей снизу, чтобы она обернулась, но она не знает, как это сделать.

Когда я вижу ее снова, она уже внизу. Она ходит от одного человека к другому и просит их помочь ей повесить ее работу. Но никто не хочет помогать. Они говорят: она такая тяжелая женщина.

низкое солнце (сон)

Я студентка. Я говорю студентке помладше, танцовщице, что солнце сейчас стоит совсем низко в небе. Должно быть, его свет наполняет сейчас пещеры у моря.

посадка

Как раз в эти дни, когда меня так одолевает страх смерти, со мной приключилась странная история в самолете.

Я летела в Чикаго на конференцию. Когда мы приближались к аэропорту, случилось ЧП. Я всю жизнь чего-то такого боялась. Каждый раз, когда сажусь в самолет, я пытаюсь мысленно свести счеты с миром и подвести какой-то итог своей жизни. Я всегда делаю это дважды за полет, при взлете и перед посадкой. Но со мной ни разу не приключалось ничего более серьезного, чем обычная турбулентность — хотя, конечно, когда начинается турбулентность, не знаешь, обычная это турбулентность или нет.

В этот раз что-то было не так с крыльями. Какие-то подкрылки, которые должны были замедлить самолет по мере приближения к посадочной полосе, не открылись, поэтому самолет должен был приземлиться на очень высокой скорости. Был риск, что при такой скорости может загореться шина, самолет опрокинется и разобьется, или шасси сломается, самолет перевернется и загорится.

Объявление, сделанное пилотом, привело меня в ужас. Ужас был совершенно физического характера, как будто в позвоночник вогнали ледяной болт. С этим объявлением все изменилось: мы все могли умереть в течение следующего часа. В поисках поддержки или утешения я обернулась к соседке по сиденью, но от нее помощи ждать не стоило: она сидела, закрыв глаза и отвернувшись к окну. Я посмотрела на других пассажиров, но все, казалось, сосредоточились на переваривании новости. Я тоже закрыла глаза и положила руки на сиденье.

Прошло немного времени, и стюард вернулся, чтобы сообщить, сколько времени нам предстоит кружить над аэропортом. Стюард был спокоен. Как я уже говорила, я не сводила глаз с его лица. Именно тогда я поняла одну вещь, которая пригодится мне в следующих полетах, если, конечно, доживу до других полетов: если я нервничаю, надо посмотреть на стюарда или стюардессу и по выражению его или ее лица определить, есть ли причины волноваться. У этого стюарда лицо было расслабленное и спокойное. Это далеко не самая рискованная ситуация, сказал он. Я посмотрела на противоположный ряд сидений и поймала взгляд пассажира лет шестидесяти, который тоже выглядел спокойным. Он сказал мне, что с 1981 года он пролетел больше 9 тысяч миль и навидался чрезвычайных ситуаций. Углубляться в подробности он не стал.

Но потом стюард меня напугал. Он был все так же спокоен, но я подумала: может быть, это спокойствие фаталиста, приученного к железной выдержке за долгие годы обучения и работы или просто смирившегося с неминуемым — потому что он начал объяснять людям, сидевшим в первом ряду, что они должны будут сделать, если в результате несчастного случая он будет выведен из строя. В моих глазах они выросли из простых пассажиров в его помощников или делегатов, и я заранее представляла его беспомощным, мертвым или обездвиженным. Теперь крушение было неминуемым, пусть даже только в моем воображении. Тогда я поняла, что любое необычное действие со стороны стюарда или стюардессы заставляет меня встревожиться.

Мы были на волосок от гибели. А значит, мы были вынуждены смириться с мыслью о скорой смерти и подумать о том, как расстаться с жизнью наиболее достойным образом. О чем стоит подумать в последние минуты жизни, пока ты еще находишься в этом мире? Не для того, чтобы утешиться, а чтобы примириться с реальностью, поставить точку и сказать себе: теперь я могу спокойно умереть. Прежде всего, я бы мысленно попрощалась с некоторыми близкими мне людьми. Потом я подумала бы о чем-то более масштабном, и самая подходящая прощальная мысль, какая пришла мне на ум, была такая: я такая маленькая, а вселенная такая огромная. Обязательно надо было представить себе всю эту огромную вселенную и галактики и вспомнить, какая я маленькая, и тогда я могла бы сказать себе: я могу спокойно умереть. Вещи постоянно умирали, вселенная была полна тайн, и в любом случае приближался новый ледниковый период, нашей цивилизации настал бы конец, так что я могла бы спокойно умереть и сейчас.

Думая эту огромную мысль, я снова закрыла глаза и стиснула руки, я сжимала их, пока ладони не вспотели, и очень крепко уперлась пятками в спинку следующего сидения. Если бы произошло крушение, все это бы мне не помогло. Но я должна была предпринять хоть что-нибудь, мне нужно было почувствовать, что хоть что-то да находится под моим контролем. Хотя я была ужасно напугана, все же отметила для себя: надо же, в явно неконтролируемой ситуации я все равно ищу что-то такое, что можно проконтролировать. Потом я сдалась и перестала что-либо предпринимать и отметила еще кое-что занятное: пока я пыталась что-либо предпринимать, я была в панике, а когда я сдалась и перестала пытаться на что-то повлиять, мне стало спокойнее, хотя земля кружилась так далеко внизу, а мы кружились так высоко вверху в сломанном самолете, который не мог нормально выйти на посадку.

Самолет кружил очень долго. То ли тогда же, то ли позднее, но я узнала, что в тот самый момент на земле велись приготовления к экстренной посадке. Расчистили самую длинную посадочную полосу, потому что самолет двигался на высокой скорости и ему потребовалось бы больше времени, чтобы затормозить и остановиться. Вдоль посадочной полосы выстроилось несколько пожарных машин. С посадкой на высокой скорости было связано несколько проблем. Шасси могло не выдержать удара и отломаться, и самолет приземлился бы на днище. Трение при посадке могло вызвать возгорание, или же из-за высокой скорости самолет мог взять слишком крутой угол и врезаться в землю носом. Если бы самолет приземлился на днище или если бы возникли проблемы с шасси, пилот потерял бы контроль над управлением и самолет мог бы перевернуться и разбиться.

Наконец посадочная полоса была готова, пожарные машины заняли свои места, и пилот начал посадку. Мы, пассажиры, не замечали ничего необычного, но перед самой посадкой занервничали: если раньше возможное крушение маячило где-то в недалеком будущем, то теперь настал решающий момент.

Обычно при посадке самолет движется под довольно крутым углом, примерно в 30 градусов, и при соприкосновении с землей вас может немножко встряхнуть или помотать из стороны в сторону. На высокой скорости это небезопасно, поэтому пилот снижался по спирали, делая один широкий круг за другим, и направился к посадочной полосе только тогда, когда мы находились у самой земли, под минимальным углом. Чтобы хватило времени затормозить, он приземлился в самом начале посадочной полосы, так аккуратно опустив шасси на асфальт, что мы почти не почувствовали соприкосновения с землей: это была самая мягкая посадка на моей памяти. Затем он очень плавно понижал скорость, пока, наконец, мы не покатились по полосе на обычной скорости. Он осуществил очень красивую посадку, и мы были в безопасности.

Пассажиры, конечно, радостно загудели и зааплодировали, одновременно выглядывая в окошки и удивляясь, что пожарные машины так и не пригодились. Когда радостные крики стихли, из кабины пилота послышались голоса и смех. Мужчина из соседнего ряда рассказал мне о других почти-что-несчастных случаях, в которых ему довелось побывать, например, когда на борту самолета начался пожар. Стюард, который тоже стал гораздо более разговорчивым, рассказал нам, что пилоты много раз отрабатывают такую посадку во время обучения. Может быть, нам стало бы легче, если бы мы узнали об этом перед посадкой, хотя, может быть, и не стало бы.

В тот вечер за ужином, в популярном аккуратном ресторанчике на первом этаже отеля, я думала о посадке. Я разглядывала очень маленькую яичницу, из перепелиного яйца, лежавшую на моей тарелке, и мне пришло в голову, что если бы все закончилось иначе, это яйцо точно так же лежало бы на тарелке, но уже перед кем-то другим, а не передо мной. Его бы подцепила уже другая вилка, или даже та же самая вилка, но в чужой руке. А моя рука была бы где-то далеко, может быть, в чикагском морге.

А пока еда стыла, я записывала все, что успела запомнить о посадке. Официант, глядя на меня, заметил что-то вроде «вы ручкой орудуете быстрее, чем вилкой», а затем добавил, подумав: «как оно и должно быть». После этого он стал нравиться мне больше. До этого он не очень мне нравился из-за сальных локонов и излишне фамильярных шуточек.

В это же время было слышно, как клерк на ресепшн спрашивал у осторожного стройного англичанина с седой бородой, как его зовут, и тот отвечал: «Моррис. Эм, о, эр, эр, и, эс».

язык телефонной компании

«Проблема, о которой вы сообщили, теперь функционирует нормально».

извозчик и червь (из Флобера)

Наш бывший слуга, трагическая фигура, теперь трудится извозчиком — вы, наверное, помните, как он женился на дочери грузчика, получившего престижную награду, как раз когда его жену приговорили к тюремному заключению за кражу, которую на самом деле совершил этот самый грузчик. Как бы то ни было, у этого несчастного Толе, нашего бывшего слуги, в животе обитает — по крайней мере, так считает сам Толе — ленточный червь. Он говорит об этом черве как о живом человеке, который общается с ним и делится своими нуждами, и когда Толе беседует с вами, под словом «он» всегда подразумевается проживающее в его нутре существо. Иногда на Толе нападает какая-нибудь внезапная блажь, которую он приписывает червю: «Он этого хочет», — говорит Толе — и тут же повинуется. Недавно «он» пожелал свежих белых булочек; в другой раз «он» потребовал белого вина, но на другой день «он» пришел в бешенство, потому что ему не подали красного.

Бедолага, по его собственному мнению, опустился до того, что сравнялся силами с червем; они ведут на равных яростную битву за господство. Недавно он сказал моей снохе: «Эта тварь точит на меня зуб. Это, видите ли, борются две воли — он заставляет меня делать то, что ему угодно. Но я еще отомщу. Выживет только один из нас». В итоге выжил человек, но, увы, ненадолго, так как с целью убить червя и избавиться от него Толе недавно выпил бутылку купороса и теперь умирает. Не знаю, сумеете ли вы оценить всю глубину этой истории.

Что за странная вещь — человеческий разум!

письмо менеджеру по маркетингу

Уважаемый менеджер по маркетингу

Гарвардского книжного магазина,

недавно я обратилась в ваш магазин по телефону в связи с проблемой, описанной ниже, и мне порекомендовали связаться по этому вопросу с вами. Предмет моего беспокойства — досадная биографическая ошибка, появившаяся в вашей почтовой рассылке за январь 2002 года.

Я была крайне удивлена, заметив, что моя новая книга упоминалась в колонке под названием «Сегодня в фокусе: клиенты Маклина». Мне прекрасно известно, что Маклинский госпиталь может похвастаться множеством достойных пациентов и является одним из наиболее престижных учреждений подобного толка в нашей стране, но я в его стенах побывала лишь однажды, и то в качестве посетителя. Я заглянула туда, чтобы повидаться со школьным приятелем, и провела с ним не меньше часа, впрочем, чувствовала я себя при этом весьма неловко, так как разговор у нас, мягко говоря, не клеился.

Если уж говорить совсем напрямик — на случай, если это могло послужить причиной настоящего недоразумения — один из членов моей семьи и правда был однажды помещен в Маклин. Мой прадедушка, носивший ту же фамилию, что и я, некоторое время находился в Маклине на лечении. Но это было в начале прошлого века и нельзя сказать, чтобы его состояние было действительно тяжелым, во всяком случае, если судить по рассказам моего отца, а также по письмам и документам из нашего семейного архива. Судя по всему, он был просто беспокойной и неусидчивой натурой, часто испытывал апатию на рабочем месте и периодически ввязывался в рискованные мероприятия, испытывал неудовлетворение в семейной жизни и был явно подавлен требовательной и суровой женой. Хотя он и вправду сбежал однажды из учреждения и был возвращен в него силой, спустя несколько месяцев его признали полностью восстановившимся и отпустили домой. Остаток жизни он провел в мирном, хотя и уединенном существовании вдали от семьи, на ферме в Массачусетсе с одним-единственным слугой.

Я информирую вас об этом на случай, если эти сведения могут пригодиться в решении моей проблемы, хотя, как мне кажется, вы вряд ли могли бы перепутать меня с моим прадедом. Но у меня нет других предположений насчет того, что могло бы послужить причиной ошибки, если только ваши читатели не сделали такой вывод из содержания моей книги, ее названия или фотографии на обложки (признаю, что у меня там и правда довольно странный взгляд).

Это очень лестно, что вы обратили внимание на мою книгу, но не соответствующее действительности описание меня смущает. Не могли бы вы быть столь любезны и пролить свет на этот вопрос?

Искренне ваша.

Книга третья

последняя из могикан

Мы сидим с нашей матерью в доме для престарелых.

Конечно, я скучаю по вам, детки. Но мне не кажется, что я очутилась в незнакомом месте, где никого не знаешь.

Она улыбается, пытаясь приободрить нас. Здесь полно народу из старого доброго Вилли.

Она добавляет: конечно, многие их них не могут говорить. Делает паузу и продолжает: и многие не видят.

Она смотрит на нас сквозь очки с толстыми стекла ми. Мы знаем, что она ничего уже не может разли чить, только свет и тени.

Как они выражаются, я последняя из могикан.

задание для второклассников

Раскрась этих рыбок.

Вырежи их.

Проделай отверстие в спинке каждой рыбки.

Пропусти ленту через каждое отверстие.

Свяжи рыбок вместе.

Прочитай, что написано на рыбках:

Иисус — наш друг.

Иисус собирает друзей.

Я друг Иисуса.

главная

«Ты хочешь быть здесь самой главной, — сказал он. — Но ты не самая главная».

Он открыл мне глаза на неприятную правду. Похоже, мне еще многому предстоит научиться.

неловкое положение

Молодой писатель нанял более опытную писательницу, чтобы она редактировала его тексты. Но он отказывается ей платить. По сути, он держит ее в плену у себя в доме. Хотя его мать, хрупкая пожилая женщина, просит, отворачивая лицо (как будто не желая глядеть на него), заплатить писательнице то, что ей причитается, он этого не делает. Вместо этого он протягивает к ней руку со сжатым кулаком, она подставляет ладонь, будто собираясь принять что-то из его руки. Но он разжимает кулак, и его ладонь оказывается пуста. Она знает, что это делается в отместку, потому что когда-то они были вовлечены в нечто такое, что можно было бы назвать романтическими отношениями, и она была недостаточно добра к нему. Иногда она была груба и унижала его, и на людях, и наедине. Она снова и снова пытается решить, была ли она тогда так же жестока к нему, как он теперь к ней. Ситуация осложняется тем, что здесь же находится еще один человек, зависящий от ее поддержки, и это ее бывший муж. В отличие от нее и от ее сварливого бывшего любовника, он жизнерадостен и уверен в себе, так как не знает (пока она ему наконец не рассказывает), что ей не платят. Но даже и после ее рассказа он, с минуту поразмыслив над услышанным, продолжает улыбаться и лучиться уверенностью, отчасти, наверное, оттого, что он ей не верит, а отчасти оттого, что он весь в мыслях о собственном только что начатом писательском проекте. Он предлагает ей стать соавтором. Она заинтересована и готова присоединиться, пока не выясняется, что речь идет о совместной работе с еще одной писательницей. Ей не нравится ни стиль, ни главный герой, ни то, что кажется ей дурным влиянием этой третьей участницы, и она не хочет, чтобы ее упоминали через запятую с той, другой. Но прежде чем она заявит ему об этом или, так будет лучше, умолчит и вежливо откажется от сотрудничества под каким-нибудь предлогом, ей на ум приходит еще один вопрос. А где же, спустя столько времени — может быть, недель или месяцев — ее нынешний муж, который всегда так поддерживал ее, и почему он не приходит, чтобы помочь ей выпутаться из этого крайне неловкого положения?

замечание, сделанное во время уборки

Подо всей этой грязью пол на самом деле очень чистый.

казнь (из Флобера)

Вот еще одна история о сострадании. В деревне неподалеку молодой человек убил банкира и его жену, изнасиловал служанку и выпил все вино в погребе. Его судили, нашли виновным, приговорили к смерти и казнили. Смерть этого парня так заинтересовала местных, что на казнь съехался народ со всей области — больше десяти тысяч человек. Людей было столько, что в булочных не хватало хлеба. И так как гостиницы были забиты битком, им приходилось ночевать под открытым небом: чтобы поглядеть, как человеку отрежут голову на гильотине, люди соглашались спать в снегу.

А мы качаем головами над Римом с их гладиаторами. О, лицемеры!

записка от разносчика газет

Она пытается обратить внимание мужа на кошку с собакой, лениво растянувшихся бок о бок на полу. Муж отвечает раздраженно, потому что пытается сосредоточиться на том, чем он сейчас занят.

Поскольку муж с ней разговаривать не хочет, она начинает разговаривать с кошкой и собакой. Он снова велит ей замолчать — она мешает ему сосредоточиться.

А занят он тем, что пишет записку разносчику газет. Он пишет записку в ответ на другую записку, которую оставил разносчик газет.

Разносчик газет написал, что, когда рано утром он шел в темноте через их двор, он «встретил несколько животных» — «вроде скунсов». Разносчик писал, что с сегодняшнего дня он предпочел бы оставлять газеты, не заходя во двор, «возле задней калитки».

В ответ ее муж пишет разносчику газет. Нет, они бы хотели, чтобы газету как всегда доставляли на заднее крыльцо, а если это невозможно, они откажутся от подписки.

Вообще-то разносчик использовал такой грамматический оборот, что вышло, будто животные не только ходили по двору, но и газету доставляли тоже они.

на вокзале (сон)

На вокзале очень людно. Люди ходят туда-сюда, во всех направлениях сразу. Тибетский монах с бритой головой, одетый в тогу винного цвета, стоит посреди толпы с обеспокоенным видом. Я наблюдаю за ним, не двигаясь с места. У меня достаточно времени до отбытия, потому что я только что пропустила свой поезд. Монах замечает, что я смотрю на него. Он подходит ко мне и спрашивает, где здесь третий путь. Я знаю, куда идти. Я показываю ему дорогу.

луна (сон)

Я встаю ночью с постели. Комната большая и темная, если не считать белой собаки на полу. Я выхожу из комнаты. Коридор широкий и длинный, освещенный каким-то ее подводным сумеречным светом. Я подхожу к двери в уборную и вижу, что она вся залита ярким сиянием. Высоко наверху висит полная луна. Ее луч проник в окно и падает прямо на унитаз, будто путеводный знак от доброго Бога.

Затем я снова оказываюсь в постели. Уже некоторое время я лежу без сна. В комнате стало светлее. Наверное, луна движется в сторону моего окна, думаю я. Но нет, это занимается рассвет.

шаги (сон)

Я вижу себя со спины, шагающей. Вокруг моих шагающих ног — круги света и тени. Я знаю, что с каждым следующим шагом у меня получается двигаться быстрее и дальше, чем прежде, и, конечно, мне хочется сорваться с места и побежать. Но мне говорят, что я должна останавливаться, давая ноге отдохнуть на каждом шагу, если я хочу набрать полную силу и добраться до места назначения.

быстренько пролистываю старые номера TLS

Не хочу читать о жизни Джерри Льюиса.

Хочу почитать о млекопитающих хищниках.

Не хочу читать о портрете одного кастрата.

Не хочу читать стихотворение, которое начинается словами «и вот я стою / у кромки воды средь электролитов…»

Хочу почитать об истории инкских кипу.

Не хочу читать о:

истории китайских панд

вокабуляре героинь Шекспира

Хочу почитать о:

мокрицах

шмелях

Не хочу читать о Рональде Рейгане.

Не хочу читать стихотворение, которое начинается словами: «что толку сидеть в автобусе / и дымить?»

Не хочу читать историю создания мюзикла South Pacific:

(«Это исследование станет ценным вкладом в до сих пор недостаточно изученную область истории бродвейских мюзиклов!»)

Неинтересно:

«Оксфордский справочник по канадской военной истории».

Неинтересно (во всяком случае, не сегодня):

Гитлер

Лондонские театральные постановки

Интересно:

Психология лжи

Энн Карсон о смерти брата

Поэмы Катулла

Переводы с сербского

Неинтересно:

История создания Статуи Свободы

Интересно:

Пиво

Восточная Пруссия после Второй мировой войны

Филосемитизм

Неинтересно:

Архиепископ Кентерберийский

Неинтересно:

стихотворение, начинающееся словами: «свет блистает на траве / над горой плоти…»

Неинтересно:

Англо-португальский альянс

Геральдические леопарды

Интересно:

Лекции Борхеса

«Упражнения в стиле» Раймона Кено

Суперобложки в истории библиографии

(«Впервые в истории библиографии суперобложкам уделено должное внимание…»)

Неинтересно:

Дружба Эльгара и Шенкера

Труды Александра Поупа

Авторучка Т. С. Элиота

Неинтересно:

Ревизионная комиссия

Интересно:

Социальная ценность альтруизма

Строительство Понт-Неф

История дагерротипов

Неинтересно:

культурная история британской переписи населения

(«Отрадно узнать, как показывает эта разнообразно подробная книга, что — mutatis mutandis — подобные противоречия окружали Перепись населения с самого ее учреждения…»)

Неинтересно:

Культурная история аккордеона в США

(«Сожми-ка!»)

Интересно:

Саутпортский музей газонокосилок

Неинтересно:

История британской телевизионной критики

Мода на вручении Награды американской киноакадемии

(«Как менялись наряды на Оскаре с учреждения церемонии в 1928»)

Неинтересно:

Anacaona: удивительные приключения первой кубинской девичьей поп-группы

Интересно (почти всегда):

еженедельная колонка Джеймса Кэмпбелла со свежими новостями с кухни издательства «Таймс»

Неинтересно (ну или ладно, интересно):

История дипломатии

Автобиография Лоры Буш

заметки во время длинного телефонного разговора с матерью

мужчины

В этом мире есть ведь еще и мужчины. Иногда мы забываем об этом и думаем, что есть только женщины— бесконечные горы и долины податливых женщин. Мы чуть-чуть шутим, утешаем друг друга, и наши жизни проходят быстро. Но время от времени среди нас вдруг встает, как дуб, мужчина и бросает на нас дикие взгляды, и тогда мы отходим великим потоком прятаться в пещерах и канавах, пока он не уйдет.

негативные эмоции

Один учитель, вдохновившись прочитанной книгой, рассылает остальным учителям — с самыми лучшими намерениями — письмо о негативных эмоциях. Письмо состоит из одной-единственной цитаты — совета, который дал своим ученикам один буддийский монах из Вьетнама.

Эмоция, говорит этот монах, она как буря: пошумит и уйдет. Вовремя заметив ее (как мы замечаем приближающуюся бурю), надо занять безопасное положение. Надо сесть. Надо сосредоточиться на своем животе, а особенно на месте прямо под пупком, и следить за своим дыханием. Если вовремя распознать эмоцию, с ней будет легче справиться.

Другие учителя остались озадачены. Они не поняли, с чего это вдруг их коллега разослал им письмо о негативных эмоциях. Они обиделись на это письмо, и на коллегу обиделись. Им показалось, что он намекает, будто им следует поучиться справляться со своими негативными эмоциями. Некоторые вообще-то всерьез разозлились.

Учителя не распознали свой гнев как приближающийся шторм. Они не сосредоточились на своих животах. Они не сосредоточились на области прямо под пупком. Вместо этого они тут же написали в ответ, что они не поняли, зачем он отправил им это письмо, и поэтому оно наполнило их негативными эмоциями. Они написали, что им потребуется много усилий для того, чтобы справиться с негативными эмоциями, вызванными его письмом. Но вообще-то, продолжали они, они не собираются ни с чем справляться. Их негативные эмоции им не мешают. Вообще-то им даже нравятся негативные эмоции, особенно вызванные его письмом.

я чувствую себя сносно (но можно было бы и получше)

Я устала.

Нашу очередь задерживает покупатель, слишком долго выбирающий мороженое.

У меня болит большой палец.

Зритель кашляет во время концерта.

Вода в душевой недостаточно теплая.

На работе предстоит загруженный день.

Нас посадили слишком близко к кухне.

На почте большая очередь.

Я замерзла в машине.

Намочила рукав свитера, когда мыла руки.

У душа слишком слабый напор.

Я проголодалась.

Они опять ссорятся.

Суп довольно пресный.

Апельсин оказался не очень сочным.

Кто-то сел рядом со мной в поезде.

Он заставляет меня ждать.

Они ушли и оставили меня в одиночестве у на крытого стола.

Она говорит, что я неправильно дышу.

Мне надо в туалет, но там занято.

Я немного напряжена.

Колющее ощущение в шее.

У кошки глисты.

Человек, сидящий позади меня в поезде, ест что-то очень пахучее.

В комнате слишком жарко, чтобы играть на пианино.

Он звонит мне, когда я работаю.

Случайно купила кефир вместо молока.

Вилка слишком короткая.

Я так устала, что не могу сконцентрироваться на сегодняшнем занятии.

На яблоке есть темные пятнышки.

Я заказала сухой маффин из кукурузной муки, а он оказался не сухой.

Он так громко чавкает, что мне приходится включить радио.

Соус плохо перемешивается.

На большом пальце опять появилась бородавка.

С утра нельзя ничего пить или есть, потому что я иду сдавать анализы.

Она припарковала свой «Мерседес» поперек моей подъездной дорожки.

Я заказала овсяный маффин с отрубями и изюмом, чуть подсушенный в тостере, но он не был чуть подсушен в тостере.

Чайник закипает слишком долго.

Шов на носке мешает.

В компасе слишком холодно, чтобы играть на пианино.

Он неправильно произносит иностранные слова.

Добавила в чай слишком много молока.

Слишком долго вожусь на кухне.

Кошка заслюнявила мои новые носки.

Мне достался стул без спинки.

Блендер подтекает.

Не могу решить, дочитывать книгу или бросить.

Не заметила, как поезд проехал мимо реки, потому что за окном уже стемнело.

Клубника кислая.

Мельничка для специй не очень хорошо мелет.

Кошка написала на мой телефон.

Пластырь мокрый.

В магазине закончился кофе без кофеина со вкусом лесного ореха.

Простыни все перекрутились в сушилке.

Морковный пирог как будто не очень свежий.

Когда я подогрела ломтик кекса с изюмом в тостере, изюминки стали слишком горячие.

Пересохло в носу.

Хочется спать, но нельзя прилечь.

В приемной у врача играют записи ансамбля народной песни.

Этот сэндвич не очень меня воодушевляет.

Сменился ведущий прогноза погоды на радио.

Листья опали, и теперь нам видно новую веранду в соседнем доме.

Кажется, мне разонравилось это покрывало.

В ресторане играют по кругу одну и ту же софт-роковую мелодию.

Оконные рамы стали слишком холодными.

На сырной тарелке есть сорт Сент-Андре, но мне его нельзя.

Будильник тикает слишком громко.

суждение

До каких крошечных размеров можно сжать слово «суждение»: оно должно поместиться в головке божьей коровки, когда она на моих глазах принимает решение!

стулья (из Флобера)

Луис был в мантской церкви — рассматривал стулья. Он изучал их очень пристально. Он хочет узнать о человеке как можно больше, изучая его стул, говорит он. Начал он со стула, принадлежавшего женщине, которую он зовет мадам Фрикотт — может быть, ее имя написано на спинке. Она, по его словам, была, должно быть, очень грузная — в сиденье образовалось углубление, и скамеечка для коленопреклонения кое-где продавлена. Муж ее, должно быть, богатый человек — ее скамеечка обита красным бархатом на медных гвоздиках. Или, думает он, может быть, она вдова богатого человека, потому что стула месье Фрикотта в церкви не видно — если только он не атеист. Похоже, — если мадам Фрикотт действительно вдова, — что она ищет нового мужа, потому что спинка ее стула сильно запачкана краской для волос.

творение моего друга (сон)

Ночь, мы на пустынной площадке. Сбоку от нас выстроились в профиль четыре гигантские египетские богини, подсвеченные сзади. Черные человеческие фигуры прошмыгивают на площадку и скользят мимо силуэтов. К темному небу пришпилена луна. На высоком шесте сидит веселый краснощекий человек, он поет и играет на волынке. Время от времени он слезает с шеста. Его сотворил мой друг, и теперь мой друг спрашивает: «Что, по-твоему, он должен спеть на этот раз?»

пианино (сон)

Мы собираемся купить новое пианино. Старое треснуло поперек деки, это уж не говоря о других проблемах. Мы бы хотели сдать его в музыкальный магазин и перепродать, но в магазине говорят, что оно слишком повреждено, и продать его не получится. Они говорят, что придется столкнуть его с обрыва. Вот как это делается: два дальнобойщика отвезут его в отдаленное место. Один из них пойдет в противоположную сторону, отвернувшись, а другой столкнет пианино с обрыва.

праздник (сон)

Мой друг и я собираемся на какое-то большое торжественное мероприятие. Я сажусь за руль машины, с владельцем которой я незнакома, но, кажется, где-то видела или что-то слышала о нем. Мой друг едет впереди нас в другой машине, белой. Мы едем — такое ощущение, что часами — по пустынным улицам, направляясь к холму на краю города. Мы все время сбиваемся с пути, нам приходится останавливаться, чтобы спросить дорогу, потому что карта, которую нам дали, неточная и довольно непонятная.

Наконец мы взобрались по крутому откосу и выехали на петляющую дорожку, освещенную висящими на деревьях фонарями и ведущую к высокой, залитой светом ветряной мельнице. Мы вылезаем из машин и идем по гравию мимо шумных фонтанов. Мы заходим внутрь мельницы. Там маленькая женщина в черно-белом платье ведет нас вниз по беленым ступенькам, по каменным коридорам, огибает несколько углов и, наконец, спускается еще по одной, более широкой лестнице.

Там, внизу, расположена очень просторная круглая комната, потолочные балки почти не видны в темноте. Почти всю комнату, оттесняя гостей к стенам, занимает гигантская карусель, неподвижная и освещенная мощными прожекторами: четверки белых лошадей, запряженных в покачивающиеся кареты, корабль, встающий из застывших зеленых волн, с двумя носовыми фигурами. Вокруг карусели гости жмутся поближе к стенам, с робкими улыбками потягивая шампанское.

Мы удивляемся, что никто до сих пор не поднялся выше. Тут, хотя карусель по-прежнему не двигается с места, начинает оглушительно блеять и булькать паровой органчик, публика вздрагивает. Женщина с маленькой сумочкой в руках подходит к одной из лошадей и заглядывает ей во вздувшийся глаз. Понемногу гости начинают взбираться на карусель, но на их лицах написано не радостное предвкушение, а страх.

коровы

Когда они выходят по утрам из-за дальней стены амбара — это напоминает начало следующего действия спектакля или совершенно новую пьесу.

Они неторопливо вплывают в ваше поле зрения из-за дальней стены амбара, двигаясь ритмично и грациозно, иногда это похоже на зачин парада.

Иногда вторая и третья возглавляют процессию после того, как первая остановилась и стоит, вперив в вас взгляд.

Они выходят из-за амбара, как будто что-то вот-вот случится, и ничего не происходит.

Или мы просто отдергиваем с утра занавеску, и они уже там, в лучах только что вставшего солнца.

Они глубокого, чернильного черного цвета. Это чернота, которая полностью поглощает свет.

Их тела полностью черны, но на лицах есть белые пятна. У двух из них это обширные белые зоны, вроде масок. У третьей — только маленькое пятнышко на лбу размером с серебряный доллар.

Они неподвижны, пока снова не тронутся с места, одна нога и затем другая — передняя, задняя, передняя, задняя, — и не остановятся где-нибудь еще, такие же неподвижные.

Они часто вот так стоят не шелохнувшись. Но когда я снова смотрю в окно, они точно так же стоят не шелохнувшись, но уже в другом месте.

Когда они стоят, столпившись в дальнем конце поля возле лесочка, они смешиваются в аморфную темную массу с двенадцатью ногами.

Они часто теснятся все вместе на одном маленьком пятачке посреди огромного поля. Но иногда они лежат поодиночке, далеко друг от друга, равномерно расположившись на траве.

Сегодня две из них наполовину выплыли из-за амбара и остановились. Прошло десять минут. Теперь они видны целиком и стоят все так же неподвижно. Еще десять минут. Теперь появилась и третья, они стоят, выстроившись в ряд, и не двигаются с места.

Третья выходит из-за амбара, когда две другие уже нашли себе места в поле, довольно далеко друг от друга. Она может присоединиться либо к первой, либо ко второй. Она решает пойти к той, что стоит дальше. Может быть ей больше нравится компания этой коровы, а может быть, ей больше нравится это место, а может быть, все немного сложнее — это место кажется более привлекательным, потому что его заняла именно эта корова?

Когда они смотрят через дорогу, их внимание полностью сосредоточено на одной цели: они стоят неподвижно и смотрят на нас.

Из-за одной своей медлительности они кажутся философами.

Чаще всего я вижу их из кухонного окна, через живую изгородь. С обоих краев видимость ограничивает густая древесная листва. Я вообще удивляюсь, что мне так часто удается их разглядеть, ведь участок изгороди, который мне отсюда виден, не больше трех футов длиной. Или, что еще страннее, если я вытяну вперед руку, то смогу закрыть кусочек поля, на котором они мне видны, всего лишь половинкой пальца. И тем не менее, в моем поле зрения помещается участок поля на сотни квадратных футов.

Ноги одной из них движутся, но так как она стоит строго лицом к нам, кажется, что она стоит на месте. Но она постепенно становится больше, а значит, наверное, она идет сюда.

Одна из них стоит впереди, а другие две далеко позади, между нею и лесом. В моем поле зрения они вдвоем занимают ровно столько же места, сколько та, что стоит впереди.

Так как их три, одна из них может наблюдать за тем, что две другие делают вместе.

Или же, так как их три, две могут тревожиться о третьей, например, о той, что сейчас лежит. Они тревожатся о ней, хотя она часто лежит, хотя они все часто лежат. Теперь обе встревоженные стоят под углом к третьей, направив на нее свои морды, пока она не встает.

Они все почти одного размера, и все равно среди них есть самая большая, средняя и самая маленькая.

Одной из них кажется, что есть смысл пройтись бодрым шагом к дальнему концу поля, а другой кажется, что нет, и она остается на месте.

Сначала она остается на месте, потом бодрым шагом движется в другую сторону, потом передумывает и идет следом за первой.

Она идет следом, но останавливается на полпути. Может быть, она забыла, зачем шла, или ей стало неинтересно? Она и первая стоят параллельно одна другой. Она смотрит вперед.

Они часто стоят вот так на месте и медленно озираются по сторонам, как будто никогда прежде здесь не бывали.

Но сейчас, поддавшись внезапному порыву, она преодолевает трусцой несколько футов.

Я вижу всего одну корову, возле забора. Когда я подхожу к забору, мне становится виден кусочек другой коровы: ухо, высунувшееся в дверь амбара. Я знаю, что скоро покажется вся морда и уставится на меня.

Они не разочаровываются в нас, или забывают о том, что разочаровались. Если нам вдруг нечего предложить им, они теряют интерес и разворачиваются, но уже назавтра они забудут о своем разочаровании. Мы знаем об этом, потому что они поднимают на нас глаза, когда мы появляемся, и не отворачиваются.

Иногда они приближаются к нам группкой, время от времени меняясь местами, как на эстафете.

Одна набирается смелости от другой, той, что идет впереди, и тоже немножко продвигается вперед, слегка ее обгоняя. Теперь та, что осталась позади, набирается смелости от той, что впереди, и продвигается вперед, пока не займет место вожака. Вот так, набираясь смелости друг от друга, они приближаются группкой к странным созданиям впереди.

Действуя как одно целое, они напоминают мне стайку голубей, которых я иногда вижу на железнодорожной станции: они кружат и петляют в небе, принимая мгновенные коллективные решения, куда двигаться дальше.

Когда мы приближаемся, они становятся любопытными и подходят к нам. Они хотят рассмотреть нас и обнюхать. Прежде чем обнюхивать, они шумно фыркают, чтобы прочистить нос.

Они любят облизывать — ладонь, рукав, голову или плечи, или спину другой коровы. И они любят, когда их облизывают: когда ее облизывают, она стоит очень тихо, слегка опустив голову, и в ее взгляде чувствуется глубокая сосредоточенность.

Одна может позавидовать тому, что облизывают не ее: она тычется головой в вытянутую шею той, что облизывает, и продолжает бодаться, пока та не остановится.

Две из них стоят совсем рядом: теперь они одновременно двигаются с места, перемещаясь в пространстве одна относительно другой, занимают другие позиции и снова застывают, будто руководимые хореографом.

Теперь они стоят так: по голове с обоих концов и два тесных скопления ног посередине.

Постояв бок о бок с другими, одна направляется к дальнему концу поля сама по себе: сейчас в ней чувствуется индивидуальность.

Если посмотреть сбоку, то лежа — голова кверху, ноги сложены впереди — она образует вытянутый, остроугольный треугольник.

А голова похожа на равнобедренный треугольник, тупой угол там, где ее нос.

Поддавшись в уединении игривости, на пути через поле она вдруг взбрыкивает, а потом гарцует.

Две затеяли веселую игру с боданием, но мимо проезжает машина, и они останавливаются посмотреть.

Она взбрыкивает, покачивается вперед-назад, при этом прочно держась на ногах. Другую это раззадоривает, и они начинают бодаться. Закончив бодаться, одна из них опускает голову к земле, а другая стоит на месте и смотрит перед собой, как будто удивляясь, что это она только что наделала.

Игры: бодаться; громоздиться одна на другую (спереди или сзади); семенить трусцой по своим делам; семенить трусцой вместе; брыкаться и гарцевать в одиночестве; лежать грудью и головой на земле, пока остальные не заметят и не поспешат к тебе; кружить одна вокруг другой; притворяться, что вот-вот боднешь, и не бодать.

Она мычит, обернувшись к лесистым холмикам позади нее, и эхо возвращается к ней. Она мычит еще раз, тоненьким фальцетом. Такой незначительный звук от такого большого, темного зверя.

Сегодня они выстроились строго в колонну, голова к хвосту, голова к хвосту, будто прицепленные друг к другу — как вагоны поезда, первая глядит вперед, как фара на локомотиве.

Очертания черной коровы, если смотреть строго спереди: мягкий черный овал, чуть крупнее сверху и сужающийся книзу, как слеза.

Стоя хвост к хвосту, они смотрят, точно выстроившись по компасу, в три (из четырех) стороны света.

Иногда одна из них становится в позу, в которой они испражняются, приподнятый у основания хвост своей изогнутой формой напоминает рукоять насоса.

Сегодня утром они, кажется, ожидают чего-то, но на самом деле это впечатление складывается из двух составляющих: странного желтого света, какой бывает перед бурей, и напряженного выражения на их мордах — они прислушиваются к громкому стуку дятла.

Равномерно разбредшиеся по тусклой изжелта-зеленой ноябрьской траве, первая, вторая и третья, они выглядят такими неподвижными, а их ноги — такими тоненькими по сравнению с телами, что, когда они стоят к нам боком, кажется, будто их ноги — это зубья: они будто насажены на вилки, торчащие из земли.

Как она гибка и как точна: она может дотянуться одним из задних копыт в точности до определенного места в ухе, которое надо почесать.

Они кажутся не столь благородными, как лошадь или, например, олень, вспугнутый в лесу, только из-за опущенной головы. Точнее, головы и шеи. Когда она стоит на месте, голова у нее находится на одной линии со спиной, или даже чуть ниже, как будто она прячет морду из-за разочарования, смущения или стыда. Во всяком случае, что-то в ее фигуре наводит на мысль об униженности и тупой покорности. Но все эти предположения далеки от истины.

Он говорит: на самом деле они вообще ничего не делают.

И добавляет: не то что бы у них было чем заняться, на самом деле.

Их грациозность: когда они ходят, то со стороны выглядят более грациозными, чем если смотреть спереди. Если смотреть спереди, они только покачиваются влево-вправо.

Когда они ходят, их передние ноги кажутся более грациозными, чем задние, которые кажутся менее гибкими.

Передние ноги кажутся более грациозными, потому что описывают в воздухе дугу, а задние — ломаную линию вроде молнии.

Но может быть и так, что задние ноги хотя и менее грациозны, но более изящны, чем передние.

Это потому, что суставы на них устроены сложней: на передней ноге оба нижних сустава смотрят в одну сторону, поэтому она и изгибается дугой, а вот задняя нога изгибается сразу в двух противоположных направлениях, отчего образуется сразу два угла: один, плавный, смотрит вперед и другой, острый — назад.

Из-за того, что теперь зима, они не щиплют траву, а только стоят на месте и смотрят или иногда ходят туда-сюда.

Очень холодное зимнее утро, около нуля по Фаренгейту, но солнечно. Две из них очень долго стоят неподвижно, голова к хвосту, примерно по оси восток-запад. Наверное, они подставляют бока солнцу, чтобы согреться.

Когда они наконец двигаются с места, это из-за того, что они согрелись, или у них затекли мышцы, или им просто стало скучно?

Иногда они превращаются в ком черноты, черный сгусток-клубок на белом снегу: с каждого конца по голове и куча ног внизу.

Или, если смотреть со стороны, когда они все глядят в одном направлении, они превращаются в массивную трехголовую корову: две головы задраны вверх, третья опущена.

Иногда все, что мы видим в снегу, — это бугорки их ушей и носов, бугорки костлявых бедер или выступающая косточка на макушке, плечи.

На них ложится снег — так же, как на деревья и на поле. Иногда они так же неподвижны, как деревья и поле. На их спинах и головах образуются маленькие сугробы.

В последнее время были очень сильные снегопады, снег идет и теперь. Когда мы подходим к ним, стоящим у забора, мы видим на их спинах толстый слой снега. Снег лежит и на их мордах: на каждом волоске вокруг рта лежит тонкая белая полоска. Снег на их мордах такой белый, что белые пятна на их мордах, когда-то казавшиеся такими белыми на черном фоне, выглядят желтыми.

На белом снегу, постепенно приближающиеся издали, каждая сама по себе, они похожи на широкие черные мазки, оставленные кистью.

Зимний день: сначала мальчик играет в снегу на том же поле, где пасутся коровы. Потом, за полем, три мальчика бросаются снежками в четвертого, который едет мимо них на велосипеде.

Тем временем три коровы выстроились в ряд, как бумажная гирлянда из человечков, каждая чуть задевает следующую.

Мальчики начинают бросать снежками в коров. Сосед, наблюдающий за сценой, замечает: «Это только вопрос времени. Рано или поздно они бы начали это делать».

Но коровы просто берут и уходят.

Они такие черные на белом снегу и стоят близко друг к другу, что я не могу понять, три их или всего две — но ведь ног явно больше, чем восемь?

Вдалеке одна из них ложится в снег; две другие смотрят, потом трусят в ее сторону, потом переходят на галоп.

В дальнем конце поля, возле лесочка, они бредут в направлении справа налево, и в какой-то момент их темные тела полностью сливаются с чернотой леса, но ноги по-прежнему видны на снегу — черные прутики, изгибающиеся на белом фоне.

Часто они напоминают математическую задачу: две коровы лежат в снегу плюс одна стоит на холме, равно три коровы.

Или: одна корова лежит в снегу плюс две коровы стоят и смотрят через дорогу, равно три коровы.

Сегодня все три лежат в снегу.

Сейчас, глубокой зимой, они проводят много времени лежа в снегу.

Ложится ли она потому, что две другие уже легли, или всем трем кажется, что сейчас как раз подходящий момент для того, чтобы прилечь? (Только что пробило полдень, ранняя весна, подмораживает, но снега на дороге нет.)

Верно ли, что лежащая корова, если смотреть на нее сбоку, по форме больше всего похожа на ложку для обуви, если смотреть на нее сверху?

Трудно поверить, что жизнь может быть настолько простой, но она именно такая и есть. Это жизнь жвачного животного, одомашненного, живущего в безопасности жвачного животного. Но если бы она собралась родить теленка, ее жизнь несколько усложнилась бы.

Коровы в прошлом, в настоящем и в будущем — они были такими черными на фоне тусклой изжелта-зеленой травы в ноябре. Потом они были черными на белом зимнем снегу. Теперь, весной, они черные на фоне бурой прошлогодней травы. Скоро они будут черными на фоне темно-зеленой летней травы.

Две из них, похоже, беременны, и, наверное, уже давно. Но трудно сказать точно, ведь они такие огромные. Мы не узнаем, пока теленок не родится. А когда он родится, корова будет казаться такой же большой, какой она была раньше, хотя теленок тоже будет довольно большим.

Углы пасущейся коровы, если смотреть на нее со стороны: линия от выпирающих бедер до плеч идет под очень плавным, едва заметным наклоном. Затем, от плеч до кончика носа, которым она роется в траве — очень резкий, крутой наклон.

Поза, или форма, пасущейся коровы уже сама по себе грациозна.

Почему они так часто пасутся, стоя ко мне боком (но не лицом и не задом)? Может быть, так им виден и лес, по одну сторону, и дорога, по другую? Или это дорожное движение, пусть даже редкое, справа налево и слева направо, все-таки действует на них, так что они располагаются параллельно ему?

Или, может быть, это вообще неправда, что они чаще пасутся боком ко мне. Может быть, я просто скорее обращаю на них внимание, когда они стоят боком. В конце концов, когда они стоят боком, мне видна самая обширная по площади сторона их тела; а когда они стоят строго лицом или строго задом, мне, наоборот, видна самая узкая их часть.

Они медленно передвигаются туда-сюда по полю, только хвосты энергично качаются из стороны в сторону. По контрасту с ними, птицы — такие же черные — взлетают стайками и волнами опускаются на землю, все разом, позади и вокруг коров. В движениях птиц чудится радостное нетерпение, но на самом деле они, наверное, просто очень настойчиво преследуют добычу — мух, которые, в свою очередь, пулями взмывают в воздух и снова садятся на коров.

Хвостом они не то чтобы машут, и не виляют, и точно не бьют. Скорее они им взмахивают, с небольшим щелчком на конце.

Она опустила голову и щиплет траву, окруженная темным ореолом собственной тени.

Так же как нам трудно закончить с прополкой в своем саду, потому что постоянно замечаешь новые сорняки, — так и ей, наверное, трудно перестать щипать траву, ведь впереди всегда остаются сочные нетронутые стебли.

Если трава короткая, она ухватывает ее губой, если трава длинная, она помогает себе языком, чтобы стебли поместились во рту.

Их большие языки не розовые. У двух из них языки светло-серые. У третьей, самой темной, он темно-серый.

Одна из них родила бычка. Но нельзя сказать, что ее жизнь сильно усложнилась. Она стоит смирно, чтобы дать ему насосаться молока. Она облизывает его.

Сложными были только те несколько часов в Вербное воскресенье, когда она собственно рожала.

Сегодня коровы снова расположились симметрично, но на этот раз между ними пристроилось бесхозное черное пятнышко — теленок.

Раньше, когда они ложились в поле отдохнуть, получалось три продолговатых бугорка. А теперь получается три и еще один, совсем маленький.

Вскоре он, трехдневный, уже пасется с ними, или учится пастись, но он такой маленький, что с того места, где я за ним наблюдаю, его иногда загораживает травинка.

Когда он стоит неподвижно, миниатюрный, носом в траву, как и его мать, тело у него такое маленькое и ножки такие тонкие, что он похож на большую черную скрепку.

Когда он бежит за ней следом, его галоп напоминает о лошадке-качалке.

Иногда они возмущаются — когда у них нет воды или они не могут войти в амбар. Одна из них, самая темная, издает двадцать или того больше мычаний со строгой периодичностью. Мычание эхом отдается от холмов, как пожарный колокол.

В такие мгновения она звучит властно. Но никакой власти у нее нет.

Родился еще один теленок, у второй коровы. Теперь один из темных комочков в траве — это старший теленок. А тот, что поменьше, — это новорожденный.

Третья корова не принесла теленка, потому что она никак не хотела залезать в фургон, чтобы ее отвезли к быку. Через несколько месяцев ее решили забить. Но она никак не хотела залезать в фургон, чтобы ее отвезли на бойню. Поэтому она до сих пор здесь.

Другие соседи время от времени отлучаются или уезжают, но коровы всегда здесь, в поле. А если не в поле, то в амбаре.

Я знаю, что если они в поле и если я подойду к забору с этой стороны, рано или поздно они тоже подойдут к забору с той стороны, чтобы поздороваться.

Они не знают слов человек, сосед, смотреть или даже слова корова.

Во время сумерек, когда в доме зажигают свет, их не видно, хотя они в поле, через дорогу. Если мы погасим свет и выглянем в сумрак, постепенно они снова сделаются видны.

Они все там же, щиплют траву в сумерках. Но сумерки превращаются в темноту, и хотя небо над лесом все еще синевато-багровое, становится все труднее и труднее разглядеть их черные тела на фоне темнеющего поля. Потом их становится совсем не видно, но они по-прежнему там, щиплют траву в темноте.

выставка (из Флобера)

Вчера, по колено в снегу, я отправился на выставку дикарей, которую привезли из Гавра. Это были кафиры. Бедные негры, да и их надсмотрщик тоже, выглядели так, будто умирали с голоду.

Чтобы попасть на выставку, надо было заплатить несколько мелких монет. Это была жалкая задымленная комната, добираться до которой приходилось по нескольким лестницам. Посетителей было немного — семь или восемь ребятин в рабочей одежде сидели вразброс на стульях. Мы немного подождали. Потом появилось некое дикое существо, одетое в тигровую шкуру и издающее резкие вопли. За ним последовало еще несколько — всего их было четверо. Они влезли на сцену и сгрудились вокруг дымящегося котла. Отвратительные и в то же время великолепные, они были увешаны амулетами и покрыты татуировками, тощие, как скелеты, кожа того же цвета, что моя старая курительная трубка, лица у них были плоские, зубы белые, глаза большие, а выражения невыносимо грустные, ошарашенные и ожесточенные. Сумрак за окном и белый снег на соседних крышах набрасывали на них серую тень.

Мне казалось, что я видел первых людей на земле — как если бы они только что появились на свет и теперь крались посреди жаб и крокодилов.

Потом одна из них, старая женщина, заметила меня и двинулась вглубь аудитории, к моему сидению — казалось, ее охватила внезапная симпатия ко мне. Она что-то мне говорила — насколько я понял, что-то ласковое. Потом она попыталась поцеловать меня. Публика в удивлении наблюдала. Четверть часа я оставался на месте, выслушивая ее длинное признание в любви. Я несколько раз спросил начальника, что она говорит, но он ничего не сумел перевести.

Хотя он утверждал, что они немного говорят по-английски, было непохоже, чтобы они хоть что-то понимали, потому что когда выступление — к моему облегчению — закончилось, я задал им несколько вопросов, но они не смогли ответить. Я был рад покинуть это печальное место и выйти на заснеженную улицу, хотя я и потерял где-то свои сапоги.

Что во мне так притягивает кретинов, безумцев, идиотов и дикарей? Ощущают ли они во мне сострадание к ним или чувствуют какую-то связь между нами? Так происходит всегда. Кретины из Вале, сумасшедшие из Каира, монахи из Верхнего Египта — все они преследовали меня с признаниями в любви!

Позднее я узнал, что после этой выставки с дикарями ее устроитель бросил их. Они к тому времени пробыли в Руане больше двух месяцев, сначала на бульваре Бовуазен, потом на Гранд-Рю, где я их и видел. Когда он ушел, они жили в дешевой гостинице на Рю де ла Виконт. Единственное, что им оставалось — обратиться к английскому консулу. Не знаю, как им удалось объясниться, но консул оплатил их долги — 400 франков за гостиницу — и посадил на поезд до Парижа. Там у них планировалось выступление — это был бы их парижский дебют.

письмо производителю мятных пастилок

Уважаемый производитель «Бабушкиных мятных пастилок»,

на прошлое Рождество, когда мы с мужем зашли в недешевый сельский магазин, обслуживающий как местных жителей, так и туристов, при котором имеется кафетерий и которым управляет постоянно цапающаяся и грызущаяся между собой супружеская пара, мы изучали ассортимент после обеда в кафетерии и, перед самым выходом, заметили между полок со свежими либо упакованными деликатесами праздничного вида красную металлическую баночку (у вас их называют «жестянками») с вашими «Бабушкиными мятными пастилками». Я люблю мятные пастилки, и когда я прочитала список ингредиентов на баночке и увидела, что в составе не имеется ни консервантов, ни искусственных красителей или ароматизаторов, я решила их купить, так как отыскать полностью натуральные сладости бывает непросто. Я не спросила цену, хотя догадывалась, что в этом магазине товары стоят дорого. Но так как приближалось Рождество, я решила позволить себе некоторую вольность. Но когда я подошла на кассу, я была ошарашена названной ценой, каковая составляла 15 долларов за банку пастилок массой нетто в 13 унций (369 граммов). Поколебавшись, я все-таки решила ее взять, отчасти потому, что чувствовала себя неловко перед нетерпеливой и неприветливой продавщицей, отчасти потому, что уже настроилась на покупку и мне не хотелось лишаться этой баночки с пастилками. Когда мы пришли домой, я прочитала на баночке шутливое предупреждение о том, что пастилку следует подержать во рту, прежде чем разжевывать. Вы пишете: «Ваши зубы скажут вам спасибо!» Соглашусь, мятные пастилки на вид кажутся мягкими, но намертво пристают к зубам, когда пытаешься их прожевать. Когда я наконец решилась съесть пастилку, я жевала очень осторожно и с большим трудом. Было как-то неловко держать ее во рту, потому что она постоянно прилипала к зубам. Сразу скажу, впрочем, на вкус она была отменная. Но пишу я вам не по поводу вкуса или проблем с жеванием, а по поводу количества пастилок в банке. Когда я открыла ее, еще перед тем, как сумела съесть хоть одну конфетку, я заметила, что она была не то чтобы плотно набита пастилками. То есть она была заполнена до краев, но не плотно. Я еще раз сверилась со списком ингредиентов. Там было написано, что порция на одного человека составляет 6 пастилок, и добавлено, что в одну жестянку входит «около» 12 1/3 порций. Я посчитала и получилось, что в жестянке должно быть «около» 74 конфеток. По если честно, мне показалось, что их там было явно не 74.

Когда я поделилась этими соображениями со своей семьей, мы решили сделать ставки и потом проверить, кто угадал число пастилок точнее всего. Я предположила, что их 64. Мой муж, который счел предоставленную вами информацию более заслуживающей доверия, сказал, что их 70. Мой сын, он подросток, и оттого готов высказывать более радикальные идеи, назвал число 50. Итак, я пересчитала пастилки на обеденном столе и что бы вы думали? Вынуждена признать, что победил мой сын. В баночке (или «жестянке») была всего 51 пастилка! Надо сказать, я отнеслась бы к ситуации с пониманием, если бы там было 70 или даже 66 пастилок, но 51 — это примерно две трети от того количества, которое вы указали на жестянке. Ума не приложу, зачем сообщать заведомо ложную информацию. Я только что, из чистого любопытства, подсчитала, не преувеличиваете ли вы также и массу нетто. Вы утверждаете, что одна пастилка весит около 5 г, и что масса нетто всех пастилок в одной упаковке составляет 369 г. Но указанный вес также соответствует, округляя, количеству в 74 пастилки, и так как пастилок было не 74, а 51, их масса нетто должна равняться примерно 255 г. Я не могу проверить это утверждение, взвесив пастилки, так как мы давно уже их все съели. Они были вкусные, но мы чувствуем себя обделенными, или, может быть, правильнее будет сказать… облапошенными? Не могли бы вы пролить свет на эту неувязку?

Искренне ваша.

Р. S. Моя покупка, таким образом, выходит еще более затратной: 13 унций за 15 долларов дают порядка 18 долларов за фунт, тогда как 8 унций за 15 долларов дают 30 долларов за фунт!

ее география: Иллинойс

Она знает, что она в Чикаго.

Но она пока еще не поняла, что она в Иллинойсе.

Книга четвертая

Эден фон Хорват идет на прогулку

Как-то раз Эден фон Хорват прогуливался по Баварским Альпам, как вдруг обнаружил, немного в стороне от тропинки, человеческий скелет. Обладатель скелета был, видимо, пешим туристом, так как за спиной у него по-прежнему висел вещевой мешок. Фон Хорват открыл мешок, на вид совсем новенький. В мешке он нашел свитер и другую одежду, небольшой сверток того, что когда-то было едой, дневник и готовую к отправлению открытку с видом на Баварские Альпы, на которой было надписано: «Прекрасно провожу время».

неприятность с пылесосом

Нам собирается нанести визит священник — или, может быть, даже двое священников.

Но прислуга оставила пылесос в прихожей, прямо напротив двери.

Я дважды просила убрать его, но она никак этого не сделает.

Я уж точно не буду этого делать.

Говорят, один из этих священников — глава прихода в Патагонии.

в поезде

Мы, он и я, образуем коалицию — хоть мы и незнакомы — против двух женщин напротив, которые, не умолкая и очень громко, переговариваются через проход. Дурные манеры. Мы хмуримся.

Чуть позже я бросаю на него взгляд (через проход), когда он ковыряется в носу. А я тем временем капаю томатным соусом из сэндвича прямо на свою газету. Дурные манеры.

Я бы не стала сообщать об этом, если бы это я ковырялась в носу. Я снова смотрю на него, но он по-прежнему продолжает ковыряться.

А женщины — они теперь сидят тихонечко и читают, чистенькие и аккуратные, одна с газетой, другая с журналом. Безупречные.

тюлени

Я знаю, что вообще-то в этот день положено радоваться. Так странно. Пока ты молодая, ты обычно всегда счастлива или готова быть счастливой. Становишься старше и видишь жизнь такой, какая она есть, и причин быть счастливой становится меньше. А потом начинаешь терять близких людей — семью. Мы со своими близкими не очень-то хорошо уживались, но они были наши, не нам ведь решать, какая выпадет карта. Нас было пятеро, и правда, как в покере — раньше я об этом не задумывалась.

Мы пересекли реку и добрались до Нью-Джерси, где-то через час мы будем в Филадельфии, мы отбыли со станции в назначенное время.

Особенно я думаю о ней — она была старше меня и моего брата, и ей так часто приходилось брать ответственность за нас, она всегда была самая ответственная, по крайней мере, пока мы не выросли. К тому времени, когда я выросла, она уже родила первого ребенка. Вообще-то, на момент моего совершеннолетия у нее было уже двое.

Большую часть времени я не думаю о ней, потому что не люблю грустить. Ее широкие скулы, мягкая, совсем светлая кожа, приятные черты лица, большие глаза, светлые волосы, окрашенные, но выглядящие очень естественно, уже чуть тронутые сединой. Она всегда казалась чуть-чуть уставшей и чуть-чуть грустной, когда делала паузу в разговоре, или присаживалась отдохнуть на минутку, и особенно на фотографиях. Я все копалась в фотографиях, искала снимок, где она не казалась бы уставшей или грустной, но нашла всего один.

Говорили, что она выглядела совсем юной и спокойной, когда лежала в коме, день за днем. Так оно шло себе и шло изо дня в день, и никто не знал, когда это наконец закончится. Брат рассказал, что заметил: ее лицо как будто светится — влажным блеском, она понемногу потела.

Задумка была в том, чтобы она дышала самостоятельно, получая понемногу кислород, но потом она перестала дышать. Я ни разу не видела ее в коме, так и не повидала ее в последние дни. Теперь я жалею об этом. Я думала, что должна оставаться с матерью и ждать новостей, держа ее за руку, пока не зазвонил телефон. Так я говорила самой себе. Телефон зазвонил посреди ночи. Моя мать и я выбрались из постели и стояли потом в темной гостиной, освещенной только уличными фонарями из-за окна.

Мне так ее не хватает. Может быть, по человеку тоскуешь еще сильнее, если толком не понимаешь, что за отношения вас связывали. Или если между вами осталось что-то неразрешенное. В детстве я думала, что люблю ее больше, чем родную мать. А потом она ушла из дома.

Думаю, она ушла из дома, когда закончила колледж. Она перебралась в большой город. Мне, наверное, было около семи. У меня остались воспоминания о ней у нас дома, до того, как она уехала. Помню, как она играла музыку в гостиной, помню, как стояла перед пианино, чуть наклонившись, губы сомкнуты на мундштуке ее кларнета, взгляд движется по нотному листу. Она тогда очень хорошо играла. В доме постоянно случались маленькие драмы из-за того, что ей нужен был язычок для кларнета. Спустя много лет, когда я приехала навестить ее, она достала кларнет, на котором давно не играла, и мы попытались исполнить что-нибудь вместе, что-нибудь да изобразить, пусть методом проб и ошибок. Время от времени ей удавался тот полнозвучный, округлый тон, который она когда-то так хорошо освоила, и она по-прежнему безупречно чувствовала форму мелодии, но мышцы у нее ослабли, и иногда она теряла контроль. Кларнет сипел или просто не издавал ни звука. Она с силой вдувала воздух в мундштук, тесно прижимая к нему губы, и, когда выдавалась подходящая секунда, ненадолго опускала инструмент, быстро выдыхала воздух и позволяла себе немного отдышаться, прежде чем снова начать играть.

Помню, что пианино стояло у нас дома, возле арочного прохода в длинную комнату с низким потолком, которую затеняли сосны за центральным окном, солнце проникало внутрь сквозь боковые окна с открытой стороны, где росли только розовые кусты и ирисы на клумбе посреди лужайки, но я не помню, чтобы она была дома в те каникулы. Может быть, она тогда не приезжала домой. Она находилась слишком далеко, чтобы часто ездить обратно. Денег у нас было немного, так что на билетах тоже, должно быть, приходилось экономить. А может быть, ей и не хотелось бывать дома слишком часто. Тогда я этого не поняла бы. Я говорила матери, что готова отдать несколько долларов, которые мне удалось скопить, чтобы она смогла приехать домой. Я была предельно серьезна, я была уверена, что это поможет, но мать только улыбалась.

Мне так ее не хватает. Когда она еще жила дома, то часто приглядывала за нами, за моим братом и за мной. Когда я появилась на свет, в жаркий летний день, именно она осталась присматривать за братом. Их высадили на деревенской ярмарке. Она ходила с ним по каруселям и павильонам несколько часов подряд, оба вспотели, проголодались и хотели пить, ярмарку разбили в котловине, куда мы потом ходили смотреть на фейерверки. Мать с отцом были за много миль от них, по другую сторону от города, в больнице на вершине холма.

Когда мне было десять лет, мы тоже переехали, в тот же самый город, так что на протяжении нескольких лет мы все жили по соседству. Она заходила к нам и оставалась посидеть немножко, но случалось это нечасто, и я искренне не понимаю почему. Я не припомню семейных обедов с ее участием или совместных прогулок по городу. Бывая у нас в квартире, она внимательно слушала, как я упражняюсь на пианино. Она делала мне замечание, когда я брала неверную ноту, но сама тоже не всегда была права на этот счет. Она научила меня первому в моей жизни французскому слову и заставляла меня повторять его снова и снова, пока произношение не стало безупречным. Нашей матери теперь тоже нет на свете, так что я не могу спросить, почему мы не виделись с ней чаще.

Она больше не будет дарить мне «звериных» гостинцев-зверюшек. От нее вообще не будет больше гостинцев. Почему именно звери? Для чего она старалась напоминать мне о животных? Однажды она подарила мне подвесной мобиль с фарфоровыми пингвинчиками — зачем? В другой раз это была пробковая чайка, которая висела на ниточках и хлопала крыльями на сквозняке. А еще как-то раз — кухонное полотенце с барсуками. Оно до сих пор у меня сохранилось. Почему барсуки?

«Трентон делает. Мир пользуется» — за окном. Какие еще рекламные лозунги я буду разглядывать сегодня из окна? Из воды виднеются рухнувшие столбы, с них по-прежнему свисают провода — что с ними случилось, и почему их так и оставили?

Поработать в этот день всегда просят тех, у кого нет семьи. Я могла бы сказать, что отмечаю с братом, но он в Мексике.

Четыре часа, еще немного. Буду на месте как раз к ужину. Поем в гостиничном ресторане, если там таковой имеется. Это всегда самый простой вариант. Еда никогда не бывает особенно вкусной, зато люди приветливые. Им полагается, это часть их работы. Приветливые — иногда это значит, что они согласятся приглушить для меня музыку. Или скажут, что не могут, но с улыбкой.

Разделяли ли мы обе эту любовь к животным? Надо думать, она их любила, иначе не дарила бы мне таких подарков. Не припомню, как она вела себя с животными. Я пытаюсь вспоминать ее в разных настроениях: часто — озабоченной, иногда — более расслабленной, улыбающейся (за столом, после бокала вина или еще какой-нибудь выпивки), иногда — смеющейся над какой-нибудь шуткой, иногда — озорной и веселой (через много лет, с ее собственными детьми), тогда ее вдруг наполняла физическая энергия, она прыгала навстречу кому-нибудь прямо через лужайку, под лавром в огороженном саду, который они с мужем так берегли.

Она много из-за чего беспокоилась. Она воображала себе худший вариант развития событий и подолгу размышляла о нем, пока у нее в голове не складывалась целая история, уже почти не связанная с отправной точкой. Начаться все могло, например, с прогноза о дожде. Она могла сказать старшей дочери: пойдет дождь, не забудь плащ. Если промокнешь, ты можешь простудиться, и завтрашнее выступление придется пропустить. Будет очень жалко. Билл ужасно расстроится. Он так ждет твоего мнения о пьесе. Вы столько раз ее обсуждали…

Я часто думаю об этом — какая она была напряженная. Должно быть, это все шло из совсем раннего возраста, у нее было такое сложное детство. К шести годам у нее сменилось уже три отца, или два, если не считать родного. Он видел ее только совсем малышкой. Мать постоянно оставляла ее на других людей — на няню, на двоюродную сестру. Иногда только на утро или на день, но как минимум один раз ее не было несколько недель. Матери приходилось работать — это был не просто каприз.

Я нечасто с ней виделась, успевало пройти много времени, ведь она жила так далеко. Когда мы снова встречались, она обвивала меня руками и крепко обнимала, прижимаясь ко мне своей мягкой грудью, моя щека упиралась ей в плечо. Она была на голову выше и более корпулентная. Я была не только младше ее, но и по размерам меньше. Она была рядом, сколько я себя помнила. У меня всегда было такое чувство, что она всегда защитит меня или присмотрит за мной, даже когда я выросла. Я и сейчас иногда думаю, с уколом тоски, сама не сознавая, что я об этом думаю, что вот та или вот эта женщина, старше меня лет на четырнадцать, позаботится обо мне. Выпустив меня из объятий, она смотрела в сторону или поверх моей головы. Казалось, она думала о другом. Потом она опускала взгляд на меня, но я не уверена, что она меня видела. Я не знала, какие чувства я у нее вызываю.

Какое место занимала я в ее жизни? Иногда мне кажется, что ни ее дочерям, ни даже ей самой не было до меня особого дела. Это чувство накатывало на меня без предупреждения, чувство пустоты, как будто меня не существовало. Были только они втроем, две девочки и она: после смерти отца, после развода со вторым мужем. Я обреталась где-то на обочине, и наш брат тоже хотя мы занимали столько места в ее ранние годы.

Я никогда не была уверена в ее чувствах вообще к кому-либо, кроме ее собственных дочерей. Я знаю как она скучала по ним, когда их не было рядом, потому что она вдруг делалась такой тихой. Или когда они собирались уходить — из меблированного домика на пляже, «пока-пока» у входной двери, трава, растущая из песка за машинами, серая шиферная крыша в лучах солнца, запах рыбы и креозота, солнечный блеск, отражающийся от машин, потом хлопок входной дверью, хлопок дверцей машины, хлопок другой дверцей и ее молчание, пока она наблюдала за ними. Именно когда она молчала, мне казалось, что я могу проникнуть в ее чувства, заглянуть в них, и эти чувства касались большей частью ее дочерей.

Но, мне кажется, ее чувства по отношению к нашей матери были для нее тяжким грузом, по крайней мере, когда они были рядом. Когда мать была далеко, может быть, ей было легче простить ее. Наша мать всегда старалась переступить через нее, чтобы взобраться повыше, она всегда должна была быть права, всегда должна быть лучше нее, да и всех нас, по большей части. Ужасающая невинность, с которой она это делала. По большей части она сама этого не понимала.

Последний наш разговор был по междугороднему телефону. Она сказала, что плохо видит с правой стороны.

Она заполняла документ, увидела слово дата и вписала сегодняшнее число, не увидела, что там дальше есть еще слова и надо было написать дату рождения. Мы поговорили еще немного, и, наверное, под конец я добавила что-то насчет созвониться на днях или что пусть она держит меня в курсе дела насчет своего самочувствия, потому что она ответила: она не хочет разговаривать, хочет сберечь все свои силы на то, чтобы говорить с дочерьми. Когда она произносила эти слова, ее голос казался то ли далеким, то ли совсем усталым, она не попыталась никак смягчить сказанное или извиниться. Больше мы не разговаривали. Я чувствовала себя изгнанной, как будто она выгнала меня из своей жизни. Но на самом деле за холодностью тона стоял страх, она была полностью поглощена тем, что происходило с ней, и вовсе не хотела меня обидеть.

После того как она умерла, я все время возвращалась к этому, пыталась понять, как она относилась ко мне, измерить ее чувства, отыскать доказательства нежности или любви, измерить эту любовь, убедиться в ней. Должно быть, она испытывала ко мне смешанные чувства: я была намного младше — моя жизнь в семье была несравнимо проще, чем ее. Наверное, ей было завидно, и эта зависть не проходила даже спустя годы. И все же она хотела бы ть со мной, приходила ко мне в гости, навещала меня, ночевала у меня в гостиной — как минимум два раза. Приходила она не раз. Может быть, как раз во время одного из таких визитов я услышала, как у ее постели полночи напролет тихонько играет маленький радиоприемник, а может быть, это было в одном из домиков у моря, которые мы снимали на лето, песок на полу, чужая мебель, чужие картины на стенах? Она плохо спала, она не выключала радио и читала детективы до поздней ночи.

И я тоже приезжала к ней и оставалась у нее, однажды я прожила у нее довольно долгое время, когда мне надо было деваться куда-нибудь подальше от родителей. Иногда я думала, что она впустила меня из чувства долга, все-таки я ее младшая сестра, ведь у меня всегда были свои проблемы.

Она всегда присылала посылку заранее. Внутри каждый подарок лежал завернутый в папиросную бумагу или в более жесткую оберточную бумагу. Столько подарков — она выбирала их, покупала, заворачивала в веселенькие обертки, подписывала своим крупным почерком — черным или цветным маркером прямо по оберточной бумаге, и отправляла заранее, недели за две.

Я всегда придавала слишком большое значение подаркам. В детстве этот праздник был для меня главным моментом всего года, и с возрастом это совсем не изменилось. В этот день год достигает своего апогея, и уступает место новому, и годовой круг начинается снова, чтобы потом снова завершиться в этом празднике.

Чайка в итоге отправилась в кладовку, ее ниточки все перепутались. Время от времени я пыталась их распутать, и однажды это мне все-таки удалось. Тогда я подвесила ее к балке в сарае при помощи клейкой ленты. Через некоторое время, на летней жаре, клейкая лента ослабла, и чайка упала.

Потом был еще этот маленький набивной зеленый слоник в пайетках, из Индии, довольно симпатичный. С двумя шнурками, за которые его можно было подвесить. Я повесила его на окно, и с одной стороны зеленая ткань выцвела на солнце. И еще была такая фетровая штука с кармашками, чтобы вешать на дверь и что-то в нее складывать, не знаю, что именно. На ней тоже были слоны, вышитые по фетру.

Теперь я припоминаю — она покупала эти штуки на специальных ярмарках, где собирали средства на нужды коренных народов. Это было одно из проявлений ее доброты и сознательности, и одна из причин, почему вещи часто были довольно странные и не очень вписывались в дом.

Итак, все с нетерпением ждали, когда почта доставит посылку. Грубый коричневый картон выглядел немного потрепанным после путешествия через океан. Картон был даже еще более многообещающим, чем оберточная бумага, потому что он был с виду такой унылый, но ты знал, что внутри тебя ждет целый фонтан маленьких свертков, каждый в яркой цветной обертке.

Я думаю, она вправду думала обо мне, когда выбирала подарки, но чуть-чуть искажая действительность — в оптимистическом духе, убеждая себя, что вот эта вещица мне пригодится или покажется красивой. Я думаю, многие люди искажают действительность в оптимистическом духе, когда покупают подарки. Но я ничего не имею против людей, которые ищут необычный подарок, и определенно не имею ничего против ярмарок ремесел. Теперь, по прошествии лет, я изменилась и тоже могла бы купить подарок на ярмарке ремесел. Хотя бы в ее память.

Она не тратила много денег на подарки. Так велела ей совесть. На себя она тоже много не тратила. Мне кажется, в глубине души она считала, что большего не заслуживает. Но в других случаях она могла потратиться на нас очень прилично. Обычно это происходило неожиданно. Однажды она написала мне и спросила, не хочу ли я съездить с ней и ее детьми на горнолыжный курорт. Была ранняя весна, снег подтаивал в дорожки грязи на склонах. Мы катались по тому снегу, который был. Я иногда ходила на долгие прогулки. Она не хотела, чтобы я ходила одна — вдруг со мной что-то случится, а рядом никого не окажется и некому будет помочь. Но запретить мне она не могла, так что я все равно ходила. На самом деле там, где я гуляла, было довольно много лыжников, они скользили вверх-вниз по склонам и здоровались друг с другом, проезжая мимо.

Много лет спустя, когда я уже давно была не в том возрасте, чтобы рассчитывать на ее помощь, она купила для меня мой первый компьютер. Я могла бы отказаться, но денег у меня по-прежнему было не очень много. И потом, в ее внезапном предложении — по телефону, как-то раз после полудня — было что-то волнующее, вдохновляющее. Там, откуда она звонила, был уже поздний вечер. Это неожиданное приглашение было как нахлынувшая на тебя волна щедрости, мне хотелось нырнуть в нее и никогда не возвращаться наружу. Да, сказала она, да, настаивала она, я пришлю тебе деньги. На другой день она позвонила снова, уже более спокойная — да, она хотела помочь, и денег она пришлет, но не всю сумму сразу, по тем временам это были большие деньги. Я представляю, как, должно быть, все происходило — поздно вечером она думала обо мне, скучала по мне, и ей захотелось сделать что-нибудь для меня, какой-нибудь широкий жест.

Где-то в это же время она начала ежегодно снимать для нас домик у моря или, по крайней мере, выплачивать большую часть арендной платы, на одну-две недели летом, чтобы мы все собрались там и были вместе. Последний раз мы ездили к морю, отец был еще жив, хотя его с нами не было — мы оставили его в хосписе. На следующий год его уже не было в живых, и ее тоже.

Недалеко от Филадельфии, у реки, где на противоположном берегу теснятся лодочные сараи, на утесе возвышается музей, похожий на древнегреческую постройку. На этот раз мне не удастся увидеть вокзал — высокие потолки, деревянные скамьи, арки и старинные указатели. Я бы с радостью просто там постояла, в его просторе и глубине — время от времени я так и делаю. Наш вокзал, Пенн, был еще внушительнее. Пока ходишь по подземным переходам, убивая время перед посадкой на поезд, постоянно проходишь мимо фотографий, развешанных на колоннах, фотографий вокзала, каким он был раньше: длинные столбы света падают из высоких окон на мраморные ступени. Как если бы нам хотели напомнить о том, что мы потеряли — странно это.

Потом мы будем проезжать через земли амишей. Я всегда забываю про них и каждый раз удивляюсь. Весной по холмам тянут плуг мулы или лошадки — сейчас их там нет. Белье на веревках — может быть. Сегодня облачно, но сухо и ветрено. Где-то я читала про то, что зимой мокрое белье надо посыпать солью, чтобы не замерзало. Как бы то ни было, сегодня мороза нет. Теплая зима.

Снова и снова она пыталась оплатить нашему брату дорогу, чтобы он навестил ее. Но он так ни разу и не приехал. И ни разу не объяснил почему. Он все-таки собрался в путь, когда она умирала, но она уже не узнала об этом, было слишком поздно, чтобы она порадовалась — наконец-то он согласился приехать. Он остался до самого конца. Когда он не находился с ней рядом, он ходил по городу. Он взял на себя кое-какие практические вопросы. И задержался на похороны. Я на похороны не поехала. У меня были уважительные причины, во всяком случае, я считала их уважительным — насчет нашей старой матери, и какое это потрясение для нее, и как это далеко, по другую сторону океана. На самом деле я не поехала скорее из-за того, что на похоронах будет много незнакомцев, и из-за того, что я чувствительна и не люблю показывать этого чужим людям.

Пока она была жива, я могла делиться ею с другими. Когда она была жива, ее присутствие было бесконечным, и время было бесконечным. Наша мать была уже совсем старая, и когда мы, дети, перестали задумываться о том, сколько мы проживем, нам казалось, что и мы доживем до тех же лет. А потом что-то вдруг случилось с ее зрением, и оказалось, что дело было вовсе не в зрении, а в ее мозге, а потом внезапно открылось кровотечение, кома, и доктора объявили, что долго она не протянет.

Когда она умерла, каждое воспоминание стало вдруг драгоценным, даже плохие воспоминания, даже когда я злилась на нее или она на меня. Злиться на нее — теперь это казалось роскошью.

Я не хотела делить ее ни с кем, не хотела слушать, что говорят о ней чужие мне люди, пастор перед прихожанами, ее подруга, которая, может быть, запомнила ее с другой стороны. Остаться с ней, пусть только в воображении, не разлучаться с ней оказалось непросто, потому что это и вправду было только в моем воображении, ее там на самом деле не было, и поэтому никто посторонний не должен был в это вмешиваться. На похоронах были бы незнакомцы, люди, которых знала она, но не знала я, или те, кого я знала, но не любила, люди, которые переживали за нее или не переживали, но решили, что должны прийти на похороны. Но теперь я жалею об этом или, точнее, жалею, что нельзя было выбрать сразу оба варианта — и пойти на похороны, и остаться дома, с матерью, и лелеять свое горе и свои воспоминания.

После того, как ее не стало, ее вещи внезапно приобрели большую ценность — письма, конечно, хотя их было не очень много, но еще и вещи, которые она оставляла у меня дома — например, ее куртка, темно-голубая ветровка с каким-то логотипом. Детектив, который я начинала читать, но так и не дочитала. Упаковка замороженных мидий в морозилке, банка соуса тартар в дверце холодильника.

Мы теперь движемся быстро. Когда летишь мимо на такой скорости, кажется, что никогда уже не увязнешь во всем этом — пробки на дорогах, жилые кварталы, магазины, очереди. Мы разгоняемся. Едем гладко. Только какая-то разболтанная деталь чуть-чуть поскрипывает. Мы все немного разболтаны.

В вагоне не так уж много народу, и довольно тихо. Я обычно не церемонюсь и делаю замечание, если кто-то слишком долго разговаривает по мобильнику. Я уже не один раз так делала. Даю человеку десять минут, может, чуть больше, двадцать, и потом иду к нему через проход между сиденьями. Он сидел, сгорбившись и зажав пальцем свободное ухо. Он не рассердился. Он поднял на меня глаза, улыбнулся, помахал мне и отключился еще до того, как я добралась до своего места. Я не обсуждаю рабочие дела в поезде. И им не стоило бы.

Она дарила не только вещи — я имею в виду, как она вкладывалась в окружающих, как старалась, когда накрывала стол для друзей. Люди забредали к ней в дом и оставались на недели или месяцы — чаще дети, а однажды это была тоненькая пожилая индианка, которая целый день расставляла книжки по полкам, почти ничего не ела и подолгу медитировала. А потом это был ее отец, в смысле, настоящий отец, которого она в первый раз увидела, когда уже выросла, а не мой отец, который воспитывал ее как родную. Ей приснился сон, будто он очень болен. Она должна была найти его — и нашла.

Под конец она так устала, что, когда бы я ее ни навещала, вечером, усевшись перед телевизором, она всегда засыпала. Поначалу она следила за фильмом, спрашивала про актеров — кто это, мы же его видели в…? — а потом затихала и сидела тихо так долго, что я оборачивалась к ней и видела, что ее голова склонилась на плечо, свет от лампы блестит на ее волосах, или свесилась на грудь, и так она и спала, пока мы все не расходились по постелям.

Когда она в последний раз дарила мне подарок? Семь лет назад. Если бы я знала, что он станет последним, я бы отнеслась к нему гораздо внимательнее.

Это было не что-то, связанное с животными, и не народное изделие с ярмарки ремесел, это было нечто вроде сумки, но не простой, а с секретом: когда она пустая, ее можно свернуть и сложить внутрь самой себя, застегнуть на молнию и пристегнуть к другой сумке специальным зажимом. У меня лежит где-то несколько таких. Она и сама пользовалась такими, она вообще любила сумки, они всегда были у нее расстегнуты и набиты доверху — запасной свитер, еще одна сумка, пара книжек, коробка крекеров, бутылка с водой или еще каким-нибудь напитком. В том, сколько всего она клала в сумку и таскала с собой, чувствовалась щедрость.

Однажды она зашла в гости — мне вспоминается груда ее сумок, придвинутая к моему креслу. Я была как парализованная, не знала, что делать. Не знаю, почему так. Я не хотела оставлять ее одну, это было бы неправильно, но мне было непривычно находиться в чужой компании. Постепенно чувство паники ушло, может быть, просто с течением времени, но в какой-то момент мне показалось, что я вот-вот рухну в обморок или впаду в истерику.

А теперь я смотрю на раскладную кровать, в которой она у нас ночевала, и мне хочется, чтобы она снова пришла, хоть ненадолго. Не обязательно было бы разговаривать или даже смотреть друг на друга, успокаивало бы само ее присутствие — ее руки, ее широкие плечи, ее волосы.

Мне хочется сказать ей: да, не все бывало гладко, отношения у нас были странные и запутанные, но все равно я бы хотела, чтобы ты сидела здесь, на постели, в которой несколько раз ночевала, теперь это твоя часть комнаты, я просто хочу посмотреть на твои скулы, твои плечи, твои локти, на запястье, на котором сидят золотые часики, ремешок слишком затянут и врезается в кожу, твои сильные руки, золотое обручальное кольцо, твои коротко подстриженные ногти, я могу обойтись без того, чтобы заглядывать тебе в глаза, вообще без каких-либо попыток соединения, полного или неполного, но ты должна присутствовать здесь лично, во плоти, хоть ненадолго, продавливая матрас, оставляя складки на покрывале, за твоей спиной встает солнце, это было бы так славно. Может быть, ты прилегла бы сюда после обеда, чтобы немного почитать или вздремнуть. Я была бы рядом, в соседней комнате.

Иногда после ужина, если она по-настоящему расслаблялась, и я сидела с ней рядом, она клала руку мне на плечо и долго не убирала, а я все сильнее ощущала ее тепло сквозь ткань своей рубашки. Я чувствовала, что она любит меня по-особенному и что любовь эта неизменна, в каком бы настроении она ни была.

Осенью после того лета, когда они оба умерли, она и мой отец, мне иногда хотелось им сказать: ну хорошо, вы умерли, и к тому же мертвы уже довольно давно, мы свыклись с этим, мы разобрались в возникших у нас чувствах, когда мы только-только узнали об этом, некоторые из них были довольно неожиданными, и в чувствах, которые мы испытываем теперь, несколько месяцев спустя, мы тоже разобрались — но теперь вам пора бы вернуться назад. Вас слишком давно нет. Потому что после драмы, которая окружает собственно смерть, после этой сложной, запутанной драмы, которая длилась много дней подряд, остается простой и тихий факт: тебе их не хватает. Он больше не выйдет из своей комнаты, чтобы показать нам письмо или картинку, он больше не будет рассказывать одни и те же истории о том, как был маленьким мальчиком, перечисляя имена и названия, так много значившие для Heixj и так мало говорившие нам. Клинтон-стрит, где он родился, Зимний остров, куда они ездили отдыхать летом, запряженная в тележку лошадка, за которой он наблюдал сзади, пневмония, которой он переболел в детстве, слабый, весь день в постели с книгой, в доме у двоюродного брата в Салеме, и как он ходил по субботам в Христианскую молодежную ассоциацию на плавание с другими мальчиками, там они обычно плавали нагишом и как это его смущало, семья Перкинс по соседству. Он больше не будет пить свой утренний кофе в одиннадцать часов, не будет читать при дневном свете, устроившись в кресле-качалке у окна. Она больше не будет печь оладушки в летнем домике, толстые большие оладушки с черникой, чуть сыроватые внутри, не будет стоять у плиты, молчаливая и сосредоточенная, или, наоборот, разговаривать во время работы, в цветастой блузе и прямых брюках, в удобных туфлях без каблука или мокасинах, под натянутой тканью угадываются знакомые очертания ее пальцев ног. Она не будет купаться в суровых волнах у гавани, даже в шторм, ее голубые глаза светлее воды. Она не будет стоять с нашей матерью по пояс в воде, чуть нахмурившись, то ли из-за солнца, то ли потому, что сосредоточилась на какой-то мысли. Она никогда больше не сварит устричную похлебку, которую она как-то приготовила на Рождество, когда была в гостях у наших родителей после смерти мужа. Хруст песка в молочном бульоне, песок на лодках. Она не усадит ребенка на колени, своего ребенка — как в тот их приезд, когда они все были такие грустные и растерянные — или чужого, и не будет тихонько покачивать его вперед-назад, ее большие сильные руки у малыша на груди, ее щека прижимается к его волосам, лицо печальное и задумчивое, взгляд отрешенный. Ее не будет больше с нами на диване по вечерам, она не будет удивленно восклицать, когда увидит в телевизоре знакомого актера, и больше не заснет, внезапно затихнув, ближе к ночи.

Отмечать Новый год после их смерти казалось предательством — мы оставляли позади последний год, когда они были живы, год, который они знали, и начинали новый, который они уже никогда не увидят.

И месяцы спустя с моей головой творилась какая-то путаница. Не то чтобы я думала, что она жива. Но в то же время мне не верилось, что ее действительно больше нет с нами. Вдруг выяснилось, что все не так просто: казалось бы, вариантов всего два, либо человек жив, либо нет. Но теперь у меня было такое чувство, будто не быть живым не обязательно означает быть мертвым, будто есть какой-то третий путь.

Тот ее приезд — теперь я и не понимаю, почему тогда все казалось таким сложным. Просто идете куда-нибудь и проводите время вместе, или, еще проще, остаетесь дома и разговариваете. Разговаривать было довольно просто, потому что она любила поболтать. Точнее, «любила поболтать» звучит слишком обыденно. В том, как она разговаривала, было что-то слегка маниакальное. Как если бы она боялась чего-то и пыталась отогнать это что-то, заговорить его. После того, как она умерла, мы все говорили: раньше мы всегда мечтали, чтобы она помолчала немного или хотя бы говорила поменьше, а теперь все бы отдали, чтобы снова услышать ее голос.

Я тоже хотела поговорить, мне было, что ей ответить, но это было невозможно или, по крайней, мере очень сложно. Она не оставляла мне возможности, или мне приходилось ее перебивать.

Я бы хотела попробовать еще раз — хотела бы, чтобы она снова пришла в гости. Думаю, на этот раз я была бы спокойнее. Я была бы рада увидеть ее. Но так не работает. Если бы она и пришла, наверняка она бы задержалась, и под конец я бы не знала, куда от нее деваться, совсем как раньше. Но все равно я хотела бы попробовать.

Еще один подарок представлял собой настольную игру про исчезающие виды. Настольная игра — опять-таки, довольно оптимистично. Или она поступала как наша мать — дарила мне вещь, которой не воспользуешься без другого человека, чтобы в моей жизни появился кто-то еще. Вообще-то я часто знакомлюсь с людьми, даже в путешествиях. Большинство людей на самом деле довольно дружелюбны. Конечно, живу я по-прежнему одна, но мне так просто удобнее. Я люблю, чтобы в доме все было по моим правилам. Но оттого, что у меня появилась настольная игра, мне не захотелось привести кого-то в дом, чтобы играть с ним.

Народу в вагоне немного, хотя и больше, чем я ожидала увидеть именно сегодня. Мне, конечно, кажется, что все они направляются в уютное и гостеприимное место, где их ждут с распростертыми объятиями и с угощениями, с колбасками и эгг-ногом, что-то в этом духе. Но это может оказаться и неправдой. И, может быть, они думают обо мне то же самое — если они вообще думают обо мне.

И те из них, которые никуда сегодня не собираются, тоже могут быть довольными, хотя в это трудно поверить, потому что, если верить всей этой шумихе, рекламе и, между прочим, заверениям друзей, этот день надо проводить по-особенному, в особенном месте, с семьей или с друзьями. А если ты проводишь его по-другому, то тебя одолевает знакомое чувство, будто тебя выставили за порог, чувство, которое ты узнал ребенком, в том же возрасте, когда научился радоваться подарками в красочных обертках, и неважно, что было внутри — главное, что это всегда было не то, чего ты хотел.

Я теперь не такая оптимистка, как раньше, это верно. После того, как я потеряла их обоих с промежутком в три недели, тем летом, один мой друг заметил: твое горе распространяется на все области жизни. Твое горе превращается в депрессию.

Потом тебе вообще ничего не захочется делать. Тебе будет просто все равно.

Другой друг, когда я рассказала ему о случившемся, сказал: «Не знал, что у тебя была сестра». Так странно. Когда он узнал, что у меня была сестра, у меня ее уже не было.

Начинается дождь, мелкие капельки на стеклах сползают в сторону из-за встречного ветра. Полосы и крапинки на стекле. Небо за окном темнеет, и освещение внутри вагона, лампы на потолке и маленькие лампочки для чтения над каждым сиденьем, кажутся ярче. Фермы уже кончаются. Белья на просушку не видно, но я различаю бельевые веревки, натянутые между задним крыльцом и сараем. Фермы стоят по обе стороны железной дороги, между ними зияют большие промежутки, вдали высятся силосные башни, вокруг которых теснятся хозяйственные постройки — как будто церкви в отдаленных маленьких деревушках.

Иногда горе ждало, затаившись где-то рядом, чуть присмирев, и какое-то время мне удавалось его игнорировать. Но в другие дни оно было как переполненная чаша, в которой больше ничего не умещалось.

Какое-то время мне было сложно думать об одном из них и не думать о другом. На какое-то время, хотя и не насовсем, они соединились в моем сознании, потому что умерли почти одновременно. Нетрудно было вообразить, как она дожидается его, и вот он приходит. Нас это даже утешало — мы представляли, что она позаботится о нем, где бы они там теперь ни были. Она была моложе и соображала быстрее. Она была выше и сильнее. Но обрадуется ли он или будет недоволен? Сам-то он хотел бы этого?

Я не знаю даже, хотел ли он, чтобы я оставалась у его постели, когда он умирал. Я приехала в город, где жили они с матерью, на автобусе, чтобы быть с ним рядом. У него не было шансов на восстановление, на то, чтобы вернуться, потому что его перестали кормить. Он больше не говорил и не слышал, даже не видел, так что теперь уже не узнаешь, чего он хотел. Он был не похож на себя. Глаза были полуоткрыты, но ничего не видели. Рот тоже полуоткрыт. Зубов у него не осталось. Однажды я положила влажную губку ему на нижнюю губу, потому что она была такая сухая на вид, и рот внезапно захлопнулся.

Можно подумать, что это твой долг — сидеть у постели умирающего, что это приносит им какое-то утешение. Но когда он был жив, и мы сидели за столом или разговаривали и шутили в гостиной, рано или поздно он вставал и уходил к себе. И позже, когда он мыл посуду, он говорил: нет, ему не нужна помощь. Даже когда мы навещали его в хосписе, через час или два он просил нас уйти.

Наша мать обратилась к экстрасенсу — потом, когда их не стало, — чтобы узнать, нельзя ли вступить с ними в контакт. Не то чтобы она правда в это верила, но этого экстрасенса ей посоветовала подруга, и она решила, что это может быть занятно и почему бы не попробовать, так что они встретились, и она рассказала экстрасенсу разные вещи про них и попросила ее связаться с ними.

Экстрасенс сказала, что ей удалось установить контакт с обоими. Отец был приветлив и готов к сотрудничеству, хотя сказал мало, ничего личного, что-то вроде «У меня все нормально». Моя мать подумала, что после стольких трудов и хлопот ради одной-единственной встречи можно было бы добавить что-нибудь еще. Но сестра отказалась идти на контакт и вела себя грубо, заявила, что не имеет ни малейшего желания ввязываться в эту историю. Нас это очень заинтересовало, хотя мы и не очень-то поверили. Но экстрасенс, как нам показалось, поверила в то, что она услышала, и считала, что действительно общалась с мертвыми.

Два горя были разными. Когда мы горевали по нему, мы оплакивали смерть, которая пришла в свой срок, по законам природы. Когда мы горевали по ней, мы оплакивали смерть, которая наступила внезапно и слишком рано. Мы только-только начали регулярно переписываться — и больше эта переписка не продолжится. Она только-только начала работу над проектом, который много для нее значил. Она только что сняла дом поближе к нам, чтобы мы могли видеться чаще. В ее жизни начинался новый этап.

Вещи выглядят необычно, когда смотришь на них в окно поезда. От них не устаешь. Только что я видела островок не реке, маленький, поросший деревьями, и хотела рассмотреть его повнимательнее, потому что люблю острова, но стоило мне отвернуться на секунду, и он исчез. Теперь мы снова проезжаем лес. Лес закончился, я снова вижу реку и холмы вдалеке. То, что находится около путей, стремительно пролетает мимо, а то, что подальше, уплывает более медленно и размеренно, а то, что совсем вдали, стоит на месте, или, кажется, двигается вперед, потому что то, что посередине, уходит назад.

Но на самом деле, хотя то, что вдали, и кажется неподвижным или даже движущимся вперед, на самом деле оно очень медленно отодвигается назад. Вон те вершины деревьев на далеком холме долгое время, казалось, были вровень с нами, но когда я снова взглянула на них, они остались позади, хотя и не очень далеко.

После того, как он умер и она умерла, я постоянно обращала внимание на всякое: белая птица взлетела — и казалось, будто это что-то обозначает, или если белая птица опустилась на землю рядом со мной. Три вороны на одной ветке что-то означали. Через три дня после его смерти мне приснился сон про Елисейские поля, как будто он ушел туда, как будто он побыл с нами еще немного, три дня, паря над маминой гостиной, а потом отправился дальше, в Елисейские поля, или даже еще дальше, куда бы он там ни направлялся.

Я хотела верить в это и очень старалась поверить. В конце концов, мы не знаем, что происходит дальше. Так странно — узнаешь, только когда умрешь, если после смерти вообще будешь что-то знать. Но каков бы ни был ответ, ты не можешь рассказать об этом тем, кто еще жив. И пока не умрешь, не знаешь, продолжаем ли мы жить после смерти в какой-то иной форме или просто кончаемся.

Это похоже на историю, которую рассказала мне одна женщина в продуктовом. Мы обсуждали фразочки, которые любили употреблять наши матери — «каждому свое», или «это он не со зла». Она сказала, что ее мать была христианка, очень набожной, и что она верила в бессмертие души. А сама эта женщина не верила и часто по-доброму подтрунивала над матерью. И когда она так делала, мать добродушно улыбалась и говорила: когда мы обе умрем, кто-то из нас будет очень удивлен!

А вот наш отец верил, что все это были чисто физические вещи — душа, разум, чувства, что они происходили в теле, а точнее, в мозгу. Однажды он видел, как человеку размазало мозг по асфальту в автомобильной аварии. Он тогда остановил машину и вышел посмотреть. Моя сестра была еще совсем маленькая, и он велел ей подождать в машине. Когда тело перестает жить, все кончено, так он говорил. Но я не была уверена.

Однажды ночью, укладываясь спать, я испытала ужас — сон отогнала внезапная мысль: куда она сейчас направляется? Я очень остро почувствовала, что она прямо сейчас идет куда-то или уже ушла, что она не просто перестала существовать. Что она, как и он, побыла с нами какое-то время и вот теперь уходит — может быть, под землю, но одновременно еще и куда-то вдаль, вроде как в открытое море.

Вначале, пока она была еще жива, но умирала, я все время думала о том, что с ней происходило. Я немногое об этом знала. Говорили, что, по словам врачей, рефлексы у нее стали хуже: когда ее кололи булавкой или щипали, она подавалась ближе вместо того, чтобы отдернуться. А я думала, это значило, что ее тело хотело почувствовать боль, что она хотела что-то почувствовать. Я думала, это значит, что она не хочет умирать.

И еще был этот заторможенный, мрачный сон, который приснился мне дней через пять после ее смерти. Может быть, он снился мне в то самое время, когда проходили похороны, или сразу после них. Во сне я спускалась по какой-то арене с одного уровня на другой, уровни были шире и выше, чем обычные ступеньки, а в самом низу меня ждала просторная, богато украшенная комната или зала с высоким потолком — помню впечатление от темной мебели, роскошных украшений, как будто это помещение предназначалось для какой-то церемонии, а не для повседневного использования. Я несла перед собой маленькую лампу, ручка крепко держалась у меня на большом пальце, а впереди горел маленький огонек. Это был единственный источник света в громадном помещении, огонек мигал и колебался и однажды или дважды чуть не погас. Я боялась, что пока я буду карабкаться с одного уровня на другой — они были слишком широкие и слишком высокие, чтобы просто шагать по ним вниз, — свет совсем погаснет, и я останусь одна в кромешной тьме, в темном зале, как на дне колодца. Дверь, сквозь которую я вошла, осталась далеко наверху, и если бы я позвала на помощь, никто бы не услышал. А без света я не смогла бы взобраться назад по этим неудобным уровням.

Позднее я поняла, что, если учесть день и время, когда я проснулась, очень может быть, что я видела этот сон в точности тогда, когда ее кремировали. Мой брат сказал, что кремация началась непосредственно после похорон, и назвал время, когда похороны закончились. Я подумала, что мерцающий огонек был ее жизнью, что эти несколько дней она еще цеплялась за нее. А уровни, по которым я с таким трудом спускалась, были фазами ее постепенного угасания, день за днем. И богато украшенный зал был самой смертью, со всей сопровождающей ее ритуальной торжественностью, которая виднелась впереди — или внизу.

Потом перед нами встала неожиданная дилемма — говорить или не говорить отцу. Наш отец был к тому времени уже не совсем в здравом уме, его часто озадачивали обычные вещи. Мы возили его на коляске туда-сюда по холлу хосписа. Он любил здороваться с другими жильцами, улыбаться и кивать им. Мы останавливались возле двери в его комнату. В июне, в последний год своей жизни, он посмотрел на плакат «С днем рождения!», который повесили ему на дверь, махнул длинной, бледной веснушчатой рукой в его сторону и спросил, что это. Ему уже не удавалось выговаривать слова четко. Если только вы не были знакомы с ним всю жизнь и привычны к его речи, вы бы его не поняли. Он все удивлялся плакату и улыбался. Наверное, он гадал, откуда в хосписе узнали про его день рождения.

Он все еще узнавал нас, но многого не понимал. Было ясно, что долго он не протянет, хотя мы еще не знали, как мало ему осталось. Нам казалось, нельзя скрывать от него, что его дочь умерла — хоть она и была на самом деле падчерицей. Но понял бы он, если бы мы ему рассказали? А если бы понял — вдруг бы это нанесло по нему слишком сильный удар? Или, может быть, произошло бы и то, и другое — он понял бы, но не до конца, и ударом для него стала бы не только сама новость, но и то, что он не может до конца в ней разобраться. Стоит ли наполнять его последние дни тревогой и горем?

Но и умолчать было бы нечестно — он бы окончил свои дни, не зная, что его дочь умерла. Нечестно, что главу нашей маленькой семьи, который, наравне с матерью, принимал самые важные в нашей жизни решения, который вел машину, когда мы выезжали на маленькие экскурсии по интересным местам, который помогал моей сестре с домашним заданием, когда она была подростком, который каждый день провожал ее до школы, когда она пошла в первый класс, в то время как мать в это время работала или отдыхала, который разрешал или не разрешал, который шутил за столом, так что она и ее друзья смеялись, который несколько дней провозился на заднем дворе, сооружая для нас игровой домик — что вот его-то не удостоят чести знать, что в его семье произошла такая большая перемена.

Ему оставалось недолго, и нам было решать, как он проведет последние дни — рассказывать ему или нет. Не помню точно, к какому выходу мы пришли, это было столько лет назад. Раз не помню, значит, наверное, ничего драматического не произошло. Может быть, мы из чувства долга рассказали ему — но торопливо, нервно, втайне желая, чтобы он не очень-то понял, и он посмотрел на нас с недоумением, потому что все происходило слишком быстро. Но я не уверена, припоминаю я это или просто сочиняю.

В один из своих визитов она подарила мне красный свитер, красную юбку и круглый керамический противень, на котором пекут хлеб. Она сфотографировала меня в свитере и юбке. Думаю, последний подарок, который она мне сделала — это маленькие фигурки тюленей с дырочками в спинках. Внутри у них уголь, чтобы поглощать запахи. Их надо ставить в холодильник. Наверное, она подумала, что раз я живу одна, то не слежу за холодильником, и в нем плохо пахнет, или просто решила, что они кому-нибудь пригодятся.

Зачем она оставила у меня соус тартар? Кто бы мог подумать, что можно так привязаться к банке с соусом. Но выходит, что можно — я не хотела его выбрасывать, потому что он остался после нее. Выбросить — значило признать, что время идет, дни проходят, а она осталась позади. Мне было так же тяжело видеть, как наступает новый месяц, июль, ведь она его уже не увидит. А потом настал август, и его к тому времени тоже не стало.

Но тюлени и правда оказались полезными, во всяком случае, семь лет назад я так считала. Я поставила их в холодильник, правда, задвинула подальше, чтобы не глядеть в их улыбающиеся мордашки и черные глазки всякий раз, когда открываю дверцу. И даже перевезла их с собой на новую квартиру.

Не уверена, что они до сих пор что-то поглощают, через столько лет. Но много места они не занимают, да и в холодильнике у меня не так уж много всего. Я рада, что они у меня есть, потому что они напоминают мне о ней. Если нагнуться и переставить содержимое холодильника, я увижу их в свете лампочки, проникающем сквозь что-то пролитое и потом присохшее на верхней полке. Их два. У них на мордочках нарисованы черные улыбки. Или это просто такие линии, похожие на улыбки.

Вообще-то с тех пор, как я выросла, я хотела в подарок только что-то полезное, вроде справочника. Или что-то старинное.

Теперь из вагона-ресторана доносится шум — пассажиры смеются. Там продается алкоголь. Я никогда не пила в поезде — я люблю пить, но не в поездах. Наш брат иногда выпивал в поезде, на пути домой после визита к матери. Так он мне однажды сказал. В этом году он в Акапулько — ему нравится Мексика.

Нам осталось ехать еще где-то два часа. Снаружи темно. Хорошо, что было еще светло, когда мы проезжали фермы. Может быть, в вагоне-ресторане собралась большая семья, или группа едет на конференцию, я часто такие вижу. Или на спортивное мероприятие. Хотя сегодня вряд ли. А вот кто-то подходит сюда, глядя на меня. Она слегка улыбается, но выглядит смущенной. Что случилось? Она ерзает. А, вечеринка. В вагоне-ресторане вечеринка, говорит она. Приглашены все.

история Средних веков

Сарацины — это оттоманы?

Нет, сарацины — это мавры.

Оттоманы — это турки.

мои школьный товарищ (из Флобера)

Прошлым воскресеньем я посетил Ботанический сад. Там, в Трианон-парке, жил когда-то чудаковатый англичанин по имени Калверт. Он выращивал розы и переправлял их морем в Англию. У него была коллекция редких георгинов. Была у него также дочь, которая крутила шашни с моим школьным товарищем по имени Барбеле. Из-за нее Барбеле наложил на себя руки. Ему было семнадцать лет. Он застрелился из пистолета. Я шагал по песчаной насыпи против сильного ветра и вдруг увидел дом Калверта, где когда-то жила и его дочь. Где-то она теперь? Возле дома с тех пор воздвигли парник, в котором растут пальмы, и лекционную аудиторию, где садоводам рассказывают о культивации, почковании, прививке и подрезке — словом, обо всем, что требуется знать об уходе за плодовым деревом! Думает ли кто-нибудь теперь о Барбеле, так отчаянно влюбленном в юную англичанку? Кто вспомнит моего страстного друга?

урок игры на фортепиано (сон)

Я разговариваю со своей подругой Кристиной. Я давно ее не видела, лет семнадцать. Мы обсуждаем музыку и договариваемся, что при следующей встрече она даст мне урок игры на фортепиано. Чтобы подготовиться к уроку, говорит она, я должна выбрать и изучить одно барочное произведение, одно классическое, одно романтическое и одно модернистское. Я остаюсь под впечатлением от ее серьезности и от сложности задания. Я готова его выполнить. Мы проведем урок через год, говорит она. Она сама придет ко мне домой. Но потом добавляет, что не уверена, вернется ли она в эту страну. Может быть, нам придется провести урок в Италии. А если не в Италии, то уж точно в Касабланке.

школьники в большом здании (сон)

Я живу в очень большом здании, размером со склад или оперный театр. Живу я там одна. Но вот приходят школьники. Я вижу, как их резвые маленькие ножки переступают порог, и чуть испуганно спрашиваю: «Кто это, кто это?» Они не отвечают. Класс очень большой и состоит из одних мальчиков, с ними двое учителей. Они вваливаются в студию для живописи в задней части дома. Потолок в этой студии достигает высоты второго или даже третьего этажа. На одной из стен — фреска с изображением темных лиц. Дети зачарованно толпятся перед фреской, тычут в нее пальцами и говорят что-то. На противоположной стене — другая роспись, с голубыми и зелеными цветами. На нее смотрят всего несколько мальчиков.

Группа хотела бы переночевать здесь, так как у них нет средств на гостиницу. Я спрашиваю одного из учителей: а в их родном городе нельзя было объявить сбор средств на поездку? Нет, отвечает он с грустной улыбкой, из-за того, что он — учитель-гомосексуал. С этими словами он оборачивается и нежно обнимает другого учителя.

Позже я нахожусь все в том же здании со школьниками, но это уже не мой дом, или я об этом не знаю. Я спрашиваю одного из мальчиков, где здесь туалет, и он показывает мне дорогу — это очень милый туалет, со старинной сантехникой и обшитый деревянными панелями. Пока я сижу на унитазе, помещение взрывает вверх — потому что этот туалет по совместительству еще и лифт. Срывая за собой воду, я на секунду задумываюсь, как здесь работает водопровод, но потом решаю, что хозяева, должно быть, это продумали.

предложение и молодой человек (сон)

Предложение лежит на виду у общественности, в урне без крышки. Это грамматически неправильное предложение: «Кто петь?!» Мы наблюдаем за ним, притаившись в темной арке. Мы видим, что к урне несколько раз подходит молодой человек с любопытством разглядывая предложение. Мы ни куда не уйдем, потому что боимся, что молодой человек в любой момент может быстренько подойти и исправить его.

Молли, самка кошки: история наблюдений

Описание: самка, стерилизована, окрас черепаховый.

Происхождение:

Обнаружена ранней весной на обочине дороги, свернувшейся в клубок возле сугроба.

Возраст на момент взятия в дом: около 3 лет.

Предположительно брошена предыдущими хозяевами.

Первую неделю содержалась в ванной.

В течение первой недели отказывалась принимать пищу, но активно играла в замкнутом пространстве.

Кожа/шерсть: воспаление/раздражение вокруг шеи.

Паразиты: обнаружены следы блох.

Выпускается хозяевами во двор.

Составляет хозяевам компанию во время работы в огороде.

Нос/глотка: видимых повреждений нет.

Питается сухим кормом, аппетит хороший.

Охотится на небольших птиц, но не смогла удержать в зубах большую синюю сойку.

Сломан зуб: верхний правый клык.

Степень поврежденности зубов: 2–3 из 5.

В доме содержится также еще две кошки, все три свободно перемещаются по большому дому.

Не играет с другими кошками.

Глаза: видимых повреждений нет.

Легкие: в рамках нормы.

Не играет с хозяевами в присутствии других кошек, однако играет с хозяевами в ванной.

Лимфатические узлы: в норме.

Сердце: в рамках нормы.

Ласкова с хозяевами, мурлычет и закрывает глаза при поглаживании и почесывании за ухом.

Висит неподвижно, когда ее берут на руки.

Мочеполовая система: в рамках нормы.

Мочится в неположенных местах (на пол) 2–3 раза в день.

Со временем проблема усугубилась, лужицы мочи увеличились.

Уши: нет видимых повреждений.

Умеренная фасциальная дисфункция в поясничном отделе, значительная в области крестца.

Жалуется при поглаживании непосредственно перед хвостом.

Иногда жалуется перед или после уринации.

Иногда жалуется при пробуждении.

Брюшная полость: при пальпации отклонений не обнаружено.

Нервная система: в рамках нормы.

Вес: 4,5 кг.

Нормальный вес по ИМТ: 4,5 кг.

Не использует лоток — испражняется на пол рядом с лотком.

Возможно, заражена блохами.

Уровень боли: 3 из 10 (над крестцом).

Позволяет ветеринару себя осмотреть, нервничает, но не выказывает открытой враждебности.

Пульс: 180.

Общее состояние: 3 из 5.

Дополнение:

Находясь в помещении, мочилась в больших количествах на пол.

Каждый день уходила во двор, невзирая на неблагоприятные погодные условия.

Пропала около полудня в очень жаркий весенний день.

Была обнаружена ранним вечером того же дня под сосной, тяжело дышала, была покрыта мухами.

Была внесена в дом и помещена в прохладную душевую кабину.

Дыхание стабилизировалось.

Умерла через несколько часов.

Возраст на момент смерти: около 11 лет.

письмо в фонд

Дорогой Фрэнк и другие попечители Фонда,

я не успела закончить это письмо вовремя, хотя начала мысленно составлять его сразу же после короткого разговора с вами 29 сентября в тот далекий год. С первых же дней я соблюдала инструкции, которые вы мне сообщили — что я могу поделиться новостью только с двумя людьми, что я должна быть любезна с репортером из колледжа, если он объявится, и что я должна называть вас Фрэнк. Инструкции насчет письма вы мне не дали, поэтому я не стала тогда его писать.

Кажется, вы тогда спросили, каково это — получить грант, но я не уверена, что не путаю вас с другим человеком, который мог у меня это спросить. Как бы то ни было, спрашивали вы меня об этом или нет, но я вам об этом напишу.

Я уже говорила, Фрэнк, что я сразу же захотела написать вам благодарственное письмо. Вы сказали, что в этом нет необходимости. Но я хотела это сделать. Вы засмеялись и сказали: действительно, вы ведь ученый и преподавательница литературы, вам, должно быть, есть что сказать.

Проблема в том, что я человек честный и правдивый, но я не уверена, до какой степени правдивой я могу быть, когда пишу в Фонд. Я не хочу сообщать вам вещей, которые вам не хотелось бы знать. Например, вряд ли вам хотелось бы узнать, что я не собиралась работать все время, на протяжении которого я получала от вас средства.

Просто получилось так, что я не поверила, будто получила грант. Я не верила в это на удивление долго. Я привыкла не получать грант. Я это знала. У нас на отделении в колледже это называется двухгодичный грант. Другие исследователи, мои знакомые, его получали. Я много лет мечтала получить этот грант. Я видела, как его получают другие, но сама его не получала: я попросту была одной из многих и многих ученых, которые страстно мечтают о гранте, чтобы хотя бы на время спастись от рабочей рутины — от большой учебной нагрузки, от постоянной усталости, от действующего на нервы декана или от невероятно придирчивой председательницы комитета, от работы в комитете, от бесконечного пребывания на работе, от мигающей лампочки в кабинете, от пятен на ковре и т. д. Я совсем привыкла быть одной из тех, кого Фонд обходит своим вниманием, тех, кого отвергли, тех, кто, по мнению Фонда, недостоин награды и, значит, немножко хуже других. Поэтому я и не поверила по-настоящему, что стала одной из этих спасенных, или начала верить постепенно, очень медленно, благодаря постоянным напоминаниям, которые тоже поначалу казались нереальными: «Поздравляю! — говорила то одна, то другая коллега. — Какие теперь планы?»

Я была вроде человека, потерявшего память, который слушает чужие рассказы о своей прежней жизни, но сам ее не помнит. А так как он ее не помнит, он и не верит в них по-настоящему, но ему придется согласиться с ними и привыкнуть, ведь столько людей говорят ему одно и то же.

Так как вы попросили, я попробую восстановить для вас этот опыт.

Звонок из Фонда поступил в начале десятого.

Я как раз собиралась выходить в город. Я отвлеклась от того, что делала, чтобы поговорить с вами. Сначала я подумала, что вы звоните по какому-то другому поводу. Но в то же время я чувствовала, что по другому поводу вы не стали бы звонить мне в девять утра, могли бы просто написать. Первой со мной разговаривала женщина, скромная и приятная, с тихим голосом. Она сообщила мне радостную новость и сказала, чтобы я сейчас же позвонила другому человеку из Фонда, он может оказаться в офисе, а может и не оказаться.

Пока мы разговаривали и я выслушивала радостную новость, я переживала, что сейчас опоздаю на автобус. Опоздать на автобус мне было никак нельзя, потому что у меня была назначена встреча в соседнем городе, к югу от того места, где живу. Я позвонила другому человеку из Фонда, мужчине, он, к моему облегчению, оказался в офисе. Я думаю, что этим человеком были вы, хотя теперь, через столько лет, уже не так в этом уверена. Он начал поддразнивать меня. Делал вид, что я неправильно поняла ту тихую женщину и что на самом деле мне не полагается никакого гранта. Он, наверное, думал, что я пойму, что он просто дразнится, и, наверное, понимал, что я удивлюсь, почему это он дразнится, и даже забеспокоюсь, хотя я сама не понимаю, из-за чего именно я забеспокоилась. Я потом задумывалась, дразнили ли вы других людей, которым сообщали радостную новость, или только меня, но так как вряд ли вы сделали исключение лично для меня, значит, наверное, такая у вас привычка — дразнить тех, кому звоните, если это и вправду были вы.

Я говорила с ним, или с вами, пока вы не сочли, что этого достаточно. Тогда-то вы и дали мне инструкции. И велели называть себя Фрэнком. Тогда я была готова выполнить любое ваше пожелание, потому что боялась, что если я буду недостаточно прилежна, все рухнет, и грант растворится в воздухе. Это была инстинктивная реакция, а не рациональная. Когда вы повесили трубку, я побежала на автобус.

Конечно, я обрадовалась — я думала о радостной новости всю дорогу до города. Кроме того, мне в первый раз представился шанс понаблюдать за тем, как разум осваивается с внезапной переменой. Я постоянно замечала, что думаю о чем-то так, как думала раньше, а потом ловлю себя на этом и говорю себе: нет, теперь все пойдет по-другому. Когда это произошло много раз подряд, мой разум начал постепенно осваиваться с переменой.

Чуть позже в тот же день я остановилась перекусить в ресторане напротив государственной библиотеки. Я заказала половинку сэндвича и мисочку супа, это обошлось мне в семь долларов. Когда официантка ушла, мыслями я была еще в меню, потому что вообще-то я предпочла бы свой любимый салат, который стоил одиннадцать. Потом до меня дошло: я могу позволить себе этот салат! Но следом пришла другая мысль: будь осторожна! Если ты теперь будешь тратить в полтора раза больше денег на еду, они быстро кончатся!

Я испытывала такое облегчение. Я хотела бы описать Фонду это невероятное облегчение. Но потом я подумала, что вы, наверное, и так об этом знаете. Вам, наверное, говорит об этом каждый, кому вы помогаете. Все ли вам об этом говорят? Или некоторые из них слишком стесняются, а другие касаются только деловых вопросов? Они, наверное, очень практичные и сразу планируют, на что потратят деньги? А бывает ли так, что люди не чувствуют облегчения, хотя они рады и взволнованы? Или даже не рады и не взволнованы? Но я все равно хотела об этом рассказать. Я хотела сказать вам, что все будет хорошо, и вам не о чем будет волноваться.

Я хотела рассказать, что всю свою взрослую жизнь, начиная с двадцати одного года, я переживала насчет того, на какие средства буду жить в следующем году, а иногда и на следующей неделе. Пока я была еще молодая, да и позже тоже, родители иногда присылали мне небольшие суммы, но обеспечивать себя я должна была сама, это была моя зоне ответственности. Я это знала, и у меня никогда не было надежного источника доходов на будущий год. Иногда мне становилось страшно, потому что я зарабатывала мало и не знала, как сделать так, чтобы зарабатывать больше. Я физически ощущала этот страх где-то в животе. Он находил на меня внезапно: что я буду делать? Как-то раз я была вообще без денег, но перед этим подруга одолжила у меня тринадцать долларов. Я не хотела просить, чтобы она их вернула, но пришлось. Сильнее всего я хотела сказать, что теперь мне не надо будет ходить на работу, потому что эта работа мне очень тяжело дается. Я имею в виду преподавание.

Преподавать мне всегда было тяжело. Иногда это превращалось в катастрофу. Я не боюсь тяжелой работы, я к ней привычна, но именно этот вид работы, преподавание, которым я занималась, просто уничтожал меня, почти выводил из строя. Особенно трудным был год как раз перед телефонным звонком, и тот год, когда я собственно его и получила. Мне тогда хотелось плакать, хотелось кричать, хотелось ломать руки и жаловаться, и я пробовала жаловаться знакомым, хотя никогда не жаловалась так сильно, как мне этого хотелось. Некоторые слушали и пытались помочь, но надолго их не хватало, разговор вскоре заканчивался. Большей частью я держала свои чувства при себе. Когда позвонили из Фонда, учебный год еще шел, но после звонка все изменилось, потому что теперь я знала, что не буду продолжать. Осталось два месяца, думала я, и с этим будет покончено, возможно — навсегда.

В автобусе по дороге в колледж я часто мечтала, что произойдет что-то необычайное и спасет меня, или что случится небольшая авария, в которой никто не пострадает или хотя бы сильно не пострадает, но на работу я из-за нее попасть не смогу.

Вот как начинался учебный день. Я ехала на автобусе из своего городка в другой, в часе езды к северу, где и находится мой колледж. На машине я не еду, хотя она у меня есть. В рабочие дни я не хочу отвечать еще и за это: следить за рулем и за дорогой.

Я молча сижу в автобусе и смотрю в окно. Автобус легонько покачивается и вжимает меня в сиденье, когда разгоняется, или на мгновение падает из-под меня, когда запрыгивает на бугорок. Мне нравится, как автобус катает меня. Не нравится песня, которая играет у меня в голове. Она всегда там играет, хотя я не сразу ее замечаю. Это не праздничная песня. Это нудная однообразная песня, в которой много повторов, почему-то она часто играет у меня в голове: «Мексиканский танец шляп».

Я хотела еще сказать, что когда пришла радостная новость, у меня как раз заканчивались деньги. На счету в банке у меня было совсем мало, чего уже несколько лет не бывало, хотя весной должны были появиться небольшие подработки. А теперь у меня стало бы достаточно денег, благодаря вам, если бы я, конечно, не умерла раньше.

Мне хватало бы на жизнь, и даже оставались бы лишние деньги, которые я потратила бы на вещи, которые мне нужны или просто нравятся. Я купила бы новые очки, может быть, посимпатичнее старых, хотя с этим всегда сложно. Я покупала бы к ужину еду подороже. Но как только я начинала думать, куда потрачу лишние деньги, мне становилось стыдно или неловко, потому что новые очки или хороший ужин — это вещь, конечно, приятная, но не необходимая, и сколько я вообще могу потратить на вещи не первой необходимости?

Со мной происходило что-то странное. Иногда мне казалось, что я отделилась от своей жизни, как будто плыву над ней или где-то в сторонке. Наверное, это из-за того, что я больше ни от чего не зависела, и ничто меня больше не удерживало, ну или почти ничто: ни преподавание, ни контакты, через которые я разживалась подработками, чтобы заработать еще четыре тысячи долларов, или три, или две, или одну, на три месяца вперед, или на два, или на один. Я парила в вышине и смотрела на далекую землю, и отсюда мне открывалось больше пространства.

В отделении устроили маленькую вечеринку в честь моего гранта. Не то что бы это был такой уж большой грант, но в отделении любят устраивать шум из-за того, что происходит на факультете. Они хотят, чтобы начальство видело все наши достижения и хорошо думало об отделении.

Но я на вечеринке чувствовала себя неловко. Теперь отделение, да и, может быть, весь колледж, ценило меня больше, чем раньше, а я как раз хотела уйти из колледжа. Вообще-то я уже потихоньку строила планы об уходе.

Либо сожгла бы все мосты разом, либо участвовала бы в жизни колледжа как можно меньше.

Оказалось, что бросить преподавание не получится. Но тогда я еще об этом не знала.

Я не всегда плохой преподаватель. У моих проблем с преподаванием сложные причины, и я много о них думала: скорее всего, дело в недостатке организованности с моей стороны плюс привычке слишком тщательно все планировать, а еще боязнь публичных выступлений, неумение четко формулировать свои мысли и производить сильное впечатление. Я стесняюсь смотреть студентам в глаза. Я бормочу себе под нос или сама запутываюсь, когда надо что-то объяснить. Я даже доской не люблю пользоваться.

Я не люблю пользоваться доской, потому что не люблю отворачиваться от класса. Я боюсь, что если я отвернусь, студенты воспользуются этим и начнут разговаривать, или повторять конспекты по другим предметам, или, того хуже, уставятся мне в спину, вряд ли с восхищением. В прошлом году я вообще не пользовалась доской. В этом — начала. Но когда я ею пользуюсь, я очень тороплюсь и нервничаю, и почерк у меня очень плохой, так что буквы выходят мелкие, тусклые и трудночитаемые.

Вот как я работаю: по мере возможностей я избегаю мыслей о занятии. Потом, когда до него остается уже мало времени, день или вечер, я начинаю к нему готовиться. Но готовясь к нему, я, к сожалению, начинаю представлять его у себя в голове. А когда я представляю, меня охватывает такой страх перед занятием и перед студентами, что я вся леденею, и мысли начинают путаться. Иногда мне удается взять панику под контроль, подавить ее или уговорить саму себя не нервничать, и тогда я несколько минут, иногда даже полчаса, планирую занятие в спокойном темпе. Но потом паника накатывает снова, и мыслительные способности мне отказывают. Все планы кажутся бестолковыми, мне кажется, что я ничего не знаю и ничему не могу научить. И чем больше я запутываюсь с планом, тем больше паникую, потому что время идет, и занятие приближается.

Чувство отделенности от жизни, про которое я говорила выше, было похоже на то, как, наверное, чувствует себя человек, узнавший о своей смертельной болезни. Видение прояснилось — так тоже бывает у умирающих. Казалось, что изменилась не я, а все то, что вокруг. Все стало острее, четче и ближе, как будто раньше я видела мир не целиком, а только фрагментами, урывками, или целиком, но сквозь туман или пелену. Что мешало мне видеть мир раньше? Взгляд затуманивала пелена между мной и миром или у меня на глазах были шоры, ограничивавшие кругозор и заставлявшие смотреть только вперед? До сих пор я об этом не знала — что у меня была привычка не смотреть по сторонам. Не то чтобы раньше я принимала все как данность и никогда ничему не удивлялась, но я никогда не смотрела на весь окружающий меня мир разом. Почему? Потому ли, что боялась загореться чем-то, на что у меня не было времени и денег, или отвлечься на мысли о чем-то постороннем? Мне приходилось игнорировать большую часть мира или сразу же переключаться на насущные дела, в чем бы они ни заключались. Я не разрешала своим мыслям свободно блуждать, где они захотят, останавливаясь то на одном, то на другом предмете.

Теперь все выглядело иначе — как если бы я вернулась на землю и оглядывала ее свежим взглядом. Казались ли вещи более красивыми? Не совсем так. Скорее, они больше напоминали самих себя: более полные, более живые. Может быть, так видят мир люди, пережившие пограничный со смертью опыт?

Я уже знала о своей привычке выглядывать в окно машины или автобуса и с какой-то тоской смотреть на далекие объекты, возле которых я никогда не побываю, хотела бы побывать, но не побываю — например, когда я жила в Калифорнии, это было старое разваливающееся ранчо с рощицей эвкалиптов и пальм посреди заросшего поля. К нему вела длинная, извилистая и очень грязная дорога.

Сейчас из автобуса по дороге в колледж мне видны похожие вещи: старая ферма в окружении хозяйственных построек, поросшая деревьями и отделенная полем от автомобильной трассы. Это совсем простой старый деревянный дом и деревья — это простая купа обычных высоких деревьев, дающих тень.

Раньше я считала, что подобные места так и должны оставаться вдалеке, что я должна смотреть на них с какой — то тоской, что они должны быть почти воображаемыми. Но теперь, когда я чувствую себя отделенной от своей прежней жизни, я думаю, что могла бы как-нибудь съездить туда.

В то же время, я чувствовала больше близости к незнакомцам. Как будто между нами больше не было дистанции. Не знаю, было ли это как-то связано с чувством отделенности от жизни. Думаю, под «жизнью» я подразумевала повседневные заботы, планы и ограничения, которые больше меня не касались. Сильнее всего я чувствовала эту близость к незнакомцам на автобусных остановках, потому что там собирается сразу много незнакомцев, и я иной раз наблюдаю за ними целый час или два, например, когда жду ночного автобуса домой и сижу в кафе, сочиняя письмо или просматривая студенческие работы.

Надо сказать, когда занятие уже началось, напряжение уже не ощущается так сильно, как в предшествующие часы и особенно в последние десять-двадцать минут. Самое худшее — это последний момент, когда я встаю со стула, беру свой портфель и открываю дверь своего кабинета. Даже какие-нибудь пять минут, пять минут, оставшихся на сидение в кабинете, придают мне сил и чувство защищенности, хотя это слишком короткий промежуток времени, чтобы потратить его на что-то полезное. Но пяти минут достаточно, чтобы встать щитом между мной и той самой последней минутой.

Я должна бы понимать, что сам час занятия будет не таким ужасным, как десять или двадцать минут перед ним, а особенно последняя минута. Если бы я действительно знала, что занятие пройдет не так уж плохо, я бы так его не боялась, и, конечно, эти последние десять или двадцать минут были бы более терпимыми. Но я никак не могу себя в этом убедить. К тому же иногда оно и правда проходит плохо.

Однажды, например, дискуссия вышла из-под контроля, и некоторые студенты позволили себе оскорбительные высказывания в адрес определенных групп, и так как мне не удалось пресечь это сразу же, кто-нибудь мог бы подумать, что я такое допускаю и даже поощряю. Некоторые другие студенты и я тоже испытывали все нарастающий дискомфорт по мере продолжения дискуссии. Более опытный преподаватель сумел бы воспользоваться ситуацией и повернуть дискуссию по-другому, предложив, например, поразмыслить о вреде или, наоборот, пользе обобщений и стереотипов. Но мне ничего подобного в голову с ходу не пришло, и занятие окончилось на скверной ноте. Потом, уже дома, меня осенили кое-какие удачные и остроумные идеи, которые могли бы мне пригодиться, но было уже поздно. Я с ужасом ждала следующего занятия, предчувствуя, какой натянутой и недружелюбной будет атмосфера. И я не ошиблась.

Не так часто случается, что дискуссия поворачивает не туда, куда надо. Чаще просто попадаешь в неловкое положение. Иногда я замолкаю во время лекции, не потому, что не могу сразу подобрать подходящее выражение, а потому, что я сбилась с объяснения, запуталась и мне надо придумать, как закончить свою речь таким образом, чтобы она не показалась бессмысленной. Когда я замолкаю, студенты начинают слушать более внимательно. Им интересно, когда я наталкиваюсь на препятствия, а не когда речь льется плавно, сама собой. И чем внимательнее они на меня смотрят, ожидая, что я скажу дальше, тем больше я теряюсь и не знаю что сказать. Я боюсь, что меня совсем парализует от страха. Приходится играть, скрывая что я почти парализована, и выдавать какое-то заключение, пусть и временное. После этого они теряют интерес.

Но больше всего я боюсь не ситуаций, с которыми мне не удается справиться, и не неловких моментов, когда я чувствую себя не в своей тарелке. Я боюсь чего-то более масштабного. Я не хочу быть в центре внимания большой группы студентов, которые следят за каждым моим словом или жестом. Это игра не на равных. Их так много, они сидят рядами, уставившись на одного-единственного человека напротив. Кажется, что даже мое лицо изменяется. Оно становится более уязвимым, потому что на него смотрят не дружелюбно, как смотрел бы друг или знакомый, или даже служащий в магазине или банке, а изучающе, как на чужеродный объект. Чем скучнее моим студентам, тем сильнее мое лицо и тело превращаются в чужеродные объекты для критического разглядывания. Я знаю это, ведь я сама была студенткой.

Верно замечено, что первая встреча с классом совсем не такая сложная, как последующие, потому что в первый день столько всего надо успеть сделать, и с этим я отлично справляюсь. Я отмечаю присутствующих, я объясняю, что мы будем изучать и что от них требуется. Я не стесняюсь копаться в своих заметках и распечатках, потому что в первый день так делают почти все преподаватели. Мне придает сил понимание того, что в жизни этих студентов было столько преподавателей, профессиональных, уверенных в себе и сильных преподавателей, что я тоже могу притвориться уверенным в себе, даже требовательным преподавателем, и они поверят. Иногда я играю так хорошо, что мне удается поддерживать их в этом убеждении и позже.

Иногда на занятиях даже происходило что-то хорошее. Иногда дискуссия выходила интересной, студенты казались удивленными и заинтересованными. Случались даже редкие занятия, которые были хорошими от начала до конца. Мне нравятся студенты — большинство из них, хотя и не все. Они всегда мне нравились, может быть, потому, что их оценки зависят от меня, и они стараются продемонстрировать себя с наилучшей стороны.

Я люблю читать их работы. Каждую неделю меня ждет новая стопка работ, обычно распечатанных и аккуратно оформленных, и я всегда надеюсь найти в них что-то драгоценное. И там действительно всегда встречаются хорошие места, а иногда попадается что-то действительно выдающееся, идея или хотя бы фраза. Самое захватывающее — это когда студент, который до этого звезд с неба не хватал, вдруг выдает что-то очень хорошее, На самом деле, читать и проверять студенческие работы — это то, что я люблю в своем деле больше всего, отчасти из-за того, что занимаюсь этим дома, в одиночестве, обычно лежа в постели или на диване.

Но хороших моментов и отдельных удачных занятий гораздо меньше, чем моментов тяжелых.

Когда я только-только узнала о том, что получила грант, я мечтала, что смогу бросить не только преподавание, но и свой кабинет, и принять участие в общественной жизни. Я могла бы даже претендовать на какую-нибудь административную должность, пусть даже не очень высокую — в школе или городском совете. Но потом я подумала, а стоит ли вообще заниматься общественной деятельностью. Может быть, лучше было бы проводить время наедине с собой в кабинете. Или остаться в кабинете, но время от времени пописывать колонки в местную газету.

Уже потом мне пришло в голову, что все эти порывы должны были перегореть сами собой, чтобы я смогла вернуться к нормальной жизни. Может быть, этого я и хотела: чувствовать то же, что и всегда, делать то же, что и всегда, с той только разницей, что теперь у меня было немного больше времени, немного меньше работы и немного выше самооценка.

Из колледжа, где я училась, из моей альма-матер, мне ни разу не пришло ни весточки, они даже не брали интервью в журнал для выпускников и не просили пожертвований. Но как только в академическом бюллетене напечатали про грант, мне позвонила с поздравлениями сама председательница. Она сказала, что весной мне придет на почту официальное приглашение дать в колледже речь. Я ждала, но приглашения так и не получила. Я написала вопросительное письмо, но ответа так и не получила. Через несколько месяцев мне снова стала приходить почта из моей альма-матер, но это были только свежие номера журнала выпускников и просьбы о пожертвованиях.

Постепенно я наконец снова почувствовала себя как всегда. Несколько недель подряд я чувствовала себя слегка нездоровой и боялась несчастных случаев. Я боялась, что умру. Почему я вдруг стала бояться смерти? Стала ли моя жизнь более ценной из-за гранта? Или я думала, что раз со мной произошло что-то хорошее, теперь должно произойти что-то плохое?

Может быть, я боялась, что умру и не успею воспользоваться свалившейся на меня удачей? Грант мне пообещали, и они, то есть вы, не могли его у меня отобрать. Но вы порядка ради сообщили, в первом же письме, что если я умру, члены моей семьи — например, моя мать, или сестры, или мой брат — не смогут претендовать на него. Уточнять, что если я умру, то тоже не смогу претендовать, было необязательно.

Или я подумала, что после того как мне пообещали что-то настолько хорошее, я точно умру, прежде чем получу это?

Я вдруг стала щедрой. Мне хотелось делиться деньгами с друзьями, раздавать двадцатидолларовые бумажки незнакомцам. Я подумывала о том, чтобы пожертвовать что-нибудь грустному, ободранному автобусному вокзалу — может, какие-нибудь большие растения в горшках и полку с книгами в зал ожидания.

Потом подруга, которая через это уже проходила, посоветовала мне быть поосторожнее. Она сказала, что время от времени на меня будет находить почти непреодолимое желание раздать все деньги.

В жизни я много чем хотела заняться, но мне не хватало времени. Я не особенно изящна, но люблю танцевать. Я хотела петь, хотя голос у меня тоненький и слабый. Но, конечно, грант мне дали не для этого. Фонд не планировал поддерживать меня во время занятий танцами или пением.

Раньше я мечтала о том, сколько хороших вещей смогу купить, если у меня будет достаточно денег. Теперь смесь стыда и осторожности мешала мне тратить деньги на все подряд. Иногда я, правда, подумывала о том, что купить все же стоило бы. Я составила список: каноэ, старинный гардероб, пианино получше, обеденный стол, небольшой земельный участок, трейлер, чтобы жить на этом участке, пруд, чтобы разводить рыб, какую-нибудь скотину и сарай, чтобы держать ее там. Это все помимо хорошей одежды.

Но я, тем не менее, считала, что должна быть осторожна. Если бы я купила что-то необязательное, но приятное, могло оказаться, что его будет дорого содержать, как, например, земельный участок, за который надо платить налоги. Или за ним постоянно надо будет ухаживать, как, например, за скотом.

Ничего из списка я так и не купила.

После того, как обо мне написали в газете колледжа, я ждала от студентов комментариев и вопросов. Я радовалась возможности поговорить с ними о таком важном для меня событии. Я хотела рассказать им о научной работе, и какой интересной она может быть. Я думала, что говорить об этом будет легко и интересно, и что после этого они зауважают меня сильнее. Я гораздо лучше справляюсь на занятиях, если мне кажется, что меня уважают. Я подготовилась к беседе, вообразив себе их вопросы и сочинив кое-какие ответы. Но никто из них новостей не слышал, и никто ничего не сказал. Так как я готовилась к интересным вопросам, а не к тупому молчанию, я почувствовала себя еще более неловко и зажато, чем обычно.

Теперь я понимаю, почему я так много написала о преподавании. Раньше я не решалась признаться самой себе, как много тревог оно приносило в мою жизнь, потому что мне приходилось с этим жить. Потом я решила, что мне никогда больше не придется преподавать. Тогда я смогла признать, что это была худшая из пыток — стоять перед аудиторией, состоящей из индифферентных, а то и насмешливых молодых студентов.

Поначалу я думала, что этот страх был оправданным: что могло быть ужаснее, чем стоять перед рядами критично настроенной, равнодушной или презрительной молодежи, открытой их взглядам и их мнениям со всей своей нерешительностью, со своей заурядной внешностью, со своей неумелостью, неуверенностью в себе и неспособностью командовать. Отчасти это была правда. Но это из года в год и в разных школах. В начале того самого важного года, года, когда вы мне позвонили, страх был таким же сильным, как прежде, несмотря на то, что я проработала в этом колледже уже несколько лет и набралась опыта — и тогда я была вынуждена признать, что есть в этом нечто чрезмерное и неправильное. Некоторые мои друзья с этим согласились.

Например, в первый день занятий со мной приключилась травма, которую я теперь назвала бы психосоматической, если это правильный термин для травмы, причиной которой стало исключительно эмоциональное состояние: я проснулась с большим кровавым пятном в одном глазу. Глядя на отражение в зеркале, я сама себе показалась гротеском, монстром. Не знаю, заметили ли студенты это пятно, когда я стояла перед аудиторией. Никто, естественно, мне такого не сказал, так что я так этого и не узнаю. В любом случае, студентам всегда интереснее их собственные дела, чем преподаватель, пусть даже с кровавым пятном в глазу.

Позже, в том же семестре, у меня так воспалился кончик пальца из-за заразы, что мне потребовалась операция, и я пришла в класс с перевязанной рукой. От операции остался шрам и небольшая вмятинка, и еще палец немного потерял чувствительность. Мне кажется, что и эта травма была жалкой попыткой причинить себе вред, чтобы иметь причину не идти в колледж.

После того, как палец зажил и повязку сняли, я начала внезапно засыпать в неурочное время — каждый раз всего на несколько минут, но все же. Я засыпала не только в автобусе, это еще не так странно, но еще и у себя в кабинете, положив голову на письменный стол или откинувшись на спинку, и у себя в машине — на стоянках после поездок по магазинам, и на зубоврачебном кресле, и в очереди у офтальмолога, ожидая, пока зрачки расширятся. Видимо, я решила, что это был удобный способ избегать реальности, по крайней мере, ненадолго.

На протяжении всего семестра я ходила в черном — черное пальто, черные туфли, черные брюки, черный свитер — как будто это был щит, который мог меня защитить. Черный — сильный цвет, и, может быть, появляясь перед студентами в черном, я пыталась убедить их, что я сильная личность. Я должна была уверенно вести их за собой. Но я не хотела быть их вожаком — я никогда не хотела быть ничьим вожаком.

Когда я про это уже забыла, студенты начали узнавать про грант и задавать мне вопросы. Казалось, им правда было интересно. Казалось, им было приятно, что их преподаватель стала небольшой университетской знаменитостью. Новизна, нарушение привычного порядка, которому я была так рада, наверное, и их оживило. Когда во время занятия происходит что-то необычное, вроде внезапной грозы, или метели, или отключения электричества, или повязки у меня на пальце, я немного расслабляюсь, и время проходит лучше.

Семестр почти окончился. Последнее занятие должно было состояться через восемь дней.

У меня было ощущение надвигающейся смерти, может быть, потому, что скоро я должна была получить из Фонда первый чек. Единственным, что могло помешать мне получить деньги в январе, была моя собственная смерть. Поэтому в новом году меня ждала либо смерть, либо первый чек из Фонда.

На последнем занятии мы устроили что-то вроде вечеринки, хотя сначала я заставила их выполнить кое-какие задания. Я принесла в рюкзаке две бутылки сидра и пакет пончиков. Мы составили стулья в большой круг, хотя это была не моя идея. Я не могла придумать, как провести вечеринку с двадцатью пятью будущими бакалаврами. Усадить их рядами лицом ко мне и раздать пончики казалось как-то не очень празднично. Сдвинуть все стулья к стенам и фланировать туда-сюда, как на коктейльной вечеринке, тоже было неловко, потому что не все студенты дружили между собой.

Теперь мне было даже немного жалко прощаться с ними. Когда не надо было больше их бояться, было проще скучать по ним и тепло думать о них.

Когда занятия кончились, и бремя преподавательства упало с моих плеч, я продолжала воображать себе, что преподаю, обдумывая задание для письменной работы или остроумную ремарку. Я представляла, как они сидят рядами, внимательные и заинтересованные, хотя на самом деле они сидели в других кабинетах, или еще не вернулись с каникул и не думали ни обо мне, ни о моем курсе — разве что о том, какие оценки я выставила.

Вскоре после нового года я сходила к налоговому консультанту и узнала плохие новости. Довольно большая часть гранта уйдет на выплату налога — налога на грант! Еще часть надо будет положить на специальный счет — чтобы ее не обложили налогом. Того, что оставалось, на жизнь бы не хватило. Я поняла, что мне опять придется искать мелкие подработки — как, в общем-то, и раньше. Но я по-прежнему думала, что преподавать мне не придется.

Сначала я не хотела разрывать все связи с колледжем. Я думала, что могла бы иногда давать лекции. Я не боюсь стоять перед публикой, если при этом я читаю лекцию, которую написала заранее. Я могла бы делать это за небольшую оплату, думала я. Но оказалось, что это невозможно. Вместо этого мне предложили читать каждую осень небольшой курс для жителей района за очень скромное жалование. Жители района, которые ходят на такие лекции, обычно уже не молодые, иногда пожилые, и часто довольно эксцентричные. К преподавателю они относятся теплее и с большим уважением, так что я согласилась.

Теперь я больше не боялась умереть. Потому ли, что я уже получила часть денег? Может быть, теперь мне казалось, что если я даже и умру, то хотя бы не потеряю все, что мне причиталось? У меня появилась мысль, которую я поначалу никак не связывала со своим страхом умереть: надо заранее подготовиться к смерти, чтобы этот вопрос был уже решен, и я могла продолжать спокойно жить свою жизнь. Если смерть была самой страшной вещью, которая могла со мной произойти, надо было найти способ как-то с ней примириться. Но как я не видела, что эта мысль связана с моим прежним страхом смерти?

Тогда же я собралась приступить к письму в Фонд. Я бы написала, что теперь делаю все с большим вниманием. Вам, наверное, приятно было бы это прочитать. И еще я написала бы, что, получив деньги, я не стала покупать новые вещи, а, наоборот, захотела избавиться от ненужных, которые лежат на шкафах, покрытые толстым слоем липкой пыли, или засунуты подальше на полки, упакованы в коробки, плесневеют у дальней стенки шкафчика в ванной.

Но, может быть, это было бы вам неинтересно.

В письме, которое я собиралась написать в Фонд, не уверена, стала бы я писать о своих планах, хотя наверняка упомянула бы, что в прежней жизни у меня не было времени на такие вещи, как остановиться поговорить с соседями. Я была благодарна Фонду за то, что теперь в моей жизни появились такие вещи. Я не стала бы рассказывать вам, что пока не принялась ни за какой серьезный проект, или что сейчас я трачу все время на сортировку вещей: лекарств, лосьонов, мазей, журналов, каталогов, носков, ручек и карандашей. Может быть, я сортировала вещи, потому что думала, что скоро умру. Или мне казалось, что я не заслужила грант и что если Фонд заглянет ко мне домой, он придет в ужас от беспорядка.

Не думаю, что в Фонде думали об этом, когда присуждали мне грант. Я боялась, что им покажется, будто они потратили деньги впустую. Было уже поздно требовать их обратно, но они могли почувствовать разочарование или рассердиться.

Но, может быть, совесть рано или поздно заставила бы меня вернуться к работе, которую мне вообще-то полагалось делать. Может быть, Фонд и рассчитывал на то, что совесть не позволит мне попусту тратить время, а значит, и их деньги.

После того, как я получила первую выплату из гранта, я задумалась, могу ли купить себе что-нибудь дорогое. Как-то раз я чуть не купила по ошибке свитер, который стоил двести шестьдесят семь долларов. По-моему, это дорогой свитер, хотя я знаю, что некоторые со мной бы не согласились. Я неправильно прочитала надпись на ценнике и подумала, что он стоит сто шестьдесят семь долларов, хотя это тоже довольно дорого. Я сделала глубокий вдох и решила его купить. Я его даже не примерила — боялась, что потеряю решимость. Когда продавщица заполняла товарный чек, я заметила ошибку и мне пришлось сказать, что я все-таки не буду брать этот свитер. Это был простой красный кардиган. На самом деле, я не поняла, почему из-за одного только материала и одного интересного элемента в дизайне он стоил настолько дороже, чем вся одежда, которую я обычно покупаю.

Я продолжала стоять у кассы, наверное, так я хотела показать продавщице, что не стесняюсь того, что передумала из-за цены. Я поглядела на стеклянный прилавок с ювелирными изделиями внутри и полюбовалась на ожерелье за двести пятьдесят четыре доллара. Оно было красивое, но не настолько красивое, чтобы я захотела потратить на него столько денег. Потом я спросила цену золотого браслета, и продавщица сказала, что он стоил почти четыреста долларов. «Золото, оно все-таки дорогое», — сказала она. Это был простой изящный браслет из маленьких, тоненьких золотых дисков, нанизанных на тонкий шнур или цепочку, не помню из чего именно. Он был очень красивый. Но каким бы красивым он ни был, я бы никогда в жизни не потратила четыреста долларов на украшение. В конце концов, я купила только серьги за тридцать шесть долларов, их я, наверное, так и так бы взяла.

Я не знала, стоит ли мне вообще покупать дорогую одежду. Я думала, что хотя бы один раз в жизни я могла потратиться на что-то дорогое, как тот браслет. Но стоило ли оно того? Однажды я решила, что у меня в гардеробе должно быть совсем немного вещей, простых, но качественных. Мне по-прежнему нравится эта идея. Но если вещи качественные, значит ли это, что они окажутся дорогими? Если простая одежда будет очень дорогой, тогда и смысла особого нет одеваться просто. Но, может быть, получится найти качественную одежду в секонд-хэнде. Это будут простые, старые, чуть поношенные, но безупречного качества вещи. Казалось, что это удачный компромисс. Но потом я забеспокоилась, что если буду покупать одежду в секонд-хэндах, она не достанется тому, кто действительно в ней нуждается.

Весна обещала быть загруженной. Я заранее нашла несколько довольно скучных временных подработок, от которых теперь не могла отказаться, например, писать отзывы в издательство и небольшие статьи и выступать на не очень значительных конференциях. Так что жизнь моя, казалось, совсем не изменилась, и свободы в ней больше не стало, разве что я время от времени вспоминала, что осенью мне не придется возвращаться к преподаванию — во что я тогда все еще верила. Настанет лето, и я буду свободна от всех обязательств.

Но к тому времени, когда пришло лето и передо мной замаячил короткий курс, который я должна была прочитать, прошло уже столько месяцев, что я привыкла жить с двумя чувствами одновременно: что все в моей жизни изменилось — и что в моей жизни ничего на самом деле не изменилось.

Работа преподавателем в этом колледже была не первой моей работой такого рода, как я уже говорила. Раньше некоторые занятия проходили хорошо, а другие неплохо. Я помню, что во время первой встречи с одной группой мне стало настолько дурно, что пришлось занять их по-быстренькому выдуманным заданием, чтобы я смогла на время выйти из кабинета. Я вышла во двор и смотрела на купу эвкалиптов, пока мне не полегчало.

У другого класса, несколькими годами позже и в другом колледже, занятия проходили в кабинете, который раньше занимала моя близкая подруга. Как раз в этом кабинете между нами произошло несколько тяжелых сцен. Может быть, именно из-за этого преподавать этому классу было так трудно. На первом занятии один талантливый студент грубо запротестовал, когда узнал о моих требованиях к слушателям курса, а потом я случайно оскорбила другого, потому что сказала кое-что, что он принял на свой счет.

На работу я приходила за час до занятия. Никто из студентов никогда не заглядывал ко мне, ни разу, так что я всегда сидела в своем загончике одна. Если занятие проходило вечером, здание к этому времени было почти опустевшим, но кабинет по соседству со мной занимал более успешный и популярный преподаватель. Я сидела одна в почти пустом здании и слушала, что он говорит постоянно заглядывающим к нему студентам.

Я говорила себе: это всего четыре часа в неделю. Они идут парами, два часа во вторник и два в четверг — и это всего четыре маленьких часика в такой большой неделе. Но каждый из них отбрасывает длинную темную тень на предшествующий день, или даже на два дня, особенно темная эта тень по утрам в тот день, когда должны идти занятия, темнее всего — в те ужасные десять или двадцать минут перед занятием, включая почти невыносимую минуту, когда я открываю дверь из кабинета.

Еще я говорю себе, что у многих людей ужасные работы, и по сравнению с ними это хорошая работа.

Я много вам написала про преподавание. Это потому, что когда я получила грант, я подумала, что мне больше не придется преподавать. И еще я подумала, я и сейчас так думаю, что раз моя работа показалась вам столь интересной, что вы удостоили ее гранта, значит, наверное, и я вам тоже интересна, и все мои мысли и мнения тоже. Я знаю, что это может оказаться и неправдой, но предпочитаю верить, что вам не все равно, что со мной и чем я занимаюсь.

Мои психологические привычки так устойчивы, что я думаю о том же, что и раньше, так же, как раньше, даже когда обстоятельства меняются. Но после того как я получила новость о гранте, мое видение мира постепенно изменилось. Я замечала больше, поле зрения стало шире, я видела это и получала удовольствие от своего нового широкого кругозора. Как минимум однажды я села в машину и поехала кататься по районам, в которых раньше никогда не бывала. Я исследовала новое пространство и новое время, доставшиеся мне. Потом, может быть, из-за подработок, которые обрушились на меня весной, поле зрения снова сузилось, я больше сосредоточилась на работе и уделяла больше внимания текущей задаче, а не общей картине. Мое поле зрения стало как коридор, который вел от завтрака к обеду и от обеда к ужину.

Когда я разделалась со всей работой, запланированной на весну, на меня, к моему удивлению, накатила страшная лень. То, что началось как огромное облегчение после того, как с плеч свалилось бремя работы, постепенно превратилось в бесконечную, ничем не ограниченную лень, из глубин которой я сознательно отказывала любым просьбам, если только просящий не стоял прямо передо мной. Любые просьбы, переданные на расстоянии, письмом или еще как-то, я попросту игнорировала. Или быстренько отвечала что-нибудь, чтобы поскорее от них отделаться. Чего бы у меня ни просили, я отвечала, что слишком занята, слишком загружена. Я была слишком занята ничегонеделанием.

Обычно я очень энергичный человек. Я могу справиться с любой работой, если необходимо, могу заставить себя сделать это, могу выполнить целую цепочку заданий очень быстро, очень внимательно и не сбавляя темпа. Теперь, когда у меня были все возможности посвятить себя какому-нибудь исследовательскому проекту, все силы вдруг покинули меня, я сделалась совершенно беспомощной, я снова и снова повторяла, отвечая на любые предложения: «Извините, я очень занята, я и так очень загружена делами».

Никто ведь не знал. Может быть, я и правда очень занята, а может быть, и нет. Иногда я говорила: «Вы не могли бы связаться со мной через год?», потому что некоторые звонившие были дружелюбны и приятны, и мне не хотелось их разочаровывать. Я была готова согласиться на все их предложения, но только не прямо сейчас. Но я вполне могла себе представить, что когда-нибудь у меня наберется достаточно энергии и силы воли, чтобы заняться ими.

Я пыталась понять, в чем могла быть причина этой странной лени. Может быть, дело было в том, что я получила нечто такое, что не надо было отрабатывать, нечто такое, что другие люди считали очень важным, но я сама не казалась себе особенно важной. Я никогда не чувствовала себя важной персоной, и теперь из-за гранта я, наоборот, как будто еще уменьшилась. Грант был, конечно, гораздо важнее и значительнее, чем я. Я была всего лишь получателем. Получатель не играет никакой активной роли и не имеет особого значения. Активную роль играл Фонд, это он выдал мне деньги. Он на время изменил всю мою жизнь, посредством одного-единственного решения и одного-единственного телефонного звонка. Я могла проявить активность, только активно выражая благодарность: спасибо! Спасибо! Через два года грант бы закончился. Моя благодарность оставалась бы неизменной все это время — но совершила бы я что-нибудь значительное?

Потом часть энергии вернулась ко мне, и я смогла поработать кое над какими свои задумками, но все равно понемногу — одно деловое письмо в день, одно письмо личного характера на другой день.

Письмо в Фонд я так и не написала. Теперь я понимала, какой ошибкой было обещать вам это письмо. Вы его от меня не ждали, но так как я пообещала, теперь вы, наверное, ждете, и, наверное, считаете меня одной из тех, кто не держит своих обещаний.

Как-то в конце лета, в тот, первый год, я ехала на том же самом автобусе, который обычно отвозит меня до колледжа. В тот день я ехала совсем в другое место, гораздо дальше, потом я пересаживалась и к колледжу даже не собиралась приближаться. Но я заметила, что по мере того, как автобус продвигался на север, вокруг меня сгущалась знакомая тоска, хотя я не собиралась в колледж. Как странно, подумала я: воспоминание оказалось слишком живым, чтобы я отреагировала на него без всплеска эмоций. Воспоминание об этой тоске само было наполнено тоской, и эта тоска была так близко, будто притаилась в засаде и ждала, будто я в любой момент могла провалиться в эту альтернативную реальность.

Может быть, вам будет трудно поверить, что иногда часы перед занятием бывают даже приятными, просто потому, что само занятие еще не началось, и я еще не доехала до колледжа. Например, я люблю пересаживаться: сначала на междугороднем автобусе от моего дома в большой город к северу, потом городской автобус до самого колледжа. На городском автобусе с меня не берут платы за проезд, если я показываю свое удостоверение из колледжа, и эта маленькая привилегия радует меня больше, чем вы могли бы подумать. Чтобы пересесть с одного автобуса на другой, надо быстрым шагом пройтись от автобусного вокзала до центральной улицы в районе. На это уходит семь минут, за это время я прохожу мимо ресторана, перехожу широкую центральную улицу и поворачиваю налево, а потом иду в гору к остановке городского автобуса. Я всегда напоминаю себе, что ходить в гору полезно для сердца.

Перед рестораном я прохожу мимо турагентства, и, конечно, турагентство по соседству с рестораном, со столиками во дворе и утренней суетой, наводит меня на мысли о загранице, о дальних странах. На мгновение я как будто оказываюсь в другой стране, и из-за этого мне еще больше хочется очутиться где-нибудь подальше отсюда.

Если я опаздываю на городской автобус и сажусь на следующий, он делает дополнительную остановку по маршруту, и такие поездки мне нравятся больше, потому что они продолжительней: покинув город, автобус заезжает в стоящий на отшибе деловой комплекс, где сотрудники быстро ходят туда-сюда по петляющим тротуарам, парами или по одиночке. На этой остановке редко кто-то сходит.

Чтобы утешить себя, я часто думаю об одном великом, необычном и сложном французском поэте, который много лет преподавал в школе, потому что больше ему не на что было жить. Много лет его ученики насмехались над ним. Во всяком случае, где-то я про это читала.

Конец рабочей недели, вечерние часы перед автобусом до дома я провожу в кафетерии на автобусном вокзале. Это спокойный вечер — может быть, самый спокойный за всю неделю, исполненный невероятного облегчения из-за того, что неделя преподавания осталась позади, а впереди меня ждет самый длинный в неделе промежуток между занятиями, отделяющий меня от следующего рабочего дня.

Я что-нибудь заказываю, обычно чашку горячего шоколада, чтобы можно было сесть, потом нахожу чистый столик или расчищаю уголок грязного стола, чтобы положить туда свои вещи. Я устраиваюсь поудобнее и сажусь проверять и исправлять студенческие работы. Столики в кафетерии солидные, крепкие и сделанные на совесть, с гладкими прочными пластиковыми столешницами желтого цвета и боковинами из светлого ламинированного дерева. Я совершенно счастлива — с чашкой шоколада, белой салфеткой и книгой или студенческими работами. На это время я ни в чем не испытываю недостатка. Два с чем-то часа проходят в совершенном покое, покое, какой был бы невозможен в более сложной ситуации, например, если бы надо было выбирать. Вокруг меня шумно, но шум мне не мешает. Я слушаю, как болтают работники кафетерия, шутят и обмениваются смешками, и мне кажется, что в каком-то смысле они мои товарищи. Я расслабляюсь под звуки из игровых автоматов в одном из углов: самый настойчивый — это голос, торжественно сообщающий, что сейчас вы будете играть в игру «Колесим-18», и потом грузовик дает несколько гудков; крики, лязг и грохот из другой игры, как будто звон тяжелых мечей или непрекращающиеся дорожные работы, и поверх всего этого — юный, исполненный энтузиазма голос объявляет игру «Спортивная Стрельба США», на фоне записи приветственного воя толпы.

Но когда начинается новая неделя, и я направляюсь обратно в колледж, готовя себя к первому занятию, я тоже прохожу мимо кафетерия, который был для меня настоящим святилищем покоя в конце прошедшей недели. Я слышу знакомый шум, голоса работников, звон, грохот и лязг, и записанные голоса из игровых автоматов. Я слышу их, но не снова и снова, как вечером за чашкой шоколада, а только мгновение, проходя мимо входной двери с портфелем в руках. Может быть, мне хотелось бы оказаться внутри, но я себе в этом не признаюсь. Вместо этого я заставляю себя отвлечься на что-то другое и выхожу с вокзала в сторону центральной улицы и городского автобуса, и шумы из кафетерия понемногу стихают у меня за спиной. Теперь святилище осталось далеко позади, и поэтому оно больше не имеет для меня значения, ведь я не вижу его и не слышу. Вообще-то, раз уж я не могу туда войти, я предпочла бы вообще не видеть его и не слышать. И теперь каждый раз, когда прохожу мимо, я снова испытываю все те же чувства, облегчение и ужас, но ужас сильнее.

С тех пор, как я получила радостную новость, прошел год, и я захотела вернуться к тому, что считала нормальным своим состоянием. В известном смысле я уже к нему вернулась, но я заметила, что неотъемлемой частью нормального состояния было давно знакомое чувство напряжения. Я больше не ощущала той свободы, которую ощущала в самом начале, сразу после радостной новости. Я опять переживала из-за нехватки времени, совсем как раньше. Я составляла графики и еще другие графики. Я записывала, сколько времени уходит на разные домашние хлопоты. Я хотела сложить все это время вместе и посчитать, какой минимум времени требуется мне на то, чтобы управиться со всей этой нудной рутинной работой.

Вначале я ощущала свободу, потому что в моей жизни произошла внезапная перемена. По сравнению с тем, что было раньше, я чувствовала себя невероятно свободной. Но потом, когда я к этой свободе привыкла, даже небольшие усилия стали даваться тяжело. Я заставляла себя, я составляла планы на день. Или все было даже еще чуточку сложнее. Иногда я весь день занималась тем, чего мне хотелось — лежала на диване с книжкой или перепечатывала старый дневник. Но потом на меня накатывала невыносимая тоска: сама свобода, которой я, казалось, наслаждалась, была случайным даром, а стало быть, и вся моя жизнь и то, как я ее проводила, была всего лишь игрой случая.

Это чувство беззащитности перед случаем было похоже на чувство, которое я испытала после небольшой сценки, приключившейся на моих глазах несколько лет назад в столовой по соседству с другим автобусным вокзалом. Я надеюсь, что вы не против, если я расскажу об этом подробнее. Мне кажется, что это имеет отношение к моему опыту с двухгодичным грантом, который я получила от Фонда.

Я собиралась встретить подругу, которая приезжала на автобусе. Я была на автобусном вокзале. Это другой автобусный вокзал, тот, что у меня в городе, а не тот, на который я приезжаю по пути в колледж. Мне сказали, что ее автобус довольно сильно запаздывает. Немного поколебавшись, я решила пройтись через парковку к столовой и перекусить, дожидаясь прибытия автобуса.

Это большая, популярная столовая, в ней много столиков и длинная стойка. Она находится там, на одном и том же месте, уже несколько десятилетий. Пришло время ужина, поэтому в столовой было людно. Я сидела за маленьким столиком, а рядом со мной за стойкой сидел старичок. Молодая официантка, новенькая, записывала его заказ. Он хотел какую-нибудь рыбу. Она скучающим голосом предложила форель под миндалем. Он согласился. Новенькая крикнула название блюда в кухонный закуток. Ее услышала другая официантка, постарше, и вмешалась.

«Мистеру Харрису нельзя орехи, — сказала она новенькой. — Мистер Харрис, вам нельзя орехи. Вам нельзя форель под миндалем, миндаль — это орех».

Старичок казался немного сбитым с толку, но вер нулся к меню и выбрал другое блюдо под равнодушным взглядом новенькой.

Меня порадовало, что старшая официантка позаботилась об уже пожилом постоянном клиенте. Потом меня поразила странная, хотя не то что бы неприятная мысль: я подумала, что могла бы и не увидеть этой сцены, если бы решила остаться на вокзале. Я сидела бы лицом к парковке, пока все это происходило. Оно бы все равно произошло. Никогда я так отчетливо не осознавала, сколько всего происходит там, где меня нет, так что я никогда об этом не узнаю. А потом пришла другая, более неприятная мысль: не только эти люди и события спокойно обходились без моего присутствия, без меня вообще можно было бы спокойно обойтись. В моем существовании не было необходимости.

Я надеюсь, что вы поняли, при чем тут грант.

Когда с момента радостной новости прошел год, я решила наконец закончить письмо вам, то есть Фонду. Это был подходящий день, годовщина.

Конечно, я тут же подумала, что еще более подходящим днем будет последний день, когда действует грант, это было бы где-то через год, и год действительно прошел.

Вторая годовщина тоже миновала, а я так и не написала и не отправила письмо.

Теперь с присуждения гранта прошло много лет, и я по-прежнему преподаю. От преподавания он меня не спас, хотя я была так в этом уверена. На самом деле я вообще не прекращала преподавать, хотя в те два года я преподавала меньше. Я так и не сделала какого-нибудь блестящего открытия, которое позволило бы мне бросить преподавание. Я узнала, что если я хотела сохранить за собой должность преподавателя в своем колледже, я не могла совсем перестать преподавать.

С того момента, когда я решила написать вам письмо, тоже прошло много лет. Срок действия гранта давно уже закончился. Вы едва ли меня вспомните, даже если проверите документы. Спасибо вам за ваше терпение и простите за долгую задержку, и, пожалуйста, помните, что я все так же искренне вам благодарна.

Всего наилучшего.

итоги статистического исследования

Люди, которые были более совестливыми

в детстве,

живут дольше.

редактура 1

Огонь необязательно называть «жарким» или «алым». Убрать побольше прилагательных.

Гусь — это как-то совсем глупо. Гуся убрать. Достаточно оставить поиск следов.

«Маленькое лицо» звучит оскорбительно, убрать «маленькое лицо». (Хотя Элиоту нравилось, потому что прямо в точку.) «Маленькое лицо» убираем, заменили на «узкое лицо».

Зачем широкополая шляпа? Героиню, путешественницу и учительницу английского, принимают за другую женщину из-за шляпы и арестовывают за противозаконные действия. Шляпу она может носить с самого начала или надеть потом. Должны ли ее звать Нина? Шляпу отодвинули из начала в конец, потом опять в начало.

Справедливо ли говорить, что он никогда не найдет себе жену? Как бы то ни было, потом он обручается с соседкой, так что неправильно говорить, что он никогда не найдет себе жену.

Потом Анна влюбляется в мужчину по имени Хэнк, но в другом месте говорится, что никто никогда не влюбился бы в мужчину по имени Хэнк. Поэтому мы переделали Хэнка в Стефана, хотя Стефаном зовут ребенка из Лонг-Айленда, у которого есть сестра по имени Анна.

редактура 2

Продолжаем с Ребенком, но надо убрать Приоритеты. Приоритеты должны быть в приоритете. Вставить в Продвижение. Добавить в Парадокс, что скука таится внутри интереса, а интерес таится внутри скуки. Убрать. Найти Время. Продолжить со Временем. Продолжить с Ожиданием. К Ребенку добавить, что он ухватил за лапку необычную лягушку. Добавить Приоритеты и Нервы в Редактуру 1. Продолжить Кингстона и его родственников и Супермаркеты. Продолжить Ворчание. Начать Кингстона и Сибирского тигра.

короткий разговор (в зале ожидания аэропорта)

«Это новый свитер?» — спрашивает одна женщина у другой, незнакомой, которая сидит по соседству.

Другая женщина отвечает, что нет.

Дальнейшего развития разговор не получает.

камера хранения

Проблема вот в чем: по дороге она проезжает через этот город и ей нужно зайти в городскую библиотеку. Но в гардеробе отказываются принять на хранение ее чемодан — ей придется оставить его где-то еще. Казалось бы, решение лежит на поверхности: она дойдет до вокзала, оставит там чемодан и вернется в библиотеку. Она идет сквозь дождь и ветер, одной рукой держа зонтик, а другой — ручку чемодана на колесиках, по направлению к вокзалу. Она обходит весь вокзал в поисках камеры хранения. На вокзале есть рестораны, есть магазины, красивые высокие потолки с росписями, изображающие созвездия, мраморные полы и стены, роскошные лестницы и наклонные переходы между помещениями, но нигде нет камеры хранения. Она обращается на стойку информации, и сердитый служащий без слов сует руку под прилавок и вручает ей листовку. Это рекламная листовка коммерческой камеры хранения, у них есть две точки, но ни одна из них не находится на вокзале. Ей нужно пройти либо несколько кварталов по направлению к центру, либо несколько кварталов в противоположном направлении. Она идет в центр сквозь дождь и ветер, потом несколько кварталов на восток, в неправильном направлении, потом на запад, в правильном, и наконец находит нужное здание, старую, узкую постройку между фаст-фудом и турагентством. Она поднимается на лифте вместе с парой, которая собирается пожениться в Бразилии. Они идут к нотариусу. Женщина объясняет мужчине, что он должен присягнуть перед нотариусом, что он раньше не был женат. Кроме нотариуса и камеры хранения, в здании есть офис «Вестерн Юнион», где можно получить или отправить деньги.

Весь верхний, шестой этаж занимает камера хранения — одна комната окнами на улицу и еще одна окнами во двор. Комната с видом на улицу совсем пустая и залита светом. В задней комнате поперек входа стоит длинный раскладной стол, за ним сидит мужчина, вооруженный большим рулоном бледно-голубых билетиков, такие служат пропуском на карусель на сельских ярмарках. За его спиной к стенам привалено несколько чемоданов. Он улыбается ей и говорит что-то с восточноевропейским акцентом. Улыбается он дружелюбно. Нескольких зубов не хватает, и несколько растут неправильно. Она платит десять долларов авансом, передает мужчине чемодан и берет голубой билетик. После этого она спускается на лифте и идет сквозь дождь и ветер в библиотеку, думая о своем чемодане. Впопыхах, растерявшись, она забыла запереть его на замок. Она надеется, что иностранную валюту не украдут.

Она только что прилетела сюда из другого города и другой страны. У них там все по-другому, думает она: на ее родине багаж принимали прямо посреди вокзала, и вещи из пункта приема багажа переправляли по конвейеру куда-то на склад. Там она оставила свой чемодан за оплату примерно эквивалентную пяти долларам, что показалось чрезмерным мужчине, который стоял с ней рядом: он широко открыл глаза и рот и сказал: «Доннерветтер!»[2] Когда она была готова забрать свой багаж, она пришла в то же самое место, и ее чемодан приехал обратно на конвейере. Она думает об этом, пока идет. На время она забудет об этом, в библиотеке, в тихом, прохладном, немноголюдном зале. Но пока она идет и думает: но я ведь теперь дома, и так это делают у нас, в нашем городе, в нашей стране.

в ожидании взлета

Мы так долго сидим в самолете, ожидая взлета, и одна женщина вдруг заявляет, что сейчас начнет писать роман, а другая, на соседнем сидении, добавляет, что будет рада побыть редактором. В проходе торгуют едой, и пассажиры, то ли проголодавшись от ожидания, то ли опасаясь, что еда вернется нескоро, охотно ее покупают, даже если в обычной жизни они вряд ли стали бы такое покупать. Например, шоколадные батончики такой длины, что ими можно было бы фехтовать. Стюард, который продает еду, рассказывает, что как-то раз на него напал пассажир, правда, шоколадным батончиком он вооружен не был. Из-за того, что самолет так сильно задерживался, рассказал стюард, пассажир выплеснул ему в лицо напиток и повредил глазное яблоко мелкой льдинкой.

промышленность (крик души из Флобера)

Как смеется над нами Природа —

И как равнодушны гости на этом балу — деревья, трава, волны!

Колокол на борту парохода из Гавра звенит так оглушительно, что мне приходится прервать работу.

Какая невыносимо шумная вещь — машина.

Сколько лязга и грохота производит в этом мире промышленность!

И сколько нелепых профессий обязано ей существованием!

Сколько глупости она порождает!

Человек обращается в животное!

Изготовление одной булавки требует участия пяти или шести специалистов.

Чего же ожидать от жителей Манчестера — которые тратят всю свою жизнь на изготовление булавок!

небо над Лос-Анджелесом (сон)

Над домом в Лос-Анджелесе всегда небо. По ходу дня солнце встает в большом окне на востоке, потом на юге, потом на западе. Когда я выглядываю в окно и смотрю на небо, я вижу кучевые облака, которые образуют вдруг сложные геометрические формы пастельных тонов, а потом мгновенно распадаются и исчезают. После того как это происходит несколько раз, можно наконец снова взяться за кисть и краски.

два героя в одном абзаце (сон)

Рассказ состоит всего из двух абзацев. Я работаю над вторым абзацем, это конец рассказа. Я работаю очень сосредоточенно и не отвлекаюсь. И пока я работаю над концом, посмотрите-ка, чем они занимаются в начале! И они ведь даже не так уж далеко! Он, похоже, убрал с того места, куда поставила ее я, и нависает прямо над ней, их разделяет всего несколько предложений. Конечно, это очень насыщенный абзац, а они застряли в самой середине, и там темно. Я знала, что они оба там, но когда я расставила их по местам и переключилась на второй абзац, им дела друг до друга не было. Теперь посмотрим…

плавание в Египте (сон)

Мы в Египте. Мы собираемся заняться глубоководным плаванием. Недалеко от Средиземного моря воздвигли огромный резервуар с водой. Мы надеваем снаряжение и ныряем в этот резервуар. Мы направляемся прямо ко дну. Там, внизу, скопление голубых огней указывает на вход в туннель. Мы заплываем в туннель. Туннель ведет прямо в Средиземное море. Мы плывем и плывем. В конце туннеля снова виднеются огоньки, на этот раз белые. Проплыв мимо огней, мы неожиданно оказываемся в открытом море, под нами разверзается пустота — до дна не меньше километра. Вокруг нас плавают рыбы, виднеются рифы. Нам кажется, что мы летим над бездной. Мы забыли, что надо быть осторожными, чтобы не заблудиться, а то мы не сможем снова найти туннель.

язык вещей

Стиральная машина (в режиме полоскания): «Пакистанец, пакистанец».

Стиральная машина (в режиме отжима): «Водопроводчик, водопроводчик, водопроводчик».

Тарелки звякают в поддоне посудомоечной машины: «Недогляд».

Стеклянная чаша от блендера на дне металлической раковины: «Камберленд».

Кастрюли и тарелки гремят в мойке: «Табак, табак, табак».

Деревянная ложка, которой помешивают тесто для блинчиков в пластиковой миске: «Шут тебя, шут тебя».

Конфорка гремит на металлической подставке: «Бонанза!»

Точилка для карандашей на присоске, когда ее тянут вниз по стенке книжного шкафа: «Рип ван Винкль».

Фломастеры перекатываются и сталкиваются в выдвижном ящике, который вытащили, а потом закрыли обратно: «Крупный фрукт».

Крышечку от баночки с взбитым сливочным маслом открутили и поставили на стол: «Гороскоп».

Ложкой замешивают дрожжи в большой миске: «Односторонний, односторонний».

Может ли быть так, что мы подсознательно отовсюду слышим слова и фразы?

Должно быть, эти слова и фразы покоятся в верхних слоях подсознания, всегда под рукой.

Обычно для этого нужна пустота: резонатор, эхокамера.

Вода стекает в слив кухонной раковины: «Сип в глотке».

Вода набирается в стеклянную банку: «Мохаммед».

Пустую упаковку из-под пармезана поставили на стол: «Поверь мне».

Вилка лязгнула о стол: «Вернусь мигом».

Металлическую ложку положили на край плиты: «Пакистанец».

Кастрюля в раковине под струйкой воды: «Приятный сюрприз».

Ложечкой размешивают чай: «В Ираке раки, раки, раки».

Стиральная машина в режиме отжима: «Перевод, перевод».

Стиральная машина в режиме отжима: «Корпоративный, корпоративный».

Может быть, слова, которые мы слышим от домашней утвари, на самом деле заранее ждали у нас в голове — почерпнутые из книг, радиопередач или разговоров; или мы часто видим их в окно машины, например, Фермерское хозяйство «Камберленд»; или это просто слова, которые нам нравятся, например, Роанок (это в Виргинии). Если эти слова (как «Ирак» и «рак») звучат так часто, что впитываются в ткань нашего мозга, мы слышим их, потому что слово с соответствующим количеством слогов и определенными согласными удачно встраивается в ритм и звучание того или иного домашнего шума, иногда нам даже чудятся почти оформленные слоги.

Уловив ритм и согласные, наш мозг, заранее наготове со словом, достраивает подходящие гласные.

Моют руки в раковине, наполненной водой: «Квота на плату».

Таймер на плите сигналит: «Рик».

Металлическая выбивалка для ковриков висит на деревянной стене у подножия лестницы в подвал: «Карбогидрат».

Мужчина со скрипом нажимает на педаль газа: «Лиза!»

Разные звуки образуются по-разному: твердые согласные звучат, когда твердый предмет ударяется о твердую поверхность. Гласные возникают в пустотах, например, в баночке с маслом: «горо» звучит, когда крышечку с щелчком поддевают, а «скоп» — когда ее ставят на стол. Некоторые гласные, например, «е» и «а» в слове «недогляд», которое произносят тарелки в посудомоечной машине, восстанавливает уже наш мозг, дополняя группу согласных: «нь-д-г-ль-д».

Либо согласные дробят и структурируют гласные, либо гласные заполняют пустоты между согласными.

Нож с деревянной ручкой падает на стол: «Бэкграунд».

Миску с салатом поставили на стол: «Джули! Смотри!»

Бульканье в сливе раковины: «Агрикульт».

Из кувшина наливают сок: «Генуя».

Кошка прыгнула на плиточный пол в ванной: «Ва бене».

Чайник поставили на керамическую подставку: «Палермо».

Плетеная корзина для белья, когда с нее снимают крышку: то ли «вобискум», то ли «Wo bist du?»

Чих: «Насущный».

Зимнее пальто, когда расстегивают молнию: «Alumettes».

Дуршлаг, когда ситечко прочищают пальцами: «Филадельфия».

Воду засасывает в слив кухонной раковины: «Дворжак».

Первая струйка воды, когда нажимаешь на слив в туалете: «Рудольф».

Не думаю, что в последнее время я слышала где-то слова — значит ли это, что, например, слово «Рудольф» всегда у меня в голове, может быть, из-за Рудольфа Джулиани, но скорее всего из-за Олененка Рудольфа?

Застежка-молния: «Приз».

Грохот принадлежностей для мытья посуды: «Коллаборация».

Шлепанцы скрипят по паркету: «Echt».

Если вы слышите от домашней утвари какое-нибудь слово и обращаете на это внимание, наверняка скоро вы услышите еще что-нибудь. Если не обращать внимания, перестанешь их слышишь.

В скрипе ножа по пластиковой разделочной доске можно услышать кряканье утки. Кряканье можно услышать и в звуке, который издает мокрая губка, когда ею протирают полки в холодильнике. Сильное трение производит скрип и даже визг, тогда как слабое (сухой губкой) дает мягкое тихое шуршание. В гудении вентилятора или двух вентиляторов, если они звучат немного по-разному, можно расслышать монотонную тягучую музыку.

Между звучанием или породившим его объектом (мужская нога на педали газа) нет никакой осмысленное связи со значением слова («Лиза!»).

Птица: «Dix-huite».

Птица: «Маргерит!»

Птица: «Эй, Фредерика!»

Супница на столе: «Фабрицио!»

прачки (из Флобера)

Вчера я вновь навестил деревеньку в двух часах ходьбы отсюда, в которой как-то побывал одиннадцать лет назад со стариной Орловским.

Ничего, казалось, не изменилось: те же дома, те же скалы, те же лодки. Прачки стояли у корыт в тех же позах, тем же числом, и выбивали грязное белье в той же голубой воде.

Слегка моросило, как и в прошлый раз.

Иной раз кажется, будто Вселенная останови ла свое вращение, будто все обратилось в камень и только мы по-прежнему живы.

Как неповоротлива природа!

письмо управляющему гостиницей

Уважаемый управляющий,

я пишу вам с намерением указать на ошибку в меню вашего ресторана: слово «палтус» там напечатано с ошибкой, а именно как «палтуз». Это слово изрядно меня озадачило, когда я в первый раз наткнулась на него, ужиная в одиночестве вскоре по прибытии в вашу гостиницу, где мне предстояло провести еще две ночи, в ресторане, который располагался на первом этаже в вашем красивом лобби с резными панелями на стенах, высокими потолками и золотыми лифтами. Я сначала даже решила, что в меню слово напечатано правильно, а я всю жизнь ошибалась, как-никак я находилась в Новой Англии, которая славится своим рыбным промыслом. Но когда я спустилась в лобби на второй вечер, чтобы поужинать в вашем ресторане второй раз, уже со своим братом, пока я ждала его, что нахожу приятным, если обстановка располагающая и на очереди вкусный ужин, хотя, положа руку на сердце, в этот раз я пришла слишком рано, а он, наоборот, запоздал, так что мне пришлось ждать довольно долго, и я начала гадать, не случилось ли чего с моим братом, так вот, пока я ждала своего брата, я предавалась чтению разного рода литературы, предоставленной мне дружелюбным клерком с ресепшена, у которого, как и у других ваших служащих, кроме, пожалуй, управляющего рестораном, были такие приятные и естественные манеры, что после того, как я спросила, знает ли он что-нибудь об истории вашей гостиницы, ведь здесь останавливалось, работало, обедало или пьянствовало столько известных людей, включая мою собственную прапрабабушку, хотя она не была известным человеком, и из литературы, которая, как утверждалось, была написана в вашей гостинице, я узнала, что слово «палтус» вошло у бостонцев в обиход именно благодаря вашему ресторану. Еще мне показалось, будто я припоминаю, что видела где-то в печати слово «палтос», но оно употреблялось там в другом значении. Вообще я всегда считала, что палтус — это рыба, или, может быть, палтос — это рыба, а палтус — это что-то другое. Я не очень-то много знаю о палтусе, только анекдот про двух дам из Бостона, где одна из них решила, что палтус — это фамилия зубного врача. Как я уже сказала, поначалу я чуть не поверила, что это слово и правда пишется как «палтуз», но потом твердо решила, что оно пишется не так, только теперь я не могла вспомнить, как правильно — «палтус» или «палтос». Но я была совершенно уверена, что это точно был не «палтуз». Наконец, у меня возникла еще одна догадка, возможно, ошибочная, когда я додумалась сопоставить написание «палтуз» с акцентом управляющего вашим рестораном. Управляющий присутствовал в ресторане оба вечера, когда мы там ужинали, и, при всей его любезности, держался с некоторой холодностью, не только со мной, но и с другими посетителями, и не захотел поддержать беседу, когда я предложила ему включить в меню запеченные бобы, ведь это тоже традиционное бостонское блюдо, а ведь именно в вашем ресторане, как мне стало известно из гостиничной литературы, изобрели бостонский торт с заварным кремом, символ штата Массачусетс, и булочку «паркер-хаус» тоже. К концу нашего разговора он почти светился от раздражения и поспешил приступить к выполнению своих обязанностей, не знаю, правда, в чем они заключались, потому что занимался он только и исключительно тем, что ходил из одного конца зала в другой, демонстрируя собственную значимость подчеркнуто прямой и строгой осанкой. Зал был длинный, роскошный, погруженный в полумрак, и управляющий маршировал туда-сюда от входа, через который время от времени просачивались небольшие группки желавших поужинать, до гипотетической кухни, прятавшейся за барной стойкой и двумя пальмами в кадках. Как бы то ни было, во время нашего разговора, когда управляющий вроде бы смотрел в нашу сторону, но при каждой паузе нетерпеливо отворачивался, как будто порываясь уйти, я заметила, что он говорит с акцентом, который напомнил мне французский, и потом, когда я снова задумалась о слове «палтуз», мне послышался в нем французский прононс. Я подумала, что управляющий, наверное, произносит слово «палтус» как «палтуз», поэтому и внес его в меню с ошибкой. Хотя наверняка я грешу на него напрасно, скорее всего, ошибку сделал кто-то ниже рангом, а управляющий просто ее не заметил, потому что привык произносить слово «палтус» как «палтуз». Добавлю в скобках, что, несмотря на свою необщительность, он отнесся к моей идее включить запеченные бобы в меню с пониманием. Он сказал, что раньше они подавали запеченные бобы в горшочках к свежим булочкам с маслом в начале обеда, но перестали так делать, потому что в Бостоне и так полно заведений, где подают запеченные бобы. Я не хотела, чтобы он подумал, будто я считаю, что запеченные бобы — это хорошая закуска. По-моему, это ужасная идея. Запеченные бобы слишком сытные, и сладкий соус перебивает аппетит. Поэтому я сказала: нет-нет, они просто должны быть где-нибудь в меню. Так получилось, что я люблю запеченные бобы, и поэтому огорчилась, когда не смогла заказать их — это в бостонском-то ресторане! — вместе с палтусом, бостонским кремовым тортом и булочками «паркер-хаус», которыми мы отужинали на второй вечер. Мой сотрапезник, я имею в виду моего брата, терпеливо выслушал наш продолжительный и довольно бестолковый разговор и не стал вмешиваться, может быть, потому что не хотел портить удовольствие от вкусного ужина с бокалом красного вина после тяжелого дня, в течение которого он бегал туда-сюда по городу, не своему родному городу, между прочим, улаживая разные дела, связанные с наследством нашей матери, и не все из них ему удалось завершить успешно, а может быть, дело было в том, что я напомнила ему нашу мать, которая была склонна заводить беседы с незнакомцами или, если говорить начистоту, не давала проходу ни одному незнакомцу, оказавшемуся поблизости, не завязав с ним разговора и не поделившись с ним каким-нибудь из своих твердых убеждений, и которая скончалась прошлой осенью, к нашему величайшему сожалению. Хотя, разумеется, некоторые ее привычки часто раздражали нас, когда она была жива, сейчас нам приятно вспомнить о них, потому что мы по ней скучаем, и, наверное, понемногу перенимаем эти самые раздражающие привычки. Кажется, когда я договорила, мой брат даже добавил по этому поводу какое-то замечание, я только не помню какое. Вообще-то это был уже второй наш разговор с управляющим ресторана, и на этот раз он явно выражал нетерпение, хотя и одобрил мою идею с запеченными бобами. В первый раз я подозвала его не для того, чтобы поговорить о правописании слова «палтус» или о запеченных бобах, а потому что у меня появилась кое-какая мысль насчет другой посетительницы ресторана, чуть ли не единственной кроме нас в полутемном зале, это была крошечная старушка с очень прямой спиной и узлом седых волос на затылке, сидевшая бок о бок со своей помощницей-компаньонкой на слишком низкой банкетке и едва дотягивавшаяся до тарелки на столе. Я приметила эту старушку еще в первый вечер, так как мы сидели рядом, а других посетителей в ресторане почти не было, и мы с помощницей разговорились. Помощница рассказала, что старушка каждый вечер ужинает в этом ресторане вот уже много лет и что я по незнанию как раз заняла ее привычное место, с самым ярким освещением. Переговорив со старушкой, помощница уточнила, что та ежевечерне приходит сюда на ужин вот уже тридцать лет подряд, и я, конечно, осталась под впечатлением, но сегодня, на второй вечер, управляющий рестораном поправил меня — на самом деле старушка завела привычку ужинать в гостинице всего пять или шесть лет тому назад. Мне захотелось — наверное, потому что я уже осушила свой бокал кот-дю-рон и на меня снизошло вдохновение — предложить управляющему сделать красивую фотографию этой старушки и повесить ее где-нибудь на видном месте, ведь она, можно сказать, уже вошла в историю гостиницы. Я и сейчас полагаю, что это хорошая идея. Сказать по правде, после разговора с управляющим я направилась прямо к старушке и ее помощнице, они как раз собирались уходить, и поделилась с ними этой же идеей, к явному их удовольствию. Тем не менее я сочла, что спрашивать у управляющего про палтуса вот так, напрямик, было бы невежливо, а потому решила обратиться к вам по этому поводу письмом. От пребывания в вашей гостинице у меня остались самые приятные впечатления, и, если закрыть глаза на некоторую холодность управляющего рестораном, обслуживание и обстановка были на высшем уровне — за вычетом этой небольшой орфографической ошибки. Я полагаю, что в городе, который славится своим палтусом, название этой рыбы должно писаться правильно.

Спасибо за внимание.

ее день рождения

105 лет:

даже если бы она не умерла

до нынешнего дня она бы не дожила.

Книга пятая

мой друг детства

Кто этот пожилой мужчина, идущий мимо меня со слегка хмурым видом, в вязаной шапке?

Когда я окликаю его, он тоже не сразу меня узнает — эту пожилую женщину, глупо улыбающуюся ему в лицо, в зимнем пальто.

бедная их собака

Собака действует всем на нервы: они не захотели с ней возиться и отдали ее нам.

Мы толкали ее, мы били ее по голове, мы привязывали ее.

Она лаяла, она пыхтела, она вырывалась.

Мы вернули ее обратно. Какое-то время она снова жила у них.

Потом они отправили ее в приют для животных. Ее посадили в бетонный загончик.

Посетители приходили и смотрели на нее. Она стояла на бетонном полу голыми черно-белыми лапами.

Никто не захотел ее взять.

У нее не было никаких хороших качеств. Сама она об этом не знала.

В приют привозили новых собак. Постепенно в нем не осталось свободных мест.

Ее отвели в процедурную, чтобы усыпить.

Ей пришлось проходить между другими собаками, которые лежали мертвые на полу.

Она вырывалась и тянула за поводок. Ее напугали другие собаки и запах.

Ей сделали укол. Ее оставили лежать там, где она упала на пол, и пошли за следующей собакой.

Мертвых собак всегда убирали всех разом, под конец рабочего дня, чтобы сэкономить время.

привет, милый

Привет, милый

ты помнишь

как ты и я коммуницировали?

Давно ты не видел,

Но я Марина — от России,

Ты меня помнишь?

Я пишу тебе эту почту

С большими слезами на моих глазах

И великой печалью в моем сердце.

Приходи на мою страницу.

Я хочу тебя пожалуйста думать обо мне

так сильно сердечно.

Пожалуйста — давай поговорим.

Я жду!

неинтересно

Мне попросту неинтересно читать эту книгу. И ту, которую я начинала до этого, мне тоже читать неинтересно. Чем дальше, тем мне неинтереснее читать свои книжки, хотя сами-то они, я так думаю, вполне приличные.

Точно так же я вышла недавно в сад, чтобы собрать поломанные ветки и сучья и отнести их в кучу, что в дальнем конце лужка. Но мне вдруг стало ужасно скучно при одной только мысли о том, как я буду собирать все эти палки и нести к куче, а потом идти через лужок обратно, сквозь высокую траву, так что я даже и не стала начинать и повернула обратно в дом.

Теперь-то я снова могу собирать ветки. Это именно в тот день мне было скучно. Потом скука ушла, и теперь я снова могу выходить во двор, подбирать сучья и ветки и относить их в кучу. Вообще-то я подбираю сучья и потом несу их в охапке, а большие ветки обычно волоку по земле. Делать и то и другое одновременно я не умею. Обычно я делаю где-то три захода для кучи, а потом устаю и прекращаю работать.

Книги, про которые я говорю, считаются хорошими, но мне они просто неинтересны. Вообще-то может быть и так, что они гораздо лучше некоторых других книг, но иногда меня больше интересуют не очень хорошие книги.

Накануне того дня, и на следующий день тоже, я была не против насобирать палок и отнести их в кучу. Вообще-то я была не против за много дней до этого, и потом много дней после этого. Возможно, я могла бы даже сказать, что никогда не была против, ни до, ни после. Не спрашивайте, почему в определенные дни мне бывает скучно. Я и сама гадаю почему.

Если подумать, может быть, мне приятно видеть, как беспорядочно валяющихся веток возле дома становится все меньше, по мере того, как я отношу их за лужок. Мне интересно, хотя и не очень, вообще-то, почти скучно, но все же немного интересно смотреть на лужок, убегающий у меня из-под ног: трава, полевые цветы, изредка помет диких животных. Когда я дохожу до кучи веток, наступает лучший момент: я взвешиваю в руках охапку прутьев или приподнимаю тяжелую ветку обеими руками и укладываю их или ее на самую вершину кучи, куда только дотянусь. Идти обратно через лужок легко, руки у меня пустые и свободные, если сравнить с тяжестью сучьев. Я оглядываюсь по сторонам, разглядываю деревья и небо, и дом тоже, хотя дом всегда одинаковый и поэтому неинтересный.

Но в тот день я не чувствовала вообще ни малейшего интереса, мне вдруг стало так ужасно скучно, как никогда не бывало, и я просто развернулась и ушла в дом. Тогда я задумалась, почему в другие дни я была не против собирания сучьев, и что было по-настоящему: легкая заинтересованность в другие дни или невыносимая скука сейчас. И после этого я подумала, что, может быть, мне всегда должно быть невыносимо скучно от собирания сучьев и вообще не надо этим заниматься, и что, может быть, у меня с головой что-то не так, раз в другие дни мне не было скучно.

Я не устала от любых хороших книг, я устала только от романов и рассказов, даже от хороших, или таких, которые считаются хорошими. Сейчас я предпочитаю книги, в которых есть что-то реальное, или такое, что автор считает реальным. Я не хочу, чтобы на меня навевало скуку чужое воображение. У большинства людей воображение довольно неинтересное — легко догадаться, откуда автор взял эту идею или ту идею. Не успеешь дочитать предложение, но уже можешь предсказать, что произойдет дальше. Это все так бессистемно.

Но иногда мне наскучивают и мои собственные сны, и сам процесс сновидения: ну вот, опять, происходит что-то бессмысленное, это сон, я снова вижу сны. А иногда мне становится скучно даже от мыслей: ну вот, еще одна мысль, которую я сочту интересной или неинтересной — только не это! Если честно, иногда мне наскучивает даже дружба: ах, опять проведем вечер вместе, поговорим, потом я пойду домой — снова одно и то же!

Я вообще-то не хочу сказать, что мне наскучивают старые романы или сборники рассказов, если они хорошие. Только новые — будь они хорошие или плохие. Мне хочется сказать: избавьте меня от своего воображения. Я так устала от вашего живого воображения, пусть им насладится кто-нибудь другой. Вот какое у меня теперь настроение, хотя, может быть, и оно пройдет.

старая женщина, старая рыба

Рыба, которая покоится у меня в животе с обеда, была такая старая, когда я ее приготовила, что неудивительно, отчего мне теперь нехорошо — старая женщина переваривает старую рыбу.

у фармацевта (из Флобера)

И где же я остановился? В доме фармацевта! Да, но чей же он ученик? Самого Дюпре! Не правда ли, потрясающе?

Как и Дюпре, он делает много сельтерской воды.

«Я единственный человек во всем Трувиле, который готовит сельтерскую», — говорит он.

И действительно, я часто просыпаюсь по утрам — иной раз в восемь, а то и раньше — от звука вышибаемых пробок: пифф, пафф, кккккрррут!

Здешняя кухня играет в то же время роль лаборатории. Посреди кастрюль и горшков встает аркой

ужасающая пышущая паром медная труба,

и кухарка часто не может поставить горшок на огонь из-за того, что здесь ведутся фармацевтические операции.

Чтобы пройти в отхожее место во дворе, приходится перешагивать через ведра, набитые пузырьками. Здесь есть насос, который плюется водой и обрызгивает вам ноги. Два мальчика-работника промывают банки. Попугай каркает день и ночь: «Ты покушал, Жако?» или «Коко, милый Коко!» И дитя лет десяти, юный наследник, главная надежда фармацевтики, испытывает свои силы, поднимая тяжести зубами.

Предусмотрительность, которую я нахожу трогательной — в ватерклозете всегда есть бумага: клейкая бумага или вощеная бумага. Это обертки от заказов — они не знают, куда их еще девать.

Уборная у фармацевта такая маленькая и тесная, что приходится держать дверь открытой, когда испражняешься, и едва хватает места, чтобы подтереться — развернуться негде.

Столовая совсем рядом, за соседней дверью.

Слышно, как дерьмо падает в ведро, и одновременно — как переворачивают на тарелках отбивные. Рыгание мешается с пердежом, и т. д. — очаровательно.

И этот вечный попугай! Прямо сейчас он свистит: «Табачок у меня добрый, да-да!»

песня (сон)

В доме что-то случилось, а потом случилось что-то еще, но никому нет до этого дела. Легкий, приятный мужской голос начинает петь в холле второго этажа, он поет долго и бесцельно. Мы почти не обращаем внимания. Потом у подножия лестницы другой мужской голос внезапно рявкает: «Кто там распелся?!» Поющий замолкает.

два бывших студента (сон)

Один бывший студент велит другому бывшему студенту уходить — вдали от дома, ночью, в снегопад.

Уходи, говорит он другому. Если она застанет нас вместе, то будет называть обоих бывшими студентами и забудет, что ты это ты, а я это я.

Он старший из двоих. Он побывал на войне. Он не восстановился в университете, потому что захотел посвятить себя чему-то другому. Он глух на одно ухо.

Второй бывший студент младше, но побывал в Европе.

И правда, когда она выглянула в окно и увидела, как они ходят туда-сюда под уличным фонарем, для нее они были двумя бывшими студентами, в большей степени, чем если бы они были каждый сам по себе, хотя, конечно, от этого они не перестали бы быть бывшими студентами.

маленькая история о маленькой коробке с шоколадками

Один добрый человек сделал ей подарок, когда она ездила той осенью в Вену: маленькую коробочку шоколадных конфет. Коробочка была такая маленькая, что умещалась у нее на ладони, и тем не менее, каким-то чудом в ней было тридцать две прекрасные маленькие шоколадки, все с разными начинками, в два слоя по шестнадцать штук.

Она привезла ее из Вены, не попробовав ни одной шоколадки, она всегда привозила домой еду из путешествий. Она хотела показать ее своему мужу, и собиралась поделиться с ним. Но после того, как она открыла коробочку и они оба полюбовались на шоколадки, она снова ее закрыла, не тронув ни одной шоколадки и не предложив ему, и убрала ее в свой письменный стол. Там она ее и оставила, и время от времени доставала и смотрела на нее.

Она подумывала угостить шоколадками своих учеников, но забыла взять коробочку с собой.

Она не открывала коробочку, а муж ничего о шоколадках не спрашивал. Она не могла поверить, что он просто о них забыл, она-то сама так часто про них вспоминала и доставала коробочку. Но спустя пару недель она была вынуждена поверить, что он про них забыл.

Она подумала, что можно было бы съедать по одной шоколадке в день, но ей не хотелось открывать коробочку без особого повода.

Она подумала, что могла бы разделить шоколадки с тридцать одним другом или подругой, но не могла решить, по какому случаю.

Наконец, в конце семестра, она решила взять шоколадки с собой на последнее занятие и раздать ученикам. Она боялась, что, может быть, прошло слишком много времени, потому что добрый человек из Вены подарил ей эти конфеты целых четыре недели назад и шоколад мог приобрести залежалый вкус, но все равно стянула коробочку резинкой и взяла ее с собой.

Она рассказала ученикам, как удивилась, когда узнала, что шоколадок в этой миниатюрной коробочке хватило бы на компанию из тридцати двух человек. Она ждала, что они засмеются, но они не засмеялись. Может быть, они не были уверены, что смеяться будет вежливо, а может быть, им не показалось, что она сказала что-то смешное. Ей не всегда удавалось предугадать их реакции. Сама она подумала, что это забавно или, по меньшей мере, интересно.

Она открыла коробочку и передала ее ученику, который сидел ближе всех. Она пригласила их всех полюбоваться шоколадками.

«А есть их можно? — спросил ученик, державший коробочку, — или можно только смотреть?» Может быть, он шутил, но, может быть, она не дала ясно понять, что угощает класс шоколадками.

«Конечно, их можно есть», — сказала она.

«Можно посмотреть крышку?» — просит другой ученик.

Крышечка была почти такая же красивая, как сами шоколадки. Она была зеленая и разукрашена средневековыми картинками с людьми и зданиями в оранжевом, желтом, черном, белом и золотом цветах. Еще там были маленькие белые свитки, на которых готическим шрифтом были написаны пословицы, или с виду это были пословицы — короткие рифмованные фразы.

Она понимала только отдельные слова. В одной пословице говорилось, что надо быть как солнечные часы.

Проголодавшиеся ученики взяли по шоколадке — или, может быть, кто-то взял по две, а кто-то ни одной, она не следила за ними слишком пристально. Она собиралась раздать шоколадки тридцати разным друзьям, но теперь ей стало жаль усталых, голодных учеников и она разрешила им взять еще по одной. Один ученик, юноша из Канады, взялся собрать тоненькие бумажные обертки и отнести в мусорку.

После урока она снова перетянула коробочку резинкой и отнесла ее домой.

Сама она так и не попробовала шоколад, и теперь немножко переживала, что, может быть, он пролежал слишком долго. Как долго можно хранить шоколад? Она боялась, что шоколадки могли показаться ученикам залежалыми. Но еще она знала наверняка, что действительно разбиралась в шоколаде только одна ученица. Эта ученица ничего не сказала, может быть, из вежливости, или, может быть, не стала даже брать шоколадку, зная, как давно она ездила в Вену.

Потом, два дня спустя, она никак не могла найти коробочку в портфеле и испугалась, что потеряла ее. На мгновение она даже заподозрила, что ее украл кто-то из учеников.

Потом она поискала получше и нашла. Она открыла коробочку и посчитала: из тридцати одной осталось всего семь шоколадок — двадцать пять съели. Но в классе было всего одиннадцать учеников.

Она снова отнесла ее в свой кабинет и поставила на старую мексиканскую скамеечку, которая ей очень нравилась.

Она задумалась, правильно ли было бы съесть шоколад самой, и если правильно, то надо ли при этом находиться в каком-то особом настроении или, скажем, мироощущении. Объедаться шоколадом с горя, или от злости, или от жадности, было бы, наверное, неправильно. Надо было бы испытывать при этом наслаждение или счастье, или чувство торжества.

Она точно знала, что оставшимися шоколадками делиться ни с кем не хотела.

Когда она наконец попробовала шоколадку, та оказалась очень вкусная, с насыщенным горьковатым вкусом, сладкая и в то же время какая-то странная. Вкус держался во рту совсем недолго, и ей тут же захотелось съесть еще одну, чтобы заново испытать это удовольствие. Она собиралась съедать по шоколадке в день, пока они не кончатся. Но вместо этого тут же съела вторую. Она хотела бы съесть и третью, но не стала. На следующий день она съела сразу две, одну за другой, из желания растянуть удовольствие, потому что она верила, что так будет правильно, и она хотела себе это доказать. А на третий она съела еще одну, от какого-то смутного, неопределенного голода, не обязательно по еде.

Шоколадки так пришлись ей по вкусу, что она решила, что не так уж долго они и пролежали. Если только между свежим шоколадом и шоколадом, пролежавшим четыре недели, не существовало какой-то неуловимой разницы, неощутимой для нее, но ощутимой для эксперта, вроде той ученицы, которую она считала специалисткой по шоколадкам.

Потом она спросила ученицу, специалистку по хорошему шоколаду, где в городе продается самый лучший шоколад. Ученица дала ей адрес лучшего магазина, и она отправилась туда с надеждой отыскать маленькие шоколадки вроде тех, которые ей подарил добрый человек из Вены. Но в магазине продавались только шоколадки побольше, обычного размера, они были по-своему хороши, но ей нужно было другое.

Она решила, что ей не нравятся большие шоколадки. Попробовав впервые в жизни крошечные шоколадки, она поняла, что предпочитает именно их.

За несколько месяцев до этого ее угощали шоколадом в Коннектикуте, в гостях у довольно суровой бельгийки, с которой она была знакома уже много лет.

Шоколад был хороший, по крайней мере, на ее вкус, но плитка показалась ей слишком уж большой, во всяком случае, слишком большой, чтобы расправиться с ней по-быстрому. Она откусывала от нее понемногу, и эти кусочки были вкусные, но от следующей шоколадки отказалась. Другие гости удивились, а бельгийка ее высмеяла.

моя соседка по самолету

Моя соседка по самолету развлекается во время полета быстрыми и несложными кроссвордами из книги «Быстрые и несложные кроссворды». А у меня есть только длинные и сложные, а то и вовсе невозможные кроссворды. Она решает кроссворд и переворачивает страницу, и так весь полет. А я смотрю на одну и ту же страницу и не могу отгадать ни слова.

письмо

Жизнь слишком серьезна, чтобы писать и дальше. Раньше жизнь была проще, а часто и приятнее, и писать тогда было приятно, хотя при этом письмо казалось чем-то серьезным. Сейчас жизнь совсем не такая простая, она стала очень серьезной, и письмо на ее фоне кажется немного глуповатым. Пишут обычно о чем-то ненастоящем, а даже если и напишут о чем-то настоящем, то это все равно отвлекает от настоящей жизни. Очень часто пишут о людях, которые не справляются с обстоятельствами. Но я и сама стала одной из них. Теперь я одна из них. Вместо того, чтобы описывать людей, которые не справляются с обстоятельствами, мне стоило бы бросить письмо и научиться справляться. И уделять больше внимания настоящей жизни. Я поумнею, только если брошу писать. Мне есть чем заняться помимо этого.

промахнувшееся «спасибо» в театре

В задних рядах зрительного зала, по мере того, как зал заполняется зрителями, я привстаю с сиденья, чтобы пропустить женщину, пробирающуюся к своему месту.

«Спасибо», — говорит она.

«Угу», — отвечаю я.

Но я неправильно ее поняла. Она благодарила не меня, она благодарила капельдинершу, которая стояла чуть позади меня.

«Это я не вам, это ей», — говорит она, не глядя на меня.

Она просто хотела прояснить ситуацию.

петушок

Сегодня я нанесла Сафвану, владельцу «Фермерской лавочки», визит с соболезнованиями. Его петушка на прошлой неделе переехала машина. Перед этим я остановилась на минутку у дома напротив «Лавочки», там разгуливало много кур и три петуха, но убитого среди них не было. Я немного поговорила с Сафваном. Он сказал, что не станет покупать еще одного петушка — на дороге слишком опасно. Его петушок часто забредал на проезжую часть в поисках крошек, вместо того чтобы оставаться на заднем дворе, потому что там за забором сидела собака, которую он боялся.

После того как я навестила Сафвана с соболезнованиями, я подобрала с дороги парочку зеленых перышек на память и вернулась домой. Я написала своей подруге Рейчел, что мне очень жалко Сафванова петушка, от его кукареканья у меня всегда поднималось настроение. Когда я слышала его кукареканье, у меня сразу появлялось чувство, что я на самом деле живу за городом — по крайней мере, дальше от города, чем в том месте, где я жила раньше.

Рейчел, которая знает много стихов, отправила мне в ответ строчки из стихотворения Элизабет Бишоп: «Ах, почему курице / суждено погибнуть под колесами / на Четвертой Западной улице?» Строчки мне понравились, хотя я с трудом представляю себе живую курицу на Четвертой Западной улице, а тем более погибшую под колесами. Я нашла у Элизабет Бишоп еще одну строчку про курицу, из стихотворения про отшельника и железную дорогу: «Домашняя курочка чух да чух». По-моему, «чух да чух» звучит скорее как поезд, а не как курица.

Потом я встретила соседей, которые были свидетелями несчастного случая. По их словам, они ехали в своем фургоне на юг, в сторону лавочки, как вдруг увидели впереди на дороге петушка. В то же самое время в противоположном направлении, к северу, на дорогу выехал трактор с прицепом. Петушок метнулся в сторону, чтобы не попасть под фургон, и второпях угодил прямо под колеса трактору. Соседи рассказывали мне об этом с улыбкой. Видимо, их позабавило, как птица лопается под колесами машины, кровь и перья во все стороны.

Через несколько дней я догадалась, что у петушка были и другие причины выходить на дорогу. Сафван не держал других птиц. Возможно, петушок переходил дорогу, намереваясь навестить соседский курятник. Соседские куры наверняка его интересовали, он любил смотреть за ними через забор и, может быть, даже пытался бросить вызов другим петухам. Я додумалась до этого, когда читала книгу о разведении домашней птицы: петухи и куры — общительные животные и предпочитают жить в стае. Если вы собираетесь покупать цыплят, берите сразу не меньше пяти.

греюсь с маленькой подружкой

Греюсь со своей маленькой подружкой на солнышке, сидя на крыльце:

я читаю книгу Бланшо,

она вылизывает себе ногу.

старый солдат (из Флобера)

На днях я стал свидетелем сцены, которая очень меня тронула, хотя я не имел к ней никакого отношения. Мы были в трех милях отсюда, на развалинах шато де Лассе (построенное в шесть недель для мадам дю Барри, которой вздумалось приезжать сюда на морские купания). От шато ничего не осталось, кроме лестницы, внушительной лестницы в стиле Людовика XV, нескольких окон без рам, стены и ветра… ветра! Шато стоит на плоском плато, с которого видно море. По соседству с ним ютится крестьянская хижина. Мы зашли туда за молоком для Лилин, которой захотелось пить. В саду росли красивые высокие штокрозы, достававшие до самой крыши, несколько грядок с бобами и бочка с грязной водой. Поблизости хрюкала свинья, а поодаль, за забором, паслись на приволье молодые жеребята, их пышные, волнистые гривы колыхались на морском ветру.

Внутри на стене висел портрет Императора и еще один — Баденге! Я хотел было отпустить остроту на этот счет, когда заметил, что у камина сидит худой, наполовину парализованный старик с двухнедельной бородой. Над его креслом, подвешенные к стене, блестели золотые погоны! Бедный старик был так слаб, что с трудом удерживал в руке ложку. Никто не обращал на него внимания. Он сидел там, погрузившись в раздумья, кряхтя, зачерпывая ложкой вареные бобы из миски. В окно светило солнце, и он щурился от блеска ведер. Кошка лакала молоко из блюдца, стоявшего на полу. Вот и все. Издали слышался неясный шум моря.

Я подумал, как в вечном старческом полусне (который, предвестник подлинного сна, подготавливает своего рода плавный переход от жизни к небытию) добрый малый наверняка вновь видит перед собой русские снега или пески Египта. Что за видения проплывают перед его затуманенным взором? И как опрятно он был одет! Какая куртка — чистая, аккуратно заштопанная! Женщина, которая нас обслужила (думаю, его дочь) — сплетница лет пятидесяти в слишком короткой юбке, в хлопковом чепце и с ляжками как балюстрады во дворце Людовика XV. Она зашла и тут же снова ушла, в синих чулках и грубошерстной юбке. И посреди всего этого блистал, восседая на коне с треуголкой в руке, великолепный Баденге, салютовавший ветеранам-инвалидам, — их деревянные ноги выстроились в строгий ряд.

Последний раз я был в шато де Лассе с Альфредом. Я и сейчас помню разговоры, что мы вели, стихи, что мы читали вслух, планы, что мы строили…

два ирландских молодца (сон)

Два ирландских молодца идут на работу в сторону гигантской фабрики, что маячит на горизонте. Вдруг их уносит аттракцион — вытянутые арки, по которым катаются вагончики, они улетают так высоко, что кажутся всего лишь точками в небе. Пролетая мимо меня, они кричат мне: «Привет, привет!», снова и снова, с нерегулярной периодичностью. Потом поездка заканчивается, но они продолжают кружить высоко в небе. Может быть, теперь они чайки.

женщина в красном (сон)

Около меня стоит высокая женщина в темно-красном платье. У нее остекленевший, ничего не выражающий взгляд. Может быть, она накачана наркотиками, а может, это ее обычное выражение. Меня она немного пугает. Передо мной поднимает голову красная змея и делает угрожающие выпады, потом несколько раз меняет форму, отпуская щупальцы как у осьминога и т. д. Позади нее виднеется большая лужа посреди широкой дороги. Чтобы защитить меня от змеи, женщина в красном кладет поверх лужи три широкополые красные шляпы.

если бы на свадьбе (в зоопарке)

Если бы по пути на церемонию мы не остановились поглядеть на загон с черными свинками, мы не увидели бы, как очень крупный кабан кидается на другого, поменьше, чтобы оттеснить того от кормушки.

Если бы мы не пришли заранее и не устроились бы на лавочке в беседке, дожидаясь начала церемонии, мы не увидели бы, как мимо семенит трусцой беглый пони, волоча за собой веревку.

Если бы мы не услышали внезапные перешептывания в рядах соседей, рассевшихся на скамейках в беседке под лучами холодного солнца, мы не увидели бы невесту в светло-зеленом платье, энергично шагавшую в нашу сторону об руку с матерью.

Если бы не вытянули шеи, пытаясь рассмотреть всех гостей, мы бы не увидели, как входит невеста, склонив голову, ее мать тоже склонила голову, мать что-то говорит ей серьезным тоном, они не поднимают глаз, как будто здесь никого нет, они не видят ни беседки, ни гостей, ни камер наготове, ни ее будущего мужа, который стоит в сторонке и ждет.

Если бы не отвлеклись от происходящего, когда брачующиеся стояли перед своим другом-буддистом — руководителем церемонии, а родственники и гости распевали индийские и не только мантры, мы не заметили бы, как на нас с любопытством поглядывают хасидские и азиатские семьи по пути к Кукурузному лабиринту.

Если бы в начале банкета мы не протиснулись мимо двух аккордеонистов (мужчины и женщины), чтобы поглядеть в окно, как участники свадьбы фотографируются на холодном октябрьском солнце под звуки клезмера, мы не увидели бы, как две семьи фазанов с выводками спешат по тыквенным грядкам к своему укрытию в лесу.

Если бы мы не протиснулись через банкетный зал к окну, чтобы постоять рядом с незнакомцами, мы не увидели бы, как участники свадьбы фотографируются лицом к заходящему солнцу, хватаются друг за друга, смеются и спотыкаются, меняясь местами, меняя позы, а позади нас играют аккордеоны, и вся сцена вдруг начинает казаться хэппи-эндом из доброго итальянского фильма.

Если бы мы не вернулись к окну еще раз во время банкета, после речей из дальнего конца зала и после ужина бок о бок со знакомыми, но лицом к лицу с незнакомцами, мы не увидели бы, как коричневая корова, остановившись под деревом, вздергивает рыло и трясет головой, а потом жует свою жвачку, уставившись в небо.

Если бы не вышли ненадолго из банкетного зала в темноту, то не увидели бы, прежде чем вернуться к свету, музыке и танцам темные круглые комочки на ветвях деревьев: это птицы устроились на ночлег.

золотоискательница из Голдфилда

Местечко называлось Голдфилд, это был город-призрак — заколоченные салуны, население сто человек. Колодцы когда-то отравили мышьяком, из них до сих пор небезопасно пить. Мы узнали об этом позже. У мачехи Джима был рак, может быть, из-за мышьяка в колодезной воде. Отец Джима понемногу распродавал свою коллекцию монет, чтобы оплачивать лечение. Ей становилось все хуже, и он отправил ее на самолете в онкологическую больницу, но было слишком поздно. Она умерла.

Через две недели Джиму пришло сообщение о его отце: срочная операция, приезжайте прямо сейчас. Мы ехали без остановок тридцать шесть часов подряд. Но когда мы добрались до места, он тоже уже умер.

Мы тогда не знали, что бывает такая штука — благотворительные билеты на самолет для тех, кто попал в трудную ситуацию. Мы проехали уже пять штатов, когда кто-то рассказал нам об этом. Джим сказал: мы уже столько проехали — едем дальше.

После тридцати шести часов езды Джиму захотелось спать, и он уступил руль мне. Но ему не спится в машине, поэтому через три часа он снова сел за руль. Алис всю дорогу писала нам смс. Я велела ей делать домашку и не волноваться. Она и понятия не имела, как далеко мы заехали.

«Где вы?» — спрашивала она. Она думала, что мы в Нью-Джерси. «Где? В Неваде?» — спрашивала она.

«Купи себе карту», — сказала я.

Мы не знали, что нас ждет по прибытии.

Сестра Джима, Лиза, это ее я называю золотоискательницей, все перерыла в поисках оставшихся монеток, она считала, что имеет право на эти деньги — ведь ей приходилось о нем заботиться. Она сказала, что у них не было денег на похороны. Сказала, что им пришлось потратить на кремацию деньги, отложенные для уплаты налогов.

Когда мы приехали, то находили монетки по всему дому, то тут, то там. Залежи монеток. Лиза, золотоискательница, их не нашла. Она не знала, где искать. Правда, перед тем, как мы приехали, она спрятала все ружья.

Другая сестра Джима, душеприказчица, велела нам (из Нью-Джерси) собрать все документы и привести их в порядок. Джим этого сделать не мог, не в том он был состоянии. Он заходил в комнату отца и просто там сидел. Вот и все, что он тогда был в состоянии делать. Документами занялась я. Я знала его, хотя и не была никогда с ним близка. Я собрала все бумаги, рассортировала их по датам, разложила по отдельным папкам.

Я сказала Лизе: тебе надо к психиатру — такой близкий человек, и тебя волнует только его коллекция? Почему ты не забрала монетки до того, как он умер?

Она думала, что имеет право на эти деньги, потому что ей пришлось о нем заботиться. Но в завещании такого написано не было.

Назад мы тоже ехали без остановок, тридцать шесть часов подряд. Когда по пути домой мы сбили оленя, это была для Джима последняя капля. Он употребил по этому поводу кое-какие выражения.

Другая сестра, душеприказчица, хотела, чтобы мы навестили ее в Нью-Джерси. Джим повторял: нет, мы хотим домой. А она повторяла, чтобы мы приехали. Наконец, он сказал: хорошо. Мы сбили этого оленя как раз тогда, когда поворачивали на Нью-Джерси из Пенсильвании. Машину мы взяли напрокат, и нам пришлось ждать полицию, чтобы подать отчет. Одна из фар разбилась. Ремонт стоил тысячу долларов. Страховка его не покрывала, потому что нестрахуемый минимум составлял как раз тысячу долларов.

Джим только и хотел, что какую-нибудь мелочь в память о нем, вроде пряжки от ремня. Серебряной пряжки от ремня. Я сказала его сестре-золотоискательнице: тебе нужно к психиатру.

Отец Джима держал в доме кулер с питьевой водой. Я всегда удивлялась, зачем им кулер с питьевой водой. А теперь понимаю.

старый пылесос все время глохнет

Старый пылесос без конца глохнет

снова и снова

пока, наконец, уборщица

не припугнет его, крикнув:

«Ублюдок!»

Флобер и точка зрения

На церемонии Благословения гончих в день открытия охотничьего сезона, в субботу (красиво убранные, ухоженные крупные лошади, мужчины и женщины в красных костюмах для верховой езды седлают их или придерживают за уздечки, маленькая девочка, которую лошади интересуют меньше, чем ее подружка, ожидающая по ту сторону дороги, такая маленькая, что почти кажется, будто она могла бы пройти под брюхом у одной из этих огромных лошадей, время от времени со стороны ручья за деревенским магазинчиком доносится кряканье утки или гуся, время от времени к набитой битком деревенской площади подъезжает машина и пытается кое-как пристроиться, два мопса на поводке у пожилой женщины, которая заявляет, что привела их посмотреть на Благословение гончих, зрители со стаканчиками горячего кофе, над которыми в прохладном утреннем воздухе висят облачка пара, стая охотничьих собак, бесцельно слоняющихся по дороге под бдительным надзором дрессировщицы с плеткой, речь Мастера Гончих и тишина, наступающая, когда он делает паузы, так что можно расслышать кряканье гуся или утки), я вспоминаю слова Флобера о необычной точке зрения. Напомнила мне о них не маленькая девочка, которую интересует только ее подруга — другая маленькая девочка, и не гусь или утка, которых интересует только то, что побуждает их крякать там, у ручья за магазином, а два мопса, рвущихся с поводка — не к лошадям, и не к всадникам, и не к Мастеру гончих с его речью, и не к крякающей утке (или гусю), а к клочьям изжелта-белой пены изо рта разгоряченной лошади, белеющих на темном асфальте: они кажутся им такими незнакомыми и благоуханными.

семейный шоппинг

Пухленькая, симпатичная младшая сестра выбегает из магазина. Старшая, худая, бежит за ней. Хорошенькая младшая держит в руках пакет косичек с сыром. Она оставила худую старшую в магазине — расплачиваться за сырные косички.

«Дай их сюда! — говорит старшая. — Я тебе шею сверну!»

местные некрологи

Хелен любила долгие прогулки, садоводство и своих внуков.

Ричард основал собственное дело.

Анна позднее помогала на родной ферме.

Роберт любил свой дом.

Альфред любил своих лучших друзей, а именно двух кошек.

Генри любил столярное дело.

Эд любил жизнь и брал от нее все.

Джон любил рыбалку и столярное дело.

«Тутлз» любила паззлы, красить изделия, изготовленные ее мужем, и оставаться на связи с родственниками и друзьями посредством компьютера.

Тамми любила читать и боулинг. Она играла в смешанной лиге в боулинг-клубе при барбекю «Веселые Дорожки».

Маргарет любила смотреть NASCAR, решать кроссворды и проводить время с внуками.

Ева была заядлой садовницей, наблюдательницей за птицами, а также любила читать и писать стихи. Ома любила развлекаться.

Маделейн много путешествовала. Она любила живопись, гончарное дело, бридж, гольф, любые карточные игры, головоломки «Найди слово», садоводство, коллекционирование марок и монет и икебану. Она любила ходить в гости с друзьями, как в лагере, так и в семейном доме на Центральной улице.

Альберт любил животных.

Джин, помощница учителя в школе для детей с особыми потребностями, любила вязать крючком и на спицах.

Гарольд любил охоту, рыбалку, туризм и время, проведенное с семьей.

Шарлотта обожала шить, а также любила собирать чернику на своей ферме в Табортоне.

Элвин был одаренным ремесленником и садоводом. Кроме того, он был заядлым спортсменом, любил ловить форель, рыбачить подо льдом, ворчать и охотиться на оленей. Он был членом сообщества «Великосветские ворчуны».

Ричард любил свои хобби, а именно рыбалку и лодочный спорт, и состоял в Клубе лодочников на протяжении тридцати лет.

Свен, 80 лет, строитель, состоял в ложе Вольных и принятых каменщиков, Скандинавском клубе хорового пения и Всеамериканском союзе шведских певцов. Он любил путешествовать, охотиться, играть в гольф и устраивать вечеринки. Чаще всего его можно было найти в его мастерской, где он что-нибудь мастерил.

В свои последние годы Спенсер отдался дойке коров и возделыванию земли. Он всегда любил запах свежескошенной травы в жаркий летний день. Он любил животных и, казалось, был бы не прочь поселиться в коровнике. Он часто вспоминал о былых временах, когда все соседи тоже были фермерами и всегда готовы были протянуть руку помощи. Сыновья и племянники, которые работали с ним вместе, не могли угнаться за ним, хотя были на двадцать-тридцать лет младше. Он жил насыщенной жизнью и продолжал водить трактор на родной ферме, даже когда ее продали. Еще он любил смотреть осенью футбол и всегда утверждал, что Джо Монтана — лучший квотербек в истории. В поздние годы он регулярно посещал «У Стюарта» со своим братом Гарольдом и наблюдал за публикой. У него был дар красноречия: хоть со знакомым, хоть с незнакомцем он мог без труда завязать многочасовую беседу.

Хелена, 70, любила долгие прогулки.

Миссис Браун была дипломированной медсестрой на протяжении тридцати двух лет. Она очень ценила работу медсестры.

Роксанна была заядлой гольфисткой и играла в боулинг, любила вязать крючком и писать акварелью или маслом.

Фредерик более десяти лет владел салуном «Полумесяц» и состоял в Ордене Лосей, где в течение одного года был главой местной ложи.

Бенджамин, 91, был ветераном Второй мировой войны и каменщиком.

Джесси, 93, в молодости работала на местной фабрике. Она любила садоводство и боулинг.

Энн, 51, любила рыбалку и садоводство.

Элеанор работала в прачечной-химчистке «Денди» двадцать семь лет, а также обслуживала клиентов на дому.

Дик был весьма щепетилен относительно заботы о доме, саде и своем автомобиле.

В начале своего пути Элизабет, известная как «Бетти», проводила свободное время с солдатами, вернувшимися с войны — они танцевали, играли в пинг-понг и беседовали. Она пела в церковном хоре и некоторое время служила при церкви казначеем.

Лора любила играть в карты, решать головоломки и путешествовать.

Джеффри любил играть в гольф и работать на семейной ферме.

Стелла славилась любовью к кошкам.

Мэрион, юо, всю свою жизнь была хранительницей домашнего очага. Она любила играть в карты в Центре дневного пребывания для престарелых и ездить в свои регулярные поездки в Колорадо. Она всегда старалась найти в человеке что-то хорошее.

Нелли, 79, раньше работала в прачечной «Белоснежка». Она любила играть в бинго, собирать паззлы и проводить время с семьей. Нелли пережила своего брата, восемь сестер и мальчика, которого она помогала воспитывать.

Джон, 73, внезапно скончался от инфаркта за рулем, когда проезжал Графтон. Он был заядлым охотником и любил работать на ферме.

Клайд, 90, служил во флоте во время Второй мировой войне и был по профессии мясником. Он состоял в Американском легионе, Стивентаунской пожарной команде, «Тамаракских жонглерах», Танцевальном клубе на Кадриль-сквер и Сообществе фотографов из Олбани.

Мэри Эллен с сожалением оставила после себя сына Джеймса, сестру Терезу, своего спутника Рича и брата Гарольда. Все ее знакомые знали о ее любви к Тигре.

Эльва, 81, посещала двухлетнюю школу в Северном Питерсбурге.

Ивлин, 87, работала в больнице Монтгомери в Менандах, а также служила официанткой в отеле «Крукед-лейк». Она любила лошадей из Саратоги и любила петь и танцевать. В юные годы ее партнером часто бывал Билли Нассау из ресторана «Кошачья скрипка».

У Линды Энн осталась кошка Сабля и пес Носок. Ее будут помнить за ее библиотеку, особенно за книги ее любимого автора, Норы Робертс, и за собственноручно вышитые подушечки, которые она дарила близким и друзьям. Также ее будут помнить за обширную коллекцию фарфоровых слоников.

Берни, 86, состоял в Дерби-клубе, в Пожарной команде Хусик-фоллз, в Спасательном отряде Хусик-фолз, в обществе Ветеранов иностранных войск, в «Рыцарях Колумба», в Клубе игр и рыбалки «Пионер» и в Клубе крикунов. Он интересовался рыбалкой, охотой, садоводством и бортничеством.

Роберт, 83, пережил свою жену Энн, известную как Нэнси. Он служил в небольшом чине в Военно-морском флоте США и был награжден медалью Победы.

Элвин, 88, любил рыбачить, писать маслом, работать в саду, готовить и смотреть за играми «Янкис».

Пол, 78, был дорожным работником, играл в софтбол в составе знаменитой команды Кизера, и любил играть в боулинг и танцевать джиттербаг со своей сестрой Бейб.

Вирджиния, 99, была бабушкой и посещала церковь.

Роберт, 81, по вечерам работал менеджером в «Гранд-Юнионе».

Изабель, 95, была матерью и бабушкой.

Дональд был источником вдохновения для всех окружающих.

Джерольд, 72, повар и консультант, много лет работал перевозчиком мебели и любил бывать на ярмарках, гулять по проселочным дорогам, «все вермонтское» и играть роль Деда Мороза.

Фрэнсис, 79, ветеран Корейской войны и эксперт по почвам, в последние годы перед уходом на пенсию работал тестировщиком дрелей. Он был заядлым спортсменом и любителем викторин. Он состоял в Американском легионе, в Киндерхукской ложе Ордена Лосей, в «Оловянных морячках — Национальной ассоциации ветеранов эсминцев», в Мужском клубе пяти городов, в Светском клубе «Сейнтс» и в обществе РОМЕО. Его остроумие, улыбчивость и знаменитые усы навсегда останутся в памяти скорбящих близких.

Маргарет, 88, прихожанка церкви и болельщица «Янкис», любила ездить со своим покойным мужем на выставки тракторов по всей стране.

Бетти, 81, секретарша, любила проводить время с внуками.

Гордон, 68, был заядлым охотником и мирно скончался в общежитии для пожарных в понедельник.

Рональд, 72, бывший глава пожарной команды и дальнобойщик на пенсии, был заядлым охотником на уток.

Эллен, 87, работала как волонтер в станционной Закусочной Американских железных дорог.

Джозеф, 76, мирно скончался во сне прохладным утром 26 августа. Местному сообществу он был прежде всего известен как блестящий водопроводчик. Он до самой смерти был активным участником Федерации польских спортсменов. Он любил свою жену и семью. Он любил тридцать пять своих скаковых лошадей, особенно жеребца по кличке Яркий Кот, который умер ранее в этом же году.

Ида, 96, на первое место ставила семью и друзей.

Джон, 74, ветеран, работал на автотрассе с ограниченным движением.

Рут, 85, страстно любила животных и наблюдать за дикой природой.

Энн, 62, получала удовольствие от общения с представителями семейства кошачьих, особенно со своими друзьями Дейзи, Ригелем, Грейс, Люси, Селестой и Дымком.

Эрнест, 85, во время Второй мировой войны был морским пехотинцем и часто рисковал жизнью во вражеских водах. Позднее он работал сварщиком и чинил вещи на заказ, а после ухода на пенсию увлекся столярным делом.

Эдвин, 94, оставил после себя дочь.

Диана, 60, была выпускницей Академии красоты и обойщицей.

Джеймс, 87, многие годы работал сборщиком лавра для флористического магазина «Энгвер» в Трое. Он любил садоводство, консервирование, виноделие, тушеные зеленые томаты и квашеную капусту.

Долорес, 83, швея, обладала чувством юмора. В былые годы она работала на книжной фабрике братьев Кадин.

письмо президенту Американского Биографического института Инкорпорейтед

Уважаемый Президент,

получить ваше письмо, в котором сообщалось, что Управляющий совет издателей выдвинул мою номинацию на «Женщину года — 2006», было очень приятно. Но в то же время я озадачена. Вы утверждаете, что эта премия присуждается женщинам, которые подают «благородный» пример своим соратницам и что вы желаете «отдать должное» их заслугам. Вы также утверждаете, что, изучая мои достижения, вы полагались на помощь Рекомендательного совета, состоящего из 10 000 «влиятельных» персон из семидесяти пяти стран. И тем не менее после этого фундаментального исследования вы совершили элементарную ошибку и начали свое письмо с обращения не к Лидии Дэвис, а к Лидии Данж.

Конечно, может быть и так, что вы не допустили ошибку в моем имени, а собирались присудить награду настоящей Лидии Данж. Так или иначе, с вашей стороны это досадная небрежность. Надо ли понимать это так, что изучение биографий других номинантов на вашу премию ведется так же небрежно, несмотря на участие 10 000 человек? А в таком случае мне нет резона придавать вашей премии слишком большое значение. Более того, вы предлагаете мне получить вещественное доказательство в форме «приказа» Международного исследовательского центра Американского биографического института, напечатанного в формате 11 на 14 дюймов[3] ограниченным числом копий и подписанного. Обычный экземпляр Приказа стоит 195 долларов, а ламинированный — 295.

Опять-таки, я удивлена. Мне случалось получать награды и раньше, и никто никогда не просил меня заплатить за них. Тот факт, что вы ошиблись в моем имени, а также требуете от меня денег за награду, наводит на мысль, что вы не награждаете меня, а хотите, чтобы я почувствовала себя награжденной и отправила вам 195 или 295 долларов. Но я все равно удивлена.

Как мне кажется, любая женщина, на счету которой действительно имеются выдающиеся, как вы пишете, «на сегодняшний день» достижения и которая заслуживает то, что вы называете «высшей степенью почета», должна бы быть достаточно умна, чтобы ее не обмануло ваше письмо. И тем не менее ваш список номинантов должен состоять из действительно выдающихся женщин, ведь невыдающиеся не поверили бы, что их достижения заслуживают премии «Женщина года».

Может быть, ваша исследовательская команда готовит для вас список женщин, которые имеют на своем счету достаточно достижений, чтобы поверить, будто они заслуживают премии «Женщина года», но недостаточно умны, чтобы понять, что для вас это просто бизнес? Или это женщины, которые считают, что их достижения достойны награды и в глубине души понимают, что вы занимаетесь этим только ради денег, однако соглашаются заплатить 195 или 295 долларов за Приказ, простой или ламинированный, не признаваясь себе, что он ничего не значит?

Если ваше исследование указало на то, что я принадлежу к числу этих женщин — легко доверчивых или готовых обманывать самих себя, что, по-моему, еще хуже — тогда я прошу прощения и мне стоит подумать над тем, как это меня характеризует. Но с другой стороны, так как мне совсем не кажется, что я принадлежу к какой-либо из этих групп, может быть, дело просто в том, что ваше исследование и правда было проведено небрежно и вы сделали ошибку, включая меня в свой список, будь то под именем Лидии Дэвис или Лидии Данж. Буду благодарна за ваши соображения по этому поводу.

Искренне ваша.

Нэнси Браун будет в городе

Нэнси Браун будет в городе. В городе она будет распродавать свои вещи. Нэнси Браун уезжает далеко-далеко. Она хочет продать свой матрас для двуспальной кровати.

Нужен ли нам ее матрас для двуспальной кровати? Нужна ли нам ее кушетка? Нужны ли нам ее банные принадлежности?

Настало время распрощаться с Нэнси Браун.

Мы будем помнить нашу дружбу. Мы будем помнить ее уроки тенниса.

докторская степень

Все эти годы я думала, что у меня есть докторская степень.

Но оказывается, у меня нет докторской степени.

Конец

Благодарности

Редакция «Найди лесоруба» благодарит подписчиков сообщества, поддержка которых сделала появление этой книги возможным:

Антон Астахов, Денис Захаров, Иван Калашников, Елена Кваша, Алексей Смирнов, Татьяна Азина, Мария Шабанова, Елена Чернышева, Светлана Пакеева, Елена Торопкина, Юрий Мазуру, Ярослав Ильин, Влад Ли, Владислав Колебцев, Михаил Мархинин, Алексей Гороховский, Л. Кафель, Наталия Меркулова,

а также книжные магазины «Все свободны» и «Порядок слов».

Выходные данные

Лидия Дэвис

НЕ МОГУ И НЕ ХОЧУ

Издательство «Найди лесоруба»

Главный редактор Иван Клюжев

Макет и верстка Иван Клюжев

Перевод Мария Славоросова

Редактор Настасья Хлякина

Обложка Варя Щука

vk.com/naidi_lesoruba

instagram.com/naidi_lesoruba

facebook.com/naidilesoruba

lesorub.magazine@gmail.com

Подписано в печать 18 января 2021 года.

Формат 60×90 1/16. Гарнитура Vollkorn.

Бумага офсетная № 1

Заказ № 0101/21. Тираж 500 экземпляров

Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами

в ООО «ИПК Парето-Принт»

170546, Тверская область, Промышленная зона Боровлево-1,

комплекс № 3А, www.pareto-print.ru

Примечания

1

«Со временем все наладится!» (исп.)

2

«Гром и молния!» (нем.)

3

27,94×35,56 см.

Content

Лидия Дэвис
Не могу и не хочу
(сборник)

Книга первая

дело о пропавших салями

песья шерсть

рассказ по кругу

задумка для значка

Блумингтон

урок кухарки (из Флобера)

в банке (сон)

ночь без сна (сон)

в банке 2 (сон)

два Дэвиса и коврик

факты/возможности

небольшой инцидент с ударными

факты/возможности 2: на отдыхе

история, которую рассказала мне подруга

плохой роман

после вашего отъезда (из Флобера)

телохранитель (сон)

ребенок (сон)

церковный двор (сон)

моя сестра и английская королева

поход к зубному (из Флобера)

письмо производителю замороженного зеленого горошка

овсянка

Книга вторая

два похоронных агента

я спрашиваю Мэри о летнем отпуске ее друга, страдающего депрессией

магия поезда

ем рыбу в одиночестве

не могу и не хочу

супруга Пуше (из Флобера)

ужин (сон)

собака (сон)

бабушка (сон)

невыносимые mucamas

рассказ — перевертыш

женщина тридцати лет

как понять, что мне нравится (шесть вариантов)

Гендель

сила подсознания

ее география: Алабама

похороны (из Флобера)

искательницы мужей (сон)

в галерее (сон)

низкое солнце (сон)

посадка

язык телефонной компании

извозчик и червь (из Флобера)

письмо менеджеру по маркетингу

Книга третья

последняя из могикан

задание для второклассников

главная

неловкое положение

замечание, сделанное во время уборки

казнь (из Флобера)

записка от разносчика газет

на вокзале (сон)

луна (сон)

шаги (сон)

быстренько пролистываю старые номера TLS

заметки во время длинного телефонного разговора с матерью

мужчины

негативные эмоции

я чувствую себя сносно (но можно было бы и получше)

суждение

стулья (из Флобера)

творение моего друга (сон)

пианино (сон)

праздник (сон)

коровы

выставка (из Флобера)

письмо производителю мятных пастилок

ее география: Иллинойс

Книга четвертая

Эден фон Хорват идет на прогулку

неприятность с пылесосом

в поезде

тюлени

история Средних веков

мои школьный товарищ (из Флобера)

урок игры на фортепиано (сон)

школьники в большом здании (сон)

предложение и молодой человек (сон)

Молли, самка кошки: история наблюдений

письмо в фонд

итоги статистического исследования

редактура 1

редактура 2

короткий разговор (в зале ожидания аэропорта)

камера хранения

в ожидании взлета

промышленность (крик души из Флобера)

небо над Лос-Анджелесом (сон)

два героя в одном абзаце (сон)

плавание в Египте (сон)

язык вещей

прачки (из Флобера)

письмо управляющему гостиницей

ее день рождения

Книга пятая

мой друг детства

бедная их собака

привет, милый

неинтересно

старая женщина, старая рыба

у фармацевта (из Флобера)

песня (сон)

два бывших студента (сон)

маленькая история о маленькой коробке с шоколадками

моя соседка по самолету

письмо

промахнувшееся «спасибо» в театре

петушок

греюсь с маленькой подружкой

старый солдат (из Флобера)

два ирландских молодца (сон)

женщина в красном (сон)

если бы на свадьбе (в зоопарке)

золотоискательница из Голдфилда

старый пылесос все время глохнет

Флобер и точка зрения

семейный шоппинг

местные некрологи

письмо президенту Американского Биографического института Инкорпорейтед

Нэнси Браун будет в городе

докторская степень

Благодарности

Выходные данные

Примечания