Камилл Обре

Крестные матери

Посвящается Розе

Camille Aubray

THE GODMOTHERS

Copyright © 2021 by Camille Aubray LLC

Печатается с разрешения William Morrow (импринт Harper Collins Publishers).

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав.

© А. А. Лазарева, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

Пролог

НИКОЛЬ

Нью-Йорк, апрель 1980 года

До того дня, когда моему мужу предложили работу в Белом доме, мне еще никогда не приходилось просить свою крестную об одолжении. На дворе стоял апрель 1980 года, и к тому времени мы с Джеймсом прожили в Нью-Йорке всего несколько лет. Мы познакомились в Париже, там же и поженились, но, как урожденные американцы, всегда считали Штаты своим домом, поэтому были очень рады вернуться, и я думала, что мы уже довольно прочно осели здесь, на Манхэттене. Я работала новостным обозревателем в «Тайм инкорпорейтед», а Джеймс занимался юридической практикой.

Но в один из ясных весенних дней Джеймс объявил:

– Только что у меня состоялся очень интересный разговор с Сайрусом Вэнсом. Он хочет, чтобы я работал вместе с ним в Государственном департаменте.

– Госсекретарю нужен именно ты? – поразилась я.

Этот вопрос, как и все остальные жизненно важные вопросы, мы обсуждали за ужином при свечах в нашем любимом ресторане.

– Нелегкая предстоит работа, ведь у президента Картера сейчас в самом разгаре кризис с заложниками в Иране, – признал Джеймс. – Мистер Вэнс хороший дипломат, однако сейчас в Белом доме идет ожесточенная подковерная борьба. А у бедняги Вэнса разыгрался жестокий приступ подагры, из-за чего он отправился на лечение во Флориду. Он предложил мне вернуться домой и обсудить назначение с «дражайшей супругой».

Я закатила глаза, а потом проворчала:

– Полагаю, мне повезло, что меня не назвали «милой женушкой».

Джеймс усмехнулся.

– Вэнс ожидает, что я приму решение до его возвращения, – сказал он. – Если мы согласны, тогда нас должно будет проверить ФБР. Это просто формальность, но они наведут справки обо всем, что касается тебя и меня, – о наших друзьях, семьях, работе и всех, кто нас хорошо знает. Вэнс предупредил, что нам лучше заранее рассказать ему все, что может заинтересовать спецслужбы, чтобы потом не было сюрпризов.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, поначалу не сообразив, о чем вообще речь.

– Ну, понимаешь, им нужно проверить, нет ли в нашем прошлом – или в прошлом наших близких – чего-то такого, чем меня смогут шантажировать, так называемых слабых мест. Я сказал ему, что моя семья скромная и порядочная, а твои родные – вообще самые достойные люди, которых я когда-либо встречал в своей жизни! – В мерцании свечей он нежно и благодарно поцеловал меня, и я, как всегда, почувствовала, как горячо он меня любит.

– Так что не волнуйся, все должно пройти гладко, – подытожил Джеймс и с удовольствием принялся доедать говядину по-бургундски, а я согласно кивнула.

Но весь этот разговор о проверке меня взволновал, хоть я и не могла понять почему. Смутная, необъяснимая тревога охватила меня, будто мелькающие по краю зрения призрачные тени, – но, когда я поворачивалась, чтобы встретиться с ними лицом к лицу, они мгновенно исчезали в темных, укромных уголках. Сделав быстрый глоток вина, я попыталась привести мысли в порядок.

Некоторое время спустя мы поехали проведать мою маму, живущую в округе Уэстчестер. Когда в один из дней Джеймс с утра отправился поиграть в теннис с другом, я решила разобраться с вопросом, до сих пор меня мучившим. Я рассказала матери о работе, которую предложили мужу.

– У нашей семьи есть скелеты в шкафу? – прямо спросила я и осеклась, скорее прочитав ответ по лицу матери, чем его услышав.

Она покраснела и с немного виноватым видом быстро отвела взгляд, но затем взяла себя в руки:

– Не сказала бы. Точно не в твои времена. Но почему Джеймс хочет отправиться в Вашингтон? Твои братья говорят, что президент Картер крепко влип с этими заложниками в Иране.

Старшие братья любили делать подобные громкие заявления за ужином в День благодарения. Сегодня я была с ними согласна: времена настали не самые лучшие. Но в эту минуту политика меня не интересовала, важнее была история семьи. Мне не хватало информации, но, хорошо зная мать, я понимала, что никогда не получу от нее подробного ответа.

Более того, что-то в ее быстром, уклончивом взгляде вновь всколыхнуло во мне странное чувство безотчетного страха. Но на этот раз я была полна решимости выяснить, в чем же причина, так что после того, как мама, сославшись на визит к парикмахеру, удалилась, я решила, что единственный человек, способный мне помочь, – это моя крестная мать. Она жила по соседству в уединенном прибрежном анклаве всего из четырех домов на крошечном клочке земли с видом на пролив Лонг-Айленд-Саунд. Наша семья в полном составе переехала сюда после долгих лет, прожитых в Гринвич-Виллидж.

Мне был знаком каждый дюйм этих двориков, где я играла с кузинами, и каждый уголок небольшой бухты, где я училась плавать в соленой морской воде. Но со временем воспоминания стерлись, схлынули, подобно волнам во время отлива, как только я отправилась в Европу, чтобы учиться и взрослеть.

Но теперь, когда я пересекла лужайки и пошла к дому крестной по вымощенной камнем дорожке, этого оказалось достаточно, чтобы воспоминания разом нахлынули на меня – я снова почувствовала себя маленькой девочкой, заглядывающей в эркерные окна гостиной, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на то, как за большим старомодным официальным столом крестная проводила таинственные «собрания» с моей матерью и двумя тетями. Я будто наяву видела, как они негромко общаются с сочувствующим тоном и как замолкают всякий раз, когда в комнату вбегают дети.

Мои двоюродные братья и сестры и я сама всегда называли самых старших женщин нашей семьи «крестные матери». Когда мне было десять, я зачитывалась мифами Древней Греции и Рима и какое-то время воображала, что наши крестные – настоящие богини, которые тайно спустились на землю. Даже их имена звучали для меня как имена мифических богинь: Филомена, Люси, Эми, Петрина.

Четыре могущественные ведьмы, которые строят козни и помешивают зелья в котелках. Даже то, что они, породнившиеся по своим супругам, попросили друг друга стать крестными для своих детей, может вам подсказать, насколько замкнутой была наша семья. Они считали, что чужаки опасны, что к ним всегда нужно относиться с подозрением. Но мы, как и все молодые люди, переросли эти опасения. Мы знали, что нам нужно вырваться из дома и проложить свой путь в большой мир, несмотря на все его опасности.

Сегодня я обнаружила крестную на роскошном крыльце ее викторианского особняка. Она стояла прямо, с гордо поднятой головой. Ей было за пятьдесят, но на светлой гладкой коже сливочного оттенка едва ли можно было найти хоть одну морщинку, а волосы, уложенные на затылке в пучок, оставались такими же темными и блестящими, как в молодости. И хотя она прожила в Америке не одно десятилетие, она сохранила в манере держаться чопорность Старого Света. Ее большие миндалевидные глаза, казалось, видели собеседника насквозь, из-за чего большинство людей ее побаивалось. Но ко мне, своей крестнице, она испытывала слабость.

– Buongiorno, cara Nicole[1], – сказала она, когда я поцеловала ее в щеку.

Из ее дома открывался прекрасный вид на мягкие, приглушенные серо-голубые тона Лонг-Айленд-Саунда. Я с радостью обнаружила, что на крыльце все еще стоит старомодный диван-качалка из металла и плетеной, как у корзины, основы, и места в нем как раз хватит для нас обеих. Там мы и сели, откинувшись на подушки, покачиваясь и болтая о погоде.

– Николь, чем я могу тебе помочь? – наконец тихо спросила крестная, почувствовав неладное своим обостренным чутьем.

Мрачные предчувствия, прежде всколыхнувшиеся во мне, сейчас до костей пробрали меня пронзительной волной ужаса, причину которого я до сих пор не могла установить. Не знаю, возможно, у каждой семьи существуют свои секреты. Беда в том, что ты не можешь полностью забыть о чем-то, чего толком не знаешь, и мне подумалось, что другой такой же спокойной, уединенной встречи, подходящей для борьбы с призраками прошлого, у нас с ней может не состояться.

Так что я рассказала ей о том, что Джеймсу предложили ответственную должность, и о возможности формальной проверки нашего семейного прошлого. И хотя выражение ее лица не изменилось, я услышала, как она тихо ахнула. Этого оказалось достаточно, чтобы утвердиться в мысли, что я не зря решила прийти к ней с расспросами. Я внимательно наблюдала за ней, а она на несколько минут погрузилась в молчание.

– Прошу тебя, крестная, – наконец сказала я, – что бы это ни было, мне нужно знать все.

– Потянешь за одну нить – рискуешь распустить все полотно, – мягко предупредила меня она.

Но вот что странно – мне показалось, будто все это время крестная ждала, когда же я приду к ней с подобными расспросами.

– Хорошо, – кивнула она, – но только потому, что меня просишь об этом ты, Николь. Однако кое-что из нашего разговора должно остаться между нами. По крайней мере, подожди, пока я умру, прежде чем начать разбалтывать мои секреты, – сухо добавила она. – И учти – помирать я не тороплюсь!

Я кивнула, и она спросила:

– Итак, с чего мы должны начать?

Я глубоко вздохнула. Все, что касалось четырех крестных, казалось ужасно таинственным. Кем они были до того, как стали нашими крестными? Они редко говорили о себе, легко, но настойчиво избегали наших расспросов, пока мы наконец не смирились с тем, что их прошлое – будто кирпичная стена, за которую нам нет смысла пытаться заглянуть. Что же за секреты объединяли их все это время и каким-то образом стали причиной моих детских слез? Я предчувствовала, что за этими тенями скрываются и насилие, и другое зло, и поэтому пыталась скрыть свои мысли даже от самой себя.

Должна признать, крестная оказалась права. Достаточно было потянуть за одну нить, задать один вопрос, ведущий к другим вопросам, – и таким образом мне в конце концов удалось узнать всю семейную историю.

Часть первая

1930-е годы

Глава 1

ФИЛОМЕНА

Санта-Маринелла, Италия, 1934 год

Филомена со своей матерью стояли на платформе, наблюдая, как к станции подходит поезд. Мать крепко держала дочку за руку.

– Стой смирно, Филомена, иначе упадешь на пути и ничем хорошим это не кончится! – предупредила мама, резким движением поправив на голове дочери шляпку с плоскими полями.

Филомена пыталась стоять спокойно, но она никогда раньше не была на вокзале, тем более никогда не путешествовала на поезде, и сердце ее готово было выскочить из груди от восторга, как рыбы, которые радостно выпрыгивают из воды весной, когда папа поет им песни и забрасывает сети.

– Как долго мы будем ехать на поезде? – возбужденно спросила она.

– Много часов. Много долгих часов, – вот и все, что ответила мама.

Сегодня она разбудила Филомену так рано, как бывало только в Рождество, заставила нарядиться в самое лучшее платье, шляпку и туфли и пояснила свои действия одной-единственной фразой: «Мы едем навестить очень важного друга нашей семьи». И кроме прочего, к обычному завтраку, состоящему из хлеба и молока, мама добавила вареное яйцо и еще одно положила Филомене в карман пальто.

Филомена раздувалась от гордости, мечтая о том, чтобы ее увидели братья и сестры, но братья умчались из дома рано утром, чтобы помочь папе с лодкой. А сестры Филомены были слишком большими: в два раза ее старше, и все, что их волновало, – как бы найти себе парней и выскочить замуж. Самой Филомене в сентябре должно было исполниться восемь лет.

Поезд замедлил ход и наконец остановился у платформы, напоследок отрыгнув сажу и пар, будто сердитый дракон. Филомена зарылась лицом в мамины юбки, чтобы сажа не попала в глаза, а мать дернула ее за руку и напряженно произнесла:

– Идем. Мы поднимемся по ступенькам в вагон. Давай посчитаем их: раз, два, три… вверх! Вверх! Вверх!

Металлическая лесенка, по которой они поднимались, громко лязгала. Другие люди тоже внезапно устремились в вагон, но мама успела зайти в него одной из первых и занять места для себя и дочери, удивленно таращившей глаза.

Оттого, что вокруг было столько незнакомцев, у Филомены закружилась голова, но она заметила, что некоторые из них внимательно разглядывают ее мать. Наверное, потому, что мама надела темные очки. Мама тоже это почувствовала, но, гордо вздернув подбородок, отвернулась к окну.

– Поспи, figlia mia[2], – сказала она. – У нас впереди долгая дорога.

В другое время Филомена обязательно вырвалась бы из рук матери и начала бегать по вагону, с присущим ей энтузиазмом бесстрашно задавая попутчикам любые вопросы, которые могли прийти в голову. Но сегодня она уже слишком устала: плохо спала прошлой ночью. Кровать ее стояла в крошечной комнатке, которая когда-то была чуланом, прямо за стеной спальни родителей, и ей было слышно все, что у них происходит. В бо́льшую часть ночей родители были так измотаны, что сразу засыпали. Но иногда они издавали пугающие звуки, напоминавшие Филомене о ночных животных, которые шныряли под окнами, дрались между собой или делали детей – зачастую сложно было отличить одно от другого.

А иногда родители кричали друг на друга – именно этим они и занимались прошлой ночью. Филомена прижала подушку к ушам, но все равно слышала, что перепалка вышла жесткой. Родители непрерывно пререкались, пока наконец, словно буря, их спор не перешел в крещендо чистой ярости. Она не слышала слов, но отец орал, мама что-то вызывающе верещала, затем раздались глухие, ужасающие удары о стену, бедная мама закричала от боли, а затем наступила тишина.

Утром хмурый отец ушел на работу, не сказав ни слова. В такое время Филомене почти не верилось, что это тот же человек, который в лучшие дни брал ее на прогулку до городской площади, покупал мороженое, а на обратном пути всю дорогу распевал для нее песни. Она любила ходить с ним к морю, где небо было бескрайнее и синее, а вода, дополняя синеву неба оттенком лазури, плескалась на мягких песках пляжа, дремлющих под теплыми лучами солнца. На берегу, будто сошедшие со страниц какой-то сказки, жались друг к другу старинные каменные дома, а над ними возвышался большой средневековый замок, построенный, чтобы защищать город от пиратов. Замок окружали прекрасные сосны, пальмы и оливы, а летней порой морской бриз доносил из замковых садов ароматы роз и фиалок. Филомене всегда казалось, что однажды из ворот замка выйдет прекрасный принц и пригласит ее на танец.

Но сегодня Филомена не пошла с отцом на море. Ее мать вышла из ванной комнаты с синяком под глазом и выглядела так, будто потерпела поражение. Именно тогда она объявила Филомене, что они уезжают навестить каких-то друзей семьи. Филомена была рада сбежать от напряжения, поселившегося в доме настолько прочно, что, казалось, оно останется там, даже если все его обитатели исчезнут.

«А папа знает, что мы уехали?» – с любопытством спросила Филомена.

«Конечно, – кивнула мать. – Это была его идея. Идем, оденем тебя в твое лучшее платье. И не забудь шляпку! Поторопись и будь умницей».

Все знали, что она и так умница, даже несмотря на то, что отец запретил Филомене ходить в школу. Он даже не обратил внимания на протесты учителей, особенно одной из них, которая специально пришла к ним домой, чтобы сказать: «Филомена – это сияющая звездочка, которой вы будете гордиться!» Учительница заставила Филомену продемонстрировать, как она в уме может складывать длинные колонки трехзначных чисел, даже не делая расчетов на бумаге. «Эта способность удивительна для ребенка любого возраста, – пыталась объяснить учительница. – А для такой маленькой девочки абсолютно уникальна! Только представьте себе, на что будет способна ваша дочь, если вы оставите ее в школе!»

Это посещение учительницы спровоцировало один из споров между отцом и матерью, но для драки причина оказалась недостаточно весомой. В конце концов родители просто решили, что школа – это всего лишь попытка заставить отца тратить деньги на бесполезное обучение девочки. На этом обсуждение было закрыто.

* * *

Солнце почти закатилось, когда поезд, дернувшись и остановившись у станции, пробудил Филомену от дремы. Все люди, которые так торопились попасть на поезд, теперь точно так же, пихаясь и толкаясь, спешили с него сойти. Мать терпеливо дождалась, пока выход освободится, и они спустились по лесенке, снова вслух считая ступеньки.

– Мы в Неаполе, – громко произнесла мама, пытаясь перекричать городской шум. – В очень большом и красивом городе. Но мы не можем терять тут время. Нам нужно попасть на автобус. Идем!

В мешанине звуков Филомена услышала что-то знакомое.

– Здесь все говорят как папа, – заметила она.

Ей никогда не казалось странным, что папа разговаривает немного иначе, чем другие жители Санта-Маринеллы. Папа был с юга, и манеры, и речь у него были грубее, чем у элегантной мамы. У Филомены был превосходный слух и способности к подражанию, что порой приводило к неприятностям. Например, когда люди вроде мэра или священника считали, что она над ними издевается.

– Идем. – Мама настойчиво прокладывала им путь через сутолоку толпы, пока они не вышли на открытый автовокзал, где несколько автобусов уже прогревали моторы перед скорой поездкой.

Филомена едва отдышалась, когда наконец забралась в автобус и рухнула на сиденье между матерью и очень толстой дамой, которая уже почти дремала. Девочка зевнула и вскоре тоже погрузилась в сон.

Когда автобус остановился в пункте назначения, все пассажиры с облегчением выбрались на воздух. Многие из них восклицали «уф!», и в возгласах слышалось облегчение с оттенком завершенного дела. Мама нашла пустую скамью и велела Филомене сесть и перекусить яйцом, лежавшим в кармане. Когда Филомена подкрепилась, мать послала ее сходить в туалет, потому что остаток пути им придется идти пешком.

Здесь было намного жарче, чем дома, а над дорогами клубилась пыль. Мать, казалось, не знала усталости: она шла в ровном темпе рабочей лошади, все время сжимая ладонь дочери.

Они оказались в странном месте. Здесь не было моря, только широкие поля по обеим сторонам пыльной дороги, полные чудес, на которые Филомена восторженно показывала пальцем. Восхитительные вьющиеся лозы с листьями пыльно-зеленого оттенка – мама объяснила, что на них растет виноград, – а за ними поля с ровными рядами золотых колосьев. Затем они миновали зеленые пастбища со странными животными. Мама показывала на них и объясняла: это коровы, они дают нам молоко; это овцы, они дают нам сыр; это свиньи, из них делают колбасу, а вон там куры, они несут яйца.

Поначалу путешествие было похоже на посещение окружной ярмарки, где можно посмотреть на замечательные диковинки вроде клоунов и жонглеров. Но спустя некоторое время Филомена ощутила острую и внезапную тоску по морю. У нее даже сердце заболело от разлуки с соленым воздухом ее маленькой деревни.

На небо внезапно, будто в большой спешке, выкатилась луна, осветив им дорогу полосой света, а вокруг сгустились тени. Наконец они дошли до огромного деревенского дома, который, очевидно, специально построили так, чтобы он выглядел внушительно.

– Неподалеку отсюда родился твой папа, – сказала мама. – Не в этом доме, в меньшем, на ферме недалеко отсюда. Здесь не осталось ни его родителей, ни братьев. Но тем людям, к которым мы идем, принадлежат все близлежащие земли, и эти люди знают папу.

– Папа родился на ферме? – растерянно спросила Филомена.

Сколько она себя помнила, отец всегда занимался рыбалкой. Иногда он даже брал ее на свою лодку, заполненную сетями.

– Да, его родные были крестьянами, – подтвердила мама. – Но на ферме не хватало работы, так что он отправился на заработки на север и там познакомился с моим отцом, который научил его рыбалке. А потом папа встретил меня. Он трудился не покладая рук и многого достиг. Но сейчас повсюду настали тяжелые времена.

Филомена слышала рассказ о романтическом этапе жизни родителей, и он казался ей волшебной сказкой о том, как за более высокородной принцессой ухаживал благородный, но бедный юноша, который проделал долгий путь, чтобы ее найти. Но сейчас в голосе матери не было ни капли романтической сентиментальности. Голос был похож на голоса многих женщин, кто, как и она, вышли замуж и родили детей: в нем звучала бесконечная усталость. Филомена, ощутив внезапное сочувствие, крепко сжала мамину ладонь.

Они подошли к главному входу в дом, и мама дернула за веревку, соединенную с дверным колокольчиком. Дверь открыла юная служанка в шапочке и фартуке, как у девочек, работавших в пекарне в родной деревне Филомены. На вид девочка казалась не намного старше Филомены, но смотрела по-взрослому: настороженно и понимающе. Филомена была высокой для своего возраста, даже выше, чем худенькая служанка, так что, выпрямившись, она смело посмотрела на нее.

Девочка открыла дверь пошире и отступила в сторону, чтобы они смогли войти в маленькую темную прихожую, которая привела их в очень большую комнату, куда нужно было спуститься на несколько ступеней вниз. Пол в ней был вымощен терракотовой плиткой, а сама комната – меблирована весьма официально: большой диван и два мягких кресла, несколько небольших столиков с лампами и застекленный шкаф, полки которого украшали большие китайские блюда с изображением пастушек с коровами и козами. Портьеры на окнах защищали комнату от солнца, которое уже давно зашло.

Филомена думала, что матери в такой полутьме стоит снять темные очки, но мать так не поступила: возможно, она стеснялась подбитого глаза. Филомена, решив, что их пригласили на чай или что-то вроде этого, завороженно разглядывала рисунки на китайских чашках и блюдцах.

Затем в комнату с резким, агрессивным шелестом пышных юбок вошла синьора. Будучи невысокого роста, она старалась повыше задрать голову и свой орлиный нос в очевидной попытке напустить на себя величественный вид.

– Твоя дочь слишком тощая, – неожиданно грубо заявила синьора, чересчур грубо для такой важной особы, которой, несомненно, являлась.

Она говорила на том же диалекте, что и папа.

– Она здоровая и умная, – слабо возразила мама.

Синьора пожала плечами.

– Розамария! – крикнула она, потом, сдержанно кивнув, резко развернулась и быстрым шагом вышла из комнаты.

Вернулась служанка. Опускалась ночь, в комнате становилось все темнее, и служанка начала зажигать толстые длинные свечи, расставленные по комнате.

Мать Филомены перенесла все внимание на свою маленькую дочь и разговаривала с ней терпеливо, будто уговаривая сделать работу по дому. Но сейчас она говорила так тихо, что Филомене пришлось почти приложить ухо к ее губам, будто ей сообщали очень важный секрет.

– Когда твой папа уехал отсюда, его семья задолжала синьору, владельцу усадьбы, много денег. Синьор даже оплатил его путешествие на север. Папа очень много работал, чтобы отдать долг, мы все работали: и я, и твои братья и сестры. Но сейчас настали тяжелые времена, и мы сильно запоздали с выплатами. Теперь пришел твой черед помочь нам расплатиться с долгами. Будь послушной девочкой, Филомена, и делай все, что они тебе скажут. Не подведи папу, или нас всех ждет большая беда, – предостерегла она.

Когда мать говорила, а потом поцеловала Филомену, у нее на лице на короткий миг промелькнуло выражение нежности и губы дрогнули. Но когда Филомена обняла ее в ответ, мать неожиданно напряглась, затем выпрямилась и, выпустив дочь из объятий, вызывающе вздернула подбородок – жест, показывающий, что впереди ее ждет трудное и неприятное дело. В неверном свете свечей ее лицо, казалось, обратилось в камень. Филомена никогда раньше не видела мать такой и потеряла дар речи от безотчетной тревоги. И тут вперед выступила служанка.

– Я – Розамария, – спокойно произнесла она. – Пойдем со мной, Филомена.

И хотя разум Филомены еще не успел осознать, что не так, живот, похоже, уже все понимал. Внезапно девочку пронзила холодная, ужасающая боль; ей показалось, что она идет ко дну глубокого колодца и выбраться нет никакой возможности. Она все еще сжимала теплую, успокаивающую ладонь матери, но сейчас та решительно отпустила ее.

– Веди себя хорошо, – проговорила мать тем же холодным голосом, будто пытаясь убедить и себя, и Филомену, что все идет как надо.

Затем, резко расправив плечи, мама повернулась и вышла, пройдя между колоннами. Еще через мгновение хлопнула входная дверь.

– Мама! – крикнула Филомена. – Мама, куда ты уходишь?!

– Возможно, когда-нибудь она вернется. – В голосе Розамарии не было уверенности. – А сейчас ты должна идти за мной.

Мысли Филомены путались. Она была крайне измотана, а пальцы руки, которую все это время сжимала мама, из потных и горячих превратились в маленькие ледяные сосульки.

– Мама! – закричала она, подбегая к окну и раздвигая портьеры.

В лучах лунного света она увидела очертания маминой фигуры, как она торопится выйти из усадьбы по дорожке из главного входа, затем садится в телегу, запряженную лошадьми. Телега сразу тронулась с места и, набирая скорость, подняла за собой тучу пыли. Затем она резко завернула за угол и скрылась из виду.

– Мама! – снова пронзительно выкрикнула Филомена и побежала к двери.

Золотая дверная ручка была слишком большой для маленьких ладоней, но каким-то образом ей удалось ее повернуть и отворить тяжелую деревянную дверь. Девочка сбежала вниз по каменным ступенькам, хватая ртом воздух.

– Мама! Подожди меня! Мама! – кричала она сквозь рыдания, а пыль щипала ее глаза и ослепляла вместе со слезами.

Грузный мужчина в рабочей одежде, вышедший из-за угла, одним ловким движением подхватил Филомену и зажал ее под мышкой. В его прикосновении не было ничего деликатного, он держал ее точно так же, как держат свинью, которая норовит сбежать.

– Basta![3] Ты хочешь, чтобы сюда приехала полиция и забрала тебя в приют? В этот очень плохой дом, куда отправляют непослушных детей и где тебя будут бить и днем и ночью. Ты хочешь туда? – пророкотал мужчина.

Он обладал недюжинной силой и в несколько шагов отнес Филомену за дом, к черному входу, меньшей, простой двери, которая вела прямо на кухню.

Полная женщина в замасленном фартуке с тесаком для мяса в руках работала за широким деревянным столом. Она нареза́ла что-то большое, темное, окровавленное.

– Вот новая девчонка, – сказал здоровяк, скинув Филомену на голый каменный пол, будто мешок с мукой.

Женщина с кислым видом подняла глаза.

– По крайней мере, она будет повыше, чем Розамария, когда ту сюда привезли. Но они всегда такие тощие! Худенькие девчушки слишком часто болеют, – пожаловалась толстуха.

– Тогда корми ее получше, – хохотнул мужчина и вышел через черный ход.

Женщина вытерла руки о промасленный фартук и, не глядя на Филомену, протянула ей булочку.

– Ешь давай! – приказала она.

Филомена поднесла черствую булочку ко рту. Она жевала и жевала, потому что, несмотря на потрясение, была очень голодна. В глазах у нее все еще стояли соленые слезы, и они каким-то образом нашли путь к ней в рот, подсаливая хлеб. Она с трудом проглотила последний кусок.

– Закончила? Спать можешь там, – женщина кивнула в сторону алькова в дальнем углу кухни.

Сама она была очень занята, выкладывая мясо в миску с маринадом.

Филомена проследила за ее взглядом, затем прошла к крохотному алькову. Там оказался слежавшийся матрац из соломы и драное покрывало. Ни подушки, ни лампы, ни свечи…

Кухарка отнесла чашу с маринующимся мясом в кладовку через дверь, которая открывалась в обе стороны. Вновь появившись в проеме двери, она уже снимала фартук.

– Когда-нибудь, если будешь хорошо работать, ты сможешь спать наверху с остальными слугами, – сказала она кратко. – А теперь тебе лучше побыстрее ложиться. Работать начинаем в четыре утра. – Взяв масляную лампу, освещавшую кухню, кухарка вышла, унося с собой последние лучи света.

Филомена, оставшись в кромешной тьме, легла на матрац. В комнате без окон ночь казалась настолько всеобъемлющей, что девочка натянула на голову одеяло, только чтобы не видеть, насколько бесконечна тьма. Мысли все еще кружились в голове, но усталость взяла верх, и Филомена заснула.

Посреди ночи она неожиданно проснулась и сперва не могла вспомнить, где находится. Казалось, что в пустоте, брошенная всем миром.

– Я умерла? – прошептала она.

«Может, папа и мама тоже умерли? Может, мама погибла при крушении поезда, вот почему она не может за мной вернуться? Может, огромная волна пришла с моря и накрыла папины лодки, убила и его, и братьев. – Филомена тихо лежала, обдумывая эти мысли. – Значит, если я умерла, за мной придет Дева Мария и заберет на небеса, где всегда сияет солнце».

Она закрыла глаза и стала ждать, когда же нежная Мадонна придет и возьмет ее за руку, как мать, которая никогда не отпустит столь горячо любящее ее дитя. Филомена ждала и ждала, и ее правая рука была невыносимо пуста, поэтому она сжала ее левой ладонью так сильно, как только могла, будто хотела удержать себя и не рассыпаться в этой тьме на миллион кусочков.

Поначалу вокруг стояла тишина. Затем девочка услышала скребущие звуки с другой стороны стены, и ее охватил страх при мысли, кто это может быть. Крыса? Змея? Волк за стеной снаружи? Злой бродяга?

Возможно, это звучал хор святых и ангелов, которые шепчутся о ней. Что, если святые спрашивают Филомену, за какие грехи, совершенные ею, родители вышвырнули ее из дома? Наверняка именно об этом спросил бы священник.

Так что Филомена начала вспоминать каждый свой проступок, и мелкий, и крупный. Она усиленно взывала к своей совести, но в итоге осталась еще более озадаченной. Она не нашла ничего, за что мама и папа могли бы ее бросить. Она решила, что, когда Святая Дева придет за ней, она просто попросит прощения за все, что совершила, и будет надеяться на ее защиту в обмен на верную любовь раскаявшегося дитя.

Потом Филомена услышала странный, пугающий плач, воющие рыдания. Она не сразу поняла, что издает эти жалобные звуки сама. Нет, так не пойдет. Мадонна не придет за ней, если она будет плохо себя вести. Филомена быстро подняла руки и плотно зажала рот ладонями, чтобы никто не услышал ее рыданий, чтобы они остались у нее внутри и канули в темные, чернеющие глубины ее собственного сердца.

Глава 2

ЛЮСИ

Адская Кухня, Нью-Йорк, 1934 год

Люси Мария чувствовала себя изрядно вымотанной, когда холодной мартовской ночью вышла из больницы Сент-Клэр. В отделении неотложной помощи сегодня было особенно тяжело: грипп, полиомиелит, рахит и коклюш у детей; туберкулез у бездомных; ушибы головы и переломанные конечности у мужчин, получивших травмы на работе или в драке; сифилис у проституток. Вот уж действительно – Адская Кухня!

Все, чего хотелось Люси, – вернуться в меблированные комнаты, где жили незамужние медсестры, и принять теплую ванну, пока еще есть горячая вода. В больнице она выпила только чашку чая, но слишком устала, чтобы есть. Она просто хотела принять ванну и лечь в постель. Завтра у нее выходной. Тогда она поест, вымоет свои рыжие волосы и ополоснет их хной.

Люси завернула за угол, и с Гудзона ударил порыв ледяного ветра. Девушку пробрал озноб. Она подняла воротник пальто и поплотнее его запахнула, но на воротнике отсутствовала пуговица, и Люси пришлось придерживать его рукой. Ей было всего двадцать лет, но, когда холод пробирает до костей, чувствуешь себя старухой.

– В Адской Кухне должно быть жарко, – пробормотала она. – Если только ад не сделан изо льда и ветра.

В лицо ударил очередной порыв ветра, и Люси прищурилась, не заметив, как у тротуара рядом с ней остановился старый черный автомобиль. Выскочившие из него двое мужчин схватили ее под локти, а тот, что повыше, прижал к боку девушки дуло пистолета. Из-за шерстяных шапок и высоко замотанных шарфов на их лицах были видны только глаза.

– Не стоит кричать, медсестричка, – спокойно произнес высокий с резким ирландским акцентом, который напомнил ей о Старом Свете, – тогда все будет в порядке.

От него пахло машинным маслом и несвежим пивом.

– Кто вы? Что вам от меня надо?! – резко спросила Люси.

Она с ранних лет научилась не показывать страх. Люди чувствуют его, и он придает им смелости.

Но они уже запихнули ее на заднее сиденье автомобиля и заблокировали дверцы. Мужчина, который был ниже ростом, сел за руль. Высокий забрался на заднее сиденье рядом с ней и наклонил Люси к полу, чтобы она не выглядывала в окно.

– Если вам нужны деньги, то вы не по адресу, – заявила она более уверенно, чем себя ощущала. – У меня всего пять центов, и это святая правда. Забирайте их и отпустите меня.

– Нам не нужны твои деньги, – буркнул он.

Это ее встревожило. По левой стороне от них была река – это все, что ей удалось мельком увидеть. Они направлялись в сторону Бронкса. Она читала слишком много статей в газетах и слышала уйму жутких историй о покойниках, найденных под мостами или на задворках этих районов, и никто, похоже, ничего не знал об этих трупах. Никто не беспокоился о них.

И если уж на то пошло, о ней тоже некому побеспокоиться. Персонал больницы уведомит полицейского, который приводит людей в неотложку, и кто-нибудь в полиции проверит записи о пропавших людях. На этом все и закончится. Никто из членов семьи не станет искать ее тело, чтобы достойно похоронить. Если эти люди выбросят ее в канаву или реку, кто-нибудь обязательно ее найдет, и она, скорее всего, будет похоронена на том жалком островке, где заключенных заставляют копать могилы для бедняков и безвестных мертвецов. Так что ей остается только молиться.

Она так живо представила себе эти сцены, что очень удивилась, когда машина достигла цели – обветшалого кирпичного здания в Гарлеме, на улице с темными громадами домов, в которых в этот час не виднелось ни одного огонька: лучше не видеть и не слышать, что происходит на этой мрачной улице.

Мужчина ниже ростом остался в машине, а тот, что с пистолетом, открыл дверцу и, вытащив Люси из автомобиля, подтолкнул ее к одному из домов.

Парадная дверь оказалась не заперта. Она вела на лестницу, где пахло плесенью. Мужчина потащил девушку по лестнице на самый верх, где была всего одна квартира, и стукнул в дверь один раз.

– Войдите, – откликнулся мужской голос.

Сопровождающий втолкнул Люси в комнату, а сам отступил назад и закрыл за собой дверь. Она не слышала звука шагов вниз по лестнице: значит, он остался сторожить на площадке.

В комнате находились кровать, умывальник и небольшая лампа, источающая слабый рассеянный свет. Люси прищурилась и различила на кровати женщину. Простыня, вся в пятнах, едва прикрывала ее огромный живот.

– Она не должна была забеременеть. Твоя забота – избавить ее от ребенка. – Мужской голос звучал из кресла, стоящего в темном углу комнаты.

И хотя мужчина обращался к Люси и наблюдал за ней, она не могла разглядеть его лица. Но зато видела силуэт – широкоплечий, коренастый, крепко сложенный.

– Вытащи его и убей, – спокойно продолжил он, будто говорил о мышах.

Люси тяжело сглотнула, но взяла себя в руки.

– Почему я? – спросила она. – Есть и другие, кто этим занимается.

– Прошу вас, мисс, – взмолилась девушка на кровати. – Я видела вас однажды в церковной больнице. Я знаю, что вы хорошая и что вы стараетесь помочь людям в беде.

Люси быстро оценила ситуацию. Кому-то из гангстеров эта девушка явно была нужна живой, иначе ее просто убили бы вместе с младенцем в утробе. Этим проявлением чувств можно было воспользоваться. Беременной девушке было самое большее пятнадцать лет, а волосы, прилипшие к потному лицу, были рыжие, как у Люси.

С потрясающей силой на Люси нахлынули воспоминания о том, как она сама была в том же возрасте в похожих обстоятельствах, когда еще жила в Ирландии. Симпатичный, но слабовольный парнишка сделал Люси ребенка, но затем исчез под давлением своей семьи. В результате отец и брат Люси затащили ее в фургон и отвезли в «дом для беспутных девиц», который больше был похож на тюрьму, а работал как прачечная из прошлого века. Во главе его стояли несколько очень странных монахинь. Первое, что они сделали с Люси, – это обрили ее наголо. «Чтобы вшей не было», – объяснили они. Затем она присоединилась к тридцати другим девушкам, которые в ожидании родов целыми днями стирали белье.

Люси не знала, что за дешевого доктора вызвали монашки в ту ночь, когда пришел «ее черед», но, когда все закончилось, ее новорожденный сын был уже мертв, а она сама едва выжила. Каким-то образом ей удалось выкарабкаться, хотя было уже все равно. А далее, много месяцев спустя, когда у нее наконец появилось желание жить, она ласковыми речами уговорила мужчину, который поставлял мыло для прачечной, помочь ей сбежать в Дублин.

Там она работала в госпитале, пока не заработала на билет до Америки. У нее не было ни личных вещей, ни багажа, а все, что она оставила на родине, – это сердце, которое было похоронено в небольшой могиле вместе с ее новорожденным сыном. Оно покоилось под деревьями, что выросли над ней, на импровизированном кладбище за домом для беспутных девиц.

– Ребенок не выходит, и я ничего не могу сделать. – Девушка на кровати начала всхлипывать, умоляя Люси о помощи взглядом затравленного животного.

Люси подошла к ней, чтобы оценить состояние, и сделала вывод, что помогала женщинам и в худшем положении – с более тяжелой беременностью, с ножевыми ранами, со смертельными заболеваниями. В католическом госпитале ее хорошо обучили; им требовалась любая подмога, которую она могла оказать, и сестры там были добрее и радостнее. Они охотно пользовались помощью Люси, угадав в ней большой потенциал в деле заботы о нуждающихся.

Экстренные ситуации придавали Люси энергии, и сейчас адреналин в ее крови пересилил усталость. Она повернулась и встретилась взглядом с человеком в углу, заговорив нейтральным, «врачебным» тоном с властным оттенком превосходства и резким ирландским акцентом, который в подобных ситуациях каким-то образом придавал дополнительный вес ее словам.

– Итак, об аборте говорить поздно, беременность зашла слишком далеко, – решительно заявила Люси. – Я могу лишь помочь ей родить. Но в любом случае подумайте, какой проблемой будет избавиться от трупа младенца.

– Да никаких проблем, – проворчал мужчина из своего темного угла. – Просто вытащи его, и все.

Люси попыталась убедить его еще раз.

– В северной части штата францисканские монахини содержат приют для брошенных детей. Я хорошо их знаю, так что, если они примут от меня ребенка, они не будут задавать вопросов, – уверенно произнесла она. – Нет преступления – нет проблемы. Это более простое решение, – добавила она многозначительно. – Если вы хотите, чтобы я помогла, – это мое условие. Иначе, как я и сказала, мать может умереть, и у вас на руках останутся два трупа. Три – если считать меня, – усмехнулась Люси и решительно вздернула подбородок, хотя вовсе не чувствовала себя так уверенно.

На самом деле у нее бешено стучало сердце, и она задержала дыхание, ожидая ответа. Она рисковала, предположив, что ему не особо хочется убивать эту девушку; тогда все, что нужно сделать Люси, – снять с их подруги клеймо позора и помеху в виде незаконнорожденного ребенка.

Глаза мужчины блеснули в темноте, когда он оценивающе взглянул на медсестру.

– Где находится приют? И сестры заберут ребенка без вопросов? – уточнил он, будто пытаясь заставить ее в этом поклясться.

– Совершенно верно, – не колеблясь ответила она и объяснила, где приют.

– Ни имен, ни сведений, откуда к тебе попал ребенок. Если ты когда-нибудь кому-нибудь об этом проговоришься, мы тебя убьем, – бесцветным голосом заметил мужчина.

– Понятно, – сухо ответила Люси. – А теперь ты можешь выйти из комнаты, чтобы я помогла этой бедной девочке? – Когда он не двинулся с места, она добавила: – Ну, тогда надеюсь, ты не из брезгливых. Тут сейчас будет немного грязно.

Мужчина поднялся и вышел из комнаты. Она слышала, как он что-то сказал второму громиле, что ждал за дверью. Затем их шаги послышались на лестнице.

– Трусы, – буркнула Люси.

Девушка на кровати корчилась от боли, но Люси видела, что от рождения ребенка ее удерживает лишь страх. Когда мужчина покинул комнату, все пошло как надо, своим чередом. Девушка закусила зубами свернутую салфетку.

– Не волнуйся, – Люси ласково дотронулась до ее плеча, но не удержалась и спросила: – Что же это за человек, который так легко может убить младенца? Он женат?

Она сразу же пожалела о своем вопросе. Девушка, похоже, решила, что скоро умрет, поэтому устроила что-то вроде исповеди, виноватым шепотом поведав о своих бедах: отец ребенка не женат, но очень влиятельный человек, гангстер-ростовщик, который вытрясает деньги из профсоюзов. Она не называла имени и только закусила губу с новым приступом боли, потом скосила глаза, чтобы смотреть на Люси, и продолжила тихо и с отчаянием рассказывать свою историю.

– Я знаю, что могу вам доверять. Вы ведь не убьете моего ребенка?

Люси задержала взгляд на умывальнике, чтобы не выдать охватившие ее чувства. После дневного дежурства она часто добровольно оставалась работать в ночные смены, только чтобы не гулять по улицам и не видеть юных мамочек, толкающих коляски с младенцами. А еще для того, чтобы, вернувшись домой, сразу заснуть и не видеть перед глазами небольшое кладбище, продуваемое всеми ветрами.

Девушка на кровати с тревогой ждала ответа.

– Нет, – твердо ответила Люси, начиная мыть руки. – Ребенок не умрет.

Глава 3

ЭМИ

Город Трой, штат Нью-Йорк, 1934 год

Эми Мария беспокоилась. Прошел целый год со времени ее замужества, а она все еще не забеременела. Ее муж Брунон не хотел это обсуждать, а их соседи в северной части штата Нью-Йорк – в основном немецкие и ирландские рабочие – говорили на языках, которые девочка Эми, приехавшая из Франции, не понимала. Ей было восемнадцать лет, и весь ее жизненный опыт сосредотачивался в принадлежавшей им с Бруноном маленькой таверне.

Раньше это заведение было собственностью дяди Эми. Он и ее папа когда-то работали во Франции на пивоварне, но дядя, приехав сюда первым, понял, что в Америке можно больше зарабатывать, продавая в таверне пиво и еду местным рабочим, и поэтому потом уговорил папу. Так что Эми с отцом покинули родной Бурк-ан-Брес, когда ей было всего четыре года, сразу после смерти матери.

Сначала дела у отца и дяди шли очень хорошо. Они жили на берегу реки Гудзон, в городе с красивыми, богато украшенными зданиями девятнадцатого века, которые построили угольные и стальные магнаты. Старая часть города, где располагалась таверна, выглядела как место из волшебной сказки, особенно зимними снежными вечерами. Эми любила библиотеку с восхитительными мозаичными окнами из цветного стекла от Тиффани; декоративные фасады огромных особняков выдающихся личностей, которые основали этот город; готические арки собора Святого Павла и светильники Прекрасной эпохи напротив старых издательств газет, редакторы которых первыми напечатали стихотворение «Однажды ночью перед Рождеством…». Таверна ее отца тоже была частью этой элегантной, величественной архитектуры.

Но сейчас город, по которому все еще блуждали отголоски страшных историй о индейцах и первых переселенцах, утратил былое величие; даже темные викторианские особняки, казалось, заселены потерянными призраками их исчезнувших обитателей.

Эми Марии удалось с помощью дяди выучить английский, но учеба в американской школе у нее не заладилась. Много лет спустя ее особенность назовут «дислексией», но в те ранние годы девочку просто окрестили тупицей. Кроме того, она была близорука, однако и это выяснилось только после того, как доктор школы решил провести обследование зрения у всех учеников. Но к тому времени уже было решено, что из-за плохих оценок Эми должна покинуть школу.

Ее дядя и отец были добры к ней, но не очень-то разговорчивы. Они просто дали девочке работу, и она начала помогать им в таверне. Когда дядя скоропостижно скончался от сердечного приступа, отец стал все больше полагаться в делах на Эми.

Бледную светловолосую девушку в очках поначалу едва замечали в таверне. Она будто мышка шмыгала по залу, спеша на помощь отцу. «Когда-нибудь, Эми, ты выйдешь замуж, – говорил тот, но не слишком уверенно, – и тогда у тебя все будет в порядке».

Но годы шли, а у Эми ничего не было в порядке, даже когда в поисках работы к ним пришел юноша по имени Брунон. Он был рослый, сильный, надежный, но из-за низкого происхождения соседи называли его дворняжкой: корни у него были отчасти польские, отчасти немецкие, отчасти ирландские. Он сам рассказал обо всем этом папе и еще объяснил, что год назад в Пенсильвании лишился всей семьи: они умерли от испанки. Выжил только Брунон. «Я и правда сильный», – заверил он отца, и тот был рад, что кто-то сможет выполнять тяжелую работу.

Но вскоре после семнадцатилетия Эми ее папа умер от менингита.

С того времени как Брунон появился в таверне, он обеспечил свое постоянное присутствие в ее жизни: молча и прилежно трудился, помогая Эми содержать таверну, пока девушка горевала по отцу; позаботился, чтобы счета были вовремя оплачены; чтобы она, как и прежде, могла обслуживать столики во время обедов и ужинов, будто ее папа все еще незримо присутствовал – натирал барную стойку и отгонял от дочери назойливых мужчин. Чтобы свести концы с концами, Брунон в утреннюю смену работал на фабрике, а вечером помогал Эми с баром. Когда он предложил ей выйти за него замуж, ей казалось самым естественным в мире сказать ему «да».

Ни у кого из них не было денег, чтобы устроить медовый месяц. Эми надела белое платье, Брунон – свой единственный хороший костюм с галстуком. Несколько работников с фабрики добросовестно привели жен и детей на венчание в церкви, где всю церемонию раздавались вопли младенцев. Затем гости поужинали за стойкой таверны, и Эми разрезала свадебный торт. Наконец гости, шатаясь, разошлись по домам, а молодые поднялись наверх, в небольшую квартиру над таверной, где Эми всегда жила с папой.

Готовясь к этому дню, она позволила себе купить новые простыни на кровать, ночную рубашку для себя, а для Брунона – купальный халат. Они легли в постель, а затем Брунон забрался на жену сверху и, задрав ей ночную рубашку, сделал с ней нечто такое, от чего она, глубоко шокированная, не могла издать ни звука. Грубое насилие, животные звуки, которые он издавал и которые на высшей точке слились в одном отчаянном яростном крике, – все это показалось Эми кошмаром. Который к тому же длился целую вечность, гораздо дольше, чем она считала возможным. Когда он закончил и резко вышел из нее, ей показалось, что она прокатилась по каменистому горному склону на ужасающей скорости; на следующий день Эми очнулась разбитой, изнасилованной, окровавленной.

Особенно ее расстроили пятна крови на новых простынях, и утром, когда Брунон собирался на работу, она торопливо начала их отстирывать, тихо всхлипывая. Брунон оставался внизу и дулся на нее за то, что ему пришлось самому готовить себе завтрак. Перед тем как уйти на работу, он поднялся наверх и возмущенно высказал ей, что жена не только должна готовить мужу завтрак, но и собирать ему с собой обед.

Когда он увидел ее заплаканное лицо, то сначала покраснел, а затем грубо заявил:

– Не будь ребенком. Этим занимаются все взрослые. Кровь просто означает, что ты – хорошая девочка.

Эми едва могла передвигать ноги, и ей было так больно ходить в туалет, что она терпела весь день. Выйдя замуж, Эми стала мечтать о ребенке. Ей нестерпимо хотелось, чтобы рядом был кто-то, кого она могла бы любить, а он любил бы ее в ответ. Но ночь за ночью она кусала губы и молила Бога помочь ей понять, для чего нужен этот ужасающий, звериный акт; она мечтала о том, чтобы умереть, лишь бы больше никогда этого не испытывать. Каждая последующая ночь была для нее такой же кошмарной, как и самая первая, после свадьбы.

Когда Эми решилась выйти на улицу, потому что необходимо было сходить за покупками, то не могла отделаться от чувства стыда. Несколько знакомых беззаботно пошутили о том, что она стала замужней леди, но что-то в ее затравленном, смущенном взгляде заставило их тоже смутиться.

Даже если папа и хотел при жизни выдать дочь за парня, который на него работает, Эми и не думала спросить отца о некоторых подробностях семейной жизни. У нее не получилось завести дружбу с другими женщинами из рабочих семей, живших неподалеку. Они держались друг друга, собирались тесными этническими группами на порогах своих домов или на крыльце. Им не нравилась девушка-блондинка, которая неожиданно расцвела и приобрела такие формы, которые с удовольствием обсуждали их мужья.

Она наблюдала за соседскими женщинами и размышляла, как же им удается это выносить. Иногда невольно ей удавалось подслушать их разговоры, когда они развешивали белье на заднем дворе. Они делились непонятными фразами насчет женской «повинности», а вечерами мужчины в таверне обменивались пошлыми шутками. И все они вели себя так, будто «это» было самым замечательным делом. Хотя ее не удивляло, что у нее самой были совершенно другие впечатления. В школе, например, она не могла справиться со множеством вещей, с которыми другие справлялись с легкостью. Но она все же не могла вообразить, как святая церковь могла одобрить подобное деяние.

Время шло, и дни были спокойными и мирными. В отличие от ночей.

– Ради бога, Эми, – говорил муж, когда заставал ее плачущей в ванной. – Тебе больно, потому что ты не можешь расслабиться. Чтобы получать удовольствие, необходимо расслабиться.

Как Эми и подозревала, это была ее вина: она опять делала что-то не так и снова оказалась неполноценной. Временами ее занимали странные фантазии: когда она брала нож, она думала о том, как втыкает его себе в грудь; когда она проходила мимо озера, задумывалась, много ли потребуется времени, чтобы утонуть; когда переходила железную дорогу, чувствовала желание броситься под поезд. Но самоубийство – смертный грех, и если подобные супружеские обязанности одобрены Богом, тогда в аду ей придется гораздо хуже.

Но Брунона постепенно начали раздражать шутки о том, что у него есть жена, которая не может забеременеть. Не сказать чтобы он легко мог поднять руку на женщину, и на людях он всегда вел себя прилично. Но когда они оставались наедине, он высмеивал все, что говорила или делала Эми. Поначалу его насмешки были с оттенком нежности, но постепенно они растеряли последние остатки тепла.

– Ты такая тупая, Эми, – мог сказать он, если из дрожащих рук у нее выпадал стакан, или что-то пригорало в духовке, или если она оплатила один счет дважды, потому что не понимала, как он ведет бухгалтерию в таверне. – Где твоя голова? – язвительно спрашивал он. Он постоянно отпускал шутки о ее мозгах, разуме, голове.

А она не знала, как поставить его на место, ведь ее всегда растили тихой и послушной. Брунон приходил уставший с фабрики, но при этом еще работал всю ночь в таверне, и на сон у него оставалось лишь пара часов после закрытия. Но ему часто хватало энергии на этот короткий, жестокий акт в постели.

* * *

А затем в один из дней Брунон пришел домой с широкой улыбкой на лице.

– Мы переезжаем в Нью-Йорк, – объявил он за ужином.

– Но мы уже в Нью-Йорке, – машинально ответила Эми, имея в виду штат.

– Ох, Эми, – фыркнул он, – какая же ты глупая! Я имел в виду город на Манхэттене.

– Почему мы должны уехать? – непонимающе спросила она, вся красная от стыда. – Мы же работаем здесь, в папиной таверне.

Брунон ненадолго замолк, отхлебывая пиво.

– Я ее продал, – наконец заявил он торжественно. – И взамен получил очень хорошие деньги. Но что еще лучше, я встретил человека, который хочет, чтобы мы с ним стали партнерами в Нью-Йорке. Мы с тобой будем гораздо богаче, чем в этом прогнившем городишке, и мне больше никогда не придется работать на фабрике. Я смогу помогать тебе днем, чтобы и тебе не пришлось больше так тяжело работать. Видишь, как здорово?

Эми не знала, что подумать или ответить. Ей стало на мгновение больно оттого, что он продал таверну, даже не спросив ее мнения. Отец так долго и с любовью натирал барную стойку из красного дерева, что ей казалось, будто его дух все еще живет в ней. Если она уедет отсюда, она больше не будет знать, кто она такая и кем может стать. Но в ней теплилась надежда, что если Брунону будет больше нравиться его новая работа, то, возможно, она сама тоже начнет ему больше нравиться.

Через неделю они собрали пожитки и сели на поезд до Нью-Йорка. Про себя Эми горячо молила Бога о просветлении: «Пожалуйста, пусть я не буду такой дурой всю свою жизнь. Помоги мне понять, что со мной происходит. Я ничего не понимаю, кроме того, что хочу умереть».

Когда она вошла в вагон поезда, ей показалось, что весь ее мир рушится. Но спустя совсем немного времени в месте под названием Гринвич-Виллидж она обнаружила, что Господь наконец ответил на ее молитвы.

Глава 4

ПЕТРИНА

Кони-Айленд и Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк, 1931 год

Одним ясным весенним утром Петрина Мария сидела в своей комнате общежития колледжа Барнард, готовясь к последнему экзамену перед выпуском 1931 года. Затем ее неожиданно позвали к телефону.

– Сказали, что срочно, – пояснила девушка за стойкой.

Петрина с волнением подняла трубку. Звонила Стелла, кухарка из их дома на Гринвич-Виллидж. Петрина платила ей, чтобы та сообщала, если самый младший член их семьи, пятилетний малыш Марио, вдруг попадет в беду.

– Он сбежал с несколькими старшими мальчишками, – прошептала кухарка. – Я пошла на школьный двор, чтобы забрать его, и одна девочка сказала, что видела, как он ушел с ними.

– Ты можешь предположить куда? – обеспокоенно спросила Петрина.

– Девочка сказала, что они говорили что-то об аттракционе «Циклон», – ответила Стелла.

Петрина застонала.

– Где Джонни и Фрэнки? – быстро спросила она.

– Я не знаю, где ваши братья, мисс. Родителей тоже нет дома.

– Я найду Марио, – торопливо сказала Петрина. – Только пока никому не говори.

– Если он не вернется домой к ужину, мне придется сказать вашим родителям! – предупредила кухарка.

Но никто никогда не обратится в полицию; эта семья всегда решала свои проблемы самостоятельно.

Петрина положила трубку и молча отругала себя за столь поспешное обещание – найти и выручить Марио. Поехать из колледжа Барнард до Кони-Айленда? Прогулка обещала быть долгой и утомительной. Петрина не волновалась об экзамене, отлично зная, что сдаст его без проблем. История искусств была ее любимым предметом, основным в ее специализации. Дополнительный предмет, итальянскую литературу, она уже сдала. Пропустив класс в старшей школе, Петрина поступила в колледж на год раньше и училась с отличием. Учеба всегда давалась ей легко, а вот жизнь была гораздо труднее.

Она не хотела, чтобы Марио наказали: родители могли быть очень суровыми. Петрина обдумала самый быстрый способ попасть в Бруклин. Ей придется ехать на метро с пересадками, а метро она ненавидела, под землей ощущая себя в ловушке, будто ее похоронили заживо. Но когда она представила себе Марио, который гуляет по окрестностям с бандой малолетних преступников, ее передернуло. Один из ее братьев – Джонни, паренек с золотым сердцем, – много лет назад вляпался в неприятности на игровой площадке и в результате попал в исправительную школу, которая едва его не убила. Петрина не позволит, чтобы то же самое случилось с Марио. Ему же всего пять лет! Она закрыла учебники и вышла из комнаты.

* * *

Когда Петрина добралась до Кони-Айленда, она сразу направилась к русским горкам «Циклон». Невозможно было их не заметить. Русские горки возвышались над остальными аттракционами и грохотали, будто гром. Сделаны они были из дерева, и их плавные линии несли в себе определенную красоту для любителей таких конструкций. Петрина чувствовала себя немного виноватой: всего несколько дней назад, когда она была дома на Пасху, Марио засыпал ее вопросами об этих горках. Она отделалась от него туманными обещаниями.

«Ты слишком мал для них, – сказала Петрина. – Подожди, пока не станешь постарше».

На самом же деле парки с аттракционами казались ей довольно глупыми. Там всегда ошивался всякий сброд и было очень шумно. Она не видела смысла ни в потреблении кучи ужасной еды – сахарной ваты, попкорна и арахиса в карамели, огромных вафель, сладкой липкой газировки, ни в том, чтобы потом забраться на деревянную штуковину, которая резко спускается с высоты восьмидесяти пяти футов только для того, чтобы попугать пассажиров. В жизни и так хватало внезапных подъемов и падений. Марио же такой маленький, он с легкостью выпадет из фургончика. Неужели они пускают таких малышей на подобные аттракционы?

Петрина услышала восторженные крики еще до того, как дошла до будки с билетами. Под оглушительный грохот и дребезжание фургончики устремлялись вниз по своему небезопасному пути. У нее перехватило горло, и она просто стояла, рассматривая людей в очереди на поездку и тех, кто размытой полосой проносился мимо. Она внимательно вгляделась в их лица, когда поездка закончилась и пассажиры неровной походкой спускались на землю. Но Марио среди них не было.

Она расхаживала взад и вперед. Куда еще мог пойти маленький мальчик? Развлечения тут были бесконечными… Она прошла мимо чертова колеса, гонок с препятствиями, мимо карусели, а в толпе на нее на каждом повороте натыкались чрезмерно восторженные дети. Затем она вернулась к «Циклону», начиная уже по-настоящему волноваться.

– Привет, Петрина, – раздался деловитый голос у нее за спиной.

Она резко развернулась. А вот и Марио – сидит на скамейке в гордом одиночестве в своей школьной форме – белая рубашечка, серые брюки, темно-синий пиджачок. Он был бледен, большие темные глаза круглые, как тарелки, а прекрасные мягкие волосы, такого же рыжевато-каштанового цвета, как и у нее, немного взъерошены. А все лицо перемазано шоколадом.

– Ради бога, Марио! – воскликнула Петрина. – Ты хоть представляешь себе, как мы из-за тебя волновались? Как ты вообще сюда добрался?

– Мальчишки из четвертого класса взяли меня с собой, потому что их брат водит грузовик, ну вот он и привез нас сюда. Они сказали, что я смогу вместе с ними покататься на «Циклоне», если отдам им свои карманные деньги. Но я оказался слишком маленького роста. Так что они оставили нас здесь.

– Кого это «нас»? – нахмурилась Петрина.

– Меня и моих друзей, – просто ответил он. – Я не знаю, куда они делись. Мне больше не хотелось идти с ними. Мы купили конфеты и замороженный заварной крем, а потом пошли на чертово колесо, и мне стало плохо. Меня стошнило вон в тех кустах, – гордо закончил он, махнув рукой куда-то в сторону.

– Повезло тебе, что я нашла тебя раньше, чем мама с папой поняли, где ты был! – воскликнула Петрина. – Ты оказался бы в большой беде.

– Но почему? – спросил Марио, и уголки его маленького рта печально опустились. – Я ничего плохого не сделал.

Петрина шумно вздохнула и села рядом.

– Ты знаешь, сколько пересадок на метро я совершила, чтобы сюда добраться, хотя я должна сидеть и учиться? Ты знаешь, как жарко в метро в это время?

Впервые Марио, казалось, встревожился.

– Я не могу ехать на метро, – сказал он. – Мне все еще нехорошо.

– Потому что ты съел слишком много сладостей, – укоризненно покачала головой Петрина.

Но Марио стал таким печальным при мысли о метро, что Петрине стало его жалко.

– Я позвоню домой и скажу родителям, что взяла тебя на прогулку, – сказала она. – Прогулка – это хорошая мысль. Тебе станет лучше.

Марио поднял на нее глаза и мягко произнес:

– Спасибо, сестренка.

Он потянулся к ней, и она подставила ему щеку для липкого поцелуя.

– Мелкий очаровательный паршивец. Идем, набережная в той стороне, а морской воздух пойдет тебе на пользу. А сейчас вдыхай неглубоко, вот так… – Петрина показала ему, как делать осторожные вдохи и выдохи – этому научил ее учитель танцев, – и Марио прилежно повторял за ней.

Когда лицо у него немного порозовело, они поднялись, и он вложил свою ладошку ей в руку. Она позвонила домой, потом нашла фонтанчик и дала ему попить воды. Они пошли вдоль набережной мимо песчаных пляжей. Это было единственное место в этой части города, которое ей нравилось. Ей казалось, что море обещает бесконечные возможности, в отличие от бесчувственных толп людей и городского шума.

– Мне уже лучше, – спустя некоторое время сказал Марио.

Должно быть, было уже около двух часов пополудни.

– Хорошо, – кивнула Петрина и добавила: – Давай пойдем домой этой дорогой.

Они шли по Пятнадцатой улице, когда Марио неожиданно заявил:

– Мне нужно в туалет.

– Ради бога, Марио, – раздраженно произнесла она.

Почему он не мог сказать об этом, когда они были ближе к аттракционам? Общественные туалеты остались далеко позади, но, даже если бы они и вернулись, Петрина ни за что не позволила бы ему одному пойти в мужскую уборную. Женские уборные она тоже не любила: там всегда было грязно. Петрина, с деликатным телосложением и повышенной восприимчивостью, ничего не могла поделать со своей природной чувствительностью. Братья называли ее la principessa sul pisello[4] – девушкой, которая могла почувствовать даже горошинку под матрацем.

Петрина огляделась по сторонам. Она заметила неподалеку рыбный ресторан с окнами с затейливой резьбой и большой вывеской «Nuova Villa Tammaro». Она никогда не была в нем. Ресторан выглядел как серьезное заведение без еды навынос, где, скорее всего, хорошие туалеты, но вряд ли туда можно брать с собой детей.

Однако время сервировки обедов уже должно было закончиться. Возможно, они милостиво позволят воспитанному малышу воспользоваться уборной, пока она выпьет чашечку кофе. Она вытерла ему лицо салфеткой.

Петрина толкнула дверь и заглянула в шикарную обеденную залу. Действительно, почти все столики были пусты, за исключением одного, где сидел толстяк в строгом костюме со своими спутниками, также одетыми официально. Они играли в карты с напряженным азартным сосредоточением на лицах и выглядели в высшей степени сытыми и довольными. Один из них поднялся из-за стола и отправился в мужскую уборную. Он был худой, одет наиболее элегантно из всех, но с отмеченным оспинами лицом, и что-то странное было у него с одним глазом.

Женщина в длинном белом фартуке вышла из кухонной двери в задней части ресторана и, сразу обнаружив Петрину и Марио, поспешила к ним, чтобы выставить их вон.

– Ради своего же блага убирайтесь отсюда, – тихо и предостерегающе прошептала она, плотно закрыв за ними дверь.

Петрина понимала, что, если помешать мужчинам, которые с такой сосредоточенностью играют в карты, их это действительно может разозлить. Так что она остановилась у обочины, размышляя, не поискать ли ей пустую бутылку, чтобы Марио туда пописал, или просто сказать ему сделать свои дела возле вон той стены в тенистой аллее.

– Пошли, – сказала Петрина, с беспокойством глядя, как к противоположной стороне дороги подъехала машина.

Из нее вышли еще мужчины в костюмах и целенаправленно устремились к ресторану.

Петрина и Марио вернулись на аллею. Но пока ее мысли были все еще заняты поиском укромного места, где Марио мог бы сделать свои дела, сонный послеполуденный гул нарушил внезапный, шокирующий звук, исходивший из ресторана, – тра-та-та-та-та!

Петрина схватила Марио в охапку и повалилась с ним на землю возле стены. Она подмяла Марио под себя и низко опустила голову. Они услышали чей-то крик, а потом дверь ресторана с грохотом распахнулась.

Петрина, осторожно приподняв голову, быстро глянула в ту сторону. Трудно было сказать, сколько людей выбежало из ресторана, но ее поразило, как все они глубоко надвинули шляпы, чтобы скрыть лица. Они быстро сели в ожидающую их машину, и та рванула с места.

Все еще крепко прижимая к себе Марио, Петрина молилась, чтобы из ресторана больше не выскочили вооруженные люди. Она подождала еще немного. Из гаража неподалеку выехала другая машина, больше похожая на танк, и медленно подъехала к обочине рядом с рестораном. Петрина задержала дыхание, но водитель просто ждал в машине. Позже она прочтет в газетах, что машина была сделана из бронированной стали и стекол толщиной в дюйм, но владельцу автомобиля это не помогло. В Джо Босса Массерию выпустили пять пуль, пока его водитель отошел, чтобы подогнать автомобиль к ресторану.

Раздался вой полицейских сирен, побудив Петрину к действию. Спешно поднявшись, она потянула Марио за руку:

– Идем скорее! Нам немедленно нужно убираться отсюда!

Марио понял ее тон лучше, чем всю ситуацию, и подчинился без малейшего возражения, но его маленькие ножки с трудом поспевали за ее большими шагами. Петрина так испугалась, что просто подхватила его на руки и зажала под мышкой.

Только возле метро она заметила, что он намочил штаны.

– Ох, Марио, бедный малыш! – воскликнула она и повязала ему на пояс свой свитер. – Пойдем, нам нужно вернуть тебя домой – быстрее, быстрее!

* * *

Когда они наконец добрались до их красивого дома на тихой зеленой улочке в Гринвич-Виллидж, он показался им самым безопасным местом на земле. Петрина тихо провела Марио через черный ход. Они прошли через кухню, где кухарка Стелла молча погрозила им кулаком, но при этом на лице у нее отразилось неописуемое облегчение. Петрина, прижав палец к губам, так же незаметно провела Марио наверх, затем вымыла его, переодела в свежую одежду, причесала волосы и строго сказала:

– Мы с тобой должны сказать остальным неправду о сегодняшнем дне, а это очень нехорошо. Но никто не должен знать, что мы были на Кони-Айленде, и не смей рассказывать друзьям о том, что мы видели! Мы скажем остальным, что я после обеда взяла тебя на прогулку в парк. Я серьезно, Марио. Ты знаешь, что случается с теми, кто доносительствует?

Марио молча кивнул, все еще не до конца понимая, что случилось, но всецело проникся ее словами и выглядел очень серьезным.

– Сегодня вечером мне нужно будет вернуться в колледж, – более мягко произнесла Петрина. – Мне надо сдать экзамены. Но я скоро снова буду дома. Хорошо, Марио?

– Хорошо, – доверчиво прошептал он.

На следующий день после возвращения в колледж, когда Петрина уже сдала экзамены, она увидела в продаже газеты с крупными заголовками:

ГЛАВАРЬ МАФИИ УБИТ В ГАНГСТЕРСКОЙ ПЕРЕСТРЕЛКЕ

ОТВЕТНЫЕ МЕРЫ НЕИЗБЕЖНЫ

* * *

Несколько недель спустя, крепко сжимая диплом в руках под аплодисменты толпы, Петрина всматривалась в собравшихся, надеясь, что родители изменили свое решение. Но она знала, что надежды напрасны. Никто из ее родных не присутствовал на вручении дипломов. Мать ясно дала понять, что это невозможно. Сказать по правде, Петрина и сама-то едва получила разрешение находиться здесь, несмотря на то что окончила колледж с отличием и каждый семестр пребывала в списке лучших студентов.

Так что она присоединилась к строю прекрасных юных девушек в мантиях и шапочках, которых вскоре окружили гордые родители и родные. Петрина улыбалась, кивала, целовала подруг и прощалась с любимыми одногруппницами.

– Мама, ты же помнишь Петрину? – спросила пухленькая блондинка у своей пухлой матери-блондинки. – Петрина танцевала рядом со мной на концерте, посвященном греческим играм. Мы были в туниках, как у Айседоры Дункан. Ты сказала, что из нас всех она единственная и в самом деле похожа на богиню – с такими прекрасными длинными ногами!

Девушка подхватила Петрину под руку и потащила знакомиться со своей семьей банкиров и игроков в бридж. Поглядывая на часы, Петрина болтала и отбивалась от настойчивых расспросов, которые все задавали друг другу: на какие вечеринки она пойдет сегодня и где планирует провести лето. Мэн? Кейп-Код? Коннектикут? Хэмптонс?

Улыбнувшись, она пошла в раздевалку, чтобы скинуть мантию и шапочку, расправить платье и поправить прическу. Затем попыталась потихоньку выскользнуть из раздевалки, но ее остановила одна из девушек:

– Петрина, ты же еще не собираешься нас покинуть?

Петрина, пойманная на горячем, резко обернулась.

– Мне нужно найти Ричарда, – честно сказала она.

– Вау! Такой высокий, богатый, красивый! – одобрительно загалдели подружки.

Петрина быстрым шагом дошла до главных ворот, где ее парень – по совместительству тайный жених – ждал ее, прислонившись к ярко-голубой спортивной машине. У нее мелькнула мысль, что он будто сошел с журнальной рекламы: именно так должен выглядеть юный выпускник Принстона – в весеннем фланелевом костюме, с аккуратно подстриженными волосами песочного цвета и со спокойным, уверенным взглядом светло-карих глаз. Увидев Петрину, он галантно распахнул перед ней дверцу пассажирского места, а сам сел за руль.

По дороге в центр он предложил ей сигарету. Петрина осторожно курила, выставив сигарету между затяжками в открытое окно, чтобы пепел случайно не попал ей на платье или волосы.

– Я сообщил родителям, что ты не сможешь сегодня попасть на танцы в загородном клубе, – сказал Ричард. – Они сейчас в «Плазе». Ты уверена, что не желаешь заглянуть туда и пропустить стаканчик? Мне хотелось похвастаться тобой перед всеми их друзьями до того, как мы отправимся в Уэстчестер. – Он с нежностью провел рукой по ее волосам, любуясь переливами каштановых локонов в солнечном свете.

– Ты такой милый. – Петрина прижалась щекой к его ладони. – Как бы я хотела поехать с тобой! Но я обещала родным, что буду на приеме у их друзей. И я уже опаздываю.

– Я знаю, малышка. Ты и твои таинственные семейные торжества. Ты уверена, что не хочешь, чтобы я подбросил тебя до самого центра?

Мысль о том, что Ричард увидит старомодную церемонию открытия ресторана, вогнала ее в ужас. Это не близкие друзья ее семьи, скорее бизнес-партнеры. Ей было бы слишком неловко. Так что Петрина, улыбнувшись самой неотразимой из своих улыбок, с искренней любовью к Ричарду за его добросердечие и неподдельный энтузиазм, мягко произнесла:

– Не сегодня, любимый.

– Послушай, малышка, ты уверена в том, что случится на следующей неделе? – На этот раз Ричард спрашивал серьезно.

Он взял ее за руку и поцеловал ладонь так нарочито медленно, что она вздрогнула от удовольствия.

Она кивнула.

– Ты уверена, что хочешь, чтобы все произошло именно так? – нежно настаивал он.

– Да, – в тон ему ответила девушка.

По ее мнению, сбежать из дома и тайно выйти замуж – вполне тихое и достойное мероприятие.

– Хорошо, – кивнул Ричард. – Я знаю в Уэстпорте одного пастора, который обвенчает нас безо всяких помех, а затем мы проведем медовый месяц в Вермонте. Когда мы вернемся к моим родителям в Рай, наша свадьба будет уже свершившимся фактом, и тогда они смогут закатывать любые вечеринки, какие только захотят. Но они не смогут сбежать от нашей свадьбы и тем более расстроить ее.

Крепко сжав ладонь невесты, он не выпускал ее руки из своей, хотя был за рулем. Они молча доехали до роскошного отеля «Плаза» с шикарным фонтаном перед входом.

– Я люблю тебя, Петрина, – прощаясь и целуя ее, произнес Ричард.

– Я тоже тебя люблю, Ричард, – откликнулась она, и они еще раз обнялись перед тем, как Петрина покинула машину.

* * *

– Ты опоздала, – сурово сдвинула брови мать, когда Петрина проскользнула в банкетный зал ресторана, украшенный серпантином и бумажными фонариками в честь открытия.

В углу весело играл оркестр, а сам зал был забит людьми.

– Здесь столько гостей, я уверена, что без меня они не скучали! – жалобно возразила Петрина.

– Ты не можешь быть в этом уверена. Люди довольно чувствительны, а такого рода обиды могут запомниться навсегда. Особенно сейчас. Настали опасные времена. Боссов убивают их собственные капо! А эти младотурки со своими дерзкими идеями! Попомни мои слова, кровавая бойня еще не закончена. Так что мы во что бы то ни стало должны избежать неуважения к любому из присутствующих, – строго отчитывала Тесса дочь.

Петрина уже заметила, что в этот вечер ее родители, которые всегда смотрелись достойно, оделись особенно тщательно: отец выглядел безупречно в шерстяном костюме отличного покроя, а мать в бледно-голубом атласном платье была похожа на королеву. Петрине очень хотелось, чтобы родители в таком виде показались бы сегодня на церемонии вручения дипломов. Возможно, они бы так и сделали, если бы не это «деловое» мероприятие. Но родители всегда вели себя странно, когда дело касалось достижений Петрины в учебе. Каждый раз, когда она получала награды за свои успехи, сначала они вроде бы гордились ею, но гордость быстро уступала место недоверчивости и обиде. Они относились к ее успеху как к еще одному позорному свидетельству непослушания своевольной дочери и поэтому никогда больше не упоминали о нем.

Петрина как раз задумалась над этим, пока возвращалась от чаши с пуншем к матери, чтобы отдать ей напиток. Представьте себе, что было бы, если бы мама знала, что они с Ричардом собираются сделать! Петрина улыбнулась про себя, с удовольствием вспомнив о своей тайне. Родители встретились с Ричардом всего один раз, на чашке чая в «Плазе». Ричарду показалось, что они просто замечательные, – он совершенно не заметил недоверчивого выражения в их глазах. Но Петрина знала своих родных лучше. Она больше никогда не звала его в гости и не говорила, что у них все серьезно. Ей придется сбежать с Ричардом на следующей неделе, как они и запланировали, пока родителям не пришла в голову блестящая идея найти ей другого мужа где-нибудь по соседству.

К ним присоединился ее отец, Джанни.

– Потанцуешь со мной, папа? – на одном дыхании выпалила Петрина и только потом заметила, что отца сопровождают еще двое мужчин.

Они подняли взгляд от сигар и улыбнулись.

– Мистер Костелло, мистер Лучано, это моя старшая дочь, – с достоинством произнес отец.

Петрина подавила удивленный вздох. Конечно, имя Лаки Лучано было ей знакомо – ему не исполнилось еще и сорока, но он уже успел стать и опасным гангстером, и любимцем нью-йоркского высшего общества. Худощавый, опрятно одетый, он обладал явным магнетизмом, несмотря на лицо с оспинами, шрам на подбородке и дефект одного глаза, который оставался полузакрытым. Петрина улыбнулась, мысленно сравнив его с дворовым котом, отмеченным боевыми шрамами.

Что-то в повороте его головы показалось ей знакомым, и она осознала, что он и был тем худощавым человеком, который играл в карты в ресторане на Кони-Айленде, – тот самый мужчина, который скрылся в туалете прямо перед тем, как Босс Массерия был убит неизвестным стрелком.

Сейчас Лаки Лучано ей улыбнулся, а она бросила на него испуганный взгляд: «Неужели он меня узнал?!» Но даже если и узнал, было непохоже, что его это волнует.

Другой мужчина, Фрэнк Костелло, был немного старше. И хотя Петрина не знала его лично, она слышала, как родители говорят о нем – они понижали голос, даже если думали, что дети их не слышат. Мистер Костелло был, как они его называли, «крупный делец». Будто царь Мидас, он обращал в золото все, к чему прикасался, – от контрабанды спиртного до игровых автоматов. И мистер Лучано, и мистер Костелло с гордостью носили дорогие костюмы и были известными постоянными клиентами магазина Уанамейкера.

До последнего времени они оба работали на того самого гангстера, Джо Босса Массерию. Но из-за того, что после его смерти они приняли на себя его дела, все считали, что именно они стоят за наглым расстрелом босса, тем самым развязав большую войну, лавину убийств, грозившую захлестнуть город.

Петрина никому не проронила ни слова о том, что видела на Кони-Айленде, но у нее в ушах все еще звучал грохот выстрелов.

– Ваша дочь хочет танцевать, Джанни, – добродушно произнес мистер Костелло странным хриплым голосом. – Могу ли я удостоиться чести танцевать с ней?

Петрина заметила в глазах отца секундное замешательство, но он ответил:

– Да, разумеется.

Костелло бережно, с удивительной грацией повел ее в танце.

– Так где же ты пропадала сегодня весь день, Петрина? – спросил он, обнаружив свою наблюдательность. – Сдается мне, что я не видел тебя на церемонии открытия, не так ли? Я не смог бы забыть о таком.

Петрина не осмелилась солгать человеку его ранга.

– Я… я сегодня окончила колледж и была на вручении дипломов. – Она нервно сглотнула.

– Это правда? – Костелло остановился и, чуть отодвинувшись, восхищенно глянул на нее. – Какая же ты молодец! Ты наверняка встречала всех этих парней из Йеля и Гарварда? – спросил он, когда они возобновили танец.

Она застенчиво кивнула.

– Как же здорово расти в хороших условиях, – одобрительно сказал он. – Что до меня, то я рос как гриб в лесу, – печально добавил он, а после недолгого молчания продолжил: – Твой отец – хороший человек. И ты тоже хорошая девушка, я это ясно вижу. Скажи-ка, что за пара юных хлыщей уставилась на нас во все глаза? Сколько им вообще лет? Как они позволяют себе так на тебя пялиться?

– Это мои братья. Джонни девятнадцать лет, а Фрэнки исполнилось семнадцать, – пояснила она смущенно.

– Ах! Так, значит, они за тобой присматривают. Это хорошо, так и должны поступать братья, – произнес он глубокомысленно, а когда музыка стихла, заметил: – Ты хорошо танцуешь, девушка из колледжа. – Он отвел ее обратно к отцу и по пути добавил: – Никому не позволяй разбить тебе сердце.

* * *

Когда вечером Петрина с родными вернулась в оазис их особняка в Гринвич-Виллидж, она вздохнула с облегчением. Долгий, насыщенный событиями день закончился. Малыш Марио оставался дома и уже лежал в кровати, но еще не спал. Он услышал ее шаги в коридоре, вскочил с постели и подбежал к двери, чтобы сказать: «Привет, Петрина! Ты сегодня очень красивая», а потом зевнул и пошел обратно в кровать.

– Думаю, это означает, что он в порядке, – пробормотала Петрина.

Спустя некоторое время после стрельбы, свидетелями которой они стали, ей пришлось рассказать Марио об убийстве, потому что старшие мальчишки, Джонни и Фрэнки, с энтузиазмом обсуждали, как на Кони-Айленде застрелили Джо Босса. Марио услышал их разговор и уже сам сложил всю картинку.

Но он сдержал обещание, данное Петрине, и не сказал братьям о том, что они видели. Он только подошел к ней и спросил: «Почему они убили того парня, что играл в карты?»

«Это похоже на войну, – объяснила ему Петрина. – Крупные рыбы сражаются друг с другом, потому что каждая из них хочет стать в пруду главной».

Марио переварил ее слова со своим обычным задумчивым и серьезным выражением лица. «А наш папа – тоже крупная рыба?» – спросил он несколько обеспокоенно. «Нет, не настолько крупная». Она успокаивающе потрепала его по волосам.

Похоже, такого ответа Марио показалось достаточно, потому что сегодня он выглядел совершенно обыкновенно. Все в этом доме умели быстро забывать о неприятностях. Так что Петрина плотно закрыла дверь спальни, где могла наконец спокойно думать, о чем ей хочется, и где мать не будет наблюдать за выражением ее лица, догадываясь обо всем, что приходит дочери на ум.

Вообще-то, Петрина не жила в своей комнате уже шесть лет. Когда ей было пятнадцать, учителя в местной школе называли ее «дикой и независимой», в результате родители послали дочь в строгий монастырский пансион в Массачусетсе. Они не собирались давать ей образование выше старшей школы, но вдали от родных она открыла в себе страсть к учебе. Преподаватели этого пансиона очень любили, когда их ученики с высокими оценками поступали в хорошие колледжи. Оценки Петрины были превосходны, и ее наставник помог ей получить стипендию и убедил родителей, что они не могут отказать дочери в дальнейшем обучении в колледже.

Мысль о том, чтобы вернуться в Нью-Йорк, но продолжать жить отдельно от родителей, очень подходила революционно настроенной Петрине. Ей казалось, что это очень современно. Именно поэтому мать была уверена, что Петрина каким-то образом устроила все это специально.

«Что ты наговорила учителям? – спрашивала Тесса с подозрением. – Ты им наверняка сказала, что мы – бедняки, несмотря на то что твой отец богаче всех в округе?»

«Нет, мама, конечно же нет! Они просто хотят, чтобы их самые умные студенты поступали в колледж».

«Умные, – пробурчала мать. – Возможно, однажды ты и вправду поумнеешь».

И действительно, Петрина чувствовала, что в колледже она очень поумнела – у нее открылись глаза на другую жизнь. Девушки, что ее окружали, пользовались большей свободой, они могли вести себя беззаботно и наслаждаться жизнью. Музыка, искусство, танец, история, литература, иностранные языки были для Петрины ключами от рая. Она почувствовала, что может отправиться куда хочет; быть тем, кем пожелает; оставить прошлое позади и избежать ограниченной судьбы, которую готовила для нее мать. Особенно ее манил мир искусства с музеями и галереями, полными красоты и мудрости. Другие люди тоже относились к Петрине так, будто ее ждет блестящее будущее.

Думая обо всем этом, Петрина открыла сумочку, достала диплом и пробежала пальцами по своему имени и ученой степени.

– Magna cum laude[5], – прошептала она.

Она даже не пыталась показать диплом родителям, а они ее об этом так и не попросили. Она размышляла, что же делать с дипломом: возможно, стоило поместить его в рамку и повесить на стену, как делают доктора? Но безопаснее ей показалось спрятать его в гардеробе в небольшом выдвижном ящике, который запирался на ключ. Так что она положила туда диплом, заперла ящик, а ключ на цепочке спрятала в комоде с бельем, между лучшими шелковыми комплектами и ночными рубашками.

– Мама и папа думают, что я просто лягу в свою кроватку и снова стану их маленькой девочкой, пока они не выдадут меня замуж, – проворчала Петрина, выключая свет.

Облокотившись на подоконник, она смотрела на луну, виднеющуюся над верхушками деревьев. Ричард сейчас наверняка в небольшом городке Рай в штате Нью-Йорк танцует в загородном клубе под той же самой луной. Там, в пригороде Нью-Йорка, она играла в теннис с ним и его друзьями. Потом они ели замечательно вкусные хот-доги в популярном киоске в городке Мамаронек, где любили останавливаться яхтсмены, когда проголодаются. Ей очень нравились эти красивые, безмятежные городки вдоль пролива Лонг-Айленд-Саунд в округе Уэстчестер. Даже пляжи там были спокойнее, менее людные.

– Еще одна неделя, – прошептала она листьям, шелестящим на деревьях, – и у меня будет свой собственный дом, своя собственная жизнь, и никто из этого дома больше никогда не сможет мной помыкать.

Глава 5

ФИЛОМЕНА

Капуя, Италия, 1935–1943 годы

К тому времени, как Филомене почти исполнилось семнадцать, она перестала молиться. Она все еще верила в «тот свет» – райские кущи за голубыми небесами, ярким солнцем и звездами, где живут Бог, святые и ангелы, но она перестала верить в то, что бедные, скромные и честные люди когда-нибудь к ним присоединятся.

С четырех утра и до одиннадцати вечера ее заставляли выполнять изматывающую, грязную работу, она носила тяжелые корзины с полей и ферм, затем мыла кухню, и – будто этого было мало – любой, кто имел право ей приказать, еще и бил ее за мельчайшие провинности, а кормили девушку тем, чем брезговали даже свиньи. По воскресеньям она прислуживала синьору и синьоре и их пятерым избалованным детям, которые в свободное время любили давить своих слуг, будто спелый виноград.

Филомена больше не задумывалась о том, где ее родители и братья с сестрами. Ей стало очевидно, что они не стремятся ее вернуть. Когда ей исполнилось двенадцать, она написала им прочувствованное письмо, спрашивая, сколько времени ей еще придется находиться в этом доме и выплачивать папины долги, но письмо вернулось обратно. В короткой записке от соседа говорилось, что семья Филомены уехала на север, чтобы начать новую жизнь. Так что теперь она даже не сможет их найти.

Но почему? Что она такого сделала, будучи еще ребенком, чтобы ее возненавидели собственные родители? Да так, что больше не хотели никогда видеть?

Затем однажды другая служанка, Розамария, все ей наконец объяснила.

– Твои родители просто продали тебя, как мои родители продали меня. Мы никогда не сможем вернуться домой. Это не из-за того, что ты что-то сделала или не сделала, хорошая ты девочка или плохая. Им пришлось продать тебя, чтобы оплатить долг. Неважно, как упорно мы будем трудиться – никто никогда не вернется за нами. Такова жизнь, каждый платит кому-то дань. И мы с тобой оказались этой платой.

Филомена поверила, что Розамария сказала правду, потому что во время первой ужасной недели в этом доме, когда Филомена плакала каждую ночь до полного изнеможения и только потом засыпала, Розамария спасла ее. Однажды ночью Розамария прокралась со свечой на кухню, в ночной рубашке, похожая на призрака. Когда Филомена увидела, что к ней с огоньком света в руке движется фигура, одетая в белое, она подумала, что наконец Мадонна явилась за ней и сейчас унесет на небеса. Филомена с мольбой протянула к видению руку.

Но потом, разобравшись, что это всего лишь Розамария, Филомена бросилась к ее ногам и разразилась истерическими рыданиями, умоляя взять кухонный нож и убить ее, чтобы она умерла и смогла вознестись к Богу на небеса.

– Тише, дурочка! – шикнула на нее Розамария и быстро прижала девочку к тощей груди, чтобы приглушить рыдания. – Глупышка. Ты напоминаешь меня, когда я только появилась тут. Но посмотри на меня сейчас. Никто не заставит меня плакать! Да, я была такой же, как ты. Даже внешне была на тебя похожа. Мы же с тобой кузины. Они тебе не сказали? А теперь тише, тише.

– Ты моя двоюродная сестра? – шепотом спросила Филомена. – Но откуда ты родом?

– Тропея, – ответила Розамария.

– Тропея? А где это?

Розамария выставила вперед одну ногу.

– Италия имеет форму сапога, – сказала она и провела рукой по голени, остановившись на лодыжке, – и Тропея – будто застежка на ботинке, вот тут, возле прекрасного синего моря. Ты разве не слышала о луке из Тропеи? Нет? Он красный и сладкий, у нас из него делают даже мороженое! Но наша семья – мы были такие бедные, как церковные мыши.

Филомена чуть запоздало улыбнулась шутке.

– Я ненавижу эту кухню, – пожаловалась она. – Я всю ночь лежу без сна и слушаю, как скребутся крысы. Они подбегают прямо к моим ногам!

– Я знаю. Когда-то это была моя постель. Слушай, если я позволю тебе спать у меня наверху, ты должна пообещать мне, что будешь вести себя тихо и не дашь кухарке заподозрить, что ты там, – прошептала Розамария.

Они на цыпочках прокрались наверх, в комнату на чердаке, которая находилась в конце коридора за комнатами кухарки и других слуг, и там едва уместились на узкой кровати, прижавшись друг к другу.

– Но каждое утро, пока не проснулись остальные, ты должна будешь спускаться вниз, – предупредила Розамария, – и ложиться на свой матрац, будто ты всю ночь спала на кухне. Работай хорошо, будь послушной, и однажды я официально попрошу кухарку позволить тебе спать в моей комнате. Она сделает вид, что очень великодушна, и обязательно нам разрешит.

Так все и произошло, потому что Розамария всегда и во всем была права. И сейчас она была единственным человеком в мире, который что-то значил для Филомены, – ее стойкая кузина, которая мужественно сносила те же удары судьбы. Те несколько лет, что Розамария провела в школе, она училась хорошо, а потом исключительно из упрямства продолжила читать и учиться. Даже сейчас она тайком выбиралась в библиотеку в Неаполе, читала там книги, а потом пересказывала Филомене все, что узнала. Она объяснила Филомене, что Италия – это одно государство, составленное из частей старых королевств, поэтому в разных частях страны разные диалекты. Когда Розамария злилась или радовалась, она машинально переходила на диалект Тропеи, который очарованная им Филомена научилась изображать и подшучивала над подругой.

– Но почему существует так много таких семей, как наша, которые задолжали своим господам? – спросила Филомена.

– Потому что господа владеют абсолютно всем! Ты не найдешь работу без их разрешения. И если они окажут тебе услугу или одолжат денег, тебе нужно будет заплатить им гораздо больше, чем они тебе дали. Ты должен платить каждый месяц, и неважно, ловилась у тебя в этом месяце рыба или нет. Если ты не можешь заплатить, тогда твоя жизнь и жизнь твоих детей будет принадлежать господину.

Розамария терпеливо объяснила Филомене старую систему, от которой все и произошло, и как получился мир, где несколько могущественных людей превратили всех остальных в рабов. Даже синьор и синьора были не так важны, как короли и герцоги, что когда-то правили всеми.

– Но сейчас миром правят великие преступники, – объявила она. – Они платят судьям, политикам, даже священникам, чтобы те выполняли их приказы.

И стоило только Филомене подумать, что они изучили историю и выяснили, как устроен мир, к власти пришел самовлюбленный болтун по имени Муссолини, который забрал всех мужчин на войну, чтобы сражаться за его безумные мечты, и наполнил небеса – дом Божий – смертью.

В эти дни люди разговаривали только о том, какие города бомбили вчера и какие с наибольшей вероятностью будут бомбить сегодня. Не осталось человека, у которого не погиб бы кто-то из родных, иногда погибали целые семьи, порой с лица земли оказывались стерты целиком деревни. Так что теперь Филомена если и поднимала глаза к небу, то только с ужасом.

– Что с нами будет? Если нас не убьет при бомбежке, мы будем работать на этой ферме до конца своих дней? – спросила как-то Филомена на обратном пути после очередного дня изматывающей работы в поле.

Воздух гудел от мошкары, кружившей в высокой траве. То тут, то там они видели, как босоногие мальчишки вели обратно в стойло после пахоты усталых ломовых лошадей.

Наблюдая за одной из них, Филомена печально произнесла:

– Я не хочу упасть замертво в поле, как одна из таких старых лошадок, которую синьора загоняла до смерти.

– Мы найдем способ сбежать. Предоставь это мне, – твердо заявила Розамария.

– Только думай быстрее, – попросила Филомена и рассказала, что только вчера младший сын синьора щупал ее, зажав в углу. – Я взяла кухонный нож и сказала, что убью его! Но он только рассмеялся.

Розамария достала из кармана юбки небольшой, но впечатляющего вида нож в кожаных ножнах. Рукоятка у него была черная с золотом, а лезвие, когда Розамария обнажила его, выглядело устрашающе.

– Мой отец, – гордо сказала она, – мог поразить цель с пятидесяти футов. И он научил меня тому же. Ты тоже должна этому научиться. И тогда сын хозяйки уже не засмеется. Никогда не угрожай впустую. Давай я тебе покажу.

Она бесстрашно подняла нож, держа его за лезвие, затем прицелилась и метнула в дерево. Нож просвистел в воздухе и аккуратно вонзился в кору, а рукоятка осталась торчать из ствола.

– Теперь ты попробуй, – предложила Розамария, выдернув нож.

Филомена взяла нож и, выслушав советы подруги, начала тренировку. Она пробовала снова и снова. Каждый раз нож приземлялся либо на траву, либо на камень, либо втыкался в землю, но наконец ей удалось поразить цель.

– Видишь?! – обрадовалась Розамария. – Когда ты знаешь, что действительно сможешь это сделать, твои угрозы прозвучат весомо!

Они продолжили путь до фермы.

– Синьора как-то сказала, что скоро может отослать нас из дома. Что это значит? – с опаской спросила Филомена.

– Ха! Синьора просто не хочет, чтобы ее муж и сыновья за нами ухлестывали, ведь мы становимся все красивее, – мрачно ответила Розамария. – Она всегда так делает, когда очередные девчонки с кухни вступают в пору зрелости. Последний раз она отослала их в публичный дом. Слишком соблазнительная фигура, слишком много флирта – и вот что может произойти. Но я такая тощая! Как бы я хотела иметь такую же фигуру, как у тебя.

– Нет, ты не хотела бы, – возразила Филомена. – Мужчины хуже свиней. Я так рада, что большинство рабочих отправились на войну. В чем смысл выходить замуж и заводить много детей, если мы все равно отдадим их в счет долга, как сделали наши матери?

– В Америке все по-другому, – заявила Розамария. – Нужно уезжать туда.

– Америка! – фыркнула Филомена. – Разве не они нас сейчас бомбят?

– Нас все бомбят. Они называют себя «союзниками». Не ожидай, что в войне есть смысл, в ней никогда не было и не будет смысла. Но никто не бомбит Нью-Йорк. Вот туда-то я и отправлюсь! – с уверенностью произнесла Розамария. – Я ходила к свахе в Неаполе, и она сказала, что найдет мне там мужа. У нее это заняло целую вечность, но в конце концов она справилась! Мне пришлось отдать ей драгоценные четки из золота и жемчуга, которые перед смертью подарила мне бабушка. Но я отдала их только для того, чтобы сваха выбрала именно меня для переезда в Нью-Йорк. Она недавно сказала, что мне нужно отправиться в Америку очень скоро, иначе та семья найдет для своего сына другую невесту.

– У них в Америке разве нет итальянок? – спросила Филомена.

– Есть, но сваха говорит, что они слишком независимые, – ответила Розамария, вытащив из-за корсажа платья письмо из Америки, которое ей дала сваха. – Эта леди из Нью-Йорка родом из Тропеи, как и я, вот что мне помогло! Она хочет, чтобы сын женился на такой же девушке, как она сама, и она оплатит мне путешествие. Все уже обговорено. Я отправлюсь сразу же, как они купят для меня билет.

– Подожди! – воскликнула Филомена. – За кого ты выходишь замуж? Ты знаешь, как он выглядит? А он знает, как выглядишь ты? Он любит тебя?

– Он богат, поэтому не имеет значения, как он выглядит. Они не прислали фотографию и не пытались меня впечатлить. Им тоже не важно, как я выгляжу. Для них важнее, что я послушная девочка, которая будет ему верна и будет повиноваться его родителям. Будет любовь или нет, в любом случае я поеду.

Филомена, все еще шокированная ее словами, недоверчиво посмотрела на подругу.

– Это просто способ попасть в Америку, – упрямо сказала Розамария. – Если он мне не понравится, найду кого-нибудь другого.

Филомена заметила, что Розамария все время говорит «я», а не «мы». Мысль о том, что она потеряет единственную подругу, была слишком мучительна.

– Могу ли я отправиться вместе с тобой?

– Да, но не прямо сейчас, – ответила Розамария. – Не так-то легко теперь попасть в Америку. Тебе нужен спонсор или договоренность с кем-то, как у меня. И тебе необходимо быть осторожной, потому что иногда эти спонсоры – очень плохие люди, которые возьмут тебя в рабство, пока ты не отдашь им долг. Как на нашей ферме. Но моя сваха знает, кому можно доверять. Есть ли у тебя что-то, чем ты можешь ей заплатить, чтобы попасть следующей на очередь? Все хотят сбежать из Италии, подальше от войны. Поэтому цены стали выше.

Филомена покачала головой и проглотила слезы. Розамария порывисто обняла ее.

– Слушай, когда я попаду в Америку, я сама найду тебе мужа, и тебе не придется никому за это платить. Я буду твоим спонсором и пошлю за тобой. Не волнуйся. – Она сжала ладонь Филомены, чтобы успокоить ее. – Тебе нужно быть храброй, Филомена. Доверься мне.

– Обещай, что вытащишь меня отсюда! – выдохнула Филомена. Она не могла позволить себе заплакать. – Богом клянись, что не заставишь меня ждать слишком долго.

– Клянусь, – торжественно произнесла Розамария. – Ты знаешь, я найду способ. И вот, в подтверждение моих слов, смотри, какую книгу я взяла в библиотеке. Нам с тобой нужно выучить английский, потому что именно на нем разговаривают в Нью-Йорке.

Таким образом у них появилась еще одна общая тайна – уроки английского. Шли недели, но ничего не происходило, и Филомена была втайне этому рада, убедив себя, что со временем они найдут способ сбежать в Америку вместе.

Но в один из августовских дней Розамария отвела ее в сторону и восторженно сообщила:

– Все готово, я еду! Мне нужно отправиться в Неаполь за билетом и документами. Мне столько всего нужно тебе рассказать! А ты поедешь со мной и встретишься со свахой.

– Но мне же нечего ей предложить, – тоскливо возразила Филомена.

– Она знает. Но я могу тебя ей представить, и она сама убедится, какая ты славная девушка. Затем, когда я отправлю ей денег, чтобы она сделала тебе документы, она будет знать, что помогает именно тебе, потому что запомнит тебя по нашей встрече.

– Хорошо, давай поедем, – согласилась Филомена.

* * *

Неаполь оказался огромным, устрашающим, но при этом пьянящим и энергичным городом. Посреди ревущих автомобилей, древних каменных зданий, ручных тележек и шумных магазинов каждый из жителей, казалось, был одержим перемещением с места на место, будто их жизни зависят от этого бешеного темпа. Но никто из них не был так же целеустремлен, как Розамария, которая взяла Филомену за руку и потащила через лабиринт извилистых улочек и толпы людей. Над их головами с замысловатого переплетения веревок свисало сохнущее белье, а измученные матери кричали из окон на вопящих оборванных мальчуганов, бегающих внизу по дворам.

Первое, что пошло не так, – свахи не оказалось дома. Они не смогли встретиться с ней и представить Филомену. Пожилой седой мужчина, муж свахи, открыл дверь их крохотной квартирки, затем прошаркал внутрь и вручил Розамарии коричневый конверт с ее именем, а потом пожелал ей buon viaggio[6].

– Что в этом конверте? – спросила Филомена, когда они вновь оказались на улице.

– Мой билет! Я не хочу открывать конверт здесь, где кто-нибудь может его у меня украсть. Давай зайдем вон в ту церковь и там его рассмотрим, – сказала Розамария, снова ухватив Филомену за руку. – Подожди, ты еще увидишь, как там красиво внутри. Это самая красивая церковь из всех, что я видела! Она называется Санта-Кьяра, и король построил ее для своей жены.

Филомена внезапно почувствовала, что не может больше выносить этой жары, новостей, толпу обозленных прохожих. На сердце было так тяжело, словно его сделали из камня. Филомена уже испытывала однажды это чувство – когда ее оставила мать.

Но Розамария тащила ее дальше, поворачивая на перекрестках с ликующим энтузиазмом, который Филомена не могла разделить. Когда девушки дошли до церкви, они обе запыхались. Розамария, задержавшись на ступеньках, показала наверх, затем подняла голову Филомены за подбородок, чтобы та тоже посмотрела туда же.

– Смотри! Видишь небольшую статую на самом верху тонкой колонны? Это шпиль Девы Марии. Разве она не прекрасна? Она стоит выше всех. Давай зайдем в церковь и поставим ей свечу.

В церкви в это время не было службы, так что скамьи были в основном пусты. Там сидело только несколько пожилых женщин в черном, которые молились своим любимым святым. Девушки окропили пальцы святой водой и перекрестили друг друга, а затем сели на лавку, пахнущую отполированным деревом и благовониями. Розамария с волнением открыла конверт и просмотрела содержимое.

– Все здесь! – радостным шепотом объявила она. – Билет до Америки, немного денег на поездку и документы, которые необходимы мне, чтобы меня пустили в Нью-Йорк.

Она засунула конверт за корсаж платья, затем опустилась на колени на специальную подушечку, закрыла глаза и молитвенно сложила руки.

Филомена опустилась на колени рядом с ней, но молиться не могла. Она сомневалась, что в сердце у Бога найдется место для более чем одной отчаянной девушки. Она знала, что у нее нет такого благословения, как у Розамарии. Церковь с ее мраморными колоннами и витражами в стеклах была слишком красива, на вкус Филомены. Она напоминала скорее кафедральный собор, построенный для важных особ, и каким-то образом Розамария с ее неуемной жизненной энергией и смелостью нашла дорогу в это величественное святое место. Филомена почему-то была уверена, что никогда больше ее не увидит.

* * *

– Когда ты уезжаешь? – спросила Филомена, когда они из прохладной, полутемной церкви вышли в душную жару улицы, щурясь от яркого солнца.

– В начале следующего месяца, – понизив голос, ответила Розамария. – Никто не должен знать об этом, Филомена. Никому ни слова! Если синьора об этом узнает, она обязательно найдет способ мне помешать.

– Я ничего не скажу, – с несчастным видом прошептала Филомена. – Ты же знаешь.

– Тогда пойдем. Нам пора возвращаться на ферму.

Филомена почувствовала, будто наконец очнулась ото сна.

– Что ты сказала кухарке? Почему она сегодня нас отпустила?

– Я сказала ей, что умер один из наших дядей и нам нужно поехать на похороны. – Розамария приостановилась возле мужчины, продающего мороженое в рожках. – Мы купим одно и разделим пополам, – сказала она, покупая фисташковое мороженое.

Они примостились на каменных ступенях снаружи церкви и по очереди ели холодное сливочное лакомство, наблюдая за толпами удивительно энергичных людей, которые спешили по своим делам, громко разговаривая и оживленно жестикулируя.

Едва они доели мороженое, как услышали гул, а потом рев, который заставил их поднять взгляд к небу. Над городом пролетала эскадра военных самолетов. Девушки прикрыли глаза ладонями, чтобы посмотреть, куда те сегодня направляются. Но, еще не осознав, что это вражеская эскадра, Филомена услышала пронзительное гудение, которое быстро переросло в оглушающий вой.

Мгновение спустя бомбы упали на город, и все вокруг взорвалось тысячами осколков.

Позже Филомена узнает, что случилось в тот день. Она узнает, что четыре сотни самолетов В-17 сбросили на город бомбы и при этом в Неаполе погибли три тысячи человек, в городе начался пожар и еще три тысячи человек пострадали от взрыва корабля в гавани. Что больница Санта-Мария-ди-Лорето и та самая церковь, на ступенях которой они только что сидели, Санта-Кьяра, были полностью уничтожены.

Но все, что Филомена помнила сама, – это только взрывы, громче, чем гром, от самого их звука болели уши, грудь, содрогалось все тело до самого нутра, и это еще до того, как взрывной волной ее швырнуло на землю. Ей казалось, будто землетрясение, пожар и ураган слились в одно целое и обрушились на город. Прямо перед тем, как на них начали обваливаться камни церковной кладки, она почувствовала, что Розамария ухватилась за нее. Затем внезапно все погрузилось в черноту, и наступила тишина…

* * *

Когда Филомена открыла глаза, город был похож на призрачный череп, издающий мучительный дикий визг, и она находилась в самом его центре. В городе было так темно и жутко от клубов черного дыма, что она почти ничего не видела. Она судорожно вдыхала, пытаясь набрать воздуха в грудь, но он был наполнен пеплом и резкой вонью: запахами металла, живой плоти, масла, гудрона, дерева, камня, сгорающими в адской топке. Что-то навалилось на нее и придавило к земле, что-то гораздо более тяжелое, чем лежащая на ней Розамария.

– Роза! Роза! Вставай, я не могу дышать! – в панике кричала Филомена, извиваясь и тяжело дыша, пытаясь освободиться от тяжести.

Она с трудом поднялась на ноги, тучи пепла разъедали глаза, и девушка едва различала творящийся вокруг хаос. Кашляя, она начала на ощупь искать носовой платок, чтобы закрыть нос и рот, потому что в глаза будто натыкали сотни маленьких иголок.

Она поняла, что ужасный воющий звук исходил от хаоса сирен воздушной тревоги, пожарных машин, сигналов автомобилей и толпы людей, которые издавали такие крики, каких она никогда не слышала за всю свою жизнь. Она ощущала, как все в панике мечутся по сторонам; но куда они бегут? Крики, казалось, раздавались со всех сторон.

– Розамария, нам нужно выбираться отсюда, пока на нас еще что-нибудь не упало! – кричала Филомена.

В груде щебня под ногами она заметила протянутую к ней руку. На мгновение ей показалось, что это рука ее матери прямо перед тем, как мать навсегда отпустила ее. Но эта ручка была размером как у ребенка. Филомена потянула – и рука отделилась от щебня, но это была не живая плоть, она была сделана из камня.

Филомена в оцепенении положила руку себе в карман, едва ли понимая, что делает. Ветер унес достаточно дыма, чтобы пропустить немного солнца. Она увидела, что неподалеку, среди больших камней и обломков кирпичной кладки, разбившись на мелкие куски, лежит статуя Девы Марии, которая раньше гордо венчала церковный шпиль. Все еще в ошеломлении, Филомена подняла глаза и осознала, что церковь исчезла. В небе образовалась пугающая чистая прогалина, а на земле не осталось ничего, кроме гор обломков, будто рассерженный ребенок разметал по сторонам строительные кубики.

Розамария лежала без движения лицом вниз рядом с кучей камней, будто брошенная кукла – такой Филомена в первый раз разглядела ее сквозь дым.

– Розамария, вставай! – отчаянно крикнула Филомена и, рухнув рядом с ней на колени, перевернула тело.

Лицо Розамарии покрывала кровь. Филомена вытерла ее платком и увидела разбитый нос.

– Роза! Роза! – всхлипывала она, расстегивая ей платье.

Решительно отбросив в сторону полученный от свахи коричневый конверт, наполненный надеждами и мечтами Розамарии, Филомена приникла к груди подруги, пытаясь различить биение ее сердца. Но оно оставалось таким же безмолвным, как камни вокруг. Ни стука сердца, ни дыхания. Кожа Розамарии была уже холодна, будто глина.

– Роза, – всхлипывала Филомена, – прошу тебя, очнись!

Из черного дыма, точно призрак, вынырнул мужчина в белом медицинском халате, испачканном черной пылью. За ним следовал полицейский. Филомена быстро застегнула платье Розамарии, чтобы не была видна грудь. Порыв ветра подхватил коричневый конверт, но Филомена поймала его и спрятала за корсаж своего платья. Полисмен опустил руку на ее плечо.

– Вам нельзя здесь оставаться. Бегите отсюда, пока это возможно, – прогудел он.

Филомена показала на Розамарию.

– Помогите ей! – взмолилась она.

Она едва слышала собственный голос: от постоянного шума уши заложило так, будто их забило шерстью.

Мужчина в белом халате почти кричал прямо ей в лицо:

– Она жива?!

Он махнул двум другим мужчинам в белом, чтобы они принесли носилки.

– Я не знаю, – ответила Филомена, надеясь, что они каким-то образом смогут оживить ее кузину.

– Имя? – строго спросил полицейский, глядя на Филомену, пока медики склонились над телом Розамарии.

– Филомена! – послушно выкрикнула она.

Полицейский спросил фамилию. Она назвала и ее.

Слишком поздно она осознала свою ошибку. Кто-то уже написал имя Филомены на ярлыке и привязал его к ноге Розамарии.

– Приходи завтра, – посоветовал полицейский. – Если кто-то из нас еще будет здесь, ее семья сможет забрать тело. Иди домой, девочка. Возможно, город снова будут бомбить.

* * *

Но тем вечером Филомена не вернулась на ферму. Это было невозможно: дороги заполнились дикими толпами беженцев, переживших бомбежку. Недалеко от города Филомена обнаружила палаточный лагерь для оставшихся без дома жителей, чтобы их орды не заполонили окрестные города. Люди в белом раздавали воду, и Филомена заняла место в очереди к ним.

На следующий день она пробралась обратно в Неаполь. Стояла такая жара, что люди начали спешно хоронить погибших. Она успела как раз вовремя, чтобы найти тело Розамарии и окропить его святой водой, которую ей дал священник, совершающий обход страждущих. Один предприимчивый каменщик продавал надгробные камни, на которых спешно гравировал надписи. Филомена взяла несколько монет из денег Розамарии, чтобы заплатить каменщику. У гробовщиков было столько тел в очереди на захоронение, что они работали в поте лица на ужасной жаре. Филомена ничего не сказала, даже когда увидела на надгробии, за которое она заплатила, свое собственное имя, потому что именно оно значилось на бирке, привязанной к телу. Смелая девушка, которая умерла слишком юной, теперь покоилась в могиле под чужим именем.

Филомена, все еще онемевшая от горя, двигалась медленно, будто шла сквозь воду.

Священник, заметив ее отрешенное, потерянное лицо, дотронулся до плеча и рассказал про монастырь на холме неподалеку, который принимал у себя девочек-сирот.

Филомена слышала рыдания других людей, оплакивающих своих близких у могильных камней. Она прочитала безмолвную молитву на могиле Розамарии и бросила быстрый взгляд на свое имя на камне. Теперь она точно знала, что осталась круглой сиротой. Родители никогда не вернутся, чтобы ее найти, – в этом она была уверена. Но даже если вернутся, то все, что они найдут, это имя на могиле, которое скажет им, что их нежеланная дочь погибла при бомбежке Неаполя.

И всего несколько недель спустя, когда Неаполь был наконец освобожден и гавань снова заработала, девушка под именем Розамария поднялась на борт корабля, отправляющегося в Нью-Йорк.

Глава 6

ЛЮСИ

Нью-Йорк, февраль 1935 года – 1937 год

– Эй, Фред, что это за красотка?! – воскликнул Фрэнки, выглянув из окна помещения, которое называлось кабинетом коменданта.

Но сам Фред редко им пользовался. По-настоящему это было место обитания Фрэнки, откуда он иногда совершал свои таинственные телефонные звонки.

Фред мельком глянул на красивую рыжеволосую девушку, которая уверенно шла по направлению к ним, и покачал головой.

– Вот сколько на свете живу, ни разу ее не видел, Фрэнки, – пробормотал он.

Фреду почти исполнилось семьдесят, поэтому он стал часто упоминать о том, что уже немало пожил на свете.

Люси подошла к кабинету, заметила, что дверь приоткрыта, но все равно постучала.

– Войдите, – пригласил Фрэнки.

Люси отворила дверь шире. У нее возникло четкое подозрение, что эти двое разговаривали о ней. Мужчины часто вели себя так, и она предпочитала делать вид, что не замечает этого. Все, что требовалось, – деловой подход. Она смерила их взглядом. Комендант оказался полноватым пожилым мужчиной в комбинезоне. Он пристально смотрел на нее. Второй мужчина, щегольски одетый и возрастом примерно как Люси, сидел за столом, склонив голову над газетой: он старательно делал вид, что изучает результаты скачек и не обращает на вошедшую внимания.

– Я здесь, чтобы снять квартиру, – сказала она.

Старый Фред оглядел ее с ног до головы.

– Вы живете одна? – спросил он.

– С маленьким сыном, – отрезала Люси. – Муж пропал без вести. Мне сообщили, что он погиб. Он служил на британском флоте.

* * *

Она рассказывала эту вопиющую ложь после той странной ночи, когда ей под дулом пистолета ирландского гангстера пришлось принять роды и «избавиться от ребенка». Незадолго перед рассветом родился замечательный малыш, и бандиты ушли, напоследок несколько раз повторив свои ужасные угрозы и вытянув из нее обещание, что она в тот же день сдаст младенца в приют.

Люси дождалась, пока они уйдут, а затем спросила у роженицы, на самом ли деле та хочет отдать ребенка. Девушка хотела побольше узнать о приюте, поэтому Люси рассказала ей все о добрых монахинях. «Да, возьми его, – под конец проговорила юная мать. – Мне нужно работать. Я не могу оставить его себе». Оказалось, что комната в Гарлеме принадлежит ее кузине, которая, работая гардеробщицей в ночные смены, сможет поухаживать за юной матерью, пока та достаточно не оправится и не вернется на работу в Адскую Кухню.

Поначалу Люси действительно намеревалась отвезти ребенка в приют. Наскоро спеленав, Люси с ним на руках пошла на ближайшую автобусную остановку, купив по дороге детское питание и другие необходимые вещи. Но мальчик был из тех милых крошек, что мирно спят и нежно воркуют, когда просыпаются. Он потянулся к ее лицу пухлыми пальчиками и что-то ласково пролепетал. Люди в автобусе заулыбались, глядя на Люси, а один из мужчин уступил ей место.

– Это ваш первенец? – спросила женщина, сидевшая рядом.

Люси молча кивнула. Младенец – теплый и милый – уткнулся ей в грудь носом, тихо и устало зевнул и уснул.

Снова и снова Люси напоминала себе, что в приюте детьми занимаются добрые и хорошие люди, но, к своему великому изумлению, она просто не смогла заставить себя отнести ребенка к монахиням, вспомнив, как ее саму отослали к ним еще в те времена, в Ирландии, когда ей было всего четырнадцать, а ее заставили обрить голову и работать в прачечной. Она посмотрела на младенца. Тот поежился, просыпаясь, и ответил на ее взгляд, посмотрев так доверчиво, что Люси захлестнуло жгучей волной нежности.

– Нет, я никогда так не поступлю, – прошептала она. – Ты теперь в безопасности.

Понимая, что это безумие, Люси, однако же, проехала и мимо вокзала, и мимо квартиры, которую снимала, потому что там разрешено было жить только одиноким девушкам. Ближе к центру города, где ее никто не знал, Люси вышла из автобуса и отправилась на поиски жилья, периодически оглядываясь, нет ли за ней слежки. Наконец ей удалось снять меблированную комнату в дешевом пансионе, удачно избежав каких-либо вопросов насчет ребенка.

Люси назвала мальчика Кристофером и зарегистрировала его под своим именем, указав себя в графе «мать». В графе «отец» значилось «погиб». Пожилая женщина, живущая в соседней комнате, сказала, что ребеночек похож на ирландца, «прямо как его мама», и у него чудесный характер. Люси платила ей, чтобы она ухаживала за Крисом, а сама работала в больнице. Все таким чудесным образом устроилось, что Люси уверилась: в этот раз Бог на ее стороне и она поступила верно, послушавшись зова сердца.

Но Люси не могла долго держать Криса в этом пансионе. Он рос, ему нужно было пространство для игр – безопасное и чистое. В свободное время она бродила по городу в поисках приличного жилья. Наконец на окне довольно презентабельного многоквартирного дома на Мак-Дугал-стрит в Гринвич-Виллидж она увидела подходящее объявление. Прикинув, что вполне сможет добираться отсюда до работы на метро, Люси пошла договариваться с хозяевами.

* * *

Когда Фрэнки сложил газету и поднял на нее глаза, Люси внезапно пронзило чувство, которого она не испытывала доселе ни к одному мужчине. Будто все ее тело отреагировало на его взгляд, не посоветовавшись с разумом. Мысли о квартире и деньгах испарились, и она поймала себя на том, что думает об одном: каково это – когда тебя обнимают такие сильные руки и целуют такие твердые губы… Ощущение было настолько ярким, что Люси испугалась: а не стали ли ее чувства и мысли очевидны для всех, как будто с нее неожиданно спали все одежды. Ее это потрясло.

– Я… я хотела бы прямо сейчас посмотреть квартиру, если это возможно, – запинаясь, пробормотала Люси.

Фрэнки заговорил, в первый раз с начала их встречи, обращаясь к Фреду, но не спуская глаз с Люси.

– Я покажу ей квартиру, – сказал он, протягивая руку.

Фред послушно вложил ключи в протянутую ладонь.

– Сюда, – кивнул Фрэнки, следуя к лестнице.

Они поднялись на второй этаж и вошли в просторную квартиру с одной спальней, благословенно тихую, с несколькими окнами, выходящими в небольшой дворик. На ближайшем дереве с удовольствием распевала птичка. В квартире были прочные деревянные полы и много света.

– Ты работаешь здесь неподалеку? – спросил Фрэнки небрежно.

– Я медсестра, – ответила Люси и рассказала ему о больнице Сент-Клэр. – И я могу принести вам рекомендации, – заверила она.

Но Фрэнки только улыбнулся и покачал головой:

– В этом нет необходимости.

Глубоко вздохнув, Люси осторожно спросила:

– Сколько я должна буду платить за аренду?

Назвав цену и увидев, как девушка изменилась в лице, Фрэнки быстро добавил:

– Только для вас я могу снизить ее наполовину.

– Это ведь какая-то глупая шутка? – Люси скептически посмотрела на него.

Фрэнки рассмеялся, откинув голову.

– Я вас не дурачу, – сказал он просто.

Люси все еще не верила.

– И с какой же божьей помощью вы можете творить такие чудеса с арендной платой? – сурово спросила она.

– Здание принадлежит моей семье, – улыбнулся Фрэнки.

* * *

Люси и Кристофер переехали на следующий день, и она нашла девушку, которая охотно согласилась присматривать за ребенком, пока сама Люси работает. Она не видела Фрэнки три недели, но часто думала о нем; в своей жизни Люси никогда не встречала подобного мужчину. По сравнению с ним ее парень в Ирландии был просто зеленым юнцом. В Америке она флиртовала с врачами в больнице, но у нее хватало ума не встречаться ни с кем из них, чтобы ничто не могло помешать ее работе. И никто из знакомых ей мужчин не обладал такой желанной мужественностью, такой уверенностью в своих силах. Она не могла перестать думать о его взгляде, который заворожил ее, и неважно, насколько решительно она постановила о нем забыть.

Затем, будто откликнувшись на ее мысленный зов, он объявился в отделении неотложной помощи больницы как раз в тот момент, когда Люси завершила смену. Была полночь. Никого больше не было, даже дежурный врач ушел на перерыв.

– Сестричка, есть минутка? – спросил Фрэнки. – И уединенная комната?

Вопреки здравому смыслу она провела его в приемный покой и только тут заметила, что он прижимает руку к левому боку, почти баюкает ее.

– Что с тобой? – спросила Люси, дотронувшись до его руки.

– Обещай в любом случае держать рот на замке, – напряженно попросил Фрэнки.

Он отказывался снять плащ и рубашку, пока она не пообещала молчать. Слой за слоем Люси размотала крепко обернутую вокруг руки тряпку, похожую на небольшую белую скатерть, теперь пропитанную кровью.

– Я не хочу, чтобы родные это видели, – пробормотал он. – Они с ума сойдут.

Оказалось, что это пулевое ранение, но его плащ и костюм замедлили движение пули, так что та не дошла до кости.

– Можешь остановить кровь? – спросил он. – И возможно ли это зашить?

– Я должна была бы послать за доктором, – ответила Люси, тщательно промывая рану. А потом подняла на него глаза и, глядя в упор, спросила: – Ты же знаешь, что обо всех пулевых ранениях я должна сообщать в полицию?

– Но обо мне ты ведь не сообщишь? – Он придвинулся к ней совсем близко.

Она почувствовала жар его тела, увидела идеальные линии грудных мышц и снова поразилась тому, как ее собственное тело откликается на него. У нее захватывало дух только от одного его присутствия. Она не могла поверить, что может настолько потерять разум рядом с мужчиной.

– Ты же можешь сама справиться со швами, правда? – спросил он.

– Да, – ответила Люси тихо. – Но никогда не проси меня об этом впредь.

Фрэнки расплылся в улыбке:

– Ты думаешь, я настолько тупой, что снова полезу под пули?

– Чем ты вообще занимаешься? – Люси вызывающе вздернула подбородок.

– Сделки с недвижимостью, – не задумываясь ответил Фрэнки. – Мы вкладываем деньги в жилую и коммерческую недвижимость, вступаем в долю с владельцами. В их числе есть и рестораны, и ночные клубы. Ты любишь танцевать?

* * *

С тех пор Люси скинула с себя свою прежнюю серую жизнь, будто изношенное пальто. Фрэнки всегда резервировал лучшие столики в шикарных ресторанах; он никогда не нисходил до места рядом с хлопающей кухонной дверью или на сквозняке у коридора. Казалось, что он знает всех и каждого, даже знаменитостей, и он брал ее с собой в роскошные ночные клубы, о которых она знала лишь по слухам. Только избранные посещали подобные места. И теперь она вошла в их число.

– Привет, Фрэнки! – как-то окликнула его эффектная блондинка в платье из серебристого атласа, которая держала под руку богатого кинопродюсера.

– Это же Кэрол Ломбард, актриса! – ахнула Люси.

В другой раз огромный мужчина с мощным телосложением, похожий на ходячую гору шести с половиной футов ростом, поднял взгляд от барной стойки, хлопнул его по спине и произнес: «Как делишки, Фрэнки?» – и приветственно кивнул Люси. Фрэнки представил его как Примо Карнера, знаменитого бойца-тяжеловеса, который только недавно проиграл Джо Луису.

Всевозможные знаменитости – певцы, светские львы, журналисты, политики – из кожи вон лезли, чтобы поприветствовать ее спутника. И внезапно Люси начала привыкать к вкусу хорошего шампанского, к нежнейшим стейкам, подобных которым она не ела никогда в жизни, и к вареным омарам.

– Только не разбалуйся, – пошутил как-то Фрэнки, когда они ужинали в городе. – По правде говоря, дома я ем обычные блюда – пасту, форель, тушеную телятину, много овощей и бобов. Папа говорит, что от бобов становишься сильнее, а от жира – ленивее. Он также говорит: «Один прием пищи – один стакан вина». Так что именно это тебя ждет, если ты в итоге останешься со мной.

– Тогда зачем ты заказываешь шампанское и икру? – поддела его в ответ Люси.

– Разумеется, чтобы произвести на тебя впечатление, – ответил он. – Чтобы поймать тебя в свои сети и ни с кем не делиться.

– Можно мне на десерт шоколадный торт? – улыбнулась Люси.

– В любое время, когда пожелаешь.

Фрэнки говорил, что ему нравится прямолинейность Люси, что она очень отличается от тех девушек, которых он знавал раньше. При всей его крутой решительности была в его характере такая милая черта, как заботливость. Глядя на то, с каким терпением Фрэнки катает на качелях в парке ее сына, Люси понимала, что Фрэнки защитит и ее, и Криса от любого, кто попробует их обидеть.

Они встречались год. Год, наполненный радостью и почти невыносимыми, безумно возбуждающими поцелуями и прикосновениями. И хотя было очевидно, что у Люси есть ребенок и она не девственница, Фрэнки никогда не настаивал на том, чтобы перейти границы приличия, показывая этим, насколько серьезно к ней относится. И Люси поклялась себе на этот раз «сделать все правильно»: подождать.

Им обоим скоро должно было исполниться по двадцать три года, и они были готовы вступить в брак. Так что сперва они тайно обручились: Люси боялась встретиться с его опасной семейкой. Но потом они поняли, что больше не могут тянуть со свадьбой, и когда люди увидели их вместе, то стало ясно, что никто, даже его семья, не сможет помешать влюбленным. В День святого Валентина Фрэнки, подарив Люси кольцо с бриллиантами, официально объявил об их помолвке, и тут же они назначили дату свадьбы – в октябре этого же года.

В один из дней почти сразу после этих событий Фрэнки сказал:

– Слушай, дело в том, что сегодня у моего старшего брата день рождения. Ты ведь не будешь против, если он пойдет покататься на коньках вместе с нами?

– Конечно нет, – ответила Люси.

Она уже встречала Джонни раньше, и он ей понравился.

– Тогда давай заедем за ним в его бар.

Именно тогда Люси познакомилась с Эми.

Глава 7

ЭМИ

Гринвич-Виллидж, 1937 год

– Давай-ка я кое-что скажу тебе, Эми Мария, – сурово начал Джонни-бой, высокий темноволосый мужчина, который стал деловым партнером Брунона в их новой таверне в Гринвич-Виллидж. – Если бы не ты, я хорошенько встряхнул бы твоего муженька – для его же пользы.

Эми встревожилась.

– Он не хотел грубить, – оправдываясь, произнесла она. – Просто дела идут не совсем так, как он надеялся.

– Это обычное дело. – Джонни пожал плечами, затем ненадолго умолк.

Эми с нервозностью тщательно натирала барную стойку мягкой тканью, но тут Джонни протянул руку и ухватил теплой большой ладонью ее запястье.

– Где это ты посадила такой синяк? – спросил он требовательно, повернув ее руку.

Эми покраснела и натянула рукав, закрывая больное место.

– Ой, да я все время натыкаюсь на дверные косяки, – пробормотала она. – Я такая близорукая…

– Этот придурок тебя бьет? – требовательно спросил Джонни. – Хочешь, я вправлю ему мозги – ради тебя, Эми? Мужчина, который бьет женщину, не может называться мужчиной.

Эми в большом смущении молча помотала головой. Брунон не завел себе друзей, ему не нравилось новое окружение. Даже его изысканный «тихий партнер» Джонни начал терять терпение. Сначала Джонни пугал Эми, потому что его сопровождала аура опасности. Но он врывался в бар, будто порыв свежего ветра, полный мужской энергии и уверенности в себе. Брунон мог о таком только мечтать.

Сделка с Бруноном заключалась в том, что днем его бар работает официально, предлагая работающим жителям Гринвич-Виллидж плотные обеды и ужины в главном зале. Зато ночью в задней части таверны объявлялись карточные игроки на шикарных машинах – прекрасно одетые мужчины в опрятных шерстяных плащах и костюмах, начищенных до блеска ботинках, дорогих шляпах и шелковых галстуках. Адвокаты, врачи, политики, биржевые брокеры, бизнесмены всех мастей – все приезжали к ним поиграть в покер. Никого не пускали внутрь до тех пор, пока Джонни не скажет, что всё в порядке.

Эми время от времени набиралась храбрости, чтобы туда войти, – она подавала гостям пиво, виски и сэндвичи. Карточный стол бывал настолько завален ставками, что Эми просто ставила поднос на боковой столик и молча покидала комнату. Иногда сумма денег, стоявшая на кону, ужасала. Воздух искрился от напряжения.

– Играют по-крупному, – завистливо говорил о них Брунон.

Ставки были высоки – и поэтому кто-то выигрывал по-крупному. А кто-то всегда по-крупному проигрывал.

Эти люди также делали ставки на боксеров, на футбольные матчи, на бейсбольных и баскетбольных игроков, даже на команды колледжей. Однажды Эми видела группу мужчин, делающих ставки в тысячи долларов на то, какой муравей первым добежит до края стола. И Джонни получал от всего этого прибыль.

В задней части бара в офисном помещении, запертом на замок, потому что в нем стоял сейф, творились и другие дела. Днем приходил Джонни со своими людьми и использовал этот офис как денежное хранилище для нелегальной лотереи. Их посыльные приносили ставки, сделанные в местных парикмахерских и кондитерских. Брунон рассказал ей, что Джонни был посредником, передающим ставки в нелегальную лотерею, а его банк служил страховкой. Из-за того, что шанс выиграть в нелегальной лотерее был ничтожен и каждый раз было всего несколько выигравших, доля Джонни в этом деле приносила ему баснословный доход.

– Так что Джонни подчищает банк, а нам достается несколько долларов, если не считать проданного пива и чаевых, – с сарказмом добавлял Брунон. – Но ты никому не должна об этом рассказывать, – предупредил он Эми. – Ну если, конечно, не хочешь закончить свои дни на дне реки.

Она знала, что, став партнером такого важного человека, как Джонни, ее муж предполагал тоже быть важным человеком. Когда так не вышло, пристыженный Брунон начал вымещать свою ярость на Эми. Ничего из того, что она делала, больше ему не нравилось.

Каждый год с тех пор, как они приехали сюда, она старалась сделать День благодарения и Рождество настоящими праздниками, будто они с Бруноном, несмотря на то что их всего двое, полноценная семья. Она ставила на стойку бара и украшала маленькую елочку, а другую наряжала в их небольшой квартирке над баром. Все, что ей было нужно, – поверить, что они счастливые, нормальные люди, как и все остальные в этом великом городе.

Но Брунон насмехался над ее жалкими попытками принести в их жизнь немного красоты, будто это напоминало ему о том, насколько он и сам жалок. Неважно, была ли это самодельная серебристая гирлянда на елку или скромная бижутерия для самой Эми, – Брунон презирал их за дешевизну. Но больше всего Эми смущало, что окружающие видят, как плохо муж с ней обращается. Даже самые жесткие из мужчин, посещавших бар, относились к ней с удивительной мягкостью, жалея ее. Особенно Джонни. Но его отношение никогда не заставляло ее чувствовать себя жалкой. Каждый раз при виде Эми он расплывался в широкой улыбке и смотрел на нее так, будто она была одной из тех красавиц, что иногда попадались ей на фешенебельных улицах. Их затянутые в перчатки руки с гордостью держали под локоть успешных мужчин.

Эми обожала Нью-Йорк. «Ты не скучаешь по Трою?» – спрашивали ее соседи. Она отрицательно качала головой. Она жила тут в небольшой квартирке над семейной таверной, прямо как в Трое. Но там она находилась среди жен рабочих, стремящихся выжить в новых условиях, и на их лицах даже в хорошие дни лежал отпечаток старой промышленной зоны, лучшие времена которой давно миновали.

Нью-Йорк же казался Эми молодым городом, и не только из-за современных небоскребов, но в большей степени из-за людей, у которых находилось столько интересных занятий, что они не тратили время на скучные мелочи. Да, женщины и тут сплетничали, но они делали это с добродушием, происходящим от радости предпринимательства, приносящего прибыль. И хотя она никогда не видела трущоб ужаснее, чем на Манхэттене, – и приходилось быть начеку в любом месте, вне зависимости от района, – тем не менее здесь крутилось так много денег и существовали замечательные способы себя вознаградить, которые окупали любые усилия: рестораны с лучшей в стране едой, магазины с лучшей в мире одеждой; новые здания с вестибюлями в позолоте и мраморе. Манхэттен переполняла энергия, он обещал чудеса – если ты научишься обходить ловушки и избегать мошенников, здесь ты сможешь проложить себе путь к успеху.

* * *

Сегодня воскресенье, и бар не работал. Эми уже сходила в церковь. Джонни заехал, чтобы сделать несколько телефонных звонков из офиса. Брунон же отлучился по поручению, суть которого он не удосужился ей объяснить.

– Вот что я тебе скажу, Эми, – непринужденно начал Джонни. – Почему бы тебе не пойти сегодня вечером с нами на каток? Там будут мой брат Фрэнки со своей невестой и их друзья. Возьми с собой Брунона, если это необходимо. Просто приходи. Будет весело.

Эми подняла на него взгляд и, улыбнувшись, быстро ответила:

– Не думаю, что Брунон катается на коньках.

– Но ты же умеешь, правда? Пойдем, это же мой день рождения, – признался он, – и я не хочу провести его с женатыми парами или напиться с друзьями. Поначалу меня ждет семейный ужин, чтобы родные смогли разделить со мной праздничный торт. Но после этого я пойду на каток – чтобы этот торт не отложился где не нужно! – Он похлопал себя по животу, плоскому и твердому. – Мои родные все еще называют меня Джонни-бой – а знаешь, сколько мне сегодня исполнилось? Двадцать пять!

Эми улыбнулась:

– Это немного.

Он достал сигарету из серебряного портсигара с выгравированными на нем его инициалами, взял из бара коробок спичек, прикурил и задумчиво затянулся.

– Правда? Но это слишком много, чтобы называть меня Джонни-бой. Знаешь, почему они меня так называют? Потому что моего отца зовут Джанни. Вот как это произносится по-итальянски. – Он написал слово на бумажной подставке под стаканы, лежащей на барной стойке. – Видишь? Но в Америке они точно так же произносят «Джонни». – Он написал еще одно слово. – А звучит совершенно одинаково. Сколько тебе лет, красотка?

– Двадцать один. – Эми чуть не расплакалась.

Она чувствовала себя намного старше. Особенно этой зимой. С Рождества ее мучил кашель, который никак не удавалось побороть, и из-за него она чувствовала себя слабой и еще более старой.

– В этом свете твои волосы отливают золотом, – галантно произнес Джонни. – Ты всегда напоминаешь мне ангела на верхушке рождественской елки.

Эми улыбнулась – ей сразу стало лучше, как и всегда, когда Джонни обращал на нее внимание.

– А вот и мой брат Фрэнки, – сказал он, когда в витрину бара заглянули хорошо одетый мужчина под руку с женщиной.

Не обращая внимания на табличку «Закрыто», они открыли дверь и вошли.

Фрэнки казался всего на пару лет младше Джонни, но Джонни был высокий и худой, тогда как Фрэнки – как он представился – был сложен более атлетично. У них обоих были прекрасные темные волосы и глаза, бледная кожа и притягательные губы. В одном помещении с ними казалось, что находишься рядом с двумя ухоженными, здоровыми жеребцами.

– Это моя девушка, Люси Мария, – сказал Фрэнки, обняв свою рыжеволосую спутницу.

– Эта парочка женится в октябре, – объявил Джонни, заставив Люси вспыхнуть.

Ей подумалось, что, если бы цыганка нагадала ей на ладони что-то подобное, она бы в жизни не поверила. Но именно так и произошло – она стала невестой.

– Я пытаюсь уговорить Эми пойти на каток с нами, – говорил им Джонни. – Уговори ее, Люси. Скажи ей, что у меня день рождения!

– Ах ты, большой малыш, – поддела его Люси.

Эми рассмеялась, но сразу закашлялась, и Люси своим обостренным медицинским чутьем распознала знакомые симптомы. Сначала она ничего не сказала, но когда Эми снова закашлялась, Люси пригляделась к ней повнимательнее.

– Думаю, тебе стоит обратиться к врачу, – сказала она прямо. – Лучше справиться с кашлем раньше, чем он расправится с тобой. Пневмония – это не шутки. Я знаю нескольких хороших врачей, которые сегодня на дежурстве. Мы вместе работаем. Почему бы нам с тобой не прогуляться до больницы?

Когда Эми начала возражать, Фрэнки хохотнул:

– Лучше сразу послушайся! Люси любого переспорит.

– Если даже Фрэнки, горячая голова, такое говорит, значит, это серьезно, – добавил Джонни. – Эми, поезжай с Люси, – продолжил он с беспокойством. – Я присмотрю за баром, пока не вернется Брунон. Мне все равно нужно обсудить с ним кое-какие дела. Я скажу ему, где ты.

Эми не могла устоять перед такой добротой. Люси окутывала ощущением заботы и внимания. Так что Эми надела пальто и пошла с ней. День был солнечный и безветренный. Возможно, весна уже не за горами.

– Итак, – произнесла Люси, чтобы начать разговор, – у тебя есть дети?

Это был стандартный вопрос на безопасную тему, чтобы нарушить молчание в разговоре с замужней женщиной. Но, к ее удивлению, Эми разрыдалась. Люси дала ей носовой платок, и Эми, извинившись, сказала, что уверена, что с ней что-то не так, ведь они с мужем каждую ночь… а она все никак не забеременеет.

– Ну что ты, вытри слезы, – мягко произнесла Люси. В любой кризисной ситуации она привыкла брать контроль над ней в свои руки. – Тебе просто нужен доктор, который осмотрит тебя и скажет, в чем может быть причина. – А заметив на лице Эми испуг, добавила: – Это единственный способ узнать, что ты сможешь сделать. Тебе ведь хочется иметь ребенка, правда?

– Больше всего на свете, – прошептала Эми.

– Тогда ни о чем не волнуйся. Доктор Арнольд очень деликатный и мудрый. Он скажет, можно ли что-то сделать.

– Ты… ты пойдешь со мной? – умоляюще спросила Эми.

– Я объясню ему ситуацию, – пообещала Люси.

* * *

Осмотрев Эми, доктор Арнольд пригласил Люси к себе в кабинет на приватный разговор.

– Твоя подруга одевается, – сказал он. – И я думаю, лучше тебе самой с ней кое о чем поговорить.

– Что с ней? – встревожилась Люси. – Что-то серьезное с легкими?

– Нет-нет. У нее инфекция и легкое переутомление. Я выписал лекарства. Больше всего ей нужен отдых и хороший сон. И, по всей видимости, другой муж.

– Как? – не поняла Люси. – Почему? У них разве не может быть детей?

– Я не якшаюсь с содомитами, Люси, – с неожиданным смущением отрезал доктор. – Скажи ей за меня, объясни своей подруге, как на самом деле это должно происходить! – С гневным и смущенным видом доктор покинул кабинет, оставив Люси осознавать, что он имел в виду.

Когда Эми вышла из смотровой, Люси сначала не знала, что ей сказать. Потом она увидела за рабочим столом доктора полки с медицинской литературой, взяла одну из книг и молча нашла нужную страницу.

– Эми, – произнесла она так мягко, как только могла, – мама не рассказывала тебе о том, что происходит между мужчиной и женщиной?

Эми почувствовала боль от утраченных воспоминаний. Она едва могла вспомнить присутствие матери. Слабое ощущение чего-то мягкого, замечательный теплый женский аромат – вот и все, что она помнила. Она рассказала Люси об этом, будто признавая очередную личную неудачу.

– Я сожалею о твоей утрате, – так же мягко отозвалась Люси. – Посмотри сюда, Эми. Вот рисунок того, что находится внутри женщины. Смотри, вот тут внутри тебя растет ребенок. А вот здесь в тебя должен входить мужчина. Это вагина. Она растягивается, когда в нее входит мужчина, и может растянуться до таких размеров, что через нее выйдет ребенок. Вот сюда мужчина должен засовывать пенис. Сюда. А не вот сюда. Это совсем другое место, твой организм его использует для удаления отходов. И как видишь, если мужчина всовывает пенис сюда, ты не можешь забеременеть. Через это место не делаются дети. Оно не может так растянуться, поэтому, если все это время твой муж входил в тебя через него, тебе, скорее всего, было очень больно.

Эми застыла, потрясенная.

– Но… но… – выдохнула она.

Постепенно картинка в ее голове сложилась. Она осознала, что все, что она когда-либо слышала от других людей о правильном сексе, не имело ничего общего с тем, что происходило между ней и Бруноном. Она просто неправильно все поняла. «Супружеский долг. Ты должна научиться расслабляться. Да, в первую брачную ночь у девственницы будет идти кровь, и так будет и в последующие ночи, если мужчина слишком грубый».

– Ты… ты уверена? – прошептала она.

– Да, – твердо ответила Люси. – Да, Эми. Твой муж просто не делал это так, как положено. Вот почему ты не могла забеременеть. Понимаешь?

– Да, – кивнула Эми, покраснев от стыда.

– Когда придешь домой, посмотри на себя в зеркало снизу, – посоветовала Люси. – Нащупай пальцами правильное место. А потом объясни своему тупоголовому муженьку – прости, дорогая, но серьезно, – объясни ему, как правильно заниматься любовью с женой!

* * *

Люси отправилась домой, чтобы переодеться для вечернего похода на каток. Когда Эми в одиночестве вернулась в бар, Джонни уже ушел, а Брунон вернулся и ждал ее, кипя от злости.

– Никогда никуда не ходи без моего разрешения! – прорычал он. – И держись подальше от Джонни, поняла?! Мне хватает того, что я мирюсь с его ставками и карточными играми в задней комнате. А теперь этот прохвост просит мою жену пойти с ним на каток? Ты сегодня никуда не пойдешь, поняла меня?

У Эми пересохло горло.

– Он приглашал нас обоих. Но доктор сказал, что мне нужно отдыхать и пить больше воды, – сказала она, потянувшись за стаканом.

Брунон ударил ее по руке, и осколки стакана разлетелись по полу.

– Держись подальше от этого парня, ты меня поняла?! – напирал он.

– Брунон, – произнесла она тихо, – доктор еще кое-что сказал. Он объяснил, почему я не могу забеременеть. Медсестра сказала, что мне нужно поговорить об этом с тобой…

В краткий миг она увидела, как тень понимания промелькнула у него на лице, но он сразу же постарался скрыть это. Она поняла, что Брунон вовсе не такой тупой, каким его считают окружающие.

– Ты знал… – прошептала она. – Ты все это время знал, что делаешь не так, как нужно?

– Ну ты и дура, – бросил он, хитро прищурившись. – Лучше подай-ка мне ужин.

Автоматически пройдя в кухню, Эми разогрела вареные бобы, добавив в них немного нарезанных сосисок. Она слышала, как Брунон громыхает чем-то у нее за спиной и ругается себе под нос. Она знала, каким будет сегодняшний вечер.

Доктор дал ей сонные порошки и рекомендовал отдых как лучшее лекарство. Чем больше Брунон гремел и ругался, тем сильнее Эми хотела поскорее заснуть. Она подумала о том, что можно проглотить все порошки разом и уснуть навсегда.

Но тут, к своему удивлению, она вдруг поняла, что больше не хочет умирать. Все эти месяцы смерть казалась ей единственным выходом, но сейчас Эми хотелось жить. И не только жить – хотелось ощущать себя юной, на свой настоящий возраст, и ни днем старше.

Так что, когда ужин Брунона достаточно разогрелся, Эми, чувствуя головокружение и усталость, взяла порошки, высыпала бо́льшую их часть в горшок с едой и в пиво и тщательно перемешала. Поставив наполненную тарелку и стакан с пивом на стол, она подумала: «Это лучшее, что я могу сделать. Ведь Брунону тоже нужен крепкий сон. Завтра мы сможем снова поговорить на эту тему, и, возможно, он прислушается к моим увещеваниям».

Брунон с жадностью набросился на еду и пиво. Эми делала все тихо, как мышка, но каждое ее действие раздражало его, он продолжал хмуриться и корчить нетерпеливые гримасы.

– Ты разве не собираешься есть?! – прикрикнул он, и она тоже съела несколько ложек бобов и немного хлеба.

Они оба сегодня будут очень хорошо спать.

– Брунон, – наконец сказала она, – если ты знал, как правильно… почему все это время ты делал иначе? Ты ведь знал, что таким образом у нас не будет детей.

Он быстро глотал еду и почти не смотрел на нее.

– Я ненавижу детей, – буркнул он в свое оправдание. – Они слишком дорого обходятся, и мы не можем их себе позволить. Не сейчас, и еще долго не сможем. Ты должна радоваться, что я не заделал тебе шестнадцать детей. Столько было у моей матери, пока она, наконец, не умерла. Дети тоже не все выжили. А жизнь тех, кто остался в живых, была довольно жалкой. Ты когда-нибудь принимала ванну, в которой до этого мылись пятеро твоих братьев? Я лучше заведу коз, чем детей.

«Не может же он и в самом деле так думать», – размышляла Эми, вернувшись на кухню, чтобы выпить стакан молока. Молоко было полезно и для матерей, и для детей. Сейчас, когда она знала, как обстоят дела на самом деле, она уже не чувствовала себя такой ущербной. Она ухватилась за тонкую ниточку надежды, что у нее когда-нибудь будет та жизнь, о которой она мечтала: что она сможет стать любимой женой и матерью любимых детей. Почему у нее не может быть такой жизни?

Брунон закончил ужинать, а когда допивал пиво, на него навалилась сонливость. Он широко зевнул, внезапно показавшись очень усталым, поднялся на ноги и, шатаясь, прошел в спальню, бросив через плечо:

– Эми, идем в постель.

Она сперва домыла посуду. Потом медленно пошла к нему, молясь о том, чтобы к тому времени, как дойдет до кровати, муж уже заснул. «Но он такой здоровяк, – подумалось ей. – Возможно, действие этих порошков слишком слабое, чтобы заставить его уснуть».

Брунон рухнул на кровать.

– Иди сюда, Эми, – сонно позвал он.

Она медленно переоделась в ночную рубашку, потом на цыпочках подошла к кровати. Сперва он лежал тихо. Но когда она скользнула под одеяло, повернулся к ней с пылающим от гнева взглядом.

– Я не хочу, чтобы ты говорила о нас с другими людьми, ясно тебе?! Ни с Джонни и его тупым братом, ни с уродом-врачом, ни с хитрожопой медсестричкой, поняла меня, Эми? Ты моя жена, и ты будешь делать так, как я говорю!

– Нет, Брунон, только не туда! – прошептала она в смятении, когда он забрался на нее, наплевав на все, что она говорила.

Он был слишком тяжел, она не могла даже пошевелиться. Он повторял: «Ты сделаешь так, как я скажу!» – пока не завершил свое дело.

После этого сонные порошки наконец возымели свое действие. Он уснул сразу, всем телом навалившись на Эми и придавив ее к кровати. Эми с отвращением спихнула его с себя и выбралась из постели. Даже после того, как она оттолкнула его изо всех своих сил, он всего лишь перекатился на спину и мирно лежал на кровати, испуская такой громкий храп, что впору было заткнуть уши.

«Но он проснется, – подумала Эми, отправляясь в ванную. – Он проснется и будет снова вести себя как зверь, каждый день своей – и моей – жизни. Мне не будет покоя. Ни сегодня, ни завтра, никогда».

Она, как и много раз до этого, застирала ночную рубашку, смывая кровь. Простыни она будет стирать завтра утром, а Брунон, как всегда, притворится, что не замечает этого, и их мир будет крутиться каждый день по тому же проклятому кругу. Муж никогда не изменится, потому что не хочет и потому что ему плевать, как она себя чувствует. А как теперь Эми смотреть в глаза людям, когда она знает омерзительную правду о собственной жизни? Стыд будет настолько невыносимым, что не покинет ее до самой смерти.

Ее накрыло знакомое ощущение тупой безнадеги, еще более ужасной после малого проблеска надежды, который она недавно испытала. Она прошла на кухню, думая о катании на коньках, которое пропустила этим вечером. Они все такие молодые и здоровые. Ей было сложно даже представить, как можно иметь столько сил и энергии, быть такими счастливыми. С каждой минутой ей казалось, что она стареет все больше.

И все же, сидя за кухонным столом, она почувствовала кое-что еще. Голод. Кажется, в горшке осталось немного бобов. Она может их подогреть. Все нарезанные сосиски съел Брунон, но в леднике осталось немного колбасы, и ее можно добавить к бобам. Ей нужно поддерживать силы, как сказал доктор, чтобы она смогла справиться с инфекцией в легких и наконец выздороветь.

Эми взяла нож и начала нарезать колбасу, но вдруг остановилась, внезапно скованная страхом. Палка колбасы напомнила ей что-то другое, что-то знакомое, и Эми расхотелось прикасаться к ней. Отложив нож, она почувствовала, как судорожно хватает ртом воздух. Казалось, жизнь, будто кровь, толчками выливалась из нее. Она слышала, как храпит Брунон – еще громче, чем обычно. В памяти пронеслись бесчисленные ночи, когда она, лежа рядом с ним, молилась, чтобы он этим вечером не проснулся, чтобы он никогда не проснулся, а потом молила Бога простить ей эти ужасные мысли. Стыд, бессилие, краткие вспышки гнева, чувство вины… Череда этих чувств изматывала, будто бесконечная карусель, которая не отпустит ее, пока не укатает до смерти. У Эми осталась лишь одна мысль: она больше никогда не ляжет в постель рядом с Бруноном. Ни сегодня, ни когда-либо вообще.

Она попыталась вернутся к нарезанию колбасы. Но вместо этого рука бессильно повисла вдоль тела с зажатым в ладони ножом. Ничто больше не имело смысла. Она в оцепенении покинула кухню и вернулась в спальню. В голове стоял туман. Брунон лежал на спине, совершенно голый, с неприкрытым пенисом, который уменьшился в размерах и казался более безобидным. Брунон так крепко спал, что теперь даже перестал храпеть.

Будто во сне, она подошла ближе, думая: «Если он не хочет детей, то ему не нужен и этот отросток. Он, должно быть, ему только мешает». Им обоим будет без него гораздо лучше. Он превратил его из инструмента любви в оружие ненависти. А она так устала от ненависти…

Впоследствии Эми не могла вспомнить, как именно произошло остальное. Только что ее рука безвольно висела вдоль тела, все еще сжимая нож, а в следующую минуту она одним быстрым движением уже сделала свое дело. Эми даже не заметила, чтобы Брунон при этом шевельнулся. Следующее, что она помнила, – как она стоит на кухне с этой штукой в руке, которая наконец-то не может причинить ей никакого вреда. Она смутно осознавала, что ей нельзя просто оставить штуку здесь, ведь ее может найти Брунон, когда проснется.

Так что она отнесла это в туалет и смыла в унитаз. Затем выстирала ночную рубашку и повесила ее сушиться. Затем Эми домыла посуду, надела халат, прошла в гостиную и села в кресло, в котором обычно занималась шитьем. Закутавшись в шаль, она подложила под голову подушку. Странное ощущение: голова и тело словно чужие. Видимо, в бобах, съеденных ею, оказалось куда больше сонного порошка, чем она думала. Пожалуй, нужно просто позволить себе забыться сном…

* * *

Несколько часов спустя Эми разбудил стук в дверь, и она не могла сообразить, кто в такой час в воскресенье мог бы к ним прийти. Открывая дверь, она была готова встретить кого угодно – полицейского, священника, соседа.

Но оказалось, что это Джонни, Люси и Фрэнки, которые, возвращаясь с катка, заметили свет в окне и зашли выпить с нею и Бруноном. Джонни оглядел Эми и, казалось, встревожился.

– Брунон спит, – медленно, будто в трансе, произнесла Эми.

Люси инстинктивно почувствовала, что тут творится что-то очень неладное. Она велела мужчинам пойти в бар, чтобы поговорить с Эми наедине.

Когда Люси спросила, что случилось, Эми была в таком тумане, что ее ответ прозвучал будто из потустороннего мира:

– Доктор дал мне порошки, чтобы я лучше спала. Брунон тоже принял несколько порошков. И еще выпил пива. Возможно, тебе стоит проверить, все ли с ним в порядке.

– Сколько порошков он принял? – озадаченно спросила Люси.

– Трудно сказать, – сонно ответила Эми.

Охваченная недобрым чувством, Люси на цыпочках прокралась в спальню, ожидая увидеть там буйного пьяницу.

Она не задержалась в спальне надолго.

– Кто с ним это сделал? – требовательно спросила Люси. Эми не ответила. – Эми, ради бога, – сурово повторила она.

Но тут Эми начала дрожать, будто бездомный щенок на улице под проливным дождем, глаза ее, расширенные от ужаса, смотрели на медсестру так, как смотрят забитые животные и дети.

– Ты? – прошептала Люси.

Эми только кивнула, ее все так же трясло.

– Я должна была это прекратить, – дрожащим голосом произнесла она.

«Если бедняжка попадет в тюрьму, она не протянет и недели», – подумала Люси. Она сбежала по лестнице вниз, где за барной стойкой ждали мужчины, подливая себе спиртное и тихо беседуя.

– Лаки Лучано отправится в тюрьму как минимум на тридцать лет, – говорил Джонни. – Его обвиняют по сфабрикованному делу о пособничестве и подстрекательстве к насильственной проституции.

– Ой, да ладно, дело не выгорит. Он подаст на апелляцию, – ответил Фрэнки.

– Не-не! Папа говорит, что окружной прокурор – Том Дьюи – давно точит на него зуб и что они закроют его в тюрьме очень надолго. Боссом станет Фрэнк Костелло, он заменит Лучано. Стролло останется капо банды Гринвич-Виллидж, но теперь он будет отвечать перед Костелло.

– С Костелло можно иметь дело, – заметил Фрэнки. – Он культурнее большинства мафиози, и все политики у него в кармане. Папа говорит, что он не попросит у нас кусок больше, чем мы сможем себе позволить.

Они подняли головы и увидели Люси.

Она услышала в их разговоре имена из газет, наводившие ужас на город, но раньше не знала никого, кто так буднично говорил бы о них. «Именно гангстеры мне сегодня и нужны», – подумала Люси, подошла прямо к ним и все рассказала. Она знала, что им можно довериться в такой ситуации.

– Что Эми сделала?! – пораженно переспросил Фрэнки.

– Думаю, Брунон был уже полумертв от сонных порошков, – ответила Люси. – Ни единого признака сопротивления. Не думаю, что она хотела его убить. Просто больше не могла выносить все это.

– Так ему и надо. Ты просто не знаешь, как он третировал бедную девочку, сколько ей пришлось перенести, – сказал Джонни. – Я люблю ее, Фрэнки, – быстро добавил он. – Мы должны ей помочь.

С секунду Фрэнки изучающе смотрел на него.

– Ладно, Джонни, – пробурчал он.

Джонни отошел, чтобы позвонить по телефону. Фрэнки повернулся к Люси:

– Милая… мы никогда и никому не должны об этом рассказывать. Ты понимаешь?

Люси вглядывалась в лицо Фрэнки, своего любимого мужчины и единственного человека, которому она могла доверять.

– Да, – кивнула она. – Я хорошо понимаю.

Но ее все равно удивило, что первый человек, которому позвонил Джонни, оказался их собственным отцом.

– Нам сегодня ночью необходима команда уборщиков, папа, – говорил он по телефону. – Мы должны это сделать. Иначе под угрозой окажется бар и все, чем мы здесь занимаемся. Нам не надо, чтобы тут шныряли копы. Да, я понимаю, папа. За нами останется немалый должок кое-кому.

Им не пришлось долго ждать. Люди, которые приехали, чтобы убрать тело и окровавленный матрац, действовали быстро и деловито.

Трудно в это поверить, но Эми бо́льшую часть действа проспала в своей маленькой гостиной. Люси хлопотала на кухне и варила кофе, в основном для того, чтобы находиться подальше от «уборки».

Но она мельком увидела здоровяка, который был во главе «бригады», – один раз увидев такое устрашающее лицо, никогда его не забудешь. Угольно-черные глаза, крючковатый нос, похожий на клюв ястреба, челюсть, будто вырубленная из камня, густо напомаженные волосы. Огромный, широкоплечий, внушительный, как холодильник, он прошел внутрь и изучающе посмотрел на тело Брунона, задержав взгляд на его паховой области. Рот у него искривился в понимающей усмешке, а глаза засияли таким садистским удовольствием, что он выглядел полубезумным.

– Где недостающая часть? – спросил он.

Его люди пожали плечами.

– Не такая это часть, которую можно вот так просто оставить, – снова прогремел здоровяк.

Остальные начали смущенно оглядываться по сторонам.

В это же время Эми зашевелилась в своем кресле в гостиной. Она сидела тихо как мышка, и мужчины ее почти не заметили. Но тут она заговорила.

– Я смыла его в унитаз, – произнесла она все тем же потусторонним, отстраненным голосом.

Здоровяк уставился на нее как завороженный, и Эми поняла, что халат у нее слегка распахнулся, приоткрыв большую, красивую грудь. Будто во сне, она плотнее запахнулась в шаль и отвернулась.

Джонни и Фрэнки помогали «уборщикам». Но сейчас Джонни подошел к Эми и заботливо задернул портьеру, отделяющую гостиную от спальни, скрывая ее от посторонних глаз.

Когда странные мужчины наконец ушли, комната выглядела совершенно невинно. Люси постаралась не задумываться над тем, насколько профессионально они позаботились обо всем. Четкости их работы позавидовали бы даже в больнице.

Джонни снова разлил по бокалам спиртное в баре, и на этот раз Люси присоединилась к мужчинам. Фрэнки сидел на телефоне, но уже повесил трубку, выругавшись вполголоса, а потом заинтересованно посмотрел на брата.

– Боже, Джонни! Ты хоть знаешь, кто были эти ребята?

– Люди Стролло, так ведь? – нетерпеливо ответил Джонни. – И что с того?

– Со Стролло разговор только начался. Вопрос ушел выше, потому что дело нужно было сделать быстро и безупречно. У нас только что побывали люди из «Корпорации убийств»! А тот здоровяк? Это был сам Альберт Анастазия! Мы только что вызвали дьявола из преисподней.

Наступило напряженное молчание, которое нарушил Джонни:

– Так было нужно. Беречь это место – в наших общих интересах. Мы сейчас хорошо зарабатываем. И сможем выдержать все, что бы ни случилось.

Люси сдержала испуганный вздох и спешно взбежала вверх по лестнице. Она сразу, в ту же секунду, поняла, что должна сделать. Эми так и сидела в своем кресле в гостиной со смущенным и непонимающим видом, пока наконец наивно, будто ребенок, не спросила у Люси:

– Брунон умер?

– Да, – ответила Люси. – Да. И его убила ты, Эми. Джонни и его семья сделали все возможное, чтобы помочь тебе не попасть за решетку. Так что – неважно, как ты себя будешь чувствовать завтра, или через месяц, или спустя долгие годы, – ты никогда не должна говорить об этом, тебе нельзя никому рассказывать, даже имя его упоминать, никому и никогда, даже священнику на исповеди, – или ты отправишь в тюрьму нас всех. Ты поняла меня, Эми?

Люси говорила жестко и ухватила Эми за плечи, чтобы та смотрела ей прямо в глаза.

– Не разыгрывай со мной дурочку, девочка. Мне нужно знать, что ты меня услышала и поняла. Сегодня ночью мы все тебя защитили. Теперь ты должна защитить нас. Так что скажи мне, что ты все поняла, Эми, и что ты никогда об этом не пожалеешь и никому в этом не признаешься. Скажи мне, Эми, что ты нас не предашь. Ну же? Или, если ты не сможешь хранить молчание, скажи нам об этом здесь и сейчас, и мы отвезем тебя в полицию, где ты сможешь во всем признаться. Отвечай, Эми! – встряхнув ее за плечи, прикрикнула Люси.

Эми внезапно будто проснулась и посмотрела ясным взглядом на Люси. Когда она заговорила, голос был спокойный, незнакомый даже для нее самой, и все же он звучал как голос кого-то, кто всегда таился внутри нее и просто ждал своего часа, чтобы выйти на свет.

– Хорошо. Я никому не скажу. Я не хочу из-за Брунона попасть в тюрьму, – решительно ответила Эми. – И я никогда не предам тебя и семью Джонни.

– Поклянись душами своих отца и матери, – потребовала Люси.

В это мгновение, когда, будто фургоны первых переселенцев, вокруг нее кружили Джонни, Фрэнки и Люси, Эми вдруг осознала, что в первый раз в жизни кто-то действительно пытается ее защитить. Значит, они и есть ее настоящая семья. И она умрет за них, если будет нужно. Да, она готова за них умереть.

– Я клянусь и их душами, – торжественно заявила Эми, – и своей душой.

Глава 8

ПЕТРИНА

Рай, штат Нью-Йорк, 1937 год

Петрина очень любила террасу частного загородного клуба, которая выходила на небольшой пляж. Днем море усеивали парусники, а на берегу можно было весело проказничать с детьми. Вечерами в клубе было особенно празднично, в нем зажигали бумажные фонарики, похожие на банки со светлячками.

Так что, когда ее дочери Пиппе летом 1937 года должно было исполниться пять лет, Петрина была очень рада, что им удалось зарезервировать клуб на вечеринку в честь дня рождения даже в такой горячий сезон. Конечно, как и всегда, семья Ричарда задействовала свои связи. Отец Ричарда, знаменитый адвокат, претендовал на место судьи, и люди были рады оказать ему услугу в предвкушении его выдвижения осенью на столь высокий пост. Петрина понимала силу семейных связей, в их районе ее отец пользовался таким же влиянием. Но Гринвич-Виллидж и Уэстчестер, как ей казалось, находились в разных мирах. По крайней мере, здесь люди вели себя более искренне.

И вдруг, когда родители Ричарда решили заплатить за него, праздник в честь дня рождения Пиппы превратился во что-то большее.

– Смотри, сколько важных особ к нам придет! – с восхищением говорил Ричард, изучая список гостей, составленный матерью.

Известные предприниматели, издатели газет, политики… Петрина даже увидела имя сказочно богатой наследницы, которая была самым крупным жертвователем библиотеки и больницы и которая стояла во главе всех окрестных дам на каждом заседании попечительского совета и благотворительном мероприятии.

– А что с моими родными? – спросила Петрина, пробежавшись по списку гостей и не встретив там их имен. – Разве они не важные особы?

– Неужели твои родители поедут в такую даль? – вместо ответа на вопрос спросил Ричард.

Раньше он не был таким скользким.

– Но как мы узнаем, приедут они или нет, если мы их не пригласим? – ехидно поинтересовалась Петрина. – Твоих родных на нашу свадьбу они ведь приглашали.

Родители восприняли ее тайный побег лучше, чем она ожидала. Они все еще считали ее «мисс независимость», но были рады, что она наконец выйдет замуж и «успокоится». Они устроили праздник в честь Петрины и Ричарда в хорошем ресторане в Гринвич-Виллидж и пригласили самых близких друзей, но семья Ричарда вежливо отклонила приглашение, удачно оказавшись именно в этом месяце на мысе Кейп-Код, так что вместо себя они прислали подарок – хрустальную чашу для пунша.

К настоящему времени Петрина и Ричард были женаты уже шесть лет, но его семья до сих пор не устроила ответный прием в честь их свадьбы. Мать Ричарда вела себя так, будто Петрина – сиротка, которую Ричард привел в семью, познакомившись с ней на клубном турнире по теннису. Что, впрочем, было довольно близко к истине.

– Она, знаете ли, окончила Барнард, – уверяли своих друзей родители Ричарда.

Похоже, она прошла их проверку, хотя Петрина заметила, что все девушки в пригороде, как и она, по всей видимости, спрятали свои дипломы и сосредоточились на том, чтобы стать благовоспитанными женами и матерями. Карьерой занимались только мужчины. Женщинам разрешалось иметь «проекты», но от них не ожидалось, что они будут заниматься ими серьезно.

Петрина нашла несколько благотворительных организаций, деятельности в которых ей помогали знания об искусстве. У нее был наметанный глаз на произведения искусства, и это качество оказалось весьма полезным при оценке экспонатов для благотворительных аукционов. Петрину очень любили дети и старики в больницах, которые ценили ее добросердечие и участие. Так что она кинула все силы на то, чтобы сделать каждый сбор средств не только известным среди публики, но и финансово успешным.

Дома она предпочитала заниматься садом, но даже здесь ее удивили старомодные провинциальные порядки. Она не понимала, почему привилегированные люди так охотно сами ограничивают свою жизнь. Оказалось, что они обсуждают соседей, которые не стригут лужайки так же, как остальные, или не сажают такие же изысканные клумбы. Даже жены ее возраста занимались тем же, что и предыдущее поколение: ходили в те же салоны красоты, вступали в те же клубы, в то время как их мужья отпускали те же шутки. Похоже, их пугало все необычное – красный цветок, нелепый наряд или еда со щепоткой специй. Петрина надеялась, что ее поколение будет более свободным и независимым, и существующее положение вещей ее озадачило.

– Почему все только и делают, что повторяют за родителями? – спросила она мужа.

– Напоминает время, когда мы были детьми, – ответил Ричард. – Но сейчас мы взрослые, и нам нужно заниматься взрослыми делами. Кроме того, – добавил он, – все деньги все еще в руках стариков.

По всей видимости, под каждой недоуменно вздернутой бровью таился страх быть отрезанным от денег.

И хотя Петрина совсем не скучала по своему девичеству, ей было душно. Ей не хватало энергичности, воодушевления и тепла ее старого окружения. Но когда она приходила домой, все относились к ней как к незнакомке. Она полагала, что для семьи и соседей она стала другой. Они называли ее шикарной – с оттенком неодобрения в голосе. У нее получилось выходить в город по другим, «взрослым» поводам: она посещала музеи, картинные галереи и магазины, пила чай с другими замужними дамами, ужинала с Ричардом и его коллегами в «Плазе».

В пригороде она даже подружилась с соседками, но их совместное времяпрепровождение вряд ли можно было назвать особо вдохновляющим: Петрину приглашали поиграть вместе в бридж или в теннис, что ей нравилось, но вскоре она обнаружила, что настоящей целью этих встреч было язвительное обсуждение других женщин, которые были исключены из подобных собраний. Вот что для них было настоящим спортом. Петрина первые несколько лет, затаив дыхание, размышляла, что они говорят о ней, когда ее нет рядом. А потом неожиданно ей стало все равно. И именно это, как ни странно, придало ей вес в их обществе.

Но чем меньше ее волновало мнение окружающих, тем больше оно беспокоило Ричарда. Возможно, капля за каплей его подтачивали разговоры с сестрой и матерью за воскресным ужином, когда они напоминали ему о бывших подружках, на которых он мог жениться вместо Петрины, или сознательно заводили разговоры на темы, которых Петрина не могла поддержать или не знала, о чем идет речь. Каждый раз ей становилось больно, если казалось, что семья Ричарда сумела наконец пронять его. И то, что он пытался это от нее скрыть, делало ей еще больнее.

– Конечно, пригласи родных, если хочешь, – неловко ответил Ричард. – Сколько человек приедут, как думаешь? Матери нужно оповестить работников ресторана.

– Только родители, – сказала Петрина. Она знала, что Джанни и Тесса будут выглядеть более тихо, элегантно и достойно, чем любой другой гость на этом празднике. – Братья слишком заняты приготовлениями к своим свадьбам. А все, что сейчас волнует Марио, – это бейсбол.

– Значит, только два места на празднике для твоих родных, верно? – спросил Ричард с облегчением.

Петрина кивнула, надеясь, что он хотя бы поинтересуется, как дела у ее братьев. В любом случае она бы не хотела выставлять их на всеобщее обозрение под беспощадную критику свекрови. Братья все еще находились в том возрасте, когда их могла разгневать любая попытка умерить их пыл. Петрина чувствовала себя очень старой и мудрой, несмотря на то что ей было всего двадцать семь лет.

Так что она не стала говорить Ричарду, что, по словам Тессы, Джонни влюбился в трактирщицу, а Фрэнки обручился с медсестрой. Петрина, которая всегда хотела иметь сестер, даже встречалась с ними, но Люси и Эми, уже ставшие подругами, только завороженно смотрели на элегантную Петрину и тихо переговаривались, когда думали, что она их не слышит.

А малыш Марио… ну, он уже не был таким маленьким. Ему почти исполнилось двенадцать, для своего возраста он был высоким и уже стремился вырваться из-под женского влияния Тессы и Петрины. Он обожал Джонни и Фрэнки просто потому, что они были старше, излучали уверенность в себе и, похоже, знали о мире всё. Но иногда он все же обращался с вопросом к Петрине и доверял ее ответам на такие темы, на которые другие предпочитали не отвечать.

– Мы – рэкетиры? – серьезно поинтересовался Марио во время ее последнего визита домой.

– Нет, но порой нам приходилось иметь с ними дело, – ответила Петрина. – Видишь ли, когда мама и папа только приехали в Америку, они собирались заниматься импортом вина. Но они приехали не в то время. Сухой закон – закон против алкоголя – вступил в действие спустя год с их приезда. В Нью-Йорке никому не нравился сухой закон, даже полицейским и судьям. Папе пришлось продолжать свое дело, чтобы заработать на жизнь. Он и мама накопили денег, удачно их вложили и даже могли одалживать соседям, чтобы им помочь. Но потом крупные рэкетиры заметили, что дела у папы идут хорошо, и захотели свою долю. Они называли это «защитой», но в основном это была защита от них самих. Так что папе пришлось зарабатывать еще больше денег, чтобы поддерживать бизнес и платить боссам.

– Как же так вышло, что никто не арестовал боссов? – спросил Марио.

– Время от времени их пытаются арестовать. Я думаю, законники просто не могут поймать их на горячем. Ну или они не очень-то хотят их ловить, потому что многие полицейские и судьи подкуплены, – ответила она. – Но наша семья хочет для тебя лучшей жизни, Марио. Мы хотим, чтобы ты был свободен и сам выбирал, что делать. Просто учись хорошо, как мы с Ричардом.

Марио воспринял ее ответы со своей привычной задумчивостью.

– Хорошо, – кивнул он.

Они сидели в его комнате, окруженные пластинками с его любимой музыкой. Тут была и его любимая гитара. Марио пел в своей комнате, когда думал, что его никто не слышит, – у него был прекрасный голос. Петрине так много хотелось ему рассказать, но он был еще слишком юн, чтобы все это услышать.

– Ричарду нравится бейсбол? – внезапно спросил Марио. – Мы достали хорошие места на стадионе. Почему он никогда не ходит с нами на бейсбол?

– Он больше любит гольф и теннис, – мягко ответила Петрина.

* * *

Праздник в честь пятого дня рождения Пиппы удался, и даже погода не подкачала. Пиппа появилась на публике с безупречной осанкой, приобретенной на занятиях балетом, она выглядела «прямо как ее красавица-мать», как говорили люди: высокая, стройная, длинноногая, со светлой кожей и естественно-розовыми щечками и губами. Пиппа невозмутимо выдержала всеобщее внимание. Она умела заводить друзей, поэтому другие дети с радостью пришли к ней на день рождения; они угощались гамбургерами и хот-догами, катались на пони, с удовольствием ели великолепный праздничный торт и мороженое.

Затем, когда малышей отправили по домам под опеку нянь, в клубе открылся бар, на кухне начали готовить стейки и лобстеров, заиграла музыка, и началось «настоящее веселье» – теперь праздновали взрослые.

Петрина порхала по залу в шифоновом платье, будто розовый лепесток, подхваченный легким морским бризом в летнюю ночь. Родители тоже пришли, и Петрина ими гордилась. Тесса выглядела умиротворенной в сиреневом шелковом платье, отец, как всегда, выглядел безупречно, и Петрина заметила, что несколько замужних дам с восхищением поглядывали на красивые волосы Джанни и его статную фигуру.

Но Петрина скоро осознала, что ее свекровь, которая настояла на том, чтобы самой распределять столики и места для гостей, посадила Джанни и Тессу за одним из дальних столов, среди почти случайных гостей. Когда Петрина с негодованием указала на это Ричарду, тот устало произнес:

– Я уже не могу метаться между вами, женщинами.

– Я не просто какая-то «женщина», я твоя жена! Ты мужчина, ты за рулем, мать будет уважать тебя, если ты за меня заступишься, – раздраженно заявила она, моментально возненавидев его за слабость, за то, как он просто беспомощно пожал плечами.

Хотя сейчас устраивать сцену было бессмысленно. Если родители Петрины и заметили, на какое место их посадили, они ничем не выдали своего отношения.

– Как вы провели время, папа? – с тревогой спросила Петрина в конце вечера, когда обнаружила отца в углу, где он курил сигару, ожидая, пока гардеробщица найдет Тессе ее палантин.

– Очень славно, – спокойно произнес Джанни, наблюдая за гостями. Он глянул на дочь и мягко добавил: – Я знаю этих людей.

– Правда? – удивленно спросила Петрина. – Кого именно?

Отец помедлил, потом заговорил своим низким, звучным голосом:

– Твой свекор много лет назад, во время сухого закона, был моим лучшим клиентом. Тогда он был намного моложе. Сегодня вечером он из вежливости притворился, что не знает меня. Он был одним из студентов колледжа, который настоял на том, чтобы я встретился с ним в море, на борту его яхты, в нескольких милях от берега, чтобы снабдить его джином и виски. Видишь ли, обладать запасами алкоголя не было нарушением закона. Запрещалось только продавать и покупать его.

Петрина покраснела и оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает.

Джанни тем временем продолжил:

– А вон тот мужчина?

– Ричард сказал, что это редактор одной крупной газеты, – ответила она.

– Да, так и есть. Но он делает ставки на скачках, и довольно неудачные; в настоящее время он должен боссам семьсот тысяч долларов.

Петрина ахнула, услышав сумму, а потом быстро спросила:

– А ты уверен, что это он?

– Разумеется, – ответил отец, стараясь говорить тихо, чтобы никто не подслушал. – Теперь те два типа – судья и политик, – им всегда нужно финансирование предвыборной кампании и не важен источник денег. Как на посредников, они опираются на тех двух адвокатов возле бара. Их работа – улаживать дела, особенно когда клиенты попадают в неприятности с участием проституток, связанные с незаконными биржевыми сделками или теневыми махинациями с недвижимостью. А что насчет вон той дамы? – Он кивнул в сторону богатой наследницы, которую Петрина про себя называла «первой дамой». – В день школьного выпускного она напилась, села за руль отцовской машины, и на ее совести смерть одноклассника в автомобильной аварии. Потребовалась большая сумма денег, чтобы семья погибшего молчала, – и, соответственно, большой долг.

– Папа, почему ты рассказываешь все это мне именно сейчас, на дне рождения моей дочери? – прошептала Петрина.

– Потому что, как мне кажется, сегодня именно тот день, когда ты должна об этом узнать, – с легкой горечью ответил Джанни. – Не держи зла на этих людей. Но никогда не позволяй им почувствовать, что ты для них недостаточно хороша. И помни: есть люди хорошие и плохие, честные и нечестные – и тут, и у нас дома.

Он взял палантин у гардеробщицы, дал ей чаевые, затем накинул его на плечи матери, которая как раз вышла из дамской уборной.

– Наша внучка Пиппа просто красавица, – сказала Тесса, когда они поцеловались на прощание. – Прошу тебя, привози ее к нам почаще. И Ричард пусть тоже приезжает.

В голосе ее слышалась решимость, и, когда слуга подогнал к главному входу их автомобиль и они на прощание помахали рукой, Петрина уже знала, что они больше никогда сюда не придут.

* * *

Этой ночью Петрина ворочалась в постели без сна, пока Ричард храпел рядом. Она скучала по своим подругам из колледжа. Ей удалось сблизиться с тремя девушками, но судьба разбросала их по стране, будто осенние листья. Они поехали за мужьями, карьеры которых состоялись в Сиэтле, Чикаго и Лос-Анджелесе. Они обменивались письмами, стараясь поддерживать отношения, но на первый план, забирая все время, выходили мужья и дети, поэтому постепенно они отдалялись, пока не стали всего лишь вежливыми дальними знакомыми, которые обмениваются рождественскими открытками.

Она не могла поговорить об одиночестве даже с матерью – единственным советом Тессы на эти жалобы было завести больше детей. Но Петрина радовалась своей свободе и тому, что ей не нужно рожать детей каждый год, пока не сляжешь от истощения. Они с Ричардом сошлись на том, что когда-нибудь у них будет еще ребенок, но не сейчас.

Петрина все еще мечтала о сестрах. Она подумала о будущих свадьбах своих братьев, и ей стало грустно. Она не жалела, что они с Ричардом избежали формальной церемонии вступления в брак с белым платьем и всем остальным. Ей было жаль, что мир не дает молодым и влюбленным больше возможностей, чтобы сохранить чувства такими же романтичными. Вокруг говорили о еще одной большой войне, хотя все сходились на том, что Америка на этот раз останется в стороне.

Ричард начал ворочаться во сне и… проснулся.

– В чем дело? Ты почему не спишь?

– Все хорошо, – проговорила Петрина. – Ричард, а что случилось с твоим желанием переехать в Бостон, чтобы работать в массачусетской ветви бизнеса твоего отца? Ты всегда говорил, что нам будет лучше жить подальше от наших родителей.

– Хм… Папа хотел, чтобы мы остались хотя бы еще на пять-шесть лет. У меня здесь больше возможностей для развития. – Ричард зевнул. – Милая, ты слишком серьезна. Постарайся расслабиться и получать удовольствие. – Он обнял ее и, прижав к себе, будто маленький мальчик любимого плюшевого медведя, снова крепко уснул.

Петрине в его теплых объятиях стало немного лучше. Ей хотелось бы, чтобы всегда было так, как сейчас: он, она и маленькая Пиппа в своем личном, уютном мирке. Она задумалась, почему это желание неосуществимо, пусть даже они останутся здесь. Все, что требовалось, – серьезный разговор Ричарда с его матерью и сестрами, чтобы он сказал им, что его жену нужно уважать и не разговаривать в ее присутствии о бывших подружках, и чтобы Петрина сама рассаживала гостей на праздниках ее дочери.

Она задумалась обо всех людях на празднике, об их стыдных секретах, которые открыл ей отец. Она больше никогда не сможет смотреть на них как прежде. Но и не будет использовать свое знание против них. У всех свои секреты. И у Петрины в том числе.

Ричард сказал, что они проведут здесь еще пять или шесть лет. Она попыталась представить, какими они станут к тому времени. Ричард согласился с тем, что они заведут еще одного ребенка, когда «прочно встанут на ноги».

Дни летели быстрее, чем она ожидала. Наступали перемены.

Часть вторая

1940-е годы

Глава 9

СЕМЬЯ

Гринвич-Виллидж, сентябрь 1943 года

Корабль Филомены прибыл в гавань Нью-Йорка в ясный, безоблачный сентябрьский день. Ей казалось, что ее занесло не просто в другую страну, а в другую вселенную. Причал и таможня оглушали хаосом шума и неразберихи. Сначала она просто стояла в одиночестве со своим небольшим саквояжем, беспокойно наблюдая за длинными реками людей, которые быстро разбегались в разные стороны, потом влилась в толпу. Все говорили так быстро, что Филомена даже не пыталась понять, о чем говорят. Она просто шла туда, куда ей указали, – в размытый калейдоскоп таможен и миграционных стоек.

Но вскоре по другую сторону таможни она заметила двух мужчин, которые держали табличку с именем «Розамария». Она помахала им, и они уверенным шагом направились к ней. Мужчины говорили на английском и итальянском и представились как Джонни и Фрэнки, сыновья той дамы, что организовала ее путешествие. Двое жизнерадостных ухоженных мужчин, похоже, знали, как все тут устроено, потому что без проблем провели ее через толпу новоприбывших и помогли разобраться с таможенниками.

Она уже привыкла, что к ней обращаются по имени ее кузины – сначала на корабле, а потом и здесь. В конце концов, это имя значилось во всех ее документах. Так что она была готова называться Розамарией до конца своих дней, думать о себе как о Розамарии и делать все, что делала бы та для своего выживания. Филомена чуть не сошла с ума от волнения, пока ей не сказали, что ее бумаги в порядке и она может выйти в этот великий город.

Братья усадили ее в шикарную машину, которая, судя по всему, принадлежала им, но дверцу машины открыл грузный мужчина в шапочке и перчатках. Они звали его Сэл, и, очевидно, он был их водителем, однако не только, потому что, когда он вытянул руку, чтобы взять ее чемодан, Филомена заметила кобуру с пистолетом у него под плащом. Она было подумала, не за одного ли из этих молодых людей ей предстоит выйти замуж, хотя они выглядели старше, чем она ожидала. Но потом более высокий мужчина, Джонни, обнадеживающе заметил на итальянском:

– С Марио, нашим младшим братом, ты познакомишься сегодня вечером.

– Он тебе наверняка понравится. Tutte le ragazze lo chiamò[7] завидным женихом, – не удержался от шутки Фрэнки.

Она понятия не имела, почему «все девушки» называют Марио таким образом, но уловила игривость в тоне его брата.

Затем он более серьезно продолжил на итальянском:

– Ты поможешь ему избежать армии, чтобы у матушки не было сердечного приступа, хорошо? Мы должны поженить вас до дня его рождения.

Джонни пихнул его локтем.

– Полегче, – предупредил он.

Филомена в мыслях прокрутила все, что Розамария говорила об их договоренности с матерью семейства при посредничестве свахи в Неаполе. Юноше Марио было семнадцать и должно было исполниться восемнадцать к концу месяца, значит, он родился в том же месяце, что и Филомена. Было ли это хорошим знаком? Филомене исполнилось семнадцать неделю назад, но она вспомнила, что раз она теперь Розамария, то ей нужно притвориться, что ей уже исполнилось восемнадцать в мае. И ей нельзя ошибиться ни из-за усталости, ни из-за смущения.

Судя по всему, есть связь между возрастом Марио и армией. Америка вступила в войну, и Филомена понимала страдание семей, которые не хотели терять сыновей в этом безумии. Возможно, женитьба поможет уберечь Марио? Она подумала, что теперь лучше понимает, почему сюда попала.

Они ехали через Манхэттен, и вокруг них непрерывно сигналили машины, ловко и смело обгоняя друг друга. Филомена никогда не видела таких высоких зданий, ей удавалось разглядеть их верхушки, только если она вжималась в сиденье и сильно наклоняла голову. В косом свете солнца они ехали будто через позолоченные рукотворные каньоны.

Затем неожиданно они свернули в зеленый район с особняками высотой всего в три или четыре этажа. Фрэнки сказал, что это место называется Гринвич-Виллидж и в этом шумном городе оно самое тихое и уютное. Они проехали мимо чудесного зеленого парка – он назывался Вашингтон-сквер, – окаймленного большими деревьями, и вскоре свернули на симпатичную улочку, где наконец остановились перед тремя соединенными между собой зданиями из красного кирпича, отделенными от улицы кованой железной оградой.

– В первом доме живем мы с Фрэнки и наши семьи, – рассказывал Джонни, показав на здание с левой стороны. – Во втором – наши родители. – Очевидно, этот дом был самым большим. – А третий – для гостей, таких как ты, – заключил Джонни, показав на последний, самый скромный домик.

Мужчины оставили ее на попечение Донны, молодой горничной с длинной косой, спускающейся по спине.

– Buongiorno[8], идем со мной, – с улыбкой произнесла горничная и провела Филомену вверх по лестнице в гостевую комнату.

Донна рассказала, что она сама, шофер и кухарка тоже живут в этом гостевом доме, так что они всегда готовы ей помочь, если что-то понадобится. Филомена поневоле задумалась, действительно ли она гостья, как сказали братья, или эта семья считала ее всего лишь очередной служанкой. В любом случае вскоре она об этом узнает.

Горничная показала ей отделанную кафелем ванную в конце коридора, волшебное место с потрясающей сантехникой, ванной и раковиной с трубкой, из которой простым поворотом вентилей можно было вызвать горячую или холодную воду.

– Ужин в восемь, в главном здании, – сообщила Донна. – Все здания соединены коридорами. Я буду рядом и покажу, куда идти. – Улыбнувшись, она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Филомена, наконец оказавшись в одиночестве, облегченно выдохнула. Даже сейчас всеми клетками тела она продолжала чувствовать постоянную вибрацию корабля, который привез ее сюда. Она открыла окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха и почувствовать заходящее солнце, под которым сияла листва ярко-зеленых деревьев. Сентябрь в Нью-Йорке был прохладнее и свежее, чем на юге Италии. В ее комнате было два окна, одно из которых выходило на ухоженный сад. Она заметила в его центре каменный фонтан и была этим неожиданно тронута. В первый раз девушка ощутила близость с этой семьей, почувствовав, что они с тоской по родному краю воссоздали здесь то, что любили в Италии.

Вымотанная до предела, Филомена разделась, помылась и благодарно рухнула на кровать – маленькую, но очень удобную, с балдахином и мягким, будто облако, постельным бельем, которому в ее прежнем доме позавидовала бы даже синьора. Как только Филомена закрыла глаза, сон укрыл ее, словно теплое одеяло.

* * *

Между тем приезд Филомены в Америку в семье считался очень важным событием.

– Девушка Марио приехала! – с восторгом объявила дочь Люси Джемма, когда перед ужином все собрались в большой гостиной главного дома. – Это та леди со смешным платком на голове, завязанным под подбородком!

– Тише, Джемма, она же тебя услышит! – шикнула на нее Люси.

Дочь родилась через год после их с Фрэнки свадьбы, так что сейчас она была развитой не по годам пятилетней девочкой. Джемма унаследовала от Фрэнки темные глаза и бледно-персиковый цвет лица без следа веснушек Люси, но волосы у нее были пшеничного оттенка – более бледной версией рыжего цвета Люси.

Девятилетнему Кристоферу нравилось, что у него есть младшая сестра, которую можно защищать и которой можно командовать, но сегодня дети вели себя очень шумно, гоняясь по комнате за мальчишками-близнецами, сыновьями Эми, в опасной близости от хрупких ваз и светильников. Они вели себя как собаки, почуявшие в воздухе что-то веселое и незнакомое, они осознавали, что взрослым будет до них меньше дела, чем обычно, и поэтому в полной мере были готовы воспользоваться ситуацией.

– Эй, на корабле! – важно, по-пиратски, прокричал Крис близнецам, заставив их уползти по полу за диван, изображая гребцов на лодке.

– Крис, Джемма, будьте поласковее с кузенами, – упрекнула их Люси.

Эми с тревогой посмотрела на своих близнецов.

– Винни! Поли! Поднимайтесь с пола, вы соберете всю пыль! – предупредила она.

Эми не могла поверить, что эти маленькие дикари – ее дети. У Винни и Поли не было ни капли скромности Эми; они были очень похожи на Джонни, но, поскольку им было всего четыре года, пока не обзавелись спокойной элегантностью своего отца. Эми очень хотела бы дочку, как у Люси. Но, разумеется, на это у нее еще было время. Эми чувствовала себя как Золушка, которую благородный принц умчал в загадочное королевство своей семьи.

Джонни подождал всего лишь месяц, а затем стал за ней ухаживать. Он признался, что до встречи с ней ему было все равно, женится он или нет. «Сейчас я понимаю, что просто ждал, когда в мою жизнь придешь ты».

Эми пыталась поначалу ему противостоять, но отказать такому мужчине было невозможно. С самого начала он всегда вел себя так, будто она – прекрасная дева, которую нужно освободить из ее тюрьмы с Бруноном. После «несчастного случая», как она предпочитала думать о случившемся, Джонни взял управление баром на себя и нанял людей, чтобы помогли ей с хозяйством. Теперь Эми только отдавала указания, следила за доходами и больше не занималась тяжелой работой, в две смены обслуживая и убирая столики.

Временами ей казалось, что краем глаза она видит Брунона – как он выходит из подвала с коробкой или подметает в углу, – но когда она пораженно оборачивалась, то понимала, что это всего лишь один из наемных рабочих. Даже сидя на скамье в церкви, она решительно закрывала глаза и молча обращалась к Брунону. Она говорила, что ей очень жаль, что он умер, – будто его сбил грузовик, а она не имеет к этому никакого отношения. Но она не могла отрицать, что была рада освободиться от всех своих страхов и отупляющего ужаса.

Помогло и то, что Джонни ухаживал за ней так естественно – он познакомил ее со своими родителями, а потом, сразу после свадьбы, они переехали в прекрасный особняк рядом с родительским домом. Они с Эми занимали обширную квартиру на первом этаже. В такой же просторной квартире на втором этаже этого же дома, с отдельным входом сразу на лестницу, жили Фрэнки и Люси. Поскольку стены были толстые и звуконепроницаемые, каждая семья хранила свою приватность. Мебель, доставшаяся им от родителей Джонни, была массивной, высокого качества, ручной работы – особенно выделялся гардероб из розового дерева с зеркальными дверцами.

В первый раз за свою жизнь Эми почувствовала себя любимой женой. А то, как Джонни занимался любовью, стало для нее настоящим открытием. Он был нежен и терпелив, доводя ее до высот наслаждения, которое накатывало на нее теплой, неумолимой волной ласкового моря. Как-то раз, когда Джонни ушел по своим делам, Эми, складывая одежду и вспоминая ночь любви, вдруг разрыдалась – о, сколько же времени было потеряно, как долго она влачила жалкое существование! Если бы не Джонни, она могла прожить жизнь, никогда не познав простых и естественных радостей бытия.

Однако семья мужа пока внушала ей робость. Здесь безраздельно властвовали родители, которые терпели своих невесток неитальянского происхождения с настороженным смирением. Каждый раз, когда Тесса разговаривала с Джонни на итальянском, Эми казалось, что они говорят о ней. Кроме того, привязанность всех трех братьев друг к другу была настолько сильной, что, казалось, они не смогут существовать друг без друга. Люси тоже это заметила, так что они с Эми стали естественными союзницами и помогали друг другу приспособиться к новой жизни. Они даже вместе брали уроки итальянского, чтобы лучше понимать своих новообретенных родственников.

– Я голоден, – сказал Фрэнки. – Что на ужин?

– Твоя мать и кухарка сегодня утром выгнали меня из кухни, – призналась Люси. Повернувшись к Эми, она удрученно прошептала: – Они сказали, что я не смогу ничего приготовить, даже если от этого будет зависеть моя жизнь, и поэтому мое мнение для них бесполезно. Но я отлично знаю, что́ любит есть Фрэнки.

– Ну, по крайней мере, ты умеешь шить ровными строчками, – прошептала в ответ Эми. – А я слишком близорукая и постоянно искалываю пальцы иголкой. – Вздохнув, она прошептала еще: – Почему мы должны заниматься домашними делами, если у слуг это получается гораздо лучше? Тесса такая старомодная…

Люси заговорщицки кивнула.

– Мы ждем Марио? – нетерпеливо спросил Фрэнки. – Он же не собирается пропустить ужин, правда? Спорим, что наш младшенький уже на полпути к Фриско? – пошутил он.

– Он придет, – спокойно ответил Джонни. – В свое время. Ты же его знаешь.

– Это потому, что за ним гоняются все девушки, – хихикнула Люси. Она заметила, что Марио – по натуре задумчивый одиночка – не любил оказываться в центре внимания, и чем сильнее окружающие давили на него, тем больше он отгораживался от них, прячась в свой панцирь, будто черепаха. – Какая она, эта девушка из Италии?

Фрэнки пожал плечами:

– Славная. Немного загадочная. Глаза большие, миндалевидные. Она похожа на кошку – наблюдает и обдумывает.

Они потягивали из небольших стаканчиков аперитив – домашний вермут рубинового цвета с оттенками хорошего бурбона и горького апельсина, который готовила сама Тесса.

– Где мама и папа? – спросил Фрэнки.

– Тесса и Джанни все утро провели в кабинете, – ответила Люси.

– Интересно, что папа с мамой скажут об этой новой девочке? – прошептала Эми, обращаясь к Люси.

– Мы скоро узнаем, – ответила та, указав глазами на Тессу и Джанни, которые наконец вышли из кабинета, приглашая всех проследовать в большую официальную обеденную залу.

* * *

Когда Филомена проснулась, она сначала не могла сообразить, где находится, что это за день и даже кто она такая. Потом воспоминания волной нахлынули на нее, вызвав чуть ли не панику. Но как и во время всего путешествия, она подумала о настоящей Розамарии, которая лежала в Неаполе в могиле с именем Филомены, и спросила себя: «А что бы сделала Роза? Что бы сказала Роза?» – и сразу поняла, как нужно себя вести.

Розамария надела бы хорошее, но скромное платье, тщательно причесала волосы и пощипала щеки – так и поступила Филомена. Она купила платье в Неаполе прямо перед отплытием. Мягкого темно-синего цвета с белым кантом, оттеняющим белизну ее кожи. Она просунула руку под стопку одежды в чемодане и на несколько секунд крепко сжала каменную руку Мадонны из храма в Неаполе, которую привезла с собой. Она каким-то образом казалась ей последней ниточкой, связывающей ее с Розамарией.

– Защити меня, направь меня, – молила Филомена, будто держала в руках талисман.

Она поняла, что впервые за долгое время совершала что-то похожее на молитву. Возможно, наконец-то к ней вернулась часть надежды и веры. Она подошла к зеркалу, чтобы еще раз пригладить волосы. Затем спустилась по лестнице.

Горничная Донна ждала ее у подножия лестницы, чтобы показать крытую галерею, которая вела прямо к основному зданию. Они прошли через кухню, где хлопотала широколицая, очень занятая кухарка по имени Стелла. Слева виднелись небольшая гардеробная и коридор, ведущий к центральному входу.

Они прошли мимо обширной гостиной с хрустальными дверными ручками, которые сверкали, отражая солнечные лучи. Филомена не могла не подумать, что Розамария считала бы попадание в этот дом великим счастьем. В гостиной находились встроенные книжные шкафы, прекрасный камин и мебель из красного дерева, украшенная тонкой резьбой. На спинках стульев с шикарной бордовой обивкой лежали вышитые салфетки с золотой бахромой. Там находились круглые столики со стеклянными столешницами, на которых стояли лампы с абажурами в оттенках розового, с золотой бахромой, а с некоторых абажуров свисали стеклянные капли. В гостиной никого не было, но из соседней комнаты слышались голоса.

Разумеется, вся семья собралась в большой столовой с позолоченными светильниками на стенах, полированным буфетом и официальным столом, окруженным стульями с высокими спинками и затейливой резьбой.

– Садитесь, прошу вас, – тихо произнесла горничная.

Мужчины вежливо поднялись с мест, когда она вошла, и Филомена скромно села на стул, который патриарх семейства галантно выдвинул для нее слева от себя. На противоположном конце стола сидела темноглазая мать семейства и пристально, без улыбки рассматривала ее. Из записок свахи Филомена знала, что эту женщину зовут Тесса. Выражение ее лица говорило, что это ее семья и она будет ее защищать.

«Именно она будет решать, останусь я здесь или уйду», – подумала Филомена. Пульс ее участился, пока она бегло оценивала матриарха семьи. Тессе на вид было чуть больше пятидесяти лет, в густых черных волосах, собранных в элегантный пучок, поблескивали серебристые пряди. На серо-голубом шелковом платье выделялась большая золотая брошь с жемчугом.

Привлекательный пожилой мужчина, пригласивший Филомену сесть с ним рядом, должно быть, муж Тессы, которого, по записям свахи, звали Джанни. В волосах у него серебра было больше, чем черного цвета, что означало, что он лет на десять старше жены.

Сыновья Джанни и Тессы сидели за столом со своими женами и детьми. Но Филомена заметила, что прямо напротив нее пустует место, еще два свободных стула стояли на дальнем конце стола возле матери Тессы.

Отец семейства, повернувшись к Филомене, обратился к ней на смеси английского и итальянского – как и его сыновья. Когда за столом говорили по-английски, он, если считал, что это необходимо, переводил ей на итальянский.

– Итак, – торжественно начал Джанни, передавая Филомене бокал просекко, будто оповещая всех о прибытии важной дамы, – это Розамария. Теперь за этим столом уже три Марии: Эми Мария, Люси Мария, а теперь и Розамария. – Он кивнул в сторону каждой из невесток, представляя ее, и они поочередно кивнули в ответ, позволив себе лишь мельком с любопытством глянуть на Филомену.

Но маленькая девочка со светло-рыжими волосами уставилась на нее с нескрываемым восторгом. Когда Филомена улыбнулась ей, девчушка, вдруг став серьезной, объявила:

– Я – Джемма. Моя мама… – Она запнулась.

– Un’infermierathe, – шепотом подсказал ей дед.

– Медсестра! – подхватила девочка.

– Bene[9]. Сколько тебе лет? – вежливо спросила Филомена на английском, чувствуя на себе взгляды Люси и Фрэнки, наблюдающих за дочерью.

– Мне пять лет, – решительно заявила Джемма. – А моему брату Крису – девять, – добавила она, показав на тихого голубоглазого мальчишку с волосами более глубокого рыжего оттенка, прямо как у его матери Люси.

Филомена кивнула, мысленно прикинув, что Люси и Фрэнки, должно быть, чуть меньше тридцати лет.

Наискосок от нее сидел старший брат Джонни, который, как заметила Филомена, был женат на тихой блондинке по имени Эми. Рядом с ними сидели два одинаковых маленьких мальчика.

Проследив за ее взглядом, Джонни представил сыновей:

– Ecco i miei figli[10], Винченцо и Паоло.

– Им четыре года, – добавила Джемма, будто это делало их по сравнению с ней совсем малышами. – Винни и Поли – близнецы! – объявила она радостно то, что и так было очевидно.

– Sono gemelli, – перевел Джанни.

Тут в комнату вошел кто-то новый: привлекательный молодой человек, непринужденно устроившийся на стуле прямо напротив Филомены.

– А сейчас, – низким голосом, будто желая добавить веса своему представлению, но с огоньком во взгляде проговорил Джанни, – Розамария, ecco mio figlio[11] Mario.

Разговоры за столом стихли, и все устремили взгляды на Марио, будто не в силах вынести напряжения оттого, что он наконец встречается с девушкой, которую родители выписали ему из Италии в качестве невесты. Марио с восхитительным самообладанием встретил их взгляды. Казалось, он все понимал, но тем не менее оставался спокоен.

– Buonasera[12], Розамария, – произнес он официальным тоном.

Вся родня в комнате затаила дыхание, ожидая ее ответа.

– Buonasera, Марио, – застенчиво ответила Филомена.

– Надеюсь, ваше путешествие прошло спокойно, – продолжил он.

– Si, grazie[13], – скромно кивнула она, хотя вряд ли ее путешествие можно было назвать спокойным.

Она уже поняла, почему местные девушки называли Марио завидным женихом, как ей рассказали братья по дороге из порта. Все сыновья этой семьи были высокие, светлокожие, с темными глазами и прекрасными темными волосами, но у Марио, кроме того, были утонченные черты лица и что-то совершенное виделось в сочетании прямого тонкого носа, высокого лба и проникновенных карих глаз. Он был не таким худым, как Джонни, и не таким крепким, как Фрэнки. Он был просто высоким, стройным, на него было приятно смотреть – мужчина, при взгляде на которого женщине хочется пропустить сквозь пальцы его мягкие волосы, почувствовать прикосновение его изящных рук.

– Марио хотел стать священником! – выпалила Джемма, не в силах больше выдерживать молчаливое напряжение, овладевшее семьей.

– А, ну это была идея мамы, только она не продержалась долго, – пробормотал Марио.

Раздались смешки, напряжение рассеялось, и вскоре остальные продолжили непринужденно беседовать. Пришла горничная с подносом закусок – с оливками и поджаренными овощами, поданными в прекрасных чашах с цветочным узором, и прошутто, обернутым вокруг ломтиков дыни. Ходили слухи, что война уже повлияла на то, какие продукты доступны на рынке, но Филомену поразило разнообразие блюд. Более того, она видела, что во время невинной беседы взрослые часто поглядывали на Джанни и Тессу, будто пытаясь понять, каким будет их вердикт, но лица родителей оставались непроницаемы.

Джанни, сидевший во главе стола, прочитал над едой молитву. Затем все начали есть, передавая друг другу чаши с едой с непринужденностью многолетней традиции. Взрослые вели себя за столом с изящной неторопливостью, а дети во время еды стали удивительно тихими и послушными. Взрослые говорили о погоде, о войне, о соседях.

Марио почти все время молчал. Иногда, поднимая взгляд, Филомена замечала, что он наблюдает за ней, но он не отводил виновато глаза, только вежливо кивал и улыбался.

Они, наконец, закончили с закусками и приступили к пасте – им подали равиоли с начинкой из сыра рикотты, сушеных помидоров и нежных трав, – и тут в дом вошла старшая дочь Тессы и Джанни.

– Ах, – с тенью раздражения в голосе произнес Джанни, – наконец-то к нам присоединилась четвертая Мария. Это мое старшее дитя, mia figlia[14] Петрина Мария и ее дочь Пиппа.

Филомену Петрина восхитила с первого взгляда – высокая, стройная, длинноногая женщина немного старше тридцати, одетая в дорогое обтягивающее красное платье и туфли на необычайно высоком каблуке. Тщательно уложенные волосы были особенно красивы, они переливались всеми оттенками каштанового с проблесками других цветов – карамели, бордово-винного, сливового – и великолепно искрились, когда при повороте головы на них падал луч света. Кожа у нее была нежного бледно-розового оттенка. Она производила впечатление потрясающе привлекательной знаменитости, актрисы. Петрина гордо, с некоторым вызовом заняла одно из пустых мест, а Люси и Эми смотрели на наряд Петрины, будто ученики, заучивающие очередной урок.

Ее дочь Пиппа села рядом с ней с тем же самым гордым, королевским выражением на лице.

– Добрый вечер, бабушка и дедушка, – произнесла Пиппа с впечатляющей естественностью.

Ей было одиннадцать лет, – высокая, худенькая, она очень походила на мать. Длинные темные волосы собраны в хвост. Пиппа была слишком взрослая, чтобы играть с остальными детьми, но слишком маленькая, чтобы участвовать во взрослых беседах. В ее сдержанности было что-то трогательное, почти болезненное. Филомена сразу же прониклась к ней сочувствием.

– Это что на твоей руке, цветок? – с восхищением спросила Джемма старшую кузину.

– Это манжета с настоящей розой. Видишь? Она растягивается. Можешь взять себе, – милостиво ответила Пиппа и, стянув манжету с руки, надела младшей кузине.

– После Уэстчестера на улицах были ужасные пробки, – пробормотала Петрина в качестве единственного оправдания за опоздание. – Ричард на всю неделю уехал по делам в Бостон. Налей мне немного вина, Марио, – с неожиданной властностью в голосе добавила она.

Марио поднялся со снисходительной улыбкой и взял графин с вином, стоявший перед ним и отцом. Он налил Петрине бокал вина и оставил графин рядом с ней на столе, затем вернулся на свое место, так и не произнеся ни единого слова.

Петрина казалась равнодушной по отношению к другим братьям, но Марио она одарила благодарной улыбкой. Филомена все еще восхищалась аурой кинозвезды, которая окутывала эту женщину, но потом Петрина посмотрела прямо на нее с такой яростью во взгляде, будто какая-то мрачная мысль исказила ее черты, придав им еще более недовольное и упрямое выражение, чем у Тессы.

«Уф! – подумала Филомена. – Этой женщине противна сама мысль обо мне. Она так решила еще до того, как меня увидела, даже до того, как моя нога ступила на землю этой страны». Филомена отвела глаза и вновь встретилась взглядом с Марио.

Марио еле заметно пожал плечами и покачал головой так, что сразу стало понятно его мнение насчет отношения сестры: «Это не имеет никакого значения».

Джанни тихо разговаривал с детьми, пока подавали главное блюдо – нежные котлеты из телятины под превосходным грибным соусом. Джанни вел себя как король, который царствует над подданными, эмоционально отстраняясь от них.

– Наша гостья Роза приехала к нам из Италии, великой и прекрасной древней страны, – вмешалась в разговор Тесса, будто давая детям урок истории. Они сели прямо и почтительно слушали, как она продолжила на смеси итальянского и английского: – В Италии все сыновья и дочери понимают, что нет ничего важнее, чем верность своей семье. Fedeltà alla famiglia.

По реакции слушателей Филомена поняла, что эта фраза была произнесена и для того, чтобы поприветствовать ее, и для того, чтобы упрекнуть Петрину за опоздание, – судя по тому, как Петрина неожиданно нахмурилась.

Затем Тесса продолжила говорить, и каждый из членов ее семьи, судя по их реакции, отлично понимал, какая реплика из ее монолога относится именно к нему. Когда она обращалась к мужчинам, они покорно склоняли головы, будто в церкви; женщины безропотно выслушивали ее замечания. Когда Тесса упомянула соседа, который слишком много сплетничает, Эми покраснела; Тесса заметила, что построить счастливую семью сможет только женщина, которая хорошо готовит, – и тут неуютно стало Люси; Тесса начала рассуждения о необходимости строгого воспитания – и Джонни, старший ее сын, шикнул на детей, а когда Тесса сказала, что мерилом мужчины служит его возможность себя контролировать, Фрэнки нетерпеливо отвел взгляд.

Единственный, кого Тесса ни в чем не упрекнула, – это Марио. Когда он заговорил, она внимательно слушала, прищурив глаза, но он говорил очень мало. Похоже, он обладал талантом, очень редким для больших семей: умел сохранить свое личное пространство.

Как раз под конец ужина, когда подали блюда со свежими фруктами и орехами, зазвонил телефон. В гостиную вошла горничная и что-то зашептала на ухо отцу. На лице Джанни внезапно появилось выражение досады, и он, извинившись, вышел. Тесса при этом на мгновение посуровела. Остальные, похоже, не придали его уходу слишком большого значения. Джанни вернулся и с улыбкой кивнул.

После того как дети съели десерт – небольшие сладкие пирожные, – Петрина сказала:

– Нам с Пиппой пора уходить, предстоит долгий путь до дома.

Когда Петрина поднялась с места, она опасно покачнулась на своих экстравагантных каблуках, и Филомену внезапно захлестнула жалость к этой женщине, которая, несмотря на свое высокомерие, выглядела уязвимой, будто канатоходец, балансирующий над пропастью.

– Марио, проводи меня, – велела Петрина, и младший брат послушно пошел за сестрой.

Джанни тоже поднялся с места, но прошел в гостиную, что послужило сигналом для остальных, – взрослые стали вставать с мест и потягиваться, дети снова начали болтать, и все вместе переместились в гостиную.

Несмотря на шум голосов, Филомена услышала, как Петрина, надевая соболиную шубу, яростно шепчет Марио:

– Ты не можешь на это согласиться! Почему ты позволил маме с ее идеями зайти так далеко?

– Еще ничего окончательно не решено, – тихо ответил Марио.

Они прошли в вестибюль, откуда Филомена их уже не слышала.

Петрина улучила момент, когда они с братом остались наедине.

– Что это за слухи о том, что ты выучился на ювелира? – нахмурясь, спросила она.

– Да, так и есть. Я получу сертификат уже на следующей неделе. Папа не будет оплачивать мое обучение в колледже, он хочет, чтобы я учился торговле. Но это хорошо. Я люблю работать с драгоценными камнями. Они так красивы, – объяснил Марио.

Выглядел он при этом по-настоящему счастливым.

– Но ты должен пойти в колледж, как я и Ричард! – воскликнула Петрина. – Ты можешь получить степень, стать важным человеком – врачом, адвокатом или финансистом!

– Мне не нравится ни одна из этих профессий, – рассудительно ответил Марио. – И я не заметил, чтобы колледж сделал тебя или Ричарда счастливее.

Петрина на мгновение опешила, а потом бросила:

– Мы еще об этом поговорим.

Вместо ответа Марио молча поцеловал сестру в щеку и открыл для них с Пиппой входную дверь.

Остальные уже расселись в гостиной и вели неторопливую беседу. Когда дверь за Петриной хлопнула, они только мельком подняли глаза.

Эми, повернувшись к Люси, тихонько заметила:

– Петрина слишком много пьет.

– До дома она доберется без проблем. В машине все это время их ждал шофер, – довольно ехидно прокомментировала Люси.

Филомена неуверенно вошла в гостиную. Все, что ей сейчас хотелось, – вернуться в свою маленькую комнату и лечь спать. Но тут Тесса довольно неожиданно подхватила ее под руку и увела в боковой коридор, а потом – наружу, в небольшой внутренний дворик с садом, который окружала каменная стена. В центре дворика располагалась беседка с успокаивающе журчащим фонтаном.

Тесса не стала терять времени.

– Почему твои родители разрешили тебе уехать? – спросила она, пристально глядя на Филомену.

Филомене некстати подумалось, не сообщали ли об этом Тессе раньше Розамария или сваха и теперь Тесса просто проверяет ее на честность. Тесса говорила по-итальянски на том же диалекте, что и Розамария, – это было логично, учитывая, что они родом из одного города. Филомена всегда умела копировать интонации и речь Розамарии и поэтому так и делала весь день.

Ответ она сформулировала очень тщательно:

– Родители отпустили меня в Америку из-за войны. Они не могли предложить мне жизнь лучшую, чем здесь.

Выражение лица Тессы оставалось непроницаемым.

– Хорошая жизнь имеет свою цену. Они все там думают, что тут дороги вымощены золотом, так что остается только набить им карманы. Если настанут трудные времена, а ты заплачешь и захочешь сбежать обратно к родителям? Ты не сможешь. Я этого не позволю. Если ты хочешь выйти замуж за моего сына, ты должна оставить родину в прошлом и никогда не оглядываться назад.

Очевидно, Тесса оберегала состояние своей семьи, чтобы его не растащили жадные родственники невестки. Ну, Филомена сейчас докажет, насколько равнодушной к родным она может быть. Она не могла себе позволить даже подумать о потерянной семье: если она откроет эту дверь в своем сердце, она никогда не сможет закрыть ее снова, и это запросто поставит под угрозу само ее существование.

– Я никогда к ним не вернусь, – решительно заявила она. – И никогда не оглянусь назад.

– Да. Именно такова наша судьба, судьба итальянских женщин. А что ты думаешь об этих американках? – спросила Тесса, явно имея в виду свою дочь и невесток.

Вопрос мог быть очередной ловушкой. Филомене пришлось соображать быстро.

– Все жены разделяют судьбу с мужьями, где бы ни жили. – Она и сама не была уверена, что имеет в виду под этими словами.

Но Тесса чуть улыбнулась.

– Американские женщины слишком независимы, – заявила она. – Моя дочь Петрина хочет навсегда остаться молодой и гламурной, потому что верит, что именно в этом источник женской силы, но, если ты живешь только для того, чтобы тобой восхищались мужчины, ты всегда будешь рабыней. А что касается девушек, вышедших замуж за моих сыновей… Эта Люси слишком упряма, она отказывается бросить работу в больнице, где командует своими помощниками; и, когда она возвращается домой, она по-прежнему считает себя главной и потому постоянно спорит с мужем. Другая же, Эми, управляет мужем с помощью слабости. Мужчинам всегда кажется, что они должны ее защитить, но она и вполовину не настолько слаба, как им кажется. В любом случае оба моих сына изо всех сил пытаются угодить своим женам. Но в семье должно быть все по-другому. Capisci?[15]

Филомена мгновенно поняла, к чему та клонит. Сыновья Тессы привыкли подчиняться своей грозной матери, поэтому по иронии судьбы они относились к своим женам похожим образом – что, как казалось Тессе, угрожает ее авторитету. Именно это, без сомнения, было причиной, по которой она послала за доброй, послушной девушкой из ее родной страны, – чтобы сохранить контроль над Марио.

– Si, si[16], – пробормотала Филомена, потупив взор в знак скромности и почтения.

Тесса молча наблюдала за ней. Потом продолжила:

– А как тебе Марио? Понравился?

Филомена не смогла подавить искреннюю улыбку, позволив себе проявить свое искреннее чувство восхищения, которое успел у нее вызвать Марио.

– Для меня будет честью остаться с ним, – ответила она, с осторожностью избегая использования слова «жена».

– А что насчет детей? – настаивала Тесса. – В такие времена мы не можем ничего принимать на веру. Нам некогда ждать. Если вы хотите детей, нужно заводить их прямо сейчас. Ты согласна? – спросила она, пристально вглядываясь в лицо Филомены.

– Да, – в легком смущении ответила Филомена.

Она поняла, что, приняв эту судьбу, она не обойдется полумерами. Тесса одобрительно кивнула. Она положила ладонь на кроваво-красную розу на высоком вьющемся кусте, который все еще цвел, несмотря на приближение осени.

– Дети – словно цветы в саду, – произнесла Тесса с неожиданной суровостью, не подходящей теме разговора. – Им нужны неустанная забота и внимание. Так же и мужья. Надеюсь, Розамария, что ты на это способна.

Филомена ничего не ответила. Хватка у этой миниатюрной женщины была необычайно крепкая, и Филомена надеялась, что Тесса наконец-то ее отпустит. Но это было сигналом, что Тесса хочет держать ее поближе. «Она хочет прочувствовать меня, – подумала Филомена. – Эта женщина привыкла действовать с опорой на свою интуицию и ведет себя так, будто та никогда ее не подводила».

– А теперь тебе пора отдохнуть, – внезапно объявила Тесса. – Путешествие может ослабить женщину, а женщина должна оставаться сильной.

Филомена, которая чувствовала себя лошадью, которой только что проверили ноги и зубы, была очень рада наконец подняться в свою комнату.

Но этой ночью она долго ворочалась в постели, не в силах уснуть. Возможно, из-за еды – она не привыкла есть так много за один раз. Не то чтобы в этой семье позволяли себе обжорство – нет, они ели медленно, аккуратно, всего понемногу, небольшими порциями. Но Филомена не понимала, что недоедала почти всю свою жизнь.

Она повернулась на другой бок и вздохнула. Жуткая свекровь, сплетничающие жены, властная старшая сестра. «Если я собираюсь тут выжить, мне нужно как можно быстрее выйти замуж за этого юношу», – подумала она.

Розамария сказала бы то же самое.

Глава 10

Нью-Йорк, осень 1943 года

Не так уж много времени прошло с их разговора в саду с Тессой, как Филомена обнаружила, что Марио за ней ухаживает. Таких странных ухаживаний Филомена не могла себе даже вообразить, потому что жила под одной крышей с его родителями в доме для слуг, но каждый раз, когда Марио выводил ее в свет, он вел себя так, будто забирает ее из королевского дворца.

Сначала они выходили на прогулку по парку, затем на чашку кофе в местном кафе, потом в кино. Невинные прогулки – но Филомену они глубоко потрясли, потому что юной паре разрешалось гулять в одиночестве. В деревнях на ее родине их сопровождала бы стая бдительных тетушек, а за тетушками следовали бы не менее бдительные дядюшки. Но еще более удивительным ей казалось, что, в отличие от большинства мужчин, Марио спрашивал ее мнение по любому вопросу – от мелочей вроде ее любимых блюд или какой фильм она желала бы посмотреть до более серьезных тем, например о войне. Более того, он слушал ее внимательно, не перебивая. Они говорили на смеси итальянского и английского, и он помогал ей учить местный язык.

Ухаживания Марио продолжались ежедневно на протяжении двух недель, в конце которых, в субботний вечер, они ужинали в очень хорошем ресторане при свечах за угловым столиком.

– Buonasera, Марио! – лично поприветствовал их владелец ресторана и немедленно проводил к самому лучшему и уединенному столику.

Официанты четко, но ненавязчиво исполняли свои обязанности.

Филомена отметила для себя это выражение глубочайшего уважения, затем поняла, что Марио наблюдает за ней.

– Мой отец – совладелец этого заведения, – кратко пояснил он.

В их приватном уголке он разговаривал с ней низким, приятным голосом. Он вел себя как мужчина, который собирался объяснить принцессе свою надежность и перспективы.

– Моя семья неплохо устроилась в этой великой стране, – скромно заметил он. – У нас много предприятий, которые смогут обеспечить не только нас всех, но и наших детей и их детей тоже.

– Твой отец – большой… – Она попыталась подыскать английское слово, – босс? Да?

Но, похоже, это слово значило для Марио нечто большее, потому что его взгляд потемнел.

– Нет, не босс, – ответил он. – Я не могу рассказать обо всем, чем занимается моя семья. Это их дело, не мое. Но я скажу тебе, чем мы точно не занимаемся: мы не воюем с профсоюзами, не подделываем контракты на строительство зданий, не требуем откаты; мы не предлагаем «защиту», не вымогаем дань у соседей, партнеров, арендаторов и владельцев магазинов; мы не имеем отношения к наркотикам и проституции; мы не подтасовываем результаты выборов или спортивных игр, не грабим грузовики, не ломаем руки и ноги. Мы инвестируем в бары, магазины и рестораны как партнеры, мы даем в долг деньги, мы принимаем ставки, владеем зданиями и собираем арендную плату.

Он говорил на обычной для него смеси английского и итальянского, и, хотя Филомена не была уверена в смысле американских выражений, она поняла его тон и общий смысл сказанного. Похоже, он одновременно пытался и защитить свою семью, и дистанцироваться от них, что оставляло очевидный вопрос.

– Но… чем занимаешься ты сам? – спросила она осторожно.

Марио отвел взгляд и несколько секунд молчал. Затем произнес:

– Некоторое время я работал на отца и братьев. Но потом я сказал им, что хочу пойти своим путем, хочу стать независимым. Папа очень старомоден, но в конце концов он предложил мне на выбор несколько вариантов, какой бизнес начать. Мне не понравился ни один из них – кроме торговли драгоценностями.

– А! – понимающе закивала Филомена. – Это занятие делает тебя счастливым, e verol[17].

Он благодарно посмотрел на нее, будто никто никогда его об этом не спрашивал всерьез.

– Да! Я люблю работать с драгоценными камнями. – Он поднял руки в движении, будто что-то вырезал, придавал чему-то форму. – Это похоже на ловлю звезд, которые упали на землю. Но нужно иметь талант к тому, чтобы определить, где в камне скрывается огонь, будто живое сердце, танцующие языки пламени: никто не хотел бы удалить из камня сердце и огонь неловким движением. Именно это мне удается хорошо, и в этом деле мне не придется отвечать перед отцом, мамой или еще кем-нибудь. Я открываю свой собственный магазин. Уже почти все готово. Если захочешь, скоро я смогу его тебе показать.

Филомена внезапно ощутила, как на нее снизошло ощущение абсолютного покоя. Должно быть, все из-за его голоса. Тот был настолько мелодичен, еще прекраснее, чем его внешность, с теплой музыкальностью, которая зачаровывала ее, будто она сидела перед камином и впадала в транс от наблюдения за языками пламени.

– Да, я с удовольствием посмотрела бы на него, – мягко ответила она.

Удовольствие, которое он получал от своей работы, было так ярко написано у него на лице, что ей показалось это трогательным.

– Вот такой я человек, – просто сказал Марио. – Что ты думаешь? Хотела бы ты стать частью нашей семьи?

Она застенчиво кивнула. Мысли ее были настолько четкими, что она боялась, что их можно будет прочитать у нее на лице. «Да, ты красивый, и с тобой я смогу попасть на другую сторону жизни, где находятся счастливые люди. И для этого я сделаю все, что потребуется, – выйду замуж, рожу детей, украду, убью, – пока это позволит мне спать в хорошей постели, жить в теплом доме, есть достойную еду и хранить своих детей от невзгод жестокого мира».

Он продолжил говорить все тем же спокойным, мелодичным голосом, но в нем появилась дополнительная глубина.

– Затем, если ты думаешь, что сможешь выйти за меня замуж, я хотел бы узнать кое-что до того, как сделаю предложение. Все, что я хочу, – честный ответ. Кто ты на самом деле такая?

Филомена подавила ошеломленный вздох. В панике ее сердце забилось в бешеном ритме. Она – в беде и сразу это поняла. Прошлый опыт научил ее распознавать надвигающиеся неприятности, и она сразу их почуяла.

– Понимаешь, – задумчиво произнес Марио, – маме было абсолютно наплевать, как ты выглядишь. Но мне – нет. Не то чтобы я хотел красавицу-жену. Мне просто нужно было увидеть твое лицо, чтобы понять твою душу. Я не сказал матери, что узнал из писем адрес свахи, написал ей и попросил прислать фотографию Розамарии. Я никому об этом не говорил. Только тебе.

Он спокойно достал бумажник и вытащил из него фотографию. Филомена увидела на ней лицо Розамарии. Она была в платье, которое купила для поездки, – значит, сваха попросила ее фотографию примерно в это же время. В своем нетерпении и возбуждении Роза не успела рассказать Филомене о том, что ее будущий жених наконец-то захотел на нее взглянуть. Возможно, именно это Розамария имела в виду, когда прошептала «я так много хочу тебе рассказать», а потом они поехали в Неаполь и разделили на двоих мороженое на каменных ступенях церкви.

На секунду боль от воспоминаний о веселой Розамарии стала невыносимой. Филомена сглотнула и замерла неподвижно.

– С тобой все в порядке? – обеспокоенно спросил Марио.

Глаза Филомены наполнились слезами.

– Это Розамария, моя кузина, – сказала она. – Она погибла перед самой поездкой к тебе. Я не хотела занимать ее место. Но, похоже, в дело вмешалась сама судьба.

Глубоко вздохнув, она рассказала ему о том дне, когда бомбежка Неаполя перевернула всю ее жизнь, и о судьбоносной путанице с именами – одно осталось на могиле, другое было на билете в Америку.

Марио внимательно слушал со своим обычным вдумчивым и непроницаемым видом.

– Теперь ты знаешь правду, – наконец сказала Филомена. – Что ты будешь с ней делать? Ты расскажешь своей семье? Если ты хочешь, чтобы я ушла, – я уйду, но, пожалуйста, дай мне время, чтобы подготовить побег.

У нее были самые смутные планы на случай непредвиденных обстоятельств. После бомбардировки Неаполя, когда она по рекомендации священника нашла недолгое укрытие в монастыре, она заверила их, что скоро отбывает в Америку, и пожилая монахиня дала ей название агентства по трудоустройству в Нью-Йорке, в которое Филомена сможет обратиться, если ей понадобится помощь. Если она не сможет найти это агентство, она собиралась просто пройти по хорошим районам города и стучаться в двери шикарных особняков, чтобы предложить свои услуги в качестве служанки, и устроиться на работу к первым, кто согласится ее взять.

– Я никому не скажу, – ответил Марио. – Но есть у меня еще один вопрос.

Филомена ждала, охваченная страхом.

– Как тебя зовут по-настоящему? – спросил Марио. – Я никому не скажу твое имя. Мне просто самому хочется его знать.

Когда она сказала, он повторил с улыбкой:

– Филомена. Да, оно больше тебе подходит. Но в семье я буду по-прежнему звать тебя Розой. Хорошо?

Она была не готова к тому, что почувствует, услышав из его уст свое имя. Он произнес его ласково, с искренней теплотой. Какое облегчение – слышать собственное имя, пусть даже и один-единственный раз. Ей, конечно, на этом следовало бы успокоиться, но она хотела знать кое-что еще.

– Тебе не важно, женишься ты на мне или на моей кузине? – спросила она настороженно. – Почему тебя не заботит, на какой именно девушке ты женишься?

– Меня это заботит, – ответил он удивленно. – Но когда дело доходит до матери, лучше с ней не спорить – пусть себе воплощает свои планы. А затем я смогу сам сделать выбор. Думаю, мне еще было любопытно – что же это за девушка, которая пересекла океан только для встречи со мной? Почему она так поступает? Для меня это звучало как сказка. Я подумал, что, по крайней мере, нужно с тобой познакомиться. Если дело не пойдет, я всегда могу позволить тебе отменить свадьбу.

Филомена подумала, что, если бы она не нравилась Марио, он, возможно, угрожал бы раскрыть правду до тех пор, пока она сама не согласилась бы уехать.

– Почему твоя мать хочет побыстрее тебя женить? – спросила она.

Марио глубоко вздохнул.

– Мы с тобой молоды, но этот мир такой древний. И сейчас в нем идет очередная большая война. Но, возможно, мы с тобой сможем получить выгоду из всего этого безумия. Если бы не война, моя мать не спешила бы меня женить и мне не позволили бы заняться собственным бизнесом. Но из-за войны она стала очень суеверной. Она думает, что ангел смерти пощадил ее сыновей в этой войне, поэтому он обязательно придет за мной, если меня не защитить. Она знает законы лучше любого юриста и говорит, что мужчина должен иметь жену, которая финансово от него зависит, и детей – как можно скорее, чтобы претендовать на освобождение от воинской повинности. Ну, я с этим совершенно согласен. Я не хочу уезжать на войну и убивать людей в стране, откуда родом мои предки. Я вообще не хочу никого убивать. Хотя Гитлера я бы убил. – И с сожалением добавил: – Возможно, я все-таки простой крестьянин. Потому что просто хочу, чтобы меня оставили в покое, чтобы я занимался своей работой и своей собственной жизнью. Но это невозможно, когда ты самый младший: все вокруг говорят, как тебе жить. Ты сама видела, как собственнически мать относится ко всем нам, – но все же она считает, что я отличаюсь от братьев, поэтому следит за мной особенно пристально.

– Твоя сестра тоже за тобой присматривает, – пробормотала Филомена.

Марио, похоже, очень обрадовался, что кто-то еще это понял.

– Да! Хорошо, что у меня только одна сестра, потому что Петрина считает меня своей домашней собачкой! Что до братьев – они любят мною командовать. Отец прежде всего требует послушания. Они все знают, что мне делать, и верят в то, что сын остается мальчишкой и принадлежит семье и он не станет мужчиной, пока не обзаведется женой. Так что чем быстрее, тем лучше.

Очевидно, что он предупреждал ее о собственническом характере тех, с кем ей предстоит жить, – возможно, это будет еще труднее, чем ей кажется сейчас.

И еще: не исключено, что такое предупреждение охлаждало других женщин.

– У тебя уже была возлюбленная? – осторожно спросила Филомена.

Ей не хотелось обнаружить, что он тоскует по какой-то другой девушке.

– О, в школе мне нравились некоторые девушки, но, похоже, у них в головах не было ничего, кроме походов по магазинам и сплетен. Моя мама разделалась бы с ними в два счета, – прямо ответил он, а затем смущенно улыбнулся: – Она думает, что если привезет мне невесту со своей родины, то та будет благодарна ей, станет бояться ее и делать все, что велят. Но как только я увидел лицо твоей кузины на фотографии, которую она мне отправила, я увидел женщину, которая сможет сказать моей матери «нет», если это будет необходимо. И в твоем лице я тоже это вижу. И тебя нелегко одурачить.

Филомена поняла, что он надеется встретить в ней союзника, свой билет в вольную жизнь – как и она в нем.

– В тот день, когда ты приехала, на ужине, я сразу догадался, что ты все понимаешь. Я подумал – возможно, ты понимаешь все правильно, но тем не менее ты со всеми добра. И еще я подумал, что у тебя есть страсть к жизни. Именно этого я хочу – жить полной жизнью, а не просто повторять за всеми остальными рутинные действия. Неважно, насколько плох был день, на следующее утро я хочу просыпаться с радостью оттого, что жив.

Филомена сглотнула. Еще никто никогда так сильно ей не доверял. Тон Марио стал соблазнительным, несомненно намекая на возможную между ними физическую страсть. Она почувствовала к нему сильное влечение, и ей оставалось надеяться, что это не уловка или обман.

– Итак, – произнес он, наблюдая за мерцанием свечи на столе, – чего ты больше всего хочешь от брака?

– Я хочу, чтобы никто не смог меня обидеть, – прошептала она. – И никогда, никогда не задолжать кому-то, кто заберет у меня детей или навредит тем, кого я люблю.

– Certo![18] И еще – как ты считаешь, будешь ли ты счастлива, если мы попробуем жениться по-настоящему, а не только по договоренности? Так ведь будет намного лучше, правда? Но возможен ли для нас такой брак? Как ты думаешь, Филомена? – серьезно спросил Марио.

Она сама удивилась, будто со стороны услышав свой ответ:

– Да, я думаю, это возможно.

Марио улыбнулся.

– Тогда давай будем хорошо относиться друг к другу, ладно? Потому что неважно, идет война или нет, – жизнь слишком коротка, чтобы быть несчастным. Я хочу быть счастливым. А ты?

– Да, – ответила она, впервые почувствовав сильную, уверенную волну надежды.

Марио дал знак официанту принести им небольшую бутылочку анисового ликера, который назывался самбукой. Затем достал из кармана небольшой футляр.

– Я сам его сделал, – сказал он. – Для своей воображаемой девушки. Еще до того, как мать начала разговоры о свадьбе, я подумал: «Где-то должна быть та, что ищет меня так же, как я ищу ее. И однажды я захочу подарить ей это».

Руки Филомены слегка дрожали, когда она открывала коробочку. В стилизованной под старину золотой оправе покоились три небольших, но прекрасных камня, и Марио назвал их: голубой сапфир, красный рубин, желтый бриллиант.

– Только эти цвета необходимы художнику, – сказал Марио. – Это цвета жизни. Ты выйдешь за меня, Филомена?

Его рука лежала на столе, и, хотя он не ожидал, что она прикоснется к ней, Филомена вложила свою ладонь в его.

– Да, Марио, – ответила она. – Я буду счастлива стать твоей женой.

* * *

Как только семья узнала, что Марио и его девушка решили пожениться, весь дом пришел в движение – чтобы за несколько недель организовать то, на что обычно уходят месяцы: свадьбу. Тесса, конечно, взяла командование на себя, раздав поручения всем членам семьи. Было очевидно, что Филомене полагалось оставаться в стороне и быть послушной, будто служанке.

Но ее это не волновало. Напротив, она нервничала, когда приходилось в чем-то участвовать: когда они посетили портного для примерки подвенечного платья, Филомена обнаружила, что находиться в компании Тессы, Эми и Люси одновременно – это совершенно жутко. Жители Нью-Йорка говорили гораздо быстрее, чем дома, – даже по сравнению с Неаполем. Также эти американки были весьма откровенны – они говорили все, что думают, не опасаясь, что могут кого-то обидеть. Это должно было казаться Филомене проявлением свободы – но она скорее была перегружена впечатлениями. Даже когда женщины обсуждали ее рост и прекрасную фигуру, она чувствовала тревогу – будто за их восхищением скрывалась зависть и они могли ее сглазить.

Затем, только Филомена успела облегченно выдохнуть, что все под контролем и ее наконец оставят в покое, в игру вступила старшая сестра Марио.

– Ради бога, – говорила Петрина Тессе, – бедная девочка до сих пор выглядит так, будто только сошла с борта корабля. Дайте мне один день с ней – и я приведу ее в порядок, чтобы она стала похожей на человека, хорошо?

Тесса отмахнулась от нее, слишком занятая, чтобы вслушаться в такую просьбу.

– Делай что хочешь, – рассеянно ответила она.

– Отлично! – с торжеством произнесла Петрина, поворачиваясь к Филомене. – А ты – идем со мной.

* * *

Петрина считала девушку Марио одним из тех послушных созданий, которых всегда одобряли родители и мужчины и которой она, Петрина, никогда не смогла бы стать. Еще она ревновала, когда ее мать и Филомена общались на другом диалекте итальянского, непохожем на тот красивый язык, который Петрина учила в школе. Слушая внимательно, Петрина понимала бо́льшую часть их разговора, но тоскливо подмечала, что от разговоров с Филоменой Тесса успокаивается и в ней начинает проявляться ее более мягкая сторона, которую Петрина никогда раньше в матери не замечала.

Филомена относилась к Петрине с вежливостью и уважением; несомненно, она понятия не имела, какую войну развернула Петрина, чтобы убедить Марио отказаться от этой глупой свадьбы. На самом деле Петрина даже позвала на совещание Джонни и Фрэнки, хотя это ни к чему не привело.

– Марио же влюблен, разве ты не видишь? – сказал Фрэнки. – Я рад за него.

– Любовь? Мы слишком молоды, когда влюбляемся впервые, – горько ответила Петрина.

– Дело не только в любви. Марио хочет, чтобы его оставили в покое. Но он хитрый лис, – объяснил Джонни с задумчивым кивком. – Он увидел, что открытое противостояние в твоем случае ни к чему не привело, Петрина, – отец просто отправил тебя в строгую школу. Марио понял, что самый лучший способ обрести самостоятельность – жениться на девушке, которую нашла для него мама, потому что Роза будет настолько благодарна, что не принесет ему боли.

Петрина покинула эту встречу с отвращением, но когда она прямо обратилась к Марио, это тоже ни к чему не привело – напротив, тот неожиданно рассердился.

– Basta![19] – воскликнул он. – Я тебе говорю – это единственная девушка моего возраста, которая способна мыслить самостоятельно, – добавил он, и глаза его блестели от страсти. – Не повторять мысли своей мамы или подружек или то, что она вычитала в модных журналах. Так что отступись, Петрина. И тебе лучше быть с ней повежливей.

Она знала, что он говорит именно то, что думает.

Петрину не могло это не впечатлить – она бы очень хотела, чтобы ее муж мог сказать так своим родным. В результате она решила, что если не может остановить свадьбу, то хотя бы должна превратить эту девушку в подходящую для Марио жену.

Теперь, получив разрешение от Тессы, Петрина повела Филомену к своему автомобилю, которым управлял ее личный шофер.

– Куда мы едем? – с опаской спросила Филомена, когда водитель тронулся с места: она чувствовала себя так, будто оказалась в западне.

– Конечно же в центр! – воскликнула Петрина. – Первая остановка – универмаг «Бергдорф Гудман»!

Спустя много часов, когда они вышли из магазина на Пятой авеню на послеполуденное солнце, Филомена чувствовала себя так, будто ее похитили и продали в какое-то рабство для белых людей. Ногти на руках и ногах ей покрасили в кроваво-красный цвет, лицо вычистили, отполировали и нанесли макияж, а губы накрасили тем же кроваво-красным цветом. Женщина в спа-салоне, к сильному смущению Филомены, даже сбрила ей волосы на ногах. Похоже, что американцам нравилось, когда их женщины были похожи на освежеванного кролика. У нее на родине такими странными вещами занимались только проститутки. Также ей подстригли волосы – не настолько коротко, как хотелось Петрине, потому что тут уже Филомена сказала твердое «нет», так что волосы у нее все еще спускались ниже плеч, но им придали форму, похожую на колокол, и с одной стороны оставили более длинную часть, так что волосы волной спадали на один глаз.

– Неплохо. Так она стала похожа на ту девушку из «Странствий Салливана», только с черными волосами, – сказал Петрине парикмахер.

Сначала Филомена подумала, что они говорят, что она похожа на Салли, которая утонула в ванне, – но потом ей объяснили, что речь идет об актрисе.

Филомена, у которой от всех ароматов духов, спреев, лаков уже кружилась голова, последовала за Петриной, чтобы испытать еще более головокружительные впечатления – например, проехать в пугающей клетке с шумными дверями под названием «лифт», где человек в униформе быстро переключал рычаги и нажимал на кнопки, чтобы пассажиры с грохотом отправлялись на нужные этажи. Когда в лифт набилось слишком много народу, Петрина вытащила ее наружу на движущуюся лестницу под названием «эскалатор». Поначалу Филомена, будто мул, упрямилась, не желая на нее ступить, ко всеобщему недовольству толпы, которая за ними скопилась.

Петрина резко отсчитала:

– Один, два, три – вперед! – и Филомена прыгнула на лестницу, будто от этого зависела ее жизнь.

Они метались от магазина к магазину, где под надзором Петрины приобретали обширный гардероб – всё, вплоть до колготок, ночных рубашек и шелкового белья. Она наряжала Филомену, будто девочка любимую куклу, позволяя продавщицам с их острыми наманикюренными пальчиками застегивать и расстегивать бесконечные пуговицы, облачая Филомену в разные наряды, пока Петрина стояла в стороне и критически рассматривала результат, принимая или отвергая их предложения краткими и решительными «да» и «нет».

С каждой покупкой Филомена ломала голову: как они смогут запихать в машину очередную коробку. Но водитель Петрины, умело сложив все в багажник, вез их дальше по переполненным улицам, а затем бесстрастно оставался сидеть за рулем, ожидая их возвращения из очередной вылазки, пока Петрина наконец не решила, что хватит.

– Последняя остановка, – объявила она. – А потом мы поедем выпить в «Копе».

«Копакабана» оказалась ночным клубом, украшенным в бразильском стиле, как ей рассказала Петрина, но кухня в нем почему-то была китайской. Коктейльная толпа была очень шикарна: женщины в мехах и мужчины в шелковых костюмах, все очень остроумные, все шутят и смеются. Пока официант вел их до дорогой кабинки, Петрина приветственно помахала нескольким посетителям, сидевшим за барной стойкой. Она опустилась на кожаный диван с изогнутой спинкой, усадила Филомену с собой рядом и перекинула их пальто через спинку дивана.

– Два коктейля с шампанским, – сделала заказ Петрина.

Филомена успела только два раза осторожно глотнуть, как в зал ресторана вошел элегантно одетый мужчина в костюме-тройке, с лицом как у римского императора, с безупречно уложенными волосами, и начал впечатляющий обход посетителей с пожиманием рук, похлопываниями по спине и приветствиями, пока не оказался у столика Петрины.

– Привет, девушка из колледжа! Как дела у отца? – спросил он.

На вид ему было около пятидесяти лет.

Петрина загадочно улыбнулась:

– У него все хорошо, спасибо. А вот на этой девочке собрался жениться мой брат Марио. Розамария, поздоровайся с мистером Фрэнком Костелло.

В первый раз за день Филомена порадовалась, что вытерпела сегодня столько ухаживающих процедур, потому что мужчина цепким взглядом оглядел ее с ног до головы, потом одобрительно произнес:

– Действительно?

– Она только недавно приехала из Италии, – значительно добавила Петрина.

Выражение лица мужчины сразу же смягчилось, и он в первый раз обратился напрямую к Филомене по-итальянски.

– Когда я приехал сюда, я был еще маленьким мальчиком. В рулевой было не так много места, и знаешь, где я спал? В кухонном горшке! Что скажешь? Но в общем – я вас поздравляю! Передавай привет Марио. – Он повернулся к Петрине с кивком и сказал: – Сегодня твои деньги здесь ничего не значат. – Он изящно поцеловал ей руку и вышел из кабинки.

– Почему он сказал, что твои деньги ничего не значат? – спросила Филомена с тревогой.

– Это означало, что сегодня он нас угощает! – рассмеялась Петрина, а затем перешла на шепот: – Говорят, что он теневой партнер «Копакабаны»! И это означает, что он совладелец клуба, – нетерпеливо объяснила она, заметив, что Филомене с трудом удается за ней поспевать.

Эта девочка и правда похожа на заблудшую овечку. В Петрине проснулось желание защитить ее – чувство, сходное с тем, что она испытывала к Марио, – если она не объяснит правила жизни этим невинным душам, их сожрут заживо.

Появился официант с ведерком льда и целой бутылкой шампанского, которую он мастерски открыл и разлил напиток по высоким бокалам. Петрина подняла свой бокал, удовлетворенно отпила из него и вздохнула.

– Вот это, – произнесла она, – стоящая вещь. Пробуй и учись, девочка.

Голова у Филомены и без шампанского кружилась от переполненного событиями дня. Они наблюдали, как при перемещении Фрэнка Костелло через толпу к нему обращались с подобострастным уважением, и не только работники ресторана, но и элегантные гости.

– Он очень важная персона, правда? – тихо спросила Филомена.

– Ясное дело! – ответила Петрина тихим, заговорщицким тоном. – Фрэнка Костелло называют премьер-министром. – На непонимающий взгляд Филомены Петрина добавила: – Потому что каждый значимый uomini[20] – политик, судья или влиятельный полицейский – у него in tasca[21]. Он – Большой босс в наших краях. Но начинал как un povero immigrato[22], как и каждый из нас. Фрэнк знает отца еще со времен сухого закона. И он всегда был справедливым, как говорит папа.

Филомена понимающе кивала, но ее растерянность на словах «сухой закон» заставила Петрину нетерпеливо пояснить:

– Сухой закон – это тот глупый закон, принятый много лет назад, который запрещал продавать спиртные напитки. После этого мистер Костелло сделал состояние на игровых автоматах. Боже правый… понимаешь, это такие машины – ты кладешь в них монеты и делаешь ставки. Как в автоматах с конфетами. Ты никогда их не видела? Ладно. В любом случае сейчас он живет в превосходном пентхаусе на самой вершине небоскреба Маджестик.

Петрина говорила тоном школьной учительницы и почему-то напомнила Филомене Розамарию. Несмотря на высокомерие, Петрина, похоже, прилагала искренние усилия, чтобы воспитать свою будущую невестку, поэтому Филомена старалась приложить соответствующие усилия, чтобы не подкачать.

– Значит, люди платят дань этому человеку? – спросила она, наконец поняв смысл сказанного и вспомнив кое-что, о чем ей рассказывала Розамария: «Каждый платит кому-то дань».

Петрина кивнула.

– Давай по дороге домой проедем мимо его небоскреба. Говорят, что Костелло даже держит несколько игровых автоматов у себя дома, чтобы гости могли развлекаться во время ужина. Но они настроены так, чтобы гости никогда не проигрывали!

Глава 11

Гринвич-Виллидж, осень 1943 года

Рано утром Филомену подняла с постели сама Тесса.

– Одевайся скорее! – воскликнула она. – Сегодня базарный день, и ты пойдешь со мной! – Она сперва молча ожидала, пока Филомена оденется, разглядывая ее новую одежду, купленную во время вчерашнего похода по магазинам с Петриной, а затем сухо заметила: – Да, это хорошо, когда жена красиво выглядит, но в жизни много гораздо более важных вещей.

Они отправились пешком, пройдя через уютную часть Гринвич-Виллидж с приятными старыми особняками, построенными вокруг тихих, сонных парков, иногда пробираясь по причудливым извилистым мощеным улочкам. Тесса, одетая в легкий шерстяной костюм и в шляпке с вуалью, держалась гордо и прямо. Она всю дорогу молчала, за исключением тех моментов, когда кивала другим, так же хорошо одетым соседям. Тишина, похоже, была правилом этих богатых улиц. Но неподалеку от благородных резиденций находился оживленный рынок, кипящий жизнью и торговлей.

Среди магазинчиков, прилавков и тележек с товаром Филомена быстро поняла, что это не простой поход за продуктами. Тесса держалась как серьезная деловая женщина, останавливаясь возле каждого продавца, чтобы подумать, что заказать, и поучала Филомену, показывая ей на продукты:

– Вот то, что любит есть Марио.

Но в корзину Тесса положила только немного фруктов и несколько мелочей: остальные заказы ей должны были доставить на дом.

– Знаешь ли ты, как определить, свежий ли это продукт? – строго спрашивала она Филомену и выбирала самую спелую дыню или упаковку с лучшими помидорами. Но когда они добрались до торговца рыбой, Филомена взяла дело в свои руки и выбирала рыбу сама. В конце концов, она выросла в семье рыбака. – Bene![23] – одобрила Тесса, и они двинулись дальше.

Тесса ни разу не стояла в очереди. Все продавцы относились к ней с особым почтением. Неважно, насколько они были заняты – они сразу бросали все дела, чтобы подойти к ним, пожать Тессе руку, поприветствовать ее и лично обслужить. Лысеющий тучный пекарь обошел свой стеклянный прилавок, чтобы лично положить в корзинку Тессы свежую буханку хлеба. Высокий усатый мясник прошел в заднюю часть своего магазина и отрезал самый свежий кусок мяса, а потом отправил мальчишку доставить мясо прямо к кухарке Тессы, чтобы оно было готово к тому времени, как они вернутся домой. И в то время, когда все оплачивали продуктовыми карточками скудные порции товаров – от бензина и обуви до мяса, масла и сахара, – у Тессы, похоже, был бесконечный кредит. Филомена не могла не восхищаться будущей свекровью и чувствовала, что ее собственный престиж тоже растет – все владельцы магазинов любезно ей улыбались.

– Уважение, – произнесла Тесса, когда они вышли с рынка, – вот что отличает нас от животных. Помни, ты не можешь позволить себе совершить поступок, который подорвет уважение к нашей семье.

Когда они завернули за угол и были уже почти у дома, какая-то тень выскочила из-за угла и преградила им путь. Это оказался бездомный мастиф, грязная спутанная шерсть которого была вся в пятнах. Он расставил свои длинные, сильные ноги и зарычал. С тяжелых губ капала слюна. Он будто говорил им: «только попробуйте пройти». Тесса сделала мелкий шажок вперед – и пес зарычал, обнажая острые клыки, а потом злобно гавкнул. Женщина замерла на месте. Напряжение повисло в воздухе – очевидно, что дикое, разъяренное животное пыталось решить, на кого из них броситься первым.

Пес издал горловой рык и прыгнул к Тессе, но у той получилось увернуться, так что он врезался мощной головой в корзину с продуктами. Апельсины и лимоны посыпались на него, будто бомбы, и на несколько мгновений пес отвлекся.

Филомена воспользовалась паузой, чтобы быстро оценить обстановку. В детстве она видела, как стая бездомных собак растерзала мальчика. Но это чудовище было в одиночестве, оно чужое в этом районе. Это не его территория. Этот район принадлежал им.

– Ступай домой! – крикнула она громко и решительно. – Быстро! Домой!

Пес повернул к ней покрасневшие от ярости глаза, раздувая ноздри, обнажил длинные, безобразные клыки. Филомена выпрямилась, но не двинулась с места.

– Пошел вон! – крикнула она звонким, бесстрашным голосом, который прозвенел по улице, будто колокол.

Пес, все еще рыча, помедлил, разглядывая девушку, а затем опустил голову, повернулся и затрусил прочь.

– Brava[24], – тихо произнесла Тесса, глядя на Филомену так, будто увидела ее впервые.

* * *

Пока Тесса ходила с Филоменой за покупками, ее сыновья занимались другими приготовлениями.

– Слушай, Марио, – обратился к младшему брату Джонни ближе к вечеру того же дня, – мы с Фрэнки хотим кое о чем с тобой поболтать, хорошо?

Марио позвали туда, где он бывал довольно редко, – в особняк, где на первом этаже жили Джонни и Эми с детьми. Сегодня все дети были наверху, у Люси и Фрэнки, и их кормили ранним ужином под присмотром горничной. Жены были в доме Тессы. Так что очевидно, что эта встреча предназначалась только для мужчин.

– В чем дело? – с легкой подозрительностью спросил Марио.

– Во-первых, мы хотим сказать, что поддерживаем твои начинания, – продолжил Джонни. – Папа сообщил, что ты хочешь открыть свое дело, и это хорошо.

Марио посмотрел на них с некоторым изумлением. Его, разумеется, позвали не для обсуждения деловых вопросов – братья никогда не делали этого в отсутствие отца. Однако же они выбрали время в своем занятом дне, чтобы организовать эту встречу, и играли свои привычные роли: Джонни – размеренный умник и Фрэнки – обольститель и устроитель сделок.

– Во-вторых, – подхватил Фрэнки, будто свои реплики они уже отрепетировали перед тем, как пригласить Марио, – мы хотим удостовериться, что ты женишься потому, что сам хочешь, а не потому, что мама это все организовала, понимаешь?

Марио его слова опять же показались пустой формальностью, и он ответил:

– Да, я действительно хочу жениться.

Братья многозначительно переглянулись.

– Боже, Джонни, брось ты эту сигарету, а?! – воскликнул Фрэнки. – Ты слишком много куришь. – Затем он наконец приступил к главному. – Знаешь, парень, – смущенно произнес Фрэнки, – мы брали тебя с собой на твое шестнадцатилетие, так что ты в курсе, что делать с женщинами.

Марио, который предпочитал не вспоминать о своем первом и единственном визите к проституткам, просто отмахнулся, ничего не сказав.

– Но женитьба, – начал Джонни, – на том, кого любишь, я имею в виду, немного отличается от того, что там было.

Фрэнки быстро добавил:

– Джонни имеет в виду, что большинство юных девочек, вроде твоей Розы, понятия не имеют об этой стороне жизни. Так что ты не можешь просто переть напролом, как бык в китайскую лавку, как говорится.

Марио едва сдержал улыбку.

– Правильно, – серьезно произнес он.

Он решил, что сейчас не время рассказывать им, что в школе у него был недолгий роман с учительницей искусств, пока она не вышла замуж за учителя музыки и не сбежала с ним в Филадельфию. Марио не жалел, что она уехала. Он многому у нее научился, но был рад, что все завершилось легко и без драмы.

– Так что полегче с ней, – сказал Джонни. – Не жди от своей невесты многого в день свадьбы; обычно к тому времени, как вы дойдете до постели, все уже крайне измотаны. Чтобы узнать друг друга, требуется время. Кстати, говоря о времени, – если она начнет беспокоиться о том, когда будут дети, не волнуйся. Довольно скоро они появятся.

– Хорошо? Ты как, все понял? – быстро спросил Фрэнки.

– Понял. Спасибо, – ответил Марио.

Оба брата облегченно выдохнули. Фрэнки подошел к бару и налил им всем выпить.

– Будем! – произнес он как тост.

– Аминь, – отозвался Джонни, хлопнув Марио по спине.

* * *

Когда в тот день Люси вернулась с дежурства, она сперва пошла в дом Тессы (для нее это стало привычным ритуалом перед возвращением в собственный дом) и нашла Эми, которая сидела в гостиной в одиночестве.

– Тессы нет, – сообщила Эми. – Она взяла с собой девочку Марио на рынок, а потом к портному на окончательную примерку платья. Джонни сказал, что мы должны держаться подальше от нашего дома до ужина, потому что им с Фрэнки нужно «поболтать» с Марио. Разве это не мило?

Люси знала, что Эми завела привычку в это время угощаться бокалом хереса. Но Люси сегодня нестерпимо хотелось выпить виски. Не только потому, что в больнице было много пациентов – Люси привыкла управляться с экстренными ситуациями любых типов: со страданиями пациентов, нервами персонала и разнообразными бедами с кровью и плотью, которые она изо всех сил старалась урегулировать.

Но сегодня уже под конец смены, когда она в очередной раз давала указания персоналу в приемном покое, вдруг приехала скорая помощь с полицией, и Люси была изрядно потрясена. Привезли девушку, которая, судя по всему, утонула в Гудзоне. Люси стояла рядом с входной дверью в больницу, когда туда внесли носилки и с трупа откинули простыню. Люси узнала распухшее от влаги лицо – оно принадлежало той девушке, что почти десять лет назад родила Кристофера. Люси даже не довелось узнать, как ее зовут.

– Еще одна бедняжка. Я думаю, что уже ее видел: она проститутка с Уэст-сайда, – сказал полицейский врачу.

– Похоже на самоубийство, – произнес доктор, осмотрев тело.

Полицейский кивнул.

– Я поспрашиваю в округе, была ли у нее семья. Но обычно у этих девчонок ее нет.

У Люси закружилась голова, и ей пришлось сесть и притвориться, что она просматривает графики, чтобы прийти в себя. Даже когда она, немного успокоившись, поспешно отправилась домой, ее трясло, и она шла, оглядываясь через плечо, будто чувствовала себя виновной в убийстве.

«Что это было?» – спрашивала она себя. На самом ли деле девушка прыгнула сама в реку – или кто-то ее столкнул? А если сама, то почему бедняжка на это решилась? Девушки вроде нее быстро «изнашиваются», стареют раньше времени. Люси понимала, что сама могла бы кончить жизнь на улице, если бы удача ей изменила.

Каким облегчением было оказаться дома, тихо размышлять и потягивать виски!

Но у Эми было настроение поболтать.

– Невеста Марио становится очень шикарной, – заметила она. – Петрина такого лоску на нее навела! Ей даже ногти накрасили! – Эми помедлила. – И что? – спросила она. – Что ты думаешь об этой новой девочке, на которой женится Марио?

– Хм? А, ну, думаю, хорошая девочка. – Люси задумчиво кивнула, отчаянно пытаясь забыть о раздувшемся лице утопленницы.

В теплом, уютном сиянии ламп в гостиной семья Фрэнки всегда ощущалась ею как крепость, где она и Кристофер обрели надежную защиту навсегда. Но этим вечером ей пришлось вспомнить, что существует и другой, мерзкий мир, который будет время от времени стучать ей по подоконнику, будто ветви деревьев в ветреную ночь. Люси подумала, что к этому времени она уже должна была привыкнуть к мелким жизненным потрясениям.

Даже потрясениям внутри собственного дома. Однажды она нашла под кроватью спрятанное огнестрельное оружие. Фрэнки поклялся, что больше этого никогда не случится, и действительно, оно исчезло. Однако время от времени она находила впечатляющие суммы денег наличными, спрятанные в пустых банках из-под кофе или сложенные в старой коробке от пароварки в чулане, даже в коробках от шляп. Это произошло не так давно.

– У сына кухарки неприятности. Он наркоман, – сообщила Эми. – Мне так ее жаль. Ей пришлось отправить его прочь из города, к друзьям в Нью-Джерси. Они знают священника, который помогает наркоманам избавиться от этой привычки. – Эми вздохнула. – Мальчиков контролировать труднее, чем девочек. Тебе так повезло, что у тебя есть Джемма. Я надеюсь, что когда-нибудь у меня тоже будет девочка.

Люси ощутила знакомый укол боли. После рождения дочери врачи сказали, что у нее больше не может быть детей. У Люси произошел разрыв матки, вызванный шрамами от рождения первого ребенка в Ирландии. Она подозревала, что это было связано с той жалкой медицинской помощью, которая оказывалась в приюте для девочек. Монахини всегда искали самых дешевых врачей, которые вели себя так, будто их позвали работать в трущобы, и стремились поскорее все закончить и вернуться домой.

Люси считала, что невозможность родить для Фрэнки еще одного ребенка – это несправедливое наказание. Она плакала, уткнувшись мужу в плечо, но он заверил ее, что ему не важно, будут ли у них еще дети, что он любит Джемму и Криса и этого достаточно. Но все-таки она заставила его пообещать, что он не расскажет семье о ее «изъяне».

– Мне бы хотелось маленькую дочку, чтобы ее наряжать, – мечтательно произнесла Эми.

– А почему ты не родишь еще ребенка? – с интересом спросила Люси.

Эми покраснела.

– Когда мы встретились, Джонни был таким страстным, – потупившись, сказала она. – Но когда родились близнецы, я не знаю… Он все еще очень заботливый, но ведет себя так, будто я – Мадонна. Фрэнки тоже такой?

– Нет, Фрэнки все такой же ненасытный, – смущенно ответила Люси. – По правде говоря, иногда он меня утомляет. Но я не могу ему отказать. Я себя не контролирую.

Эми почувствовала легкую зависть – когда-то и Джонни был таким же. Братья-красавцы, полные жизненной силы и радости… и в то же время в каждом из них был какой-то труднообъяснимый изъян. Эта новая девочка и Марио, похоже, сильно влюблены друг в друга. Может ли что-либо помешать им достичь гармонии в браке?

– Мужчины слишком сложные. – Эми вздохнула.

– Нет, – откликнулась Люси с сожалением, – мужчины слишком простые.

* * *

Когда Филомена и Тесса вернулись домой, Тесса сразу прошла в свой кабинет в задней части дома. Филомена обнаружила, что Люси и Эми дружелюбно болтают в семейной гостиной, но как только они ее увидели, то сразу замолчали и ничего не говорили до тех пор, пока она не поднялась по лестнице. «Наверное, они думают, что я шпионка Тессы», – с грустью подумала Филомена.

Вечером Люси и Эми вернулись в свой дом, чтобы поужинать с мужьями. Филомена поела с Марио и его родителями. Ужин прошел по большому счету в молчании, что после таких сумасшедших дней было очень кстати. Затем заговорил Джанни.

– Марио, мы пришли к соглашению, что после свадьбы вы с женой будете жить с нами, в этом доме, – произнес он довольно официально.

Марио повернулся к Филомене и невозмутимо объяснил:

– Этот дом самый большой, а спальня родителей находится на первом этаже. Наша спальня будет наверху, поэтому у нас будет личное пространство. Учитывая военное время, это будет наилучшим выходом.

Филомена кивнула. Но когда родители прошли в свою спальню, Марио тихо сказал ей:

– Я буду откладывать деньги, и, как только мы накопим достаточно, я куплю собственный дом, если мы решим, что нам это нужно. Хорошо?

Филомена снова согласилась. Марио обнял ее и поцеловал в губы – в первый раз. Ей понравилось неожиданное сближение, и она почувствовала, что целует его в ответ, а из-за того, что она еще не настолько хорошо его знала, поцелуй показался ей новым, запретным удовольствием.

– А сейчас я пожелаю тебе спокойной ночи, – прошептал он.

Она узнала, что спальня Марио была третьей, меньшей комнатой наверху, в которой он провел всю жизнь с самого детства. Дальше по коридору располагалась еще одна спальня, гораздо бо́льшая. Раньше это была комната Петрины, но скоро она достанется им.

Филомена повернулась и прошла по коридору, ведущему в гостевой домик. Она поднялась по лестнице в свою маленькую спальню со вздохом облегчения, отчаянно желая уснуть. Но в комнату с улицы бил яркий свет фонарей, и она подошла к окну, чтобы задернуть шторы.

И тогда в свете фонарей она заметила на углу улицы двух грузных мужчин. Их лица были полускрыты в тени. Они наблюдали за домом. Ну или смотрели в никуда – тяжело было определить. Один из них курил – она заметила красный огонек сигареты. Инстинктивно она отшатнулась от окна, не желая, чтобы ее увидели в ночной рубашке. Потом Филомена осторожно выглянула из-за шторы. Похоже, что мужчины некоторое время что-то обсуждали, затем отошли от дома и скрылись за углом.

С неясной тревогой Филомена задернула шторы, вернулась в кровать и натянула на себя одеяло. Ее знобило. Но вскоре она, снова почувствовав себя в тепле и безопасности, спокойно уснула.

Глава 12

Гринвич-Виллидж и Кэндлвуд-Лейк, штат Коннектикут Осень 1943 года

День свадьбы Филомены выдался ясным, прохладным и солнечным.

– Вы такая красивая, мисс, – прошептала горничная Донна, помогая ей со свадебным платьем.

Из гостевой комнаты уже унесли все вещи Филомены – больше она не была гостьей. После сегодняшнего дня она станет членом семьи.

Отец Марио Джанни собирался сопровождать ее на свадебную церемонию, так что он ждал ее в гостиной у подножия лестницы. В доме было неестественно тихо: остальные уже собрались в церкви. Когда Филомена сошла с лестницы, горничная подняла шлейф ее платья и перекинула через руку Филомены, а потом оставила ее наедине с Джанни в гостиной. Он оделся по случаю в темный костюм, а элегантно уложенные волосы, очень густые для его возраста, сегодня делали главу семейства похожим на царственного льва.

Филомена напряженно ожидала, когда Джанни поднимется с кресла, но он задержался, несмотря на то что водитель Сэл уже ждал их с заведенным мотором.

– Дорогая моя девочка, – произнес Джанни, внимательно вглядываясь ей в лицо, пока она не прикрыла его фатой, – я знаю, что все в этой семье уже поговорили с тобой, поприветствовали тебя. Я не мастер произносить красивые речи. Но хочу, чтобы ты знала, – я очень рад, что ты с нами, и уверен, что ты сделаешь Марио счастливым.

Он помедлил.

– Я только хочу сказать, что если у тебя есть причина, по которой ты не хочешь выходить сегодня замуж, то все в порядке. Я буду помогать тебе финансово, если ты останешься в этой стране и выберешь самостоятельную жизнь. Так что прошу тебя, скажи, – если ты не хочешь выходить замуж, не бойся сказать «нет» – по крайней мере, мне.

Филомена видела, что он говорит искренне. Ее это и поразило, и глубоко тронуло. Настолько искренняя забота о ее нуждах и желаниях заставила ее почувствовать себя настоящим человеком, а не просто пешкой в чьей-то игре. Сердце ее сжималось от благодарности, которая только усилила ее верность этой замечательной семье.

– Я благодарю вас за доброту. Но я в самом деле хочу выйти замуж за Марио, – просто ответила она.

Джанни одобрительно кивнул, потом сказал кое-что, что Филомена сперва не совсем поняла – она осознала важность его слов намного позже.

– В жизни порой происходят события, которые мы не можем изменить, – тихо произнес он. – У Марио в жизни тоже будут свои трудности. Он пока не до конца это понимает. Но что бы ни произошло, прошу тебя, будь рядом с ним, чтобы напомнить, насколько важно иметь рядом своих родных, которые хотят только одного – любить его и защищать.

Филомена не знала, что на это ответить, поэтому просто кивнула.

– Значит, – сказал Джанни, – нам пора идти. Тихо и спокойно. Это великий день.

Сэл распахнул перед ней дверцу автомобиля и ждал, пока она усядется. В первый раз за все время он слегка улыбнулся ей и кивнул. В машине, окруженная многими ярдами своего драгоценного платья, Филомена чувствовала себя так, будто ее уносило на облаке.

Когда они прибыли в церковь с прекрасными колоннами и колокольней, двери были уже широко раскрыты. На тротуаре среди опавших листьев маленькие девочки играли в классики. Они замерли, с восторгом глядя на невесту, и Филомена вспомнила, что в детстве вела себя так же. Но внезапно ее накрыл страх – она боялась войти в церковь с того самого дня, как бомбардировка Неаполя в прямом смысле обрушила на нее своды церкви. Она невольно остановилась, дрожа, и Джанни поднял на нее вопросительный взгляд. Филомене казалось, что она слышит, как Розамария шипит на нее: «Он думает, что ты сомневаешься в их семье!» Так что, с безмолвной молитвой к Розамарии, Филомена заставила себя выпрямиться и улыбнуться, уверенная, что кузина с ней рядом, прямо сейчас, и именно она подтолкнула ее к тому, чтобы продолжить путь.

Филомена уверенно поднялась по каменным ступеням и заглянула внутрь. Проход украсили белыми и розовыми розами и белыми атласными лентами. Скамьи заполняли люди, которые Филомене были совершенно незнакомы, но их, очевидно, хорошо знала семья Марио. Гости вытягивали шеи, чтобы взглянуть на невесту. Филомена быстро скрылась из виду.

Петрина, которая с самого утра была раздражительной и нетерпеливой, сейчас собралась и ожидала их в задней части церкви, чтобы проверить платье, прическу и фату Филомены. Люси и Эми были подружками невесты, и Люси неожиданно подошла к ней и сжала руку Филомены.

– Не бойся, – прошептала она. – Раз-два, и готово.

– Она имеет в виду, что это сущий пустяк, – пояснила Эми, не захотев оставаться в стороне.

Филомена не поняла, что они имели в виду, но выражения их лиц ее подбодрили.

При первых внезапных звуках органа вперед вышли дети: Пиппа и Джемма раскидывали из небольших корзинок бледно-розовые лепестки под ноги Филомене на белую атласную дорожку. За ними следовал Кристофер, который нес на белой атласной подушечке обручальные кольца. Затем выступали почетные подруги невесты, Эми и Люси, с братьями Марио, которые предстали в роли шаферов. Джанни предложил руку Филомене, и они двинулись вперед. Она слышала, как гости при их появлении начали подниматься с мест.

На нее устремились взгляды стольких людей, что она была рада, что по дороге под венец опирается на руку надежного и спокойного Джанни. Через дымчатую вуаль она видела Тессу, сидевшую на скамье в первом ряду, будто королева. Марио ждал ее у алтаря, его умное лицо сияло, но видно было, что он немного нервничает.

Подойдя к Марио, Филомена передала свой букет Эми, а потом положила руку на молитвенник, который дала ей Тесса. Марио накрыл ее руку своей ладонью, и его ободряющее прикосновение растопило лед в пальцах девушки, которые казались сосульками. Священник провел службу, молодые произнесли клятвы супружеской верности друг другу, после чего поцеловались, и орган взорвался музыкой. Когда наконец они вышли из церкви, зазвонил колокол.

* * *

Свадебное торжество состоялось в новом прекрасном ресторане в Гринвич-Виллидж, деревья и кусты в котором опутали гирляндами с крошечными фонариками. Внутри ресторана банкетные столы усеивали букеты с цветами, а в углу играл струнный квартет. Братья Марио танцевали с Филоменой – грациозные и величественные.

Когда Марио забрал ее у них, Фрэнки тихим одобрительным тоном заметил:

– Твоя жена – настоящая куколка, Марио.

Его слова, похоже, безмерно обрадовали Марио.

– Если он говорит что-то, это значит, что именно это он и имеет в виду, – пояснил он Филомене.

На свадьбе был даже муж Петрины – высокий щеголеватый мужчина по имени Ричард, которого вытащила на танцпол его дочь Пиппа. Банкет по случаю свадьбы продлился до позднего вечера. Эми проговорилась, что один только свадебный торт обошелся в баснословную сумму, потому что его изготовили из лучших ингредиентов, несмотря на то что на масло, муку и сахар были введены жесткие нормы. Филомена даже не решалась оценить, во сколько обошлась семье свадьба их младшего сына, который женился последним. Она впадала в панику при одной только мысли о невероятной стоимости этого события.

Марио теперь был постоянно рядом, сопровождая ее от одного ритуала к другому, пока им не пришло время переодеться в дорожные костюмы и ускользнуть от гостей. Верный Сэл уже ждал их, чтобы отвезти к заветному месту, где они наконец окажутся наедине.

– Итак, – произнес Марио, когда они устроились на заднем сиденье автомобиля, – у нас все получилось!

* * *

Коттедж, снятый для их медового месяца на озере Кэндлвуд, в косых лучах осеннего солнца выглядел просто волшебно. Среди недели здесь было не так много гостей, что позволяло молодоженам пребывать в тишине и уединении, которого они так жаждали. Природа тоже была к ним благосклонна – дни стояли удивительно теплые, так что они могли взять каноэ и переплыть озеро, которое сверкало под ярко-голубым осенним небом.

Отдых все еще казался Филомене удивительной роскошью – проводить дни на свежем воздухе только для удовольствия, а не ради работы на ферме. Они устраивали пикник, потом лениво плыли обратно, а вечерами после ужина сидели на крыльце и при лунном свете попивали вино. Их тела инстинктивно следовали солнечному ритму, так что в постель они отправлялись рано. В эти страстные прохладные ночи они лежали в мягкой полутьме, занимались любовью и строили планы.

В первую ночь, когда Филомена пошла в ванную, чтобы переодеться в ночную рубашку, она почувствовала страх, хотя Розамария уже давно объяснила ей основы супружеской жизни и научила, что мужчину нужно «приручить», чтобы он не торопил события.

Но когда Филомена скользнула в постель, Марио, нашептывая ей приятные слова, неторопливо ласкал ее тело, подогревая ее страсть, и Филомена, поначалу очень смущенная, с удивлением обнаружила, что может получать удовольствие от желаний, которые не нужно было больше подавлять. После она спала так глубоко и с таким удовлетворением, что, казалось, это было похоже на память о первобытном прошлом.

Было легко привыкнуть к тому, чтобы вставать рано, с первыми нежными лучами солнца, делить быстрый завтрак и отправляться в каноэ по озеру, наслаждаясь осенней природой. По соседству с ними дружелюбно плыли утки, над головой пролетали клинья птиц, и мелкие лягушки забавно отпрыгивали с их пути, издавая странные свистящие звуки.

Порой Филомена с Марио почти не разговаривали на озере, счастливо переглядываясь, когда замечали что-то необычное и чудесное – лебедя, который с хлопаньем крыльев неожиданно взмывал в воздух, или рыбу, грациозно выпрыгнувшую из воды. Марио был знатоком рыбалки, а потом они готовили то, что он поймал. Филомена не выходила рыбачить на лодке много лет и не осознавала, насколько ей этого не хватало. Но это с болью напоминало ей об отце. И однажды вечером случайная фраза Марио заставила ее открыть больше, чем она когда-либо намеревалась.

Она лежала в темноте в постели, испытывая приятное утомление после целого дня на свежем воздухе. Марио стоял у окна и смотрел на звезды, а потом задумчиво произнес:

– Когда я был маленьким, я часто воображал, будто не принадлежу этой семье. Я читал много книг – ну знаешь, про сирот, которые потом оказывались принцами или воинами. Я был уверен, что когда-нибудь покину родной дом и вытащу меч из камня или переплыву бурное море, чтобы оказаться в волшебном королевстве моего родного отца.

Но когда он подошел к постели и лег с ней рядом, Филомена неожиданно выпалила:

– Ты не понимаешь, о чем говоришь! Нет ничего хорошего в том, чтобы остаться сиротой. Это ужасно. Ты должен пасть на колени и молить Бога о прощении за свою неблагодарность.

Под покровом темноты она разрыдалась, и Марио потрясенно повернулся к ней. Он, не задумываясь, заключил ее в объятия, укачивая ее, нашептывая что-то успокаивающее, пока наконец не спросил:

– Что случилось, любовь моя? Что тебя так расстроило?

И во внезапном оживлении она торопливо рассказала ему всё: как ссорились родители, как мать увезла ее, как отпустила ее руку, чтобы отдать незнакомцам. Он молчал и слушал – как слушает лошадь, с немым, но почти осязаемым сочувствием, пока ее рыдания не утихли.

– Бедняжка, – прошептал он, убаюкивая ее на руках, будто она все еще была ребенком. – Я не представляю, как что-то подобное можно было совершить с такой милой, любящей девочкой! Должно быть, они были в совершенном отчаянии. Но я клянусь – никто и никогда больше не посмеет бросить тебя или причинить боль.

– Ты же никому не расскажешь, правда? – прошептала она с тревогой.

Она так долго была никому не нужна, что хорошо осознала: если люди узнают, что тебя однажды бросили, весь мир будет считать тебя бесполезной.

– Конечно же нет. Прошлое останется в прошлом, – твердо ответил он. – Теперь ты одна из нас. – Он помедлил. – Я не имел в виду, что не благодарен своей семье, – произнес он с запинкой, будто задолжал ей объяснение. – Но видишь ли, когда я родился, мать была в том возрасте, когда ей не хотелось иметь больше детей. Она уже потеряла двух младенцев при рождении. Так что, когда на свет появился я, поначалу ей не хватало на меня терпения. Я всегда казался ей чересчур медлительным. Слишком долго зашнуровывал ботинки, переодевался, даже ел, – она говорила горничной уносить тарелки, даже когда я еще не закончил есть. Мать часто на меня злилась. И я не понимал почему. Она вообще хотела отправить меня в семинарию, чтобы только избавиться от моего присутствия. Именно тогда я задумался о том, чтобы сбежать.

Теперь Филомена его поняла и тихо заметила:

– Но мне показалось, что она очень привязана к тебе.

Марио вздохнул.

– Теперь – да. Но тогда у нее часто начинались головные боли после работы в кабинете с бумагами. Она лежала там на маленьком диванчике и тихо стонала. Врачи не могли ей помочь. Однажды, когда мне было шесть лет, а больше никого дома не было, я сделал ей «солнечного чая». В чайник с водой кладется сушеная вербена и настаивается на солнце. Я принес ей чашку с таким чаем. Затем намочил полотенце в чаше с ледяной водой, выжал его и положил приятно прохладную ткань ей на лоб. И спел ей песенку, которой меня научила Петрина. Мама так удивилась и растрогалась, что заплакала. После этого она стала обращаться со мной гораздо лучше.

Филомена, наблюдая за выражением его лица, освещенного лунным светом из окна, увидела его искреннее сожаление. Она поняла, почему Марио пытался тщательно соблюсти равновесие между тем, чтобы порадовать себя и порадовать мать. Детские страхи впитываются нами в кровь и плоть. Даже сейчас, будучи уже взрослым, он не хотел, чтобы любящая Тесса снова стала по отношению к нему сердитой и нетерпеливой. «Возможно, – подумала Филомена, – отношения в его семье более сложные, чем мне показалось поначалу».

* * *

А потом в один из дней в маленьком деревенском магазинчике на другом берегу озера зазвонил телефон, и хозяин, которому принадлежали и этот магазинчик, и их коттедж, приплыл за ними на моторной лодке, потому что им срочно следовало позвонить домой. Они отправились с ним на моторной лодке по озеру, такому тихому и спокойному в лучах утреннего солнца. В небольшой бухте поблизости рыбачила пожилая пара, и выглядели они так, будто сидели там от начала времен. Несколько человек, живущих возле озера круглый год, радостно перекрикивались в этот день, который, казалось, был создан для того, чтобы наслаждаться жизнью. Когда люди замечали, что мимо проплывают Марио и Филомена, они понимающе улыбались и говорили: «Молодожены!» – казалось, весь мир любил этих ребят, потому что они любили друг друга.

Когда лодка подошла к причалу, они выбрались на берег и пошли к магазину, в одном конце которого находилась длинная барная стойка, а в другом – одинокая телефонная будка. Марио позвонил домой, и Филомена видела, как исчезло сияние с его лица, будто кто-то внутри выключил лампочку. Она знала, что только одно известие в мире обладает такой чудовищной властью.

– Что ты сказал? – переспросил Марио, удерживая трубку таким образом, чтобы Филомена тоже слышала.

– Марио, наш папа умер, – быстро повторил Фрэнки. – В воскресенье он шел с коробкой пирожных домой из пекарни. Я видел, как он поднимался по дорожке к дому. Вдруг он сказал: «Что-то мне нехорошо», а потом упал, будто яблоко с дерева. Док говорит, что у него, возможно, был инсульт. Мама в отчаянии. Джонни рыдает, как дитя, когда думает, что его никто не слышит. Марио, ты должен вернуться домой. – Он помедлил. – Мама говорит, что папе кто-то несколько раз звонил посреди ночи и после этих звонков он был очень расстроен, но не говорил, кто звонил. Петрина послала за вами своего водителя: Сэл нужен нам здесь. – На этой зловещей ноте звонок завершился.

– Марио, мне так жаль, – прошептала Филомена, обнимая мужа.

Он немного задержался в ее объятиях, а потом, все еще ошеломленный новостью, произнес:

– Нам надо ехать.

– Конечно, мы поедем, – отозвалась она. – Я соберу вещи.

Филомена сразу поняла, что теперь ее очередь о нем заботиться. До этой минуты Марио оплачивал счета, заказывал ужин, договаривался обо всем необходимом, но теперь, потрясенный, ее муж не сможет управляться с повседневными делами, она это понимала. В таком состоянии даже малейшее движение требует невероятных усилий.

Так что она быстро переговорила с хозяином магазина, стоящим за стойкой, и заказала у него термос с горячим кофе и сэндвичи, чтобы их упаковали им с собой, – с беконом и яйцом на завтрак для Марио и с говядиной на обратную дорогу домой. Жена хозяина, которая готовила сэндвичи, сочувственно поцокала языком и добавила к заказу сахарное печенье и шоколад от себя лично.

Владелец магазина разрешил им взять моторную лодку, чтобы переправиться к коттеджу. Возле домика Филомена посадила Марио за стол для пикника, дала ему сэндвич с яйцом и кофе, а сама быстро собрала и упаковала их вещи.

– Ешь, ты должен быть сильным, ради своей мамы и ради нас, – уговаривала его она.

Марио бездумно жевал сэндвич и смотрел на озеро, но, казалось, не замечал, что делает, – ему просто не хватало сил противостоять горю. Когда он задрожал, Филомена накинула ему на плечи куртку и села поближе, чтобы ее милый юный муж не замерз, потому что окружающий мир внезапно стал холоднее.

Глава 13

Нью-Йорк, осень 1943 года

На прощании с Джанни было больше людей, чем на свадьбе Марио, но от Филомены не ускользнуло, что большинство пришедших отдать последние почести были мужчины без спутниц, суровые и хорошо одетые.

Даже сейчас, лежа в гробу среди цветов, Джанни все еще был красивым мужчиной с аккуратно уложенными шикарными волосами, в безупречном костюме, как он одевался и при жизни. Филомене все время казалось, что вот сейчас он встанет и снова вступит в роль мудрого патриарха и скажет им, что нужно делать.

Марио, точно каменый страж, стоял рядом с гробом в изголовье и почти ничего не говорил людям, которые подходили к нему и выражали соболезнования. Он только молча кивал.

Тесса, которая в эти дни казалась Филомене неожиданно хрупкой – будто любой порыв ветра мог разметать ее в пыль, – сейчас собралась и в своем черном атласном платье с золотым ожерельем на груди притягивала взоры собравшихся. С прямой спиной она сидела в первом ряду напротив гроба мужа и не проронила ни слезинки, чтобы никто не заметил даже следа ее горя. Она напоминала недвижимую статую, будто говоря присутствующим: «Я все еще здесь, и теперь я за главного». Филомена восхищалась ею больше чем когда-либо.

С одной стороны от матери сидел Джонни, с другой – Фрэнки. Их жены и дети сидели за ними, дети были одеты строго и не решались даже пошевелиться. Филомена села рядом с женами и наблюдала, как внуки по очереди подходят к дедушке, целуют его на прощание, а потом возвращаются на свои места. Они выглядели мрачными и испуганными, но были полны решимости вести себя как взрослые.

Джонни в какой-то момент поднялся и прошел в заднюю часть комнаты, чтобы покурить. Он выглядел опустошенным, плечи его опустились, будто он буквально принял вес своей семьи на себя. Он стоял недвижимо, погруженный в свои мысли.

Фрэнки, в противоположность ему, всегда был полон жизненной энергии и сегодня не мог сдерживать себя. Он расхаживал по комнате, наблюдал за гостями, разговаривал с ними, все время в движении. Люси уже не пыталась успокоить его. Она видела достаточно смертей в больнице, чтобы понять – она должна позволить мужу выплеснуть свое горе в движении и просто вовремя оказаться с ним рядом, когда его энергия иссякнет.

Петрина скрыла заплаканное лицо темной вуалью, и снова она была одна, без поддержки мужа, хотя Ричард ненадолго посетил их, чтобы коротко выразить соболезнования. Он забрал их машину домой, чтобы Петрина и Пиппа остались со своей семьей. Затянутая в черный шелк, Петрина, даже не прилагая к этому усилий, выглядела потрясающе – такая высокая на своих каблуках, источающая тонкий аромат парфюма, который напоминал о темно-пурпурных цветах. Ее дочь Пиппа в своем первом черном платье была грустной и тревожной. Она держала мать за руку, пока не нашла себе место среди остальных детей, сидевших в одном тихом прямом ряду, будто маленькие птички на жердочке.

Тесса настояла на том, чтобы прощание прошло за одно утро, похоронная месса – в тот же день, а сами похороны – ближе к вечеру. Молодым женам казалось, что таким образом Тесса будто бы защищает Джанни.

– Обрати внимание, – неожиданно прошептала Люси Филомене, когда в последний час прощания среди оставшихся посетителей в конце комнаты произошло неожиданное движение.

В комнату вошел худощавый мужчина, приковавший к себе всеобщее внимание – так солдаты вытягиваются по струнке, когда появляется генерал, инспектирующий их ряды. Все молча смотрели, как новый гость проходит вперед.

Филомена украдкой наблюдала за ним. Возраст – за сорок, среднего роста и телосложения, со светло-каштановыми волосами. «Красивое лицо», – подумалось ей. У незнакомца был высокий лоб с хищными бровями, резко изогнутыми над темными, умными глазами, а еще довольно длинный нос и полные, чувственные губы. Спокойно и учтиво он подошел к Тессе, при этом не утратив ни грамма собственной значимости, слегка наклонился, чтобы прошептать ей что-то соболезнующее, затем тихо заговорил с сыновьями.

Когда он выпрямился, то быстро скользнул внимательным взглядом по собравшимся. На долю секунды его взгляд задержался на Филомене, словно оса, обнаружившая в знакомом саду новый цветок. Но потом быстро перешел к остальным людям, очевидно посчитав ее не особо важной. Но этой доли секунды хватило, чтобы ее охватил озноб.

Филомена бросила вопросительный взгляд на остальных женщин. Люси опасливо покачала головой, но Эми не удержалась и прошептала ей на ухо:

– Это сам Энтони Стролло. Его еще называют Тони Бендер. Он держит бригаду Гринвич-Виллидж. Нам всем придется теперь иметь дело именно с ним.

Петрина наклонилась к Филомене.

– Но он всего лишь капо мистера Костелло, «премьер-министра» преступного мира. Помнишь его? – спросила она.

– Ради бога, женщины, угомонитесь! – прошипела Люси, не веря своим ушам. – Вы и правда хотите, чтобы он услышал, что вы, болтушки, о нем думаете?

Но Стролло уже прошел к гробу. Он остановился, вытащил из своей бутоньерки белый цветок и положил его на грудь Джанни.

Филомена увидела, что Марио едва заметно вздрогнул, – кроме нее, никто этого не заметил. Но как только Стролло отвернулся от гроба, кивнул семье и вышел прочь, Марио подошел к отцу и успел незаметно забрать цветок за мгновение до того, как крышку гроба наконец закрыли.

* * *

Позже, этим же днем, Филомена вышла из церкви, следуя за другими женами и детьми в машину, которая отвезет их на кладбище. Ее все еще мутило от обильного количества благовоний, которые священник воскуривал в течение мессы из разукрашенной золотой кадильницы на массивной золотой цепи. Ее удивило, что Тесса решила похоронить мужа довольно далеко от города, в пригороде округа Уэстчестер. На кладбище вели большие черные арочные ворота из кованого железа.

Они шли через безмятежное, мирное пространство, и Филомена заметила, что под их семью отделен целый участок кладбища, куда вели меньшие кованые ворота. Тесса, должно быть, очень много заплатила за это прекрасное место в тени большого дерева. Под ним высился величественный мавзолей – Джанни должны были похоронить над землей, будто папу римского. Дверь в усыпальницу распахнулась, и перед Филоменой предстали каменные альковы со статуями святых покровителей, стоящих над каменными саркофагами, на большинстве из которых еще не было надписей. Она ахнула, когда осознала замысел.

– Мы все в итоге окажемся здесь, – прошептала Люси, будто ей в голову в то же время пришла та же мысль.

Эми вздрогнула. Петрина передала им небольшую серебряную фляжку с джином.

Распорядитель похорон с помощниками быстро и умело разместили гроб Джанни на узкой временной платформе перед дверью усыпальницы, чтобы священник смог произнести погребальные молитвы и последнее благословение.

Снаружи рядами расставили складные стулья, чтобы разместить членов семьи. Никого из соседей не позвали на погребение. Эта часть церемонии предназначалась только для родных, которые устало слушали священника. Тот со скучающей тоской произносил речи о загробной жизни, и они звучали странно неубедительно даже для преданных слушателей, которые на самом деле в нее верили.

Затем на дороге, вьющейся вокруг тихого, уединенного кладбища, показался черный автомобиль. Филомена заметила, как Джонни, Фрэнки и Марио обменялись неуверенными взглядами и покачали головами – знак того, что они не узнали странное трио, появившееся из машины: женщину в возрасте и двух молодых людей, которые целенаправленно устремились к ним.

Незнакомцы с некоторым вызовом уселись на пустые стулья по другую сторону гроба. Все уставились на них. Женщина была не сильно моложе Тессы, но обесцвеченные светлые волосы и кричащий макияж не могли скрыть отекшее лицо: видимо, когда-то в юности она злоупотребляла алкоголем и сейчас страдала от последствий. Ее одежда, когда-то официального вида, лоснилась от старости.

Ее спутники возрастом были примерно как Марио – очевидно, сыновья женщины, потому что очень на нее похожи, только волосы у них были жесткие, черные, аккуратно напомаженные. Один из сыновей казался немного старше другого, но они оба были коренастыми и напоминали перекормленных домашних питомцев. От всей компании исходили такие сильные смешанные запахи одеколона, что Пиппа даже чихнула.

Филомена изучала молодых людей. Что-то в их внешности и жестах казалось ей странно знакомым.

– О! – произнесла она себе под нос.

Никто ее не услышал. Но она была уверена, что не так давно видела этих парней в лунную ночь на улице под своим окном, они околачивались под фонарем и глазели на их особняк. Она собиралась рассказать об этом Марио сразу же, как закончится служба.

Священник на мгновение помедлил, затем продолжил прощальную проповедь. Но, когда он упомянул имя Джанни, потрепанная женщина засопела, потом застонала. Сыновья, сидевшие по обеим ее сторонам, остались равнодушными, но женщина время от времени драматично вытягивала к ним руки, будто стремилась удержаться за них и не потерять сознание.

– Господи боже, – пробормотала Петрина. – Кто эта ужасная женщина и почему она пришла сюда и издает эти противные звуки?

Остальные в замешательстве пожимали плечами.

– Мама, хочешь, чтобы я выставил их отсюда? – прошептал Фрэнки.

Тесса покачала головой.

– Не доставляй ей удовольствия почувствовать свою важность.

Настала очередь работников похоронной службы, которые раздали Тессе и ее детям по белой розе, а они по очереди поднимались и возлагали розы на гроб. Филомена гордилась Петриной, Джонни, Фрэнки и Марио, которые с благородством и изяществом поднимались с мест, чтобы возложить цветы.

Тесса пошла последней. Она положила розу, затем на мгновение помедлила, коснулась пальцами своих губ, а потом гроба. От этого едва заметного жеста у Филомены и остальных невесток выступили слезы, которые они спешно утерли.

Снова сотрудники похоронной службы выступили вперед – один собирался сопроводить семью обратно к машинам, другие должны были заняться гробом. Церемония окончилась, настало время возвращаться домой.

Но теперь блондинка, будто по сигналу, вскочила с места и бросилась на гроб, разметав аккуратно сложенные на нем розы.

– Нет! – громко рыдала она, хватаясь за края гроба. – Нет, Джанни, не покидай нас!

Фрэнки немедленно шагнул вперед, будто хотел прогнать женщину от гроба своего отца, однако оба ее спутника вышли ему навстречу, чтобы помешать. Джонни выступил на помощь Фрэнки, но распорядитель похорон, увидев, что мужчины готовы развязать драку, быстро вмешался и взял странную женщину под локоток, будто пытаясь ее утешить.

– Мне так жаль, – успокаивающим тоном говорил он, умело уводя ее от гроба.

Он передал ее сыновьям, чтобы отвлечь их от Фрэнки.

Женщина, все еще подвывая, резко обернулась и, ненавидящим взглядом уставившись прямо на Тессу, заговорила тщательно отрепетированными фразами, будто актриса в мелодраме, как показалось Филомене.

– Джанни принадлежит мне в той же степени, что и тебе! – прокричала она. – Это его сыновья!

Глава 14

СЕМЕЙНЫЙ СОВЕТ

Гринвич-Виллидж, 1943 год

Как только все вернулись домой, в кабинете Тессы начался семейный совет. Кабинетом у нее была меньшая, вторая гостиная на первом этаже в задней части особняка. Но Филомена обнаружила, что под семьей подразумевались только Тесса, Джонни, Фрэнки, Марио и Петрина. Жен и детей туда не пригласили.

Люси и Эми проводили детей в большую столовую Тессы, где кухарка Стелла оставила для всех закуски. Кристофер, Джемма и близнецы Винни и Поли уже падали от усталости после долгого дня, поэтому совсем не возражали, когда матери объявили им, что пора спать, и отвели в свой особняк.

Поэтому Филомена оказалась в гостиной Тессы наедине с Пиппой, дочкой Петрины, которая вместе с матерью должна была переночевать в гостевом доме. В общей суматохе Пиппе удалось незаметно переместиться из столовой к двери кабинета Тессы, где она бессовестно подслушивала совещание, пока ей это не наскучило.

Филомену и саму интересовало, что же там происходит. Перед тем как покинуть кладбище, Тесса быстро переговорила со странной женщиной в стороне от остальных, под деревом. Филомена рассказала Марио, что, похоже, узнала молодых людей. Он молча выслушал ее объяснения. Затем все быстро расселись по машинам и уехали.

– Толстая леди – из Статен-Айленда! – с лукавством сообщила Пиппа Филомене, вертясь на месте, будто отрабатывая балетное па, – чтобы успокоить нервы. – Дядя Джонни сделал несколько звонков и сейчас собирается дать бабушке полный отчет. – Она наморщила носик. – От этих странных людей на кладбище воняло дешевыми духами!

– Да, это точно, – признала Филомена.

Пиппа глубоко вздохнула, будто была намного мудрее своих одиннадцати лет.

– Ладно, мне пора в кровать, – произнесла она небрежно, с вызовом наклонив голову, как могла бы сделать ее мать. – Завтра мы возвращаемся в Рай, потому что у меня уроки балета.

Она поцеловала Филомену в щеку, будто отдавая дань уважения старой тетушке, затем ушла в гостевой дом, чтобы уснуть в постели, которую когда-то, только приехав в этот дом, занимала Филомена.

Филомена допила последний глоток вина. Горничная Донна ушла с Люси и Эми, чтобы помочь им уложить детей спать, поэтому Филомена сама отнесла посуду на кухню. Она наполнила раковину горячей мыльной водой и оставила посуду немного отмокнуть. Затем прошла в кладовую за тряпкой.

В кладовой она услышала приглушенные голоса Тессы и ее детей, разговаривающих за стенкой. Филомена помедлила. Она знала, что сказала бы на это Розамария: выживание важнее, чем хорошие манеры.

Говорил Джонни – таким тоном, будто делал официальный доклад.

– Их фамилия Периколо. Имя женщины – Алонца. Сыновья – Серджо и Руффио. Она сказала маме на кладбище, что у ее сыновей свидетельства о рождении с нашей фамилией и подписью папы.

– Да ладно! Любой мошенник смог бы подделать эти бумаги! – выпалил Фрэнки.

– У сыновей есть судимости, вот почему их не отправили на войну. У них стоит пометка 4F – «непригодны к службе из-за асоциального поведения».

– За что они попали в тюрьму? – недоуменно спросил Фрэнки.

– Руффио, младший, попался на том, что воровал сумки и угонял машины. В общем, за всякие глупости. Но старший, Серджо, попал за насилие. Поножовщина, избиение людей, просто чтобы развлечься, – ну знаешь, у него с головой не в порядке. Слишком неуравновешенный, слишком эмоциональный – сам себе худший враг. Что касается матери – знающие ее люди говорят, что она всю жизнь увивается за мужчинами, которые ее бросают, а она находит новых. Когда она была помоложе, заманивала их сексом, но сейчас ей остается полагаться только на своих бесполезных сыновей, которых она не может больше контролировать.

– Мама, – подала голос Петрина мягким тоном. – Ты еще не сказала нам, что сама об этом думаешь.

Повисла тишина. А потом Тесса произнесла:

– Я думаю, что эта женщина убила Джанни.

Раздались удивленные возгласы, а Тесса продолжила:

– Вашему отцу несколько раз звонили по телефону, обычно поздней ночью, и он ни разу не сказал мне, кто это был. Он говорил, что беспокоиться не о чем, но всегда после таких звонков выглядел расстроенным. Я думаю, это звонила она.

Петрина потрясенно произнесла:

– Неужели ты действительно считаешь возможным, что сыновья этой женщины на самом деле… – Она не смогла найти в себе силы закончить мысль.

Тесса ответила ровным голосом с металлическими нотками:

– Нет. Почему она не связалась с ним раньше, когда была моложе и ей требовалась поддержка? Я занимаюсь финансами семьи, и я не нашла ни единого признака, что Джанни когда-нибудь давал ей деньги. Также ваш отец за все это время ни разу не задействовал ее сыновей ни в одном из наших предприятий. Вы все знаете, каким достойным человеком был ваш отец. Как вы думаете, что бы он сделал, если бы действительно считал этих мальчиков своими сыновьями?

Джонни задумчиво произнес:

– Мама права. Даже если бы он хотел сохранить это в тайне от нас, он бы нашел способ помочь этим ребятам, не причинив ущерба своей семье.

– Эта Алонца, должно быть, когда-то давно встречалась с вашим отцом. Но я подозреваю, что она только недавно узнала о том, что он стал человеком богатым и уважаемым, – продолжила Тесса размеренным голосом. – Из того, что ты сказал, выходит, что она слабая женщина, которая ищет способ, как бы прилепиться к любому успешному мужчине, который встретится у нее на пути, и она не стесняется в средствах, включая ложь и угрозы. Будто утопающая, которая думает, что наконец-то нашла спасательный круг.

Петрина, которая внимательно слушала, подумала, что, вполне возможно, у Джанни когда-то была мимолетная интрижка с этой распутной женщиной; может быть, он даже мог выпить с ней в публичном месте – и одно это в запутанном мире мафии могло бы уже стать проблематичным, если она поднимет шум. Но Петрина также была уверена, что подобная интрижка не могла породить этих сыновей. Она чувствовала это нутром.

– У этой Алонцы лицо лгуньи, которая сама не верит в свою ложь, – вслух заметила она.

– Но ведь она не остановится, – предостерег Джонни. – Она сказала маме, что пойдет в суд.

– Как эта женщина осмеливается нам угрожать?! – в ярости воскликнул Фрэнки. – Судиться с нами? Она это серьезно?! Папа ничего не оставил им в своем завещании. Что она думает выиграть в суде?

– Она не собирается на самом деле судиться с нами, – высказал догадку Джонни. – Это просто шантаж. Она угрожает нам тем, что предприятия папы могут попасть под проверки.

– Тогда она просто дура! – резко отозвался Фрэнки. – Разве она не знает, что люди бесследно исчезают каждый день за гораздо меньшие глупости?

– Возможно, ее начнут искать, – предупредил Джонни. – Ее хорошо знают на Статен-Айленде. Смотри, мы не хотим, чтобы она бегала и рассказывала о нас всем подряд. Это привлечет к нам слишком много внимания, а при наших денежных потоках это не нужно.

– Почему бы нам не обратиться к Стролло? – нетерпеливо возразил Фрэнки. – Он даже посетил похороны папы, правда же?

– Стролло скажет нам, чтобы мы сами с этим разбирались, – неожиданно подал голос Марио.

– Почем тебе знать?! – в запальчивости воскликнул Фрэнки. – Мы же можем спросить его – разве нет?

– Нет. – Это раздался голос Тессы, холодный и непреклонный. – Когда ты просишь подобного человека о чем-то, ты оказываешься у него в долгу, и то, что он попросит взамен, тебе точно не понравится. А вы, мальчики, не так давно уже просили его об одолжении – неужели забыли? Если даже так, будьте уверены – такие люди ни о чем не забывают. Однажды они попросят вернуть долг. Разве вы хотите сейчас напомнить им об этом и разбудить спящих псов?

– О чем это вы? – недоуменно спросила Петрина.

– Неважно, – быстро ответил Джонни, не желая рассказывать ей, что случилось в ту ночь, когда им пришлось избавляться от первого мужа Эми.

Марио во второй раз за время совета взял слово.

– Что именно ей от нас нужно? – спросил он.

– Она хочет быть мной, – сказала Тесса. – Но она никогда не сможет стать мной. Однако мы можем дать ей почувствовать, будто бы она что-то у меня выиграла, что ее мальчики почти так же важны, как и вы. Она требует, чтобы мы впустили их в «наши дела».

– С чего бы нам это делать? – округлил глаза Фрэнки. – Дашь им палец – они и руку откусят. Когда люди, непривычные к деньгам, получают к ним доступ, это ударяет им в головы. И они утянут нас на дно вместе с собой. Будто термиты – они всегда так делают.

– Тихо, Фрэнки! – властно приказала Тесса. – Как ты хоть на секунду мог подумать, что я доверю этим людям что-то важное? Неужели ты думаешь, я доверю им хотя бы камушек из-под моей подошвы? Скажи ему, Джонни. Объясни, что мы можем сделать.

Джонни прочистил горло.

– Мы можем поселить Алонцу в доме получше, чем у нее сейчас. Купим ей неплохой домик на Статен-Айленде, чтобы впечатлить ее друзей. Он будет формально принадлежать нам, но она сможет жить там и не платить за аренду.

– Также мы что-нибудь подкинем ее сыновьям, – продолжила Тесса. – Ни в одно из наших предприятий мы их не пустим. Вы знаете, что ваш отец работал над тем, чтобы мы занимались легальным бизнесом, независимым от боссов. И мы никому не позволим нарушить наши планы. Так что нам нужно задействовать сыновей Алонцы в каком-то другом предприятии, чтобы занять их, и желательно подальше от нас. Дайте им какую-нибудь более или менее уважаемую работу для проверки, достаточно ли они надежные, работящие, честные или нет. Если нет – ну, лентяи всегда найдут себе неприятности, как сыр в мышеловке.

Фрэнки уважительно присвистнул, услышав о таком плане.

– Дайте им веревку достаточно длинную, чтобы спастись – или повеситься. Неплохо. А куда мы их отправим? В Чикаго? Или Нью-Орлеан?

– Флорида, – быстро ответил Джонни. – Пусть поработают на Стьюи, у него должок перед папой. Он ищет людей, чтобы они управляли его кафе-мороженым и сувенирными лавками. И главное, заведения совершенно легальны. Если эти ребята научатся считать деньги, дела у них пойдут хорошо. И такая работа удержит их за тысячу миль от нас. Но если братья Периколо ищут только легкой и быстрой наживы, они пустятся во все тяжкие – свяжутся со ставками на скачках, букмекерами, грабителями грузовиков, которые воруют сигареты и алкоголь. Но это будет их выбор.

– Ты же видел их лица. Эти болваны ни дня в жизни не работали серьезно. Бьюсь об заклад, они даже ботинки аккуратно зашнуровать не в состоянии. Спорим? – бросил Фрэнки.

– Но мы дадим им шанс стать лучше, – отозвался Джонни.

– Этот план может сработать, – признал Марио. – Мама права.

– Тогда будем считать, что пришли к согласию, – подвела итог Тесса. – Решим дело без крови. Устройте их на работу у этого человека во Флориде. Если они достойные люди, то станут независимыми и будут процветать. Но если они упустят эту возможность – ну, большинство людей ввязываются в долги, даже не замечая этого.

– Да, воды Флориды кишат легкой наживой, – заметил Фрэнки. – Но если братья Периколо не будут честно играть с обитающими в них аллигаторами, они вряд ли проживут долго. И больше нас не побеспокоят.

Повисла тишина. Тесса с шумом отодвинула кресло и встала.

– Пора спать, – твердо заявила она. – Завтра у нас много дел.

Филомена, которая слушала их затаив дыхание, кинулась на кухню к раковине, чтобы продолжить мыть посуду. Тесса направилась прямо в свою спальню. Братья появились на кухне вместе с Петриной, и в то же самое время вернулась горничная, которая помогала Люси и Эми с детьми.

– Ради бога, – нетерпеливо обратилась Петрина к Филомене. – Ты не должна мыть посуду! Марио, скажи своей жене, что она теперь одна из хозяек дома. – В голосе Петрины слышались усталость и горечь.

Горничная поспешила к Филомене и забрала у нее тряпку. Остальные прошли в столовую, благодарные за то, что им оставили еду и напитки – тарелки с бутербродами, оливки и салаты, графины с водой и вином и горячий кофе. Филомена наполнила тарелку для Марио.

– Мама выглядит измученной, – произнес Джонни, когда устало сел за стол. – Эти клоуны, появившиеся в нашей жизни, совершенно ей ни к чему. Хотя она круто все разрулила.

– Как думаешь, мама всегда знала об этой женщине, Алонце? – с любопытством спросил Фрэнки.

– По ее лицу я не смог понять, – признал Джонни.

– Возможно, она что-то подозревала, но не хотела об этом знать, – быстро вставила Петрина.

– Да и какое это имеет значение? – спросил Марио, который тоже выглядел изможденным.

– Я жалею, что раньше не понял, что папе нужна помощь. Я бы разобрался с этой сукой и ее ублюдками раз и навсегда, – мрачно пробурчал Фрэнки.

– Хватит, Фрэнки! – воскликнула Петрина. – Именно поэтому он ничего тебе и не говорил. – Она кивнула в сторону Филомены: – И не смей говорить о таких вещах перед краснеющей невестой Марио!

– Мама права. Нам всем нужно поспать, пока мы не начали говорить глупости, – произнес Марио, как всегда спокойно. – Иди спать, Петрина. – Он говорил очень мягко. – Это был долгий день.

Сначала Петрина заупрямилась – ей не хотелось, чтобы ее отправляли в постель, будто непослушного ребенка. Но Марио кончиками пальцев дотронулся до ее руки, и выражение лица Петрины мгновенно смягчилось. Голос Марио приобрел ту ласковую звучность, которую так любила Филомена по отношению к ней, но сейчас это ее раздражало: ей не нравилось, что ее муж использует ту же тональность, чтобы успокоить свою взбалмошную, властную сестру.

«Неужели дело только в голосе? – подумалось Филомене. – Голосе, который может успокаивать кого угодно – и лошадь, и женщину?»

В первый раз ей захотелось оказаться подальше от этой активной и, возможно, опасной семьи, которая привела ее в странный новый мир, вероятно, в конце концов, не так уж сильно отличавшийся от ее старого мира.

Глава 15

Гринвич-Виллидж, ноябрь – декабрь 1943 года

Рождественские праздники принесли рост активности в Нью-Йорке – здесь вертелись большие деньги, которые можно было как потратить, так и заработать в таком угаре, который невозможно себе представить в другое время года. Семье Джанни пришлось действительно сплотиться, чтобы помочь друг другу справиться с утратой и продолжать вести дела. Тесса, как и следовало полагать, встала во главе семьи, а ее сыновья старались помочь матери принять управление семейными делами как можно более безболезненно. В равной мере было важным показать миру, что сыновья Джанни всегда наготове: они могли, хотели и серьезно намеревались защитить все свои предприятия.

Филомена была тронута той смелостью, которую они выказывали, несмотря на почти осязаемую печаль. Ее верность семье укрепилась еще сильнее, и она хотела помочь им всем, чем только могла. Чувствуя, что должна стать ближе к другим женам, она заставила Марио найти для нее курсы английского языка, которые посещала два раза в неделю. Это помогло. А Эми посоветовала ей работать вместе с Марио. «Это позволит вам быть ближе друг к другу», – сказала она.

Филомене такой совет пришелся по сердцу. Ювелирный магазин Марио на Томпсон-стрит наполнял ее гордостью. Среди десятков изысканных предметов, выставленных на продажу, в нем было несколько украшений собственного дизайна мужа – Марио достиг большого мастерства в изготовлении украшений, с учетом личных запросов покупателей. Первый год покажет, будет ли их дело успешным или нет. Они открылись в октябре и сейчас, в разгар рождественских покупок, торговали достаточно бойко.

Филомена помогала мужу на всех этапах открытия магазина, включая оформление витрин серебряными, золотыми и красными звездами и настоящими сосновыми ветками.

Каждый день Марио открывал магазин и вынимал драгоценности из сейфа, а Филомена раскладывала их по элегантным витринам из дерева и стекла. При закрытии они снова убирали всё в сейф и уходили в подсобку, чтобы разобраться с заказами, счетами, платежами и прибылью. Они сидели, склонившись над бумагами, головы их почти соприкасались.

Тесса оповестила о новом магазине Марио всех соседей, что оказалось превосходной рекламой. А в один из вечеров, к удивлению Филомены, в магазине появилась свекровь собственной персоной. Стремительно пройдя в подсобное помещение, она выдвинула стул, села за арифмометр и, вытащив совершенно новую бухгалтерскую книгу, приготовилась к кропотливой работе.

Марио терпеливо произнес:

– Мама, у нас уже есть бухгалтерская книга. Я тебе покажу.

Когда он скрылся за дверью чулана, чтобы достать их записи, Тесса повернулась к Филомене и тихо прошипела:

– А ты что тут делаешь?! Ты должна быть дома. Почему ты еще не беременна? Твоя задача – нарожать детей и уберечь моего сына от войны.

– Ну, я не смогу сделать детей, находясь дома в одиночестве, – беззаботно отозвалась Филомена, опешив от такого заявления и в то же время стараясь не принять слова свекрови близко к сердцу.

Тесса сердито посмотрела на нее, но тут вернулся Марио.

– Марио, продиктуй мне сегодняшние данные о продажах, – приказала Тесса. – Я посчитаю сумму. – Она снисходительно посмотрела на Филомену: – А ты возвращайся домой и приготовь своему мужу ужин.

Увидев возмущение на лице Филомены, Марио открыл книгу.

– Нет, мама, ты только посмотри! – воскликнул он. – У моей жены настоящий талант. Она складывает в уме целые колонки трехзначных чисел! Она лучше, чем любая счетная машина, – и быстрее! Роза посчитала все это сама.

Тесса недоверчиво посмотрела на него.

– Покажи! – потребовала она.

Марио перевернул страницу на сегодняшние ряды чисел, еще не посчитанных, и передал книгу Филомене.

– Нужно подвести баланс, – предложил он с улыбкой.

Филомена внимательно изучила записи. Спустя несколько секунд, взяв карандаш, который передал ей Марио, она подвела черту под колонкой с цифрами и написала сумму, которую посчитала в уме. Все цифры для нее были личностями, и, когда они собирались в сотни различных комбинаций, Филомене казалось, что они танцуют и поют в безупречном порядке, и она могла рассмотреть их танец за один взгляд.

– Давай, мама, проверь ее расчеты на машинке, – ликующе произнес Марио. – У тебя это займет в три раза больше времени. Я же говорю – у нее талант! – Затем, ощутив, что нужно быть тактичнее, добавил: – Мама, ты умница, что нашла мне такую жену!

Тесса взяла книгу и неторопливо ввела числа в машину. Когда она досчитала до конца, Марио посмотрел на результат.

– Вот видишь?! – воскликнул он с восторгом. – Я же говорил!

– Ты кое-что забыл, Марио, – резко ответила Тесса, но он уже вытягивал из нагрудного кармана толстый конверт с деньгами.

– Нет, не забыл. – Он помедлил, целуя Тессу в щеку. – Как я мог забыть?

Тесса взяла конверт и положила в свою шелковую черную сумочку с золотой застежкой, которая удовлетворенно щелкнула. Она поднялась с места и улыбнулась, потрепав Марио за щеки, а потом тоже поцеловала его. Но как только Марио отошел, чтобы ответить на телефонный звонок, Тесса сурово взглянула на Филомену.

– Не забывай о своей главной задаче, – сурово напомнила она.

Тесса величественно устремилась прочь, ее длинные черные юбки и пальто развевались, будто оперение царственной птицы, а Филомене вспомнилось все, что она слышала про дурной глаз: когда люди смотрят на тебя с завистью, желая забрать себе твое счастье – любовь, здоровье, молодость или деньги, – и желают тебе несчастья. В поверьях говорилось, что такой взгляд может даже вызвать болезнь, если человек вовремя не отведет беду от себя. Поэтому Филомена перекрестилась сама, а потом перекрестила свой живот.

Когда Марио вернулся, Филомена спросила:

– Что было в том конверте? Ты отдал матери наши деньги?

– Я не давал ей денег, – осторожно ответил Марио. – Я вернул ей долг.

– Что это значит? – удивилась Филомена.

– Она вложила деньги в открытие магазина, – объяснил Марио. – Ты же не думаешь, что драгоценные камни растут на деревьях, правда? Или коробки для упаковки драгоценностей? Или аренда магазина?

– Я не понимаю. Ты же сам покупаешь камни и золото у поставщиков, разве не так?

– Они продают их моей матери, – поправил ее Марио. – Потому что большинство из них должно маме деньги, и в результате мы покупаем расходные материалы гораздо дешевле, чем на рынке. Видишь ли, моя семья помогла многим нашим соседям начать их предприятия, когда ни один банк не давал им ссуду. Папа долгие годы имел долю с этих предприятий, пока наконец долг не был выплачен полностью.

Филомена изучала его спокойное лицо, на котором ничего нельзя было прочитать. Но она чувствовала, что он что-то недоговаривает.

– А что насчет аренды? – спросила она. – Владелец здания тоже должен денег вашей семье? Поэтому у нас такая низкая арендная плата?

– Нет, – ответил он. – Причина другая.

Филомена ощутила накатывающую волну раздражения.

– Тогда… как так получилось? – настаивала она.

– Это здание принадлежит ей, – просто ответил Марио.

– Мы арендуем помещение у твоей матери?

– Почему тебе это так важно? – В первый раз за все время Марио рассердился. – Ты ничего не знаешь о мире. Как думаешь, сколько мы платили бы за аренду, если бы нам сдавал помещение кто-то другой? Это Нью-Йорк, дорогая моя!

Они заперли магазин, и, выйдя на улицу, Филомена вдруг припомнила всех тех торговцев на рынке, которые кланялись, заискивали и угождали Тессе. Тогда Филомена тоже почувствовала себя важной леди. Но теперь она скорее ощущала себя одним из торговцев: она тоже оказалась перед свекровью в долгу!

– Марио, я думала, ты хочешь, чтобы мы стали независимыми, – возразила она.

– Конечно! – Его лицо будто окутали темные, предостерегающие облака.

– Но как тогда?.. – настаивала она.

– Когда мы будем получать достаточную прибыль, мы откроем новые магазины – возможно, даже купим несколько зданий, – объяснил Марио с заметным раздражением. – Поверь, тебе не стоит беспокоиться об этом. Я обо всем позабочусь сам. – А затем он более мягко добавил: – Давай пока просто вернемся домой. Я голоден!

* * *

Неделю спустя Тесса позвала Филомену в свою святая святых – небольшой кабинет в задней части дома, – где она работала за столом с выдвижной столешницей. Филомена никогда раньше не была в этой комнате. Войдя, она села на стул рядом со столом.

Тесса некоторое время молчала, разбирая бумаги. Затем поднялась из-за стола и прошла в кладовую. Филомене удалось в отражении оконного стекла, которое в это время затеняло росшее во дворе дерево, увидеть, чем она там занимается. Свекровь вытащила ключ из висящего на крючке фартука и открыла что-то похожее на потайной выдвижной ящик. Вытащив из него какой-то предмет, Тесса вернулась к столу. Это оказалась толстая бухгалтерская книга в красно-черном переплете.

– Мы с Марио немного поговорили, – слегка настороженно начала Тесса, – и он считает, что ты очень похожа на меня – в том смысле, что делаешь все, чтобы защитить своего мужа. Когда я только вышла замуж, я тоже все время трудилась бок о бок с Джанни. И на работе, и дома хорошая жена должна знать о нуждах своего мужа, предугадывать их еще до того, как он сам их осознает.

Филомена молча слушала: ей было интересно, действительно ли Марио убедил свою мать и она готова принять ее работу? Тесса открыла гроссбух, но потом, положив другую книгу с левой стороны разворота, закрыла имеющиеся там записи. Показав на правую страницу, она произнесла:

– Вперед. Просуммируй эти числа и скажи, что получилось.

Филомена, глубоко вздохнув, сделала так, как попросила свекровь.

– Очень хорошо. – Тесса записала результат, затем, перевернув страницу, снова прикрыла левую сторону гроссбуха, оставив открытой правую. – А теперь эти числа.

Таким образом они просчитали суммы еще на нескольких страницах. Закончив проверку, Тесса закрыла книгу и вернула ее в тайник.

Это было сделано как раз вовремя: они услышали, как через черный вход в большую кухню вошли Фрэнки и водитель Сэл. Через этот вход в кухню обычно заносили продукты, и Сэл, похоже, сегодня приносил продукты из машины в несколько заходов – так много их было. Но Фрэнки сразу прошел в кабинет к матери.

Он небрежным жестом выложил на стол перетянутую резинкой пачку конвертов – таких же, как Марио отдал матери, и Филомена поняла, что эти конверты тоже набиты наличкой.

– Все здесь, – кратко пояснил Фрэнки, ожидая ответа.

– Можешь идти, – разрешила Тесса Филомене.

Как только девушка поднялась со стула, его занял Фрэнки. Уже покидая комнату, Филомена успела услышать, как Фрэнки сообщает матери суммы, написанные на конвертах, чтобы та занесла их в гроссбух.

Тесса спросила его:

– Были проблемы?

– Нет, мама, – ответил Фрэнки. – Я собираю арендную плату с тех пор, как научился ходить. Но на этой неделе у нас будут дополнительные расходы наличными – нужно выплатить «подарки» к празднику для копов, понимаешь?

Проходя через кухню, Филомена увидела, что Эми и Джонни тоже вернулись. Джонни небрежно тащил холщовые мешки – тоже в кабинет Тессы.

Эми заметила, как Филомена взглядом проследила за Джонни. Весь месяц игроки в заднем помещении бара ревели так громко и весело, с особым праздничным настроем, что им было все равно, кто их может услышать, а их ставки в это время года были ужасающе высоки. Все это было написано у Эми на лице, и Филомена это почувствовала.

– Люди готовы ставить на что угодно, – тихо пояснила Эми. – Особенно под Рождество. Даже старые леди. Они обожают свои лотерейные числа, выбирают их по датам любимых святых и верят в большой выигрыш не меньше, чем заядлые игроки.

* * *

Тем временем год приближался к праздничному завершению: на окнах появлялись морозные узоры, в воздухе летали снежинки, а город, становясь все более ярким и оживленным, гудел как улей в предвкушении Рождества. Мужчины в костюмах Санта-Клаусов громко звонили в колокольчики и просили пожертвования; уличные торговцы катили свои передвижные лавки на безумной скорости, резко уворачиваясь от сигналящих, скопившихся на дорогах автомобилей, а резкие порывы ветра заставляли пешеходов вскрикивать и искать укрытие.

Филомена никогда не видела настолько холодной погоды, но ей также никогда прежде не приходилось одеваться в такие шикарные теплые одежды: юбки из тонкой шерсти с шелковой подкладкой, мягкие кашемировые свитера и шерстяные чулки, пальто и шапки роскошного покроя, отороченные натуральным мехом. Даже стопы и пальцы не мерзли, обтянутые мягчайшей кожей сапожек с шерстяной подкладкой. Настолько качественные товары в военное время были еще более ценными.

– У нас есть партнеры, занятые производством одежды, – лаконично пояснил Марио, когда Филомена спросила, как такое возможно.

В доме начали появляться огромные подарочные корзины и упаковки, украшенные лентами. Иногда их лично доставляли торговцы, которые платили особую праздничную дань Тессе и ее семье. Часто Сэл и «мальчики» – Джонни, Фрэнки и Марио получали подобные подарки на работе. Их было так много, что багажник и заднее сиденье машины были полностью забиты, и потом парни разгружали их дома. Подарки складывали в кладовой на кухне или помещали под огромную рождественскую ель в гостиной, которую еще даже не украсили.

– Вся семья должна дождаться сочельника, чтобы вместе украсить елку, – объяснила Люси. – Это священная семейная традиция, как и всё в этом доме!

Действительно, в это время года Джонни и Фрэнки делали обязательные щедрые пожертвования на нужды благотворительных организаций, которые опекала их семья, – церквей, школ, женского клуба, поддерживающего стариков, и фонда помощи вдовам и сиротам войны.

А Филомена и Марио продолжали бойко вести бизнес в ювелирном магазине, работая допоздна даже в сочельник, когда клиенты, вбежавшие в магазин в последний момент, делали спешные покупки и уходили счастливые, прижимая к груди упаковки в блестящей обертке, которые Филомена обвязывала лентами, красными и синими, золотыми и серебряными.

– Это был последний покупатель! – наконец выдохнула она, после того как дверь с мелодичным звоном захлопнулась за выходящим из магазина человеком.

– Отлично! – воскликнул Марио и притянул ее к себе для поцелуя.

Филомена обняла его, отчаянно желая подарить ему особенный подарок – ребенка, которого так хотел и он сам, и его семья. Но – пора еще не настала. Однако когда-нибудь ребеночек обязательно появится! Она зарылась лицом в шею мужа.

Марио, который обладал сверхъестественной особенностью точно знать, о чем она думает, произнес:

– Я знаю, что моя мама давит на тебя, требуя рожать детей. Ты – умница, так терпеливо к ней относишься.

– Каждую неделю, когда я помогаю ей с «книгой», она спрашивает, нет ли у меня «новостей», – призналась Филомена. – Я бы и сама хотела ей их сообщить!

– Подумать только, что за мир нас окружает… Каждый думает, что может громко высказываться о том, что мы обязаны делать в нашей постели! Хорошо, – Марио перешел на шутливый тон, – тогда нам просто нужно проводить в спальне побольше времени, правда? – Он снова ее поцеловал.

Филомена, удовлетворенно вздохнув, выглянула в стеклянную витрину как раз вовремя, чтобы увидеть двух плотно сложенных мужчин, выходящих из кафе через улицу, и еще до того, как она сообразила, кто они такие, она почувствовала, как ее пробил озноб – даже под теплым шерстяным костюмом.

– Это братья Периколо, – произнес Марио, проследив за ее взглядом.

– Я думала, что они отправились во Флориду, – тихо заметила Филомена.

– Так и было. Мы их неплохо устроили.

– Быстрее запри дверь, пока они нас не заметили! – прошептала она.

– Нет, мы не будем прятаться, – резко ответил Марио, выпрямляясь.

Челюсть его напряглась, когда открылась входная дверь и мужчины завалились в магазин.

– Ciao[25], Марио! – гаркнул старший, Серджио, с оскорбительной фамильярностью.

– Ciao! – эхом повторил за ним младший, Руффио, нагло выпятив подбородок.

Филомена не могла не заметить, что манжеты рубашки Серджио, торчащие из рукавов пальто, застегнуты криво. Оба брата источали запахи кофе, масла для волос и одеколона.

С отвращением она отвернулась от них и занялась тем, что сняла их с Марио верхнюю одежду с вешалок и передала ему его пальто, подавая вошедшим очевидный знак, что магазин закрывается и хозяева собираются идти домой. Но она не смотрела на них. Она помнила, как подслушала семейное совещание, где Джонни рассказывал, что из двоих братьев Серджио был склонен к насилию.

Серджио показал на почти опустевшие витрины.

– Осталось только несколько украшений! Ты их все сам сделал? – спросил он с неприятной ухмылкой.

– Хотел бы, но нет, – скромно ответил Марио.

Взгляд Руффио скользил по магазину, будто парень пытался впитать в себя пространство, мебель, праздничные украшения.

– Со своего столика у окна мы видели, как много сегодня посетителей в вашей конфетной лавке, – усмехнувшись, произнес он. – Должно быть, неплохая у вас прибыль! Ti saluto![26]

– Я уверен, что ваши дела во Флориде тоже идут хорошо, – прохладно отозвался Марио.

– Но не так хорошо, как у тебя, друг мой! – Серджио развел руками.

– В это время года там замечательно, тепло, – заметил Марио. – В новом году вам, наверное, повезет больше.

Братья прошли в заднюю комнату при магазине, куда покупателям вход был заказан.

– Нет. Там дела у нас не заладились. Мы не можем вернуться, – решительно заявил Серджио с легкой угрозой в голосе. – Но у нас есть кое-что, что должно тебя заинтересовать.

И тут же его младший брат достал из кармана что-то, завернутое в черную ткань, и положил на рабочий стол Марио. Руффио развернул углы ткани, открывая неопрятную кучу украшений без футляров: золотые часы, кольца, серебряные пряжки, разнообразные цепочки и браслеты – все перемешано в одну массу.

– Видишь ли, – произнес Серджио, – нас вдохновил твой пример, Марио. Мы собираемся взять тебя в долю. Нам нужен человек вроде тебя, который сможет вытащить камушки из оправы. Ну и переплавить серебро и золото. Ты ведь понимаешь, о чем я, правда? И в итоге мы все будем с хорошей прибылью, – обвел он рукой всех присутствующих, включая Филомену.

Очень спокойно Марио завернул украшения снова в черную ткань.

– Я не занимаюсь скупкой краденого, – твердо заявил он.

Серджио распахнул пальто, показав висящий на ремне пистолет в кобуре.

– Значит, сейчас начнешь, – процедил он.

– Полегче, полегче! – фальшиво пропел Руффио, будто они заранее отрепетировали сцену.

Марио все так же невозмутимо произнес:

– Итак, ты показал мне свой пистолет. Затем мы с братьями покажем вам свои. Что из этого выйдет? Если бы вы правда были сыновьями моего отца, вы бы знали, что он всегда говорил: «Те, кто ввязывается в драку, умирают молодыми».

– Да, разумеется, он нам это говорил, – неубедительно откликнулся Серджио. – Приступай к работе.

– Говорю вам, я не очень хорош в этом деле.

Но, к изумлению Филомены, Марио включил настольную лампу, сел за стол и поднял одно из колец. Он изучил украшение, подержал его под увеличительным стеклом, затем взял в руку инструмент. Он начал объяснять, как нужно вынимать камень из оправы, но посреди одной из фраз вдруг воскликнул «Ай!», как раз когда его инструмент издал ужасный скрежет.

– Эй, поосторожнее! – гаркнул Серджио.

Марио передал ему испорченное кольцо и удрученно пожал плечами.

– Я всего лишь торговец, – поведал он с деланой беспомощностью. – Для такой работы вам нужен человек с опытом побольше моего.

Филомену впечатлило, как талантливо Марио изобразил беспомощность.

– Можешь повторить это еще раз, если так хочется, – сказал Руффио с отвращением.

Серджио, казалось, не слишком ему поверил, но нетерпеливо произнес:

– Мы только теряем время. Давай убираться отсюда. – Однако напоследок он бросил на Марио предостерегающий взгляд и со значением произнес: – Ты не должен позволять матери управлять твоей жизнью. – А потом, посмотрев сначала на Филомену, а после снова на Марио, добавил: – Женщины хороши в своем деле – они здорово готовят, рожают детей. Но нам с тобой нужно обсудить дела наедине, как мужчина с мужчиной. И тогда мы придем к решению получше.

Филомена не смогла сдержать возмущенный вздох при этом очевидном жесте пренебрежения к Тессе и к ней самой. Она решительно надела пальто, Марио натянул свое, затем погасил лампу. Они целенаправленно устремились к выходу, так что братьям Периколо с раздосадованным видом пришлось последовать за ними. Марио выключил освещение в магазине.

– Доброй ночи, джентльмены, – с нажимом произнес он, открывая дверь, чтобы выпустить их из магазина.

Полицейский, обходивший свой участок, поднял на них взгляд и приветственно коснулся своей фуражки кончиком дубинки. Марио кивнул ему в ответном приветствии. Филомена знала, что этот полицейский вчера уже забрал свой рождественский «подарок» от Марио.

Присутствие полиции оказалось решающим для двух братьев.

– Мы еще увидимся, – поспешно заявил Руффио.

– Buon Natale[27] вашему семейству, особенно матушке, – со значением добавил Серджио, неторопливо выходя из магазина.

Марио так крепко сжал ключи в кулаке, что на мгновение Филомене показалось: он сейчас ударит наглеца, посмевшего пренебрежительно говорить о его матери. Но Марио, приостановившись на пороге, просто смотрел, как братья исчезают за углом.

Филомена, которая едва дождалась их ухода, возмущенно выпалила:

– Кем они себя возомнили?! Как они смеют приходить сюда и оскорблять всех нас!

Марио не ответил. Он затянул ее обратно в магазин, закрыл входную дверь и тщательно ее запер, потом опустил ставни.

– Разве мы не идем домой? – с тревогой спросила Филомена.

– Пока нет, – решительно ответил он. – Я хочу перенести контейнер с ювелирными изделиями в мамин сейф, к нам домой. Всю выручку мы тоже заберем с собой. Завтра будут закрыты все банки и наш магазин тоже. Я не хочу оставлять здесь на ночь ни одной ценной вещи. Давай позвоним Сэлу, чтобы он забрал нас на машине.

– Весь магазин провонял их одеколоном! – проворчала Филомена. – Мы все заметили этот отвратительный запах еще на кладбище. Пиппа даже расчихалась. Но я думала, им надушилась мать. Такое тщеславие – у таких ничтожеств!

– Они слишком отчаянные, чтобы успешно вести бизнес, и слишком опрометчивые, чтобы стать успешными преступниками. Они нервничают и спешат – значит, их ищет кто-то очень опасный. Скорее всего, из-за денег – очевидно, они кому-то задолжали.

– Что нам делать, если они вернутся? – настаивала Филомена. – Мы не можем позволить им просто ошиваться вокруг нашего магазина.

– Я поговорю со своими братьями. Нам нужно разрешить проблему, – согласился Марио.

Филомена помогла ему собрать все ценное. Она не расслаблялась ни на секунду, пока наконец не прибыл Сэл, они не устроились в машине, в тепле и безопасности, а потом не уехали в морозную ночь.

Глава 16

Рождество 1943 года

Когда в канун Рождества Филомена и Марио добрались до дома, семья уже собралась в большой гостиной, чтобы украсить высоченную елку. В камине потрескивал огонь, а каминную полку украшали ветви бальзамической пихты и позолоченные сосновые шишки. На спинку кресла Джанни в углу гостиной был накинут его любимый шарф, и казалось, что Джанни только что поднялся с места, пошел за газетой и вот-вот вернется. Почему-то всех это успокаивало.

– Идемте выпьем в честь Рождества! – нараспев произнес Кристофер, обращаясь к Филомене и Марио, которые стояли у главного входа, – он притворялся хозяином дома и вел себя важно, подражая Фрэнки, хотя в своем синем костюме был больше похож на маленького барабанщика.

– Этот парень думает, что если будет подражать гангстерам, то почувствует себя мужчиной, – многозначительно заметила Люси, обращаясь к Фрэнки. – Хм-м, мне кажется, он насмотрелся на крутых парней… в кино!

Фрэнки, который разливал взрослым напитки за круглым столом, накрытым белоснежной кружевной скатертью, мягко произнес:

– Эй, пацан, крутые ребята гоняются за быстрыми деньгами, быстрыми машинами, скорыми на ласку женщинами и… так же быстро оказываются в могиле. Понял?

Марио подмигнул Филомене – второй раз за вечер они вспомнили знакомое предупреждение, которое не раз слышали от Джанни. Крис, ничуть не смутившись, запустил пальцы под свои красные праздничные подтяжки и ответил:

– Заметано, корешок!

– Иди сюда, я тебе покажу «корешка», – добродушно хмыкнул Фрэнки. – И скажу святому Нику, чтобы отправил твои подарки обратно на Северный полюс.

– А мне подарят бейсбольную биту? – спросил Крис.

– Это зависит от обстоятельств. Принеси-ка еще льда, – попросил его Фрэнки, и Крис послушно кинулся на кухню. – Где наш питчер и шорт-стоп? – тем временем спросил Фрэнки. – Винни, как у тебя с подачей? Поли, давай поглядим, как ты ловишь. – Он подбросил елочную игрушку в виде оленя из ткани и смотрел, как Поли ее ловит. – Вот молодец!

Люси с грустью наблюдала за их игрой. Фрэнки обожал всех троих мальчишек и с удовольствием выбирал для них подарки. Но она знала, как ему хотелось иметь собственного сына, и не важно, что он уверял ее, что «в этой семье уже достаточно детей».

Эми тоже наблюдала за детьми, но ее беспокоило другое: обычно шумные мальчишки казались слишком смирными, они тихо разговаривали между собой, неохотно катая машинки по полу под елкой.

– Я надеюсь, что близнецы ничего не задумали, – обеспокоенно поделилась она с Джонни.

– Не-е, – ответил тот, передавая сыновьям мишуру для елки и украдкой наблюдая за ними, – они просто привыкли к обилию подарков. Мы страшно их балуем.

– Эй! – воскликнула дочь Люси Джемма, которая сидела в углу и подсчитывала содержимое красно-зеленого подарочного конверта. Она нахмурилась в непритворном замешательстве. – Почему бабушка дала мальчишкам в два раза больше денег, чем мне?

– Тсс, она может услышать, – шикнула на нее Люси. Заметив устремленный на нее взгляд Филомены, Люси извиняющимся тоном пояснила дочери: – Это потому, что они – мальчики, дорогая моя. Бабушка очень старомодна.

– Но это неправильно! – убитым голосом заметила Джемма. – Я же старше близнецов.

– Следи за языком, девочка, – предупредил Фрэнки.

– Тесса никогда не дарит детям на Рождество подарки, – призналась Люси Филомене. – Только деньги. Она говорит, что хочет научить их «быть серьезными».

– А где мама? – спросил Марио.

– В своем кабинете – где же еще? – пожал плечами Фрэнки.

Филомена и Марио отправились туда к ней, чтобы спрятать деньги и драгоценности в сейф. Но из коридора они увидели в кабинете мужчину с шелковистыми волосами и в пальто из верблюжьей шерсти, который стоял возле рабочего стола Тессы. Марио сделал жене знак отойти и подождать, пока гость не уйдет, но Филомена успела заметить, что Тесса передала тому впечатляющую пачку толстых конвертов, которые мужчина убрал в дипломат.

– Ты сегодня же вечером отвезешь их Стролло, Доменико? – спросила у него Тесса.

– Разумеется… Сказать по правде, я отвезу их прямо сейчас, – ответил тот с поклоном.

«Так, значит, настал черед Тессы платить свою дань», – подумала Филомена, вспомнив, кто такой Стролло. Это был капо, управляющий Гринвич-Виллидж. Он приходил к Джанни на похороны и положил розу ему на грудь.

Тесса налила Доменико напиток в хрустальный бокал для ликера, сама вежливо выпила такой же, и они вместе произнесли «Buon Natale!». Затем Доменико ушел, по дороге кивнув Марио.

– Кто это? – спросила Филомена у мужа.

– Адвокат отца, – тихо ответил тот, а потом, поцеловав Тессу, обратился к ней: – Мы хотели бы оставить в твоем сейфе на ночь некоторые вещи. Опасно оставлять их в магазине, закрытом на праздники. – Он передал ей футляры с драгоценностями и кассу с наличностью, которые мать спрятала в большой сейф в кладовой. – Братья Периколо снова в городе, – сообщил Марио Тессе, когда она вернулась к ним, и рассказал, что произошло в магазине. – Похоже на то, что во Флориде они занялись не тем делом.

Тесса ничуть не удивилась.

– Да, я попросила Джонни навести справки, и его друг во Флориде говорит, что эти ребята не способны выполнять приказы. Они отказались работать на нашего друга, заработанное проиграли, при этом потеряли больше, чем заработали. Затем они одолжили деньги у кого-то другого, кому теперь должны заплатить. – Тесса посмотрела на стол и продолжила: – Я получила от их матери Алонцы рождественскую открытку. Это был просто повод выдвинуть новые требования. – Тесса подняла открытку и вслух прочитала рукописный текст на обороте. – Она пишет: «Каждый год на Рождество Джанни дарил нам подарки и деньги. Надеюсь, в память о нем вы сделаете то же самое». – Тесса положила открытку на стол. – У меня нет ни одной записи о том, что ваш отец делал что-то подобное. Но я договорилась встретиться с Алонцей после Рождества. Ей и ее мальчикам нужна твердая рука. Позже, перед нашей встречей, мы обсудим это с твоими братьями.

Во дворе дома Петрина с дочерью как раз выходили из машины. Петрина бросила водителю: «Спасибо, Чарли», и тот уехал. Петрина заметила, что адвокат Доменико садится в свой автомобиль, и помахала ему, чтобы он ее подождал.

– Пиппа, отнеси подарки в дом, я скоро буду, – сказала она дочери.

Затем Петрина быстро пошла по дорожке, все еще скользкой от выпавшего снега, чтобы встретиться с адвокатом семьи.

– Можем мы поговорить в машине? – спросила она.

Доменико открыл пассажирскую дверь, и женщина скользнула внутрь. Он обошел машину и, заняв место за рулем, завел двигатель, чтобы его прогреть. Адвокат был красивым мужчиной, старше Петрины, но младше ее матери.

– Чем могу помочь? – спросил он.

Петрина глубоко вздохнула.

– Ричард преподнес мне сегодня рождественский «подарок». Он хотел сделать мне сюрприз, поэтому «подарок» доставили рано утром, когда дома была только я одна. Услышав звонок, я поначалу думала, что это флорист с цветами. Но нет, пришел курьер, чтобы «одарить» меня вот этими бумагами. Правильно ли я поняла их содержание и Ричард хочет со мной развестись?

Доменико быстро просмотрел бумаги.

– Да, – ответил он, а потом, чуть помедлив, заговорил: – Мне нужно кое о чем тебя спросить. Ты что-нибудь сделала… изменила ему? Пренебрегала воспитанием ребенка?

– Я?! Конечно же нет! – воскликнула раздосадованная Петрина. Она ожидала от него профессионализма, а он оказался таким же старомодным, как и ее родители, которые прежде всего будут винить ее – жену. – Если кто-то и виноват, то это Ричард, – возмущенно произнесла она. – Именно он мне изменил! Да еще с девушкой двадцати двух лет, дочкой судьи. За всем этим стоит его семья, они все только и ждут, что он разведется со мной и женится на той девушке. Их семьи ожидают, что когда-нибудь он будет заседать в сенате! Они говорят, что она больше подходит на роль жены политика. С его семьей и пяти минут нельзя провести, чтобы они не заявили тебе, что все их предки сошли на эту землю с благословенного «Мэйфлауэра». Все, что я могу сказать об этом, – «Мэйфлауэр», должно быть, был просто гигантским кораблем, раз все заявляют, что приплыли на нем. Ричард обычно был более скромным и говорил, что все его предки были конокрадами. Но не сейчас! Он стал очень амбициозным. Он сказал, что проблема не во мне, просто он не может себе позволить даже намека на тесные отношения с семьей, связанной с криминалом, – вроде моей.

Доменико терпеливо подождал, пока Петрина выпустит пар.

– Хорошо, – выслушав ее, кивнул он. – Тогда ты сама можешь обвинить его в супружеской неверности. Его родные это знают, поэтому, как я думаю, они постараются с нами договориться и как можно быстрее замять дело. Это может сыграть в твою пользу.

– Но я не хочу разводиться! – воскликнула Петрина. – Это просто затея его матери и сестры. Они, будто куры, клюют и его, и меня. Они критикуют меня и хвалят ту девушку, снова и снова склоняя его на свою сторону. Если бы только мы смогли уехать подальше от его семьи, жить самостоятельно… – Она стихла, не закончив фразу – понимая невозможность того, что говорит. Затем слабым голосом произнесла: – В нашем семейном приходе никто никогда не разводился. Священник не разрешит мне причащаться…

Доменико неловко похлопал ее по руке.

– Как твой адвокат – и как твой друг – я хочу дать тебе совет: не пытайся заставить мужчину, который больше не хочет быть твоим мужем, остаться с тобой. Из того, что ты рассказала мне о семье Ричарда, я делаю вывод, что они не понесут эти документы в суд, пока не будут готовы бороться – и выиграть. Я прочитаю их более внимательно и начну вести твое дело. Но ты должна мне помочь. Я хочу, чтобы ты записала все, что сможешь вспомнить о том, как плохо с тобой поступал твой муж. Если существуют доказательства его измены, то ты должна принести мне все, что найдешь: например, чеки на подарки той девушке. Дай мне знать, если у тебя есть влиятельные друзья, которые смогут свидетельствовать против твоего мужа, подтвердить его плохое поведение и твою добропорядочность. Дай мне что-нибудь, что позволит выставить его в плохом свете, что смутит его, если станет достоянием общественности.

– Но я не отношусь к нему настолько плохо, – прошептала Петрина. – Ричард и я… мы же не враги.

– Уже враги, – возразил Доменико. – Постарайся забыть о своей сердечной боли, тут необходим деловой подход. Сейчас твое основное дело – финансово защитить себя и свою дочь. Собери все доказательства, которые сможешь найти. Я не думаю, что нам придется использовать их в суде. Но если они будут знать, что эти доказательства у нас есть, они будут вести себя более разумно.

Когда Петрина вошла в гостиную, она обнаружила, что ее дочь вызвала небольшой переполох. Пиппа положила под елку несколько подарков, а потом скинула пальто и в зеленом бархатном платье начала танцевать, хвастаясь новыми розовыми атласными балетными туфельками, которые специально были сконструированы так, чтобы она могла танцевать на пуантах. Все дети были под впечатлением от звука, который производили балетные туфли на деревянном полу.

– Никогда не слышала, чтобы фея Драже так топала по сцене, – заметила Джемма.

– Это потому, что ее заглушает оркестр, – надменно сообщила ей Пиппа. Затем она повернулась к мальчикам и объявила: – Папа брал меня с собой в свой клуб и научил стендовой стрельбе. – Увидев непонимание на их лицах, она спросила: – Разве вы не знаете, что это такое? – А потом, изобразив процесс стрельбы, объяснила: – Вы говорите слуге: «Тяни», и он вытаскивает небольшую пушку, которая выстреливает круглой глиняной мишенью в воздух, а вы должны попасть в нее и разбить выстрелом на мелкие кусочки. Эта штука называется «глиняный голубь».

– Глупости, – сказал Кристофер. – Зачем стрелять в глиняных голубей?

– Сам ты глупый. Чтобы не убивать живых птиц! – отрезала Пиппа.

– Я бы с большей охотой застрелил медведя, – пожал плечами Крис.

– А я бы с большей охотой застрелила Ричарда, – прошипела себе под нос Петрина, вслед за чем произнесла громко: – Не готовь столовые приборы для моего мужа, Донна, не утруждай себя. Его не будет, он празднует Рождество со своими родными.

Горничная внесла поднос с бокалами шампанского. Петрина благодарно взяла один из них и сделала большой глоток.

– Хватит болтать, ребята, приступим к делу, – сказал Джонни, обращаясь ко всем присутствующим. – Иначе мы не успеем нарядить елку до полуночи, и святой Ник пролетит мимо нашего дома.

Филомена сразу заметила, что Петрина приехала в подавленном состоянии, пусть даже и выглядела как королева времен Возрождения, одетая в темно-красное бархатное платье и с потрясающим ожерельем из маленьких золотых элементов в форме вееров, похожих на лучи солнца, сияющих под ее прекрасным, но печальным лицом. Губы, накрашенные празднично-вишневой помадой, грустно изогнулись. Взгляд ее скользнул по комнате и остановился на Филомене, которая стояла рука об руку с Марио, положив голову ему на плечо.

– Разве твоя жена не пьет, Марио? – насмешливо спросила Петрина. – Или ей нравится просто смотреть? Ты знаешь, что она наблюдает за всеми нами?

– Втяни свои коготки, кисонька. – Фрэнки положил руку на плечо сестре.

– Я устала стоять в пробках. Мне нужно освежиться, – резко отозвалась Петрина, допивая шампанское.

Словно отказываясь идти в гостевой дом, она поднялась по лестнице в свою бывшую комнату, которая теперь стала спальней Марио и Филомены.

Марио отвел жену в сторону и тихо сказал:

– Петрина может причинить боль, но она просто пытается скрыть, что очень мягкосердечная. А еще очень смелая. Я расскажу тебе тайну, но это должно остаться между нами. Однажды, когда я был маленьким, в ресторане на Кони-Айленде произошло убийство одного из боссов мафии. Мы с ней случайно оказались там. Вокруг летали пули. Знаешь, что она сделала? Она кинулась на меня и закрыла своим телом. Она была готова за меня умереть. Вот она какая, Петрина.

– Я поняла, – прошептала Филомена. – Ты рассказал братьям, что сегодня эти Периколо приходили к нам в магазин?

Марио кивнул.

– Что они думают по этому поводу? – спросила она.

– Мы согласились подождать, не удастся ли маме поладить с Алонцей, раз уж их встреча уже назначена, – сказал он. – Но мы готовы к драке.

За диваном внезапно началась возня. Фрэнки поймал Кристофера, который учил близнецов играть в кости, а потом начал требовать от четырехлетнего Винни «заплатить» ему то, что тот остался должен. Крис угрожающе поднял указательный палец, идеально копируя Фрэнки, и, многозначительно посмотрев на Винни, произнес:

– Верни должок, приятель, или к тебе с визитом придет мой человек Сэл.

Винни рассмеялся, но Фрэнки, наблюдая за всем этим, побелел от смущения, а потом ухватил Криса за плечи.

– Эй! – строго начал Фрэнки, – не пытайся казаться крутым. Это не для тебя. Понял меня?

Крис казался совершенно ошарашенным, уши его покраснели от стыда. Филомена понимала, что Фрэнки ужаснулся, увидев, что его сын копирует именно ту сторону их жизни, от которой он старался его уберечь, но Крис его не понял, он решил, что, как приемный ребенок, он не является частью этой семьи и никогда не сможет ею стать.

– Всем собраться вокруг! – быстро сказала Эми, подойдя к новенькому механическому пианино, которое доставили в дом только сегодня утром – как подарок ей от Джонни. Они решили поставить его в гостиной у Тессы, для сопровождения семейных праздников. Эми показывала всем, как в устройство вставляются ленты с музыкой и как клавиши пианолы, как по волшебству, двигаются сами по себе, будто мелодию играет призрак. Это совершенно очаровало детей.

Взрослые побросали свои дела и тоже собрались вокруг инструмента, чтобы вместе петь рождественские гимны, которые они все хорошо знали. Они исполняли песню за песней, пока Тесса наконец не вышла из своего кабинета.

– Где Петрина? – спросила она в некотором раздражении. – Мне показалось, что я слышала ее голос.

– Она наверху, мама, – ответил Марио. – Я скажу ей, что ты ее искала.

– Я сама за ней схожу, – предложила Филомена.

Она единственная из всех не знала английских слов рождественских песен, что заставило ее почувствовать некоторую отчужденность. Кроме того, ей было жаль Петрину, плечи которой печально опустились, и она почти слышала голос Розамарии, говорящий: «Иди помоги ей! В этой семье тебе нужна подруга». И Петрине – тоже.

Поэтому Филомена тихо проскользнула наверх. Одежда Петрины лежала на кровати, которую Филомена делила с Марио. Пара красных туфель на высоких каблуках была закинута в угол, рядом с клубком из шелковых чулок, похожих на змей. На комод со стеклянной столешницей была небрежно брошена раскрытой замечательная сумочка, расшитая бисером. Дверь в туалетную комнату была полуоткрыта, и кто-то плескался в ванне Марио. В наступившей тишине Филомена услышала, как там негромко всхлипывает женщина. Филомена помедлила, затем постучала в незапертую дверь.

Петрина вытянула шею, чтобы посмотреть, кто это. Она была похожа на маленькую девочку – волосы наспех перевязаны лентой на затылке, а лицо выглядывает из моря фиалковой пены, выдавленной из флакона, который подарил Филомене Марио. Когда Петрина увидела Филомену, она ничего не сказала. Просто закрыла лицо руками.

– Черт бы побрал это Рождество, – приглушенно буркнула она.

Филомена молча взяла самое большое и пушистое полотенце и развернула его для Петрины. Та вздохнула и выбралась из пузырящейся ванны – тело ее было сложено настолько идеально, что она напоминала Венеру, рождающуюся из морской пены. Величественная, но печальная, она позволила Филомене, будто слуге, обернуть ее полотенцем. Но Филомена машинально сделала то, что смутно помнила из детства: она похлопала Петрину по спине и приобняла ее, будто маленького ребенка.

– Мама часто так делала, – удивленно произнесла Петрина.

– И моя тоже, – отозвалась Филомена, снова зайдя в ванную. Петрина стояла посреди ванной, сжимая руками полотенце, губы ее дрожали. – Che successe? – мягко спросила Филомена.

– Что случилось? О, ничего такого, – ответила Петрина с горечью, вытираясь полотенцем и снова натягивая платье. Но следующая ее фраза вырвалась жалобным воплем: – Мой муж больше меня не хочет! Он собирается жениться на другой. Он сказал, что с ней чувствует себя моложе, будто может начать всю жизнь заново.

– Bella ragazza![28] – воскликнула Филомена. – Merit ate un principe, non un animale di un uomo![29]

Знакомая фраза, сказанная с материнским теплом, глубоко поразила Петрину. Но ее собственная мать в таких обстоятельствах вряд ли бы такое произнесла. Тесса, несомненно, была бы такой же строгой, как Доменико.

– Да, ты совершенно права! – вскричала Петрина. – Я – прекрасная девушка и заслуживаю принца, а не это животное в виде мужа! – Она начала хохотать, а потом, сглотнув, опустилась на край кровати и ударилась в слезы.

Филомена села рядом.

– Говори – тогда твое сердце не разобьется, не в силах сдержать боль, – посоветовала она.

И правда, Петрина ощущала невыносимую боль в груди и горле.

Больше не сдерживаясь, Петрина выпалила:

– Боже, я так устала от напряжения! Ричард меня измучил! Я знала: что-то не так. Мне давно казалось, что он мне изменяет, но, когда я пыталась с ним поговорить, он продолжал убеждать меня, что я все выдумываю.

– Это как плевок в душу, – тихо произнесла Филомена.

– Да! Я должна была бы вызвать его на дуэль. Так поступают мужчины. Но женщины – мы просто должны терпеть всю боль и позор, когда кто-то делает нам больно. Как я могу рассказать родным, что Ричард хочет со мной развестись?! Мама скажет, что это я виновата, что я была плохой женой. Джонни и Фрэнки будут относиться ко мне как к падшей женщине. Что бы я ни сказала, они мне не поверят. В этой семье все любят только говорить. И никто из них не способен выслушать другого. Кроме тебя. Ты же все видишь и понимаешь, правда? Недаром у тебя такие большие глаза. Я видела, как ты наблюдаешь за нами. Я вижу, что ты по-настоящему любишь Марио. Как бы я хотела, чтобы и меня кто-нибудь любил так же…

– Ты все еще любишь Ричарда? – неуверенно спросила Филомена.

Петрина прерывисто вздохнула.

– Я думала, что он очень красивый. Он говорил, что хочет разделить со мной весь мир. А еще – что я похожа на киноактрису и что стану его путеводной звездой. Я думала: «Вот наконец мой шанс, с ним я буду в безопасности». Какой же глупой я в итоге оказалась…

– Ты хочешь бороться за свой брак? – спросила Филомена.

Петрина покачала головой:

– Я пыталась и проиграла. Все, что у меня осталось, – это моя гордость.

– А Пиппа? Как она отнеслась к тому, что ее родители больше не живут в одном доме?

– Моя дочь уже взрослая, у нее мудрая душа, и Пиппа похожа на тебя – тоже видит все так, как оно есть на самом деле, – усмехнулась Петрина. – В любом случае за последние несколько недель мы с мужем редко бывали дома вместе. Так что для Пиппы не станет новостью, если мы будем жить раздельно. Нет, не думаю, что мы сможем навредить ей еще больше, чем до этого.

– Тогда, возможно, все к лучшему, – заметила Филомена. – Ты станешь свободной, сможешь полюбить другого мужчину – того, кто будет любить тебя больше жизни.

Петрина немного помолчала, а потом тихо произнесла:

– У меня уже была такая любовь, но тогда я была еще юной девочкой. Его звали Бобби. Он пел в музыкальной группе и мог бы стать звездой, но я слышала, что он отправился в военное училище. Я никогда его больше не встречала.

– Тогда ты найдешь еще кого-нибудь. Три – счастливое число, – сказала Филомена.

Петрина искренне рассмеялась.

– О, Роза! – воскликнула она. – Возможно, ты сможешь стать мне сестрой, которой у меня никогда не было и которую мне всегда хотелось иметь. – Теперь Петрина с интересом взглянула на Филомену. – Как у вас дела с Марио? – тактично поинтересовалась она. – Все ли между вами… в порядке, в том смысле, в каком обстоят дела у мужа и жены? Будут ли у вас дети?

Несмотря на то что Филомена сама волновалась по этому поводу, ответ ее прозвучал решительно:

– Certo[30]. И когда у меня родится первый ребенок – станешь ли ты ему крестной?

Ахнув, Петрина ухватила Филомену за руку, и та почувствовала, как в кожу впиваются длинные острые ногти, покрашенные ярко-красным лаком.

– Знаешь, Люси и Эми попросили друг друга быть крестными своим детям, – поведала Петрина. – Но меня никто ни разу об этом не просил. А они должны были сделать это хотя бы из вежливости. Я ведь все-таки самая старшая из них. Думаю, они боятся и меня, и маму.

– Дети вовремя сплотят нас всех, всю семью, – улыбнулась Филомена.

Петрина глубоко вздохнула:

– Пусть тогда это Рождество будет для нас веселым и принесет лучший Новый год.

Филомена улыбнулась, но ей вспомнились суеверия ее родины. Никогда не желай никому «счастливого нового года», пока не настанет первый день января. Иначе ты перенесешь часть своих прежних забот из старого года в новый.

Глава 17

Зима – весна 1944 года

Тесса всегда держала слово, поэтому она организовала встречу с Алонцей в шикарной чайной на Пятой авеню, помещение которой украшали белые и розовые драпировки, на мраморных столиках радовали взгляд хрупкие китайские вазы и чашки, а посреди высилась сцена, на которой женщина играла на арфе для леди в больших шляпах и мехах, – все в чайной говорило о том, что мужчинам тут не место.

Тесса выбрала столик в центре этого благопристойного мирка, где шепот хорошо воспитанных покровителей прерывался только деликатным позвякиванием чайных ложек, подавая новым посетителем знак, что вести неторопливые беседы нужно тихим голосом.

Однако Алонца опоздала и ворвалась в чайную, не обратив внимания на ее атмосферу. Она громко и запальчиво назвала свое имя администратору, и та подала знак официанту спешно проводить Алонцу к столику Тессы.

Алонца надела на встречу мех непонятного животного, вцепившегося в собственный хвост, и вычурную шляпу, но была без перчаток. Когда она сбросила с себя пальто и надменно протянула его официанту, обнаружилось, что на ее груди сверкает дорогое серебряное ожерелье с настоящей бирюзой.

– Рождественский подарок от моих любящих сыновей, – объявила она вместо приветствия. – Они потратили на него последние деньги.

Тессе было ее искренне жаль, но при упоминании ожерелья она заметила:

– По информации из моих источников, они украли немало драгоценностей. Это не то место, где можно хвастаться подобным украшением. Здесь ты можешь натолкнуться на его настоящего владельца.

По встревоженному выражению лица Алонцы было ясно, что она не подумала о такой возможности. Но она быстро оправилась и настойчиво возразила:

– Вот еще одна причина, по которой мои мальчики нуждаются в вашей помощи и руководстве.

Тесса спокойно парировала:

– Мы обеспечили твоих сыновей самой лучшей помощью, какую только они могли получить в отличном, солнечном климате Флориды, но, как мне известно, они не оценили наших стараний и не воспользовались предоставленной возможностью.

– Это не их вина! – взвыла Алонца. – Ваши люди во Флориде слишком жестоки к моим милым мальчикам. Они должны оставаться в Нью-Йорке, здесь их место, и они достойны того, чтобы с ними обращались так же, как и с другими сыновьями Джанни! – Потянувшись к золотому трехуровневому подносу за кремовым пирожным, Алонца заявила: – В память о Джанни вы должны поступить достойно и взять его сыновей в свой семейный бизнес здесь, в Нью-Йорке, чтобы мои мальчики получили равную долю прибыли.

– Нет, – твердо ответила Тесса, – это попросту невозможно. Я слышала, что твои сыновья ходят по городу и говорят букмекерам, что наша семья оплатит их ставки и долги. Я хочу сообщить тебе, что уже передала им: мы ни при каких условиях не намерены поддерживать их финансово либо поручаться за них.

Алонца, яростно жуя, гневно выпалила:

– Вы каждый день даете в долг всем, даже людям, которых не знаете! Даже преступникам! Почему же нельзя одолжить денег сыновьям твоего мужа? Твоя семья ведет себя слишком высокомерно и заносчиво. Джанни никогда так с нами не обращался.

– Мой муж всегда старался присутствовать в больнице при рождении всех своих сыновей, – медленно произнесла Тесса. – Сомневаюсь, что ты можешь похвастаться тем же.

– О да, разумеется, Джанни был со мной! – Алонца немедленно заглотила наживку. – Он провел со мной в больнице целый день, когда родился Серджио. И при рождении Руффио тоже, год спустя. Оба раза он приезжал ко мне домой и лично отвозил в больницу.

Тесса наклонилась ближе.

– Серджио родился в июле, правда? А Руффио – в августе, годом позже. Так написано в копиях документов, которые ты мне отдала. Запись об их рождении сделана в Нью-Йорке. Но моего мужа оба раза не было в городе. Он был со мной, в летнем коттедже в Мэне. И это я могу подтвердить лично.

Алонца перестала жевать и в панике поспешно глотнула чая.

– Но… но он был бы рядом со мной, если бы мог! – воскликнула она. – Он очень хотел! И он сказал мне, чтобы я обязательно поставила его имя в графе «отец»! – Затем она собрала остатки гнева и выпалила: – Если ты откажешь сыновьям Джанни в помощи, это будет то же самое, что пристрелить их! – Голос ее был таким громким, что леди в мехах за соседними столиками удивленно подняли на нее глаза и даже женщина за арфой на секунду перестала перебирать струны.

– Мой муж никогда в жизни не давал сыновьям денег, чтобы они просто их тратили, – тихо проговорила Тесса. – Если им оказывалась финансовая помощь, они должны были вернуть долг равными частями, как и остальные заемщики. Без сомнения, Джанни говорил тебе об этом, когда ты мучила его телефонными звонками.

Виноватое выражение на лице Алонцы показало, что именно она звонила по ночам. У нее не осталось другого выхода, как только броситься в слезы.

– Ты нехорошая женщина! – причитала она.

Ничуть не смутившись, Тесса ответила:

– Должно быть, ты очень несчастна, раз тебе пришлось лгать скорбящей семье. Но в память о моем муже я дам твоим детям еще один шанс, о котором ты просишь, но только таким же способом, как это сделал бы Джанни. Я в последний раз даю тебе в долг, но ты должна понять: это именно долг, который ты должна выплатить. Я лично не дам этих денег твоим сыновьям. Это твоя задача. Я предлагаю тебе отдавать им деньги частями и объяснить им так, чтобы они поняли, – это долг, а не подарок, они должны найти хорошую, честную работу, чтобы вернуть их тебе, Алонца, и чтобы ты смогла вернуть их мне, равными долями раз в месяц, плюс проценты. А теперь запомни: это был последний раз. Если они снова попадут в неприятности, им придется выпутываться самим. И ты должна поверить мне, что я говорю именно то, что имею в виду. Если ты когда-нибудь снова попытаешься связаться с нашей семьей или устроить нам неприятности, я немедленно потребую полной уплаты долга, и, если я ее не получу, ты будешь отвечать за последствия.

Алонца театрально вытерла глаза смятым носовым платком. Она с неприкрытым восхищением наблюдала, как Тесса открыла сумочку, вытащила из нее конверт и придвинула к ней. Алонца ухватилась за этот конверт, будто хищник – за сырое мясо.

– Сколько здесь? – прошептала она, положив конверт себе на колени.

Тесса дала знак официанту принести счет. Официант подошел почти сразу, разлил остатки чая по чашкам и забрал пустой чайник. Пока Тесса оплачивала счет, Алонца считала деньги. Она не смогла сдержать удовлетворенной улыбки.

– Помни, – еще раз повторила Тесса, – я даю их тебе в долг. Ты должна их вернуть.

Решительная интонация в голосе Тессы, похоже, привела Алонцу в чувство. Сначала она будто запаниковала, а потом совершенно сознательно плюнула в чашку Тессы перед тем, как та собралась выпить остатки чая.

* * *

Вернувшись домой, Тесса устало отколола шляпку и прошла в кабинет. После обеда, попросив сыновей и дочь присоединиться к ней, она рассказала им, что произошло на встрече и как она хитростью заставила Алонцу сказать правду.

– Я знала, что она врет насчет сыновей. Но, мама, – мягко начала Петрина, – мы же всего один раз ездили в Мэн вместе с тобой, и папа с нами не поехал.

– Это верно, – согласился Джонни. – Я помню, что мама не смогла выносить городскую жару, поэтому она взяла с собой Петрину на побережье, чтобы навестить родственников. Вас не было в городе с мая по сентябрь, потому что мама помогала Петрине поступить в ту модную школу-интернат в Новой Англии. Но мы с Фрэнки остались в городе с папой, и он водил нас на все крупные спортивные игры.

– Это верно, – коротко согласилась Тесса. – Но Алонца этого не знала. Так что она созналась в том, что Джанни не было при рождении ее сыновей. И теперь я абсолютно уверена, что она соврала и обо всем остальном.

– Значит, эти идиоты точно не папины сыновья, – фыркнул Фрэнки.

– Это уже неважно, – ответила Тесса. – На сегодня всё. Пора спать.

Марио поднялся наверх и, передав их разговор Филомене, заключил:

– Главное в том, что мы разобрались с братьями Периколо. Больше они ничего от нас не получат.

– Эти деньги, которые, как говорит Алонца, вы ссужаете другим людям… Таким образом ваш отец вел свои дела? – осторожно спросила Филомена. – А теперь, когда он умер, ими занялась мать?

– Нет, – ответил Марио. – Этой частью семейного бизнеса занималась исключительно мама. Сколько я себя помню, долговая книга всегда была у нее.

Они погасили свет, и Филомена больше ничего не сказала. Но она лежала в постели и вспоминала, как Тесса закрывает левую страницу гроссбуха, чтобы было не видно, что там написано. Эта особо ценная книга всегда хранилась под замком, и, очевидно, никто, кроме Тессы, не знал ее содержания.

* * *

Однажды вечером, когда Люси торопливо шла домой с работы и проходила мимо местного магазинчика со сладостями, его владелец – добродушный мужчина в переднике, обычно выходящий с ней поболтать, – окликнул ее с суровым видом.

– Дело касается твоего сына, Кристофера, – тихо начал он, отведя ее в сторонку, чтобы другие не подслушали их разговор.

Сердце Люси тревожно забилось.

– Твой пацан распространял фальшивые деньги, – продолжил продавец.

– Что?! – ахнула Люси, а затем резко добавила: – Должно быть, вы ошиблись!

– Это не ошибка. – Мужчина сокрушенно покачал головой. – После первого раза я просто наблюдал за Крисом. Он приходил с фальшивой банкнотой в двадцать долларов, покупал конфеты на пять центов и уходил со сдачей. Таким образом он получал настоящие деньги. И пострадал не только я – другие дети сделали то же самое в магазине сигар. Я думаю, какие-то рэкетиры заставили ребят обменять им деньги за небольшую долю на карманные расходы. – Он помедлил. – Я не сообщал об этом в полицию, Люси. Я знаю твою семью, все твои родные всегда были добры ко мне. Но тебе нужно серьезно поговорить с сыном.

Люси достала из сумочки деньги, чтобы компенсировать владельцу убытки, пробормотала слова благодарности и помчалась прочь – сначала в замешательстве, затем в ярости. Оказавшись дома, она ухватила Криса за плечо и затащила на кухню. Он всегда выглядел как ангел – с ярко-голубыми глазами и веснушками на курносом носу.

– Мне сказали, что ты обмениваешь фальшивки на настоящие деньги в конфетной лавке, а, парень? Ну-ка объяснись! – потребовала она ответа.

Крис удивился, но ему хватило совести покраснеть.

– Я просто помог одному человеку. – Он сделал широкий жест рукой, копируя Фрэнки.

Люси ухватила его за плечи и слегка встряхнула.

– Помог! С каких это пор ты помогаешь незнакомым плохим людям и выполняешь то, о чем они тебя просят? Разве ты не знаешь, что расплачиваться фальшивыми деньгами вместо обычных – противозаконно? Тебя могут посадить в тюрьму!

– Тот человек не сказал, что они фальшивые. Он сказал, что знает нашу семью. И что он просто хочет разменять деньги на более мелкие, чтобы сыграть в лотерею.

– И ты думаешь, что я поверю в то, что ты не понял сразу, насколько это подозрительно звучит? – строго вопросила Люси. – Даже если ты ему поверил – лотереи тоже противозаконны.

Крис многозначительно посмотрел на нее.

– Если это настолько плохое занятие, почему тогда папа и дядя Джонни устраивают лотерею? – возразил он. – Как так получается, что это плохое занятие, только если дети начинают принимать в нем участие? Иногда в жизни нужно рисковать, чтобы чего-то добиться, – лукаво добавил Крис, ошарашив мать. – Я слышал, как ты говорила это крестной Эми.

Теперь Люси почувствовала, как запылали ее собственные уши. Он точно повторил ее слова – она сказала это Эми, когда та беспокоилась о незаконных ставках, которые Джонни принимал в баре. Более того, Люси не смогла бы отрицать, что отчасти удовольствие от встреч с Фрэнки приносила ей та аура опасности и риска, которая сопровождала гламурный водоворот встреч с влиятельным мужчиной. Но до этого разговора она не понимала, сколько всего уже видел Крис и как много он впитал в себя.

– Тебе повезло, что владелец того магазинчика нас любит, – более мягко произнесла Люси. – Но ты не можешь постоянно рассчитывать на везение. Вот почему Фрэнки хочет, чтобы твое детство было лучше, чем у него самого. Если я расскажу ему о том, что ты сделал, он устроит тебе выволочку… Поэтому я не буду его беспокоить. У меня тоже связаны с тобой грандиозные планы. Но пока, милый мой, все, что тебе нужно делать, – быть паинькой и идти по прямому и честному пути.

– Хорошо, – пробурчал Крис.

Он выглядел пристыженным, но по выражению его лица было ясно: аргументы матери убедили его не полностью.

* * *

Этой зимой новости с фронта были зловещие: Европа, казалось, погрузилась в самоубийственное безумие с жестокими бомбардировками по всему континенту – включая древнее поселение возле Рима под названием Монте-Кассино, где был до основания разрушен древний бенедиктинский монастырь. Самый жестокий бой произошел в городе Анцио, где американских солдат, загнанных в ущелья, атаковала немецкая армия.

Филомена очень сочувствовала им, помня о том, как ужасно было смотреть в небо и думать, кто же умрет следующим. С болью она размышляла о том, выжила ли ее семья в Италии. Но Филомена старалась подавлять эти чувства. Она будто слышала, как Розамария говорит ей из могилы: «Твою семью не волновало, жива ты или уже умерла. Мир, который ты покинула, остался в прошлом. Так что делай так, как сказала Тесса: живи жизнью, которую сама выбрала, и дари любовь только тем, кто любит тебя».

Поэтому, когда Тесса подрядила своих невесток собирать одежду, еду и пасхальные игрушки для итальянских сирот, лишившихся в результате войны семей, и для американских семей, потерявших кормильцев, Филомена взялась за дело. Они также приготовили посылки с печеньем и конфетами, чтобы отправить их солдатам за океан. Внуки Тессы тоже рвались им помочь – они слышали о войне и в школе, и в церкви, и в кино.

Также Тесса намеревалась сделать полный надежд пасхальный сезон прекрасным для своих внуков, для чего повела их в универмаг под названием «Бест энд компани», чтобы полностью подготовить молодежь к Пасхе. Она выбрала пионово-розовый наряд для Пиппы, пастельно-желтый – для Джеммы и темно-синие костюмы с темными бархатными воротниками для Криса, Винни и Поли. Каждому сделали стрижку. А их матерям достались пастельные шарфы и новые стильные пасхальные шляпки.

Грандиозным задумывалось и угощение. Тесса настояла, чтобы все женщины сопровождали ее при покупках для la domenica di Pasqua[31].

– Она делает так каждый год по своей старомодной традиции, – объяснила Эми Филомене, когда все три невестки собрались в вестибюле особняка свекрови, застегивая пальто. – Она говорила, что, когда была девочкой, Пасха считалась гораздо более важным праздником, чем Рождество.

Дочь Петрины Пиппа тоже пошла с ними; семестр в ее школе закончился чуть раньше, чем у младших детей, поэтому они с матерью проводили пасхальные праздники у них в гостевом доме.

– Как у вас дела с Ричардом? – шепотом спросила Филомена у Петрины, когда Эми уже села в машину – больше никто в семье не знал о готовящемся разводе.

– Адвокаты все еще решают вопрос, – мрачно ответила Петрина.

– Идемте, дамы! – послышался голос Тессы, и Сэл открыл для них дверцы.

Последней, кто сел в машину, была Люси, которая торопливо бежала к ним по улице, – она только вернулась с утренней смены в больнице.

– Слушайте, – заговорила она, едва переведя дух, – угадайте, кто только что поступил в кардиологическое отделение? Алонца! У нее инфаркт. Доктора не думают, что она его переживет.

Помедлив, Тесса произнесла:

– Значит, мы должны помолиться за нее на службе в Страстную пятницу.

Они набились в машину, и Сэл повез их по любимым магазинам Тессы. Они наполнили корзины первыми весенними и самыми свежими овощами и фруктами, затем пошли к мяснику, чтобы заказать ягненка для жаркого. Следующей остановкой была пекарня, где они купили сладкий пасхальный хлеб, заплетенный в косу, в центре которой запекли целое яйцо, – хлеб, посыпанный смородиной, апельсиновой цедрой и миндальной крошкой, глазированной медом. Затем купили печенье для детей – в форме зайчиков и курочек. Шустрые помощники пекаря сложили покупки в белые коробки и перевязали красными лентами, выходящими из бобин, которые напоминали золотые ульи, висящие на цепях под потолком.

Дамы разместили свои покупки в машине и бессильно упали на сиденье, готовые возвращаться домой. Но Тесса сказала:

– О, вы только взгляните на новые цветы у флориста! Я хочу посмотреть на тюльпаны. Подождите меня здесь. Пиппа, пойдем со мной.

– Не знаю, откуда у нее столько энергии, – простонала Петрина с заднего сиденья автомобиля, скинув туфли и растирая ступни.

Наконец Тесса показалась в дверях цветочной лавки, за ней – Пиппа с букетом великолепных тюльпанов в руках.

– Иди к машине, – велела Тесса внучке, а сама остановилась на тротуаре, любуясь выставленными на улице небольшими деревцами и кустарниками – азалиями, сиренью, магнолиями.

Пиппа была на полпути к машине, когда черный фургон без опознавательных знаков, припаркованный в дальнем конце улицы, вдруг с визгом шин сорвался с места, отчего прохожие замерли, пораженные безрассудством водителя. Тесса, все еще стоящая возле витрины, обернулась и нахмурилась: фургон остановился прямо напротив нее.

Двое мужчин, с надвинутыми на лица шляпами, замотанные шарфами, в черных очках, выпрыгнули из фургона. В одно мгновение они выхватили оружие и выстрелили. Затем так же быстро запрыгнули обратно в фургон и умчались. Один из них, убегая, сбил Пиппу с ног.

Тесса молча осела на тротуар неопрятным комком, будто брошенная кукла.

– Nonna![32] – зашлась в отчаянном крике Пиппа.

– Пиппа! Мама! – закричала Петрина и выпрыгнула из машины, забыв надеть обувь.

Сэл тоже выскочил из машины и побежал к Тессе. Подоспевшая Люси, осторожно оглянувшись по сторонам, быстро проверила, подает ли Тесса признаки жизни.

– Ради бога, вызовите скорую помощь! – крикнула она испуганным прохожим, выбежавшим из ближайших магазинов. – Кто-нибудь, вызовите скорую!

Филомена в этот момент уже была в цветочной лавке и крутила телефонный диск.

Петрина, опустившись на тротуар, положила окровавленную голову матери себе на колени. Эми подбежала к Пиппе и попыталась увести ее в машину. Девочка с трудом поднялась на ноги, но не могла двинуться с места и кричала, кричала… Наконец они услышали вой сирен скорой помощи и полиции.

Тесса не приходила в сознание.

– Бабушка, бабушка!.. – рыдала Пиппа, когда Тессу положили на носилки и унесли в машину скорой помощи.

Петрина, не выпуская руку матери, скрылась за дверцами вслед за носилками.

– Я успела позвонить Марио, – сказала Филомена Эми. – Он с братьями подъедет прямо в больницу.

Они осторожно отвели Пиппу и усадили ее в машину.

– Дамы, я отвезу вас домой, – сказал Сэл, – а сам отправлюсь в полицейский участок. Но, пожалуйста, не выходите из дома и держитесь подальше от окон. Мы не знаем, кем были убийцы и не вернутся ли они за остальными.

Глава 18

Апрель 1944 года

В дни, последовавшие за смертью Тессы, дом погрузился в мрачную, тяжелую тишину, которую нарушали только перешептывания членов семьи, пытавшихся справиться с потерей. После изнурительных испытаний в больнице, полиции, на поминках и погребении семья наконец обсудила вопрос, который сформулировала Эми и который пока что оставался без ответа: кто совершил это ужасное преступление?

В своем тесном кругу они перебирали подозреваемых: это мог сделать кто угодно – те, кто был должен Тессе деньги и не мог выплатить долг, или те, кому отказали в ссуде, или кто-то типа братьев Периколо, которые мечтали об их бизнесе.

– Мои источники утверждают, что удар исходил не от боссов – мы всё еще с ними в хороших отношениях, – объяснил Джонни, выходя из кабинета Тессы и прикуривая сигарету. Пепельницы в доме заполнялись его окурками с такой скоростью, что горничная не успевала их вытряхивать. – Так что я сомневаюсь, что это мог сделать кто-то, с кем мы ведем дела. Они разумные люди и просто не решились бы на такое.

Но однажды вечером после тихого, скорбного семейного ужина, когда женщины и дети ушли в гостиную, а мужчины снова уединились в кабинете Тессы, Пиппа – которая всхлипывала во сне, страдая от ужасных кошмаров, – именно она сделала решительное заявление.

– Мы все знаем, кто это сделал. Эти два толстяка, которые приходили на похороны дедушки! – с негодованием воскликнула она. – Я снова почувствовала вонь от их одеколона в тот день, когда они убили бедную бабушку.

– Возможно, запах исходил из цветочной лавки, – возразила Петрина.

Пиппа топнула ногой в негодовании.

– Нет!!! Это не цветы! Я вам говорю, это были те два толстых негодяя! – Она убежала в свою спальню, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Люси дала знак горничной, чтобы та уложила остальных детей спать, пока им совсем не взгрустнулось.

– Вообще говоря, преступники ростом и телосложением были похожи на братьев Периколо, – вспомнила Эми, когда в гостиную вошли Джонни, Фрэнки и Марио.

Петрина рассказала мужчинам о том, что говорила Пиппа.

– Да, мы и сами склоняемся к тому, что это, должно быть, братья Периколо, – с горечью отозвался Фрэнки.

– Но это глупо, – возразила Люси. – С чего бы им ее убивать так жестоко у всех на глазах? Что они надеялись с этого поиметь?

– Месть, – просто ответил Джонни. – Из-за их матери. Готов поспорить, в ее инфаркте они винили маму и боялись, что Алонца может умереть. Но, как узнала в больнице Люси, Алонца оправилась от удара и ее отправили домой.

– Возможно, им представляется, что они смогут вести дела с нами – мужчинами – с большей вероятностью успеха, чем с пожилой женщиной вроде мамы, – заметил Марио, напоминая им о том, что сказал ему Серджио, покидая ювелирный магазин на Рождество: «Не позволяй маме управлять своей жизнью… Нам с тобой нужно поговорить о делах как мужчина с мужчиной. И тогда мы скорее придем к соглашению».

– Мы можем попросить Стролло разобраться с ними, скажем ему, что они пытаются примазаться к бизнесу, – нетерпеливо произнес Фрэнки.

– Нет, это может обернуться против нас, – быстро возразил Марио. – Если боссы решат, что, заставив меня скупать и перелицовывать краденые драгоценности, они получат неплохую прибыль, они могут этим заинтересоваться. Боссы пока не заметили мой магазин – он слишком мал для их интересов. Я хотел бы, чтобы так оно и оставалось.

– Тогда мы сами с ними разберемся, – резко ответил Фрэнки. – Давайте просто покончим с этим делом.

– Мы можем организовать встречу с братьями Периколо в магазине Марио, – предложил Джонни. – Заманим их после закрытия на «деловую встречу»: возможно, приглашение польстит им настолько, что они клюнут на наживку. Затем мы с ними разберемся.

Женщины, которые весь разговор молчали, теперь смотрели на них с ужасом.

– Вы с ума сошли?! – с внезапным презрением выпалила Петрина. – Вы знаете, как мама с папой старались уберечь вас от доли головорезов-убийц?

– Верно, и посмотри, что вышло из их стараний уладить дело без кровопролития: мама пролила свою кровь! – закричал в ответ Фрэнки.

– Хватит, Фрэнки, не кричи на Петрину, – урезонила Люси своего горячего мужа. – Она просто пытается удержать своих скорых на расправу братцев от тюрьмы.

– Мы не попадемся, – заверил ее Джонни. – Разве ты не видишь, что полицейским будет совершенно наплевать на Периколо? Они даже не пытались найти тех, кто убил маму.

Петрина вытащила сигарету.

– Отлично. Джонни и Фрэнки могут делать то, что им вздумается, – в сердцах бросила она. – Но, Марио, ты не будешь вмешиваться в это дело, ты меня понял?

– Я уже в нем замешан, – рассудительно заметил Марио. – Они пришли в мой магазин и заявили, что еще вернутся. Розамария не может там работать, если эти ублюдки и правда нагрянут.

– Тогда закрывай магазин и забирай отсюда жену! – резко выпалила она. – И уезжай как можно дальше от этой семьи. Они уничтожат твою жизнь, Марио! Ты никогда не попадешь «на другую сторону», не найдешь ни счастья, ни покоя. – По лицу Петрины струились слезы.

Братья ошеломленно смотрели на сестру.

– Ты просто переживаешь из-за смерти матери, – произнес Джонни, пытаясь ее успокоить.

– Не в этом дело! – вскинулась Петрина. Она повернулась к Марио. – Хотя бы раз в своей жизни, – решительно заявила она, – ты должен меня послушать. Собери все, что можешь вывезти из магазина, садись с женой на поезд и устраивай свою жизнь где-нибудь подальше от этого хаоса.

– Хватит, Петрина! – твердо ответил Марио. – Я больше не твой малыш-братец. Я могу сам за себя постоять. Поэтому прошу тебя, занимайся своими делами и не вмешивайся в мои.

Петрина заметно вздрогнула, потом подняла руку с длинными красными ногтями так, будто хотела вцепиться ему в лицо.

– Ты не знаешь, о чем говоришь! – крикнула она. – Я устала от этой семьи и от всех ее секретов и лжи! Только в одном ты прав, Марио, ты действительно не мой брат. И никогда им не был! Но ты мой малыш – и останешься им навсегда!

– О чем это она? – недоуменно спросил Фрэнки. – С ума, что ли, сошла?

– Я тебе говорю, у нее истерика из-за смерти матери, – предположил Джонни.

– Меня уже тошнит от вас всех! – яростно заявила Петрина. – Я самый разумный человек в этой семье. Мама всегда была лгуньей. И отец тоже. Они и меня заставили лгать! Мне было всего пятнадцать, что еще мне было делать? Вы, идиоты, – повернулась она к Джонни и Фрэнки, глаза ее сверкали, – вы были слишком тупыми, чтобы понять, что происходит прямо на ваших глазах. Вы говорили, что помните, как однажды мама взяла меня с собой в Мэн на все лето, но забыли, что в тот самый год она была беременна Марио. Вот почему она сказала, что в городе слишком душно и ей нужно отдохнуть на берегу океана. Она взяла меня с собой в Мэн, и никто из вас даже не поинтересовался почему: вам было не до этого, ведь папа водил вас на все крупные бейсбольные матчи и знакомил со знаменитыми игроками. А потом мы с мамой вернулись с еще одним ребенком, и родители заставили меня сказать, что малыш Марио – их сын. Но он не был их сыном! Он мой сын! Мой!

В комнате повисла ошеломленная тишина. Эми протянула руку, чтобы успокоить Петрину, но та отмахнулась от невестки, оставив в воздухе след сигаретного дыма.

Первым заговорил Фрэнки.

– Ты сама лжешь! – воскликнул он. – Отец бы никогда…

– О нет! Он ее поддержал! – крикнула Петрина. – Они вместе поставили свои имена на свидетельство о рождении Марио. Они отослали меня в строгую школу-интернат в Массачусетсе. Они заставили меня там жить, подальше от моего ребенка, чтобы я не сорвалась и не рассказала правду. Они разрешали приезжать мне увидеться с ним только на школьные каникулы… – Голос ее сорвался, и она разрыдалась.

Некоторое время никто не решался заговорить. Наконец Марио, запинаясь, произнес:

– Но… Петрина… тогда… кто же мой отец?

Петрина глянула на Филомену, а потом ответила:

– Бобби. Мальчик, которого я любила. Милый мальчик, такой же милый, как ты, Марио. Очень хороший мальчик, но недостаточно хороший для этой семьи! Мама сказала, что он «ниже нас», потому что родился в «неправильной части города», а папа вообще заявил, что «убьет мальчишку». И он правда этого хотел. Все из-за его гордости. Ни на мгновение ни он, ни мама не задумались обо мне, о том, чего хочу я. Они сказали, что знают, что для меня будет лучше. А если я попытаюсь противостоять им и скажу о произошедшем хоть слово, они отправят меня в психушку для сумасшедших девиц, где я буду жить как в тюрьме, меня все будут считать чокнутой, и никто не будет меня слушать до конца моих дней.

– Господи боже, Петрина… – потрясенно и с большим сочувствием произнесла Люси, вспомнив свою безрадостную юность.

– Они и правда убили того мальчика? – недоверчиво спросил Марио.

Похоже, что Петрина набралась сил от пьянящего удовольствия – наконец рассказать правду.

– Бобби был одного со мной возраста. У него не было отца, и никто не мог нам помочь. И я сказала ему: «Беги!» Он обещал вернуться за мной. Но так и не вернулся. У него был прекрасный голос, он мог бы стать великим певцом, но ему пришлось сбежать – так далеко, как только возможно. Много месяцев спустя я получила от него письмо, из которого узнала, что он в безопасности. Бобби пошел в армию. Позже я получила от него еще одно письмо. В нем он благодарил меня. Теперь Бобби на высоком армейском посту. Он женился на англичанке. Так что я говорю тебе, Марио, то же самое, что говорила ему: беги! Как можно дальше от этой семейки, от жизни в Нью-Йорке – так далеко, как только сможешь!

Джонни и Фрэнки, все еще в ошеломлении, смотрели друг на друга с таким видом, будто пересматривали все свое прошлое с учетом новой информации.

И вдруг Филомене вспомнилось, что сказал Джанни в день ее свадьбы в гостиной, прямо перед тем, как они отправились в церковь: «В жизни порой случается такое, что мы не в силах изменить. В жизни Марио будут свои трудности. Он пока не до конца это понимает. Но что бы ни случилось, прошу тебя – будь с ним рядом, чтобы напомнить, как важно быть рядом с семьей, потому что все, что мы хотим, – любить и защищать его».

– Марио, это все еще твоя семья, – мягко заметила Филомена. – Они тебя любят.

Марио, бледный как полотно, медленно произнес:

– Петрина, если все, что ты сейчас сказала, правда…

– Конечно правда! – отрезала Петрина. – С какой стати мне выдумывать? Чтобы вы все посчитали меня чокнутой лгуньей? Подумай, Марио. Какая сестра так любила бы брата, как я любила тебя? Какую сестру так сильно заботит, что ее маленький братец наденет в холодную погоду? Кто убаюкивал тебя, когда ты болел корью? Какая сестра все пасхальные каникулы предпочла бы провести со своим глупым мелким братиком?

– Basta! – неожиданно выкрикнул Марио. Его трясло. Он пил виски, но в эту секунду швырнул пустой бокал в камин, и Эми вздрогнула от звона разбитого стекла. Всех потрясло увиденное – никто из них никогда не слышал, чтобы Марио повышал голос. – Тогда ладно, – произнес он, будто бросая перчатку. – Если это правда, тогда отведи меня к отцу. Прямо сейчас!

– Все, что у меня есть, – это его имя, – ответила Петрина. – Последнее, что я слышала, – Бобби находится в Вашингтоне, округ Колумбия. Точного адреса у меня нет. Я не получала от него вестей несколько лет.

– Этого достаточно. Я найду его, – с горечью произнес Марио. – Скажи мне имя. И тогда я выясню, лжешь ли ты мне, Петрина, или это и вправду имя моего отца.

Глава 19

Апрель – май 1944 года

Ситуация с братьями Периколо требовала решительных действий, так что на следующий день Джонни отправил сообщение в дом Алонцы, и та прислала ответ, что ее сыновья встретятся с Марио в его магазине.

Дата и время были назначены. Фрэнки обеспечил оружие.

– Есть ли какой-то способ остановить наших мужей?! – воскликнула Эми.

– Разумеется, – ответила Люси. – Мы можем заявить в полицию. То есть его нет!

В шесть часов вечера перед заранее условленной встречей Джонни, Фрэнки и Марио спокойно поужинали дома за столом Тессы. Затем братья покинули дом. Они выглядели так угрюмо, что жены даже не решились поцеловать их на прощание. Эми сильно вздрагивала каждый раз, когда слышала снаружи вой сирены.

– Какой у них план? Они просто собираются их убить? – спросила Люси у Петрины, вспомнив, как тяжело было избавиться от тела. – А если кто-то увидит или услышит?

– Им придется их подкупить, – кратко ответила Петрина.

Она поняла, что всю жизнь боялась именно этого – что ее братья перейдут черту и станут обычными бандитами.

«Кем тогда стану я? – гадала она. – Неужели мы все обречены и не сможем избежать такой судьбы?»

– Что, если они тоже будут стрелять? Дело просто того не стоит! – воскликнула Эми.

Филомена в полном ужасе представила, как Марио отпирает дверь магазина, который он так любил, и встречается с этими ужасными людьми. Серджио уже демонстрировал им оружие. Он был известен своей жестокостью, мстительностью, он был так опасен, что его даже не брали в армию. Она представила себе перестрелку и невыносимую картину того, как ее милый Марио падает на землю, смертельно раненный. При этом она будто со стороны слышала свои слова:

– Наши мужчины делают все, что считают нужным, чтобы защитить нас и наших детей. Мы все знаем, что они не могут позволить братьям Периколо продолжать угрожать нашей семье. Иначе мы просто не сможем нормально жить.

Остальные согласно закивали, но были удивлены и стальным тоном ее голоса, и ее словами.

В восемь вечера детей уложили спать. В девять женщины собрались в гостиной, чтобы без особого интереса послушать радио. Эми пыталась вышивать. Люси и Петрина потягивали виски. Филомена, закрыв глаза, молилась Мадонне.

– Почему их так долго нет?! – воскликнула Эми. – Возможно, они уже лежат где-то в канаве. И мы даже не узнаем ничего – пока не станет слишком поздно!

В полночь они услышали, как подъехала машина. В дом вошли мужчины. Филомена быстро их пересчитала – Джонни, Фрэнки, Марио. Они вернулись и казались странно веселыми, когда прошли прямо к бару и налили себе выпить.

– Ну? – спросила Эми. – Как все прошло?

Джонни отпил большой глоток виски.

– Вообще ничего, – ответил он.

Остальные недоверчиво посмотрели на него. В невыносимом напряжении Люси ткнула кулаком Фрэнки в плечо:

– Что происходит?

– Эти клоуны так и не объявились, – объяснил Фрэнки, скидывая пальто.

– И?.. – подстегнула его Петрина. – Нам снова придется ждать вас, как сегодня, в какой-нибудь другой вечер?

– Нет. Братьев Периколо только что арестовали, – объявил Джонни.

Уже не в силах сдерживаться, он залился смехом, а потом закашлялся.

Женщины пораженно смотрели на них.

– Ради бога, о чем вы толкуете? – спросила Эми. – Вы думаете, это очень смешно? Мне не смешно. Что происходит?

– Эти придурки, – объяснил Джонни, пытаясь отдышаться, – сильно повздорили с Алонцей, когда та приказала им с нами встретиться. Они сказали мамочке, что больше в нас не нуждаются, потому что нашли в Адской Кухне человека, больше подходящего для сбыта своей добычи. Они просто пошли к ирландскому скупщику краденого, о котором от кого-то услышали, и стали изображать из себя важных шишек. И, разумеется, скупщик рассказал своим приятелям, что какие-то идиоты разгуливают по округе и пытаются отжать у них часть бизнеса.

– А ты откуда это знаешь? – требовательно спросила Петрина.

– Потому что несколько наших ребят всю неделю следили за ними, – ответил Джонни. – И у нас есть человек в том баре, где они обычно проводят время. Так что сегодня после полудня, когда ирландцы хорошенько напились и обозлились, наш человек услышал, как они сказали, что решили выгнать этих идиотов из их района, пока те не привлекли внимание копов. Так что скупщик связался с Периколо, сказал им принести свою добычу на скупку, и в результате братья попали прямехонько в огненную бурю в Адской Кухне.

Филомена в первый раз за все время заговорила.

– Тогда… где вы были весь вечер? – спросила она.

Марио немного виновато глянул на Филомену.

– Когда Периколо не пришли на встречу, мы попросили Сэла отвезти нас в бар, где собирались ирландцы. Мы тихо засели в припаркованной машине в ожидании нашего информатора и наблюдали за происходящим. И представьте себе, какой спектакль перед нами развернулся.

Его перебил Фрэнки:

– Представьте этих придурков в драке – пусть даже с пьяными! Они разнесли бар, и, пока мы сидели в машине, мимо бара прошла какая-то женщина, увидела это побоище и вызвала полицию. Мы почти сразу же уехали оттуда. Но наш информатор остался в баре. Он сказал, что, когда объявились копы, скупщик показал на Периколо и объявил: «Эти парни пытались заставить меня купить у них краденые драгоценности, но я всего лишь честный ювелир!» Периколо это, естественно, отрицали. Тогда полицейские устроили обыск и нашли гребаные драгоценности в багажнике машины братьев Периколо, которая, между прочим, тоже оказалась угнанной!

Фрэнки расхохотался так, что ему пришлось опереться на плечо Джонни, чтобы не упасть. Марио, который до той поры был серьезным, позволил себе печальную ухмылку. Люси и Эми неуверенно переглянулись. Петрина развела руками. Филомена поняла, что их мужья просто выплескивают накопившееся напряжение, с которым можно было покончить.

– Итак, – продолжил Джонни, встряхнув головой, – наши самые продуманные планы отменились. Из того, что мы знаем от наших людей в полиции, братья Периколо с их криминальной историей отправятся в тюрьму очень надолго.

– И все же мне жаль, что нам не представился шанс их убить, – заметил Фрэнки, – чтобы отомстить за маму.

– Нет, так даже лучше получилось, – возразил Марио. – Мама предпочла бы, чтобы Периколо оказались в тюрьме, чем чтобы мы оказались замешаны в убийстве.

При упоминании Тессы мужчины замолчали и вновь наполнили бокалы. Наконец они выключили свет и отправились спать.

В первый раз за всю неделю Филомена заснула мгновенно.

* * *

Недолгое время спустя Марио нашел человека, которого Петрина объявила его отцом, и позвонил ему. После звонка он выглядел гораздо спокойнее.

– Этот мужчина подтвердил, что Петрина сказала чистую правду, – сказал Марио Филомене. – Бобби… то есть Роберто, сейчас генерал армии. Он был очень добр и даже спросил, как поживает Петрина. Затем пригласил меня приехать к нему в Вашингтон в понедельник.

– Хочешь, чтобы я поехала с тобой? – мягко спросила она.

Марио покачал головой:

– Я должен поехать один. Петрина тоже предлагала свою компанию. Но я просто не хочу, чтобы со мной ехали женщины. Я надеюсь, ты поймешь.

– Хорошо, – обеспокоенно ответила Филомена и взяла его за руку. – Постарайся не ждать от него многого, Марио. Ты – это ты, и неважно, что происходило в прошлом.

– Я знаю, – тихо ответил он все с тем же уязвимым видом.

Так что в выходные она помогала ему собрать чемодан в дорогу.

* * *

В понедельник, как раз перед тем, как она подала Марио завтрак, в дверь постучали.

Взрослые привыкли завтракать вместе в гостиной Тессы второй очередью, после детей, которых Сэл увозил в школу. Сегодня не было только Петрины – они с Пиппой вернулись обратно в Рай, чтобы дочь закончила школьный семестр.

У дверей оказался всего лишь почтальон.

– Для Марио, – сказал он с ошеломленным видом, когда разглядел, какой конверт вручает.

Взяв под козырек, почтальон быстро ушел.

Марио разорвал конверт, а потом угрюмо рассмеялся.

– Превосходно, – заметил он, швырнув конверт на стол.

Филомена подняла его.

– Что это? – спросила она опасливо, глядя на выражение его лица.

– Моя повестка, – объявил он.

– Но… ведь ты женат! – испуганно воскликнула она. – Они не должны призывать тебя в армию!

– У нас нет детей, – ответил Марио. – Не знаю, возможно, причина в этом.

– Это какая-то ошибка, – быстро заявил Фрэнки. – Тебе просто нужно прояснить вопрос, вот и все.

– Это не так-то просто, – предупредил Джонни. – Помнишь, мы пытались что-то сделать для сына Сэла?

– Марио, ты же говорил, что этот Роберто крупная шишка в армии, так? Узнай, сможет ли он уладить дело с этой повесткой, – предложил Фрэнки.

– Я с ним об этом поговорю, – согласился Марио, пожав плечами. – Возможно, он сможет дать мне совет.

Филомена проводила мужа до двери. Он выглядел таким серьезным, таким уязвимым, что ей захотелось сжать его в объятиях.

– Я очень сильно тебя люблю, – прошептала она, целуя его.

– Ti amo anch’io[33], – ответил он, целуя ее в ответ.

После отъезда Марио Филомена подумала о том, что не справилась с единственным делом, которое Тесса считала самым важным: она все еще не забеременела. Возможно, если бы она была беременна, мужу было бы легче разобраться с этой повесткой. Она надеялась, что Фрэнки прав и отец Марио поможет ему.

* * *

Но когда Марио вернулся из Вашингтона, у них с Филоменой произошла первая крупная семейная ссора. Он приехал поздно вечером, и от него пахло поездами, сигарным дымом и кожей. Филомена, услышав, что он пришел, спустилась в гостиную в халате и тапочках. Марио снял пальто и шляпу и аккуратно повесил их на крючки в вестибюле.

– Ты голоден? – спросила она. – Есть тушеная телятина, могу тебе подогреть.

– Неплохо было бы поесть чего-нибудь горячего, – согласился Марио, прошел в столовую и налил себе и Филомене по бокалу красного вина.

Они сели вдвоем за огромный стол, который казался таким надежным и постоянным, когда Филомена впервые его увидела, будто вся эта мебель, как и эта семья, никогда не смогла бы лишиться опоры. Но сейчас два самых больших кресла на обоих концах стола всегда были пусты. Никто не решался занять места Тессы и Джанни.

– Как все прошло? – тихо спросила Филомена.

– Этот Роберто, мой отец, он очень хороший человек, – запинаясь, начал Марио, поглощая пищу. – Он рассказал мне, как сильно любил мою… то есть Петрину. – В выражении лица Марио скользнула боль, будто он до сих пор не мог смириться с мыслью, что Петрина ему не сестра. – Его называют Бобби, как и говорила Петрина. В общем, он построил карьеру в армейских кругах, – объяснил Марио. – Он с гордостью носит форму. Он занимается снабжением и говорит, что эту мировую войну нельзя проиграть, иначе, если Гитлер победит, будущее наших детей станет адом. Бобби хорошо обеспечил свою семью. У него две дочери, мужья которых сейчас тоже на войне.

Филомена, почувствовав, что продолжение ей не понравится, спросила:

– Он поможет тебе объяснить призывной службе, что у тебя есть жена и скоро появится ребенок? Ты же знаешь, он должен скоро появиться.

Марио отпил немного вина, прежде чем ответить.

– Филомена, – мягко начал он, – я понял, что не могу отвернуться от этой войны. Я решил последовать примеру отца и выполнить свой долг: послужить своей стране так же, как он.

Филомена ощутила нарастающую волну паники. Неужели она обречена на то, что ее всегда будут бросать люди, которые прежде заявляли, что любят ее? Сначала родители. Потом ее покинула Розамария, погибшая в тот ужасный день в Неаполе. В результате Филомена приехала сюда, к этому мужчине, который сейчас тоже намерен ее бросить из-за своей гордости. Так что вместо любви в ее словах прозвучал гнев.

– Не обманывай себя! – грубо воскликнула она. – Ты просто хочешь сбежать от проблем, от семьи и бросить меня на произвол судьбы, потому что наша жизнь тебя больше не заботит.

– Это неправда! Просто я хочу сам встать на ноги. Филомена, той ночью в Адской Кухне, когда я сидел в темной машине, наблюдая за баром, и был готов убить Периколо, – в тот день в первый раз в жизни я ощутил себя гангстером.

Филомена замолчала. Затем сказала:

– Значит, ты бросаешь меня одну в этом опасном городе?

– Ты не останешься без защиты. Я знаю, что мои братья будут заботиться о тебе, как о своей сестре, – быстро ответил Марио. – Пока я не вернусь с войны.

– Если ты вернешься! – закричала она. – Если тебе не оторвет голову снарядом! И если ты вернешься целым и невредимым – не калекой, не слепым или бог знает каким!

– Я вернусь домой целым и невредимым, а все это время ты сможешь получать за меня денежное довольствие, – твердо сказал Марио. – У тебя будет честный доход, за который тебе никогда не будет стыдно.

– А что с магазином? – возразила она. – Тебя он больше не заботит? Возможно, тебе и на меня уже наплевать!

– В этом магазине и начались все наши беды, – горько ответил Марио. – Я сам себя обманывал. Я думал, что смогу стать независимым, находясь на собственном заднем дворе, где Петрина и братья всегда подхватят меня, если я оступлюсь. – Он помедлил. – Братья! Они мне даже не братья. Выходит, что они мои дяди!

– Хватит. Это просто слова, – резко бросила Филомена. – Мужские слова, мужские закостенелые идеи. Кому какая разница, какую из любящих женщин, тебя воспитавших, нужно называть мамой? Кому какая разница, если мальчишки, которые росли вместе с тобой и любят тебя, не твои настоящие братья?

– Думаю, как раз мне не все равно. Но несмотря ни на что, я делаю это для тебя, для нас и наших будущих детей, – ответил Марио, и, судя по его виду, разговор начал выводить его из себя.

– Только не говори мне, что собираешься убивать других людей ради меня и наших детей! – вскричала Филомена. – Не говори, что собираешься пойти на смерть ради моего счастья!

– Я обещаю, что вернусь. – Он взял ее за плечи. – И когда вернусь, мне будут платить порядочные деньги, разве ты не понимаешь? Я смогу вести честную жизнь, за которую нашим детям никогда не будет стыдно.

Они спорили и спорили, пытаясь убедить друг друга. Потом извинялись друг перед другом, мирились, занимались любовью и рыдали друг у друга в объятиях.

На следующий день никто не смог отговорить Марио от его планов: ни братья, ни Петрина, ни Филомена.

Перед тем как снова ее покинуть, Марио сказал Филомене, что она может сама решать, закрыть ли ювелирный магазин или нет, – Джонни и Фрэнки в любом случае ей помогут. Он помедлил, а потом произнес:

– И еще кое-что. Ты знаешь, где мама хранила свою бухгалтерскую книгу? Если тебе понадобится, сможешь ли ты ее достать?

Филомена удивленно ответила:

– Ее гроссбух? Да, разумеется.

– Кто-то из семьи может тебя об этом попросить, – сказал Марио. – Если они и вправду попросят книгу, передай им мои слова: эта книга теперь принадлежит тебе. Я написал им об этом письмо. Вот оно, но не давай его им, пока тебя не попросят отдать им гроссбух. – Марио протянул Филомене запечатанный конверт. – При работе с книгой мама доверяла только тебе. Поэтому теперь книга твоя и ты можешь распоряжаться ею так, как сочтешь нужным.

Он прошел в кладовую, достал обувную коробку и вытащил из нее что-то, обернутое в ткань для полировки обуви. Это оказался пистолет. Марио показал, как им пользоваться, и объяснил, как хранить.

– Он предназначался для разборки с Периколо, – спокойно пояснил он. – Его нельзя отследить, что очень хорошо. Поэтому просто держи пистолет в магазине. Если тебе понадобится защитить себя, просто подойди ближе и целься прямо.

На следующий день Марио покинул дом.

Глава 20

Май 1944 года

Одним воскресным вечером, когда близнецы ушли в кино со своим кузеном, Эми обнаружила, что Джонни все еще лежит в постели и слушает радио, а в пепельнице тлеет недокуренная сигарета. Она села рядом, придвинулась ближе к нему, а когда начала его целовать, то почувствовала, что он возбужден не меньше, чем она сама. Но муж мягко отстранил ее, чем привел в бешенство.

– Эй, девочка, дети ведь скоро будут дома, – сказал он с легким упреком. – Давай ты не будешь устраивать неприятностей.

– Они ушли на двойной киносеанс, а потом Фрэнки угостит их пиццей, – прошептала Эми. – Я не буду устраивать неприятности. Но, возможно, мы сделаем еще маленького милого ребеночка? Неужели тебе не хочется, чтобы у нас родилась милая девочка, которую мы будем одевать в красивые платья, как Люси и Петрина своих дочерей?

– Прости, малышка. Я слишком устал.

Эми решила, что им с мужем пора кое о чем поговорить.

– Джонни, мы уже очень давно не занимались любовью, – прямо заявила она.

– Да ладно, не так уж и давно, – отозвался муж, не глядя на нее. – Да и ты, должно быть, устала от меня? – пошутил он.

Эми все больше раздражали его бесполезные отговорки.

– Да, все-таки очень давно, – настаивала она. – Но, возможно, это ты сам устал от меня! – Ей вовсе не хотелось заканчивать фразу жалким воплем, но именно так и получилось.

Джонни пораженно повернулся к ней, затем приподнялся на локте и успокаивающе произнес:

– Ох, милая моя, конечно же я от тебя не устал! Я просто болен. Вот и всё.

– И не надо, пожалуйста, отговариваться этим своим гриппом! – отрезала она, отказываясь успокаиваться. – Или иди к врачу, или больше не говори об этом!

Он на секунду замолк, а потом более грубо ответил:

– Это не грипп, ясно?

– Тогда что это?

Джонни сел прямо и откинул покрывала.

– Просто забудь об этом, – резко сказал он.

Эми тоже села прямо и положила руку ему на лоб.

– Температуры у тебя нет, – обвиняюще сказала она.

– Да, ее-то нет. Но я просто снова кашляю кровью, вот и всё! – воскликнул он. – Теперь ты довольна?

– Кашляешь кровью? – Эми потрясенно смотрела на него. – Что ты имеешь в виду?

Он кашлял всю зиму, это была правда, но она не видела крови и решила, что это просто сезонный грипп.

– Джонни, ответь мне! – потребовала Эми.

– Забудь, – кратко ответил он и потянулся за тлеющей сигаретой.

– Хватит! – закричала она, выхватив сигарету у него из рук. – Ты сейчас же мне ответишь! Я твоя жена. У меня есть право знать.

Он долгим взглядом посмотрел на нее, потом торопливо заговорил:

– Это снова туберкулез. Я болел им, когда был ребенком. И очень давно я его победил. А теперь, похоже, он вернулся.

Эми хорошенько всмотрелась в мужа, чего давно уже не делала. Джонни всегда был худощавым, но сейчас он еще больше похудел, стал бледным, под глазами появились темные круги. Она винила в этом тоску по родителям, стресс, зимний холод. Но теперь она наконец поняла причину.

– О, Джонни! – нежно сказала Эми, снова придвигаясь к нему. – Почему ты никогда не рассказывал мне, что ребенком переболел такой ужасной болезнью?

Но даже сейчас он отстранил ее.

– Я думал, что победил ее! Я не хочу, чтобы ты тоже заболела. Я бы не вынес, если бы заразил тебя. – Голос его прерывался от нахлынувших чувств.

Эми вдруг поняла, почему он вел себя так отстраненно.

– Я срочно вызваю врача, – быстро сказала она.

Казалось, он хочет ей возразить, но потом снова раскашлялся, выругался на кашель и покорно ответил:

– Хорошо, Эми.

Она позвонила врачу, а пока ждала, начала ухаживать за Джонни: подогрела ему куриный бульон, уложила в постель, приготовила теплый бренди и шикнула на детей, когда они вернулись домой, чтобы вели себя потише. Она сказала им, что их папа простудился, и уложила их спать пораньше.

Джонни с благодарностью уступил ее уютной, материнской заботе. Пришел врач, и Эми перекинулась с ним парой фраз, чтобы объяснить ситуацию. Затем, пока врач все еще сидел с ее мужем, Эми в первый раз за свою жизнь созвала семейный совет из взрослых членов семьи в доме Тессы, чтобы дети их не подслушали.

– Что случилось? – спросил Фрэнки. – Почему здесь нет Джонни?

– Джонни очень болен, – дрожащим голосом сообщила Эми. – Сейчас его осматривает врач. Джонни говорит, что вернулся его туберкулез. Прошу тебя, объясни – откуда у него взялся туберкулез?

Филомена, Люси и Эми по выражению лица Фрэнки поняли, что известие о болезни его не слишком шокировало.

– Ну да, Джонни болел им, когда был еще ребенком, – пробормотал Фрэнки.

– Как это случилось? – спросила Люси, почувствовав, что он чего-то недоговаривает.

Фрэнки бросил взгляд на Эми, а потом сказал:

– Джонни попал в неприятности, когда ему было десять лет. Он подрался на детской площадке с мальчиком старше себя. Тот парень сильно избил Джонни, но Джонни сумел нанести ему хороший удар – вот только тот парень, упав на землю, больше не встал. После этого он много месяцев провел в больнице, и врачи говорили, что он так и не оправился от той драки, но лично я думаю, что парень просто испугался и замкнулся в себе, как часто делают задиры, когда им дают отпор. В результате та семья выдвинула против Джонни обвинения, и его отправили в исправительную школу. Это было нехорошее место. Он там чуть не умер и вернулся домой весь исхудавший, больной туберкулезом. Но потом поправился и чувствовал себя хорошо. До последнего времени.

– Он слишком много курит, – озабоченно сказала Эми.

– Просто не может бросить. Еще одна привычка, которую он приобрел в той школе, – ответил Фрэнки.

– Иногда пациенты с туберкулезом занимаются самолечением, – заметила Люси. Ее навыки медработника пришли в полную готовность. – Обычно основное лекарство – это алкоголь.

Но как она успела заметить, в следствие воспитания, братья избегали частого употребления алкоголя – они позволяли себе только умеренное количество во время еды.

– Доктор уверен, что Джонни вряд ли доживет до конца года! – выпалила Эми в панике, и все ахнули. – Я сказала ему, чтобы он не говорил об этом Джонни. Вы же его знаете. Но мне нужно вернуться к ним и убедиться, что доктор не рассказал Джонни ничего из тех ужасов, которыми поделился со мной. Как вообще можно говорить человеку, что у него нет ни единого шанса выздороветь?!

– Эми, на севере штата есть хороший санаторий, – быстро заговорила Люси. – Он высоко в горах, и там успешно лечат даже тяжело больных людей. Туда трудно попасть, потому что койки всегда заполнены. Но я знаю несколько человек, которые там работают, и, думаю, смогу устроить туда Джонни. Скорее всего, ему придется остаться там надолго. Но это может спасти ему жизнь.

– Ты правда так думаешь, Люси? – Глаза Фрэнки заблестели от слез, но он быстро сморгнул их. – Я не хочу дарить брату пустую надежду.

– Да, я уверена, – твердо сказала Люси. – Джонни должен отправиться туда как можно скорее.

– Почему бы тебе самой не поговорить с врачом, Люси? – спросила Филомена.

– Да, – согласилась Эми, поднимаясь с места. – Тебя он послушает. Знать, как поступить в такой ситуации, – это твоя обязанность. И поторопись, пока доктор не начал примерять на Джонни саван.

Поначалу Джонни яростно отверг идею поехать в санаторий. Мысль о еще одном закрытом учреждении напомнила ему об исправительной школе, и он вздрогнул.

– Я не пойду добровольно куда-то, где тебя заставляют спать на пороге в адский холод, – заявил он, когда доктор ушел и вся семья собралась у его постели. – Идите к черту! Неужели вы думаете, что я оставлю жену и детей и отправлюсь жить с какими-то другими больными, которых я даже не знаю? Я однажды уже сам справился с болезнью. Справлюсь с ней и сейчас.

– Ты тогда был моложе, дурачок, – с грубоватой нежностью сказал Фрэнки. – Если будешь тупить и не сделаешь так, как говорит Люси, то тебе крышка.

– Подумай о детях, – напомнила Эми. – Ты же не хочешь, чтобы они заразились?

Джонни на несколько секунд отвернулся, затем едва слышно произнес:

– Нет. – Затем снова возразил: – Что, если там будет плохая еда? А она обязательно такой будет. Стоит отъехать на десять миль от Нью-Йорка – и хлеб уже несъедобен.

– Я каждую неделю буду привозить тебе хорошую еду, – пообещала Эми.

– Правда? – недоверчиво спросил Джонни. – И как ты будешь туда добираться? По воздуху?

– Меня будет отвозить Сэл, – решительно заявила Эми.

– Да я сам ее отвезу, – предложил Фрэнки. – Мы вместе будем тебя навещать. Будем играть в покер. Ты еще от нас устанешь. Еще и растолстеешь от всей той еды, которую мы будем тебе привозить.

– Ну и кто будет вести мои дела, а? – снова возразил Джонни.

– Я буду, – неожиданно вставила Эми, и все изумленно повернулись к ней. – Я всегда была твоим «тихим» партнером, помнишь? Значит, пора мне обрести голос. И я говорю тебе: ты должен отправиться в то место, о котором сказала Люси. Ты не посмеешь сделать из меня вдову, потому что в черном я выгляжу отвратительно. – Она закусила губу, чтобы ему не пришлось увидеть, как она плачет.

– Ладно, я подумаю об этом, – проворчал Джонни. – А теперь отстаньте от меня. Вы все так окружили мою постель, что мне кажется, что я уже лежу в гробу, а не в кровати.

– Только думай не слишком долго, – бросил через плечо Фрэнки, выходя из комнаты.

* * *

Несколько дней спустя Эми была очень удивлена, когда Джонни, позвав ее к своей постели, произнес:

– Нам с тобой нужно поговорить о делах.

Сев с ним рядом, она взяла его за руку:

– Если будешь много говорить, опять будешь кашлять.

– Но ты должна меня выслушать, пока у меня еще хватает воздуха на разговор. Я хочу, чтобы ты поняла мою часть семейного дела. Да-да, ты думаешь, что и так знаешь, но все же выслушай меня. Я уверен, что ты сама сможешь справиться с баром – у нас хорошие работники. Но с первого дня ты должна дать им понять, что ты не какая-то доверчивая простушка. Ты, скорее всего, бо́льшую часть времени сможешь сама присматривать за игроками, но я уже попросил Фрэнки время от времени показываться там, чтобы они знали – есть еще волки, которые контролируют территорию. Но ты должна не спускать глаз ни с одного работника, чтобы убедиться, что они не начали воровать. Следить за всеми – от помощников официантов до бармена. – Он закашлялся, но потом отпил немного воды, и кашель успокоился.

– Да, я все это понимаю, – сказала Эми, – и просто хочу, чтобы ты берег силы.

– Послушай меня. Довольно скоро мы перестанем принимать ставки. После этого нам больше не придется отвечать перед боссами, которые смазывают колеса, заставляющие вращаться весь город. Но пока мы принимаем ставки, боссы вместе с копами получают от этого свою долю. И мы отдаем им часть денег, чтобы сохранить мир, чтобы у нас не возникло неприятностей. Если бы я не заболел, тебе никогда не пришлось бы об этом беспокоиться. Но сейчас ты должна делать то же самое, чем занимался я.

Эми желала бы вовсе не слышать обо всем этом. Уже давно она научилась просто выкидывать из головы то, что ее беспокоило. Но это дело было серьезным, она это понимала.

– Я не такая умная, как Петрина, не такая сильная, как Люси, и не такая храбрая, как жена Марио, – тихонько посетовала она.

Джонни отпил еще воды.

– Ты гораздо умнее и сильнее, чем думаешь. Посмотри, вот как это устроено: курьеры собирают ставки у букмекеров и владельцев магазинов. Когда Марио был помладше, он был моим курьером. Но Петрина положила этому конец. В любом случае больше мы не используем членов семьи как курьеров, поэтому, кто бы что ни говорил, не позволяй близнецам этим заниматься. Пусть учатся в школе и делают домашнюю работу.

– Конечно, – кивнула Эми.

– В то же время тебе нужно вести строгий учет приходов и расходов в ставках. Обычно мы сообщали итоги маме, которая организовывала выплату боссам. Наш адвокат Доменико служит посредником с ними и решает вопросы. Фрэнки собирает все долги, то есть он, скорее всего, будет заниматься маминой книгой. Я с ним поговорю. Сэл обеспечит грубую силу. Но ты, Эми, ты должна стать моими глазами и ушами. Я покажу тебе, как действует лотерея. И разумеется, ты можешь полностью полагаться на Фрэнки во всех вопросах, даже можешь просить его помочь с детьми. Но по большому счету не доверяй никому, – произнес он, пристально и серьезно глядя на нее. – Даже семье. И ни в коем случае не болтай об этом с другими женами. Это не какие-то сплетни. Это вопрос выживания.

* * *

Сэл отвез Джонни в северную часть штата, Эми и Люси поехали с ним, чтобы убедиться, что его устроили как следует. Они решили остаться на ночь в местном отеле.

Тем временем дома, после того как горничная уложила детей спать, Фрэнки пошел в главный дом, где теперь бо́льшую часть времени в одиночестве обитала Филомена, за исключением тех случаев, когда Петрина оставалась у них на ночь или на выходные. Фрэнки размышлял, как жена Марио выдерживает такую жизнь – полное одиночество в таком огромном доме.

Он прошел в столовую, где Филомена пила кофе. Увидев его, она удивилась.

– Будешь что-нибудь есть? – спросила она, думая, что ему, возможно, тоже одиноко, ведь Джонни и обе жены уехали.

Фрэнки покачал головой.

– Я поел в баре у Джонни. Всё в порядке.

Но он все же сел и принял от нее чашку с эспрессо. Филомена уселась на стул рядом с ним.

– У Люси скоро день рождения, – сказал Фрэнки. – Как думаешь, есть у тебя в магазине что-нибудь, что ей понравится?

– Разумеется! – ответила Филомена. – Прелестная пара изумрудных сережек – они ей идеально подойдут!

– Я не знаю, – пожал плечами Фрэнки. – Lucy e unica – una ragazza bellissima acqua e sapone[34]. Ты думаешь, что такой девушке понравятся сережки?

Филомена улыбнулась мужчине, который считал свою жену одной на миллион – обладательницей такой уникальной естественной красоты, которая может заставить ее воспротивиться любым украшениям.

– Конечно, ей понравятся сережки, – ответила она. – Эти изумруды особенные: внутри них видно редкое голубое сияние, которое отлично подойдет ее ирландским глазам!

– Хорошо, тогда я загляну завтра и заберу их. Кстати, ты еще не решила, что будешь делать с магазином Марио? – как бы между делом спросил Фрэнки. – Если захочешь, я могу его продать.

– Нет, спасибо. Я решила оставить его, Фрэнки, – ответила она. – Это бизнес Марио, и я хорошо его знаю, я же его партнер.

Но Фрэнки предостерегающе покачал головой.

– Им не так-то просто заниматься в одиночку. – По его тону можно было понять продолжение: «если ты женщина».

«Ты и половины не знаешь», – сухо подумала Филомена, услышав этот патриархальный намек. Она совсем недавно была у врача, который подтвердил ее догадки. Ребенок Марио должен родиться в сентябре. Скоро станет невозможно хранить это в тайне от братьев, но сначала она хотела сообщить новости Марио. Особенно сейчас, когда тут сидел Фрэнки и намекал ей, что лучше знает, чем можно и чем нельзя заниматься женщине.

– Вообще-то я не собираюсь вести дела одна, – сообщила Филомена, глядя на него в упор ясным взглядом. – Со мной в магазине будет работать Петрина.

Она не стала продолжать: «потому что твоя сестра разводится и хочет сама зарабатывать себе на жизнь». Об этом семье пока тоже не сообщалось.

– Петрина! – фыркнул Фрэнки. – Она знает, как покупать украшения, а не как их продавать.

– Она, вообще-то, очень хорошо продает, – невозмутимо возразила Филомена. – Женщины, которые приходят в магазин, хотят быть такими же красивыми, как она, поэтому спрашивают у нее совета. А мужчины пытаются покрасоваться перед ней, показать, что большие расходы для них не проблема. Дела у нас идут отлично, Фрэнки.

– Пока Петрине не наскучит, – возразил Фрэнки. – А рано или поздно это случится, знаешь ли. По крайней мере, ты сможешь рассчитывать на меня и Джонни.

– Мне становится скучно только от скучных людей, – раздался голос из коридора. Выйдя из кабинета, Петрина теперь стояла на пороге с триумфальным блеском в глазах – она неплохо разыграла брата. – Но драгоценности не бывают скучными! Ах да, Фрэнки, я действительно умею покупать драгоценности. Я прохожу курс в том же институте геммологии, где учился Марио, чтобы наши поставщики не обманули нас с самоцветами. И еще о том, что на меня нельзя рассчитывать, – Фрэнки, милый мой, я, вообще-то, окончила колледж. С отличием. Я умею упорно работать. И Филомена тоже настоящая умница, когда дело доходит до цифр.

Петрина улыбнулась Филомене. В этот день они вместе поужинали, и Петрина рассказала невестке о всех своих бедах, связанных с разводом, а потом спросила про Марио. И Филомена решила признаться в своей беременности только ей одной: «У меня хорошие новости. Скоро ты станешь крестной».

Фрэнки, почувствовав, что между его сестрой и женой Марио завязалась дружба, забеспокоился. Он прочистил горло и заговорил, обращаясь к Филомене:

– Ладно. Хорошо. Занимайся магазином. Но ты же знаешь, мы в нашей семье сводим общий баланс доходов, чтобы вместе платить по счетам. Мы сообщали все это маме, но сейчас мне придется встать во главе семьи, пока Джонни и Марио не вернутся. Так что мне нужно кое-что еще. Возможно, ты знаешь, где это находится?

Петрина настороженно подняла глаза.

– Да? – осторожно спросила Филомена.

– Мамина книга, – пояснил Фрэнки. – Ты можешь помогать мне с расчетами, как помогала матери, – произнес он, махнув рукой, будто проявлял щедрость.

– Подожди здесь, – сказала Филомена, глубоко вздохнув.

Она прошла в гостиную Тессы и открыла ключом ящик стола. Когда она вернулась без гроссбуха, вручив ему только конверт, Фрэнки выглядел озадаченным.

– Я сказал, что мне нужна мамина книга, – нетерпеливо повторил он.

– Нет, Фрэнки, – твердо ответила Филомена, отдавая ему запечатанное послание Марио. – Марио знал, что ты можешь меня об этом попросить, поэтому написал для тебя и Джонни письмо.

Фрэнки разорвал конверт и быстро пробежал письмо глазами, затем раздраженно сунул его обратно в конверт. Когда он заговорил снова, у него был тон человека, который скоро потеряет терпение, – и большинство людей инстинктивно реагировали на эту угрозу.

– Как я и сказал, ты можешь продолжать расчеты, но ты должна отчитываться перед кем-то в этой семье. Марио сейчас здесь нет, и Джонни тоже, но Джонни согласился с тем, что теперь главный – я.

Петрина прикурила сигарету.

– Между прочим, старшая в этой семье я, – произнесла она, выдыхая дым и наблюдая, как тот дрожит в воздушных потоках. – Так что она может отчитываться передо мной.

– Ты с ума сошла! – отрезал Фрэнки.

Петрина вся напряглась, услышав знакомое оскорбление.

Фрэнки неосторожно продолжил:

– Ты просто не понимаешь. Боссы в курсе, что папы и мамы больше нет. Они будут наблюдать за нами – сможет ли семья по-прежнему приносить доход, по-прежнему мирно вести дела. Если мы хоть раз ошибемся, они отожмут у нас бизнес.

– Но поскольку это была мамина работа, будет логично, если я, как дочь, возьму ее на себя, – спокойно ответила Петрина. – Поэтому вы с Джонни будете отчитываться передо мной.

– Так что можешь сообщить Джонни, что книга мамы теперь у нас, – кивнув на Петрину, твердо добавила Филомена.

Глава 21

Май – июнь 1944 года

– Не знаю, кем себя возомнила эта жена Марио, – пробурчал Фрэнки в разговоре с Люси несколько недель спустя, после того как обсудил с Джонни ситуацию. – Что дает ей право забрать себе мамину книгу, ее дом… вообще все?

– Ну что ты, любимый, – рассудительно начала Люси. – Ты ведь не хотел бы спать в старой спальне твоих родителей, правда? Да и кто всерьез захочет вести бухгалтерию семьи? Тесса говорила, что жена Марио хорошо ладит с цифрами, вот пусть и помогает семье.

Люси больше беспокоил характер Фрэнки. Он слишком надолго застревал в проблемах, будто собака, обгладывающая все ту же старую кость. Еще он купил машину лично для себя и приобрел плохую привычку «пойти прокатиться», когда хотел выпустить пар.

– Ты не понимаешь, – буркнул он. – Она должна отчитываться перед нами. Но вместо этого работу мамы собирается взять на себя Петрина. Что ты на это скажешь?

Люси помедлила. Она всегда была близка с Эми, а Петрина, хоть и супершикарная, была, в конце концов, американкой, и с ней было легко найти общий язык. Но жена Марио, любящая и щедрая, внушала страх. Внутри нее чувствовался стальной стержень, который напоминал Люси о грозной Тессе. Если девочка из Италии завела дружбу с Петриной, это сможет изменить баланс среди жен этой семьи.

– Почему ты не сказал мне об этом раньше? – спросила она.

– Потому что я не верил, что Петрина действительно решит стать в семье за главную! – произнес Фрэнки. – Я думал, что она только взглянет на все эти расчеты, и сразу сбежит обратно в свой загородный клуб.

– А что по этому поводу говорит Джонни? – спросила Люси.

– Он говорит – пусть себе развлекаются, а мы проверим их в следующем месяце, – проворчал он. – Еще он сказал, что при первых признаках неприятностей Петрина все равно прибежит к нам жаловаться. Просто подожди, пока кто-то из них забудет заплатить по счетам! Просто дождись месяца с плохими доходами, когда им придется столкнуться с нашим юристом Доменико, который придет за долей для Стролло, а ему не важно, плохой или хороший у нас месяц.

Люси вздрогнула от мрачного тона подобных прогнозов. А Фрэнки, глядя на нее, молча гадал, почему жена не носит серьги, которые он ей подарил. Она уверяла, что они ей очень нравятся, но ни разу их не надела. В этом он тоже винил жену Марио и Петрину. Сегодня он собрал воедино все свои обиды.

– А тем временем, – продолжил он, – Джонни неплохо устроился. Он сидит себе на балконе, завернувшись в одеяла, другие люди выполняют все его капризы, а потом он возвращается в кровать и целыми днями читает.

– Что же он читает? – удивленно спросила Люси.

Она знала, как живут больные в этом санатории и каких сил стоит им просто дышать, не говоря уже о том, чтобы найти энергию на другие дела. Несмотря на это, чудесным образом даже больные люди находят способ цепляться за надежду. Но родные больных – а иногда даже персонал – завидовали им, будто они просто бездельничают и наслаждаются жизнью, а не борются за нее.

– Что читает Джонни? – повторил Фрэнки недоверчиво. – Боже мой, да все подряд! История, география, искусство, наука, всех этих писателей – Диккенса, Харди, Шекспира, все их работы. Он думает, что наконец сможет познать секреты вселенной, скрытые в этих великих умах.

Люси улыбнулась:

– Это очень хорошо для поддержки его духа. Но как он выглядит, какого цвета лицо?

– Трудно сказать, – устало ответил Фрэнки. – Я не могу определить. Эми уверена, что он может отдать концы в любую минуту. Но это просто потому, что первый доктор – который местный – с самого начала очень ее напугал. – Фрэнки тяжело вздохнул. – Возможно, тебе как-нибудь нужно поехать со мной и Эми, чтобы ты сама его осмотрела.

– Обязательно. Но сейчас я не хочу его пугать, – мягко заметила Люси. – Привести к нему семейную медсестру – почти то же самое, что вызвать священника.

* * *

Филомена наконец набралась храбрости, чтобы войти в чулан Тессы. Она взяла ключ из кармана фартука, который все еще висел на крючке, будто ожидая возвращения Тессы. Она чувствовала себя воришкой и почти ждала, что перед ней возникнет разгневанный призрак Тессы. Но дом оставался таким же тихим, и Филомена, подойдя к столу, открыла потайной ящик, где лежал гроссбух в красно-черном переплете.

Петрина присоединилась через несколько минут. В льняном костюме кремового цвета она выглядела просто очаровательно.

– Готова к работе? – энергично спросила она.

– Да. Теперь мы сможем узнать, что было на левой стороне страниц книги, – поделилась с Петриной Филомена.

Сидя на стуле Тессы за ее столом, она открыла гроссбух. Петрина смотрела ей через плечо.

– Ух ты! – воскликнула Петрина. – Имена. Очень много имен.

Они одновременно ахнули, когда Филомена начала переворачивать страницы. Создавалось впечатление, что в долгах у Тессы был весь город. Записи начинались с местных лавочников и соседей, как Филомена могла догадаться по тому королевскому приему, который оказывали торговцы Тессе, когда давали ей лучшую рыбу, лучшие буханки хлеба и куски говядины. Но в список должников входили также учителя и сантехники, бармены и плотники, домохозяйки и пожилые вдовы, водители такси и мелкие игроки. Там были даже священники!

– Мы сейчас будто увидели всех наших соседей в нижнем белье, – потрясенно произнесла Петрина. – Это отвратительно! Мы с тобой будто врачи со стетоскопом. Или священники в исповедальне.

Филомена продолжила переворачивать страницы, и они увидели записи о более крупных должниках из отдаленных районов: торговцах в сфере одежды, которым приходилось оплачивать счета за ткани, грузоперевозку и персонал; владельцах ночных клубов и ресторанов с высокой арендной платой; крупных игроках в карты из высшего общества, которые приходили в комнату за баром Джонни и порой нуждались в кредите, чтобы покрыть долги; судьях и адвокатах, врачах, политиках, полицейских… Были там также и букмекеры, которые не всегда могли расплатиться с игроками, когда боксерский поединок или скачки принимали неожиданный оборот. Даже другие акулы ростовщического бизнеса, которые поиздержались и не могли обратиться в полицию, чтобы взыскать убытки, – ведь они занимались кредитованием незаконно, – тоже обращались к Тессе, чтобы покрыть убытки ссудой. Большая рыба, мелкая рыбешка… и все в долгах.

Филомена прерывисто дышала, настолько ее ужаснуло увиденное. Оно напомнило ей о том, что пришлось сделать и ее родителям, и родителям Розамарии, когда они больше не смогли выплачивать долги.

Петрина притихла. Она понятия не имела о масштабах операций, и ее это немного напугало. Какой же она была наивной, когда вела сравнительно беззаботную жизнь, коротая время за учебой и игрой в теннис. Подумать только, если бы об этом знали ее школьные приятели! Она одновременно и гордилась влиятельностью родителей, и стыдилась того, каким образом они ее приобрели. Затем она вспомнила день рождения Пиппы, когда отец показывал ей на «уважаемых» гостей, которые тайно обращались к нему – или к боссам – за помощью, и с сухой иронией подумала, что ссудные и инвестиционные операции отца были бы абсолютно законными и уважаемыми, если бы он назывался «таким-то» Национальным банком.

– Я думаю, всем этим людям нужен был кто-то вроде мамы, к кому можно обратиться за помощью, потому что банки не дали бы им денег, чтобы открыть небольшое дело или покрыть игровой долг, – нерешительно заметила Петрина. – Смотри, даже мои братья иногда брали у нее деньги! – Она провела пальцем по странице.

Филомена проследила за ее пальцем и увидела, что операции Фрэнки с недвижимостью, партнерство Джонни с ночными клубами и даже ювелирный магазин Марио периодически вынуждали их обращаться за ссудами к Тессе, чтобы вовремя заплатить поставщикам. Гроссбух показывал, что обычно они возвращали заем примерно в течение месяца. Но в результате трое сыновей Тессы были ее самыми постоянными заемщиками.

Тесса скрупулезно вела отчетность по каждому делу. Ее клиентам приходилось не только возвращать занятое, они также платили процент за то, что им оказали честь стать заемщиком. И таким образом, как увидела Филомена, кредиторы и получали свою большую прибыль.

– Ага, – проговорила она, когда наконец они дошли до страниц, исписанных красными чернилами, там указывались огромные суммы, выплаченные самой Тессой, – это ведь ее дань боссам, правильно?

Петрина тихо произнесла:

– Ее отдают Стролло, но на самом деле деньги идут мистеру Костелло, премьер-министру подпольного мира, – мы встречали его в «Копакабане», помнишь?

– Да. – Филомена показала на числа, написанные синими чернилами. – Это взносы Джонни, Фрэнки и Марио, чтобы покрыть наши выплаты боссам и «кассу взаимопомощи» для полицейских.

Петрина кивнула, с еще большим уважением думая о своих братьях.

– Они хорошо справляются с делами, потому что опираются на сильные стороны друг друга и каждый знает свою роль, – признала она. – Смотри, Джонни всегда был ближе к отцу, и он больше похож на него – с трезвой головой, он умеет принимать решения, видит общую картину. Фрэнки действует на инстинктах, быстро и решительно; это привлекает людей, поэтому он очень хорошо умеет договариваться, сплачивая людей вокруг себя. А Марио – ну ты и сама знаешь: он умный, творческий человек, хороший стратег и знает, как незаметно занять сильную позицию и не вызвать шума.

Слушая характеристики, которые Петрина давала мужчинам, Филомена смотрела на страницу, исписанную цифрами. Она всегда находила в них утешение, они были ее друзьями с четкими личностными данными. Теперь они воплощались в членов семьи: Джонни и его отец, как ей казалось, оба обладали чертами цифры семь – мудрые и глубокомысленные. Харизма Фрэнки выражалась драматическим завитком цифры шесть, а у Марио был артистизм пятерки.

Уже не в первый раз разум Филомены работал таким образом. Будучи еще девочкой, Розамарию она уже видела как вдохновляющую цифру один; позже, когда Филомена оказалась в Нью-Йорке и познакомилась с домом, полным жизнерадостных женщин, Тессу она сразу определила как мощную восьмерку, Люси – как трудолюбивую четверку, Петрина для нее была авантюрной тройкой, а Эми – чувствительной двойкой. Странно, но Филомена не отождествляла себя с какой-то из цифр, но предполагала, что раз она теперь Роза, то единица для нее должна быть наиболее вдохновляющей.

Почему-то подобные ассоциации ее успокаивали. Она преданно любила не только Марио, но и каждого беспокойного и уязвимого члена его семьи, поэтому чувствовала глубокую потребность их защищать, порой даже от них самих. Удивительно сильная волна материнской любви к этой семье порой грозила ее затопить. Но сегодня цифры помогали удержать ее под контролем. Занимаясь семейной бухгалтерской книгой, она могла помочь своим любимым не сесть на мель и достичь безопасной гавани. «Кто имеет власть над долгами, властвует над судьбой», – подумала она.

Они приступили к работе.

– Наши мужчины как утки, – заметила Петрина. – Они безмятежно скользят по водной глади, и кажется, что им очень легко заниматься бизнесом, но никто не видит, как яростно они гребут лапками, чтобы удержаться на плаву. – Теперь она лучше понимала и светских львиц в загородном клубе: они тоже не желали знать, чего стоит их мужьям удержаться на поверхности и не утонуть. Теперь Петрина стала гораздо больше сочувствовать всем окружающим. Она вздохнула. – Я приготовлю нам обед. Сегодня у кухарки выходной.

– Да, а я сама здесь закончу, – откликнулась Филомена.

Она погрузилась в книгу на все утро, пока не услышала, как почтальон бросил почту в прорезь на двери. Она заперла книгу в тайнике и побежала получать почту. И она его увидела – то письмо, которого так долго ждала. Весточка от Марио.

– С ним все в порядке? – спросила Петрина, стараясь, чтобы голос не звучал слишком обеспокоенно.

Но в голове у нее стояла картина, как маленький Марио уворачивается от пуль вместе с ней на Кони-Айленде. Только на этот раз ее малыш был где-то далеко, в одиночестве.

– Похоже, что это письмо он написал раньше, чем получил мое, – сказала Филомена, пробегая по строкам затуманенными от слез глазами. – Он еще не знает о ребенке. – Она нахмурилась, потому что поначалу то, что он писал, казалось ей бессмысленным: «Я собираюсь заехать домой к Эми и передать привет ее родным». Потом она поняла, что это что-то вроде шифра из-за военной цензуры. Он говорил, что их перебрасывают во Францию, потому что это была родина Эми. Так много войны и смерти было сейчас там, далеко за океаном… – Он в порядке. Но его посылают во Францию, – ответила она. – Я снова напишу ему о хорошей новости, на случай если он не получит предыдущее письмо.

Руки у Филомены дрожали, когда она взяла ручку и написала в ответ: «Береги себя. В сентябре ты станешь отцом».

* * *

В последний день школы в июне близнецы Эми вернулись домой со странными новостями. Они в первый раз со дня смерти Тессы дошли до дома одни.

– Где Кристофер? – спросила Эми. – Почему он не пришел с вами?

Близнецы синхронно пожали плечами.

– Не знаем. Он просто не пришел за нами, – сказал Винни, усевшись за стол, чтобы уничтожить свое молоко с печеньем.

– Но где он? – выпытывала Эми. – Он знает, что следить за вами – его обязанность.

– Его друзья сказали, что он сел в шикарную машину с каким-то рыжим мужчиной в сияющих ботинках, у которого на всех пальцах были большие кольца, – сообщил Поли.

Эми, которая была крестной матерью Криса и Джеммы и потому чувствовала за них ответственность, сразу же позвонила Люси в госпиталь.

– Ты не видела Кристофера? – спросила она.

Люси почувствовала, как вопрос камнем лег ей на душу. А когда Эми описала человека, который заманил Криса в свою машину, Люси выбежала из больницы в такой спешке, что сломала каблук на туфле. В метро она перебрала в голове все ужасы, которые происходят с похищенными детьми.

По дороге домой она задержалась у школы и нашла сотрудницу из школьной администрации, которая как раз запирала здание.

– Мы думали, что это его дядя, который забрал мальчика на лето, – объяснила женщина. – Он был так похож на Криса, и, по всей видимости, Крис тоже его знал.

Люси начало трясти. Когда она прибежала домой, Эми сказала ей, что попросила Фрэнки и Сэла отправиться на поиски.

– Они сказали, что, если до сих пор мы не получим от них новостей, ты должна будешь поговорить с полицейским, который делает обход здания, принадлежащего Фрэнки, того, где ты жила, когда еще была не замужем, – беспокойно сказала Эми.

Люси знала, кого имел в виду Фрэнки.

Поэтому она поспешила на поиски Пита, коренастого полицейского с круглым веселым лицом и настороженными зелеными глазами. Он обходил участок по привычному маршруту. Она рассказала ему о странном человеке в машине.

– Как он выглядел? – спросил Пит. Люси повторила услышанное от близнецов описание. – Похоже на Эдди Рингса, – сразу сказал он. – Из Адской Кухни. Эти кольца он использует вместо кастета. Трясет деньги с профсоюзов, продает «уцененные» сигареты, торгует на черном рынке и между делом совершает заказные убийства. Очень хорошо умеет заметать следы, так что никому еще не удавалось привлечь его к ответственности.

Люси знала его достаточно хорошо, чтобы взмолиться:

– Прошу вас, найдите моего сына! Вы знаете, что случается в этом городе с мальчиками.

– Я сделаю все, что только смогу, – пообещал он. – Никогда не слышал, чтобы Рингс занимался похищениями детей, поэтому, возможно, ему просто понадобился ребенок для выполнения какого-то поручения – например, поменять фальшивые деньги. Некоторые из гангстеров подкупают детей, понемногу приучают к «бизнесу», чтобы в случае чего, если те попадутся, они бы молчали, и арестовали бы их, а не крупную рыбу.

Люси нервно сглотнула при этих словах, припомнив разговор с владельцем кондитерской. Она поспешила домой, ругая себя за то, что тогда не рассказала об этом Фрэнки.

– Было бы лучше, если бы тогда Крис получил взбучку от Фрэнки, – взволнованно пробормотала она себе под нос.

Когда Фрэнки вернулся, Люси не знала, как поделиться с ним своими худшими опасениями. Они вместе обедали в доме Филомены, где Петрина и Пиппа остались на часть летних каникул.

– Не волнуйся, Люси, мы его найдем, – ободрила ее Петрина, но потом беспомощно глянула на Фрэнки, будто упрашивая его рассеять их страхи.

– Я не думаю, что это похищение. Ведь никто еще не запросил выкуп, правда? – произнес Фрэнки.

Люси молча помотала головой. Если не считать «усыновления» Криса, она всегда старалась говорить правду, осторожно сообщая пациентам в больнице плохие новости или при необходимости ругая врачей. Но сегодня ей было слишком страшно сказать правду.

Наконец Филомена задала правильный вопрос:

– Ты знаешь, почему из всех детей на площадке тот мужчина мог выбрать именно Кристофера? – Она своим ясным взглядом смотрела в упор на Люси не без сочувствия, но ощущая, что та чего-то недоговаривает.

И Люси на одном дыхании выпалила всю историю о человеке, который просил Криса сходить в кондитерскую и разменять фальшивые деньги. Фрэнки предсказуемо впал в ярость, но Петрина сказала:

– Видишь? Люси знала о том, что ты выйдешь из себя. Успокойся, Фрэнки. Это полезная информация, и она поможет Сэлу найти Криса. Давай сосредоточимся именно на этом!

Вечером Сэл появился в особняке Люси. За день он обзвонил нужных людей и поговорил на улицах – этим в обычное время занимался бы Джонни – с их информаторами в мире сплетен в барах и разговоров в преступной среде. Сэл отчитался перед ней и Фрэнки.

– Это был Эдди Рингс. Он работает в Адской Кухне, и это с его бандой у братьев Периколо возникла стычка, когда они пытались сбыть там краденые драгоценности, – объяснил Сэл. – Выходит, что эти Периколо хвастались, что у них дружба с Тессой и она заплатит за них долги. Так что еще в то время Эдди решил разузнать о нашей семье и послал одного из своих людей в наш район, чтобы выведать побольше о наших делах.

– Но что этот парень хочет от нас сейчас? – нетерпеливо спросил Фрэнки. – Он держит Криса ради выкупа? Это что-то типа похищения? Или он думает, что у нас есть какие-то из украшений, которые эти идиоты Периколо показывали ювелиру?

– Нет. Эдди знает, что копы нашли добычу в машине Периколо и все конфисковали. Но с тех самых пор, как люди Эдди ввязались в драку с Периколо в баре, копы им житья не дают. Тяжело обделывать дела, когда вы под постоянным наблюдением! Эдди во всех своих бедах винит нас: он до сих пор считает, что это мы подослали братьев Периколо на его территорию. Вероятно, он думает, что таким образом мы хотели подмять под себя его бизнес. Возможно, вас видели в ту ночь возле бара или в окрестностях, когда ты, Фрэнки, вместе с Джонни и Марио поехал на встречу с Периколо.

– Снова эти Периколо! – воскликнула Люси. – За каждую их махинацию приходится расплачиваться нам.

– В любом случае у Эдди сейчас более крупные неприятности, – продолжил Сэл. – Понимаете, несколько недель назад Эдди убил одного человека из профсоюза, который ему мешал, и теперь объявился свидетель убийства. Так что копы готовы арестовать Эдди. Но, похоже, кто-то его предупредил, потому что прошел слух, что Эдди ударился в бега. Возможно, навсегда.

– Найди, где он прячется, и выясни, что он от нас хочет, – кратко приказал Фрэнки. – За работу.

Это была ужасная ночь. Джемма услышала, что ее брат Крис «сбежал» от близнецов, но Люси успокоила ее, сказав, что Фрэнки все уладит.

Следующий день до позднего вечера был зловеще тихим, пока наконец не вернулся Сэл. Эми взяла Джемму со своими близнецами в дом Филомены, чтобы дети поиграли вместе перед обедом и не смогли подслушать ничего плохого, когда мужчины вернутся в дом Люси. Фрэнки собирал арендную плату с баров и ночных клубов, заодно пытаясь выведать, не знает ли кто-нибудь о Крисе. Сэл и его люди начали прочесывать город. Так что, когда Сэл появился в доме Люси, чтобы отчитаться, он обнаружил ее там в одиночестве – она только что вернулась с работы.

– А где Фрэнки? – в легком замешательстве спросил Сэл.

– Он будет дома с минуты на минуту. Сэл, скажи, что случилось? – настойчиво спросила она.

– Люси, я не знаю, что с этим делать, – осторожно начал Сэл. – Когда Эдди направил часть людей проверить вашу семью, они, похоже, увидели тебя гуляющей с ребенком, который очень похож на Эдди. Они узнали в тебе ту медсестру, которую привезли в Гарлем, чтобы она… разобралась с девушкой, беременной от Эдди.

Люси, у которой голова и так кружилась от почти бессонной ночи, ухватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Сэл пытливо смотрел на нее, и выражение ее лица подтвердило его опасения.

– Как ты обо всем узнал? – спросила она медленно.

– Один из полицейских, которым мы платим, навел кое-какие справки. В Адской Кухне есть священник, двоюродный брат Эдди. Он сказал, что после того, как люди Эдди увидели тебя с Крисом, они засомневались, не ошиблись ли, и попросили этого священника расспросить монахинь из того приюта, куда ты сказала, что отнесешь ребенка. Священник спросил мать-настоятельницу, приносили ли к ним мальчика в марте тысяча девятьсот тридцать четвертого года. Она проверила записи и сообщила, что в это время у них не появлялось новых детей. Так что священник решил сам сообщить Эдди, что в Гринвич-Виллидж, похоже, живет его сын. Священник также попытался убедить Эдди, что это Божий знак, что Эдди должен покаяться и пойти верной дорогой. Как бы не так!

Люси вздрогнула при одной мысли о головорезах, с которыми ей пришлось иметь дело той ночью в Гарлеме. Ее собственная роль тоже выглядела весьма неприглядно.

– В результате Эдди приехал к школе, чтобы лично в этом убедиться, – продолжил Сэл. – Он сказал своему кузену-священнику, что когда увидел Криса, то будто посмотрелся в зеркало. Эдди очень самолюбив. Но Крис и правда будто его копия, Люси. Наш друг из полиции взял фотографию из личного дела Эдди, чтобы помочь нам с поисками. Мне нужно сегодня ее вернуть, но я думаю, что сперва ты была бы не против на нее взглянуть. Она была сделана почти десять лет назад, но… ты все поймешь.

Люси посмотрела на фотографию, и у нее упало сердце. Эдди как две капли воды походил на Кристофера, и сходство казалось еще большим из-за того, что фотография была сделана, когда гангстер был совсем молод.

– Понятно, что Эдди был бы рад нам отомстить, – сказал Сэл. – Я не думаю, что мы о нем что-то узнаем, потому что прямо перед тем, как покинуть город, он сказал: «Человек моего уровня не может позволить незнакомцу – особенно женщине – получить над ним преимущество».

– Он имел в виду меня?! – ахнула Люси.

Если он хотел отомстить ей и ее семье, ему было очень легко это сделать, причинив вред или убив бедного Криса.

Фрэнки как раз заходил в главную дверь.

– Хочешь, чтобы я ему рассказал? – спросил Сэл.

– Нет, – прошептала Люси, – я сама. Мне нужно поговорить с ним наедине.

– Конечно. Я пока пойду покурю. Если понадоблюсь, кричи, – после недолгого молчания добавил Сэл.

Фрэнки видел, как Сэл быстро прошел к задней двери.

– Что с ним такое? – спросил он.

– Нам с тобой нужно поговорить. Наедине, – с дрожью в голосе произнесла Люси.

– Зачем? – требовательно спросил Фрэнки. – Что-то еще случилось?

Люси перешла прямо к делу:

– Мы думаем, что Эдди – отец Кристофера.

– Но… ты же сказала, что его отец погиб, – произнес Фрэнки, выглядя так доверчиво, что Люси разрыдалась и призналась ему, что Крис – не ее сын.

Фрэнки опустился в кресло с таким ошеломленным и потерянным видом, что Люси всем сердцем желала умереть на месте, лишь бы Фрэнки так больше никогда не выглядел.

Но потом он, будто в полусне, поднял голову и сказал:

– Что ты такое говоришь, Люси?

И она поняла, что должна изложить ему все как можно более правдиво – начиная с ребенка, которого она потеряла в Ирландии, что позже заставило ее отдать всю нерастраченную любовь младенцу, которого она спасла и который посмотрел на нее так невинно, когда она держала его на руках, что она просто не могла отдать его кому-то другому.

Фрэнки долгое время просто молчал.

– Знаешь, Люси, тебе не нужно было меня дурачить, – наконец тихо произнес он. – Я все равно любил бы и тебя, и Криса.

– О, Фрэнки, я сама себя дурачила! – воскликнула она. – Я ведь и правда решила, что Крис – подарок мне от Бога. Что он теперь только мой. Можешь в это поверить? Я думала, Бог любит меня, потому что знает, как я страдала, когда сама была юной девушкой.

Фрэнки снова замолчал, сидя неподвижно, будто изваяние.

– Если бы ты только рассказала мне все это гораздо раньше, я мог бы лучше защитить Криса, – заметил он затем прерывающимся голосом. – Ты мне солгала, Люси. И не один раз. Ты лгала мне все это время!

– Разве ты не понимаешь – к тому времени Крис действительно стал нашим сыном, – прошептала она.

– Видимо, Эдди Рингс тоже не любит, когда ему лгут, – более резко произнес Фрэнки.

– О Фрэнки, даже если ты возненавидишь меня на всю оставшуюся жизнь, мы все равно должны найти Криса до того, как этот ужасный человек его убьет – только чтобы отомстить нам! – выпалила Люси.

– Хватит. Я не буду тебя ненавидеть. Он не убьет Криса, потому что тогда потеряет влияние на нас. Кроме того, мальчик – его плоть и кровь. Это тоже имеет значение. Сейчас у Эдди неприятности с полицией, и ему нужно залечь на дно, пока он не решит, что может безопасно вернуться. Так что я найду Криса. Я отправлю наших лучших людей на поиски. У всех есть враги, даже в собственной команде. И мы найдем его врагов.

Фрэнки решительно поднялся и, не говоря больше ни слова, пошел к Сэлу. Люси видела, как они уехали на машине. Она знала, что они не будут спать всю ночь, прочесывая город.

Люси, будучи не в состоянии двинуться, так и сидела за кухонным столом, пока Эми не вернулась с детьми домой и не уложила их спать. Люси все ей рассказала, а потом в первый раз в своей жизни приняла снотворное и пошла в постель, ожидая сон, похожий на смерть.

Глава 22

Июнь – июль 1944 года

– Я не понимаю, зачем мне идти к врачу! – воскликнула Пиппа, взмахивая длинными черными волосами, собранными в хвост. – Я не болею. Какой-то паршивый способ проводить лето. И почему это такой большой секрет, что я хожу сюда, к доктору Норе?

– Вообще-то не секрет, – сказала Петрина, когда они вышли из такси в Верхнем Ист-Сайде. – Это просто очень личное. Ты сможешь рассказать доктору все, что захочешь, и больше никто об этом не узнает.

– Это хуже, чем все домашки, которые заставляет меня делать учитель, – пожаловалась Пиппа, пока они ехали в лифте. – Лучше бы я поехала в танцевальный лагерь.

– В лагерь ты отправишься в следующем месяце, – пообещала Петрина, когда они вошли в приемную. – Просто сначала закончи встречи с доктором, хорошо?

Пиппа пожала плечами и вслед за доктором Норой зашла в ее кабинет. Петрина, сидевшая в приемной в одиночестве, размышляла, принесут ли визиты к детскому психологу хоть какую-то пользу. Пиппа все еще страдала от ночных кошмаров, которые не прекращались у нее со дня смерти Тессы. Оценки в школе у нее падали, поэтому Петрина наняла для нее частного учителя. И обычно дипломатичная Пиппа теперь огрызалась на всех – и на взрослых, и на детей.

– Интересно, что она рассказывает там доктору за закрытыми дверями, – пробормотала себе под нос Петрина.

Ричард и его мамочка закатили бы страшный скандал, если бы узнали о терапии. Они думали, что только душевнобольные да еще еврейские интеллектуалы посещали психоаналитиков для решения личных проблем. Если бы об этом узнал адвокат Ричарда, он, без сомнения, использовал бы это как доказательство против Петрины в их решающей битве за условия развода.

«Всегда и во всем я остаюсь виноватой», – мрачно размышляла Петрина. В собственной семье с ней обращались как с неисправимой преступницей – и только потому, что в пятнадцать лет она родила Марио. Больше причин не было: всю оставшуюся жизнь она была очень послушной, но никто этого не замечал. Поэтому ей не хотелось, чтобы на Пиппе остался ярлык «проблемной» девочки.

«Готова поспорить, жена Марио винит меня в том, что я заставила его отправиться на войну», – раздраженно подумала Петрина. Если его убьют, она сама себе этого не простит. Но честно признаться, она с великим облегчением скинула с себя этот проклятый секрет, который так долго давил на нее. Возможно, размышляла Петрина, родители в конце концов сделали ей одолжение, признав Марио своим сыном, в результате ей не пришлось объяснять Ричарду, что у нее есть ребенок от другого мужчины. Представить только, что его семейка раздула бы из этого, если бы они узнали! «Но они не узнают», – поклялась Петрина.

Через сорок пять минут Пиппа появилась на пороге кабинета с таким же непроницаемым видом, как и раньше, а доктор Нора попросила Петрину зайти в кабинет «на пару слов». Пиппа, тяжело вздохнув, плюхнулась в кресло в приемной и начала просматривать журналы.

– Она сильно больна? – спросила Петрина сразу, едва закрыв за собой дверь.

– Я скорее бы сказала, что она ранена, но ваша дочь храбрая девочка и очень сильная, – мягко ответила доктор Нора.

Петрина облегченно выдохнула, но доктор продолжила:

– Я считаю, что сейчас ее больше беспокоит надвигающийся развод. Она думает, что не нужна отцу.

– Да, так и есть, – не стала скрывать Петрина. – Все из-за того, что его невеста не желает, чтобы Пиппа была рядом. Его мать и сестры – тоже, потому что, понимаете ли, она все время напоминает им обо мне. Даже в лучшие времена они относились к ней не лучше, чем к домашнему пуделю, который может получить для них медаль на выставке собак. А сейчас им просто все равно. Но это не останавливает их адвоката, который угрожает лишить меня родительских прав. Они пользуются этим, чтобы я не заикалась о деньгах – это все, что их действительно беспокоит.

– А ваша семья? – осторожно спросила доктор Нора. – Как они относятся к Пиппе?

– Они ее обожают. Особенно ее двоюродные братья и сестра.

Доктор улыбнулась:

– И она тоже их любит. Она мне довольно прямо заявила, что хочет остаться с вами. Но… как вы думаете, сможет ли ваша семья обеспечить стабильную, безопасную среду для вашей красавицы-дочери?

Глаза Петрины засияли.

– Я понимаю, о чем вы спрашиваете. В моей семье есть свои недостатки. Но все мои родные – очень добрые люди. В нашем доме есть тепло. В то время как дом родителей Ричарда… он как ледяной замок. Видели хоть раз такой?

Доктор Нора отрицательно покачала головой, выглядя заинтригованной.

– Я однажды поехала в гости к подруге в Миннесоту, – объяснила Петрина, – и там богатые жители города строят зимой большой ледяной замок – как жители Нью-Йорка лепят снеговиков. И мне кажется, семья Ричарда очень для него подходит. Они живут в ледяном замке. Вы не сразу понимаете, как там холодно. Потому что снаружи он сверкает на солнце, ослепляя вас блеском. Но внутри… там кромешная тьма и адски холодно.

Доктор Нора кивнула, будто поняла все, что пыталась сказать Петрина.

– Я действительно считаю, что Пиппе с вами будет лучше, – спокойно заметила доктор. – Но двенадцатилетней девочке нужно окружение, где она будет чувствовать уверенность в том, что все будет в порядке. Она не может жить на американских горках, гадая, не будет ли за следующим поворотом резкого падения в бездну. Понимаете, я думаю, с тем потрясением, которое она уже пережила, она справится. Но не уверена, что она выдержит еще одно.

Петрина, внимательно выслушав доктора, посмотрела прямо ей в глаза.

– Я думаю, вы недооцениваете мою дочь, – сказала она после паузы. – Сердце у Пиппы полно отваги. И еще одно, что я давно поняла, – жизнь и есть американские горки. Нужно понять, как справиться и с подъемами, и с падениями. Если дорога легкая и прямая, значит, ты уже умер.

* * *

Джемма, дочь Люси, сидела на крыльце их особняка, ожидая, когда приедет Пиппа. Джемме очень нравилось, когда у них гостила кузина: с ней можно было играть, она могла научить веселым забавам и популярным песням. Джемма могла поиграть и с близнецами в их мальчишеские игры, но мальчики обижались, если она играла лучше них.

Только на прошлой неделе, например, отец взял Джемму, Винни и Поли в парк, где они по очереди отбивали бейсбольный мяч, который кидал Фрэнки. И когда Джемма ударила битой по мячу, он вылетел за поле и перелетел через ограду. Хоум-ран! И как отреагировали отец и кузены? Мертвая тишина. Будто она опозорилась.

Затем Винни сказал: «Ты должна принести нам мяч». Она пошла за мячом, а когда вернулась, они продолжили игру, но отец больше не позволил ей взять в руки биту.

«Ты и так хорошо отбиваешь, – сказал Фрэнки. – Тебе не нужно больше практики».

Джемма вздохнула и взметнула пшеничными волосами, отряхнувшись, точно собака. Она глянула через плечо на дом и увидела, что горничная Донна беспокойно выглядывает из окна. Джемма вздохнула. С тех самых пор, как ее брат Крис «отправился в путешествие» без разрешения родителей, все следили за Джеммой, будто она тоже может куда-то сбежать. Так что, несмотря на то что ей уже почти исполнилось шесть лет, она никуда не могла пойти одна – даже посидеть на собственном крыльце – без надзора.

«Как так выходит, что, когда что-то нехорошее делает Крис, наказывают меня?» – пыталась протестовать она.

«Не умничайте со мной, мисс, – возразила мать. – Это для твоего же блага».

Джемма убедила родителей купить ей пару роликовых коньков с сияющими подшипниками, но ни у кого не было времени, чтобы научить ее кататься. Донна пыталась ей помочь, но была бесполезна: у нее никогда не было роликовых коньков, и она понятия не имела, как кататься. Так что Джемма сидела на крыльце с новыми роликовыми коньками, тщетно надеясь на то, что кататься ее научит Пиппа, которой было двенадцать лет и которая знала все обо всем на свете.

– Привет, Пиппа! – крикнула Джемма, когда кузина вышла из машины.

Тетя Петрина сразу пошла поговорить с тетей Филоменой, так что у девочек была прекрасная возможность поиграть и поговорить без помех. Пиппа взяла с собой свои собственные роликовые коньки и теперь учила Джемму держать равновесие и делать красивые повороты.

– Понимаешь, поворот – это не когда ты делаешь резкий угол. Ты делаешь его плавной кривой, вот так, – говорила Пиппа, скользящим движением встав во что-то вроде второй позиции в балете, – затем делаешь полукруг назад, чтобы выйти из поворота, – пояснила она, поддерживая Джемму.

Ее указания решили дело. Джемма была в восторге от своего нового умения, и они некоторое время просто катались взад и вперед.

– Тротуары неровные, – заметила Пиппа, недовольно наморщив носик. – Гораздо лучше кататься на катке. Он очень гладкий. Хотя на катке обычно многолюдно…

Когда, устав от катания, они присели на парадное крыльцо, Донна, успокоенная тем, что Пиппа теперь следит за Джеммой, принесла им чашку с крупным фиолетовым виноградом, а затем скрылась в доме.

Девочки сидели на крыльце, выплевывая виноградные косточки и глазея по сторонам. Потом мимо прошли две женщины с хозяйственными сумками, и одна сказала другой:

– Ну разве они не милашки? Вот эта похожа на Элизабет Тейлор. – Она показала на Пиппу, которая сдержанно и терпеливо им улыбнулась.

– А другая – прямо копия Ширли Темпл, – сказала ее подруга. – Ты умеешь петь и отбивать чечетку, малышка?

– Нет, – просто ответила Джемма, – но я умею кататься на роликах.

– Ну разве она не куколка? – Леди рассмеялись и пошли прочь.

– Плохо, что ты еще слишком маленькая для танцевального лагеря, Джемма, – задумчиво произнесла Пиппа. – Я поеду туда, как только закончу все эти дела с доктором.

– А зачем ты ходишь к доктору? Ты что, очень сильно болеешь? – спросила Джемма.

– Не-а. – Пиппа решительно махнула хвостом. – Я хожу туда только затем, чтобы взрослые чувствовали себя спокойнее. Доктор спрашивает меня о моих снах и других делах, вот и всё.

– Мне прошлой ночью тоже снился сон, – заметила Джемма. – Я видела бабушку.

Пиппа пораженно взглянула на нее:

– Бабушку?!

– Да. – Джемма энергично кивнула. – И она сказала, чтобы я передала тебе, что с ней все в порядке.

Пиппа будто окаменела – она сидела так неподвижно, что Джемма подумала, что кузина подавилась косточкой. Но потом Пиппа тихо спросила:

– Она правда просила передать это мне?

– Да, – как бы между делом ответила Джемма. – Она сказала: «Передай Пиппе, что мне тут хорошо, так что пусть перестанет плакать, и еще скажи ей, чтобы она о вас позаботилась, раз уж я теперь тут, на небесах». И еще она сказала, что тетя Розамария может по-прежнему давать нам деньги в качестве подарков на Рождество.

Пиппа искоса взглянула на Джемму.

– Знаешь, Джемма, – уважительно произнесла она, – никому не позволяй говорить, что ты не умная. Ты не менее проницательна, чем они.

– Я знаю, – Джемма вздохнула. – Но я никому не нравлюсь, когда умничаю.

* * *

– Мне нужно найти другое жилье, – объявила Петрина Филомене более смело, чем чувствовала, когда вошла в кабинет Тессы. – Дом, в котором мы живем с Ричардом, нам не принадлежит. Это дом его родителей. А теперь они хотят вернуть его себе!

Филомена подняла взгляд от гроссбуха.

– Можете жить здесь, в гостевом доме.

Петрина сокрушенно помотала головой.

– Доктор Пиппы считает, что она должна учиться в той же частной школе в пригороде – чтобы у нее было меньше потрясений. Плюс доктор Нора думает, что в городе для Пиппы слишком много «травмирующих воспоминаний», хоть она и любит навещать своих родных. Так что мне нужно найти дом в Уэстчестере, а хорошие дома не сдаются дешево.

– Хорошо, мы найдем решение, – задумчиво ответила Филомена.

– Он должен быть достаточно близко, чтобы я могла ездить в город и работать с тобой, – добавила Петрина.

Она ездила на поезде со всеми этими банкирами и брокерами, которые жили с ними по соседству. За исключением пассажиров в вагоне для курящих, все эти мужчины ехали на работу в молчании, прерываемом только шорохом газет, – и ей даже казалось тогда, что они переворачивают одни и те же страницы в одно и то же время. Но ей нравилось ездить пригородным поездом. Зарабатывать деньги было сложнее, чем сплетничать в женских клубах и участвовать в бесконечных раундах игры в бридж.

– Даже с алиментами мне придется продавать драгоценности, чтобы поддерживать соответствующий уровень жизни. Но я буду зарабатывать, – убежденно сказала Петрина. – Хватит с меня Ричарда и его семейки.

Филомена, заметив, что Петрина сильно волнуется за Пиппу, произнесла:

– Мы все должны построить для наших детей новую жизнь. Это единственное, что по-настоящему имеет значение.

Она знала, что этого нельзя будет добиться без риска дальнейших потрясений. Но она не сказала вслух то, что еще думала: «Что бы ни случилось, я не собираюсь закончить жизнь так, как Тесса».

* * *

– Джонни так похудел, – прошептала Эми, когда они с Фрэнки возвращались из санатория одним воскресным вечером.

– Я знаю, – тихо ответил Фрэнки. – Но он всегда был тощим. Не волнуйся, Эми. Он крепче, чем ты думаешь. Он один раз уже победил туберкулез. Победит и в этот раз.

Эми украдкой взглянула на профиль Фрэнки – такой же красивый, как у Джонни, Марио и Джанни, – но с тех пор, как исчез Кристофер, Фрэнки стал очень подавленным.

Фрэнки стойко выдержал все семейные потрясения, но последнее, похоже, было для него слишком сильным. На первый взгляд он принял произошедшее, простил Люси и был к ней все так же внимателен; но на самом деле в эти дни он стал таким осторожным, что был необычайно терпелив ко всем окружающим. Тем не менее, какими бы стойкими ни были и Люси, и Фрэнки, напряжение и волнение были очевидными, так как шли недели, а у них не было никакой зацепки.

– Не волнуйся, Крис к нам вернется. А Люси тебя очень любит, – произнесла Эми, успокаивающе похлопав его по плечу.

– Я знаю, что Сэл и наши люди найдут Криса, – проговорил он задумчиво, а затем внезапно выпалил: – Я правда понимаю, почему Люси сразу же не рассказала мне всю историю! Правда понимаю. Но черт возьми! Я должен заметить, когда мы уже поженились, она могла бы и больше мне доверять! Это меня беспокоит. Я имею в виду – если она уже однажды мне солгала и потом продолжала лгать, я не могу отделаться от мысли, что она в любой момент может солгать мне снова. И как я могу быть в ней уверен?

– Она так не поступит, – заверила его Эми. – Она себя ужасно чувствует из-за всего этого. Тайны в первую очередь ранят того, кто их хранит. Как и обиды. Они пожирают тебя изнутри. Ты должен ее простить.

Их машина кружила по узким горным дорогам, и Фрэнки перестал разговаривать, чтобы сосредоточиться на вождении: здесь было небезопасно даже в солнечный день, а сейчас небо внезапно потемнело, и ветер дул с нарастающей силой. Послышались зловещие раскаты грома, которые быстро приближались к ним.

– Это не предвещает ничего хорошего, – сказал Фрэнки, когда небо рассекла молния, яростно сверкнув перед следующим, еще более оглушительным раскатом грома. – Мы не успеем выехать на шоссе, – закричал он, когда внезапно полил дождь, громкий и сильный.

– У подножия холма есть небольшая гостиница, – закричала в ответ Эми.

Дорога быстро стала грязной и скользкой, и машину опасно заносило на каждом повороте. Эми затаила дыхание, съежившись на сиденье во все время спуска, и вздрагивала, когда дождь с новой силой ударял в лобовое стекло. Она гадала, как Фрэнки удается хоть что-то рассмотреть сквозь водяную завесу. Но он упорно продолжал путь и сумел спуститься по скользкому склону, пока наконец не свернул на парковку небольшой местной гостиницы.

Оглушающий раскат грома раздался прямо у них над головами, и Эми вскрикнула. Фрэнки выключил двигатель, выскочил наружу и подбежал к ее стороне, держа над головой куртку, чтобы укрыть от дождя их обоих, пока они добегут до гостиницы. По дороге уже неслись потоки воды. Они едва успели забежать в вестибюль, когда еще один удар молнии ослепил их белым светом, будто Господь Бог решил сделать их фотографию.

– Нужна комната, мистер? – спросил низенький лысеющий мужчина за стойкой.

– Это же просто летняя гроза, правда? – с надеждой спросил у него Фрэнки.

Мужчина мрачно покачал головой:

– Это гроза в горах, сынок. По радио говорят, что по всей округе повалило деревья и линии электропередачи. Полиция перекрыла шоссе, и даже поезда этой ночью не ходят.

– Нам нужно позвонить домой, пока мы еще можем это сделать, – обратился Фрэнки к Эми. – Есть ли здесь телефон, чтобы я смог позвонить на Манхэттен, сэр?

– А комнату будете снимать?

– Конечно, – подтвердил Фрэнки и добавил: – Две комнаты.

Мужчина кивнул на телефон на стойке:

– Тогда пожалуйста, в любое время.

Эми проснулась среди ночи от воющего звука, который привел ее в ужас. Это завывал ветер. Звук был такой, будто ветер закручивался в смерч и набирал скорость. Она рефлекторно выпрыгнула из кровати и встала у гардероба, нашаривая туфли. Секунду спустя раздался грохот – оконное стекло разлетелось на осколки, которые рухнули на постель, где она только что спала.

Натыкаясь в темноте на мебель, она нашарила выключатель, но свет не загорелся. Дождь лил косыми струями, заливая комнату. Она ощупью нашла дверь, распахнула ее, поспешила через покрытый ковром холл к двери Фрэнки и робко постучала. Если он спит, то во всем этом шуме он ее не услышит.

Но Фрэнки отворил дверь, он был сонный и растрепанный, в одних шортах.

– Эми, что случилось? – спросил он.

– У меня окно разбилось! – воскликнула она, дрожа. – Там повсюду стекло, даже на постели! И свет не включается.

Фрэнки втянул ее в комнату и усадил в мягкое кресло.

– Ты вся промокла, – сказал он. – Я принесу тебе полотенце.

Эми зарылась лицом в ладони. Возможно, Джонни тоже испуган в своем санатории при такой буре, подумалось ей. Он был похож на скелет, а лицо у него было таким бледным, с темными кругами под глазами. Он мало ел. Неужели он хочет умереть? Неужели он настолько сильно страдает? Неужели он действительно решил покинуть ее, оставить одну с мальчиками в этом ужасном мире, где негодяи отнимают у матери ее дитя, как они сделали с бедным Крисом?

– О, Фрэнки! – воскликнула она, расчувствовавшись, когда он возвратился с большим полотенцем и купальным халатом, а затем вежливо отвернулся, пока она пошла переодеваться в ванную.

Вернувшись, Эми сказала:

– Я так беспокоюсь. Что будет с нами всеми?

Она начала плакать. Фрэнки, слегка встревоженный ее слезами, вытащил из кармана фляжку и предложил ей глотнуть, а потом успокаивающе приобнял за плечи, чтобы она перестала дрожать.

– Не волнуйся, – сказал он. – Мы же привыкли выживать.

– Ты был всегда так добр к Винни и Поли, – прошептала она. – Ты очень много для них значишь. Они тебя просто обожают.

– Да, они отличные игроки в бейсбол, – улыбнулся он, – и напоминают мне нас с Джонни, когда мы были детьми… – Он прервался под наплывом эмоций, и она поняла, что поездки к умирающему брату и ему даются тяжело. Возможно, именно поэтому разногласия с Люси так сильно на него подействовали. В эти дни судьба будто обернулась против них, особенно в эту ночь, когда за стеной продолжал завывать ветер, будто стая голодных волков.

– Я скучаю по Крису, – признался Фрэнки. – Это все произошло по моей вине.

– Как ты можешь такое говорить?! – ошарашенная его признанием, воскликнула Эми.

– У меня перед глазами все время стоит его лицо тогда, на Рождество. Помнишь? Когда он играл в кости с твоими близнецами, а я накричал на него. Ты видела, какое у него было выражение лица? Крис просто хотел стать мужчиной, он думал, что единственный способ доказать, что он один из нас, – это изображать из себя крутого парня. Почему я не дал ему понять, что ему нечего доказывать? Я всегда мечтал о сыне. Я считал его своим сыном, понимаешь? И черт возьми, он был им! То есть он мой сын! – поправился Фрэнки, ужаснувшись своим словам.

– Разумеется! – Эми легонько дотронулась до его щеки.

Она не была готова к тому, что он повернется к ней, будто зверь, благодарный за ласковое прикосновение. И, еще не осознавая, что делают, они потянулись друг к другу в поисках любви, покоя, следуя инстинкту выживания, когда горе, болезнь и смерть подходят слишком близко.

Ее страсть пробудилась, будто тлеющий уголек в умирающем огне, который воспламенился от одной искры, пусть даже последний раз, когда ее касался мужчина, вызывая в ней ответное желание, был очень давно. Ей казалось, что она долго постилась, а сейчас снова насытилась; вы не замечаете этого, пока снова не попробуете пищу, а потом осознаете, что слишком долго голодали.

На следующее утро ярко сияло солнце, будто и не было бури, словно прошлая ночь не имела ничего общего с новым днем. В полдень, когда Эми и Фрэнки еще спали, в дверь неожиданно резко постучали.

– Это, наверное, горничная, – сказал он, а Эми торопливо спряталась в ванной комнате.

Но это оказался Сэл. Он, должно быть, выехал очень рано утром, чтобы доставить им очередную порцию плохих новостей.

– Фрэнки, – сразу перешел он к делу, – ты не можешь вернуться домой.

– О чем ты, черт возьми, говоришь? – требовательно спросил Фрэнки. – Что еще случилось? Что-то с Люси?

– Нет, дело в тебе, – сказал Сэл с озабоченным видом. – Полицию кто-то навел, и они обыскали твой кабинет в здании на Макдугал-стрит. Они нашли в ящике твоего стола часть драгоценностей, украденных этими проклятыми братьями Периколо.

Из своего укромного места в ванной Эми подавила удивленный вздох и прижала ухо к двери, чтобы лучше слышать.

– Что?! – вскричал Фрэнки.

– Братья Периколо в тюрьме, распевая словно канарейки, отчаянно врут и полицейским и окружному прокурору все, что тем хочется услышать, только бы заслужить их расположение. Они говорят, что ты поручил им воровать драгоценности, что был их боссом и они согласились, потому что задолжали тебе денег. Они рассказали копам, что те найдут оставшуюся добычу в твоем маленьком кабинете, и – сюрприз! – те действительно при обыске нашли большое дорогое ожерелье. Эти придурки украли его и еще кое-что из особняка какой-то вдовы в Верхнем Ист-Сайде. Ходят слухи, что парикмахер этой леди тоже был в доле.

– Что за ожерелье? – спросил сбитый с толку Фрэнки.

– Какое-то большое, серебряное, с гигантскими бирюзовыми камнями. Это еще не всё. Вдобавок копы нашли у тебя в столе кучу фальшивых талонов на еду. Так что полиция сейчас всюду разыскивает тебя, Фрэнки, – решительно повторил Сэл. – В ваш дом приходил детектив и спрашивал Люси, где ты находишься. Она сказала, что понятия не имеет. Все тебя прикрывают. Так что теперь тебе нужно бросить свою машину где-нибудь в канаве, чтобы все выглядело так, точно ты попал в аварию. Это, должно быть, несложно. Разбей крыло, чтобы машина выглядела похуже. Я могу отвезти Эми домой, сказав всем, что забрал ее после посещения Джонни. Кстати, а где она сама? – Сэл огляделся. – Парень за стойкой сказал, что она в комнате напротив твоей, но я был там – в ней полный бардак.

Эми, краснея, вышла из ванной комнаты. Сэл мимоходом отметил это, но не показал виду, однако этого было достаточно, чтобы Фрэнки стало стыдно. Сэл продолжал вести себя, будто ничего не случилось, что в каком-то смысле было еще хуже.

– Братья Периколо в тюрьме, – напряженно заметил Фрэнки. – Каким образом они подложили ожерелье ко мне в кабинет?

В разговор вступила Эми.

– Алонца, – предположила она. – После того как Тесса встретилась с ней в чайной, она рассказывала, что на Алонце было крупное, дорогое ожерелье с бирюзой. Тесса поняла, что это часть добычи, которую украли ее сыновья, помнишь?

Сэл согласился.

– Периколо, скорее всего, подговорили ее подбросить ожерелье тебе в кабинет вместе с фальшивыми талонами.

– Я знал, что нам нужно было убить этих ребят, – горько сказал Фрэнки.

– Фрэнки, подделка талонов на еду в военное время – серьезное преступление, – предупредил Сэл. – Нам нужно вывезти тебя из страны. В обычное время мы отправили бы тебя в Италию, но сейчас с этим Муссолини и всем остальным она лежит в руинах.

– Нет, только не в Италию, – медленно произнес Фрэнки. – Ты что-нибудь слышал о Крисе и Эдди?

– Да, – торопливо ответил Сэл. – Говорят, что у Эдди Рингса есть родня в Ирландии, он может довериться им и укрыться там. Один друг из полиции выведал, откуда Эдди родом – это ферма неподалеку от Дублина. По слухам, он вернулся туда с ребенком.

– Ирландия, – решительно произнес Фрэнки, будто совершая покаяние. – Вот куда я отправлюсь, Сэл. Скажи Люси, что я поехал туда, чтобы вернуть Криса.

* * *

– Я надеюсь, что Сэл добрался до Фрэнки раньше, чем полиция, – тихо заметила Филомена.

– Да, он успел. Сэл позвонил и сообщил, что привезет Эми домой, – сказала Петрина. Она вздохнула. – Но разве не похоже на то, что Эми сбежала и оставила нас с этой толпой? Никогда не думала, что мне доведется работать в баре!

* * *

Хотя бар Джонни был обычно закрыт по воскресеньям, большая группа мужчин наняла заднюю комнату для приватного вечера игр в карты, который затянулся далеко за полночь.

Двенадцать мужчин расселись вокруг стола. Они делали ставки, жадно ели и пили, хихикали, когда выигрывали, и грязно ругались, когда проигрывали. Комната задыхалась от табачного дыма. Бармен сказал, что человек, который заказал эту игру, был достаточно вежлив и по нему никак нельзя было сказать, насколько грубыми будут его спутники.

– Почему они просто не пойдут домой? – простонала Петрина.

– Да, мне совсем не нравится их вид, – тихо согласилась Филомена.

Она почувствовала, что от этих людей будут одни неприятности, еще когда они только вошли в бар. Они были совсем не похожи на их привычных клиентов – хорошо одетых мужчин, которые обычно снимали эту комнату.

Нет, сегодняшние игроки были грубыми и неотесанными, очерствевшими до такой степени, что плевали на всех, особенно на женщин. У них были жестокие, звероподобные лица и еще более отвратительное поведение, зачастую оскорбительное: они принадлежали к такого рода людям, которые считали, что очень смешно поставить подножку официанту и смотреть, как тот падает и разбивает все стаканы с подноса, а потом вынужден все это подметать, пока они издеваются над ним.

– Это не крупные гангстеры, – тихо и презрительно прошептала Петрина, подтверждая мнение, которое сложилось у Филомены. – Им грош цена, и именно поэтому они такие грубые. Они знают, что никогда не будут чьими-то боссами, за исключением своих жен и детей, которых они бьют, и бедных недотеп, которые на них работают. Но наш бармен им не мальчик на побегушках!

Чем дальше тянулся вечер, тем яснее становилось, что эти клиенты считают своей обслугой и Петрину с Филоменой. Они заказывали все больше еды, которую уничтожали жадно и быстро, с манерами диких медведей. Но хуже гор грязной посуды, переполненных пепельниц и пустых пивных бутылок было повисшее в воздухе напряжение, более плотное, чем дым от дешевых сигар. Один из игроков даже разорвал свои карты, по-детски вспыхнув от досады, когда ему досталась плохая карта.

– Это добром не кончится, – сказала Петрина, вслух выразив то, что каждый из работающих в баре ощущал всем своим существом.

И разумеется, когда один из мужчин наконец бросил карты на стол, поднялся на ноги, потянулся и вышел, то нервничающий, вспотевший официант понял это как знак положить им на стол счет для оплаты – и тогда разразилась буря.

– Запиши на мой счет, приятель, – сказал один из оставшихся игроков.

– У вас нет счета в нашем баре, – сообщил встревоженный официант.

– Нет? – мужчина наградил его убийственным взглядом. Затем разразился неприятным смехом и повернулся к своим спутникам: – У кого-нибудь открыт здесь счет?! – выкрикнул он.

Один из мужчин вывернул наизнанку карманы, изображая, что у него нет денег.

– Конечно, у меня есть счет, но я забыл его в Цинциннати, – ответил другой и громко захохотал.

– А у тебя есть счет? – начали переспрашивать друг у друга все мужчины. – Может, у него есть? Есть ли вообще у кого-то здесь счет?

Петрина и Филомена, наблюдая за ними из-за барной стойки, тщательно полировали чистые стаканы и столовое серебро, давая понять, что бар скоро закрывается.

– Эй, цыпочки! – глядя на женщин, крикнул один из игроков, которые все еще сидели за столом и подсчитывали выигрыш. – Может, мы заплатим в следующем месяце, а?

Петрина вздрогнула, потом отрицательно покачала головой.

– Здесь мы не записываем на счет, – сказала она. – Платите сейчас.

– Сейчас? Платить? Я? – отозвался мужчина, глядя на нее тем же убийственным взглядом. – Я не собираюсь платить сейчас. Я думаю, что не буду платить, пока твой муж не вернется домой. Как насчет такого, тупая сука?

Вжу-ух. Ответ на вопрос прилетел так быстро и резко, что все в комнате разом ахнули: столовый нож просвистел в воздухе, едва не отрезав грубияну нос. Нож вонзился в стену так близко от лица мужчины, что тот на мгновение застыл, не решаясь пошевелиться.

Петрина изумленно повернулась к Филомене, чье лицо оставалось бесстрастным. Никто еще не успел сказать ни слова, как она метнула еще один нож, который вонзился в стену по другую сторону от головы грубияна, психологически пригвоздив его к месту из страха, что за вторым ножом последует третий.

– Плати сейчас, – произнесла Филомена твердо и выразительно, – или я продолжу метать не только карты.

Остальные мужчины тоже не решались шевельнуться. Тем временем бармен достал из-под стойки бейсбольную биту, которую всегда там держал, но редко пускал в ход.

– Хотите поиграть по-взрослому? – насмешливо заметила Петрина. – Вы знаете, что случается в нашем районе с клиентами, которые слишком нищие, чтобы заплатить по счетам?

Слово «нищие» попало в цель не менее эффективно, чем нож. Игрок, который больше всех хорохорился, сгреб часть своего выигрыша и с демонстративным презрением бросил деньги на пустой столик, а потом собрал остатки добычи и вышел через заднюю дверь. Остальные заторопились вслед за ним, переговариваясь между собой шепотом, но на этот раз они старались, чтобы их не услышали.

Напуганный помощник официанта закрыл за ними дверь.

В наступившей тишине Филомена взяла пальто, свое и Петрины. Наконец она сказала:

– Нам нужно внести в работу несколько изменений.

– Верно, – согласилась Петрина. – От крупных дельцов у нас никогда не было проблем. Но эту мелкую рыбешку мы больше принимать не будем. Мы скажем Эми, что больше не будет никаких любительских собраний по воскресеньям. А если эти придурки хотят поиграть, пусть играют в бинго в церкви. Но как же хорошо, что кто-то из нас знает, как метнуть лезвие и пригвоздить врага к стене! – уважительно посмотрев на Филомену, добавила она.

Глава 23

Июль 1944 года

На некоторое время инцидент с метанием ножей придал Филомене статус легенды. Это вдохновило Люси, которая все еще пыталась справиться с исчезновением и Криса, и Фрэнки, найти выход для своего беспокойства, сказав остальным женщинам, что им нужно брать уроки бокса для самообороны.

– Я совершенно серьезно! – настаивала она. – Полицейский Пит знает бывшего боксера, который не против нас учить. Я не говорю, что мы когда-нибудь начнем выходить на ринг. Но если мы будем знать, как правильно ударить, люди будут слышать это в нашем голосе. Моя теория гласит, что мужчины бьют женщин и детей, потому что знают, что те не ударят их кулаком в лицо, как сделал бы другой мужчина. Так что давайте научимся так бить. Затем научим всех наших детей!

– Нам лучше с ней не спорить, – заметила Петрина остальным. – Она на взводе.

Так что они все осторожно согласились с Люси и взяли по восемь уроков у очень высокого тихого подростка, бойца в легком весе, который солгал о своем возрасте, чтобы попасть на ринг. Дела у него шли неплохо, и он все еще жил по соседству с ними со своей матерью, которая хорошо знала Тессу и восхищалась ею. Боксера звали Винсент Джиганте, и он был вежливый, постоянно подбадривал их и проводил уроки по утрам, когда в доме не было мужчин.

– Запомните, дамы, – советовал он, – следите за взглядом своего противника, а не только за его кулаками. И не забудьте уворачиваться от ударов. Это значит – старайтесь, чтобы удар не застал вас неподвижными, потому что тогда на вас обрушится вся вложенная в него сила. Когда удар приходится на вас, уклоняйтесь – тогда, даже если противник попадет, удар не будет таким сильным.

Однажды после обеда, когда Люси, закончив смену в больнице, возвратилась в особняк, она с удивлением обнаружила, что ее дожидается Петрина. Эми все еще была в баре Джонни.

– Люси, я сегодня работала с женой Марио в ювелирном магазине, и нам интересно, почему ты не носишь те сережки, которые подарил тебе Фрэнки?

Люси закусила губу, потом неожиданно выпалила:

– Потому что у меня мочки слишком пухлые для чертового стерженька! Я не такая худенькая и нежная, как вы все, у вас даже ушки как у котят!

– Нет, нет! – мягко возразила Петрина. – Это не твои уши слишком большие. Просто застежка слишком короткая, вот и всё. Так часто случается. Мы можем это поправить! Просто припаяем к застежке стерженек подлиннее.

– Вы правда сможете так сделать? – спросила Люси. – Замечательно! Мне не хотелось признаваться Фрэнки, что у меня толстые уши…

Она резко прервалась при мысли о пропавшем муже.

От Петрины не укрылось ее замешательство – именно это было причиной ее визита, чтобы поддержать Люси. Она заметила, что обычно стойкая Люси явно мучается от беспокойства и чувства вины, но, как обычно, Люси не желала обсуждать то, что чувствует из-за исчезновения Криса. Они еще не получали вестей от Фрэнки, потому что он скрывался и не мог рисковать, связавшись с ними. План заключался в том, что, как только сможет, Фрэнки пришлет им весточку через сеть контактов Сэла. Люси ненавидела это беспомощное ожидание.

– Идем со мной, Люси, дорогая, – решительно заявила Петрина. – Мы с тобой начинаем охоту на свидетеля. И возможно, на предателя в наших рядах.

– Что это значит? – оторопев, спросила Люси. – Что ты задумала?

– Давай найдем того, кто подложил ожерелье в кабинет Фрэнки! – смело заявила Петрина.

– Готова поспорить, что это Алонца, – сказала Люси, следуя за ней. – Но, разумеется, я не могу это доказать.

Петрина скептически поморщилась:

– Разве ты не помнишь, как Алонца выглядит?

– Конечно помню, – вздрогнула Люси. – Как такое можно забыть? Этот яркий макияж. Маски на Хэллоуин и то менее страшные.

– Именно. Если бы незнакомка с внешностью Алонцы показалась в этом доме, где все друг друга знают, чтобы подбросить ожерелье в офис Фрэнки, она вряд ли осталась бы незамеченной. О ней говорил бы весь дом. Ее сыновья уже в тюрьме, так что они вряд ли могли это организовать. Так что, возможно, Алонца подкупила кого-то из жильцов, чтобы он это сделал, – предположила Петрина.

Люси вздохнула.

– О боже… Сейчас такие времена, что подозревать в этом можно любого. Джонни сказал Эми, что это может быть кто-то, кого мы знаем и кому доверяем, вроде Сэла или Доменико, или сын кухарки, который сидит на наркотиках. Или даже вахтер – думаю, он очевидно под подозрением. У него в распоряжении ключи от всех помещений. Бедный старый Фред. Он работает там уже целую вечность. Его жена умерла три года назад, и его гостиная все еще ее святыня, благослови его Бог. Ты должна на нее посмотреть. Он держит там изображения ее святых покровителей в рамках и зажигает перед ними свечи каждую пятницу, как она это всегда делала. Но единственное, чего Фред никогда там не делал, – не вытирал пыль!

– Давай поговорим с ним, – предложила Петрина, когда они подъехали к зданию.

Когда они постучали в дверь квартиры Фреда, тот вежливо разрешил им войти. Он позволил им сделать ему чашку кофе и даже немного прибраться в его пыльном логове, но не разрешил даже прикоснуться к туалетному столику его жены, где лежали посеребренная расческа, гребень и зеркало – единственные ценные вещи, принадлежавшие ей. У них не было детей. Но Фред был жизнерадостным человеком, который внимательно их выслушал и ответил на все вопросы.

– Ты закрывал кабинет Фрэнки в тот день, перед обыском? – спросила Люси в своей самой мягкой манере. – Если ты забыл его закрыть, Фред, то ничего страшного, бывает.

– Конечно закрыл, – ответил Фред. – Я только один раз туда заходил, после обеда, чтобы позвонить по телефону. Но после себя снова его закрыл. Когда с обыском пришла полиция, они сказали, что окно не было закрыто. Я не знаю, кто мог оставить его открытым. Точно не я.

– Пойдем взглянем на него, – сказала Петрина.

Вслед за шаркающим Фредом они прошли в заднюю часть здания, где Фрэнки совершал деловые звонки. Люси не была готова к нахлынувшей на нее волне эмоций, когда она вновь посетила место, где когда-то в первый раз увидела Фрэнки. Комната была скромно обставлена: вешалка для верхней одежды, лампа, счетная машина и стол с россыпью канцелярских принадлежностей вроде бумаги и ручек. Он никогда не оставлял здесь ничего важного, но она чувствовала в кабинете его присутствие, будто здесь витал его призрак.

С болью Люси подумала, что такое чувство, наверное, бывает, когда умирает супруг. «Неужели я буду такой же, как старый Фред, буду вечно оплакивать потерю?» Мужчины в их округе исчезали регулярно. Кого не забрала война, тех забирали в тюрьму, кто-то болел, как Джонни, или просто исчезал при подозрительных обстоятельствах, которые никогда не расследовались.

Такова была цена участия в «делах». И вне зависимости от причины исход был почти одинаков. Жены знали это, надеялись на лучшее и редко жаловались; но груз постоянного страха отпечатывался в морщинах на их лицах, в сгорбленных спинах и прибавлял им лет.

«Фрэнки, где ты? Куда ты отправился из-за меня? Неужели ты там в полном одиночестве? А Кристофер, мой дорогой мальчик, сможешь ли ты выжить без меня и этой семьи, которая тебя защищала?»

Петрина прошла к окну, открыла его и, высунувшись наружу, посмотрела наверх.

– Хм. Пойдем-ка поговорим с жильцами, Люси.

– Я с ними уже говорил. И все твердят одно и то же, – мрачно произнес Фред. – Никто ничего не видел.

Петрина, не смутившись, продолжала смотреть наверх.

– Какие квартиры находятся прямо над кабинетом? – спросила она.

– Номера пятнадцать, семнадцать и девятнадцать, – ответил Фред.

– Я была там с Сэлом, когда он собирал плату за аренду. Это хорошие жильцы, – заметила Люси.

– Отлично. Тогда пойдем с ними поговорим, – решительно сказала Петрина, закрывая и запирая окно.

– Не знаю, что из этого выйдет, но вот вам ключи. – Фред передал им брелок с ключами. – Сначала обязательно стучите.

– Я не думаю, что это Фред подложил ожерелье, – призналась Петрина, когда они поднимались по лестнице.

– Я тоже так не думаю, – согласилась Люси. – Но жильцы мне тоже не кажутся виновными. Ты сама поймешь.

Они начали с пятнадцатой квартиры, где молодая женщина и ее свекровь жили вдвоем с тех пор, как их муж и сын отправился за океан на войну. Обе женщины работали и бывали дома только по вечерам. Они только что начали готовить ужин. У девушки была фотография ее мужа-солдата. Женщины казались слишком осторожными, чтобы поладить с незнакомцами вроде Алонцы или ей подобных.

Пожилая пара в семнадцатой квартире была настолько набожной, что каждое утро посещала мессу. Они не могли вспомнить ничего необычного, что бы происходило в тот день, но это было неудивительно: мужчина был почти глух, а женщина носила очки с толстыми линзами.

Швея, проживающая на верхнем этаже в девятнадцатой квартире – крохотных апартаментах, в которых только и могла уместиться такая миниатюрная дама, – весь день проводила, склонившись над небольшим столиком, заваленным шитьем и кружевом, так что она мало что слышала из-за стрекота швейной машинки, которая приводилась в движение ножной педалью и упором для колена. Она и сейчас сидела за машинкой, поэтому Люси пришлось несколько раз постучать в дверь, прежде чем им открыли.

– Да? – спросила женщина, вытащив изо рта несколько булавок.

Ее звали Глория.

– Мы можем поговорить? – Люси начала разговор точно так же, как и с другими жильцами.

Голову женщины обрамлял ореол тонких вьющихся светло-каштановых волос. На вид ей можно было дать около шестидесяти лет. Она пропустила девушек внутрь и предложила лимонад. Они все уселись за кухонный стол.

– Какие прекрасные у вас работы! – восхищенно заметила Петрина. – Как думаете, смогли бы вы сделать кружевной воротничок для моей дочери? Ей точно бы понравилось!

Люси успела страшно заскучать, слушая их обсуждение образцов кружева. Она выглянула в открытое окно, которое почти не помогало рассеять тесноту квартирки.

– Внизу замечательный дворик, – заметила Люси, глядя на небольшой внутренний двор. – У вас открывается на него отличный вид. Готова поспорить, что вам виден каждый человек, который входит и выходит из здания.

– Да, в летнюю жару люди любят сидеть под тенью того большого дерева, – согласилась Глория, снимая с шеи измерительную ленту и мелом намечая выкройку воротника, чтобы показать Петрине. – Мне и самой нравится там немного проветриться. Я беру с собой туда целый кувшин лимонада, – сказала Глория, которой, похоже, нравилась компания соседей. – Боже, эта жара так плохо сказывается на маленьких детях. И на кошках с собаками. Я и для животных выставляю воду. Они, со своим мехом, очень в ней нуждаются! – Глория взяла отрез кружева и начала прикреплять к нему выкройку. – В такую погоду мне больше всего жаль монашек. Им приходится носить такие тяжелые одежды. А эти их покрывала на голове! Священники с такими тесными платками на лбу никогда не ходят. И они всегда могут снять головной убор. А монашки не могут – по крайней мере, не на публике.

Люси выглядела озадаченной.

– Вы недавно видели монашку? – спросила Петрина с любопытством.

– Да, недавно тут была сестра милосердия, собирала пожертвования вдовам войны. Я видела ее во дворе, когда возвращалась домой с покупками, и дала ей немного денег, хотя Господь знает, что я могу дать не слишком-то много. Она была такая юная – по моему мнению, слишком юная, чтобы так рано отказываться от замужества. Я угостила ее лимонадом.

– Откуда была эта сестра? – спросила Люси. – Я хорошо знакома с сестрами, которые работают в школе.

Глория покачала головой.

– Нет, это не одна из них. Ее одежды и платок были полностью черными, не белыми, как у учительниц. Я ее не знаю. Она сказала, что другие жильцы не были такими же приветливыми, как я. Мне стало так жаль ее – такая молодая и такая одинокая!

Петрина решительно поднялась с места.

– Спасибо. Прошу вас дать нам знать, когда воротник для дочери будет готов, и мы за ним придем. До того времени, думаю, будет лучше, если вы никому не будете рассказывать о нашем разговоре. Хорошо?

Глория кивнула, и Петрина потащила озадаченную Люси к двери и обратно к своей машине.

– А почему это так важно? – спросила Люси. – Я все время вижу странных монашек, которые собирают на улицах пожертвования, – все из-за этой войны.

– И я тоже. Но их обычно несколько. Подумай над этим. Ты хоть раз видела, чтобы они ходили собирать деньги поодиночке? Никогда. Их всегда посылают парами, – ликующе заявила Петрина. – Когда я была девочкой-скаутом, наши монахини отправляли нас продавать печенье только парами – так же, как они ходят сами. На тот случай, если «нас попытается обидеть плохой человек, вторая девочка может позвать на помощь».

– Ты думаешь, мы нашли одинокую монашку, работающую на братьев Периколо? – скептически заметила Люси.

– Она может работать на Периколо, но я сомневаюсь в том, что это настоящая монашка, – решительно заявила Петрина. – У нас теперь есть по крайней мере один свидетель, который ее видел. Нам нужно найти эту фальшивую монашку, и посмотрим, сможет ли Глория ее опознать. У меня есть несколько мыслей по этому поводу, но сейчас мне нужно идти помочь Пиппе собраться в танцевальный лагерь. Я дам тебе знать, если что-то обнаружу. А пока и ты сама будь начеку, Люси.

* * *

Свежие продукты этим летом были роскошью, поэтому Филомена предпочитала ходить за покупками ранним утром. Больше всего она любила прилавок с морепродуктами, где выложенные в ряды блестящие рыбины с серебристыми радужными чешуйками напоминали ей о самых счастливых днях детства. Хозяйка чувствовала расположение Филомены и ее умение выбирать рыбу, поэтому оставляла для нее самый лучший товар.

Филомена только отвернулась от многолюдной лавки, когда высокий грузный мужчина возник у нее за спиной и произнес ей на ухо – так, что слышала только она. От первых же звуков его голоса ее пробрал озноб.

– Значит, теперь курочки командуют курятником, правда? Люди говорят, ты хорошо управляешься с ножом. Но всегда найдется кто-нибудь с ножом поострее.

Филомена испуганно подняла взгляд. Шляпа незнакомца была надвинута на лицо, но, когда он быстро поднял голову, чтобы взглянуть ей в глаза, этого оказалось достаточно, чтобы произвести неизгладимое впечатление: черные проницательные глаза, казавшиеся холодными и бесстрастными, но вместе с тем странно грустными; ястребиный нос, упрямый подбородок. Крупный, широкоплечий, угрожающий, – когда незнакомец целенаправленно двигался вперед, он напоминал приближающийся товарный поезд. Он даже еще не заговорил, а у Филомены уже появилось нехорошее ощущение слабости. Она безгранично доверяла своему чутью, потому что оно ее еще ни разу не подводило.

– Хорошие у вас в семье детишки, – заметил он вполголоса и вновь опустил голову, чтобы никто не успел его разглядеть. – И я слышал, что у вас, дамы, сейчас неплохой доход. Поэтому, возможно, милая женушка Джонни захочет заплатить за дополнительную защиту. Просто напомните ей, что я знаю, где захоронено тело.

Он поднял с прилавка рыбину с мертвыми глазами и распахнутым ртом. Погладил ее по голове, потом положил обратно. Филомена окинула взглядом улицу в поисках машины Сэла, который ждал ее сигнала, чтобы подойти и помочь с сумками. Сразу его заметив, она с облегчением помахала ему рукой. Но, вновь повернувшись к незнакомцу, обнаружила, что тот исчез – так же быстро и незаметно, как и появился.

– Сэл, кто был тот мужчина, который только что говорил со мной? – спросила она.

Ее всю трясло.

– Я не видел никакого мужчины, синьора, – ответил Сэл, но после того, как Филомена описала наружность незнакомца, Сэл побледнел и внимательно осмотрел улицу. Удовлетворенный тем, что, кто бы это ни был, он уже исчез, Сэл быстро отвел Филомену к машине. Но только после того, как они тронулись с места, медленно произнес: – Хотел бы я ошибаться, но, похоже, вы встретились с Главным Палачом.

– Что? – удивленно переспросила Филомена.

– Альберт Анастазия. Глава «Корпорации убийств». Несколько лет он отсутствовал, служил в американской армии, но я слышал, что он вернулся в город. Что ему было нужно?

– Я не совсем поняла, – сдержанно ответила Филомена, про себя подумав: «Но я собираюсь это выяснить».

Сэл изучающе посмотрел на нее. Потом нахмурился.

– Синьора, нам нужно будет серьезно поговорить, – сказал он.

Позже этим же днем Филомена пошла в бар к Эми. Вокруг радио, которое Эми поставила в баре, собралась толпа людей. По радио громко передавали результаты последних скачек.

– Эми, мне нужно тебя кое о чем спросить, – начала Филомена, но все шикнули на нее, чтобы замолчала.

– Не сейчас, – напряженно ответила Эми. – У нас много ставок на этот заезд. – После того как она съездила к Джонни в последний раз – после бури, после того, как она была в комнате Фрэнки и вела себя так, будто Джонни уже умер и его похоронили, – Эми очень сильно раскаивалась и была полна решимости исправиться, делать то, что просил Джонни, следить за его делом с таким рвением, чтобы он гордился ею, когда вернется домой.

«И-и-и… они стартовали! – провозгласил комментатор на радио. – Каролина Быстроногая лидирует, за ней неотрывно следует Боец с Тенью, а с внешней стороны ее обходит Голубой Мечтатель».

Филомена наблюдала за тем, как все в баре затаили дыхание. Она заметила, как потемнело лицо Эми, когда диктор прервал свой речитатив, чтобы неверяще воскликнуть: «Но с внутренней стороны их начинает обходить Разрушитель!»

– Что за Разрушитель? – с дурным предчувствием спросила Филомена, но ответа не дождалась.

«Каролина Быстроногая все еще в лидерах, Боец с Тенью у нее на хвосте, а Голубой Мечтатель идет ноздря в ноздрю с Разрушителем! – объявил комментатор. – И в поворот входят Быстроногая и Боец… а Разрушитель вырывается вперед, оставляя позади Мечтателя!»

– Господи боже, – прошептала Эми. – Такого еще никогда не было. Но все наши букмекеры, все как один, сделали большие ставки на проигрыш Разрушителя. Так что, если эта лошадь и правда придет первой, мы обречены.

«А теперь Разрушитель сокращает расстояние до Бойца с Тенью!» – сдавленно выкрикнул диктор, не веря собственным словам.

Эми так сильно сжала руку Филомены, что у той побелели костяшки.

«Но на финишной прямой лидирует Каролина Быстроногая, Разрушитель отстает… И-и-и-и… финишную черту пересекают – Каролина Быстроногая, за ней Боец с Тенью, и на третьем месте – Голубой Мечтатель!»

Раздался общий вздох облегчения. Эми устало оперлась на стойку.

– Этот Разрушитель мог действительно нам все разрушить.

Филомена попыталась обобщить увиденное:

– Но… как часто подобное происходит?

– Почти никогда… но случиться может в любой момент, – ответила Эми. – Даже пусть мы работаем с самыми «профессиональными» букмекерами и пусть даже нам поразительно часто везет, всегда есть шанс, что что-то пойдет не так. Очень не так – когда ставки настолько высоки. Потому что, в конце концов, ставки – всегда дело рискованное.

Шумная толпа в баре теперь требовала напитков, и Филомена тихо сказала:

– Тут мы поговорить не сможем. Нам нужно собраться всем вместе, с Люси и Петриной, в нашем доме. Сегодня вечером за ужином.

Глава 24

Июль 1944 года

Когда Люси вернулась домой, там уже была Эми, которая тихо сказала:

– Джемма наверху с моими мальчиками. Они поужинали и теперь играют в карты.

Люси очень нравилось, что Эми так добра к Джемме. По воскресеньям Эми всегда забирала всех детей на летние развлечения. Порой она увозила их на Джонс-Бич, чтобы подышать свежим воздухом и окунуться в шумные волны Атлантического океана, порой – в модное кафе-мороженое в городе или на пикник в зеленый Центральный парк с тенистыми дорожками.

Но всегда, один раз на каждой неделе, Эми давала Донне поручение отвести детей в библиотеку, чтобы, найдя хорошие книжки, потренировать навыки чтения. Джемма была серьезной и усидчивой, но ее пытливый ум раздражали жесткие школьные ограничения.

– Спасибо за то, что так заботишься о моей малышке, – благодарно сказала Люси.

– Ну она, в конце концов, моя крестница! – радостно ответила Эми, но покраснела. Она всячески старалась быть подобрее с Люси и Джеммой, частично чтобы успокоить свою совесть за ту бурную ночь в гостинице в номере Фрэнки.

Она решительно выбросила эту мысль из головы. На самом деле Эми чувствовала себя легче в веселой компании Джеммы, чем со своими сыновьями. Винни и Поли в эти дни было так легко рассердить – особенно если сказать им, что пора учить арифметику и заниматься чтением, с тех пор как учителя сказали, что они «могут и должны стараться лучше».

Эми полагала, что их плохое настроение объясняется еще и тем, что их отец был смертельно болен – слишком болен, чтобы встретиться с ними. Они по нему скучали, но всячески сопротивлялись тому, чтобы показать ей свою слабость. Будто для них в таком зрелом, пятилетнем, возрасте было уже глупым полагаться на мать.

– Жена Марио созывает сегодня вечером совещание – со мной, тобой и Петриной, – объявила Эми. – Она пришла в мой бар специально, чтобы это сообщить. Что-то случилось.

– Мы только несколько дней назад проверили все счета и сметы, – с недобрым предчувствием заметила Люси. – Что она от нас хочет?

Она невольно восхищалась молодой женой Марио с ее стальным самоконтролем, который почти пугал Люси, а проницательный взгляд Филомены мог раскусить любую уловку. Но у Люси было то, что она сама называла «боевой ирландский дух», который всегда восставал, когда кто-то пытался ею помыкать.

– Эта девчонка крепкая как кремень, – тихо заметила Эми.

– Крепкая? Ну и мы не слабее, – решительно заявила Люси, и Эми почувствовала себя лучше.

– Возможно, когда у нее родится ребенок, она сбавит обороты со своим гроссбухом! – с надеждой сказала Эми, потому что жена Марио недавно объявила о своей беременности.

– Что же, пойдем и разберемся с этим собранием, – бодро отозвалась Люси.

* * *

Поначалу четыре женщины разговаривали о детях, ужиная супом из макарон с бобами, за которым последовала обжаренная форель с лимоном и кедровыми орешками. Но после того как кухарка Стелла убрала со стола и ушла в свою комнату, Филомена попросила женщин дать ей последнюю информацию по доходам, чтобы занести ее в гроссбух Тессы. Затем Филомена сообщила о финансовых делах магазина Марио. Казалось, что все идет хорошо.

– У кого какие вопросы? – спросила Петрина, как она всегда делала на правах главы семейства.

Люси, неуверенно глянув на Филомену, сказала:

– Я слышала жалобу на тебя от одного из наших партнеров по ресторану. Он говорит, что ты заставляешь платить крупных заемщиков точно в срок, а мелким делаешь поблажки. Он хочет знать, не превратились ли мы в кучку социалистов. Ты не особо много рассказывала нам о книге займов Тессы.

– Скажи этому человеку, что так мы вносим свой вклад в борьбу с Гитлером. Эти «мелкие заемщики» – люди, из семьи которых мужья или сыновья ушли на войну, так что семья не всегда может свести концы с концами, – объяснила Филомена. – И они, вообще-то, тоже платят по счетам, только немного позже.

– Я должна сказать, что мне вообще не нравится идея собирать плату с бедных семей, – признала Люси. – Но я чувствую, что кое-кто из наших клиентов нас проверяет. Они знают, что у нас дома не осталось мужчин. Один из арендаторов сказал мне, что я обязана быть более «добросердечной». Фрэнки никто и никогда не сказал бы такого!

– А что ты делаешь с людьми, которые не хотят платить? – спросила Петрина.

Люси стало неловко.

– Я прошу Сэла поговорить с ними, – ответила она. – К счастью, пока достаточно только разговора, ломать ноги никому не пришлось.

– Мне тоже приходилось обращаться за помощью к Сэлу, – призналась Эми. – Один из наших самых крупных игроков сказал мне, что заплатит долг, когда вернется Джонни. Я слышала, что Сэлу пришлось быть с ним пожестче.

Женщины встревоженно переглянулись.

– Мне его ничуть не жаль! – быстро добавила Эми. – Он мог заплатить. Он был так невежлив со мной, что ему следовало ожидать взбучки от Сэла.

Филомена оставалась спокойной. Люси тоже хорошо понимала негласные законы. Но Петрине пришлось задуматься, как далеко заходили ее родители и братья для защиты своих интересов. Они никогда с ней об этом не говорили. Но она знала, что существуют определенные люди, которые за плату порой «прочищали мозги» тем, на кого указала семья, – тихо и эффективно. Обычно такие случаи служили предостережением для остальных – сожженный магазин, проколотые шины у автомобиля… Случалось ли когда-либо семье приводить угрозы в исполнение и по-настоящему калечить людей? Она никогда не думала, что это возможно, из-за искреннего расположения людей к семье Джанни, но все же Петрина не могла быть в этом уверена.

Эми опасливо посмотрела на Филомену.

– Мне, как и Люси, тоже пожаловались на тебя, – продолжила она. – Ко мне обратился Гус, один из букмекеров, который взял у нас ссуду. Он сказал, что ты простила долг одному парню за то, чтобы он заставил заплатить Гуса.

– Да, так я и сделала, – спокойно подтвердила Филомена. – Услуга за услугу. Нам нельзя слишком сильно полагаться на Сэла и его людей для того, чтобы наводить порядок. И я скажу вам почему. Когда я сегодня вернулась с рынка, мы с Сэлом немного поболтали. Он сказал, что дела идут хорошо, но так как мы имеем дело с такими людьми, которые думают, что могут одержать верх над женщинами, мы стали больше надеяться на Сэла в плане грубой силы, чем наши мужья. Поэтому Сэл хочет, чтобы к его заработной плате мы добавили часть дохода от операций.

– Какая наглость! – возмущенно воскликнула Эми. – С Джонни он никогда не замахивался на такое.

– Сколько он хочет? – осторожно спросила Петрина.

– Я сторговалась с ним на два процента в новом бизнесе. Он хотел десять! – сказала Филомена.

Люси присвистнула:

– Теперь он с нас выколачивает долги, так?

– Сэл готовится к неприятностям, – как бы между прочим заметила Филомена. – Потому что сегодня на рынке ко мне подошел странный человек. Альберт Анастазия. Похоже, ему тоже хочется откусить от нас кусок.

Раздался общий потрясенный вздох.

– О боже! Тебе лучше заплатить ему, сколько он хочет, – торопливо заметила Люси, вспомнив крупного, наводящего ужас мужчину, который следил за тем, как избавлялись от тела Брунона. Одна его ухмылка при взгляде на труп уже кидала в дрожь.

Но она не могла рассказать об этом, не раскрывая секрета Эми, так что Люси пояснила:

– Он уже много лет главный палач мафии. Когда пяти боссам нужно кого-то убить, они отправляются к Анастазии, и он посылает одного из своих людей на «работу». Но иногда он сам берется за работу – просто из удовольствия. Говорят, ему нравится слушать, как кричат его жертвы.

– Почему он ни разу не попался? – рискнула спросить Эми, не сдержав любопытства.

– Ты разве газеты не читаешь? – ответила Люси. – Иногда он попадается, но ему всегда удается уйти, обычно из-за какой-то формальности. Он даже сумел отвертеться от электрического стула! Но лишь потому, что Лаки Лучано и боссы оплатили шикарного адвоката. – Люси широко распахнула голубые глаза, когда подалась к ним ближе и прошептала: – Последний свидетель против Анастазии находился под защитой полиции в отеле «Полумесяц» на Кони-Айленде. Его охраняли круглые сутки, но каким-то образом он вышел в окно. Они назвали его «канареечка, которая может петь, но не умеет летать».

– Снова этот Кони-Айленд, – проворчала Петрина. – Что не так с этим местом?

– Люди Анастазии не только убивали людей, – мрачно сказала Эми. – Джонни рассказывал, что они совершали ужасные убийства, чтобы показать пример другим. Например, когда кто-то собирался свидетельствовать против них, они убивали его выстрелами в глаза. А если кто-то украл, отрубали ему руки. Что-то вроде этого.

– Ты забыла про нож для колки льда, – сказала Люси, бросив взгляд на Филомену. – Такие ножи они засовывали человеку в ухо, чтобы причина смерти выглядела как кровоизлияние в мозг, чтобы ее посчитали «естественной». Я видела подобные свидетельства о смерти в больнице. Вот такой он, этот Анастазия! Понимаете?

Филомена внимательно слушала их, а ужас внутри нее все нарастал, так что она едва могла дышать. Но сейчас она почувствовала прилив яростного желания защитить своих близких.

– Сколько хочет Анастазия? – обеспокоенно спросила Петрина.

– Я толком не поняла, – ответила Филомена. – Я еще кое-что не поняла из его слов. Он упомянул тебя, Эми, – продолжила она, испытующе глядя на жену Джонни. – Он сказал, что у тебя хорошо идут дела, поэтому тебе может понадобиться «защита» получше. Хотя мы уже платим за «защиту» самому Стролло. Но потом он добавил: «Просто напомни ей – я знаю, где захоронено тело». Что он имел в виду, Эми?

Эми так побледнела, что стала похожа на привидение.

– Мы должны им рассказать, – сказала Люси, понимающе глядя на нее.

Эми закрыла глаза и протестующе помотала головой.

– Послушай, – торопливо начала Петрина, – когда мужчины ведут дела, они должны знать, что могут доверять друг другу. У нас точно так же. Фрэнки сказал мне, что большие боссы очень осторожны с тем, кого они принимают в клан, поэтому заставляют каждого мужчину приносить клятву верности и молчания. Они называют ее «омерта». Даже проводят специальную церемонию. Они хранят секреты друг друга. И мы должны поступать так же. Вы все уже знаете мою самую сокровенную тайну: Марио мой сын.

Голос ее дрожал от эмоций, но Петрина решительно продолжила:

– Мы все знаем, что Люси украла Криса – да, дорогая, ты его спасла. Но при этом и украла.

– Верно, – кивнула Люси, и ее глаза заблестели от слез. – В результате из-за этого я могу потерять и своего мальчика, и Фрэнки. Так что вы знаете и мою самую ужасную тайну. Довольны?

Филомена напряженно молчала. Сперва она подумала о Крисе и об ужасах, с которыми ему пришлось столкнуться, а потом подумала о своем еще не рожденном ребенке, который мирно копошился у нее в утробе. Беременность сильно обострила ее чувствительность к страданиям детей, будто она потеряла слой кожи и теперь как никогда остро чувствовала и сладость, и боль окружающего мира. Она просто не могла себе представить, как можно впустить новорожденного младенца в мир, полный коварства и измен. Анастазия сказал: «Хорошие у вас детишки». То есть все они под угрозой.

– Теперь твоя очередь, Эми, – сказала Петрина. – Что за секрет, о котором знает Анастазия? Тебе лучше рассказать нам, пока из-за этого секрета не убили нас всех.

Но Эми только посмотрела на Люси и умоляюще прошептала:

– Иногда я краем глаза замечаю Брунона. Значит ли это, что он все еще где-то рядом, или я просто схожу с ума?

– Возможно, потому, что я сказала тебе никогда и никому не рассказывать о том, что произошло, я лишила тебя возможности покаяния, – мягко ответила Люси. – Но здесь – только среди нас, – если ты расскажешь о том, что произошло, и сможешь простить себя за это, Брунон исчезнет из твоих мыслей.

– Это была случайность! – выдохнула наконец Эми. – Я с трудом могу вспомнить ту ужасную ночь. Расскажи им сама, Люси, а я не хочу об этом слышать. – Она плотно прижала ладони к ушам, дрожа всем телом.

И своим серьезным «медицинским» голосом Люси рассказала остальным о Бруноне, но даже так они все ахнули в изумлении, когда узнали, что она сделала.

– Он действительно был чудовищем, – заключила Люси. – Он вынудил Эми так поступить. Не дал ей другого выхода.

Эми, из глаз которой струились слезы, теперь могла по их лицам понять, что они всё знают. Осторожно она убрала руки от ушей.

– Вы закончили? – спросила она.

– Той ночью Фрэнки предсказал, что сотрудничество с Анастазией означает большие проблемы. Он сказал: «Мы только что вызвали дьявола из ада».

– Ну это не то чтобы ад, – криво усмехнулась Петрина. – Всего лишь Нью-Джерси. Там живет Анастазия, в особняке, полном охраны и зубастых доберманов.

– Значит, той ночью этот человек оказал нашей семье услугу, правильно? – спокойно произнесла Филомена. – Но Сэл сказал, что Анастазия – не босс. Он отвечает перед Комиссией боссов. – Остальные недоумевающе смотрели на нее, пока она не продолжила: – Поэтому, если он хочет часть нашего бизнеса, он переступает черту – вмешивается в дела Костелло.

– Знаете, Фрэнки сказал мне, что они той ночью оплатили Анастазии его работу – они сделали это через Стролло, – сказала Люси. – Так что, думаю, ты права. Анастазия не может вмешиваться в наш бизнес, не потревожив более крупную рыбу. Возможно, нам стоит пожаловаться Стролло?

– Нет, – объявила Филомена, – мы должны пойти напрямую к Костелло.

– Но так дела не делаются! – испуганно возразила Эми. – Существует протокол – я слышала, как об этом говорили мужчины. Нельзя обращаться к боссам напрямую. Нужно соблюдать субординацию.

– К черту протокол! – заявила Петрина. – Из того, что мы знаем, Стролло и Анастазия могут быть в доле. И разве не будет в этом случае глупостью, если мы необдуманно пожалуемся ему? Угроза вряд ли исходит непосредственно от Костелло, иначе, готова поспорить, Анастазия прямо бы сказал об этом. Так что я согласна: с этим делом мы должны пойти к Костелло. Я встречала его и знаю, что нравлюсь ему. И он сможет приструнить Анастазию.

Эми и остальные с надеждой посмотрели на нее.

– Итак, мы пришли к соглашению? – спросила Филомена.

Остальные молча кивнули.

– Значит, на сегодня всё.

Тут заговорила Люси:

– Не так быстро. Ты сказала, мы должны доверять друг другу, раскрывая наши самые потаенные секреты. Мы все это сделали – кроме тебя. – Она смело кивнула на Филомену. В конце концов, откровенность за откровенность. Она была готова поклясться, что у этой сдержанной девочки обязательно найдутся одна-две тайны.

Петрина посмотрела на Филомену.

– Это верно, Розамария.

Филомена уже привыкла, что ее называют по имени кузины, но сейчас, когда все в ожидании повернулись к ней, она поняла, что всегда знала – когда-то момент истины должен наступить. «Пока я могу их бросить – полагаю, я могу и доверять им. Но боже правый, Розамария, как я устала отзываться на твое бедное имя! Ты уже с ангелами, и ты всегда была моим ангелом-хранителем. Поэтому, думаю, я скажу им правду, хотя бы потому, что тайна, которая поначалу весит не больше мелкого камушка, позже булыжником лежит на сердце».

– Хорошо, – наконец сказала она. Они все подались к ней. Она почти улыбнулась, видя их нетерпение, затем тихо начала: – Мое имя не Розамария. Это была моя кузина, именно за ней посылала Тесса. Она была любящая и храбрая. Мы выросли вместе. К нам относились как к рабыням в жестоком хозяйстве. Роза сохранила мне жизнь, когда все, чего мне хотелось, – это умереть. Но в итоге умерла Розамария.

Она слышала, как женщины ахнули. Затем она рассказала, как ее оставили в чужом доме в уплату долга, о бомбежке Неаполя, когда церковь превратилась в горы щебня, и как в итоге она заняла место Розы.

– Мое настоящее имя – Филомена. Теперь вы знаете мою тайну. Марио тоже знает. Но больше никто. Когда наши мужчины вернутся с войны, а дети станут постарше, чтобы понять, мы им расскажем, что Роза – это просто мое прозвище. Хорошо? – тихо сказала она.

Остальные, полные сочувствия, согласились с ней. Люси, которую особенно тронул ее рассказ, схватила Филомену за руку.

– Моя мать позволила отцу выгнать меня из дома, – возбужденно проговорила она. – Именно тогда, когда я больше всего в ней нуждалась! Я была еще девочкой. Я никогда не поступила бы так с моей дочерью!

Петрина сжала ладонь Люси и с чувством согласилась:

– Я тоже! Мама отослала меня далеко от дома, будто я совершила ужасное преступление! Но что может быть естественней, чем рождение ребенка?

У Эми на глаза уже навернулись слезы от сочувствия к другим женщинам, но тут она тоже взяла Петрину за руку и прошептала:

– Мать умерла, когда мне было всего четыре года. Я думаю, что помню, какая она была мягкая и теплая, но у папы сохранилась только ее размытая фотография, поэтому я даже не видела ее лица.

Они надолго замолчали, естественным образом замкнув круг, сжимая руки друг друга, чтобы помочь вынести невыносимое. Общая боль, заключенная в этом круге, скрепила их самым естественным образом, соединила их, придавая новое чувство силы.

– Я всегда хотела, чтобы у меня были сестры, – сказала Петрина, оглядев их. – И теперь они у меня есть. Разве вы не чувствуете, какие мы сильные? Мы не должны никогда разрушать наш круг. Давайте поклянемся в этом!

Люси энергично кивнула и вздернула подбородок.

– Хорошо, значит, вот что! Если мы собираемся принести клятву верности, нам следует провести официальную церемонию. И нам нужно как-то назвать наше секретное общество.

– Крестные матери, – смущенно предложила Эми.

Петрина подошла к буфету и взяла небольшой острый нож, свечу, ручку, одну из визиток Тессы и спички.

– Я слышала, что мужчины используют при этом образки святых, – сказала Эми. – У Тессы есть образки Мадонны.

– Нет. Я не могу сжечь подобную вещь! Особенно с Мадонной, – возразила Петрина. – Монашки сказали бы, что за это мы сгорим в аду. Этой визитки будет достаточно. Люси, ты у нас медработник. Простерилизуй нож.

Петрина взяла ручку и написала на обратной стороне визитки большую букву «К».

– Мы все капнем кровью на визитку моей матери, – объявила она, – и принесем клятву верности ей и друг другу.

Остальные с испуганным восхищением наблюдали, как Люси послушно готовит к церемонии нож, а Петрина его кончиком проколола себе палец и капнула кровью на верхние края буквы «К».

– Вы, – обратилась она к остальным, – завершите букву.

Люси очистила нож и накапала своей кровью далее по контуру буквы.

Следующей была Филомена. Побледневшая Эми попросила, чтобы Люси сама уколола ей палец, затем торопливо завершила контур.

– Мы торжественно клянемся никогда не раскрывать семейные секреты чужим людям и стоять друг за друга вне зависимости от того, что нас ждет, – торжественно провозгласила Люси.

Остальные приглушенно повторили ее слова.

Петрина зажгла свечу и предложила каждой женщине взяться за угол визитной карточки. Вместе поднеся визитку к огню, они молча наблюдали, как окровавленная «К» зашипела, сгорая, а потом кусочек картона распался на хлопья пепла. Снова взявшись за руки, они задули пламя и с новой силой почувствовали рукопожатия друг друга.

Глава 25

Август 1944 года

Собираясь на встречу с мистером Костелло, Петрина настояла, чтобы Филомена отправилась вместе с ней.

– Он не будет разговаривать по телефону. То есть я должна пойти к нему на личную встречу. Возможно, если ты пойдешь со мной, он будет более добр в присутствии беременной женщины. Встреча пройдет в его пентхаусе в небоскребе Маджестик, который находится в Централ-Парк-Вест, помнишь? Мы видели его, когда ездили за покупками перед твоей свадьбой.

– Хорошо, я пойду с тобой, – согласилась Филомена.

Она надела летнее платье из голубого льна и подходящий к нему жакет. Петрина – приталенный костюм из черного шелка. Образ обеих довершали шляпки и перчатки.

Когда они вышли на улицу в этот прекрасный летний день, прохожие – и мужчины, и женщины – на секунду замерли, чтобы посмотреть на гордых, прекрасно одетых Петрину и Филомену.

Таксист высадил их на 72-й улице. Маджестик представлял собой небоскреб в стиле ар-деко с двумя башнями и эксклюзивными дорогими квартирами, где селились люди, которые, по словам Петрины, были «движущей силой» Нью-Йорка.

Швейцар в униформе кинулся отворить им дверь. Филомену поразила потрясающая роскошь вестибюля. Высокие потолки; пол, выложенный плитками в форме ромбов белого, золотого и черного цветов; впечатляющая широкая лестница с витиеватыми перилами из кованого железа, устланная широким ковром, а лестничную площадку обрамляли три огромных арочных окна, из-за чего интерьер напоминал храм богатства.

– Чувствую себя Дороти, попавшей к волшебнику страны Оз, – пробормотала Петрина, входя в один из бесшумных лифтов, который понес их на самый верх. – «Волшебник страны Оз», – повторила Петрина, – это такой фильм. О, не бери в голову, – спохватилась она, заметив непонимающий взгляд Филомены.

– Петрина… а что, если именно мистер Костелло приказал Анастазии «потрясти» нас, как ты выражаешься? – прошептала Филомена, в первый раз в жизни чувствуя себя неуверенно.

– Тогда мы обречены, – прошипела в ответ Петрина.

Дворецкий провел их в пентхаус – шикарное жилье, с большим вкусом обставленное мебелью в стиле ар-деко, за исключением, как Петрина позже заметила, позолоченного рояля в углу комнаты. Знаменитые игровые автоматы, которые, по слухам, были настроены так, чтобы гости никогда не проигрывали, по всей видимости, находились в другой комнате.

– О, девочка из колледжа! – воскликнул Костелло необычайно хриплым голосом, появившись из кабинета с сигарой в руке. – Ты знаешь, я ведь сам только три класса окончил. Но зато у меня на счету с десяток университетов по ударам судьбы. Могу ли я предложить вам выпить? Нет? – Он вежливо кивнул Филомене. – Чем я могу вам помочь, дамы? – В костюме отличного покроя и при галстуке, он был похож на успешного бизнесмена, который проводит весь день, задабривая политиков и других влиятельных особ.

– Недавно нас посетил мистер Анастазия… – начала Петрина.

Костелло недовольно нахмурился и, положив сигару на большую хрустальную пепельницу, поднял палец к губам.

– Пойдемте-ка со мной, посмотрим на виды, – внезапно предложил он.

Они с опаской проследовали за ним через застекленную дверь, ведущую на частную террасу, с которой открывался захватывающий вид на просторы Нью-Йорка.

Петрина и Филомена понимающе переглянулись. С этой обзорной точки действительно можно было почувствовать себя правителем мира. Город простирался далеко внизу, шум его был приглушен расстоянием, а деревья и озеро Центрального парка походили на зеленый райский сад. Над ними раскинулось небо с мягкими глянцевыми переливами розового и голубого, с жемчужными серо-белыми облаками. Однако у Филомены промелькнула мысль, что, если сбросить кого-нибудь с такой высоты, его ждет долгий, очень долгий путь к подножию.

Костелло тщательно закрыл за ними дверь. Глядя на них пронзительным взглядом, он сурово предупредил:

– Я не обсуждаю деловые вопросы дома. Сегодня для вас я делаю исключение – но только из уважения к вашему отцу. – Он внимательно посмотрел на Петрину. Глядя на их испуганные лица, быстро пояснил: – Прослушка. В центре новый федеральный прокурор. Он поставил прослушку на мой домашний телефон, представляете? Итак, что у вас за дело такой важности, что вы не могли обратиться с ним к Стролло?

У Петрины от страха так резко закружилась голова, что она ухватилась за руку Филомены. Так что Филомена сама рассказала Костелло, что сказал ей Анастазия на рынке.

– Так как мистеру Анастазии уже очень давно было уплачено за его… э-э… помощь, мы думали, что сперва стоит обратиться к вам за советом, – закончила она спокойно. – И мы решили, что вам лучше услышать о произошедшем из наших уст, без посредников, чтобы избежать недопонимания. Мы просто хотели знать, не исходил ли приказ лично от вас.

– Нет. Больше ни слова, я разберусь в ситуации, – твердо ответил Костелло. – Не волнуйтесь, дамы. Дело, считайте, сделано. – Он позволил себе улыбнуться. – Просто следите за тем, чтобы деньги продолжали крутиться.

Филомена постаралась не задумываться, как этот добродушный, безупречно вежливый мужчина инструктирует ужасающего Анастазию, как избавиться от нее, если ей не удастся вовремя выплатить дань. Он открыл дверь в квартиру и проводил их к выходу. Но, к их удивлению, в лифт он вошел вместе с ними.

Они ехали в молчании, пока в лифт не вошел мужчина с кислым лицом и темными, густыми бровями. Он не снял шляпу, несмотря на то что в лифте были дамы.

– Как жизнь, Фрэнки? – бодро произнес незнакомец. – Правда, что гребаный Лаки Лучано ведет войну прямо из тюремной камеры? Я слышал, что он помогает флоту США перехитрить Муссолини. Они правда собираются выпустить его за хорошее поведение? – Вопросы он выпалил, будто полицейский на допросе.

Но Костелло, искренне улыбнувшись, ответил:

– Еще бы! Они ему еще и почетную медаль дадут!

Мужчина усмехнулся.

Когда они спустились в вестибюль и вышли на улицу, швейцар быстро остановил такси для Костелло, который произнес:

– Дамы, могу я подбросить вас до центра? – И сел в машину вместе с ними.

– Это, случайно, был не Уолтер Уинчелл, колумнист, собирающий сплетни? – спросила Петрина, когда они отъехали от здания.

Костелло кивнул.

– Никогда не говорите ему того, что не захотите увидеть за завтраком в утренней газете, – посоветовал он.

Они проехали вдоль по авеню, потом свернули на боковую улицу, и такси остановилось у «Копакабаны».

– Здесь я выйду, – сообщил Костелло шоферу. – Отвезите дам домой. Этого должно хватить на дорогу, – сказал он, доставая купюры из пухлой, аккуратно сложенной пачки. Но не успел он открыть дверь, как к машине кинулся бледный худощавый мужчина. – Этот парень – агент Уильяма Морриса, – пробурчал Костелло, опуская стекло. – Они никогда не умели носить костюмы.

– Фрэнки, – выпалил мужчина, – мне нужна твоя помощь. Ты ведь знаешь того молодого певца, которого я нашел для ночного клуба? Его невеста оскорбила мать мальчика, так что он отменил свадьбу. Но теперь оскорбление нанесено отцу невесты. По его указанию мальчишку за ноги вывесили из окна гостиницы!

Все, включая шофера, повернули головы, чтобы заглянуть в темный проулок. В конце улицы в окне отеля на высоте больше десяти этажей действительно вниз головой висел молодой мужчина. Филомене не было видно, кто держит его за ноги. Но она заметила, как из соседних окон на том же этаже выглядывают крепкие мужчины.

Костелло, совершенно не взволнованный зрелищем, тяжело вздохнул.

– Я сказал ребятам, что они должны дождаться вас до голосования, умрет Вик Дамоне или будет жить! – умоляюще продолжил агент.

Петрина ахнула, а потом робко заметила:

– У него действительно прекрасный голос.

Костелло ненадолго задумался.

– Юноша должен был как-то ответить! – взмолился агент. – Нельзя просто так оскорблять чью-то мать!

Все затаили дыхание, когда Костелло молча вышел из такси и встал под окном. Не глядя вверх, он поднял кулак, потом уверенно выставил большой палец вверх.

– Парень будет жить, – согласился он.

Агент, все еще потеющий от волнения, но уже более спокойный, резко вскинул голову на мужчин в окнах, которые, глядя на них, тоже подняли руки с большим пальцем вверх.

Когда позднее Петрина рассказала об этом происшествии Люси и Эми, восхищенные слушательницы испустили общий восторженный и облегченный вздох.

– Значит, мы все спасены! – воскликнула Эми.

– Да, но только пока мистер Костелло остается боссом, – ответила Филомена. – И тем не менее мы с Петриной серьезно поговорили. И думаем, что нам пора сделать некоторые изменения.

Люси вопросительно подняла бровь.

– Пока мы связаны с нелегальными делами, нас всегда могут предать или шантажировать люди, подобные Анастазии, – объяснила Петрина. – И когда нам будут угрожать, мы даже не можем обратиться в полицию. Только подумайте, что, если однажды кто-то подобный Анастазии одолеет Костелло, возьмет под контроль его зону влияния и решит нас тоже выбросить из окна?

В итоге Филомена предложила, чтобы они медленно и осторожно стали отходить от дел, которые требуют уплаты дани для боссов, и переводить деньги в безопасные сферы, которыми занимаются легальные инвесторы.

– Например? – скептически спросила Люси. – В банки? Тебя не было в этой стране, когда они все начали лопаться, Филомена. В мгновение ока деньги, которые люди копили всю жизнь, превратились в пыль. То же самое с фондовым рынком. Это просто узаконенные азартные игры.

– Но они все-таки законны, – заметила Петрина. Она глубоко вздохнула. – У меня личная заинтересованность в этом. Мой муж, который скоро станет бывшим мужем, нашел хитрые способы скрыть от меня – и от Пиппы – свои самые большие активы. Он пытается показать, что он беднее, чем есть на самом деле, чтобы ему не пришлось платить большие алименты и пособие на содержание ребенка.

Эми сочувственно хмыкнула.

– Ты говорила с нашим адвокатом, Доминико? – спросила она.

– Разумеется. Но мой дорогой муженек вытащил из рукава своего джокера, – с горечью произнесла Петрина, все еще уязвленная его предательством. – Адвокат Ричарда сказал, что если на суде я попытаюсь заявить о его скрытых активах, тогда он подаст заявление на одиночную опеку над дочерью. Ричарду не нужна Пиппа, потому что его новой невесте она не нравится. Но он заберет ее у меня, если я поставлю под угрозу его деньги.

– Это отвратительно! Это же он тебе изменил, а не ты ему! – воскликнула Люси.

– Он вообще отрицает факт измены, – ответила Петрина. – И говорит, что потребует полную опеку «из моральных соображений», и знаете почему? Он говорит, что моя семья – это «плохое окружение» для Пиппы, потому что мы обычные мафиози и потому что она получила психологическую травму, став свидетельницей убийства Тессы. Они представят все в еще худшем свете, чем есть в действительности.

Остальные женщины ошарашенно молчали.

– Суть в том, – продолжила Петрина, – что в их словах есть смысл. Пиппа действительно получила травму. После того случая ее постоянно мучают кошмары. Пострадала ее успеваемость в школе. Она даже вынуждена ходить к психологу, пользы от которого немного. Если бы не ее учитель танцев, я не знаю, что бы я делала. Танцы – это ее отдушина. Учитель Пиппы считает, что на следующий год она может получить стипендию в академии и стать профессионалом. Что до меня, то мне нужно самой зарабатывать на жизнь, потому что от Ричарда мне достанутся сущие гроши. Вот в чем дело. Я получаю Пиппу, а он сохраняет бо́льшую часть своих паршивых денег. Вот почему я хочу, чтобы мой заработок был легальным, чтобы Пиппа могла гордиться нашей семьей и своим наследием. – Петрина кивнула Люси и Эми: – Разве вы не желаете того же для своих детей? Или вы хотите, чтобы мы были вечно обязаны гангстерам?

Подумав о Кристофере, Люси не могла не признать мудрость ее слов. Неважно, о какой высокой морали ты будешь говорить детям, – они все равно будут просто повторять то, что видят в доме.

– Но как мы это сделаем? – задумчиво произнесла она.

– Мы постепенно станем уменьшать объем ставок в баре, сотрудничая с меньшим количеством букмекеров, – ответила Филомена. – Нам нужно заставить наших игроков перенести свои карточные состязания в другое место. И еще – так как мэр Ла Гуардия расследует «молчаливое партнерство» в ряде ночных клубов и баров, нам нужно продать там свои доли, продать также несколько многоквартирных домов и вложить деньги в загородную недвижимость в Уэстчестере и Коннектикуте. Когда война закончится, вернувшиеся солдаты захотят создать свои семьи – жениться на любимых девушках и купить свой дом.

– Президент Рузвельт подписал новый закон о правах военнослужащих, который поможет ветеранам войны получить ипотечные кредиты с низкими ставками и без первоначального взноса, – сказала Петрина. – Так что, когда война закончится, мы продадим нашу загородную собственность с хорошей прибылью. И да, нам нужно инвестировать и в банки, и в фондовые биржи. Боссы не смогут получать от них свой кусок.

– По сути, – криво усмехнувшись, сказала Эми, – мы говорим об отмывании незаконных денег через недвижимость и финансовые рынки. Но как начало – пойдет.

– Мы не должны затягивать с началом, – твердо заявила Филомена. – Великая сила заключается в способности вовремя уйти, не дожидаясь «последнего большого выигрыша», как они выражаются.

– Я обратила внимание, что в первую очередь ты начала с наших с Эми занятий, – заметила Люси язвительно. – Как насчет книги Тессы, а, Филомена? Ведь самой опасной частью нашего «бизнеса» занимаешься как раз таки ты!

– Именно поэтому я должна выходить из дела медленно, – ответила Филомена, – чтобы не насторожить боссов. Но и я постепенно сокращаю число заемщиков и тщательно выбираю новых – только тех, кто сможет быстро отдать долг. Так что однажды книга Тессы тоже закроется навсегда.

Решимость, прозвучавшая в ее голосе, проняла остальных женщин. До этого времени они были всего лишь временными управляющими бизнеса своих мужей, удерживая крепость, пока не вернутся воины. Новый шаг подразумевал четкую вероятность того, что мужчины уже не вернутся, и это временное состояние, вполне возможно, станет постоянным.

Люси и Эми неуверенно переглянулись.

– А что скажут мужчины, если они… то есть, я имею в виду, когда… когда они вернутся домой и обнаружат, что мы закрыли их семейный бизнес? – спросила Эми, сопротивляясь самой мысли о том, что придется жить без мужа.

– Ну, дорогая моя, у нас есть только один способ выяснить это, – заметила Люси. – Ты можешь обсудить предлагаемый план с Джонни и выслушать его мнение.

Петрина закатила глаза, но Филомена кивнула:

– Конечно, спроси его.

* * *

В воскресенье, когда бар не работал, Эми попросила Сэла отвезти ее к Джонни. Муж сидел на балконе, окруженный книгами, но не читал, а дремал в тени. Он выглядел таким хрупким, однако Эми показалось, что цвет лица у него немного улучшился, поэтому она глубоко вздохнула и рассказала ему и об Анастазии, и о планах Филомены по переустройству семейного бизнеса.

К ее удивлению, Джонни сразу же сказал:

– Очень хорошо. Помогите ей этим заняться. Я не могу допустить, чтобы наши сыновья стали букмекерами и ростовщиками, которых шантажируют рэкетиры и копы. Я хочу, чтобы наши мальчики стали врачами, адвокатами, профессорами и банкирами.

– Это четыре профессии, – шутливо заметила Эми. – А у нас всего два сына.

Джонни улыбнулся, а затем посоветовал:

– Но постарайтесь сперва продать доли в ночных клубах и многоквартирные дома, вне зависимости от того, что скажет Люси. Тогда вы сможете для подстраховки вложить средства в акции и облигации на фондовом рынке. С нашей стороны – подожди до Рождества, чтобы до конца получить праздничную прибыль. Затем тебе нужно будет кое-что сделать, чтобы удостовериться, что боссы не будут обеспокоены закрытием нашего бара. У меня на этот счет есть несколько идей. Когда придет подходящее время, я скажу, что ты должна будешь сделать.

* * *

В одно тихое воскресенье в дверь позвонили, и почти сразу раздался громкий стук. Крестные матери собрались в гостиной в ожидании воскресного ужина. Дети играли на заднем дворе.

– Полиция! – прокричали из-за двери.

– О боже! – испуганно воскликнула Эми. – Что им от нас нужно?

С десяток мыслей возникло у них на этот счет, но Филомена первая сказала:

– Нам лучше открыть дверь.

Она пошла к главному входу и, открыв дверь, встала в дверном проеме, не приглашая гостей войти. У дверей стояли два молодых незнакомых полицейских: возможно, из нового пополнения, но их неуверенность в себе заставляла их быть суровыми.

– На вас поступила жалоба из церкви, – заявил парень покрупнее, белокурый, мускулистый, с каменным лицом. – У вас тут есть девушка по имени Пиппа?

Петрина, услышав его слова, поднялась с места и подошла к двери.

– А почему вы спрашиваете?

Другой полицейский, ростом пониже и с темными волосами, открыв блокнот, прочитал:

– Монсеньор из вашего прихода заявляет, что эта девушка нанесла ущерб церковному имуществу и угрожала святому отцу. Нам нужно с ней побеседовать.

Петрина была готова солгать и сказать, что Пиппы нет дома, но со стороны внутреннего дворика, где играли дети, слышались их радостные крики. Было очевидно, что Пиппа дома. Танцевальный лагерь закончился, и скоро должен был начаться учебный год, а пока двоюродные братья и сестра Пиппы радовались, что она снова с ними. Возможно, копы уже слышали голоса детей и знали, где те находятся. Петрина посмотрела на Филомену, которая ей кивнула. Они отступили в стороны, пропуская полицейских в дом.

– Почему бы вам не присесть? – осторожно сказала Петрина. – Я погляжу, в доме ли моя дочь.

Она вышла во двор, где обнаружила, что Пиппа учит Джемму играть в бабки – они бросали на землю горсть шестиконечных, похожих на звездочки металлических предметов, которые назывались костями, затем их подбирали, выбивая небольшим мячиком.

– Пиппа, ради бога, – зашипела Петрина, – к нам пришла полиция. Они говорят, что ты повредила церковное имущество и угрожала священнику!

– Что происходит? – Пиппа, казалось, испугалась, но потом дерзко вскинулась. – Я ничего не повреждала в церкви! – категорично заявила она.

– Тогда почему они здесь? – с подозрением прошептала Петрина.

– Потому что этот священник – подонок и лгун, вот почему!

– Что ты сделала? – потрясенно воскликнула Петрина.

– Ничего! – выкрикнула в ответ Пиппа.

В дверях показался более крупный полицейский.

– Нам нужно поговорить с вами, мисс, – строго начал он.

Пиппа смерила его взглядом.

– Можете меня арестовать, мне все равно! – Она попыталась пробежать мимо него к лестнице.

Полицейский аккуратно, но сильно схватил ее за руку.

– Пойдем с нами, – строго сказал он, и они все вернулись в гостиную.

Пока остальные шумели, Люси тихо прошептала Филомене:

– Позвони полицейскому Питу. У него сегодня выходной, но он придет. Он помогал нам с Крисом. Его номер в маленьком блокноте в моей сумке.

Филомена кивнула и вышла.

Низенький полицейский снова посмотрел в свои записи.

– Отец Флинт сказал нам, что ты уничтожила церковное имущество на крыше, – заявил он.

– Не тот ли это новый священник, который поступил к нам в приход под Рождество? – спросила Люси.

– Да, этим летом он проводил дополнительные занятия по чтению, – обеспокоенно сказала Эми.

– Он старый, подлый и гнилой, – заявила Пиппа, – а еще Джемма сказала мне, что он заставил Винни и Поли плакать. По-моему, это не очень-то правильное поведение для святого отца.

– Кто такие Винни и Поли? – удивленно спросил темноволосый полицейский.

– Пиппа, что здесь происходит? – требовательно спросила Петрина, теряя терпение.

Но Пиппа просто разрыдалась.

– Я обещала, что ничего не скажу! – прокричала она.

Но теперь все вошли в дом – и Винни, и Поли, и Джемма; однако мальчики, едва услышав свои имена, отпрянули и убежали в столовую, где спрятались под обеденным столом.

Филомена, самая младшая из крестных, спокойно и доверительно, будто старшая сестра, спросила у Пиппы:

– Расскажи нам об этом священнике. Чем он тебя расстроил?

– Он меня не расстраивал, – поправила Пиппа, отрицательно махнув темным хвостом. – Он заставил Винни и Поли подняться с ним на чердак и кормить его мерзких старых голубей. Они воняют!

– Он делает так только с теми мальчиками, которые ему нравятся, – вставила Джемма.

– Со своими «любимчиками». Только им разрешено кормить его голубей, – добавила Пиппа терпеливо, удивляясь тупости взрослых. – Он несколько месяцев пытался заманить туда близнецов.

– Получается, что священник выбрал Винни и Поли, чтобы они кормили его голубей? – уточнила Эми.

– Да, он их выбрал, потому что они близнецы, – загадочно добавила Пиппа. – Они не хотели идти, и тогда он разозлился и сказал, что Бог «будет недоволен», если они его не послушаются.

– Так что ты сделала, Пиппа? – строго спросила Петрина.

С разъяренным видом Пиппа воскликнула:

– Я ничего не сломала и ничего не испортила в церкви! Я просто сказала этому мерзкому священнику, что, если он не прекратит, я убью его тупых голубей. Он не прекращал, поэтому я должна была что-то сделать, – пренебрежительно заметила она.

– Отец Флинт говорит, что она открыла все клетки и выпустила голубей, – заметил темноволосый полицейский. – Еще он сказал, что она угрожала пристрелить его.

– Пиппа, как ты могла?! – ахнула Петрина.

Люси, пристально наблюдая за девочкой, заметила на ее лице характерное выражение, которое время от времени замечала на лицах детей в больнице.

– Что еще священник заставлял близнецов делать, Пиппа, кроме кормления голубей? – проницательно спросила она.

– Я не могу сказать. Это слишком отвратительно, – решительно заявила Пиппа, искоса глянув на полицейских.

– Возможно, она сможет рассказать это мне при личном разговоре, – предложила Люси. – Пойдем со мной, Пиппа.

Остальные недоуменно смотрели, как она уводит девочку в сад. Некоторое время они сидели там и разговаривали. Пиппа время от времени оживленно жестикулировала. Затем Люси потрепала ее по плечу, и Пиппа осталась в саду, а Люси вернулась к взрослым.

– Эми, почему бы тебе не отвести во двор и остальных детей и сказать кухарке, чтобы она организовала им там ужин, на небольшом столике? – предложила она. – Потому что у маленьких непосед часто большие уши.

Эми поняла намек, забрала с собой Джемму, вытащила близнецов из-под скатерти в столовой и увела всех во двор, где оставила с кухаркой.

Люси повернулась к ожидающим ответа полицейским.

– Похоже, у этого священника есть привычка заманивать маленьких мальчиков на чердак, а потом заставлять их снимать штаны и трогать себя, – прямо сказала она. – Иногда священник сам их трогал. Иногда говорил, чтобы они трогали его. По счастью, на этот раз дело не зашло так далеко. Пиппа была в церкви и заметила, что после мессы священник подошел к близнецам и убедил их подняться вместе с ним под крышу. Так что она проследила за ними, спрятавшись за этими клетками с голубями. Она вмешалась сразу, как только священник стал расстегивать мальчикам штаны.

Раздались ошеломленные вздохи.

Полицейский покрупнее проворчал:

– Ну, дети вообще большие выдумщики. Одно слово – мальчишки…

– Но не наши мальчики, – резко возразила Эми, которую трясло от едва сдерживаемого гнева.

– Все, что сделала Пиппа, – выпустила голубей из клеток, – убедительно заметила Люси. – Этому священнику повезло, что она не столкнула его с крыши. Девочка просто защищала своих маленьких кузенов. Они еще малыши и не могут постоять за себя.

– А что насчет пистолета? – спросил темноволосый полицейский. – Священник сказал, что Пиппа угрожала ему оружием. Простите, но нам придется все-таки ее арестовать.

– Нет! – воскликнула Петрина. – Она всего лишь девочка. Вы не можете увести ее в тюрьму! – Она умоляюще посмотрела на Люси, которая тоже вспомнила, как заключение в исправительной школе сказалось на здоровье Джонни.

– Я не слышала ни слова об оружии, – соврала Люси, прямо глядя на полицейского. – Так что в этом случае его слово против нашего. Честно говоря, господа полицейские, я бы вам посоветовала сказать этому священнику, что, если он когда-нибудь попытается подать в суд на нашу семью из-за своей глупой голубятни и нервных фантазий, мы предадим огласке его непристойное поведение. Я профессиональный медработник, и мои слова в таком деле имеют вес перед законом.

Полицейские неуверенно переглянулись. Петрина, все еще напуганная тем, что они собирались сделать, добавила:

– Кроме того, скажите монсеньору, что, если он не уберет этого отвратительного священника из нашего прихода и школы и не запрет его где-нибудь в монашеской келье, чтобы он никогда больше не оказался рядом с детьми, наш адвокат позаботится, чтобы оба «святых отца» провели остаток жизни в тюрьме.

– Мне позвать сержанта? – спросил низенький полицейский своего напарника.

Но тут раздался стук в дверь. Это был полицейский Пит, которому они позвонили. Люси быстро обрисовала ему ситуацию.

– Пит, – заключила она значительно, – я надеюсь, что ты объяснишь своим коллегам, что мы уважаемая в этом районе семья и что этот новый священник должен радоваться, что мы не сразу же подали на него в суд.

– Идемте со мной, парни. Я знаю этих людей, – обратился Пит к полицейским. – По-настоящему пока никто не пострадал. Я сам поговорю с монсеньором. Хорошего дня, дамы.

Когда за ними закрылась дверь, Эми испустила долгий вздох облегчения.

– Люси, но почему мы не подадим в суд? – возмущенно спросила она.

– Потому что у Пиппы действительно был с собой пистолет, – спокойно ответила Люси. – Они с Джеммой, когда играли вместе, нашли его в твоем доме, Эми, в коробке из-под шляп.

– Это пистолет Джонни, – подтвердила Эми. – Тот самый, который он раздобыл для разборки с Периколо. Он велел мне сохранить пистолет на тот случай, если возникнут проблемы. Этот пистолет нельзя отследить.

– Марио сказал мне то же самое, – взяла слово Филомена. – Я держу пистолет в ювелирном магазине на тот случай, если кто-то попытается нас ограбить.

Люси посмотрела на Петрину.

– Так Пиппа умеет пользоваться оружием? – спросила она.

– Ричард очень увлекается охотой, и, так как у нас нет сыновей, он брал с собой на стендовую стрельбу Пиппу. У нее хорошо получалось. Если бы она захотела, она бы легко отстрелила этому священнику яйца. Бедная Пиппа, – добавила Петрина с сожалением. – Я на нее накричала… Я должна была знать, что моя дочь не будет творить таких странностей без весомого повода. С разводом ей и так пришлось нелегко. Она больше не доверяет мужчинам. Она очень храбро поступила, когда решила выступить против этого подонка.

– Да! Но сегодня она слишком смутилась, чтобы должным образом защитить себя перед полицейскими, – сказала Люси. – Сейчас она в порядке. Все, что ей требовалось, – это чтобы мы ей поверили.

– А как Винни и Поли, с ними все хорошо? – спросила Филомена у Эми.

– Они рассказали мне, что все мальчики страшно боятся, что священник попросит их пойти с ними на крышу, – с беспокойством ответила Эми. – Этот священник пристает к детям с самого начала своей работы, но им слишком стыдно рассказывать об этом взрослым. Винни и Поли оказались там в первый раз. Но они говорят, что им больше не страшно, потому что священник «струсил и разнылся», когда Пиппа пригрозила его пристрелить. Мальчишки только испугались, что Пиппу сегодня из-за них арестуют. Они сказали, что нам всем нужно «прикинуться дурачками» насчет этой истории, чтобы уберечь Пиппу от беды.

– Боже правый! – выдохнула Петрина. – Не такого сорта образование я хотела для наших детей.

– Нет. Но они смогли о себе позаботиться, – мягко заметила Филомена. – По крайней мере, мы знаем, что они в состоянии это сделать, если появится надобность.

Глава 26

Сентябрь 1944 года

К сентябрю крестные матери купили несколько домов в пригороде, чтобы отремонтировать их и выставить на продажу, и многоквартирный дом для сдачи в аренду. Затем в городке под названием Мамаронек Петрина нашла несколько пляжных домиков, над которыми «нужно было поработать», но они формировали многообещающий анклав на полностью изолированном клочке земли у моря, настолько уютном, что крестные решили купить его лично для себя.

Петрина следила за ремонтом. Три дома порядком обветшали, но четвертый был в лучшем состоянии, и она могла быстро его отремонтировать, чтобы в нем можно было жить круглый год. Таким образом, Пиппа смогла бы продолжать учебу в пригороде в ее частной школе для девочек. Городок был всего в двух железнодорожных остановках от Рая, где они жили с Ричардом, когда были одной семьей.

– Так что жизнь Пиппы не рухнет из-за переезда! – ликующе объявила Петрина крестным. – И мне будет проще доезжать до Манхэттена!

В том же месяце Филомена родила веселую девочку, которую назвала Терезой, в память о Тессе. Все говорили, что малышка – копия Филомены, и, возможно, так и было, но, когда она смотрела на маму с задумчивым, любопытным выражением, Филомена будто видела Марио, и эффект был поразительным.

– Как странно видеть отражение любимого в ней, и в то же время ребенок – совершенно новый человек! – восхищалась Филомена. Она была еще не готова нежно ласкать свою дочку, однако тепло и запах, исходящие от малышки Терезы, переполняли Филомену любовью.

В то же время она чувствовала ужасающую тревогу, потому что младенец распахнул тот уголок ее сердца, который Филомена держала запертым; то место, где она похоронила собственные детские воспоминания. Поначалу ее это угнетало. Она не хотела помнить, каково это, когда тебя бросают. Она яростно шептала малышке Терезе:

– Не волнуйся, что бы ни случилось, я никогда тебя не брошу.

Как вообще женщина может оставить свое дитя? Филомена теперь поняла, в каком отчаянии, должно быть, была ее мать, когда решилась отказаться от нее. В первый раз в своей жизни она оказалась способна пожалеть родителей, хотя до сих пор так и не смогла их полностью простить.

Она так же остро и глубоко ощутила новое родство с каждым живым творением на земле, особенно сейчас, когда мир погряз в войне, в слепой решимости самоуничтожения. Ее переполняло горе при мысли о разрушении прекрасных старых европейских городов и о каждом невинном создании, попавшем под перекрестный огонь. Внезапно письма Марио стали для нее важнее, чем когда-либо, и она отвечала на них с мольбой к нему сделать все возможное, чтобы остаться в живых.

Она была благодарна за компанию Петрине и Пиппе, которые проводили выходные в городе в доме Филомены. Петрина отнеслась к своей роли крестной матери для Терезы очень серьезно и давала Филомене советы по уходу за ребенком при выполнении таких тонких манипуляций, как чистка ушек и подстригание ноготочков. Кроме того, она помогла ей выбрать лучшую коляску и колыбельку, самую мягкую постель и одежду для новорожденной из нежнейшей ткани.

Соседи и торговцы осыпали дом Филомены дождем из подарков для ребенка.

Один из подарков очень сильно выделялся: искусно вырезанная из слоновой кости шкатулка для украшений, которая также была музыкальной шкатулкой для маленькой девочки. На крышке шкатулки примостилась крохотная золотая карусель с пони, которая вращалась под музыку из бродвейского шоу «Оклахома!». Пони кружились в карусели, а замечательно настроенная мелодия «Oh, What a Beautiful Mornin’» звучала чисто и сладко.

– Интересно, кто отправил такой подарок? – гадала Петрина. – Поздравительная открытка, видимо, потерялась при доставке. Ладно. Должно быть, это крупный заемщик, который хочет остаться у тебя на хорошем счету. И скоро он даст нам знать, что это его подарок.

Но никто так и не признался. Никого из семьи не смутил таинственный подарок, кроме Филомены, которую мучили неясные опасения. Кто-то отметил рождение ее ребенка, и Филомену беспокоило, что удача также может пробудить в людях дурной глаз зависти.

После обеда зазвонил телефон, и Петрина подняла трубку.

– Что?! – Она почти сразу нахмурилась от беспокойства. – Где она? С ней есть врач? Хорошо, я скоро буду. – Петрина повесила трубку. – Эми упала в обморок на улице. Она уже дома. Я иду к ней.

* * *

Эми лежала в постели, пытаясь понять, что же произошло. Она возвращалась домой из бара и чувствовала себя прекрасно, но на середине пути перед глазами вдруг закружились мелкие черные точки, от которых она пыталась отмахиваться, словно от мух. Но вскоре точек стало так много, что они заслонили ей зрение, как густая темная вуаль, и Эми почувствовала, как падает в черноту.

По счастью, ее бармен, как раз выйдя на улицу покурить, увидел, как она оседает на мостовую. Он крикнул помощника, и они позвонили Сэлу, чтобы тот отвез ее домой и вызвал врача.

Когда пришла Петрина, Эми уже спала. Доктор объяснил ситуацию, дал Петрине несколько указаний и ушел. Потом домой вернулась Люси, и Петрина поднялась к ней в квартиру, чтобы поведать новости.

– Люси, врач считает, что Эми беременна, – прямо сказала Петрина. – Он взял анализы и скажет точно, когда получит результаты, но он почти не сомневается в этом.

Люси механически сняла шляпу и пальто. Казалось, ей стоит больших усилий заговорить.

– За прошедшие недели я чувствовала, что что-то не так, – отрешенно сказала она. – Я просто пыталась выкинуть это из головы. Но беременные выглядят по-особенному с самого начала, еще до того, как станет видно животик.

Петрина молчала, боясь того, до чего могла дойти Люси в своих догадках.

– Получается, что это ребенок Фрэнки, правда? Должно быть так. Кто еще мог его сделать? – просто сказала Люси.

– Эми все время говорила, что Джонни лучше себя чувствует. Возможно, они с Джонни… – начала было Петрина, но беспомощно осеклась.

– Ни малейшего шанса, – безжалостно возразила Люси. – Я ездила навестить Джонни после того, как Фрэнки покинул город. Бедняга едва дышал, где уж там заниматься любовью…

Ее удивило, что у нее внезапно перехватило дыхание при воспоминании о том, каким истощенным выглядел Джонни – казалось, его халат стал больше, а сам он уменьшился. Но деверь был в прекрасном настроении, он так хотел выздороветь, что это еще больше угнетало ее.

«Я тебе кое-что скажу, Люси, – говорил он ей. – Я много читал о жизни и наконец понял, действительно понял. Нельзя позволить жерновам общества перемолоть вас в пыль. Как только я вырвусь из этого заточения, в нашей жизни грядут перемены. Я научу своих мальчиков читать и учиться, я избавлю их от общества гангстеров и мошенников». Но потом он снова откинулся на подушки, утомленный одним только желанием создать для детей лучшее будущее.

– Ради бога, я же не дура, – сказала Люси Петрине. – Я умею считать месяцы. Это должен быть ребенок Фрэнки. – Она быстро просчитала в уме сроки. – Должно быть, это случилось в горах, когда они вдвоем ночевали в гостинице из-за бури. Той ночью у меня возникло странное чувство, но я сказала себе, что зря беспокоюсь. Оказалось, не зря. – Глаза ее вспыхнули, будто она ждала, что Петрина будет возражать, и готовилась дать отпор.

Уже несколько месяцев Люси волновалась о Фрэнки, пока наконец Сэл не получил весточку, что тот в «безопасности», что бы это ни значило. Фрэнки не решился передать, где находится. Сэл считал, что у них есть надежда найти Криса. Люси мучило чувство вины от героического ухода Фрэнки. Теперь она все поняла.

– Неудивительно, что мой трусливый муженек сбежал в Ирландию, – сухо заметила она. – Интересно, кого ему было страшнее встретить – меня или полицию?

– Фрэнки мой брат, и пусть иногда он безрассуден, но все равно тебя любит, – твердо ответила Петрина. – Он всегда любил тебя, с первого дня, как ты появилась в его жизни. Если произошла какая-то глупость – ну, это уже случилось. Ничего не изменишь. А сейчас он рискует жизнью из любви к тебе и Крису. Так что забудь об Эми. Она оступилась. Ей было слишком одиноко без Джонни. Подумай о детях! Ты крестная ее близнецов, и они тебя обожают.

– Знают ли дети, что у нас в семье появится новый ребенок? – резко спросила Люси.

Петрина покачала головой.

– Мы сказали, что у Эми простуда, – сказала она. – Я отправила близнецов и Джемму на ужин в дом Филомены. Они проведут там еще некоторое время. Так что, если тебе хочется закричать и устроить скандал, займись этим прямо сейчас, чтобы сразу покончить с этим. Я не разговаривала с Эми, поэтому точно мы ничего сказать не можем. Но если ты права, попробуй всех простить, хорошо, Люси? Потому что, поверь мне, ненависть только разъедает изнутри, но не поможет даже на малую толику изменить то, что случилось.

Странно, но Люси стало легче оттого, что ей пытается помочь Петрина, шикарная, образованная Петрина, которая тем не менее тоже пострадала от измены мужа.

– Ой, заткнись, пожалуйста. Лучше налей мне виски, – с оттенком благодарности в голосе произнесла Люси.

Она наблюдала, как длинные тонкие пальцы золовки наполнили два бокала. Петрина была такой стройной и высокой, из-за чего Люси по сравнению с ней чувствовала себя немного… пухлой. Посмотрев на свои крепкие короткие пальцы, Люси сокрушенно подумала, что после постоянной возни с кровью и кишками в больнице не получится стать утонченной. Ей бы очень хотелось этими же руками прямо сейчас радостно задушить Фрэнки. Но она понимала, что Петрина права – Фрэнки и правда любит ее и Криса, даже рискует ради них жизнью. Люси отчаянно хотелось, чтобы они оба вернулись домой. Вот тогда она и свернет им шеи. Она даже поняла, что тайно надеется обнаружить, что ребенок Эми на самом деле не от Фрэнки. Возможно, у Эми была интрижка с одним из врачей в санатории? Такие женщины, как Эми, боготворили докторов как спасителей.

Петрина, испытывающая облегчение оттого, что с плохими новостями покончено, потрепала Люси по плечу и задумчиво проговорила:

– Не знаю, подходящее ли сейчас время для такого разговора. Но мы с Филоменой наняли частного детектива, чтобы он нашел ту странную монашку, которая шныряла неподалеку от кабинета Фрэнки в тот день, когда копы нашли там ворованное ожерелье.

Люси надеялась снять вину с Фрэнки.

– Вы что-нибудь обнаружили?

– Возможно, – ответила Петрина. – У меня встреча с детективом в пятницу. Вдобавок Глория, швея из того же здания, позвонила и сообщила, что закончила воротничок для Пиппы. Так что я собираюсь с ней еще раз поговорить. Идем со мной и посмотрим, что удастся выяснить.

– Хорошо, – кивнула Люси, внезапно ощутив утомление от противоречивых чувств.

Петрина поднялась, пошла к духовке и, заглянув внутрь, надела рукавички и вытащила форму для запекания.

– Ладно, пора ужинать! – объявила она.

– Спасибо, но я думаю, что просто пойду спать, – устало отозвалась Люси.

Однако аромат еды пробудил у нее аппетит. Да, она определенно была в настроении что-нибудь уничтожить.

– Ты должна это попробовать, – сказала Петрина, приподнимая крышку и восторженно принюхиваясь. – Это приготовлено кухаркой по секретному рецепту лазаньи болоньезе. Ты знаешь, что моя любимая тетя родилась в Болонье? Она считалась в семье паршивой овцой, потому что переехала сюда и вышла замуж за коммуниста. Но в любом случае тебе нужно поесть. Нельзя идти спать с пустым желудком, в котором плещется только виски. Ты можешь проснуться ночью, взять нож и вместо лазаньи прикончить Эми.

* * *

На следующий день Эми призналась Петрине, что ребенок и правда от Фрэнки, но это была минутная слабость, когда они делили общее горе, не более.

Так что пришлось Петрине снова быть посредником и рассказать об этом Люси, которая просто отвернулась и ничего не ответила.

– Боже, лучше бы она на меня накричала, – сообщила Петрина Филомене. – Когда Люси такая спокойная и так стойко держится, мне кажется, это гораздо хуже.

– Дай ей время, – посоветовала Филомена.

Она всегда чувствовала, что под суровой, жесткой оболочкой личности Люси скрывается чувствительное создание, настолько напуганное собственной уязвимостью, что не может даже самой себе признаться, когда чувствует боль. Филомена знала, что у них с Люси гораздо больше общего, чем кажется большинству людей.

Прошло ровно три дня, пока, наконец, не разразилась буря. Дети были в школе, а Филомена проводила обычное еженедельное собрание, чтобы заполнить отчетность. Им удавалось сохранять деловой стиль общения, пока Эми не решилась довольно бестактно напомнить Люси, что у Джеммы в школе скоро состоится родительское собрание, которое нужно обязательно посетить, даже если в этот вечер у нее будет дежурство в больнице.

– Ты тоже можешь пойти, – бросила Люси. – Ты ее крестная и нравишься Джемме гораздо больше, чем я, потому что никогда ее не ругаешь.

– О нет, – сказала Эми, не подумав. – Ты же ее мама, для нее будет значить гораздо больше, если там будешь ты, а не я.

– Правда? – огрызнулась Люси. – А ты у нас, Эми, знаток материнства, правда? Поэтому, когда ты родишь этого ребенка, не сможешь ли ты сама объяснить Джемме, почему ее нового братишку родила ему ты, а не я, ладно? Почему бы тебе именно это не объяснить моей девочке, хорошо, Эми?

– Знаешь, это не обязательно будет мальчик, – заметила Петрина примирительно.

Филомена неверяще посмотрела на нее. Люси не обратила на них внимания, она в упор смотрела на Эми, которая виновато опустила голову, что только еще больше распалило Люси.

– И пока ты этим занимаешься, – продолжила Люси, поднимаясь на ноги и обрушивая слова на Эми, будто удары кнутом, – возможно, ты и мне объяснишь, как так получилось. Возможно, ты сможешь объяснить, как ты вообще посмела спать с моим мужем, когда твой еще жив! Возможно, ты сможешь объяснить, почему из всех мужчин Нью-Йорка ты бросилась в объятия именно к моему мужу?! Как ты могла?! – Люси повысила голос, требуя ответа, чтобы заглушить свою боль, но отказываясь показать свою слабость. – Я всегда доверяла тебе, заступалась за тебя, Эми. Черт побери, даже когда…

– Не произноси этого! – закричала Эми, поднимаясь на ноги и пытаясь сбежать из комнаты. – Не я одна виновата, что Фрэнки оступился. И мы не гонялись друг за другом. Мы были расстроены из-за Джонни и всего остального. Вот и всё. Если бы ты не солгала ему о Крисе, он бы никогда не обратился ко мне…

С яростным вскриком Люси ухватила Эми за руку и снова усадила за стол. Голос Люси прерывался от боли и ярости.

– У тебя уже есть двое сыновей! Тебе мало?! Тебе нужно было попытаться завлечь Фрэнки тем, чего я не могу ему дать?

– О, Люси, мне так жаль, ты просто не представляешь… – вставила Эми.

Люси перебила ее:

– Тебе правда жаль? Тогда у тебя есть возможность исправить то, что сделала. Когда мальчик родится, мы всем скажем, что это мой сын.

– Нет! – с ужасом воскликнула Петрина. – Ты с ума сошла? Только не то же самое в этом доме, я этого не вынесу! Никаких больше секретов и лжи в нашей семье! Ты разве не поняла, куда это приводит? Люси, ты хотела бы, чтобы сын Фрэнки, как Марио, однажды сбежал из дома на войну, где его могут убить? О, Филомена, мне очень жаль, но это моя вина, что Марио нас оставил. Я думаю об этом каждую ночь, и это кошмарно.

– Но Люси права, Петрина, – Эми подняла на нее безумный взгляд. – Разве ты не понимаешь? Если я расскажу Джонни о ребенке, это его убьет.

– Basta! – наконец вмешалась Филомена, резко ударив по столу, чтобы все замолчали. – Этот ребенок – наш общий. Мы решим, что сказать мужчинам, когда они вернутся домой. Но сейчас мы – всё, что у нас есть. Мы поклялись стоять друг за друга, что бы ни случилось. Это были твои слова, Люси. А ты, Эми, – ты так быстро забыла об этом?

Люси подняла руки, но Филомена, пригвоздив ее к месту строгим взглядом, продолжила:

– Ты не можешь взять свою клятву назад при первом же признаке неприятностей. Разве ты не видишь – это испытание, которое мы должны пройти! Люси, тебе нужно найти способ простить Эми. А ты, Эми, – тебе придется очень постараться, чтобы вновь заслужить доверие Люси. Это значит, что пора прекратить использовать ваши слабости для получения желаемого. Ты всегда полагалась на Люси, но сейчас пришло время, когда ты сама должна ей помочь. Ничего уже не изменишь. У нас есть работа. И мы должны быть добрей друг к другу – по крайней мере, пока не закончится война.

Люси опустила голову в ладони, чтобы скрыть слезы. Она попыталась сдержать рыдания, почувствовав, как заболело горло.

– Мужчины всегда остаются мужчинами, – сказала Филомена уже тише. – С этого дня мы должны прежде всего думать о детях.

* * *

На следующий день Петрина настояла на том, чтобы Люси отправилась с ней в многоквартирный дом. Люси подозревала, что она это делает, только чтобы ее отвлечь, чтобы она случайно не придушила Эми. Но она согласилась пойти, потому что не могла находиться с Эми под одной крышей.

Одеваясь, она бросила взгляд на свое отражение в зеркале и не могла удержаться от того, чтобы не осмотреть критически свою фигуру, задумавшись, чего не хватает в ней Фрэнки и что могла бы предложить ему Эми. «Беспомощность», – цинично подумала Люси. Мужчины не могут устоять перед нежной женщиной, похожей на Мадонну. Она была благодарна Петрине, которая вывела ее из дома на свежий воздух.

Они шли в тишине. Осень сделала жителей Нью-Йорка бодрыми, веселыми и целеустремленными. Но Люси чувствовала себя подавленной. Сэл был единственным, кто мог связаться с Фрэнки и передавал от него зашифрованные сообщения.

– Что, если вся эта возня с монашкой – всего лишь ложный след? – наконец спросила Люси.

– Фух, – устало выдохнула Петрина, когда они подошли к зданию. – Неужели ты думаешь, что я могла бы направить тебя по ложному следу?

– Скажи-ка мне, – попросила Люси, пока они обходили детей, играющих на тротуаре: кто-то катался на велосипеде, кто-то прыгал через скакалку, – сколько стоили услуги этого детектива?

– Ничего не стоили, – ответила Петрина, подмигнув ей.

– Ничего? – удивленно переспросила Люси. – Как такое возможно?

– Он в книге Филомены, – объяснила Петрина. – Любитель играть на скачках. И в последнее время удача его не баловала. Филомена сказала, что спишет ему долг, если он окажет нам эту услугу.

– Я надеюсь, что расследования он ведет лучше, чем выбирает лошадей, – пробормотала Люси.

– О, не сомневайся! Он полицейский фотограф на пенсии. Он целую неделю следил за домом Алонцы, регистрируя всех, кто входит в него и выходит. Сама увидишь.

Они вошли в скрипучий лифт.

Петрина постучалась в дверь квартиры под самой крышей. Глория, которая давно овдовела, была рада компании. Она выложила на стол превосходный кружевной воротник с аккуратными швами и вышивкой. Петрина восхищенно ворковала над воротником, приложила его к своей шее и объявила, что Пиппа будет в восторге. Глория стояла рядом, краснея от скромного удовольствия. Петрина заплатила ей за воротник и за коробку с кружевными салфетками, которые станут замечательными подарками на Рождество.

Люси тем временем ерзала из-за невыносимого ожидания. Наконец, когда Глория налила им чай и они уселись за крохотным кухонным столом, Петрина открыла сумочку.

– Не могли бы вы посмотреть на эти фотографии? – как бы между делом спросила она. – Я думаю, одна из этих женщин – та монашка, о которой вы говорили.

Люси зачарованно наблюдала, как Петрина, будто гадалка с картами Таро, показывала Глории серию фотографий, полученных от детектива. На фотографиях были разные женщины, ничего не подозревающие о слежке и заснятые во время повседневных дел: они закупались в магазине, или бежали за автобусом, или замерли в проеме двери кондитерской или кофейни.

Глория, поправив очки, внимательно изучила каждую фотографию.

– О боже, это точно не она, – сказала швея, указав на фотографию Алонцы, которая стояла в халате на крыльце своего дома и с надменным выражением лица разговаривала с почтальоном.

– Нет, – покачала головой Глория, посмотрев на следующее фото.

Каждый раз, когда она откладывала очередную фотографию, сердце Люси падало, и она мысленно ругала себя за то, что возлагала какие-то надежды на этот визит.

– Вот она, – внезапно сказала Глория и указала на фото с юной женщиной, ожидающей поезда на вокзале. – Это она. Но что она делает здесь без своего одеяния и платка? Я еще никогда не видела монашек на публике без головного убора. А вы?

– Вы уверены, что это она? – ошеломленно спросила Люси.

Глория энергично кивнула:

– О да. По фотографии этого не скажешь, но у нее очень красивые зеленые глаза.

– Тогда окажите нам еще одну услугу, – серьезно сказала Петрина. – Никому не говорите, что мы с вами это обсуждали. Это для вашей же безопасности. И еще – никогда не открывайте дверь незнакомым людям. И если заметите что-то подозрительное или необычное, срочно звоните мне.

Глория выглядела испуганной.

– А в чем дело?

– Эта женщина – не монашка. Она просто притворялась ею, потому что ей за это заплатили очень плохие люди, – объяснила Петрина.

Глория, дрожа, повернулась к Люси.

– Из-за этого ваш муж вынужден скрываться? – спросила она.

Люси кивнула, и Глория неожиданно резко заявила:

– Фрэнки всегда был хорошим мальчиком. Я знаю его всю жизнь. Он никогда не сделал бы ничего плохого. Он всегда был внимателен со мной. Я помогу вам всем, чем смогу.

Люси захотелось ее расцеловать.

– Мы будем на связи, – сказала Петрина, похлопав швею по руке. – Но помните о том, что я сказала. Будьте начеку и запирайте двери покрепче. Держитесь подальше от незнакомцев. В течение нескольких недель постарайтесь не ходить за покупками или еще куда-либо в одиночку. Позвоните нам, и мы отправим кого-нибудь вас сопроводить.

– Боже, я думала, что ты уже хочешь запереть ее в каком-нибудь убежище на Кони-Айленде, – сказала Люси, когда они ушли. – Возможно, нам действительно нужно ее где-то спрятать.

– С ней все будет в порядке, – успокоила ее Петрина. – Она спит с пистолетом под кроватью. Она была замужем за гробовщиком, так что поверь мне – она встречала разных людей, которые просили ее мужа об «одолжении», и она всегда говорила ему, кому можно доверять, а кому нет. Я слышала, что однажды ее мужу приказали похоронить двух человек в одном гробу: второй лежал в секретном отделении под первым, официальным покойником.

– Святые угодники! – содрогнулась Люси. – Но кто эта девушка на фотографии?

– Парикмахерша Алонцы, – торжествующе ответила Петрина. – Наш детектив считает, что она девушка одного из братьев Периколо, потому что часто их навещает. Наш человек проследил за ней от дома Алонцы до железнодорожной станции. Она взяла билет до Оссининга – именно там находится тюрьма Синг-Синг, где сидят братья Периколо! Детектив думает, что она передает сообщения между Алонцей и ее сыновьями. Теперь мы знаем, что маленькая мисс парикмахерша была в этом здании незадолго до того, как в кабинет Фрэнки вломились полицейские!

– Хорошо, – негодующе кивнула Люси, – давай еще раз поболтаем с Фредом!

Они нашли вахтера в подвале, где он возился с печью, подготавливая ее к холодной погоде. Когда они попросили его подняться в кабинет Фрэнки, он вытер руки мешковиной и послушно последовал за ними, вытаскивая подходящий ключ.

– Фред, ты раньше видел эту женщину? – спокойно спросила Люси, когда Петрина положила фотографию на стол.

Фред подался вперед, а потом взял фотографию в руки, чтобы рассмотреть получше.

– Она похожа на монахиню, которая приходила сюда собрать пожертвования на детишек, оставшихся сиротами из-за войны. Но здесь на ней нет платка. Она только помогает сестрам или что-то вроде того?

– Это не настоящая монашка, – объяснила Петрина. – Она просто переоделась в монахиню, чтобы тебя одурачить.

– Зачем ей это делать? – спросил Фред в недоумении.

– Фред, дорогой, ты, случайно, не видел ее в тот день, когда полиция обыскивала кабинет Фрэнки? – спросила Люси. – Мы слышали, что она появлялась во дворе именно в тот день.

Фред почесал в затылке.

– Да, думаю, видел. Конечно. Верно, так все и было! Где-то после полудня. Потому что полицейские вломились той же ночью.

– Ты с ней разговаривал? – затаив дыхание, спросила Петрина.

– Ага. Она постучалась в дверь кабинета, искала Фрэнки. Сказала, что слышала о том, что он очень щедр с церковью. Я как раз сделал несколько телефонных звонков и хотел запереть кабинет. Она спросила, можно ли воспользоваться телефоном, чтобы позвонить в монастырь. И я сказал: «Разумеется, сестра». Она дала мне медальон Девы Марии и сказала, что он получил благословение. Сказала, что я могу отдать его жене. Я рассказал ей, что моя жена умерла, и она обещала помолиться за ее душу. – Глаза Фреда затуманились.

– Ты остался с ней в кабинете, пока она звонила? – спросила Люси.

Фред смущенно помотал головой.

– Нет. Я ненадолго вышел, чтобы обеспечить ей приватность.

– Почему ты не сказал полиции о ней, когда они пришли с обыском? – спросила Люси.

Фред выглядел потрясенным.

– Я не подумал об этом! Она же монахиня! – Он увидел, как они переглянулись, и поправился: – То есть я так думал. Вы уверены, что она не монахиня?

– Да, – кивнула Петрина, а Люси объяснила, что девушка, скорее всего, была подругой тех самых людей, которые подставили Фрэнки и подослали полицию с обыском в тот же вечер.

– Ну и дела! Ну и дела! – снова и снова с горечью повторял Фред. – Прошу вас, не говорите братьям Фрэнки, как я промахнулся!

– Но ты не сделал ничего дурного, – успокоила Петрина. – Потому что ты будешь молчать об этом разговоре, пока не понадобишься нам в суде. А потом ты расскажешь полиции слово в слово все, что сказал нам сегодня. И Фрэнки наконец сможет вернуться домой и лично поблагодарить тебя.

Она повторила те же предостережения, что дала швее.

Фред уверил их, что выполнит все, что они ему поручили.

Когда они снова вышли на улицу, Люси почувствовала необычайный прилив энергии. Теперь она была уверена, что никто – ни Алонца, ни полиция, ни Эми – больше не отнимут у нее мужа.

– Почему мы просто не отведем наших свидетелей прямо сейчас в полицию, чтобы они сделали заявление, пока до них не добралась Алонца и они не запели по-другому? – требовательно спросила Люси.

– Если мы прямо сейчас пойдем в полицию, кто-нибудь из отдела может предупредить Периколо. Ты никогда не знаешь, нет ли там предателя, – сказала Петрина. – Я попрошу Доменико, чтобы он взял остальное на себя. Он должным образом зарегистрирует наших свидетелей, чтобы они дали показания перед судом, а не тратили силы на разговоры с копами, которые просто положат их показания под сукно.

Люси все еще выглядела обеспокоенной, поэтому Петрина продолжила:

– Мы попросим Сэла и его людей, чтобы они проследили за этим домом и защитили наших свидетелей. Они помогут нам. Ты же видела, они нам верны. Они любят Фрэнки, и имя нашей семьи все еще имеет для них вес. Не забывай, Люси, это и твоя семья.

Глава 27

Осень 1944 года

В одну из суббот, когда, помогая Филомене, Петрина находилась в ювелирном магазине, внезапно позвонил Джонни и попросил ее к телефону.

– Донна сказала, что я найду тебя здесь. Малыш, ты должна вытащить меня отсюда, – сказал Джонни. – Я досыта наелся вашими горами. Я хочу увидеть море. Я хочу видеть моих мальчиков.

– Ты хочешь обсудить это с Эми? – осторожно спросила Петрина.

– Нет. Именно так мы постоянно и делаем: только «обсуждаем». Она уже довольно долго не навещала меня. С ней все хорошо?

– Она подхватила легкий грипп, – соврала Петрина, – и не хотела тебя заразить.

– Хорошо, в любом случае я позвонил тебе потому, что мне нужна грубая сила.

– Джонни, а доктора согласятся тебя отпустить? – спросила она.

– К черту докторов! Они не смогут держать меня здесь против моей воли. Ты моя родственница, поэтому поможешь мне выйти отсюда. Но приезжай одна. Понятно? Люси с собой не бери, она скажет мне «слушаться докторов». А Эми слишком сильно волнуется, я не хочу, чтобы она кудахтала надо мной и заставляла меня отдыхать. Мне хватило отдыха на всю оставшуюся жизнь, и я уже прочитал все книги в санатории по два раза. Забери меня отсюда, или, клянусь, я выпрыгну из окна.

– Хорошо, хорошо, дождись меня! – торопливо проговорила Петрина.

Она не думала, что брат решится на самоубийство, но опасалась, что он попытается самостоятельно сбежать из санатория. Она рассказала Филомене о плане Джонни.

– В итоге я собираюсь поехать к нему и вывезти его оттуда, – заключила она.

– И что ты собираешься с ним делать дальше? – обеспокоенно спросила Филомена.

Эми еще не настолько округлилась, чтобы это заметили близнецы, но Джонни, если окажется рядом, может заметить.

– Я сказала, что у нее грипп. Он заявил, что хочет «увидеть море», поэтому я отвезу Джонни в мой дом в Мамаронеке, пока Эми не «поправится», – сказала Петрина. – Скажи ей, что я вру Джонни ради нее в последний раз. А Эми пока сможет придумать, как рассказать ему о ребенке. Но лучше ей решить этот вопрос побыстрее!

По дороге в Уэстчестер Джонни, все такой же бледный и исхудавший, смотрел из окна машины с таким восторгом, будто в первый раз видел окружающий мир и находил его великолепным. Всю дорогу он восхищался потрясающими красками осенних деревьев вдоль шоссе. Они доехали до Мамаронека, а потом покатили по длинной тихой и извилистой дороге, ведущей к узкому полуострову, которая упиралась в ворота небольшого анклава из четырех пляжных домов, теперь принадлежащих их семье.

– Их построили в двадцатые годы в качестве домов для летнего отдыха, – сказала Петрина. – Мой дом не требовал большого ремонта, поэтому он уже готов. Как только мы отремонтируем остальные три дома, мы можем сдавать их или перепродать. Мы также вложили деньги в недвижимость в окрестных деревнях, а еще купили многоквартирный дом в городе – его построили в девяностые годы прошлого века, он прекрасен, но нуждается в ремонте.

Петрина хотела сразу устроить брата в одной из гостевых спален, но Джонни настоял, чтобы осмотреть все четыре дома. Он быстро оценил, что следует заменить, а что имеет большую ценность. Его восхитили паркетные полы и просторные веранды, взрослые плодовые деревья в садах и морские виды.

– Не продавайте этот дом, – сразу сказал Джонни, осмотрев последнее здание на дальнем конце анклава. Просторная лужайка представляла собой прекрасное место для медитативного отдыха с панорамным видом на море, плескавшееся внизу в песчаной бухте. – Я всегда хотел иметь такой дом для нас с Эми и близнецов! – произнес он с восторгом. – Я думал об этом с тех самых пор, как ты рассказала мне о домах. Я хочу, чтобы Винни и Поли ходили в хорошую школу неподалеку отсюда. Я не желаю, чтобы они околачивались на тех же нью-йоркских улицах, где вырос я сам.

– Отлично. Отремонтируешь его – и он твой, – спокойно заключила Петрина, когда они вернулись в ее дом.

– Я могу помочь тебе с тем, чтобы привести в порядок и другие дома, – предложил Джонни. – С подрядчиками и ремонтными рабочими нужно быть осторожнее. Они начинают работу, а потом бросают вас посреди хаоса. Чтобы наводить порядок, вам нужен мужчина вроде меня.

Петрина нежно ему улыбнулась. Джонни выглядел как огородное пугало, но даже пугало может отвадить от дома падальщиков.

– Спасибо, дорогой братец, – сказала она. – Но условия такие: ты остаешься в моем доме. Спишь, когда я тебе сказала, и ешь, когда я скажу. Понятно? Иначе я закину тебя в багажник и отвезу обратно в санаторий.

– Слушаюсь, босс. – Джонни опустил чемодан и остановился в коридоре перед абстрактной картиной в раме, написанной яркими мазками живых красок.

Петрина любила современное искусство, деятелей которого Ричард называл «волосатыми бродячими псами». Картина была написана художником из Федерального художественного проекта Рузвельта и явно отражала влияние на художника творчества Пабло Пикассо и Диего Риверы. Покупка картины доставила Петрине большое удовольствие.

Джонни озадаченно посмотрел на картину, но все, что он сказал, было:

– Эми говорила, что ты разводишься.

Петрина вздрогнула от неожиданности. Внутреннее опустошение от предательства Ричарда, который когда-то обещал вечно любить ее, теперь превратилось в тупую ноющую боль, похожую на зубную. Юридические споры из-за развода в таком случае действуют как обезболивающее у стоматолога, подумалось ей.

– Да. Мы сошлись на том, что Ричард сохраняет бо́льшую часть своих денег, а я получаю Пиппу – и эту картину, которую он искренне ненавидит.

Она умолкла, ожидая, что Джонни начнет ее ругать. Но он просто сказал:

– Хочешь, я набью морду Ричарду? Я это голыми руками сделаю. И с большим удовольствием.

– Нет, – ответила Петрина. – Он того не стоит. Пусть лучше умрет медленной, мучительной смертью. Я знаю женщину, на которой он собирается жениться. И она заставит его страдать гораздо сильнее, чем мы.

Джонни улыбнулся.

– Ладно. Тогда сделай для меня еще одно одолжение. Попроси близнецов приехать сюда на выходные, и Эми, если она поправится. Я уже очень давно их не видел. Я хочу, чтобы мальчики посмотрели, какое тут прекрасное место, пока еще не облетели все осенние листья.

– Конечно, – кивнула Петрина. – Пиппа может отвести твоих ребят к лотку с хот-догами, который обожают все местные жители.

* * *

– Эми, звонила Петрина. Джонни покинул санаторий, – объявила Люси. – Она отвезла его в Мамаронек. Он сказал, что очень хотел бы увидеть на выходных своих сыновей, и тебя тоже, если ты достаточно оправилась от своего «гриппа», – язвительно добавила Люси.

Эми, страдающая от утренней тошноты, сидела на диване и осторожными глотками пила чай.

– О, почему Петрина за ним поехала? – раздраженно вопросила она. – Кто сказал ему, что он может вернуться домой? Неужели он для этого достаточно здоров?

– Похоже, что Джонни наконец решил взять всё в свои руки, – мрачно ответила Люси. – Ты не можешь вечно откладывать этот разговор. Так что нам с тобой нужно принять решение. Прямо сейчас.

Эми посмотрела на Люси, которая так и не смогла ее простить.

– Смотри, – безжалостно продолжала Люси. – Я думаю, ты права насчет следующего: во-первых, Джонни очень слаб, и второе, он не будет в восторге, обнаружив, что у тебя скоро родится ребенок.

– Джонни крепче, чем ты думаешь, – возразила Эми. – Он это выдержит.

«Но он может пристрелить Фрэнки, когда тот вернется домой», – подумала она.

Люси, обнаружив, что в состоянии думать об этом довольно отстраненно, продолжила:

– Но это не его ребенок. Его отец – Фрэнки. Ты раньше говорила, что готова отдать мне ребенка. Я хочу, чтобы вы с Джонни именно это и сделали. Я не вижу другого способа с этим разобраться. Я тебе одно скажу, Эми: я не собираюсь просто сидеть и смотреть, как ты растишь сына Фрэнки прямо у него – и у меня – под носом. Я клянусь, что убью вас обоих.

Эми с ужасом посмотрела на нее. В последнее время она стала бояться Люси. Эми раньше не осознавала, как сильно все эти годы полагалась на доброту Люси, но сейчас ей ужасно ее не хватало, и, видя это змеиное пламя в глазах бывшей подруги, она гадала, смогут ли они вернуться к прежним отношениям, которые были для нее так необходимы.

– Хорошо, Люси, – прошептала она. – Если ты этого хочешь, мы так и поступим.

– Да, – горько ответила Люси. – Именно этого я и хочу. Более того, в эти выходные ты поедешь к Джонни и во всем ему признаешься. И мне неважно, насколько плохо ты себя чувствуешь. Ты отправишься в дом Петрины вместе с близнецами и скажешь Джонни, о чем мы договорились. И тебе лучше выполнить уговор, Эми. Если Джонни начнет возражать, просто отошли его ко мне.

* * *

Винни и Поли бежали по лужайке, чтобы поприветствовать отца, который сидел в шезлонге, любуясь нежно-голубым проливом Лонг-Айленд-Саунд на заднем дворе домика, выбранного им для себя. Эми не пошла во двор вместе с ними, а близнецам велела передать отцу, что они с Петриной готовят обед и позовут, когда все будет готово.

Мальчики внезапно остановились и изучающе посмотрели на изможденное лицо отца. Они выглядели неуверенно, настороженно, будто их обманули и этот тощий мужчина, обрядившись в знакомую одежду, пытается выдать себя за их крепкого и здорового папу.

– Да это и вправду я. – Джонни криво улыбнулся.

Кто-нибудь должен был их предупредить. Но, возможно, он сам виноват: всего однажды разрешил близнецам навестить его, опасаясь, что дети могут подхватить туберкулез от него или других больных в этом месте, наполненном страданиями и смертью. Поэтому они не наблюдали постепенное угасание Джонни, как Эми. Теперь они застыли посреди лужайки, будто каменные статуи, которые люди устанавливают на постаменты на подъездных дорожках к дому.

– Не волнуйтесь, парни. – Он распахнул руки. – Я потерял несколько фунтов, но я все еще ваш отец. Я только согнулся, но не сломался. Подойдите ближе, мне нужно многое вам рассказать.

Сыновья свернулись клубочками, будто два пса, на пляжном одеяле, которое Петрина разложила у ног Джонни. Она тактично вернулась в дом, чтобы дождаться Эми.

– Смотрите, парни, – начал Джонни, обращаясь к сыновьям, – важнее быть умным, чем сильным. Но вы можете стать и умными, и сильными, и тогда в этом мире для вас не будет ничего невозможного.

Сначала они вежливо слушали, но, как только он начал убеждать их, как важно хорошо учиться в школе, чтобы попасть в хороший колледж, а потом – в известный университет, а после стать адвокатами, или врачами, или профессорами, Винни и Поли почувствовали себя так, будто их обманом затянули на очередную лекцию об образовании. Им не нравилась школа. Им нравился бейсбол, им нравилось даже то, как двигаются игроки. Еще им нравилось, как местные крутые парни, которые ошивались возле пиццерий и стоянок такси, расхаживали в дорогих костюмах и носили пачки купюр, стянутые зажимами из золота с бриллиантами.

Джонни всегда говорил им, что выставлять свое богатство напоказ – некрасиво. Но Винни и Поли, у которых в доме не осталось мужчин для примера, были в восторге от этих людей. Если бы они были постарше, они бы убили тех, кто застрелил бабушку, чтобы их мама, тети и крестная не плакали так горько. Их кузины Джемма и Пиппа тоже в тот день много плакали. Это все произошло только потому, что там не было близнецов. Они бы застрелили плохих парней и защитили семью. Такого больше не должно случиться.

Они терпеливо ждали, когда папа вернется домой и научит их драться и быть настоящими мужчинами.

Но их отец стал тенью прежнего себя, и все, о чем он мог теперь говорить, – это книги. Но детей, которые много читали и хорошо учились, то и дело били во дворе за школой. Поэтому Винни и Поли не хотели слушать рассказы о великих умах человечества. Они просто хотели вырасти сильными.

Джонни видел, что мальчики на самом деле его не слушают. Он тратил остатки драгоценного дыхания, чтобы поведать им тайны жизни, скрытые мистерии вселенной, правила игры и законы, по которым существовал большой мир, и объяснял им по порядку, что они должны сделать, чтобы стать победителями, а не парочкой дурачков.

– Хорошо, позже мы вернемся к этому разговору, – наконец сказал Джонни. – Я дам вам некоторые из моих книг, и мы почитаем вместе, хорошо?

– Хорошо, – ответили они хором, как часто делают близнецы.

– Но можно мы сначала поиграем в карты? – вставил Поли. – Мы теперь умеем играть в покер!

– Ага, и кто вас этому научил? – требовательно спросил Джонни. – Вы должны были учиться играть в теннис! Неважно. Идите в дом, становится холоднее. Я тоже скоро приду.

После их ухода он осознал, как сильно они его утомили. И разочаровали, потому что он отлично понял, что они думали, уставившись на него черными блестящими пуговками глаз. Все потому, что они выросли в неправильном окружении, не с теми детьми.

Теперь он был еще больше уверен в правильности своего решения переехать сюда. Следующей осенью они пойдут в хорошую частную школу, где встретят других детей, которые не боятся учиться. Они будут играть в честные виды спорта, на хороших спортивных площадках, на здешнем свежем воздухе. Петрина предупредила его, что и в этом районе были плохие ребята. Но, по крайней мере, сыновья Джонни получат возможность выжить в большом мире.

Все это он рассказал Эми по телефону. Она сказала, что им нужно поговорить – сегодня после ужина, когда она уложит детей спать. Так что Джонни снова переключил внимание на прекрасный морской вид.

Ветер переменился, и деревья зашумели, отчего несколько листьев, кружась в воздухе, лениво приземлились у его ног, устилая землю парадным ковром красного и желто-золотого цвета, будто приветствуя короля, который вернулся из долгого и победного похода.

Джонни закрыл глаза и вдохнул так глубоко, как только смог. Вот чего ему не хватало всю его жизнь, и он даже не знал об этом. Этот небольшой пляж находился в мелкой бухте, но это была их бухта, уединенная и мирная. В таком месте человек наконец может позволить себе задуматься. Он купит лодку и будет брать близнецов на рыбалку. Они каждый день, а не только редкими выходными будут дышать свежим соленым морским воздухом.

На него упали теплые лучи солнца, и он будто снова окунулся в лето. Как невероятно было снова увидеть раскинувшееся над головой голубое небо! Можно было просто сидеть здесь весь день и смотреть, как солнце поднимается с одной стороны горизонта и садится – с другой.

– Какая красота, – пробормотал Джонни.

Он почти задремал, когда вдруг услышал, что кто-то шепчет ему в ухо, и новая волна тепла окатила его, а родная ладонь опустилась на плечо, отчего он вдруг почувствовал, что полностью излечился и купается в любви близких.

Джонни повернул голову и открыл глаза.

– Папа? – удивленно произнес он.

Эми наконец вышла из кухни и шла по лужайке. Она хотела позвать мужа ужинать и была уже на полпути к нему, когда увидела, как Джонни, внезапно обмякнув, осел на одну сторону. Она подбежала к нему, но услышала только тихий последний вздох.

Глава 28

Начало 1945 года

Каждый говорил, что новый год просто обязан быть лучше предыдущего. Несомненно, война не могла продолжаться долго, но основные товары – консервы, бензин, автомобильные шины, даже обувь – оставались в таком дефиците, что мужчина по имени Джо Валачи сделал огромные деньги, торгуя на черном рынке.

Одним ясным снежным утром прозвенел дверной звонок, и курьер вручил Филомене конверт с телеграммой. Пока она вскрывала конверт, сердце бешено билось в груди, а потом, прочитав первую строчку, Филомена со слезами на глазах бессильно прислонилась к двери, не обращая внимания на холод.

Петрина пошла за ней и, успев подхватить за локти, усадила на диван в гостиной.

– Что там?! – в ужасе воскликнула она. – Что-то с Марио?

– Он ранен, – выдохнула Филомена, запинаясь. – Я… я не могу читать дальше.

Петрина подхватила телеграмму, которая, кружась, опускалась на пол.

– Все в порядке, – сказала она, быстро пробежав глазами текст. – Он получил ранение в ногу. Они отправили его в госпиталь в Лондоне. Тут нет подробностей, но, кажется, с ним все будет хорошо. Ему потребуется время на восстановление, но, по крайней мере, его освободят от службы. – Она обняла Филомену. – Ты понимаешь? Это же означает, что он вернется домой!

В комнату вошла горничная с малышкой Терезой на руках. Петрина приняла у нее девочку и опустила ее Филомене на колени. Ощутив тепло маленькой дочери, прижавшейся к животу, Филомена вздохнула с облегчением, будто жизнь снова вернулась в ее тело.

– Твой папа возвращается домой! – прошептала она.

Малышка Тереза, почувствовав радость матери, захлопала пухлыми ладошками, а потом одарила маму мягкими влажными поцелуями. Филомене не верилось, как быстро это милое создание росло и всему училось. Когда Тереза впервые по-настоящему улыбнулась, когда вместо плача стала ворковать, когда в первый раз села, а потом начала ползать, как светлело ее личико, когда малышка осознавала очередное свое достижение, – все эти моменты заставляли сердце Филомены взрываться гордостью и любовью, и в то же самое время ее наполнял ужас оттого, что когда-нибудь им придется выпустить драгоценное дитя в шумный, напористый и жестокий мир.

Когда Филомена подняла взгляд, она увидела, что Петрина нахмурила свои красивые брови, явно о чем-то задумавшись.

– Что у тебя на уме? – спросила Филомена.

Петрина даже не подозревала, как много можно было прочитать по ее лицу. Она выставила мизинец, чтобы малышка Тесса могла сжать его в маленьком кулачке, и осторожно произнесла:

– Я не знаю, что это значит, но Эми говорит, что Стролло теперь появляется у нее в баре каждое утро. Он всегда садится за один и тот же столик в углу, в тени, пьет эспрессо, читает газету и обсуждает дела с разными приходящими к нему людьми. Эми слишком их боится, чтобы подслушивать, – и я считаю, что это хорошо. У таких людей звериное чутье, они сразу поймут, если она будет следить за ними.

– Он наблюдает за ней или за игровым процессом? – спросила Филомена задумчиво.

Петрина покачала головой.

– Эми не кажется, что он приходит за нами следить. Он просто проводит там деловые встречи, а затем уходит. Причем это не занимает у него много времени. Джонни как-то рассказывал мне, что для капо и боссов такое в порядке вещей. Они в течение какого-то периода устраивают совещания в одном месте, потом перемещаются в другое, чтобы и их враги, и полиция никогда точно не знали, где их найти. Я сказала ей продолжать дела как обычно, но быть начеку.

– Хороший совет, – согласилась Филомена и заметила: – Эми в последнее время такая тихая… Я думала, что это из-за Джонни. Нужна ли ей наша помощь в баре?

– Вряд ли. Она просто очень скучает по нему, – сказала Петрина и с чувством добавила: – И я тоже.

– И я, – призналась Филомена.

Джонни был упокоен в том же мавзолее, что и его родители. Филомена пыталась не смотреть на пустые альковы, предназначенные для Марио и Фрэнки, когда придет их час, и заметила, что Люси тоже отводит от них взгляд. Они быстро понимающе переглянулись; никто из них не хотел думать, что ее муж будет следующим и, отправляясь на вечный отдых, ляжет рядом с братом.

За окном тихо кружил снег. Петрина, выглянув в окно, увидела, что по дорожке к дому идет Люси, и пошла к двери, чтобы впустить ее. Люси впервые за последнее время выглядела бодрой, щеки ее порозовели от мороза и волнения. Остановившись на верхней ступени крыльца, чтобы стряхнуть с обуви снег, она помахала мужчине, который подвез ее до дома.

– Это был наш адвокат? – спросила Петрина. – Почему ты не пригласила его зайти?

– У Доменико назначена еще одна встреча, – ответила Люси. – Но мне так жаль, что тебя не было сегодня в суде! Бог мой, я должна сказать, что адвокат организовал все просто блестяще! Ну, в конце концов, у нас были наши главные свидетели. Фред и Глория сделали великое дело. Это надо было видеть! После дачи их показаний мне хотелось аплодировать!

Люси накинула пальто на крючок в гардеробной и стянула ботинки. Сейчас она поспешила в гостиную, чтобы Филомена тоже послушала ее рассказ – о Фреде-вахтере и о Глории-швее, которые предстали перед судом, чтобы дать показания о странной «монахине», проникнувшей в здание в тот же день, когда в кабинет Фрэнки были подложены фальшивые улики против него.

– Фиктивную монашку зовут Милли, – сообщила Люси, плюхнувшись в кресло. – Она тоже дала показания, как и полицейские. Понимаете, все происходило отдельными этапами. Перед сегодняшним слушанием Доменико представил показания наших свидетелей, и судья выписал ордер на арест Милли. Когда за ней пришла полиция, она сразу же выдала Алонцу, потому что не захотела брать всю вину на себя. Милли сказала, что идея с переодеванием в монахиню и подкладыванием улик полностью принадлежит Алонце. А Серджио предложил пойти в кабинет Фрэнки в воскресенье, когда его точно там не будет.

– Так что произошло дальше? – спросила Петрина, захваченная рассказом.

– Полиция отправилась на Статен-Айленд, чтобы арестовать Алонцу. Но арест не прошел гладко. Она пиналась и орала, будто банши. Полиция сказала, что ей скинут срок, если она чистосердечно признается. Так что она призналась. – Люси помедлила. – Вы знали, что после инфаркта в прошлом году у Алонцы было неважно с сердцем? Так вот, после допроса она упала в обморок, а потом, не доехав до больницы, умерла.

– Я не должна испытывать к ней жалость, но мне все равно ее жаль, – тихо произнесла Филомена.

Они немного посидели в молчании. Петрина принесла Люси чашку английского чая, и та жадно выпила. Потом, глубоко вздохнув, продолжила:

– В итоге сегодня судья пересмотрел дело и снял с Фрэнки все обвинения. Это значит… это значит… – К ее собственному удивлению, голос Люси подвел ее, и пришлось проглотить комок в горле, чтобы снова начать дышать.

– …Это значит, что Фрэнки может вернуться домой! – с чувством закончила Петрина.

– Да, – робко согласилась Люси. – Доменико скажет об этом Сэлу, чтобы тот передал весточку Фрэнки. В последний раз, когда они были на связи, Фрэнки сообщил Сэлу, что напал на след Криса. – Люси запнулась, переполненная эмоциями, не в силах позволить себе выказать еще большую надежду – на возвращение своего мальчика.

– Прекрасно! Я отправлю телеграмму Марио, – сказала Филомена.

Она передала малышку Терезу Петрине, поднялась с места и, сняв с себя кружевную шаль, укрыла ею плечи Люси, потому что ту трясло. Люси подняла на нее взгляд, тронутая таким жестом.

– Спасибо тебе, дорогая. Это Глория связала шаль? – спросила она.

Филомена кивнула.

– Мне бы хотелось помочь нашим свидетелям, – сказала Люси. – Я с ними поговорила и выяснила, что Фред хочет по-прежнему оставаться в той же квартире – она напоминает ему о жене, и он вообще не хотел бы ее покидать. Но Глория сказала, что не против жить в лучших условиях. У нас есть свободные апартаменты, но арендная плата, разумеется, совсем не по карману Глории. Я думаю, мы можем позволить ей занять новую квартиру, но платить как и прежде. Вы с этим согласны?

– Конечно, – сказала Петрина, а Филомена кивнула.

Малышка Тереза тоже что-то одобрительно проворковала, и сердце Люси впервые за последние месяцы наполнилось надеждой на будущее.

* * *

Несколько недель спустя Эми вышла из дома очень рано, так как с некоторых пор приобрела привычку два раза в неделю посещать самую раннюю мессу в церкви. Она вообще предпочитала посещать мессы в будние дни, потому что они были более короткими, тихими и утешительными, чем воскресная. Бо́льшую часть времени она находилась в компании всего нескольких пожилых дам в черных платьях, которые сидели поодиночке на пустых скамьях и безмолвно молились, перебирая четки. Новый молодой священник, едва проснувшийся в этот ранний час, обычно сильно сокращал свою проповедь.

Эми всегда сидела в задних рядах и молила Джонни о прощении и наставлении, будто он был ее святым заступником: «Я сделаю так, как ты говорил, Джонни. Я скоро заберу наших мальчиков из города. Я планирую этой же осенью отправить их в хорошую подготовительную школу недалеко от нашего нового дома. А летом постараюсь найти покупателей для нашего бара. Если я правильно выберу покупателя, он сможет взять на себя работу со ставками и азартными играми, и боссы будут довольны. Ты сказал мне закрыть бизнес после Рождества, и крестные с этим согласились, так что я действительно собираюсь так сделать в этом году и надеюсь, что ты не будешь против. Я хотела бы, чтобы ты дал мне знак, что доволен».

Она не рассказывала в молитвах о ребенке Фрэнки, которого носила в утробе и собиралась после рождения отдать Люси. Она подумала, что душа Джонни либо уже знает об этом – в таком случае не о чем было и рассказывать, – либо не знает, и тогда незачем его беспокоить. Несомненно, небеса даровали душам великодушие и всепрощение.

Эми в задумчивости покинула церковь и пошла по тихим улочкам к бару. Подойдя к нему, она заметила, что внутри горит слабый свет. Но ведь в это время бар должен быть еще закрыт! Эми нахмурилась. Теперь она приходила сюда только три дня в неделю, чтобы контролировать бухгалтерский учет, в другие же дни оставляла все дела на бармена. Однако все, кто работал на нее, хорошо знали, что перед тем, как уйти, нужно везде выключить свет. Иначе он будет гореть всю ночь, увеличивая счета за электричество.

Подойдя ближе, Эми заметила, что дверь черного хода слегка приоткрыта. Слишком рано для утренней доставки. Неужели кто-то накануне вечером не только забыл выключить свет, но и не запер как следует помещение? И тогда, возможно, дверь приоткрылась от ветра. А вдруг один из работников использовал помещение бара для чего-нибудь гнусного или туда вломился вор…

Эми понимала, что должна вызвать полицию, но последнее, чего ей хотелось, – чтобы полиция начала вынюхивать, что за дела ведутся в задней комнате при баре. Вероятно, бармен просто спорил с кем-то, кому они должны были заплатить, и разговор затянулся до ночи. И Сэл не сможет сегодня ей помочь: он отвозит Петрину в загородный дом, прихватив с собой мебель и припасы для домов. Оставалось только позвонить Филомене или в больницу, где дежурит Люси, и спросить их, что делать.

Неожиданно в памяти Эми всплыл разговор с Джонни, когда он просил ее позаботиться об их общем деле. Она сказала ему, что для этого ей необходимы ум, как у Петрины, энергия, как у Люси, и храбрость, как у Филомены. На что муж ответил: «Ты умнее и сильнее, чем думаешь». Как и тогда, слова Джонни снова укрепили ее решимость; подойдя к двери, Эми заглянула внутрь.

В баре стояла тишина. Она неуверенно прошла дальше, но застыла на месте, услышав приближающиеся мужские голоса. Быстро метнувшись в женский туалет, Эми в ужасе замерла. Сердце ее бешено билось в груди, как птица в клетке, и она едва сдерживала дыхание, чтобы не вскрикнуть от страха. Странные люди ходили туда-сюда по коридору, переговариваясь грубыми голосами. Когда они снова и снова проходили мимо туалетов, Эми удавалось уловить обрывки их разговора: «Установил надежно? Со стороны не заметно?», «Всё в лучшем виде», «Ты звук проверил?», «Да, слышимость отличная…», «Вот славно будет поймать этих ребят на их же собственных словах…», «Стролло приходит сюда каждый день и всегда сидит за этим столиком…», «Бармен сказал отдать ему ключи сразу, как только закончим…», «Представляешь, этим баром владеет какая-то тупая домохозяйка!», «Из той семьи, помнишь, в которой старую леди застрелили прямо на улице, тут неподалеку… готов поспорить, она торговала наркотой».

Эми оцепенело слушала, пока наконец их шаги не затихли вдали. Раздался звук поворачиваемого в замке ключа. Она все еще сидела тихо из опасения, что они могут вернуться. Но тишину ничто не нарушало.

Осторожно выйдя из туалета, Эми на цыпочках прошла к меньшему из окон и выглянула наружу через щель между планок жалюзи. Она увидела двух мужчин в серых костюмах. Они перешли улицу и влезли в припаркованный на другой стороне белый грузовик, который стоял там с заведенным двигателем, но не двигался с места.

Несколько минут спустя на улице появился ее собственный бармен. Нервно оглядываясь, он подошел прямо к пассажирскому сиденью грузовика и протянул ладонь, в которую один из «костюмов» что-то опустил. Это была плата за услугу? Или возвращенный ключ от двери? Одно было совершенно ясно: перед ней был предатель, который дал незнакомцам возможность войти на ее территорию и нелегально установить прослушку.

– Вот уж действительно, тупая домохозяйка, – возмущенно пробурчала Эми.

И это ведь об убийстве Тессы они так цинично упомянули после нелестного высказывания в адрес самой Эми!

Услышав, как по улице едет грузовичок с доставкой от молочника, Эми поняла, что уже не сможет сбежать через черный ход, потому что ее заметят. Молочник может рассказать бармену, что в такой ранний час хозяйка была внутри. Бармен сейчас явится – будет подавать эспрессо, капучино и небольшие бутерброды, спрессованные в специальной машине, похожей на вафельницу. И он не должен ее увидеть.

Эми снова спряталась в женский туалет. На некоторое время она нашла убежище. Ей нужно дождаться, пока бар официально откроется для первой голодной толпы посетителей. Она слышала, как бармен, насвистывая себе под нос, вошел в бар и приступил к своим обязанностям, негромко включив радио. Вот он позвал на разгрузку товара курьера: сначала приехал молочник, потом доставили пиво, а затем мальчик из пекарни принес бутерброды. То и дело до слуха Эми доносились крики и смех работающих людей. Затем в баре начали появляться первые клиенты.

Ей наконец удалось выскользнуть из туалета и быстро пробраться сквозь толпу к стойке бара. Бармен был слишком занят, чтобы ее заметить, но Эми направилась прямо к нему, как будто только что вошла через главную дверь.

– Все в порядке? – спросила она, при этом заметив, как он дернулся от неожиданности, и на мгновение у него на лице отчетливо промелькнуло виноватое выражение. Всего мгновение – но оно рассказало все, что ей хотелось знать. – Просто проверю бухгалтерию, – добавила Эми, направляясь к кабинету, расположенному в задней части бара.

Не задержавшись там, она поскорее выскочила через черный ход. Грузовик с мужчинами исчез, а в баре вот-вот должен был появиться мистер Стролло. Она торопливо перебежала улицу и завернула за угол, откуда он обычно выходил. Сегодня тут было многолюдно. Эми вглядывалась в каждого прохожего, пока наконец не увидела знакомую фигуру. Стролло не замечал ее, пока она намеренно не столкнулась с ним, изящным жестом уронив на землю сумочку.

– Scusi[35], – пробормотала она.

Когда он задержался, чтобы поднять и подать беременной женщине сумочку, которую та обронила, Эми быстро склонилась к его уху.

– Мистер Стролло, не ходите сегодня ко мне в бар, – прошептала она. – Мой бармен запустил туда ищеек, и я боюсь, что они установили прослушку на вашем столике.

Стролло медленно выпрямился, лицо его оставалось таким же бесстрастным. Он едва шевельнул губами, но она услышала его шепот:

– Grazie, ricorderd questa gentilezza[36], – а потом повернулся и ушел в противоположном от бара направлении.

Когда Эми вернулась домой, она увидела припаркованный на обочине автомобиль Сэла, но сам он сидел в машине, будто глубоко задумавшись. Она постучала в окно, и водитель сразу вышел из машины.

– В чем дело? – обеспокоенно спросил он. – Вам нужна моя помощь?

– Послушай, Сэл, – взволнованно обратилась к нему Эми. – Я подумала о твоем предложении. Ты все еще хочешь купить у меня бар?

Сэл кивнул:

– Да, разумеется.

– В общем, – начала Эми, – я думаю, это хорошая идея. Конечно, мне нужно обсудить ее с другими крестными. Если они согласятся, тогда мы заключим сделку.

– Это было бы замечательно, синьора, – улыбнулся Сэл.

Затем Эми почувствовала необходимость рассказать ему об утреннем инциденте с незваными гостями. Сэл внимательно выслушал, но это не отпугнуло его от сделки – похоже, он считал подобные происшествия частью «бизнеса».

– Возможно, это сотрудники отдела по борьбе с наркотиками, – предположил мужчина.

– Но мы не имеем дела с наркотиками! – возмущенно воскликнула Эми.

– Конечно же нет. Вполне вероятно, они рассчитывали уличить в этом Стролло. Я предполагаю, что они поймали бармена на торговле наркотой и заставили его сотрудничать, – продолжил Сэл. – Он вполне мог солгать и сказать, что это мы заставляли его продавать наркотики.

– Тогда тебе лучше уволить этого бармена! – предупредила она.

– Если Стролло не доберется до него раньше, – криво усмехнулся Сэл. – Я не буду против. – Он беспокойно оглянулся на дом.

– Сэл, что тебя беспокоит? – быстро спросила Эми, вспомнив про его задумчивый вид в машине.

– У меня прервалась связь с Фрэнки, – тихо ответил он. – Последнее, что я от него слышал, – якобы он напал на след Криса, и после этого тишина. Час назад я снова передал ему сообщение, что все обвинения с него сняты и что Марио находится в лондонском госпитале, но я не уверен, передадут ли это Фрэнки. У нас есть надежные люди в Ирландии, которые помогают ему, передают сообщения от меня, знакомят его с местностью, но от них в последнее время у меня тоже нет вестей. Я не знаю, как рассказать об этом Люси.

Эми видела, что Сэл, который не боялся выйти против самых сильных ребят с улицы, сейчас стоял мрачный, будто гробовщик, испытывая страх от предстоящей встречи лицом к лицу с Люси. Его понурый вид испугал бы Люси гораздо больше, чем то, что он собирался сообщить.

– Я сама ей скажу, – пообещала Эми.

Она сделает это после ужина, потому что знает: Люси не сможет проглотить ни куска после такого известия. Она проследит, чтобы Люси обязательно выпила немного вина – это даст ей возможность уснуть ночью. Эми все ей расскажет, а потом объяснит, что в военное время подобная тишина нормальна и не всегда означает самое худшее… и что Фрэнки, конечно же, очень скоро выйдет на связь и сообщит им хорошие новости.

Глава 29

Весна 1945 года

Пасха в этом году наступила раньше, первого апреля, когда погода могла в любое время стать ненастной из-за резких ветров уходящей зимы. Но солнце решительно отвоевывало свое, и несколько смелых белок уже носились по саду, а самые храбрые пташки начали порхать по ветвям и петь.

Вскоре после Пасхи, в особенно прекрасный вечер, когда небо полыхало всеми оттенками фиолетового, розового и желтого, на свет появился ребенок Эми.

Эми была в ярости: как только акушер произнес: «А вот и головка!» – ей тут же дали наркоз.

– Почему вы меня вырубили? – разочарованно ворчала она, когда очнулась. – Ради бога, я ведь уже миновала самый тяжелый этап, выдержала всю боль! Где мой ребенок?

– Здесь, – ответила Люси.

Эми повернула голову и увидела на руках Люси спеленутого младенца, который громко требовал молока. Эми почувствовала, как ее грудь сразу отреагировала.

– Полегче, голодающий! – приговаривала Люси, нежно покачивая младенца. – Дай Эми возможность сначала проснуться.

– Покажи мне его! – воскликнула Эми.

Доктор поднял на них глаза и несколько удивленно сказал Люси:

– Сестра, отдайте ребенка матери, она же ждет.

Люси неохотно передала ребенка Фрэнки Эми, которая попыталась сесть прямее.

– Кто это? – требовательно спросила она. – Мальчик или девочка?

– Девочка, – с легким удовлетворением ответила Люси. К ней пришла непрошеная мысль, что ничего нового Эми не принесла, у Фрэнки такое уже есть. Затем, слегка ужаснувшись собственной мелочности, она резко произнесла: – Нам нужно придумать ей имя, чтобы написать его на бирке.

– Николь, – сразу же откликнулась Эми, прижимаясь щекой к теплому личику младенца. – Так звали мою мать.

– Хорошо, – кивнула Люси.

Она знала, что обращается с Эми грубо, но просто не могла сдержаться, будучи не в себе уже несколько недель, с тех самых пор, как Эми сообщила, что от Фрэнки больше нет новостей и, следовательно, о Крисе тоже ничего не известно. Люси вернулась к старой привычке – работать в вечернюю смену, чтобы избежать встреч с членами семьи, которые желали ей только добра, но от их утешений становилось еще хуже. Поэтому она отсыпалась днем и бродила по миру ночью, будто летучая мышь.

– Все вроде в порядке, – сказал доктор. – Сестра, проводите роженицу с младенцем в их палату и обеспечьте всем необходимым. Я загляну к ним перед концом смены.

– Да, доктор.

После того как Люси устроила Эми в одной из палат и увидела, что малышка Николь, накормленная и переодетая, удовлетворенно посапывает на ее груди, она с притворным оживлением сказала:

– Эми, нам нужно поговорить.

Несмотря на то что Филомена и Петрина убеждали Люси подождать до утра, чтобы, собравшись всем вместе, решить, что делать дальше, Люси не могла отказать себе в удовольствии поделиться пронизывающей сердце болью с женщиной, которая стала причиной этой боли.

Эми откинулась на подушки, совершенно измученная после выброса адреналина, который помог ей прилагать больше усилий во время родов, и посмотрела на свою милую маленькую девочку в розовом одеяльце.

– Я всегда очень хотела дочку, – прошептала она ей.

Да, это была дочь, о которой она так долго мечтала. Именно ей Эми мечтала покупать красивые платьица, расчесывать локоны, учить всему, чему не успела научить ее собственная мать. Эми даже представляла себе, как близнецы будут защищать младшую сестренку.

– Посмотри, какие у тебя мягкие, вьющиеся волосы, – ворковала Эми, потому что Николь не вышла из утробы без волос, о нет, она родилась настоящей красавицей.

Николь слушала мать с радостным, умным выражением на личике.

– Солнышко мое, – умилилась Эми.

– Послушай меня! – резко оборвала ее Люси.

Эми неохотно повернулась к Люси, напустившей на себя суровый, непроницаемый вид. По правде говоря, Люси не интересовала еще одна девочка для Фрэнки – если он вообще когда-нибудь вернется в свою семью. Он любил Джемму, но всегда относился к ней как к фарфоровой кукле, которую можно было с легкостью разбить. Его гораздо больше привлекал бейсбол с Кристофером и двумя близнецами Эми.

Эми все это чувствовала, поэтому довольно решительно начала:

– Я помню, что обещала, когда Джонни покинул санаторий, но все изменилось. Тебе не нужна еще одна дочь. Зная, что это мой ребенок, ты никогда не сможешь ее по-настоящему полюбить. Ребенок должен остаться с матерью. Так будет лучше для всех.

– А для Фрэнки? – с горечью спросила Люси. – Это ведь его ребенок, знаешь ли. И мой муж вернется ко мне, Эми. Я точно знаю, что вернется.

– В общем, никто из вас не отберет у меня этого ребенка. Понятно? – Эми произнесла эти слова с новой для себя твердостью.

Из-за восторга от рождения дочери мир вокруг нее приобрел странную, сильную отчетливость, будто ее близорукость внезапно перевели на резкий фокус. Жизнь дала ей драгоценный дар, чтобы помочь справиться с сердечной болью от смерти Джонни и собственной матери. Она устала выслушивать приказы Люси.

– Тебе понятно? – снова повторила Эми. – Если ты хочешь, чтобы я сказала Фрэнки, когда он вернется, что это ребенок Джонни, – я так и сделаю.

Ей казалось, что Люси совсем не заслужила такую щедрость, но она чувствовала, что та хочет услышать нечто подобное.

Люси изучающе смотрела на нее.

– Да, – сказала она после секундного размышления. – Скажи, что это ребенок Джонни. Я не хочу, чтобы Фрэнки – и кто-то еще, кроме крестных матерей, – знал, что это его дитя. И еще кое-что. Филомена говорила, что ты хочешь переехать в пригород и перевести своих мальчишек в школу неподалеку от дома. Это хорошая мысль. Ты и правда собираешься так поступить?

– Разумеется! – с энтузиазмом ответила Эми, радуясь, что Люси позволила ей оставить Николь себе, а их вражда наконец сможет закончиться. – Это решено. Дом, который выбрал Джонни, к июлю уже должен быть готов для переезда. И так как все согласились, чтобы я продала бар Сэлу, я уже попросила Доменико подготовить документы для продажи.

Она рассказала крестным о том случае со Стролло. «Разве Сэл не умница? Он нашел, куда поставили прослушку, но не стал ничего трогать, – прошептала Эми. – Он нанял несколько танцовщиц, чтобы они сидели за столиком Стролло и обсуждали бродвейские шоу! Он сказал, что это „надоест ищейкам до чертиков“. Так и произошло!»

Потому что, когда «жучки» не принесли ищейкам никаких результатов, в один из дней они просто мистическим образом пропали… и бармен исчез вместе с ними.

– Мне глубоко плевать на Стролло и твой чертов бар! – огрызнулась Люси. – Слушай меня внимательно, Эми. Вот мои условия. Этим летом ты отправишься в Уэстчестер и останешься там. Я не хочу, чтобы ты ошивалась здесь, возле моего мужа. Так что не показывайся в городе, пока я тебя не приглашу. На выходные или что-то типа такого. Я хочу, чтобы ты отдала мне вашу часть особняка и чтобы ты никогда больше не вернулась туда жить. Еще я хочу, чтобы на свидетельстве о рождении Николь стояло имя Джонни. И если ты когда-нибудь попытаешься сказать Фрэнки, что это его ребенок, я лично отправлюсь к Анастазии, найду то место, где захоронен Брунон, и выдам тебя копам. Понятно?

Эми затаила дыхание, гадая, не свихнулась ли слегка Люси. Казалось, что она так старательно сдерживала в себе свое горе, что начала винить во всем Эми – даже в исчезновении Фрэнки и Кристофера. Если Люси ведет себя так сейчас, то что с ней случится, если Крис и ее муж не вернутся? И как она могла вспомнить Брунона в такой день!

Взгляд Эми кипел возмущением.

– Ты обещала никогда не говорить о нем! – воскликнула она.

– Ты сдержишь свое обещание, – многозначительно произнесла Люси, – а я сдержу свое.

– Отлично. Я сдержу слово, – сухо отозвалась Эми. – А теперь скажи, пожалуйста, Филомене, что я хочу ее видеть.

Люси отправилась домой и рассказала остальным, о чем они с Эми договорились. Петрина внимательно посмотрела на Люси и решила, что так даже к лучшему.

– Эми хочет тебя видеть, – сообщила Люси Филомене.

– Я отправлюсь прямо сейчас, – кивнула Филомена. – Присмотрите за малышкой Терезой?

– Разумеется, – успокаивающе сказала Петрина. – Идем, Люси, выпьем по коктейлю.

Когда Филомена пришла в больницу, Эми восторженно произнесла:

– Вот, можешь подержать малышку! Разве она не красавица? Ее зовут Николь, в честь моей матери.

– Она действительно прекрасна, – подтвердила Филомена, с улыбкой принимая розовый сверток. – Ты знаешь, она всего на семь месяцев младше моей Терезы. Я думаю, наши дочери будут близкими подругами. Разве не замечательно?

– О да! – Это было именно то начало, на которое надеялась Эми. – И, Филомена, мне нужно попросить тебя о важной услуге, – сказала она, напряженно подаваясь вперед. – Это самая важная просьба, с которой я когда-либо к тебе обращалась, и, если ты согласишься, я клянусь больше ни о чем тебя не просить, – добавила она напыщенно.

– Слушаю тебя, – сказала Филомена.

– Окажешь ли ты мне честь стать крестной матерью для Николь? – официальным тоном произнесла Эми, а затем торопливо продолжила: – Конечно, Люси я об этом просить не могу! И я думаю, Петрина слишком снисходительная, чтобы оказывать на мою дочь стойкое влияние. Я хочу, чтобы она была сильной и спокойной – как ты! Мне нужно знать, что ты сможешь защитить Николь – от Люси, от любого другого человека, – если со мной что-нибудь случится.

Филомена смотрела на малышку, которая тихо лежала, завернутая в одеяло. Казалось, новорожденная девочка внимательно вслушивается в то, как повышается и понижается тон их голосов, словно пытается понять, что происходит. Эми тоже это заметила и улыбнулась.

– Она задержала дыхание и ждет, что ты скажешь «да», – пошутила Эми. – Все медсестры говорят, что девочка очень быстро на все реагирует. Она будет такая умная, – уверяла Эми. – Не такая серая мышка, как я. Филомена, что ты думаешь о моей просьбе? Ты совершенно права: моя девочка и твоя Тереза будут близкими подругами, как Джемма и Пиппа. Так что ты все равно постоянно будешь видеть Николь. Станешь ли ты ее крестной? Пожалуйста, скажи, что станешь!

– Да, – тихо ответила Филомена, похлопав Эми по руке.

* * *

Марио лежал на госпитальной койке в полузабытьи и ждал. Ему казалось, что девяносто процентов войны – это ожидание. Ты ждешь распределения в дивизию, ждешь погрузки на судно, ждешь прибытия, ждешь в очереди за провиантом, одеждой, укрытием, затем ждешь боя; после лежишь в канаве раненый и ждешь, когда кто-то тебя найдет; ждешь эвакуации из зоны боевых действий, ждешь операции. Ждешь смерти.

Остальные десять процентов войны происходят с ужасающей скоростью – когда обстрел превращается в полный хаос сражения, который никогда не сможет запечатлеть ни одна камера, а вся жизнь мгновенно проносится перед глазами, немного отвлекая от боли после ранения.

А теперь Марио ждал, когда его выпишут из госпиталя в Лондоне – городе, который он даже толком не увидел, потому что их медсанчасть прибыла глубокой ночью – после беспокойного плавания на корабле, который, обороняясь от врага, мимоходом убил несколько безобидных больших дельфинов и морских свиней. Больше всего отвращения во время войны у Марио вызывал «сопутствующий ущерб».

Он лежал и скучал по Филомене. Он мечтал о ней, писал ей письма, даже молился ей – будто она могла заступиться за него перед самим Богом. Он просто хотел добраться домой и положить голову на колени Филомены, и ему было неважно, если сразу после этого смерть заберет его.

И поэтому ему казалось, что он все еще видит сны, когда доктор, пожилой мужчина, ссутулившийся под грузом усталости, пришел к нему с широкой улыбкой и объявил, что Марио может отправляться домой.

– Повезло тебе! – сказал доктор. – Тут есть твоя родня, которая заберет тебя с собой.

У Марио промелькнула безумная мысль, что это может быть Филомена, будто она могла просто отрастить крылья и перелететь через океан, чтобы забрать его домой. Но потом он увидел Фрэнки собственной персоной. Брат шел к нему знакомой походкой, вызывающей уважение; но даже Фрэнки, несмотря на свою обычную кипучую энергию, выглядел постаревшим, и в волосах у него серебрились нити преждевременной седины – цена за выживание в такое время.

– Сэл сообщил мне, что ты здесь, – бодро начал Фрэнки. – Идем, доктор сказал, что ты свободен. Давай выбираться отсюда, пока вояки не передумали.

В наше время нельзя винить человека за излишнюю мнительность. К кому еще можно было обратиться? Ни к Богу, ни к науке, ни к человеку, ни к зверю. Только древние инстинкты могли подсказать им, что не стоит задерживаться в том месте, где тебе пришлось страдать. Марио взялся за трость, которая все еще требовалась ему после операции, и Фрэнки помог ему надеть пальто. Они вышли на улицу, и дуновение в лицо холодного, влажного воздуха показалось Марио благословением.

– Я был в Ирландии и нашел там Криса. Он поедет с нами домой, – рассказал Фрэнки, пока они ехали во внушительного размера такси, которое с безумной ловкостью петляло по лондонским улицам.

– Это замечательно! Но какого черта Крис оказался в Ирландии? – недоумевающе спросил Марио.

– Дело было так: один головорез из Адской Кухни – Эдди, ты его знаешь, – поведал Крису, что он его отец, вернувшийся из армии. Крис ему поверил, ведь Люси всегда рассказывала и сыну, и нам ту же историю: отец Криса пропал без вести и его сочли погибшим. Кроме того, Эдди соврал, что теперь работает на нас и у него новое поручение, для выполнения которого ему понадобится помощь Криса. Он сказал, что они едут в Бостон, но вместо этого отвез мальчишку в Ирландию на грузовом судне. Бо́льшую часть пути Эдди держал Криса запертым в каюте, а как только они прибыли в Ирландию, повез его к своим родителям на ферму неподалеку от Дублина и оставил там. Новоиспеченные бабка и дед заставили Криса работать в поле безо всякой оплаты. Но оказалось, что это было к лучшему: Эдди один уехал в Дублин и очень мало времени провел с Крисом.

Марио внимательно выслушал его.

– Как тебе удалось вызволить Криса с фермы? – спросил он.

– Я болтался по этому захолустному городишке возле фермы, поджидая удобного случая. Однажды родители Эдди отправились на какую-то окружную ярмарку, чтобы продать скот, а Крис остался на ферме. Он был страшно рад меня видеть. Даже не колебался, когда я спросил его, хочет он вернуться в Америку с нами или остаться жить у родителей Эдди. Так что сейчас он находится здесь, в отеле. Нам нужно задержаться тут еще только на одну ночь, Марио, и потом мы получим разрешение на выезд для нас всех.

Такси остановилось возле неприметной таверны с комнатами наверху, которые служили гостиницей для постояльцев.

– Лучшее, что я смог для нас найти из-за этой войны, – сказал Фрэнки. – Там достаточно чисто. Крис уже поужинал и отдыхает в нашей комнате наверху. Давай и тебя тоже покормим. У них тут есть штука, которую они называют «сосиски с пюре».

Атмосфера в заведении была теплой и успокаивающей. Мужчины пили, разговаривали и метали дротики в мишень рядом с барной стойкой. Фрэнки отвел ошеломленного Марио к столику в дальнем углу. Марио сел спиной к стене и заказал к ужину пинту светлого эля. Братья говорили откровенно, делясь новостями. Фрэнки рассказал, что он наконец избавился от тех обвинений, которые на него пытались повесить братья Периколо. Потом они поговорили о Джонни.

– Розамария написала мне о нем, – тихо сказал Марио. – Но мне все еще тяжело поверить в то, что он умер. У нас даже не было возможности с ним попрощаться.

– Я знаю, – кивнул Фрэнки. – Мне до сих пор кажется, что он живет в том санатории, в горах, читает книжки и ждет, что мы приедем его навестить.

Они помолчали.

Когда все было съедено и выпито, Фрэнки похлопал себя по карманам.

– Я начал курить с тех пор, как попал сюда, – признался он. – И сейчас у меня закончились сигареты. Через дорогу есть небольшой магазинчик, где их продают. Я схожу туда, а ты иди наверх и поздоровайся с Крисом. – Фрэнки заплатил по счету и поднялся, отдавая брату ключи от номера.

– Сэл или кто-то из родных знает, что ты здесь? – спросил Марио.

Фрэнки покачал головой:

– Я не стал искушать судьбу, сообщая о наших планах. Никогда не знаешь, кто может подслушать или перехватить телеграмму.

Марио его понимал. Когда Фрэнки поднялся и вышел, Марио наклонился, нашаривая под столом свою трость. Она упала на пол и лежала среди опилок, вместе с которыми было легко вымести пролитое пиво или сигаретные окурки.

Когда Фрэнки покинул таверну, еще один мужчина, одиноко сидевший за стойкой, тихо поднялся и вышел вслед за ним на темную улицу.

* * *

Каждому члену семьи было очевидно, что мир меняется.

– Президент умер! – значительно сообщила Пиппа в один из весенних дней. Она узнала об этом в школе. – Вы меня услышали? Президент Франклин Делано Рузвельт умер! – повторила она громко и выразительно, будто диктор на радио.

Скоро они узнали, что вице-президент по имени Гарри Трумэн, который когда-то продавал шляпы, попросил страну помолиться за него, потому что, по его словам, когда его сделали новым президентом, он почувствовал себя так, будто «Луна, звезды и все планеты» разом рухнули ему на голову.

– Не особо вселяет уверенность, правда? – заметила Петрина.

А потом пришли новости, что Германия наконец сдалась и седьмого мая война в Европе официально закончилась.

– Теперь осталось только японцев разгромить! – с энтузиазмом заявили близнецы.

Одним летним днем, когда дети играли во дворе, а крестные матери перед ужином собрались за столом Тессы, они услышали, как к дому подъехала машина и громко просигналила.

– Кто это может быть в такой поздний час? – с опаской спросила Петрина.

Она надеялась, что никто из семьи снова не попал в неприятности с полицией.

Филомена подошла к окну гостиной и осторожно выглянула из-за портьеры. Такси подъехало к обочине, и водитель вышел, чтобы помочь темноволосому военному в форме выйти из машины – тот опирался на трость.

Мужчина поднял голову, и Филомена увидела, что на нее смотрит Марио. Его волнистые волосы были подстрижены так коротко, что ей даже не верилось, что это он. Он помахал ей и пошел по дорожке к дому.

Сбежав по каменным ступеням, Филомена встретила его на полпути. Она бросилась к нему, целуя лицо и шею.

На мгновение она так ослабела от нахлынувших чувств, что очень нуждалась в том, чтобы муж одной рукой заключил ее в любящие объятия.

– Марио, caro mio![37] – воскликнула она.

От него пахло шерстью, сигарами, пароходами, такси и другими незнакомыми ароматами. Тело его стало более крепким, мускулистым. Она отстранилась от него, только чтобы посмотреть ему в глаза. Его путешествия придали ему ощутимую незнакомую ауру, отпечаток большого мира, вместилища в одно и то же время и чудес, и невообразимых ужасов.

– Это и правда ты? – прошептала она, целуя его. – Или это просто сон?

– Это и правда я, – сочувственно сказал Марио. – Боже правый, ты не представляешь, как же хорошо быть дома… и снова видеть твое прекрасное лицо наяву!

– Мы получили телеграмму, сообщающую о твоем ранении, – тихо произнесла Филомена. – Но не было ясно… насколько все плохо? Тебе больно?

– Нет, рана не слишком тяжелая. Понадобятся еще одна или две операции, и мне пообещали, что после них я смогу ходить лучше, – произнес Марио тем замечательным голосом, по которому она так ужасно и так долго скучала.

Он поднял взгляд и увидел, что у двери столпились остальные крестные матери.

– Где моя дочь? – спросил он.

Петрина, державшая на руках Терезу, поднесла малышку к нему.

Марио, опираясь на трость, приблизил лицо прямо к девочке, которая с удовольствием протянула маленькие ручки и ухватила его за волосы.

– Dammi un bacio, la mia bambina[38], – тихо произнес Марио.

– Поцелуй папу, – сказала Филомена, и Тереза, повернувшись к нему лицом, издала звуки поцелуев.

Марио тоже поцеловал ее, а потом посмотрел на собравшихся родных.

– Люси, – произнес он, – тут один парень хочет тебя видеть. – Он кивнул на такси, которое еще стояло у обочины, и худощавый рыжий парень вытаскивал из багажника дорожные сумки.

Марио помахал ему, и парень медленно, почти неуверенно подошел к ним.

– Это… Кристофер? – прошептала Люси, которой хотелось броситься к сыну и изо всех сил прижать к своему сердцу, но она не решилась, увидев сдержанное выражение на лице юноши. – О боже! Ты стал таким… высоким… – Голос ее сорвался, и она ничего не могла больше сказать.

– Все хорошо, – тихо произнес Марио. – У Криса осталось несколько вопросов о том, как получилось, что ты стала его матерью. Я сказал ему, что, насколько знаю, он всегда был твоим, Люси, потому что ты – единственная, кому он всегда был нужен и кто всегда любил его. Просто не торопи события, хорошо? Не требуй от него слишком многого сразу. Ему нужно время, чтобы снова к нам привыкнуть и почувствовать себя в безопасности. – А потом, вернувшись к своему обычному тону, Марио обратился к племяннику: – Эй, Крис, поздоровайся с леди, которая до смерти волновалась за тебя с тех самых пор, как ты исчез. – Он сказал это значительно, будто уже разговаривал с парнем о том, как Люси его любит и как ей было больно переживать его отсутствие.

Крис послушно протянул Люси ладонь, не зная, как по-другому выразить чувства, в существовании которых он сам еще не был уверен.

Люси пожала ему руку, а сама при этом думала: «Он такой высокий и такой худой, и он уже вырос, стал молодым мужчиной, а я по-прежнему вижу в нем того милого младенца, взглянув на которого сразу захотела его защищать». Сердце ее разрывалось от сочувствия и тоски. Но она просто улыбнулась ему, а потом дотронулась до плеча.

– Что ж, давно пора было тебе объявиться, дружок! – весело произнесла она. – А то я уж подумала, что ты сбежал и вступил в армию вместе с Марио.

Крис опешил, а потом, сообразив, что она шутит, улыбнулся.

– Пойдем в дом, дорогой, – сказала Люси, мягко подтолкнув его к двери.

Родные окружили его знаками внимания и любви, которые он смущенно принимал.

Приостановившись, Люси повернулась к Марио.

– Как ты нашел его? – спросила она с нотками ужаса в голосе. – И… где Фрэнки?

Хотя из багажника такси вытащили три дорожные сумки, из самой машины вышло только два пассажира.

Марио кивнул в сторону особняка Люси. Там на крыльце Сэл разговаривал с мужчиной, стоящим к ним спиной. Закончив разговор, Сэл пожал ему руку и отправился по своим делам. Мужчина спустился с крыльца и пошел к Марио и Люси – тихо и осторожно, будто тоже был ранен. Он выглядел измотанным, но, как только встретил ее взгляд, весело улыбнулся – и снова стал похож на ее родного Фрэнки.

– Эй, Люси! – крикнул он. – Я страшно голоден. Что на ужин?

Люси в ошеломлении дрожала так сильно, что едва смогла выдохнуть слова приветствия. Но когда Фрэнки подошел ближе, она вновь вернула себе напускное безразличие, с которым вспоминала о нем, когда его возвращение казалось уже невозможным, – и легонько толкнула его.

– Мерзавец! Почему ты не сообщил нам, что уже едешь домой? – воскликнула она возмущенно, все еще дрожа.

– Потому что до последней минуты я не был полностью уверен, что мы выберемся домой, – рассудительно сказал Фрэнки, – и я не хотел волновать вас попусту.

Заметив, что он придерживается рукой за грудь, Люси обеспокоенно спросила:

– Что с тобой? Ты тоже был ранен?

– Да, но уже все хорошо. – Он обнял ее, почувствовав, как она дрожит, и крепче прижал к себе, нежно целуя в губы снова и снова.

Остальные в удивлении снова кинулись к дверям, окликая Фрэнки.

– Пойдем, – сказала Люси, потянув его за собой. – Тут собралась вся банда: Пиппа, Джемма, близнецы…

– А кто эти малыши? – спросил Фрэнки, увидев Терезу и малышку Николь.

Все вошли в гостиную и, казалось, заговорили разом. Люси затаила дыхание, пока мужчин представляли новым членам семьи. Эми, покачивая на руках дочь, вела себя так, будто она сама поверила в то, что отец ребенка – Джонни. Когда Эми подняла на нее глаза, Люси выразительно посмотрела на нее, будто предупреждая: «Помни, что ты обещала. Держись подальше от моего мужа». Эми быстро кивнула.

Фрэнки, утомленный путешествием, просто принял Николь как дочь Джонни, и на его лице при мысли о брате возникло мягкое, но печальное выражение. Марио тоже был тронут видом малышки Николь.

– Я ее крестная, – сказала Филомена, и он улыбнулся.

Петрина обняла Марио, а потом просто молча наблюдала за всеми. Когда все прошли в столовую и уселись вокруг большого стола, она задержалась, чтобы успеть ухватить Фрэнки за руку и прошептать:

– Фрэнки… что случилось? Что с человеком, который увез Криса?

Фрэнки сразу вышел с ней в вестибюль, чтобы остальные их не услышали, и тихо произнес:

– Нам больше не придется волноваться об Эдди. Он мертв. Вот почему я разговаривал с Сэлом. Он уже пустил слух в Адской Кухне, что Эдди был застрелен ирландцами в отместку за человека из профсоюза, которого он там убил. У Эдди и в Ирландии были враги. Он похоронен там, где никто его никогда не найдет.

– Ты его убил? – с беспокойством прошептала Петрина.

– Нет, – кратко ответил Фрэнки. – Марио.

– Что-о-о? – неверяще уставилась на него Петрина.

– Когда я повез Криса с собой в Лондон, похоже, кто-то засек нас на железнодорожной станции, потому что в Лондоне Эдди нас нашел. В ту ночь, перед тем как мы втроем должны были отправиться в плавание, Эдди напал на меня на темной улице возле таверны, где мы остановились. Он угрожал мне ножом. Я попытался поговорить с ним. Ему на самом деле не нужен был Крис – он сказал, что ребенок принес ему больше неприятностей, чем пользы. Но Эдди был уверен, что это мы натравили на него Периколо и вызвали все проблемы, что свалились на его голову. Поэтому Эдди сказал, что мы ему «задолжали». Так что сперва он потребовал деньги в обмен на Криса. Я был к этому готов и сказал, что мы заплатим. Но Эдди был пьян, и его это разозлило – даже после того, как он взял деньги, он просто кинулся на меня с ножом, чтобы в любом случае «меня прикончить». У него получилось всадить в меня нож. Я думал, что мне конец.

– Но как…

– Марио заметил, как Эдди вслед за мной выходит из бара. Так что он последовал за нами – и появился как раз вовремя. Он просто свернул ему шею. Эдди даже пикнуть не успел.

Петрина едва подавила испуганный вскрик.

– Эй, сестра! Марио же был на войне, – рассудительно заметил Фрэнки. – Он научился убивать. И убивать эффективно. А ты как думала, чему его там учили? Но он в порядке. Крис тоже. Я рассказал ему, что Эдди мертв, и он даже не спросил, как это случилось, он просто сказал: «Хорошо», будто это стало для него большим облегчением. Так что мы все в порядке.

– Господи! – выдохнула Петрина, в ужасе прислонившись к дверному косяку.

– Успокойся, Петрина. – Фрэнки положил ей ладонь на руку. – Нас все ждут. Улыбнись, и пусть этим вечером все будут счастливы. Мы дома, живые и здоровые.

Часть третья

1957 год – наши дни

Глава 30

НИКОЛЬ И ФИЛОМЕНА

Мамаронек, апрель 1980 года

Мы с крестной переместились в столовую, чтобы, не прекращая беседы, пообедать. Я погрузилась в ошеломленное молчание, пытаясь осознать все то, что она мне рассказала.

Конечно, кое-что из этого мне было уже известно ранее. Моя мать Эми сдержала слово, данное тете Люси, и так и не рассказала Фрэнки, что я его дочь. Но когда после моего выпуска из школы мама решила, что я «достаточно взрослая, чтобы понять», она поведала мне подробности моего рождения: как она изменила мужу с Фрэнки и о своей договоренности с Люси.

Я прошла через все стадии недоверия и ярости и помню, как обвиняюще заявила матери: «Так вот почему тетя Люси всегда относилась ко мне как к мине замедленного действия, от которой надо держаться подальше!»

И хотя тетя Люси была достаточно добра ко мне на семейных встречах, я чувствовала, что она не желает видеть меня у них в доме. Мне даже казалось, что она слегка меня побаивается. Теперь я знала: не моя вина, что иногда ей хотелось, чтобы меня вовсе не существовало.

«Но она любила тебя, – уверяла мама. – Она всегда посылала тебе подарки на день рождения. Так что ты должна молчать об этом и не расстраивать тетю Люси».

Как результат, мне было невозможно обсудить то, что я узнала, и с дядей Фрэнки. К этому времени они с тетей Люси переехали в Калифорнию – как я подозреваю, именно благодаря этому мама наконец рассказала мне правду.

«В этой семье, – заключила она, – лучше всего не цепляться за прошлое. Я всегда чувствовала, что Джонни с небес присматривает за тобой, как настоящий отец. Он сказал бы тебе: „Будь счастлива в настоящем и бери от жизни все возможное“».

После таких новостей я несколько недель пристально рассматривала себя в зеркало. Я не была сильно похожа на мать: люди говорили, что мне достались ее скулы и улыбка, но она блондинка, а у меня темные волосы, карие глаза и бледная кожа – все это в отца, как и у моих братьев, Винни и Поли. И хотя дядя Фрэнки – я продолжала думать о нем как о дяде – всегда был со мной приветлив, я знала, что у него взрывной темперамент: иногда слышала, как он кричит на Криса и на свою дочь Джемму.

Из-за того, что я всегда верила, что Джонни – приятный мужчина на фотографии в серебряной рамке, стоящей на мамином пианино, – был моим любящим отцом, который умер еще до моего появления на свет, я все равно считала его моим ангелом-хранителем.

Именно в это время я поняла, что моя крестная действительно хочет мне помочь. Я не думаю, что мама рассказала Филомене о нашем разговоре, но Филомена, должно быть, почувствовала мое горе. Она никогда не давала мне советов, не утешала, но при каждом нашем разговоре всегда спрашивала о моем будущем, о моих планах насчет учебы за границей; даже говорила, что советовалась с гадалкой и та предсказала, что я найду свою судьбу во Франции. Странно, как сильно может помочь и ободрить взрослый, когда считает тебя многообещающей личностью.

Так что довольно скоро я уехала учиться в Сорбонну и влюбилась в Джеймса, поэтому все потрясения прошлого, какими бы невероятными и шокирующими они ни были, казались мне далекими: их затмевало сияющее настоящее и мечты о блестящем будущем. Я была счастлива наконец стать взрослой и освободиться от семьи с ее тревогами и заботами. Возможно, моя мать в конце концов преуспела в том, чтобы научить меня просто выкидывать неприятные воспоминания из головы. Однако время от времени меня все же накрывал страх, что есть и другие секреты, скрытые среди туманных угроз, которые я едва могла различить.

Сейчас с теми сведениями, которые я только что получила от крестной Филомены, некоторые кусочки мозаики в конце концов встали на места, однако из-за них у меня появилось еще больше вопросов. Зная, со сколькими опасностями столкнулась мама за свою жизнь, я поняла, как сильно она старалась меня защитить.

– Вау, – только и смогла сказать я, изумленно откинувшись на спинку стула. – Мы, дети, могли только чувствовать, что что-то происходит, но даже не предполагали, что вы, крестные, были связаны с крупными мафиози!

Я почувствовала охватившее меня восхищение этими храбрыми женщинами, пытавшимися избавиться от власти влиятельных людей. В то же самое время у меня росли опасения, что проверка Госдепартамента, о которой предупредил муж, может докопаться до сложной семейной истории моих родных. Сможет ли кто-то шантажировать нас этой информацией и не положит ли подобное конец карьере Джеймса?

Будто прочитав мои мысли, Филомена тихо произнесла:

– Николь, все это происходило много лет назад – в другом мире – и не имеет ничего общего ни с тобой, ни с твоим мужем. А сейчас уже и не имеет никакого значения.

Я с надеждой кивнула: конечно же, это правда. Но я с ужасом ожидала, как вернусь домой и расскажу Джеймсу о прошлом нашей семьи, которое может запросто обрушить все его планы. Ранее, тем же утром, я оставила маме краткое сообщение, что отправляюсь навестить крестную. Как только мы закончили обедать, зазвонил телефон: у моего мужа тоже были свои новости.

– Похоже, что работенка в Вашингтоне отменяется! – объявил Джеймс. Когда я ахнула, он пояснил: – Ты разве не слышала? Президент Картер и его люди проигнорировали совет Вэнса – а он ведь госсекретарь, черт подери! – поэтому Картер и его команда послали вертолеты для спасения заложников в Иране. Это была катастрофа! Четыре вертолета разбились, и восемь военнослужащих погибли!

– Господи боже! – в ужасе воскликнула я. – Бедняги. Это плохо для всех.

– Да, ничего хорошего. Вэнс их предупреждал. А теперь он в ярости, потому что его противники замышляли все это за его спиной. В итоге он ушел в отставку! Это значит, что и моей работе тоже конец.

– Ох! Мне так жаль, мой дорогой, – сказала я, но втайне почувствовала облегчение – ничего не могла с собой поделать.

– А мне не жаль, – задумчиво произнес Джеймс. – Сейчас не время переезжать в Вашингтон. Похоже, что это конец нынешней администрации, да и в любом случае Вэнс уже ее покинул.

Повесив трубку, я рассказала крестной Филомене, что случилось и что проверка нашей семьи не понадобится.

– Замечательно. Тогда пойдем пить кофе, – произнесла она, быстро поднимаясь из-за стола, будто стремясь завершить неприятный разговор.

– Но, крестная, ты не можешь просто оборвать свой рассказ! – воспротивилась я, понимая, что моя цель пребывания здесь поменялась на более личную. – Я должна узнать больше! Тебе на самом деле удалось выйти из «дела», как ты и собиралась? – У меня были на этот счет свои подозрения, и я хотела подтвердить сомнения, укрывшиеся в моих детских воспоминаниях. – Что произошло с мафиози? Они действительно оставили вас в покое?

– О нет, – ответила она мягко, передавая мне крохотную фарфоровую чашку с бархатным эспрессо. – Мухе всегда нелегко выбраться из паучьей сети. Понимаешь, многие годы спустя еще оставались политики, полицейские, судьи и адвокаты, которые готовы были переметнуться на другую сторону закона, что давало боссам больше власти, и тем труднее было им противостоять. Хотя этот мистер Гувер из ФБР не признавал, что мафия продолжает существовать. Многие люди имели свои причины на то, чтобы не раскачивать лодку. Но постепенно времена начали меняться, а мы не прекращали искать возможность выйти из «дела».

– А когда ваши мужья вернулись домой, – допытывалась я, – им понравились те изменения, которые вы внесли? Они позволили вам остаться у руля?

– Странное это дело – возвращение мужчин с войны, – задумчиво ответила Филомена. – Сначала Фрэнки и Марио вели себя так, будто их авторитет был вроде шляпы или пальто на вешалке, которые они оставили на крючке в гардеробной и которые в любое время можно просто снять с крючка и снова надеть. Знаешь, в таком состоянии оказалась вся страна. Женщины не могли взять кредит в банке и начать свое дело, если у них не было отца или мужа, которые бы стали созаемщиками. Каждый, кому не лень, советовал нам вернуться на кухню и купить стиральную машину, чтобы не мешать пришедшим с войны солдатам получить работу. Чистая экономика. На этом настаивали и политики, и врачи, и духовенство, но такие ограничения не имеют ничего общего ни с Богом, ни с биологией.

Я не могла представить себе жизнь с такими ограничениями – и только лишь потому, что ты родилась женщиной!

– Ну и… что вы, крестные матери, решили с этим делать? – спросила я, представляя, как тяжела была их борьба.

– Мы уже запустили в движение наши большие планы. Теперь нам предстояло объяснить мужьям, что мы хотим порвать со всеми предприятиями, от которых боссы могли бы запросить свою долю, – ответила она. – Я также чувствовала, что после войны в воздухе повисла другая угроза: что-то должно было произойти, и это что-то заставило бы нас отказаться от старых способов заработка. Но даже так мы не могли просто ножницами обрезать старые связи. Нам приходилось обрывать их постепенно, нить за нитью.

– Дядя Марио взял на себя контроль за долговой книгой? – спросила я. – Меня искренне восхитил гроссбух Тессы.

Крестная Филомена улыбнулась и покачала головой:

– Нет. За книгу продолжала отвечать я. Марио просто хотел заниматься магазином. Он был не против моей помощи, но ему была невыносима даже мысль о том, что придется работать вместе с Петриной. Я пыталась его переубедить, говорила, что он должен быть с ней добрее, и я знаю, что он ее простил, но просто не мог проводить целые дни с ней рядом. По счастью, Петрина уже прочно осела в пригороде, поэтому она открыла в Мамаронеке свой собственный ювелирный магазин, а мы с Марио продолжали держать тот, что находится в Гринвич-Виллидж.

Каким-то образом упоминание магазина тети Петрины в пригороде наконец выманило на свет мои воспоминания, таившиеся где-то на краю сознания, будто они решили, что сейчас уже безопасно выйти из тени. Я замерла, стараясь их не спугнуть.

– Что касается Фрэнки, то сперва он сопротивлялся тому, чтобы продать свои доли «тихого партнерства», – продолжила крестная Филомена. – Люси все так же работала в больнице, так что, думаю, она была рада избавиться от его дел. Постепенно она уговорила Фрэнки их продать и вложить деньги в другие предприятия; думаю, ему понравился азарт игры на бирже ценных бумаг. После той войны мы все изменились. Поскольку Эми с тобой и твоими братьями уже жили в Мамаронеке, она решила открыть там ресторан.

– Я помню. В тот год это стало для матери самым важным делом. Итак, это произошло в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году, – тихо произнесла я, уверенная, что мы приближаемся к какому-то важному событию.

Как и с мозаикой, где сначала легче поставить на места кусочки фона, я чувствовала, что более значимые для меня элементы связаны с моими кузинами, а не только со мной. Дочь Филомены Тереза была моей лучшей подругой. Мы обожали наших старших кузин, особенно дочь Петрины – Пиппу, которая уже несколько лет была профессиональной балериной и казалась нам безумно шикарной.

– В пятьдесят седьмом году нам с Терезой было по двенадцать лет, – начала я. – Вы с мамой взяли нас на балет, где танцевала Пиппа. Ей тогда было двадцать пять, верно? Я с трудом узнала ее, когда она появилась на сцене. Пиппа была такой прекрасной – и в то же время пугающей – в своем драматическом гриме. Она играла призрак принцессы-лебедя, танцующий в лунном свете. И когда мужчины кидали ей под ноги розы и кричали «браво!», мне казалось, что это очень круто. Но потом мы прошли к ней за сцену, и она показала нам пальцы у себя на ногах. Боже! Балетные пуанты кажутся такими нежными, но пальцы у Пиппы выглядели как корявые корни деревьев.

– Да. К тому времени ей уже хотелось найти хорошего мужчину в качестве спутника жизни, – заметила Филомена. – Однако директор театра сказал ей: «Либо ты танцуешь, либо заводишь детей – и то и другое ты иметь не сможешь». Вот какие порядки были в те годы.

Я упорно продолжала перечислять действующих лиц, будто готовилась к театральной постановке и планировала сцену.

– Винни и Поли той весной только что выпустились из школы, – вспоминала я. – Дочери Люси было… хм, девятнадцать. Она стала такой красавицей, что, когда шла по улице, мужчины останавливали машины, чтобы только увидеть ее улыбку. Ее брат Крис вернулся со службы в Военно-морском флоте. У него возникли проблемы с дядей Фрэнки, в которые оказались втянуты и мои братья. В действительности, – наконец сказала я, – вся семья была в смятении. И тогда я… кое-что увидела.

Я резко замолчала. Мне казалось, что мы с крестной долго бродили по зарослям специально забытых воспоминаний, но сейчас вышли на открытую поляну.

– Да, в тот год в семье кое-что случилось, – медленно произнесла я. – Я помню, что было полным-полно полицейских. Я никогда никому не говорила о том, что видела, потому что не понимала причину произошедшего. Но ты ведь знаешь, крестная, правда?

И внезапно я ощутила, что всегда пыталась найти дорогу в тот конкретный год в нашей жизни, который каким-то образом определил всю нашу дальнейшую судьбу.

Крестная Филомена застыла в своем кресле, тихая и внимательная, будто кошка.

– Что ты видела, Николь? – осторожно спросила она.

– Хорошо, крестная. – Я посмотрела ей прямо в глаза. – Ты поведала мне ваши секреты, а я расскажу свой.

И так мы наконец начали говорить о том, что случилось с нашей семьей в 1957 году.

Глава 31

Гринвич-Виллидж, 2 мая 1957 года

Минуло почти двенадцать лет с той поры, как закончилась война в Европе.

Однажды Филомена, внезапно проснувшись на рассвете в своей постели в особняке в Гринвич-Виллидж, едва смогла отдышаться после ужасного кошмара. Ей снилось, что вся семья – крестные матери, их дети и мужья – жила в одной огромной квартире на самом верхнем этаже небоскреба, похожего на Маджестик, – с большими комнатами, обставленными шикарной мебелью и другими сокровищами, а из окон открывался вид на зеленые поля, деревья и озеро, как в Центральном парке.

Но затем раздался умопомрачительный вой самолетов, и несколько секунд спустя с неба посыпались бомбы, уничтожая все подряд. Шикарная квартира превратилась в руины, и они все полетели вниз – долгий путь с небес на землю. Филомена, первой упав на обломки, видела, как к ней летят остальные. Почему-то их тела были в форме цифр, и они бешено кружились в воздухе, их швыряло ветром, будто пригоршни осенних листьев. Она поднялась и попыталась их поймать. Но холодная, каменная рука, высунувшаяся из-под обломков, потянула Филомену в сторону, и она услышала голос Розамарии: «Все это разрушится. Сейчас значение имеют только дети. Ты должна спасти их, пока они не засыпаны обломками».

* * *

Тем же майским утром у Люси была дневная смена в больнице, и во время перерыва на обед она вдруг почувствовала, что волнуется за Криса. Ему исполнилось двадцать три года, он был жизнерадостным и стойким, но превратности судьбы оставили в его душе шрамы – невозможно было это отрицать.

Вернувшись из Ирландии, Крис поначалу отказывался обсуждать что-либо с этим связанное. Но, постепенно успокоившись, он начал спрашивать Люси о своем происхождении, и она рассказала ему правду о том, как он родился.

– Люди Эдди приказали тебе меня убить, но ты им воспротивилась? – с изумлением и страхом спросил Крис. – Еще и спасла меня от приюта… Почему ты сделала такую глупость?

– Потому что ты мне улыбнулся – и это был один из самых радостных моментов в моей жизни, дружок, – честно ответила она.

Затем она расплакалась, а Крис ее обнял.

– Не волнуйся, мама, – прошептал он, – теперь мы свободны.

Но по выражению его лица Люси поняла – Крис кое-что усвоил из своих злоключений: что в жизни не бывает ничего постоянного и все может в одно мгновение измениться так, что ты останешься один, не понимая до конца, кто ты есть.

Также после своего возвращения Крис не особо успевал в учебе, хотя ему все же удалось закончить школу. После этого, следуя совету Фрэнки и Марио, Крис отправился на службу в Военно-морской флот США, хотя Люси и не была в восторге от этой идеи.

– Неужели я должна снова выпустить его в опасный мир? – спросила она Фрэнки.

– Покажи, что ты ему доверяешь, – ответил Фрэнки. – Отпусти его. Он вернется.

И Крис вернулся – он будто стал больше, сильнее, а мускулистые руки покрывали татуировки. Более того, он нашел в себе востребованный в обществе талант. В армии его поставили работать на кухню, готовить для офицеров. Так что, вернувшись в Нью-Йорк, он поступил в модную кулинарную школу. Это была идея Петрины. Потом Крис работал в нескольких популярных ресторанах.

Теперь они с Джеммой делили квартиру на первом этаже особняка Люси, где раньше жили Эми и Джонни с близнецами. Люси и Фрэнки все еще жили наверху и могли присматривать за детьми.

Казалось, что все идет хорошо, и действительно так и было – до сегодняшнего дня. Как раз когда Люси собиралась пообедать на работе, ей прямо в больницу позвонила Джемма.

– У Криса возникли проблемы, и папа кричит на него и бьет! – сообщила дочь. – Тебе лучше побыстрее прийти домой, пока папа его не убил!..

* * *

Ранее тем же днем Петрина сидела в первом ряду среди шикарно разодетой публики и внимательно смотрела, как аукционер угрожающе поднял молоток.

– Последний шанс, – предупредил он, – купить эту превосходную работу кисти Джексона Поллока! Замечательная и очень редкая ранняя работа от звезды двадцатого века, сияющей на небосводе рядом с Пикассо и Диего Риверой.

– Разумеется, сейчас-то они все так говорят, – прошептал Петрине ее спутник. – С тех пор, как журнал «Лайф» назвал Поллока самым великим открытием нашего времени. Но ты оценила его работы по достоинству еще пару десятков лет назад, когда он вообще никому не был известен!

– Даг, потише, – шикнула на него Петрина, ущипнув за руку.

– Раз… – громко провозгласил аукционер. – Два…

Но картина пока не ушла с молотка. Еще два участника решили перебить цену, так что теперь за холст боролись трое: пожилая леди в мехах, мужчина с трубкой и чопорная молодая женщина в строгом черном костюме и шляпе с вуалью. Они перебивали ставки, будто играли ими в бадминтон, как подумалось изумленной Петрине. Цена поднималась все выше и выше, и Петрина затаила дыхание. Помещение наполнилось движением, даже охранники и швейцар пришли посмотреть, будто они были в казино.

– Сегодня на кону куча денег, – рассудительно заметил охранник.

– Последнее предупреждение! Раз, два, три – продано! Картина переходит к даме с лисой! – ликующе пропел аукционер, обращаясь к пожилой леди в мехах.

Петрина облегченно выдохнула: она наконец-то ее продала.

– Но теперь, когда все закончено, – призналась она, – мне жаль с ней расставаться. Эта картина была со мной в трудные времена. – Она вспомнила, как Джонни разглядывал ее на стене особняка в Мамаронеке.

Красавец-спутник нежно поцеловал ее.

– Отпусти прошлое, – посоветовал он. – У тебя больше не будет трудных времен. – Даг смотрел на нее с нежностью, всерьез намереваясь защищать.

Петрина надеялась, что он прав. Ей было уже больше сорока лет, и она собиралась радикально поменять свою жизнь, а это значило, что пора избавиться от вещей, включая эту картину, напоминающую о прошлых горестях. Она решительно взяла Дага под руку, и они пошли к выходу из аукционного зала, лавируя между другими зрителями, которые, оживленно дискутируя, потоком устремились на улицу. Несколько женщин с восхищением посмотрели на Дага, такого высокого и привлекательного; затем их взгляды переместились на Петрину, и в них читалась зависть из-за того, что она смогла его подцепить.

Даг – архитектор, которого она встретила в Уэстчестере год назад, – высокий, стройный, с умными серыми глазами. Петрине его порекомендовал ее друг, потому что она купила еще несколько домов для перепродажи, которые нуждались в ремонте. Даг жил в Уэстчестере, но происходил из славной старой семьи из Вирджинии, и у него были скромные манеры южанина, уверенного в своем месте в мире. Его первая жена умерла от легочной инфекции и оставила его без детей. Он был из того типа мужчин, которые тихо проживали жизнь и ни с кем не делились своими горестями. Но что-то в Петрине вновь пробудило в нем надежду.

Они некоторое время присматривались друг к другу, виделись на одних и тех же приемах, пока наконец не стали встречаться, сдавшись под напором той силы, которая, похоже, стремилась свести их вместе. На прошлой неделе, сделав Петрине предложение, он подарил ей прекрасное сапфировое кольцо своей бабушки. Теперь оно сверкало у нее на руке под замечательным весенним солнцем.

– Мне нужно еще здесь задержаться, чтобы забрать свой чек с аукциона, – сказала Петрина.

– А мне надо успеть на поезд обратно в Мамаронек, – с сожалением сообщил Даг, поймав такси. – Ты приедешь в эти выходные?

Она кивнула:

– Я останусь переночевать у родных. А утром поеду назад.

Он снова поцеловал ее – долгим, продолжительным, восхитительным поцелуем.

– Я тебя люблю, – сказал он.

Петрина прошептала ему в ответ те же слова, и Даг сел в такси.

Краем глаза она заметила, как в ее сторону направился высокий рыжеволосый мужчина. Возможно, он хотел поймать следующее такси, опередив толпу. Петрина не задумывалась об этом, пока мужчина специально не встал прямо перед ней. И она наконец его узнала.

– Красивый мужчина – тот, что тебя сопровождал, – первое, что сказал ее бывший муж, проводив взглядом машину, в которой уехал Даг. – А ты все так же шикарна, как и всегда.

– Здравствуй, Ричард, – изумленно произнесла Петрина. – А ты что тут делаешь?!

Она не сказала вслух, но подумала: «А ты постарел, незнакомец». Ричард, казалось, угадал ее мысли, потому что печально улыбнулся. Она знала, что после войны он наконец переехал в Бостон, где баллотировался на какой-то высокий пост, но провалился на выборах. Он изредко виделся с Пиппой, посещая ее выступления, когда она приезжала в Бостон, но не более того. Со времени развода гордая Пиппа не хотела иметь с ним ничего общего. Так что Петрина много лет не видела бывшего мужа. Лицо его стало массивнее, волосы поредели, а уголки губ скорбно опустились.

– Мы с Дорис вернулись жить на Манхэттен, – мягко сказал Ричард. – После смерти отца мне пришлось взять на себя управление фирмой.

Ага, значит, он все еще женат на той разлучнице. Но было ясно, что новая жизнь разочаровала его. Похоже, он с потрясением для себя осознал, что никогда больше его не будут так превозносить и обожать, как во времена юности, когда он блистал на корте, побеждая в теннисных соревнованиях.

– Один из моих деловых партнеров – коллекционер, и я взял у него каталог этого аукциона, – сказал Ричард. – Увидев в нем твою картину, я поразился: «Боже правый, это теперь продается?! Та картина, за покупку которой я высмеял свою жену в сороковых годах?» Ну, Петрина, скажи, сколько ты сегодня за нее выручила: раз в двадцать больше, чем заплатила? Я должен знать. У тебя всегда был нюх на настоящее искусство.

– Верно, – живо согласилась Петрина. – Ты никогда не понимал ценность того, чем мы обладали. Когда вы с адвокатом делили наше имущество и в мою жалкую кучку бросили эту картину, ты отдал мне самое ценное сокровище!

Ричард внимательно посмотрел на нее.

– Только не картина была самым большим сокровищем, – проговорил он. – Им была ты.

Петрина пораженно посмотрела на него, но быстро оправилась и тихо рассмеялась, подумав про себя: «Ты так меня и не понял. Самое ценное наше с тобой сокровище – это Пиппа». Но вслух она ничего не сказала. Пусть даже Пиппа уже стала молодой женщиной, независимой и свободной, Петрина все еще чувствовала отголоски старого страха перед Ричардом, который угрожал отнять у нее дочь.

* * *

Этим вечером по просьбе Филомены Эми привезла детей в Гринвич-Виллидж, чтобы они остались там на выходные.

– Я так рада, что вы приехали, – сказала Филомена, обнимая Эми, когда та вошла в кабинет Тессы. Их дочери уже куда-то убежали вместе. – Я хотела поговорить с тобой до того, как соберется вся семья, – призналась Филомена. – Речь пойдет о будущем Николь.

– Ее будущем? – повторила Эми, плюхаясь в кресло. – Ей же только двенадцать лет. Она даже еще не ходит на свидания, а мальчиков считает просто друзьями. Пройдет еще много лет, пока она выйдет замуж.

– Я сейчас не о мальчиках, – чуть язвительно отозвалась Филомена. – Моя Тереза говорит, что все учителя в восторге от того, насколько замечательная и одаренная у тебя дочь.

– Да, Николь всегда получает только высшие оценки, – пробормотала Эми.

Сама она очень плохо успевала в школе. Поэтому каждый раз на родительском собрании ощущала невольные уколы зависти, когда все учителя в один голос пели дифирамбы ее девочке, называя отрадой класса.

– Учителя Николь настаивают на том, чтобы на следующий год она поступила в школу для одаренных девочек, – гнула свое Филомена. – Тереза говорит, что они просят тебя об этом уже несколько лет. Почему ты до сих пор не отреагировала?

– Но ведь Фрэнки не посылал Джемму в колледж! – заявила Эми. – Он сказал, что это пустая трата денег, ведь девочки все равно выйдут замуж и начнут рожать детей. Зачем вкладывать ненужные идеи в голову Николь? Она и так слишком много читает! По две книги в неделю! Я пыталась ей помешать, но она прячется под одеялом и читает с фонариком! Так она скоро заработает близорукость, как я!

Филомена расправила юбку ладонями, будто разглаживая морщины на ее жизнях.

– Думаю, это обычное дело – когда матери завидуют дочерям, которые в чем-то их превосходят, – произнесла она задумчиво. У ее дочери Терезы был музыкальный талант, унаследованный от Марио. И, по правде говоря, Тереза была ближе к отцу – у нее был такой же темперамент, из-за чего Филомена порой испытывала странное чувство, что она им чужая. – Но в конце концов мы хотим, чтобы наши девочки стали независимы и не нуждались в мужчинах, чтобы выжить, правда?

Эми это шокировало.

– Я хочу, чтобы моя дочь влюбилась и вышла замуж! Разве ты не желаешь того же для своей Терезы?

– Разумеется, это так. Но нехорошо, если она будет полностью зависима от своего мужчины, – ответила Филомена.

– Действительно? Тогда почему ты сама не отправила свою дочь в эту модную, дорогую школу для умненьких девочек? – требовательно спросила Эми, будто вытаскивая джокера из рукава.

– Оценки Терезы не такие хорошие, как у Николь, но она тоже поступила в эту школу и должна была отправиться туда в следующем семестре, – тихо ответила Филомена. – Но сегодня с утра мы поругались. Тереза заявила, что она не будет учиться в той школе, если с ней туда не отправится Николь. Я бы очень хотела, чтобы наши малышки учились вместе. Я думаю, Николь поможет Терезе с учебой. Что скажешь, Эми? Должны ли мы отправить наших красавиц-дочерей в эту замечательную школу?

– Винни поступает в подготовительную школу для юристов, а Поли – для медиков, – забеспокоилась Эми. – Близнецы почти чудом попали в подготовительные школы благодаря очень хорошим репетиторам, которых для них нашла Петрина. Так что, поверь мне, все свои деньги я потратила на их учебу! – сказала она с драматизмом в голосе, явно преувеличив, но убедив в этом саму себя.

– Тогда позволь мне, крестной матери Николь, заплатить за учебу, чтобы Николь училась в лучших школах, какие мы можем себе позволить, – решительно заявила Филомена. – Я уже обсудила это с Марио, и он совсем не против. Тебе нельзя закапывать в землю этот бриллиант, Эми. Помнишь, когда она только родилась, ты просила сделать тебе «последнее одолжение» – стать ее крестной и защищать ее? Теперь ты сделай мне одолжение. Хорошо?

Филомена положила руку на руку Эми так решительно, что, казалось, она ее не выпустит, пока не добьется положительного ответа.

– О, ну хорошо, – угрюмо ответила Эми. – Думаю, нашим малышкам и правда лучше учиться в одной школе. Это сэкономит нам целое состояние на счетах за телефонные разговоры!

Тереза и Николь, подслушивающие их разговор в укромном месте в кладовой, сжали друг другу руки, чтобы не вскрикнуть от радости – они вместе будут учиться в Школе для одаренных!

– Видишь, я же тебе говорила – в этой кладовке слышно все, о чем говорится в кабинете матери, – прошептала Тереза. Глаза у нее были как у Филомены, но милое личико обрамляли прямые темные волосы, коротко остриженные, с челкой, из-за чего она напоминала Кристофера Робина из книжек о Винни Пухе. – Чуть раньше там была тетя Люси. Говорила, что Крис в большой беде. Его уволили из того ресторана, и знаешь почему?

Николь помотала головой.

– Крис помогал каким-то парням использовать ресторан для контрабанды наркотиков, – радостно прошептала Тереза. – Владелец застукал их и уволил Криса. Дядя Фрэнки узнал об этом и устроил ему взбучку, кричал: «Сегодня у кухарки выходной, так что тащи свою задницу на кухню и принеси хоть какую-то пользу». Вот почему сегодня нам готовит ужин Крис!

В это мгновение дверь в кладовку распахнулась и в дверях показался их старший кузен Крис, изумленно воззрившийся на них.

– Привет! Что две кинозвезды делают у меня на кухне? – спросил он, удивившись тому, как они на него уставились.

Тереза и Николь захихикали.

– Вы голодны, дамы? – спросил он.

Они только молча кивнули. Он был такой красивый…

– Идемте, я погляжу, что у меня тут есть, – сказал Крис.

Они зачарованно последовали за ним. Честно говоря, обе девочки были немного в него влюблены. Высокий, опасный на вид, сильные руки покрыты устрашающего вида синими татуировками после службы во флоте. Он вернулся с подарками для них – привез экзотические монетки и марки из больших городов мира с волшебными названиями – Каир, Барселона, Стамбул… Но сейчас его уволили за то, что он вел себя как настоящий гангстер.

Обе девушки были послушными и прилежными созданиями. Поэтому Крис глубоко волновал их, ведь он ничего не боялся, не боялся даже нарушать правила! Он вообще не выглядел раскаивающимся после выволочки родителей. Вообще говоря, у него был довольно бодрый вид, когда он пошел к духовке. Девочки с восторгом наблюдали, как он вынимает из духовки большой противень с крошечными кексами с липкой медовой глазурью, источающими райские ароматы.

– Вот, держите по медовому кексу, но не говорите матерям, что я даю вам сладости перед ужином, – заговорщицки подмигнул он. – Можете съесть их здесь. А я пойду отдохну.

Он вышел во двор, зажег сигарету и сел, сложив руки, чтобы спокойно и с удовольствием покурить. Девочки наспех проглотили угощение и убежали в комнату Терезы.

Крис наполовину выкурил сигарету, когда услышал тихий свист с другой стороны садовой ограды. Через секунду его знакомый официант спрыгнул во двор.

– Сегодня поступает новая партия, – сообщил он.

Крис покачал головой:

– Я пас. Мой отец за мной следит. Он с меня шкуру сдерет.

Официант, коренастый паренек с круглым лицом, недоверчиво посмотрел на него.

– Ты хоть знаешь, сколько мы можем выручить только с этой партии? – спросил он.

– Вовсе и знать не хочу, – печально ответил Крис. – Я больше не при делах. И сделай мне одолжение: больше не приходи сюда. Крестные матери могут спустить на тебя собак.

Разумеется, собак в доме не было. Здесь их никогда не держали. Но официант об этом не знал. У крестных матерей все еще была определенная репутация: история про Филомену, метавшую в клиента ножи, со временем превратилась в историю о стилете, который она всадила в шею должника. И люди в это верили, потому что выражение лица тети Филомены говорило о том, что, если понадобится, она снова так поступит.

Официант перепрыгнул через ограду на улицу с гораздо меньшим воодушевлением. Крис пожал плечами. Рестораны служили хорошим каналом для перевозки нелегальных товаров – их можно было легко спрятать между бочками с рыбой, другими продуктами или пивом. Поддавшись искушению, Крис получал неплохую прибыль, пока о предприятии не узнал его начальник, и представьте себе – Фрэнки когда-то держал долю в этом самом ресторане, пока не продал ее нынешнему владельцу. Поэтому, разумеется, владелец отправился прямиком к Фрэнки и запросил отступные за то, что он не будет сообщать о случившемся копам. Фрэнки ему заплатил, а потом вернулся домой, ухватил Криса за волосы – за его волосы, господи боже! – и, поставив на колени, заставил поклясться, что такого больше никогда не повторится.

Крис был намерен сдержать обещание. Фрэнки всегда был ему хорошим отцом и многим рисковал, чтобы вернуть его от Эдди – чудовища, при звуке имени которого Крис по-прежнему вздрагивал. По дороге домой, когда Фрэнки сообщил ему, что Эдди мертв, Крис даже не поинтересовался, как это произошло или почему они так в этом уверены. Он просто сказал: «Отлично». Этот дьявол вернулся в ад.

Долгое время Крис вел себя очень примерно, радуясь, что вновь оказался дома. Но постепенно он начал ощущать, как на него давят стены. Нормальная жизнь казалась слишком медленной, похожей на дремоту. Настоящий мужчина должен жить азартно, идти на риск, если хочет что-то представлять собой. Крис всю жизнь ждал, когда же он будет старше, как Джонни, Фрэнки и Марио, которые в период своего расцвета вызывали восхищение и у мужчин, и у женщин. Черт, да мужчины этой семьи в его возрасте практически владели этим городом! Крису уже исполнилось двадцать три. Время всегда идет вперед, и если он будет сидеть на месте, то никогда за ним не угонится.

* * *

Когда семья этим вечером собралась за ужином, Петрина объявила о своей помолвке с Дагом. Пока все оживленно поздравляли ее, Эми похвасталась:

– А я уже видела его! Он такой красивый – похож на актера из фильма «Ровно в полдень», Гэри Купера.

– Да, Даг – отличный парень, – с теплотой в голосе произнесла Петрина – было заметно, как он для нее важен.

Филомене показалось это очень трогательным, и она обняла Петрину.

Филомена предупреждала Марио, который все еще вел себя скованно с Петриной, что рано или поздно произойдет нечто подобное, так что сейчас он галантно открыл бутылку шампанского. Они все подняли тост за счастье Петрины. Тереза и Николь с вытаращенными от удивления глазами наблюдали, как утонченная тетя Петрина разрумянилась, словно школьница.

– Поздравляю, крестная, – несколько официально обратилась к ней Тереза.

– Спасибо, дорогая, – откликнулась Петрина, отпивая немного шампанского.

Фрэнки оглянулся по сторонам и нахмурился.

– Эй, а где остальные дети? – спросил он.

– Близнецы вышли проветриться, но мама сказала им быть дома ровно в восемь, – сообщила Николь.

– А где старшие девочки? – возмутился Фрэнки.

– У Пиппы сегодня выступление, а после него какой-то официальный вечерний прием, так что она пригласила с собой Джемму, – ответила Петрина, слишком счастливая, чтобы заметить, что в комнате сгущаются тучи. – Они не будут ужинать с нами.

Фрэнки со значением кивнул жене, и Люси поняла его намек.

– Петрина, дорогая, – обеспокоенно произнесла она, – Пиппа берет с собой Джемму на танцы в ночные клубы, где собирается самая разная публика. И нас это беспокоит. Ты же понимаешь, нашей девочке всего девятнадцать.

Петрину оскорбил намек, что Пиппа, которая так упорно трудится, может оказать на их дочь плохое влияние. Но она легкомысленно ответила:

– О, просто старшие девочки занялись охотой на мужей. Я думала, ты это одобряешь, Фрэнки, дорогой мой.

– Я ненавижу, что Пиппу и Джемму всегда называют «большими девочками», – шепнула Тереза, обращаясь к Николь. – Это означает, что неважно, сколько лет нам будет, – для них мы останемся «маленькими девочками».

Николь была рада, когда наконец пришли ее братья и разрядили возникшее напряжение. Она ими гордилась: в свои восемнадцать лет Винни и Поли были красивыми и сильными, и, хотя они прилежно учились в школе, вид у них был лихой и бунтарский. Они ворвались в столовую, будто порыв свежего ветра. Фрэнки подозрительно посмотрел на племянников, пока те рассаживались за столом.

– Эй, что за толстяк ошивается тут поблизости? – спросил Винни. – Я никогда в жизни не видел таких жирных мужиков: он едва мог передвигать ногами. Переваливался, как медведь. – Винни покачался на стуле, наглядно изображая походку толстяка.

– В этом толстяке не меньше трех сотен фунтов, – подтвердил Поли. Поскольку окружающие недоуменно смотрели на них, ему прошлось пояснить: – Он был с человеком, которого называл Стролло. Они вышли из бильярдного зала.

При упоминании имени Стролло старшие члены семьи быстро переглянулись. Фрэнки, чувствуя ответственность перед покойным братом за воспитание мальчишек, сурово посмотрел на племянников.

– Что вы вообще делали в бильярдной? – недовольно спросил он.

– Ой, да ладно, дядя Фрэнки, – сказал Винни, пока Петрина передавала ему блюдо с закусками. – Мы просто хотели чуток расслабиться после подготовки к экзаменам.

– Послушайте, дурачки. Вы опорочите имя отца, вылетев из школы. Так что «расслабляться» будете только после того, как сдадите экзамены, ясно вам? И даже тогда, – Фрэнки указал на них пальцем, – чтобы я больше не видел вас в бильярдной. Расслабляйтесь в бассейне. И я серьезно, ребята. Вы не сможете впечатлить девочек, если не сможете нырять и плавать так же бойко, как гарвардские парни. У вас множество мест для практики: загородные клубы, клубы парусного спорта, пляжные клубы – их полно по всему побережью Лонг-Айленд-Саунд. Петрина состоит в этих клубах. И вам поможет получить членство, правда?

Петрина кивнула, а парни напустили на себя достаточно смиренный вид.

– Хорошо, дядя Фрэнки, – послушно произнес Поли, а затем лукаво добавил: – Но сегодня мы ночуем здесь, в гостевом доме. Можем ли мы пригласить вас, Марио и Криса на дружескую игру в карты?

– Я в деле, – произнес Крис, который принес в столовую огромное блюдо с жареной говядиной, картофелем и стручковой фасолью, политыми прованской заправкой с уксусом и грецкими орехами. Он поставил блюдо в центр стола. – Но сначала – прошу к столу, приятного аппетита!

Праздник длился до полуночи. Даже Фрэнки признал, что еда, приготовленная Крисом, была просто фантастическая, и никто не хотел, чтобы радостный вечер закончился. Терезу и Николь отправили спать в десять, на что они обиженно надулись. Люси хотела дождаться возвращения Пиппы и Джеммы и поэтому сказала мужчинам:

– Я тоже играю.

Петрина присоединилась к ним, а Филомена, откинувшись в кресле, потягивала замечательный ликер, который изготавливала сама из вина, трав и фиалок. Эми просто вязала и наблюдала за всеми.

Почти сразу после полуночи они услышали, как открылась, а потом с грохотом захлопнулась входная дверь. Все подняли глаза, когда в гостиную вбежали Пиппа и Джемма, раскрасневшиеся от возбуждения. В вечерних нарядах, перчатках и отороченных мехом накидках они выглядели просто потрясающе.

– Возвращение блудных больших девочек, – неодобрительно заметил Фрэнки.

– Какие же они красивые! Точно две розы на длинных стеблях, – прошептала Петрина Люси. – Моя дочь похожа на Одри Хепбёрн, а твоя – на Мэрилин Монро.

– Хватит о нас. Вы слышали новости? – спросила Пиппа, еще не отдышавшись, и плюхнулась в кресло. – Фрэнка Костелло застрелили!

На ворох засыпавших ее вопросов она ответила:

– В общем, он ужинал в ресторане «Чандлерз», а потом стал объезжать клубы, чтобы повидаться друзьями.

– Вы были там, в одном из клубов, когда все случилось? – в ужасе спросила Люси.

– Нет, – взволнованно ответила Джемма, снимая с плеч тонкую накидку. – Его застрелили в вестибюле того шикарного небоскреба рядом с Централ-Парк-Уэст, где он живет! Мы даже не знали об этом, пока не поехали домой и не увидели собравшуюся в том месте толпу и полицейских. Это красивое здание… вы знаете, как оно называется?

– Маджестик, – ответила Филомена, быстро переглянувшись с Петриной. Она вспомнила человека, который угощал их шампанским в «Копакабане» и много лет спустя пригласил в свою квартиру в небоскребе. Она даже представить себе не могла, что в этом красивом вестибюле в стиле ар-деко могут летать пули. Но сейчас Филомена поняла, о чем был сон, который она видела этим утром. Взрываются бомбы, и здания, подобные небоскребу Маджестик, разлетаются на обломки. Это все уже началось.

– Ничего себе! Костелло погиб? – недоверчиво спросил Фрэнки.

– Неизвестно. Его отвезли в больницу Рузвельта. Говорят, за поездку стоимостью сорок пять центов он дал водителю такси пятидолларовую купюру! – ответила Пиппа.

– Но кто в него стрелял? – спросила Люси.

– Никто точно не знает, – значительно ответила Пиппа. – Швейцар в Маджестик видел стрелка и сказал, что в вестибюль вошел какой-то толстяк и, произнеся: «Это тебе, Фрэнк», выстрелил в него, а потом просто поковылял к машине, которая ждала его на улице. Репортеры уже прозвали его «Толстяк» и «Пингвин», из-за его походки вперевалку. Но мистер Костелло в полиции рассказал, что «никого не видел». Разве это не странно?

Винни посмотрел на Поли, а тот со значением произнес:

– Ходит вперевалку. Это же друг Стролло!

– Значит ли это, что Стролло хотел убить Костелло? – беспокойно спросила Эми.

– Он не сделал бы подобного шага, если бы его не поддерживал кто-то более серьезный. Готов поспорить, что за этим стоит Вито Дженовезе, – пробормотал Фрэнки, глянув на Марио.

– Но почему? – удивился Крис. – Разве Костелло не круче всех в этом городе?

– Дженовезе всегда считал, что после Лаки Лучано возглавить семью должен был он, а не Костелло, – пояснил Фрэнки. – Ему никогда не нравилось подчиняться Костелло.

Филомена вздрогнула. Она только раз видела Вито Дженовезе на улице, и этого ей оказалось достаточно: глаза, полуприкрытые веками, смотрели холодно и расчетливо, будто у готовой к броску змеи. Поговаривали, что он убил человека только для того, чтобы жениться на его вдове.

– Это из-за наркотиков, – тихо заметил Марио. – Они меняют весь расклад. Некоторые боссы решили заняться ими всерьез, но Костелло не хотел иметь с этим ничего общего. Политикам они не нравятся, и Костелло знал, что, связавшись с наркотой, потеряет политическое влияние. Особенно сейчас, с новым законом от конгресса, когда наказание за торговлю наркотиками стало строже, чем за другие преступления.

Фрэнки многозначительно посмотрел на Криса.

– Правильно. Это говорит о том, что только дураки не могут устоять перед таким заработком. Это не контрабанда спиртного и не азартные игры. Наркотики – гораздо более грязный бизнес. Дошло до того, что их предлагают даже на детских площадках, чтобы вызвать зависимость у детей.

– То, что героин делает с людьми, – ужасно, – обеспокоенно заметила Люси. – В приемном отделении я видела наркоманов. Они истощены до такой степени, что перестают быть похожими на людей.

– Понятно? – посмотрела Эми на близнецов. – Вот что случается от походов в бильярдные. – Затем она повернулась к Крису. – А насчет тебя, – сурово начала она, – я – твоя крестная мать, поэтому ты обязан меня выслушать. Ты красивый парень и далеко не глупый. Пора тебе остепениться, найти девушку и завести детей, чтобы теперь уже тебе пришлось за них волноваться. Ты хороший повар, поэтому я приглашаю тебя на работу к себе, в мой ресторан в Мамаронеке. Ты научишься у меня всему, что я знаю о бизнесе, – но если ты оступишься еще раз, то дальше будешь выкарабкиваться сам.

Люси, вздрогнув от неожиданности, даже не знала, что на это сказать. Отношения между ней и Эми постепенно перешли от неловкого перемирия к чему-то семейному, но так и не вернулись к той степени близости, которая была прежде. Эми сдержала слово и переехала в Уэстчестер, оставив городскую квартиру детям Люси. В свою очередь, Люси передала свой дом в Мамаронеке Эми, которая быстро нашла для него арендаторов. Все сложилось наилучшим образом, потому что Фрэнки, в отличие от Джонни, был абсолютно городским человеком и ненавидел пригород. В результате семья Люси общалась с Эми в минимальных дозах.

И даже когда они встречались по таким поводам, как, например, Рождество, Люси сперва пристально наблюдала за своим мужем и Эми, готовая уловить малейшую искру, проскочившую между ними, скрытую страсть, обмен какими-то намеками и тому подобное. Но ничего не было. А Фрэнки, в свою очередь, был таким же страстным с Люси, как и всегда. Похоже, что прошлое осталось в прошлом. Каждому хотелось, чтобы жизнь в семье вернулась в привычную колею, как до войны.

Однако сейчас предложение Эми забрать сына Люси в пригород пробудило ее старые опасения. С другой стороны, в городе Крису грозили серьезные неприятности. Возможно, ему и правда требовалось уехать.

Крис победно улыбнулся.

– Конечно, крестная Эми, – произнес он. – Мне не помешает немного деньжат.

– Что до вас, юная леди, – сурово обратился Фрэнки к Джемме, – никаких больше поздних вечеринок и ночных клубов! – И в ответ на попытки дочери возразить Фрэнки строго отрезал: – Баста. Сейчас опасные времена!

Этой ночью, когда Филомена и Марио уже лежали в постели, она сказала:

– Эми хочет, чтобы Тереза провела лето у моря в Мамаронеке вместе с ее детьми. Я согласилась. Так что завтра утром они уезжают все вместе. И Крис с ними – он будет работать в ресторане Эми.

– Я думаю, это прекрасная идея – увезти всю молодежь из города этим летом, – согласился Марио, накрывая жену одеялом.

И хотя Филомена не рассказывала ему о своем сне, Марио знал, почему она взволнована: у нее было предчувствие грядущих неприятностей, и она была готова сделать все, чтобы защитить от них всю семью. Гроссбух Тессы был последним, от чего они собирались избавиться; мелкие должники постепенно всё выплатили, потому что Филомена понизила им процент. Осталась только «большая рыба» – картежники, играющие по-крупному; профессиональные игроки и букмекеры, которым она продолжала давать ссуды, чтобы было из чего выплачивать дань боссам. Она рассчитывала через год полностью закрыть книгу Тессы. Но это представлялось возможным только потому, что Костелло был разумен в своих запросах и никогда не просил больше, чем они могли выплатить.

Но теперь их ждали перемены к худшему.

– Мы так близки к тому, чтобы выйти из дела, – с тревогой прошептала Филомена. – Но если Костелло погиб, что теперь с нами будет?

Марио обнял ее и прижал к себе крепче.

– Это значит, что мы должны будем плыть быстрее, чем собирались, чтобы скорее оказаться на другой стороне, о которой ты всегда говорила, – нежно произнес он. – Успеть до того, как эти боссы потопят нас в своем водовороте.

На следующее утро Эми уехала вместе с близнецами, Крисом, Терезой и Николь. После их отъезда Филомена, Марио и Петрина допивали утренний кофе, тихо ожидая новостей. В столовую ленивой походкой вошла Пиппа в модном домашнем халате, ее длинные темные волосы были собраны в беспорядочный узел. Она с благодарностью приняла предложение выпить кофе. Когда зазвонил телефон, Марио пошел в кабинет Тессы, чтобы ответить на звонок.

– Мы с Пиппой тоже собираемся вернуться в Мамаронек, – сказала Петрина Филомене. – Вы с Марио приедете четвертого июля на традиционное барбекю у Эми?

– Конечно, – кивнула Филомена. – Марио с нетерпением ждет возможности порыбачить.

– Скажите ему, что на нашем пляже можно накопать замечательных моллюсков! – вставила Пиппа, зевая: несмотря на выпитый кофе, она все еще чувствовала вялость после вчерашнего выступления.

Услышав звук падения газет на ступеньку крыльца, Пиппа поднялась и пошла забрать почту: вдруг уже опубликованы свежие рецензии на ее выступление? Однако она тут же прибежала обратно, развернув газету, чтобы показать крупный заголовок в «Нью-Йорк таймс»:

КОСТЕЛЛО ПОЙМАЛ ПУЛЮ НА ПОРОГЕ СОБСТВЕННОГО ДОМА.

СТРЕЛОК УСПЕЛ СКРЫТЬСЯ.

КОСТЕЛЛО ПОЛУЧИЛ ПОВЕРХНОСТНОЕ РАНЕНИЕ ГОЛОВЫ.

НАПАДАВШИЙ УМЧАЛСЯ В МАШИНЕ С ЗАТЕМНЕННЫМИ СТЕКЛАМИ

– Костелло жив! – неверяще воскликнула Пиппа.

Филомена с облегчением выдохнула.

– Да, Костелло выжил, – подтвердил Марио, когда вернулся из кабинета. – Но Сэл сказал, что за нападением стояли Дженовезе и Стролло. Он говорит, что Стролло нанял того толстяка, которого Винни и Поли видели возле бильярдной. Говорят, это бывший профессиональный боксер по имени Джиганте.

Филомена и Петрина переглянулись при имени того юного боксера, который много лет назад давал им уроки самозащиты.

– Не может быть, чтобы это был он! – воскликнула Петрина. – Джиганте ведь совсем не толстый! Он был успешным боксером в отличной форме!

– Это было много лет назад. Веришь ли, ходят слухи, что он специально набрал вес для этого покушения, чтобы потом похудеть. И никто не заподозрит, что он и есть тот стрелок-«Толстяк», – добавил Марио. Он вопросительно взглянул на них. – А вы откуда знаете этого Джиганте?

– О, да из разговоров с соседками, – уклончиво ответила Петрина. – Мама знала его мать.

– В общем, в соответствии с нашими источниками, Костелло согласился «уйти на покой» и позволить Дженовезе стать боссом вместо него, – продолжил Марио.

Филомена ахнула.

– Почему Костелло это сделал? – спросила она в ужасе.

– Один раз они промахнулись, – спокойно ответил Марио. – Во второй раз уже не промахнутся.

Филомена изучающе смотрела на его лицо, а потом спросила:

– Это всё?

– Нет, есть кое-что еще, – осторожно ответил Марио. – У одного из братьев Периколо закончился срок заключения, и он вышел из тюрьмы. Говорят, он отправился в Лас-Вегас.

Пиппа заметила, как побледнела мать.

– Кто вышел из тюрьмы? – переспросила Пиппа неуверенно.

Петрина не решалась ей сказать, но в конце концов выдавила:

– Те люди, которые убили твою бабушку.

– Только один из них, – поправил Марио. – Руффио много лет назад умер в тюрьме.

Пиппа похолодела при мысли о той ужасной сцене. Она до сего дня помнила вонь от одеколона тех убийц, которые пробежали мимо нее. И она отчетливо помнила горячий, сладковатый, с оттенком железа запах пролитой крови Тессы. Все эти годы Пиппа была уверена только в одном: это зло только скрылось на время, но не исчезло полностью.

Глава 32

Гринвич-Виллидж и Мамаронек, конец лета 1957 года

Несколько месяцев спустя в один очень знойный вечер Джемма ссорилась с родителями. Ссора произошла не по ее вине. Этим летом в доме и так стояла весьма напряженная атмосфера. Люси и Фрэнки, не вдаваясь в подробности, сказали дочери, что новый босс «надавил на людей», и это значило, что у них вымогают больше денег.

Джемме до сих пор не позволялось сопровождать Пиппу на вечерние развлечения. Но несмотря на такую родительскую опеку, Джемма всегда, с самого детства, чувствовала себя не совсем желанной. Винни и Поли получали гораздо больше внимания, потому что они мальчики и близнецы. Крис, который принес семье немало неприятностей, оставался любимым ребенком Люси, будто она все еще считала его своим маленьким ангелом. Когда Джемма была ребенком, Люси, конечно же, любила ее, но даже тогда что-то или кто-то неизменно были для нее важнее, чем дочь.

А отец Джеммы всегда был с ней очень нежен, но при этом казалось, что он вечно погружен в свои мысли. Малышкой он брал ее на руки и вальсировал с ней по комнате, спрашивая: «Как себя чувствует моя прекрасная партнерша?» Но потом, забыв о ней, шел играть в бейсбол с мальчишками, пусть даже, став старше, Джемма могла отбить мяч в самый дальний конец парка. А теперь, когда Джемма убрала свои ролики и стала «юной леди» девятнадцати лет, Фрэнки вообще перестал обнимать ее; он вел себя так, будто она стала опаснее, чем динамитная шашка.

«Все потому, что у тебя выросла грудь. – Пиппа в очередной раз объясняла ей, как устроен мир. – Понимаешь, отцы – тоже мужчины. Он не хочет замечать, как ты изменилась. На свою беду, ты слишком сексуальна. Все мужчины при одном взгляде на тебя теряют головы!»

«Но я не виновата, что так выгляжу!» – возмущалась Джемма.

Когда на нее начали обращать внимание мужчины – и старшие мужчины заметили ее даже раньше, чем мальчишки в школе, – Джемма подумала, что это очень странно. Ее тело всегда принадлежало только ей. И, честно говоря, было неприятно, что мужчины начали изучающе пялиться на ее ноги или на грудь. Она проводила бессонные ночи в раздумьях, как ей следует реагировать на такой повышенный интерес. Поначалу все, чего ей хотелось, это чтобы ее оставили в покое.

«Не волнуйся, – советовала Пиппа. Ей исполнилось двадцать пять, и танцевальная карьера превратила ее в светскую львицу. – Выходя из дома, ты все равно что выходишь на сцену. Ты – главная. Улыбайся, но не позволяй поймать твой взгляд. Ты не должна разрешать никому дотрагиваться до себя, если только сама этого не захочешь. И не бойся. Потому что, если ты не боишься, ты можешь сама напугать их до чертиков. Большинство мужчин – всего лишь мечтатели, им нравится фантазировать о женщинах. Выбери себе хорошего парня, влюбись в него и целуйся с ним сколько душа пожелает».

Спустя недолгое время мать Джеммы решила, что пора поговорить с ней «про это». Джемма скрыла от нее, что Пиппа уже просветила ее по поводу секса. Люси была откровенной и спокойной, но вела себя как медсестра, дающая инструкции пациенту. Джемме понравилось неожиданное сближение с матерью, но оно случилось слишком поздно.

В это время все внимание и тонны похвалы получали «маленькие девочки», Николь и Тереза, за их школьные успехи. Казалось, что никто не прочит Джемме большого будущего, поэтому она решила взять дело в свои руки.

Джемма вздохнула и, посмотревшись в зеркало и еще раз пригладив пшеничные волосы, присоединилась к семье за ужином.

Они ужинали в доме Марио, потому что сегодня готовила тетя Филомена. Она подала им идеально обжаренную нежную камбалу и свежие кабачки, измельченные и смешанные с панировочными сухарями – их снова слепили в большие желтые соцветия и слегка обжарили. Охлажденное вино «Соаве» было сухим и терпким.

Но под конец ужина случилась неприятность. Началось с того, что Филомена с теплотой произнесла:

– Джемма, звонила Петрина. Она узнала от Пиппы, что ты нашла новую работу. Поздравляю!

Джемма нервно сглотнула. Похоже, Пиппа решила, что кузина уже сообщила новость родителям, потому что новая работа появилась у нее уже неделю назад. Но Джемма не планировала сообщать им об этом так быстро.

Люси отложила нож и вилку.

– Что-что? – с подозрением спросила она.

Фрэнки, как обычно, даже не посмотрел на дочь. Он обращался к Люси и говорил о Джемме в третьем лице, что было очень обидно.

– Какого черта ей вообще понадобилась работа? – возмутился он. – Мы даем ей все, что нужно.

– Но Пиппа работает! – возразила Джемма. – Она много лет профессионально занимается балетом.

Слишком поздно она осознала, что еще больше все испортила.

– Замечательно! – резко ответил отец. – Прыгает полуодетая, чтобы на нее пялились мужчины, будто обычная певичка из бара.

– Какую работу ты нашла, Джемма? – добродушно спросил Марио.

– Я маникюрша, – ответила Джемма, ее уверенность в себе увядала с каждой минутой. – В шикарном отеле. Это приятная работа с отличными чаевыми, и она может стать началом для чего-то большего, потому что в процессе я знакомлюсь с очень интересными людьми. Знаете, с теми, кто много путешествует… – Она затихла.

Это место ей нашла Пиппа, потому что у нее было много связей в центре. Пиппа сказала, что при такой работе Джемму могут «заметить» и предложить, например, стать моделью или актрисой в кино. Но Джемме не хотелось говорить родителям, что еще ей сказала Пиппа: «Ты даже можешь встретить миллионера, за которого выйдешь замуж. Богатым мужчинам очень нравится, когда красивые девочки держат их за руки и играют с их пальцами!»

– Маникюрша! – воскликнула Люси, не обратив внимания на предостерегающий взгляд Филомены. – Как тебе в голову вообще могла прийти такая безумная идея?!

– Господи, ну вот даже не знаю, думаю, она просто выскочила из ближайших кустов и ухватила меня за нос, будто насморк, – дерзко ответила Джемма, почувствовав себя уязвленной.

Жизненные планы, которые так много для нее значили, просто сдулись, будто воздушные шарики, когда она торопливо выпалила их перед родителями. Сейчас, когда все на нее смотрели, она чувствовала себя идиоткой.

– Не умничай тут, юная леди, – предупредил Фрэнки.

Джемма прикусила язык. Она никогда не могла понять, почему быть «умной» так плохо для девочки, особенно если родители всегда восхищались ее прилежными маленькими кузинами.

Фрэнки повернулся к Люси:

– Если бы это был сын, я бы его выпорол. Но с ней разбирайся сама!

С точки зрения Люси, иметь красавицу-дочь и так было тяжело – когда мужчины, годившиеся Джемме в отцы, восторженно присвистывали, увидев мать и дочь, идущих по улице, и Люси отлично понимала, что свистят не ей. Но она волновалась за Джемму. Женщины, которые в жизни надеются только на внешность, обречены на провал – особенно при такой работе, которая заставляет мужчин пялиться на них и отвешивать комплименты – например, гардеробщицы или официантки.

– Пора тебе остепениться, девочка, – строго сказала Люси. – Хочешь работать? Отлично, мы найдем тебе достойную работу. Я могу устроить тебя в школу медсестер. Их в наше время всегда не хватает…

– Нет! – в ужасе выкрикнула Джемма. – Ты что, хочешь, чтобы я, как ты, приходила домой поздно, вся бледная и изможденная, пропахшая антисептиками? Думаешь, что я хочу проводить целые дни в грязной больнице, окруженная больными и умирающими? Да я лучше сама умру, чем стану медсестрой!

– Не смей так разговаривать с матерью! – прикрикнул Фрэнки. – Медсестры прекрасны! Вот почему я и влюбился в твою мать. Это благородная профессия. Я бы гордился тобой, если бы ты выбрала подобную работу. Но зачем тебе работать в обслуге, если в этом нет необходимости? – Он выглядел искренне озадаченным.

– Но я должна! – выкрикнула Джемма. – Я не такая талантливая и артистичная, как Пиппа, и не такая умная, как Тереза и Николь. Но я могла бы стать такой, если бы хоть кому-то в моем окружении было не наплевать на меня, когда я была маленькой!

– Еще одно слово – и… – Фрэнки был в ярости.

– Что, побьешь меня? Ты думаешь, я одна из тех, кем помыкаете вы с Сэлом?

Джемме было уже не важно, что она говорит. Она чувствовала себя бесконечно униженной, и по ее лицу струились слезы. Она не собиралась всю жизнь быть маникюршей – это был только первый шаг в индустрию красоты, где можно было сделать карьеру. Но она не собиралась этого им объяснять, после того как они растоптали ее скромные мечты о самостоятельной жизни.

– Мне девятнадцать лет. – Джемма, собрав последние остатки гордости, вызывающе поднялась с места. – Я могу делать все, что захочу. Моя подруга работает в магазине, и мы с ней снимем на двоих квартиру в центре. Так что я собираюсь продолжать свою работу и жить отдельно! – крикнула она. – И это всё!

Всхлипывая, она выбежала из столовой и побежала к коридору, ведущему в дом родителей. Войдя в спальню, Джемма тут же заперла за собой дверь и бросилась на кровать.

* * *

– Как она смеет так с нами разговаривать?! – возмутился Фрэнки. – Знаешь, что мама и папа сделали бы с нами, если бы мы позволили себе говорить с ними в таком тоне?

– Фрэнки, отпусти ее, – рассудительно сказал Марио. – Она просто хочет попробовать расправить крылья.

– Крылья есть только у ангелов, – проворчал Фрэнки.

Странно, но Люси ничуть не обиделась на отповедь Джеммы. Оскорбления, будто глоток свежего воздуха, заставили Люси осознать, что она действительно обидела дочь. «Все потому, что я, зная, что Фрэнки хочет сына, относилась к Джемме как к чему-то второсортному. Теперь мне непонятно, почему для меня так много значило, что хочет Фрэнки. Отчего я никогда не спрашивала себя – а чего же хочу я?»

– Марио, – тактично обратилась к мужу Филомена, – поможешь мне вынести кофе и десерт во двор? Там, у фонтана, сейчас такая приятная прохлада…

– Фрэнки, – задумчиво начала Люси, когда их оставили наедине, – пусть Джемма работает там, где решила. Велика вероятность, что скоро ей это наскучит. Но если мы ей запретим, она всегда будет воображать, насколько все могло быть шикарно.

– Хорошо, – устало кивнул Фрэнки. – Ты больше меня была категорически против этой работы. Пусть работает, но никаких «квартир в центре». Она должна остаться здесь, вместе с нами. Таковы мои условия. Она должна принять их – или пусть пеняет на себя.

– Хорошо, – согласилась Люси. Затем она, удивившись сама себе, мягко произнесла: – Знаешь, дорогой, всем юным девочкам нужно знать, что они и правда нужны отцам. Они чувствуют, когда отец хотел сына вместо дочери. И не говори мне, что сыновья «передают свое имя следующим поколениям». Мы не особы королевских кровей. Это просто мужское эго – мужчины хотят сыновей, потому что им нравится видеть в них свое отражение. Но девочкам от этого больно. Они чувствуют себя нежеланными и сильно страдают.

– Я никогда не говорил ей, что хотел бы вместо нее мальчика, – озадаченно пробормотал Фрэнки. – Я и правда был счастлив в тот день, когда родилась Джемма.

– Ну, когда-нибудь тебе стоит рассказать ей об этом, а не только мне, – откликнулась Люси, наблюдая за Филоменой и Марио, стоящими в саду рука об руку. – Послушай, любимый, – Люси взяла Фрэнки за руку, – после свадьбы у нас с тобой никогда не было времени на себя. Почему бы теперь нам не развеяться – уехать в какое-нибудь милое местечко только вдвоем? – Вообще-то это была идея, тактично предложенная Филоменой. Люси, поначалу удивленная, была очень тронута ее заботой и поняла мудрость такого решения. – Филомена говорит, что присмотрит за Джеммой, пока нас не будет, – добавила она.

– Уехать? Куда, например? – спросил Фрэнки с большим недоумением.

– Ты всегда говорил, что хочешь поехать в Калифорнию и посмотреть на местные виноградники, возможно, даже купить один из них.

– Калифорния – это довольно далеко, – с сомнением протянул Фрэнки.

– Да, – согласилась Люси, – и это именно то, что надо.

Фрэнки ухмыльнулся и поцеловал ее.

– Хорошо, детка. Пусть на этот раз будут только «я и моя девушка», – добавил он, пропев последние слова на мотив популярной песни и сжимая жену в объятиях.

Люси глубоко вздохнула.

* * *

Летней порой в Мамаронеке было замечательно. В конце дня, проведенного в пляжном клубе с кузинами Николь и Терезой, Пиппа заглянула в ювелирный магазин матери. Тереза, чье эльфийское личико обрамляли прямые темные волосы с челкой, с каждым днем все больше походила на Филомену, а вот характер у девочки был ласковый и уравновешенный, как у Марио. Кудрявая, с блестящими каштановыми волосами, дочь Эми Николь отличалась большим умом и бьющей через край энергией.

Петрина посмотрела на девочек поверх сияющих прилавков своего магазина и улыбнулась, но сегодня мысли у нее были заняты другим.

– Пиппа, поможешь мне закрыть магазин? – спросила Петрина. – Я сегодня никуда не успеваю. Мне нужно попасть в цветочный магазин на другом конце города до его закрытия, чтобы забрать украшения для свадьбы.

– Тогда иди, мама, – кивнула Пиппа. – Я сама все сделаю. Я уже закрывала магазин раньше.

Пиппа гордилась матерью. Ювелирный магазин Петрины гремел на весь город. У нее был настоящий талант создавать уникальные золотые украшения с драгоценными камнями, вдохновляясь римской, греческой и египетской культурой, благодаря чему покупатели чувствовали себя особами королевской крови.

И Пиппа горячо одобрила жениха своей матери, Дага – человека, у которого в Вирджинии была славная и безупречная родословная, но он тем не менее оставался добрым и скромным. Тетя Эми была права: Даг действительно походил на Гэри Купера. Он был немногословным и сильным, хорошо выглядел как дома, в простых джинсах, так и в элегантном смокинге, сопровождая Петрину на лучших приемах.

Петрина заметила, что дочь на нее смотрит, и внезапно ощутила странное чувство ускользающего времени. Тереза была так похожа на Марио, а Николь напоминала ей Джонни и Фрэнки. Что до Пиппы, то в свои двадцать пять лет она достигла расцвета – она по-прежнему носила темные волосы до пояса и оставалась все такой же длинноногой балериной.

«В ее возрасте я уже была матерью и заперла диплом колледжа в ящике шкафа», – подумала Петрина. Вот почему она, поддерживая Пиппу, чтобы та шла к своей мечте, сделала карьеру, всегда советовала ей: «Мужчины не самое важное в жизни. Свадьба может подождать».

Но сейчас, когда Петрина нашла Дага и снова поверила в любовь и брак, она не хотела, чтобы ее дочь осталась лишенной этих радостей. Опыт взаимодействия Пиппы с мужчинами вряд ли внушил ей веру в брачные узы: отец, который от нее отказался; мафиози, которые правили городом; пресыщенные зрители театральных и клубных постановок… Любовь можно было найти только тогда, когда встречались два искренних, открытых сердца. Если Пиппа станет достаточно циничной, она может упустить свое счастье, как последний поезд.

– Эй, Пиппа, вон снова идет полицейский, который в тебя влюблен! – объявила Николь, выглядывая из-за застекленной витрины. Прекрасно сложенный мужчина медленно прошел мимо магазина, приветственно приподняв фуражку. Пиппа подняла глаза и весело помахала ему в ответ.

– По Джорджу можно сверять часы: он всегда в это время идет покупать кофе через улицу от нас, – заметила Петрина, выглянув наружу. – Хм-м. А ведь у него сегодня выходной – значит, он здесь специально ради тебя, Пиппа.

– Мы с Джорджем просто друзья, – уверила ее дочь. Джордж стал ее первым поклонником в пригороде, но точно не ее первой любовью. В первый раз Пиппа влюбилась в своего партнера по танцам, затем в обаятельного пожилого дипломата, который присылал ей цветы в гримерку. Но сейчас у нее были гораздо более серьезные отношения со скрипачом – семья об этом не знала, – и ей пришлось мягко отвергнуть ухаживания полицейского.

– Я сказала Джорджу, что познакомлю его с моей красавицей-кузиной Джеммой, когда она приедет осенью на твою свадьбу, мама, – сказала Пиппа. – Я даже научила Джорджа танцевать вальс. Он очень хороший ученик!

Петрина вздохнула и спешно собрала вещи.

– Я опаздываю. Вы точно справитесь без меня? Сегодня мало покупателей, после полудня улицы были почти пустые. Все на пляже, наслаждаются последними крохами летнего тепла.

– Отлично. Ступай купи красивых цветов для свадьбы, – подбодрила ее Пиппа.

– Крестная, а можно мне поехать с тобой к флористу? – с надеждой спросила Тереза.

– Конечно, – кивнула Петрина. – А ты, Николь? Хочешь отправиться с нами?

– Нет, спасибо. Я останусь здесь. В этих оранжереях меня всегда кусают насекомые. А Терезу никогда не трогают! – пожаловалась Николь. – Мне больше нравятся украшения. Они не кусаются.

Прямо перед закрытием прибыл курьер и привез несколько ценных посылок для ювелирного магазина, и Пиппа, которая ждала их прибытия, сказала Николь:

– Подожди меня в задней комнате, а потом поможешь мне зарегистрировать новый товар. Затем мы упакуем драгоценности и поместим их в сейф.

Николь смотрелась в зеркало, восхищаясь красивым ожерельем, которое ей на шею надела Пиппа.

– Хорошо, – сказала она, поднялась со стула и ушла во внутреннюю часть магазина.

Пиппа расписалась за доставку, и курьер ушел. Заперев входную дверь, она перевернула табличку на надпись «закрыто». Затем открыла пустой футляр для хранения украшений и методично поснимала их с витрин. Мать научила ее эффективному способу – нужно обходить магазин по дуге, собирая драгоценности по очереди. Закончив, Пиппа понесла футляр и новые посылки в заднюю комнату.

– Николь, ты чего притихла, словно мышка. Чем ты тут занимаешься? – с подозрением спросила она.

Она надеялась, что Николь не начала читать книги заказов Петрины. Эта девочка читала все, что попадалось ей на глаза, даже состав на обороте коробок с хлопьями.

– Николь, давай… – начала Пиппа, но резко оборвала фразу.

Мужчина в черной шляпе, глубоко надвинутой на глаза, схватил Николь, крепко ее удерживая. Левой рукой он зажал девочке рот, а правой прижимал к ее горлу блестящее лезвие ножа. Николь смотрела на нее, вытаращив глаза от ужаса. Пиппа ахнула, но затем попыталась взять себя в руки.

– Отпусти ее, – сказала Пиппа, медленно опустив то, что держала в руках. – Касса с деньгами – в зале магазина. Она все еще полная. Можешь забирать деньги, но отпусти девушку.

– Спасибо, не откажусь, – ответил мужчина, будто она предложила ему шоколад к чаю. Он пнул к ней стоявшую рядом корзину для бумаг. – Вывали бумагу, – приказал он, – и сложи туда все украшения. Затем вытащи деньги из кассы и принеси сюда. Девчонка останется со мной, так что не пытайся кокетничать с соседями, иначе ей достанется это. – Он сильнее прижал лезвие к нежной шее Николь.

Николь приглушенно застонала от ужаса.

– И пошевеливайся! – рыкнул мужчина на Пиппу.

– Хорошо, хорошо. – Пиппа быстро повернулась, чтобы сделать то, что он приказал.

Ее трясло, но она пыталась совладать с собой. Мужчина был похож на отсидевшего в тюрьме. Она знала подобный тип людей. За последние годы Пиппа научилась сразу понимать, что за мужчины пытаются с ней познакомиться – в барах, на вечерних приемах, даже за сценой после выступления. Как бы хорошо ни был одет гангстер, он все равно выдавал свою преступную натуру пренебрежительной, озлобленной манерой общения, особенно с женщинами.

Сердце Пиппы тяжело билось, когда она вышла в торговый зал. Быстро глянув на окна, она надеялась увидеть сквозь них хоть кого-нибудь, кому могла бы подать знак о помощи. Но в это время года люди проводили время в пляжных клубах или на своих лодках до самого позднего вечера, продолжая свой отдых под звездным небом. Если бы ее друг Джордж-полицейский проходил мимо хотя бы на полчаса позже, он мог бы ей помочь. Но Джордж уже давно ушел.

Пиппа торопливо открыла кассу, чтобы вытащить деньги. Обычно она распределяла банкноты в стопки по номиналам: десять, двадцать и пятьдесят долларов, а чеки складывала в красный бумажник вместе с квитанцией для банка. Но сейчас Пиппа просто торопливо швыряла их в большой войлочный мешок для драгоценностей. Несколько купюр выпали из ее дрожащих пальцев, и она наклонилась, чтобы их поднять. Она так не боялась с тех пор, когда что-то очень плохое произошло с ее родным человеком, много лет назад.

А потом, когда Пиппа выпрямилась, на нее с новой силой нахлынуло воспоминание о том ужасном событии, – для того, чтобы справиться с ним, ей понадобились долгие годы танцев, психиатрическое лечение, алкоголь и мужчины. Она глубоко вздохнула, затем в ящике стола под кассой среди чеков и запасов мелочи нашарила то, что ей было нужно. Потом вернулась в помещение за магазином. Мужчина ждал ее, все так же прижимая нож к шее бедной Николь.

– Положи деньги в мусорную корзину! – рявкнул он на Пиппу. Подождал, пока она выполнит его приказ, а потом неожиданно спросил: – Где Марио? Почему его магазин сегодня закрыт?

Пиппа опешила от неожиданности.

– Я… я не знаю.

Это было неправдой. Ей было прекрасно известно, что Марио, которого все еще беспокоила раненная на войне нога, должен был сегодня посетить врача и сделать несколько анализов перед предстоящей операцией. После этого Филомена планировала вместе с ним приехать на выходные к морю. Но Пиппа ни за что не скажет этому типу, что Марио сегодня вечером будет здесь.

Мужчина недоверчиво изучал ее взглядом.

– Мне нужно поболтать с Марио. Владельцы магазинов в Гринвич-Виллидж сказали, что у его сестры тут еще один магазин. – Мужчина с презрением кивнул на корзину для мусора, заполненную драгоценностями. – Это же его цацки, правда?! – прорычал он. – Говори. Где он?

Сердце Пиппы бешено билось, ее сковал страх, голова кружилась так, что казалось, что она прямо сейчас упадет в обморок. Но бедная Николь смотрела на нее, моля глазами об избавлении.

А потом Пиппа будто услышала голос своей бабушки, говорившей ей именно те слова, что когда-то передала ей Джемма, – та уверяла, что слышала их во сне, это было очень давно, в тот день, когда Пиппа учила ее кататься на роликах. «Скажи Пиппе, чтобы, пока я на небесах, она позаботилась обо всех вас».

– Где Марио? – агрессивно повторил мужчина.

Пиппа выдохнула и, переборов страх, выпрямила спину. В конце концов, она была прирожденной актрисой, которая с легкостью преодолела не менее парализующий страх сцены. Так что она беспечно пожала плечами и одарила грабителя лучезарной улыбкой.

– Ой, он скоро придет. Будет вам, мистер, – убедительно промурлыкала она. – Отпустите ребенка. Если вы и правда хотите на кого-то направить этот глупый нож, выберите цель повзрослее. Например, меня.

Она не была уверена, только ли сексуальное желание вызвало садистский блеск в глазах грабителя.

– Иди в туалет, малыш, и сиди там, – снисходительно сказал он перепуганной Николь, а затем толкнул ее так грубо, что девочка упала на пол, испустив сдавленный вопль боли. Затем он стянул с себя черный шарф и бросил его Пиппе, приказав: – Заткни ей пасть.

Пиппа неохотно обернула шарф вокруг рта дрожащей Николь, завязав слабым узлом сзади.

– Просто веди себя тихо, малышка, – прошептала она. – Ляг на пол.

Николь вбежала в маленькую умывальную комнату и захлопнула за собой дверь.

Пиппа, которую все еще трясло, села на стол, демонстрируя свои идеальные ноги, и заставила себя небрежно произнести:

– А твое лицо кажется мне знакомым. Бывал в «Копакабане»?

– В этой старой душной дыре? – насмешливо фыркнул грабитель.

Пиппа все еще внимательно рассматривала его, убеждаясь, что была права – она его узнала. Он похудел – без сомнения, пока сидел в тюрьме. Но прежде всего ее насторожило то, как он говорил о Марио.

– Ты ведь один из братьев Периколо? – тихо спросила Пиппа.

Ей казалось, что сбылись худшие из ее ночных кошмаров – будто она всегда ждала, что умрет насильственной смертью от рук этого ужасного призрака, отравившего все ее существование.

При упоминании своего имени грабитель опасливо вскинул голову.

– Который из них? – Пиппа быстро вернулась к игривому тону: – Серджио или Руффио?

– Руффио умер, – кратко ответил мужчина. – В тюрьме, будто свинья в хлеву, – спасибо Марио и его семейке. А ты откуда меня знаешь? Ты кто такая? – Он подошел ближе.

– Я не смогла бы забыть такого мужчину, – соблазнительно шепнула Пиппа.

Когда Периколо окинул ее жадным взглядом, она поняла, что он у нее на крючке.

– У меня для тебя сообщение, – продолжила Пиппа так нежно и тихо, что он склонил к ней голову, чтобы расслышать. Пиппа потянулась к карману юбки, а потом с ледяным спокойствием произнесла: – Моя бабушка Тесса передает тебе привет и… прощай.

Он стоял так близко, что Пиппа просто не могла промахнуться. Пистолет был тот самый, который она утащила у тети Эми много лет назад и угрожала им священнику, а Петрина конфисковала его и держала в ящике стола под кассой специально для таких случаев, но до сегодняшнего дня ничего подобного не случалось. Пиппа выстрелила прямо в голову мужчине. Она всегда метко стреляла после нескольких лет тренировок по стендовой стрельбе, куда ходила с отцом. Но сейчас, для того чтобы удержать пальцы на спусковом крючке и не промахнуться, ей пришлось собрать последние капли храбрости.

Сраженный выстрелом Серджио упал на спину с выражением глубочайшего изумления на лице. Пиппа прицелилась снова и выстрелила еще дважды: ей нужна была уверенность, что он больше никогда не поднимется. Он не поднялся.

Она помедлила, осторожно наблюдая за ним, пока не убедилась, что Периколо действительно умер. Затем она, сдавленно охнув, ухватилась за край стола, чтобы не упасть, – ноги внезапно превратились в вареные макаронины. Спотыкаясь, Пиппа добралась до задней двери и заперла ее на случай, если у бандита были сообщники. Затем она подняла трубку телефона, чтобы позвонить Джорджу-полицейскому, но что-то заставило ее вместо этого набрать номер кузена Криса. Тот только что приехал в ресторан тети Эми, который находился неподалеку, чтобы приготовиться к вечерней смене, и, когда Пиппа на одном дыхании изложила ему все, что произошло, он сказал, что немедленно придет к ней.

Пиппа открыла дверь умывальной. Бедная Николь послушно лежала на полу с шарфом вокруг рта, а по лицу у нее струились слезы.

– Все хорошо, милая, – прошептала Пиппа, снимая шарф и отбрасывая его в сторону. – Плохой человек мертв. Но у него нехороший вид. Поэтому почему бы тебе не подождать здесь, пока его не унесут?

– Нет, – неожиданно возразила Николь. – Я хочу его увидеть.

– Поверь мне, этого лучше не делать, – покачала головой Пиппа. – Его вид будет вечно преследовать тебя.

Николь посмотрела ей прямо в глаза:

– Мне нужно самой убедиться, что он и правда мертв.

Едва переступив порог дома, Петрина услышала, как зазвонил телефон. Это был Крис. Он звонил из ее магазина и сообщил ей об ограблении.

– Дело в том, что Пиппа убила человека, – прямо сказал Крис. – Это Серджио Периколо. С ее стороны это было самозащитой. Он искал Марио и угрожал Николь ножом. Пиппа хотела позвонить своему другу из полиции Джорджу. Но я знаю несколько людей из Бруклина, которые вывозят мусор. За определенную сумму и без лишних вопросов они избавятся от тела, и никто никогда ничего не узнает. Пистолет невозможно отследить, так что он может принадлежать кому угодно. От него я тоже могу избавиться. Пиппа просила спросить тебя, что делать. Что нам делать, тетя Петрина?

Петрина на мгновение была готова поддаться искушению. Но потом ответила:

– Скажи Пиппе, пусть позвонит Джорджу. Он знает, что делать, чтобы защитить ее. Просто убеди мою дочь, чтобы она не переставая повторяла одно и то же слово: «самозащита». И пусть не упоминает о том, что знала Периколо. Это был просто грабитель, вломившийся в магазин. Понятно? Я скоро буду. – Она побежала к двери.

Приехав в городок, Петрина обнаружила, что улица перекрыта кордоном полиции, так что ей пришлось оставить машину за квартал от магазина. Оставшуюся часть пути она пробежала бегом. Возле магазина женщина услышала, как один из дежурных полицейских сказал другому, что Джордж сегодня – герой дня.

– Он вовремя успел – просто проходил мимо в свой выходной, чтобы выпить кофе неподалеку, и увидел, что в магазин вломился вор, – говорил полицейский. – Так что Джордж напал на грабителя и в итоге застрелил из его же пистолета.

– Повезло девушке, которая работала в магазине, что он проходил мимо! – подал голос его собеседник.

Оглядевшись, Петрина поймала взгляд Джорджа. Они обменялись понимающим кивком. В ее глазах светилась безмерная благодарность.

Затем мать поспешила внутрь, чтобы обнять дочь.

Глава 33

Нью-Йорк, октябрь 1957 года

В один из дней под конец октября, ближе к вечеру, Марио отправился в больницу на операцию. Он возмущенно ворчал, что для того, чтобы пройти необходимую подготовку и выполнить предписанные процедуры, ему придется пробыть в клинике на день дольше. Но Филомена смогла его быстро успокоить.

Впервые после приезда в Америку она обнаружила, что осталась в особняке на Гринвич-Виллидж совершенно одна. Люси с мужем были на своем первом совместном отдыхе в Калифорнии, где Фрэнки хотел осмотреть несколько виноградников, которые собирался купить, но у них оставалось время и на себя. Их дочь Джемма, которая все еще жила в особняке родителей в городе и ела в главном доме вместе с Филоменой, еще не вернулась с работы, а остальные члены семьи, а также кухарка и горничная находились в Мамаронеке и готовились к свадьбе Петрины.

Однако одиночество не беспокоило Филомену – у нее оставалось множество дел. Поскольку ее дочь Тереза теперь посещала школу в Уэстчестере, Марио и Филомена решили, что в будние дни во время учебного года будут жить там. Для этого требовалось перевезти часть вещей в их загородный дом, рядом с Петриной и Эми, который до сей поры сдавался одному кинопродюсеру, но срок аренды уже истек. Назавтра Эми обещала вместе с Крисом помочь Филомене с переездом.

Так что сегодня Филомена ходила из комнаты в комнату, слушая, как эхом отдаются ее шаги, и проверяла свой список, укладывая вещи таким образом, чтобы в понедельник грузчики смогли без проблем их забрать. Бо́льшую часть мебели накрыли чехлами, а все остальное хранилось в больших пронумерованных контейнерах. Китайский фарфор и столовое серебро Тессы были тщательно уложены и заперты в сундук.

Филомена вошла в столовую, вспоминая, как в первый раз попала в этот дом, где огненный осенний закат кидал косые сияющие лучи на полированный паркет. И сегодня она ощущала в этих тихих комнатах присутствие Джанни и Тессы. Интересно, узнала ли Тесса на небесах о том, что угроза, исходившая от ее убийц, благодаря Пиппе наконец-то устранена. Ей казалось, что она слышит голос свекрови: «Да, но какой ценой? Когда же мои внуки окончательно освободятся от ужасов старших поколений?»

Филомена обсуждала это с крестными матерями.

«Но Пиппа больше не боится, – задумчиво сказала Петрина. – Она говорит, что после того случая впервые со дня гибели Тессы спокойно проспала всю ночь. Она говорит, что больше ей не нужно беспокоиться о „мужчинах с оружием“».

«Но как все это перенесла Николь?» – спросила Филомена, беспокоясь о своей чувствительной одаренной крестнице.

Ограбление сблизило Эми и Николь, но они стали более сдержанными.

«Она была бледна как привидение, когда вернулась из ювелирного магазина, – признала Эми. – Поначалу она почти не могла ни есть, ни спать! Но мы провели вместе много времени. Сейчас с ней все хорошо. Она больше не хочет об этом говорить и утверждает, что все осталось в прошлом. Еще она очень рада, что ходит в школу вместе с Терезой».

Филомена, не очень-то поверив в эту светлую сказку и пристально посмотрев на Эми, сказала:

«Когда-нибудь нам нужно будет рассказать Николь о нашей семье и почему в нашей жизни появились братья Периколо, чтобы она поняла, что же произошло в ювелирном магазине и почему на нее напали».

«Когда-нибудь – да, – быстро согласилась Эми. – Если она нас спросит. Но не сейчас. Николь выкинула это из головы, и так будет лучше для ее здоровья. Она просто хочет, чтобы все вернулось на круги своя».

Таким образом, хотя бы внешне, жизнь успокоилась и более или менее вернулась в привычную колею.

– Разумеется, семье больше ничего не угрожает, – произнесла Филомена, будто горячо молилась духам предков, чье присутствие ощутила в доме.

Но сейчас, дойдя до кухни, она краем глаза уловила движение на заднем дворе и резко вскинула голову. Нет, это оказался не один из призраков. В саду Тессы стоял мужчина из плоти и крови со сложенными на груди руками. С губы у него свисала сигарета, и он в упор смотрел на Филомену через кухонное окно. Волосы его тронуло сединой – должно быть, ему уже было больше пятидесяти лет, но она сразу узнала угольно-черные глаза, кустистые брови и нос, кончик которого загибался вниз, будто клюв хищной птицы.

– Господи, это же он! – пораженно прошептала Филомена.

Главный Палач, когда-то возглавлявший «Корпорацию убийств» из кондитерского магазина в Бруклине, недавно вошел в мир крупных гангстеров. Теперь он стал боссом одной из Пяти Семей – после зловещего исчезновения своего предшественника. Тело так и не нашли.

Альберт Анастазия был не из тех людей, которых можно заставить ждать. Он поманил Филомену пальцем, и она, неохотно открыв дверь, вышла во внутренний дворик. Она чувствовала, что этот человек, просто стоя во дворе, может напугать даже самого отчаянного храбреца.

– Как родные? – спросил он резко, будто даже обыкновенную вежливость можно было превратить в оружие.

– С ними все хорошо, – с опаской ответила Филомена, ощутив угрозу, скрытую в вопросе.

Он задумчиво курил сигарету и рассматривал ее, будто размышляя, можно ли ей доверять.

– Ты ведь не американка. Откуда ты? – спросил он.

Филомена решила, что ей лучше придерживаться старой легенды о происхождении Розамарии – той истории, которую она рассказала Тессе, а та поведала всем знакомым.

– Из Тропеи, – был ее ответ.

В первый раз за все время Анастазия улыбнулся. Филомена не была уверена, что это к добру, но он произнес:

– Тропея? Ха. И я оттуда же. Там нет ничего, по чему можно скучать, не правда ли? – Он прищурился, будто сам вопрос был своего рода проверкой.

Филомене показалось, что вместо нее ответила Розамария:

– Красивое синее море. И превосходный красный лук, такой сладкий, что из него даже делают мороженое.

Он кивнул, а она вздрогнула, когда осенний ветер зашуршал листьями.

– Становится прохладно, – заметил он. – Войдем-ка в дом. – Он последовал за ней внутрь, где в каждой комнате были сложены упакованные коробки. – Тебя не было в ту ночь, когда твоя семья попросила меня об одолжении, – сказал он резко.

Она с ужасом ждала продолжения.

– Им не требовалась помощь, чтобы убить, – продолжил он. – Им необходимо было просто избавиться от тела, чтобы его никогда не нашли. Для этого нужно знать, как расчленить тело. Как правильно вскрыть желудок и легкие, чтобы они не наполнились воздухом и не всплыли на поверхность, где их могут найти рыбаки.

Филомена почувствовала, будто все ее нутро сковало льдом. Каким-то образом она всегда знала, что из-за Эми этот инцидент породил призрак, который не умрет так легко.

– Я сегодня проиграл на скачках, – довольно бесцеремонно заявил Анастазия. – И, честно говоря, крупно проиграл. Мне сказали, что ты оплачиваешь долги у моего букмекера.

Филомена задержала дыхание. Имя Анастазии никогда прямо не всплывало в гроссбухе. Она сказала немногим из оставшихся на связи букмекеров не брать новых клиентов. Но, разумеется, никто не мог отказать этому человеку; вполне возможно, что они приняли его ставки. До нее и правда доходили слухи о его крупных проигрышах на скачках и что из-за этого характер Анастазии испортился еще больше, если это вообще было возможно.

– Так что ты можешь сделать мне одолжение, – ухмыльнулся Анастазия, выдыхая сигаретный дым ей в лицо, – и списать мой долг.

– Разумеется, – с облегчением откликнулась Филомена. – Считайте, что он закрыт.

– И… я хотел бы видеть ту знаменитую книгу, которой ты владеешь. Каждый о ней знает. Ты можешь дать мне «попробовать» ее на вкус, пока этот сосунок Дженовезе не наложил на нее свои грязные лапы.

Филомена быстро оценила ситуацию. Она подумывала о том, чтобы наконец продать гроссбух Тессы кому-нибудь, кто сможет заняться управлением оставшимися в нем ссудами. Но очевидно, что Анастазия не собирался предлагать ее купить. Ему хотелось «попробовать», то есть, увидев гроссбух, он, скорее всего, попросит внушительную еженедельную долю прибыли.

Филомене хотелось просто отдать ему гроссбух и разом покончить с отношениями. Но ей все еще нужно было платить дань боссам через Стролло – деньги шли устрашающему мистеру Дженовезе, который подмял под себя территорию Костелло. Команда Стролло, под контролем которой находился Гринвич-Виллидж, уже и так увеличила свою долю. Кроме того, два процента от прибыли она платила Сэлу, и еженедельную сумму забирал Доменико, чтобы отдать полиции. Так что она просто не могла себе позволить платить дань от книги двум боссам сразу.

Анастазия, похоже, изучал выражение ее лица, потому что заметил:

– И не пытайся снова бежать с жалобами к мистеру Костелло, как в прошлый раз. Теперь о́н обращается ко мне за советом.

– Да, я поняла, что мистер Костелло ушел на покой, поэтому Стролло сейчас собирает деньги для Дженовезе, – кивнула Филомена, чтобы потянуть время.

Но следующей фразой Анастазия ее удивил.

– А это мы еще посмотрим, – загадочно заявил он.

Ей осталось гадать, значило ли это, что Костелло планировал вернуться, чтобы сбросить Дженовезе и восстановить контроль над территорией. Но Анастазия сказал только:

– Давай-ка взглянем на книгу.

– Разумеется, синьор. Но у меня ее нет. Я положила ее в банковский сейф, – ответила она и, показав рукой на коробки, продолжила: – Мы собираемся переезжать, поэтому я не хотела, чтобы она оставалась дома, пока тут будут сновать грузчики. Это небезопасно.

Должно быть, он ей поверил, потому что еще не убил за то, что она ему солгала.

– Женщины! – фыркнул он. – Они никогда не ведут дела так, как следует. – Затем его взгляд упал на одну из коробок с вещами Терезы. Сверху лежала таинственная музыкальная шкатулка с маленькой каруселью на крышке. Анастазия поднял ее, завел и смотрел, как пони кружатся под музыку. – Хорошая игрушка, правда? Твоей дочке Терезе она понравилась?

Филомена попыталась не показать виду, как испугалась, когда этот человек произнес имя ее дочери. Теперь понятно, почему этот подарок всегда вызывал у нее тревогу.

– Тереза была в восторге, – постаралась спокойно ответить она. – Но мы не нашли карточки от отправителя подарка. Поэтому у нас не было возможности должным образом поблагодарить его.

– У всех детей должны быть хорошие игрушки, ты согласна? – спросил он со странной печалью в голосе. Положив на место шкатулку, он вернулся к задней двери, выглянул наружу и снова вышел во двор. – Хорошо. Тогда ты принесешь мне книгу завтра, – сказал он строго, последний раз затянувшись сигаретой, а потом бросил окурок на террасу, даже не потрудившись затушить его. – Ровно в десять утра. Встречаемся в отеле «Парк Шератон». Внизу тебе скажут, где меня найти.

* * *

Следующее утро выдалось тихим и ясным, была последняя пятница октября. Филомена взяла такси до центра, потому что Сэл был в Мамаронеке и выполнял поручения Петрины, связанные с подготовкой к ее пышной свадьбе.

На Манхэттене оживленно сновали люди, будто торопясь закончить работу, чтобы хорошенько отдохнуть на выходных. Хэллоуин был только на следующей неделе, но во многих магазинах витрины уже украшали бумажные привидения и ведьмы, а светские колонки в газетах с нетерпением обсуждали грядущие балы-маскарады с участием богатых и знаменитых.

Выйдя из такси на пересечении Пятьдесят шестой улицы и Седьмой авеню, Филомена с опаской огляделась по сторонам. Раньше она никогда не была в этом отеле; это было шикарное место для кинозвезд, певцов и других знаменитостей.

Она увидела вывеску – «Комната русалок» знаменитого коктейль-бара, который был известен не только своими клиентами и живой фортепианной музыкой, но и обнаженными русалками на потолке. Но, похоже, открытая грудь русалок очень обеспокоила первую леди Элеонору Рузвельт, когда она остановилась в этом отеле, поэтому ее жалобы заставили отель наконец-то прикрыть прелести чувственных русалок лифчиками, которые, похоже, были сделаны из рыболовных сетей.

– Должно быть, я сильно волнуюсь, раз думаю в такое время о полуголых русалках, – пробормотала Филомена после того, как заплатила водителю такси и подошла к швейцару, который распахнул перед ней дверь.

Она подошла к стойке отеля, прижимая гроссбух Тессы к груди. Обернутая в коричневую бумагу и перевязанная бечевкой, книга напоминала обычную покупку в книжном магазине.

Когда она сказала клерку за стойкой, кого ищет, тот быстро переспросил:

– Мистер Анастазия? Он здесь, – и кивнул в сторону мужского зала парикмахерской с другой стороны вестибюля за стеклянной дверью. – Хороший парень, – одобрительно сказал клерк. – Дает большие чаевые. А еще много денег тратит на игрушки. Он очень любит дарить их детям.

Филомена заглянула внутрь парикмахерской. И первой, кого она там увидела, была Джемма. Да, там сидела дочь Люси и улыбалась самой красивой из своих улыбок. Даже в форме маникюрши Джемма выглядела восхитительно: губы и ногти у нее были окрашены в кроваво-алый цвет, а волосы уложены, как у актрисы Мэрилин Монро.

Джемма как раз поднялась с места, приветствуя клиента, который, нагнувшись, целовал ей руку, а поцеловав, задержал ее ладонь в своей и, пока разговаривал с ней, окидывал взглядом с головы до ног. Когда мужчина обернулся, Филомена узнала Анастазию. Рядом с ним стояли два настороженных амбала – по-видимому, телохранители.

Парикмахеры и остальные мужчины понимающе улыбались Джемме, будто подобные беседы с Анастазией уже случались у нее раньше. Джемма раскраснелась, довольная и польщенная, затем, кивнув, отступила к своей маленькой маникюрной тележке, чтобы приготовить все к процедуре ухода за ногтями для важного клиента после того, как его побреют.

Анастазия сел в кресло к одному из парикмахеров, и тот подскочил к нему с горячими полотенцами, чтобы приготовить его подбородок к обычной процедуре бритья.

– Я принесу завтрак из кофейни, – сказал один из телохранителей другому, потом вышел в вестибюль, прошел мимо Филомены и скрылся за главной дверью отеля, ведущей на улицу.

И, как Филомена позже рассказывала крестным, все, о чем она могла тогда думать, – как ей вытащить Джемму из этого отеля и найти ей другую работу. Повинуясь материнскому инстинкту, который пробудился в ней во всей своей первозданной мощи, Филомена решительно толкнула стеклянную дверь и вошла в парикмахерскую.

– Джемма, – сказала она резко, – немедленно иди сюда.

Джемма пораженно воззрилась на нее, потом виновато покраснела, а затем вызывающе вздернула подбородок.

– Привет, тетя Филомена, – дерзко ответила она.

Анастазия что-то приглушенно сказал из-под слоя полотенец, которые закрывали ему лицо, и один из пяти парикмахеров, дежуривший возле него, пояснил:

– Все в порядке, это просто тетя нашей маникюрши.

– Что ты тут делаешь?! – прошептала Джемма. – Ты что, следила за мной?

– Не я, а ты что тут делаешь?! – прошипела в ответ Филомена. – Ты хоть представляешь, кто этот человек?!

– Конечно! – Джемма ухватила Филомену за руку, будто собиралась выкинуть ее из парикмахерской, как остриженные волосы, которые метлой выметают за дверь. – Он очень добрый. Я ему нравлюсь. Иногда он приглашает меня на ужин. Тебя мама послала шпионить за мной? Знаешь что, просто скажи ей…

Джемме не суждено было продолжить, потому что в эту секунду двое крупных, крепко сложенных мужчин в темных костюмах, шляпах и солнечных очках ворвались в парикмахерскую через дверь, выходившую на улицу. Они пронеслись мимо Джеммы с такой скоростью и напором, что она случайно столкнулась с Филоменой, выбив у нее из рук гроссбух Тессы. Тот упал на пол посреди груды остриженных волос, которые еще не успели убрать.

Мужчины резко остановились, вытащили пистолеты и в упор расстреляли человека, сидящего в парикмахерском кресле. Выстрелы отдались оглушающим эхом, будто все вокруг оказались внутри огромного колокола, который звонил не переставая. Люди попадали на пол. Джемма, вскрикнув, вцепилась в руку Филомены, а та, когда полетели пули, оттащила ее в угол и пригнулась, пытаясь закрыть собой.

С первыми выстрелами Анастазия прыжком поднялся с кресла, обмотанный полотенцами и напоминающий египетскую мумию из фильма ужасов. Инстинктивно защищаясь, он вскинул руки, будто боксер на ринге. Поначалу казалось, что даже с двумя ранами – в левой руке и правом бедре – он неплохо держится. Анастазия даже попытался броситься на противников, будто надеялся победить их голыми руками. Но он не разобрал и бросился к зеркалу, на отражения своих убийц. Новые пули попали Анастазии в спину и голову, и он упал на пол, беспомощно раскинув руки. Убийцы с удовлетворением покинули парикмахерскую. Филомена слышала, как Анастазия издал свой последний стон, будто умирающий пес. Она невольно почувствовала жалость к нему, как пожалела бы любое брошенное, умирающее животное.

Но сейчас все – и мужчины, и женщины – кричали и звали на помощь, некоторые еще прятались за стульями, остальные побежали к выходу. Столик Джеммы с маникюрными принадлежностями сорвался с места и, безумно раскачиваясь, врезался в стену и остановился.

– Он умер? Боже мой, он правда мертв?! – с истерическими нотками в голосе всхлипывала Джемма.

– Silenzio![39] – Это был первый звук, который издала Филомена; она ни разу не вскрикнула, не заплакала.

Она слышала, как за окнами завыли полицейские сирены – в полицию позвонил продавец из ближайшего цветочного магазина. Филомена, схватив Джемму за плечи, подняла дрожащую девушку на ноги.

– Я хочу сейчас же убраться отсюда! – хныкала Джемма.

– Слушай меня, – тихо, но твердо начала Филомена, крепко держа Джемму за руку. – Сейчас сюда придет полиция. Им будут нужны свидетели. Но никто не признается, что видел убийство, – не признавайся и ты. Слышишь меня? Люди знают, что ты сегодня была здесь, поэтому ты не должна убегать, это будет плохо выглядеть, и полиция может начать искать тебя. Так что оставайся здесь, но сообщи полицейским только свое имя и работу. Скажешь, что ничего не видела. Джемма, ты поняла меня? Ты ничего, вообще ничего не видела, ясно?

– Я и правда ничего не видела, – пробормотала Джемма, запинаясь. – Ты же мне глаза рукой закрыла.

– Отлично. Ты ничего не видела, а меня здесь не было, – сказала Филомена. – Потом поймай такси, и мы встретимся дома. Вот деньги на такси. Джемма, повтори, что ты будешь делать! – строго велела Филомена, вкладывая деньги в ладонь Джеммы.

Джемма выглядела перепуганной и сбитой с толку, но когда у нее в руке оказались деньги, это отрезвило ее, заставило понять серьезность ситуации, а также напомнило о детстве, когда они получали от бабушки Тессы деньги в подарок на Рождество. «Игрушки – для детей, – говорила бабушка. – Но деньги – это серьезный подарок».

Филомена с облегчением увидела, как по лицу Джеммы скользнуло понимающее выражение; на секунду она стала очень похожа на своего отца Фрэнки.

– Повтори, – приказала Филомена.

– Я ничего не видела, а тебя здесь не было, – произнесла Джемма твердо, с интонациями Люси.

– А потом? – настаивала Филомена.

– Я возьму такси, – ответила Джемма, – и приеду к тебе домой.

– Хорошо. – Филомена повернулась, чтобы уйти.

По дороге к выходу она задержалась только один раз. Вспомнив о гроссбухе Тессы, Филомена спешно оглядела помещение и заметила его на полу – книга выскользнула у нее из рук, когда они с Джеммой невольно столкнулись. Филомена украдкой подняла гроссбух, положила в свою объемную сумку и вышла на улицу.

Вокруг гостиницы сгрудилась толпа людей, туристы и зеваки пытались заглянуть внутрь. В Нью-Йорке плохие новости расходились очень быстро. Но никто не обратил внимания на скромно одетую женщину, которая, опустив голову, чтобы никто не запомнил ее лица, спокойно ушла.

Оказавшись в безопасности своего особняка на Гринвич-Виллидж, она заперла дверь и налила себе бокал бренди, который моментально выпила. Немного успокоившись, Филомена вытащила из сумки гроссбух. Только тогда она заметила, что упаковочная бумага порвалась на углах из-за того, что книгу пинали ногами, и книга Тессы оказалась перепачкана кровью.

Этим вечером Филомена поняла, что должна сделать. Теперь, когда Анастазию убрали и у них остался всего один босс, перед которым нужно было отвечать, она была готова сделать самый решительный шаг в своей жизни. Но действовать нужно было быстро, пока новые потрясения в мире мафии снова не поменяли его ландшафт.

«Сейчас или никогда», – строго сказала она себе.

Сначала она позвонила в больницу, чтобы удостовериться, что операция Марио прошла по плану. Марио все еще ощущал эффект от наркоза и не мог долго говорить, но он уверил ее, что в порядке. Крис, который был с ним, рассказал, что Эми покинула больницу и отправилась на метро в центр. Крис должен был дождаться, пока доктор выпишет Марио, затем отвезти его в Гринвич-Виллидж.

Так что Филомена разбудила Джемму, которая добралась до дома, дрожа, выпила вино, которое Филомена ей дала, затем легла в одной из свободных комнат их особняка.

– Вставай, Джемма, – мягко сказала Филомена. – Сегодня ты покидаешь город.

Джемма резко вскинулась от прикосновения Филомены. Ее трясло.

– Я постоянно вижу его тело в луже крови! – прошептала она.

Филомена дала ей чашку чая.

– Да, такова уж судьба мафиози, – сказала она. – Но сегодня мы положим этому конец. Мы едем в дом крестной Эми в Мамаронеке на репетицию свадьбы Петрины. Твое платье с тобой? Отлично. Упакуй его в папиросную бумагу и собери себе достаточно вещей, чтобы остаться в Уэстчестере надолго. Просто послушайся меня – и с тобой все будет в порядке.

– Хорошо, – кивнула Джемма.

Когда прозвенел дверной звонок, она уцепилась за руку Филомены.

– Это просто Эми, – сказала Филомена и пошла открыть дверь.

Она отвела Эми в сторону для разговора, а потом, вернувшись к Джемме с листком бумаги, сказала:

– Если мы с Эми не вернемся в течение часа, позвони Крису и Марио в больницу по этому номеру и скажи им, что мы отправились к Стролло по этому адресу.

– А зачем вы идете к Стролло? – спросила Джемма со страхом.

– Чтобы обезопасить нас всех. – Филомена надела шляпку и взяла свою большую сумку.

– Лучше бы вам дождаться мужчин, чтобы они отправились с вами, – взволнованно заметила Джемма.

Филомена покачала головой:

– Нет, мне нужна только Эми.

Когда они вышли из дома, Эми спросила:

– Ты уверена, что хочешь завершить все таким способом?

– Это единственный способ, – спокойно ответила Филомена.

Так называемый социальный клуб скрывался за невзрачной витриной, стекла которой были наглухо закрыты ставнями, так что заглянуть внутрь было нельзя. Выглядело все так, будто клуб давно не работает. Но Филомена заранее позвонила, чтобы попросить разрешения на встречу со Стролло. Так что, когда она постучала в дверь, в дверной глазок выглянул мужчина, отпер дверь, впустил ее и Эми внутрь и снова запер дверь за ними.

В комнате находились только стойка с кофе, несколько простых карточных столов, окруженных складными стульями, и музыкальный автомат в углу.

Стролло сидел за самым дальним столиком у двери с табличкой «Служебное помещение» и, потягивая эспрессо, читал газету. В противоположном конце комнаты несколько мужчин играли в карты. Филомена прошла мимо карточных игроков и услышала, как один говорит другому обиженным тоном:

– Они положили Альберта в мешок для трупов, а двое коммунальных рабочих вытащили его на тротуар, будто мешок с мусором. Где уважение, а?

Она сразу поняла, что они говорят об Анастазии. Эми тоже услышала их разговор, и женщины обменялись быстрыми понимающими взглядами. Филомена напряглась и выпрямила спину, когда они подошли к Стролло. Он отстраненным взглядом посмотрел на гостей поверх газеты, затем осторожно опустил ее, открывая лицо с высоким лбом и непроницаемыми глазами.

– Да? – сказал Стролло.

– Можем мы присесть? – спросила Филомена.

Он вспомнил о хороших манерах:

– Разумеется.

Филомена и Эми сели.

– Сегодня неподходящий день для светских разговоров, – тихо начала Филомена, – поэтому con il vostro permesso[40], мы сразу перейдем к делу.

Он кивнул. Настала очередь Эми, которая решительным тоном произнесла:

– Несколько лет назад вы часто обсуждали свои дела в моей таверне, пока однажды какие-то люди не установили под вашим столиком микрофон, чтобы поймать вас в ловушку. Но беременная женщина подошла к вам на улице и предупредила, чтобы вы не ходили в таверну в тот день. Это была я.

– Да. Я помню. – Теперь Стролло взглянул на нее с бо́льшим уважением.

Готовясь к встрече, Эми вспомнила, что Стролло сказал ей в тот день, а Филомена объяснила ей значение этих слов. Теперь Эми повторила сказанное им слово в слово:

– Вы сказали: «Grazie, ricorderd questa gentilezza»[41]. Я никогда не просила вас об ответной услуге – до этого дня. Вот почему мы сегодня здесь. Нам нужна от вас ответная una gentilezza.

Стролло поднял брови, но ничего не сказал.

Теперь настал черед Филомены.

– Наша семья собирается выйти из дела, – сказала она.

– Да, я слышал, что у вас была большая распродажа, – заметил он. – Все проходит, как говорится. Думаете, это мудрое решение?

Филомена кивнула.

– Мы скромные люди и всю жизнь тяжело работали, но сейчас стали старше, и пора уйти на покой. Очень важно вовремя выйти из дела, пока не начал совершать ошибки, – смело сказала она. – И мы хотим попросить только о том, чтобы нас оставили в покое.

Стролло развел руками.

– Я не Господь Бог, – ответил он.

– Но мы все – его ангелы, пусть даже некоторые из нас – падшие ангелы, – заметила Филомена.

Стролло криво усмехнулся.

– Оставят ли нас боссы в покое, если вы попросите об этом? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Конечно. Если я попрошу. Но, – лукаво продолжил он, – как я понимаю, у вас все еще остались кое-какие деньги в долговой книге. Что означает – их поток должен продолжать течение в нашу сторону.

– Вот почему я здесь, – кивнула Филомена. – Вы говорите о моей бухгалтерской книге. Один человек хотел купить ее у меня. Но как вы, должно быть, знаете, он уже мертв.

Стролло сидел неподвижно. Филомена отлично знала, что он может быть в сговоре с людьми, которые убили Альберта Анастазию. Упомянув его имя, она пересекла опасную черту. Вытащив книгу из сумки, Филомена положила ее на стол. Книга была в пятнах крови. Стролло это заметил, и хотя у него в глазах промелькнуло мгновенное понимание, он ничего не сказал.

– Я решила отдать эту книгу вам, – проговорила Филомена, – чтобы вы могли выплатить боссам остатки того, что им от нас нужно, в обмен на покой и безопасность моей семьи.

Эми зачарованно наблюдала за ней. Филомена могла просто попытаться продать всю книгу, чтобы извлечь из нее последнюю выгоду. Вместо этого путь, избранный Филоменой, означал, что она обменивала оставшуюся прибыль от книги на билет в нормальную жизнь, который имел для нее гораздо большую ценность. Это был мастерский выход из дела, доказывающий, что Филомена много лет назад действительно говорила то, что намеревалась сделать, когда она впервые убедила крестных матерей в своем плане уйти от боссов: «Великая сила заключается в способности вовремя уйти, не дожидаясь „последнего большого выигрыша“».

Стролло изучающе смотрел на нее.

– Я знал Джанни и Тессу. Они были хорошими людьми. – Он помедлил. – Договорились. Эти условия для нас приемлемы.

– Спасибо, – улыбнулась Филомена.

Одним ловким движением Стролло обернул гроссбух газетой и положил получившийся сверток на пустой стул рядом с собой. Он не стал открывать книгу Тессы. Ему и так было известно, что есть на ее страницах. Теперь он достал из кармана сигару, но из вежливости не стал ее прикуривать, пока Филомена и Эми не встали, чтобы уйти.

– In bocca al lupo, – произнес он внезапно.

– Crepi il lupo! – откликнулась Филомена.

Когда они вышли на улицу, Эми шепотом спросила:

– Что он сказал?

– Это выражение охотников. Таким пожеланием удачи они обмениваются в лесу, если им грозит опасность. Как актеры, когда один другому желает «сломать ногу». Стролло сказал: «В пасть к волку», – объяснила Филомена. – А я ответила: «Пусть волк умрет».

Глава 34

Город Нью-Йорк и Апалачин, штат Нью-Йорк, 14 ноября

Ноябрь пришел с резким ветром и темными вечерами, из-за которых уличные фонари начинали гореть уже после четырех пополудни. Но погода была неожиданно мягкой для этого времени года.

– Эй, ребята, – обратился Крис к близнецам в одно пасмурное, туманное утро, – не желаете ли мне помочь? Я сегодня вечером готовлю для частной вечеринки в шикарном районе Нью-Йорка.

Они находились на кухне в квартире на нижнем этаже в доме на Гринвич-Виллидж, где близнецов вырастили Эми и Джонни. Крис теперь делил эту квартиру с сестрой Джеммой. Винни и Поли приехали в город вчера вечером на день рождения одноклассника, а потом остались на ночь у Криса.

– Я думал, у тебя выходной, – обронил Винни. – Так сказала мама. Ты у кого-то подрабатываешь?

– Не. Это разовая работа, – объяснил Крис. – У меня должок перед парнем, который занимается банкетным сервисом. Если вы поможете мне разгрузить и загрузить машину, а потом поработаете со мной на кухне, вам обоим достанутся неплохие деньги.

– Да, немного деньжат нам не помешало бы, – согласился Винни.

Оба близнеца нуждались в средствах – мать держала их в строгости. Другим детям в академии позволялось гораздо больше и у них имелись карманные деньги для свидания с девушками – сезон отпусков означал множество вечеринок.

– Отлично, теперь давайте отнесем продукты в холодильники, – давал указания Крис. – Хорошенько обложите их льдом, нам нельзя допустить, чтобы что-то протухло. Поверьте, мы будем готовить для важных людей, которым может не понравиться, если мы испортим им еду для праздника.

– Вы только посмотрите, сколько мяса! – восхищенно заметил Поли, пока они таскали ящики. – Ты что, на целую армию собрался готовить? Почему его так много?

Крис вытащил из-за уха карандаш и сверился со списком.

– Двести семь фунтов мяса для стейков, двадцать фунтов котлет из телятины и пятнадцать фунтов мясного ассорти, – произнес он, вычеркивая позиции из списка.

Должен был состояться потрясающий обед для множества гостей.

Винни и Поли послушно перетаскивали тяжелые мешки с продуктами, перемещаясь от дома к припаркованному возле него грузовику.

– Вот адрес на карте, – сказал Крис. – Поли, положи это тоже в машину.

– Черт, что у тебя за ужасная карта. У меня найдется получше, – сказал Поли.

– Отлично. Скопируй туда инструкции, и поехали, – отозвался Крис.

Когда они были готовы, Крис снял фартук и прокричал куда-то наверх:

– Мама, я поехал готовить для частной вечеринки в центре! Увидимся в Уэстчестере.

Люси не успела ответить, как Крис и близнецы уже сели в грузовик и с ревом умчались.

Люси и Филомена пили чай наверху. Филомена вернулась после встречи в банке и обнаружила, что Люси изучает автомобильные каталоги.

– Пока мы были в Калифорнии, Фрэнки научил меня управлять автомобилем, – пояснила Люси. – Теперь все, о чем я мечтаю, – это машина. Я думаю, что это хорошая модель – темно-зеленого цвета с кремовыми кожаными сиденьями.

Фрэнки и Марио были в Уэстчестере, куда Петрина с новым мужем Дагом пригласила их на рыбалку. Люси и Филомена должны были присоединиться к мужьям на следующий день. Они с нетерпением ожидали встречи с Петриной, которая только что вернулась с Бермудов, где молодые проводили медовый месяц.

– Петрина в своем бледно-голубом платье, расшитом бисером, смотрелась просто великолепно – спасибо нашей постоянной швее Глории, – заметила Люси. – А когда шла по проходу в церкви, выглядела лет на десять моложе своего возраста.

– Ты тоже помолодела после поездки в Калифорнию, – с улыбкой откликнулась Филомена. – Вы с Фрэнки, когда вернулись, сами походили на молодоженов после медового месяца!

Люси вспыхнула.

Услышав окрик Криса, Люси выглянула в окно и увидела, что он с близнецами переносит что-то в странный грузовик.

– Что все это значит? – с подозрением спросила Люси у Филомены. – Даже не сомневаюсь, что они затеяли какую-то шалость.

Она сбежала вниз по лестнице, чтобы их остановить, но, когда Люси оказалась на улице, парни уже уехали.

Через час на место их грузовика аккуратно припарковался доставщик газировки. Водитель грузовичка с газировкой, невысокий и коренастый молодой человек, постучался в заднюю дверь, ведущую на кухню, и спросил Криса. Когда Люси объяснила, что Криса все выходные не будет, мужчина опешил от неожиданности.

– Ну и дела! – воскликнул он. – Мне нужно было разгрузить здесь товар, чтобы Крис забрал его с собой. Он обязан был его забрать. Если нет, мы оба обречены.

– Так почему бы тебе не поехать за ним следом? – рассудительно заметила Люси.

– Поехать на север штата? Мне нужно все выходные работать в городе.

Филомена, проследовавшая на кухню за Люси, заметила лежащую на столе папку.

– Крис оставил карту, – сказала она.

Люси посмотрела ей через плечо.

– Как называется тот город, который он обвел кружком? – спросила она. – Аппа… как там дальше?

– Апалачин, – ответил парень, произнеся название как можно четче.

– Господи! – ахнула Филомена. – Только не туда!

Мужчина мрачно кивнул.

– Там соберутся все большие шишки, – сказал он. – И они не обрадуются, если не получат свою крем-соду и пиво.

Теперь Люси по-настоящему забеспокоилась:

– В какую беду на этот раз попал Крис?

– В такую, за которую запросто могут снести голову, – грубовато ответил парень.

Филомена отвела Люси в сторону и тихо заметила:

– Марио рассказал мне, что боссы проводят там особое собрание и дело предстоит очень серьезное: Дженовезе хочет, чтобы его признали главой семьи Костелло, а Карло Гамбино стремится занять место Анастазии. Боссы проведут голосование. Никто не может позволить себе сделать неверное движение. Наших мальчиков там быть не должно!

– О боже! Тогда нам нужно срочно что-то предпринять, – беспокойно заметила Люси. – Крис не может снова влипнуть в неприятности. Фрэнки его просто убьет.

Они вернулись к коренастому пареньку, поджидающему возле двери.

– Все, что вам нужно сделать, – доставить этот товар, – успокоил он их, а потом с сомнением спросил: – У вас есть грузовик?

– Нет, – раздраженно ответила Люси. – Тебе придется одолжить нам свой.

– Вот дерьмо, – проворчал парень, отдавая ей ключи. – Сегодня просто не мой день.

* * *

Спустя почти четыре часа после отъезда из города Винни и Поли удалось убедить Криса сказать им, что это за «прием». Одно упоминание имен из списка гостей заставило их серьезно призадуматься.

– Джо Профачи, Томми «Трехпалый» Луккезе, дон Карло Гамбино и его капо «Большой Пол» Кастеллано, дон Вито Дженовезе…

– Мы будем готовить для Больших боссов Нью-Йорка?! – пораженно воскликнул Поли.

Крис ухмыльнулся:

– И для их капо. А еще босс из Флориды – Санто Траффиканте-младший – и важные шишки из Питтсбурга, Филадельфии, Кливленда, Лос-Анджелеса, Колорадо и Массачусетса.

– Разве они не проводили подобное собрание в прошлом году? – спросил Винни. – Я думал, что они проводят подобные «встречи на барбекю» только раз в пять-десять лет.

Крис загадочно улыбнулся:

– Верно. Но этот год – особенный. Новые боссы хотят убедиться, что никто не попытается отомстить им за покушения на Костелло и Анастазию. Но держите рот на замке. В повестке дня у них есть и другие темы, о которых вы точно не захотите знать.

Винни и Поли неуверенно переглянулись. Разве их всех не предупреждали о новых «занятиях» мафии – вроде героина?

– Как тебя в это втянули? – с сомнением спросил Винни.

– Я уже говорил. Я раньше работал на того человека, который занимается организацией банкетов, и у меня перед ним должок, – ответил Крис. – А когда вы кому-то задолжали, лучше всего побыстрее вернуть долги. Кроме того, нам очень неплохо заплатят. Расслабьтесь, парни.

Винни, нервничая, включил радио, где звучала песня «That’ll Be the Day» замечательной новой группы Бадди Холли The Crickets.

Крис знал, что крестные точно не одобрят это мероприятие, но ничего поделать не мог. Мужчине всегда нужно иметь запасные варианты на случай, если один из них – например, работа у крестной Эми – не выгорит. Да, в плане прибыли ее ресторан выглядел многообещающе: сочетание аутентичной французской и итальянской кухни привлекало дипломатов из ООН и театральных деятелей из Манхэттена, которые проживали в этом фешенебельном пригородном районе. Но Крис вовсе не был уверен, что хочет провести остаток жизни в добропорядочной атмосфере этих тихих городков. Он уже изнывал от скуки.

– Черт, куда нас занесло? Я только что видел на том поле несколько коров! Мы, должно быть, почти добрались до Пенсильвании, – жалобно произнес Винни недолгое время спустя со страхом городского мальчика перед ужасами сельской жизни. От него не укрылось, что по радио включили «Тюремный рок» Элвиса Пресли. – Бьюсь об заклад, что мафиози специально приезжают в такую глухомань, потому что ни копы, ни федералы – да и никто в здравом уме – не будут их здесь искать. От этих мест у меня мороз по коже.

Он с опаской посматривал на окружающий их пейзаж: так далеко на севере штата воздух был прохладнее, а с деревьев уже облетели все листья, и сейчас они стояли, похожие на сердитые скелеты, готовясь к предстоящей зиме.

– Заткнись, – посоветовал Поли.

Его, в отличие от брата, восхищали сельские красоты. Посреди обширных полей, где росли кукуруза и зерновые культуры, стояли большие красные амбары и работали желтые тракторы. Здесь было все: фруктовые сады и даже виноградники, курятники и старые серые клячи, тянущие телеги. Еда приходила к ним из подобных старомодных мест, потом ее упаковывали и складывали в грузовики или отправляли пароходами по реке. Город по сравнению с этой местностью казался искусственным, будто странный сон, который остался позади. Возможно ли, что мафиози приезжали сюда, чтобы ненадолго вырваться из крысиных бегов, чтобы пробудить воспоминания о своей старой родине?

Наконец они свернули с главного шоссе на проселочную дорогу, которая привела их к уединенному зеленому поместью, напоминающему английский особняк, стоящий на холме.

– Похоже на тайное убежище принца Уэльского или что-то типа того, – заметил Поли, глядя на обширные зеленые лужайки и высокие деревья. – Чьи это владения? Здесь не меньше сотни акров.

– Сто тридцать акров. Это поместье принадлежит Джо-Цирюльнику, боссу мафиозной семьи из Пенсильвании, – пояснил Крис. – Когда-то он занимался контрабандой алкоголя, а теперь владеет компанией по производству пива и газировки.

– Должно быть, мы уже на месте. Только посмотрите на все эти «кадиллаки» и белые «бьюики»! – восхищенно заметил Винни, когда они подъехали ближе и увидели, что вокруг поместья аккуратным кольцом выстроились шикарные автомобили, будто кто-то проводил тут выставку самых дорогих машин мира.

Сбавив скорость у ворот, Крис остановился возле охранника. Он назвал имя своего работодателя, и охранник, махнув рукой, пропустил их к зданию.

– Идемте, парни, – сказал Крис, припарковав грузовик возле черного хода, откуда, как ему сказали, он мог попасть в кухню. – Пора разгружать машину.

* * *

Филомена провела первые несколько часов их поездки, вцепившись в края своего сиденья и молясь Мадонне, чтобы та сохранила им жизни во время опасного путешествия. И она боялась вовсе не мафиози – Филомена была до смерти напугана водительскими навыками Люси.

– Водить грузовик несколько труднее, чем обычный автомобиль, – признала Люси, когда они отъехали от тротуара под зловещий перезвон бутылок с газировкой в ящиках.

Филомена задержала дыхание и посчитала чудом, что они без происшествий миновали все виражи по городу, когда не единожды ей казалось, что катастрофа неминуема.

Но Люси, упрямо выпятив подбородок, склонилась над рулем и с мрачной решимостью выбралась из города, а потом несколько часов ехала по оживленному шоссе. Как только они добрались до сельской местности, на дороге стало спокойнее, и Филомена наконец смогла отдышаться.

– Что ж, после такой прогулки я с легкостью получу водительские права! – весело произнесла Люси.

На шокированный взгляд Филомены она поспешно пояснила:

– У меня не было времени в этом практиковаться с тех пор, как мы вернулись из Калифорнии. Я была очень занята. Разве я не говорила, что в больнице меня повысили в должности?

Филомена поздравила ее, восхищаясь героической способностью Люси, с ее крепкими и умелыми руками, управляться с рулевым колесом автомобиля и заставлять этого зверя подчиняться ее командам. Легко было представить, как с тем же упорством и умением Люси работает в больнице, управляется с кровью и плотью с таким же сочетанием физической силы и быстрого ума.

Люси, заметив ее уважительный взгляд, смущенно произнесла:

– Я просто бой-баба, да? Я не образованная и не элегантная, как Петрина, ведь она такая высокая, стройная, с деликатным телосложением, прекрасными длинными ногами и пальцами! Видела, какой толщины у нее запястья?! Ты тоже немного на нее похожа.

– Но Фрэнки однажды сказал мне, что ты unica – una ragazza bellissima acqua e sapone, – сказала Филомена. – Редкая девушка с уникальной, естественной красотой.

Люси улыбнулась. Фрэнки до сих пор ее обожал. Теперь она была в этом уверена.

Филомена взглянула на карту:

– Здесь нам нужно будет свернуть с шоссе.

Люси, следуя ее указаниям, подъехала к воротам впечатляющего поместья. Когда они увидели у ворот охранника, Люси затормозила и приспустила окно.

В ответ на вопрос об их именах она сказала просто:

– Салли и Джейн. Мы работаем с организаторами банкета. Везем газировку. Видишь? На стене фургона написано имя компании.

– Вы что, думаете, я не узнал один из фургонов доставки босса? – усмехнулся охранник. – Проезжайте. Вход на кухню позади особняка.

Они объехали дом, заметив множество хорошо одетых крепких мужчин, окруженных более молодыми спутниками, которые устремлялись к главному входу и смеялись низкими мужскими голосами.

– Здесь нет ни одной женщины, – заметила Люси. – Нас можно будет заметить за милю. Лучше нам не высовываться. – Она показала на припаркованный у черного хода грузовик Криса. – Он здесь! – ликующе заявила она.

Она остановила машину, и они выбрались наружу. Они подошли к двери, которая явно вела на кухню, где под звяканье посуды сновали работники в фартуках. На кухне посуда на плитах источала аппетитные ароматы – повара готовили стейки и котлеты из телятины, а в другом углу кухни на огромных сковородах жарились сосиски и лук.

Филомена заметила близнецов, которые были в таких же длинных фартуках, как и остальные работники, из-за чего напоминали мясников. Крис, хлопотавший у большой плиты, остановился для разговора с элегантным и строгим молодым мужчиной в голубом костюме отличного покроя, который пришел из главного здания и, похоже, справлялся о том, как идут дела. Другие работники относились к молодому человеку очень почтительно, но Люси услышала, как Крис сказал ему:

– Эй, какого черта? Где рыба?

Выражение лица у молодого человека стало обеспокоенным.

– К этому времени ее уже должны были доставить, – промямлил он. – Отец с меня шкуру сдерет, если на столах не появится рыба. Я лучше сам проверю, что с ней. Мне нужна машина.

– Возьми мой грузовик. – Крис отдал ему ключи. – Там много льда и холодильников. Если найдешь рыбу, тебе лучше самому привезти ее сюда.

Стильный молодой человек взял у него ключи.

– Здравствуйте, дамы, – учтиво произнес он по дороге к черному ходу, совсем не удивившись их присутствию.

Крис поднял взгляд и опешил, узнав своих мать и тетю.

– Что вы тут делаете? – раздраженно спросил он.

– Мы тебе газировку привезли. Ты ее забыл, идиот, – отрезала Люси. – Зачем ты притащил сюда Винни и Поли? Совсем с ума сошел? Эми будет в ярости и наверняка расскажет Фрэнки о твоем самовольстве.

– Пожалуйста, не говорите никому, что мы были здесь! – в панике выпалил Винни.

– Святые угодники! Вы, малолетние хулиганы, вообще понимаете, что здесь происходит? – зашипела Люси на Криса. – Вы в пасти у зверя вместе с самыми крупными мафиози страны!

– Вот поэтому тут не место для женщин. – Крис увлек их в сторону. – Ты должна отправиться домой, мама. Если хочешь, забирай с собой Винни и Поли.

– Я не уеду без тебя, юноша, – упорствовала Люси, – даже если мне придется тащить тебя за нос. – Чтобы доказать, что она не шутит, она хотела ухватить его за нос, но Крис увернулся.

– Я больше не твой маленький мальчик! – воскликнул он жестко. – И ты не будешь унижать меня на глазах моей команды. Что за репутация у меня будет, если пойдут слухи, что моя мамочка добралась аж до Апалачина, чтобы погнать меня домой?

В это мгновение они услышали резкий свист. Все замерли. Через несколько секунд в доме раздался топот бегущих ног, громкие крики и хлопанье дверей. Затем в помещение ворвался перепуганный кухонный работник.

– Это облава! – закричал он с ошарашенным видом. – Полицейская облава!

– Нам лучше выбираться отсюда, Крис! – взмолился Поли.

– Расслабься. – Крис отмахнулся от него кухонной лопаткой. – Полицейские, скорее всего, просто требуют свою долю, докапываясь к ним из-за неправильно припаркованных машин. Думаете, я могу взять и бросить всю эту готовку?

Филомена подошла к двери и выглянула наружу.

– Гости бегут в лес, – заметила она.

Крис тоже выглянул – и в самом деле, целая толпа высокопоставленных, хорошо одетых гангстеров в щегольских ботинках неуклюже спешили от дома к краю поляны. Их пальто хлопали на бегу, из-за чего они напоминали стаю спугнутых ворон.

Повсюду виднелись полицейские машины, а копы тормозили все автомобили, которые пытались выехать с территории поместья.

– Ты болван! – рявкнула Люси. – Никто не останется на ужин. И мы тоже не останемся!

Винни и Поли побледнели от ужаса, но даже сейчас они не могли бросить своего старшего кузена в беде.

– Крис, что нам делать? – спросили они, глядя на него так доверчиво, что Крис внезапно осознал, в какое глупое и опасное предприятие он втянул своих младших кузенов.

Если их сейчас арестуют, то на них на всю жизнь останется клеймо преступников, и после такого они точно попрощаются с мечтами об университете и уважаемой профессии. Взяв их с собой, он предал всю семью. Что он тогда за мужчина, если собственную семью защитить не может?

– Валим отсюда, – торопливо ответил Крис. Винни и Поли побросали все дела, выключили плиты и духовки и помогли ему быстро спрятать продукты. – Возможно, нам тоже стоит укрыться в лесу, – сказал Крис, с опаской выглядывая наружу.

– Нет. Если мы сбежим, то будем выглядеть виновными, – предупредила Филомена. – Но ты отдал свою машину. Так что придется запихнуть вас в грузовик с газировкой. Andiamo![42]

Когда Филомена взобралась на переднее пассажирское сиденье, а Люси села за руль, Крис недоверчиво выпалил:

– Мама, ты не умеешь водить такие машины!

– А как ты думаешь, каким способом мы добрались сюда? – решительно парировала Люси.

– Нельзя, чтобы вас увидела полиция, – быстро сказала Филомена. – Они примут вас за кучку бандитов. Забирайтесь в фургон и спрячьтесь за ящиками с газировкой.

– Боже!.. – простонал Винни, когда они послушно залезли в фургон и захлопнули дверцу.

Люси надавила на педаль газа и сорвалась с места. Но далеко они не уехали. В конце дороги, на выезде из поместья, медленно тянулась вереница машин, которые тормозил полицейский кордон.

– Святая Богоматерь. Там не только полицейские, – напряженно произнесла Люси. – Там еще и специальные войска. И какие-то мрачные люди в костюмах.

– Это федералы! – приглушенно пояснил Крис. – Или ФБР, или агенты из Бюро по борьбе с наркотиками!

– Они досматривают каждую машину и составляют опись того, что в них находится, – сообщила Филомена.

Люси видела, как водителей заставляют показывать документ, которого у нее не было.

– Они проверяют водительские права, – слабым голосом произнесла она. – У меня их нет.

– Отлично. Мы все отправимся в тюрьму, – пробурчал Поли.

– Спрячьтесь, идиоты! – рявкнула на них Люси.

Она вела грузовик со скоростью улитки, единственно возможной на этой дороге. Дюйм за дюймом они все ближе подъезжали к началу очереди. У Люси перед глазами уже стояли заголовки завтрашних газет с ее именем. После такого ее вышвырнут из больницы в мгновение ока. Но сейчас наступила ее очередь встретиться с молодым сотрудником полиции.

Собравшись с духом, она опустила стекло и ласково произнесла:

– Здравствуйте, молодой человек. Боже, что за неразбериха сегодня творится! Мы просто доставляем еду. Нам нужно вернуться в город, иначе наш начальник страшно разозлится!

Полицейский очень удивился, увидев в машине двух женщин, возрастом годившихся ему в матери. Он вопросительно посмотрел на старшего коллегу, который подошел к фургону.

– Что у тебя там? – строго спросил он.

– Просто две поварихи, – ответил молодой полицейский.

Пожилой оценивающе заглянул в окно грузовика и увидел двух женщин среднего возраста, за спинами которых высились штабели ящиков с газировкой.

Люси безмолвно молилась всем святым и ангелам, которых только могла вспомнить, а потом поклялась Деве Марии, что если та вытащит их отсюда, то она будет совершать ей новенну каждую неделю в течение целого года.

– Ладно, пропусти их, – махнул рукой пожилой полицейский. – У нас тут более крупная рыба на очереди.

Люси выехала через ворота, стараясь не ускорять движение и беспокоясь о том, как бы пожилой полицейский не обнаружил, что его молодой коллега забыл проверить ее права. Но, судя по всему, они с Филоменой показались им такими незначительными, что даже не стоили внимания. Люси затаила дыхание, пока наконец они не миновали полицейский кордон и не выехали на главную дорогу.

Она вжала педаль газа и не снижала скорость до тех пор, пока Крис не сказал:

– Стой. Меня тут уже укачало. Я должен сесть на переднее сиденье, иначе меня стошнит.

– Это не пустые угрозы, – заметила Люси. – В лодке его почему-то не укачивает – в отличие от заднего сиденья автомобиля. Он всегда был таким, с самого детства. – Она свернула на обочину дороги, с обеих сторон которой высился густой лес. – Хорошо, но тогда за руль садись ты, парень. Я вымоталась, и нервы уже ни к черту, – заявила она.

Крис выпрыгнул из фургона, и мать освободила ему место. Но как только Крис устроился за рулем, из леса спокойно вышел мужчина в костюме-тройке, в шляпе и в накинутом на плечи пальто из верблюжьей шерсти. Он поднял левую руку с выставленным вверх большим пальцем. Если бы король решил поехать автостопом, он выглядел бы так же.

– Видишь, что ты наделал?! – зашипела Люси. – Этот парень решил, что мы остановились специально, чтобы его подобрать!

– Я никогда не видел, чтобы путешественники автостопом были одеты таким образом, – заметил Крис.

По мужчине можно было точно сказать, что он – один из гостей-мафиози с неудавшегося приема.

– Я уверена, что гораздо опаснее будет отказать ему в поездке, чем подвезти его, – проницательно заметила Филомена.

Мужчина подошел к водительскому месту, и Крис неохотно опустил стекло, чтобы услышать, что тот скажет.

– Прошу меня простить, – произнес мужчина звучным, низким голосом. – Моя машина сломалась, когда я поехал навестить больного друга. Мне пришлось оставить ее у него. Я направляюсь в Нью-Йорк. Можете меня подбросить?

Крис подумал, что в этом человеке что-то кажется ему знакомым. У него были гладко причесанные волосы с аккуратным пробором над высоким лбом и настороженные, чуть прищуренные глаза. Ямочка на подбородке разделяла его надвое.

– Конечно, – осторожно ответил Крис. – Мама, тетя, пересядьте назад.

– Нет, нет, – запротестовал мужчина, быстро заглянув в грузовик, – я не хочу беспокоить дам. Я лучше устроюсь сзади с этими замечательными мальчишками. Вы же близнецы, правда? – спросил он, будто оценивая их возраст и надежность, но при этом с опаской взглянув на ящики с газировкой и складные скамьи.

– Ничего страшного, – быстро проговорила Люси, понимая, что Крис каким-то образом пытается их защитить. – Вы садитесь впереди. А мы устроимся сзади с нашими детьми.

Мужчина благодарно приподнял шляпу.

– Весьма признателен, – весело поблагодарил он и сел рядом с Крисом.

В дороге «автостопщик» беспокойно выглядывал в окна, стараясь разглядеть, кто едет в каждой из проезжающих мимо машин. Он вытащил из кармана носовой платок из тонкого льна и вытер вспотевший лоб.

Долгое время они ехали в полной тишине. По радио играла песня Джонни Мэтиса «Chances Are». Мимо них в противоположном направлении промчалась одинокая машина федеральных войск со включенной мигалкой, и Крис заметил, как вздрогнул напряженный пассажир и как он облегченно выдохнул, когда автомобиль проехала мимо.

Мужчина где-то с полчаса сидел напряженно, а потом, казалось, расслабился и задремал. Крис видел, как подобным образом засыпали моряки – от усталости, но также и в качестве защитного механизма, чтобы не разговаривать с незнакомцами. Однако военные, даже задремав, всегда были настороже, будто их организм никогда не расслаблялся до конца.

Спустя некоторое время по радио заиграла песня Пэта Буна, которую Крис терпеть не мог. Он покрутил настройку, чтобы поймать другую волну с чем-нибудь получше. Настраивая радио, он посмотрел вниз и увидел, что на правой руке пассажира не хватает большого и указательного пальцев. На их месте остались только обрубки. Крис быстро отвел взгляд, но это не укрылось от «автостопщика», который, не двигаясь, открыл глаза и внимательно за ним наблюдал.

– Ты знаешь, кто я? – тихо спросил он.

– Да, – ответил Крис, а после недолгого молчания добавил: – Но я вас сегодня не видел.

– Хорошо. – Мужчина кивнул в сторону фургона, где остальные пассажиры приглушенными голосами вели свою беседу. – А что насчет них? – спросил он. – Они достаточно сообразительные, чтобы молчать о том, что сегодня видели?

Крис ощутил вдруг серьезную угрозу, скрытую в этих словах.

– Разумеется, – ответил он. – Я об этом позабочусь.

Мужчина кивнул.

– Ты только этим занимаешься – развозишь газировку? – спросил он. – Кто твой начальник?

– Моя тетя, у нее ресторан в Уэстчестере, – осторожно ответил Крис. – Я работаю у нее поваром.

– Правда? – спросил пассажир. Он разговаривал непринужденно, но внимательно слушал и пристально наблюдал за Крисом. – Отлично, когда у человека есть профессия. То, что он умеет делать хорошо. Многие, насмотревшись на крутых ребят в городе, начинают думать: «Это же так легко, я тоже так смогу! Я хочу жить как тот парень!» Они никогда не доживают до осознания, что у крутых ребят, у которых есть крутые взлеты, есть не менее крутые падения.

– Я думаю, это честная сделка: принимая хорошие стороны игры, ты принимаешь и плохие, – заметил Крис.

– В джунглях не бывает честных сделок, – отрезал мужчина в нервном возбуждении. – Они полны хищников, готовых оторвать тебе голову. Если ты родился в джунглях, но не смог обрести навыков выживания, тогда пеняй на себя. В детстве лучшее, что я мог сделать, – это работать в автомастерской. Конечно, я покалечился. Поэтому мне пришлось искать другую работу. И я начал мыть окна. Не существует легких способов выжить, сынок. Особенно сейчас. Старые добрые времена остались в прошлом. Сейчас нельзя доверять ни полицейским, ни правительству, – проговорил он с отвращением. – И со временем все станет еще хуже.

Крис окончательно уверился в том, что знает, кто его пассажир – человек, который превратил мойку окон в своего рода аттракцион. Если ты не дашь ему помыть окна, тебе их выбьют. А если ты ему за это не заплатишь, тогда побьют тебя.

Пристальный взгляд мужчины непрерывно метался к окну, наблюдая за обстановкой, будто он всю жизнь оглядывался через плечо, чтобы посмотреть, кто его преследует. Он выглядел очень усталым.

Крис, как ему было сказано, высадил «автостопщика» в центре города.

– Спасибо, парень, – бодро сказал мужчина. – За мной должок.

Крис кивнул и поехал дальше. Остальные его пассажиры уже задремали и не проснулись до тех пор, пока он не припарковал грузовик возле особняка в Гринвич-Виллидж.

– Вам лучше позвонить крестной Эми и сказать, что вы уже едете в Мамаронек, – посоветовал Крис родным. – Затем вам нужно успеть на ближайший поезд и тихо сидеть в пригороде до Дня благодарения. Просто не высовывайтесь, понятно? В городе может стать неспокойно.

– А что насчет тебя? – нахмурилась Люси. – Ты разве не проведешь выходные вместе с нами? Фрэнки уже там и ждет тебя.

– Не волнуйся, мама. Я приеду, но сперва мне нужно позвонить нужным людям, чтобы вернуть себе свой грузовик и отдать владельцу тот, на котором мы приехали, – сказал Крис. Он склонил голову набок и послал близнецам предостерегающий взгляд. – А теперь послушайте меня. Никому ни слова о том, где мы были. Понятно, парни?

– Но кто был тот человек, которого мы подобрали? – спросил Поли.

Крис глубоко вздохнул.

– Он Большой босс своей собственной криминальной семьи. Он держит в кулаке швейный квартал, грузоперевозки, профсоюзы… и даже кошерных цыплят. И это еще далеко не всё. Вы только что познакомились с Томми «Трехпалым» Луккезе.

– Господи! У него на самом деле всего три пальца? – ошеломленно спросила Люси.

– Он старый друг Лаки Лучано и Фрэнка Костелло, – тихо заметила Филомена.

– Вау. Он по-настоящему крут! – воскликнул Поли слегка пристыженно.

– О чем вы так долго разговаривали? – с интересом спросил Винни.

– О будущем, – серьезно ответил Крис, задумавшись о том, как абсурдно и недостойно выглядели все эти крутые мафиози, убегая в лес. Как так получилось, что он считал их жизнь чем-то достойным подражания? – Он сказал, что сейчас не лучшее время, чтобы становиться гангстером, – с кривой усмешкой добавил Крис. – И я думаю, он разбирается в том, что говорит. Увидимся позже, ребята.

– Никогда бы не подумала, что скажу такое, но я благодарю всех святых и ангелов за то, что они поставили мистера Луккезе на нашем пути! – воскликнула Люси. – И я, в свою очередь, хочу поставить свечу Деве Марии, потому что этот сумасшедший день, возможно, стал единственной возможностью, чтобы отвратить моего сына от преступной жизни.

Глава 35

Мамаронек, День благодарения 1957 года

– Всегда слушайтесь своих крестных, – поучала Эми молодежь, когда они все собрались в доме Филомены у моря. Большие окна столовой выходили на сонный пролив Лонг-Айленд-Саунд, и его светло-серые волны мягко накатывали на небольшой пляж в бухте внизу. В бухте безмятежно плавали лебеди-шипуны и нырковые утки, ничуть не беспокоясь о плавно накатывающих волнах. Семья заняла места за большим обеденным столом, а комнату заливали сияющие лучи пестрого осеннего солнца.

– Вы должны особо слушать вот эту крестную, – сказал Марио, выдвигая стул для Филомены. – Она практически предсказала конференцию в Апалачине, – объявил он, поднимая газету с крупным заголовком:

ФЕДЕРАЛЫ ЗАДЕРЖАЛИ БОЛЬШЕ ШЕСТИДЕСЯТИ ГАНГСТЕРОВ НА ВСТРЕЧЕ В АПАЛАЧИНЕ

– Что за Аппла… Аппа? – спросила Тереза, прекратив попытки правильно произнести название города.

– А-па-ла-чин, – раздельно произнес Марио, пока Эми передавала им первое блюдо – равиоли с тыквой, приправленные шалфейным маслом и пармезаном. – Тут пишут, что больше шестидесяти крупных мафиози и их подручных были арестованы, – сообщил Марио. – Они задержали даже Вито Дженовезе! И Профачи, и несколько людей Бонанно. Это полный провал. Здесь напечатан целый список. – Он немного помедлил. – Разумеется, в их именах наделали кучу ошибок. – Он пробежался взглядом по статье. – Похоже, полиция собрала имена и номера водительских прав у всех, кто там оказался. Настоящая галерея преступников! – усмехнулся Марио, отложив газету в сторону. – Туда приехал каждый, кто хоть что-то представлял собой в преступном бизнесе.

Винни и Поли не могли удержаться, чтобы не подтолкнуть друг друга локтями и не обменяться ухмылками, и им пришлось опустить головы, чтобы этого никто не заметил. Люси быстро и предостерегающе глянула на них.

– Если вы спросите меня, – сказала Пиппа, – мне кажется, боссы сделали большую глупость, собрав целую кучу больших шикарных машин вокруг какого-то старого фермерского дома. Это же так подозрительно – «кадиллаки» посреди стада коров!

– Мой друг Джордж говорит, что первым неладное заподозрил один из сотрудников местной полиции. Он заметил, что «хозяин» вечеринки забронировал кучу мест в окрестных мотелях для своих гостей, – вставила Джемма.

Фрэнки вздохнул.

– Твой «друг Джордж» так говорит, да? Никогда не думал, что моя дочь влюбится в копа. На свадьбе Петрины этот парень танцевал только с тобой.

– Джордж оказался детективом, – решительно заявила Джемма. – А как хорошо он танцует!

– Стоило мне раз в жизни взять отпуск – и посмотрите, что из этого вышло, – пожаловался Фрэнки, которого ее слова не убедили.

– Возможно, это не только особо внимательный полицейский, который заметил сборище гангстеров, – рассудительно проговорила Петрина. – По всей видимости, их кто-то навел. И вполне вероятно, этот кто-то хотел испортить вечеринку Дженовезе, которого должны были объявить новым королем Нью-Йорка.

– В любом случае грядет большой скандал, – серьезно сказал Марио. – Делом занимается Бюро по борьбе с наркотиками, к которому подключаются Гувер и ФБР. Идут разговоры и о слушаниях в сенате. Похоже на начало конца.

– Костелло, видимо, и правда мудрый человек, – заметила Эми. – Очень вовремя вышел из дела.

– Как и мы. Поэтому мы не имеем к этому никакого отношения, – твердо заявила Филомена. – И никогда не будем иметь.

– Тогда выпьем за это. Но кто мне ответит, куда запропастилась индейка? – нетерпеливо спросил Фрэнки. – Я голоден!

Появился Крис с жареной индейкой на блюде.

– Дядя Фрэнки, налей еще немного шампанского, – сказала Пиппа. – Дядя Марио хочет произнести тост.

Фрэнки услужливо откупорил еще одну бутылку и разлил по высоким бокалам веселое золотистое вино. Все в ожидании повернулись к Марио, который, нежно улыбнувшись Филомене, сказал:

– Сегодня я поднимаю свой бокал в честь моей красивой и мудрой жены.

Все подняли и зазвенели бокалами, улыбаясь Филомене. Она поняла, что впервые перестала видеть цифры вместо членов семьи. Сейчас ее окружали только их счастливые лица. Возможно, это означало, что они наконец-то в безопасности, подумалось ей.

– Будем! – произнес новый муж Петрины Даг, который до этого тихо сидел и слушал.

– Будем! – хором откликнулись остальные, смеясь и отпивая шампанское.

– Cent’anni![43] – произнес Фрэнки, целуя Люси.

– Что это значит? – спросил Даг.

– Сто лет, – пояснила Петрина. – Он желает нам прожить сто лет.

Но Филомена считала, что старшим негоже поднимать бокалы за самих себя. Нежно глядя на юные лица детей, которые ей улыбались, она подняла бокал и мягко проговорила:

– Ai bambini[44].

Пиппа, Джемма, Крис, Винни и Поли виновато переглянулись. Это заметили Тереза и Николь, которые тоже переглянулись, но скорее вопросительно.

Взрослые же только чокнулись бокалами и согласились с Филоменой:

– За молодежь!

Эпилог

НИКОЛЬ

Мамаронек, 2019 год

После встречи с крестной Филоменой я записала все, что она рассказала мне в тот день, чтобы ничего не забыть. Наш разговор оказал на меня такое очистительное воздействие, что я хотела сохранить его, пока ее слова еще были живы в моей памяти. Но потом я отложила записи и не возвращалась к ним долгие годы из уважения к ее воле. Она сказала: «по крайней мере подожди, пока я умру».

Я не особо задумывалась над всем этим, пока много лет спустя не оказалась на чердаке, разбирая свои записи. А потом мне позвонила кузина Тереза и сказала, что ее мать тяжело заболела. Я сразу поняла, что должна вернуться к ней прямо сейчас.

Стоял ранний сентябрь – по календарю еще лето, теплый день с чистым небом, сияющим синевой. Когда я приехала в дом крестной, Тереза ждала на крыльце, наблюдая за морем, где горизонт усеивали парусные суда.

– Могу я ее увидеть? – спросила я.

Тереза покачала головой.

– Пока нет. У нее сейчас врач. Мама выгнала меня из комнаты.

Я села рядом с Терезой на скамью.

– Как она? – спросила я, впечатленная тем, что Филомена в свои девяносто пять лет все еще такая боевая, что командует окружающими.

Но Тереза только помотала головой. Все дяди и другие крестные матери уже умерли. После смерти Фрэнки тетя Люси переехала сюда, чтобы быть поближе к моей матери Эми и провести последние годы жизни вместе. Филомена пережила их всех.

Тереза посмотрела на меня своими большими сияющими глазами и сказала:

– Помнишь, когда мы спрятались в кладовой и подслушали мою мать?

– Да, – с теплотой ответила я.

Мы немного посидели в тишине, а потом поговорили о наших двоюродных братьях и сестрах. Бесстрашная Пиппа вышла замуж за своего жениха-скрипача, и они вместе владеют танцевальной и музыкальной студиями. Джемма, которая в начале шестидесятых была востребованной моделью, вышла замуж за фотографа и открыла несколько салонов красоты. А что касается моих братьев-близнецов, Винни стал юристом и настаивал на том, чтобы проверять любые контракты, которые мы собирались заключить; а Поли, семейный доктор, безотказно приезжал на вызов к нам домой, даже если тот случался поздней ночью, пока не вышел на пенсию и не уехал во Флориду. А наш «дикий» кузен Крис открыл несколько ресторанов, где для многочисленных членов разросшейся семьи всегда был зарезервирован столик.

Затем мы поговорили о нашей работе. Тереза была пианисткой, а я пребывала в творческом отпуске, завершив преподавание журналистики в Колумбийском университете. Когда она спросила о моих планах, я призналась:

– Подумываю о том, чтобы написать книгу о крестных.

– Ты должна ее написать, Николь, – задумчиво кивнула Тереза. – Совершенно невероятно, что при всех связях со всеми этими гангстерами они выжили и смогли поведать нам эту историю. Только на прошлой неделе мы с мамой обсуждали боссов.

– Что с ними всеми в итоге произошло? – спросила я.

– Она рассказала, что Лаки Лучано депортировали в Италию и он умер там как раз перед тем, как его собрались арестовать агенты Бюро по борьбе с наркотиками. Костелло дожил до старости и выращивал у себя в саду цветы, которые занимали призовые места на выставках. Он мирно скончался у себя дома, что большая редкость для мафиози. Тот парень, Дженовезе, что встал во главе мафии вместо него и взял контроль над операциями Костелло, вскоре попал в тюрьму по серьезному обвинению, связанному с наркотиками. Там он и умер. А Джиганте, бывший боксер, который стрелял в Костелло, вскоре стал боссом его «семьи». Но спустя недолгое время Джиганте стал разгуливать по улицам в домашнем халате, полусумасшедший. Или притворялся, что убегает от полицейских. В итоге он тоже умер в заключении.

– А Стролло? – заинтересованно спросила я. – Что стало с ним?

– Говорят, что Дженовезе, считая Стролло виновным в том, что его арестовали за наркотики, мог приказать его убить. В результате в начале шестидесятых годов Стролло вышел из дома, и никто никогда больше его не видел. Он просто исчез. Его тело так и не нашли. Но ходят слухи, что Стролло инсценировал собственную гибель, чтобы не быть убитым.

Вздрогнув, я пробормотала:

– Думаю, нам повезло жить в менее опасные времена.

Тереза улыбнулась:

– Именно это я сказала маме. Но она странно посмотрела на меня и произнесла: «Ты вправду так думаешь?» Затем начала рассуждать о теневых ипотечных сделках, о грабительских кредитах, которые совсем недавно обрушили экономику; о скандалах с высокопоставленными лицами, уличенными в отмывании денег и укрывании их в офшорах; о «кредитах до зарплаты» с бешеными процентами; о студентах, задавленных кредитами на учебу; о фармацевтических компаниях, которые продвигают в продажу обезболивающие, вызывающие привыкание сильнее, чем героин. А потом сказала: «По мне, так это очень похоже на рэкет и вымогательство, моя дорогая».

– Она права, – признала я.

– Знаешь, что мама показала мне только вчера? – прошептала Тереза с благоговением. – Золотые монеты стоимостью в миллион долларов, которые она прятала в коробках из-под обуви! Целый ряд коробок, под настоящими коробками с обувью, в секретном хранилище под половицами в кладовой. Они лежали там долгие годы, она даже не притрагивалась к ним. Я спросила ее почему, и она ответила: «На тот случай, если кто-то из вас попадет в беду». Она была решительно настроена помочь нам, чтобы никто из нас не остался кому-то должником.

Из дома вышел доктор и сказал нам, что теперь мы можем навестить Филомену. Когда зазвонил телефон, Тереза мягко произнесла:

– Иди первой. Я скоро присоединюсь к вам.

В спальне Филомены были большие окна, выходящие на залив. Она дремала, лежа на горе из подушек, и казалось, будто она любуется видом. Солнце бросало нежные, теплые лучи на ее постель. На ночном столике лежали очки для чтения и странная каменная рука, которая всегда, сколько я себя помнила, держала ее голубые молитвенные четки.

Она лежала так тихо, что я собиралась на цыпочках выйти из комнаты, но тут крестная неожиданно заговорила.

– Dammi la mano. Per favore. La tua mano[45], – жалобно произнесла она, протягивая мне свою открытую правую ладонь.

Жест был настолько умоляющим, что я сделала, как она просила, и взяла ее за руку.

Она открыла глаза, но по-настоящему меня не узнавала – она смотрела мимо меня, на море. Но после моего прикосновения мне показалось, что она немного успокоилась, и по ее мягким щекам расплылась нежная, удивленная улыбка, выражающая такой непосредственный восторг, что Филомена стала похожа на маленькую девочку.

– Mi ami?[46] – спросила она почти детским голосом. – Sei tomato per me – e vero? Andiamo a casa ora?[47] – Она наклонила голову, ожидая ответа.

Я изучала много языков в хороших школах, куда меня отправили по ее настоянию. Поэтому я поняла, что она спрашивает – неужели тот, кто любил ее, наконец вернулся за ней, чтобы отвести ее домой?

– Si, si! Ti amo[48], – прошептала я.

Тереза тихо вошла и подала мне знак, чтобы я оставалась на месте. Филомена на самом деле не видела ни меня, ни ее. Она только удовлетворенно вздохнула и пожала мою руку в ответ.

– Resta con me. Останься со мной.

Я сделала так, как она просила – осталась с крестной и держала крестную за руку, пока доктор не сказал мне, что пора ее отпустить.

Примечания

1

Здравствуй, милая Николь (итал.).

2

Дочь моя (итал.).

3

Хватит! (итал.)

4

Принцессой на горошине (итал.).

5

Диплом с отличием (лат.).

6

Счастливого пути (итал.).

7

Все девушки называют его (итал.).

8

Доброе утро (итал.).

9

Хорошо (итал.).

10

Вот мои дети (итал.).

11

Вот мой сын (итал.).

12

Добрый вечер (итал.).

13

Да, спасибо (итал.).

14

Моя дочь (итал.).

15

Понятно? (итал.)

16

Да, да (итал.).

17

Это правда (итал.).

18

Разумеется! (итал.)

19

Хватит! (итал.)

20

Мужчина (итал.).

21

В кармане (итал.).

22

Бедный иммигрант (итал.).

23

Хорошо! (итал.)

24

Смелая (итал.).

25

Привет (итал.).

26

Поздравляю! (итал.)

27

Счастливого Рождества (итал.).

28

Такая прекрасная девушка! (итал.)

29

Ты заслуживаешь принца, а не это животное! (итал.)

30

Конечно (итал.).

31

Пасхального воскресенья (итал.).

32

Бабушка! (итал.)

33

Я тоже тебя люблю (итал.).

34

Люси – уникальная девушка, с естественной красотой (итал.).

35

Прошу прощения (итал.).

36

Спасибо, я запомню вашу доброту (итал.).

37

Мой дорогой! (итал.)

38

Поцелуй меня, моя маленькая девочка (итал.).

39

Тихо! (итал.)

40

С вашего позволения (итал.).

41

Спасибо, я запомню вашу доброту (итал.).

42

Вот так! (итал.)

43

Сто лет! (итал.)

44

За детей (итал.).

45

Дай мне руку. Пожалуйста. Твою руку (итал.).

46

Ты любишь меня? (итал.)

47

Ты вернулась ко мне, правда? Сейчас мы пойдем домой? (итал.)

48

Да, да! Я люблю тебя (итал.).

Content

Камилл Обре
Крестные матери

Пролог

Часть первая 1930-е годы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая 1940-е годы

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть третья 1957 год – наши дни

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Примечания