Алсу Идрисова

Отпусти меня, мама!

© А. Идрисова, текст, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

АЛСУ ИДРИСОВА – автор книжных сериалов, педагог, психолог и блогер, родилась 28 апреля 1988 года в Уфе. С ранних лет писала сказки и рассказы, позднее печаталась в республиканском литературно-художественном журнале «Бельские просторы». В 2019 году завела на Дзене канал, где стала публиковать главы своих будущих книг. Канал быстро приобрел популярность благодаря легкому ироничному слогу и героиням, в которых каждая читательница могла бы узнать себя.

Спустя год на площадке ЛитРес появились повести «Дневник невестки», «Брак под вопросом», «Даже если вам немного за тридцать».

Дзен @zametkimolodoymamy

Tелеграм @aishastory

Глава 1

Вам когда-нибудь изменял муж? Мне – да. Подло, грязно, почти в открытую он крутил роман на стороне практически все то время, что мы с ним были женаты. А узнала я об этом совершенно случайно от его первой жены, которую по ошибке считала тогда коварной разрушительницей моего женского счастья.

Событие это надломило меня, оглушило, как рыбу динамитом. Возможно, оно бы не расстроило так сильно, будь у меня собственная квартира, куда бы я могла удалиться после развода с гордо поднятой головой. Или хотя бы работа, благодаря которой у меня в кошельке водились бы заработанные честным трудом денежки, а не только банковские карты моего муженька…

Не тому учила меня мама, ох не тому! Вместо «Жена должна слушать мужа, сказал: “Сиди дома и не работа – значит, так тому и быть”. Надо было кричать: “Учись, девочка моя, учись! Работай и зарабатывай на собственную квартиру, чтобы в случае чего не бежать обратно под крыло к мамочке”». Мамочка-то, конечно, примет любую, вот только самоуважения это мне ни капли не прибавит.

Обязательно буду вбивать это в головы своим дочерям, конечно, в том случае, если они еще захотят меня слушать. Что может дать двум растущим умненьким девочкам мать, которой, кроме огромной материнской любви, нечего им предложить? Алена, к примеру, предпочитает жить с отцом, который выполняет все ее прихоти и не запрещает встречаться с мужчинами гораздо старше ее самой. Более того, она уверена, что именно я подтолкнула Серегу к разводу своим истеричным поведением и запущенным внешним видом…

Вдобавок ко всем прочим неприятностям моя мама немного тронулась рассудком. У нее наступил период старческой деменции, и я теперь разрываюсь между ней и детьми, одновременно пытаясь зализать душевные раны. И знаете что? Иногда мне кажется, что эта рана не затянется никогда.

«Ну, Любаня, поплакали и будет пока».

Как по мне, растрачивать силы на нытье – пустая трата времени. А в моем случае – еще и непозволительная роскошь. Да я и физически долго страдать не могу – характер не тот. Поэтому утро следующего дня застало меня на кухне. Выпив наспех после душа огромную кружку растворимого кофе и съев несъедобный персиковый йогурт, я принялась варить маме куриный бульон. Попутно пыталась дозвониться до Алены и Насти, но оба телефона девчонок были выключены еще со вчерашнего дня. Немного поколебавшись, я позвонила домой на городской телефон.

Трубку вполне ожидаемо взяла Леопольдовна, моя свекровь.

– Что происходит? Почему мне не дают общаться с моими дочерями? – без слов приветствия начала я. – Немедленно верните им телефоны и…

– Меня это не касается! – нервно выкрикнула свекровь, тяжело переводя дыхание. – Я в этом доме никто, мне прекрасно дали это понять! Поэтому я собираю свои вещи, ноги моей здесь больше не будет, так и передай своему мужу!

– Он мне больше не муж!

– А мне он больше не сын! – парировала свекровь и повесила трубку.

Господи, что же у них там произошло?!

Полная самых нехороших предчувствий, я завезла в больницу маме куриный бульон и фрукты, узнала о ее состоянии, а потом помчалась в школу к девочкам. Если удастся – подкараулю их и увезу к себе. Сегодня у них, насколько я помню, мало уроков и они выходят вместе.

И это ведь не является похищением, правда?! Ведь я их мать. А судебный процесс, который решит, с кем останутся дети, еще не состоялся.

К школе я подъехала слишком рано – во дворе царила торжественная тишина, прерываемая лишь командами «Левой! Левой!» из спортзала. Маршировать их там учат, что ли?!

Весьма гордая собой и своим вождением (сегодня тронулась с места с первого раза и по пути сюда ни один мужик не проорал мне: «Коза безглазая!» И неприличных жестов мне сегодня тоже ни разу не показали, что является большим достижением для меня), я припарковала свою «ласточку» и направилась в школу.

Купив себе на первом этаже шоколадный батончик и стаканчик приторно-сладкого кофе, я вышла на школьное крыльцо и стала озираться по сторонам. Невдалеке на морозе подпрыгивал какой-то юноша, изо всех сил пытавшийся казаться взрослее: для солидности он отпустил себе жидкую бороденку и теперь был до ужаса похож на Владимира Ульянова-Ленина. Разве что взгляд не такой осмысленный. Тоже ждет кого-то, что ли?

Пока я беззастенчиво разглядывала юношу, в кармане у меня затрещал телефон. Ну, так я и думала…

– Здравствуйте, Люба, – взволнованно сказал он, чем удивил меня до потрясения. – У вас все хорошо? Я весь день не мог до вас дозвониться вчера, уже начал волноваться.

– Да не нужно волноваться, я в порядке, – заверила я его. – Уж простите, что так получилось со вчерашней встречей. У меня мама попала в больницу, да и, в общем, личные неприятности добавились. Может быть, в другой раз?

Честно говоря, ни на какие свидания с этим таксистом мне идти не хочется. Отчего же он не понимает этого, к чему эта утомляющая назойливость?!

– Отлично! Скажите, где вы. Я приеду прямо сейчас!

– Сейчас? – растерялась я. – Но я совсем не располагаю свободным временем, у меня максимум минут сорок, потом много дел… Я у школы жду своих дочерей.

– Понял, буду через пару минут! – заявил он в трубку и отключился, не дав мне больше вставить ни слова.

Интересно, как он узнает, к какой школе нужно ехать?! Адрес-то я ему не сообщила!

Но к моему удивлению, знакомый автомобильчик действительно въехал на школьный двор буквально через десять-пятнадцать минут после нашего разговора. Из машины вышел Сергей, в руках у него была большая неподъемная корзина.

Только этого мне не хватало.

– Я буквально на пару минут! – сказал он улыбаясь. – Вот, захотел настроение вам поднять. Это яблочки из моего сада, я их умею хранить правильно. Очень сладкие, редкий сорт, я их выписывал по каталогу. А у вас девочки, витамины все ж.

– Не знала, что у вас есть сад, – потрясенно сказала я, разглядывая аккуратно уложенные ряды белых крупных краснобоких яблок. – Вот удивили так удивили!

– Да, выращиваю много, в основном на продажу, – смутился Сергей, переминаясь с ноги на ногу. – Кто-то заготовки делает, а я вот сам не умею – банки взрываются, варенья киснут… А хотите, я вам свои угодья как-нибудь покажу? Сейчас, конечно, там не очень, но вот весной…

– Ба-а-а, какие люди… – протянул за спиной чей-то насмешливый голос.

Покручивая на пальце брелок от своей навороченной машины, позади нас ухмылялся Серега.

Я покраснела от досады и смущения. Серега, несомненно, смотрелся на нашем фоне весьма выигрышно: темно-синее кашемировое пальто, накинутое поверх безукоризненного костюма от «Хьюго Босс», в руках – барсетка из натуральной кожи, ключи от дорогой тачки…

А тут – я. На ногах – кроссовки (мне удобно в них водить, да и вообще бегать по делам), на плечах – короткая курточка. А главное – стою в компании невзрачного мужчины, в руках у которого… нелепая корзина с яблоками.

– Так вот ради кого ты подаешь на развод! – насмешливо сказал Серега, бросая на таксиста презрительный взгляд сверху-вниз. – Ради этого хмыря? Ты кем работаешь? Дворником? – нагло спросил он.

– Простите, как я понимаю, вы бывший муж Любы? – уточнил Сергей.

«Да хоть ты заткнись, куда тебя-то несет?!»

– Глянь, он еще и разговаривает! – восхитился Серега. – А это что, подарок для дамы сердца?! Ну если так, мне все понятно, ребятки, – и он громко, беззастенчиво расхохотался.

– Прекрати концерт, – зашипела я. – Извинись перед человеком, которого ты незаслуженно обидел! И потом езжай куда хочешь, девочек я забираю домой!

– Их дом там, где и мой, – парировал Серега, пронзая таксиста неприязненным взглядом. – А ты… Рекомендую забрать корзину этой падали и валить отсюда, пока живой.

– Люба, если вам нужна моя помощь, вы скажите и я останусь! – храбро сказал таксист, не делая попыток поднять корзину.

– Нет, спасибо вам большое за гостинец, и за предложенную помощь спасибо, но здесь я справлюсь сама. Созвонимся, Сережа! – Я подхватила проклятую корзину и решительно затолкала ее к себе в машину.

Сергей-таксист, оглядываясь поминутно, пошел к своей машине и остался сидеть там, наблюдая за происходящим.

– Ах, его еще и зовут Сережей! – протянул Серега. – Будешь по ночам называть его моим именем и вспоминать меня, да? Вспоминать, когда я…

Резко обернувшись, я влепила Сереге звонкую пощечину.

– Заткнись! – проорала я. – Катись отсюда, дети поедут со мной. А ты можешь катиться к своей Эвочке и воплощать с ней свои…

– Мамочка! Тетя Люба! – донеслись до меня восторженные детские крики.

Через пару минут я уже обнимала своих девочек. И счастливее меня не было никого на всем белом свете.

– Мама, мы поедем домой? – спросила Настя, заглядывая мне в глаза.

– Мы поедем домой к бабушке, – сказала я твердо. – Соф, хочешь к бабушке? Я смогу забрать тебя сейчас.

– Хочу, – захлопала в ладоши Софа.

– Дочь, там тесно, там нет твоей комнаты, игрушек и книжек, – попытался воззвать к Настиному разуму Серега. Но Настя весело покачала головой:

– Зато там мама. И потом, папочка, это же не навсегда, мы скоро приедем домой, да, мам?!

Две пары детских глаз, до ужаса похожие на глаза Сереги, остановились на моем лице. От меня ждали ответа. А я не могла произнести его вслух.

– Ну, чего язык проглотила? – подбодрил меня Серега. – Скажи им, что это навсегда. Что своей комнаты им больше не видать как своих ушей. Скажи, чего молчишь?!

– Я не поеду, мам, – сказала тихо Алена.

С этими словами она взяла из рук Сереги ключи и пошла к машине, ни разу не обернувшись.

– Видишь, я ее не подговаривал, она сама приняла решение. – Серега, довольный таким положением дел, последовал за ней, помахав на прощанье Насте: – Скоро увидимся, малыш.

– О, а вы чего тут все делаете? – донесся до меня голос Аркадия, моего брата.

Одной рукой он держал какие-то длинные деревянные планки, другой – прижимал к себе Софу. Рядом с ним был Тимур, его хороший друг.

– Вы стелить линолеум будете? – я еле шевелила запекшимися губами. – Я могу забрать Софу к себе.

– Да, я так и хотел, – кивнул Аркаша. – Вечером заеду к маме – надо решаться с операцией, Люб. Риски, конечно, есть, но…

– Пап, смотри, а там наша учительница целуется! – смеясь, сказала Софа, показывая куда-то вдаль.

Мы проследили за ее рукой и увидели нашу учительницу в объятиях того самого бородатого, которого я сравнила с Лениным.

– Ой, а я думала, учительницы не целуются, – протянула Настя, беззастенчиво глядя на парочку вдалеке.

– Очень даже целуются, как видишь, – весело сказал Тимур, натягивая шапку на глаза девочке. – Ну ничего, так даже еще интереснее, – добавил он словно про себя. – Пошли, Аркаш, чего встал?

– А, да, пойдем, – ответил Аркаша, приходя в себя и стараясь не выдать своего волнения. – Пока, Соф, заеду за тобой вечером. Всем пока!

– Мам, мне холодно, поехали, – потянула меня за рукав Настя.

А я все еще не могла опомниться от предательства. От предательства собственной дочери.

Глава 2

«Никто не хочет работать перед праздниками, никто! – убивалась председательница родительского комитета, скидывая в группу в Вотсапе какие-то сметы. – А кто хочет, заламывает двойную цену за срочность. Что будем делать?»

«Будем стелить линолеум! Я уже присмотрела в “Леруа Мерлен” хороший, плотный, практически вечный!»

«Ничего вечного нет! На четыре года обучения хватит – и ладно. Мы потом все равно в другом кабинете будем учиться».

«И сколько стоит ваш “практически вечный”?!»

«Тысячу двести за квадратный метр».

«Вы что, с ума сошли?! Да за такую цену можно в спортивном зале линолеум постелить!»

«Послушайте, цена оправдана высоким качеством товара! Вы что, хотите через полгода снова менять порванный линолеум? И вообще, это же дети! Вы предлагаете экономить на их здоровье и безопасности?!»

Примерно такие разговоры велись ежедневно в группе родительского чата. Родители ругались, спорили, доказывали свою правоту, находили товары дешевле/дороже/лучше/эстетичнее, искали хорошего специалиста по укладке пола… Дело, однако, не трогалось с мертвой точки, и классный линолеум продолжал «радовать» зияющей дырой.

Вторая четверть между тем плавно близилась к своему завершению.

Аркаша, привыкший к постоянным разборкам в группе, давно отключил звук уведомлений в чате и редко заходил туда. Времени свободного было мало: основную работу он совмещал с двумя подработками, возил матери в больницу продукты и лекарства, а свободное время старался уделять заботам о дочери. Ему и без того казалось, что Софийка страдает от недостатка внимания, и в редкие минуты, которые они проводили вместе, он старался компенсировать дочери время, проведенное без него в компании с няней. И конечно, задаривал ее подарками.

– Пап, почему ты грустишь? Скучаешь по маме? – как-то спросила его Софийка, взобравшись с ногами к нему на колени. – Я тоже скучаю, – продолжала она, не замечая, как Аркаша нервно сглатывает плотный ком в горле. – И если она вернется, я пообещала себе, что никогда больше не буду ее огорчать, буду всегда слушаться и игрушки не буду раскидывать.

– Соф, ты не виновата в том, что произошло, – как можно мягче сказал Аркадий, перебирая дочкины волосы. – А мама… Мы завтра позвоним ей по видеосвязи, хорошо?

«Раз уж она сама не в состоянии», – зло подумал он.

Любовь к жене сменилась усталым разочарованием, запоздавшей грустной осенью после яркого, короткого и не очень жаркого лета.

Уложив спать Софийку, Аркаша полез в телефон и отправил жене короткое сообщение: «Надеюсь, ты помнишь, что у твоей дочери день рождения 28 декабря. Не забудь ее поздравить».

Щелкнул на ее аватарку, увеличивая изображение. В теплой стране, под яркими лучами солнца, красота Лианы достигла своего пика и совершенства – с фотографии на него глядела знойная красотка, чем-то напоминавшая молодую Монику Беллуччи. И тут же в сознании отчего-то всплыло беззащитное, почти детское личико Риты.

Количество непрочитанных сообщений в школьном чате перевалило за четыре сотни. Изумленно перемотав сообщения вниз, Аркаша уставился на явно раздутую до небес смету укладки линолеума.

Коротко взглянув на часы и убедившись, что звонить еще не поздно, Аркаша набрал номер своего старинного приятеля Тимура. Тимур был убежденным холостяком, что, впрочем, не мешало ему иметь золотые руки. В отличие от Аркадия, зарабатывавшего на хлеб исключительно умственным трудом, Тимур добывал деньги, трудясь физически. Он был и столяр, и плотник, и слесарь, и монтер, заядлый охотник и рыбак. А еще он превосходно укладывал линолеум.

– Тебе, братка, бесплатно сделаю! – пообещал Тимур по телефону. – Только это… у меня два ноута полетели, прошивка нужна. Сделаешь? Окей, договорились. Завтра на замер приеду, скинь адрес. Давай, чувачок.

Тимур и в самом деле не подвел. На следующий день они с Аркадием уже оценивали в школьном кабинете фронт работ.

– Да вообще не вопрос, за выходные сделаю. – Тимур, скомкав старую смету, отправил ее прямиком в мусорное ведро. – Только мебель нужно будет в коридор вынести.

– Хорошо, завтра попрошу старшеклассников. – Рита, еще бледная после болезни, кивнула головой. – У нас завтра еще три урока просто, – виновато добавила она.

– Да зачем кого-то просить, мы сами все сделаем, – бодро откликнулся Аркаша. – С родительским комитетом я уже все обговорил, все согласны, поэтому управимся до праздников. Ключ от кабинета на вахте будет?

– В учительской висит запасной, сейчас принесу. – Рита, подхватившись, ушла, вся красная от смущения: в присутствии мужчин она всегда стеснялась. Не стеснял ее один лишь Слава.

– Вот это да-а-а-а-а! – потрясенно сказал Тимур, когда Рита вышла из класса. – В первый раз вижу такую ярочку: глазки в пол потупила, смущаться умеет. Офигеть! Она из какого века сюда выпала?

– Просто скромная, – пожал плечами Аркаша. Сравнение Риты с «ярочкой» неприятно поразило его слух.

– Я такую в жизни не встречал! – восторженно продолжал Тимур, вынимая из кармана рулетку. – Я не я буду, если я с ней не познакомлюсь поближе. Вот давай спорим, что я…

– Вот ключ от лаборантской, там можно будет переодеться, перекусить! – В кабинете неожиданно появилась Рита со связкой ключей. – А это ключ от класса.

– Благодарю! – чинно улыбаясь, Тимур принял из рук Риты ключи, тщетно пытаясь поймать ее взгляд. – А какая у вас мягкая кожа, м-м-м…

«Клоун», – выругался про себя Аркадий. Манера Тимура смущать людей его изрядно бесила.

– Пойдем, тебе еще в строительный ехать. Извините, это у него манера общения такая! – сказал он уже вслух, подталкивая стреляющего глазами в Риту Тимура. – До свидания!

– Надеюсь, это не последняя наша встреча, – пропел Тимур, неохотно шагая к выходу.

– Идиот, ты чего несешь? Какая встреча?! – накинулся на него Аркадий, когда мужчины вышли на улицу и шли по направлению к парковке.

– Спасибо тебе, друг! – сердечно сказал Тимур, потирая огромные, лопатообразные ладони. – На твоих глазах случилось чудо: женоненавистник превратился в ловеласа! Слушай, правда, спасибо тебе за эту работку, если бы не ты… Короче, братка, она будет моей – вот увидишь!

Похлопав дружески Аркадия по плечу, Тимур задвинулся в свой пикап и, довольный собой и жизнью, тронулся с места.

Остолбеневший Аркадий остался стоять на парковке с разинутым ртом. И стоял до тех пор, пока в спину не посигналили. Что-то в этой ситуации ему определенно не нравилось. Вот только… что?

* * *

На второй – и завершающий – день ремонта Тимур явился с цветами.

Аркадий мрачно наблюдал, как Тимур, напевая что-то себе под нос, распаковал большую прозрачную вазу, напоминающую гигантское ведро. Набрав в вазу воды, он воткнул туда букет – бордовые розы на фоне белоснежных хризантем.

– Страсть и невинность в одном флаконе, – заметил он, расправляя бутоны. – Дерзкое и самое возбуждающее сочетание. Если ты понимаешь, о ком я.

– Ты работать будешь сегодня или как? – недовольно отозвался Аркадий. – И вообще, я не понимаю, чего ты лезешь – ты же видел ее с молодым человеком. И по-моему, у них все очень серьезно.

– Ты про этого недомерка? – хохотнул Тимур, берясь за один конец линолеума, свернутого в плотный рулон. – Да это же недоразумение какое-то, а не мужик. Его ж одним пальцем перешибить можно! Сопля какая-то. Нет, ей нужен совсем другой типаж мужчины – физически крепкий, чтобы оттенять ее природную хрупкость. Ты видел, какие у нее руки?

– Какие? – процедил Аркадий.

Болтовня Тимура его безмерно раздражала.

– Нежные, белые, мягкие, – перечислил Тимур, блаженно закатывая глаза. – Таким тяжелее букетов с цветами ничего поднимать нельзя. А за такого выйдет – овощи начнет сама таскать из магазина килограммами. Ты думаешь, он ее красоту ценить будет?! Да ни фига, залезет ей на шею своим тощим задом и будет погонять и покрикивать. А пальцы… Ты видел, какие у нее пальцы?

– Нет! Давай разворачивай, хорош языком чесать!

– Они же без лака, – благоговейным шепотом возвестил Тимур. – Я в жизни не видел женских ногтей, не покрытых лаком! Кругом одни хищницы с длинными когтями – так и норовят запустить их к тебе в кошелек, в жизнь, в глотку. Тошнит прям от этой пестроты искусственной. И тут – такое чудо! Сколько ей лет, как думаешь?

– Не знаю, – неохотно отозвался Аркадий. – Не думал об этом.

Это было, конечно, неправдой. Рита, полузабытая после последних перенесенных треволнений, вновь ярко всплыла в его мыслях, затмевая собой все остальное. Сам Аркадий связывал это с «эффектом белого медведя», потому что думал о том, о чем думать себе запрещал. Однако чем больше он отгонял от себя мысли о Рите, тем наглее они лезли ему в голову. И ничего с этим поделать он не мог.

– Зачем она тебе? – с плохо скрываемой болью спросил он. – Ты же ненавидишь женщин, коллекционируешь их, как бабочек. Ищешь очередную жертву?

– Не-е-ет, – улыбнулся Тимур. – Эта бабочка – особенная. Уж поверь мне, я знаю, что говорю.

Она вошла, сияющая, с лучезарной улыбкой на губах: Слава заваливал ее милыми смс, и Рита, непривычная к такому обращению, тихо млела от счастья. Много ли надо женщине, чтобы чувствовать себя счастливой?

– О, вы уже закончили! – отметила она, с восторгом оглядывая обновленный класс. – Спасибо вам большое за помощь. От меня, от детей, от всех родителей – большое вам спасибо!

– Да не стоит, эти два дня работы с лихвой восполнило одно знакомство с вами, Риточка, – тут же «включил кота» Тимур.

Пользуясь тем, что Рита отвлеклась, делая фотоотчет для родительского комитета, он взглядом и жестами велел Аркадию убираться восвояси. Тот делал вид, что не понимает языка телодвижений.

– Благодарю, – с достоинством ответила Рита, вынимая из сумки конверт с деньгами. – Но все же два дня работы требуют более существенной оплаты, вы не находите? Вот, возьмите.

– Э-э-э, не стоит, Рита Вилевна, лучше на эти деньги купить детям какие-нибудь подарки, – предложил Аркадий, почти с ненавистью отмечая, как Тимур жадно разглядывает Риту со спины.

– Да? Вы уверены? – растерялась она, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

– Абсолютно! Вот прямо сейчас поедем с вами и купим, я до пятницы совершенно свободен! – просиял Тимур, цитируя Винни-Пуха. – Пойдемте, пойдемте, я хочу лично купить детям подарки, – добавил он, заметив замешательство Риты.

– Я думаю, Рита Вилевна сама решит, что делать с этими деньгами! – сквозь зубы сказал Аркадий.

Ему хотелось врезать кулаком по этой нагло ухмыляющейся, клоунской физиономии, орать от ярости и бессильной злобы. Что это с ним?

– Вообще, мне надо посоветоваться с родительским комитетом, может быть, они… – Рита все еще была очень растеряна, но сопротивляться четким командам не могла – сказывалось мамино воспитание.

– Да что с ними советоваться, кто лучше вас знает ваших учеников, Риточка? – пропел Тимур, подталкивая Риту к выходу. – Аркаш, дверь закроешь? Что за цветы, говорите? Так это от меня лично для вас! Вы прекрасны, как эти цветы!

Рита внезапно обернулась и поймала на себе взгляд, полный боли и тоски. Взгляд одинокого волка, безнадежно воющего на луну в глухом лесу. Секунда – и волчий взгляд исчез, Аркадий снова надел на лицо непроницаемую маску.

Странно все это. Может быть, ей показалось?

Глава 3

– Нет, я этого ребенка сама себе сотворила, что ли, я не понимаю?! Что за скотское отношение к своему собственному ребенку?! Ладно, мать этого ребенка тебе уже не нужна. Но как же ты спишь там спокойно, зная, что…

– Мам, ну а в «Бургер Кинг» хотя бы зайдем?

– Нет! – рявкнула я.

Настя опустила голову и быстро-быстро заморгала. Она всегда так делает, когда собирается заплакать. Знаю, что ответила ей слишком резко, теперь буду мучиться чувством вины.

– Солнышко, мама сейчас не может повести тебя в «Бургер Кинг». – Я присела перед ней на колени и заглянула в полные слез глаза. – У мамы сейчас мало денег, а еще нужно оплатить коммунальные платежи, купить домой мяса, бабушке нужны специальные… Впрочем, не важно. Когда мне дадут зарплату, я обязательно в тот же день свожу тебя в твой любимый «Бургер».

Настя подняла на меня полный недоумения взгляд. В ее картине мира явно происходила переоценка ценностей. Возможно, сейчас она размышляет, что нужно было брать пример со старшей сестры и жить с отцом. С отцом, который и в кафе сводит, и пенал злополучный с идиотскими пони купит.

Конечно, покупка пенала не входила в мои планы на сегодня. Просто, забирая Настю с продленки, я обнаружила у нее на белых колготках огромную дыру на коленке. И, вспомнив, что других приличных колготок для школы у нее нет, рванула вместе с Настей в «Детский мир». Где она и присмотрела себе пухлый фиолетовый пенал со всем содержимым.

– Мам, очень надо, я давно такой хотела! Пожалуйста, – протянула жалобно Настя. – А я за это хорошо учиться буду.

Я посмотрела на ценник и присвистнула. Две тысячи пятьсот рублей. Придется рассчитываться золотой картой Сереги: у меня сейчас таких свободных денег просто нет.

– Простите, ваша карта заблокирована! – вежливо сообщила кассир, не отдавая пенал подпрыгивающей от нетерпения Насте. – Желаете воспользоваться другой?

Но ни на другой, ни на третьей карте не оказалось в наличии средств. И только тогда до меня стало доходить…

– Солнышко, мы сейчас не можем приобрести этот пенал! – сказала я твердо, рассчитываясь собственной зарплатной картой за колготки и сгорая со стыда перед кассиром – та бросала на нас любопытные взгляды. – Я куплю тебе другой, когда получу зарплату…

– Почему не можешь? У тебя же есть карта, на которой всегда есть деньги.

Да, именно так и было в понимании ребенка. В моем кошельке всегда лежала карточка, при помощи которой я могла приобрести дочерям любую плюшку. Они практически не знали отказов, а Настя – в особенности… Мы с Серегой исполняли все ее прихоти, к тому же ее было так приятно баловать, задаривать подарками.

Но все это было в прошлой жизни. Мои карты больше не являются моими. Да что я говорю – они никогда моими не являлись. И все же… Как это мерзко и низко с его стороны, ведь он прекрасно знает о моем положении сейчас! Но ничего… Все равно я разведусь и заставлю его платить алименты! И об этом он тоже знает! Тогда чего же добивается?

Чего добивается Серега, выяснилось спустя два часа. Я как раз варила обед на завтра для всех нас, когда в дверь позвонили. На пороге стоял курьер с огромной корзиной красиво уложенных фруктов. Растерянная, я подписалась в документе, закрыла за курьером дверь и только тогда заметила в корзине карточку. «Дарю корзину с фруктами – чисто для сравнения. Ну что, поиграла в самостоятельность? Как тебе понравилось сегодня унижаться в магазине? Поняла, что ты без меня никто? Возвращайся домой, мы с Аленой ждем вас. Зачем перечеркивать нашу совместную жизнь – в ней было столько хорошего. Я жду тебя, Люба».

Столько хорошего?! А про плохое предлагаешь просто забыть, Сереженька?! Значит, уверен, что я без тебя никто? Считаешь, я умру с голоду без твоих деньжонок? Не проживу сама, не прокормлю дочь?!

Ох, как же ты плохо, оказывается, меня знаешь!

* * *

– О, здорово! Я уж думал, забудешь! Ну, заходи. – Тимур, помятый с утра и еще небритый, посторонился, давая Аркаше войти.

– Давай, показывай, что там случилось, – рассеянно сказал Аркадий, оценивая обстановку квартиры Тимура.

Нет, здесь не замечалось ни следа присутствия женщины. В гостиной стоял диван, местами продранный котом. На журнальном столике, покрытом пятнами от кофе и чая, высились горы грязной посуды: тарелки с остатками магазинных пельменей, пустые лотки из-под готовых салатов, пепельница и два пузатых бокала. На одном из бокалов отчетливо отпечатались следы кроваво-красной помады.

– У тебя что, гости были? – Аркадий старался говорить как можно небрежнее и даже развязнее.

– Да, заходила тут одна, – нехотя признался Тимур, быстро запихивая в карман халата какую-то красную тряпочку. – Так, значит, смотри: на ноутбуке у меня баннер не убирается, а здесь…

Несколько минут Аркадий сосредоточенно возился с компьютерами. Тимур за его спиной отчаянно сопел и дышал ему в шею, пытаясь проследить весь алгоритм действий. Потом, поняв тщетность затеи, он поднялся и, кряхтя, начал убирать со стола.

– Вот так начну сам убираться дома и сразу думаю: надо бы бабу себе завести, – весело сообщил он. – А потом как подумаю, как вспомню своих женатых друганов, так сразу охота вся пропадает. Будет тут мне мозги выносить: «Свози сюда, шубу купи, туда не ходи, по сторонам не смотри». Да ну его, лучше одному. Да?

– Мне кажется или ты хочешь, чтобы я тебя сейчас переубеждать кинулся? – сухо спросил Аркадий, не отрываясь от работы.

– Да не, какой из тебя уговорщик, – махнул рукой Тимур, смахивая крошки со столика прямо на пол и запуская робот-пылесос. – Твой брак – это, как говорится, антоним семейного счастья. А все женщины сейчас такие, все, на сто процентов, так что ты, друг, не расстраивайся. Я тебе так скажу: ушла – и…

– Ты с Ритой встречаешься? – перебил его Аркадий, не оборачиваясь. И только по его покрасневшей шее было понятно, как он волнуется. К счастью, Тимур на него не смотрел.

– Знаешь, экземплярчик интересный, – протянул он задумчиво, наблюдая за слаженной работой пылесоса. – Но это… Ошибся я немного. Страсти там не хватает – одна невинность. В общем, мой вердикт таков: мамина доча, милая маргаритка, которая невесть зачем из себя девственницу корчит.

– В каком… смысле? – Руки Аркадия замерли над клавиатурой.

– Да в смысле, что у нее внутри все то же самое, что снаружи. Ты ж знаешь, я в женщинах хорошо разбираюсь, а уж в их психологии – тем более. Ну, как тебе объяснить… Слишком простая она, без затей. Ну, говорит, что думает. В жизни не врала, наверное, даже себе на благо.

– И что же в этом плохого? – Аркадий сам не заметил, как повысил голос.

– Не, плохого ничего, я и не говорю… Просто скучно. Изюмчика в ней не хватает, как по мне, перчинки какой-то. Я привык к острым ощущениям, а тут… Но я тебе так скажу: такой у меня однозначно еще не было, это факт. Тем слаще будет победа, понимаешь?

– Какая победа? – глупо спросил Аркадий, медленно поворачиваясь к Тимуру.

Тот, хитро улыбаясь, вытащил из шкафа какой-то блокнот и небрежно кинул его Аркадию.

Аркаша принялся листать странички с отбитыми уголками. Было видно, что блокнот часто мусолили пальцами и обращались с ним крайне небрежно.

«Вика С., 20 сентября. В подъезде у лифта. Анжелика, 2 октября. Дома у Коляна…»

– Это что, список пострадавших? – хмыкнул Аркадий, быстро и брезгливо пролистывая блокнот.

– Скорее список осчастливленных, – усмехнулся Тимур. – И скоро он пополнится еще одним именем. Ну ты знаешь, о ком я говорю! – и он, весьма довольный собой, громко заржал.

– Зачем тебе это? – спросил Аркадий, стараясь не выдать своего волнения. – Зачем заставлять ее страдать, если хочешь поиграть и бросить?

– Ошибаешься, друг, – покачал головой Тимур. – Она не будет страдать, наоборот, счастливая станет. Уж поверь, я-то знаю, как женщин сделать счастливыми. А ты совсем в них не разбираешься. Короче, скоро свою учительницу не узнаете – по школе будет порхать, как пташка.

Глава 4

У меня сегодня радость – приехала Алена.

Я себя теперь в шутку могу называть «воскресной мамой». Есть «воскресные папы», гуляющие с детьми от первого брака в парке один день в неделю. И есть я – воскресная мама. С одной лишь разницей – алиментов не плачу. Зато созваниваюсь со старшей регулярно. Судя по ее голосу, не очень-то она по нам и скучает. Ну, по мне и Настене.

И вроде бы ее можно понять. Одно дело – жить в скромной однушке почти на окраине города, питаться куриными ногами из «Пятерочки», спать на раскладушке в кухне. И совсем другое – жить в огромной квартире со всеми удобствами, где при желании можно поселить футбольную команду; есть заказанную из ресторана еду, купаться в джакузи и не думать о тяготах завтрашнего дня. И вообще, можно позволять себе любые прихоти: папа же все купит. Как там в песне поется: «Папа может, папа может все, что угодно…»

А мама чего? Даже в «Бургер Кинг» паршивый – и в тот не сводит.

Все в этой жизни бывает, Любаня, даже воскресные мамы. Так что не зарекайся.

Мы сидели втроем на маленькой кухне и самозабвенно лепили пельмени. Маму должны выписать на днях, и я хотела какое-то время не думать о еде. Решила заготовить полуфабрикатов впрок: манты, пельмени, перцы с мясом, котлетки…

Ах да, я же вам самое главное не рассказала! Маме недавно сделали операцию и вставили протез. По словам врачей, это была единственная возможность вернуться к нормальной активной жизни, и мы этой возможностью воспользовались. Конечно, риски были огромные, но все прошло хорошо. Спасибо Аркадию – он оплатил всю необходимую сумму, и мама скоро встанет на ноги. Да, после операции первое время не обойтись без тросточки и курсов ЛФК. Но все это такая ерунда по сравнению с тем, что мама снова будет ходить. Сама! Я радуюсь этому так, словно я мать, ребенку которой ставили неутешительный диагноз с вердиктом: «Ходить не будет никогда». Но и это еще не все…

Мама в клинике познакомилась с каким-то мужчиной. Ума не приложу, когда она успела это сделать, но факт остается фактом – моя мама, справившая недавно семидесятилетие, умеет знакомиться с мужчинами.

Аркадий по секрету сказал мне, что видел этого дедулю. Тот, по его словам, вдовец и имеет весьма серьезные виды на нашу маму. Ну, в том смысле, что не прочь на ней жениться.

С мамой я пока об этом не говорила, главное сейчас – поднять ее на ноги, а там видно будет.

Господи, хоть бы не альфонс какой, имеющий виды на квартиру или прописку! Знаем мы таких с их вечным «Люблю, люблю, трамвай куплю, женюсь, и можешь не работать…».

Я покосилась на Алену, сосредоточенно лепившую очередной пельмешек. Новенькие джинсы, новенький недешевый телефон – понятно, папка старается. Глаза горят, как у кошки в темноте, с губ не сходит дурацкая улыбка. Дай ей ума, боже, не забросить сейчас учебу…

– Алена, а как у тебя с Женей? – спросила я, осторожно прощупывая почву под ногами. – Встречаетесь?

– Да, – расплылась в улыбке Алена. – И обязательно поженимся после школы. И не начинай, пожалуйста, свою песню об институте. Я уже взрослая и сама знаю, как мне жить.

– А как же английский? Выходит, зря ты его учила столько лет? – подначила я. – И как же мечта стать дизайнером? Или ты уже забыла о ней?

– Английский сейчас любой дурак знает, – отмахнулась Алена. – А чтобы стать дизайнером, можно отучиться на быстрых курсах. Все, возражения не принимаются! – строго добавила она, видя, что я собираюсь сказать что-то еще.

Я всеми силами пыталась подавить растущее в себе возмущение. Ну что, что я могу поделать с тем, что у моей дочери в голове роятся неправильные мысли? Разве нет у нее перед глазами примера матери, просидевшей всю жизнь за спиной у супруга? Разве не видит она, что остаться у разбитого корыта можно, даже имея очень богатого мужа?!

«Люби своего ребенка, – вспомнились мне слова мамы. – Просто люби изо всех сил – неизвестно, какой будет у него жизнь. Напитай его этой любовью по самую макушку. И позволяй делать собственные ошибки, пусть на это и горько тебе смотреть. А когда он, побитый и израненный тяготами судьбы, придет к тебе за помощью – просто распахни свои объятия. Иногда это единственное, что требуется от матери».

– Я уверена, что любящий тебя человек не станет препятствовать твоему образованию и развитию, – сказала я как можно мягче. – А Женя… м-м-м… производит впечатление очень рассудительного молодого человека. С очень современными взглядами. Так что, пока есть возможность, силы, время, деньги, надо учиться.

«И не быть тетехой-распустехой!» – зло добавила я про себя.

Прогресс налицо – учусь себя сдерживать, считая в уме до пяти. Главная тетеха-распустеха тут я. И работа по склеиванию себя в единое целое идет по-прежнему трудно.

– Мама, самые богатые люди мира никогда не учились в университетах, – снисходительно бросила мне дочь. – И вообще, сейчас главное не получить корочку, а умение самому учиться, понимаешь?

Ну, с этим не поспоришь.

– Может, на следующие выходные сходим вместе в фастфуд? – предложила я. – Мы с Настеной давно собираемся. Ты можешь и Евгения своего взять, если он, конечно, захочет к нам присоединиться.

– Не, ма, не могу, – покачала головой Алена. – Папа на следующих выходных везет меня знакомить со своей будущей женой. Так что давай в другой раз, окей?

Удар под дых. Еще удар.

«Дыши, Люба, только дыши».

Пора уже привыкнуть к тому, что он говорит одно, делает другое, а думает четвертое и пятое. И все же… почему мне так больно?

Глава 5

– Ты будешь моей женой? – прозвучало слишком обыденно, слишком буднично для Риты.

Несмотря на всю торжественность и романтичность обстановки (ради такого дела Слава заказал роскошный белый лимузин, сопровождавший обычно свадебные церемонии).

Несмотря на то, что она так хотела этого. Или этого хотела мама?

Пару минут Рита потрясенно прислушивалась к собственным ощущениям. Ни вспышки радости, ни всепоглощающей любви – ничего не шевельнулось в душе Риты, когда она услышала от нарядного, приодетого по такому случаю взволнованного Славы «главные слова».

«Наверное, возраст притупляет чувства, – вяло подумала она, почти не удивляясь ровному стуку своего сердца. – Все же не восемнадцать…»

– Я… Мне надо подумать, Слав, – тихо сказала Рита, с острым чувством вины наблюдая, как Слава сникает на глазах.

– Ну хорошо, я не буду настаивать, – наконец сказал он, вздыхая. – В конце концов, еще действительно прошло слишком мало времени. Но знай: ты моя, моя, я понял это с самой первой нашей встречи, – шептал он, покрывая торопливыми, короткими поцелуями ее руки. – Страшно подумать, что было бы, если бы я тогда не пришел к вам, если бы мы с тобой не познакомились. Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле.

Он говорил еще много таких слов, которых Рита не слышала в свой адрес никогда. С одной стороны, ей было ужасно лестно слышать такое – ведь именно так она себе и представляла настоящую любовь. А то, что Слава влюблен в нее, не оставляло у Риты никаких сомнений.

С другой стороны, они со Славой еще так мало знали друг о друге. Конечно, человеком он был очень хорошим, но…

– Никаких но! – строго сказала мама. – Пока зовут – выходить надо. Другого такого шанса может и не представиться!

Рита чувствовала себя атакованной со всех сторон. Дома мама бесконечно придиралась к дочери, давая многочисленные советы и не оставляя ни единого шанса для личного пространства. В школе тоже было не легче. Повсюду Риту встречали осуждающие взгляды. Коллеги, которые оказались не прочь перемыть кому-нибудь косточки, были единодушны в своем мнении: «Незамужняя женщина в 30 лет – ненормальная». Это не повышало ни самооценки Риты, ни ее авторитета в глазах учеников и их родителей.

Конечно, очень хотелось согласиться на предложение Славы и заткнуть всем рты. Она наконец сможет переехать от мамы к мужу и стать в каком-то роде самостоятельной и независимой. Да и учителя больше не посмеют говорить о ней как о какой-то ущербной и больной женщине.

Но если она так никогда и не сумеет полюбить Славу? В том, что она его не любит как мужчину, Рита отдавала себе полный отчет. А уж о том, чтобы лечь с ним в постель, и вовсе не могло быть и речи. Одна только эта мысль внушала Рите отвращение.

Нет, конечно, сделать его несчастным она не может – не имеет права. Но и делать его несчастным на всю жизнь ей тоже не хотелось. Странно, но любое ее решение в конце концов сделает его не очень счастливым: его расстроит и ее отказ, и согласие. Ведь он когда-нибудь поймет ее чувства?

А может быть, его любви хватит на двоих?..

Когда за ней начал ухаживать Тимур, Рита удивилась чрезвычайно. Проявление мужского внимания было для нее редкостью, и она ужасно смутилась, когда он подарил ей цветы.

Увидев впечатление, которое произвело на девушку его подношение, Тимур «поднажал» и принялся заваливать Риту букетами и коробочками конфет.

Наличие молодого человека никак не смущало Тимура. Выведав адрес у школьного секретаря, Тимур под предлогом того, что купил детям еще подарков, пришел в один из выходных к Рите домой. Он произвел самое приятное впечатление на Эльвиру Борисовну.

– Ну вот видишь, Ритонька, стоит только женщине засобираться замуж, как тут же вокруг нее начинают кружиться ухажеры, – довольно сказала она Рите. – Надеюсь, ты сообщила ему, что между вами не может быть ничего общего, потому что ты уже сосватана?

– Мама! Я не сосватана, я ничего не обещала Славе! – возмутилась Рита. – А Тимур просто очень любит детей – своих-то у него нет. Посмотри, он купил им конфеты и книги. Говорит, что еще в детский дом отправляет каждый год подарки.

Но проницательная мама только покачала головой, удивляясь про себя наивности дочери. И еще целую неделю приставала к Рите с нравоучениями, что говорить и делать, если Тимур придет еще раз.

– Мама, ну сколько можно, хватит! – не выдержала Рита. – Давай поговорим о чем-нибудь другом! Что тебе подарить на Новый год, скажи?

– Новость о том, что ты согласилась стать женой Славочки! – ответила мать, подражая тону Риты. – Тогда и умереть смогу спокойно в следующем году.

– Опять! Опять эти похоронные разговоры! Сколько можно! – схватилась за голову Рита. – Можно подумать, ты живешь на свете только для того, чтобы выдать меня замуж!

– Так и есть! – назидательно сказала Эльвира Борисовна. – И не морочь мне голову всякими глупостями о подарках, у меня все есть. Лучше на зарплату себе новые туфли купи – на старые смотреть страшно. И телефон возьми – слышишь, как надрывается?

«Папа Софии», – высветилось на дисплее.

У Риты захолонуло сердце. Кто знает, отчего этот абонент вызывал в ней такое смущение – и в то же время восторженную радость, к которой примешивалась грустная нотка? Наверное, ей было очень жаль его, отца-одиночку? Судьбы таких мужчин не могут не трогать за живое.

– Рита… Вилевна… Я не поздно звоню? – услышала она в трубке знакомый голос. – Простите, что беспокою в такое время. Хотел сказать пару слов о… Тимуре. Он очень нехороший человек, Рита Вилевна, вы не должны ему доверять! Просто поверьте мне на слово, он…

– Я думаю, вы клевещете на очень хорошего человека! – перебила его Рита. – Зачем вы это делаете?

– Я его давно знаю, Рита… Рита Вилевна. Я знаю, о чем говорю, это опасный тип, который пользуется беззащитностью и доверчивостью женщин.

– О чем вы?! Ничем он не пользуется, у него и в мыслях не было ничего дурного! – возмутилась Рита, чувствуя приступ злости: слова Аркадия до ужаса напоминали ей мамины слова о приличиях, безопасности, излишней доверчивости. – И вообще, извините, конечно, что говорю это, но вы вынуждаете меня это сказать. Вы сейчас лезете не в свое дело и клевещете на очень хорошего человека! Между прочим, он привез нашим детям подарки! И еще часть приготовил для детского дома!

– Хорошо… – Аркадий, явно обескураженный таким красноречием, немного помолчал, собираясь с мыслями. – Рита Вилевна, у моей дочери послезавтра день рождения. Она сейчас остро переживает из-за матери, и… В общем, я приглашаю много ее школьных друзей, родню, знакомых, чтобы она не чувствовала себя брошенной. Так, ну чего я хожу вокруг да около, как… Короче, я был бы счастлив, если бы вы тоже пришли! Вы сможете?

– Да, конечно, – ответила без раздумий Рита. – Я обязательно приду.

Глава 6

– Я устал от ее постоянных истерик, понимаешь? Сколько можно, в конце концов! Живу как на пороховой бочке – неизвестно, когда рванет.

Серега сидел на кухне у Жанны и рассказывал ей о своей жизни. Многое в его судьбе изменилось за последнее время. Однако неизменным оставалось тихое внимательное участие его первой супруги к нему и его проблемам.

Жанна участливо слушала, кивала, подливала еще чая, поддакивала. Серега в последнее время приходил к ней часто, и они подолгу сидели вдвоем на кухне и просто разговаривали обо всем. Жанна рассказывала об успехах дочери, своих неурядицах на работе, о мужчине, к которому она неравнодушна. Серега жаловался на жизнь в целом и женщин в его судьбе в частности.

Жанна знала и про предстоящий развод с Любой, и про поспешный отъезд матери со скандалом («Сказала мне, чтобы я не был дураком и квартиру на Любку не переписывал, ну я и не выдержал…»), и о выкрутасах Алены.

– Ты понимаешь, она изменилась, Жан. Она раньше не была такой расчетливой, жадной до всего. То есть она всегда любила красиво и модно одеться, прикупить дорогой косметики, но сейчас стала одержимая просто! «Дай, купи, принеси», – больше я от нее ничего не слышу. И знаешь, что меня сильнее всего пугает? Она теперь не зовет меня папой!

– А как она отнеслась к тому, что вы с Эвой скоро поженитесь?

– Да никак! Мне кажется, ей на это глубоко пофиг. Пожала плечами, сказала: «Ладно», а потом говорит, что ей нужно купить новое платье. Ну и «дай денег», конечно.

– А Эва? Она готова делить тебя с дочерями? – спросила Жанна у растерянного Сереги.

– Не знаю. – Серега нахмурился и тяжело вздохнул. – Сама понимаешь, у нее настроение переменчивое. Вроде сама готовилась к церемонии, выбирала ресторан. А потом я на нее не так посмотрел, не то сказал… Да это ерунда, отойдет через пару дней. В первый раз, что ли…

– Ну да, – покачала головой Жанна. – Отойдет, куда денется. Ей повезло с таким всепрощающим мужчиной, хотя… Иногда мне тоже кажется, что ты зависим от этих ее эмоциональных качелей. Значит, они обслуживают какие-то твои потребности. Вот только какие?

– Ты намекаешь, что у нас с ней нездоровые отношения? – нахмурился Серега.

– Не знаю, Сереж, тебе виднее, – нашлась Жанна. – Слушай, чего сказать-то хотела… Ленка в Италию собирается на стажировку. Не подкинешь немного деньжат, чтобы она там первое время не нуждалась?

– Да, конечно. – Серега рассеянно похлопал себя по карманам и вытащил мобильный. – Переведу сколько скажешь. Как она вообще?..

Выйдя из дома Жанны на заснеженную, стремительно темнеющую улицу, Серега, вместо того чтобы мчать в цветочный магазин, сел в машину и, обняв руками руль, крепко призадумался.

На улице уже чувствовалось приближение Нового года. Витрины магазинов украсились разноцветными гирляндами, у дома Жанны ребятня устроила катание с горки. Чуть поодаль ветер гонял по переулку пустой пакет.

«А ведь я тоже похож на этот пакет, – подумал вдруг с болью Серега. – Пустой, ненужный, ничем не наполненный пакет, которым все с удовольствием пользовались, пока он был полным… По сути, Люба – единственная, кто приняла бы меня любым, даже без денег. И что, если Жанна права насчет Эвелины? Что, если это простая зависимость, от которой можно легко избавиться и навсегда перевернуть мучительную, болезненную страницу своей жизни?»

Серега решительно вытащил мобильный телефон и набрал в поисковике знакомую фамилию: «Эвелина Убийконь, гештальт-терапевт». Конечно, их первую встречу не назовешь самой приятной, но вдруг она уже забыла об этом инциденте?

– Добрый вечер, Эвелина. Хотел бы записаться на личную консультацию в ближайшее время. Какого рода проблема? Да так с первого раза и не объяснишь…

* * *

В день выписки мамы я сайгаком носилась по курсу «дом – работа – магазин – дом». Наготовила салатов, испекла огромный курник. С горячим очень выручили подготовленные пельмени и манты.

Аркаша накануне привез маме специальную кровать с поднимающимся изголовьем и кресло-качалку. Конечно, маме рекомендуют больше двигаться после операции, но так хочется сделать ее жизнь комфортной.

Среди множества дел (уроки с Настей, вздорные старушки на работе, готовка с уборкой, поиск подарка на день рождения Софы, закупка новогодней ерунды) я совсем перестала думать о предстоящем разводе. Жаль, что Новый год я еще встречу в статусе замужней дамы. Так хочется уже избавиться от этих оков.

Вам, конечно, очень интересно, почему я еще замужем? Не смейтесь слишком громко, но мой дражайший супруг проигнорировал заседание суда и не явился к назначенному времени. Ну а я получила длинное сообщение о том, какой он был идиот.

И вообще, «Давай, Люба, начнем все сначала. Только ты и я».

«Давай, милый, давай начнем! Ты начнешь строить свою жизнь, а я – свою. И надеюсь, наши пути будут пересекаться как можно реже!»

Если честно, очень раздражена таким поведением Сереги. Я сейчас как никогда уверена в себе и знаю, чего хочу. Но чем больше я хочу получить этот чертов развод, тем больше сопротивляется Серега.

Может, он у меня мазохист, который счастлив оттого, что с ним обращаются плохо?

Не знаю… Только вот из-за его безответственного поведения суд дал нам дополнительное время на примирение. Которое мне уже и даром не нужно, потому что стоит мне его простить, как я снова окажусь втянутой в эту вечную карусель: «я, ты и моя любовница».

А я туда больше не хочу. Пусть сами вертятся, вдвоем. Хотя им, наверное, без третьего лишнего будет скучновато, но ничего – переживут!

Больше всего в этой ситуации, конечно, страдают дети. Настена каждый день спрашивает, когда мы помиримся с папой.

Алена хорохорится перед отцом, а сама втайне надеется на наше воссоединение. Но она уже большая девочка. И я уверена, что через пару лет она меня поймет.

И так хочется, господи, чтобы жизнь моих дочерей сложилась куда более счастливо, чем моя!

Я уже в нетерпении поглядывала на часы, когда вдруг внезапно раздался звонок в дверь. Так требовательно обычно звонит только Аркаша. Ну, наконец-то, у меня уже все давно готово.

– Привет… – Я удивленно выглянула на лестничную клетку. – А ты чего один, где мама?

– Люб, ты только не волнуйся! – Аркаша устало прислонился спиной к стене. – Мама сюда больше не приедет. Она замуж выходит.

– Чего? – глупо спросила я. – Это ты шутишь так, да?

– Успокойся! Успокойся, говорю! Она взрослый человек и имеет право распоряжаться своей жизнью так, как считает нужным!

* * *

Аркаша уверенно вел машину. Я на заднем сиденье пыталась прийти в себя после шокирующих новостей и обеими руками придерживала многочисленные горячие свертки и кульки с едой. В гости же не принято ходить с пустыми руками!

– Я ей сейчас все оставшиеся волосы повыдергаю изо всех мест! – грозилась я. – Совсем с ума сбрендила старушка! Едет из больницы не к родным детям, а к какому-то чужому малознакомому старичку. Которого вообще не знает! Который вообще может оказаться проходимцем, альфонсом, бессовестным вором или еще чего похуже! Да она спятила!

– Успокойся, – сказал Аркаша, с тревогой поглядывая на меня в зеркало. – Я думаю, в этом возрасте на первый план выходят совсем другие вещи. И потом, может, он человек хороший.

– Вот сейчас и узнаем, какой хороший! – закипала я со злобой, как чайник, который забыли снять с огня. – Сейчас я ему устрою допрос с пристрастием! А ее… ее одену и вместе с костылем вытолкаю домой! Ишь, чего придумала – в любовь играть на старости лет!

– Люб, ты там поаккуратнее. Все ж родственник будущий!

– Родственник! Это мы еще посмотрим.

* * *

Мы с Аркашей просидели в гостях два часа. Вышли притихшие, успокоенные – и одни…

Алексей Иванович – так звали избранника мамы – оказался очень интеллигентным пожилым мужчиной. Накормил нас пирогами собственного приготовления, очень положительно отзываясь при этом о моей выпечке, напоил чаем. Рассказал, что после смерти жены жил много лет вдовцом. Дети – два сына – приезжали редко, так как оба живут в Москве и работают там же. Много лет мечтал познакомиться с тихой и милой одинокой женщиной, но как-то не складывалось.

– Пока по счастливой случайности не попал в больницу, – со смехом закончил он.

Маме уже была оборудована в квартире отдельная удобная комната. На тумбочке стояла вазочка с фруктами, лежали журналы и книги. Кровать была застелена новеньким красным покрывалом.

– А я вот тут и стенку купил шведскую, – волнуясь, сказал Алексей Иванович. – Будем упражнения делать понемногу, укреплять позвоночник. Правда, лапушка моя?

Вот это «лапушка моя» и добило меня окончательно, смирив навсегда с присутствием Алексея Ивановича в жизни мамы. От отца мама, насколько мне известно, никогда не слышала таких слов. Она выглядела такой счастливой, такой умиротворенной, и мне ужасно не хотелось огорчать ее расспросами.

Она начала разговор сама. Дождавшись случая, когда Аркадий с Алексеем Ивановичем стали устанавливать шведскую стенку, она тихо взяла меня за руку.

– Любочка, я знаю, ты сердишься на меня, – сказала она, вытирая набегающие слезы, – не нужно. Алексей Иванович – хороший человек, очень спокойный, мирный. Мне с ним хорошо, поверь мне.

– Мам, а как же вы будете жить? Вы расписываться будете? А если его сыновья будут против? И ты же его совсем не знаешь! Может, ему бесплатная домохозяйка нужна! Они же… Ты же… – рискнула я высказать свои опасения.

– Люба, он просто одинокий человек, такой же, как и я, – ответила мама. – Да, у меня есть вы, но у вас у всех свои жизни. Ну неужели я не заслуживаю немного счастья, а? Сколько той жизни у нас осталось-то?

Я сглотнула в горле плотный ком. На глаза наворачивались слезы, и противиться им было уже трудно.

– Люба, у него есть приходящая домработница! – добавила мама тихо. – И еще… может быть, это и не любовь. Но дружба и чувство своей нужности – наверняка.

«Наверное, я никогда не пойму тебя, мамочка. Но какое это имеет значение, если ты счастлива? Ты ведь счастлива, правда?»

Глава 7

– Папа, смотри, что мне подарили!

Софийка в нарядном пышном платье с восторгом рассматривала огромную розовую коробку, в которой угадывались очертания кукольного дома.

В прихожей было шумно от детских криков и смеха. Поток гостей не прекращался ни на минуту: одних только одноклассников Софии набралось тридцать человек.

– Безобразие! Почему родителям нельзя остаться? Почему нельзя было сделать детский день рождения в кафе, как у всех нормальных людей? – прокричала в ухо Аркадию гостья, в которой он угадал вечно всем недовольную маму Филиппа, одноклассника Софии.

– Это было пожелание именинницы! – ответил Аркадий, подбирая упавшие с вешалки детские куртки. – Не волнуйтесь так, с минуты на минуту приедет аниматор, который будет развлекать детей на протяжении всего праздника.

– Аниматор? – визгливо поинтересовалась дамочка. – А паспорта вы у них проверяли? Я, к примеру, приглашая аниматоров, всегда требую предъявить справки о несудимости! Торт, надеюсь, без сахара?

– Э-э-э… Кажется, нет. Самый обычный торт из самой обычной кондитерской…

– Вы что, с ума сошли? – у родительницы чуть не вылезли глаза из орбит. – Филе нельзя есть сладкое, его сразу пучит! Вы что, не могли озаботиться нормальным угощением?!

– А вы что, не могли предупредить об этом? – из кухни, вытирая руки фартуком, вышла Люба. – Обычно, если гостю требуется особенное меню, об этом предупреждают организаторов. В крайнем случае приносят свою еду.

– Нет, это возмутительно! Ничего подобного в жизни не слышала! – Разъяренная мама выдернула из толпы увлеченно что-то рассматривающих детей своего сына. – Филя, мы уходим! Сейчас же!

– Эта Семенова со всеми скандалит! – поделилась Люба своими наблюдениями с братом. – Да пусть валит куда подальше со своим золотушным мальчиком! Меньше народу – больше кислороду. Так, ладно, мне тоже пора… Настя, я заеду за тобой вечером! Дядя Алкаш, можно тебя на минутку?

Дядя Алкаша – так маленькая Алена звала Аркадия, пока не научилась выговаривать звук «р». Это было очень забавно и мило. И… как же это было давно!

– Лиана будет? – шепотом спросила Любаня, плотно прикрыв дверь на кухню.

– Нет, – отозвался Аркадий, не глядя на сестру.

– Она хоть поздравила дочь?

– Прислала видеооткрытку. – Аркаша нашел в себе силы улыбнуться.

– Я так и думала. Вот уж подарил Господь матушку… Ну ничего, у детей психика пластичная, раны затягиваются быстро! – затараторила Люба, желая подбодрить Аркадия. – Не переживай. И мой тебе совет: подавай уже на развод, чего ты тянешь? Неужели любишь до сих пор?

Аркаша отрицательно покачал головой. Люба, не зная, что еще добавить к своему пламенному монологу, поправила занавески на окнах и вскоре ушла.

Входная дверь хлопнула.

В кухню заглянула Софа. Радостно-возбужденное ожидание быстро сменилось на ее лице разочарованием, когда она увидела, что в кухне, кроме отца, никого нет.

– А я думала, мама пришла, – протянула она, прижимаясь к отцу. – Она же придет, да? Она же помнит про мой день рождения?

Аркаша отвел глаза от требовательного взгляда дочери к окну, за которым бушевала метель. Молча погладил ее по голове, не находя подходящего ответа.

– Хорошо, что мы дома решили отмечать, да, пап? – спросила тихо Софа. – Если бы в кафе были, мама бы не нашла нас. А так адрес-то она ведь знает. Значит, точно придет. Просто надо подождать!

Расстроенная донельзя, София вышла к гостям, вытирая слезы. Аркаша распахнул окно и всей грудью вдохнул свежий морозный воздух. Потом распахнул дверцу шкафчика и выудил оттуда бутылку коньяка. Свернув пробку, отпил прямо из горлышка. Затем еще раз. И еще.

Как хочется напиться и забыться. Забыться, чтобы не видеть этого умоляющего взгляда. Забыться, чтобы больше не чувствовать себя таким бессильным.

Как ни ждала в этот вечер Софийка свою маму, Лиана все же не появилась на празднике. Тяжело это было и неудобно – лететь на один день из теплой приветливой страны в холодную Россию с ее хмурыми лицами и серыми, унылыми пейзажами.

Зато пришла Рита. Аркаша молча наблюдал, как ее, разрумянившуюся от мороза, с ярким глянцевым свертком под мышкой, обступили со всех сторон дети. Рита улыбалась, пытаясь сохранить равновесие, поглаживала жмущиеся к ней темные и светлые детские головки и нежно приговаривала:

– Солнышки мои, я тоже очень соскучилась! Мы же с вами так давно не виделись – целых полдня, правда? Так, а где у нас именинница? Так, встаем в хоровод, в «Каравай» сыграем!

Аниматор, молодой парень в костюме забавной обезьянки, уже истощивший весь запас фантазии и малость подуставший от детских криков, быстро поедал со стола бутерброды. Рита тем временем, выстроив детей в хоровод и поставив Софию в центре круга, затеяла веселые игры.

Ей всегда нравилось проводить время с детьми. Даже в детстве она предпочитала компании сверстников песочницы, в которых «водились» малыши. Она тут же принималась нянчиться с ними: играла в куклы и в машинки, заботливо помогала встать, если малыш, не удержавшись на ножках, падал. Родители, приятно удивленные этим, даже отлучались по своим делам – они знали, что дети с Ритой будут в полной безопасности.

Сейчас Рита внимательно приглядывалась к Софийке. Глаза у девочки были красными, словно до этого она долго и безутешно плакала. Но возраст и общее веселье брали свое: Софийка, кажется, совсем позабыла о переживаниях и хохотала вместе со всеми, пытаясь усесться первой на свободный стул.

К сожалению, того же нельзя было сказать об Аркаше. Искренне расстроенный разочарованием дочери, он винил во всем себя: мог бы позвонить за неделю до праздника, сказать, что дочка очень ждет. С другой стороны, ничто на свете не способно растопить каменное сердце, сделав его чутким к чужой беде. А в том, что сердце у Лианы сделано из камня, Аркаша больше не сомневался ни секунды.

Незаметно ото всех он снова удалился на кухню. Да, в присутствии Риты ему было тепло, словно под лучами летнего солнышка, но… Что он мог сделать, когда обстоятельства складывались не в его пользу? Да и зачем такой девушке проблемный мужчина с ребенком на руках?

Воровато оглядываясь на кухонную дверь, Аркаша вновь открыл шкафчик и выудил оттуда початую бутылку. Алкоголь давал то, чего ему так не хватало в последнее время: полное расслабление и покой, возможность не предаваться своим горьким мыслям.

Пить в присутствии Софии он не решался – она тут же хмурила бровки и строгим голосом вопрошала: «Папа, ты опять за старое? Ты хочешь, чтобы у тебя опять голова болела?» Один раз она даже с криком вырвала у него из рук бутылку и разбила ее в ванной, ненавидяще-победно глядя на отца и тяжело дыша.

После такой выходки Аркаша не решался выпить даже бутылочку пива в присутствии дочери. Но сегодня он ощущал острую потребность забыться. И потом… что такое какая-то жалкая пара мизерных рюмочек? Софийка даже не учует.

Он с наслаждением опрокинул в себя рюмку коричнево-бордовой жидкости и собирался налить еще, как вдруг…

Дверь распахнулась – на пороге кухни неожиданно появилась Рита. Заметив бутылку в руках Аркадия, она едва заметно нахмурилась. Смутившись, он убрал бутыль в шкаф и застыл с полной рюмкой в руках, ощущая себя полным дураком.

Она подошла к нему, забрала рюмку из рук – Аркаша практически не сопротивлялся – и молча вылила содержимое в раковину. Потом положила свою маленькую руку ему на плечо и тихо сказала, проникновенно глядя ему в глаза:

– Не надо пить, ладно? У вас такая красивая дочка, она будет страдать от этого.

Сейчас Рита до ужаса напоминала ему Софийку, строго отчитывающую его за промахи. Он приподнял плечо, на котором покоилась ее рука, и прижал к щеке. Время застыло, превратившись в вечность.

– Всю жизнь бы так стоял, – признался Аркадий, с ужасом думая о том, что этого говорить не стоило. Но его уже несло куда-то по течению, увлекало сильным потоком, а выпитые сто граммов лишь прибавляли храбрости и отчаяния.

К его удивлению, она не отдернула руку. Лишь стояла и молча смотрела на него с нежностью. Или может быть, с жалостью?

Аркаша нахмурился – он терпеть не мог быть жалким в глазах окружающих. Он уже собирался сказать об этом Рите, но в прихожей требовательно позвонили в дверь.

Волшебные чары развеялись. Рита испуганно убрала руку, словно воровка, застигнутая на месте преступления. Аркаша, чертыхаясь про себя, пошел открывать, с сожалением ощущая, как тепло ее руки на щеке медленно, но верно угасает.

Не глядя в глазок, он распахнул дверь и… попятился от неожиданности. На пороге стоял Дед Мороз.

– Здрасьте! Я дедушка по вызову, устрою вашим деткам незабываемый праздник! – бодро сообщил «дед».

Ощущая нарастающую злобу, Аркаша узнал в дедушке своего старого приятеля Тимура.

– Нас не звали, а мы приперлись! – «Дед Мороз», хлопнув по-свойски Аркадия по плечу, вломился в прихожую, волоча за собой ярко-красный велюровый мешок. – Хорошо, что Рита сказала, сам бы вовек не вспомнил. В жизни даты не запоминал. Кстати, а где она?

Аркадий с бессильной злобой смотрел, как дети, обступив «Деда Мороза», рассказывают ему стишки и получают подарки. Еще больше его бесило то, с каким восторгом смотрит на это действо Рита. Как же она не понимает, что он просто пускает всем пыль в глаза?

Конечно, несмотря на все свои многочисленные недостатки, Тимур не был жадным человеком. Но то, как плотоядно он ощупывал взглядом фигуру Риты, совершенно не нравилось Аркадию.

Интересно, что подумают дети, если он сейчас выставит этого фальшивого Деда Мороза за дверь? Наверное, детство у них в ту же секунду закончится?

Глава 8

Это было самое странное свидание в моей жизни, клянусь вам!

Я долго не могла решиться на свидание, находясь в статусе (все еще!) замужней дамы. Конечно, мы с Серегой уже не живем вместе, но что-то до сих пор мешает мне чувствовать себя свободной.

Может быть, привычка?

Кстати, о Сереге. Я поняла, с кем жила все эти годы. Чтобы жить с ним счастливо, мне нужно было быть неуловимой, недоступной, холодной, отстраненной – в общем, такой, как его обожаемая Эвелина.

Нравится человеку быть униженным. Страдать нравится. Нравится, когда об него ноги вытирают. Ну и флаг в руки, как говорится. Я-то здесь при чем?!

В общем, здрасьте, приехали. Стоило мне показать, что возвращаться к нему я не намерена, как его поведение полностью переменилось.

После той пафосной корзины фруктов курьер ежедневно доставляет на мой адрес тяжелые букеты с цветами, коробки дорогих конфет или нарядных ярких пирожных, умилительных до тошноты мягких медведей, пачки чая и кофе.

Над первым букетом нежно-розовых миниатюрных роз с вложенной в него карточкой я ревела белугой. Напечатанные в карточке стихи рвали душу на части, мягко и плавно шепча забыть все плохое, что было между нами:

… А между мною и тобой – века,

мгновенья и года,

сны и облака.

Я им к тебе сейчас лететь велю.

Ведь я тебя еще сильней люблю.

Как тебе сейчас живется, вешняя моя,

нежная моя,

странная моя?

Я тебе желаю счастья, добрая моя,

долгая любовь моя!..

Первым же моим порывом было засунуть свою гордость и обиды куда подальше и вернуться к нему. Был у меня такой грешок, не буду кривить душой.

Но потом я все обдумала, взвесила и поняла – это тупик. Я не смогу жить с подлецом. А он тоже не сможет жить со мной, потому что я сильно изменилась за последнее время.

А может, и сможет. Но какое мне до этого дело?

У Алены я аккуратно выведала, что никакой встречи будущих родственников не было. Не знаю, что делал в тот вечер Серега, но мы с Настеной и Аленой решили не предавать свою мечту и таки сходили в «Бургер Кинг».

И даже присутствие этого Жени совсем не испортило моего ощущения спокойной радости. Именно этим вечером я решила, что моя жизнь прекрасна. Прекрасна, и точка! И пусть пока Алена временно живет у отца, пусть. Самое главное – мы видимся с ней, разговариваем, секретничаем. Главное, что со мной рядом Настя, что жива мама, что есть работа и крыша над головой.

А чего тебе еще, как говорится, Любаня, надо?!

Удивительным образом ко мне приходило понимание, что жизнь женщины на стадии развода не заканчивается. Что можно быть счастливой и не состоя в браке.

А что касается интимных отношений… Ну тут уж честно вам признаюсь: я люблю свою работу. А моя работа любит меня.

Очень любит. Очень.

Но иногда и у меня выпадают свободные деньки. Например, сегодня.

Закончив работу пораньше, я отвезла Настену к Софийке на праздник, поздравила племянницу, утешила как могла Аркашу и поехала в кафе на встречу с Сергеем. Ну, тем самым таксистом, помните?

Больше всего на свете мне хотелось вернуться домой и плюхнуться на диван, но он был так трогательно настойчив. И, кажется, искренне искал встреч со мной. А я чувствовала себя обязанной за эту корзину с яблоками, будь она неладна. (Кстати, яблоки оказались великолепными – Настя съела их в один присест.)

И потом, так хотелось немного почувствовать себя женщиной. Нужной кому-то женщиной.

Ну ладно, не кому-то. Мужчине быть нужной! А не только детям.

Сергей ждал меня у входа в кафе с букетом белых хризантем.

– Э-э, спасибо, не стоило, – промямлила я, ощущая ужасную неловкость. Чувствовала себя первоклашкой, которую пошел провожать домой третьеклассник. И потащил тяжелый и грязный портфель.

– Ну как же, без цветов на свидание, – бодро заявил Сергей. – Всем женщинам цветы нравятся.

Вот черт. Свидание. Все-таки свидание.

– Ну, положим, не всем, – нагло заявила я, ощущая нарастающее, как морской прилив, раздражение. Дура, сидела бы дома да носки вязала. – Что в цветах толку?

– Вам не нравится? – испугался Сергей. – Я вообще долго думал, может, гвоздики красные купить, но потом решил, что они больше для похорон, я не подумал даже…

– Спасибо, мне очень приятно! – вымученно ответила я, забирая у него из рук проклятый букет. – Это я к тому, что… В общем, не важно. Нам сюда? – Я кивнула на ярко освещенную витрину кафе.

Зубодробительно-скучное свидание с ну очень скучным типом. Ну зачем, зачем я согласилась, ведь ежу понятно, что ничего хорошего из этого не выйдет…

Я вдохнула горьковатый запах замерзающих на ветру хризантем и неожиданно вернулась в свою молодость.

Это было первое наше свидание с Серегой. В тот день он тоже принес мне хризантемы, но не белые, а лимонно-желтые. Они у меня целую неделю тогда простояли, и все вещи в комнате пропитались их ненавязчивым ароматом…

Серега поминутно сыпал шутками и острил, смешно пародировал актеров нашей эстрады, рассказывал анекдоты. Я сгибалась пополам от хохота, не в силах удержаться, – под конец у меня даже заболел живот. А когда я заметила, что желтые цветы всегда ведут к расставанию, он рассмеялся и сказал: «Да, к расставанию с одиночеством».

Через некоторое время он сделал мне предложение. Конечно, я всегда знала, что он был женат. Но я и предположить не могла, что Серега – мой Серега, понимаешь, мой! – мог жить двойной жизнью, скрывая от меня страшную правду. Господи, как он мог так поступить со мной, как?!

Пока я говорила это, Сергей внимательно, не перебивая, слушал меня. Я не собиралась показывать постороннему человеку свою слабость, но у него были такие внимательные, такие участливые глаза, что я рассказала ему все. Выдала как на духу, словно стащила со своей спины тяжкий груз и взвалила его часть на плечи ни в чем не повинного Сергея.

Я плакала, когда рассказывала все это. Плакала и обрывала нежные белые лепестки, словно вымещала на них свою горечь и обиду. Чувства Сергея меня мало интересовали, я была полностью поглощена собой и была благодарна официантке, так и не решившейся подойти к нашему столику.

– И теперь он клянется, что никогда в жизни не любил никого так, как меня, – всхлипнула я в последний раз. – Просит простить и начать все сначала. Присылает каждый день цветы. А я… а я видеть не могу его мерзкую рожу. И жить без него тоже не могу! Прости меня, Сергей, ладно? Я, наверно, пойду. Извини, что испортила тебе чудный вечер…

– А поехали ко мне, Люб.

Я молча подняла на Сергея удивленный взгляд. Он выдержал его с достоинством. Накрыв мою руку своей, он тихо и проникновенно повторил сказанное.

Я вытерла глаза салфеткой, решительно поднялась и…

– Поехали! – сказала я отрешенно.

Между мною и тобою – гул небытия,

звездные моря,

тайные моря.

Как тебе сейчас живется, вешняя моя,

нежная моя,

странная моя?

Если хочешь, если можешь – вспомни обо мне,

вспомни обо мне,

вспомни обо мне.

Хоть случайно, хоть однажды вспомни обо мне,

долгая любовь моя.

Р. Рождественский

Сергей, как выяснилось, жил совсем неподалеку от Центрального рынка. Подъезд серой пятиэтажки, расположенной на оживленной городской улице, пропах специфическим туалетным запахом, кислыми щами, бедностью.

Я медленно спускалась по грязным ступенькам вниз, удивляясь, как это я могла не заметить бьющего в нос амбре еще на входе. Видимо, была поглощена другим.

Крепкие мужские руки сжимали меня в объятиях, и все мое тело, истосковавшееся по ласке, поддавалось навстречу ему. Мною владело какое-то безумие пополам с охватившей страстью – я почти не владела собой и лишь в бреду шептала его имя: «Серенький ты мой, Сережа…»

Сергей, прикрыв за собой дверь, увлек меня в спальню, на ходу уронив на пол в прихожей какую-то статуэтку. Но даже этот оглушительный грохот не в силах был привести меня в чувство.

Видя его нерасторопность, я сама принялась помогать ему с отчаянием человека, обреченного на верную гибель. Мне почему-то казалось, что это единственный шанс спасти себя. И временами я даже забывала, что надо мной склоняется лицо абсолютно чужого мне человека.

Но того, другого… Его можно было представлять себе с закрытыми глазами…

Опомнилась я неожиданно.

Забывшись, Сергей назвал меня чужим женским именем.

Я пришла в чувство так же быстро, как если бы свалилась на жесткий пол с потолка, над которым парила все это время.

Трогательное имя «Верочка», сказанное Сергеем в бредовом забытьи, отрезвило меня мгновенно.

Отстранив опешившего мужчину, я медленно поднялась и принялась одеваться, руками нашаривая на полу свою одежду.

– Прости, я… Не хотел, не подумал… Просто очень мало времени прошло, я еще не привык, – виновато забормотал Сергей, пытаясь остановить меня.

– Понимаю, – остановила я его попытки. – Ничего страшного, я понимаю тебя. Я тоже еще не свыклась с мыслью, что… – Я тяжело сглотнула и выдохнула: – Прости, глупо вышло. Я пойду…

Сергей щелкнул выключателем – и яркий свет залил всю комнату, окончательно приводя в чувство и безжалостно возвращая к реальности. В шкафу напротив дивана я успела заметить фотографию красивой женщины в рамочке. Она смотрела куда-то вдаль и загадочно улыбалась.

– Это Верочка, – тихо подсказал Сергей, проследив за моим взглядом. – Моя жена. Хозяйка она была, конечно, никакущая, но вот никогда не думал, что скажу это вслух – я стал по ней скучать. Ты уж извини, что у меня вырвалось. Так ясно себе ее представил. Ты знаешь, она…

– Можно быть отвратительной хозяйкой, но при этом горячо любимой женщиной, – сказала я, решительно шагая к выходу: слушать слезливые истории разведенного несчастного мужика никаких сил не было. – Я пойду, Сереж.

– Может, как-нибудь еще…

– Как-нибудь обязательно, – резко перебила я, не давая ему договорить. – Ну, пока.

Спускаясь по ступенькам, я слышала наверху стук захлопывающейся за собой двери. Никакого раскаяния в своем уходе я не чувствовала, сожаления о неслучившемся тоже. Более того, я четко осознавала, что «там» нас сегодня было четверо…

И очень сомневалась, что когда-нибудь будет по-другому. Разве что в следующей жизни?

Машина, оставленная у кафе, завелась с полуоборота. Выдыхая, я выехала на проспект и помчалась за Настей. Праздник, наверное, уже завершился, а непутевая мамаша с чего-то возомнила, что ее еще можно любить. Дура наивная!

Раздосадованная на себя донельзя, я включила приемник и… салон заполнил хрипловатый голос Кристины Орбакайте: «А знаешь, все еще будет…»

Я припарковалась у обочины, включила аварийку и зарыдала в голос, обняв руками руль.

«Не будет, больше не будет, не смей меня обманывать, не смей!!!»

Только выплакав все слезы, я сумела отпустить от себя боль одиночества и тоски. На смену отрицанию, гневу, торгу и депрессии пришла заключительная стадия.

Стадия принятия неизбежного.

Я жива. Я не умерла от боли. Я по-прежнему могу любить, дышать, радоваться жизни, наслаждаться общением со своими близкими. Я могу видеть, как растут мои дети. Да, я потеряла близкого мне человека. Но я не потеряла в этой схватке главное – саму себя. И пока я жива, вокруг есть множество возможностей. Их надо просто уметь увидеть.

Пора было просыпаться. И учиться жить снова. И наконец отрастить себе новое крыло – взамен отрезанному.

Ведь пока мы живы, все возможно.

Глава 9

– Будем Новый год вместе встречать? Можно у вас или у нас, – заискивающе сказал Слава, пытаясь поймать убегающий взгляд задумчивых глаз Риты.

«Сказать ему сейчас или повременить?»

– Ну, Рит, ну что ты молчишь? А хочешь, – Слава вдруг густо покраснел, – я могу тебя у Эльвиры Борисовны отпросить? Встретим Новый год вдвоем, за городом? У моего брата дача есть, они там зимой не живут, но я попрошу, он мне ключи даст.

«А если он не выдержит и что-нибудь сотворит с собой? И потом – мама…»

Воспоминание о матери заставило Риту виновато съежиться. Что она скажет на то, что дочь…

– Ладно, я поговорю с мамой! – заверила она Славу, уворачиваясь от его поцелуя.

Слава удовлетворенно улыбнулся: кажется, его невеста – девушка скромная и благовоспитанная и ничего лишнего себе до свадьбы не позволяет. Что ж, он целиком уважает и принимает ее выбор.

О том, почему ее поведение наедине с ним резко изменилось, Слава почему-то не думал. Не было у него наблюдательности и проницательности. Да и сама личность Риты его, будем откровенны, интересовала мало…

И совершенно напрасно. Наблюдательный человек мог бы заметить в поведении Риты немало интересного и загадочного…

28 декабря Рита пришла на день рождения к одной из своих учениц. Но она и подумать не могла, что…

Впрочем, обо всем по порядку.

С некоторым беспокойством она следила за тем, как Тимур, раздав все подарки, ушел на кухню, откуда вернулся явно навеселе. Уходить он не собирался. Усевшись за детским столом и сдвинув тяжелую шапку набекрень, он с жадностью поедал остатки торта и пытался рассказывать Рите пошлые анекдоты, не обращая внимания на навостривших ушки детей.

Аркадий пытался выпроводить гостя, но потерпел неудачу. Все, что ему удалось, – запихать успевшего принять на грудь в спальню и уложить кулем на кровать.

К счастью, детей вскоре начали разбирать. Началась обычная суматоха: поиск потерявшихся шапок, шарфиков, варежек, вручение сладких комплиментов и шариков.

Софийка, естественно, не справлялась без помощи отца, поэтому Аркадий не отходил от нее ни на шаг. Он благодарил каждого пришедшего, отыскивал потерянное, вручал бесконечные шарики, открывал и закрывал дверь.

Опомнился он лишь тогда, когда в квартире наступила блаженная тишина. В прихожей валялся упавший с обувницы одинокий сапожок Риты. Софийка в гостиной увлеченно распаковывала подарки. А где же?..

– Пустите… Тимур, не надо… Отпустите, пожалуйста! – донеслось до Аркадия.

За стенкой слышалась возня, звуки борьбы и приглушенное бормотание.

Аркаша коршуном влетел в комнату. Злость всклокотала в нем с утроенной силой, когда он увидел беспомощную, прижатую к стене заплаканную Риту и красную от возбуждения рожу Тимура.

С легкостью он вцепился в ворот его рубашки и с наслаждением врезал кулаком по этой наглой, подслеповато моргающей морде. Рита испуганно закрыла руками рот.

– Да ты че, Аркаш, ополоумел? Из-за какой-то бабы на друга…

Хрясь! Аркадий врезал еще раз. Затем, тяжело дыша, он приблизил свое лицо к лицу Тимура и угрожающе тихо произнес, чеканя каждое слово:

– Еще раз тронешь ее – я тебя убью, клянусь! Ты меня знаешь – я слово держать умею.

Потом он протащил почти не сопротивляющегося Тимура через всю квартиру, игнорируя его матерные выкрики и плач Софы. В прихожей Тимур попытался вырваться и свалить с ног Аркадия, но тот ловко увернулся и, заломив руки старого приятеля, выставил его в коридор.

Тяжело дыша, вернулся в квартиру и обнаружил, что Рита, уже одетая, стоит на пороге и успокаивает перепуганную Софийку.

– Все хорошо, Соф, – он нашел в себе силы улыбнуться им обеим. – Просто Дед Мороз оказался злым разбойником. Иди, можешь посмотреть мультфильм минут двадцать, я разрешаю сегодня.

– Спасибо вам большое, я так испугалась, что даже кричать не могла, – благодарно улыбнулась Рита, когда Софийка, ужасающе топая, унеслась. – Все произошло так неожиданно. Он появился из ниоткуда, затащил меня в комнату и… – Она поморщилась. – Ну, в общем, даже вспоминать не хочется.

– И не надо, – легко согласился Аркадий, делая шаг ей навстречу. – Вообще не будем о нем вспоминать. Он больше не обидит, гарантирую.

«Какая она красивая», – восхищенно подумал он про себя.

Чувство легкости и счастья, как пузырьки шампанского, переполняло все его нутро, придавая смелости. Он осторожно положил руки ей на талию и нашел ее губы – такие теплые, пахнущие медом и лесными ягодами.

– А может быть, принцесса вознаградит победителя поцелуем? – спросил он внезапно охрипшим от волнения голосом.

И, не дожидаясь ответа, поцеловал ее самым долгим на свете поцелуем.

Казалось, время снова остановилось. И не было на свете никого счастливее этих двоих. Ее руки нежно гладили его шею, его – крепко держали ее за талию.

И не было на свете такой силы, способной разлучить их.

А у порога детской, оставаясь незамеченной, настороженно следила за происходящим маленькая девочка. И никто бы сейчас не понял, что творится у нее в душе…

Глава 10

– Люб, ты дома?

– Дома, дома, – лениво отозвалась я. – Давай приезжай, сейчас чего-нибудь приготовлю…

– Да не надо, не готовь, я только поговорить заеду, – загадочно сообщил Аркаша. – Совет нужен и мнение со стороны, в общем-то… Короче, жди, скоро буду!

Вздыхая и хватаясь за ногу, которую я отсидела в неудобной позе перед телевизором, я встала и принялась наводить порядок.

Шел четвертый день новогодних каникул, и я куковала дома в полном одиночестве. Девчонок Серега забрал на горнолыжную базу – когда-то это было нашей семейной традицией. Им там хорошо вместе, я уверена. Настин счастливый голос в телефонной трубке не оставлял на сей счет никаких сомнений.

– Мам, тут так круто! – верещала она изо всех сил. – Мы сейчас на плюшках катались, потом шоколад пили с пирожными в кофейне, а потом на оленьих упряжках кататься пойдем! Они настоящие, как у Санта-Клауса! Я тебе пришлю фотографию, ладно?

Отсутствия матери, кажется, Настена не замечает. И не очень-то по мне скучает. Ну и слава богу. Им там сейчас гораздо лучше и веселее, чем дома с загнанной и депрессивной матерью…

Моя собственная мама тоже не грустит. Они с Алексеем Ивановичем уехали поправлять здоровье в какой-то популярный санаторий под Уфой. Оба тащатся от местных процедур: массажа, ЛФК, соляных пещер. Ходят по вечерам на длительные прогулки по заснеженному лесу. Каждый день созваниваемся по видеосвязи – и, признаюсь вам честно, я давно не видела маму такой счастливой.

А я… Ну чего я? Сижу дома и щелкаю пультом от телевизора. Сначала пересматривала свои любимые советские комедии: «Приключения Шурика» и «Иван Васильевич меняет профессию». Потом «Реальную любовь», «Один дома», бесконечные мультфильмы. На часы намотала блестящую мишуру – для создания новогоднего настроения.

Подруг, говорите, надо позвать? А зачем? Я вот в последнее время вообще не уверена, есть ли они у меня, эти настоящие подруги. Общаться с ними стало неприятно – все вздыхают и жалеют меня, а я этого терпеть не могу.

И даже Лялька… вроде сочувствует мне, выслушивает, кивает и поддакивает. А у самой в глазах горит такое любопытство – ну вот, честное слово, у меня такое чувство, что она наслаждается моими рассказами, наполненными болью и страданием. Кайфует от моего состояния, подпитывается им.

А я чувствую себя еще более опустошенной. Так что спасибо, обойдусь без подруг. Нам и в компании с телевизором неплохо. Вот и Аркашка сейчас подъедет.

За двадцать минут я накрошила нехитрый салатик из имеющихся в холодильнике продуктов, сварила пельмени, заварила свежего чая и налила в розеточку клубничного варенья. Можно было бы еще блинчиков с мясом навертеть, ну да ладно…

Аркаша выглядел необычайно оживленным и болтал без умолку, словно мама, пытающаяся побудить малыша к разговорной речи. Помогая Софийке снять куртку и повесить ее на вешалку, он суетился и комментировал каждое свое движение:

– Ну вот наконец-то добрались до тети Любы. Ох, чувствую, чем-то вкусным тянет из кухни. Чувствуешь, Соф? Давай я помогу. Молнию заело, да? Сейчас, сейчас вытащим, тут шарфик зацепился просто… Вот так, хорошо! Я тебе тут сменную кофту взял, если вспотеешь… Давай повешу. Сапожки помочь снять или сама?

Так много слов от обычно молчаливого Аркадия заставили меня задуматься, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Сюсюкающий Аркадий, непривычно вялая Софийка, которая даже не заорала с порога: «Тетя Люб, ты нас ждала?» – как делала это раньше…

Игнорируя помощь отца, Софа с большим достоинством сняла сапоги, аккуратно поставила их в обувницу, а потом молча подошла ко мне и уткнулась лицом в живот.

– Что происходит? – одними губами спросила я Аркадия, наблюдающего за нами со стороны.

Тот отмахнулся – потом расскажу.

– Соф, как твои дела? – опустилась я перед девочкой на колени. – Что-то случилось?

Софийка молча отвела взгляд к стене. Потом исподлобья взглянула на отца и, буркнув: «Я пока телевизор посмотрю», – скрылась в комнате.

– Что происходит?! Что ты сделал с ребенком?! – накинулась я на Аркадия, едва за нами захлопнулась кухонная дверь. – Или это она из-за матери, не приехавшей на праздники? Вот стерва, я всегда думала, что…

– Люб, – перебил меня Аркаша, усаживаясь за стол, – вот скажи мне, я имею право на личное счастье?

– Что? – оторопела я. – Не поняла тебя…

– Все ты прекрасно поняла, – с досадой сказал Аркадий. – Скажи, можно ли быть счастливым, не причиняя при этом боль другому живому существу? Имею ли я на это право?!

Я молчала. Мысль о том, что Аркаша – молодой и еще очень привлекательный мужчина, отчего-то не приходила мне в голову. Мне казалось, что он растворился в заботах о дочери и большего для счастья ему не надо. Как же я ошибалась! Ведь он живой человек. Такой же, как моя мама.

Такой же, как я…

– Аркаш, ты влюбился? – осторожно спросила я, понимая без слов, что ответ будет положительным.

Взгляд Аркаши сделался живым и ясным, разгладились морщинки на лице, словно их и не было. Он весь был мыслями в другом месте, и от этого облик его казался загадочным и нездешним.

– Как бы ты поступила на моем месте, Люб? – спросил Аркаша, не отвечая на мой вопрос. – Отказалась бы от своего счастья ради… – он тяжело сглотнул, – счастья и благополучия дочери?

– А… разве одно исключает другое? – поинтересовалась я тихо. – Разве нельзя допустить, чтобы были счастливы все в этом треугольнике? Надо просто объяснить ребенку, что…

– Нет, – оборвал меня резко Аркаша. – Нет. Одно исключает другое. Один в этом треугольнике будет всегда обречен на боль…

Я непонимающе уставилась на него. Или от меня что-то скрывают, или…

– Это Рита, – выдавил из себя Аркаша. – И я люблю ее больше жизни.

* * *

– Алена, ты учебник по русскому хоть раз открывала за это время?

– Нет, мам, она вообще с собой книги не взяла! – тут же наябедничала Настя и, отпихивая сестру от экрана телефона, громко принялась рассказывать матери о катании на оленях.

Серега, сидя на диване, смотрел невидящими глазами в телевизор. Смотрел и не вникал. Все его внимание было приковано к разговору на заднем плане. К разговору, в котором он не имел права больше участвовать.

Стоило ему подойти к девчонкам – только лишь подойти, молча и по возможности незаметно, – взгляд Любы на экране тут же каменел. Она поджимала губы, отводила глаза и закрывалась на все замочки, превращаясь из улыбающейся хохотушки в суровую и неприступную женщину с ледяным выражением лица.

Как уговаривал ее Серега поехать с ними! Обещал, что устроит в отдельной комнате, куда ему не будет доступа. Или «даже в отдельном гостевом домике, а, Люб?».

Говорил, что не обязательно кататься, если не хочется, можно просто бродить по окрестностям – Люба презрительно усмехалась и зачем-то благодарила…

– Ну что, гулены, когда возвращаетесь-то? – донесся до него голос Любы.

Настя с Аленой тут же вопросительно поглядели на него.

– Мы послезавтра, Люб, послезавтра – Серега вскочил на ноги так стремительно, что едва не опрокинул журнальный столик. – Сразу завезу к тебе девчонок, Алена говорит, что остаток каникул хочет провести у вас.

– Ну, у нас так у нас! – весело сказала Люба, не удостоив его даже взглядом. – Тогда жду послезавтра, как пирожков из печки! Да, кстати, у нас тут Софийка гостит. Соф, будешь разговаривать с сестричками?..

* * *

Ночью Сереге спалось плохо. Он ворочался с боку на бок, то проваливаясь в тревожный сон, то вздрагивая и просыпаясь. Потом долго лежал и прислушивался к завыванию ветра за окном.

На сердце лежала черная тоска – Серега сам не мог сказать, отчего и почему. Было чувство, что он совершил где-то непоправимую ошибку.

Люба, сопящая под боком, доверчиво прижавшаяся к нему во сне…

Люба, так знакомо пахнущая кондиционером для белья и пирожками с мясом…

Люба, без второго дна, искренняя и прямая, как линейка.

Люба, такая в доску своя – он иногда в шутку называл ее «друганом».

Быстро вспыхивающая и так же быстро остывающая, говорящая все без обиняков и как есть, – Люба ускользала из-под пальцев в тот самый миг, когда он пытался во сне обнять ее.

Почему?

В очередной раз он вздрогнул и проснулся в липком поту. Во сне Люба убегала от него, а он пытался понять, куда она убежала, искал ее в тумане, но пальцы хватали лишь обрывок ее платья.

Проснувшись, он понял, что судорожно прижимает к себе краешек одеяла. А, вот почему он проснулся – на тумбочке вибрировал и мигал телефон. Увидев знакомый номер, он сморщился, как от зубной боли. Но трубку поднял – звонки Эвелины посреди ночи были большой редкостью…

– Привет! – томный голос Эвелины не оставлял никаких сомнений: она включила «кошку». Практически беспроигрышная позиция, перед которой устоять было невозможно.

– Привет, – равнодушно отозвался Серега.

После консультации у Убийконь зрение Сереги стало более острым, а мышление более критичным. Да и игра в «Кошки-мышки» порядком поднадоела…

– Не звонишь, не пишешь, а я сижу тут в полном одиночестве и скучаю… Перебираю наши фотографии. Ты соскучился?

– Нет, – отрезал Серега, свешивая ноги с кровати. – И если мне не изменяет память, в последнюю нашу встречу ты говорила, что с тебя хватит и ты устала от такой безвольной тряпки, как я. Уверяю тебя, я по-прежнему безвольная тряпка.

– Ну зачем ты так, Сереж? – заворковала трубка. – Я, конечно, перегнула палку – все же это твои дети, и ты можешь проводить с ними время, но пойми и меня…

– «МОЖЕШЬ проводить с ними время»?! То есть это ты милостиво разрешаешь мне проводить время с собственными детьми? – с сарказмом в голосе осведомился Серега. – Ну спасибо, премного благодарен за такую любезность!

– Ладно, когда ты приедешь? – сменила тактику Эвелина. – Просто хотела напомнить, что зарезервировала билеты в Дубай, вылет десятого января утром.

– Ты знаешь, наверное, тебе придется лететь без меня, – спокойно сообщил Серега, на всякий случай отодвигая телефонную трубку от уха. – Нет у меня желания лететь куда-то сейчас, да и вообще настроения нет. Можешь лететь одна.

– Ну-у-у… если ты не боишься отправлять меня одну… Ты же знаешь, какие эти восточные мужчины горячие и страстные.

– Ничего, я переживу, – усмехнулся Серега, отмечая про себя дешевизну и пошлость трюков, на которые он раньше так нелепо попадался. – Хорошей поездки и… успехов.

– Бросаешь меня? – прямо спросила Эвелина, от которой не укрылся его холодный тон. – После всего, что между нами было? Сережа? Разве ты сможешь без меня?

– Помнишь Полинку? – перебил ее Серега. – Заклятую свою подружку – ты еще всегда говорила, что она завидует твоей красоте, твоему успеху у противоположного пола.

– Ах, эта… Мы с ней уже давно не общаемся…

– Я знаю, знаю. Тем не менее она меня узнала – сама подошла в кафешке. Кстати, выглядела весьма неплохо, рассказала, что поверила в себя и открыла-таки сеть недорогих парикмахерских. Не такой размах, как у тебя, конечно, но она очень довольна… Говорит, что вышла замуж, вот только дети пока не получаются…

– Ну и к чему мне эта информация? – нетерпеливо перебила Эвелина. – Очень рада за нее, совет да любовь! Я здесь при чем?!

– А при том, что она очень сетовала, что когда-то сделала операцию по прерыванию беременности, – сообщил невозмутимо Серега. – И добавила, что вы… вместе ее делали, у одного и того же врача.

– Она врет! – нервно перебила его Эвелина. – Когда бы я сделала это, интересно?

– Не знаю, судя по ее рассказу, все сходится. – Серега устало провел ладонью по лицу. – Твой отдых в санатории той осенью, твое ярое нежелание, чтобы я ехал с тобой… Подозревать твоего муженька в авторстве я, сама понимаешь, не могу. Поэтому сомнений у меня больше нет – это был мой ребенок. Как же ты могла, Эв?

– А что мне надо было делать?! – зло выкрикнула Эвелина. – Бросать перспективного мужа с положением, рожать ребенка и ставить крест на своей мечте? Да кем бы я стала, если бы решилась тогда и…

– Возможно, стала бы самой счастливой женщиной, – задумчиво протянул Серега. – Но это не точно. Извини, я не смогу простить такое, это… это чудовищно. Я словно увидел тебя настоящую.

– Ты пожалеешь, – прошипела Эва. – Еще пожалеешь о своем решении. Но будет уже поздно. Больше не приползай ко мне на коленях вымаливать прощения, потому что…

– Хорошо, не буду, – не выслушав до конца, Серега нажал «отбой», а потом полностью выключил телефон. Читать гневные сообщения и проклятия в свой адрес больше не хотелось…

Остаток ночи Серега уже не спал. Перед глазами стояла молодая Жанна с малышом на руках.

Приподнявшись на локте, Алена в соседней комнате удивленно прислушивалась к бессвязному бреду отца. Ей казалось, что он сходит с ума.

– Прости меня, сынок, прости… Я не хотел тебя обидеть. Я не виноват в случившемся. За что же ты меня так наказал, нельзя было так жестоко, нельзя.

Глава 11

В коридоре оглушительно прозвенел звонок. Взвизгивая и едва ли не сталкиваясь лбами, малышня бросилась к своим кабинетам.

– Двадцать семь, двадцать восемь, Анисимов болеет, двадцать девять… Двадцать девять. – Рита вполголоса пересчитала вытянувшихся перед ней в струнку детей.

Кажется, отсутствующих больше не должно быть. Странно.

Велев детям садиться, Рита выглянула в опустевший коридор. На банкетке у окна, упрямо глядя себе под ноги, сидела Софийка.

– Соф, урок начинается, пойдем в класс, – позвала девочку Рита, но Софа даже не подняла головы.

Подойдя к ней, Рита ласково погладила Софийку по голове и уже хотела что-то сказать, но Софа, злым волчонком глядя на учительницу, мгновенно сбросила ее руку и, вскочив с банкетки, закричала:

– Не трогай меня, не смей! Я ненавижу тебя, ненавижу!

– Софа, тсс, не кричи, пожалуйста, я все тебе сейчас объясню, – в ужасе проговорила Рита, пытаясь успокоить девочку. Но та зажала уши руками и закричала снова что было сил:

– Не трогай, не подходи! Я всем расскажу, что ты воровка, понятно? Ты украла моего папу, украла! Воровка, воровка, воровка!!!

Не замечая, что двери кабинетов открываются и оттуда выглядывают встревоженные учителя, Софийка в конце концов сорвалась на оглушительный визг. Закрыв уши руками, прикрыв глаза, она никого не подпускала к себе и на одной ноте продолжала громко визжать.

Из своего кабинета в конце коридора уже спешила завуч начальной школы. Не обращая внимания на протестующие крики девочки, она обхватила ее обеими руками и села на банкетку.

– Чего стоишь? Звони родителям! – велела она Рите. – И медсестру позовите кто-нибудь. А вы чего встали, истерики никогда не видели? – напустилась она на учеников, с любопытством выглядывающих из кабинетов. – Марш по классам, живо! Т-ш-ш, девочка, тише, тише… Ну, что тут у вас произошло?

– Она во… воровка! – дрожащий пальчик Софы указывал на съежившуюся от этих слов Риту. – Пусть не трогает моего папу, пусть оставит нас в покое! Из-за нее моя мама не может вернуться домой… Это все она, она!!!

– Все не совсем так, Соф, папа ведь тебе уже говорил, что мы… – начала Рита мягко, но Софийка зажала уши руками и, наверное, вновь бы завизжала, если бы завуч не прижала ее крепко к себе.

– Т-ш-ш, т-ш-ш, все хорошо, девочка, сейчас я позвоню твоему папе, и он приедет за тобой, – успокаивающе сказала она, качая Софийку, как младенца, на одной ноге. – А пока папа едет, посидим у меня в кабинете, посмотрим мультфильм. Обожаю «Золушку» смотреть, а ты? Мне, кстати, на Новый год столько конфет надарили – никак не съем, поможешь мне? Тебе сладкое можно?

Всхлипывая и крепко держа завуча за руку, Софийка поплелась к ее кабинету. Вид у нее был совершенно несчастный.

– Рита Вилевна, зайдите после уроков в мой кабинет, – завуч, обернувшись, пристально посмотрела на Риту. – А сейчас идите, работайте. После будем сопли лить.

Не в силах больше сдерживаться, Рита опрометью кинулась в туалет для девочек и дала там волю слезам. Нет, она не может бороться с ребенком, не может отобрать отца у девочки. Софийка ненавидит ее и считает разрушительницей их семьи, хотя это вовсе не так. Как же больно…

И каким же быстротечным оказалось ее счастье! Быстротечным и мимолетным. Но зато… Зато она больше никогда не спутает истинные чувства с искусственными…

* * *

Завуч отстраненно наблюдала, как няня, ласково воркуя, одевает заплаканную Софийку.

– Где папа? Пусть он за мной приедет! – пробовала было поторговаться девочка, но няня лишь отрицательно покачала головой.

– Папа не смог отпроситься с работы, поэтому прислал меня. Мы сейчас поедем домой и будем делать уроки, София. Папа очень рассердился и сказал, что уроки без уважительной причины прогуливать нельзя.

– Правильная позиция, – задумчиво протянула завуч, закрывая за ними дверь. – Один раз покажет слабину – на шею девка сядет и ножки свесит. И будет каждый раз истерики катать, чтобы школу прогуливать… Так, Рита. Рассказывай, что происходит.

– А что происходит? – непонимающе подняла взгляд Рита.

Лицо ее было абсолютно сухим: она уже выплакалась в одиночестве и решила во что бы то ни стало держаться уверенно и спокойно.

Завуч пристально смотрела на Риту, прищурив глаза. Затем хмыкнула, уселась за свой стол и жестом пригласила Риту садиться напротив.

– Я, конечно, все понимаю, Рит, – начала она, задумчиво крутя в руках карандаш. – Ты девушка молодая и симпатичная, он мужчина свободный, как я поняла со слов девочки. Но неужели тебе не жалко эту девчушку? Ты только подумай, что она чувствует. Для нее же учительница теперь имеет образ коварной разрушительницы семьи. Как ей учиться дальше у тебя, как слушать твои объяснения, когда у нее перед глазами стоит сцена, в которой ее отец…

– Вы пригласили меня для воспитательной беседы? – спросила Рита, поднимаясь. – Спасибо, я вполне отдаю себе отчет в…

– Сядь! – Завуч хлопнула ладонью по столу, словно перед ней была не учительница, а нашкодивший школьник. – Сядь и послушай меня. Ты можешь говорить, что твоя личная жизнь меня не касается – да так оно, наверное, и есть. Вот только боюсь, что это твое «личное» вскоре станет достоянием общественности. Сегодняшний скандал и истерику девочки не слышал, думаю, только охранник, но и ему вскоре передадут «сенсацию», в которой доля правды будет составлять одну десятую часть. А о тебе, Рита Вилевна, по школе и без того бродит масса самых неприятных и противоречивых слухов.

– Которые вы охотно слушаете и поддерживаете, не так ли?! – выпалила Рита, но сразу же опустила голову и добавила: – Простите. Я не хотела вас обидеть. Я виновата, конечно: смешала в одну кучу личное и рабочее, но… Что мне теперь делать, Елена Дмитриевна? Мне нужен ваш совет. Я запуталась и не знаю, что мне делать. – Рита, растеряв всю свою уверенность, понуро опустила плечи и закрыла руками лицо.

– Ну вот, начали за здравие, а закончили за упокой, – проворчала завуч, подходя к кулеру и наливая стакан воды. Ловко вытащив из сумки таблетку, она кинула ее в рот и сделала большой глоток из стаканчика. Потом отвернулась и долго смотрела на улицу.

Под окнами вторая смена играла в снежки – слышался звонкий хохот и крики: «В атаку, демоны!»

– А пиши-ка ты, Рита, заявление по собственному, – наконец сказала она, поворачиваясь к Рите. – Да, середина учебного года, конечно, но я что-нибудь придумаю. Может быть, Ирину Михайловну уговорю взять твой класс… Да, так будет лучше.

– Вы меня увольняете? – проговорила Рита с ужасом.

В голове крутилась лишь одна мысль: «Мама не переживет этого позора, не переживет».

– Да боже упаси, конечно нет, – удивилась завуч, вскидывая брови. – Нет, терять хорошего и ответственного работника я не хочу. Но мое положение обязывает реагировать на эту ситуацию, ведь я знаю, что за этим последует. И потом… Когда-то, Рита, я выбрала между карьерой и семьей первое… И очень жалею об этом сейчас… Не всегда, конечно, но… Бывает, накатывает вечерами… – Елена Дмитриевна смахнула с ресниц набегающие слезы. – В общем, я думаю, так для тебя будет лучше, потому что… – она оборвала свою речь, и повисшее молчание было красноречивее любых слов.

– Но вы же сами сказали – девочка, она переживает… – Рита не верила собственным ушам. – Она же не простит меня, не примет, не поймет…

– Она сейчас не примет никого, кроме матери, – махнула рукой завуч. – Для всего нужно время, Рита, для всего. Перестань думать о других, хватит. Пусть я сейчас и крамольное скажу, но все же… Подумай о себе. Ты теперь такая счастливая ходишь – для наших озлобленных старушек ты как бельмо на глазу. – Она тихо рассмеялась и тут же прервала себя: – Но это, надеюсь, останется между нами, поняла?!

Рита шла по школьному коридору, не обращая внимания на попытки учителей остановить ее и как следует расспросить. Одни обиженно поджимали губы, другие крутили пальцем у виска. Третьи…

Завуч оглушительно высморкалась в носовой платочек и оглядела в карманном зеркале свои опухшие от слез глаза.

– Да что же это с тобой сегодня творится, Лена? – сказала она сама себе, делая строгое лицо. – Никак на пенсию пора, чувствительная вы наша? И вообще, кого я обманываю? Работа, конечно, не согреет холодной ночью. Но и к другой женщине не уйдет. Так что давай, поднимайся, дела не ждут… – И она торопливо вышла из кабинета.

А на столе одиноко белел лист бумаги, на котором размашистым Ритиным почерком было выведено: «Заявление»…

Глава 12

– Рита! Рита, что происходит? Сейчас Розку встретила, она техничкой в вашей школе работает, и… – Эльвира Борисовна, войдя в комнату дочери, застыла на пороге от изумления.

Рита стояла у распахнутого настежь шкафа и аккуратно укладывала вещи в маленький чемоданчик.

– Это что такое? – Эльвира Борисовна нащупала рукой стул и медленно села. – Что случилось? Роза сказала, что тебя уволили с работы и…

– Не уволили. – Рита уложила в чемодан очередной свитер и, глядя прямо в глаза матери, твердо заявила: – Я ушла сама.

– Так я и знала, так и знала, что Розке доверять нельзя, – начала было Эльвира Борисовна, но, услышав последнюю фразу, осеклась. – Ушла? Сама?! Но зачем?! И… куда?!

Рита тяжело вздохнула и промолчала, явно собираясь с мыслями.

Эльвира Борисовна подскочила к ней и принялась заглядывать в лицо, пытаясь по глазам понять происходящее.

– Рита, что происходит?! Расскажи мне все без утайки, я же твоя мама! Я сумею дать тебе дельный совет. Тебе нечего от меня скрывать, я всегда на твоей стороне, ты же знаешь это!

– Мама, я не могу больше работать в этой школе! – отрешенно сказала Рита, отворачиваясь от пытавшейся обнять ее матери. – Дело в том, что в этой школе учится дочь… моего… избранника. Я подыщу себе другое место, ты не волнуйся.

– Дочь избранника?! Что ты этим хочешь сказать? – подозрительно спросила Эльвира Борисовна. – Ты же не связалась с женатым мужчиной, Рита, нет?!

– Он не женат. Успокойся, мама. И, пожалуйста, не удерживай меня. Кажется, я впервые в жизни что-то решила сама и очень прошу тебя поддержать меня в моем решении, как бы трудно тебе это ни далось. Я… Ладно, расскажу тебе все с самого начала.

С каждым словом Риты Эльвира Борисовна багровела и пыталась перебивать, но Рита, несмелая и тихая Рита, вдруг обрела голос и не давала матери вставить ни слова, жестом останавливая все попытки перебить ее.

– Ну и что? И куда ты пойдешь? – закричала она, когда Рита наконец закончила говорить и устало замолчала. – Может, он хочет жениться на тебе, а? В каком статусе ты будешь жить на этой съемной квартире, об этом ты подумала?! Срам-то какой, господи!!! Бросить работу, чтобы уйти к какому-то никчемышу с ребенком на руках!!!

– Он не никчемыш!

– А кто же он, если даже жену свою удержать не смог? Никчемыш и есть! А ты слепая идиотка и неблагодарная дрянь! – Эльвира Борисовна кипела злобой и кусала от бессилия губы.

– Хорошо, как скажешь. – Рита с достоинством пожала плечами. – Спасибо тебе за все, мама. Нам с тобой давно надо было разъехаться – мне кажется, ты до сих пор не понимаешь, что я уже выросла и могу принимать самостоятельные решения! Позвоню, как ты успокоишься, – подхватив чемодан, Рита пошла к выходу.

– Иди, иди! – услышала она в спину. – Иди к своему никчемышу. Только потом, как останешься с носом одна, плакаться ко мне не приходи, взрослая ты моя.

– Хорошо, не приду. Не волнуйся за меня. – Рита надела куртку и ботинки и вышла за дверь, аккуратно притворив ее за собой.

– Как под гипнозом, прости господи, – пробормотала потрясенно Эльвира Борисовна. – Ну давай, давай. Поиграй во взрослую жизнь-то. Посмотрим, как скоро запоешь.

Она выдвинула ящик комода и вытащила оттуда огромный полевой бинокль, оставшийся от мужа. Из кухонного окна открывался великолепный вид на подъездную дорогу. Там скучал в ожидании черный автомобиль…

* * *

Рита столкнулась с Аркадием в дверях.

– Ты куда? – удивилась она. – Я уже собралась.

– Поговорю с твоей мамой, – сказал он. – Нехорошо это – вот так уезжать, оставив ее в неведении.

– Сейчас не время. – Рита отвела глаза, вспоминая все обидные слова, услышанные от матери. – Пусть она свыкнется с этой мыслью. Я позвоню ей вечером, обещаю.

Аркадий забрал из ее рук чемодан и, обняв одной рукой за талию, поцеловал долгим поцелуем.

И меньше всего сейчас их волновало прошлое и будущее. Прошлого словно не было, будущее казалось слишком далеким. Настоящее же, словно вышедшее из-за туч солнце, освещало и грело. Может быть, это и было безумием?

– Я сошла с ума, – прошептала Рита, стягивая с головы Аркадия шапку и запуская пальцы в его густые волосы. – Мне кажется, я сплю и вижу сон…

– Тогда давай не будем просыпаться, – предложил Аркадий.

– Давай…

Глава 13

– Какие люди в Голливуде! А где же твоя охрана, папа Сережа?

Я критическим взглядом оглядела своего пока еще мужа. Гладко выбрит, прекрасно одет и, кажется, даже не похудел. В общем, цветет и пахнет мужик.

Чего не скажешь обо мне.

Интересно, что это он делает у школы в два часа дня?

– Что еще за «папа Сережа»? – наигранно-удивленно переспросил Серега, тоже внимательно оглядывая меня с головы до ног. – Я еще и по совместительству твой муж, между прочим.

«Черт, надо было надеть другие джинсы… А впрочем, какая разница? Его мнение о моей внешности меня больше не интересует».

– Да, но это временное недоразумение, – парировала я, выглядывая в толпе школьников своих девчонок. – Кстати, пользуясь случаем, хочу сказать: твои попытки игнорировать судебные заседания ни к чему не приведут. Нас рано или поздно все равно разведут, поэтому будь любезен – не трать попусту мое и свое время. Ты получил повестку?

– Получил, – отозвался Серега, тоже вглядываясь в разновозрастную толпу детей. – Люб, послушай. Я много понял за это время и хочу тебе сказать, что… В общем, тебе в это сложно поверить, понимаю, но…

– Хватит мямлить, – перебила я раздраженно. – Да, я уже поняла, что ты раскаялся. Что ты расстался с Э. Что ты все понял. Что ты наконец-то разглядел мои достоинства и – цитирую: «Замечательный, легкий, веселый характер». Что теперь на планете Земля не отыскать мужа вернее тебя. Я все это уже слышала от тебя по телефону. Читала в сообщениях. Мой ответ: нет.

– Вот так вот, да? – Серега заметно обозлился. – Окончательно решила? Окончательно и бесповоротно?! Или тебе нравится видеть меня униженным?

– Вообще униженным тебя любила – или любит – видеть другая женщина, – ответила я. – А я даже объяснять тебе ничего не хочу. Просто умерло все, понимаешь?! Нет ничего больше, все! Я ничего к тебе не испы…

Серега сжал меня в объятиях так крепко, что захватило дыхание. Приблизив свое лицо к моему, он откровенно наслаждался произведенным впечатлением: этим тискам я никогда не в силах была противиться. От Сережи одуряюще пахло… Сережей. Узнаваемый запах волос, одеколона, теплота и близость его кожи дарили давно забытые ощущения.

– Не верю, – прошептал Серега мне в ухо. – Можешь обманывать кого угодно, но не меня. Я-то знаю: ты любишь меня, как кошка. И ждешь меня по ночам, ждешь, плачешь от тоски в подушку. Ну скажи, скажи мне это…

Не знаю, какие силы во мне нашлись, но я с трудом оттолкнула Серегу от себя. Тяжело дыша, одернула куртку и смерила Серегу ледяным взглядом.

– Изволь. Явиться. На заседание, – отчеканила я жестко. – И больше не смей ко мне прикасаться, ясно тебе?! Я…

– Мама! Папа!

Серега не успел ничего ответить – Настя, смеясь, полезла к отцу обниматься. Алена клюнула меня в щеку, обдав душным запахом духов «Ланком».

– Мам, что за отстой, купи себе куртку нормальную, – недовольно сморщила она хорошенький носик. – Такой фасон уже давно не в моде.

– Как раз сегодня собиралась в магазин за курткой, – улыбнулась я, чувствуя, как сердце сжимается в нехорошем предчувствии. – Составишь мне компанию?

– Не могу, меня папуля на курсы по дизайну записал, – беспечно отозвалась Алена. – Ну, мы пошли, пока!

– Какие курсы? А почему не сказали мне? А как же занятия с репетитором, сегодня же среда, она ждет тебя, – забормотала я, ощущая себя последней идиоткой.

– Ну, ма-а-ам, ну какой английский. – Алена посмотрела на меня с жалостью. – Я уже решила, что отучусь на курсах дизайнеров и начну работать. У папы есть знакомая, которая может помочь мне с этим, представляешь? Ты рада за меня?

– Безумно, – ответила я с каменным лицом. – Одиннадцать лет заниматься с носителем языка, чтобы потом отучиться на двухмесячных курсах дизайна! Класс!

– Отдай туда Настю! – посоветовала Алена. – Пусть она оправдывает твои ожидания. Что, пап?

Наклонившись, Серега что-то тихо прошептал на ухо Алене, а потом, неприятно улыбаясь, направился к машине.

– Поскольку я имею право голоса, – звонко объявила мне Алена, – то хочу тебе сказать: если ты разведешься с папой, я останусь с ним. Подумай, так ли ты хочешь развестись?

Оставив меня с открытым ртом на парковке, Алена развернулась и ушла.

С небес на землю спустила меня Настена.

– Мама, – сказала она, беря меня за руку. – Не плачь, мама. Пойдем. На нас уже смотрят.

«Только не разрыдаться сейчас на глазах одноклассников Насти. Только не разрыдаться».

Глава 14

После написания заявления Рите даже не пришлось отрабатывать две недели. То ли у нее скопилось несколько дней отгулов, то ли завуч с директором были рады избавиться от проблемного сотрудника, но никто ее в школе не удерживал, несмотря на хроническую нехватку учителей.

Бывшие коллеги и встревоженные родители еще пару дней обрывали телефон Риты. Но ей ужасно не хотелось поднимать трубку и что-то объяснять, оправдываться… Зачем? Все равно никто не поймет, но все осудят.

Аркаша с комфортом устроил ее в милой квартирке-студии с хорошим современным ремонтом. Из окон открывался прекрасный вид на парк, подоконник был превращен мастерами в удобное рабочее место, а уютная кухонька плавно перетекала в небольшую гостиную.

Они не разговаривали ни о прошлом, ни о будущем. Им для счастья было достаточно присутствия одного в жизни другого. Болезненную тему реакции Софии на происходящее оба старательно обходили стороной, словно ее и не было…

Проблема между тем была – лежала бомбой замедленного действия и ждала своего часа: София, успокоенная отсутствием Риты в школе, снова стала ходить туда с удовольствием и по-прежнему заводила разговоры о том, куда они поедут всей семьей, «когда вернется мама».

Аркаша, не желая травмировать девочку и отчасти не зная, как подступиться к этому разговору, молчал. Молчал, но подал на развод. Об этом ему пришлось уведомить Лиану, которая – очень странно – никак не отреагировала на его сообщение.

Их встречи были короткими и яркими, как вспышки молний в летний зной. По праву им принадлежала лишь одна ночь – ночь с субботы на воскресенье, когда Софийка оставалась с няней. Аркадию пришлось поднять ей заработную плату почти в два раза. Он ждал ее вопросов и был готов даже соврать о необходимости командировок в конце недели, но няня оказалась очень тактичной женщиной и лишних вопросов не задавала.

Зато Софийке Аркадий безбожно врал. Чаще всего говорил, что ему нужно много работать, но обязательно компенсировал свое отсутствие дорогим подарком на следующий день. Виноватым между тем не ощущал себя ни на секунду…

Рита тоже ощущала себя необыкновенно счастливой, словно проснувшейся после долгого сна и наконец разглядевшей, как этот мир прекрасен. Она необыкновенно похорошела за это время. Матери она, как и обещала, позвонила в тот же день, но свой новый адрес не сообщила, предложив пока общаться по телефону.

Любая женщина на месте Риты давно бы начала волноваться и задавать вопросы. Кто я в твоей жизни? Почему ты не знакомишь меня с родными? Когда ты подашь на развод? Мы поженимся? Что будет с нами дальше?

Но Рита молчала. Ей бы и в голову не пришло оскорбить любимого таким допросом – к тому же ответы на них ее не интересовали совершенно. Ей было достаточно видеть счастливые глаза Аркаши и понимать, что большего ей и не надо.

Конечно же, Рита не могла долго сидеть без дела. Предоставленная целыми днями самой себе, она дала объявления и набрала учеников для занятий русским языком. Аркадий сделал ей персональный сайт, а сарафанное радио понемногу делало свое дело – ученики шли к Рите с завидным постоянством.

С мамой Рита разговаривала по телефону каждый день, но все еще не решалась представить ей Аркадия – она знала, что мама не оценит ее выбор. Аркаша, понимая неизбежность встречи, предлагал наведаться к маме как можно быстрее, но Рита тянула и тянула, придумывая уважительные причины. Пока однажды…

Ровно в 13:30 в дверь Риты позвонили. Накинув на плечи пиджак, Рита распахнула дверь, ожидая увидеть на пороге пятиклассника Севочку, но ошеломленно попятилась назад.

– Не ждала меня, доченька? – Эльвира Борисовна, довольная произведенным эффектом, распахнула объятия. – А я пришла. Ну, здравствуй! Вижу, не рада мне? Чего молчишь-то, стыдно?!

– Ты… Как ты меня нашла, мама? – Рита была в полном шоке.

Мама бесцеремонно ходила по квартире и с полным презрения лицом рассматривала обстановку.

– А на что-то получше денег, конечно, не нашлось? – Эльвира Борисовна остановилась перед диваном, который разделял кухонную зону от основного помещения. – Экономит на тебе твой… Не знаю даже, каким словом назвать, чтоб тебя не обидеть.

– Разве тебя это когда-нибудь волновало, мама? – спокойно спросила Рита, размышляя, почему опаздывает Севочка. – Ты не ответила, как ты меня нашла?

– Не забывай, у меня отец разведчиком был! – гордо ответила Эльвира Борисовна, брезгливо смахивая с дивана видимую только ей пыль и осторожно садясь. – Так что найти тебя особого труда не составило. Ну, дочь, расскажи, как живешь?

– Живу… неплохо. – Рита говорила осторожно, зная, что одно неверное слово в таких случаях способно вызвать бурю негодования у матери. – Работаю из дома – даю частные уроки русского языка ученикам. У меня зарплата почти в два раза выросла. Кажется, ученик мой решил сегодня прогулять урок. Проходи сюда, мам, я тебя чаем напою.

– Еще и нестабильный заработок, – пробормотала себе под нос Эльвира Борисовна с явной целью быть услышанной. – Нет, Рита, чаю я не буду. Собирайся, уходим домой.

Рита замерла с заварником в руках. Повисла напряженная тишина – лишь на плите тихо свистел маленький оранжевый чайник.

– Я никуда не пойду, мама, – ответила Рита, собравшись с духом. – Ты всегда хотела, чтобы я стала хоть немного самостоятельной. Жить отдельно от родителей, не зависеть от них материально – разве не это верх самостоятельности, а?

– Да ты же живешь не одна – ты живешь с каким-то мужчиной, с которым даже не соизволила меня познакомить! – закричала Эльвира Борисовна. – Живешь в грехе! Мало того, что у него есть малолетний ребенок, так еще и ведь он женат!

– Я знаю. – Рита очень старалась держать себя в руках и оставаться спокойной. – Он женат, но сейчас уже подал на развод – бывшая жена бросила их с дочкой и уехала в другую страну…

– Ха-ха-ха, – рассмеялась Эльвира Борисовна, и в смехе ее не было ни грамма веселья. – А что, удобно устроился мальчик, пока жена в отъезде. А ты не думала о том, что он тебя обманывает? Что его жена может вернуться в любую минуту? Что из-за дочери он вполне может захотеть сохранить этот брак? Да что там из-за дочери – возможно, он вообще с тобой только затем, чтобы не тосковать по жене?!

Рита ошеломленно молчала – удар был неожиданным и очень болезненным.

– Зачем ты так, мам? – с болью спросила она. – Аркаша любит меня. И я его очень люблю.

– Люблю, люблю, – передразнила Эльвира Борисовна. – Что тебе с этой любви его? Может, он обещал жениться на тебе? Познакомил со своей семьей, а? Да были бы у него серьезные намерения – он бы первым делом пришел ко мне, попросил бы твоей руки у меня! Как Славочка, например. Господи, какой чудесный, чуткий мальчик, открытый, душевный, чистый… Нет, тебя потянуло связаться с каким-то типом с мутным прошлым!

– Он не тип! И прошлое у него…

– Не перебивай меня, Рита! Я еще не все сказала! – ловко перекричала дочку Эльвира Борисовна. – Ладно, о себе ты не думаешь – это понятно. Но обо мне-то ты хоть подумала?! Да на меня пальцем теперь в подъезде показывают: техничка из вашей школы уже всем растрепала про скандал. Ты думаешь, мне приятно слышать их сочувственные вздохи и расспросы: «Ну что, Борисовна, дочь-то не опомнилась, так и ходит в любовницах?»

Не выдержав такого энергичного натиска, Рита безвольно опустилась на диван и заплакала, абсолютно дезориентированная. В своих чувствах к Аркадию она не сомневалась ни минуты, но вот слова мамы про то, что ему удобна эта ситуация, засели в голове и покидать ее не желали.

Мама подсела рядом и прижала Риту к себе.

– Не плачь, Ритонька. Я ведь, как любая мать, своему ребенку добра желаю. Да я сплю и вижу, чтобы ты счастливо вышла замуж за достойного человека, родила бы мне внучат… Мне больно видеть тебя живущей в этой берлоге, похожей на гостиничный номер – без своего жилья, без опоры в виде надежного мужа, без официального статуса жены. Он же тобою просто пользуется, Ритонька. Пользуется, как вещью. Ну гордость-то где твоя женская, а?

Обняв мать, Рита продолжала безутешно плакать. Тихие слезы перешли в рыдания.

– Ну будет, будет. Ошиблась – со всеми бывает. Вставай, пойдем домой, – приказала Эльвира Борисовна. – Что уж тут теперь – слезами горю не поможешь. Ты вот в детстве совсем не плакала – ну разве что от боли, когда падала. А так ты была у меня очень сильной и слез своих никому не показывала, – гордо сказала Эльвира Борисовна. – Так что давай заканчивай рыдать и…

– А знаешь, мама, почему я была сильной? – тихо спросила вдруг Рита, прекращая плакать и выпрямляясь. – Потому что мне очень хотелось, чтобы ты мною гордилась. Чтобы ты мною всегда была довольна. Чтобы могла похвалиться своим подружкам: «Посмотрите, какой у меня спокойный ребенок растет». Вот только, мамочка, ты не знала, что эти невыплаканные слезы никуда не делись – они копились годами вот здесь и искали выход. Ты, наверное, не знаешь и того, что я, когда хотела плакать, убегала от тебя в другую комнату и засовывала себе в рот кулак, чтобы ты не слышала моих рыданий. Потому что не хотела тебя расстраивать. Я всегда была удобной для тебя, мам. И сейчас тебя не интересует мое состояние – ты больше заботишься о том, что о тебе подумают люди, так ведь? Главное условие твоего комфорта – мое удобство и полное подчинение твоим прихотям. Но я, мамочка, устала быть удобной. И я никуда не пойду!

– Не пойдешь? – Эльвира Борисовна резко поднялась с дивана, тон ее голоса быстро переменился. – Не хочешь быть удобной матери, говоришь? Прекрасно. Живи тогда как знаешь – я тебе больше не указ. Только потом, когда забрюхатишь и он тебя выставит из квартиры, плакаться ко мне не приходи, поняла? И денег ни копейки не дам. Жить мне недолго осталось – завещание оставлю в пользу соседки, попрошу ее похоронить меня по-человечески, раз родная дочь предала.

– Мам! Мам, ну зачем ты так, я же не…

– Я тебе больше не «мам»! Живи как знаешь, взрослая моя! Только на прощанье советую начать думать головой, а не тем, что между ног! Все!

И Эльвира Борисовна ушла, не забыв напоследок громко хлопнуть дверью.

Рита бросилась на диван с головой и зарыдала уже в голос.

Глава 15

Говорят, что черная полоса в жизни – это расплата за счастливые дни. А если учесть, что я в прошлой жизни была самой счастливой женщиной на свете, страдать придется еще ой как долго.

Такое чувство, что все вокруг успешные, состоявшиеся люди. Ездят на крутых машинах, живут в огромных квартирах, по вечерам собираются всей семьей за одним столом и обсуждают прошедший день… И уж точно не считают копейки на продукты, чтобы состряпать ребенку полноценный обед.

Я медленно ходила вдоль полок, выискивая товары по акции. Еще пару месяцев назад мне и в голову не могло прийти посмотреть на ценник перед тем, как, допустим, купить сыра. А сейчас приходится.

И пожалуйста, скажите мне, откуда такие конские цены на фрукты? Как может килограмм безвкусных пластмассовых яблок стоить сто пятьдесят рублей? Они там все с ума посходили, что ли?!

Придется брать поштучно.

Я робко выставила на ленту контейнер с куриной печенью, два яблока и пачку творога. Дома есть мука, картошка, яйца – вполне получится сделать вкусное второе блюдо и творожную запеканку. А на десерт Настене будет яблочко.

А я обойдусь. Вот просто понюхаю его – и все. И мне хватит.

Я с опаской посмотрела на продавщицу, пытаясь понять, не смеется ли она над таким скромным набором. Но ей, похоже, было фиолетово, что я там взяла – на уставшем лице не отражалось никаких эмоций. Да уж, мы всегда непроизвольно проецируем на других свои мысли и чувства, слишком много думаем о том, что о нас подумают другие.

Правда же заключается в том, что все заняты исключительно собой и своими проблемами. И никому нет дела до того, что эту несчастную куриную печень я купила на всю неделю.

Вы спросите, как я дошла до жизни такой?

А я вам отвечу. Львиную долю моей зарплаты съедает коммуналка. Да, мамина квартирка крошечная, и я искренне не понимаю, почему за воду и отопление приходят такие суммы, но факт остается фактом – после оплаты услуг ЖКХ у меня на руках остается восемь тысяч рублей.

На эти деньги мы с Настеной и живем.

От машины пришлось отказаться сразу – в моем случае это не средство передвижения, а роскошь. Настену в школу и меня на работу возит теперь троллейбус – дешево и сердито.

Просила ли я денег у Сереги? Конечно, и не один раз.

Все, что я слышу в ответ:

– Я же говорил, что ты без меня пропадешь. Возвращайся, пока не поздно. Или отдай ребенка мне на воспитание, раз не можешь прокормить и обеспечить.

Вот тут я испугалась по-настоящему и просить перестала. Потому что с Сереги станется заявить в органы опеки, а я… я этого не переживу.

Так что пока крутимся как можем. И ждем последнего заседания суда.

На прошлой неделе денег подкинул Аркаша. Не говорил, что поможет, не совал деньги демонстративно в руки – знал, что я откажусь. Просто – оцените его деликатность – оставил на тумбочке в прихожей.

Конечно, я в шоке от этой истории с учительницей. И мне порой кажется, что еще слишком рано пытаться устроить свою личную жизнь – Софийка еще не готова. И выглядит Аркаша как наркозависимый: глаза горят, весь какой-то взбудораженный, все время рассказывает какие-то байки. Заметно похудел, с кругами под глазами ходит – видимо, не высыпается. Даже думать не хочу, что является тому причиной. Ну не стыкуются у меня в голове мой брат и эта девочка-учительница.

А с другой стороны, жить во имя детей и забыть о себе – так себе перспективка. Чреватая в будущем сложностями в отношениях.

Так что я благоразумно молчу.

Взять вот, к примеру, Алену. Всю жизнь я стремилась к тому, чтобы дать девочке хорошее образование, знание английского языка. И что? Выяснилось, что ей это вообще не нужно было. Получается, это нужно было только мне. Это была моя мечта, а целями Алены я никогда не интересовалась.

Вот только что ж теперь? Дочь выросла. Большая часть моей жизни уже прожита. Что мне, в этом возрасте снова сесть за парту учить языки? Смешно. Смешно и грустно.

За кого я действительно рада, так это за свою маму. Человек нашел свою половину – Алексей Иванович дает такую заботу и поддержку, какой никогда не было от моего отца. Может быть, и мне когда-нибудь улыбнется такое счастье?

Кстати, сегодня Алексей Иванович на своей ладе везет нас к своей маме в деревню. Да, представьте себе – у него есть мама, ей 94 года, и она еще вполне в здравом уме и в твердой памяти, даже обслуживает себя сама.

Когда мы вошли в дом, Вера Александровна как раз мела полы.

– Мама, ну зачем ты? Ну что я, полы сам не подмету? – засуетился Алексей Иванович, отбирая у матери метлу. – Ну, с лапушкой моей ты уже знакома, а это вот дочь ее, Люба. И внучка Настенька.

Есть такие люди на свете – их молчаливое присутствие исцеляет само по себе. Голубые внимательные глаза Веры Александровны смотрели так участливо, что, мне казалось, я на секунду вернулась в детство и сейчас сижу в гостях у своей любимой бабушки, пью чай и рассказываю ей о своих проблемах в школе. А бабушка слушает и качает понимающе головой.

– Жизнь, Любонька, она такая, – сказала она тепло, подливая мне еще чайку с липовым цветом, – и мы так жили в войну – детей нужно было поднимать. Тяжелое было время. Но все тяжелые времена когда-нибудь да отступают. Главное, чтобы не ожесточилось сердце свое к людям. Принимай их такими, какие они есть. И благодари бога, благодари – за все, что есть у тебя. Это только кажется, что нет ничего. Все будет хорошо, Любонька, надо верить…

Меня неудержимо потянуло в сон. И уверяю вас, так крепко, как в эту ночь, я не спала ни разу в жизни. Наверное, чай был волшебным.

Глава 16

– Ты понимаешь, мать себя просто запустила. Я ей всегда говорила: «Мам, ты одеваешься как столетняя старуха», но нет – ее все устраивало…

В небольшом, но очень уютном баре субботним вечером было многолюдно. Алена, удобно устроившись на фиолетовом диванчике, с любопытством оглядывалась по сторонам. Перед ней на столике лежал букет алых роз, подаренный Женей в честь 8 Марта.

– Я же видела, как папа на нее смотрит. Если бы на меня так мой муж смотрел, я бы сразу поняла – надо в себе что-то менять! Ну там, прическу сменить, гардеробчик обновить. Женщина должна быть женщиной в любом возрасте, согласен? А у нее в мозгах один кисель плавал.

– С этим не поспоришь. – Женя улыбнулся ей в ответ одними губами. – Лично я думаю, главная задача женщины – быть красивой и вдохновлять мужчину на карьерные подвиги. Большего от нее не требуется вообще.

– Так здорово, что ты меня понимаешь! – Алена, неестественно улыбаясь, поправила волосы и, держа телефон на расстоянии вытянутой руки, сделала общее фото. – Но некоторым людям бесполезно что-либо объяснять. Сначала делают смыслом жизни кого-то, а потом плачут, что никто за это их не благодарит. Сколько она носилась за мной с этим английским, ужас просто! Хотя я ей всегда говорила: я хочу быть дизайнером, хочу работать в свое удовольствие. Что ни говори, а женщине все же нужно работать, чтобы не только борщи и пеленки с мужем обсуждать. Честное слово, я иногда думаю, что я на мать совсем не похожа, я вся в папу – и внешне, и характером.

Женя рассеянно кивнул, явно размышляя о чем-то постороннем, но стараясь не подавать виду.

Алена, перепутав его молчание с вниманием к ее собственному монологу, вдохновенно продолжала:

– Ну и чего в итоге добилась? Теперь вообще рискует остаться ни с чем. У них развод на следующей неделе. Папа, понятное дело, будет платить алименты, на них она и будет жить. Она же ни дня не работала, ну, там, пара месяцев не считается… Квартира, естественно, куплена папой еще до брака… Вот не знаю, конечно, как будут делить машину и дачу… – Алена задумчиво накручивала прядь длинных волос на палец. – Это я раньше думала: «Ах, папа, ах, мерзавец, предатель». А потом разобралась, что к чему! В браке все зависит от женщины! Вот я лично никогда после замужества в распустеху не превращусь. И работать не перестану! – закончила она самодовольно, принимаясь потягивать из высокого бокала коктейль.

– А эта женщина… Жанна, кажется, – прервал молчание Женя. – Она еще была у твоего отца на дне рождения в ресторане. Она ему кем приходится?

– А, тетя Жанна – его бывшая жена, – поделилась Алена. – Классная тетка, всегда подтянутая, элегантная. Но там другая история – у них мальчик маленький умер, папа мне недавно рассказывал, такой ужас! И в общем, они больше не видели смысла в том, чтобы находиться вместе. Но они общаются – она, в отличие от моей матери, мудрая женщина. У них с отцом, кстати, еще дочь есть, Лена, она уже взрослая… Слушай, а как тебе моя новая юбка? – и Алена, вскочив, принялась демонстрировать странно апатичному Жене свой наряд: короткая кожаная юбочка насыщенного оранжевого цвета, напоминающего апельсин.

– Супер. Тебе так идет! – отозвался он, явно размышляя о чем-то постороннем.

– Ну а что ж ты молчишь, не говоришь комплиментов?! – возмутилась Алена, беря Женю за руки и таща на танцпол. – Пойдем немного потанцуем, я уже устала так сидеть. Обожаю танцевать! Слушай, здесь так классно!

– Э-э… Ален… Я с тобой поговорить хотел, но чувствую, что выбрал не самое подходящее для этого место, – начал Женя, машинально подстраиваясь под движения Алены.

– Что? Здесь так шумно, я ничего не слышу! – прокричала Алена весело. – Что ты говоришь?

– Я говорю, что давно искал момент, чтобы…

– Ничего не понимаю! Что?!

Женя с досадой поморщился.

«К черту деликатность, тянуть больше нельзя, надо же сегодня ей все сказать…»

– Давай сядем, и я тебе все расскажу! – прокричал он, беря Алену за руку и увлекая за собой к столикам, но она вдруг выдернула руку и замерла на танцполе с застывшим от ужаса лицом. – Что такое? Алена, что с тобой?!

– Посмотри туда. – Алена показала глазами куда-то вглубь помещения. – Ты… ты тоже это видишь?

Женя перевел глаза туда, куда указала Алена, и…

За одним столиком, тесно прижавшись друг к другу, сидели двое: импозантный привлекательный мужчина средних лет и молоденькая девчонка явно не старше двадцати. На ней была точно такая же юбка, какая была сейчас на Алене.

Вряд ли Алена обратила бы внимание на эту, в общем-то, вполне обыденную ситуацию, если бы не одно но.

Спутником девчонки был ее отец. И его рука на ее колене красноречиво говорила о характере их отношений…

– Нет, ты видел?! Ты это видел? Я-то думала, он переживает из-за мамы, страдает, а он! Быстро утешился! А эта девица! Да она же одного года со мной! Папа просто сбрендил!

Алена изливала свое негодование Жене, который предусмотрительно держал ее за руку.

– Не надо сейчас подходить и выяснять отношения, – благоразумно сказал он. – Это можно сделать и дома. Зачем выставлять личное напоказ?

Все попытки увести Алену из бара оказались тщетными. Исходя злобой, она следила издалека за тем, как ее отец мило воркует с этой «наглой прошмандовкой». Судя по всему, парочка неплохо проводила время: они не отлипали друг от друга, один за другим заказывали коктейли и периодически выходили на танцпол, чем вызывали у Алены новую волну бессильной злобы.

– Я ему сейчас позвоню из туалета и спрошу, где он! Посмотрим, что он ответит! – прошипела Алена, наблюдая, как отец неумело двигается среди танцующей молодежи.

– Ален, давай лучше пойдем. Зачем тебе это? – Женя с удивлением заметил, как Алена, направив телефон на танцпол, принялась снимать происходящее на камеру. – Прекрати. Он почти свободный мужчина, и у него может быть своя личная жизнь.

– Ах, вот так?! – протянула Алена с издевкой, переключаясь с отца на своего спутника. – То есть ты считаешь, что это нормально, не успев получить развод, расхаживать по клубам с девкой, которая ему в дочери годится?!

– Я думаю, разница в возрасте не имеет большого значения, – примирительно сказал Женя. – Мне кажется, что сейчас в паре гораздо важнее другие вещи: общие интересы, ценности, один взгляд на жизнь…

– Нет, ты посмотри, он меня сбрасывает! Он скинул мой звонок! Сейчас я его сообщениями достану! – пообещала Алена, принимаясь строчить текст в телефоне.

– Ален, пока они не смотрят, давай уйдем?

– Сейчас, только сообщение допишу… О, смотри: он что-то пишет! Наверняка для меня сообщение… Точно! – Алена торжествующе показала присланное сообщение Жене: «Я на объекте, перезвоню».

– На объекте он! На объекте! Сколько раз я слышала эту фразу в своей жизни! Теперь понятно, что у него за объекты были! – кипела Алена, быстро строча ответное сообщение.

– Алена, успокойся. Они уходят.

Действительно, парочка двигалась к выходу.

Алена схватила Женю за руку:

– Пойдем скорее, проследим за ними! Наверняка они вызовут такси: отец изрядно выпил и за руль не сядет!

– Ты с ума сошла? Ни за кем я следить не буду! Прекрати этот детский сад, Алена! – зло сказал Женя, подавая суетящейся Алене куртку. – Я отвезу тебя сейчас домой, ты примешь там ванну, выпьешь чаю с ромашкой и успокоишься.

– Как – домой? А разве мы не?..

– Нет, – Женя отвел глаза. – Не сегодня.

Алена тоскливо проследила за белой «Шкодой-Октавия», уносящей ее отца с девицей в неизвестном направлении. Промозглый и сырой мартовский вечер больше не казался ни праздничным, ни волшебным.

– Что ты мне хотел сказать? – устало спросила она у Жени, усаживаясь на сиденье рядом с ним.

– Да так, ерунда, – уклончиво ответил он. – Сейчас не самое подходящее для таких разговоров время. Как-нибудь в следующий раз…

– Отвези меня к маме, – попросила Алена со слезами в голосе. – К отцу я больше не вернусь. Никогда!

Женя кивнул и завел мотор.

Говорить больше было не о чем.

Глава 17

– Алена, выходи! – Я постучала костяшками пальцев по двери ванной комнаты. – Ты там что, топиться собралась?

– Не выйду! – капризным голосом сообщила Алена. – У меня депрессия.

«Ну, елки-палки, приехали!»

– Открывай немедленно, – заколотила я в дверь. – Тебе в школу надо, мне – на работу, а перед этим лично я бы очень хотела умыться и зубы почистить. И вообще, ты здесь не одна, и занимать ванную комнату на три часа…

Замок щелкнул, на пороге ванной появилась зареванная Алена с предательски красным, распухшим носом. На голове у нее было розовое тюрбан-полотенце, а под глазами – гидрогелевые патчи.

– Я в школу не пойду, – объявила она, направляясь на кухню. – Я же тебе сказала: у меня депрессия. Любой бы на моем месте впал бы в депрессию после таких событий!

Я, позабыв о чистке зубов, пошла за ней следом. «Страдалица», пододвинув к себе блюдо с сырниками и дымящуюся чашку с какао, явно собиралась со вкусом позавтракать.

Видимо, депрессия в такие моменты у нее отступает.

– После каких событий? – прошипела я, плюхаясь на стул рядом с ней и яростно впиваясь зубами в сырник, не ощущая ни малейшего вкуса. – Подумаешь, бросил парень. Будет другой. Еще лучше, – при этих словах я мысленно перекрестилась. Куда уж там «лучше»…

Глаза Алены снова наполнились слезами.

– Не просто бросил! – завопила она. – А бросил, как трус, прислав сообщение по телефону! Разве так разрывают отношения?! Он мне даже причины не сказал! Это не по-мужски, понимаешь?!

– Не по-мужски, – согласилась я храбро. – Но и рыдать двое суток подряд из-за случившегося я тебе не позволю. И перестань ему звонить и строчить сообщения. Я, конечно, никогда не скрывала, что не в восторге от него, но… Просто поверь: все еще обернется к лучшему для тебя, вот увидишь.

– Я не понимаю, – жалобно сказала Алена, кусая ногти. – Все же хорошо было, и тут вдруг это «нам надо расстаться». Он мне даже цветы подарил. Разве цветы не знак любви?

Мне очень хотелось расхохотаться после этих слов, но я лишь выдавила из себя довольно кислую улыбочку.

– Послушай, Алена, никогда не поймешь, что у другого человека в голове. Ты должна знать одно: цветы – это еще и знак вежливости, знак внимания, иногда просто обыденная и дежурная вещь.

Аленка у меня актриса та еще. У нее очень выразительная мимика, она с легкостью копирует голоса актеров и ведущих (помните, я рассказывала вам, как меня веселил на свиданиях Серега? Этот талант явно от него. Впрочем, как и махровый эгоизм).

Сейчас Алена с упоением играла роль брошенной девушки. Я бы даже сказала – наслаждалась своими страданиями. Она обсудила вероятные причины расставания со всеми своими подругами по телефону, достала меня просьбой погадать на картах: вернется он или нет?

И еще вбила себе в голову, что у нее депрессия. Уже два дня в школу не ходит. Я все думаю, что она просто поругалась с отцом и решила сбежать под мамино теплое крылышко.

Ух, как я была рада ее появлению! Напекла в тот день блинов со сгущенкой, накормила девчонок от пуза.

А вечером позвонил встревоженный Серега.

– Люб, а Алена у тебя? Звонки мои сбрасывает, дома ее нет.

– У меня, – сухо ответила я. – Может же ребенок побыть с родной матерью. Не волнуйся, в школу сама буду отвозить-привозить.

– Дай трубку ей.

– Скажи, что я занята, – мигом соврала Алена, не отрывающая уха от моего телефона.

– Говорит, что занята. Позвонит потом. Ага, давай…

* * *

– Ну все, хватит, Алена. Поваляла дурака – и будет с тебя. Собирайся, суши волосы, сейчас Настене косы заплету и поедем в школу. Надо поторапливаться, уже половина восьмого.

– Вы езжайте, а я дома останусь, – буркнула Алена, отворачиваясь. – Что-то тоскливо мне, плакать все время хочется. Все равно в таком состоянии знания в голову не зайдут. Может, мне антидепрессантов попить? Ты не знаешь хорошее средство от депрессии?

– Знаю. Ремень, – отрезала я. – Алена, прекрати, нет у тебя никакой депрессии. Во время депрессии жить не хочется – я проходила через это после родов, я знаю, о чем говорю. Жить не хочется, просыпаться не хочется, двигаться, расчесываться, есть, гулять – ничего не хочется, понимаешь? А ты козой скачешь по квартире, волосы крутишь на бигуди, патчи свои накладываешь, с подругами трындишь… Какая депрессия, о чем ты?! Давай собирайся, после школы зайдешь к отцу, заберешь немного одежды и…

«Уф-ф… Выдохни, Люба. Прекрати обесценивать ее чувства. Ребенок ни в чем не виноват…»

Знаю. Просто это самая адская неделя в моей жизни. На последние сбережения я наняла себе адвоката – он мне очень скоро пригодится. Покупаю самые дешевые продукты. А свои весенние сапоги сегодня буду застегивать при помощи булавки. Поэтому меня ужасно раздражает нытье Алены. И так горько на душе, хоть волком вой…

– Не пой-ду! – отчеканила Алена. – Тупая школа, тупые учителя, тупой английский. Скажи папе, что я туда тоже больше не пойду – пусть перестанет оплачивать мои уроки, а деньги пусть лучше потратит на…

Алена запнулась и резко замолчала. Но я, вместо того чтобы обратить внимание на эту паузу, мгновенно вскипела от ярости. Терпеть не могу праздности и лени.

– Значит, не пойдешь? – сладко пропела я. – Не хочешь учиться? Хорошо. Ла-а-адненько. Сиди дома. Сваришь суп к нашему с Настеной приходу.

Алена смотрела на меня с явным недоверием. Видимо, предчувствовала знакомые нотки надвигающейся грозы и благоразумно молчала.

– И на английский можешь не ходить! – с веселой яростью «разрешила» я. – Зачем тебе английский? Подумаешь, что весь цивилизованный мир разговаривает на нем! Папа запретил бросать, а я добрая, я разрешаю. Ты ведь за этим ко мне пришла?

Алена отрицательно помотала головой, но я сделала вид, что снова не заметила.

– И школу можешь не заканчивать. Зачем тебе школа? Выйдешь замуж, нарожаешь детишек – и живите счастливо с мужем, – продолжала я, собирая волосы подошедшей Насте. – Вот только жить на что-то надо будет. Профессия нужна. А в дизайнеры девицу-недоучку возьмут вряд ли. Но ты не переживай. Мир профессий велик. Выбирай любую.

Алена уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но я опередила ее:

– Выбирай, какая больше по душе. Дворник. Уборщица. Швея-мотористка. Кондуктор. Штукатур-маляр. Что там еще? А, фасовщица. Ну что, какая нравится? Имей в виду, кто не работает – тот не ест.

Рот Алены раскрылся от удивления сам собой, глаза тоже расширились и наполнились слезами – теперь уже настоящими.

Не подумайте, я очень уважительно отношусь к рабочим профессиям. Просто мне хотелось показать Алене несоразмерность ее амбиций с великой ленью-матушкой, сидящей в ней. С такой ленью ее даже дворником не возьмут…

– А я-то дура, берегла тебя от переживаний, – заговорила вдруг Алена, глядя застывшим взглядом куда-то в пространство. – Думала, не буду расстраивать – матери сейчас и так тяжело. Да только вижу, что все зря, ты… Ты бессердечная, не способная на жалость женщина. И думаешь ты только о себе, понятно?! Школа, школа, английский чертов… Ты хоть раз спросила у меня, что я чувствую, а?! Хотя бы раз ты сделала это?!

Алена вскочила со стула, опрокинув чашку, и кинулась в прихожую. Перепугавшись не на шутку, я помчалась за ней.

Алена уже натягивала обувь и куртку. Она подняла на меня побелевшее лицо и сразила наповал, словно выстрелом:

– У папы новая девушка. Не старше меня. Я видела их в караоке-клубе вместе. Он не страдает по тебе нисколько, так что скоро будешь свободна. Не знала, что тебе трудно меня прокормить. Я… я вам обоим как кость в горле – одному мешаю в личной жизни, другой препятствую выполнению жизненного плана относительно меня. Почему вы не хотите понять меня, ну почему?! – И, зарыдав, она бросилась вниз по лестнице со скоростью света.

«Боже, что я за мать?! Как я могла сказать такое своему ребенку? И где мне теперь ее искать, кто-нибудь знает?!»

* * *

Толстый, апатичного вида мужчина в форме, похожий на кота из мультика про блудного попугая Кешу, хмуро смотрел на меня и задавал уточняющие вопросы.

– Мы повздорили, она убежала из дома в слезах! – Я готова была убить себя за те свои необдуманные слова. – Ее нигде нет, я обзвонила всех знакомых, в школу она тоже не приходила!

– Любовнику звонили? – деловито поинтересовался толстячок.

– Какому любовнику? – оторопела я. – Вы что себе позволяете?! У меня нет любовника!

Толстяк, пробормотав про себя что-то, подозрительно похожее на «оно и видно», тяжело вздохнул.

– Да не вашему любовнику, – принялся он растолковывать мне. – У девчонки был небось кавалер. Небось побежала утешаться к нему. Ничего, авось остынет и вернется. Все, гражданочка, успокойтесь и идите домой. Покуролесит три дня и вернется.

Мысленно я до малейших деталей представила, как хватаю толстяка за шиворот и начинаю трясти, как грушу. Лицо его наливается краснотой, как у помидора, и он, хватая ртом воздух, молит меня о пощаде.

«Так, Люба, успокоились, дышим глубоко через нос – мозгу нужен кислород».

– У вас дети есть? – проникновенно спросила я. – Что бы вы сделали на моем месте?

– Есть, – также с чувством ответил он. – И я прекрасно вас понимаю, но вы меня поймите тоже, пожалуйста. Я подчиняюсь внутреннему уставному распорядку и обязан спросить. Ну что вы… Что вы плачете? Вот, возьмите платок…

– Так, посиди пока, мне тут поговорить нужно! – раздался за спиной до боли знакомый голос. Можно даже не оборачиваться – этот голос я узнаю из миллионов.

«Не надо, не оборачивайся, Люба. У тебя на глазах размазана тушь, на тебе одежда, которую ты не успела сменить после рабочего дня, видавшая виды старая курточка, а самое главное – застегнутые на булавку сапоги. Как жаль, что у меня нет плаща-невидимки, как у Гарри Поттера. Или ковра-самолета, как у Аладдина. Или волшебного ящика, как у Страшилы Мудрого. Чтобы узнать, где сейчас находится мой разобиженный на весь свет ребенок…»

Серега удивленно скользнул по мне взглядом, словно не узнавая. Выглядел он, как всегда, потрясающе и вид имел холеный, несмотря на тревогу, сквозившую сквозь черты лица.

– Привет, – отрывисто сказал он. – У Жанны она не появлялась, к Жене тоже не заходила. Денег у нее почти нет, так что гостиницы и отели отметаем сразу.

– Аркаша сейчас пытается через какую-то программу установить ее местоположение, – сказала я, с трудом ворочая языком. – Но пока новостей нет. И вот, заявление брать у меня не торопятся. Про любовника какого-то спрашивают. – Я испепелила взглядом толстячка, с любопытством прислушивающегося к нашему разговору.

– Сейчас разберемся, – пообещал Серега, наклоняясь к окошечку и выуживая из кармана кошелек. – Ты это… не вмешивайся. Присядь пока.

Я повернулась, чтобы послушно опуститься на диван, и…

Помните, как выглядит кукла Барби? Вот и эта девица выглядела так же. Совершенная фигура без единого изъяна, километровые ноги в ботфортах сложены одна на другую. Песцовое (песцовое???) манто распахнуто, короткое платье сидит как вторая кожа. Девица мерно перекатывает во рту жвачку и смотрит на меня из-под густых (явно не своих) ресниц. Во взгляде – пустота.

Интересно, она вообще в курсе, что на дворе 21-й век? А то, что в моде простота и естественность?

– Здрасьте, – помимо воли вырвалось у меня.

Девица вздернула нарисованные брови и, едва кивнув головой, углубилась в телефон. Ути-путеньки, какие мы важные…

– Все, порядок. – Серега подошел ко мне с какими-то бумагами в руках. – Заявление приняли, начинают разыскные работы. С нами круглосуточно будут на связи, поэтому телефон не выключай. Тебя подвезти домой?

Я слабо покачала головой. Только этого мне не хватало – садиться на заднее сиденье автомобиля и наблюдать со спины за своим мужем и этой…

– Это она из-за меня убежала! – вырвалось у нас с Серегой одновременное признание.

Мы впервые посмотрели друг на друга и через силу улыбнулись.

– Оба хороши, да, – вздохнула я. – Ну ничего, главное, чтобы она нашлась живой и невредимой. Сейчас не время винить себя.

– Ну, мы пойдем тогда. – Серега кивнул девице, и она, послушно поднявшись с дивана, засеменила к выходу.

Мне стало смешно. Они что, жестами общаются? И в постель он ее приглашает кивком головы?

– Сереж, – сказала я, и он с готовностью обернулся, – вынуждена с прискорбием сообщить, что твой вкус деградировал.

– Может, наоборот, совершенствуется? – голос девицы оказался хриплым, будто прокуренным. Она с насмешкой оглядела меня с ног до головы.

– Смотрите-ка, еще и разговаривает, – восхитилась я. – А песца вам не жалко, мадам?

– Судьба у них такая. – Девица, дернув плечом, дала понять, что разговор окончен. – Серег, я жду тебя в машине.

Серега молча подошел ко мне и протянул пачку влажных салфеток.

– Люб, у тебя тушь на лице размазалась, – он заботливо промокнул мне щеки.

Я стояла не шевелясь. Сопротивляться не было ни сил, ни желания.

– Ну, пока. Позвоню, как будут новости.

Я осталась стоять, прижимая к лицу салфетку.

– Муж был, что ли? – ожил за спиной толстячок.

– Муж, – сказала я, приходя в себя. – Объелся груш.

Как можно быть таким слепым?! Как?

Глава 18

Я шла домой уже сорок минут.

Сапог, застегнутый булавкой, все норовил разъехаться и оставить меня босой посреди слякотного городского марта. Можно было бы и Аркаше позвонить и попросить о помощи, но я боялась занимать линию даже на секунду.

А вдруг Алена в это время позвонит, а у меня будет занято?!

Почему, скажите мне, почему? Почему женщина всегда находится в таком уязвимом положении? Истекая кровью и потом, рожает детей. Воспитывает их. Вкладывает в них всю душу, забывая о себе. Зачастую ставит крест на своей карьере, потому что кто-то должен сделать это. А потом…

А потом остается ни с чем.

Муж, не смирившись с тем, что находится на третьих ролях, находит другую – покрасивее и помоложе.

Выросшие детки, которым откровенно надоела материнская опека, считают ее выжившей из ума маразматичкой и сторонятся. Конечно, им кажется, что мать глупа, что мать ничего в своей жизни не видела. Что жить так, как жила она, просто нельзя…

Они просто пока еще не понимают. Просто не могут понять того, что чувствует материнское сердце.

Но они поймут. Обязательно поймут, когда у них будут собственные дети.

Я остановилась посреди улицы, все еще комкая в руках салфетку. Она была вся черная от туши и полностью пропитана слезами. Я честно пыталась понять причину своих слез. И не могла.

Безденежье? Нищета? Нет. Скорее, яркий контраст между жизнью прошлой и нынешней.

Несправедливость? А кто сказал, что жизнь вообще справедлива, Люб?

Исчезновение Алены? Да, частично. Что-то подсказывает мне, что у нее все в порядке и она скоро вернется. А я учту свои предыдущие ошибки и больше их никогда не повторю.

Что-то было еще. Что-то мешающее дышать полной грудью. Не любовь к Сереге, нет. И даже не уязвленная гордость, хотя и ее здесь предостаточно…

И тут меня осенило. У меня уже все позади. Все хорошее, что было отпущено мне судьбой, уже прожито. Эти годы уже не вернуть. Оглянешься – и вспомнить нечего. Нечего, кроме бесконечных хлопот по хозяйству, детских болячек, какой-то дурацкой нескончаемой суеты.

И это была моя жизнь? Как же она пролетела, а я и не заметила ее?!

Но самое главное – у меня жизнь кончилась. А у него – нет. Он переставил пешки на игровой доске, и теперь у него – новая партия. С полной жизненных сил королевой.

А отработавшая свое кляча пойдет в утиль.

Мне стало так горько от собственных мыслей, так отчаянно больно, что захотелось лечь на рельсы и закрыть глаза. А после этого – у меня так часто бывает – закономерно накатила злость, в первую очередь – на себя.

Я порылась в карманах и выудила оттуда груду мелочи. Так, на трамвай мне хватает. Проеду пять остановок на трамвае, а потом снова пойду пешком.

И кто сказал, что жизнь моя кончена? Даже моя мама нашла себе мужа, а я гораздо моложе. И я тоже обязательно буду счастлива.

– Мужчина, давайте познакомимся! – храбро сказала я в широкую спину, одетую в серое пальто.

Мужчина стоял на остановке и тоже ждал трамвай. Со спины вроде ничего выглядит…

– Это вы мне? – Он удивленно обернулся, и глаза его при виде меня расширились от удивления.

Пару секунд он молча взирал на меня широко открытыми глазами, а потом, пробормотав: «Извините, я спешу», – быстро ретировался. Оглядываясь через правое плечо.

Испугался, сердечный. Думал, я за ним побегу. Ага, щас.

– У меня, между прочим, дочь пропала! – прокричала я в пустоту, с ужасом вслушиваясь в смысл собственных слов. – Ушла из дома и не вернулась!

Я могла кричать сколько угодно – на остановке больше не было никого, кроме старой, побитой жизнью собаки. Она подняла на меня умные глаза и понимающе гавкнула.

– Хочешь у меня жить? – сказала я ей. – Пойдем. Вместе все веселее будет. Ты не знаешь, собак в трамвай пускают?

Собака снова деликатно тявкнула, склонив набок голову. Кого-то она мне напоминает, а кого – пока не пойму. Ну не бросать же ее тут?

– И то правда, не пустят, – согласилась я. – Ну пойдем пешком. Заодно расскажу тебе про всю мою жизнь. Слушай…

* * *

– Мама! Мам!

Я проснулась от того, что Алена трясла меня за плечо. Спала я крепко, поэтому сначала перепутала сон с реальностью.

– Алена! Это ты? Господи, где ты была? – всполошилась я, вскакивая. – Я же весь город на уши поставила, тебя искали все с собаками, я всех знакомых обошла!

Алена обняла меня и опустила свою голову мне на колени.

– Прости, мам, я должна была позвонить, – покаянно сказала она. – Но я поняла, что ты была права. Я должна закончить начатое. А чтобы тебе было полегче, я устроилась на работу. У Вики же малыш родился, помнишь? Так вот ее мама попросила меня сидеть с ним по вечерам, чтобы Вика могла подготовиться к урокам. Она тоже будет поступать, а еще она… Ну, да ладно, это потом расскажу. А главное, вот, – и она, сияя от гордости, положила мне на раскрытые ладони купюру в тысячу рублей.

Я смотрела на эти деньги и понимала, какая сложная работа была проделана моей девочкой, какой важный урок пройден… Конечно, я не смогу взять эти деньги, но… Господи, как же это ценно.

– Мам, прости меня за все, ладно? – Алена подняла на меня глаза, полные слез. – Я была так несправедлива к тебе. Но теперь… Теперь я многое поняла. Прости меня, пожалуйста. И это… Может быть, тебе самой пойти на курсы английского? А что, ты об этом всегда мечтала. Другие и позже начинают. Мам? Ты же еще не старая, у тебя еще все впереди.

Через секунду мы уже плакали в объятиях друг друга.

– А что это за собака на кухне спит, кстати? – спохватилась вдруг Алена. – Я пришла, а она там лежит у раковины…

– Это ангел, – ответила я, счастливо улыбаясь. – Кажется, я подобрала нам ангела-хранителя.

Глава 19

Это была самая обычная ночь. Ночь с субботы на воскресенье.

Аркаша, с нежностью приобняв одеяло, удивленно провел по нему рукой и сел на кровати, спросонья щурясь. Риты в постели не было.

– Рит? Ты где?

Окинув взглядом комнату, он увидел Риту у окна. Она сидела на подоконнике, обняв себя руками. До Аркаши донесся явный всхлип.

Он вскочил мгновенно и через секунду уже прижимал ее к себе со словами:

– Ну что ты, что случилось, малыш?

Он гладил ее по распущенным волосам и ощущал, как по его плечам текут горячие соленые слезы. Рита плакала тихо и – безнадежно.

– Я… не знаю, – призналась она наконец, пряча лицо на широкой груди Аркаши и избегая его взгляда в глаза. – Сама не понимаю, что происходит. Такое предчувствие нехорошее… И сны какие-то ужасные снятся.

Аркаша взял ее лицо в свои ладони и повернул к себе. Мягко коснувшись губами ее губ, он тихо попросил:

– Расскажи, что тебе снится?

– Плачущая мама смотрит на меня издалека и не может подойти. И ты… тоже снишься… С другой женщиной, – произнесла Рита с трудом и вновь отвела взгляд.

– Солнышко мое, – Аркаша прижал Риту к себе, как младенца, – вот чего ты боишься. Знай, что никакая сила на свете не разлучит нас. Слышишь? Никакая. Мы поженимся и будем жить долго и счастливо. И умрем в один день. А лично я умру на день раньше.

– Почему? – Рита слабо улыбнулась, уже зная ответ.

– Потому что не смогу без тебя жить, – тихо сказал Аркадий, нежно целуя Риту. – А мама… Хочешь, мы поедем к ней прямо завтра?

– А как же Софийка? – обеспокоенно спросила Рита.

Аркадий помрачнел. На лице его пролегли глубокие тени.

– А Софийка должна будет смириться, – наконец сказал он. – Для всего нужно время, в том числе и для того, чтобы свыкнуться с чем-то непривычным. А пойдем-ка спать, пока ты тут совсем в ледышку не превратилась! – И он, легко подняв Риту, понес ее обратно на постель.

– Аркаша, все как-то неправильно, все не должно быть так… Мы делаем несчастными слишком много людей, понимаешь? Моя мама, Софийка… Они ведь могут никогда и не смириться. Как же мы будем жить в атмосфере постоянной неприязни? Мама мне тоже снится – во сне она такая больная, изможденная и все время говорит мне, что единственная дочь ее предала… – Рита уже вовсю плакала, не скрывая слез.

– Да чем предала, что ты сделала такого? – не выдержал Аркадий. – Разве она не желает единственной дочери счастья и не сможет порадоваться за тебя?!

– Я не знаю, Аркаш. Мне очень плохо, тревожно и страшно. Обними меня.

– Т-ш-ш, тише, я здесь, все хорошо, милая. Я люблю тебя, мы никогда не расстанемся, слышишь? Никогда…

* * *

Открывая дверь родной квартиры, Аркадий еще на пороге понял, что происходит нечто экстраординарное. Он замер, прислушиваясь к смеху Софийки – такому счастливому и веселому, какой лично он не слышал уже очень давно.

Он огляделся по сторонам и сразу увидел норковое манто, а на полу возле тумбы – ботильоны на тонких высоких каблучках.

Сердце сжалось в нехорошем предчувствии. Он захлопнул дверь и с раздражением подумал, что няня уже ушла и даже не удосужилась позвонить ему и сказать, что…

– А, вот и наш папочка вернулся! – донесся до Аркаши знакомый голос. – Пойдем, поцелуем папу?

– Мам, а ты по папе соскучилась?

– Конечно! – Лиана, вплывая в прихожую, одарила Аркашу ослепительной улыбкой и с обожанием произнесла: – Здравствуй, любимый. Я так соскучилась!

– Пап, я же говорила, что мама приедет, говорила! – Софийка заскакала вокруг отца в полном восторге от мысли, что вся семья снова в сборе. – Ну давай, поцелуйтесь уже!

– Соф, выйди, пожалуйста, – твердо сказал Аркаша. – Нам с твоей мамой нужно поговорить.

– Что за тон? Ты не рад меня видеть?

Аркадий, не отвечая, прошел в гостиную и огляделся. В углу стоял полураскрытый чемодан Лианы, на спинке кресла висело ее платье. На полу валялась оберточная бумага – подаренную куклу Софийка уже успела вытащить из коробки.

– Почему не рад? Очень даже рад, – с сарказмом отозвался Аркадий. – Я вообще рад, что ты наконец вспомнила о том, что у тебя есть дочь.

– Ой, Аркаш, не нуди, – отмахнулась Лиана, выуживая из чемодана еще одну коробочку. – Это тебе, кстати, самый лучший мужской аромат с восточными нотками.

– С восточными? Ну спасибо, – усмехнулся Аркаша, демонстративно не замечая коробки. – Зачем приехала? Не сложилось с восточным?

Лиана, кусая губы, подошла к Аркаше и попыталась обнять его.

– Аркаша, я понимаю, что причинила тебе боль, – проникновенно сказала она, запуская холодные пальцы под его рубашку. – Я прошу тебя меня простить – сама не знаю, что нашло на меня тогда. Это все было ошибкой, Аркаш. Человеку свойственно ошибаться, помнишь – ты сам мне всегда это говорил. Ну вот и я ошиблась, Аркаш. Прости меня, пожалуйста. Обещаю, что больше такого никогда не повторится! Я удалю все свои аккаунты в соцсетях, не выложу больше ни одной фотографии, обещаю! Хочешь, я надену паранджу ради тебя? Клянусь, больше ни один мужчина, кроме тебя, на меня не посмотрит!

– Я смотрю, в ход пошла тяжелая артиллерия, – сухо заметил Аркадий, намекая на сползающие с плеч тонкие бретельки платья Лианы. – Слушай, прекрати унижаться, мне все это не нужно, твое будущее меня не волнует. Поэтому давай лучше обсудим подробности развода и будущее нашей дочери. И накинь халат, – он раздраженно отмахнулся от бывшей жены, застывшей в соблазняющей позе.

– Какой развод? – Вся слащавость и покорность мигом слетели с лица Лианы. – Ты еще не забыл об этой глупости?

– Нет, не забыл. – Аркаша выдвинул ящик комода и вытащил оттуда копии документов. – Здесь все написано – почитай, если интересно. Впрочем, поскольку на первые два судебных заседания ты не явилась, нас могут развести и без…

– Аркаша, я понимаю, что я очень сильно тебя обидела! – перебила его Лиана, подкрадываясь, как кошка, и присаживаясь на диван рядом с ним. – Но послушай, не надо рубить сгоряча. У нас растет дочь – и прекрасная дочь. Ты хочешь сделать ее несчастной на всю жизнь? Хочешь, чтобы она росла в неполной семье? А я? Обо мне ты подумал, Аркаш? Ведь я люблю тебя больше жизни! Да, это понимание пришло ко мне слишком поздно, но все познается в сравнении, Аркаш! Именно там, в поездке, я поняла, что ты самый лучший мужчина на свете! Ну, перестань дуться, Аркадий! Вспомни, как нам с тобой было хорошо! Смотри, что я тебе приготовила…

– Самый лучший мужчина на свете, – горько повторил Аркаша, – а ты точно со всеми сравнила? Впрочем, это все не важно. Развод состоится, хочешь ты этого или нет. Конечно, с дочерью общаться я тебе не запрещаю, вот только… Нужно ли тебе это общение? И семья у нее будет полная и очень счастливая, потому что я нашел женщину, с которой хотел бы прожить всю свою жизнь. И оденься сейчас же, ребенок смотрит! – прикрикнул он на Лиану, пытавшуюся поцеловать его. – Тошно от твоих штучек уже! – с этими словами он вышел, почти выбежал, из гостиной.

Лиана, как громом пораженная, молча подобрала платье и накинула его на себя. Потом перевела взгляд на застывшую на пороге дочь.

– А разве у папы есть другая женщина? – спросила она у притихшей Софийки. – Ты знаешь, кто она?

* * *

– Здравствуйте, вы к кому? Директор уехал на совещание в РОНО, поэтому, если у вас что-то срочное…

– А я не к нему, я к вам! – Лиана, улыбаясь, вошла в приемную и положила на стол перед ошеломленной секретаршей коробочку конфет «Вдохновение» и банку растворимого кофе.

– А по какому вопросу? – настороженно спросила секретарша, оглядывая дары. – А-а-а, вы, наверное, по поводу приема в первый класс?

Лиана, по-прежнему улыбаясь, опустилась на мягкий голубой диванчик, предназначенный для посетителей, и огляделась по сторонам. Цель собственного визита ей была совершенно ясна, однако пути достижения этой цели предполагали некую импровизацию. Вряд ли секретарша с радостью кинется диктовать ей адрес сотрудницы, хоть и бывшей…

От природы внимательная к мелочам и неплохо разбирающаяся в психологии, Лиана приметила на столе популярные каталоги с косметической продукцией, а поверх них – лежащий домиком дамский роман. Отлично, немного уверенности в себе – и легковерная дурочка с радостью разболтает все школьные сплетни. А заодно и пароли с явками…

– Нет, я по другому вопросу. – Лиана придала своему лицу страдальческое выражение. – Хотела попросить вас об одной маленькой услуге. Уверена, вы не откажете мне в этом сущем пустяке. Видите ли, в чем дело. Я долгое время жила в другой стране, и вот сейчас обстоятельства так сложились, что я вновь была вынуждена вернуться в Россию. Но когда захотела повидаться с подругой своего детства, – представьте себе мое разочарование – обнаружила, что она переехала. И адрес мне не оставила – такая жалость…

– Странно, – протянула секретарша, – а номер телефона она тоже сменила? И забыла вам сообщить?

«А ты умнее, чем кажешься», – с досадой подумала Лиана.

Промокнув абсолютно сухие глаза платочком, вслух она с горечью сказала:

– Видите ли, в этой чужой стране я стала жертвой преступления: у меня украли сумочку, в которой были мой мобильный телефон, записная книжка, кошелек, ключи от квартиры… Поэтому связь с моей дорогой подругой потеряна для меня, но вы, – она скосила глаза на бейджик на груди девушки, – вы, Леночка, можете меня спасти. Пожалуйста, скажите мне адрес Риты Вилевны. А этот небольшой подарочек – компенсация за ваши труды.

– Так вы подруга Риты Вилевны? – оживилась Леночка. – Ой, она же уволилась отсюда пару месяцев назад.

– Да что вы? А я и не знала! – делано удивилась Лиана, в нетерпении постукивая ногтями по столешнице. – А почему уволилась?

– Ой, я точно не знаю, – Леночка немного смутилась, явно не желая передавать грязные сплетни. – Но говорят, там такая любовь – как в бразильском сериале… Вашей подруге очень повезло.

В глазах Лианы блеснул нехороший огонек, но она усилием воли сдержала себя и через силу улыбнулась.

– Как я рада за нее. Хорошие мужчины в наше время редкость. Ну так что же, продиктуете для меня адресок?

– Ой, вы знаете, я, конечно, вам очень сочувствую, но боюсь, что ничем не смогу вам помочь – нам нельзя выдавать сведения о сотрудниках посторонним людям, – с сожалением произнесла Леночка. – Простите.

– Ой, да какая же я посторонняя, – нервно рассмеялась Лиана, – да Рита вам только спасибо скажет за то, что вы ее с давней подругой свели! Ой, а что это у вас? Каталог с моей любимой косметикой?! Вы сами распространяете, да? Мне столько нужно купить, я вам сейчас денег оставлю и свой номерок запишу, потом пересечемся, идет?

Через полчаса Леночка, донельзя обрадованная такому щедрому заказу, уже подсчитывала на калькуляторе свой процент и пила кофе с вкусной конфеткой.

Лиана же выходила из школы, весьма довольная собой. В руке у нее был листок со старым адресом Риты. Но о том, что Рита больше там не проживает, Лиана, разумеется, еще не знала.

Глава 20

– Иду, иду, кто там такой нетерпеливый? – не глядя в глазок, Эльвира Борисовна распахнула дверь и увидела симпатичную загорелую женщину. – Здравствуйте. Вам кого?

– Я жена Аркаши, – сообщила Лиана, вваливаясь без приглашения в прихожую. – Жена мужчины, с которым, очевидно, живет сейчас ваша дочь. Вы знаете, у нас ведь с Аркашей есть ребенок.

– Господи, господи… – Эльвира Борисовна поспешила закрыть дверь и осела на табуретку, придавленная этой новостью. – Я так и знала, что этим все закончится!

Пока Лиана беседовала с Эльвирой Борисовной, расписывая в красках свои «страдания» из-за неверности супруга, Аркаша в школе умолял секретаря Леночку посмотреть в личном деле номер квартиры Риты. Заподозрившая неладное Леночка была непреклонна:

– Послушайте, я не распространяю сведений о бывших сотрудниках! Уходите, иначе мне придется вызвать охрану!

Аркадий едва не заскрипел зубами от ярости. Ну, и куда теперь бежать?

Рита сбрасывала его звонки целый день. И не ответила ни на одно сообщение. Когда он, вконец встревоженный этим, приехал на их квартирку, он обнаружил пустые полки шкафа и записку на столе следующего содержания: «Прости, я не могу разрушать твою семью. Нам нужно расстаться».

– Послушайте, Леночка, – Аркаше с трудом удалось взять себя в руки, – я хорошо знаю Риту Вилевну, и адрес ее я тоже, конечно, хорошо знаю – улицу и номер дома. Поймите, я просто забыл номер квартиры, а у меня к Рите очень важное дело – можно сказать, вопрос жизни и смерти. Только вы можете мне помочь!

– Вы меня тоже поймите! – Леночка сердито захлопнула какую-то толстую папку и достала другую. Открыв ее, она принялась доставать из файлов листы и громко шлепать на них печать. – Что мне думать? Сначала приходит одна ненормальная, называется ее подругой, просит адрес. Следом являетесь вы – и тоже просите номер квартиры. Вообще-то, я не нанималась тут отвечать на всякие дурацкие вопросы. И сведения о сотрудниках – повторюсь – я не имею права рас…

– Погодите, погодите, – перебил ее Аркаша. – Вы сказали, приходила какая-то женщина. Она не сказала, как ее зовут?

– Нет! – Леночка в раздражении шлепнула на очередной лист печать. – И если у вас все, пожалуйста, покиньте помещение. Никакого номера квартиры я не знаю.

– Подождите, а как она выглядела? Такая смуглая, с длинными волосами, в яркой одежде?

– Ну… Вроде да. А что? – с любопытством спросила Леночка, отложив в сторону бумаги.

– И вы дали ей адрес Риты? – с ужасом спросил Аркадий. – Или нет?!

– Послушайте, мне нужно работать, – возмутилась Леночка, но Аркадий ловко забрал со стола печать и угрожающе тихо спросил:

– Вы продиктовали ей адрес? Да или нет?

– Нет, – соврала Леночка, густо краснея. – Я ничего не говорила. А теперь уходите, пока я не вызвала охрану!

Не обращая на нее ни малейшего внимания, Аркадий преспокойно подошел к шкафу и принялся рыться на полках, отыскивая личные дела сотрудников. Так, трудовые книжки, заявления… Адрес явно должен быть где-то здесь…

– Что вы делаете?! Уходите немедленно, это неприкосновенные документы! – закричала Леночка, вскакивая. – Охрана! Охрана, сюда!!!

Глава 21

– Привет. Пустишь?

Только равнодушный, полностью отсутствующий взгляд Риты и ее безжизненный цвет лица заставили Эльвиру Борисовну отложить на потом воспитательную беседу. С трудом подавляя торжество в голосе, она посторонилась, дав дочери пройти.

– Заходи.

Бросив на пол сумку с вещами, Рита принялась снимать верхнюю одежду, стараясь не глядеть на мать.

Та, впрочем, не сумела удержаться от язвительного тона:

– Насовсем, дочь? Или так, в гости?

– Пока не найду квартиру, – помолчав, ответила Рита. – Я… не побеспокою тебя своим присутствием?

Задетая сухими интонациями, Эльвира Борисовна в сердцах бросила:

– Не побеспокоишь, не волнуйся! Мать – она на то и мать, что все стерпит. Это с другими нужно быть всегда веселыми и радостными, а мать примет тебя любой: больной, несчастной, голодной. Мать – она любую какашку съест ради ребенка своего. Как бы тяжело ей ни было. От тебя весь мир может отвернуться, а мать – мать никогда не бросит! Что, дочь, наелась взрослой жизни-то? Кто прав-то в итоге оказался, а?

– Прости, мама, – отозвалась Рита. – Я не хотела причинить тебе боль. Просто я очень хотела быть счастливой.

Голос ее сорвался, она тихо и беззвучно заплакала.

Эльвира Борисовна мигом сменила гнев на милость. Смысл ее жизни был в том, чтобы помогать Рите и улучшать ее жизнь. Когда улучшать было нечего, жизнь самой Эльвиры Борисовны теряла смысл и краски. Некоторые родители, к сожалению, делают все для счастья своих детей – при условии, что те останутся несчастными.

– Ну, не надо, не убивайся так, Ритонька! – Она сжала вновь обретенную дочь в объятиях. – Ты еще не имеешь жизненного опыта, тебя так легко обмануть, милая моя. Поэтому надо слушать, что тебе говорит мама. Я же тебе сразу сказала: связываться с мужчиной с прошлым – это путь в никуда. Да у него и вдобавок дочь растет. Конечно, он не захочет семью разрушать, хотя бы ради ребенка. Мужчина он, конечно, видный, но, Ритонька, в семейной жизни это не важно. Главное – надежность, ответственность… А уж если совместная жизнь начинается с вранья, то ничем хорошим это не закончится…

Эльвира Борисовна говорила и говорила, а Рита молча слушала, прекрасно понимая, что ни один из ее доводов мама сейчас услышать просто не в состоянии. Она закрыла глаза, мечтая об одном – лечь в постель и спать, спать, спать. До следующей весны, до лета, да хоть всю жизнь – только чтобы не вспоминать, как было больно и мучительно стыдно, когда…

«Аркаша – очень мягкий человек, он просто не в состоянии сказать вам правду. У него есть жена – это я. Я часто бываю в командировках, иногда по несколько месяцев. Конечно, мужчине в такие периоды тяжело без женщины, понимаете? В общем, он в такие периоды заводит небольшие интрижки, а я не возражаю. Мужчинам, знаете, это необходимо как воздух…»

Нет, это не могло быть правдой, не могло! Не мог человек врать о таких вещах, не мог быть так убедительно искренен! Все было так похоже на правду, а правда была похожа на любовь – без всяких примесей и суррогатов, Рита чувствовала это сердцем.

А может быть, все же могло? Возможно, он просто хороший актер? Ведь, если верить его жене, Рита не первая его жертва. Наивная, романтичная, доверчивая дурочка…

«Я, конечно, прощу его – впрочем, как всегда. Но вы должны пообещать мне, что исчезнете из его и из нашей жизни насовсем. Он, возможно, будет клясться и божиться, что это все неправда, вот только вам придется взглянуть правде в глаза. Вот мой паспорт, а это штамп о бракосочетании, видите? Никакого развода не было, что бы он там ни говорил. Понимаю, осознавать это больно, но лучше знать горькую правду, чем всю жизнь жить в неведении и лжи. Вы согласны со мной, Рита?»

Как сладко, оказывается, было жить во лжи и неведении.

И как жаль, что она не успела сказать ему. Жаль, что не увидела его лицо при этих словах. Возможно, тогда бы и вскрылась вся правда. А теперь слишком поздно.

Рита подняла глаза на причитающую Эльвиру Борисовну. Затем, помедлив, решительно сказала:

– А я беременна, мам. И буду рожать. Я очень хочу этого ребенка.

В конце концов, у нее хотя бы останется ребенок от любимого мужчины. А это уже немало…

Глава 22

– Ритонька, вставай, к тебе гости!

Эльвира Борисовна, сияя, подтолкнула смущенного Славу в комнату. Безучастно лежавшая до этого лицом к стене Рита вскочила. На мгновение в ее глазах появилась вспышка надежды, которая тут же угасла при виде нежданного посетителя.

– Ну, не буду вам мешать! – пропела Эльвира Борисовна, выходя и плотно прикрывая за собой дверь. Возмущенное лицо дочери она не заметила или сделала вид, что не замечает.

– Привет! – Слава осторожно присел на краешек кровати. – Рад видеть тебя. Ты как?

– Я плохо себя чувствую, Слав, – слабо сказала Рита, проклиная про себя мамину бесцеремонность. – Прости, встать и напоить тебя чаем не смогу, поэтому лучше…

– Не надо, не надо, можешь ничего не говорить! – остановил ее Слава. – Я все знаю. Эльвира Борисовна мне все рассказала!

– Рассказала?! Что рассказала? – удивилась Рита, заворачиваясь в мягкий шерстяной плед: ее отчаянно знобило.

– Ну, то, что этот подонок – извини, не могу подобрать другого слова – тебя бросил, – с натугой сказал Слава, опуская глаза. – Жаль, конечно, что так вышло. В смысле мне жаль, что он был в твоей жизни. Я, конечно, хотел бы, чтобы никакого прошлого у моей жены не было, но… Мои чувства к тебе не изменились нисколько, даже не думай. Я понимаю, ты сейчас думаешь, что недостойна меня, но это не так.

– Погоди, погоди, – остановила его Рита. – «У моей жены»? Что ты хочешь этим сказать?

Слава улыбнулся, вытащил из кармана бархатную коробочку и протянул ее Рите с видом величайшей добродетели.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой! – сказал он, открывая коробочку и вынимая оттуда обручальное кольцо. – Однажды я уже делал тебе предложение, но… Впрочем, забудем о прошлом, словно его и не было. И моим родителям об этом неприятном эпизоде тоже рассказывать не будем.

Рита устало откинулась на подушку. Значит, вот как называется самый счастливый период ее жизни, благодаря которому под ее сердцем сейчас бьется маленькая жизнь. «Неприятный эпизод»! Кажется, Эльвира Борисовна забыла уведомить «жениха» о беременности его «невесты».

– Слав, я не могу стать твоей женой! – сказала она мягко, закрывая коробочку и возвращая ее владельцу. – Дело в том, что я…

– Славочка, ну что же тут сидишь?! Я там чай приготовила с тортом! – В комнату ввалилась Эльвира Борисовна, дежурившая, очевидно, под дверью в полной боевой готовности. – Пойдем, милый, пойдем скорее. Не слушай ты ее, она сейчас в глубокой депрессии, это пройдет, – зашептала она ему заговорщически.

Слава без сопротивления позволил себя увести. Он вообще часто делал то, чего от него ждали – и в общем считался прекрасным человеком.

Когда дверь за матерью и Славой захлопнулась, Рита медленно поднялась и принялась складывать вещи. Здесь она больше не останется, хватит! Она больше не позволит кому бы то ни было управлять собой и своей жизнью.

– Ну, до свидания, Славочка, я тебе позвоню, – услышала она голос матери в прихожей.

В ту же минуту дверь снова открылась, и Эльвира Борисовна, грозно уперев руки в бока, надвинулась на Риту.

– Ты совсем ку-ку? – начала она с порога, еще не замечая сложенных вещей. – Это твой последний шанс, между прочим, другого не будет. Четвертый десяток разменяла уже, да еще и с брюхом! Совсем ты, милая моя, с ума сошла. Такой мужчина предлагает руку и сердце, а она еще и нос воротит, посмотрите-ка на нее! Ты смерти моей хочешь?!

– Мам, я не хочу ничьей смерти! Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое! И кстати, подговорить Славу прийти сюда ты успела, а вот рассказать ему о моей беременности отчего-то забыла! Что за двуличность, мама?

– Ритонька, послушай, что тебе умная женщина скажет! Можно все организовать так, что Слава ничего не поймет! Срок-то еще маленький! В общем, я уйду завтра вечером на всю ночь, а ты позовешь Славу и…

– Мама! Ты что такое говоришь?! Не буду я этого делать! – в ужасе крикнула Рита, затыкая уши руками. – Господи, как ты можешь! Это же… мерзко, несправедливо, это просто позор!

– Позор – это принести в подоле, – в ярости воскликнула Эльвира Борисовна. – Стыд-то какой – на шею к матери вернуться, да еще и с довеском, которого в грехе прижила! От женатого! Вот спасибо тебе, доченька, удружила, нечего сказать… Постой, а ты куда это собралась? – осеклась она, заметив наконец собранную сумку.

– Сниму комнатку. Чтобы не сидеть на шее у матери, – отозвалась Рита, укладывая в рюкзачок зарядное устройство. – Мы с моим довеском больше не будем тебя беспокоить.

– Рита, Рита… – горько сказала Эльвира Борисовна. – Только когда у тебя будут свои дети, ты сумеешь понять меня. Я ведь тебе только добра хочу – я знаю, что тебе нужно для счастья. Этот ребенок поставит крест на тебе, на твоей карьере, понимаешь? Избавься от него, пока не поздно, я слышала, сейчас делают это медикаментозно и без последствий… Подумай, ты встретишь мужчину, который тебя полюбит, – хорошо, пусть это будет не Слава, хотя и не понимаю, чем он тебе не угодил. И вот этот мужчина узнает, что у тебя есть ребенок. Да он же сбежит: кому захочется воспитывать чужого, когда можно родить своего?

– Все сказала? – повернулась к ней Рита. – Ну, всего доброго тогда, мам. И спасибо за все!

Она подхватила сумку и зашагала к выходу. За спиной послышался явственный стон.

– Мама, даже не начинай, – сказала Рита, не оборачиваясь. – Я сыта по горло этими манипуляциями и прекрасно знаю, что…

Бух! Раздался глухой удар, словно на пол грохнулся мешок с песком.

Рита обернулась – Эльвира Борисовна, бледная, лежала на полу у кровати. Рот ее был приоткрыт, глаза закатились.

В ужасе Рита попыталась приподнять маму, но из горла Эльвиры Борисовны вырвался страшный хрип. Проклиная себя, Рита принялась звонить в скорую, одновременно пытаясь припомнить правила оказания первой помощи. Но на воспаленный ум, как назло, ничего не шло.

– Мама, мамочка, очнись, пожалуйста! Прости меня, мамочка, прости! Я больше не буду, мама! Я сделаю все, что ты скажешь, только очнись! Очнись!

Глава 23

– Сереж, ты вообще в своем уме? Ты представляешь, какие это деньги?!

Серега, обхватив руками голову, сидел за столом в своем офисе. Цыпа, сидя на подоконнике, нервно курила тонкую сигаретку.

Конечно, у нее было имя. Но назвать ее по имени означало признать ее личностью, признать сам факт ее существования. К тому же Серега отметил за собой странную забывчивость, когда дело касалось этого имени.

Из губ рвалось другое. Но говорить его, однако, уже было некому…

Она не обижалась на «Цыпу». Она вообще ни на что не обижалась, демонстрируя редкую незлобивость и легкость характера.

Вначале он даже думал, что нашел женщину, похожую на свою вторую жену характером и нравом.

Время показало, что он жестоко ошибся.

– Квартира в старом центре! В великолепном кирпичном доме! Высокие потолки, консьержка, огромный балкон и просторные комнаты! Да даже половина этой квартиры стоит баснословных денег! Тебе что, пять миллионов карман жгут?!

Он помотал головой, отгоняя какие-то назойливые мысли.

– Погоди, погоди, – с трудом соображая после бессонной ночи, вымолвил он. – А ты откуда знаешь про высокие потолки и про цены в этом доме?

– Да так, – она дернула плечом, не успев скрыть свое смущение. – Интересовалась как-то. А что тут такого? Я вообще руку на пульсе держу, знаю цены на квартиры в городе!

– Ты, конечно, права, квартира и вправду стоит неплохих денег, – согласился он, закладывая руки за голову и внимательно наблюдая за реакцией Цыпы. – И деньги эти были бы далеко не лишними сейчас – как ты знаешь, я расширяю свой бизнес. Но это было полностью мое решение – оставить квартиру бывшей жене. И я надеюсь, что ты с этим решением согласишься.

– Да зачем, Сережа? – вскинулась Цыпа, бросая окурок в кадку с пальмой и не замечая сморщившегося при этом лица Сереги. – Зачем? Квартира по праву принадлежит тебе, ты не обязан…

– Я не хочу обсуждать с тобой этот вопрос, – резко оборвал ее Серега, брезгливо выуживая окурок из кадки и отправляя его в урну. – И не кури здесь, пожалуйста, очиститель воздуха уже не справляется…

Задетая этим замечанием, Цыпа поджала губы. Сказать ей хотелось многое, но она тем не менее молчала, осознавая всю шаткость и ненадежность своего положения.

– Я просто думаю о будущем, Сереж, – сказала она, усаживаясь ему на колени и осторожно поглаживая его волосы, словно перед ней был дикий зверь. – Бывшая жена осталась в прошлом, эта страница уже написана и перевернута. Надо начинать жить с чистого листа, понимаешь? Пришло время подумать о нас. Я могла бы родить тебе детей…

– А старых предлагаешь выбросить на помойку? – Он зло сощурился, пытаясь за усмешкой спрятать свои истинные чувства.

– Ну зачем же так, конечно нет, – тут же замела хвостом Цыпа. – Дети есть дети, я все прекрасно понимаю. Ты будешь видеться с ними, Сереж, я никогда не запрещу тебе этого. Но… тебе не кажется, что оплатить учебу в Европе для дочери – это слишком? Ты и так ей достаточно помогаешь.

Серега молчал, прикрыв глаза. Щекоча его за ушком, как разлегшегося на солнышке кота, Цыпа увлеченно продолжала:

– Ну, оплатишь ты ей учебу. Потратишь на это кучу бабок. И что? Ты думаешь, она тебе спасибо скажет за это? Дочери – они, знаешь ли, всегда ближе к матери, а не к отцу. Бизнес ей свой ты не доверишь. Такому мужчине, как ты, нужен наследник. Преемник, которому ты мог бы передать бразды правления. И я могу тебе родить сына, Сереж. Я еще молода, у меня не будет ребенка-инвалида, как у…

Он вскочил на ноги так резко, что она едва не упала. Она уцепилась за столешницу, чтобы не рухнуть, и с расширенными от ужаса глазами наблюдала его ярость. Она была похожа на разгул стихии.

– Значит, не инвалида? – проревел он, швыряя на пол тяжелую подставку для бумаг. – А ты уверена, что сможешь?! С таким-то количеством сигарет в день? Сколько ты там куришь пачек ежедневно? А алкоголь? А кое-что другое?! Ты думаешь, я не знаю ничего?

– Сережа, я…

– Молчать! Кто тебе дал право учить меня распоряжаться моими же собственными деньгами? Или ты наивно решила прибрать к рукам меня, а заодно и все остальное? Скажи честно, как ты ко мне относишься, скажи! Да если бы я был нищим и безработным, ты бы в жизни на меня не посмотрела, ведь так?

– Сереж, зачем ты так, я тебя очень…

– Это моя дочь! Понимаешь ты, это – дочь! И я создам ей все условия, дам все, что смогу, лишь бы она жила хорошо! А у тебя вместо мозгов – гребаные тряпки, раз ты не понимаешь этого! Ты вообще ничего не понимаешь! Да тебя в жизни ничего, кроме хрустящих бумажек, не интересует! А знаешь почему? Да потому что ты…

Он грязно выругался и замолчал, тяжело дыша, как всегда бывало после яростного всплеска.

Задетая оскорблением, она встала и схватила свою сумочку, собираясь уходить:

– Ну знаешь, такого отношения я не заслуживаю!

– Катись, – припечатал он безжалостно. – Продажная шкура. И запомни: если хочешь родить здорового…

Звук хлопнувшей за спиной двери был красноречивее любых слов.

– Кофе, пожалуйста, – сказал он секретарше, испуганно заглядывающей в дверной проем. – И если будут спрашивать – говори, что меня пока нет.

– Что, Василий, не нравится дышать табачком? – сочувственно сказал он, обращаясь к пальме. – Мне тоже… воздуха не хватает. Чистого. Ну ты хоть не умирай, ладно? Воды хочешь?

Пальма по прозвищу Василий была единственным предметом, который Серега согласился забрать из квартиры. С одной стороны, она напоминала ему о Любе и ее неиссякаемом жизнелюбии. С другой – до одури была похожа на него самого: засыхающего без должного ухода и любви.

– Спасибо, – поблагодарил он секретаршу, берясь за дымящуюся ароматную чашечку. – Свяжите меня, пожалуйста, с главным бухгалтером. Кажется, я знаю теперь, что мне делать…

* * *

Запах родной квартиры успокаивал. Я вошла в прихожую и зажгла верхний свет. Господи, сколько же я не была здесь?! Страшно подумать.

Алена с Настей, вяло переругиваясь, втащили в квартиру сумки и чемоданы с вещами. Все, мы дома! Надеюсь, закончились наши мытарства.

Стараясь не замечать клубков пыли на полу и паутины, весело свисающей по углам, я прошла в спальню и осторожно присела на кровать. Она была застелена моим покрывалом. Здесь почти ничего не изменилось за это время.

Изменения произошли лишь во мне самой.

Я теперь официально разведенная женщина. Мысль эта, конечно, не доставляла мне радости, но и в грусть-печаль больше не вгоняла. Это всего лишь формальность…

Суд обязал Серегу выплачивать алименты на девочек. Правда, Алене осталось совсем немного до совершеннолетия, но Серега, очевидно, ощущая свою вину, пообещал ей учебу в Чехии.

Еще Серега оформил на меня эту квартиру. Квартиру, в которой прошла лучшая часть моей жизни. Алена настаивает на том, что ее нужно продать, но я пока колеблюсь: здесь каждая плиточка на стене, каждая деревяшка на полу выбраны лично мной. И расставаться я с ними не желаю.

Машину Сереги оценили в два с половиной миллиона рублей. Это значит, что половину этой суммы по закону должна получить я. Еще Серега…

Да что я вам все про Серегу да про Серегу. Вам, наверное, интересно, что нового лично у меня. Рассказываю.

Я, может быть, и сошла с ума на старости лет, но… Я все же осуществила свою мечту. Я записалась на курсы английского языка и теперь хожу в такой своеобразный «кружок» три раза в неделю. А дома учу неправильные глаголы и смотрю английские сериалы с субтитрами.

Я даже не представляла, что учиться – это так интересно! Правда, на первое занятие мне было очень стыдно идти – я все думала, что молодые люди там меня засмеют. Но оказалось, что молодежи там очень мало, а в большинстве своем на курсе собрались люди моего возраста, серьезно желающие изучить язык.

Работу свою я не бросила и бросать не собираюсь, несмотря на хороший размер алиментов. Я больше не хочу зависеть от чужой прихоти. Я поверила в свои силы и зарабатываю сама.

Не знаю, что изменилось в моем облике за последние несколько дней, но только ко мне все чаще стали подходить мужчины с целью познакомиться. Возможно, это на них весна действует. А может быть, и мой цветущий довольный вид.

Теперь, ожидая на дороге переключения светофора, я стреляю глазками по сторонам. Вчера, например, мне из соседней машины очень мило улыбался симпатичный мужчина и жестами просил ему позвонить.

А сегодня…

Не поверите, кого я встретила сегодня на дороге.

Настроение у меня было чудесным, светило солнце. С утра я отвезла девчонок в школу, а потом поехала на работу. После работы у меня ожидался вечер, полный приятных событий: занятие английским, сериал, встреча с мамой.

Я глядела по сторонам, размышляя, не заехать ли мне выпить чашечку кофе перед работой, как вдруг…

Слева от меня затормозила машина, и я… встретилась глазами с Жанной. Она сидела на пассажирском сиденье и чему-то радостно улыбалась.

Я весело помахала ей, но отчего-то при виде меня улыбка с ее губ сползла вниз. И я успела увидеть почему.

Рядом с ней сидел… Женя. Ну, тот самый парень Алены, за которого она собиралась замуж.

Так вот оно что! Пока моя девочка убивается из-за какого-то идиота, который порвал с ней по телефону, ничего не объяснив, он уже нашел другую. И кого! Женщину намного старше себя! Ну Жанна, ну обольстительница! Все в восторге от тебя.

Сзади отчаянно засигналили. Я, уверенная в том, что это очередной мужчина, привлеченный моей неземной красотой, кокетливо улыбнулась в зеркало. Ой, сколько там машин!

– Эй, клуша, заснула, что ли? Или ты дальтоник? – проорал какой-то парень, опуская стекло. – Поехали давай!

Я вздрогнула и очнулась. Оказывается, уже давно зеленый горит, а я и не заметила. И машины с Женей и Жанной уже и след простыл.

Ни за что не скажу об этом Алене. Буду молчать как рыба.

Хотя очень хочется рассказать, какую змею она пригрела на своей груди. Аленка ведь ее подругой считала…

Глава 24

– Мам, ну тебе хоть лучше?

– Да как сказать, Ритонька… Ты же знаешь, мое состояние полностью зависит от твоего, – слабо отозвалась Эльвира Борисовна. – Ну как там у вас со Славочкой?

Рита помолчала, выбирая правильный ответ. Ей не хотелось тревожить мать неосторожными и поспешными словами.

– Мам, мы с ним еще не разговаривали на эту тему, – с замиранием сердца Рита прослушала тяжелый и протяжный материнский вздох. – Но ты не волнуйся, все будет хорошо.

– Когда будет? – живо поинтересовалась Эльвира Борисовна, перестав вздыхать. – Хотелось бы как можно скорее, Ритонька. Ты видишь, в каком я сейчас состоянии, доченька, лет-то мне уже столько, что… Как бы мне хотелось увидеть тебя счастливой невестой до того, как я умру.

– Прекрати, мам! – прикрикнула Рита, тут же оборвав свой возмущенный вопль.

Далее она уже говорила мягко и тихо, словно убаюкивала ребенка, и разговор матери и дочери закончился на мирно-позитивных нотках. Тему беременности они обе старательно обходили стороной. И если для Эльвиры Борисовны беременность дочери была не более чем досадным препятствием на пути к счастливому браку, то для самой Риты это была и безграничная радость, и повод для нарастающей тревоги.

С Аркашей с того самого дня Рита больше не виделась. Более того, она не отвечала на его звонки и сообщения. Нет, это была не обида на человека, обманувшего ее, и даже не разочарование. Резко оборвав с ним отношения, Рита почувствовала даже своего рода мазохистское облегчение: интересы других людей оказались не задеты.

Облегчение, однако, не принесло желанного покоя измученной душе. Рита чувствовала себя потерянной и жалкой, словно заблудилась в ослепительно-солнечный летний день в лесу.

О том, что Аркаша приходил в школу искать ее, она узнала от Альбинки. Та позвонила сама и в спокойной, свойственной ей манере рассказала, что вся школа обсуждает этот его поступок.

– Сама понимаешь, слухи у нас быстро расходятся, – виновато добавила она. – Ты не переживай, Рит, поговорят и забудут, помяни мое слово. Забудут сразу, как только случится что-нибудь интересное. Все наши в учительской прямо изошлись – удивляются, чем это ты его привлекла.

Рита печально улыбнулась.

– Ну что ж, это они еще не все новости знают, – сказала она.

И внезапно рассказала Альбине все. Про маму, про Софийку. Про законную жену Лиану.

Слова и слезы рвались из Риты, словно прорванный гнойный нарыв. Она спешила рассказать внимательной слушательнице все, объяснить каждый свой поступок. «Я ни в чем не виновата», – кричало каждое ее слово.

К счастью, Альбина никогда не становилась прокурором, выслушивая откровенные истории. Ей вообще к ним было не привыкать.

– Рит, успокойся, ты ни в чем не виновата, – мягко сказала она. – Не надо оправдываться передо мной, я хорошо знаю тебя и верю, что ты никому не можешь причинить зла. Вот только не понимаю одного – почему ты ему-то не расскажешь? Мне кажется, он должен знать правду.

– Потому что это будет похоже на шантаж, – выговорила Рита. Слова закончились, словно опрокинулась огромная бочка с водой. На смену этому пришли усталость и отрешенность. – Это заставит его колебаться, делать выбор. А я никаких условий ставить ему не хочу. Я слишком люблю его. Так что я уже сама приняла решение.

Завершив разговор, Альбина убрала телефон и крепко задумалась. В силу профессиональной этики она не могла грубо вмешиваться в чужие взаимоотношения. И копать там, куда ее не приглашали, тоже не представлялось возможным. Но сейчас она чувствовала, что без ее активных действий здесь не обойтись. Возможно, это будет грубо и непрофессионально, но зато в результате, возможно, она спасет кому-то жизнь.

Поколебавшись немного, она вытащила пухлую записную книжку и нашла нужный номер. Сейчас необходимо задействовать все связи в личных интересах и включить все свое обаяние и актерское мастерство, чтобы быть наиболее убедительной.

– Алло, консультация? Здравствуйте. Свяжите меня с заведующей, пожалуйста. Алло, Вероника Валерьевна, это вы?..

* * *

– Даже не знаем, как благодарить вас, – заведующая подобострастно заглядывала в глаза Сереге. – Такой щедрый подарок, мы даже не ожидали…

– Там еще подгузники для «тяжелых». – Сереге отчего-то было неловко.

Он открыл дверь новенькой «газели» – и удивленному взору заведующей предстали большие коробки с подгузниками, детские книги в связках и яркие мягкие игрушки с бирками.

– Костя, помоги разгрузить, – деловито велел Серега водителю. – Вы покажите, куда нести, сейчас ребята у меня все перетаскают.

– Ой, да что же это… Это из бюджета, что ли? Про нас-то город редко вспоминает, все пишу им, пишу, – залепетала заведующая в волнении. – Да-да, я и забыла, что вы по своей инициативе. Спасибо вам огромное, вы не представляете, что для нас значит эта помощь! Кстати, ребятишки для вас концерт приготовили, а потом чаепитие будет, так что прошу!

– Да не стоит, Лариса Владимировна, – стал отказываться Серега. – Детишки-то не цирковые зверьки, которые… которые…

Он запнулся на полуслове. К ним быстрым шагом приближалась девушка в джинсах и легкой курточке нараспашку. Темные прямые волосы были собраны в высокий хвост, в добрых карих глазах пряталась легкая грустинка. Грусть человека, жизнь которого при всем желании нельзя было назвать легкой, который видел в своей жизни много всякого.

– Мила, давай помогай, бери коробки поменьше! – приказала заведующая, не замечая откровенного замешательства Сереги. – Это Милочка, кстати, палочка-выручалочка нашего интерната. Ее тут малыши мамой называют, очень любит своих подопечных.

– Спасибо вам за подарок! – Девушка серьезно, по-мужски пожала руку оторопевшему Сереге. – Мы теперь будем мобильные: и в город сможем съездить, и на экскурсию, и в кино. Да, Лариса Владимировна? – с непонятным нажимом спросила она у заведующей.

Та часто закивала головой:

– Конечно, как только водителя найдем, так сразу и… Ну давай, не стой, помогай!

Девушка опустила глаза, и Серега успел заметить, как во взгляде у нее пляшут маленькие чертенята. Она схватила самую большую коробку с подгузниками и легко понесла ее, отмахнувшись от помощи водителя Кости.

Застыдившись своей праздности, Серега тоже взял пару коробок и понес внутрь, не обращая внимания на протестующие возгласы заведующей. Что и говорить, такие самостоятельные девушки ему на пути еще не встречались. Не стоять же столбом, пока слабый пол коробки таскает.

Серега робко вошел за заведующей в просторный зал и… едва не выбежал обратно от неожиданности. Отовсюду на него смотрели детские внимательные глаза. Глаза не по годам взрослые. Глаза поживших грустных старичков.

– Что это с ним? – испуганно спросил Серега, глядя на мальчика, мерно раскачивающегося из стороны в сторону, обхватив себя обеими руками.

– Это Петя, три месяца у нас, – шепотом разъяснила Лариса Владимировна. – Пребывание для многих здесь большой стресс, вот они таким образом успокаивают себя. Петя еще имеет шансы на усыновление. А вот некоторые обречены, – сказала она тихо, отводя глаза.

«Обреченных» здесь было много. Кто-то передвигался с большим трудом, кто-то просто смотрел в потолок. Пахло отчаянием и полной безнадегой.

– Концерт в пятнадцать ноль-ноль, – напомнила Лариса Владимировна.

Серега почти с облегчением проследовал за ней, как вдруг его внимание привлекла необычная сцена.

Мила, склонившись над девочкой в коляске, безуспешно пыталась вложить ей в ладошку игрушку. Девочка произносила отдельные звуки, напоминающие человеческую речь лишь отдаленно.

– Да, Лиза, это зайчик. Смотри, какой пушистый. Что ты говоришь? Да, ушки у него длинные, правильно! А хвостик коротенький, да! И мягкий какой, смотри! – И она пощекотала кончиком пушистого хвоста бледную щечку.

Девочка, замерев на мгновение, неуверенно рассмеялась – будто в пасмурный день из-за облачков выглянуло солнышко.

Серега, боясь выдать свое волнение, молча наблюдал со стороны.

Заметив его присутствие, Мила подошла к нему.

– А она… Это навсегда? – спросил Серега, все еще глядя на Лизу.

Та осторожно гладила подаренного зайчика.

Мила тяжело вздохнула.

– Любовь творит чудеса, – невпопад ответила она. – В семье ее реабилитация пошла бы гораздо быстрее. А вы… У вас что-то случилось?

– С чего вы взяли? – небрежно ответил Серега.

Пытливые глаза девушки работали получше рентгеновского аппарата.

– Ну, такие подарки обычно делают те, кто потерял кого-то очень близкого, – пояснила Мила. – Или замаливают грехи прошлого. Так что вас привело сюда, если не секрет?

Глава 25

Серое мартовское утро плавно перетекало в день. В такой же серый, мрачный денек, когда кажется, что зима не кончится никогда.

– Зачем ты это сделала?

Голос Аркаши был таким же бесцветным и тусклым, как погода за окном. Пожалуй, впервые в жизни он был рад отсутствию дочери – совсем не обязательно Софийке видеть бурное выяснение отношений между отцом и матерью.

Лиана уже не оправдывалась, не просила, не давила на жалость. Что-то изменилось в облике Аркадия – прежнего мягкого супруга, который был воском в ее руках, уже не было. На его месте появился суровый мужчина – не мямля и не сопливый размазня, умолявший ее не уходить. Этого мужчину она не знала.

– Околдовала она тебя, что ли? – в сердцах спросила она, собирая вещи. Ловить здесь было больше нечего. – Польстился, и на кого? Видела я ее на общей фотографии на стенде – снять, видимо, еще не успели. На что там смотреть, ни рожи, ни кожи, ни…

– Замолчи, – оборвал ее Аркадий. – И не смей больше говорить о ней в присутствии Софы. Вообще, не вмешивай ребенка сюда!

– Мне интересно, а как ты собираешься объяснять дочери мое отсутствие в ее жизни, а? – Лиана с удобством расположилась в кресле, скрестив ноги. – Между прочим, я ей мать родная, не забыл? Еще и вопрос, оставят ли ее с тобой после твоего хулиганства. Странно, конечно, что тебя не посадили за него, – протянула она, намекая на инцидент в школе.

– Я заплатил штраф, – хмуро ответил Аркадий. – А ты запомни: мать, забывшая о своем ребенке на несколько месяцев, больше матерью себя называть не может. Ты хоть раз позвонила узнать, как у нее дела? Может быть, с днем рождения ее поздравить приехала? А хоть раз спросила, что у нее нового, что она ела на обед и отчего так горько плакала в школе, а?

– Ой, Аркаш, не зуди. Да, я мать, но еще у ребенка есть отец. Который тоже должен принимать участие в воспитании дочери. Да, тебе было тяжело, но я обещаю…

– Да мне плевать, что ты там обещаешь! Собирай свои вещи и уходи! И не смей больше рассказывать Софе гадости обо мне! Если еще раз услышу, как ты настраиваешь ее против меня, пожалеешь об этом!

Аркаша, вытаскивая трезвонивший телефон, открыл входную дверь пошире. Лиане ничего не оставалось, как проследовать к выходу.

– Вот только не надо угрожать мне! – сказала она, сузив глаза.

Дверь за ней захлопнулась – Аркаша переключился на звонок.

– Ты еще не знаешь, милый, на что способна женщина, – сказала она в закрытую дверь. – А обиженная женщина страшнее вдвойне! Гляди, как бы потом плакать не пришлось.

* * *

– Алло? Да, Аркадий, слушаю вас. Альбина? Какая Альбина? А-а-а, да… Вы что, шутите? Понял! Да, я знаю, где это! Что?! – Аркадий внезапно изменился в лице. – А откуда вы?.. Хорошо, да. Спасибо. Уже выезжаю… – И, схватив со столика ключи от машины, Аркадий выскочил из квартиры, позабыв закрыть за собой дверь.

* * *

– Ритонька, как ты? Я волнуюсь.

– Все в порядке, мам. Долго пришлось ждать справку от психолога – все тянули чего-то. Я уже на месте, скоро буду заходить. Ты как себя чувствуешь?

Рита равнодушно смотрела в окно. На улице крупными хлопьями шел снег. Тысячи машин в городе встали в километровые пробки. Люди с метеозависимостью мучились от головной боли. Малышня во дворе Ритиной школы играла в снежки, довольная последним подарком зимы.

Рита лежала на кушетке и перебирала в памяти разговор с матерью. Хотелось, чтобы это все поскорее закончилось. Хотелось закрыть уши руками и кричать, кричать, чтобы остановить безумную мысль о неправильности происходящего.

Вместо этого Рита повернула голову и тихо спросила:

– А мы сейчас чего ждем? Почему так долго?

– Анестезиолога ждем, – сухо отозвалась медсестра, привязывая руки Риты специальными бинтами и осматривая ее кожные покровы. – Господи, бледная какая…

– Скажите… – Рита тяжело сглотнула в горле плотный комок. – А у меня дети еще будут?

– Будут. Может быть. А может, и нет. Тут уж как повезет, – «обнадежила» ее медсестра. – Да, Дмитрий Борисович, все готово…

* * *

– Черт, черт, черт! – Аркадий, лихо подрезавший какой-то навороченный джип пару минут назад, оглядывал впереди километровую пробку. Похоже, это часа на два. А то и больше.

Он отчаянно просигналил два раза, рассчитывая неизвестно на что. Со всех сторон тут же раздались такие же раздраженные длинные гудки. Зима, почти ушедшая в отпуск неделю назад, вернулась снова, засыпав ничего не подозревающий город толстым слоем снега.

– А ну выйди, поговорим! – Водитель джипа говорил через громкоговоритель, обращаясь явно к Аркадию.

Аркаша опрометчиво показал ему средний палец и схватился за телефон.

– Ответь же, ответь, пожалуйста! – молил он Риту.

Рита молчала. Возможно, было уже слишком поздно.

В окно постучали. За ним маячил хмурый тип – владелец джипа, явившийся на разборки.

Аркадий отстегнул ремень безопасности и вышел из машины.

– Слышь, ты че, борзый такой, что ли? Ты че тут пальцы свои растопырил?

– Слушай, брат, извини, не до тебя сейчас! – Аркаша, не обращая внимания на набычившегося собеседника, накинул на плечи куртку и вытащил из машины сумку с документами. – Не убегаю, вот моя визитка, держи. А мне идти надо.

Застывшая в снежном ожидании кавалькада машин с интересом наблюдала за человеком снаружи. Он бежал прямо по дороге с непокрытой головой, в распахнутой куртке и беззвучно шевелил губами, словно молился кому-то.

Хотя, возможно, так оно и было.

* * *

Анестезиолог уже приближался к кушетке, когда Рита, вдруг осознав весь ужас того, что она собирается сотворить, предприняла попытку встать. И потерпела поражение – руки были надежно зафиксированы бинтом.

– Я не хочу, – сказала она, но звук собственного голоса казался ей слишком тихим и слабым. Поэтому она стала выкрикивать эти слова снова и снова – в отчаянной надежде быть услышанной.

– Успокойтесь, я слышу вас. Через секунду все закончится, потерпите, – услышала Рита равнодушный, словно механический голос.

В ужасе она замотала головой и закричала:

– Нет! Я не хочу! Я передумала! Развяжите меня.

– Передумали? – Рука со шприцем замерла в воздухе, в голосе «робота» появились живые, человеческие нотки. – Вы что, издеваетесь надо мной?

– Нет, не издеваюсь, прошу вас, развяжите меня, я чуть не допустила страшную ошибку, я не хочу, моя мама… Я не выношу ее слез, она тяжело больна, и я должна… Нет, я не могу этого сделать.

– Развяжите, – сказал анестезиолог медсестре, убирая шприц и стягивая с себя перчатки. – Что ж вы делаете, уважаемая? У вас что, другого места все обдумать не нашлось? Столько времени у меня отняли… Между прочим, в коридоре женщины своей очереди ждут.

– Спасибо вам огромное. – Рита, одернула на себе сорочку. Обеими руками она обняла свой живот, словно защищала его от покушения на жизнь. – И простите, пожалуйста, что так вышло. Разве в вашей практике не было случаев, чтобы женщина передумала на самом последнем этапе? – обратилась она с вопросом к доктору.

– Были, конечно, – согласился он, внимательно глядя на Риту. – Правда, очень редко. Я бы сказал, один случай на миллион.

Рита выпала в коридор в состоянии полной прострации. Ей навстречу подняли глаза две уставшие немолодые женщины и еще одна – совсем девчонка. Почему-то сразу вспомнилась Вика[1], на душе потеплело.

– Передумали, да? – полюбопытствовала одна из женщин, хотя это было очевидно и без слов. – Смотрите, как бы каяться потом не пришлось. Первое решение – оно обычно самое верное.

– Вот-вот, – подхватила другая. – Эка невидаль – операция. Высморкалась – и снова-здорово. Правда, для этого надо стабильную психику иметь. Неженки с грузом вины не справляются.

Рита, не обращая на них внимания, пристально поглядела на казавшуюся испуганной девушку.

– Если есть сомнения – лучше подумать еще раз, – мягко сказала она, не обращаясь ни к кому и одновременно ко всем. – И взвесить за и против. Ведь жить с этим грузом вины вам придется всю жизнь.

– Ты че тут агитируешь, без тебя не разберемся, что ли? – вскинулась первая женщина. – Да кто тебе дал право нас жизни учить? И без тебя уже ученые – чай, не в первый раз.

– Да это подставная утка, – «догадалась» вторая. – Из консультации прислали, чтобы к людям приставала. Отчетность не хотят портить, ясное дело, вот и стараются. Мне вот интересно, а если я не могу поднять этого ребенка? Если мне элементарно не на что?! И не с кем?! Вы, что ли, мне денег дадите на лужайку, добренькая вы наша?

Рита уже не слушала. Она смотрела в дальний конец коридора, который словно светился солнечным светом.

Запыхавшийся, всклокоченный Аркадий быстрым шагом шел к Рите. И через секунду уже сгреб ее в объятия.

– Я успел? – спросил он у Риты.

Она смотрела на него так, словно не могла налюбоваться, словно вокруг не было никого, кроме них двоих. Только сейчас она заметила, какой он бледный, будто обескровленный.

– Успел, – выдохнула она. – Он здесь, – она положила ладонь Аркадия на свой живот. – А теперь давай… присядем.

– Тебе нехорошо? Рита, Рита, что с тобой? Помогите, кто-нибудь, воды!

Глава 26

– Значит, все-таки грехи замаливаете. Я так и думала, – сказала Мила серьезно.

В ее голосе не было ни осуждения, ни жалости.

– Ну, допустим. – Серега отвел глаза от сцены, на которой дети нестройным хором выводили песню о дружбе. Даже невооруженным глазом были заметны проблемы ребят – для этого не нужно было быть дефектологом. – А вот вы сами, такая молодая, зачем вы здесь? Только не говорите, что здесь много платят.

– А мысли, что мне нравится работать с детьми, вы не допускаете? – Мила махнула рукой, и дети, смешно семеня, друг за другом покинули сцену, и их место заняли два мальчика-чтеца. – Возможно, вы скажете, что я сумасшедшая, но я верю, что большинству живущих здесь можно помочь. Им нужна семья, любящий их человек – хотя бы один! Но родителям, желающим усыновить ребенка, нужен розовощекий пухлый младенец, желательно без особых проблем со здоровьем, без физических отклонений, с сохранным интеллектом. Смешно сказать, но многие приходят в детский дом как на базар – выбрать кусок мяса. Диктуют нам «желаемые» параметры своего идеального ребенка: цвет глаз и кожи, пол, возраст, даже национальность. Они не понимают, что здесь не магазин, торгующий детьми. И не место для отпущения грехов, – довольно сердито закончила она эту пламенную речь.

Серега с удивлением покосился на девушку. Возразить ему было нечего, и вообще хотелось уже поскорее уйти отсюда и никогда не возвращаться. Реалии детского дома-интерната оказались безжалостными, и он ощущал некую досаду из-за того, что девушка сейчас, скорее всего, понимает его истинные мысли.

– Ну, столько профессий, где можно работать с детьми, – сказал он наконец, чтобы скрыть свое замешательство. В смысл стихов, читаемых со сцены, он особо не вслушивался – они вгоняли его в тоску. – Почему все-таки здесь? Ни за что не поверю, что эта работа может нравиться…

– Если бы люди делали только то, что им нравится, они бы давно вымерли, – сказала Мила тихо. – Я собираюсь взять опекунство над некоторыми из детей, потому что… Впрочем, вам это неинтересно. Большое вам спасибо за подарки. Сейчас, наверное, с облегчением выйдете отсюда и поедете домой с чувством выполненного долга и с мыслью: «Какой я молодец, как я хорошо помог бедным детишкам».

Серега молчал, застигнутый врасплох – ее глаза яростно сверкали в полутьме актового зала, пронзали его насквозь, почти ненавидели. За что?! Что он сделал?

– Нет, конечно, вы ни в чем не виноваты! – Девушка овладела собой, улыбнулась ему через силу. – Просто… Игрушки – это последнее, что нужно этим детям. Вы извините, что я так резко – слова у меня иногда опережают мысли. Всего вам доброго! – И, не дожидаясь его ответа, девушка встала, направилась к сцене и вскоре исчезла за кулисами.

Домой Серега ехал, размышляя над резкой переменой в поведении веселой девушки. Интересная, однако, дама. Она что, считает, что он должен усыновить всех этих детей и забрать к себе домой? Совсем ненормальная. Правильно говорят, что работа с детьми в конце концов деформирует личность до неузнаваемости. Сколько ей там, лет двадцать? Что ж, значит, деформация здесь происходит в разы быстрее.

Не понимая, зачем он это делает, Серега вытащил мобильный телефон и вбил в поисковике адрес дома-интерната. Где-то здесь должна быть указана информация о сотрудниках…

«Бузина Людмила Анатольевна, педагогический стаж 14 лет, воспитатель высшей категории», – прочитал он, с удивлением прикидывая в уме, что ей уже за тридцать.

Скопировав адрес ее электронной почты, он убрал телефон и уже бездумно принялся смотреть в окно. Весна, властвующая в городе, сюда еще не добралась – за окном тянулись бесконечные снежные поля и леса.

Далеко он заехал сегодня, очень далеко – попытка убежать от себя оказалась тщетной. И все же Серега уже знал: он скоро вернется сюда вновь…

* * *

– Ну что вы так волнуетесь? Все в порядке с вашей супругой, просто переволновалась, давление упало. Такое с беременными случается.

Больница, куда спешно на скорой доставили Риту, казалась мрачной и неприветливой. Аркадий запоздало думал о том, что нужно было попросить платную палату или вообще везти Риту в частную клинику – в приемном покое заполняли документы почти час, и Рита за это время уже чувствовала себя гораздо бодрее.

– А можно будет ее сегодня повидать? – робко спросил он, когда Риту на каталке забрали наверх, в отделение патологии беременных.

– Не положено, – сурово отрезала медсестра, хмурясь. Потом, слегка смягчившись, добавила: – Ей сейчас покой нужен. Покой, крепкий сон, хорошее питание. Вот к пяти вечера вкусного можете привезти – все передадим в палату. Еще тапочки, средства гигиены… Вот, возьмите список необходимого. Она ведь, как я понимаю, с улицы поступила?

Аркадий коротко кивнул, не желая развивать эту тему. Мысль о том, что еще немного – и он бы опоздал навсегда, не давала ему покоя. И вместе с тем было ужасное предчувствие приближающейся катастрофы.

– А с ней точно все будет хорошо? Есть ли какие-то гарантии, что…

– Гарантии есть всегда, – неопределенно сказала медсестра, заполняя какие-то бумаги. – От небольшого тонуса еще никто не умирал. Покой, положительные эмоции и ваша поддержка – думаю, этого будет вполне достаточно. Врачи у нас здесь хорошие, опытные, свое дело знают. Так что не переживайте, езжайте домой, все будет хорошо. Что-то еще? – спросила она, заметив, что Аркадий не спешит уходить.

– Это… нам бы платную палату, – сказал Аркадий. Тревога нарастала снежным комом, грозя опрокинуть все на своем пути. – Скажите, сколько – я заплачу.

– Платные – в порядке очереди, – медсестра отодвинула протянутые деньги. – И платить не мне, а в кассу. Вот здесь на стенде все написано. Что, такой первый и долгожданный ребенок? – спросила она сочувственно.

– Нет, не первый. – Аркадий вяло растянул губы в улыбке. – Но я его очень жду. Спасибо вам.

Он аккуратно положил куртку и ботинки Риты в пакет и вышел из больницы.

«Я не хотела портить тебе жизнь», – вспомнились ему слова Риты, когда он вез ее сюда.

«Глупенькая моя, наивная, – с нежностью думал он. – Как просто тебя обмануть, оказывается. Какая же ты доверчивая».

«Я люблю тебя. Береги нашего малыша, – написал он ей СМС. – Вечером привезу вещи, жди. И больше не слушай никого, прошу!»

«И я тебя люблю. Больше не буду слушать, прости меня. Все хорошо, не волнуйся», – получил он через минуту ответ.

Зря он тревожился – теперь все плохое было уже позади.

Улыбаясь, он пешком пошел к тому месту, где утром бросил машину, но там ее уже не было.

Пока Аркадий размышлял над тем, куда могли увезти его машину, зазвонил телефон. Это была новая классная руководительница Софии, Ольга Ивановна. Задремавшая было черная тревога подняла голову в душе Аркадия снова.

– Да, Ольга Ивановна, здравствуйте. Не понял, что значит «забрала»? Когда? Что значит «вы не знали»?! Я же оставлял заявление, что матери ее отдавать нельзя!

Полный самых нехороших предчувствий, Аркадий примчался домой на такси, бросился в комнату Софийки, распахнул дверцы шкафа и застонал от отчаяния. Шкаф был пуст, маленького дорожного чемодана Софии тоже не было. Лианин телефон монотонным голосом сообщал: «Абонент в сети не зарегистрирован». Сомнений больше не было.

Лиана выкрала дочь. И увезла ее. Куда? Зачем? Ответов Аркадий не знал…

* * *

– Везет тебе, – завистливо сказала Рите соседка по палате.

Она лежала в ОПБ с тяжелыми отеками и рассказывала каждому, кто соглашался слушать, как ей тяжело живется на свете.

– Тонус – это чепуха. Угроза – тоже, поставишь гормональные, и все пучком будет. А у меня отеки – смотри, даже тапочки надеть не могу. Ой, устала, сил никаких нет. Дома старшая со своими уроками: «Мама, проверь упражнение», «Мама, помоги с поделкой», «Мама, а как эта задача решается?» – голова кругом. Вечная готовка, уборка, стирка нескончаемая. А мой вечером явится, как всегда, с пивком, устроится на диване и командует оттуда: «Принеси, подай, сделай». Достали оба, прости господи. Хоть отдохну немного в больнице-то, а то совсем сил нет!

– Будешь яблочко? – Рита не нашлась с ответом и принялась копаться в пакете, который принес Аркаша. – Бери, не стесняйся, у меня совсем аппетита нет. Ну куда так много принес, пропадут ведь… – мягко сказала она, обращаясь к отсутствующему Аркадию.

– Ой, и не говори, мужики чисто дети! – Соседка с удовольствием приняла яблоко из рук Риты и, протерев его подолом халата, тут же принялась с аппетитом хрустеть. – Им надо подробно все рассказывать, списки писать – и то умудрятся напортачить. Хорошо мужикам на свете живется – никаких хлопот тебе, никаких обязанностей. Мой-то уж точно весело живет. Как выходные – заливается с друзьями по самые брови, домой приходит никакущий. Вот скажи мне, чего этим мужикам надо? Отчего они пьют, а?

– Я не знаю, – задумчиво ответила Рита – мысли ее были далеки от больничной палаты. – Может быть, что-то их беспокоит? Пытаются душевную боль унять?

– Скажешь тоже, – неодобрительно засопела соседка, – будто душа у них есть. Хоть бы раз спросил: «Танюха, как дела у тебя? Может, привезти чего надо?» Мужикам лишь бы подольше поспать да послаще поесть. Эгоисты они все. И твой такой же будет!

– И все же его что-то беспокоит, – рассеянно ответила Рита. – Я чувствую, что что-то произошло. Вот только что?

Глава 27

– Успокойся, Аркаша!

– Успокоиться?! Как я могу успокоиться, ее нет уже два дня! Полиция, поисково-спасательные отряды работают, а ее нигде нет! Не могла же она испариться бесследно с лица земли!

– А если она улетела с ребенком? – осторожно спросила я, предполагая, как всегда, самое худшее.

Аркаша покачал головой.

– Исключено. В аэропорту она не показывалась. К тетке в деревню тоже не приезжала. В гостиницах не останавливалась. Где она может быть, где?!

Чапа (помните собаку, которую я подобрала на остановке), чувствующая настроение Аркадия, жалобно заскулила и положила ему голову на колени. Тот рассеянно стал гладить ее по голове.

Мне было безумно жаль его и очень тревожно за Софу: я всегда знала, что Лиана – мать отвратительная, в ней материнский инстинкт напрочь отсутствует. Что же вдруг она воспылала к девочке чувствами?

– Да бесит ее, что на развод подал и жениться собираюсь. – Аркаша словно прочел мои мысли. – Иначе она бы про Софку и не вспомнила. Уверен, скоро объявится, чтобы шантажировать меня ребенком.

– Господи, да лишь бы беды не натворила, – обеспокоенно сказала я, капая Аркаше валерьянки в чашку. – Аркаш, может, и правда вам лучше это… Ради дочери?

Аркаша снова покачал головой и поднялся, так и не притронувшись к успокоительному.

– Пойду, – сказал он. – Не могу сидеть просто так. Последний раз их зафиксировала камера на Трамвайной. Поеду туда, поспрашиваю, может, кто квартиру сдал недавно женщине с ребенком.

– Да это как искать иголку в стоге сена! – в сердцах выпалила я и тут же пожалела о сказанном. Уж лучше пусть занимается поисками, чем сидит в бездействии и думает об ужасном. – Хотя, да, ты прав. Вдруг кто-то что-то видел и сможет рассказать…

– Люб… – Аркаша вдруг запнулся, и лицо его засветилось теплым светом. – А у нас с Ритой скоро малыш будет.

Я смотрела на него во все глаза и отчетливо видела, как он состарился за это время. Мой младший брат. Которому я делала поделки на уроки труда, которого защищала во дворе от взрослых ребят. У которого такая непростая жизнь – впрочем, как и у меня, как у всех нас. На лбу у него проступили глубокие бороздки, в уголках рта пролегли складки. Господи, да кто я такая, чтобы осуждать его за то, что он посмел быть счастливым? Разве мы приходим в мир не для этого? Аркаша заслуживает счастья как никто другой. Помоги ему, пожалуйста, Господи, вмешайся – здесь так не хватает твоей руки.

– Я рада за тебя! За вас! – искренне сказала я, обнимая его. – Все наладится, вот увидишь. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, Аркаш. Нет, это не предательство! Софа обязательно поймет тебя, когда вырастет.

– Спасибо! – Аркаша сжал меня в объятиях. – Ты сказала вслух то, о чем я не решался сказать себе даже мысленно. Мне даже казалось, что я наказан сейчас за то, что предал ее, понимаешь? – Он уткнулся мне в плечо, и я поняла с ужасом, что он плачет. Хороший мой!

– Так, а ну-ка, выпей вот это! – Я силой заставила его выпить валерьянки и тоже стала одеваться. – Как тебе такое в голову пришло – думать, что ты предал дочь? Это во всем эта непутевая виновата – ребенка использует в своих грязных делах! Вставай, идем на поиски! Сейчас только Чапе поводок накину.

Вытирая набегающие слезы, я оделась, и мы с Аркадием и Чапой отправились на Трамвайную – туда, где в последний раз видели Лиану с Софой. Аркаша немного успокоился и держался бодро, но я знала, что это напускное.

Он по-прежнему винит во всем себя.

Хорошие люди всегда так делают. Начинают поиск виноватых с себя. И только помойные людишки у нас ни в чем не виноваты.

Увижу эту Лиану – закопаю на месте. Клянусь вам!

Глава 28

– Ритонька! Слава богу! Где ты? Я тебе звоню, звоню…

Рита молча кусала губы. Говорить с человеком, который толкал ее на страшный шаг, не хотелось совсем. С другой стороны, дочерние чувства хоть и притупились немного под грузом обид, но все же не исчезли полностью. Рита продолжала переживать за мать: ее возраст, давление, хронические болезни пугали непоправимыми перспективами.

Все эти дни Эльвира Борисовна звонила постоянно, даже ночью. Рита либо не отвечала совсем, либо сбрасывала звонки. И поэтому сейчас Эльвира Борисовна громко отчитывала дочь за весь тот ужас неизвестности, который ей пришлось пережить:

– Рита, ну нельзя же так с мамой! Я чуть с ума не сошла – уже думала, в каком морге тебя искать. В полицию не ходила, потому что ждала, что ты сама позвонишь. Честно говоря, уже все на свете передумала. Хорошо хоть, Славочка в эти дни поддерживал меня, я ведь…

– Мам, а ты не хочешь спросить, как я себя чувствую?

Эльвира Борисовна прервала свой эмоциональный монолог и замолчала, немного сбитая с толку. Отчего-то кнопка вызова чувства вины, работавшая безотказно все эти годы, все чаще и чаще стала давать сбой в работе. Дочь стихийно выходила из-под контроля, вызывая у Эльвиры Борисовны чувство плохо контролируемой тревоги.

– Рита, послушай. Я понимаю, как тебе тяжело, но ведь надо и о будущем думать. Потом ты мне будешь благодарна за это, еще спасибо сама скажешь!

– Нет, мама, не скажу! – перебила ее Рита. – Потому что я больше не буду плясать под твою дудку! Я не сделала того, на что ты меня толкала, – и жалеть об этом уж точно не буду. Я чуть не погубила свою жизнь и своего ребенка в угоду твоим амбициям и представлениям о счастье, ты понимаешь это? Как ты могла толкать меня на такой опрометчивый шаг, ведь пережила подобное сама?! Я тебя даже матерью после этого называть не могу!

– Рита!

– Да, не могу! Не лезь в мою жизнь! – твердо сказала Рита, спиной ощущая любопытные взгляды соседок по палате.

Эх, надо было выйти в коридор, но там открыты все окна и по коридору гуляет сквозняк. Прибавлять к своим болячкам еще и простуду не хотелось совершенно.

– Вот как ты заговорила. Доченька. – Эльвира Борисовна выделила последнее слово, словно подчеркнула жирным шрифтом. – Вот как. Ладно. Хорошо. Растила я тебя большую часть твоей жизни без отца, ты это знаешь. Растила тяжело – это ты тоже знаешь. Думала, отрада мне будет на старости лет, поддержка и помощь. На-ка вот, ешь, Эльвира, эту помощь ложками, да добавки не проси! – Эльвира Борисовна повысила голос, добавив в него трагично-истерических ноток. – Конечно, ты уже взрослая, сама знаешь, сама все решаешь. Мать тебе уже не указ. Ты опять с ним, да, Рита? Это он снова тебе пудрит мозги? Почему ты веришь ему, а не собственной матери?

– Мама, прекрати, ты не знаешь о нем ничего!

– И знать не хочу! Желаю тебе стать мамой, вырастить свою дочь так же, как это делала я, а потом… Пусть твоя неблагодарность вернется к тебе стократно. Я тащила тебя всю жизнь – хватит с меня. Живи как знаешь, как умеешь! Столько лет из тебя человека делала, а ты все это одним махом перечеркнула. Ну, наверное, ты знаешь, что делаешь! А обо мне не думай, я о себе сумею позаботиться – пенсию мне еще, слава богу, платят. Счастья тебе, доченька! – И Эльвира Борисовна в сердцах бросила трубку.

Рита с тяжелым сердцем тоже отключилась. Отвернув к окну бледное лицо, она смотрела на улицу, стараясь не замечать повисшей за спиной тишины. На душе было скверно и гадко, как всегда после ссор с матерью. Однако желания тут же перезвонить ей и вымаливать прощения отчего-то у Риты не возникло.

А перегрызать пуповину в любом возрасте больно, Рита. Но необходимо, жизненно необходимо. И лучше это делать своевременно. Не слишком поздно. Но и не слишком рано.

А на другом конце города София изводила Лиану своими капризами.

– Я хочу домой! Сколько мы еще будем тут?! Мне здесь не нравится!

– Тихо! Я же сказала, что скоро мы поедем домой! Потерпи немного!

Лиана потерла виски руками и вновь схватилась за телефон. Хозяйка, сдавшая Лиане с дочерью маленькую комнатку, оказалась слишком подозрительной и уже два раза приходила к ним с проверкой. Следовало срочно искать другую квартирку.

Софийка, поначалу очень радовавшаяся присутствию мамы, сидела на продавленном диване хмурая, голодная и недовольная. Маленький пакетик картошки фри совершенно не насытил ее, для приготовления уроков ей нужен был учебник, который лежал сейчас дома. И она ужасно скучала по папе.

С матерью она даже не могла поделиться своими переживаниями – Лиана отмахивалась от них, как от назойливого комара.

– Замолчи. Все голодные, все устали. Почему ты все время ноешь?!

– Я не ною, – возмутилась Софийка. – Я… я…

– Все, помолчи, делай уроки и не мешай мне! Потом я схожу и куплю тебе бургер.

– Я не могу делать уроки – мне нужен учебник математики. У меня один в школе лежит, а другой мне папа домой купил, чтобы в портфеле тяжести не таскать. И бургер мне не надо, я хочу пиццу. Я, знаешь, какую люблю? С сыром и грибами, ладно, мама? Купишь мне такую?! Мам? Мам!!!

– Господи, ну что еще?!

– Купишь мне пиццу?

– Софа! Ты можешь помолчать? Пять! Минут! Помолчи, пожалуйста!!!

По щекам Софийки скатились две слезы. Она не помнила, чтобы мать так разговаривала с ней. Впрочем, и Аркадий не позволял себе повышать на дочь голос. Вся усталость, все скопившееся за время отсутствия матери напряжение искало выхода, и Софийка не нашла ничего лучше, кроме как зареветь в полный голос.

– Я же попросила помолчать!!!

Лиана, кипя от ярости, от души дала Софийке по губам. Софийка, не ожидавшая подобного, испуганно затихла, а потом заревела еще громче.

В бешенстве Лиана отвесила ей еще одну оплеуху.

– Тихо, я сказала! Я схожу за бургерами, а ты сиди здесь и молчи! Поняла, молчи?! Чтобы я звука не слышала, понятно?!

Дверь хлопнула. Софийка, мигом переставшая плакать, в ужасе огляделась по сторонам. Сбежать бы отсюда к папе.

Но как?

Она подошла к окну и посмотрела вниз.

* * *

Желая как можно сильнее наказать капризную дочь, Лиана домой не торопилась.

Сначала она, не снимая темных очков, выпила кофе в торговом центре. Потом немного прогулялась по магазинам, примеряя наряды и оставляя в примерочных после себя груду одежды.

– Хоть бы вывернула обратно! – Девушка-консультант, недовольно цокнув языком, принялась разбирать ворох кофточек и блузок. – Вот фря!

«Фря», демонстративно не замечая недовольный бубнеж за спиной, покинула торговый центр с гордо поднятой головой. Поплутав по городу, она решила позвонить своему старинному приятелю Тимуру.

– Тимурик, привет! Как твои дела? Узнаешь? Ага, я! Вернулась, да. Слушай, не сможешь одолжить пару тысяч до мая? Да?! Ну супер! Можно к тебе сейчас подъехать? Да при встрече все расскажу… Ты ведь не занят? Ну и отлично, уже еду!

* * *

Софийка бесцельно бродила по чужой квартире. Время от времени она открывала окно и кричала: «Папа, я здесь». К несчастью, дом был расположен в отдалении от оживленных улиц и окнами смотрел на тихий, безлюдный дворик.

Устав от безделья, она пробовала делать уроки, но это занятие ей быстро наскучило. К тому же она была очень голодна.

К двери несколько раз подходили и звонили. В эти минуты Софийка испуганно залезала под диван. Она помнила наставления папы о том, что в квартиру могут стучаться опасные люди, и предпочитала сидеть тихой мышкой и не реагировать на звонки.

– Черт-те что! – возмущалась с другой стороны хозяйка квартиры. – Обещала деньги к вечеру, а сама не открывает. Безобразие какое! – И она вновь заколотила в дверь кулаком.

Софийка лежала под диваном ни жива ни мертва. Закрывая уши руками, она тихо плакала и шептала:

– Папочка, где ты, забери меня отсюда, папочка, мне очень страшно…

«Может быть, попробовать убежать через окно?»

* * *

Аркадий с Любой медленно шли по Трамвайной в тот момент, когда Аркаше позвонили. Люба пытливо заглядывала ему в глаза, пытаясь по лицу понять то, что ему говорит на том конце официальный голос.

Увидев помертвевшее лицо Аркадия, она поняла – случилось нечто непоправимое.

– Что сказали? – живо спросила она, когда Аркадий убрал телефон.

– Сказали… нашли девочку… предположительно семи лет, – выдавил из себя Аркаша. – Просят приехать на опознание… Я… я не могу. Это ведь ошибка, Люб, правда? Они ведь могли ошибиться?

Глава 29

– Уфимским районным судом Республики Башкортостан к производству было принято и рассмотрено заявление С. Аркадия Андреевича, являющегося отцом несовершеннолетней С. Софии Аркадьевны, к С. Лиане М. о лишении родительских прав в отношении дочери. Основанием для лишения…

Лиана опустила голову и закрыла уши руками. Лицо ее было заплаканным, от былой уверенности в себе не осталось и следа.

Аркадия тоже было не узнать. На смену природной мягкости явилась жесткость, слезы бывшей супруги его больше не трогали. Он слушал официально-деловые фразы судьи об оставлении в опасности несовершеннолетнего и изредка кивал в знак согласия.

Софии в зале суда не было. В тот роковой для всех день она, услышав, как в двери поворачивается ключ, решила, что в квартиру лезет преступник. Испуганная, она подбежала к окну и недолго думая прыгнула вниз.

Ее падение было смягчено сугробами, которые так бережно намело в последние дни не желающей уходить зимы. И третьим этажом.

София осталась жива – правда, в результате падения переломала ноги, но это уже казалось сущими пустяками.

Когда взбешенная хозяйка влетела в квартиру, она увидела лишь раскиданные всюду детские вещи и открытое окно. Объятая нехорошими предчувствиями, она подошла к окну и посмотрела вниз. И тут же заорала от ужаса, увидев распластанную на снегу девочку.

Хозяйка же и вызвала скорую помощь с полицейскими. Приехавшие сотрудники правоохранительных органов и сообщили о своей находке Аркадию, узнав по приметам пропавшую три дня назад девочку.

Лиана вспомнила о дочери лишь ближе к ночи. Тимур охотно принял у себя бывшую любовницу, не отказал ей в денежной помощи и даже предложил переехать к нему. В общем, они очень приятно и к взаимному удовольствию провели время, поэтому Лиана пообещала подумать над его предложением о переезде.

Она вернулась на съемную квартиру и обнаружила там опечатанную дверь…

– Так тебе же и лучше будет! – заявил ей Аркадий, игнорируя просьбы увидеть дочь. – Пойдешь снова к Тимуру – ты же мне всегда его в пример ставила: «Ах, какой обходительный, романтичный». Не то что я. А про ребенка забудь. Достаточно она настрадалась от тебя. Уходи. За ней есть кому присмотреть.

Рита суетилась у кроватки Софии. В эти дни она не отходила от ребенка: то читала одну за другой сказки, то отвлекала разговорами от грустных мыслей. Софийка смотрела задумчиво и серьезно и Риту больше от себя не гнала.

– Соф, приподнимись, пожалуйста. Сейчас выпьем куриный бульон. А еще я тебе ягодный компот сварила, будешь?

София медленно открыла глаза и слабо улыбнулась Рите.

– Буду, – тихо сказала она. – А потом поиграем вместе, ага?

* * *

– Альбиночка, ну как там моя девочка? Я так переживаю, ночей не сплю почти…

Эльвира Борисовна случайно встретила Альбину в магазине – благо все немногочисленные знакомства матери Риты ограничивались одним районом. Она печально усмехнулась, глядя на вытянувшееся тогда от удивления лицо Альбины:

– Что, изменилась сильно? Да я и сама знаю, что постарела лет на двадцать. А все потому, что деточку свою не вижу. Не хочет она меня видеть. Скажи, а вы с ней общаетесь?

Альбина, дипломатично умолчав о том, что «деточка» не хочет видеть свою маму по вполне понятным причинам, как могла успокоила Эльвиру Борисовну.

– Все у вашей доченьки хорошо, не волнуйтесь. Они с Аркадием расписались официально… Нет-нет, не переживайте, на свадьбе гостей не было вообще. Просто тихая, скромная церемония. Рита сама не хотела пышного торжества. Она немного стесняется своего положения, вот поэтому и…

– Тихая, скромная церемония, – повторила Эльвира Борисовна горько. – Подумать только – я так мечтала увидеть свадьбу своей единственной дочери, приготовила ей пышное приданое. Все берегла его, надеялась выдать ее за хорошего человека. Ковер туркменский, сервиз «Мадонна» на двенадцать персон, столовое серебро, три комплекта постельного белья, два одеяла, подушки, полотенца с вышивкой…

– Ну, я пойду – Альбина попыталась робко высвободить руку, но Эльвира Борисовна держала ее крепко, словно перепуганный на шумной улице котенок. И без умолку говорила, выплескивая все свои горькие мысли, которые она гоняла ежедневно по кругу, все больше и больше погружаясь в чувство вины.

Теперь она звонила Альбине каждый день. Благовоспитанная Альбина, уважая возраст матери подруги, поднимала трубку, зная, что разговор затянется на час, а то и больше. Хотя разговором это было назвать сложно – скорее это был монолог. Грустный монолог отчаявшейся и очень одинокой женщины.

– Альбиночка, поговори с ней, пожалуйста! Ты же психолог, ты знаешь, как воздействуют на человека обиды. Это неправильно – обижаться на близких. Я ведь как лучше хотела! Лучшей жизни для нее хотела, Альбин! Я для моей Риты зубами землю грызла, чтобы только она у меня счастливая была! И такая девочка росла у меня замечательная, такая послушная и добрая. Это все он, это он ее против матери науськал!

– Ну что вы говорите такое, Эльвира Борисовна? – не выдержала Альбина. – У Риты замечательный муж. Он, если хотите знать, обеими руками за то, чтобы вы наконец увиделись и поговорили. Просто нужно время, понимаете? Рана еще слишком свежая, Рите обидно и больно.

Эльвира Борисовна на том конце провода тяжело всхлипнула. Затем, помолчав, робко спросила у Альбины:

– Как думаешь, она когда-нибудь простит меня?

– Будем надеяться, Эльвира Борисовна! – бодро ответила Альбина, глядя на часы и ужасаясь тому, как быстро промчалось время. – Все, что вы можете сделать сейчас, – это надеяться и ждать. И готовить приданое своему маленькому внуку. У Риты с Аркадием будет мальчик!

– Мальчик. Мальчик! – повторяла Эльвира Борисовна радостно. – У них будет мальчик! Господи, это что же, у меня будет внук?!

Глава 30

– Соф, кому звонишь?

– Маме. – Софийка виновато опустила голову. – Хотела узнать, приедет ли она в субботу, как обещала.

– Соф, ну мы ведь уже говорили: мама в другом городе сейчас и приехать вряд ли сможет. К тому же пока тебе тяжело ходить. Мама понимает это и хочет, чтобы ты полностью восстановилась.

Аркадию так опротивело собственное вранье, что он даже не мог при этом смотреть в глаза своей дочери. Но и сказать ей в лицо о том, что матери она не особо и нужна, тоже был не в силах.

– Ну, трубку-то она может взять? Говорить ведь мне доктора не запретили!

Аркадий тяжело вздохнул и устало потер руками переносицу. Софийка не сводила с него требовательных глаз.

От знакомых Аркадий знал, что Тимур и Лиана сошлись и живут вместе. Лиану дружно осуждали все – за ее нежелание видеться с дочерью, за жестокость и беспринципность. После того страшного дня она видела Софу всего один раз и легкомысленно пообещала «всегда быть рядом». Обещание свое, впрочем, она сдерживать не спешила.

– Мам, ты когда приедешь? – спрашивала Софа во время телефонного звонка. – Мне тебе столько рассказать нужно!

– Ага, ты мне эсэмэской все напиши, я прочитаю, ладно? – рассеянно отвечала Лиана, поминутно глядя на часы.

Было заметно, что общение с дочерью тяготит ее. Как и данное необдуманное обещание.

Поначалу настороженно относящаяся к Рите Софийка теплела с каждым днем. Рита кормила ее с ложки в те дни, когда Софа почти не вставала с постели. Читала ей интересные книжки, развлекала ребенка. Часами простаивала у плиты, чтобы приготовить девочке ее любимые блюда. Конечно, она знала, что никогда не займет в сердце Софы место, предназначенное матери, да она и не претендовала на него. Ей от души было жаль девочку, так отчаянно ждущую материнского тепла.

Весть о том, что папа женится на Рите, Софа восприняла спокойно, с мудростью взрослой. Вот только говорить ей о скором прибавлении в семействе Рита отчего-то опасалась. В последнее время ее вновь одолевали тревоги и многочисленные страхи за ребенка. Обхватив руками живот, она часто просила прощения у малыша. Прощения за то, что собиралась сотворить.

– Ты ведь не обижаешься на меня, нет? – спрашивала она снова и снова, гладя живот и чутко прислушиваясь к собственным ощущениям в теле. – Пожалуйста, не обижайся на меня, ладно? Я очень хочу, чтобы ты родился на свет.

Аркаша, заставший ее врасплох, долго молчал. Ему тоже передавалась необъяснимая тревога Риты, но в отличие от нее он сохранял трезвость рассудка и понимал причины этих страхов.

– Рит, может быть, съездим завтра к маме? – предложил он. – Уверен, вам есть о чем поговорить.

– Нет! Никогда! – ответ Риты был таким резким, что Аркаша даже вздрогнул от неожиданности. – Я скорее умру, чем прощу ее, слышишь? Никогда!

«Все наши мысли – невысказанные и сказанные вслух – каким-то непостижимым образом бывают услышаны Им. Сказанное с чувством неосторожное слово – проклятие ли или благословение – спешит пророчески исполниться. Нам остается лишь жалеть о своей поспешности или удивляться чуткости щедрой Вселенной», – так думала Рита, пока ехала ночью в карете «скорой помощи» в больницу с острой кровопотерей.

После того памятного разговора с Аркадием прошло около четырех месяцев – любой другой, несуеверный человек и думать бы забыл о нем. Любой, но не Рита.

– Прости меня, мама! Прости, малыш! Простите меня все, – успела сказать Рита перед тем, как потерять сознание.

Глава 31

В следующий раз Серега приехал в детский дом без подарков.

Отпустив на целый день водителя, он аккуратно снял свой дорогой деловой костюм и переоделся в джинсы и простой свитер. Такая одежда шла ему невероятно, делая необыкновенным образом моложе.

Дурашливая улыбка покинула его лицо, уступив место хмурым складкам у рта. Происходила серьезная переоценка ценностей, что отражалось даже во взгляде…

– Ох, а что ж вы не предупредили, что приедете? Мы бы как-то подготовились к вашему приезду, – засуетилась заведующая. – Концерт бы какой приготовили. Вы уж извините, дети не одеты подобающим образом, одежда самая будничная. Но ведь это и у мам так: на праздник получше одежку наденут, а в песочницу то, что не жалко запачкать… Может, чаю?

– Все в порядке, я же не с проверкой к вам приехал, – удивился Серега, оглядывая притихших малышей, с любопытством разглядывающих его самого. – Хотел спросить, может, помочь чем надо? Вы жаловались, что работников у вас не хватает. Вот он я, работник. Платы мне не нужно, буду помогать безвозмездно, раз уж нас ругают за подарки, – он покосился на стоящую поодаль Милу. – Короче, что делать надо?

– Да что же вы удумали, Сергей Александрович, за кого вы нас принимаете. – Заведующая испепелила взглядом съежившуюся при этом Милу. – Мы ж понимаем, что вы человек занятой. Какую уж вам работу, что вы? И простите нас за Милу, Христа ради. Она у нас идейная, живет этими детьми и подношения наших благотворителей не всегда правильно воспринимает, – зашептала она Сереге на ухо. – Пойдемте, я вас напою чаем…

– Да я не чай пить приехал! – взорвался Серега и тут же, устыдившись своей вспышки, добавил уже вполне мирно: – Я приехал вам помогать, понимаете? По-мо-гать! Я же вижу, что мужской руки здесь не хватает. Устройте меня на работу кем хотите. Хоть дворником на полставки. Могу приезжать один раз в неделю и делать все, что нужно. Да что ж вы смотрите на меня, как на привидение? – вновь не выдержал он, видя, в каком замешательстве находится заведующая.

– Я даже не знаю, да зачем вам это, Сергей Александрович? Машину нам подарили, кучу подарков навезли, благодетель наш. Дети даже не знают, как вас благодарить. Правда, дети? Давайте дружно скажем дяде Сергею спасибо. Так, дружно, на счет «три»: «Спа-си…»

– Да что же это такое, они что вам, обезьянки в цирке, – Серега едва не застонал от досады. – Ну, запишите меня в волонтеры, если вам так понятнее. Вам же нужны волонтеры? Да?

– Скворечники умеете делать? – подошедшая Мила с усмешкой посмотрела на белые ухоженные руки Сереги. – А то скоро скворцы прилетят, а домиков для них нет. А мы бы с детьми их раскрасили, правда, ребят?

– Да… – раздался нестройный хор голосов.

– Скворечники? – озадаченно переспросил Серега, идя за Милой в подсобное помещение. – Это деревянные такие будки с окошечком? Типа кормушек?

– С окошечком, с окошечком. – Мила, хитро улыбнувшись, вручила Сереге ящик с инструментами. – Молоток-то в руках держать умеете? А, Сергей Александрович?

– Обижаешь. Я этих скворечников в своей жизни, знаешь, сколько сделал! – сказал Серега, откровенно любуясь улыбкой девушки. – Я сейчас приду… э-э-э… в машине кое-что взять нужно… Ты пока это… детям о технике безопасности расскажи.

И он стремглав помчался к машине. Цель у него была простая и понятная: посмотреть в поисковике мастер-класс по изготовлению скворечников. Ну не признаваться же детям, что он никогда в жизни молотка в руки не брал.

Серега поднял глаза к ясному, безоблачному небу и вдохнул полной грудью прозрачный весенний воздух. Впервые за долгое время к нему возвращалось чувство, что он… живой. Это было непривычное и странное чувство. Чувство, давно позабытое, но чертовски приятное.

Наступала долгожданная весна – и вместе с прошлогодним снегом оттаивали заледеневшие сердца и замерзшие души.

Жизнь продолжалась.

Глава 32

– Отслойка плаценты, разворачиваем операционную, срочно!

– Что по КТГ? Сердцебиение плода в норме?

Рита, распростертая на кушетке, слышала звучащие над собой голоса. Доносившиеся словно из погреба голоса встревоженно выкрикивали резкие отрывистые фразы, смысл которых не доходил до Риты. Ее тормошили, спрашивали что-то, устанавливали какие-то датчики. Чья-то сильная рука приподняла ей веки, заглянула в суженные зрачки – в лицо бил яркий свет.

Дальнейшее помнилось смутно. Рита словно приподнялась над кушеткой, оставив свое тело страдать далеко внизу. Вокруг кушетки суетились врачи в халатах и масках. Глупенькие, если бы они знали, как Рите сейчас хорошо…

Тело, освободившееся от боли, парило птицей среди облаков. Как здесь было легко, как хорошо – словно летним вечером после дождя. Чистый воздух слегка кружил голову, состояние невесомости усиливалось.

«Оказывается, я умею летать! – удивленно подумала Рита. – Лететь, куда хочу. Навстречу теплу и солнцу. Я лечу…»

Откуда-то сбоку повеяло ледяным холодом. Тьма окружала Риту со всех сторон, подступала снизу, давила сверху сильной хваткой. Но впереди по-прежнему ласково светило солнце, обещая долгожданное тепло и свет.

– Я должна долететь, должна. Надо быть сильной. Я сейчас, я уже лечу!

– Мама!

Рита резко обернулась и среди подступающей темноты увидела протянутую детскую ручку.

– Мама! – звал из тьмы все тот ж настойчивый голос. – Мама, где ты? Мне страшно, мама!

«Боже, как я могла забыть про него?»

– Иди, малыш, иди сюда, здесь тепло. Где же ты?..

* * *

– Алло, добрый день, я по поводу пациентки, поступившей сегодня ночью. Рита… Рита Вилевна… – Аркадий, дозвонившийся до приемного покоя больницы с пятого раза, от волнения не замечал, что кричит в трубку. – Как она? С ней все в порядке?

– Что вы кричите, я вас прекрасно слышу, – недовольно отозвались на том конце провода. – Подождите, ищу… Есть такая, да. В результате экстренного кесарева сечения был извлечен плод мужского пола, на тридцати седьмой акушерской неделе беременности, живой, на данный момент находится на аппарате искусственной вентиляции легких.

– Подождите, подождите, я ничего не понимаю. – После бессонной ночи все сказанное собеседницей доходило с трудом. – Мальчик? Живой? А она?

– Ну что тут непонятного, – снова возмутилась трубка. – Я же говорю: мальчик у вас, живой, пока не дышит сам, подключен к аппарату. Два восемьсот вес, сорок девять сантиметров рост. Роженица пока в тяжелом состоянии, без сознания. Перезвоните после обеда – возможно, будут новости! – И, не давая Аркадию опомниться, девушка повесила трубку.

Аркадий тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками. Он не знал, плакать ему или смеяться.

Он обвел глазами комнату и увидел брошенный впопыхах телефон Риты.

С минуту чувство долга перед Ритой, которой он обещал ничего не сообщать матери, боролось в нем с чувством беспокойства и тревоги. Будучи совсем несуеверным человеком, он готов был сейчас молиться всем богам, чтобы случилось чудо. Они так долго этого ждали!

– Эльвира Борисовна, здравствуйте. Я слышал когда-то, что материнская любовь творит чудеса. Мне кажется, вы должны знать… Можно мне сейчас подъехать?

* * *

Придерживая руками ноющий послеоперационный шов и изредка хватаясь за стены, чтобы не упасть, Рита вышла из палаты в коридор. Выход из наркоза оказался для нее тяжким испытанием: падало давление, кружилась голова. Все тело болело так, словно его несколько часов нещадно били палками.

Вдобавок эти странные видения – назвать их снами было невозможно: настолько они были реальны.

– Когда мне можно покормить малыша? – одними губами спросила она медсестру на посту.

Та удивленно оглядела Риту и отрицательно покачала головой:

– Кормить тебе пока нельзя – ты же на антибиотиках. Да и ребенок у тебя еще слабенький, толком и сосать не может. Ты попробуй сама расцедиться – посмотри в интернете, как это делается. Если не получится, зови меня.

Рита, едва не покачнувшись от нового приступа головокружения, продолжала упрямо стоять на том же месте.

– Слушай, не нравишься ты мне что-то, бледная такая… – Медсестра еще раз внимательно оглядела ее, размышляя, стоит ли звать врача. – Ну-ка, давай иди в палату, я сейчас с тонометром подойду.

– Я хочу увидеть своего сына, – наклонившись к ней, прошептала Рита. – Пожалуйста! – И ее глаза наполнились слезами.

Из кармана больничного халата она вытащила пушистые голубые пинетки, которые связала сама пару месяцев назад.

– Не положено! – Медсестра побарабанила пальцами по столу, но, заметив слезы Риты, вдруг смягчилась. – Ну ладно, ладно. Но только на пять минут, поняла? Носочки, конечно, это ты зря – большие они ему будут, у недоношенных ножки крошечные. Ну да ладно, пойдем… Идти-то сама сможешь?!

* * *

В палате интенсивной терапии было тихо – разительный контраст между палатами, в которых находились мамы с новорожденными. Те громко и протестующе кричали, требуя покормить или сменить подгузник. Кричали во всю силу своих маленьких, но здоровых легких. И крик этот означал одно: желание жить на этом свете.

Здесь же царила почти мертвая тишина, прерываемая лишь тиканьем часов на стене и мерной работой датчиков. В прозрачных кувезах, напоминающих высокоинтеллектуальных роботов, лежали недоношенные младенцы.

Рита испуганно смотрела на своего мальчика. Крохотные ручки и ножки его слегка подрагивали во сне, маленький ротик беспомощно кривился в беззвучном плаче. На голове у малыша пробивались крохотные черные волосы. В крохотном носике Рита нашла сходство с профилем Аркадия.

Глазки рассмотреть не удалось – они были перевязаны белой повязкой. К тельцу со всех сторон тянулись какие-то трубки и провода.

– Смесь не берет почти, – поделилась с Ритой молоденькая медсестра. – Можно попробовать другую, я напишу вам. Вам кто-нибудь сможет передать смесь сегодня? И раздышаться пока сам не смог. Как будто жить не хочет – совсем за жизнь не цепляется. Странно это, в первый раз вижу такое… Я, правда, тут всего два года работаю, но обычно…

Рита, словно оглушенная, не слышала никого и ничего вокруг. Она только смотрела на малыша, больше напоминающего куклу, чем живого ребенка, и остро ощущала свою собственную вину перед ним.

– Звездочка моя, солнышко мое. – Она улыбалась, не замечая того, что по щекам ее текут слезы. – Прости свою мамочку, малыш, пожалуйста! Ты только борись, слышишь? Сейчас надо кушать, набираться сил. А потом мы с тобой будем вместе и никогда не расстанемся больше! Маленький мой, прости свою маму, за все прости! Я люблю тебя! Вот, смотри, это для тебя подарок, чтобы твои ножки согрелись. Тут, наверное, очень холодно?

– Так, все, пойдемте. – Медсестра, страшась выговора от начальства, ловко забрала носки у Риты и потащила ее к выходу. – Носки мы ему потом наденем. Не переживайте, мамочка, здесь тепло и малыши всегда под присмотром. Вы смесь сегодня попросите принести, ладно? Я тут написала какую. Ну все, идем, идем… – И она почти вытолкала Риту в коридор…

* * *

Медленно спускаясь на третий этаж к себе в палату, Рита заметила на диванчике в лестничном пролете плачущую девушку. Она осторожно присела рядом, переводя дух: каждая ступенька давалась с большим трудом. Чувство безысходности давило сверху тяжелой каменной плитой.

– Могу чем-то помочь? – тихо спросила она и тут же пожалела о своем глупом вопросе.

Девушка подняла на Риту опухшее от слез лицо и покачала головой:

– Нет, тут уже никто не поможет. Я сама виновата. Дурой была шестнадцатилетней, пошла у матери на поводу. И кто бы мог подумать, что я больше никогда не смогу… Ведь многие после этого рожают здоровых детей и счастливы. Почему я не могу подарить своему Лешке сына? Это была уже седьмая попытка, седьмая! У меня чувство, что тот нерожденный ребенок мне мстит за мой поступок. А знаешь, мне он снится каждый день. Смеется, машет мне, но обнять не дает. А потом его смех в зловещий хохот превращается. Жуть… А ты тоже с выкидышем? – спросила она, искоса оглядывая Риту.

– Нет! Мой живой! Живой! – Рита, помогая себя руками и ногами, тяжело поднялась и решительно двинулась вперед. – И он будет жить! – гневно сказала она кому-то невидимому. – Я буду за него бороться! Он не должен думать, что он нежеланный!

Вихрем ворвавшись в палату, Рита яростно вымыла руки с мылом и принялась расцеживаться. Встревоженной медсестре пришлось звать врача: Рита заявила ей, что принимать антибиотики с этого дня она больше не будет.

– Очень глупо. Ребенку нужна здоровая мать, – покачал головой врач, неодобрительно глядя на неуклюжие попытки Риты. – Вы что же, умереть хотите?

– Я просто хочу, чтобы он знал, что я его люблю… И чтобы он не хотел умирать… А мое молоко поможет ему… Он почувствует, что он нужен, что это была ошибка… Это я виновата в том, что он при смерти, – рыдала Рита, больше не стесняясь никого.

Она даже не замечала, что за ее спиной медсестра переглядывается с врачом и многозначительно крутит пальцем у виска.

Месяц в больнице пролетел как один день. Рита с сыном готовилась к выписке.

– Хороший мой, дал маме сегодня поспать. Сейчас покушаем и будем собираться. Мы сегодня едем домой. За нами папа приедет! И старшая сестричка.

Говоря о старшей сестре, Рита ощущала некое беспокойство, размышляя о том, как примет Софийка нового члена семьи. Конечно, до родов они с Аркадием старались рассказывать ей о брате, говорили о почетной роли старшей, но…

Но кто знает, как поведет себя семилетняя девочка, которая не привыкла делить своего отца ни с каким другим ребенком? Девочка, которая перенесла столько тягот, которые не каждому взрослому под силу выдержать. Сумеет ли она справиться со своей детской ревностью? Сможет ли принять и полюбить малыша?

Рита положила сыто причмокивающего ребенка в кувез и принялась понемногу складывать вещи. Их было много: месяц с лишним прошел с тех самых пор, как Риту с сыном перевезли в Центральную городскую больницу. И все это время продолжалось интенсивное лечение.

Риту, правда, класть вместе с сыном отказывались и отправляли домой. Но всегда мягкая Рита проявила здесь ослиное упрямство и наотрез отказалась оставлять ребенка одного. Сына ей разрешали видеть каждый день – она носила ему сцеженное грудное молоко и успевала сказать, как сильно она его любит.

За это время мальчик заметно вырос и, насколько это было возможно физически, окреп. Уже спустя неделю он дышал сам, без помощи аппарата ИВЛ. Желтый цвет кожи постепенно сходил на нет, на лице обозначились щечки, чуть тронутые розовым, – словно наливающиеся соком яблоки.

А однажды Рита увидела его глаза. Боже, это были самые чудесные глаза на свете! Ясные, доверчивые глаза смотрели отчего-то грустно и понимающе, словно принадлежали не младенцу, а взрослому, пожившему человеку. Слегка припухшие от капельниц, они все же были большими и… пронзительно-голубыми.

– У вас были в роду голубоглазые? – донимала Рита Аркадия, отправляя ему фотографии малыша.

– Да, дедушка, – отвечал Аркадий, рассматривая с замиранием сердца фото ребенка. – А как на меня похож, да? Просто одно лицо! Особенно нос, видишь?

– Господи, как на Виля похож, просто одно лицо, – удивлялась Эльвира Борисовна, в очках разглядывая фотографии внука. – Надеюсь, только внешнее сходство возьмет, прости господи…

Поскольку о том, чтобы отправить матери фото ребенка, Рита и слышать не хотела, Аркадий осмелился сам показать ей снимок с экрана телефона во время своего очередного приезда. Они с Софийкой теперь часто заезжали к «бабушке» и привозили ей гостинцы.

Аркадий вообще старался чаще развлекать дочь. Почти каждый день они ходили в гости: то к тете Любе, то к бабушке с Алексеем Ивановичем, то к матери Риты. Аркадий неразумно баловал девочку, покупая ей все, что она просит. И вообще, делал все возможное, лишь бы она не вспоминала мать – над Лианой шло следствие.

О том, что произошло, Аркадий знал лишь со слов общих знакомых – еще тех, из прошлой жизни и общей с Тимуром компании. Было известно, что парочка, решив подзаработать, придумала «красивую схему» заработка в интернете, оказавшуюся по факту простым мошенничеством. И теперь им обоим – Лиане и Тимуру – грозил реальный срок в виде десяти лет лишения свободы.

Рите об этом Аркадий решил не сообщать, благоразумно решив не расстраивать жену. Поэтому она, ничего не подозревая, собирала в палате вещи и тихонько напевала сыну его первую в жизни песенку. О мамонтенке.

Аркадий с Софийкой уже ждали внизу. Аркадий держал в руках букет пышных роз, Софийка – связку разноцветных шариков, среди которых особенно выделялся голубой медвежонок с надписью «Ура, у нас мальчик!».

Рита, улыбаясь, вручила взволнованному Аркадию голубой сверток. Откинув краешек одеяла, он долго смотрел на спящее личико сына. И глаза его, чуть влажные от слез, были красноречивее любых слов.

– Соф, смотри, это твой братик. – Он присел на корточки перед дочерью и показал ей малыша. – Теперь ты старшая сестра. Ой, смотри, он улыбается во сне…

– Ты как? – с нежностью спросил он у Риты, привлекая к себе. – Надеюсь, ты не будешь ругать меня за самоуправство, но… В общем, тут один человек очень хочет вас увидеть.

Эльвира Борисовна робко выглянула из своего укрытия. В руках у нее был букет белых хризантем, который она выставила вперед, как щит, словно готовилась обороняться.

Однако защита ей не понадобилась. С всхлипом Рита бросилась ей на грудь и порывисто обняла.

Мама показалась ей сильно состарившейся за это время – на ее лице отчетливо проступили новые глубокие морщины, рот кривился в жалкой улыбке.

– Ритонька, детка, прости меня, пожалуйста! – услышала она дрожащий голос матери.

Тугой обруч, сдавливавший ей сердце все эти месяцы, вдруг лопнул – и слезы, очищающие душу слезы, пролились спасительным дождем.

– Я не сержусь, мам, – сказала Рита. – Идем, посмотри на своего внука. У него такие глаза!

Глава 33

С того знаменательного дня, когда Серега установил во дворе районного дома-интерната двенадцать довольно кривых скворечников, прошло около полугода.

Неожиданное появление Сереги здесь посреди рабочей недели уже никого не удивляло – он сделался среди ребятишек практически своим человеком. Сергей учил мальчиков держать в руках инструмент, помогал осваивать езду на велосипеде и даже организовывал веселые поездки на природу – с традиционной ухой, сваренной на костре из свежевыловленной рыбы, с задушевными песнями у костра.

И никому не рассказывал Серега о том, что больше всего эти поездки доставляют удовольствие ему самому. Когда ребятишки, утомленные пребыванием на свежем воздухе и активными играми, тихо клевали носом у костра, Мила брала свою старенькую гитару, задумчиво перебирала ее струны и пела тихим, но неожиданно сильным, хорошо поставленным голосом:

Просто нечего нам больше терять,

Все нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перевал,

За которым исполненье надежд…

Серега в эти моменты любил смотреть на ее лицо. Освещенное розовыми отблесками костра, оно становилось просветленным и живым – как и в общении с детьми. Общаясь же с ним, с Серегой, девушка отчего-то словно надевала вежливую маску, не позволявшую узнать ее настоящую. И называла его не иначе как по имени-отчеству.

– Я вроде не старый еще, что ж ты ко мне так официально обращаешься? – однажды не выдержал он, не обращая внимания на присутствие заведующей в комнате.

– Я думала, в рабочем коллективе рекомендовано соблюдать субординацию, – парировала Мила, ни на секунду не раздумывая с ответом. – И к тому же вы ведь гораздо старше меня. – Она развернулась и убежала к детям.

– Нравится вам наша Мила? – не то спросила, не то констатировала факт заведующая и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Да, хорошая она девушка, ответственная, в работе старательная. Она ведь к этим детишкам как к своим относится, понимает, каково это – расти сиротой.

– А она сиротой росла?

– Да, после смерти матери до девяти лет в детском доме воспитывалась, а потом ее дедушка к себе забрал в деревню. Он, кстати, живой еще, Милочка за ним ухаживает. Такая вот благодарная девочка.

– Что же он ее сразу к себе не забрал? – не выдержал Серега. – Узнал, что пособие можно получать за сироту?

– Кхм… Засиделась тут я, а у меня куча дел, куча дел, – пропела заведующая, проворно вставая. – А вам, Сергей Александрович, я скажу, как умудренная опытом женщина: не вашего она поля ягода, Милочка наша. Не тратьте время свое. И не ломайте девочке судьбу.

«Это мы еще посмотрим, – зло подумал Серега после того, как за заведующей закрылась дверь. – Ишь, умудренная опытом женщина. Свою бы судьбу устроила для начала, а потом и советы свои раздавала бы…»

Часа через два после завершения рабочего дня принаряженный Серега топтался у порога Милиной квартиры. В руках у него был букет цветов и огромный торт в прозрачной коробке. Он несколько раз порывался нажать на звонок и тут же отдергивал руку. За дверью смотрели телевизор и звенели посудой – близилось время ужина…

За три часа до…

– Сереж, это не очень хорошая идея – выбирать духи девушке, которую я совсем не знаю. Все ж на вкус и цвет, как говорится, товарища нет.

– Жанка, ну прекрати, у тебя великолепный вкус, и духи ты всегда выбираешь божественные. Давай, выбери как для себя, а на цену внимания не обращай. Если хочешь, можешь и себе выбрать, я все оплачу.

Жанна с тяжелым вздохом снова принялась перебирать флаконы с духами.

В воздухе торгового помещения висело сладковато-ванильное душистое облачко с нотками черного перца, груши и фрезии. У стоек с косметикой женщины увлеченно тестировали румяна и помаду. А с Сереги и Жанны, бродивших среди стеклянных полок, не спускал глаз бдительный охранник.

– Ты уверен, что и это твое подношение она не выбросит в мусорное ведро? – Жанна задумчиво повертела в руках пузатый флакончик в виде красного яблока. – Девушка-то, судя по всему, с претензией.

– Да в том-то и дело, что вообще не капризная! В первый раз встречаю такую, чтобы и подарки не брала, и цветы подаренные выкидывала в мусорку. – Серега поежился, вспоминая злополучный вечер его «прихода в гости».

– Это уже по входной двери было понятно, что здесь живут небогато. И этот запах, знаешь, запах бедности в подъезде летает, его ни с чем не перепутаешь, я сам рос в таком. Ну, стучусь я, значит, звонок почему-то не работал, а открывает мне старичок древний. И суровым голосом говорит, что они ничего не покупают у подозрительных людей и чтоб я убирался оттуда, пока он милицию не вызвал. И даже слегка подталкивает меня, представляешь?

– Представляю, как раз история для такого любителя приключений, как ты. – Жанна, улыбаясь, убрала на витрину еще один флакончик. – Слушай, может, пойдем отсюда? Этот охранник с меня глаз не сводит, наверняка думает, что я воровка.

– Мало ли что он там думает, – отмахнулся от этих слов Серега. – Ну вот, значит, подталкивает он меня, а я говорю: «А Мила тут живет?» А он, вместо того чтобы позвать ее, начинает кричать, что не позволит всяким укорачивать имя его внучки, что никакая она не Мила, а Людмила – милая людям. Такой крикливый оказался: моя внучка, говорит, не корова, чтобы ее имя всячески склоняли и сокращали, она Людмила, а для некоторых – еще и Анатольевна! Ну, на этой мажорной ноте она и появилась. Такой она на работе не бывает. В миленьком домашнем платье, такая вся уютная, хорошенькая…

– Так, кажется, ты снова влюбился, – заметила Жанна, выбрав наконец круглый флакон от «Шанель» и вручая его Сереге. – Вот, держи, вечная классика, нравится почти всем без исключения. А теперь пойдем, у меня от этих ароматов уже голова кругом…

– И вместо того, чтобы пригласить меня к столу, начинает кричать, откуда я взял ее адрес и какого черта тут вообще делаю, представляешь?! Ну ладно, положим, она не ругалась, но тон ее голоса и глаза эти яростные, ух… Прям Любаню вспомнил сразу. Но чтобы девушка прямым текстом заявляла, что цветы не любит, – это для меня было впервые. Вы бы, говорит, вместо того чтобы живые цветы губить, лишнюю пачку подгузников купили для дома малютки. Деньги мои считает, распоряжается ими, а еще даже не жена!

– И ты решил осчастливить даму сердца духами? – подначила его Жанна. – Домой повезешь опять или на работе вручишь?

– Я вообще хотел пригласить ее встретиться, – Серега отчего-то понизил голос до шепота, словно их могли подслушивать. – Ну там, в город привезти, в ресторан сводить. Зацепила она меня сильно, а чем – не пойму пока.

– Ну, тут одно из двух. Либо и правда девушка принципиальная, с характером, либо… – Жанна сделала эффектную паузу. – Либо набивает себе цену, вот и все!

– Вот это вряд ли, – с живостью ответил Серега, хлопая себя по колену. – А характер в ней и правда чувствуется волевой, сильный. Ты бы видела, как она с этими детьми возится, с маленькими. Разговаривает с ними так, будто понимает их, а у них у многих речь вообще нечленораздельная. И вот смотрю на нее и думаю: как-то неправильно я жил все это время. Как будто зря.

– Почему зря, у тебя тоже дети растут, три дочери-красавицы, – мягко поправила его Жанна. – И дело такое не каждому поднять под силу. Ты уж совсем себя не обесценивай.

– Эх, Жанка, люблю я наши встречи такие, – расчувствовался Серега. – Все тебе доверить можно – любую тайну сохранишь, знаю. И мудрая, и совет дашь, и выслушаешь в любой ситуации. Всегда ведь с тобой всем делился, правда?

– Чаще жаловался, – заметила Жанна. – На Эвку, на Алену, на Любаню…

– Как Любаня там, кстати, не знаешь? Никого не нашла себе?

– Не знаю, – уклончиво ответила Жанна. – Мы с ней редко созваниваемся. – Она помолчала и изменившимся голосом продолжала: – А знаешь, Сереж, я ведь замуж выхожу. Так что скоро эти наши посиделки прекратить придется.

– Замуж?! За щенка этого, что ли, который за Аленкой, высунув язык, таскался?!

– Не надо так о нем, Сереж. Мы любим друг друга, и мне больно слышать такое от тебя.

– Ну и выходи, что ж теперь, – философски заметил Серега. – Все равно он тебе меня не заменит.

– А тебе меня твоя Мила заменит? – хитро прищурилась Жанна. – Шучу-шучу, отвечать не обязательно!

– Ты знаешь, в Милке сочетается красота Эвы, твой холодный ум и Любкина эмоциональность, – признался Серега, довольно улыбаясь. – Сногсшибательное сочетание, перед которым трудно устоять!

– То, перед чем ты действительно не можешь устоять, Сереж, это перед тем, что она не твоя. И, наглая такая, не спешит падать к тебе в объятия, как другие твои мимолетные «любови». Пойду я, скоро Женя приедет. Кстати, вот твой пригласительный на свадьбу…

– Мне два нужно, – упрямо сказал Серега, рассматривая золотой картонный прямоугольник с алой ленточкой. – Все равно она будет моей. Чего бы это мне ни стоило.

Глава 34

Смотреть на них было больно. А не смотреть совсем – невыносимо. Голова сама собой поворачивалась туда, где сидел мой бывший муж. Со своей новой пассией.

Только не спрашивайте, что я тут делаю, – на свадьбе бывшей жены своего бывшего мужа. Самой смешно. Подозреваю, что Жанна с Женей пригласили меня формально, для галочки, и вздохнули бы с облегчением, если бы я не пришла.

Ну а я взяла и приперлась. Вот так, всем назло. Взбила прическу попышнее, надела свое лучшее платье и туфли на каблуках, на лицо – непроницаемую маску, скрывающую истинные чувства и… пришла! А что, собственно, я такого сделала? Чужого жениха не уводила, с чужим мужем шашни не крутила, в иных грехах не замечена… Каюсь, покушать люблю, но кто из нас не без греха? Так что имею полное право здесь находиться – у меня и приглашение имеется. Тем более публика тут интересная, ресторанчик уютный с приятной атмосферой, а приглашенные – все люди приличные, интеллигентные, с претензией на элитарность.

Алена, кстати, тоже была приглашена, но, по понятным причинам, идти в ресторан отказалась. Мне кажется, эта ситуация сделала мою девочку взрослее – я даже рада, что она увидела, каким шатким может быть положение женщины, поставившей все свои козыри на одного-единственного короля.

Она снова встречается со своим Алешкой. Ну а я смирилась с его увлечением байками и даже с тем, что он катает Алену по ночному городу. Правда, от волнения не сплю – так и жду ее у окошечка до утра. Но зато он не пьет, не курит. И не хамит мне, как некоторые.

Я перевела глаза на жениха с невестой. Молодая была немолода, злорадно отметила я про себя и тут же устыдилась собственных мыслей. Красное платье-футляр подчеркивало стройность ее фигуры, умело наложенный макияж скрывал истинный возраст. Хороша! А вот ее избранник…

Не знаю, что нашла в нем Жанна. Смотрит на нее влюбленными глазами преданного щенка, чуть ли не подпрыгивает от восторга. Хотя она тоже выглядит очень счастливой.

И не она одна…

Девочка была чудо как хороша – естественной красотой и молодостью, очарованием сияющих глаз и безупречной улыбкой. Серега не сводил с нее влюбленных глаз, подливал вина, что-то спрашивал и внимательно слушал длинные ответы, наклоняясь к собеседнице. По девушке было заметно, что она не часто оказывается в подобной обстановке. Простая, не избалованная изысками девушка – судя по взгляду, с принципами и твердым характером…

Внутри меня разливалось огромное море одиночества. Зря я сюда пришла все-таки, очень зря. На что я надеялась? Что хотела увидеть? Как он страдает без меня? Глупая, наивная дура Любовь… Посмотри на себя в зеркало – вот оно, огромное, на всю стену. Посмотри повнимательнее, посмотри! Ты думала, что ты уникальна и неповторима? Ты думала, что стареть будут другие, а не ты? Как же ты ошибалась!

Взгляни на эти морщины вокруг глаз, на уголки губ, тянущиеся вниз силой земного притяжения, а может, из-за привычки быть вечно всем недовольной?! Да таких, как ты, на свете – миллион, и все мечтают быть счастливыми! Что в тебе есть такого особенного, что?! Ни молодости, ни красоты, ни легкого характера, ни стройности – ничего этого уже нет! Все унесло быстрым течением времени. И все, что тебе остается, – доживать свой век.

Я с ненавистью оглядела кружившиеся вокруг в медленном танце пары. Жанна с Женей, пара ее подружек с супругами, Лена со своим молодым человеком… А чуть поодаль – Серега. Он прижимал к себе эту девчонку, словно хрупкую хрустальную вазу, и вел ее так, словно вокруг не было никого, кроме них двоих.

«Отдай, это мое. Мое по праву!» – хотелось заорать мне ей в лицо. Расцарапать бы ей ногтями эти смеющиеся глаза, вырвать волосы, надавать ему звонких оплеух… Почему они все могут быть счастливыми?! Чем я хуже?! Я что, какой-то урод?

Зря я сюда пришла. Только нервы себе растрепала и последнего душевного покоя лишилась. Никто уже не вернет мне утраченной молодости и не компенсирует былой красоты. На что я надеялась, не понимаю. Надо уходить отсюда – не хватало только разреветься на публике…

– Позвольте вас пригласить на танец, – прозвучал над моим ухом мужской баритон.

Я вздрогнула и подняла голову – передо мной стоял импозантный седовласый мужчина. Да ему лет семьдесят, не меньше!

А что, в семьдесят людей уже надо списывать со счетов и сдавать в утиль?! Да в семьдесят лет жизнь только начинается!

Я опрокинула в себя рюмку водки для храбрости и решительно поднялась. Что ж, если судьба дарит нам подарки, их надо с благодарностью принимать. Ничего от меня не убудет, если я пару раз с ним потанцую. К тому же я уверена: случайных встреч не бывает…

– Виктор Евгеньевич, – представился мужчина, уверенно кладя мне руку на талию и ведя в медленном танце.

– Люба, – рассеянно сказала я, не сводя глаз с Сереги и его девчонки.

Не похоже, чтобы они были слишком близки: она держит его практически на пионерском расстоянии, не позволяя прижиматься к себе.

Недотрога, значит. Что ж, очень верный ход – думаю, Серега был очарован и заинтригован, повстречав на своем пути такую кисейную барышню. А уж если сказать ему: «Ах, милый, я берегла себя для тебя всю жизнь», – тогда вообще можно…

– А? Что вы сказали?

– Я спрашиваю, кем приходится вам этот человек? – терпеливо переспросил мужчина, показывая взглядом на Серегу. – Вы весь вечер глаз с него не спускаете. Если не хотите отвечать, не нужно, – добавил он с виноватой улыбкой. – Уж простите, если лезу не в свое дело.

– Все в порядке, – вздохнула я, отводя взгляд. – Это мой бывший муж со своей новой подругой. А невеста, кстати, его первая жена.

– Вот как? – Виктор Евгеньевич удивленно приподнял широкие седые брови. – Любопытно. Получается, ваш бывший супруг является еще и бывшим супругом моей новоиспеченной невестки?

– Вы отец жениха? – ахнула я, когда до меня дошел смысл сказанного.

– Верно, почему это вас так удивляет?

– Наверное, потому, что вы с ним вообще не похожи, – задумчиво ответила я, переводя взгляд на Женю.

– Да, к своему прискорбию должен отметить, что сын не взял от меня ничего, – грустно сказал Виктор Евгеньевич, сникнув на глазах. – А ведь я когда-то думал, что он будет достойным наследником. Нет, пошел весь в материнскую породу: ранимый, тонкий, чувствительный. Не поверите, после школы собирался театральным актером стать. Еле отговорил. Пригрозил даже лишением наследства, чтобы одумался…

– Но сейчас вы наверняка им гордитесь? – с любопытством спросила я. – Успешный бизнесмен, владелец сети автомастерских…

– Кто бизнесмен? Женька мой? – Мужчина даже перестал танцевать и оторопело уставился на меня. – Это он вам такое наплел?

– Ну… да, – Я уже ни в чем не была уверена, но в памяти отчетливо всплывали слова Жени о собственном успешном деле. – А что, разве это не так?

Виктор Евгеньевич неожиданно громко расхохотался. Смех его не был веселым – скорее похожим на защитную реакцию растерянного человека. Отсмеявшись, он достал из кармана носовой платок и аккуратно вытер им мокрые от слез глаза.

– Присядем? – наконец сказал он мне, не обращая внимания на красноречивые взгляды, которые кидал ему с того конца зала сын. – Разрешите подсесть к вам за столик?

– Женька мой – оболтус тот еще, – поведал мне Виктор Евгеньевич, очевидно, ему очень хотелось выговориться. – В школьные годы сбегал несколько раз – искали с милицией, находили то под Самарой, то под Челябинском. Он сам не мог объяснить, отчего сбегает – мы не били его, покупали все, что он просил, устроили в лучшую школу, да и там его учителя не притесняли. А все же стабильно – весной и осенью – он сбегал из дома. Татьяна – это супруга моя – и в церковь ходила, и к психиатрам, и к психологам, а только все бесполезно было – меняться он не собирался. Работать тоже, собственно, не хотел – мечтал артистом стать. Но я ему сразу сказал: станешь лицедеем – лишу наследства, квартиры, денег, пойдешь на улицу жить. Кому я свою империю должен передать, третьесортному актеришке?! Детей у нас с Таней больше не случилось – болеет она очень.

Мне было очень неловко слушать семейные тайны, но я продолжала сидеть молча – отчего-то мне было очень жаль этого старика. Голова у него была очень большая, что выдавало в нем человека недюжинных интеллектуальных способностей, глаза, несмотря на возраст, оставались ясными и молодыми. Интересно, а где сейчас его Татьяна?

– Татьяна после инсульта не встает, – сказал Виктор Евгеньевич, словно подслушав мои мысли. – Это случилось, когда Женечка проиграл в казино три миллиона рублей. Сумма не такая большая, согласен, но Евгений брал эти деньги на открытие своего дела. Как она радовалась тогда, думала, сын единственный взялся за ум. Я не хотел ей говорить – сама все узнала. От него, паршивца… К матери пришел с повинной головой… Иной раз такие мысли посещают, Люба, страшно становится. Вроде смерти желать нельзя другому, а думаешь иногда об этом как об избавлении. Но нет, живучий – четыре машины разбил в авариях. Машины всмятку, а сам живой, представляешь? Ничего, что я на «ты»?

– Да, конечно, – растерянно ответила я.

Как глупо было завидовать чужим «счастливым» судьбам. Интересно, а Жанна знает о прошлом Евгения? Впрочем, это совершенно меня не касается.

– А почему вы меня танцевать пригласили? Пожалели? – спросила я невпопад, чтобы слегка разрядить обстановку.

– Люблю красивых женщин, – галантно улыбнулся Виктор Евгеньевич. – Уж я в женской красоте разбираюсь, поверьте мне. А как же получилось, что вы решились сюда прийти? Вам нравится причинять себе боль?

Неожиданно для себя я рассказала Виктору Евгеньевичу все. И о своих дочерях, и о полном безденежье, и о маме, и даже о тайной и постыдной надежде вернуть Серегу.

Виктор Евгеньевич внимательно выслушал меня, а потом покачал головой:

– Не думаю, что у вас сложилось бы, Люба, вы очень разные, хоть и прожили много лет. А кобель – он и есть кобель, всю жизнь будет носиться по бабам, и все ему будет мало. Сегодня эта, завтра другая… Какая разница? А ты – ты должна найти себя. Расти сама над собой, не проси ни у кого ничего, зарабатывай – это дает уверенность в завтрашнем дне. И знаешь, я почти уверен, что он к тебе еще захочет вернуться, – закончил он торжественно.

– Кто? Сережа? Не смешите меня, – отмахнулась я от слов собеседника. – Никогда этого не будет, я знаю. Я уже не та, что…

– Вот смотри, – Виктор Евгеньевич вытащил откуда-то ручку и написал на салфетке сегодняшнюю дату, – убери это куда-нибудь в сумочку и вытащи через год. А потом скажешь мне, прав был я или нет.

Я недоверчиво смотрела на салфетку с датой.

Виктор Евгеньевич сердито хлопнул рукой по столу:

– Я тебе говорю, Люба, так и будет. Я не первый год на свете живу. Он захочет вернуться к тебе. Вот только ты его уже не примешь, понимаешь? Ты к этому времени будешь уже другой.

Я молча улыбнулась и убрала салфетку в сумку. Не верю я ни единому его слову, не верю. Конечно, спасибо ему за то, что он хочет меня подбодрить, но он просто не знает Сережу. И еще – как это я не захочу его принять?! Вот уж бред невероятный! Да я в ту же секунду, не колеблясь, отвечу ему «да»! Просто потому, что доживать свой век одинокой кукушкой мне не захочется. А то, что, кроме Сереги, на меня позарится кто-то еще, я сильно сомневаюсь…

– Так-то лучше, – заметил Виктор Евгеньевич, одобрительно похлопывая меня отечески по руке. – А знаешь что? Татьяне моей одиноко очень, она целыми днями одна. Пойдешь ко мне на работу? Платить хорошо буду, обещаю. Ну, что скажешь?

Глава 35

В следующий раз я увидела его спустя три года. Не сказать чтобы за эти три года я не следила за его жизнью совсем – учитывая странички в соцсетях и многочисленность общих знакомых из той, прошлой, жизни, это было бы невозможно. Да и любопытство свое никуда не денешь…

– Как там Серега? – словно невзначай, спрашивала я у Жанны.

Нам с ней больше нечего было делить, и теперь за чашечкой чая мы изредка встречались, болтали о жизни и рассказывали об успехах дочерей.

– Пашет как проклятый, – сообщала Жанна с плохо скрываемым сожалением. – Детям столько всего надо…

Именно от Жанны я узнала, что Серега все же женился на этой своей серой мыши. Я в тот же день нашла ее страничку в интернете и изучила вдоль и поперек. Судя по фотографиям в соцсети, девушка эта мещанским вещизмом (как я, к примеру) не страдала, сумками и обувью известных брендов не хвасталась (в отличие от своей длинноногой предшественницы на букву Э.), а на своей страничке по большей части выкладывала посты о детях-сиротах и свои откровенные размышления на разные темы. В общем, девица попалась Сереге начитанная и имеющая обо всем свое собственное мнение. Думаю, Серенький проникся – такой умной и тонкой барышни в его коллекции еще не было…

Свадьба их была совсем скромной, почти без гостей, и невеста даже не озаботилась своим внешним видом: ни сложной укладки, ни эффектного макияжа с маникюром у нее я не заметила. Да и наряд был более чем простым: закрытое платье молочно-кремового цвета с длинными рукавами и прямой юбкой. Вот лишь на безымянном пальце правой руки – эффектное золотое кольцо с россыпью бриллиантов. И в руках – изящный букет пышных бело-розовых пионов. Роскошно. И очень дорого. Здесь узнавался отменный вкус моего мужа, знающего толк в красоте. Впрочем, называть его своим я больше не имею права – и уже давно.

Но если мотивы Сереги были мне ясны (какому же мужчине не понравятся свежесть молодого лица, стройность и гибкость фигуры?), то вот эту Людмилу (про себя я злорадно называла ее Люськой) я не понимала совсем. На охотницу за тугим кошельком она не походила вообще, поэтому корыстные мотивы вступления в брак я отмела сразу. Тогда что же? Неужели любовь?

Ответ пришел ко мне тогда, когда Алена закончила школу и поступила в Высшую школу прикладного искусства в Праге. Тем же летом Серега и повез их с Настеной в парижский Диснейленд. И взял в поездку и своих новых детей. Приемных.

Их было трое – два мальчика и девочка. Один из мальчиков, Денис, был уже подростком, и, судя по рассказам впечатлительной Алены, подростком довольно сложным и ершистым. Общаться с новоприобретенными сестрами и братом он не желал, мог нагрубить «отцу» и даже выматериться, если тот пытался «включить авторитет». Короче, никакой благодарности за то, что его забрали из неприветливого государственного учреждения, не испытывал.

Два других ребенка приходились друг другу братом и сестрой, родными по крови. У девочки были определенные проблемы со здоровьем, мальчик был пугливым и часто плакал, оказавшись посреди шумного многолюдного парка. Люси в поездке с ними не было.

– Бедный папа, он так носится с этим Русланчиком, – поведала мне Алена, вернувшись из Европы. – На руки его берет, когда тот кричать начинает от испуга. Прикинь, он как волчонок – при виде детского поезда пытался даже под скамейку залезть.

– А что же… папина новая жена? – с трудом выговорила я трудное слово. – Почему она не поехала?

– Папа сказал, что ей сейчас нельзя, – пожала плечами Алена. – Сказал, что самолет и перепады давления для нее сейчас вредны. Может быть, беременна? – добавила она, с присущим ей эгоизмом не думая о моих чувствах.

Что ж, может быть, и беременна. Даже вероятнее всего. Конечно, эта новость совершенно меня не касалась – какое мне дело, если бывший муж решил плодиться, как кролик? Вот только… как объяснить своему глупому сердцу, что происходящее с ним меня трогать совершенно не должно? Но почему мне так больно? Ведь после развода прошло уже очень много времени.

Не желая больше ковырять свою душевную болячку, я удалила из соцсетей свой аккаунт. Не хочу видеть их мерзкие улыбающиеся рожи! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!!! У него новая жизнь, он перевернул прожитую страницу с легкостью, оставив меня в прошлом. Женился, завел кучу новых детей, молодую и упругую жену и… Живет и радуется, плодовитый наш. А я… Я осталась на обочине жизни смятым фантиком от конфеты и лечу куда-то, подхваченная злым осенним ветром…

От переживаний у меня клоками полезли волосы на голове, вернулись все прежние неприятные симптомы: тремор, сердцебиение. Я гляделась в зеркало по утрам и не узнавала себя: почти перестала улыбаться, краситься, делать макияж. Зачем? Для кого? Ответов у меня не было.

Все, что осталось в моей жизни, было домом, работой и детьми. Алена училась в Чехии и приезжала на каникулы два раза в год – зимой и летом. Настя жила со мной и училась в школе, Серега забирал ее каждые выходные к себе, устраивал какие-то грандиозные мероприятия для детей. Настена возвращалась оттуда счастливая и радостная, но улыбка ее тут же гасла, когда она видела меня. Конечно, я старалась улыбаться и делать вид, что у меня все хорошо. Но дети – тонко чувствующие натуры, и Настя знала, что на самом деле я глубоко несчастна. Я все больше и больше погружалась в депрессию.

И вот когда казалось, что я достигла самого дна и падать дальше уже некуда, я и вспомнила об обещании, данном мной Виктору Евгеньевичу.

– Приду, когда устрою дочку, – сказала я ему тогда, я понимала, что он приглашает меня работать сиделкой.

– Приходи, – только и сказал Виктор Евгеньевич. – Хорошим людям надо помогать. Не так много на свете нас осталось. Надо держаться вместе. А ты, Любовь, хорошая женщина, честная и искренняя.

Я не знаю, что и кому я хотела доказать. Признаться, работа эта не вдохновляла меня совсем, к тому же я была уверена, что Виктор Евгеньевич уже и забыл про свое предложение. Да и Татьяна его – жива ли она?

Вот только в один из вечеров я вдруг четко и с ужасом осознала, что мне… некому позвонить.

Жизнь Аркаши с Ритой крутилась вокруг Софы и Богданчика. Конечно, я всегда могла приехать к ним в гости и понянчить своих племяшек и мне были бы сердечно рады, но все же у них своя семья, свои заботы и хлопоты. К тому же у них часто гостила мать Риты, которая, как и все пожилые люди, относилась к посторонним с нескрываемым подозрением и почти ходила за мной по пятам, если я брала малыша на руки.

У мамы с Алексеем Ивановичем тоже текла своя жизнь – размеренно и тихо. Вдохновившись темой здорового образа жизни, оба увлеченно могли рассуждать о пользе спорта, полезных для организма продуктах и новомодной кетодиете. Меня, признаться честно, хватало на пять минут – дальше я, сославшись на неотложные дела, убегала, не ощущая особой вины. Не могу я с умным видом слушать о пользе уринотерапии и гирудотерапии, это выше моих сил. Пусть сами своими пиявками оздоравливаются…

В общем, у всех была своя жизнь, в которой до меня и моих проблем никому не было дела. Да, в первое время я еще скулила Ляльке о том, как мне плохо, но потом начала замечать, как торопится она завершить наш разговор, словно тяготится им. И я решила – хватит. Раз уж у меня так много времени на депрессию, тоску и дурные мысли, то наверняка среди этих временных лоскутков у меня найдется и время поработать. Тогда проблема «чем бы занять свои скучные выходные» отпадет сама собой.

И я позвонила по номеру, оставленному мне Виктором Евгеньевичем. К моей радости, он сразу же узнал меня.

– А-а, Люба-Любовь, – рассмеялся он, заслышав мой голос в трубке. – Рад, что позвонила сама – прежняя сиделка как раз попросила вольную. Ну что, надумала на работу?

– Надумала, – решительно сказала я, затыкая вкрадчивый голос разума. – Могу приступить хоть сегодня.

Думать о том, почему прежняя сиделка решила уволиться, не хотелось. Словосочетание «попросила вольную» попахивало отголосками крепостного права, но мне было все равно. Главное сейчас – найти в своей жизни хоть каплю смысла. А для этого помогать другим – самый верный способ.

– Прям сегодня? – удивился Виктор Евгеньевич. – Впрочем, ладно, пиши адрес. Кстати, ты уколы-то умеешь делать?

– Научусь, Виктор Евгеньевич, – ответила я. – Я вообще очень способная.

Этим решением я подвела под своим разводом большую и жирную черту. Но никогда не думала о том, что судьба-шутница скоро столкнет нас с Серым снова, словно проверяя меня на прочность. Причем столкнет самым нелепым образом…

Глава 36

– Женечка, ты пришел?!

Этими словами Татьяна Васильевна встречала меня каждое утро. Глаза, полные надежды, она устремляла к двери каждый раз, когда в коридоре звучали шаги. Дверь отворялась, чтобы впустить пришедшего (как правило, это были либо я, либо Виктор Евгеньевич, изредка невропатолог или массажистка), и взгляд ее потухал снова, словно погасшая на ветру свечка.

Она ждала сына. Сына, который к ней не приходил.

– Я знаю, что виновата сама! Я была против этого брака. Мне казалось, что ему нужна женщина более молодая, которая сможет родить моему Женечке наследников, – каялась мне Татьяна Васильевна, лежа на кровати с приподнятым изголовьем.

Комната больной была устроена наилучшим для нее образом: все было по возможности автоматизировано: шторы, техника, навороченная кровать, поднимающаяся и опускающаяся с тихим жужжанием – все подчинялось любой прихоти полупарализованной женщины. У кровати на тумбочке, независимо от времени года, стояла ваза с экзотическими фруктами и черешней – ее любимой ягодой.

– Татьяна Васильевна, за что же вы вините себя? – спросила я как-то, аккуратно промазывая хрупкое, как у птицы, тело мазью от пролежней. – Родители всегда желают лучшего для своих детей, и вы не исключение. Уверена, Женя поймет вас, когда сам станет отцом…

– Да помилуй, Люба, как же она ему родит, она уже вышла из детородного возраста, – возмутилась Татьяна Васильевна. – Это он мстит мне, я знаю это. Пытается всю жизнь мне доказать, что он уже взрослый и сам может принимать решения. Но я-то знаю, что это не так! – Она медленно опустила изголовье кровати и устало прикрыла глаза. – Сегодня бордовый.

Последнее замечание относилось к цвету лака. Несмотря на свое тяжелое состояние, Татьяна Васильевна хотела оставаться настоящей женщиной и усиленно следила за собой – пусть и чужими руками.

Почти ежедневно я делала ей легкий макияж: наносила ее любимые бежевые тени на веки, вытягивала короткие реснички дорогой французской тушью, а губы подчеркивала розовой помадой. После смазывания пролежней делала легкий массаж ступней и рук и наносила лак для ногтей. Татьяна Васильевна предпочитала яркие цвета в маникюре: бордовый, малиновый, лимонно-желтый, изумрудный, оранжевый. Мысль о том, что женщина в подгузнике думает о цвете лака для ногтей, была для меня странной. Но… вызывала уважение. Сама я, вполне самостоятельная женщина с работающими руками и ногами, похвалиться безупречной внешностью не могла.

– Ты, наверное, думаешь, что я чокнутая старуха? – спросила меня Татьяна Васильевна, когда я полировала ей ногти на ногах. – Хожу под себя, а после этого прошу помыть, переодеть, нанести каплю духов… Вот только не знаю, сколько бы я прожила, не делая всего этого. Мне кажется, я умерла бы сама для себя в тот день, когда решила бы отказаться от макияжа и своих любимых «Диор». Я хочу быть красивой до последнего, понимаешь?

– Понимаю, – пробормотала я, уводя глаза в сторону. Я не понимала решительно ничего.

Татьяна Васильевна тяжело вздохнула и перевела взгляд на фотографию на стене. Оттуда, молодая, улыбаясь, смотрела она сама – в компании счастливого мужа и маленького сына.

– Быть женщиной, Люба – это работа, – пояснила она мне тихо. – Стоит запустить себя лишь раз – появиться на людях с немытыми волосами, в мятой одежде, как это войдет в привычку. Ты и сама не заметишь, как небрежность и распущенность войдут в твою жизнь и станут второй натурой. Этого допускать нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах. К тому же я жена, а видеть ухоженную нарядную женщину с прической, макияжем, с прямой спиной – удовольствие, несравнимое с сытным обедом. Ты со мной согласна?

Я была категорически не согласна с ней. Но что могла я возразить? Я, разведенная и не очень счастливая женщина, против полупарализованной? Но – такой счастливой!

Видели бы вы, с какими глазами заходил к ней в комнату Виктор Евгеньевич. Его взгляд на фотографии тридцатилетней давности был таким же любящим и горящим, как и сейчас. И он каждую неделю приносил своей Танечке живые цветы.

– Ну как ты? – подсаживался он к ней. – Смотри, что я тебе принес! Ирисы! (Розы, хризантемы, пионы, ландыши, ромашки, герберы, астры.) Нравятся?

– Витенька, они потрясающие! – восторженно говорила Татьяна Васильевна. – Ну как ты, расскажи мне? Как прошел день?

Виктор Евгеньевич брал ее за руку и начинал подробный отчет о том, что случилось с ним за день. Татьяна Васильевна вся превращалась во внимание и слух. Сначала я думала, что она только изображает интерес (ну, в своей семейной жизни я часто так делала), но потом поняла, что ошиблась, – ей и в самом деле было интересно все, что связано с ним.

В такие минуты окружающее переставало существовать для них обоих. Я ставила цветы в вазу и поспешно ретировалась. Мой рабочий день считался оконченным – по ночам Виктор Евгеньевич делал все сам.

Из рассказа Татьяны Васильевны я узнала, что Женечка был поздним и долгожданным ребенком в их семье и, по ее словам, сокровищем, которого ей так не хватало. Она отдала ему всю свою любовь и нежность – взамен он с щедростью дарил ей слезы, разочарования и боль. Сбегал, дрался, хулиганил и дерзил, не желал помогать отцу в бизнесе, собираясь стать актером («Слава богу, Витенька отговорил его»). А в конце концов собрался жениться – и на ком!

– На ком? – спросила я, предполагая, что речь идет об опальной Жанне. Но – ошиблась снова.

– На женщине с тремя детьми! – с ужасом воскликнула Татьяна Васильевна. – Представляешь, какой кошмар! А ведь ему тогда двадцать три года всего было. Вот всегда его тянуло на зрелых женщин – не понимаю, откуда эта любовь к дамам бальзаковского возраста?!

У меня были определенные мысли на этот счет, но, поскольку мое мнение никого не интересовало, предпочла тактично промолчать. Ну, и не рассказывать же мне, как ее сын ухаживал за моей несовершеннолетней дочерью? А я сама тогда, уподобившись Татьяне Васильевне, гнала его прочь. Потому что чуяло мое сердце нехорошее.

– Из петли вытащила, – продолжала тем временем Татьяна Васильевна, – вбежала в ванную вовремя – я еще тогда ходила. Успела. Откачали. А женщина та спилась – доложили мне потом добрые люди. Ну и скажи мне, разве не права я была, что отгородила его от этого социального дна?

– Я поступила бы точно так же, будь я на вашем месте! – ответила я, не отвечая прямо на ее вопрос.

Вот только я по-прежнему считала свой поступок правильным. А то, что Татьяна Васильевна сумела отговорить взрослого сына от брака, – это мне казалось кощунством. Странно, почему?

Впрочем, долго я над этой загадкой не мучилась – не хватало ни времени, ни сил. Теперь я, оставив прежнюю работу, с утра до позднего вечера ухаживала за Татьяной Васильевной: купала, переодевала, развлекала, красила, причесывала, подмывала, кормила, делала уколы… Да, временами было очень тяжело, но отказываться от работы я не собиралась: Виктор Евгеньевич платил мне такую сумму, что ее хватало мне и моим домочадцам на хорошую безбедную жизнь. Буквально за полгода я сделала в квартире дорогой ремонт, поменяла всю мебель, купила на лето путевку в английский лагерь для Настены, а Чапу стала возить на стрижку когтей в специальный салон. К тому же отправляла Алене круглые суммы ежемесячно.

Следующим шагом было мое собственное преображение. Которое заслуживает, впрочем, отдельной главы.

* * *

Однажды у школы я встретила бывшую сокурсницу, которую не видела около двадцати лет.

– Боже, Любка, а ты все такая же! – воскликнула она, окидывая меня цепким взглядом с головы до ног и подсчитывая общую стоимость моей одежды, обуви и сумки. – Совсем не изменилась!

Я, как всегда по утрам торопившаяся к Татьяне Васильевне, замерла на месте. Это я-то не изменилась?! Я? Да между мной сегодняшней и той Любой, которая мечтала всю жизнь прожить счастливо за спиной мужа, – непроходимая пропасть, бездонный океан, вечность! И возврата к себе прежней у меня больше нет. Неужели по мне этого не заметно?!

– А знаешь, эта небрежность в стиле тебя всегда молодила! – продолжала сокурсница, не замечая моего негодования. – Все наши уже обколоты-переколоты всякими ботоксами, инъекциями красоты и прочим. Между нами говоря, Верка – помнишь Веру Михайленко? – уже пять операций пластических сделала, все молодеет, бедняжка. А ты молодец, – она с удовольствием оглядела меня снова. – Сразу видно: даже у косметолога ни разу не была. Кожа такая естественная, нетронутая. Даже второй подбородок тебя не портит. На Востоке, знаешь, как говорят, если женщина худая? Значит, муж прокормить не может, не любит, сладостями не балует. А по тебе видно сразу – счастливая, избалованная мужем жена. Как там Серега-то? Ой, он так смешно Ельцина пародировал, все наши от него в восторге были! А достался он тебе. Да, жизнь – штука несправедливая…

Есть такие женщины – вроде и хвалят в лицо, а все равно получается, что говорят откровенные гадости. Вот и Света эта – из их числа. Теперь я вспомнила, почему у нас в свое время не сложилась дружба – Светка была очень болтлива и удивительно бестактна, хотя себя любила называть просто «откровенным человеком».

– Удивляюсь, почему хамство и полное отсутствие такта некоторые называют честным, прямым характером, – нагло заявила я. – Извини, Свет, мне идти надо. Муж домой грузовик халвы пригнал – побегу третий подбородок наращивать. Ну, пока!

В машине, конечно, дала волю слезам, но быстро успокоилась. Вот еще не хватало – реветь из-за всяких невоспитанных идиоток. Я себе и детям и такой нравлюсь… Ну, себе точно! И вообще… я не рубль, чтобы всем нравиться! И никогда за идеальной фигурой не гонялась.

Так может быть, того? Пора, Люб? Ну, чтобы нравиться не только себе.

Я взялась за себя так отчаянно, что моему рвению могли бы позавидовать самые целеустремленные люди. Бассейн, фитнес стали обязательными атрибутами моей жизни, такими, как зубная щетка или телефон. Вес, правда, уходить не спешил, поэтому я посадила себя на диету. И поразилась тому, как хорошо можно себя чувствовать, слегка ограничив рацион.

Также я облагородила свой внешний вид в салоне и была очень довольна собой… до самого понедельника. Пока не явилась при полном параде к Татьяне Васильевне.

– Прекрасно выглядишь! – отметила она с улыбкой. – Вот только… Люба, позволишь ли ты дать мне тебе один совет?

– Конечно! – ответила я заинтригованно. – Слушаю, Татьяна Васильевна.

– Маникюр и хорошо сидящая одежда – это прекрасно, – сказала она мягко. – Вот только это еще не все. Далеко не все. Совсем не это делает женщину женщиной.

– Э-э, а что же тогда?

– Осанка! – просто ответила Татьяна Васильевна. – И выражение лица. Можно обладать очень скромными внешними данными, но слыть самой настоящей красавицей, если не забывать об этих простых вещах. Честно говоря, Люба, твое выражение лица кислее, чем килограмм лимонов. Ну что такого ужасного случилось в твоей жизни, что?! Эка беда – развелась с мужем. И что? Всю жизнь теперь убиваться и страдать? Посмотри на меня! Где я была бы сейчас, если бы исходила слезами по ночам вместо того, чтобы с улыбкой смотреть в будущее?! Выше нос, Люба! Выпрями спину и улыбнись! Понимаю, с непривычки губы потянет вниз, но ты же человек – существо волевое! Верни улыбку на место и занимайся своими делами. Поверь мне: к кислому лицу ничего хорошего не притягивается!

– Улыбаться, когда хочется плакать? – с сомнением спросила я. – Боюсь, я не такая хорошая артистка. Да и вредно это, наверно, – скрывать свои чувства за вечной улыбкой.

– Это для лица вредно – все время хмуриться, – отрезала Татьяна Васильевна. – Вечных плакс сразу видно – у них уголки губ вниз тянутся. Можно подумать, это у них самые ужасные и неразрешимые проблемы, а у других – так, пустяки на постном масле. Я вот прикована к постели, а ты хоть раз меня в дурном настроении видела?

– Видела, – безжалостно сказала я. – Вы тогда про сына говорили. Нельзя всю жизнь улыбаться насильно. И простоять на цыпочках всю жизнь тоже нельзя – ноги болеть будут. А выбор своего ребенка надо иногда принять, если мы, конечно, не хотим потерять его навсегда.

Татьяна Васильевна медленно повернула ко мне побелевшее лицо.

– Вон, – тихо сказала она. – Вызовите мне сейчас же Витю и… уходите. Не желаю тебя… вас больше видеть.

– То есть я уволена? – спокойно уточнила я. – Уволена за правду?

Татьяна Васильевна не отвечала. Лишь из глаз у нее скатилась тихая слеза.

– Я хотела тебе добра, – сказала она наконец, не глядя на меня.

– Я для вас тоже, – твердо ответила я и вышла из комнаты.

Сказать, что я была сильно раздосадована, нельзя – я очень устала от этого каторжного труда. И больше работы у меня не было. Вообще. Нужно было думать, как жить дальше.

И я придумала.

Глава 37

В своей прошлой жизни я четко делила обязанности в семье на мужские и женские. Собственно, обязанность мужа, по моему мнению, была только одна – обеспечить семью.

Все остальное – готовка, уборка, воспитание детей, решение бытовых вопросов – лежало на моих плечах. Мне казалось это правильным и справедливым.

Вот только в погоне за званием идеальной хозяйки я, кажется, потеряла самое главное. Я перестала заниматься тем, что мне действительно нравится. Где-то между трехсотой банкой соленых огурцов и кипами выглаженного белья тихо угасли мои интересы, желания, мечты и – не смейтесь, пожалуйста, – профессиональные навыки.

Нет, конечно, я могла бы настоять на своем и устроиться на работу. Или даже открыть какой-нибудь бизнес на деньги Сереги. Но правда заключалась в том, что мне этого никогда не хотелось. Не было своих амбиций и целей, и звание домохозяйки и матери меня вполне устраивало.

Но теперь, когда мой мир был разрушен, мне пришлось искать себя заново. И ответить честно на вопрос: «А чего я хочу в этой жизни на самом деле?» И чего хотела раньше – тогда, еще до замужества?

Поначалу казалось, что никаких собственных желаний у меня нет и быть не может. Слишком долго я принимала желания своего мужа и дочерей за свои собственные. Неудивительно, что все мои интересы и мечты куда-то разбежались.

Впрочем, я довольно-таки быстро вспомнила, что когда-то в юности мечтала делать букеты. Я ухватилась за эту идею, заглушая голос разума, который вкрадчиво пытался убедить меня в моей неадекватности. «Ну кто, Люба, в твоем возрасте берется за новое дело? Тут уж плоды своей работы надо пожинать, а не первые шаги в карьере делать. С ума ты, матушка, сошла».

Пожалуй, впервые в жизни я не стала слушать этот внутренний голос. О чем мне никогда не пришлось впоследствии пожалеть.

У меня были отложенные (с продажи машины) деньги – и весьма неплохая сумма. Денег было не жалко – теперь я знала, что всегда могу рассчитывать на себя, смогу заработать. Решив, что я ничего не теряю, я… купила небольшой цветочный ларек и параллельно стала осваивать искусство сложения букетов.

Занятие увлекло меня и стало воистину моим родным детищем. Дела поначалу шли из рук вон плохо, и я, вспомнив то, как вел дела Серега, вложила круглую сумму в рекламу и сделала собственный красивый сайт в сетях.

– А вы из конфет букеты делаете? А из фруктов? А букеты с пирожными у вас можно купить? – посыпались мне в личные сообщения вопросы.

– Делаю. Можно купить. Доставка будет доступна в следующем месяце! – ответила всем я.

Я ведь говорила вам, что я очень способная?

* * *

Я и не знала раньше, что готовка может быть по-настоящему творческим процессом! Новое занятие совершенно увлекло меня, заставив позабыть о личных страданиях. А главное – оно приносило мне деньги и… небывалое чувство удовлетворения собой и своей жизнью.

Не поверите, но моя жизнь начала мне нравиться!

* * *

– Записывай: на шестое октября – четыре заказа. Три коробки квадратные «Стандарт», по десять пирожных, и одна круглая «Макси». Да. Миндальной муки хватит или еще привезти? Но смогу только завтра – я сегодня сама и швец, и жнец, и флорист, и продавец. Хорошо, до полудня. Ага, договорились, давай.

Я положила трубку и перевела дух. Насчет флориста и продавца сегодня – чистая правда. Нагрянувшая в город слякотная осень свалила с ног мою незаменимую помощницу Наташку, наградив тяжелой респираторной инфекцией, будь она неладна. Так что Наталка (мастер-флорист, а по совместительству продавец в моем ларьке) спит дома, напившись «Терафлю». А я пашу как проклятая, за двоих. А если курьер снова подведет, то, возможно, и за троих.

Так, значит, завтра с утра придется ехать на базу и закупаться мукой, потом ехать к Ларисе – это с ней я сейчас разговаривала по телефону. Лариса печет потрясающей вкусноты макаруны – миниатюрные яркие пирожные с разными начинками: шоколадной, мятной, сливочной, лимонной. Аккуратно уложенные в коробки и украшенные цветами, эти пироженки пользуются в городе бешеным спросом. Я продаю их дешевле, чем у конкурентов, рублей на сто – просто мои макаруны немного меньше стандартных. Но об этом я, конечно, на сайте не рассказываю.

Моя жизнь теперь – сплошной праздник. Ну, по крайней мере, так думает Алена, которая до сих пор не верит, что клуша-мать решилась открыть свое дело.

– Сидишь там, наверное, целый день, цветочки нюхаешь, – смеется она, звоня мне изредка по видеосвязи.

Я соглашаюсь. Хорошего в моей работе и правда много. Возня с цветами доставляет мне невообразимое удовольствие – я дарю людям настоящий праздник! В моем магазинчике можно приобрести цветы на любой цвет, кошелек и самый взыскательный вкус.

Хотя изнанки этого труда, конечно, никто не видит. А правда в том, что сборка букетов – очень кропотливая работа, которая не терпит небрежности. Приходится контролировать все самой – от поставки цветов до доставки, – и я практически не сплю. Ложусь поздно, встаю рано, сама работаю иногда и продавцом, и курьером, сама мотаюсь на базу закупать товар (при этом строго слежу за его свежестью!) – это целое дело. Еще на моих плечах большая ответственность за моих немногочисленных сотрудников: я должна вовремя выплатить им заработную плату. И найти замену в случае болезни.

Ради этой работы я отучилась на флориста и освежила в памяти бухучет. Мне очень тяжело временами, но бизнес идет, что не может не радовать. И самое главное – мне безумно нравится то, чем я занимаюсь! Не понимаю, как я когда-то могла наслаждаться праздной жизнью?

Я вздохнула и оглядела свой ларек. Завтра пятое октября, и каждый второй, заходящий сюда, заказывает букет для учителя. Многие просят специальные букетики – с блестящими звоночками и маленькими карандашами, поэтому я делаю их заранее, безжалостно обрезая ножницами розы и хризантемы и усаживая их в специальный питательный раствор…

Я как раз корпела на полу над очередным миниатюрным букетом, когда колокольчик над дверью мелодично звякнул, впуская нового клиента. Высокая стойка скрывала от меня посетителя.

– Сейчас, сейчас, минуточку подождите! – пропыхтела я, подвязывая букет изящной розовой ленточкой. – Вам для какого повода нужен букет? В наличии есть свежайшие розы, вот только утром привезли.

– Я возьму готовый букет, – сообщил низкий мужской голос, показавшийся мне отчего-то очень знакомым. – А открытку вы сможете подписать? У меня с детства безобразный почерк.

От неожиданности я едва не вскрикнула, но быстро взяла себя в руки. Выпрямившись, я с деланым спокойствием убрала букетик на витрину и спросила владельца «безобразного почерка», разглядывающего в витрине готовые композиции и поэтому не заметившего моего замешательства:

– Конечно, что написать на открытке?

– Напишите: «Единственной и неповторимой», – Серега наконец обернулся и… – Люба?!

– Люба, Люба. – Я весело рассмеялась, обрадованная неожиданной встречей. – Здравствуй, Сереж, рада видеть. Как ты, как дети?

– Хорошо, спасибо. – Серега был растерян и отвечал больше на автопилоте, не замечая того, что он говорит. – Слушай, а ты как здесь, а? Ты разве не…

– Надоело дома сидеть, – беззаботно ответила я, проходя к витринам. – Решила заняться делом. Какой тебе букет?

– Так я вроде достаточно отправляю алиментов, зачем тебе работать? А с кем Настя? Мне вот этот букет, пожалуйста. Да тут же много не заработать. Сколько тебе хозяйка платит за целый день?

– Хозяйка, то есть я, платит себе достаточно, – уклончиво ответила я, вкладывая подписанную открытку в букет и отдавая в руки Сереге, – это твоей супруге за счет заведения, так сказать. Нет, нет, денег не возьму! – замахала я руками, видя, что Серега достает кошелек.

– Нет, не люблю быть должным. – Серега, нахмурившись, положил на стойку две тысячи рублей. – Сдачи не надо. Слушай, ну я вообще не ожидал от тебя! Такое дело организовала. А что же за помощью ко мне не обратилась?

– Да не хотелось отвлекать тебя, – уклончиво ответила я, забирая деньги.

Не хочет подарка – и не надо…

– А ты изменилась, Люб, – проговорил Серега, не сводя с меня глаз. – Похорошела, похудела. Глаза горят. Все у тебя, вижу, хорошо!

– Все хорошо, девочки учатся, спасибо, что поддерживаешь Алену. Дела идут, помощи пока не требуется. Рада, что и у тебя все хорошо, – искренне сказала я. – А сейчас извини – очень много заказов, мне работать надо.

– Да-да, конечно, – сказал Серега, не трогаясь с места. – Люб, а ты это… Может, тебе все-таки нужен совет там, взгляд со стороны? Ты, если что, не стесняйся, обращайся, я всегда буду рад помочь!

– Спасибо, Сереж, ничего не нужно. Счастливо тебе.

– Ага, да. Пойду. – Серега обернулся на пороге и снова оглядел меня так, будто видел впервые. Впрочем, с этой Любой он еще и не был знаком…

Ну а я не горела желанием знакомиться снова. Удивительно, но в жизни моей наступил период, когда я была счастлива сама по себе, без наличия мужских штанов в своем доме. У меня было любимое дело, любимые дочери и… вкус к этой жизни – давно позабытый вкус. Я стала снова ловить на себе восхищенные мужские взгляды и чувствовала себя по-настоящему молодой и красивой, изредка заигрывая с молоденьким фитнес-инструктором. Да и легкий, ни к чему не обязывающий флирт в парке с собачниками мужского пола дарил такое восхитительное чувство уверенности в себе. Как, впрочем, и финансовая независимость – я впервые в жизни зарабатывала хорошие деньги и испытывала целую гамму чувств: гордость за себя, спокойствие за своих близких и уверенность в завтрашнем дне. Оказывается, я многое могла сама, но отчего-то полжизни предпочитала жить чужим умом.

– Спасибо, что ты меня бросил, – шепнула я вслед уходящему Сереге. – Спасибо тебе… за себя!

В целом к Сереге я испытывала теплую благодарность за наших детей и безбедную жизнь. Набиваться в друзья я к нему не собиралась, мстить тоже не хотелось, поэтому я отнеслась к этой встрече почти равнодушно, хотя поначалу, признаться, она и всколыхнула во мне прежние воспоминания. Однако же самый верный способ привлечь мужчину – вовремя отвернуться от него. А иногда даже и оттолкнуть.

И он вернется снова.

Вскоре у меня появилась возможность в этом убедиться.

Серега пришел ко мне опять. И вовсе не за цветами для супруги – впрочем, и тот первый букет был куплен не для Милы…

– Сереж, иди домой. У меня много работы.

Нет, никогда мне не быть Татьяной Васильевной, умеющей выслушивать мужчину с глазами, полными интереса и восторга. Ну неинтересно мне слушать о недостатках этой Милы, не-ин-те-рес-но! Так почему я должна изображать восторг?

А Серега вот уже битый час рассказывает мне о своей жене и их совместной жизни, мимолетом жалуется на Жанну, которой «от меня только бабки мои нужны были всегда», упоминает приемных детей: «Господи, Люб, если бы ты знала, как с ними сложно». У меня полное впечатление, что он говорит все это лишь для того, чтобы сделать мне приятное. Думаю, кому-то очень сильно нравилось слушать сплетни от Сереги. Вот только этот кто-то не я!

– Работаю, пашу как проклятый, детей обеспечиваю – чего ей еще надо, а? Между прочим, это была Милкина идея – детей этих взять в семью. Не могу, говорит, быть счастливой, зная, что на свете есть дети-сироты. Подумай, говорит, каково им в этой системе – и как бы могли изменить их жизнь. Ага, изменила жизнь – мою! По ночам выспаться невозможно: то один орет, то другой. Потом по очереди начинают в кроватях раскачиваться, никого к себе не подпускают, орут – ужас! А этот старший, думаешь, лучше? Ага, как же! В школе воровать начал, полицию вызывали, еле-еле дело замял – знаешь, сколько бабла пришлось на счет им перевести? Паршивец такой, по карманам шарить умеет, будто его этому в детдоме учили…

Я молчала, потому что слов у меня не было. Что я могла ему посоветовать? Думать головой, принимать взвешенные решения, не рубить сплеча? Подумать о детях, в конце концов? Им в этой ситуации приходится тяжелее всех.

Серега продолжал пить кофе и говорил, говорил… Я периодически отвлекалась на входящих, продавала букеты, подрезала, комбинировала, упаковывала… Работы у меня было невпроворот, и я очень надеялась, что Серега, устав ждать, наконец уйдет. Но нет! Параллельно он отвечал на звонки, отправлял кого-то на заявки и замеры, называл цены, миллион раз сказал: «Скоро приеду» – и… не ехал никуда.

– А что Мила? – спросила я, устав от этого потока жалоб. – Как она с этим справляется?

Серега поскучнел на глазах. Подперев руку кулаком, он тоскливо сказал:

– А что Мила? У нее на первом месте дети. Потом – снова дети. И еще раз дети. Потом этот ее старичок крикливый – она к нему ездит каждые выходные. Говорю: давай съездим вдвоем на отдых куда-нибудь, только ты и я. «Нет, что ты, я не оставлю детей на чужую женщину, и как же дедушка – ты о нем подумал?» А обо мне кто подумает? Иван Федорович Крузенштерн? – передразнил Матроскина Серега. И сердито засопел.

– Да, ситуация, – неопределенно высказалась я, не желая принимать сторону Сереги в этом вопросе, – но ей ведь тоже тяжело, Сереж. У нее на руках маленький ребенок, она не спит ночами, днем также дети, весь быт на ней…

– Так я уже сам был согласен на домработницу – она ведь не хочет!

– Ну что ж, уважай ее решение! И старайся ей во всем помочь, – сухо сказала я, поднимаясь и всем своим видом давая понять, что разговор окончен.

Серега порядком утомил меня – вот уж не думала, что он такой нытик. Как же я раньше этого не замечала?!

– Люб, – проникновенно сказал Серега, глядя на меня с обожанием восторженного щенка, – ты вот такой деловитой, независимой стала – я даже не ожидал тебя такой когда-нибудь увидеть. Когда были женаты, так хотелось, чтобы ты жила без оглядки на меня и мои желания, чтобы хоть иногда ставила меня перед фактом чего-нибудь… А тут вдруг такие метаморфозы. У тебя кто-то есть?

– Есть, – ответила я коротко, пресекая дальнейшие попытки узнать подробности моей личной жизни. – Да не про вашу честь. В общем, Сереж, рада была тебя видеть, но тебе пора. Да и мне, если честно, тоже, – и я выразительно посмотрела на часы.

Серега вдруг приблизился ко мне, по-хозяйски обхватил за талию и стал целовать.

– Давай закроем дверь, – прохрипел он. – У тебя тут жалюзи опустить можно?

Я спокойно высвободилась из его рук, отмечая про себя, что этот жалкий поступок нисколько меня не взволновал. Было мерзко, холодно и противно, словно от прикосновения к слизняку.

– Вот этого не надо, Сереж, – ответила я, застегивая верхнюю пуговичку блузки обратно. – Этим меня уже не осчастливить – по крайней мере, тебе. Езжай к жене и детям. Или к Жанне – думаю, она лучший слушатель, в отличие от меня… Слушай, ты ведь, наверное, и на меня ей жаловался, когда мы были женаты?! – вдруг осенило меня.

– Нет, что ты. Про тебя я ей никогда ничего не говорил, – быстро ответил Серега.

Слишком быстро, чтобы ответ показался мне правдивым.

– Не ври. Думаешь, я не знала, зачем ты туда ездишь так часто? Такому типу мужчин, Сережа, быть с одной женщиной скучно. Ты как переходящее знамя, правда, считающее, что оно обладает правом выбора. Впрочем, это все не важно. Друзьями я тебе, в отличие от Жанны, остаться не предлагаю, ролью любовницы довольствоваться тоже не буду. Не сочти мое «нет» за женское кокетство. Всего тебе доброго. И приезжай за букетами для жены, ладно?

Серега обескураженно молчал.

– Иногда мне кажется, что ты – лучшее, что было в моей жизни, – сказал он, пятясь к выходу. – Я зарабатываю столько, что могу купить все. И даже женщин я покупаю, что там греха таить, – они все падки на деньги и подарки. Вот только одной вещи я не могу купить – вот этого твоего веселого огня и кипучей, какой-то яростной любви к жизни. С тобой было легко, Люба: ты умела шуткой сгладить неловкость, развеивала мою тоску своим безудержным смехом. С тобой я не знал, что такое серость. А сейчас… Сейчас я погряз в этой депрессивной серости и кислых лицах – я даже жить не хочу иногда, настолько мне все обрыдло. Можно, я изредка приезжать буду? Ненадолго, не как сегодня. Хоть на полчаса – просто увидеть и поговорить…

– Не стоит, – отрезала я, открывая дверь и впуская в ларек звонкий осенний воздух, уже пахнувший зимой и морозами. – Я очень злопамятная женщина, Сереж. И я не уверена, что это будет правильно по отношению к твоей жене.

После его ухода я долго сидела в оцепенении, опустив все жалюзи в магазинчике и выставив на двери табличку «Закрыто». Как же был прав тогда Виктор Евгеньевич, когда утверждал, что Сережа еще захочет вернуться ко мне. Вот только возврат в прошлое для меня будет уже невозможен. Что ни говори, я стала другой.

Да, я была очень жизнелюбивой, Сережа, вот только обязательным условием моего оптимизма и энергии было твое присутствие рядом. С твоим уходом мир накрыли черные краски. Но я отмыла небо над своей головой сама. И теперь снова учусь любить эту жизнь. Уже без тебя, да. Но у меня это прекрасно получается. Спасибо тебе. За все. И Татьяне Васильевне спасибо тоже.

Ощущая острую вину перед ней за свое поведение, я вытащила телефон и набрала знакомый номер.

– Татьяна Васильевна, вы еще сердитесь на меня? – спросила я в трубку. – Не стоит. У меня есть для вас большой сюрприз.

Что ж, может быть, я и злопамятная женщина. Но добро в мой адрес я тоже помню – и в дальнейшем планирую запоминать только хорошее.

Глава 38

– А зачем тебе мой муж? – насторожилась Жанна, когда я попросила позвать к телефону Женю.

Вот ведь фря! Забыла, как сама чужому мужу могла звонить в любое время дня и ночи?! Ишь, владычица морская, собственница наша – королева Жанна. Сейчас я тебе живо напомню, кто есть кто. И родину заодно любить научу…

– Я, конечно, понимаю, что звонить чужим мужьям позволительно только тебе, – пропела я в трубку. – Но ты можешь не волноваться – приезжать срочно ремонтировать технику я просить не буду. Хочу лишь напомнить тебе, а заодно и Ивану твоему, не помнящему родства, благодаря кому вы оба – ты и он – живете теперь в благоустроенном районе и особо не утруждаете себя походами на работу!

– Уж не благодаря тебе ли, благодетельница наша? – с издевкой спросила Жанна. – А вообще, Люба, это дела семейные – я бы даже сказала, не касающиеся никого, кроме Жени и его матери, поэтому попрошу сейчас…

– Нет уж, это я тебя попрошу! – гневно перебила я ее. – Это я тебя попрошу, Жанночка, поставить себя на место старой больной женщины, одной ногой стоящей в могиле. Не лишай ее возможности пообщаться с сыном. Между прочим, это свекровь твоя, и неплохо бы ее навестить для начала. Или Женю к ней отпустить, если гордость не позволяет самой ходить. Ты можешь относиться к ней как угодно, но позволь им встретиться и поговорить, Жанна. Это ее единственное и самое заветное желание. Я же знаю, сделать это – в твоей власти! Прекрати эти глупые детские запреты!

– Кто это тебе сказал про то, что я что-то якобы Жене запрещаю?! – возмущенная Жанна слегка повысила голос.

Куда только подевались ее всегдашняя невозмутимость и благородные манеры?

– Птичка одна на хвостике принесла, – в тон ей ответила я.

«Птичкой» этой, разумеется, был Виктор Евгеньевич, с которым мы, несмотря ни на что, сохранили дружеские отношения и от которого я также знала, что Татьяна Васильевна сейчас тяжело болеет – боли усиливаются по ночам, сильно страдает сердце и сосуды. А она, конечно, страстно желает увидеть единственного сына и боится умереть, не благословив его.

– Да что вы вообще все лезете не в свое дело?! – трубку у Жанны перехватил Евгений. – Что лично ты вообще знаешь о моей жизни, а? Кто ты такая, что лезешь в мою душу в своих кирзовых сапогах?!

Моя растерянность длилась недолго.

– Смотрите-ка, кто заговорил! – восхитилась я. – Это же только у вас, Евгений Викторович, есть душа – тонкая, ранимая и поросшая нежными ромашками. А некоторые в кирзовых сапогах регулярно ломятся в эту вашу душу и топчут ваши цветы, гады такие! Вот только гады эти – я про родителей твоих сейчас – все эти годы содержат тебя, праздного лентяя и бездаря. Дают тебе денежки, покупают квартирки и машинки, прощают шалости в виде проигрышей в казино, содержат твой убыточный бизнес, которым ты так страшно гордишься! Эти самые гады тебя кормят, поят, одевают – и это тебя, почти сорокалетнего половозрелого мужика, который в свои годы умеет только вкусно жрать и со вкусом тратить деньги! Ах да, еще и сношаться! И больше ничего!

– Что ты знаешь о моей жизни?! – вновь заверещал Женя. Я даже испугалась, что от таких воплей его хватит удар. – Что ты знаешь о моей святой матери?! Рассказать тебе, как она выгнала мою беременную невесту много лет назад? Рассказать тебе, как они с отцом ломали меня, не давая поступить туда, куда я действительно хочу?! Да знаешь ли ты, что я хожу к психологу, потому что у меня многолетняя депрессия и невроз навязчивых состояний, который не лечится вообще?!

– У тебя, Женечка, не невроз! – зло сказала я, думая о том, что надо завершать этот бессмысленный спор. – У тебя хроническая неспособность любить близких, не в меру раздутое самомнение, подкрепляемое махровым эгоизмом. И лень. Ты любишь ныть и жаловаться на то, как плохо с тобой обошлись в детстве. Но ты палец о палец не ударил для того, чтобы изменить ситуацию и чего-то добиться в этой жизни самому. Ты, Женечка, паразит – хорошо приспособленный к жизни паразит, тянущий соки из других. И производящий дерьмо и ничего кроме него.

– Да как ты смеешь?!

– Знаешь, Жень, мне жаль тебя. Потому что после смерти родителей – а она не за горами, поверь мне, – ты останешься ни к чему не приспособленным инфантильным мальчиком. Которому, надеюсь, хватит ума на то, чтобы хотя бы не разбазарить отцовское наследство, – жестко сказала я. – А своих детей не рожай, Жень, не надо. Ты сам еще ребенок. Вот только… не забывай про старую поговорку: не имеющий детей живет как человек. А умирает как собака.

На мое удивление, на том конце провода молчали. Лишь прерывистое дыхание свидетельствовало о том, что Женя все еще не отключился и слушает меня.

– Сходи к матери сегодня, – велела я. – Сходи, пока еще не поздно. Она любила тебя так, как могла, как умела. Можно всю жизнь обвинять во всем мать – обвинять других очень удобно, знаешь ли, избавляет от возможности управлять своей жизнью самому. Вот только мать ты своим молчанием не исправишь – нельзя ломать чужие характеры.

– Вот именно – нельзя! – с чувством отозвался Женя, явно вкладывая в эти слова всю свою обиду.

– Сходи сейчас, – отрезала я. – Чтобы потом не плакать на могиле матери. А то знаю я вас, непризнанных актеров. Поди, всю оставшуюся жизнь будешь комедию ломать, изображая «сына, который не успел».

Трубка запищала – Женя больше не захотел слушать мое хамство. Надеюсь, я достучалась до него.

Я усмехнулась и убрала телефон в карман. Не понимаю тех, кто всю жизнь на матерей жалуется и говорит: «Мать мне всю жизнь сломала». У некоторых матерей уже и в живых нет, а они все стонут и на несчастливое детство кивают: «Мол, вот если бы было вот так, а не как у меня, каких бы я высот достиг…» Так иди, достигай, дяденька сорокалетний! Кто тебя за руки-то держит?! Неужто мать из могилы? Сопля, а не мужчина. И даже человечишка так себе. Тьфу…

* * *

– Где Сережа, он у вас? Позовите его, это срочно!

Ничего не понимая, я села на постели и нашарила на тумбочке будильник. Полночь! Я проспала уже восемь часов, а у меня полное ощущение, что я прилегла всего пару минут назад. Неужели это из-за снотворного?

Да, я легла спать около четырех часов дня. Не к месту разыгравшаяся мигрень свалила меня в постель, но провалиться в сон не позволила. Я крутилась в кровати, отматывая сегодняшний день с самого утра. Сегодня, не по-зимнему слякотным декабрьским утром, мы хоронили Татьяну Васильевну.

Я никогда не видела такого количества людей на похоронах. И только сегодня я узнала, что моя бывшая подопечная была учительницей английского языка в школе. Почтить ее память явилась чуть ли не половина города: ученики, их родители, коллеги. Многие плакали и говорили, что не знали человека более энергичного и жизнерадостного.

Одна девушка, взяв слово, долго говорила о том, что Татьяна Васильевна перевернула ее жизнь, заставив окончить университет, и все это время помогала материально.

Интересное кино. Где ж ты была, милая, когда твоей благодетельнице попу нужно было мыть?

Женя, притихший и очень бледный, положил в гроб к матери кремовые розы и отошел, не сказав ни слова.

Ко мне он, по понятным причинам, не подходил, но я от Виктора Евгеньевича уже знала: Женя успел.

– Не знаю, как буду жить теперь. – Виктор Евгеньевич выглядел растерянным и жалким. – Она была для меня всем, Люба. Я любил ее больше жизни, больше нашего непутевого сына, больше самого себя. И работать продолжал ради нее – она так любила роскошь, красивые наряды, украшения. Я домой идти не могу – там все о ней напоминает, каждый стул, каждая картинка на стене. Ну и зачем все это было нужно, если туда все равно ничего не заберешь?! Кстати, вот, пока не забыл, Танечка оставила тебе письмо…

С похорон я вернулась в печали и с головной болью, поэтому чтение письма отложила до лучших времен. Чтобы не было так тошно на душе, приняла снотворное, решив сном усмирить тоску, и… проспала восемь часов. Проспала бы еще столько же, если бы не этот звонок.

– Это кто? – спросила я спросонья, натягивая на ноги тапочки. – Сережа тут уже давно не живет, если вы про Мельникова. А если нет – извините, вы не туда…

– Я не ошиблась номером и знаю, куда звоню! – По голосу девушки я поняла, что она плачет. – Я звоню бывшей жене своего мужа. Вы ведь Люба, правильно? Он оставил дома второй телефон, а первый выключен, и я не могу до него дозвониться. Ну вот, я и подумала, что он у вас. Простите, пожалуйста, я бы ни за что вас не побеспокоила, просто он сейчас очень нужен дома, – всхлипнула она.

– А что у вас случилось? – спросила я помимо воли.

Чувствовалось, что ее толкнула на этот звонок не проснувшаяся ревность или беспочвенная подозрительность, а что-то гораздо серьезнее.

– Кирюша болен, у него не сбивается температура, и я уже собиралась везти его в больницу, – пояснила Мила. – Вот только мне не с кем оставить малышей – старший с классом отдыхает за городом, а больше… больше в этом городе у меня никого нет.

– Скажите ваш адрес, – сказала я, проклиная свою безотказность. – Приеду сама, если не дозвонюсь до Сережи.

– Ой, правда?! Вы не думайте, пожалуйста, я вас отблагодарю! Мне очень неудобно принимать от вас помощь, но дело касается ребенка и…

– Да, я поняла. Диктуйте адрес. И не стоит оправдываться, все в порядке, – сказала я, выпив залпом остывший кофе на кухне, – все равно больше не усну.

До многодетного папаши я, конечно, не дозвонилась, поэтому пришлось ехать к Миле самой. Я с трудом представляла, как она, бедная, еще не свихнулась в этом аду одна с тремя маленькими детьми: один был болен гриппом, два других были явно отягощены неврологически, даже на мой непрофессиональный взгляд, и орали по очереди именно в тот момент, когда младший забывался коротким горячечным сном.

– Разве Сергей не знает, что Кирюша болен? – строго спросила я Милу, пока она спешно кидала вещи для больницы в сумку.

– У него тяжелый период на работе, – шепотом ответила Мила, краснея. – И… мы немного повздорили.

– Все равно это не повод забывать об отцовских обязанностях!

– Еще у него… другая женщина, – немного помолчав, ответила слишком честная Мила. – Нет, за руку я его не ловила, но… если мужчина стабильно отсутствует в одни и те же дни в году, это наводит на подозрения, верно?

– Какие дни? – глупо спросила я, глядя, как Мила упаковывает в пакеты зубную щетку и пасту.

– Ну, Восьмое марта, Новый год, – перечислила Мила. – И вот сегодня, пятого декабря. Думаю, может, это ее день рождения?

– И ты… знаешь? Знаешь и молчишь?! – воскликнула я, вспоминая вдруг о внезапных внеплановых командировках Сережи. Вот только счет я им не вела.

– А что вы предлагаете? – внезапно с отчаянием спросила Мила. – Развестись? Сдать детей в детдом? Оставить сына без отца? И потом, он очень любит Кирюшу, у него же только дочки.

– Разве тебя не унижает эта неопределенность? И ты готова делить своего мужа с другой?!

Мила молча одевала сына в теплый комбинезончик и не смотрела в мою сторону. Наконец у самых дверей она обернулась и тихо сказала:

– У меня мама от отца ушла. Узнала от добрых людей, что папа изменяет ей, ну и… меня в охапку и ушла к родителям. Ну и что? И кого она сделала этим счастливее? Отец умолял простить и вернуться к нему, но она… Гордая была. Болела, умирала уже от онкологии, а слова ему не сказала больше. Он приходил, садился у постели и плакал, умолял поговорить, но мама не смогла. Так и померла не простив. И он ее смерти не пережил. Покончил с собой на третий день. Ну а я в детдоме оказалась. И жизнь там не сахар, уж можете поверить мне. В аду с чертями наверняка лучше, чем… – Мила оборвала себя на полуслове и покрепче прижала к себе сына. – Вы звоните, если что, дочка просыпается несколько раз за ночь, но уснет, если ее погладить и рядом с ней посидеть. Простите, что испортила вам ночь, положение было безвыходным…

– Да ну что ты, я же все понимаю, – сказала я тихо. – Я ведь тоже мама. И сердце у меня не из камня.

После их ухода я долго сидела в кухне и прислушивалась к сонной тишине большой квартиры. И думала. Думала о том, как хитроумно Господь испытывает людей. Сталкивает их лбами, перекрещивает их пути-дороги, сводит и разводит. И как по-разному ведут себя люди, оказавшиеся в одной и той же ситуации. Вот моя мама, к примеру…

Я уже завершаю свою историю, а вы, дорогие читатели, все еще ничего не знаете о моем отце. Как-то не принято было у нас с мамой говорить о нем – мы обе были крепко обижены на него за уход из семьи. Нет, никто после этого не умер и не покончил с собой. Отец жил с новой супругой долго и, надеюсь, счастливо. Он умер, когда я была беременна Аленкой, и внучки своей уже не увидел. А мама… Мама всю жизнь любила отца, хотя, признаюсь честно, слова доброго от него никогда не слышала. Она продолжала любить его издалека и говорила мне, что желает ему только счастья.

Удивительно, как жизненные события отпечатываются в неокрепших детских душах. Все эти обидки, маленькие и большие потрясения оставляют в душе ребенка глубокий след, формируют мировоззрение и характер.

Кто знает, стала бы Мила терпеть измену Сережи, если бы не случившееся в далеком прошлом несчастье. Несчастье, которое унесло жизнь обоих родителей. И из которого она вынесла один-единственный урок: людей надо принимать такими, какие они есть. А с растоптанной гордостью можно прекрасно жить. Жить и даже быть счастливой.

Чего я ей искренне желаю. Что пожелать ей еще, кроме счастья? Возможно, это и есть женская мудрость – прощать мужские слабости? Да, у меня этой мудрости не оказалось. Но я ни о чем не жалею. Любить человека можно и издалека, как говаривала мне мама…

Я дождалась прихода Сережи ранним утром и, сдав пост, уехала домой: меня ждали дети, собаки, рабочие дела… Читать нотации взрослому мужчине было глупо – в конце концов, кто я такая, чтобы это делать? Поэтому я лишь доложила, что Мила с сыном в больнице.

– А ты как, Люб? – спросил Серега, обращая на меня исполненный тоски взгляд.

– Я отлично, – заверила его я. – У меня все отлично, спасибо.

– Мне плохо без тебя, Люб, – тихо сказал он. – Я ищу тебя в других и не нахожу. Может быть, мы…

– Меня нет в других, – сообщила я зачем-то. – Я есть в самой себе. А ты можешь называть свою болезнь как угодно. Вот только знай: Мила еще молодая и красивая женщина и терпеть такого отношения не станет. Я заметила, как на нее смотрят мужчины, – это я про водителя твоего, он сюда поднимался за вещами…

– Врешь?

– Зачем мне врать? Просто береги ее. А то, не ровен час, уведут…

Надеюсь, Мила простит мне эту маленькую ложь. А сама она в жизни не догадается, что Серега жаждет обладать самой-самой: женщиной, которую хотят все. С другими ему быстро становится скучно. Что Жанна, что Эвелина – уж они-то умели оказаться в центре мужского внимания. Да и я его стала интересовать лишь тогда, когда завела интрижку с фитнес-тренером. Мужчинам вечно кажется, что чужая женщина слаще. Жаль, я раньше не знала этой притчи – сумела бы распорядиться этим знанием…

Или нет?

Глава 39

Замуж, если вам это интересно, я больше не вышла. И вряд ли выйду еще когда-нибудь. В конце концов, то, что я привыкла получать от мужчины: деньги, развлечения, власть – я подарила себе сама. Денег у меня теперь более чем достаточно, и дело не только в том, что мои цветы и пирожные пользуются огромным спросом. Просто мне пришел привет с того света от Татьяны Васильевны.

«Милая моя Люба, – писала она в своем последнем письме, – если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых. Знаешь, я прожила хорошую жизнь и, несмотря на болезнь в последние годы, жизнь очень счастливую. Омрачала эту жизнь только невозможность увидеться с единственным сыном. Признаюсь, сначала я злилась на тебя за твою речевую невоздержанность, но затем осознала, что ты права. Я примирилась с выбором сына, возможно, лишь сделала это слишком поздно. Они приходили ко мне вместе – Жанна и Женечка. Я ошиблась на ее счет: она вовсе не старая и совсем не меркантильная. Очень любит моего сына, несмотря на его… инфантильность – мне трудно признавать в сыне недостатки, но от этого никуда не денешься, надо смотреть правде в глаза. Они ждут ребеночка и пришли ко мне за благословением – это было так трогательно. Я знаю, что дни мои сочтены и внука или внучку я уже не увижу. Но я бесконечно благодарна тебе за эту встречу, Люба. Спасибо тебе за все, своей искренностью и горячностью ты напомнила мне саму себя в молодости. В конверт вложен чек – это моя благодарность за все твои труды и легкие руки. С приветом с того света, Татьяна Васильевна».

На деньги, подаренные Татьяной Васильевной, я сумела купить еще один цветочный салон и расширила свое дело. Несколько раз в год я лично езжу в Европу для закупки цветов, и знание английского служит мне здесь подспорьем.

Алена продолжает прилежно учиться. И я за нее теперь спокойна.

В моей жизни больше нет неверных мужчин. Зато есть мои обожаемые девочки, работа, любимая собака… Я благодарна Сереге за весь тот путь, который мне пришлось проделать. Я сумела полностью перекроить и сшить заново собственную жизнь. Да, это было тяжело, порой грязно, больно и муторно, но оно того стоило, и я не жалею ни о чем. Более того, я уверена, что на своем печальном опыте показала дочерям принцип: твое счастье – в твоих руках. Искренне надеюсь, что они не вручат свою жизнь другому человеку, ожидая взамен каких-то пожизненных гарантий вечной любви и верности.

Ну а я в своих поездках познакомилась с итальянцем по имени Маттео, что означает «божественный подарок». Он ведет уроки итальянского и с трудом изъясняется по-русски. Но мы прекрасно понимаем друг друга…

А вот подарок он или нет, покажет время.

У Риты с Аркадием все хорошо. София растет и все реже вспоминает о Лиане, Богданчик осенью пойдет в детский садик.

Эльвира Борисовна больше не шантажирует Риту своим здоровьем – она приняла выбор дочери и теперь с удовольствием нянчится с внуками. Правда, принятие это было не из легких. Рите, например, даже пришлось повернуться спиной к маме, чтобы развернуться лицом к собственной жизни. И пусть это немного расстроило маму, но Рите важно было сделать это, потому что только так она могла стать счастливой.

Весной, разбирая балкон, я наткнулась на старую банку соленых огурцов. Пыльный привет из прошлого с пожелтевшей этикеткой «Вся семья вместе, так и душа на месте». Я улыбнулась воспоминаниям, но без сожаления выбросила банку в мусорное ведро.

Прошлое осталось там, где ему и место. У меня есть Алена и Настя, впереди – новые рецепты, новые традиции. А в холодильнике уже ждут своего часа свежие огурцы…

Примечания

1

Вика Рогова – героиня первой книги «Давай не будем, мама», одноклассница Риты.

Content

Алсу Идрисова
Отпусти меня, мама!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Примечания