Валерий Петрович Кузенков

Медвежья злоба

© Кузенков В.П., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Часть первая. Медвежья злоба

За первым медведем

Осенняя практика в охотхозяйстве нашего института подходила к концу. Сданы последние зачёты. Впереди каникулы – весь сентябрь. Целый месяц, причём один из самых охотничьих.

Я решил, что начало каникул проведу, охотясь на медведя в одном из районов Кировской области, где живёт знакомый лесник – дед Иван с бабой Дашей. Впрочем, решил не я один, а со своими друзьями по учёбе, Александром и Валерием. Идея поездки родилась после лекций по любимому предмету «Технология добычи». Наш преподаватель Александр Петрович так обстоятельно и увлечённо рассказывал об охоте на медведя, что нам, в ту пору студентам третьего курса, казалось: возьмём косолапого без проблем.

– При охоте на овсах на лабаз надо заходить с центра поля, а не ходить вдоль края, – говорил, бывало, Александр Петрович. – Одежду нужно иметь чистую, не пахнущую потом, стираную и высушенную на ветру подальше от жилых построек. А вот валяться перед охотой в коровьем навозе, как поступают некоторые охотники, совершенно не обязательно…

Это мне помнится и сейчас. Впрочем, как и многое другое, что «закладывали» в нас в Кировском сельхозинституте, где готовились кадры биологов-охотоведов для всего Советского Союза.

Деду Ивану заранее послали письмо с просьбой выкупить для нас лицензию на медведя, но, честно говоря, опасались, что забудет. Водился за ним грешок – любил выпить. Но была не была, едем!

От Кирова нам предстояло ехать всю ночь на север области. Только под утро поезд приходил на нужную станцию. В общем вагоне (никакой другой мы не могли себе позволить) народу, как всегда, было битком. Я забрался на самую верхнюю полку, где обычно возят багаж. Положив под голову рюкзак, попытался заснуть. Но было жарко и душно. Я, закрыв глаза, просто лежал и думал о предстоящей охоте. Представлял, как сажусь на лабаз, заряжаю ружьё, сижу, осматривая овсяное поле. Вот выходит медведь. Огромный, как копна. Целюсь в лопатку, стреляю. Медведь рявкает, падает на землю и остаётся лежать неподвижно. Начинаю спускаться с лабаза. Тут я, наверное, задремал. Поезд резко дёрнулся, рюкзак полетел на головы пассажиров, а я чуть не упал с полки и едва успел упереться рукой в потолок.

Всю оставшуюся часть дороги мы провели в тамбуре. Курили и обсуждали предстоящую охоту. Обговорили всё. Единственное, на чём споткнулись: куда девать столько мяса?

От станции до деревни около двадцати километров. Утро выдалось прохладное, и, выйдя из тёплого вагона, мы продрогли. Но уже через несколько минут ходьбы по размытой дороге стало жарко. Ведь на себе тащили почти неподъёмные рюкзаки с едой, патронами и многими другими вещами, необходимыми в лесу. Плюс ружья.

Дорогой часто останавливались, отдыхали. До дома деда Ивана дошли под вечер. Оказалось, наше письмо он получил и знал, какого числа мы будем у него. Дед не скрывал радости по поводу встречи, и пока мы разоблачались, ополаскивались, он суетился на кухне, подгонял бабу Дашу:

– Ставь самовар, вари картошку, ребята молодые, здоровые, с дороги устали, есть хотят!

Мы сидели на крыльце, отдыхали. Наверное, счастливее нас в этот момент людей не было. Позади ещё один год учёбы, мы уже четверокурсники! Впереди – охота и поездка домой к родителям. Словом, сплошная благодать!

Баба Даша тем временем накрыла на стол. Сколько здесь было всякой вкуснятины! Солёные и маринованные огурчики, капуста квашеная, мочёная брусника, мёд, варёные яйца, картошка, жареные караси… На привезённую нами из города варёную колбасу, считавшуюся тогда дефицитом, и смотреть не хотелось.

Достав привезённую с собой бутылку водки, уселись за стол. Дед разлил водку по стаканам. С хитрой улыбкой спросил:

– Ну что, на медведей приехали?

Мы утвердительно закивали в ответ.

– Тогда за ваше здоровье, ребята!

Усердно жевали всё подряд: огурцы, грибы, картошку, карасей…

– Между первой и второй перерывчик небольшой, – с той же хитроватой улыбкой объявил дед, подняв наполненный стакан. – Ну что. ребятки, лицензию я вам выкупил, путёвку у охотоведа районного взял. Ещё раздай вам Бог здоровья…

Потом мы опять сидели на крыльце и курили.

– Как дела в институте? – нарушил молчание дед.

– Дела, дед, у прокурора, а у нас делишки, – ответил за всех нас Александр. – Всё нормально. Экзамены и практика позади. Мы теперь на четвёртом курсе. А помнишь, как ты нас из леса выводил? Мы тогда на первом курсе были. Два дня блуждали по вятской тайге. Молоды-зелены были…

– А сейчас взрослые? И медведей не испугаетесь? – спросил дед.

– А что их бояться? Выйдет – убьём! – вмешался я в разговор.

– Ну-ну. Вот вас прошлый год не было. А осенью медведица местного тракториста из соседней деревни поломала. Рассказать?

– Валяй! – сказал Валерка.

– Пошёл он со своим другом в лес, я точно не знаю, зачем. Из оружия – один топор на двоих. В лесу их медведица и подловила. Давай тракториста ломать. Сгребла и катает по земле. А дружок бегает и бьёт медведицу обухом топора по голове. Не испугался, не убежал. Медведица катала, катала тракториста, всего искусала. А потом бросила его и наутёк. Дружка не тронула. Как медведица убежала, дружок взвалил товарища на спину и потащил в деревню к фельдшеру. Как принёс, тот очнулся и спрашивает: «Где медведица?» А друг его отвечает: «Убежала». – «А ты её не бил, что ли, топором?» – «Как же, бил, и всё обухом». – «А почто обухом, а не лезвием?» А тот и отвечает: «Чтоб шкуру медведю не попортить».

Тут мы все разом рассмеялись.

– Вот как оно бывает, – подвёл итог дед. – Сейчас видеть друг друга не хотят. А были, как вы, тоже не разлей вода.

– У нас такого не будет, мы профессионалы. Охотоведы. Точно медведя уложим, дай срок, – ответили мы почти в один голос.

– Медведя-то много? – спросил я у деда.

– Да куда ему деться. Много. Кому сейчас медведь нужен? Теперь каждый норовит лося стрелять. Мясо получше, да и хлопот меньше. Завтра пройдёте по полям, сами посмотрите, как овёс нынче медведи потоптали. Сейчас самое время для охоты.

Вышла баба Даша:

– Старый, хватит ребят байками потчевать, а то они и до своих медведей не доберутся! Пусть ложатся, я им в чулане постелила, на полу.

Раздевшись, улеглись на чистую постель. Усталость взяла своё, и мы быстро заснули…

Когда встали, дед Иван уже орудовал на кухне: накрыл на стол, заварил крепкого чаю и поставил на стол бутылку самогонки. Как только мы вошли на кухню, он тут же предложил опохмелиться. Мы отказались. От одного вида самогонки бросило в дрожь. А вот деду хоть бы что. Он налил, крякнув, выпил и, закусив грибочком, стал разливать чай. Баба Даша, войдя с ведром парного молока, сказала:

– Что, старый, с утра лечился? Вы его, ребята, не слушайте. Не пейте, у вас охота серьёзная. Выпейте чайку или простокваши. Сейчас я вас блинами угощу.

С этими словами она взялась за дело. Вскоре блины были готовы и выставлены на стол. Мы с Валерой наелись быстро. А у Сашки, по его словам, при виде блинов проснулся зверский аппетит. Он уминал блин за блином, обильно смазывая сметаной, которую черпал из большой глиняной миски деревянной ложкой. Дед Иван разговорился.

– Вы, ребята, сейчас на охоте не усните. А то в прошлый раз были двое из города. Как и вы, на медведя приезжали. Жили у охотоведа. Вечером хорошо поддали, утром полечились, здоровье поправили. Да, видно, перестарались. Когда на лабаз сели, их и разморило. Один возьми и засни. Так на землю с лабаза и грохнулся. Хорошо, ничего себе не сломал, только ударился сильно. А вот приклад у ружья – хрясь и пополам. Крику было, крику! А кого винить? Только себя, – сидел и философствовал дед.

Сашка тем временем съел всю сметану с блинами и попросил добавки.

– Саня, живот-то как у тебя, выдержит? Сметана-то у нас жирная. С непривычки оно того, может конфуз произойти, – сказал дед. – Мне не жалко, ешь на здоровье.

– Ничего, дед, не волнуйся. У меня желудок медные пятаки переварит. Все будет о’кей. – И, намазав очередной блин сметаной, Саня отправил его в рот.

– Ну вот, теперь можно и на медведя. – Сашка наконец поднялся. – С полным желудком и на лабазе сидеть спокойнее. А на голодный мысли разные в голову лезут.

Поблагодарив бабу Дашу за завтрак, мы пошли собираться.

Взяв ружья и всё необходимое для сооружения лабазов, вышли к овсяным полям, первое из которых было в километре от деревни. Сразу бросились в глаза медвежьи тропы по краю поля. Каждый из нас выбрал для себя место для засидки. Делали небольшие лабазы – всего из нескольких жердей. Лишь бы было на чём сидеть и куда ставить ноги. Потом решили обойти вокруг других полей и посмотреть, куда ещё ходят звери. Обнаружив подходящие места, и там соорудили лабазы. Как учили в институте: пусть медведи к ним привыкнут, и мы в случае неудачи в первые дни попытаем счастья здесь.

Овёс уже вызрел. На поля кроме медведей выходили и кабаны. По краю поля, которое было ближе к деревне, походили и подняли несколько выводков тетеревов, а когда из-под ног взлетел глухарь, руки так и зачесались. Зарядить бы ружьё дробью да побродить, пострелять боровую дичь. Но нельзя – медведь сейчас для нас главное.

Обойдя все ближайшие к деревне поля, мы соорудили десять лабазов. Часа в два дня, пообедав, уснули на краю последнего, дальнего от деревни, поля. Проснувшись, пошли на самые лучшие, по нашему мнению, места. Садиться решили недалеко друг от друга. Договорились – до выстрела: лицензия-то одна. Если выстрел, то другие уже не стреляют, пока обстановка не будет выяснена. Если выстрелов не будет – сидеть до темноты. Спустившись с лабаза, каждый должен посветить фонариком, чтобы другой не принял его за медведя.

Сидеть было неудобно. Через некоторое время стали затекать ноги. Я начал ими шевелить, то опуская, то поднимая. Потом заболела спина. Я стал крутиться на лабазе, ища для неё опору. Берёза, на которой я соорудил лабаз, оказалась жидковатой, прислониться спиной было не к чему. Ко всему прочему дерево качало ветром. И я подумал, что так и свалиться недолго. Темнело довольно быстро. Вот-вот должны были появиться медведи. Я понемногу «усиделся», нашёл точки опоры и понял, что смогу выдержать на лабазе до темноты.

Но неожиданно со стороны Саши начали доноситься странные звуки. Я долго не мог понять, что же там у него происходит. И когда наступило самое ответственное время, до меня донёсся крик:

– Я больше не могу терпеть!

Сашка спрыгнул с лабаза. Ломая сучья и держа в одной руке ружьё, а другой на бегу расстёгивая ремень, он побежал через поле.

– Ребята, я не могу, простите! Завтра поохотимся. Никуда медведи от нас не уйдут! – орал он уже на другом конце поля. Стало ясно: охота на сегодня закончилась.

Дед Иван ждал нас на улице.

– Что, касатики, как медведи? Никак не дотащите? – пошутил он. – А я вам баньку натопил. Венички запарил. Бутылочку достал. Давайте парьтесь – и за стол.

Мы рассказали, что случилось с Сашкой.

– Ничего, я его вылечу, – сказал дед. – После бани водочки с солью выпьет, и всё как рукой снимет.

Парились мы долго, часа два, от души. Выйдя на улицу, сели рядом с баней на скамейку и стали смотреть на небо. Оно было чистое и всё в звёздах. Ничего не хотелось делать, даже шевелиться.

– Всё-таки, мужики, как хорошо! – сказал Сашка. – Если бы не живот, я сейчас был бы самый счастливый человек на всём белом свете… Чёртова сметана!

– Не сметана виновата, а твоя жадность, – сказал Валерка.

…Стол опять был накрыт, в центре стоял ведёрный самовар. Сашка выпил стакан крепко солёной водки, и его передёрнуло, но он стойко перенёс процедуру лечения. С перекошенным лицом взял солёный огурец с тарелки и смачно захрустел. Подсевшая к столу баба Даша пыталась нас успокоить:

– Не переживайте вы из-за этого медведя. Нужен он вам! Ну убьёте, а может, его и есть нельзя? Больной. Вы же сами рассказывали, что такое возможно. Купите лучше у нас с дедом бычка. Замучил он нас совсем. Домой не загонишь. Чтоб его волки разорвали!

– А то правда! – оживился дед. – Купите, много не запросим.

– Ты, баба Даш, извини, но бык нам не нужен. Мы, охотоведы, мясо привыкли добывать в лесу, в тайге. А тут бык домашний. Засмеют нас. Мы уж как-нибудь на медвежатнике посидим, – ответил за всех Валерка.

В ту ночь мне вновь снились медведи. Они ходили по полю, подходили к лабазу. Я пытался стрелять, но ружьё почему-то не стреляло. Стало так обидно, что я проснулся.

На улице светило солнце. Ребята посапывали, прижавшись друг к другу. Я встал, оделся и вышел на улицу. Дед уже суетился во дворе по хозяйству.

– Проснулся? Иди глянь быка. Вон пасётся, – вернулся он ко вчерашнему разговору.

Я посмотрел в сторону, указанную дедом. Там, на краю огорода, пасся довольно упитанный бык, совершенно чёрной окраски. Бык поднял голову, посмотрел на нас и замычал.

– Посмотри, красавец какой наш Борька, мясо слаще любой колбасы! – сказал дед.

– Извини, дед Иван, не нужен он нам, – ответил я.

– На нет и суда нет. Как хотите. Моё дело предложить. Ваше – отказаться. Иди буди ребят. А то спать здоровы.

…На лабазы сели уже в пятом часу вечера. Для этого поля трёх за-сидок было бы многовато, и Сашка с Валеркой решили сесть вместе.

Прошло около часа, когда я услышал за спиной чьи-то шаги. Некто остановился, засопел, втягивая воздух. Кто это был, медведь или кабан, я не определил. Но что это зверь – сомнений не было. Он минут двадцать топтался не так далеко от моего лабаза и пошёл в сторону ребят. Видно, что-то учуял. Лабаз в этот раз у меня снова был на тонкой берёзе. Я сидел на нём, как и в первый раз, раскачиваясь то вправо, то влево. Радовало одно: вокруг были свежие медвежьи выходы, а одна тропа проходила прямо под лабазом. Я чувствовал, что сегодня мне повезёт – увижу медведя. И не ошибся. Не просидел я и часа, как метрах в ста от моего лабаза, на краю поля, заметил шевеление. Медведь! И сразу же из леса на поле выбежал медвежонок. За ним второй. Отойдя от опушки метров на семьдесят, они остановились и стали скусывать метелки овса. Медведицу я не видел, но чувствовал, что она где-то рядом. Стоит и из-за кустов следит за своими детёнышами. Стрелять медведицу и медвежат я не собирался, поэтому стал наблюдать, что же они будут делать дальше. Медвежата медленно ходили по полю, лакомясь верхушками овса. Я подумал: «Пасутся, как коровы, только очень маленькие». Медведица появилась позже. Выйдя на край поля, она встала на задние лапы. Огляделась. Решив, что опасность не угрожает, пошла к ним, в глубь поля. Так вся семья двигалась в мою сторону. Меня они не замечали. Поравнявшись с моей берёзой, медвежата, видимо, насытившись, устроили игру. Они визжали и кусали друг друга. Наблюдать за ними было смешно и интересно. Но ружьё я на всякий случай, сняв с предохранителя, держал наготове. Мало ли что. С медведицей шутки плохи. Медвежата продолжат драться, и тут, видно, один укусил другого очень больно. Укушенный, пронзительно взвизгнув, попытался убежать, но второй схватил его за заднюю ногу. Так они и стояли. Один визжит и рвется, а другой его не пускает. Матери это не понравилось. Она подошла к ним и врезала лапой тому, который визжит, такую оплеуху, что шлепок, как мне показалось, был слышен на все поле. Медвежонок завизжал еще сильнее. Рванул от матери в сторону леса, прямо на мою берёзу. Бежит и визжит. Я не утерпел и рассмеялся. Тут медвежонок врезался в мою березу. Она содрогнулась, и я, потеряв равновесие, полетел вниз, одновременно нажав курок и выстрелив в воздух. Медвежонок после удара о дерево и выстрела отпрыгнул в сторону с таким визгом, который нельзя описать. Он рванул за мамашей и вторым медвежонком, которые также улепётывали в лес. Приземлившись, выстрелил в воздух еще раз. Лежал под деревом и смеялся.

Через некоторое время подошли Валерка и Сашка. Стояли и смотрели на меня, как на дурака. Первым не выдержал Валерка:

– Хватит ржать, мерин! Расскажи, что случилось? В кого стрелял?

Я, немного успокоившись, рассказал. Они заулыбались.

– А вы-то видели кого-нибудь? Я слышал, как краем леса в вашу сторону прошёл кто-то.

– Слышали, – сказал Валерка. – Но зверь на выстрел не дошёл.

Мы подвели итог охоте. Всё. Сегодня звери на это поле уже не выйдут. На другие идти не было смысла.

На следующий день решили караулить медведей поближе к деревне. Сашка долго убеждал нас, что напуганные звери сегодня теоретически должны выйти на ближние поля, где мы не были. Дед Иван его поддержал. Подумав, мы согласились. Тем более что это поле медведи посещали очень охотно.

К вечеру уже сидели на лабазах. Всё сделали, как учил Александр Петрович на лекциях. Зашли с центра поля к местам засидок, предварительно определив, откуда дует ветер. Одежду надели чистую, которую привезли с собой из Кирова про запас. Всё предусмотрели.

Мне достался дальний конец поля, Валерка сидел ближе к деревне, а Сашка в центре. Сашка позавидовал Валерке: у тебя, мол, угол классный, точно медведь выйдет. Не промахнись.

– Будь спокоен, только бы вышел, не промахнусь! – ответил тот.

У меня в этот раз лабаз был очень удобный. Ребята построили его на совесть. Я сел, замер и стал наблюдать, что происходит вокруг. Примерно около часа просто сидел и любовался окружающей природой. Смотрел на поле, берёзы, слушал, как шумит лес. Что может быть прекраснее на свете!

Быстро темнело. Небо затянуло тучами. Начал накрапывать дождик, и я стал подумывать об окончании охоты. Опять не повезло. Только подумал, как с Валеркиной стороны раздался выстрел. Через некоторое время второй. Наступила тишина.

«Добил», – подумал я. Стемнело полностью. Спускаться с лабаза я побоялся – вдруг подранок? Решил подождать. Еще выстрел. И сразу Валеркин крик:

– Готов! Давай сюда!

Я мигом слетел с лабаза и быстрым шагом пошёл в сторону, где сидели Сашка и Валерка. Сашка ждал меня у своего лабаза. Когда я подошёл, он посветил фонариком и окликнул:

– Что я говорил! Слышал? Готов!

– Пошли, предсказатель, – ответил я.

Подойдя к Валеркиному лабазу, мы увидели, что он все ещё сидит на дереве.

– Где зверь? – спросили мы.

– Там, метрах в семидесяти от нас. В низинке. Поздравьте меня. Я сижу, уже сумерки, думаю: «Ну всё, не вышел медведь!» Вдруг вижу – краем поля движется чёрный силуэт. Здоровый. Выцеливаю, как учили, в лопатку. Стреляю. Слышу стук, значит, пуля попала. Он упал. Вдруг как рявкнет! Живой, думаю. Вторым – стук. Вижу, готов. Посидел, перезарядил ружьё. Думаю: «Для верности нужно добавить. Зверь ведь серьёзный!» Прицелился, ещё – стук. Не шевелится. Ну я и закричал, что готов. Вот, сижу, жду вас.

С ружьями наперевес мы с Сашкой двинулись в сторону чётко выделявшегося на фоне овсяного поля чёрного пятна. Подойдя к убитому животному, опешили: перед нами лежал… Борька.

– Что, большой? – кричит Валерка. – Самец?

– Конечно, самец. И большой. Что, его зря, что ли, дед Иван и баба Даша два года кормили… Креста на тебе нет! – выругался Сашка.

Увидев убитого бычка, растерянный Валерка сказал:

– Что делать? Может, чёрт с ним? Не видели. Может, его волки… того, съели?

– Что ты мелешь? – ответил я. – Не волки, а мы. Будем есть твой трофей всем общежитием. Поохотились… Обдирайте и думайте, как такую прорву мяса сохранить и где денег занять, чтобы со стариками рассчитаться. А я в деревню. Нужно им сказать, что мы быка решили купить. Да и лошадь найти, чтобы мясо перевезти. Медвежатинкой после побалуемся, ещё надоест. Медведи сейчас жирные, от такого мяса может быть изжога. А у этого бычка мясо диетическое, для здоровья полезное.

– Я так и думала, что наш Борька вам понравится, – обрадовалась баба Даша, узнав, что мы надумали совершить покупку. – Приезжайте ещё, у нас тёлочка подрастает…

Медвежья злоба

Часто можно услышать, что медведь неопасен, так как этот зверь довольно робок. Как правило, встречая медведя в лесу, люди отделываются лишь страхами. Даже медведица с медвежатами, за редчайшим исключением, ограничивается тем, что старается отпугнуть человека, которого боится сама.

Нападение же на человека со стороны медведя обычно бывает вызвано болью или ответной реакцией, когда человек первым вызывает его раздражение. А так как этот зверь обладает огромной силой и в то же время чрезвычайно проворен и ловок, то при встрече с медведем необходимо ежесекундно помнить об опасности, которую тот собой представляет…

* * *

Утром рабочие старательской артели уехали в посёлок. Уже несколько недель они работали в тайге без выходных, поэтому, по словам бригадира, необходимо было «культурно освежиться», чтобы потом снова «пахать и пахать». Бригада его, конечно же, поддержала. В лагере остались бульдозерист, рабочий по хозяйству, повариха да двое её сыновей.

– Ребята! Вы мне с утречка помогите на кухне, а потом можете в тайгу сходить, – сказала повариха. – Малина должна уже поспеть. Пошукайте по вырубкам, а я вам киселя наварю. Любите кисель-то?

– Любим, кто же не любит! Может, и грибов наберём. В прошлый год мы в это время на жарёху уже находили.

Братья, радостные оттого, что появилась возможность побродить по тайге, кинулись помогать матери. Им, как и взрослым, надоело сидеть безвылазно в лагере, поэтому парни были готовы и дров наколоть, и посуду помыть…

* * *

Средних размеров медведь чёрного окраса двигался в поисках медведицы. В конце июня – начале июля у медведей разгар гона, и природа требовала своего. По дороге медведь раскапывал муравейники, ища личинки насекомых, переворачивал камни, отдирал пласты дерна. Иногда, словно вспомнив что-то, подходил к деревьям, вставал на задние лапы и зубами и когтями обдирал кору, оставляя на стволах характерные метки.

Запах самки он почувствовал на рассвете. Остановился, втянув через ноздри прохладный утренний воздух. Но вдруг что-то его насторожило, отчего на загривке поднялась шерсть. Появился еще один запах – запах самца, а значит, соперника. Черный медведь хрипло заворчал и понёсся вперед. Самцы столкнулись в центре поляны, и начали клубком кататься по ней, подминая кусты и небольшие деревца, в то время как самка стояла в стороне, равнодушно наблюдая за дракой. Треск ломающихся сучьев и медвежий рёв разносился по тайге, на траве оставались клочья меха и капли крови.

Постепенно верх начал одерживать второй самец, оказавшийся крупнее первого. Все чаще и чаше он сбивал чёрного могучими лапами, подминал его под себя, рвал шею клыками. Чёрный начал уставать. Когда понял, что проигрывает, попытался убежать, но крупный самец не отпускал, нападал всё агрессивнее. В какой-то момент оба медведя оказались совсем рядом с медведицей, и чёрный от обиды за проигранную схватку прыгнул на неё, укусил за бок. Визг самки отвлёк внимание побеждающего. Этого времени как раз хватило чёрному, чтобы пересечь поляну и скрыться в зарослях…

* * *

Переделав все дела и пообедав, братья стали собираться в тайгу.

– Мама, ты нашей корзины не видела? – спросил старший. – Нам ещё и банки под ягоды нужны.

– До темна обязательно возвращайтесь, – мать передала сыновьям корзину и банки. – Не задерживайтесь. И, пожалуйста, не ругайтесь между собой. Братья ведь. А ты за младшим приглядывай. – Она погладила старшего по голове.

– Мам, что ты! Всё нормально будет, чай, не первый раз в тайгу ходим. – И они вышли из вагончика столовой на улицу.

– Что, сорванцы, мать по ягоду отпустила? – спросил бульдозерист. – Эх, мне бы с вами! Ну, может, завтра выберусь. А вы пока ягодные места разведайте. Только не заблудитесь.

– Немаленькие. Сами знаем, – пробурчали в ответ ребята и быстрым шагом направились к лесу, обходя краем большой котлован, вырытый старателями с тех пор, как здесь началась добыча золота.

– Интересно, какой этот котлован глубины? – спросил старшего брата младший, бросая вниз камень.

– Наверное, метров двадцать, а может, все тридцать будет. Гляди, высота какая! Вон сколько земли наворочено. Золото – оно просто так не даётся, – с серьёзным видом ответил старший словами бригадира, который частенько любил повторять это выражение. – Ладно, пойдём, а то ягоды собрать не успеем.

Дойдя до первых деревьев, ребята обернулись, услышав, как заработал бульдозер.

– Отремонтировали, видать. А мать печь растопила, смотри – дым пошел из трубы. Хлебную закваску готовить будет. К вечеру блинов обещала испечь. Горячие, они с ягодным киселём в самый раз.

– Давай сначала ягод наберём, – предложил младший. – Грибов по дороге посмотрим.

Малина только начала поспевать. Созревшие ягоды были крупными, от прикосновения пальцев легко отделялись от веток, оставаясь в ладонях. Прежде чем собирать ягоды в банки, ребята решили вдоволь ими наесться.

– Ух, сколько же ее здесь! – радовался младший. – Ешь не хочу. Если бы ещё не комары, я бы отсюда никуда не ушёл.

– Хорошо, что бригада в посёлок уехала, – сказал старший с полунабитым ртом. – А так бы нам малинки не поесть. Она же быстро созревает и осыпается. Несколько дней, и всё. Собирай её потом на земле. Неудобно. Тогда её одни медведи и жрут.

– А я слышал, что медведи ложатся в малинниках, кусты лапами обнимают и так ягоды объедают. Мне бригадир рассказывал. – Младший отправил в рот очередную горсть. – А вдруг сейчас медведь где-нибудь поблизости тоже малину ест? Увидит нас, нападёт!

– Не должен. Летом они сытые, сами людей боятся и при встрече с ними убегают. Мне это тоже наш бригадир рассказывал. Он ведь охотник, много медведей добыл. Зимой – другое дело. А то, что медведь малину любит, – правда. Запросто может на вырубке оказаться. Заберись-ка на всякий случай на пень, посмотри, вдруг увидишь! – с улыбкой посоветовал старший.

Младший брат забрался на самый высокий пень и осмотрелся. После лесозаготовительных работ осталась трелёвочная дорога, тянувшаяся вдоль старой лесосеки, слабо заросшая подростом. Сейчас дорога хорошо просматривалась, и совсем недалеко на ней стоял чёрного цвета медведь, уткнувшийся мордой в развороченный трухлявый пень.

– Медведь, – удивлённо сказал парнишка, спрыгивая с пня. – Только он не малину ест, а что-то копает.

– Ладно врать-то! – не поверил старший.

– Не веришь, так сам посмотри. Но лучше давай закричим, может, он испугается и убежит?

– Я тебе закричу! – Старший забрался на пень и тоже увидел медведя, который неторопливо направлялся в их сторону. – Что у него в башке-то? Кинется ещё. Вон идёт и хромает, вдруг ранен? Давай лучше быстрей на дерево залезем от греха подальше.

Сказано – сделано. Ребята по очереди, обхватывая ногами берёзовый ствол и хватаясь за сучки, забрались на приличную высоту. Сидя на сучьях, они, затаив дыхание, смотрели на приближающегося зверя. Тот шёл, часто останавливаясь и не пропуская ни одной колодины возле обочины дороги. Вот он оказался у берёзы, на которой затаились ребята.

И тут случилось непредвиденное. Старший брат, пытаясь получше рассмотреть зверя, изменил положение, и сухой сук, не выдержав его веса, затрещал и переломился. Парень полетел вниз прямо на медвежью спину.

Чёрный медведь, не понимая, что его ударило в спину, инстинктивно отпрыгнул. В следующую секунду, когда обожгла боль потревоженных ран, увидел поднимающегося с земли человека. Не раздумывая, медведь кинулся на него, свалил с ног, начал рвать клыками.

– Мама! Помогите! – закричал сверху младший брат, прижимаясь к берёзовому стволу. Видя, как рычащий зверь терзает брата, и понимая, что помощи ждать неоткуда, он стал спускаться вниз.

Медведь не видел, как второй человек спустился с дерева и поднял увесистую палку. Обернулся с рычанием, лишь когда тот со всего маху врезал ему по башке. Оставив истекающего кровью противника, бросился на того, кто с палкой, и одним сильным ударом проломил парнишке череп…

* * *

Старший брат открыл глаза, с огромным трудом сел и огляделся. Всё вокруг было забрызгано кровью, одежда разорвана в клочья, болели искусанные медведем руки, лицо. Подняться на ноги удалось лишь при помощи валявшейся рядом палки.

«Где медведь, где брат?» – были первые его мысли.

Кое-как захромал по направлению к лагерю и почти сразу наткнулся на большое кровавое пятно на траве, от которого тянулся след, будто тащили что-то тяжёлое в сторону малинника. Сделав несколько шагов по следу, увидел в кустах между двух пней тело брата, полузаваленное сучьями и прочим хламом. В глазах потемнело, и он упал, потеряв сознание…

* * *

– Поели, попили, а теперь давайте на улицу. Нечего на кухне рассиживаться. У меня и без вас дел полно! – беззлобно ворчала повариха, выпроваживая из вагончика бульдозериста и рабочего.

Те, поблагодарив её за вкусный обед, не очень-то торопились покинуть кухню.

– Разреши ещё посидеть-то! – улыбался бульдозерист. – Вдруг мы еще добавки попросим?

– Никаких добавок. У меня только для ребят осталось, из тайги ведь голодными вернутся. Так что идите, идите. Мне ещё посуду мыть надо.

Мужики вышли на улицу и прямо около вагончика прилегли покурить.

– Когда докурите, сходите за водой, – высунулась из окошка повариха. – Нечего прохлаждаться!

– Не дала отдохнуть после обеда, – поднимаясь и хватая вёдра, сказал бульдозерист. – Пойдём, у ручья с полчасика полежим.

– А если хватится? – спросил рабочий.

– Крикнет – услышим.

Перемыв посуду и наведя на кухне порядок, повариха немного передохнула и начала заниматься блинами. Поставила на печь большую чугунную сковороду, дождалась, пока нагреется, смазала маслом…

* * *

Подойдя к опушке, медведь остановился. Ветер, дувший со стороны лагеря, донёс запах дыма и человека. Дым пугал, но человека после встречи с ним на вырубке медведь больше не боялся. Поэтому, когда зверь вдохнул ещё и запах еды, он прямиком двинулся к вагончику. Подойдя к окну, встал на задние лапы и зарычал, оскалив жёлтые клыки.

– Ой, кто тут? – встрепенулась повариха. – Медведь!

Много лет работая в старательских артелях, женщина несколько раз сталкивалась с медведями. Видела, как они выходили из тайги, иногда сразу уходили обратно, иногда задерживались у ям, куда выбрасывался мусор и отходы кухни. Пару раз встречалась с ними в лесу буквально нос к носу. И всякий раз медведи, как только замечали человека, старались сразу убежать. Много было и рассказов о том, что медведь скорее лесной проказник, чем опасный для человека зверь. Поэтому-то повариха считала, что медведей нечего бояться и, увидев «гостя», не испугалась, а лишь удивилась.

– А ну давай отсюда! – прикрикнула она и ударила зверя по голове половником, которым только что выкладывала блинную закваску.

Медведь сначала опешил, но в следующую секунду заревел, вцепился когтями в оконную раму и протиснулся в вагончик. Не растерявшаяся женщина, обжигая пальцы, успела схватить раскаленную сковородку и бросить в него. Но медведь рассвирепел ещё больше и навалился на врага. Ограниченный в движениях теснотой вагончика, он не имел возможности нанести удар лапой, поэтому стал кусать и кусать кричавшую и отбивавшуюся повариху…

* * *

Тем временем мужики полёживали на берегу ручья и вели неспешную беседу. Вдруг один из них насторожился.

– Тише. Кажется, голос поварихи… Совсем мы с тобой затрепались. Слышишь, опять зовёт.

– Точно, кричит.

– И ещё рев какой-то! Ну-ка, пойдём быстрей, разберёмся!

Они схватили наполненные вёдра и поспешили в лагерь. У вагончика ничто не указывало на случившуюся трагедию. Один за другим они вошли в открытую дверь, и тут бульдозерист, шедший первым, остановился как вкопанный.

– Что встал? Проходи! – ткнулся ему в спину рабочий. И тут же, выглянув из-за его плеча, тоже увидел окровавленную медвежью морду. Стоя передними лапами на груди лежавшей на полу растерзанной женщины, зверь оскалил пасть и зарычал.

Мужики вмиг оказались на улице. Бульдозерист схватил прислоненную к стене вагончика лопату и подпёр ею дверь.

– А теперь я с этим гадом разбираться буду! Не уйдёт, убийца! – крикнул он и побежал к бульдозеру.

Мотор завёлся, и машина, ревя двигателем, двинулась на вагончик, где остался запертый зверь. Послышался звон разбитых стёкол, хруст досок… Многотонный бульдозер раздавил вагончик, затем проехал по нему ещё и ещё раз. Рабочий что-то кричал товарищу, сидевшему за рычагами, но тот, словно обезумевший, утюжил и утюжил гусеницами остатки вагончика.

Наконец мотор заглох, и сразу наступила тишина. Вытирая льющийся со лба пот, бульдозерист вылез из кабины и сел тут же на землю.

– Смотри, сколько у нас теперь работы, – сказал он подошедшему рабочему, закуривая и глубоко затягиваясь горьким дымом. – До приезда артели не управиться. Как думаешь?

Но рабочий не успел ответить. Он так и остался стоять с открытым ртом, глядя на показавшуюся из-за бульдозера чёрную медвежью башку. Бульдозерист обернулся и встретился взглядом со зверем. Перед прыжком медведь вздыбил на холке шерсть и раскрыл пасть, обнажив клыки в кроваво-жёлтой пене. Человек метнулся в сторону, но мощный удар лапы перебил ему позвоночник.

Рабочий с криком ужаса помчался прочь. Медведь, чуть задержавшись у трупа, ринулся вдогонку. Он почти настиг очередную жертву, но человек в последний момент прыгнул с обрыва в котлован и, скатившись на самое дно, вдавился всем телом в землю, закрывая руками голову.

Медведь остановился на краю обрыва. Человек внизу не шевелился и не издавал никаких звуков. Зверь помотал башкой и несколько раз подпрыгнул. Посыпавшаяся вниз земля слегка присыпала лежавшего внизу. Медведь ещё раз подпрыгнул, засопел, фыркнул и пошёл прочь от котлована в сторону леса…

* * *

Рабочий так и пролежал в котловане всю ночь. Выбрался утром и только тогда вспомнил о ребятишках, ушедших в тайгу. Но в одиночку отправиться на их поиски не решился. Артель вернулась в лагерь к обеду. Старшего брата в бессознательном состоянии нашли на краю леса. По его следу пошли до места, где произошла трагедия. Тело младшего брата так и лежало в кустах, заваленное сучьями. Неподалёку, в стоявшей на земле банке на самом дне алело несколько крупных и сочных ягод малины…

Таймень – противник серьёзный

Загруженная ягодой моторная лодка, нарезая волну, неслась по реке в сторону посёлка. Сашка, молодой парень на вид лет двадцати трёх, ловко управлял посудиной, объезжая плывущие навстречу топляки.

Сейчас Сашка заготовитель ягоды в промхозе. Временно. Он будущий охотовед. На пятом курсе института, где он учится, все товарищи-студенты разъехались по стране проходить преддипломную практику. Сашка выбрал Сибирь. Жить и работать в промхозе его мечта, хотя сам он городской, родом из Подмосковья. Начитался интересных книжек о приключениях, путешествиях и природе, решил стать охотоведом. Теперь мечта сбывается. Когда закончится заготовка, Сашку забросят вертолётом в тайгу на пушной промысел. У него будет свой участок, изба для жилья…

До начала пушного сезона ещё месяц, а в тайгу на охоту хочется уже сейчас. Но времени нет – какой уже день мотается на лодке по реке туда и обратно, решая производственные вопросы. Директор смеётся, говорит, что зима большая – ещё надоест охотиться. Советует заняться рыбалкой, половить тайменей.

Сашка рыбалку обожал с детства. В летние каникулы целыми днями пропадал на реке, ловил плотвичек, окуней, пескарей. Когда родители отпускали, рыбачил с ночёвкой. Он считал, что лучшие дни его жизни прошли на реке и в лесу.

Учась в институте, любил, пока все спят, посидеть с удочкой у пруда, «погонять» на червя золотистых карасей. На завтрак приходил с пойманной рыбой, которую жарили на кухне, заливая купленными у местных старушек куриными яйцами. Вот и все его рыбалки. А тут таймени!

Неожиданно лодка наскочила на довольно толстый сук дерева, который плыл посередине реки. Мотор взревел, и Сашка его заглушил. Поднял из воды винт – все нормально, не сломан, только сорвало шпонку. Чертыхаясь, полез в сумку с инструментом искать запасную.

– Однако, парень, авария. Помощь не требуется? – раздался вдруг голос.

Сашка от неожиданности вздрогнул. Рядом плыла лёгкая деревянная лодочка местного изготовления. С веслом в руке в ней сидел человек, одетый в затёртую национальную кацавейку из выделанной кожи северного оленя. На голове красовалась ондатровая шапка. По чуть раскосым глазам можно было догадаться, что он принадлежит к одному из северных народов, живущих в этих местах. Человек улыбался.

– Нет, помощь не нужна, сам справлюсь, – ответил Сашка. – Только шпонку поменяю и дальше в посёлок. Топляка много.

– Река, однако, совсем плохая стала. Лес валят, сплавляют. Никто не думает, губят природу. Зверя не будет, рыбы не будет. Как жить будем? – глядя на Сашку, сказал мужичок и добавил: – Меня Васькой зовут. Я местный, а ты кто? Что-то раньше тебя в посёлке не встречал.

– Александр, можно Сашка. Студент-охотовед, на практику в промхоз приехал.

Василий подгрёб, причалив свою лодчонку к борту «казанки». Лодки стали сплавляться рядом.

– Однако ты молодец, что к нам приехал, – закуривая сказал Василий. – Как тебе, нравится?

– Ничего, жить можно, – не переставая ковыряться с мотором, ответил Сашка. – Правда, я мало что ещё видел. Контору промхоза, реку, лес по берегам да ягоду. Ещё мои будущие охотничьи угодья на карте.

Василий курил, улыбался. Слушал. Наконец Сашка заменил шпонку и опустил винт в воду.

– Ладно, бывай, однако, – сказал Василий, отталкиваясь от «казанки». – Я тоже в поселок, через пару часов доберёмся. Вечером, если не возражаешь, зайду в контору, поговорим.

– Хочешь, Вась, садись ко мне. Твою лодку сзади привяжем, чего ты на вёслах!

– Однако большое спасибо! – снова улыбнулся Василий. – Твоя лодка гружёная, тебе и так тяжело.

Сашка завёл мотор, оставив позади Василия, обернулся и подумал вслух:

– Интересно, как это он на своей лодчонке за два часа до посёлка доберётся? Здесь на моторке хода два часа, а ему на вёслах – дай бог до завтра.

Река сделала поворот, русло резко ушло в сторону. На время забыв о Василии, Сашка следил за топляками, боясь снова нарваться на неприятности. Минут через тридцать впереди показалась лодка с человеком. Удивлению Сашки не было предела, когда он узнал в нём Василия.

– Ну ты даёшь! Как это? Я полчаса на моторе бензин жгу, а ты впереди.

– Однако места знать надо. Я же говорил, что через пару часов в посёлке буду, чего мне обманывать. Езжай, там увидимся.

Прибавив газу, Сашка во второй раз оставил позади нового знакомого. Через некоторое время обогнул мыс и опять поравнялся с его лодкой. На этот раз не остановился, хотя так и не понял, как такое происходит. К пристани они приехали почти одновременно. Сашка даже на несколько минут опоздал – Василий уже привязал свою лодку.

– Ты, Вась, однако, мастер! – крикнул он. – Рассказывай, а то не успокоюсь, пока не узнаю твои фокусы.

– Никаких фокусов, – хитро поглядывая, сказал тот. – Наши реки извилистые. Ты на моторе по всему руслу плывёшь, а я свою лодочку метров пятьсот по земле перетаскиваю и впереди. Ты пять километров, я пятьсот метров. Снова речная петля, я опять лодку на себе тащу. Говорил, места знать надо. Но гружёную лодку не перетащить. Мы раз рыбы наловили, сидим, скучаем – уха есть, а водка кончилась. Водка такой продукт, всегда не вовремя заканчивается. Однако смотрим, по реке продуктовая баржа плывёт. Поменяли рыбу на водку. Посидели часок, попили, не хватило, однако. Набрал я рыбы, реку на лодке переплыл, берегом прошёл, баржу ещё долго ждал, сидел, курил, пока ещё водка не подплыла. Вот такие наши реки, понял?

Сашка кивнул в ответ.

– Я что подумал, может, завтра на рыбалку рванём? – предложил Василий. – Покажу, где таймени живут. Покидаешь блёсенку, а я пока своими делами займусь. Пробудем на моём участке дня два.

Сашка, не раздумывая, согласился и побежал отпрашиваться у директора. Тот не препятствовал, а вечером даже принёс Сашке свой спиннинг с катушкой и парой блёсен. Объяснил, что больше нет, а потом долго рассказывал, как ловить тайменя. С горящими глазами размахивал руками, кричал. Сашка даже подумал, что тот вот-вот бросит все дела и уедет с ними. Напоследок директор спросил:

– Всё ясно? Ружьё не забудь. Патроны подойдут любые.

– Ружьё-то зачем? – не понял Сашка.

– Вместо подсачка, – засмеялся директор. – Василий объяснит.

Когда директор ушёл, Сашка долго рассматривал блёсны. Одна была заводская, слегка изогнутая, серебристого цвета с одной стороны, медного – с другой. Вторая – самодельная, сделанная из серебряной ложки. Сашка усмехнулся – видать, из директорского фамильного сервиза. Чего ни сделаешь ради рыбалки! Вспомнил, как однажды, снаряжая патроны для охоты, нарубил пыжей из своих новых валенок и долго потом объяснял матери, что укороченные голенища удобнее. От воспоминаний отвлёк стук в дверь.

– Войдите! – разрешил Сашка.

В комнату заглянул Василий.

– Однако молодец, собираешься! – похвалил он, увидев его со спиннингом в руках. – Завтра с рассветом отчаливаем. Вечером будешь ловить. На вот, держи. Я сейчас директора видел, он велел тебе передать.

Он протянул что-то похожее на багор, только маленький, с короткой деревянной рукояткой. Крюк багра был сделан из восьмимиллиметровой проволоки, с острозаточенным концом без зазубрины. Сашка попробовал кончик пальцем и укололся.

– Острый! Багор – это мне понятно. Ружьё-то зачем? Мы на рыбалку едем, не на охоту.

– Как зачем! Рыбу ловить. Без багра и ружья никуда. Представь, таймень на десять килограммов попадётся. Намучаешься, пока он устанет. Подведёшь его к берегу и стреляешь – рыба твоя. Даст Бог – попробуешь. Ну, я пошёл, собираться ещё надо. – И, пожелав спокойной ночи, Василий ушёл.

Спал Сашка беспокойно – всё представлял предстоящую ловлю тайменей. Встал рано, когда на улице ещё было темно. Быстро позавтракал, собрался и, захватив всё необходимое, поспешил на пристань. Василий уже был там.

– Здорово, рыбак! – весело приветствовал он, заливая бензин из канистры в лодочные бачки. – Ничего не забыл?

– Вроде нет. Главное, подсачки с собой.

До участка Василия добирались почти целый день. Даже на обед не остановились – перекусили парой пирожков с капустой, запивая чаем из термоса. Сашка сидел на носу и, замечая плывущие навстречу топляки, оборачивался, указывая на них Василию. Наконец мотор затих и лодка ткнулась в песчаную косу. Несколько секунд оба сидели молча. Из оцепенения Сашку вывел Василий:

– Однако прибыли. Вылазь.

Сашка встал на ноги, распрямил колени и спину. В коленях захрустело, спина заныла – вот что значит долго не двигался.

– На этом участке я уже несколько лет охочусь и рыбу ловлю, – говорил Василий, перетаскивая вещи на берег. – Зимой ко мне на озеро даже промысловая рыболовецкая бригада прилетает. Сетями из-подо льда рыбу ловим на заготовку. Наловим, по рации Ан-2 вызываем. Прилетает, ребят и весь улов вывозит, а я остаюсь. Бывает, с ними вылетаю. По-разному. Всё зависит от того, как пушной промысел пойдёт… Ты, Сашок, собирай спиннинг, иди рыбачь. Вся река в твоём распоряжении. Людей нет. А я вещи сам перетаскаю – изба недалеко. – Он показал рукой в сторону леса, и Сашка, приглядевшись, увидел избу.

– Хочу до темноты успеть на озеро съездить. Там тоже изба – проверю. Таймени, однако, по всей реке. Выбери яму и блесни, только ружье не забудь. Пусть заряженное на плече висит, в любой момент может пригодиться.

Василий взял кое-что из вещей и потащил к избе. Сашка же первым делом собрал ружьё, зарядил, поставил на предохранитель. Рыба рыбой, а вдруг утки налетят. Затем оснастил спиннинг, привязав заводскую блесну. Рассудил, что, если оборвет серебряную блесну, директор будет ругаться. Узел сделал на «удавку» – так привязывал капканы к тросику. Багорик сунул в рюкзак, ружьё повесил на плечо и двинулся берегом вверх по течению.

Раньше спиннингом Сашка ловил мало, скорее, имел об этом лишь представление. Наверное, поэтому, при первом же забросе на приглянувшейся яме, пытаясь послать блесну как можно дальше от берега, забыл снять катушку с тормоза. Блесна, описав в воздухе круг, вернулась к Сашке, зацепив его за штаны. Отцепить тройник оказалось непросто, пришлось доставать нож. Сделав в штанах внушительную дырку, наконец освободился. Следующий заброс получился что надо, а через час блеснения Сашка считал себя уже чуть ли не профессионалом.

Но вот при очередном забросе он отвлёкся, и на леске образовалась борода. От того, чтобы вновь воспользоваться ножом, удержало только одно – связанная узлом леска могла бы не выдержать большого тайменя и лопнуть. Кое-как распутал и продолжил ловлю, переходя от ямы к яме. Не клевало.

Отойдя на порядочное расстояние от избы, Сашка начал подумывать о возвращении – скоро должно было стемнеть, да и есть хотелось. Напоследок решил поменять блесну – вдруг на драгоценный металл возьмёт!

Блесна попала, куда целился. Сашка закрутил ручку катушки, видя, как та блестит в глубине. Но вот на середине ямы блесна исчезла, и сразу почувствовался зацеп. «Ну вот, только этого мне не хватало!» – подумал он, автоматически делая подсечку.

Таймень дернул с такой силой, что потащил Сашку к воде. Плохо соображая, что произошло, он чуть не упал, зацепившись за лежавшую на берегу корягу. Сумел перепрыгнуть через неё, еле удерживая в руках спиннинг. Он изогнулся дугой, катушка затрещала и больно ударила по пальцам, леска с бешеной скоростью стала разматываться.

Всё закружилось вокруг – река, таймень… Сашка тормозил катушку, пытался намотать леску, бегал по берегу за уходящей в глубину рыбиной. Таймень бросался из стороны в сторону, дёргал, сгибал спиннинг, нарезал на поверхности воды буруны.

Сколько всё это продолжалось, Сашка не помнил. Наконец с огромным трудом он остановил рыбу и начал подтаскивать её к берегу. Вот в воде показались тёмная спина, оранжевые плавники и хвост. Таймень медленно приближался к человеку. Сашка торжествовал – таких трофеев в его жизни ещё не было.

Вдруг таймень вновь начал сопротивляться, вновь затрещала катушка, и справляться с ней становилось всё труднее. Но вот уставшая рыба оказалась на мелководье. Сашка вспомнил о багорике, но тот был в рюкзаке. Только сейчас подумал о ружье. Как стрелять? Переложил спиннинг в левую руку, правой снял с плеча ружьё, с трудом приложил его к плечу, прицелился…

Отдохнувшая рыбина, развернувшись, показала хвост величиной с сапёрную лопатку и дёрнулась в глубину. Сашка потерял равновесие и, падая, нажал на спусковой крючок. Из воды поднялся весь мокрый. Рыба исчезла вместе с блесной из драгоценного металла. К тому же заряд дроби перебил кончик директорского спиннинга.

Бредя к избе, Сашка вновь и вновь мысленно возвращался к эпизодам борьбы с огромной рыбиной. Вот это рыбалка! Жаль, конечно, что таймень ушёл, но столько удовольствия он не получал даже от охоты. Впечатлений хватит на всю практику.

Василий, готовивший ужин, посмотрел на Сашку и сразу всё понял:

– Тайменя, однако, зацепил. Ну, раздевайся, суши одежду и рассказывай, что произошло.

Сашка, как и директор, стал рассказывать, размахивая руками, совершенно забыв, что находится в избе, а не на реке. Выслушав, Василий подвел итог:

– Ничего, главное – зацепил. Завтра ещё на тайменя посмотришь. Я постарался. А сейчас ешь и отдыхай…

* * *

Сентябрь. Днём тепло, ночью холодно. Сашка проснулся от холода и от звука хлопнувшей двери. Светало. Он пошёл к реке умываться.

От утреннего холодка слегка зазнобило, но вода показалась тёплой. Вернувшись в избу, спросил Василия, растапливавшего печь:

– Как ты думаешь, влетит мне от директора за то, что я его спиннинг расстрелял?

– Вряд ли. Зачем тогда давал? Жалеть, конечно, будет, но обойдётся. Давай завтракать и на озеро тайменя смотреть. Сетку я вчера поставил.

Завтракали не спеша. В лодке вновь сидели молча, думая каждый о своём. Озеро оказалось большим с чёрной по цвету водой, наверное, из-за пасмурной погоды – начинал накрапывать дождь. Не доплыв метров двести до противоположного берега, Василий заглушил мотор и сел на вёсла.

– Сашок, ты сеть выбирать умеешь? – спросил он, бросая в воду «кошку» и сразу цепляя сеть. Тот кивнул. – Тогда начинай, а я погребу.

Рыбы попалось немного: окунь, карась, пара налимов. Вдруг сеть повело в сторону. Сашка обернулся на Василия, который невозмутимо управлял лодкой. Сеть вновь повело. Сашка не удержался:

– Вась, греби, пожалуйста, ровнее, выбирать трудно.

– Сашок, я стараюсь, однако. Хорошо гребу, да и озеро сегодня тихое…

Сашка вгляделся в воду и сначала не понял, откуда в озере взялся топляк. Только потом понял, что это рыба. Она стояла у самой сети, медленно перебирая оранжевыми плавниками. Таймень! Это он сеть тянул. Вчерашний против этого – ребенок. Сашка потянул сеть на себя и увидел, что рыбина не запуталась, а просто засосала в пасть её кусок вместе с попавшимся налимом. Сашка медленно начал подтаскивать тайменя к «казанке» – он оказался длиной в половину лодки. Василий с неменьшим удивлением смотрел на гиганта. Он потянулся было к ружью, но передумал. Медленно, не делая резких движений, достал из рюкзака багорик и передал Сашке.

Пока острый крюк подводился под жабры тайменя, тот даже не шелохнулся. Глубоко вздохнув, Сашка всадил багорик в тело тайменя. Дальше он плохо помнил, что произошло. Вода взбурлила, руку дёрнуло так, что чуть не вывихнуло, лодку через накренившийся борт залило водой, а таймень… был таков.

– Ушёл, – удивлённо сказал Сашка и поднял зажатый в руке багор. Восьмимиллиметровая проволока распрямилась, не выдержав рыбьей силы. – Вась, как это могло произойти?

Но Василий в ответ только улыбнулся…

Зимой Сашка приехал из тайги в госпромхоз. Собирая для дипломной работы необходимый материал, вспомнил о сентябрьской рыбалке, об огромном таймене. Директор рассказал, что примерно через неделю на берегу того самого озера рыбаки нашли рыбий скелет. По их рассказам, погибшая рыбина была огромной – таких они никогда не встречали. Пытались довезти скелет до посёлка, но не смогли – развалился.

Золотая лихорадка

Ручей брал начало далеко в сопках и, подпитываясь водой тающих снегов, бежал к большой реке. Быстрое течение тащило по дну ручья песок, мелкую гальку, небольшие камни. Со временем в устье образовалась приличная яма, на дне которой и собиралось всё, что вода приносила с собой…

Подошедший к яме человек устало опустился на колени, положил на землю карабин и нагнулся, чтобы напиться. И только сделав несколько глотков, он вдруг заметил на дне в преломляемых водой солнечных лучах что-то блестящее. Человек закатал рукав рубашки, опустил руку в ледяную воду, зачерпнул со дна горсть песка. На ладони вперемешку с песком и речной галькой выделились несколько тёмно-жёлтых золотых крупинок.

Дрожащими руками он аккуратно положил их в шапку и теперь уже опустил в ручей обе руки. Может быть, золота больше не окажется. Но вновь небольшие «самородки-тараканы» заблестели на ладонях. По щекам человека покатились слёзы, во взгляде появилось безграничное счастье. Беззвучно шевеля губами, бережно выбирая из песка каждый самородочек, он сложил золото в шапку. Затем несколько раз перекрестился и поклонился появившемуся богатству.

Вдруг лицо его стало каменным, тело напряглось. Оглядевшись по сторонам, человек поднял с земли карабин и передёрнул затвор, дослав патрон в патронник. В заблестевших по-звериному глазах одновременно появились страх, алчность и злоба. И когда из тайги к ручью вышел ещё один охотник, он приложил к плечу карабин, прицелился и плавно нажал на спуск…

* * *

В общежитие Валерка вернулся раньше всех сокурсников. Зимой дома делать было нечего. Погостив немного у родителей, собрался – и назад, в Киров. Во время каникул в общежитии хорошо: никого, занятий нет, в институт ходить не надо. Валерка побывал в лесу, прошёл на лыжах по путику, проверил поставленные капканы. Попалась куница. Сейчас он сидел в своей комнате и правил шкурку, восхищаясь густым зимним мехом.

Валерка обожал охоту. Любую: ружейную, капканную, весной, зимой, осенью – всё равно, лишь бы в лес, в поля, луга. Поэтому и профессию выбрал по душе – в институте, где он учился, был факультет подготовки специалистов для нужд охотничьего хозяйства. А началось всё с книг, которыми Валерка зачитывался с детства. Повествования о приключениях, таёжных походах, частенько авантюрных, о жизни животных подтолкнули его связать жизнь с охотой и лесом.

Точно таким же был и его товарищ Володька, который сейчас открыл дверь в комнату. За спиной у него был огромный рюкзак, на плече охотничье ружьё, в руках две пары лыж и собака на поводке. Лайка, увидев сидевшего на кровати Валерку, прыгнула к нему, поставила лапы на колени и завиляла пушистым хвостом.

– Узнала. Молодец, красавица! – Валерка потрепал собаку по шее, пристально посмотрел на Володьку: – Ты откуда такой?

– Помоги лучше рюкзак снять. – Он положил лыжи на кровать и повернулся к другу спиной.

– Что у тебя там, железо? – удивился Валерка, принимая рюкзак и опуская его на пол.

– Как угадал? Капканы там да пара глухарей. Из леса я. Вы-то по домам разъехались, а я в тайгу. В родные края успею летом съездить. Зимой там только водку пить с друзьями детства. А в лесу сейчас – во! – Он показал Валерке большой палец. – К тому же я ещё и лыжи у местных аборигенов выменял. И себе, и тебе.

Лыжи, сделанные из ели и обшитые лосиным камусом, были примерно полтора метра длиной при ширине сантиметров пятнадцать и толщине – два.

– Как ты на них ходить собираешься? – спросил Валерка. – И чем тебе наши заводские не угодили?

– Много ты понимаешь! Эти лыжи один дед делает, а он в охоте толк знает. Я ещё и посох охотничий приволок. Койбедь называется.

Посох имел с одной стороны лопаточку, а с другой – железный наконечник. Володька пояснил, что посох заменяет лыжную палку, а при стрельбе может служить сошкой. Лопаткой охотники раскапывали снег, чтобы переночевать в лесу, наконечником пробивали лёд. При помощи посоха выпугивали белку, затаившуюся на дереве, можно было устанавливать капканы и маскировать их под снегом.

– Где ты такого старья насобирал? – улыбнулся Валерка.

– Места знать надо! Давай завтра на испытание этих лыж рванём, тогда увидишь, какое это старьё.

– Давай! – сразу согласился Валерка. – Чего в общаге сидеть.

Рано утром ребята уже ехали в поезде, а часа через три вышли на нужной им станции и с удовольствием вдохнули морозный воздух. При помощи шнурков приладив на ноги лыжи, двинулись лесом подальше от железной дороги. По сравнению с заводскими эти лыжи были значительно тяжелее, и идти в них по снегу было удобно – скользить не давал камус. Но ноги быстро устали, и друзья сели отдохнуть на поваленное дерево неподалёку от ручья.

– Что я говорил! Заводские лыжи легче, – сказал Валерка, закуривая сигарету.

– Камусные тоже неплохие. Только привычка нужна, как в любом деле. – Володька тоже закурил.

Они какое-то время сидели молча. Потом Володька, сказав, что хочет пить, стал спускаться к ручью.

Несмотря на мороз, ручей местами не был покрыт льдом, а на небольшом перекате вода даже шумела, переливаясь на каменистом дне. Подойдя к берегу, Володька промерил посохом глубину, которая оказалась не больше полуметра. Сняв лыжи, он присел на корточки, зачерпнул ладонью воду и стал пить. Когда попытался зачерпнуть воды ещё раз, обратил внимание, что на дне поблёскивают маленькие жёлтые кусочки.

Глаза Володьки широко раскрылись от изумления. Закатав рукав и опустив руку в ледяную воду, он зачерпнул со дна песок вперемешку с галькой. Когда поднёс ладонь к лицу, увидел множество жёлтых кристалликов.

– Золото! – выдохнул он. – Кругом много золота! – Володька поднялся, распрямился и вытер выступивший на лбу пот. С минуту стоял не шевелясь.

– Ты где? Утонул? – вывел его из оцепенения голос друга.

– Не ори! – вздрогнул Володька. – Давай быстрей ко мне!

– Что с тобой? – изумлённо спросил подошедший Валерка. – Бледный весь – краше в гроб кладут.

– Тихо! Вдруг кто услышит. Нам сейчас только этого не хватает!

– Да что с тобой? Свихнулся, что ли?

– Сам ты свихнулся. На, смотри! – Володька протянул руку, показывая лежавшее на ладони.

– Ну и что тут такого?

– Неужели золота не видишь? – со злой хрипотцой в голосе спросил Володька. – Золото в ручье! Всё дно им усеяно.

Валерка недоверчиво покачал головой и, приблизившись к берегу, стал вглядываться в воду.

– Видишь, как кристаллы блестят, – горячо зашептал ему в спину друг. – Это самое настоящее золото. Я знаю – один раз видел, как старатели его моют.

Он стал черпать из ручья мокрый песок и укладывать его на снегу в аккуратную кучку до тех пор, пока она не достигла внушительных размеров.

– Ты работать собираешься? – наконец обратился он к Валерке, который, судя по его виду, никак не мог понять, что здесь происходит. – Водичкой холодненькой умойся – полезно! – Володькины глаза светились. – Это же золото. Радуйся, мы теперь богаты, теперь другая жизнь начнётся…

– Да откуда здесь золото может взяться? – возмутился Валерка. – Я, когда в институт поступал, один журнал научный специально прочитал, про природу края. Так там было написано, что в этой области золота нет и быть не может. Это геологами доказано.

– Ты, брат, даёшь! – вскочил на ноги Володька. – Веришь каким-то статейкам, каким-то мифическим геологам. А мне и глазам своим не веришь! Я тебя ещё убеждать должен! Посмотри на песок. Видишь, как кристаллы на солнце характерным золотым блеском сверкают? Написано, написано! На заборе знаешь, что написано? А там – доски. Давай снимай рюкзак, породу загружать будем. В городе я тебе научно докажу, что это золото.

В рюкзаке оказался большой целлофановый пакет, который будущие охотоведы почти полностью наполнили мокрым песком. Рюкзак оказался тяжеленным, но Володька, бодро сказал, что своя ноша не тянет, и с помощью Валерки кое-как взвалил его себе на плечи. «Своя ноша» потянула к земле, и Володька, качнувшись, еле устоял на ногах.

– Ничего, дойдём! – просипел он и с трудом заскользил по лыжне в направлении железнодорожной станции.

Обратный путь оказался очень долгим. Ребята часто останавливались, чтобы по очереди нести неподъёмный рюкзак. Лыжи с каждым шагом казались всё тяжелее. Когда показалась станция, ноги еле двигались.

– Главное, породу до поезда дотащили. Даром ничего не даётся, богатство заработать нужно, – рассуждал Володька, сидя на лавочке. Валерка в ответ лишь кивал, от усталости не было слов.

В общежитии они появились поздно ночью. Затащив рюкзак в комнату, закрылись на ключ. На всякий случай Володька подёргал ручку двери, проверяя, надёжно ли она закрыта, после чего зашептал:

– Господь помог, что никого из ребят не встретили. Нам лишние разговоры ни к чему. Плохо только, что по дороге местные на нас пялились. В следующий раз нужно быть осторожнее. И породы меньше брать будем. Я думаю, часть золота на месте у ручья отделять можно. Палатку с печкой поставить, иногда и заночевать в лесу. Ещё шурфы бить необходимо. Самородки могут попадаться. Ты готов?

– Когда начнём? – спросил Валерка.

– Через пару дней. Проверим только, золото у нас или нет. Ты же не веришь.

– Почему? Верю! – обиделся Валерка. – А проверить всё равно нужно.

– Ты прав. Завтра сходим в областную библиотеку, попросим геологический справочник-определитель. У тебя читательский билет сохранился?

– Не помню даже, где он, – пожал плечами Валерка.

– Оболтус! В библиотеку ходить надо, а ты капканы по тайге ставишь.

– А сам что, лучше? Где твой-то читательский билет? Покажи!

– Успокойся, билеты восстановить не проблема. Давай пока золото от породы отделим. За ночь успеть надо. Завтра ребята приезжать начнут, а нам ещё от песка избавиться надо.

Высыпав на пол песок, они всю оставшуюся ночь выбирали из него кристаллы и складывали их в пробирку, к утру оказавшуюся полной. Землю пересыпали в большую хозяйственную сумку, чтобы днём вынести из общежития и где-нибудь выбросить. Спать решили не ложиться. Умылись холодной водой, попили крепкого чая и стали собираться в библиотеку.

– Что-то больно рановато пожаловали, – удивилась старушка-библиотекарша, когда студенты попросили оформить им читательские билеты. – Нужда какая?

– Нужда, хозяйка, огромная нужда. На карту, можно сказать, поставлена вся наша будущая жизнь, – серьёзно ответил Валерка. – И чтобы её спасти, дайте нам, пожалуйста, геологический справочник-определитель.

Получив справочник, ребята поспешили сесть за стол как можно дальше от немногочисленных в это время посетителей библиотеки. Володька стал лихорадочно перелистывать страницы.

– Так. Металлы и неметаллы. Неметаллы нам не нужны. Только металлы. Вот они! А вот и золото! – Он громко хлопнул рукой по столу, после чего шёпотом стал читать текст. Когда прочитал всё, что касалось золота, лицо его сияло от счастья, точно так же, как вчера в лесу у ручья. – Убедился? – торжествующе спросил он товарища. – Всё сходится. Место обнаружения, сопутствующие породы, цвет, блеск. Всё! Мы с тобой теперь богаты, понял! Эх, жаль, в библиотеке кричать нельзя! Пойдём быстрее в общагу!..

– Теперь у нас только две проблемы, – рассуждал Володька, когда они шли домой, вдыхая морозный воздух. – Первая – намыть как можно больше золота, а вторая – куда потратить кучу денег, полученных за презренный металл.

– Володь, а как мы его продадим-то? Да и противозаконно это… А может, это всё-таки не золото?

– Если ты такой Фома неверующий, то пойдём сейчас на кафедру химии и узнаем, как определить золото не по определителю, а в натуре. Ну а насчёт сбыта не волнуйся. Было бы что сбывать. Пошли! – И Володька хлопнул друга по плечу.

Ребятам повезло – учительница химии была в своём рабочем кабинете, хотя и собиралась уходить. Не тратя времени на какие-либо объяснения, Валерка сказал:

– У нас тут одна небольшая проблема. Короче, хотим узнать, как происходит процесс определения золота.

– Хотите узнать, как определить катионы золота? – удивилась учительница.

– Нет. Только чистый металл.

– Это делается «царской водкой», – стала объяснять учительница. – То есть смесью, состоящей из одного объёма концентрированной азотной кислоты и трёх объёмов концентрированной хлороводородной, другими словами, соляной кислоты. «Царская водка» растворяет золото и платиновые металлы, не взаимодействующие с азотной кислотой. Действие её объясняется образованием свободного хлора и хлорида нитрозила, хлорокиси азота, обуславливающих высокую скорость окисления. Реакция с золотом обычно записывается так… – Она встала и быстро написала мелом на доске формулу. – Раствор принимает характерный жёлтый цвет. Понятно?

Они робко кивнули.

– А можно мы посидим на кафедре и позанимаемся? – попросил Валерка. – Попробуем сами раствор «царской водки» приготовить. А если не получится, попросим лаборанта помочь.

– Хорошо, – согласилась учительница, немного подумав. – Только будьте поаккуратнее. Оставляю кабинет под вашу ответственность.

– Немаленькие, понимаем, – успокоил её Володька, а когда учительница ушла, радостно потёр руки: – Отлично! Лаборанту до лампочки, чем мы занимаемся. Попросим – поможет.

И действительно, пришедшая вскоре в кабинет лаборантка приготовила по их просьбе раствор «царской водки». Володька недоверчиво потряс пробирку с раствором:

– Проверим здесь, чего тянуть! – Он подошёл к окну. – К тому же в общагу сейчас уже толпа зевак понаехала. А лишние вопросы нам ни к чему.

Он достал из кармана пакетик с жёлтыми кристаллами и аккуратно пересыпал небольшую их часть в пробирку с «царской водкой».

– Смотри, они уменьшаются в размерах! – через пару минут воскликнул Володька. Он взболтал раствор, который на глазах начал желтеть.

– Золото, золото манит нас, – пропел он песню из известного кинофильма. – Я оказался прав. Мы миллионеры! Все, в институт ходить больше незачем. Все прелести жизни для нас…

– Пошли в общежитие, миллионер, – как можно спокойнее сказал Валерка, хотя радость друга передалась и ему.

Идя по коридорам общежития, ребята старались придать лицам серьёзное выражение. Удавалось это с трудом, ведь глаза их так и светились счастьем.

– Откуда такие радостные? – встретил ребят вопросом их сосед но комнате Пашка, только-только вернувшийся из дома. – Я-то думал, вы в лесу на охоте. Давно приехали?

– Давно, Пашенька, пару дней назад. А радостные… Об этом не рассказывать, об этом песни петь надо. – Володька схватил стоявшую в углу гитару и, ударив по струнам, запел: – Люди золота жаждут, чтоб его тратили. Вечно в мире суровом бродят старатели… Пашка, ты счастливый человек. Но чего тебе в жизни не хватает? – вдруг спросил он.

– Я-то, конечно, счастливый, – почесал голову Пашка. – Мне многого не надо. Вот только долг отдать ребятам, ну и деньжат на бутылку водки.

– Немного же тебе для счастья надо, – не успокаивался Володька. – Ну а вот мечта у тебя есть? Несбыточная?

– Есть, как без мечты! Вы же знаете, я на остров Фиджи уехать хочу. Там тепло… – Пашка откинулся на кровать и блаженно закрыл глаза.

– Это серьёзная мечта. Так вот, наш юный друг. Мы, я и Валерка, можем твою мечту осуществить. И это сущая правда, – Володька ударил себя кулаком в грудь.

– Ладно врать-то! – отмахнулся Пашка.

– Не вру я, Паша! Посмотри, дружище, в мои честные глаза. А мне не веришь, так Валерка подтвердит.

Валерка утвердительно кивнул головой, после чего Пашка приподнялся и снова сел на кровать, недоверчиво переводя взгляд с одного на другого.

– Врёте. Откуда у вас могут быть такие деньги? Банк ограбили или вас усыновил какой-нибудь миллионер? А может, выгодная супружеская партия подвернулась?

– Не угадал, – улыбнулся Володька. – Вторая попытка…

– Клад нашли?!

– Теплее, теплее, дружище. Думай, Паша, думай. – Володька закурил сигарету и передал её приятелю.

Тот, затянувшись, сказал:

– Раз не клад, значит, что-то другое нашли. Рассказывайте, черти, хватит мучить. Не видите, как волноваться меня заставили, аж руки задрожали.

– Расскажем? – Володька посмотрел на Валерку.

– Давай. А то ещё помрёт от инфаркта. Ты же знаешь, какой он впечатлительный. – Валерка достал пробирку с жёлтыми кристаллами.

– Смотри. Что это, по-твоему?

Пашка взял пробирку в руку и внимательно стал рассматривать содержимое.

– Не знаю, – наконец сказал он.

– Золото это. И мы знаем, где его немерено. Только тихо! – Володька приложил указательный палец к губам.

– Золото? – переспросил Пашка. – Какое золото? Откуда?

– Оттуда, где природа для нас – бесплатный магазин. Мы уже проверили по двум каналам, и анализы подтвердили правильность наших исследований. Это золото! – Володька поднял руки вверх и закатил глаза. – Господь Бог дал нам счастье за все наши благие деяния, чтобы провести жизнь в достатке и наслаждении. Или ты, Пашка, не желаешь?

– Желаю. Только что-то во всё это верится с трудом. – Пашка встал с кровати, взял чайник и через носик стал пить воду. Попив, вытер губы. – Во рту даже пересохло. Кто-нибудь ещё об этом знает?

– Ты что, нас за дураков держишь? – Володька покрутил пальцем у виска. – Только с тобой решили поделиться. В общем, завтра начинаем добычу металла.

– А институт, учёба?

– Какой институт? Понадобится тебе на Фиджи институт – построишь и будешь в нём учиться. Давайте лучше обсудим предстоящее мероприятие.

– Я думаю, сейчас нам необходимо найти побольше денег на еду, снаряжение и тому подобное, – сказал Валерка. – Намоем золота, сразу долги отдадим. А пока у меня денег кот наплакал.

– И у меня не густо, – демонстративно порылся в карманах Володька. – Все потратил на каникулах. Правда, кое-что из пушнины можно продать.

– А мне взаймы никто и не даст. Я и так всем должен, – уныло сказал Пашка.

– Ладно, придётся нам с Володькой у ребят занимать! – Валерка подошёл к двери и прислушался: – Вроде всё тихо. Давайте подробнее обсудим детали…

Только к полуночи все детали были обговорены. Утром ребят разбудил крик «Подъём!», прозвучавший на всю общагу. Студенты начали собираться на занятия.

– Вставайте, лодыри! – засуетился Володька. – Нам хоть в институт и не надо, но разлёживаться некогда. В лес пора.

– Труба зовёт на подвиги, – потянулся Пашка и, посмотрев в окно, сказал: – Мороз сегодня. Холодно будет в воде-то копаться.

– Главное, успеть сделать ходку к ручью и обратно, – сказал Валерка. – В тепле с породой работается лучше.

Завтракать ребята старались как можно дольше – ждали, когда все студенты уйдут на учёбу. Попадаться на глаза с рюкзаками за плечами в их планы не входило.

– Для нас сейчас основное – конспирация и ещё раз конспирация, – говорил Володька, то и дело посматривая на часы. – Но и задерживаться особо нельзя, а то до темноты из леса выйти не успеем…

У ручья троица старателей оказалась только к обеду. Володька сразу зашёл в воду и, зачерпнув лопатой со дна песок, поднёс к лицу Пашки:

– Смотри, это то, что нам нужно! Тут таких кристаллов видимо-невидимо.

Кристаллы ярко блестели на солнце. Перекурив, ребята принялись за работу. Несколько часов они, не обращая внимания на холод и усталость, занимались каждый своим делом: по очереди стоя в воде, доставали со дна песок, вываливали на берег, где покрасневшими от мороза пальцами выбирали жёлтые кристаллы и складывали их в пробирки. Опомнились, только когда начало темнеть и мороз ещё больше усилился. К тому времени ноги и руки замёрзли так, что ими было больно шевелить.

– Володь, может, на сегодня хватит? – не выдержал Валерка. – Задубели совсем. Грузимся и едем в город.

– Хватит-то хватит, но домой нам сейчас нельзя, – вздохнул Володька. – Нас же в общаге все увидят, породу до комнаты незаметно никак не протащишь. Так что придётся здесь ночевать, а утром, когда все в институт уйдут, поедем. Согласны?

Немного подумав, Валерка и Пашка согласились с этим предложением и стали готовиться к ночёвке. Хорошо, что догадались захватить с собой топор и пилу. Проблем с дровами не было. Усталые, но счастливые, они сидели у костра, пили чай и высчитывали, много ли им удалось намыть золота и сколько ещё понадобится дней трудиться, чтобы богатства хватило на всю оставшуюся жизнь. Получалось что-то около месяца.

Ночь прошла беспокойно. Дрова прогорали быстро, становилось холодно, постоянно приходилось подбрасывать сухие сучья в огонь. С рассветом накинули на плечи полные рюкзаки и гуськом двинулись по направлению к станции. Идти было тяжело, сказывались и тяжёлый трудовой день, и почти бессонная ночь. На поезд успели еле-еле…

Дома отбросили мысли об отдыхе и принялись перебирать породу. Сил хватило только на два рюкзака. Третий засунули под кровать и повалились спать. Проснулись от настойчивого стука в дверь.

– Вы почему сегодня на занятиях не были? – набросился на ребят староста группы, когда ему открыли дверь. Преподаватели спрашивали, что с вами случилось, и мне пришлось врать, что вы пока ещё с каникул не вернулись. Объясняйте, что происходит!

– Не кипятись, – стал успокаивать старосту Володька. – У нас всё нормально, просто дело очень важное появилось. Ты нас пока прикрой в институте сколько сможешь, а мы тебя не забудем, отблагодарим. Нам сейчас на учёбу некогда ходить, понимаешь?

– Я-то вас прикрою, – озабоченно сказал тот. – Только смотрите, предметы в этом семестре сложные… А что всё-таки происходит? Кто-то слух пустил, что вы сегодня в общагу тяжеленные рюкзаки притащили. Что это значит?

– Потом расскажем, потом. Ты нас извини, мы не выспались. Приходи завтра, поговорим. А сейчас нам поспать нужно. – И Володька тихонько, но настойчиво вытеснил старосту из комнаты в коридор, после чего захлопнул перед его носом дверь…

Следующие три недели Валерка, Володька и Пашка, не разгибая спин, добывали золото. Участок работ был оборудован по всем правилам старательского искусства. В лесу у ручья стояла палатка с железной печкой внутри, и последние несколько дней ребята не появлялись не только в институте, но и в общежитии, ночуя в лесу.

Их постоянное отсутствие обросло среди студентов множеством различных слухов, дошедших и до декана. Всех троих вызвали в деканат, куда никто из них не явился, ведь они об этом даже не догадывались. «Золотая лихорадка» заставила забыть обо всём на свете.

Первым опомнился Пашка.

– А из института-то нас, наверное, уже выгнали, – сказал он. – Шутка ли, почти месяц на занятия не ходили! Одичали здесь совсем…

– Да, – согласился Валерка. – Пора в город. Долг ребятам надо отдавать, а то обидятся. Занимали-то на две недели, а прошло вон сколько.

– Хорошо, вы оба правы, – согласился Володька. – Нужно отдохнуть, а то совсем нас золото затянуло. К тому же я чувствую, что простыл, кашлять начинаю.

– Возвращаемся к людям! – обрадовался Пашка. – И так намыли золотишка предостаточно. Пора сбывать и тратить!

– Но палатку снимать не будем, – упрямо заявил Володька. – Зимой наш лагерь никто не найдёт. А мы через некоторое время сюда вернёмся и ещё поработаем.

Через пару часов ребята шли к станции. В общежитии, умывшись и переодевшись, они заперлись в своей комнате и собрали добытое в одну общую кучу на столе, которая была довольно внушительных размеров. Ребята не могли оторвать от этого богатства счастливых глаз. Сидели, курили, мечтали…

Потом, словно что-то вспомнив, Пашка подошёл к своей тумбочке и, порывшись в ней, вернулся к столу, держа квадратную батарейку для фонарика, маленькую лампочку и иголку. Под недоуменными взглядами товарищей он выбрал из кучи самый крупный кристалл, положил его на один из контактов батарейки, затем соединил его в единую цепь с иглой, лампочкой и вторым контактом. Лампочка не загорелась. Пашка повторил опыт ещё несколько раз – результат оказался тем же. Он убрал кристалл с контакта, и лампочка сразу вспыхнула ярким светом. Пашка выбрал из кучи ещё несколько кристаллов, по очереди проверил их – лампочка всякий раз оставалась незажжённой.

– Ток не проводит, – невозмутимо сказал он, – значит, наше золото не металл. А значит, и не золото.

– Ах ты, физик чёртов! – вскипел Валерка. – Ну-ка, дай я проверю.

Он повторил эксперимент, но результат остался тот же. Лампочка ну никак не хотела загораться…

Первым начал смеяться Володька. Сначала тихо, затем всё сильней и сильней. Через минуту смеялись уже все вместе.

– Не металл, не золото, – вытирая выступившие от смеха слезы, вновь и вновь повторял Володька. – Тогда что же это такое?

– Чёрт его знает. – Пашка встал со стула. – Да и какая разница, что это такое! Главное – не золото.

– Лучше скажите, что нам теперь делать? – вздохнул Валерка. – Золота нет, вместо денег – одни долги, да и с институтом теперь, видимо, будут одни проблемы…

Декан поставил им условие: не будет «хвостов» – останутся в институте. И до самой весны ребята навёрстывали то, что пропустили за месяц. А вечерами после учёбы всей троицей ходили разгружать вагоны, чтобы рассчитаться с долгами.

Как-то раз, во время уборки территории возле института, Валерка заметил в чёрной весенней грязи множество мелких жёлтых блёсток. Он зачерпнул грязь лопатой и поднёс её к Володькиному лицу:

– Нашего золота даже в луже навалом.

– Ну и что, – сказал Володька, – подумаешь, ошиблись! С кем не бывает? Ты лучше вспомни, какое чувство испытал, когда то самое «золото» увидел! Что мы все пережили! Настоящей золотой лихорадкой переболели. А ведь такое далеко не каждому в жизни испытать доводилось. Среди всех наших ребят только тебе, мне да Пашке…

Волчьи игры

Закончилась война, длившаяся четыре долгих года. Оставшиеся в живых солдаты возвращались домой. Вернулся в свою деревню и родной брат моего деда – Федор. Он прошел всю войну, несколько раз был ранен, заслужил не одну боевую награду. Отдыхать дома было некогда – дел накопилось множество, а рабочих рук не хватало, и Федор отдал всего себя работе.

Деревня Липовка Пензенской области, где родился Федор, находилась в двадцати километрах от железнодорожной станции и считалась «глухой», так как добраться до нее было непросто. Весной и осенью дороги размывало дождями, зимой – переметало снегом. Поездка или поход на станцию становились проблемой. К тому же степь, изрезанная глубокими оврагами, давала пристанище множеству волчьих стай, не дающих покоя ни людям, ни домашней живности.

Статистика того времени гласила, что всего за десять месяцев 1944 года в 27 районах Пензенской области от волков погибло: 599 лошадей, 183 головы крупного рогатого скота. 5111 овец. 305 свиней. Поэтому в области за уничтожение волков были назначены премии: за разорение волчьего логова и выемку волчат выдавались телка и две овцы, за истребление трех волков – премия 500 руб., а за истребление пяти волков – 1000 руб. и поросенок.

Но охотников в деревне не было, как, впрочем, и охотничьих ружей. И ближе к осени по вечерам за деревней частенько слышался жуткий вой, заставляющий жителей вздрагивать. А лишь только смеркалось, волчьи выводки выходили на охоту, рыская по степи и дорогам в надежде раздобыть пищу. Сильные и выносливые звери, поселяясь вблизи человеческого жилья, превосходно приспосабливались к окружающим условиям, питаясь домашними животными и активно размножаясь.

В зависимости от обстоятельств волки вели себя по-разному. Иногда бывали очень дерзкими, несмотря на крики людей, прямо в деревне хватали овцу, поросенка или гуся, не бросая тащили вплавь через реку и разрывали на части на противоположном берегу. Или же, схватив бегущего теленка за хвост, натянув и резко отпустив, волк перегрызал упавшей скотине горло, особо не обращая внимания на подбегавших пастухов, размахивающих кнутами и палками. В других случаях, лишь только заметив человека, серые хищники с поразительной быстротой старались скрыться.

Волков «кормили ноги». Ночами они передвигались от селения к селению, совершая значительные переходы, с неохотой сворачивая в зимнее снежное время в сугробы. Нередко подводам с людьми приходилось далеко объезжать волчьи стаи. Случаи нападения волков на лошадь в упряжке были крайне редки, но за бегущей рядом собакой они могли выскочить и даже вскочить в сани и вырвать ее из рук хозяев!

Довольно часто волчьи стаи задерживались на ночь и за деревней Липовка у скотомогильника – так называемого калетого оврага, в который сбрасывался погибший скот. В такие ночи вся деревня слышала волчью грызню, а утром люди видели лишь кости животного. Если в скотомогильнике оказывалось сразу несколько туш, то еще перед заходом зимнего солнца можно было видеть, как волки по глубокому снегу цепочкой, след в след, движутся к оврагу. А когда могильник долгое время оставался пуст, дерзкие хищники бродили по деревне, охотясь за собаками…

В то время дед Федор работал в колхозе конюхом. Однажды во время ночного дежурства на конюшне он услышал на улице собачий лай, визги, шум драки. Федор, схватив вилы, выскочил из конюшни на защиту своего четвероного помощника – здоровенного волкодава по кличке Полкан. Пес в одиночку мог запросто справиться с волком средних размеров, но только не с целой стаей. В этом конюх вскоре убедился, обнаружив Полкана с перехваченным горлом и разорванным животом метрах в восьмидесяти от конюшни. Кругом была кровь, собачья и волчья шерсть – результат неравной схватки. Федору осталось только погрозить вилами волчьим теням, скрывшимся в ночи.

Примерно через год после этой трагедии деду Федору представился случай отомстить за гибель Полкана. Три волка взобрались по сугробу на крышу колхозной овчарни, находившуюся недалеко от конюшни, разгребли лапами солому и спрыгнули вниз. Несколько овец волки зарезали, но уйти не смогли – слишком высоки оказались стены овчарни. Услышав блеяние овец, дед Федор сообразил, что произошло, сбегал за подмогой, и вскоре волков убили, по очереди заколов вилами.

Как раз в это время в соседнюю деревню приехал работник заготконторы, который, прослышав о случившемся, явился в Липовку. Он помог Федору правильно снять и обработать шкуры, заплатил за них деньги и выписал приемочные квитанции. Затем объяснил деду, что тому надо получить в сельском совете справку о добыче волков, и тогда ему будет выплачена еще и премия, которую можно будет отоварить за счет местных фондов мануфактуры керосином или другими предметами ширпотреба (на эти цели выделялись пальто, костюмы, полушубки, сапоги, валенки).

Ошалев от навалившегося счастья, дед Федор несколько дней ходил сам не свой, прикидывая, как лучше потратить причитавшуюся ему премию. В те далекие послевоенные годы жители Липовки и многих других таких же деревень наличных денег практически не имели – работали за трудодни, отоваривая их продуктами питания. Поэтому жена Федора долго составляла список, наказывая, что нужно купить из одежды и еды.

Наконец, оформив необходимые документы, он отправился с попутной подводой в поселок. Получив премию, Федор часть денег потратил тут же, в заготконторе, купив себе, жене и детям подарки. На улицу вышел преобразившимся – в новом овчинном полушубке и хромовых сапогах, гармошкой собранных в голенищах. Потом отправился по магазинам закупать продуктовые деликатесы. Он подолгу задерживался у каждого прилавка, болтая с продавцами и другими покупателями о жизни и о том, что происходит в мире.

Уже вечером, очень довольный тем, что выполнил все наказы жены, купив все необходимое, Федор пошел на станцию, надеясь найти попутчиков в Липовку. Но таковых не оказалось, и он заглянул в буфет, чтобы согреться и немного выпить. В буфете встретился с такими же, как он, бывшими солдатами, теперь налаживающими мирную жизнь в родном крае. Федор быстро нашел с ними общий язык. Вспоминали войну, говорили о трудностях деревенской жизни, дошел разговор и до волков.

– В такой войне победили, а с этими тварями справиться не можем. Вон сколько они скотины губят! – сетовал один из собеседников Федора. – Пока мы все силы фронту отдавали, здесь в тылу волчье поголовье в несколько раз выросло. Бороться с ними некому было, вот и расплодились.

Федор рассказал свою недавнюю историю с волками и о том, что получил премию. Все его поздравили и тоже стали делиться воспоминаниями. Один рассказал про стаю, состоящую из двух матерых и пяти молодых волков, которая полгода терроризировала все деревни в округе, уничтожая взрослых лошадей и жеребят, коров, овец, коз, домашнюю птицу. Другой – о том, как два матерых волка напали ночью на отару овец, находившуюся в загоне у скотного двора, и в течение часа зарезали с полсотни овец.

– У нас волки особенно наглые, – стал рассказывать третий. – Ходят прямо по деревне, за собаками охотятся. За одной даже под крыльцо дома залезли. А год назад напали на почтальоншу, которая в санях ехала. Наверное, когда стая лошадь догнала, сани подпрыгнули на ухабе, почтальонша и выпала. Сожрали ее волки подчистую, одни только ноги в валенках остались.

Вспомнил и Федор, как одни парень из Липовки, возвращаясь домой, не дошел до деревни буквально с километр, когда увидел волков. Чтобы спастись, он забрался на телеграфный столб и просидел на нем всю ночь. Почти до смерти замерзшего, его обнаружили только утром. Парень так перепугался, что до сих пор заикается.

– Да, много вреда нынче от волков. Если их не уничтожать, житья не дадут, – подвели итог разговору мужики.

Выпив рюмку водки, Федор засобирался домой. Его стали отговаривать, предлагая переночевать здесь. Недаром же про волков весь вечер говорили – вдруг что случится! Но подвыпивший Федор стоял на своем, уж очень хотелось ему побыстрей оказаться дома и порадовать подарками близких.

– Я на фронте немецких «тигров» не испугался, а тут какие-то волки! – храбрился он. – Сейчас морозец, идти по дороге легко, двадцать верст пробегу – и не замечу. Быстрее любой лошади. На войне аж до Берлина дошел, а тѵт до родной Липовки.

Пожав мужикам на прощанье руки, Федор вышел на улицу. Там и в самом деле было холодно, и дед решил вернуться на вокзал. Но мужики могли бы посчитать, что он испугался, поэтому, поплотнее закутавшись в полушубок, Федор направился в сторону своей деревни.

Подходя к окраине поселка, он еще продолжал думать о волках, но потом забыл о них. Перед глазами появились его жена, дети, дом на краю деревни, семейный ужин за большим деревянным столом, когда каждый по очереди черпает из одной большой миски распаренные в русской печи щи из кислой капусты…

Часа за три быстрой ходьбы он преодолел значительное расстояние. Миновал деревни Алексеевка и Ульяновка. повернул на Липовку, до которой осталось километров семь. Мелькнувшие в ночной степи волчьи тени он сначала не заметил. Остановился лишь, когда где-то сбоку послышался хруст снега. Подумал, что показалось, но, как только сделал пару шагов, звук повторился.

– Волки! – Федора пробил холодный пот. – А может, собаки? Но какие тут, к черту, собаки – их всех давно волки сожрали.

Почувствовав чей-то взгляд в спину, Федор обернулся. На дороге метрах в десяти от него стояли два волка. Луна хорошо освещала этих красивых зверей, смотрящих на человека. Они напомнили Федору крупных остроухих немецких овчарок, которых ему довелось повидать на войне. Но сейчас перед ним были не собаки. В глаза бросались широколобые остромордые волчьи головы, воедино слитые с могучими мускулистыми шеями. Передняя часть тела была несколько выше задней, поджарый корпус, мощные, длинные упругие ноги, прямые неподвижные хвосты. Звери завораживали.

Решение, что делать дальше, пришло внезапно. Федор сорвал с головы шапку, дико заорал и швырнул ее в сторону волков, а сам, повернувшись, кинулся наутек. Бежал под тяжестью набитого подарками вещмешка, задыхаясь от морозного воздуха. Обернулся – волки остались на месте, обнюхивая шапку. Пробежал еще сколько было сил и остановился, сильно закашлявшись.

Услышав кашель, волки оставили шапку и прыжками бросились к человеку. Расстояние, которое он пробежал, они преодолели за считаные секунды и остановились от него всего в двух метрах. В их глазах было любопытство. Федор начал пятится, и волки сразу же зарычали. А когда он пошел от них, все убыстряя шаг, один из волков прыгнул и ударом лап повалил человека на снег.

«Сейчас загрызут. – мелькнула мысль. – На фронте не погиб, а тут, видно, конец пришел!»

Стараясь укрыть голову и шею руками, он всем телом вдавился в снег. Напавший зверь стоял, уперевшись передними лапами в его спину, и грозно рычал. Наконец Федор почувствовал, что лапы больше не давят. Вокруг тишина. Он приподнял голову и вздрогнул. Оба волка сидели рядом и неотрывно следили за каждым его движением.

Федор сел. Нащупал в кармане спичечный коробок. Чиркнула спичка, и волки вмиг отпрыгнули, но всего на пару метров. Он стал жечь одну спичку за другой, пока не израсходовал последнюю, но хищники так и не ушли.

Не зная, что еще можно сделать, Федор встал на карачки и стал громко лаять, подражая собаке. Волки лишь немного попятились не спуская с него глаз. Постепенно лай перешел в хрип, затем в смех сквозь слезы. Слезы обиды и бессилия…

В отчаянии Федор сорвал с рук рукавицы и одну за другой бросил в волков:

– Нате, жрите!

Волки медленно подошли к рукавицам и принялись их обнюхивать, а Федор встал и пошел прочь. Но далеко уйти не удалось – волки нагнали его и вновь повалили на дорогу. После чего уселись неподалеку.

– Ну что вам надо? Сволочи, фашисты проклятые! – закричал он, поднявшись и замахав на них руками. И тут же волк прыгнул на него.

– Пропадите вы пропадом, – шептал Федор, прижатый тяжестью лап. – Нет, если хочу остаться живым, надо что-то придумать. Это сейчас они не кусают, а через минуту возьмут и перегрызут мне шею.

Когда волк сошел с его спины, Федор кое-как поднялся на ноги и огляделся. Кругом степь, снег и кусты. Как назло, нет ни одного дерева, только голые телеграфные столбы.

Через минуту он уже карабкался вверх по мерзлому дереву столба. Мешали полушубок и вещмешок за плечами, руки и ноги скользили, но все же ему удалось добраться до середины столба. Посмотрел вниз – волки никуда не делись, сидели и смотрели на него, задрав морды.

– Ничего, надоест ждать без толку, уйдете. А я посижу. Продержался ведь тот парень на столбе всю ночь, вот и я продержусь.

Но с каждой минутой Федору становилось все холоднее. Волосы на непокрытой голове превратились в ледышки. онемели пальцы на руках, все тело бил озноб. Удерживаться на столбе становилось все труднее, и он начал медленно сползать к земле. Попытки подняться вновь ни к чему не привели, и в итоге он оказался на снегу нос к носу с волками.

Окоченевшими пальцами он судорожно развязал веревку вещмешка, достал из него свои старые ботинки, в которых приехал на станцию, и бросил в серых. Пока они их обнюхивали, Федор, волоча за собой мешок, пошел по дороге. Когда за спиной вновь послышалось рычание, он достал из мешка связку баранок, стал по одной их отрывать и бросать назад. Волки так же по одной обнюхивали и съедали их. Закончившиеся баранки сменила колбаса, затем селедка. Скоро в опустевшем мешке осталось лишь платье, купленное в подарок жене. Федор глубоко вздохнул, и платье упало на снег. Почему-то волки обнюхивали его особенно долго…

Но вот до слуха деда Федора донесся лай собак. Через несколько минут он вышел к реке, на другом берегу которой была Липовка, его родной дом. Федор оглянулся на волков, так и не оставивших его в покое, и встретился с их тяжелым взглядом. В любую секунду ожидая прыжка зверей на спину, он спустился к реке, вышел на лед, добрел до середины…

Только перейдя на противоположный берег, Федор заставил себя обернуться еще раз. Серые хищники бежали по дороге назад, туда, откуда начали сопровождать человека.

Жена так и не поверила рассказу Федора. Считала, что он прогулял и пропил все деньги, а пока шел домой, хмель выветрился на морозе. Не верили Федору и деревенские. Слушая его, понимающе кивали, чтобы не обижать мужика, и думая в то же время, что Федор мастак на выдумки…

А еще через год волков начали уничтожать с самолетов По-2. Волки, застигнутые с самолета в степи на открытом месте, практически не имели шансов на спасение. Зимой в ясную погоду жители Липовки хорошо слышали стрекот самолета над степью и частые хлопки выстрелов. А после видели поднимающиеся в небо черные столбы дыма. Это горели облитые керосином волки.

Рагу по-охотничьи

Старенький институтский пазик медленно тащился по размытой дождями дороге, проваливаясь в глубокие лужи и разбрызгивая грязную коричневую воду. Капли дождя, попадая на автобусные стёкла, ненадолго задерживались, потом, соединившись с соседними каплями, тоненькими струйками стекали вниз, отчего картофельные поля за окнами видны были нечётко, расплывчато. На некоторых полях картофель уже был собран, на других сейчас работали машины и люди.

Первым из сидевших в автобусе студентов, с молчаливой грустью смотревших в окна, заговорил белобрысый коренастый парень.

– Когда же это закончится? – обратился он и к своим товарищам, и к преподавателю, назначенному старшим группы. – Из года в год одно и то же. Как осень, так нас трудовым десантом на поля бросают. В прошлом году овёс по снегу стоговали, сейчас картошку из глины выкапывай! А глина-то здесь, сами знаете, такая, что ни от картошки, ни от сапог, ни от одежды не отскрёбывается.

Он замолчал, но в автобусе тут же возник гул голосов, поддерживающих парня.

– Вечно ты, Михаил, недоволен, – громче других сказал преподаватель, строго поглядев на студентов.

– А чему тут радоваться? – тут же встрепенулся белобрысый. – Я, может, в институт учиться приехал, а не картошку собирать. Ладно бы еще на мясокомбинат послали, как на первом курсе. Вот там лафа была. Там мы отъелись…

Мишка закрыл глаза, вспоминая, как он каждый день, прежде чем уйти домой с мясокомбината, опоясывал тело, словно пулемётными лентами, гирляндой сосисок, скрывая их под брезентовой курткой-штормовкой, чтобы не поймали на проходной. Сейчас он был одет в ту же куртку, на спине которой было написано красной краской: «Нам жить в двухтысячном году».

– У него тогда даже глаза жиром заплыли, в щелочки превратились. – Сидевший рядом с Михаилом его друг Володька, живший с ним в общежитии в одной комнате, толкнул того в бок: – Правда, Миш?

– Ну вот, всё испортил, – открыл глаза Мишка. – Только о хорошем подумал, и на тебе!

В это время автобус притормозил и, аккуратно съехав на обочину, остановился возле трактора, к которому был прицеплен картофелеуборочный агрегат. Второй трактор с огромной, заляпанной грязью телегой, стоял неподалёку.

– Выходите, демагоги, приехали! – скомандовал преподаватель и первым покинул автобус.

Ребята по очереди стали спрыгивать с подножки на землю. Преподаватель, поговорив с трактористом, объявил:

– Здесь, на этом поле, нам предстоит работать два дня. А дальше видно будет. Так что сейчас делитесь на две группы. Одни будут идти за картофелекопалкой и собирать картошку в мешки, другие – грузить мешки на телегу. Работать будем без обеда, чтобы пораньше освободиться. Согласны?

Студенты согласились. Через минуту трактор, взревев двигателем, медленно потащил за собой картофелекопалку, оставляя на мокрой земле следы колёс и вывернутые картофелины. Ребята двинули следом, наблюдая, как картошка, протрясясь по грохочущему транспортёру, отделялась от земляных комков и сыпалась в бункер. Оставшиеся на земле картофелины приходилось складывать в вёдра, которые по мере наполнения пересыпали в мешки – по пять в каждый.

Работали с неохотой. На обувь ребят налипла глина, которая счищалась с большим трудом. Все часто останавливались, трясли ногами. Чем дальше, тем лица ребят становились все недовольнее. И только старший группы с умным видом стоял на площадке возле транспортёра, следя, чтобы на него не попало ничего лишнего.

– Слышь, Володь, ну сколько можно! – начал возмущаться Мишка. – Уже два часа глину месим без перекура. Нам ведь ордена не нужны. Подай-ка вон тот булыжник, я его на транспортер подложу. Может, тогда эта штука остановится. – И он положил на транспортёрную ленту довольно тяжелый камень.

– Надо же, какой булыжник вывернуло! – удивился преподаватель, беря в руки камень и отбрасывая его в сторону.

– Заметил наш Зоркий Сокол! – ухмыльнулся Мишка. – Ладно, повторим операцию.

Он поднял с земли только что выброшенный камень и вновь незаметно сунул его на транспортёр.

– Булыжник. Точно такой же, как и первый! – Преподаватель во второй раз выбросил камень.

– Может, теперь не заметит! – Мишка в третий раз положил злополучный булыжник на транспортёр.

Ребята, забыв о картошке, следили, что будет дальше. Камень доехал до площадки, где стоял преподаватель. На этот раз, увидев булыжник, как две капли воды похожий на два первых, тот от удивления снял очки и, близоруко сощурив глаза, довольно долго его рассматривал.

– Ничего не понимаю! На этом поле камни какие-то одинаковые попадаются.

Он размахнулся, чтобы отбросить его подальше, но, на секунду задумавшись, опустил руку и положил камень рядом с собой. После этого он подозрительно посмотрел на ребят, которые как ни в чём не бывало шли за трактором. Тут трактор остановился. Ребята собрались в кружок, закурили.

– Что, мужики, такие кислые? – спросил у них вылезший из кабины тракторист и, не дождавшись ответа, задал ещё один вопрос: – А охотников среди вас случайно нет?

– Тут все охотники, – ответил Володька. – А в чем дело?

– Дело в том, что вон на той опушке леса уже который день волк крутится, – показал тракторист на край леса. – Я его несколько раз видел. Причём в одно и то же время – аккурат после обеда.

– Где, где ходит? Что он там делает? – посыпались вопросы. Мишка же, недолго думая, забрался на крышу трактора.

– Ничего не вижу, – сказал он, но, приглядевшись, добавил: – Хотя что-то есть. Точно, пацаны, что-то серое на опушке мелькает. Может, и правда, волк?

– Точно, там волк, – улыбнулся тракторист. – В прошлый раз я к нему на тракторе вплотную подъехал. Он мышей ловит и на трактор внимания не обращает, чуть его не задавил, а он в самый последний момент из-под колёс отпрыгнул, оскалился и в лес удрал. А на следующий день смотрю – опять на прежнем месте мышей ловит.

– Давай подъедем, посмотрим, – стал просить Мишка. – Случай-то уникальный – волк на поле днём выходит и не боится никого. А вдруг он бешеный?

– Чего зря зверя пугать? Если вы все здесь охотники, так привозите завтра ружьё. Повезет – добудем зверюгу! Вот тогда и посмотрим, больной он или какой. А сейчас давайте работать: для вас картошка – развлечение, а у меня план горит.

– Правильно товарищ говорит, – поддержал тракториста преподаватель. Завтра будет день, будет и охота. Разрешаю одному из вас взять с собой ружьё и патроны с картечью. Пусть это будет… Михаил.

Вечером в общежитии вся группа собралась в комнате, где жил Мишка. Обсуждали, как лучше добыть волка: с подхода, скрадом, на засидке. Кто-то предложил поставить на волчьей тропе капкан или петлю. В конечном итоге согласились с предложением тракториста – стрелять волка с подъезда.

– Не промажешь? – строго спросил Мишку Володька.

– Ребята, вы же меня знаете, – обиделся тот.

– Да пусть стреляет, не промахнётся, – поддержали Мишку друзья.

– Главное, чтобы наш препод не подхватил инициативу. А то еще притащит свой карабин, и начнётся, – сказал Володька. – Помнишь, Миш, как однажды мы ему за его «Барсёнка» по шее накостыляли?

– Когда накостыляли? – спросил кто-то. – Расскажите.

– Да на прошлой осенней практике, – стал рассказывать Мишка. – Сидим мы в охотничьей избе, в девятнадцатом квартале. Я, Володька и Серёга. Только что супа поели, сидим, чай пьем. Вдруг на улице выстрел. Пуля пробивает дверь, пролетает между нами и входит в стену. Нас какое-то чудо спасло. Ну мы по-военному падаем на иол, лежим, ждём. Тут второй выстрел, за ним третий. Пули только в стену шлёпают. Четвёртый, пятый. Удовольствие, я вам скажу, не из приятных. Потом тишина наступила, но мы всё равно с пола не встаём. Потом слышим шаги. Дверь открывается, и на пороге появляется наш препод. Смотрит этот снайпер на наши задницы и говорит: «Ой, ребята, вы здесь? А я-то думал, изба пустая. Решил вот своего “Барсёнка” пристрелять…»

Мишка прервал рассказ, взял чайник, налил в стакан кипятка и стал сыпать туда заварку. Сидевшие по кроватям ребята смотрели за его действиями, ожидая продолжения.

– Дальше-то что было? – не выдержал кто-то.

Мишка отхлебнул небольшой глоток:

– Что дальше? Догнали мы его и надавали по шее за такие дела. Карабин отобрали… Правда, потом вернули. Мужик он неплохой, с кем не бывает…

Утром каждый посчитал своим долгом зайти к Мишке в комнату. Напоминали, чтобы не забыл ружьё, патроны, давали советы. Последним, кто поинтересовался о ружье, был преподаватель, встретивший Мишку у пазика. Вместо ответа Мишка повернулся к нему спиной, демонстрируя висевший на плече чехол с ружьём.

– Картечь в кармане, – похлопал он себя по куртке и запрыгнул в автобус.

– Мишка, этот хлюст всё же припёр своего «Барсёнка», – сказал подсевший к другу Володька. – Я его спросил, зачем, а он говорит, что, мол, для страховки. Но ты не волнуйся. Раз решили, что тебе стрелять, значит, так оно и будет.

Тракторист встретил ребят с улыбкой:

– Ружьё привезли?

– Даже два, – буркнул кто-то.

– Ну и хорошо. Сейчас начнём работать, а когда зверь появится, постараемся к нему подобраться.

– Как?

– С трактора, как же ещё! Стрелок пусть сядет ко мне в кабину. Мы потихоньку подъедем к волчаре. Ты, паря… – Тракторист посмотрел на Мишку. – Прямо сейчас ружьё в кабину положи.

Мишка так и сделал. Трактор завёлся, картофелекопалка загрохотала, ребята начали собирать картофель, и глина сразу налипла на их сапоги и одежду. Работа шла вяло. Дождик, моросивший с самого утра, к обеду закончился, но тучи по-прежнему висели над землёй одним черно-серым слоем.

Наконец, к радости ребят, тракторист остановил свой агрегат и отцепил картофелекопалку. Мишка забрался в кабину, открыл окно, быстро собрал и зарядил ружьё.

– Всё, теперь спокойнее, – сказал тракторист и медленно поехал поперёк картофельных борозд в сторону леса.

От такой езды Мишку болтало из стороны в сторону, он больно ударялся о какие-то железки и рычаги, но только крепче сжимал ружьё и пристальней всматривался в лес. Доехав до опушки, трактор двинулся вдоль неё. И вот тракторист толкнул Мишку в бок и кивком головы показал вперёд. Там был волк.

Мишка видел, как он прыгает, с силой ударяя по земле лапами, таким образом выгоняя из нор мышей. Зверь был удивительно красив. Звуки и вид приближающегося трактора, казалось, совсем его не тревожили.

Пока стрелять по нему было далековато, и Мишка попросил тракториста, чтобы он поехал немного стороной, однако сокращая со зверем расстояние. Высунув ружьё в окно, снял его с предохранителя и приготовился стрелять.

Трактор подъезжал всё ближе и ближе, а волк по-прежнему не обращал на него внимания. Когда расстояние между ними сократилось метров до тридцати пяти, тракторист заглушил мотор. Волк сразу насторожился, выгнул спину дугой и посмотрел прямо на Мишку. Прицелившись в шею, Мишка нажал на спусковой крючок. Волк споткнулся, задев мордой землю, попытался бежать, но Мишка выстрелил второй раз, и зверь упал.

– Готов! – Голос тракториста вернул Мишку к реальности. – Молодец, парень, с полем тебя!

Подбежали ребята, каждый хлопал Мишку по плечу, поздравлял с добычей. Окружив волка, все гладили его по спине, голове, обсуждали отличия дикого зверя от собаки. Подошел преподаватель и тоже сдержанно поздравил Мишку.

– Работы всё равно сегодня больше не будет, – сказал он. – Собирайтесь домой, а завтра сполна отработаем. Михаилу на один день от работы освобождение. Завтра шкуру в заготконтору сдашь и все необходимые документы оформишь. За такого зверя тебе премия положена. Тем более что это волчица. Обдирать здесь будем?

– В общаге лучше. Чего тут в грязи купаться! – ответил за всех Володька. – Нам бы всем и сфотографироваться с трофеем не мешало, ну и, соответственно, «на кровях» по рюмочке пригубить. Традиция!

– Хорошо. Тащите его в автобус. Только чтобы этих самых «на кровях» было в меру. А то я вас знаю!

В автобусе шло бурное обсуждение, почему волк охотился за мышами на картофельном поле, да ещё и днём. Некоторые считали, что он больной, другие доказывали, что раз в пасти нет пены и мех не тусклый, значит, волк самый что ни на есть обыкновенный.

Не доезжая до общежития нескольких кварталов, Мишка вдруг попросил остановить автобус.

– Ты что, нам еще ехать и ехать! – удивился Володька.

– Можно мы волка немного по городу понесём? – посмотрел Мишка на преподавателя. – Пусть люди посмотрят. Для многих это экзотика.

– Хулиганство это, а не экзотика! Дети на улице!

– Да разреши ты им! – остановил автобус водитель. – Всё равно не отстанут. Я тебя до дома довезу – скажешь, что раньше сошёл и ничего не видел.

– Ладно, – немного подумав, сказал преподаватель. – Выходите. Только в случае чего меня не выдавайте.

Ребята мигом выскочили на улицу. Волчицу старались нести по очереди, поэтому часто менялись местами. Прохожие, завидя их группу, изумленно останавливались и показывали в их сторону пальцами.

– Что это вы тащите? – остановил процессию у входа в общежитие вахтёр дядя Паша.

– Волка, нами добытого, – сказал Мишка, который взялся нести трофей самым последним.

– Не положено. Не пущу, – загородил дорогу вахтёр.

– Что не положено? Мы же сейчас праздник на всю общагу устроим, – подмигнул дяде Паше Володька. – И вам поднесём, не забудем!

– Ладно, проходите, – смилостивился тот. – Хороший трофей!

– На кухню тащите. Там и обдирать будем, – посоветовал Володька.

Волка притащили на кухню, положили на длинный кухонный стол. Желающих снимать шкуру нашлось много. Прежде чем приступить к работе, Володька предложил скинуться всем, кто хотел принять участие в празднике, пообещав вернуть деньги, когда за шкуру будет получена премия. Денег он собрал прилично.

– Мне одному не справиться, – сказал Володька. – Нужен помощник и пара сумок, чтобы напитки донести.

Помощник нашёлся сразу, и гонцы поспешили в магазин.

– Закуску купить не забудьте. А то опять одним хлебом закусывать придётся! – крикнули им вдогонку.

Начали снимать шкуру. Прежде всего сделали разрез по внутренней стороне передних лап, начиная со среднего пальца. Затем – разрез по внутренней стороне задних лап – от пятки до заднего прохода. Распороли хвост. Шкуру снимали, осторожно подрезая плёнку. Долго возились, снимая кожу с лап так, чтобы когти остались на шкуре. Чтобы облегчить дальнейшую съёмку, тушу подвесили на крюк. Вскоре на кухню заглянул Володька.

– Молодцы, быстро вы её. А я там в нашей комнате уже стол накрыл. Прошу.

– Тащи сюда, здесь махнём, – сказал Мишка, продолжая обезжиривать шкуру.

Через минуту Володька принёс на кухню бутылку водки, стаканы, луковицу, полбуханки чёрного хлеба и небольшой кусок сала. Выпили. Жуя хлеб, Мишка спросил:

– Как там остальной народ?

– Отмечают. – Володька разлил по стаканам оставшуюся водку. – Ждут, когда вы освободитесь.

– А ты закуску-то купил? – спросил Мишка, глядя на луковицу.

– Взял кое-что. Кефира, например. Чем завтра с утра лечиться будем? А кефир в самый раз. Хлеба ещё купил. Лук и сало у нас в комнате есть. Мясо бы сейчас не помешало, но нет его в магазинах.

– А это чем вам не баран? – сказал Мишка, показывая на висевшую тушу. – Смотрите, как похож, даже жирок на боках имеется!

– Ты что? Волка есть собрался? – Володька посмотрел на друга с недоверием.

Ребята, мездрившие шкуру, остановили работу и тоже с интересом посмотрели на Мишку.

– А что? Представьте себе, что вы в тайге от голода погибаете. И тут волка добыть удалось. Не стали бы его есть?

Ребята пожали плечами.

– Еще как съели бы! В жизни с нами, охотоведами, всякое может случиться. Так что необходимо попробовать. – Мишка отрезал от волчьей лопатки небольшой кусок мякоти, внимательно его рассмотрел и даже понюхал: – Мясо как мясо. И псиной совсем не пахнет. Вспомните собаку, которую в прошлом году ели. Эта псина совсем не хуже. А если её по рецептам из «Книги о вкусной и здоровой пище» приготовить, то и вовсе от барана не отличишь. Сейчас я её принесу.

Вскоре Мишка принёс кулинарную книгу и, сев на стул, стал перелистывать страницы и читать вслух:

– «Закуски». Нет, это не то. «Соусы». Не то. «Первые блюда – бульоны и супы». Так… «Бульон из костей, суп из баранины с овощами и рисом…»

– Тебе супчику захотелось? – перебил его Володька.

– Не мешай! Суп нам не потянуть – овощей нет. – Мишка перевернул очередную страницу: – Раздел «Жареное мясо. Ростбиф. Мясо жаренное в сметане с луком, бефстроганов, бифштекс с картофелем, шашлык». – Мишка снова посмотрел на тушу. – Нет. Нашего «барана» лучше варить, чем жарить.

Он стал зачитывать раздел за разделом. Но каждый раз для приготовления требовалось слишком много компонентов.

– Может, просто наварить мяса в кастрюле? – не выдержал Володька.

– Просто, Володя, только кошки… с крыш падают. А мы народ культурный. Принеси лучше еще одну бутылочку, а я пока еще рецептик поищу.

Когда Володька принёс бутылку и все выпили, Мишка не без гордости сказал:

– Смотри, что я нашёл! «Приготовление блюд в полевых условиях. Рагу по охотничьи». – И он стал читать: – «Промытую и вымоченную тушку зайца разрезают на куски по сорок-пятьдесят граммов, кладут в котелок или чугунок, заливают водой и добавляют имеющиеся у охотников в наличии специи…»

– Тут заяц, а у нас волк, – сказал Володька, когда рецепт был дочитан до конца.

– Это одно и то же, – возразил Мишка. – Мясо – оно и в Африке мясо. У нас в общаге самые что ни на есть полевые условия. Давай тащи наш котелок и все компоненты захвати: лук, соль и так далее.

Володька опять вышел, а Мишка, слегка пошатываясь, подошел к туше и начал срезать с неё небольшие куски мякоти. А ещё через несколько минут вода в котелке уже кипела, и волчье мясо варилось почти по рецепту, указанному в кулинарной книге. Ребята покинули кухню и присоединились к компании, пировавшей у Мишки в комнате. Произносились тосты за охоту, за институт, за охотничье оружие (при этом тосте водку в стаканы лили через стволы ружья, из которого сегодня стрелял Мишка). Потом начались тосты за дам и жён охотоведов. Кто-то заметил, что неплохо бы пригласить на праздник девчонок с соседнего факультета. Они бы, мол, облагородили компанию. Гонцом вновь стал Володька.

– Дамы скоро обещали быть, – сказал он, вернувшись примерно через час. – Даже отужинать с нами согласились. А как там мясо?

– Когда девушки придут, тогда и мясо сварится. Ты давай наливай! – Мишка стал убирать со стола мусор.

Вскоре пришли девчонки, которых ребята встретили радостными приветствиями. Выпили предложенную водку.

– Что так с закуской бедно? Сказали, так мы бы захватили чего-нибудь.

– Не волнуйтесь. У нас охотничье рагу готово, – сказал Володька и выбежал из комнаты. Вскоре он принёс котелок и поставил его на подставку посреди стола.

– Угощайтесь, пожалуйста!

Сидевшие за столом потянулись за мясом. Володька ухаживал за девчонками. Выпив, стали закусывать.

– Вкусно, – сказал кто-то.

– Из чего рагу? – спросили девчонки.

– Баранину одному из наших родители из дома прислали, – улыбнувшись, сказал Мишка.

Концовку пирушки он помнил плохо. В памяти остались танцы, выпивка и снова танцы. Очнулся он утром у себя в комнате. Лежал на кровати в одежде. Голова раскалывалась. За окном шёл дождь, по небу плыли всё те же серые тучи. Мишка посмотрел на часы. Хорошо, что сегодня на картошку не надо. А вот ребят пора будить, а то опоздают. Но прежде он открыл свою тумбочку, достал бутылку кефира и несколькими большими глотками выпил содержимое. Немного полегчало. Крикнул:

– Подъём, товарищи! Страна зовёт на подвиги!

Первым глаза открыл Володька. Машинально полез в тумбочку за кефиром. В комнате было слышно, как по коридору бегают студенты. Стояла обычная утренняя суета. Мишка пошёл умываться, а когда вернулся, в комнате уже никого не было. Недолго думая, он снова завалился спать.

Проснулся Мишка часа через три. Голова уже не болела, и чувствовал он себя сравнительно бодро. Упаковав шкуру в сумку, Мишка, немного подумав, пошёл на кухню. Волчья туша по-прежнему висела на крючке, и он ножом срезал внутри неё несколько небольших кусочков мяса (так называемые ножки диафрагмы). После этого он направился в институт.

– Тебе чего, Михаил? – спросила его заведующая кафедрой зоологии, когда он заглянул в её кабинет.

– Да я тут пришёл, – замялся он, – в общем, мне нужно проверить на заражённость мясо волка.

– Давай проверим. У меня как раз есть немного свободного времени. – Заведующая кафедрой взяла из его рук кусочки мяса и села к микроскопу.

– Отлично видны трихинеллы спиралис, – сказала она через некоторое время.

– Что видно? – робко спросил Мишка.

– Трихинеллы. Этот волк при жизни был заражён трихинеллёзом. – Завкафедрой посмотрела на начинающего бледнеть Михаила.

По его спине между лопаток тонкими струйками стал стекать пот. Его даже качнуло, и чётко вспомнились слова профессора на лекции: «Личинки проникают в организм вместе с заражённым мясом. Инкубационный период заболевания равен 10–15 дням. Начало болезни острое: возникает лихорадка, отёчность, появляются мышечные боли. Наиболее часто больных беспокоят боли в глазах, шее, жевательных и икроножных мышцах. Трихинеллёз может осложняться миокардитом, пневмонией и поражением других органов. При интенсивном заражении нередко отмечается летальный исход».

«Вот и поели охотничьего рагу! Всё, конец!» – Мишка сел на стоявший у стены стул. Его вдруг прошиб озноб.

– Расскажи, где это ты волка больного взял? – Завкафедрой в упор посмотрела на Мишку. – Где туша? Её необходимо уничтожить.

Мишка поднялся со стула и молча вышел из кабинета. Как очутился в своей комнате, он не помнил. Сообразил что делает, только когда нашёл недопитую бутылку водки и выпил одним махом почти полный стакан. Водка обожгла горло, в голове сразу зашумело. Он налил ещё, но пить не стал. Нашёл в тумбочке чью-то пачку сигарет, закурил, глубоко затягиваясь. Курил он очень редко, но теперь…

Через час бутылка была пуста. Испуг притупился, и теперь Мишка чувствовал полное безразличие к жизни. Он лёг на кровать и сразу уснул. Ему приснился преподаватель. Глядя ему в глаза, он говорил:

– Я же тебя лично просил, чтоб в общежитии без проблем. А ты что натворил?

Разбудил его Володька.

– Ты что, пьяный? – удивился тот. – Во даёшь! Вставай, мы приехали. Устали, как собаки, есть хотим. Давай-ка выпьем и мясцом закусим.

– Нельзя мясо, – осипшим голосом сказал Мишка. – Заражено оно трихинеллами. Это смерть. Инкубационный период всего несколько дней, а дальше – хана.

– Что ты мелешь? Какая смерть?

– Мы все умрём. Ты, я, Серёга, девчонки. Кто ел вчерашнее рагу – все умрут. Заведующая кафедрой зоологии определила заражённость нашего волка трихинеллёзом. Она ошибиться не может.

Сообразив, что друг не шутит, Володька испугался. Руки задрожали, и он долго не мог прикурить – спички все время ломались. Наконец получилось.

– Слушай, Миш, а чего ты лежишь? Наверное, в больницу нужно бежать?

– Трихинеллёз неизлечим.

– Что же делать? Лежать и помирать?!

– Делай что хочешь. Я не знаю…

– Пойду ребятам расскажу, – сказал Володька. – Может, они что-нибудь посоветуют.

Через некоторое время в комнату один за другим стали приходить ребята. Растерянные, испуганные. Рассказали, что на верхнем этаже ревут, причитая о себе как о покойницах девчонки. Спрашивали у Мишки, что делать.

– Что делать? Напиться нужно напоследок. Всё равно скоро помирать. Кто в магазин пойдёт? А тушу волка проклятого закопать надо…

На следующий день все, кто ел волчье мясо, на уборку картофеля не поехали. Зачем? Всё равно скоро смерть. Сидели по своим комнатам, горевали. Девчонки продолжали реветь.

Весть о случившемся быстро распространилась по институту. Зачинщиков пирушки вызвали в деканат, потом в ректорат. Долго выясняли, что да как. Ребята, потупившись, отвечали. Последней инстанцией, где им устроили допрос, была кафедра анатомии сельскохозяйственных животных, куда привели сразу всех. Старенький профессор внимательно оглядел ребят:

– Прошу вас, милейшие, правдиво ответить на мои вопросы. Волчье мясо ели?

– Ели, – буркнул за всех Мишка.

– Водку пили? – Профессор приложил руку к уху, чтобы лучше слушать.

– Пили, – снова за всех ответил Мишка.

– Когда пить начали, до еды? Много ли водочки было?

– Много. А пить начали сразу, как в общежитие вернулись. Мясо ели, уже плохо соображая, зачем мы его едим. Варили его долго… Мы же знаем, что волк может трихинеллёзным оказаться. Учили когда-то. Так получилось, мы не виноваты, – перебивая друг друга, загалдели студенты.

– Так-так, голубчики, – зацокал языком профессор. Молодость, молодость… Факт, конечно, вопиющий. Наказать вас необходимо! Пусть другим неповадно будет. Однако со здоровьем у вас всё в порядке. Водочку благодарите. Она, родная, вас спасла. Благодарите!

Выйдя из института, ребята не могли поверить в свое счастье. Но последние слова профессора ни у кого не выходили из головы.

– Радость жизни необходимо отметить, – сказал Мишка. – Заодно и водочку поблагодарим.

– А где деньги взять?

– У девчонок в долг просить придётся, – сказал Володька. – Тем более что и им радостную весть сообщить нужно. Они тоже не умрут – водку до еды пить начали. У профессора диагноз точный, и они с такой радости не откажут. А когда за шкуру премию дадут, с долгами и рассчитаемся.

На следующий день на дверях деканата вывесили приказ, в котором пофамильно объявлялся выговор каждому студенту, нарушившему дисциплину и распорядок проживания в общежитии…

Блесна из ружейной пули

Обойдя дальние путики, я ближе к вечеру вернулся в охотничью избушку. На улице темнело и подмораживало, а в избе было тепло и уютно, можно спокойно заниматься своими делами, которых поднакопилось немало. Накормив собак, занялся снятием и правкой шкурок с принесённых из тайги соболей. От работы отвлёк сначала лай одной из собак во дворе, а потом дверь в избу отворилась, и я увидел моего знакомого Толика.

Я познакомился с ним ещё в июле, когда прибыл в местный гос-промхоз для прохождения преддипломной практики. Толик был штатным охотником, занимал соседний с моим участок, и именно он помог мне добраться до этой избушки – в августе по воде завёз на моторной лодке вместе с продуктами, снаряжением и всем моим скарбом. Сейчас на дворе стоял декабрь. С Толиком я имел связь исключительно благодаря запискам, которые он оставлял в расставляемых мной капканах на границах наших участков и в которых обычно сообщал, что у него всё хорошо и что скоро он наведается в гости. И вот теперь он с улыбкой поздоровался, сел за стол, налил себе чаю.

– Что, студент, всё хорошо, соболи ловятся? – поинтересовался Толик первым делом и, не дождавшись ответа, продолжил: – А у меня приманка кончилась, вот и решил к тебе зайти. Пошли на рыбалку. Наловим побольше рыбы, и еда, и приманка будут. Вдвоём ведь сподручнее. Согласен?

– Какая рыбалка? – с удивлением посмотрел я на охотника. – У меня ни сетей, ни снастей. Зима, мороз, на реке лёд, снега по колено. Ты что! С приманкой и у меня туго, но перебиваюсь.

– Студент, положись на меня. Я местный. Всё тут знаю. Ловить будем не на реке, а на озере. Тут недалеко, километров 15–20 от твоей избы. За день дойдем. Там жильё есть. Крючки и леска у меня имеются, а больше нам ничего и не надо. Увидишь, как здесь рыбу ловят. Там её – рыбы – немерено. Не веришь? – Он вопросительно посмотрел на меня.

Я недоверчиво покачал головой. Что за озеро, где оно? Бросить промысел и тащиться куда-то из обжитой избы за 20 вёрст «киселя хлебать» меня не прельщало. Но улыбающийся Толик продолжал меня уговаривать:

– Я как-то летом там на моторной лодке был. Вдруг недалеко от берега мотор заглох – винт не провернулся. Думаю: что случилось? Глянул за борт, а там караси стоят, спина к спине, воды не видно. У них как раз тёр был, вот они у берега и собрались. Такое количество, что лодка не пошла. А как до берега добраться? Пробовал шестом – не получилось. Плюнул, шагнул за борт на карасёвые спины, так по ним на берег и вышел.

Толик замолчал, глядя на меня и оценивая, какое впечатление произвёл рассказ.

– Да ладно врать! – засмеялся я. – Такого не бывает.

Толик сделал вид, что обиделся.

– Не веришь? Спроси Витьку Зыкова. Мы тогда с ним вместе были. Он подтвердит…

– Ладно, верю, – слукавил я. – Но если Витьку увижу, обязательно спрошу про твоих карасей. Но сейчас-то не лето, и клевать они вроде бы не должны. Как их ловить-то?

– Ну и тёмный ты, студент! – Толик посмотрел на меня с видом явного превосходства. – У вас в институте охотоведы все, что ли, такие? Караси сейчас спят, а мы будем ловить хищника. Окуней. Полосатых и горбатых. Хочешь участвовать – завтра идём. Нет – оставайся.

Подумав с минуту, я согласился. Чего я теряю? Ничего. Зато места новые посмотрю, с Толиком пообщаюсь, а то в последнее время, кроме собак, ни с кем не разговаривал. А когда рыбы не поймаем (я был в этом уверен), выведу приятеля на чистую воду.

– Хорошо, завтра собираемся – и в путь, – обрадовался Толик. – А теперь давай перекусим, да и собаку мою покормить надо.

Я наложил ему в миску гречневой каши с зайчатиной, вышел во двор покормить собаку и, вернувшись, разлил по стаканам чай.

– Вот только к чаю ничего нет, – пожаловался я.

– Давай оладьев испечём.

– Мука закончилась. Давно сижу на сухарях, кашах да макаронах.

– Ну ты, студент, даёшь! Макароны есть, а оладьев нет. Ну-ка, тащи их сюда!

Толик взял кастрюлю и стал укладывать в неё наломанные на мелкие части макароны. Наполнив кастрюлю наполовину, залил макароны теплой кипячёной водой, накрыл крышкой и поставил возле печи. Закваска готовилась часа три, и за это время Толик несколько раз поднимал крышку кастрюли и помешивал её содержимое ложкой.

– Готово, – наконец сказал он. – Давай я буду печь, а ты завари чайку свеженького.

И он стал ловко выкладывать на разогретую и промасленную сковородку получившуюся закваску. Подождав, переворачивал оладьи, и, снова подождав, укладывал готовые в тарелку. По избе распространился неповторимый запах. Когда мы сели за стол, мне показалось, что вкуснее оладьев я не ел никогда в жизни.

– Переписывай рецепт, студент, – с ноткой превосходства сказал Толик, когда я нахваливал этот деликатес.

Наевшись, мы легли спать. Я долго ворочался и всё никак не мог представить, как же мы будем ловить рыбу. А когда заснул, мне снилось, что я ловлю огромных окуней, но почему-то на спиннинг.

– Дорогу-то мы найдём, не заблудимся? – спросил я у Толика, когда утром мы вышли из избы на мороз.

– Я туда неоднократно наведывался, – уверенно сказал он. – Несколько километров пройдем по старой дороге на север до одинокой сухой кедры. Дальше на запад до кривой кедры, от неё опять на север, а там и до озера недалеко.

Подперев дверь избы поленом, мы в сопровождении собак двинулись в путь. Идти было легко – после недавней оттепели на снегу образовалась корка, и лыжи не проваливались. До сухой кедры шли довольно долго, хотя и не останавливались. Лишь один раз собаки облаяли белку, и я, не удержавшись, её подстрелил. У кедры развели костёр и пообедали. Холодные макаронные оладушки пришлись к чаю в самый раз.

У кривой кедры мы оказались, когда стемнело. Дальше шли, включив фонарики. По одному ему известным приметам Толик вёл меня к затерянному в тайге озеру. Когда я от усталости уже проклял всё на свете, он остановился, присел на поваленное дерево и закурил.

– Садись, студент, ещё один рывок – и мы у цели.

– Пятнадцать километров мы уже давно отмахали, – сказал я с упрёком. – Вышли-то по-тёмному, а сейчас ночь. Нигде не задерживались…

Толик молча сидел и курил. И лишь когда выбросил окурок, сказал мне, улыбнувшись:

– Кто их в тайге мерил, эти километры! Пошли дальше.

О том, что мы вышли к озеру, я понял не сразу. Просто деревья кончились, и впереди оказалась белая гладь. На противоположной стороне озера проглядывалась чёрная полоса леса.

– Ну вот и озеро, а ты переживал! – обернулся ко мне Толик. – Рыбы здесь прорва. Сейчас еще разок передохнём, и к избе.

– А где изба-то? – не удержался я.

– На том берегу. Озеро перейти надо. Оно неширокое, километра три…

Я промолчал. К избе мы подошли далеко за полночь. Она была добротная, но, видимо, люди останавливались здесь нечасто и в основном в тёплое время года. Приезжали сюда на рыбалку или за ягодами. Но главное – имелись крыша, окна, двери, печь, нары и даже кое-что из посуды. Правда, не было дров. А таскать их из леса было далековато. Все, кто здесь жил, пользовались сухостоем, который со временем вокруг избы повырубили, и каждый раз ходить за дровами приходилось всё дальше и дальше. Вот нам и пришлось ещё часа два при свете фонарей рубить и таскать к избе сухие деревья. Когда затопили печь, я буквально валился с ног. Но прежде чем лечь спать, мы ещё напилили и накололи дров, после чего сложили их в поленницу. В итоге обустроились мы только к утру. Я рухнул на нары и сразу уснул.

Проснулся днём. Толик, сидя за столом, что-то вырезал на доске охотничьим ножом. В избе было тепло, в котелке на печи стояла сваренная каша.

– Ну и дрыхнуть ты здоров! – сказал он. – Давай обедай, и на рыбалку.

– А ты чем занимаешься? – спросил я.

– Блёсны нам делаю. Самые окунёвые.

Я увидел доску, на которой гвоздём были нацарапаны две небольшие рыбки, одну из которых Толик углублял ножом под форму.

– Сейчас пули на печи растопим и свинец в эту форму зальём, – пояснил он.

Закончив работу ножом, Толик вложил в форму крючок и залил в неё свинец, растопленный в консервной банке. Доска зашипела, повалил дым. Через некоторое время он перевернул доску, ударил по ней, и на стол выпало подобие рыбки. Толик вновь пустил в дело нож, срезая растёкшийся по бокам формы свинец, потом шилом проделал отверстие в области глаза, и блесна была готова. Вскоре сделал и вторую блесну.

Он привязал блёсны к леске толщиной где-то 0,5 мм и длиной всего метра полтора, а леску – к полуметровым сучкам.

– Вот и готово! – объявил Толик. – Выбирай.

Я выбрал снасть, где блесна больше походила на рыбку, и через несколько минут мы были на озере. Уже в двадцати метрах от берега мой приятель начал рубить топором лунку. Я посмотрел на него скептически, всё ещё не веря в успешную рыбалку, но потом принялся делать то же самое.

С каждым ударом по озёру шёл гул. Откалывавшиеся крошки льда разлетались в разные стороны. Минут через пятнадцать, когда уже образовалась внушительная яма, топор прорубил лёд до воды, и она тут же заполнила лунку. Вот только дырка оказалась маленькой, а рубить дальше было невыносимо. При каждом ударе приходилось погружать руку в воду, брызги окатывали меня с ног до головы и тут же замерзали, и вскоре шапка, рукавицы, телогрейка покрылись ледяным панцирем. В итоге топор выскользнул из рук и… утонул. Я плюнул и пошёл к Толику.

– Какая здесь может быть рыба? Да и топор утонул, – пожаловался я ему. – Пропади пропадом эта рыбалка!

– Эх ты! – улыбнулся он и показал свой топор. В ручке была проделана дырочка, через неё пропущен кожаный ремешок, петля которого захлёстывала запястье. Если бы топор выскользнул, то так и остался бы висеть на руке. – А теперь учись лунку рубить. Сначала разрубаешь как можно глубже, пока не останется тонкая перегородка по всему дну проруби. Вытаскиваешь крошки льда и только потом прорубаешь до воды.

Толик ещё несколько раз ударил топором, в результате чего образовалась лунка сантиметров 30 на 30. Он опустил в неё снасть сначала на всю длину лески, потом приподнял и стал ритмично подергивать блесной. Минут через пятнадцать, так и не увидев поклёвки, он принялся рубить новую лунку.

По льду озера мела позёмка, было холодно, не успевали наши собаки лечь на лёд, как их сразу заваливало снегом, и они превращались в сугробы. Я наблюдал за Толиком и в душе немного злорадствовал, что ему не везёт. Уже почти стемнело, когда мой товарищ опустил снасть в очередную свежепрорубленную лунку, шестую по счёту, и вдруг вытащил из неё семисотграммового окуня!

Я замер. А Толик лишь улыбнулся, не мешкая, вырвал у рыбы глаз, насадил на крючок и опустил блесну в лунку. Не успела она достичь дна, как вновь поклёвка, подсечка, и еще один полосатик, уже граммов на девятьсот, забился на снегу. Через несколько минут у него уже было с десяток рыбин, две из которых весили явно больше килограмма. Мне оставалось только ему завидовать.

Было уже совсем темно, когда клёв прекратился.

– На сегодня хватит, – улыбаясь, сказал Толик. – Видишь, какой улов! Фома неверующий.

Крыть мне было нечем. Ко всему прочему, по дороге к избе я умудрился провалиться одной ногой по колено в занесённую снегом лунку. Промок насквозь, а про себя подумал: «Это меня Бог наказал, чтобы впредь не злорадствовал!»

Когда пришёл домой, моим самым большим желанием было согреться и попить горячего чайку. Но единственный котелок был занят недоеденной кашей.

– Если немного потерпишь, я заварю чай в стеклянной банке, – предложил Толик.

– Как в стеклянной банке? – удивился я, а Толик уже налил в литровую банку воды до самых краёв и поставил её на холодную печь, которую очень быстро растопил.

– Я, студент, не знаю всех законов физики, но через несколько минут у нас будет кипяток, – сказал он, закуривая.

Вскоре печка нагрелась, нагрелась и банка, со дна которой к поверхности стали подниматься пузырьки, и вот вода… закипела!

– Усёк? – вновь улыбнулся Толик. – Главное, чтобы полную с верхом холодную банку поставить на такую же холодную печь, а когда вода закипит, поставить банку на тёплую доску – тогда не лопнет.

Этой ночью я вновь таскал из озера окуней на спиннинг. Проснувшись ни свет ни заря и быстро перекусив, я, не будя Толика, помчался на озеро. И вновь я чуть не провалился в лунку – хорошо вовремя заметил. В ней-то и начат ловить. Сначала безрезультатно, но когда перешёл на другую вчерашнюю лунку, сразу почувствовал по леске удар. А через пару секунд в руках у меня был первый, довольно крупный, полосатый красавец. Я быстро вырвал у рыбы глаз, и вот еще один килограммовый горбач сопротивляется на леске. Больше я уже ничего вокруг себя не видел. Только лунка и удочка. Поклёвка, подсечка, окунь. Поклёвка, подсечка, окунь… Сколько это продолжалось, не помню. Лишь когда поклёвки прекратились, увидел рядом внушительную горку окуней. Перебежал к другой лунке, и сразу начались поклёвки. Минут через пятнадцать еще одна кучка окуней на снегу. Все горбатые, полосатые – стандарт. Следующая лунка – поклёвок нет. Хватаю топор, рублю новую… и опять поклёвки, подсечки, окуни.

– Ну ты, студент, молодец! – вернул меня к реальности голос Толика. – Целый рюкзак натаскал! Можешь сбегать пообедать, я из вчерашней рыбы уху сварил.

– Вечером пообедаю, – отмахнулся я, – холодная уха вкуснее!

И снова бегаю по лункам, рублю лёд, ловлю. Окуни клюют без остановки. Прав был Толик – их здесь немерено.

Но вот, зацепив очередного крупного окуня, я почувствовал, что леска ослабла, и увидел её оборванный конец. Пропала блесна. Разочарованный, я пошёл к Толику и заметил, что уже начинает темнеть.

– Не волнуйся, студент, – сказал он, не спеша вытаскивая из лунки окуня. – Вечером сделаем тебе новую блесну.

Поглощая уху в теплой избе, я с воодушевлением рассказывал Толику, как таскал своих окуней. Впечатлений масса – такой рыбалки у меня никогда еще не было.

А он, отлив для меня новую блесну, сказал:

– Завтра ловим, и на этом хватит!

– Как же так? – с сожалением воскликнул я. – Ведь такой клёв!

– Ты лучше скажи, как всю эту рыбу мы домой дотащим? – рассмеялся он. – На спине?

Я с сомнением почесал голову. И в самом деле, даже рыбы, пойманной сегодня, слишком много.

– Всё-таки не тому вас в институте учат, – вновь улыбнулся Толик. Он вывел меня на улицу и показал прислоненные к избушке нарты.

– Откуда? Ты что, и нарты сделать успел?!

– Да нет. Сюда осенью знакомые геологи за ягодой приезжали, вот я и упросил их нарты припрятать. Сейчас откопал. Я ведь каждый год сюда за рыбой хожу. Для приманки да и просто поесть. А то мясо надоедает. К тому же чем такая рыбалка не развлечение? Она, наверное, тебе на всю жизнь запомнится?

В эту ночь мне вновь снилось, как я ловлю окуней. Теперь, правда, не на спиннинг, а на палку, леску и блесну из ружейной пули.

Хозяйка омута

Река делала крутой поворот километрах в двух за околицей деревни. Тут, под крутым глинистым берегом было самое глубокое место. Из года в год течение размывало берег. Деревья, росшие на крутояре, падали в воду и, подхватываемые течением, уплывали вниз. Только одно из них не отпустили корни, и дерево так и осталось лежать на дне омута, давая укрытие рыбам.

В сентябре рыбьего племени здесь заметно поубавилось. Заплывшая в омут огромная щука уже несколько недель жировала. По ее виду можно было судить, насколько она прожорлива. Длинное цилиндрическое тело оканчивалось приплюснутой головой с выдающейся вперед нижней челюстью, сплошь усеянной острыми зубами. Темная, почти черная спина и потемневшие бока старой хищницы делали ее незаметной для проплывающих мимо рыбешек.

Вот и сейчас, укрывшись между корней, медленно перебирая плавниками, щука наблюдала за своей младшей родственницей, которая, в свою очередь, выслеживала малька. Вот та рванулась за окунишкой, но тут же сама была перехвачена поперек туловища хозяйкой омута. Челюсти сомкнулись, вода забурлила и успокоилась, когда схваченная рыба перестала биться, а победительница опустилась с ней на дно омута…

В давно опустевшей деревне доживали свой век лишь старики да старухи. Молодежь подалась в город, где были работа, деньги. Те, кто остался, жили за счет хозяйства: сажали картошку, держали скотину, собирали в лесу грибы да ягоды, охотились, ловили рыбу.

Самым заядлым удильщиком в деревне считался дед Василий. Его невысокую сгорбленную фигуру часто можно было заметить у реки. Удочкой ловил он небольших ельцов и плотвичек, самодельным спиннингом бросал блесну, когда у хищника начинался жор, на лодке ставил сети.

Из-за рыбной ловли Василий имел массу неприятностей. И начальство на работе, и жена дома не понимали его страсти, а он, несмотря ни на что, при первой возможности бросал все и сбегал на реку. Когда дед вышел на пенсию, казалось, что свободного времени будет вдоволь, но нет – вдруг сразу прибавились дела по дому, по хозяйству. А река манила…

– Никакой сегодня рыбалки, – ворчала жена. – Дождь второй день, а ты вчера еще совсем хворый был, с печи подняться не мог. Чуть отпустило, и уже на реку собираешься! Разве дома дел нету?

– Да я всего на часок, – упрашивал Василий. – Если клевать не будет, сразу вернусь – и за дела. Их-то все равно все не переделаешь, а рыба, может, именно в такую погоду клевать будет…

– Дров наколоть надо. Скоро холода наступят, а у тебя на уме только окуни да щуки, щуки да окуни. Ведь восьмой десяток уже, а все на речку как мальчишка бегаешь. Сколько уж раз тонул, ревматизм заработал, еле ноги волочешь.

– Да пойми ты, что сейчас сентябрь – самое время щуку ловить.

– Вот и женился бы на своей щуке! В общем, выбирай: или я, или твоя рыба. Точка!

Подведя итог разговору, жена пошла в хлев, доить корову. Василий выругался:

– Вот чертова баба! Мне, может, жить осталось день или два, а тут последнего удовольствия лишают.

Он посмотрел в окно. Дождь заканчивался, из-за туч проглянуло солнце, осветив речной берег. Не переставая думать о рыбалке, Василий взял топор и отправился на улицу колоть дрова. Небольшие пиленные березовые полена разбивал сначала напополам, потом каждую половину еще на две части. Через полчаса притомился и присел отдохнуть.

– Вот и молодец, – похвалила жена, увидев внушительную кучу наколотых дров. – Рыбалка от тебя не уйдет. Через час обед будет готов…

Пообедав, Василий лег на диван, включил телевизор и через некоторое время сделал вид, что уснул. Жена, как назло, долго не уходила, бродила по комнате, шумела посудой. Но как только послышался звук хлопнувшей двери, Василий вскочил и начал собираться. Надел свитер, плащ, сапоги, взял спиннинг с прикрученной изолентой большой катушкой, на которую была намотана толстая леска с металлическим поводком и с блесной внушительных размеров.

Входная дверь оказалась запертой. Но Василий лишь ухмыльнулся хитрости жены, по лестнице в сенях забрался на Чердак, а оттуда уже по другой лестнице спустился на улицу.

Дождь давно закончился, и на реке было хорошо. Тяжелая блесна, описав небольшой полукруг, шлепнулась в воду. За многие годы дед Василий изучил реку как свои пять пальцев. Знал все перекаты и омуты, мели и лежащие на дне коряги, где какая рыба стоит, и как ее поймать. Сейчас, неспешно идя вдоль берега, он останавливался в проверенных местах, забрасывал блесну, делал аккуратную проводку.

Наконец при очередном забросе Василий почувствовал удар и сразу подсек. Щука повела в сторону, потом выпрыгнула из воды, широко разинула пасть и замотала головой, пытаясь выплюнуть блесну. Не получилось. С вываживанием Василий не торопился, знал, что с такой рыбой надо быть осторожным, не дать ей запутать леску, гасить резкие рывки. Когда щука устала, быстро подвел ее к берегу, схватил пальцами за глаза и выбросил на траву. Не дав ей опомниться, поднял валявшуюся рядом увесистую палку и три рада ударил но голове. Все.

– Ай да Вася, ай да молодец, – причитал дед, утирая со лба пот. – Так и знал, что клев сегодня будет.

Он высвободил тройник из щучьей пасти, достал из кармана кусок бечевки, сделал на ее концах петли и повесил рыбу на «кукан». Перекинув веревку черед плечо, взял спиннинг и пошел дальше по берегу.

Вторая щука «села» быстро. Но после подсечки метнулась к берегу под нависшие над водой кусты и там застряла. Василий натянул леску и ощутил, как рыба, дернувшись, сошла. А блесна зацепилась за ветки под водой. Обрывать ее было жалко – уж больно уловистая. Василий обошел куст, стал тянуть с другой стороны. Наконец блесна освободилась, и он во избежание дальнейших зацепов быстро подмотал леску…

Опять начал накрапывать дождик. Дед посмотрел на сереющее небо и решил было идти домой. Но передумал. До омута осталось всего ничего, а там обязательно должна стоять щука. А что дома – дела, жена, скандал… Пока есть возможность, лучше рыбку половить.

Пробраться на площадку, откуда в омут можно делать забросы, оказалось непросто – только по узкой тропинке на самом краю берега. В сухую погоду сюда можно было спуститься и сверху, по обрыву. Но сейчас из-за скользкой намокшей глины рисковать не стоило, и Василий шел не торопясь, опираясь рукой о берег. Дойдя до нужного места остановился, чтобы отдышаться и осмотреться.

Он хорошо знал омут и дно в этом месте. Знал, что щука, скорее всего, должна держаться у затонувшего дерева. Приладившись, Василий сделал заброс вдоль берега метров на пятнадцать от себя и медленно стал вращать катушку.

Щука напала на приманку без всякой осторожности и, схватив ее, продолжила движение, пока не почувствовала сопротивление натянувшейся лески. После резкого рывка Василий с трудом удержал спиннинг в руках. С первых же секунд борьбы, он понял, что рыбина попалась огромных размеров, и контрольную подсечку сделал со всей силы, на пределе крепости лески и спиннинга.

Хищница, испытавшая болевой шок, на несколько секунд прекратила сопротивляться. Однако Василий, как ни старался, не мог провернуть ручку катушки. Тогда он схватил леску и, перебирая руками, как можно быстрее стал тащить к себе бревном идущую щуку. Как и в первый раз, Василий схватил рыбу за глаза, однако одной правой рукой вытащить ее не хватило сил, и пришлось помогать левой, сунув пальцы под жаберную крышку.

Таких трофеев у деда не было за всю жизнь. Размеры рыбы пугали. Не щука, а настоящий крокодил. Длиной чуть ли не в рост деда, весом не меньше пуда. Вот жена удивится. Что жена – все деревенские! Такой рыбы у нас еще не видели. Но что теперь с ней делать, как домой нести? Для начала попробовать оглушить концом спиннинга?

Василий трижды ударил щуку по голове. Показалось, что этого с нее достаточно. Осталось вытащить блесну из пасти и тогда тащить домой. Надавив концом спиннинга на ее нижнюю челюсть, он заставил щуку открыть пасть. Блесна оказалась не очень глубоко, и он аккуратно просунул в пасть кисть. Но как только дотронулся до тройника, щука дернула головой, удилище соскользнуло с челюсти, и пасть захлопнулась, сдавив руку капканьей хваткой.

Сначала рыболов не почувствовал боли. Но щука начала биться, и ее кинжалообразные зубы глубоко вошли в руку, отчего у Василия потемнело в глазах. На несколько секунд он даже потерял сознание. А когда очнулся и понял, что все еще остается пленником пойманной им рыбы, схватил свободной рукой удилище и неистово начал молотить по ее телу, хвосту, голове.

– Отпусти! Отпусти, гадина! – повторял он. Челюсти не разжимались, а щука, извиваясь всем телом, начала скользить к воде, таща за собой беспомощного деда.

– Помогите!!! – закричал он.

Но хозяйка омута продолжала тянуть. Василий выпустил спиннинг и стал хвататься пальцами за землю, упираться ногами. На некоторое время ему удалось задержаться, вдавить пальцы в глину. Потом щука вновь забилась, потащила за собой, все ближе к кромке берега. С каждой минутой слабеющий от потери крови и навалившейся усталости дед Василий понял, что не может больше сопротивляться. Он заплакал. А щука уже коснулась воды хвостом…

Последнее, что услышал Василий, был голос жены. Она искала его на реке…

Дожить до дня рождения

Соболь попался под утро. Сильный зверёк долго сопротивлялся и затих, только когда выбил весь снег вокруг шалашика, где стоял капкан. Жизнь покидала его тело. Подбежавшую лайку увидел, лишь когда она была всего в метре. Попытался прыгнуть в её сторону.

Алтай (так звали лайку) перехватил пастью соболя, сдавил тело и резко тряхнул, переломив позвоночник. Для контроля, аккуратно ударяя крепкими клыками, прошёлся от соболиной головы до хвоста. Убедившись, что зверек мёртв, оставил его в покое и повернулся к подошедшему хозяину, завилял хвостом.

– Что, Алтай, еще один? – спросил Василий. – Фартит нам в этом году.

Василий с Алтаем жили в тайге уже четвёртый месяц. Дела шли неплохо, соболя ловились хорошо, даже отлично. Сегодня, выйдя с рассветом на путик и пройдя небольшое, по таёжным меркам, расстояние, обнаружили в капканах трёх соболей. Этот был четвёртым.

– Так, Алтай, дело пойдёт, скоро план выполним и перевыполним. – Василий прислонил карабин к дереву, снял рюкзак и стал освобождать соболя из капкана.

Пёс, лёжа на снегу, внимательно следил за его действиями.

– Чего молчишь? Ведь всё понимаешь. Умный ты пёс. Если бы ещё и говорил, то цены бы тебе не было. А так и перекинуться словом не с кем. Одна радость – через четыре дня у меня день рождения, сын Юрка навестить должен. Тогда и наговоримся.

Он взял соболя в руки, подул на мех, залюбовался чёрной шкуркой, отдающей на зимнем солнце металлическим блеском.

– Хорош кот! Хорош!

Убрав трофей в рюкзак, Василий достал кусок глухариного мяса со шкуркой и перьями. Стал прилаживать приманку на проволоку внутри шалашика. Закончив, установил капкан, полюбовался проделанной работой.

– Счастливое место. Шестого соболя в этом сезоне здесь ловим. Может, ещё повезёт? – подмигнул Алтаю. – Ну, хватит лежать, пошли дальше, дел ещё много!

Он накинул на плечи рюкзак, подошёл к дереву, где стоял карабин, потянул за ствол рукой…

В первый момент Василий не понял, что произошло. Лишь ощутил, как карабин дёрнулся в руке, и вылетевшее из ствола пламя опалило лицо. Затем был грохот выстрела, и сильный удар в челюсть свалил его на землю. Боли не было. Василий сразу попытался подняться, опёрся на карабин и увидел на снегу капли крови – словно кто-то рассыпал горсть клюквы.

– Откуда это? – пронеслось в мозгу.

И тут пришла боль. Жгучая, страшная, пронзившая всё тело. Василий приложил руку к лицу, нащупал слипшуюся от крови бороду и перебитую пулей висевшую нижнюю челюсть.

– Меня ранило, – понял он, теряя сознание.

Алтай, испугавшись неожиданного выстрела, отбежал, поджав хвост. Остановился, не понимая, что происходит. В кого стрелял хозяин? Где добыча, в какую сторону кинуться на поиски зверя?

Хозяин лежал на земле и не шевелился. Пёс подошёл к нему, обнюхал и, почувствовав кровь, начал слизывать её с лица Василия тёплым шершавым языком, не понимая, что тем самым оказывает ему неоценимую услугу, останавливая кровотечение. Лизал долго. Когда перестал чувствовать в пасти солоноватый привкус, заскулил. Хозяин зашевелился и застонал. Алтай залаял, потом сел рядом на снег и, подняв вверх свою красивую голову, стал выть долго и протяжно.

К Василию вернулось сознание. Он открыл глаза, приподнял голову, увидел верного пса.

– По покойнику воешь? – хотел спросить он, но получилось что-то похожее на стон и шипение. Говорить не мог, тупая боль жгла горло. Лучше было молчать.

Он кое-как сел, прислонился спиной к дереву, осмотрелся. Солнце было еще высоко, значит, сознание потерял ненадолго. Снова ощупал лицо – свежей крови не было, зато у Алтая вся морда в крови. Теперь необходимо добраться до избы. Там снегоход, по накатанному следу можно добраться до лесников, а у них есть рация. Сообщат в леспромхоз, вызовут санрейс вертолёта. Может, всё обойдётся.

От этих мыслей Василию немного полегчало. Он с трудом поднялся на ватные ноги. Надо было идти. Нагнулся за рюкзаком, и сразу ударила боль, закружилась голова. Но соболей бросать нельзя. Василий опустился на колени и, пересиливая боль, начал рыться в рюкзаке, пока не вытащил соболей. Засунул их за пазуху и, поднявшись, медленно двинулся в сторону избы. Алтай, повиливая хвостом, бежал впереди.

Дорога домой показалась Василию вечностью. Утром он преодолел это расстояние довольно быстро. Сейчас приходилось часто останавливаться, отдыхать, прижимаясь к деревьям. Он чувствовал, как силы медленно покидают его, но не садился, боясь, что подняться уже не сможет и замёрзнет. Шёл на одних нервах.

В горле пересохло, очень хотелось пить. Язык распух и горел так, что темнело в глазах. Немного спасал снег. Василий брал его с веток деревьев и протирал лицо. Пытался смачивать горло, но получалось плохо. Пуля перебила не только челюсть, но и язык, причём у самого корня. Весь перепачканный кровью, он был виден из не закрывающегося рта.

До избушки добрался глубокой ночью. Хорошо, что была луна, а то бы в таком состоянии мог её и не заметить. Алтай подбежал к избе раньше хозяина, нетерпеливо заскрёб лапой в дверь. Василий открыл её и тут же зашатался и упал, ударившись лицом о порог, да так, что кровь брызнула во все стороны. Алтай догадался, что требуется его помощь, схватил хозяина за ворот телогрейки и потащил тяжёлое тело внутрь избы.

Если бы не Алтай, Василий не смог бы найти силы, чтобы прикрыть дверь. Он на ощупь нашёл печку, сложил в неё сухие дрова и бересту, чиркнул спичкой. Пока забирался на нары, огонь в печи загудел, стало тепло. В голове была лишь одна мысль: спасён, спасён…

Очнулся от холода и тупой боли. Алтай лежал рядом, и с этой стороны тепло от его тела согревало. Раньше пёс никогда бы не позволил себе такой дерзости – забраться в постель к хозяину. Но железная печь давно остыла, и пёс принял верное решение.

Какое-то время Василий лежал не двигаясь, смотря в потолок и обдумывая сложившееся положение. Что делать?

Вариантов было два. Первый – оставаться в избе и ждать сына. День рождения через три дня, и Юрка обязательно должен прийти. А вдруг не придёт? Мало ли что. Задержится на пару дней, и тогда хана. Есть и пить Василий не мог. Без еды продержаться три дня можно, но не без воды.

Второй вариант – ехать до лесников. Снегоход на ходу, дорога известна. Но пятьдесят километров по тайге в таком состоянии… И всё же охотник выбрал второй вариант.

Но сначала надо было напиться. Василий двигался по избе медленно, чтобы туман, появляющийся в глазах, не превратился в сплошную темень. Из оставшихся в доме дров разжёг печь и поставил на неё чайник с остатками воды. Подошёл к висевшему на стене зеркалу и тут же отшатнулся, испугавшись своего отражения. Глядевший на него человек был страшен. Лицо почернело, борода торчала одним клоком, из которого видны были зубы и язык. Большие серые глаза выражали боль. Лучше больше не смотреть.

Вода согрелась, но как пить? Попробовал вставить носик чайника в горло. Поднял голову, попытался попить, но глотать не смог. Вода, смешиваясь с кровью, стекала на одежду. Только намучился и усилил боль и жажду. Остатки воды вылил в миску Алтаю – пусть хоть он попьёт.

На улице оказалось холоднее, чем накануне. На небе не было ни облачка, светило негреющее солнце, мороз обжигал лицо. Заставляя себя не отключаться, Василий подошел к «Бурану». Завести его на морозе было непросто. Он подкачал бензин, взялся за ручку стартера. Дернуть надо было резко, и Василий боялся этого. От резких движений сразу начинала кружиться голова. Он дёрнул. Двигатель не завелся. Дернул ещё раз, и снова безрезультатно. И тут сдали нервы. Стал дёргать ещё, ещё, ещё. Боль резко ударила по голове, и, потеряв сознание, Василий упал сначала на снегоход, потом сполз на землю.

И вновь к человеку подбежал Алтай и, как в прошлый раз, начал облизывать лицо. Кобель заскулил, понимая, что хозяину очень плохо. Василий поднял руку и потрепал кобеля по шее, а про себя подумал:

– Не волнуйся, Алтай. Пока живу. Ехать не получится, остаётся ждать сына.

С огромным трудом поднялся с земли и, пошатываясь, пошёл в избу. Теперь главное – продержаться до дня рождения. Дожить. Придёт Юрка – поможет…

* * *

Да, такого дня рождения у Василия ещё не было, и никогда он так сильно не ждал его наступления. Если сын успеет – спасёт, значит, в этот день Василий родится во второй раз. А сейчас необходимо экономить силы. Юрка придёт обязательно. Несколько лет подряд они в тайге на промысле. День рождения всегда отмечали вместе.

Пока остаётся надеяться только на себя. Сколько лет он занимался промыслом – только на себя и надеялся. Сколько за эти годы погибло друзей, сколько, не выдержав тяжёлых условий, бросили охотиться… Из старых штатных охотников в промхозе, почитай, он один и остался.

С ним тоже разные случаи приключались, но ничего, обходилось. Вот, видно, настал и его черёд отдать дань тайге. Но ведь нестарый ещё, всего лишь пятьдесят должно исполниться, ещё жить да жить!

«Нельзя погибать! – Василий отогнал прочь плохие мысли. – Пока есть силы, нужно натаскать в избу дров. Как можно больше. Мороз крепчает и, если не топить печь, можно замёрзнуть».

В поленнице колотых дров оказалось мало. Только сейчас он вспомнил, что собирался перед праздником пару дней не ходить на охоту, а отдохнуть, переделать накопившиеся по дому дела, помыться, наколоть дров. Эх, знать бы, где упадёшь…

Сейчас браться за топор не было сил. Таская дрова в избу, Василий двигался чисто механически. Голова была как в тумане, и он еле справился со ставшей вдруг такой сложной задачей. Последние две чурки приволок домой, когда стемнело. Алтай был рядом, и обессиливший охотник закрыл дверь – выходить на улицу больше было незачем. Оставалось только ждать и терпеть.

Покормил кобеля. Глядя на него, почувствовал боль в желудке – два дня во рту не было ни крошки. Но если голод ещё можно было побороть, то жажду и боль не удавалось. Он лёг на нары и постучал рукой рядом с собой. Алтай всё понял, прыгнул и прижался к телу тёплым боком. Василий уснул, а может, опять потерял сознание.

Ночью он несколько раз вставал и подкладывал в печь по два-три полена, которых к утру осталось всего несколько штук. А к полудню дрова и вовсе закончились. Василий бродил по избе, выискивая, что ещё можно подбросить в печь. На улицу выходить боялся – знал, что если упадёт и потеряет сознание, то замёрзнет. Печь совсем погасла, и сразу почувствовался холод. Василий лёг и прижался к Алтаю. Он понимал, что теперь на собаку у него единственная надежда.

Так прошёл ещё один день.

Следующий был сплошным кошмаром. Изба вымерзла. От холода спасал только Алтай. Он всё понимал и не отходил от хозяина, страдая вместе с ним от голода и жажды. Иногда поднимал голову, прислушиваясь, что творится на улице, а затем вновь прижимался к человеку и закрывал глаза.

К концу дня Василий не выдержал. Стал искать оружие.

«Зачем мучиться? – бились мысли в помутившемся рассудке. – Пусть карабин доделает, что начал. Ещё один выстрел, и всё закончится…»

Обшарил всю избу, но карабина не нашёл и устало сел на лавку. Пёс аккуратно положил голову ему на колени. Умные глаза выражали преданность и страдание. Только сейчас Василий вспомнил, что оставил карабин на улице.

– Хорошо, что так получилось, иначе бы застрелился. Теперь потерплю. Завтра мой день рождения, и я не должен умереть. Родиться должен. Сейчас главное – ждать, ждать…

Утром, очнувшись, остался лежать. Перед глазами прошла вся жизнь: молодость, свадьба, рождение сына, внуков… Шум подъехавшего к избе снегохода и радостный лай Алтая он не услышал – был без сознания.

* * *

Со своего участка Юрка выехал рано. Спешил к отцу на день рождения. Долго думал, какой сделать подарок, и решил преподнести старику пять первосортных собольих шкурок. Каждую за десять прожитых лет. Что ещё можно подарить в тайге за сотни вёрст от магазина? А для выполнения плана шкурки будут в самый раз.

К отцовской избе Юрка подъехал после полудня и сразу почувствовал что-то неладное. Заглушив «Буран», сказал вслух:

– Что-то не то. Праздника не чувствуется.

Услышал, как в избе лает отцовский кобель. На бегу увидел забрызганный кровью снегоход, карабин у стены, кровь на пороге. Ворвавшись в избу, ужаснулся – вид отца был страшен. Василий сильно похудел, лицо узнать было невозможно, вся одежда в крови. Юрка осторожно тронул его за плечо:

– Пап, что случилось? Как же день рождения?

Василий с трудом открыл глаза, и Юрка сразу понял, что расслабляться ему нельзя, что необходимо срочно принимать единственно правильное решение.

Первым делом он побежал к снегоходу и достал из рюкзака бутылку водки. Чтобы влить её отцу в горло, пришлось надавить концом ложки на корень языка. Вскоре водка сделала своё дело. Василию немного полегчало и он самостоятельно сел. Юрка, уже успевший наколоть дров, хлопотал у печи – разжигал огонь, готовил мясной бульон и всё время спрашивал:

– Как же это случилось? Расскажи. Ты ведь опытный, всегда аккуратный. Что произошло?

Василий молча смотрел на сына. Молодец. Пропасть не даст, спасёт. Правда, молод ещё. Не понимает. Расскажи да расскажи. А как, когда половины лица нет?!

Остудив бульон, Юрка как мог покормил отца. Дал ещё водки и воды. Спросил:

– Ночь выдержишь? Вертолёт только утром вылетит из города. Тут будет к обеду.

Вместо ответа Василий кивнул. Сколько терпел, неужели теперь не выдержит!

– Держись, батя. Я поехал!

Оставшись вдвоём с Алтаем, Василий отдал ему остатки бульона и всё варёное мясо. Пёс был непоследним на празднике его пятидесятилетия, на дне его второго рождения.

* * *

Вертолёт прилетел, как и обещал Юрка, во второй половине дня. Сделав круг, приземлился недалеко от избы. Оказать первую медицинскую помощь и сопровождать раненого послали медицинскую сестру.

– Как ты, живой? – вошёл в избу Юрка. – Я тебе из города доктора привёз. Сейчас помощь окажет. А я за водой побегу.

– Здравствуйте, больной. – Медсестра взглянула на Василия и, ойкнув, повалилась на нары, теряя сознание.

«Вот тебе и помощь! – подумал Василий. – Такого страшилу эта девочка ещё не видела. А я ещё удивлялся, чего это сын на меня старается не глядеть, всё глаза отворачивает».

Он встал и начал искать в аптечке нашатырный спирт.

– Нет, вода этому доктору не понадобится, – сказал вернувшийся с ведром Юрка. – Только зря бегал. Давай её в чувство приводить и полетели. Быстрее получится. Но сначала я тебя напою.

Он стал поить отца водой, как делал это в первый раз – при помощи ложки, потом дал немного водки.

– Ну что, до города продержишься?

Василий кивнул в ответ и протянул сыну пузырек с нашатырём. Юрка стал приводить медсестру в чувство. Наконец она открыла глаза:

– Простите, не знаю, как это получилось. Простите!

– Бывает, – успокоил Юрка. – Давайте на свежий воздух, лётчики ждут.

Сначала он под руки вывел из избы медсестру и, посадив её на нарты, вернулся за отцом. От морозного воздуха у Василия потемнело в глазах, и ему пришлось держаться из последних сил, чтобы вновь не потерять сознание. Лётчики, увидев его, пораскрывали рты. Знакомый командир произнёс:

– Угораздило тебя, дядя Вась! Врагу не пожелаешь. Ну, теперь всё позади. Скоро в больнице будешь.

Последним в вертолёт запрыгнул Алтай. Загудели, раскручиваясь, винты. Юрка сразу стал рассказывать, как добирался до леспромхоза, как, определив его в больницу, вернётся в тайгу на участки, обеспечит порядок, закончит сезон…

А Василий, закрыв глаза, думал, что на этот раз смог победить и тайгу, и себя самого, и что его пятьдесят – это ещё так мало. Что ещё жить и жить…

Поспешный выстрел

Вертолёт пролетел над охотничьей избушкой, стоящей у ручья, сделав разворот перед посадкой. Один из пилотов обернулся в салон:

– Иван, глянь вниз, гость у тебя побывал, сейчас удирает.

Штатный охотник госпромхоза щёлкнул затвором, чуть ли не по пояс высунулся из иллюминатора, увидел: вниз по ручью, к реке, бежит довольно крупный медведь. Зверь двигался быстро, хотя и хромал на правую лапу.

Иван сел на скамейку, произнес:

– Слышь, Урман, старый знакомый пожаловал. Помнишь, прошлой осенью медведя стреляли? А подранка добрать поленились… Оба мы виноваты. Помнишь?

Урман, пятилетняя западносибирская лайка, прижал уши и опустил обычно закрученный в тугое кольцо хвост. Всем своим видом кобель давал понять: всё помнит и вину признаёт. А дело было так.

В один из осенних дней, уже под вечер, Иван с Урманом шли по берегу самого дальнего на участке ключа, проверяли капканы. Иван не хотел в тот раз идти на ключ, но ударил мороз и охотник побоялся, что капканы вмёрзнут в лёд. Вырубать их не так-то просто, да и шкурки зверьков можно попортить. Подходя к последнему капкану, Иван заметил чью-то тень. Ещё подумал: кто-то его снастью промышляет. Но сразу отогнал эту мысль – человека здесь не встретишь, место безлюдное. Через несколько секунд разглядел медведя. Зверь был крупный. Иван автоматически сдёрнул с плеча карабин и нажал на спуск, даже не подумав, зачем стреляет. Косолапый не нападал, не угрожал, да и страха перед ним не было. Скорее всего, сработал какой-то рефлекс. И уже в следующий момент охотник ругал себя самыми последними словами. Но дело было сделано.

Медведь рявкнул, куснул себя за правую лапу, упал. Поднялся он быстро и, хромая, скрылся за деревьями. Второй раз Иван выстрелить не успел.

Урман, занятый тем временем ловлей мышей, рванул на рёв медведя и начал его преследовать. Зверь бежал небыстро, лапа, пробитая пулей в суставе, сильно болела. Но он старался как можно дальше уйти от места, где только что в первый раз встретил человека, услышал грохот выстрела, ощутил жгучую боль. А сейчас его догнала собака и впилась в гачи. От неожиданной новой боли зверь присел, замахал здоровой лапой перед её мордой. Но страх перед человеком был сильнее страха перед серой зубастой тварью, и медведь бросился наутёк.

Иван сначала пошёл было в сторону лая. Голос собаки быстро удалялся. Не догнать! Подумалось: видимо, Урман не может остановить зверя, ну и чёрт с ним, с медведем, хотя подранка оставлять нехорошо. Придётся заночевать у костра, а завтра, с рассветом, добрать.

Охотник присел на сушину, закурил, задумался. Быстро темнело. Ночевать на морозе не очень-то хотелось.

Вернулся Урман, прижав уши и поджав хвост. Он всегда так делал, чувствуя за собой вину, подошёл к хозяину.

– Что, Урмаша, ушёл косолапый, не остановил? Бывает…

* * *

Вертолёт приземлился недалеко от избушки. Иван не дождался полной остановки винтов, выпрыгнул из машины, пригнулся и побежал к зимовью. Первое, что бросилось в глаза – вырванная оконная рама. Как такой здоровенный зверь смог пролезть через окно в избу? Но он пролез в зимовье, разорвал и попробовал «на клык» одежду, постель, посуду, радиоприёмник, рацию и многое другое, так необходимое в тайге. Вокруг избушки были разбросаны дрова, пустые бочки из-под бензина, разломанная нарта, разорванное в клочья сиденье снегохода, а сам «Буран» вытащен из-под навеса и перевёрнут.

– Да, наделал дел мишка, – зачесали в затылках подошедшие вертолётчики. – Нужно этого зверюгу пристрелить, а то повадится, не до соболей будет.

Вертолётчики помогли разгрузиться, прибраться в избушке и сели пить чай.

– Чёрт, нож в этом бардаке где-то потерял, – сказал Иван, когда понял, что нечем открыть консервы.

– Дело поправимое. На вот. – Один из пилотов протянул Ивану нож. – Сам сделал. С одной стороны лезвие, с другой – консервный. Очень удобно. Сталь что надо. После промысла вернёшь.

Иван принял подарок, поблагодарил вертолётчика. Наутро охотник принялся мастерить петли. Делал дело и но застарелой привычке разговаривал с собакой:

– Смотри, Урмаша, что у нас получается. Петли – лучшее средство от медведя. Попадётся зверюга, не уйдет. Меня ещё отец покойный учил петли ставить. Орудие, конечно, браконьерское, но косолапого нам брать надо. Думаю, ты со мной согласишься…

Иван готовил петли из пятижильного тросика, который всегда захватывал в тайгу. Обычно он привязывал к отдельным жилкам соболиные капканы, а сейчас в дело пошел весь. Чтобы тросик держал форму петли, охотник обмотал его тонкой проволокой. Узел сделал профессиональный – «на удавку». Чем сильнее будет биться попавшийся зверь, тем сильнее затянется петля.

Когда всё было готово, Иван взял карабин и пошёл по берегу ручья. Медвежьи тропы начинались недалеко от избы. Но здесь они были слабо заметны, кое-где лишь примята трава. Через километр охотник натолкнулся на свежий след. Вскоре появилась уверенность.

– Смотри, Урман, косолапый правой лапой песок за собой гребёт. Хромой это, – произнёс Иван. – Часто, видно, вдоль реки ходит, рыбу ловит. Тут мы его и возьмём. Вон у той берёзы. С двух сторон завалы, а здесь – аккурат проход. Деваться ему некуда.

Иван натёр тросик заранее приготовленной хвоей, чтобы отбить запах, и поставил петлю с таким расчётом, чтобы она приходилась на медвежью шею.

Вечером Иван неспешно ужинал, а мысли его всё время забегали в завтрашний день. Он был уверен, что сполна воздаст хромому медведю за разорение зимовья, хотя где-то в глубине души и чувствовал за собой вину перед этим зверем…

* * *

Медведь шёл тропой вдоль реки, шёл и ничего не боялся. Здесь, в тайге, врагов у него не было. Человека он больше не встречал, обида на него забылась. Лишь когда забрался в охотничью избушку, отдаленно вспомнил запах, ассоциировавшийся с ранением. Но запах был так слаб, что не вызвал ни страха, ни злобы. А когда зверь услышал шум приближающегося вертолёта, вообще забыл обо всём на свете, кроме желания быстрее скрыться от грохота в тайгу. И вот сейчас, проходя между двух берёзок, где бывал уже не раз, снова почувствовал слабый запах человека и собаки. Зверь даже не успел понять, откуда идёт этот запах, как ощутил: что-то слегка сдавило шею. Первое, что пришло в звериную голову – отпрыгнуть подальше. Прыжок был так силен, что береза, к которой Иван привязал тросик, нагнулась, готовая переломиться. Дерево спружинило и выдержало, тросик выдержал тоже. Петля затянулась на шее, перехватила дыхание. Вместо грозного рычания из пасти вырвался хрип. На какие-то мгновения зверь от нехватки воздуха потерял сознание. Очнувшись, прыгнул ещё раз, надеясь освободиться. Тросик и береза снова выдержали. Зверь повалился на землю, пытался перегрызть то, что сдавливало его шею. Могучими лапами он ломал росшие вокруг кусты и деревья. Ничего не помогало. Пасть наполнилась кровавой пеной. Медведь катался по земле, вставал и прыгал ещё несколько раз.

Под утро зверь полностью выбился из сил и затих. Когда взошло солнце, он снова почувствовал запах человека и собаки, сначала слабый, потом всё более сильный. Медведь, качаясь, встал, увидел бегущую к нему по тропе знакомую серую собаку. Она сходу, как и в прошлый раз, схватила за гачи. Боли зверь не почувствовал. Собака продолжала кусать, а он вяло отбивался, ночная борьба с невидимым врагом отняла силы. Медведь ни о чём не думал, кроме свободы.

На тропе показался человек. Медведь остро почувствовал прошлогодний запах, вспомнил, что с ним произошло осенью. Он ненавидел человека, но в положении, в котором сейчас оказался, не мог ни напасть, ни убежать. Увидев, как человек приложил к плечу карабин, попытался уйти от новой опасности, ведь карабин куда страшнее петли, об этом вдруг напомнила острая боль в лапе. Зверь прыгнул в сторону, в прыжке заметил пламя и услышал грохот и вдруг почувствовал, что ничего больше не впивается в шею, ничто не держит, и рванул в тайгу.

Собака завизжала, прыгнула на спину зверя, вцепилась клыками в шею. Медведь, не обращая внимания на серую зубастую зверюгу, продирался сквозь кусты и где-то стряхнул с себя псину, которая ещё долго его преследовала. Только к вечеру она отстала. А медведь, найдя убежище между двух сушин, залёг и принялся зализывать раны. Злость на обидчиков придавала ему силы.

После выстрела Иван не сразу понял, что произошло. Он был уверен, что медведь упадёт, ведь целился точно в голову. Зверь же, отпрыгнув, побежал в лес. Второй раз стрелять Иван не мог, боялся зацепить Урмана.

Охотник подошёл к месту схватки, поднял тросик. Тот был слегка перекручен, именно в это место попала пуля и перебила петлю.

– Бывает же такое! – вслух подумал Иван. – Вот когда начинаешь в Бога верить.

Охотник прислушался к лаю и понял: Урман медведя и в этот раз не остановит, так что добыть зверя он не сможет. Поневоле пришлось возвращаться в зимовье.

Урман заскрёб в дверь ночью, вошёл в избушку с опущенным хвостом и услышал:

– Не виноват ты, Урмаша, моя вина… А еще везёт хромому…

Пёс повеселел и пошёл к миске с едой.

* * *

Прошло две недели. Иван следов медведя не встречал и начал подумывать, что пуля всё-таки попала в зверя и тот где-нибудь сгинул в тайге, а может, навсегда покинул его, Иванов, участок – всякое в жизни бывает.

Как-то вышел Иван на путик. Он строил соболиные шалашики, устанавливал капканы, закладывал приманку. Вскоре Урман облаял глухаря, Иван выстрелом сбил птицу. Оба порадовались: день начинался удачно. А ещё веселило душу охотника то, что сезон по соболю обещал быть урожайным. Иван надеялся план по пушнине выполнить до Нового года и так размечтался, что не сразу услышал, как впереди негромко рявкнул зверь. Визг собаки вернул человека к реальности. Охотник бросился на помощь другу. Подбежал и увидел, что Урман с перебитым позвоночником и разорванным брюхом лежит у ручья, земля вокруг залита кровью. Иван присел, положил голову собаки на колени:

– Урмаша, как же так? Как же ты его не причуял? Я тебя вылечу, не волнуйся. Держись…

Урман смотрел в глаза хозяину, попытался прижать уши и хвост, как это делал, когда чувствовал за собой вину. В этот раз у него получилось плохо. Лайка закрыла глаза, по её телу пробежала дрожь.

Всю ночь Иван провел рядом с мёртвым Урманом, вспоминал совместные охоты, а утром похоронил собаку возле зимовья. Два дня охотник не выходил из избушки, лежал, слушал, не слыша, радио, пытался читать. Промыслу теперь конец, без собаки в тайге делать нечего. Иван знал твёрдо: хромой его в покое не оставит. Один раз он подкараулил Урмана, теперь его, Ивана, черёд. Само собой пришло решение идти в посёлок. До него хода дня четыре. Там можно выпросить или купить собаку. Через неделю с небольшим он вернётся в тайгу, тогда и поквитается с хромым медведем.

На рассвете Иван взял карабин, рюкзак с продуктами, повесил на пояс нож и вышел из зимовья. Стояла тишина. Она не успокаивала, как обычно, а вселяла в душу тревогу. Иван кожей чувствовал, что хромой где-то рядом. И тут же в этом убедился: у ручья увидел свежие следы – одна лапа чертила по песку. Сначала Иван надумал было вернуться, в тайге от зверя отбиться будет сложнее, чем в зимовье, – дома и стены помогают. Но он сразу отбросил эту мысль. Всю зиму в избушке не высидишь, и нельзя же постоянно жить в страхе. Иван взял оружие наизготовку и пошёл в ту сторону, откуда прилетел всего три недели назад.

Медведь, хромая, поднялся от реки вдоль ручья и, как это делал в последние дни, покружил возле зимовья – проверял, на месте враг или нет. На этот раз он не закончил обход, почувствовал свежий след человека. Шерсть вздыбилась на загривке зверя, он с шумом втянул запах и пошёл по следу. Шёл, как преданная собака, не отвлекаясь. Ближе к сумеркам остановился, прислушался. Было слышно, как человек рубит дерево. Потом потянуло дымом костра.

Медведь начал медленно скрадывать врага. Он остановился у большой поляны, увидел сидящего у костра спиной к нему охотника. До него было большое открытое пространство, незамеченным не подобраться. И оценив ситуацию, зверь затаился в кустах. Ждать он готов был долго.

Скоро стемнело. Небо заволокло тучами, пошёл дождь. Пламя костра освещало только небольшой круг возле человека. Пора! Медведь медленно пополз. Сжигаемый чувством мести, он не боялся ни огня, ни оружия.

Сучья в костре трещали, шипели от падающих на них капель. Иван понимал, что лучше бы перебраться куда-нибудь под разлапистую ель, там не так бы досаждала непогода. Но там он будет более уязвим. Придётся ужинать под дождём.

Достав банку тушёнки, он стал открывать её подаренным вертолётчиком ножом. В этот момент медведь рявкнул и прыгнул на охотника. Иван обернулся, увидел открытую пасть с жёлтыми клыками, капающую с них слюну и сунул в пасть руку с ножом. Ничего другого не оставалось, да и не успел бы дотянуться до карабина.

Медведь сбил человека, сел ему на ноги, придавил к земле, но что-то мешало сомкнуть клыки на шее врага. Нож, встав вертикально, разрезал медвежьи челюсти. Кровь залила пасть. Зверь ревел от боли, пытался лапами достать нож, но это не удавалось. Он пытался ещё и ещё.

Иван тем временем пришёл в себя, понял, что у него появился шанс, и потянулся к лежащему возле костра топору. Получилось. Охотник коротко размахнулся, ударил. Лезвие с глухим звуком вошло в медвежий череп. Зверь ухнул, начал медленно валиться на Ивана, забрызгивая одежду и лицо тёплой, чуть солоноватой кровью. Всё кончилось…

Закон тайги

На берегу маленькой речки, несущей свои тихие воды по сенокосным луговинам, стояла выгоревшая от солнца армейская палатка. Рядом горел костёр, над ним на треноге висел закопчённый чайник. Вода кипела, временами поднимала крышку и стекала в костёр, который при этом шипел и дымился, затухая, вскоре снова разгораясь и вспыхивая с новой силой.

– Однако вода убежать может – без чая останетесь, – смеясь, сказал невысокого роста якут, подошедший к отдыхавшим в тени палатки деревенским косарям.

– А, Семён, привет! – поздоровались мужики, поднимаясь.

– Давно тебя не видели. Мы тут уже который день косим. Что нового в посёлке?

Якут не спешил с ответом. Он обратил внимание на вилы и грабли, прислонённые к толстой лиственнице, три косы и дополнявшие этот «натюрморт» видавший виды карабин и двустволку.

– Однако завтра бабы должны приехать сено собирать, – объявил он.

– Это мы и сами знаем, – перебили его. – Ты скажи, где был, что видел?

Косарей звали Анатолий, Иван и Василий. Все из посёлка, где жил и Семён. Якут обосновался там, женившись на русской. Это была на редкость счастливая пара. Уже дочери пора в школу. Семён был неунывающего нрава, работящий, лучший в посёлке охотник и рыбак. Держал собак, имел свои охотничьи угодья, где промышлял в долгие зимние месяцы.

– В тайге ходил, однако, – наконец ответил он, – рыбу мало-мало ловил. Плохую новость, однако, узнал.

Семён замолчал. Его не торопили – сам скажет. И он сказал:

– Помните, в прошлый год геологи на озере стояли, золото искали? Они медведя ранили. Никому не сказали о подранке – закон тайги нарушили. Однако мишка шибко на людей обижен. Как бы беды не было. Я утром, когда сети проверял, видел этого медведя – шибко худой зверь. Как меня заметил – в мою сторону поплыл. А я, однако, карабина не брал – тоже закон тайги нарушил… Медведь, однако, к берегу повернул, передумал нападать.

Семён снова замолчал, присел к костру, стал раскуривать трубку. Мужики осмысливали новость. Пыхнув дымом, Семён встал:

– Побегу в посёлок, людей предупредить. Карабин, однако, взять, собачку, стрельнуть медведя надо. Жена с дочкой по ягоды сегодня в тайгу собирались – задержать надо.

Он поделился уловом с косарями, но не стал даже пить чай, хотя Анатолий уже заварил и разлил по кружкам, говоря:

– Спасибо, друг, за рыбу, за то, что предупредил!

А сам подумал: «Хорошо, что захватили с собой ружьё и карабин!» Но пожалел, что не взял с собой кобеля – в тайге с собакой спокойней.

После ухода Семёна косари еще немного посидели у костра и поднялись.

– Косить будем за ручьём, – объявил Иван и, взяв косу, пошёл к воде.

– Карабин брать? – спросил Анатолий.

– Возьми ружьё и патронташ. Смотри, ружьё заряжено!

Перейдя ручей, Иван и Василий сразу начали косить. Анатолий присоединился к ним, предварительно повесив ружьё на одинокое дерево. Работа пошла споро, только и слышалось: «вжик, вжик». И вырастали высокие валки, словно застывшие волны на зелёном море.

Прошёл не один час работы без перекура, когда Анатолию почудилось, будто кто-то за ним следит из недалёких кустов. Сначала подумал, что это просто не выходит из головы рассказ Семёна про медведя. Но неприятное чувство не покидало косца. Он вдруг резко обернулся и увидел метрах в пятидесяти от себя колыхнувшуюся траву, а в ней – притаившегося медведя. Это был крупный самец, сильно исхудавший, со сбившейся в клочья шерстью.

– Мужики! – крикнул Анатолий. – Медведь сзади! – И рванул к палатке за карабином, успев краем глаза заметить, что зверь приготовился к прыжку.

Почему он побежал за карабином, который находился у палатки, а не за ружьём, что было рядом, Анатолий объяснить не мог. Но этот поступок оказался для него спасительным.

За Анатолием побежал Василий, но, сделав всего несколько шагов, косец схватился за грудь и упал. Анатолий этого не видел. Подбежав к палатке, он схватил карабин, и в это время до него донёсся медвежий рык и душераздирающий короткий крик человека. Анатолий догадался, что это кричит Иван и, передёрнув затвор, бросился на помощь. Сначала он увидел Василия, лежавшего в неестественной позе. Опустившись на колени и приложив ладонь к шее друга, Анатолий понял, что тот мёртв – больное сердце не выдержало испуга. Но где же Иван? Подойдя к дереву, на которое они вешали ружьё, он увидел, что оно валяется на земле рядом с патронташем. Там же, на траве, была кровь.

– Опоздал! – выдохнул он, прислонясь спиной к дереву.

Ноги стали ватными, и Анатолий без сил сполз на землю. Прикурить удалось только с четвёртой попытки и лишь после второй выкуренной сигареты он кое-как пришёл в себя. Необходимо было найти Ивана, и Анатолий медленно пошёл по кровавому следу в сторону леса. Мелькнула мысль сначала сбегать в посёлок за людьми и собаками, но другу могла потребоваться помощь именно сейчас, и он решительно вошёл в лес.

А всего через десять шагов увидел под выворотнем ноги, обутые в резиновые сапоги со стёртыми каблуками. Держа наизготовку карабин, Анатолий обошёл выворотень, каждую секунду ожидая нападения медведя. Только убедившись, что зверя поблизости нет, прислонил карабин к дереву и с немалым трудом вытащил из-под выворотня Ивана… без головы.

* * *

Тем временем Семён, вернувшись домой, нашёл на столе записку, в которой говорилось, что жена вместе с дочкой ушли в тайгу за ягодой и что вернутся они ближе к вечеру.

– Вернутся – хорошо, – сказал себе Семён. – Однако в тайгу надо!

Взяв карабин и отвязав у крыльца собаку, он остановился у калитки в раздумье: может, они уже в посёлке, зашли к кому-нибудь в гости? В это время до него донёсся надрывный плач.

– Беда! – догадался Семён и поспешил на край посёлка.

Скоро он увидел толпу мужиков, баб и детей, окруживших Анатолия. Увидев подошедшего якута, тот сказал:

– Напал на нас твой медведь, Семён…

Больше говорить он не мог. Его душили слёзы, но глаза оставались сухими, только худое тело сотрясалось, как в лихорадке.

Семёну было уже не до Анатолия. Все, кого бы он ни расспрашивал про жену и дочку, лишь отрицательно качали головами. Тревога росла в его душе, и он, крикнув участковому милиционеру, что сам найдет своих, почти бегом направился в сторону леса.

– Настя, Маша! Ау! – стал звать Семён, оказавшись на ягодных местах, так любимых его родными. В ответ было только эхо.

Пройдя по ягоднику вдоль озера, он остановился и снова стал звать. Вдруг послышались лай собаки и ответное рычание медведя. Не медля, Семён поспешил на шум. Он ступал бесшумно, понимая, что зверь, хоть и занят собакой, всё равно не подпустит человека близко. Но прежде чем стрелять, охотник должен был убедиться, тот ли это медведь, который убил людей.

Наконец в сгущающихся сумерках он увидел медведя, который, отбиваясь от собаки, удалялся в тайгу. Перебегая от дерева к дереву, Семён вдруг обо что-то споткнулся. Это было пластмассовое ведёрко дочери. Вокруг лежали рассыпанные ягоды чёрной смородины…

До сих пор в душе охотника ещё была надежда, что его родные живы, теперь сомнений не осталось. От нахлынувшей боли он вскрикнул. Медведь его услышал, рявкнул и припустил в заросли. Собака побежала следом, но что она в одиночку могла сделать против такого зверя! Семён опустился на землю, закурил трубку. Стало совсем темно, и он решил дождаться рассвета здесь. Вернулась собака и, жалобно поскуливая, села рядом с хозяином. Наверное, она так же, как и Семён, чувствовала, что его жена и дочка где-то рядом.

Когда рассвело, охотник, держа в одной руке карабин, в другой ведёрко, направился в сторону завалов. Они были не так далеко от тропы, идущей вдоль озера. Собака метнулась под ствол давно упавшей лиственницы и сразу же жалобно заскулила. И тут Семён увидел свою семью. В разорванной, перепачканной кровью одежде, слегка заваленные ветками, на земле лежала Настя, а на ней маленькая Маша. Его заколотило так, что карабин и ведёрко выпали из рук. Семён заскрежетал зубами и не выдержал – зарыдал.

* * *

Сколько прошло времени, пока он оплакивал родных, Семён не знал. К действительности его вернула собака, которая принялась слизывать кровь с лица маленькой хозяйки. Глядя на это, охотник принял решение – отомстить, убить медведя-убийцу, который всего за один день принёс столько горя людям. Если его не остановить, смертей может быть ещё больше.

Семён взял собаку на поводок и стал разбирать следы. Вскоре стало понятно, что жена и дочка, закончив собирать ягоды, возвращались по тропе в посёлок. Медведь скрадывал их у тропы, и когда люди поравнялись с ним, обнаружил себя. Жена и дочь побежали в разные стороны, но разве можно уйти беззащитному человеку от дикого зверя! Кого первым догнал и убил медведь, Семён выяснять не стал. Убийца сложил тела под лиственницу и завалил ветками, а уже после этого направился в сторону посёлка и напал на косцов. И только ближе к ночи вернулся к своей первой добыче, где его и обнаружила собака. Значит, зверь вернётся сюда еще раз.

Семён прикинул, на каком дереве можно расположиться и просидеть несколько дней в ожидании медведя. Выбрал дерево, росшее неподалеку от места, где лежали родные. Затем пошёл в посёлок.

Участковый, только что вернувшийся из больницы, куда доставили тела Ивана и Василия (голову Ивана так и не нашли), увидев Семёна, сразу понял, что трагедия на сенокосе – неединственная. Не глядя в глаза постаревшему за одну ночь охотнику, спросил:

– Что предлагаешь?

– Однако бить зверя необходимо, – сурово ответил Семён. – Думаю, два дня хватит. Тогда и моих из тайги привезём. Сейчас нельзя. Не придёт медведь тогда. Опять жертву искать будет. Объясни народу, пусть пока в тайгу не ходят, поостерегугся. Я всё сам сделаю. Это моё.

Выйдя от участкового, Семён направился к Анатолию. Тот до сих пор не пришёл в себя. Сидел, курил, уставившись в одну точку.

– Анатолий, возьми моих собачек. Я на несколько дней в тайгу, а их кормить некому. Нет у меня больше никого! – И больше ничего не сказав, Семён ушёл. Анатолий, поняв всё, закрыл лицо руками и зарыдал.

Дома у Семёна всё валилось из рук. Перед глазами мелькали эпизоды прошедшего дня, из которых самым незабываемым было лицо мёртвой дочки. Кое-как сосредоточившись, он положил в карман куртки патроны, хлеб, налил в бутылку воды. На пояс повесил нож, через плечо – карабин. Немного подумав, выложил на стол трубку и табак. Чтобы не было соблазна курить.

По дороге в тайгу сильно разболелась голова – мысли о погибшей семье не давали покоя. Оказавшись у намеченного для засидки дерева, Семён, не глядя в сторону погибших родных, залез на него. Сооружая лабаз, привязал к суку потолще захваченные из дома дощечки. Проверил, не будет ли что-нибудь мешать стрельбе. Замер.

Возникла мысль: зачем он всё это делает? Может, нужно предать тела близких земле, а не ждать, пока из-за жары на них страшно станет смотреть? Но вновь появившееся перед глазами окровавленное лицо дочери заставило сильнее сжать карабин, слиться с деревом в единое целое. Так он просидел до темноты. Вспомнив, что давно ничего не ел, позволил себе пожевать хлеба, запивая его водой из бутылки. Семён молил Бога, чтобы на небе не было туч, тогда стрелять будет очень хорошо. Туч не было, но и медведь не приходил. И только под утро послышался лёгкий шорох. Семён напрягся. В предрассветных семерках он сумел разглядеть росомаху. Она прошла по стволу поваленной лиственницы, ловя ноздрями чуть сладковатый трупный запах, который уже держался над этим местом. Затем стала разгребать ветки, под которыми лежали люди, стараясь добраться до их тел. Семён хотел выстрелить, но остановил себя. Шуметь было нельзя. Более того, нельзя было пугать росомаху – вдруг медведь где-то рядом? И охотник стал ждать. Он слышал как росомаха, добравшись до добычи, урча, рвала тело его любимой дочери. Насытившись, росомаха ушла, а Семён так и не пошевелился. И лишь когда полностью рассвело, организм его сдался, и Семён заснул.

Очнулся от невыносимого запаха и громкого жужжания мух, летающих над разлагающимися телами. Семёна чуть не стошнило. Но злоба на медведя победила, и он, протерев глаза, только крепче сжал карабин. Приближающийся шорох охотник услышал, когда уже начало смеркаться. Было ясно – идёт осторожный и большой зверь. Семён чувствовал это всей кожей. Зверь останавливался, чего-то выжидал и снова шёл. Вот он остановился за соседним выворотнем и с шумом втянул в себя воздух. Теперь Семён был уверен, что это медведь.

Охотник не боялся, что убийца почует его присутствие, ведь запах от разлагающихся тел был настолько сильным, что перебивал все окружающие. И действительно, медведь обошёл вокруг засидки и ничего не почувствовал. Семён, удостоверившись, что это тот самый медведь, держал его лопатку на мушке, но пока тот двигался, стрелять не торопился. Вот зверь приблизился к телам своих жертв и принялся за трапезу. Семён выстрелил.

Охнув, медведь осел и повалился на тех, кого пожирал. Семён выстрелил в тушу ещё раз. Ещё, ещё. Пока не кончилась вся обойма. Он был уверен, что все выстрелы нашли свою цель. Посидев на лабазе еще несколько минут, охотник спустился на землю и, не глядя в сторону своих близких и медведя, пошёл к посёлку.

Там Семён рассказал участковому, как всё произошло, и объяснил, где лежат жена, дочка и медведь. После этого он пошёл домой. Теперь всё ему стало безразлично, не нужно. Он оглядел свой осиротевший дом, затем налил полный стакан водки и выпил залпом. Закурил…

Затушив сигарету, Семён перекрестился на висевшую в углу икону и взял в руки карабин. Заменив пустую обойму на полную, дослал патрон в патронник, глубоко вздохнул и выстрелил…

Тринадцатый

Рыбалка закончилась. Все уехали в посёлок сдавать последнюю в этом сезоне пойманную рыбу. Охранять снасти и снаряжение оставили Сергея – одного из штатных охотников, так как рыбачили как раз на его участке.

В промхоз Сергей устроился сразу после службы в армии. Работа понравилась: летом заготавливал ягоды, грибы, ловил рыбу; с началом пушного промысла забрасывался в тайгу, где добывал пушнину, стрелял лосей, медведей. Хоть был ещё молод, но считался опытным охотником – одних мишек добыл уже одиннадцать штук, чем очень гордился. Охоту на косолапых Сергей считал делом простым и удивлялся, когда старые охотники рассказывали, что зверь этот опасен, особенно если ранен.

Проводив друзей, Сергей первым делом повесил сушиться невод, затем отправился на вечернюю зорьку за уткой, которая обитала здесь в изобилии. Пострелял в удовольствие и решил вновь пойти утром. Но охота сорвалась. Проснувшись и выйдя из дома, он увидел, что невода на месте не оказалось. Зато на песке отчётливо отпечатались крупные медвежьи следы. Вскоре охотник определил: медведь сорвал невод, утащил его в кусты и там, запутав в клубок, бросил.

– Вот гад! – возмутился охотник. – Наделал дел, а мне разгребать. И зачем ему невод понадобился, если рыбы в нём нет?

Чертыхаясь, Сергей потащил невод обратно. Он был тяжёлым: завозили невод на моторных лодках и вытаскивали всей бригадой. Пока разбирал и распутывал снасть, а затем вновь вешал сушиться, провозился до обеда. На вечёрке старался стрелять побольше, чтобы медведь, испугавшись выстрелов, больше не появлялся. Второй раз возиться с неводом не хотелось. Сейчас Сергей пожалел, что с собой нет пулевых патронов – забыл дома. Хорошо хоть дробовых достаточно.

Утки летали хорошо, и после каждой серии выстрелов из пятизарядки одна, а то и две выпадали из стайки. Охота прекратилась, когда патронташ опустел. Шума наделал столько, что медведь наверняка больше не подойдёт к дому.

Однако утром невода на месте вновь не оказалось. Сергей нашёл его в тех же кустах ещё больше запутанным и к тому же с прогрызанной дырой.

– Вот зверюга! – разозлился Сергей. – Понял я, почему ты невод таскаешь – рыбой он пахнет. Ну, погоди, я тебе устрою!

Вечером, когда невод вновь был распутан, отремонтирован и развешан на кольях, Сергей занялся сооружением петли из стального тросика. Петли ставить он умел, хотя медведя таким способом не ловил. Зверь затаскивал невод в кусты – там, на росшем невдалеке дереве, охотник и поставил петлю, закрепив её с таким расчетом, чтобы она затянула зверю шею.

Проснулся Сергей от медвежьего рёва. Взяв ружьё, выскочил на улицу. Невод висел на кольях нетронутым, а на фоне кустов чёрным пятном выделялся медведь. Огромный самец топтался на месте, удерживаемый за шею стальным тросиком. Увидев человека, медведь оглушительно заревел.

Сергей вскинул ружьё, но вспомнил, что оно заряжено дробью. Стрелять не было смысла, и он, не делая резких движений, стал отходить к дому. Там быстро растопил железную печь. Затем высыпал дробь из одного патрона в пустую консервную банку и поставил свинец плавиться. Другую банку разрезал и свернул из жести нечто похожее на «фунтик».

Заарканенный зверь продолжал реветь, и Сергей старался всё делать быстро. Расплавленный свинец вылил в «фунтик», подул, остужая, затем бросил в ведро с холодной водой. Самодельную пулю вставил в патрон вместо дроби, пальцами обжал края папковой гильзы и побежал к медведю, на ходу заряжая ружьё.

При его приближении медведь заревел еще громче, и Сергей, недолго думая, выстрелил ему в район грудной клетки. Медведь как стоял, так и остался на месте, продолжая реветь и махать на человека лапами.

– Неужели промазал?! – удивился Сергей и, как и в первый раз, стал медленно пятиться к дому.

Печь была горячей. Он подбросил в неё дров, высыпал в банку дробь из второго патрона, и вскоре ещё одна пуля была готова. На этот раз Сергей, не торопясь, прицелился в голову зверя. Выстрел. Медведь отпрыгнул в сторону и понёсся по тропе к сопке.

– Удрал двенадцатый! – в сердцах плюнул Сергей. Он подошёл к дереву и внимательно осмотрел оборванный тросик. Перебить его могла только пуля, хотя в такую случайность верилось с трудом.

Ребята, приехавшие на следующий день из посёлка к Сергею, и в самом деле засомневались в правдивости его рассказа. Что медведь приходил и рвал невод, сомнений не было, а вот в то, что пуля перебила тросик, и освобожденный из петли зверь не набросился на человека, верить отказывались…

* * *

Примерно через месяц Сергей на своём участке добыл двенадцатого медведя. Снимая шкуру, подумал, что этот мог быть тринадцатым. Где-то сейчас ходит тот, который так «полюбил» его невод, что с ним?

Вновь о цифре тринадцать он вспомнил весной, когда выписывал очередную лицензию на отстрел медведя. Сергей, как и все охотники, был немного суеверным и, подумав о «чёртовой дюжине», даже сплюнул через левое плечо.

И вот он неспешно шёл на лыжах по вершине сопки и просматривал в бинокль места, где мог находиться медведь. Чёрное пятно на снегу он заметил ближе к обеду, когда уже немного подустал и собирался передохнуть. Вместо отдыха начал скрадывать. Большой самец чёрного окраса лежал у входа в берлогу. Скоро склон сопки совсем должен был освободиться от снега и, как только зазеленеет первая травка, медведь тронется от берлоги. Сейчас он просто грелся на солнышке.

До медведя осталось метров сто – для выстрела из пятизарядки далековато. Вот если бы был карабин! Но ближе не подойти – ветер дул от Сергея в сторону зверя, и тот мог его почуять. Всё же Сергей решил стрелять и, тщательно прицелившись, нажал на спусковой крючок. Какое-то время после выстрела медведь продолжал лежать не шевелясь. Потом дернулся, вскочил, покрутил башкой, словно выясняя, кто посмел нарушить его покой, и бросился вниз по склону, да так быстро, что Сергей не успел выстрелить второй раз…

* * *

Лишь через четыре дня Сергей вновь обнаружил большого чёрного медведя. Солнце припекало вовсю, и медведь, спасаясь от его лучей, разгрёб снег и лежал, раскинув лапы в стороны и уткнувшись мордой в землю. Сергею удалось приблизиться к нему метров на сорок-пятьдесят. С такого расстояния зверь показался огромным. Невольно мелькнула мысль: «Тринадцатый! Повезёт ли на этот раз?»

Хороший выстрел сделать было непросто – головы медведя практически не видно, лопаток тоже. Прежде чем прицелиться, Сергей достал из патронташа ещё один пулевой патрон и зажал его зубами. На всякий случай. Медведь не шевелился. Наведя мушку ружья примерно на то место, где находится лопатка, Сергей выстрелил. Приклад привычно толкнул в правое плечо. Донёсся чёткий шлепок пули, попавшей в тушу, и медведь, дёрнувшись, замер.

Неужели готов?! Но уже через секунду зверь смотрел прямо в глаза Сергею, а ещё через секунду кинулся в его сторону. Выстрел. Голова медведя раскачивалась в такт движениям – вверх-вниз, вверх-вниз. Выстрел. Видно, как на спине зверя раздвинулся густой мех – пуля попала. Выстрел. Переднюю правую лапу отбрасывает назад, но медведь всё ближе. Выстрел. Закрутил башкой, но ещё один прыжок – и…

Мощный удар лапой пришёлся по прикладу ружья, от которого лишь полетели щепки. Сергей лежит на снегу, сжимая левой рукой ствол. Правой пытается вставить в патронник запасной патрон. В мыслях: «Закроется ли затвор? Где медведь? Успею ли выстрелить?»

Затвор, щёлкнув, закрылся. Сергей встал на колени. Медведь, по инерции проскочивший мимо, затормозил лапами по снегу и начал разворачиваться. Сергей, держа ружьё у живота, направил его на близкую цель и выстрелил. Рукам больно от отдачи, но медведь вдруг замирает, медленно оседает в снег и катится вниз по склону…

Сергей лежит на спине и смотрит в небо. Оно голубое, без единого облачка. Но перед глазами Сергея – мчащийся на него зверь. Испуг приходит только сейчас, и только сейчас он осознает, что могло с ним произойти. На снятой шкуре были видны дыры от попавших пуль. А в шее обнаружилась застрявшая самоделка – та самая, переплавленная из дроби. Сергей долго держал её на ладони, рассматривая. Затем достал лицензию и ручку. Заполняя документ, написал: «Медведь, самец». Немного подумав, добавил: «Тринадцатый».

Драма у таёжного ручья

Мне немало довелось поездить по стране, особенно в годы учёбы на факультете охотоведения в Кировском сельхозинституте, встречаться со многими интересными людьми: штатными работниками охотничьего хозяйства, охотниками-промысловиками и любителями. Множество историй услышал я от них, в том числе и драматических. Одна такая история буквально потрясла меня.

Началось всё со встречи в конторе госпромхоза одного из таёжных посёлков. Я увидел там ещё довольно молодого мужчину с настолько изуродованным лицом, что страшнее, казалось, и придумать невозможно. Вместо лица была страшная маска. Правой руки не было по самое плечо, одна нога изогнута дугой. Из разговоров с охотоведом госпромхоза и другими жителями посёлка в деталях предстало всё, что случилось с этим человеком. Картину произошедшей с ним трагедии помогло дополнить посещение места, где она разыгралась…

* * *

На поляну к охотничьей избушке вышла небольших размеров медведица. Остановилась, принюхиваясь, втягивая ноздрями прохладный утренний воздух. За ней не вышел – выкатился медвежонок. Подбежал к одной из железных бочек, двинул её лапой и сел, смешно наклонив голову и прислушиваясь к раздавшемуся уханью.

Медведица ёще раз с шумом втянула воздух и, поняв, что ничего не угрожает ей и медвежонку, пошла к избе. У закрытого окна поднялась на задние лапы и снова начала принюхиваться – нет ли внутри чего-нибудь из еды. В этом случае она разбила бы лапой окно и залезла бы в избу. Но покинутое весной зимовье потеряло запах присутствия человека и пищи. Был только запах леса.

Тем временем медвежонок оставил в покое бочку и подошёл к аккуратно сложенной поленнице дров. Начал разваливать, цепляя дрова когтями. В конце концов все дрова упали на него и медвежонок, жалобно заскулив, прыгнул в сторону.

Мамаша услышала визг, грозно рявкнула и в один миг оказалась возле детёныша. Она оскалила клыки на невидимого врага и успокоилась, лишь когда медвежонок ткнулся в её тёплый живот. Он был её первенцем, к тому же, судя по виду, очень слабым. Может, по этой причине молодая мать-медведица так оберегала его.

* * *

Закончив дела по дому, Антон зашёл к своему другу Ивану и уговорил его посетить завтра на моторных лодках свои охотничьи угодья. И Антон, и Иван полтора года назад вернулись в родной посёлок после срочной службы. Они с детства любили охоту, поэтому и устроились на работу в госпромхоз штатными охотниками.

Охотничьи угодья друзей граничили между собой. До начала промысла времени оставалось немало, но у штатного охотника в тайге и летом работа всегда найдётся. Антон решил отремонтировать крышу своей охотничьей избы, которую строил ещё его отец. Большую часть промыслового сезона он проводил в ней. Изба, считавшаяся базовой, была построена в очень удобном месте на берегу таёжного ручья. Рядом всегда была чистая питьевая вода. Да и в баню, которую охотник срубил прошлым летом, воду было носить не так далеко.

У Ивана в тайге дел тоже было невпроворот. Захватив продуктов на неделю, друзья ранним утром тронулись в путь. «Казанка» Антона шла первой. На носу лодки лежала пятилетняя западносибирская лайка по кличке Юкон. Этого кобеля продали его отцу заезжие охотники, когда Антон ещё служил в армии. Сейчас Юкон был в расцвете сил. Лёжа в лодке, он по-хозяйски осматривал проплывающие мимо берега, всем своим видом как бы говоря Антону: смотри, какой я красивый и сильный. Единственным, что портило экстерьер лайки, были жёлтые волчьи глаза, видимо, доставшиеся ему от далёких предков.

Но Антону на экстерьер было совершенно наплевать: ездить по собачьим выставкам он не собирался. А по рабочим качествам Юкону в посёлке не было равных: он прекрасно работал по соболю, глухарю, лосю, медведю. Соболя и глухаря облаивал нехотя, будто давая понять, что делает это только из-за уважения к хозяину. Лосей мог гонять днями и ночами напролёт. Найдя свежий след, Юкон делал по направлению хода зверя несколько прыжков и, останавливаясь, оборачивался на хозяина. Если тот говорил: «Давай. Юкон, давай!» – он бросался за лосём и преследовал его до выстрела. Если же Антон говорил: «Нет, Юкон, лось не нужен», – ещё какое-то время стоял на месте, а потом плёлся за хозяином, опустив хвост.

Больше всего Юкон любил гонять медведей. Хватанув запах косолапого, он, казалось, забывал обо всём и сразу кидался на зверя. И не просто облаивал, а лез в драку, хватал за гачи, нанося мощными клыками рваные раны. Несколько раз медведи подцепляли его своими когтистыми лапами, но, обладая отменной реакцией, пёс отделывался лишь царапинами. Охотники госпромхоза так и не могли понять, почему Юкон так ненавидел медведей. Может, потому, что только в них видел достойных противников? Что же касается собак, то те из них, с которыми Юкон из-за чего-то не поладил, погибали от его острых клыков. Особенно запомнился такой случай.

Антон с другом поехали на рыбалку, взяв с собой собак. К лайке Ивана, красавице Яне, Юкон был явно неравнодушен. Результатом их «любви» становились крепкие щенки, на которых был большой спрос. Когда Юкон был рядом с Яной, он оберегал ее от любых посягательств со стороны «женихов». Вот и в тот раз Юкон и Яна бегали, играясь, по песчаной косе у реки. Их хозяева, увлечённые рыбалкой, не сразу увидели подъехавшую к реке машину, из которой выскочили две немецкие овчарки. Заметив лаек, те рванули в их сторону. Зная характер Юкона, Антон стал кричать, чтобы приехавшие остановили своих собак, но было поздно. Овчарки неслись прямо на Яну, и она, увидев чужих собак, побежала прочь. Юкон за ней. Овчарки стали настигать их. Когда вырвавшийся вперёд здоровенный кобель оказался возле Юкона, тот упал на спину. Овчарка по инерции пробежала над ним, а Юкон в перевороте успел разорвать ей шею и встать на ноги. Со второй овчаркой картина повторилась. Всё продолжалось не больше нескольких секунд. Хозяева овчарок так и не поняли, как всё произошло. Что было потом – долго рассказывать…

Едва «казанка» ткнулась в берег недалеко от устья ручья, Юкон спрыгнул на землю и убежал в тайгу. Видимо, он решил обойти все свои владения, поискать собачьи тайники. Пёс оставлял их в те времена, когда ему и хозяину удавалось добыть лося или медведя. В этих случаях Юкон, наевшись до отвала, начинал прятать на чёрный день недоеденные куски мяса и кости. Причём уносил их на довольно большие расстояния. Наверное, в собачьем мозгу тоже возникала мысль: подальше положишь – поближе возьмёшь.

Направился он вверх по ручью, но вскоре ветер донёс до него запах медведя. Загривок Юкона мигом поднялся, пёс напрягся и, оскалив клыки, кинулся в сторону врага. Выскочив на увал, нос к носу столкнулся с небольшим медвежонком. С ходу схватив зверёныша за гачи, пёс разорвал ему мышцы на задней лапе. Медвежонок завизжал резко и пронзительно. И тут же на лайку кинулась разъярённая медведица. Увернувшись от удара лапой, пёс развернулся на месте и укусил её за гачи. Медведица остановилась возле детёныша в боевой позе. Юкон закрутился вокруг. В какой-то момент он подскочил к зверю слишком близко, и тому удалось подцепить его лапой. Пса подбросило вверх и, перевернувшись в воздухе, он ударился о лиственницу. Решив, что ему необходимо восстановить силы, Юкон удалился с места схватки.

Тем временам Антон стоял у избы и курил, провожая взглядом лодку друга. Они договорились встретиться через неделю. Докурив, охотник взял топор и пошёл вверх по ручью, как раз в ту сторону, где находились медведица с медвежонком…

В очередной раз втянув воздух, медведица почувствовала запах человека. Она зарычала. Уши прижались к голове, нижняя губа отвисла, а верхняя приподнялась, обнажив клыки. Глаза налились кровью.

Антон рубил очередную слегу и не сразу увидел приближающуюся медведицу. А когда заметил, успел подумать, что, видимо, где-то рядом медвежонок и мать просто пугает его. Вот сейчас она остановится, встанет на задние лапы и рявкнет, чтобы отогнать чужака. Но разъяренная медведица с ходу напала на охотника. Он попытался отпрыгнуть в сторону, одновременно ударив её топором. Но в прыжке удар не получился, острие топора скользнуло по черепу зверя, что разозлило его ещё больше. Удар медвежьей лапы пришёлся по руке. Она хрустнула в плече, топор выпал. Второй удар – по спине. Антон почувствовал, как лопнула телогрейка, и острая боль обожгла спину. Обняв охотника, медведица принялась кусать его голову. Он почувствовал зловонное дыхание зверя, ощутил, как клыки медведицы рвут лицо…

Очнулся Антон в темноте. Он лежал у ручья между двух камней, заваленный хворостом. Болело все тело, горело лицо. Одежда была разорвана в клочья. Почему медведица не убила его? Очевидно, сработал инстинкт – убедившись, что от человека не исходит признаков жизни, медведица затащила его в примеченное место, забросала хворостом и валежником, после чего вернулась к медвежонку.

Когда Антон попытался выбраться из-под веток, медведица, услышав шум, вновь бросилась на охотника. Но в это мгновение на её пути появился Юкон. Укус его оказался силён, и медведица, рявкнув от боли, села на землю. Пёс бросился к оказавшемуся рядом медвежонку и начал рвать его. Медведица, забыв об охотнике, кинулась на выручку детёнышу. Этого Антон уже не видел – вновь потерял сознание.

Первое, что он услышал, когда пришёл в себя, было рычание Юкона. Он нападал на медведицу, не подпуская её к хозяину. Антону удалось подняться. Пройдя несколько десятков метров, он упал и снова потерял сознание. Теперь уже надолго.

Очнулся только на рассвете. И сразу услышал шум схватки, догадавшись, что его верный друг всю ночь спасал его от зверя. Пересиливая боль, охотник пополз к избе. Оглянувшись, увидел бегущего к нему Юкона, а за ним – разъярённую медведицу. Заметив охотника, она метнулась к нему. Юкон уже не с рычанием, а с диким воем прыгнул ей на спину и впился в шею. Медведица взвыла и попыталась упасть на спину так, чтобы раздавить навязчивого врага. Поняв её маневр, пёс отпрыгнул в сторону и тут же, впившись ей в пах, вырвал большой кусок. Собака нападала на медведицу с такой яростью, что она вновь отступила от человека. Оставив её в покое, Юкон подбежал к хозяину, схватил его за ворот телогрейки и стал тащить к избе. Антон как мог помогал ему ногами.

Через некоторое время увидев, что медведица возвращается, Юкон оставил хозяина и опять кинулся на неё. Завязалась новая схватка. Антон продолжал ползти к избе – там спасение. Оглядываясь, он видел клубок дерущихся: собаку и медведицу. Время от времени клубок распадался, и Юкон подбегал к нему, пытаясь тащить к избе. Потом вновь кидался на приближающуюся медведицу.

Сколько времени Антон полз до избы, он не помнил. Помнил только, что, когда наконец удалось открыть дверь и перевалить тело через порог, на улице было уже темно. Он в очередной раз потерял сознание.

Последующие дни были сплошным туманом. Невыносимая боль жгла всё тело. Сил забраться на нары у Антона не хватило. Он лежал на полу, изредка дотягиваясь до чайника, чтобы напиться. Охотник понимал, что помощь придёт только с приездом Ивана, и старался держаться. Юкон тоже держался – то и дело был слышен его лай.

Иван, словно предчувствуя недоброе, приехал раньше условленного срока. Открыв дверь в избу, он увидел лежащего на полу друга. В изодранной одежде, весь в засохшей крови, с обезображенным гноящимся лицом – он являл страшное зрелище. Но Антон всё ещё был жив, в чём убедился Иван, когда поднёс к его губам воду. Он что-то прошептал, и Иван смог разобрать: «Юкон. Юкон».

Обработав другу раны, Иван вышел из избы и сразу услышал странные звуки, похожие на стоны и хрип. Схватив карабин, Иван пошёл на звуки. Сначала он увидел сидящую медведицу, а уж потом – лежавшую невдалеке собаку. Юкон следил за движениями медведицы и, как только она делала попытку двинуться с места, кидался на неё и хватал за гачи, представлявшие из себя сплошное кровавое месиво. Ударить собаку у медведицы не было сил, и она просто вновь садилась на землю. После этого Юкон отходил и ложился на землю. Прицелившись, Иван выстрелил зверю в лопатку. Юкон посмотрел на охотника и сделал попытку вильнуть хвостом, что у него плохо получилось…

Погрузив друга в лодку, Иван перенёс туда и Юкона, который спал и не двигался. Через шесть часов Антон уже был в поселковой больнице. Так и не проснувшегося Юкона он на руках отнёс к Антону домой.

Из больницы Антон вышел через несколько месяцев. Охотиться он, конечно, теперь уже не мог. Устроился ночным сторожем в контору госпромхоза. Юкон продолжал охотиться с Иваном – так решил Антон. Но после окончания каждого охотничьего сезона пёс возвращался в дом к своему хозяину…

Возвращение с дипломной практики

Выйдя из охотничьей избушки на улицу, Валерка почувствовал, как морозный воздух обжёг лицо. Пройдя метров семьдесят по направлению к реке, он замер, прислушиваясь. Тишину нарушил скрип снега за спиной. Валерка обернулся и заругался на подбежавшую собаку:

– Тише ты, морда! Не слышно из-за тебя ничего!

Рыжего окраса кобель, видно, что непородный, лайкоид, преданно смотрел на хозяина.

– Жрать, наверное, хочешь? Мне и самому ужас как хочется, вот только нечего. Эх, чёртушка, ты мой. – Валерка снова прислушался.

– Слышишь, Чёрт! Вроде вертолёт гудит, – обратился он к собаке.

Услышав кличку, кобель завилял хвостом. Валерка слушал.

– Видно, показалось. Не будет вертолёта. Нужно с возвращением решать, а то поздно будет. – Он повернулся и пошёл к избе.

В избу не вошёл. Остановился у собачьей будки, сооружённой из жердей в виде шалашика, накрытого лапником. Внутри, на подстилке из сухой травы, лежала ещё одна собака. Увидев хозяина, она подняла голову.

– Лежи, милая, лежи, ты и так за сезон намаялась, исхудала, бедная. Ничего, дома отъедимся! – Он нежно погладил лайку, та забила о землю хвостом, вытянулась всем телом и начала чуть прискуливать от навалившегося счастья.

Вертолёта не было уже целую неделю, хотя в госпромхозе чётко назначили дату, когда его и Володьку собирались вывезти из тайги, где они проходили дипломную практику. Ко всему ещё Володька вроде бы серьёзно заболел. Возможно, заработал воспаление лёгких. Так что ждать вертолёта больше не было смысла, надо выходить из тайги самотопом. Вот только дорога предстояла дальняя, а с продуктами напряг. Валерка порылся в кармане бушлата, достал сухарь, сдул с него табачные крошки и протянул собаке:

– На, Векша, подкрепись пока.

Собака захрустела полученным лакомством. Услышав это, Чёрт попытался пролезть мимо хозяина в будку, но Валерка схватил его за шиворот и откинул прочь:

– Куда, Чертяра! Ты и так двойную норму продуктов сожрал. А толку от тебя, как от козла молока.

Кобель зарычал, оскалив белые клыки, но когда хозяин протянул руку к увесистой палке, поджал хвост и отбежал подальше. Валерка подождал, когда Векша догрызла сухарь, ещё раз потрепал её за ушами и пошёл в избу.

– Что там, Валер, вертолета не слышно? – спросил лежавший на нарах в спальном мешке напарник – такой же, как и он, студент-охотовед. Спросил и закашлялся. Сильно, с хрипотой в горле.

– Нет, Володь. Видно, забыл про нас директор. Помнишь, перед нашей заброской он сильно пьяный был. Ну ничего, доберёмся до посёлка, обязательно с ним разберёмся. А пока попей-ка чаю из боярышника! – Валерка наполнил кружку из стоявшего на печке чайника и подал её другу. – Сахара только нет, да и продуктов практически не осталось. Я думаю, ждать больше нельзя. Сколько до посёлка, не помнишь?

– Наверное, километров с восемьдесят будет, – сказал Володька, прихлёбывая чай. – Если в день по двадцать проходить, то за четыре дня доберемся.

– Шустрый ты – по двадцать! Ты же больной.

Дней шесть назад Валерка в последний раз обходил путики. Заночевал в одной из избушек, находившихся на их участке. А вот Володьку, который после обеда тоже решил проверить путики недалеко от базовой избы, застала пурга. Он думал, что управится быстро, часа за два, поэтому одет был по-лёгкому и даже фонарика с собой не взял. Пурга началась, когда он только-только добрался до дальних капканов. Мгновенно стемнело, повалил сильный снег. Володька сообразил сразу повернуть и по накатанной лыжне побежать обратно. Но на полпути лыжня пропала, и ему пришлось то и дело голыми руками нащупывать её впереди себя. До избы он добрался только к полуночи – весь мокрый от пота и снега, с обмороженными руками.

Теперь кожа на руках потрескалась, держалась высокая температура, мучил кашель. Лечиться было нечем. В медицинской аптечке нашли какие-то таблетки без упаковки, но употреблять их не рискнули. А зелёнка и йод против простуды не помогли бы. Хорошо ещё, что в запасе был медвежий жир. Им Валерка натирал другу грудь и руки, давал с чаем внутрь. Володька держался. Но это в избе, а что будет, когда придётся ночевать в лесу у костра? Морозы стояли сильные. И всё же Валерка решился.

– Собираемся – и завтра в путь. – Он достал старенький компас и положил на стол, глядя, как стрелка немного поколебалась и замерла, указывая на север. – Поселок у нас строго на севере, думаю, не промахнёмся. И знаешь, что мы там в первую очередь сделаем?

Володька отрицательно покачал головой.

– В первую очередь зайдём в магазин. Помнишь, какие у продавщицы тёти Груни вкусные булочки продавались и топлёное молоко в железных банках?

– Еще бы! Разве такую вкуснятину забыть можно! Жаль только, мало мы тех булочек с тобой перед охотой съели и молока выпили.

– Ничего, дай срок – наверстаем.

Со сборами Валерка провозился до темноты. Упаковывал добытую пушнину, остатки продуктов, проверял лыжи, нарты и прочее снаряжение. Ужинали глубокой ночью. Долго сидели и пили чай, на этот раз с клюквой, брусникой и шиповником. Последнюю вермишель сварили вместе с несколькими беличьими тушками и отдали собакам, следя, чтобы Чёрт, проглотивший свою долю одним махом, не отнял еду у Векши.

– Ты, консерва хвостатая, получишь у меня когда-нибудь, – погрозил Валерка кобелю кулаком, когда тот бросился облизывать пустую Векшину миску.

Проснулись рано. Володька, одеваясь, пошатывался от высокой температуры и слабости. По традиции присели на дорогу.

– Ладно, как говорится, спасибо этому дому, пойдём к другому, – сказал Валерка.

На улице от свежего воздуха у Володьки закружилась голова, и он прислонился к избе. Собаки, видя хозяев с ружьями на плечах, радостно завиляли хвостами, показывая, что готовы отправиться на охоту. Валерка поймал сначала Чёрта, потом Векшу и впряг их в нарты.

– Идти сможешь? – обратился он к Володьке. Тот кивнул. – Тогда поехали.

Валерка взял ремень-потяг, сунул руки в петли и вместе с собаками потащил нагруженные охотничьим скарбом нарты. Идти было не тяжело. Снега выпало немного, наст держат. По дороге нарваш спелых ягод рябины, Валерка подстрелил сойку. Если бы не состояние Володьки, всё было бы нормально. Но он часто останавливался, садился на нарты и отдыхал. Кашель на морозе усилился. Валерка и собаки ждали, когда он сможет идти дальше.

– Всё, на сегодня хватит! – сказал Валерка часа за два до темноты. – Ты, Володька, отдыхай, а я ночлег приготовлю.

Он разгреб лыжей снег у выворотня, разжёг костёр и начал споро пилить сухие пихтовые безвершинки, готовя брёвна к ночи. Нарубив жердей, изготовил нары, набросал на них и на разгруженные нарты лапника, расстелил спальные мешки.

– Я на нарах перекантуюсь, а ты на нарты ложись – всё от снега повыше будет, а значит, теплее. Эх, из чего бы ужин приготовить? Крупы немного осталось да пара сухарей. Затянули мы с возвращением. Чёртов директор. Придём в посёлок, я ему рёбра пересчитаю! – Валерка посмотрел на друга: – Ты есть сильно хочешь?

– Нет. Сам знаешь, когда болеешь, есть совсем не хочется. – Володька вновь закашлялся.

Валерка бросил в костёр заготовленные брёвна. Пару самых толстых прижал друг к другу, третье, поменьше, положил сверху.

– Нодья готова. Ты сейчас кипяточку попей и ложись. – Открыв крышку чайника, он вместе с клюквой и боярышником стал бросать в него гроздья рябины. Потом достал из рюкзака добытую днём сойку, не ощипывая, наколол её на палку и стал поджаривать над огнём. Минут через пять разорвал обуглившуюся тушку птицы пополам. Одну половинку кинул Чёрту, который схватил её на лету и моментально проглотил.

– Смотри, Володь, на Чёрта. Он и не понял, что поужинал, – засмеялся Валерка.

Чёрт завилял хвостом, надеясь, что перепадёт что-то ещё.

– Ты свою пайку схавал. Хватит. Векша, иди ко мне! – позвал Валерка собаку.

Она подошла к хозяину, обнюхала сойку, аккуратно взяла её с руки и захрустела косточками. Съев, вопросительно посмотрела Валерке в глаза.

– Всё, хорошая, больше нет. Завтра я вдвоем с Чёртом нарты потащу, а тебя отпущу, чтобы белок поискала или глухаря. Вот тогда и наедимся.

Векша, словно поняв, о чём говорит хозяин, вильнула хвостом и отошла к лежавшему недалеко от огня Чёрту. Валерка разлил по кружкам кипяток. Напиток оказался горьким, вяжущим рот.

– Нормальный компот получился. А витаминов, витаминов сколько! Кстати, в сырой рябине их ещё больше. – Он подал Володьке горсть мороженых ягод.

– И кто только сказал, что рябина после мороза сладкой делается? – поморщился тог, жуя. – Накормить бы его сейчас этой ягодкой.

– Курить будешь? – спросил Валерка, доставая сигарету.

– Не хочу, боюсь, горлу от дыма только хуже станет.

Володька допил «компот», после чего снял валенки, бушлат, подложил их под голову и забрался в спальник.

– Нам главное – не сгореть, – сказал он. – Гляди, как пихта угольками стреляет.

Валерка долго не мог уснуть, всё прикидывал, сколько километров они прошли за сегодняшний день. Потом подложил в костёр дров и, как и Володька, подложив под голову валенки и бушлат, забрался в спальник. Не успел закрыть глаза, как перед ним появилась продавщица тётя Груня, а за её спиной полки с горами сдобных белых булочек и топлёным молоком в железных банках, на которых были нарисованы упитанные коровы…

А потом ему приснилось, как Чёрт подходит к нему и прямо через спальник кусает его за ногу. Стало очень больно. Валерка тряс ногой, но Чёрт никак не размыкал челюсти.

Проснувшись, он увидел, что спальник дымится. Валерка одним махом выпрыгнул из спальника на снег, который зашипел от тлеющих носков. Схватив чайник, Валерка попытался залить мешок, но оказалось, что вода успела замерзнуть. Отбросив чайник, он стал втирать снег по краям образовавшейся в спальнике большой дыры. Вата продолжала тлеть, и её пришлось вытаскивать.

– Что случилось? – проснулся Володька. – Пожар?

– Пожар. От спальника всего лишь половина осталась. Теперь его в поселок тащить нет смысла. Разве что для отчёта…

Больше Валерка не спал, сидел у костра рядом с собаками.

– Как себя чувствуешь? – спросил он, разбудив приятеля перед самым рассветом.

– Идти смогу. Правда, усталость во всём теле чувствуется.

Попив рябинового кипятку, ребята стали собираться. Как Валерка и говорил, в нарты он впряг только Чёрта, а Векшу пустил вперед. Кобель, видя такую несправедливость, заартачился, отказываясь идти. Но, получив пару пинков, нехотя потащил нарты вместе с Валеркой.

Второй день пути оказался похож на первый. Шли, собирали рябину, когда просил Володька, останавливались. Единственным развлечением стала полайка Векши и меткий выстрел, которым Валерка сбил с высокой пихты белку. Ближе к вечеру Валерка почувствовал, как навалилась усталость. Крича на Чёрта, что тот ленится тащить нарты, он понимал, что сказываются и бессонная ночь, и отсутствие еды. На ночлег остановились пораньше – когда Володьке стало совсем плохо и он уже просто не мог стоять на ногах.

На этот раз с дровами Валерка провозился значительно дольше. Рябиновый компот не лез в горло. Сварили последнюю крупу с тушкой белки. Половину солдатского котелка получившейся каши разделили на всех. Собакам дали чуть больше – им досталась часть белки, которую отказался есть Володька, сославшись на болезнь.

Этой ночью загорелся спальник Володьки. От попавших искр он стал тлеть сразу в нескольких местах, но Володька продолжал спать. Когда Валерка разбудил друга, у того уже начали прогорать брюки и свитер. Хорошо, что ожоги на теле оказались легкими.

– Отделался испугом, – говорил Валерка, смазывая остатками жира его ногу и грудь прямо через образовавшиеся в одежде дыры. – Теперь и твой спальник тащить нет смысла – остались от него только вход и выход.

– Как же теперь на морозе спать-то будем? – расстроился Володька.

Остаток ночи они провели у костра, постоянно подбрасывая в огонь сучья. С рассветом снова тронулись в путь и прошли довольно большое расстояние. Векша в поисках пищи умудрилась найти несколько мышей. Валерка и Володька довольствовались на ужин лишь мороженой рябиной. Даже Чёрт проглотил несколько ягод. Голод брал своё.

Ночь оказалась очень беспокойной. Ребята то и дело просыпались, мучимые холодом и голодом. Утром Валерка долго не мог разлепить глаза. В голове крутились воспоминания из прочитанных книг о том, как люди замерзали из-за невозможности двигаться. Наконец он резко потёр снегом лицо и встал на ноги. Еле-еле растолкал ещё спящего Володьку, для которого подъём тоже оказался настоящей мукой. Стоянку смогли покинуть только через час. Первые метры Валерка и кобель тащили нарты с огромным трудом. Затем стало не столько легче, сколько привычней, и они шли и шли строго на север.

Векша залаяла на одинокую пихту ближе к вечеру, ясно давая понять, что где-то наверху затаился зверёк. Валерка с ружьём наготове не спеша подошёл к дереву, осматривая его от нижних сучьев до вершины. Обнаружив маленький темно-серый комочек и убедившись, что это белка, прицелился и выстрелил. Падая, белка зацепилась за самый нижний сучок, на какое-то время задержалась, и тут отвязавшийся и подбежавший на выстрел Чёрт подпрыгнул, сорвал зверька и проглотил в одно мгновение.

Выстрел, и Чёрт, завизжав, ткнулся мордой в снег. Попытался подняться, но второй выстрел успокоил его навсегда.

– Теперь и нам будет что поесть, – сказал Валерка, вновь перезаряжая ружьё.

Векша, видя, как Чёрт упал, поджала хвост и скрылась в лесу. Вернулась не сразу, а после долгих призывных криков Валерки. Подошла к мертвому кобелю, обнюхала его, лизнула кровь. Поняв, что случилось, сжалась всем телом в комок.

– Не бойся, милая, – попытался успокоить собаку Валерка. – Он всё равно бестолковый был. А нам на одной рябине до посёлка не дотянуть. И так еле ноги волочим.

– Что там у тебя за стрельба была? – спросил Володька, когда тот вернулся к нартам. – Почему собака визжала?

– Смотри, какого зверя застрелил! – сказал Валерка, кладя перед ним мёртвого Чёрта. – Сейчас обдерём его и поедим горячего.

– За что ты его? – вздохнул Володька. – Он хоть и балбес был, но вроде как привыкли.

– Достал он меня. Я белку подстрелил, а он сожрал. Ну я его в горячке и приговорил. Зато хоть объедимся. Чертячье мясо оно полезное…

– Как теперь один будешь нарты тащить?

– А что их переть? Возьмём пушнину, оружие и мясо. Остальное бросим, а за убытки заплатим кому следует.

Пока Валерка рубил дрова, жерди для нар и лапник, Володька разделывал застреленную собаку. Вскоре собачье мясо лежало на снегу. Остальное Валерка отнёс подальше в лес и закопал в большом муравейнике.

– Похоронил останки Чёрта, мир его праху, – сказал он, вернувшись. – Выручил он нас. Давай варить.

Валерка порубил топором приличный кусок мяса и покидал его в котелок с растопленным снегом. Затем наполнил снегом чайник и тоже подвесил его над костром.

– Ты, Володь, не помнишь, кто покойному такую кличку дал – Чёрт?

– Как не помню! Мужик, который нам его перед началом промысла за бутылку приволок. Он тогда всё приговаривал: «У, чёрт, хорошая собака. Еле поймал чертяку. А здоровый-то прямо как чёрт!» Вот так и пошло: Чёрт и Чёрт.

– Я тоже вспомнил. Мужик тот его, наверное, на первой помойке поймал. Вот нам перед промыслом и впарил. – Валерка проткнул ножом кусочек мяса, вытащил из котелка, подождал, пока остынет, попробовал: – Готово! Ешь, Володь, а горячим бульоном запивай, не стесняйся!

– Я не стесняюсь. Лучше скажи, будет ли твоя Векша это мясо есть?

Он взял небольшой кусочек мяса и стал звать лежавшую неподалёку собаку. Векша подняла голову, но подходить не стала и, отвернувшись, уткнулась мордой в свой пушистый хвост.

– Я так и знал, что есть не будет, хоть и голодная, – сказал Володька. – Видно, собаки не каннибалы.

Наевшись горячего мяса и запив его несколькими кружками рябинового компота, оба улеглись поближе к костру и вскоре уснули. Мороз перевалил за двадцать градусов. Небо вызвездило, показалась луна. Разбудил ребят жуткий вой.

– Что случилось? Откуда волки? – запаниковали они спросонок.

– Да нет, это не волки, – наконец успокоился Володька. – Наверное, Векша выла от тоски.

– Где же она? Векша, Векша, иди ко мне! – стал звать собаку Валерка.

Через пару минут она медленно, с опущенным к земле хвостом и прижатыми ушами подошла к хозяину и ткнулась холодным носом ему в руку.

– Успокойся, хорошая, успокойся, – погладил её Валерка.

– Это она по Чёрту воет, – сказал Володька. – Боюсь, теперь нам спать не даст.

Он оказался прав. Как только глаза ребят закрывались, Векша начинала жалобно выть. Так продолжаюсь до самого рассвета. Утром Володька с огромным трудом напялил на плечи рюкзак с пушниной и еле встал на ноги.

– Слабость такая, что хочется лечь вот тут и уснуть, – сказал он.

– Если уснём, сразу замёрзнем, – возразил Валерка, убирая в свой рюкзак оставшееся мясо. – Идти нужно. Еще пару дней – и мы у цели.

Следующие два дня ребята шли, словно в тумане. Во время ночёвок вновь загоралась их одежда, и они вновь её тушили. Векша более-менее успокоилась и выть перестала. Днём всё своё внимание она обращала на ловлю мышей и поиск белок. Но удалось поймать лишь одну мышь и облаять пару белок, одну из которых застрелил хозяин, а вторая затаилась, и обнаружить её Валерка так и не смог. Векша, продолжая лаять, еще долго сидела под деревом, надеясь, что хозяин вернётся, но потом понуро побежала догонять ушедших людей.

Володька шёл на одних нервах, стараясь не отставать от товарища. Но это получалось плохо. Валерке постоянно приходилось останавливаться и ждать его. Он давно забрал у больного ружьё и рюкзак с пушниной, а теперь прикидывал, что на следующий день придётся тащить и самого Володьку. Перед очередным ночлегом сварили остатки мяса, но есть его Володька отказался.

– Не хочу я есть и не могу, – сказал он. – Лучше посплю, а то меня знобит что-то.

– Обязательно надо есть, – убеждал друга Валерка. – Если не поешь, завтра идти не сможешь. А я тебя до посёлка не дотащу. Так что давай, глотай через силу. А в посёлке я тебя булочками откармливать буду и молоком отпаивать.

Ночью было очень холодно. Костёр не грел, и Валерка спал, обняв Векшу, чтобы было хоть чуть-чуть теплее. И всё равно последние часы перед рассветом, когда мороз усилился, приходилось, отогнав сон, постоянно подбрасывать ветки в слабый костерок.

– Если сегодня до посёлка не дойдем, хана нам, – сказал утром Володька.

– Постараемся дойти, – бодрился Валерка. – Знаешь, что мне в голову пришло? Я вместо своей дипломной работы «Биология и промысел белки на примере госпромхоза» напишу другую – «Техника выживания студентов-охотоведов в период преддипломной практики в угодьях промысловых хозяйств». Звучит?

– Давай сначала до конторы этого государственного промыслового хозяйства доберёмся, – улыбнулся Володька. – Ты лучше на себя посмотри: лицо от грязи чёрное, борода подпалена, бушлат прогорел, вместо рукавичек на руках носки…

– А сам-то лучше? Придём в контору – отмоемся.

Через час, переходя по упавшему дереву небольшой ручей, Володька сорвался, упал и, пробив тонкий лёд, провалился по пояс в воду. Валерка кое-как вытащил его на берег.

– Раздевайся, снимай валенки, штаны! – кричал он, принимаясь рубить сухие сучья с деревьев. – Доставай у меня из рюкзака запасные носки и брюки. Но сначала сухой портянкой ноги разотри. Быстрее, быстрее!

Володька в точности выполнил всё, что требовал приятель. Теперь необходимо было высушить валенки у разгоревшегося костра. Но тут ему послышался далекий лай собак.

– Тихо! – сказал он подошедшему Валерке. – Вроде бы где-то собаки лают.

Валерка прислушался и, не говоря ни слова, начал карабкаться вверх по склону оврага, проваливаясь по колено в снег и цепляясь за редкие кусты. Через минуту он был наверху, а еще через минуту скатился обратно вниз.

– Володя, наш посёлок! – крикнул он. – Сразу за леском. Пройти совсем ерунда осталась. Эх, знать бы, что он так близко, и ночевать бы в лесу не надо было. Не поверишь, но я, кажется, даже магазин видел, где тётя Груня работает!

– В таком случае, как договаривались – в контору после пойдём, а сначала в магазин за молоком и булочками, – сказал Володька, торопливо натягивая на ноги мокрые валенки…

В открытую дверь магазина первой прошмыгнула Векша. За ней Валерка с Володькой. Сдобные белые булочки и топлёное молоко в железных банках стояли на полках. От увиденного у Володьки закружилась голова, и он прислонился спиной к стене.

– Тёть Грунь, – сказал Валерка, – нам, пожалуйста, три булочки и три банки молока. Пожалуйста.

– А деньги у вас есть? – недоверчиво спросила продавщица.

– Нет. К сожалению, нет. Но мы отдадим, поверьте. Завтра всё до копеечки отдадим.

– Без денег не могу товар отпустить, – отрезала тётя Груня.

– Вы нас не помните? – чуть не расплакался от обиды Валерка. – Мы студенты. Осенью у вас отоваривались перед заброской в тайгу. Еще помогали машину с дровами для магазина разгружать. Нас забыли из тайги вывезти, вот мы сами и пришли. Володька болеет. Пока к вам шли, только о булочках и думали. Мы заплатим, вы не волнуйтесь. Вот и пушнина у нас есть. – Дрожащими руками он стал выкладывать из рюкзака на прилавок добытых куниц.

– Ребята? Так это вы? – Лицо продавщицы смягчилось. – Не узнала – богатыми будете. Да вы и на себя-то сейчас не похожи. А я, глядя на вас, сначала подумала, что в посёлке бомжи появились. Конечно, конечно, берите! – И она торопливо сняла с полок три банки молока и три булочки.

– Спасибо большое, – обрадовался Валерка. Он достал нож и пробил в крышке одной из банок две дырки.

На полу стояло пустое блюдце, из которого питался живущий в магазине кот. Туда Валерка и вылил содержимое банки. Потом искрошил туда же одну из булочек. Векша терпеливо наблюдала за его действиями и только после команды хозяина приступила к еде.

Пробив дырки в оставшихся банках, Валерка вместе с булочкой отдал одну Володьке, вторую бережно поднёс к своим губам. Набрав в рот топлёного молока, немного подождав и испытав огромное наслаждение, сделал глоток. Отщипывая от булочки маленькие куски, стал есть, запивая их молоком. Тётя Груня молча следила за ним и за Володькой.

– Может, ещё по булочке и по молоку? – спросила она и, не дожидаясь ответа, выложила на прилавок «добавку».

– Давайте! – не раздумывая согласился Валерка и стал распихивать всё по карманам. – Мы сейчас в госпромхоз. Пушнину сдадим и сразу деньги занесём.

Директор госпромхоза был в своём кабинете. Валерка, аккуратно постучав в дверь, зашёл к нему, таща за собой Володьку, который еле держался на ногах.

– Вот и мы, товарищ директор. Возвращаемся с дипломной практики…

– Ребята! Живые? – От удивления директор раскрыл рот.

– Врезать бы вам! – Валерка сжал кулаки. – Но не сейчас… Вот отъемся немного, может, и врежу!

– Будете так себя вести, я вам плохие характеристики в институт напишу, – сказал директор, нервно перебирая лежащие на столе бумаги.

– Дайте машину. Володьку надо до больницы довезти, – грозно сказал Валерка. – А свою характеристику сверните трубочкой и засуньте себе… Так лучше будет!

– Конечно, отвезём, – сразу засуетился директор. – Я сейчас же сам его в больницу доставлю. Ну а ты отдыхай, отдыхай! Я ведь за вас отвечаю.

Директор выскочил из кабинета, и через несколько минут Володьку увезли, а Валерка так и заснул на диване в директорском кабинете.

Утром, с трудом разбудив практиканта, директор стал оправдываться:

– Валер, ты пока приводи себя в порядок, а я уже баньку истопил. Жена стол накрывает. Помоешься, переоденешься во всё чистое. Володька-то простудился сильно, но врачи обещали через неделю его на ноги поставить. А сейчас пошли ко мне. Ты только не обижайся. Я ведь летал к вам на участок два дня назад. В избе вас нет, следов нет. Сделали облёт – не нашли вас. Что было делать? – Директор вздохнул. – Не поверишь – все эти дни не спал, думал, что погибли мои практиканты. Хорошо, что в институт не успел сообщить. А что было бы, если б телеграмма о вашей гибели в деканат ушла? Представить страшно!

В бане Валерка сидел несколько часов. Никак не мог прогреться. Помывшись, заложил в печь всю свою грязную одежду, которая горела, словно пропитанная бензином. Чистое бельё приятно облегло тело.

– Помылся? Пошли! – Директор позвал Валерку в дом. Усадил за стол, достал бутылку водки, разлил по стаканам.

– Давай выпьем за ваше возвращение!

Валерка, молча чокнувшись с директором и его женой, выпил. Голова сразу закружилась, телу стало тепло.

– Ты ешь, ешь! – подбадривал директор. – Когда в последний раз сытно ел?

– Давно. Вы собаку мою покормите, пожалуйста, тоже голодная.

– Сейчас, сейчас покормим. Не волнуйся! – Директор вместе с женой вышли во двор, где сидела привязанная Векша.

Валерка стал медленно накладывать в свою тарелку еду со всех стоящих на столе блюд. Начал есть, но через минуту у него сильно разболелся живот.

– Ты что не ешь, не вкусно? – удивился вернувшийся за стол директор.

– Вкусно. Готов всё съесть, но вот не могу. Вы меня извините, я лучше пойду. Мне ещё к Володьке в больницу заглянуть надо.

– Ну хорошо, иди, – сказал директор, а Валерка, улучив момент, когда тот отвернулся, быстро сунул себе в карман пару бутербродов и приличный кусок недоеденного мяса…

Целую неделю Валерка собирал в госпромхозе необходимые ему и Володьке материалы для дипломных работ. Сидел в конторе, писал, чертил графики. Каждый день ходил в больницу навешать больного друга. Приносил ему купленные в магазине продукты. Чаще всего это почему-то были белые сдобные булочки и топлёное молоко в консервных банках. Володька поправлялся быстро…

В поезде ребята весело смеялись, вспоминая своё возвращение из тайги, но только каждый раз во время еды они почему-то машинально рассовывали по карманам продукты.

– Валерка, ты не знаешь, зачем мы так поступаем? – однажды поинтересовался Володька.

– Не знаю, – сказал тот и, немного подумав, добавил: – С поездом ведь тоже всякое может случиться…

Нужный человек

Вечером, после работы, я решил заехать в районное общество охотников и рыболовов. Председатель правления в это позднее время был в своем кабинете, кому-то звонил по телефону. Увидев меня, очень обрадовался, оставил аппарат в покое:

– Здравствуй, охотовед! Прекрасно, что заскочил. Как дела, хорошо?

Я кивнул в ответ, он продолжил:

– Помощь твоя завтра потребуется. Охоту необходимо одному человеку организовать. Мы с Правлением посоветовались и решили устроить охоту на кабана. Это интереснее и спортивнее, чем на еще что-то. Завтра с утра выезд. Поучаствовать сможешь?

– Конечно, смогу, всегда рад помочь. Если надо, ради родного общества под поезд брошусь. А тут всего и делов – охота на кабана.

Председатель, явно воодушевленный моим ответом, заулыбался:

– Понимаешь, очень нужный нам человек. Обещает помогать во всем. Запчастями, кормами, бензином… Для него все эти вопросы не проблема, а для нас вечная головная боль. Согласись?

Я согласился, прекрасно понимая трудности охотничьих хозяйств. Как-никак сам охотовед.

Председатель продолжал:

– Мы его давно заприметили. Решили охотником сделать. В общество приняли, полгода назад билет охотничий торжественно вручили. Приобрести ружье помогли. Ружье отличное, штучное. Пристреляли – бой что дробью, что пулями исключительный. Осенью на уток вывозили. Мужик вроде ничего, компанейский. Утку одну добыл, радости было – хоть отбавляй. Рассказывал, что немало в жизни поохотился, но в общество вступить времени не было. Сильно занятый человек. Начальник! Вот как приходится ковать кадры. Одобряешь?

Я одобрил. Председатель – дальше:

– Так ты постарайся завтра с егерями, чтобы на него кабанчик вышел. Пусть стрельнет. Убьет – совсем наш будет. Кстати, зовут его Иван Иванович. Не забудь.

– Не забуду. Устроим, чтобы он кабана добыл. Тем более «чайникам» всегда везет. Наверное, зверь их чувствует. Не сплоховал бы только…

– Не должен. Хотя черт его знает… Завтра посмотрим.

Из общества я уехал только часа через три, когда план операции был окончательно отшлифован.

Утром, взбодрённый легким морозцем, я вышел к условленному месту встречать машину. Вскоре подъехал старенький уазик, в салоне которого сидели охотники во главе с председателем общества. Мне не был знаком только один – здоровенный дядька в ондатровой шапке, лихо сдвинутой на затылок, новом офицерском бушлате и унтах. Лицо его было раскрасневшимся от мороза и, судя по запаху в салоне и бутылке в руках, от дорогого коньяка.

– Приветствую вас, Иван Иванович, – протянул я ему руку. – Я охотовед.

– Вы меня уже знаете? – удивился он.

– Наслышан от наших охотников. Много хорошего рассказывают.

Всю дорогу Иван Иванович рассказывал, как охотился раньше, каких зверей бивал. Ведь по службе ему пришлось пожить во многих регионах страны, и везде, где бы он ни был, нет-нет, а на охоту выезжал. Как только в наш район перевели – сразу в общество.

Минут через сорок машина остановилась, и к нам подошел старший егерь. Мужик он отличный и толковый. Если так можно сказать – знающий в лицо всех зверей, обитающих в хозяйстве. Он сразу доложил нам, что кабаны вчера лежали в ельнике и сегодня должны быть там же. Звери непуганые. В это время егеря обходят по свежему снегу ельник, чтобы еще раз убедиться, что кабаны на месте. Загон надо делать, когда окончательно определимся, а пока он пригласил всех в дом попить «чайку с огурчиком», сказав, что по маленькой еще никому не повредило.

Дружно поддержав эту идею, мы пошли в избу, где уже был накрыт стол. Мы увидели самовар и нехитрую деревенскую закуску: сало, квашеную капусту, соленые огурцы и помидоры, к чаю – мед и пироги, испеченные женой егеря.

Пока чаевничали, разговор не утихал. Больше всех говорил наш гость, ну, а мы ему дружно вторили. Просидели часа два, пока из леса не вернулись егеря. Они вошли в дом чуть приуставшие, но радостные – кабаны в окладе. Уступив место за столом вновь прибывшим, мы с председателем вышли на улицу.

– Ну что, охотовед, сможешь выставить на гостя кабана? – спросил он.

– Не волнуйся, загон известный. Я сам вместе с егерями пойду, а ты номера расставь. Иван Иванович пусть на краю ельника и болота встанет, возле осинок. Кабаны всегда этим краем ходят. А стрелять там удобно. Только пусть тихо стоит, не курит…

– Так и сделаем!

Вскоре мы двумя группами двинулись к лесу. Стрелков повел председатель, а я и старший егерь – загонщиков. Наша команда особо не спешила, так как стрелкам на номера предстояло идти подальше. Пока дойдут, пока расстановятся, осмотрятся, ружья зарядят…

Начался загон. Я крикнул, услышал ответы остальных загонщиков и вошел в лес.

Мне нравится быть в загоне. Идешь, покрикиваешь, смотришь по сторонам, распознаешь следы животных, слушаешь выстрелы. А на номере что? Стой, не шевелясь.

Не дай бог промажешь! Засмеют! Хотя если добыл зверя – ты герой. Почет тебе и уважение от команды!

С этими мыслями я пересек вчерашние следы довольно крупного кабана и пошел по ним. Метров через триста заметил в кустах лежку из еловых веток. Резко крикнул. Хороший секачишка, поднявшись с лежки, замер, определяя, откуда идет опасность. Я спокойно поднял ружье, прицелился в лопатку, но тут же опустил – не мой кабанчик, а нужного нам Ивана Ивановича.

Крикнул еще раз. Кабан, ухнув, сорвался с места, явно недовольный, что его потревожили, и побежал в сторону стрелков. Через некоторое время там, где должен был стоять Иван Иванович, раздался дуплет. Выстрел за выстрелом, почти без паузы. А вслед за дуплетом по лесу покатилось истошное:

– Помогите! Помогите! А-а-а-а!

Я бросился на крик, соображая, что в кабана, скорее всего, попали. Крики смолкли. Остальные загонщики, видимо, тоже спешили на помощь человеку. Приблизившись к номеру Иван Ивановича, все увидели валяющегося в снегу кабана. Рядом под осиной на снегу с бледным лицом сидел стрелок. Ружье и ондатровая шапка валялись тут же. Члены команды пытались понять, что же произошло, но Иван Иванович говорить был не в состоянии. Каждый из охотников стал выдвигать свою версию случившегося.

Больше всех суетился председатель общества, бегая от одного к другому и повторяя:

– Все хорошо, все нормально. Кабан убит, люди живы. Все нормально…

Кто-то самый мудрый из нас наконец произнес:

– Налейте мужику граммов сто водки, пусть отойдет.

После этих слов каждый полез в свой рюкзак.

Председатель опередил всех, налил полную крышку от термоса и подал ее Ивану Ивановичу.

Тот, поняв, что от него требуется, выпил содержимое одним глотком. Через минуту по глазам гостя стало видно, что он начал соображать. Придя в себя, стал рассказывать:

– Смотрю – кабан! Стреляю. Кабан ко мне. Я на дерево. Повис. Тот схватил меня за ногу и тянет. Ору. Кабан отошел, постоял немного и упал в снег. Я тоже. Все!

Охотники посмотрели на осину и увидели на стволе следы от ногтей. Стало ясно, что, когда кабан тянул стрелка за пятку, тот, пытаясь спастись, цеплялся за промерзший, без единого сучка, осиновый ствол так, что ободрал с дерева кору.

Мы подняли гостя с земли и все по очереди стали его успокаивать:

– Все отлично! Трофей что надо! Молодец! Не подвел. Настоящий охотник. Таких мужиков поискать, – перебивая друг друга, говорили мы.

Иван Иванович молча стоял, слушая нас. Ему подали ружье. Отличное штучное ружье. Он посмотрел сначала на него, потом исподлобья на всех нас и со словами: «Плевал я на вашу охоту, ваше общество и ваших кабанов!» – с силой ударил прикладом о ствол осины, да так, что щепки полетели во все стороны. Еще раз размахнувшись. Иван Иванович забросил стволы и остатки приклада в кусты, после чего повернулся и, немного хромая, пошел в сторону деревни.

Мы опешили. Наконец молчание нарушил председатель:

– Черт с ним! Гнать надо таких из нашего общества. Обойдемся без него! Жили раньше и теперь не пропадем. Подумаешь, кабан укусил. Тоже мне гусь. Гусь кабану не товарищ!

Все окружили трофей. Нужно было снимать со зверя шкуру, тащить к машине мясо, отдать жене старшего егеря печенку, чтобы начала готовить. Как переделаем дела – сразу за стол. Только «нужного» нашему обществу Ивана Ивановича с нами не будет. А мы так старались…

Дело случая

После телефонного разговора с Сергеем – моим институтским однокурсником, с которым мы не виделись уже несколько лет, меня охватило приятное волнение. Ведь он предлагал приехать к нему в гости на открытие медвежьего сезона. Говорил, что лицензии на медведя и кабана он уже взял, что звери активно посещают поля и что мы обязательно что-нибудь добудем. От таких предложений отказаться я не смог и пообещал приехать.

Расстояние от моего дома до деревни, где жил Сергей, было около пятисот километров. Ехать к нему надо было на машине, и я стал прикидывать, кто их моих знакомых автомобилистов готов составить мне компанию. Друзей-охотников у меня много, но практически все, кому я звонил по телефону, сначала загорались, однако, узнав, что ехать надо именно на медвежью охоту да еще за пятьсот километров, с извинениями вспоминали про неотложные дела и отказывались. Правда, каждый обещал, что обязательно поедет со мной в следующий раз.

Я уже совсем было решил, что охота из-за отсутствия машины сорвется, когда, вернувшись домой, вспомнил, что мой сосед Константин имеет жигуленка и что у него тоже есть ружье. Хотя от охоты он был далек, а все больше ездил на рыбалку да за грибами и ягодами. Костя обрадовался моему приходу, усадил за стол, стал угощать чаем.

– Я в отпуске, – сказал он мне, – предлагаю вместе за грибами съездить.

– Грибы могут подождать, – возразил я. – Давай лучше рванем к моему товарищу на медвежью охоту. Всего-то верст с пятьсот ехать…

– Я-то за, – сказал Костя, немного подумав. – Но ты же знаешь – я, как ружье купил, так его больше в руках не держал. А тут на медведя охотиться!

Все сомнения товарища я развеял в следующие полчаса, рассказывая все, что знаю об этой охоте. Он слушал, не перебивая, а потом серьезно спросил:

– Пули дашь? Я понял, что медведя нужно пулями стрелять. И еще скажи, куда нужно целиться, чтобы убить сразу, наповал.

– Конечно, дам. Пару патронов в ружье зарядишь, пару в карман положишь – больше все равно не понадобится. А стрелять лучше всего в лопатку.

Я схематично нарисовал тушу медведя и поставил крестик, обозначающий убойное место. Потом мы пожали друг другу руки и разошлись, чтобы начать сборы.

Спать мне не пришлось – то одно дело, то другое. Отвлек меня звонок в дверь. На пороге стоял улыбающийся Костя:

– У меня все готово. Поехали!

Дорога до дома Сергея утомительна, но Костя вел машину без особого напряжения, всю дорогу расспрашивая меня про охоту на медведя. Усталость почувствовалась, только когда мы подъехали к дому моего друга. Погода стояла замечательная, солнечная. Сергей, как всегда, был рад приезду гостей.

– Пообедаем и в лес, – говорит он, провожая нас в дом. – У меня все готово. уазик старенький, но на ходу. А на вашем жигуленке к полям не проехать.

За чаем я рассказываю о себе, семье, прожитых после окончания института годах. Сергей в свою очередь рассказывает о своей жизни. Про Костю мы совсем забыли – все в воспоминаниях.

– Стоп! – Посмотрев на часы, Сергей обрывает разговор. – Пора ехать, а то совсем заболтались.

Костя, взяв ружье, чуть ли не бегом торопится на улицу.

– Твой напарник давно охотится? – спрашивает Сергей, придерживая меня за рукав. Я отрицательно качаю головой:

– Хотя ружье уже несколько лет имеет, но на охоте впервые…

– Ну что ж, – говорит Сергей, немного подумав. – Посажу его на один лабаз, куда медведь вряд ли выйдет. Хотя на охоте все случается. Пошли.

Машина охотоведа, судя по виду, успела пройти «огонь, воду и медные трубы». Усевшись на переднее сиденье, я практически ничего не смог разглядеть через лобовое стекло, которое передо мной почти все было в мелких трещинах.

– Нравится вам мой аппарат? – спрашивает Сергей, доставая из бардачка отвертку.

– Конечно, нравится, – говорит Костя. – Другой-то все равно нет.

– Она, конечно, не городская, но для наших дорог в самый раз, – улыбается Сергей. Он вставляет отвертку в ключ зажигания, поворачивает, и уазик, к моему удивлению, сразу же заводится.

Ведя машину по деревенской дороге, Сергей умудряется здороваться со всеми встречающимися на улице. Люди оборачиваются, разглядывают меня и Костю. Такое ощущение, что все местные жители уже знают, зачем мы здесь.

Поля начинаются сразу за околицей. Нам нужно поле, где засеян овес. Думая о предстоящей охоте, о медведях, я отключаюсь от внешнего мира и прихожу в себя, только когда машина останавливается.

– Вот твое поле, – говорит мне Сергей. – Лабаз на противоположной стороне. Садиться можешь не сразу, а пока полежать на опушке, покурить. Времени у тебя достаточно, а вот нам еще ехать и ехать. Жди меня до самой темноты.

– Все понял, не подведу. Я ведь тоже как никак охотовед.

– Давай вылазь, – улыбается Сергей. – И не забудь, что у нас, деревенских, за промах – литр беленькой.

– Ты же особо не пьешь? – удивляюсь я.

– Я не пью – люди пьют. Не нам здешние порядки менять…

Оставшись один, я закуриваю и всматриваюсь в противоположный конец поля. На березе замечаю еле заметный лабаз. Сесть в него лучше пораньше, ведь зверь непуганый и может прийти еще по светлому.

К лабазу двинулся напрямую, памятуя еще с института, что, чем меньше ходишь по полю, на котором собираешься охотиться, тем лучше – меньше оставляешь запахов, которые могут насторожить зверя. По помятым колосьям овса видно, как кормившийся ночью медведь ползал здесь на брюхе, собирая метелки. Следы свежие, значит, сегодня зверь вновь должен прийти. На душе становится радостно – не зря приехал.

Лабаз оказался добротным. Доски его почернели от времени – охотятся здесь из года в год. Забравшись на него по прислоненной к дереву лестнице, осматриваюсь. Место выбрано – лучше не надо. Хорошо видны набитые медведями тропы. Мое сердце стучит так, что слышно самому. Немного успокоившись, усаживаюсь поудобнее и заряжаю свою старенькую двустволку. После этого время для меня останавливается. В такие моменты вся моя суетная жизнь отходит на второй план, и думается только об охоте…

Прошло около трех часов моего сидения на дереве. Солнце скоро зайдет за макушки деревьев. Тень от них уже легла на овес. В лесу послышался треск. Снова треск. Через несколько секунд на поле появляется кабан. Я в замешательстве – стрелять или нет, ведь я ожидал медведя, а не секача. Автоматически снимаю ружье с предохранителя и выцеливаю зверя. Понимаю, что до него далековато. Между тем кабан, скусывая овсяные зерна, быстро движется по полю. Пока я соображаю, что делать, он достигает моего заходного следа и моментально замирает, поймав запах человека. Затем резко разворачивается. Нервы у меня не выдерживают – стреляю! Кабан бежит к лесу. Второй выстрел. Кабан скрывается за деревьями.

Я начинаю ругать себя. Зачем стрелял? Видел же, что далеко для стрельбы из гладкостволки. Уверенный, что медведь сегодня уже не выйдет, спускаюсь на землю и иду осматривать место – вдруг попал, и зверь ушел раненым. На земле отчетливо видны кабаньи следы. Крови нет. Чистый промах, и, может, это и к лучшему.

До темноты еще с час времени и от нечего делать я опять забираюсь на лабаз. Настроения нет, не то что полчаса назад. Бегущий по полю кабан до сих пор у меня перед глазами. Вдруг краем глаза замечаю на поле шевеление. Метрах в шестидесяти от меня в овсе сидит медведь средних размеров и, загребая лапами колосья, обсасывает их. Сидит как-то по-домашнему, и у меня такое ощущение, что он находился на поле все время. Как же я прозевал его выход?

После недавно пережитых волнений я плохо себя контролирую. Поднимаю ружье, целюсь в грудь зверя, поспешно нажимаю на курок. Вижу, как медведь вскакивает и удирает. Второй раз выстрелить я уже не успеваю.

И снова я ругаю себя. Зачем стрелял не подождав! Раз медведь кормится, значит, опасности не чувствует и может приблизиться к лабазу. Тогда будет возможность сделать верный выстрел…

Сергей и Костя подошли ко мне, когда уже совсем стемнело.

– Можно поздравить с добычей? – спрашивает охотовед.

В ответ мое кислое лицо.

– Как же так? Я всю дорогу доказывал Косте, что зверь взят. Первым был дуплет, через короткий промежуток времени – еще выстрел. Значит, добил. Мы все бросили – и к тебе.

Я стал рассказывать, как было дело. Выслушав, Сергей, как всегда, улыбнулся:

– Ладно, охотник, не переживай. С кем ни бывает. Главное в охоте – процесс. Адреналину в кровь накачал, это уже неплохо.

– А как у вас дела? – спросил я.

– У нас по нулям. Правда. Костя что-то слышал в лесу. Но на поле зверь не показался. Завтра места дислокации поменяем.

Проснулся я только в обед. Пока спал. Сергей с Костей вымыли обе машины, и теперь они прямо-таки светились на солнце. Они успели обсудить предстоящие места охоты и решили, что Костя займет вчерашнее место, а для меня соорудим новый лабаз, рядом с полем, где овес посеян вперемешку с горохом. Мне такая идея не очень-то понравилась. Ведь такие поля больше любят посещать кабаны, а я приехал за медведем.

Когда я увидел это, небольшое по размерам поле, где гороха было больше, чем овса, то по-настоящему расстроился. Но делать было нечего, и мы с Сергеем стали строить лабаз на березе, стоявшей на краю леса прямо у кабаньей тропы. Я подавал ему метровые березовые жерди, которые мы принесли с собой, а он привязывал их к веткам Дерева. Минут через тридцать засидка была готова.

– Охоты на этом поле никогда не было, – успокаивал Сергей меня. – Звери непуганые. Обязательно выйдут. Я поставлю уазик на противоположном конце поля. Покараулю. Как думаешь?

Я согласился, хотя в нулевом результате охоты был уверен. Сергей слез с дерева, и я забрался на его место. Лабаз оставлял желать лучшего. Сидеть на нем было не только неудобно, а просто невозможно. Но человек может привыкнуть ко всему, и, покрутившись, я кое-как усиделся. Зарядил ружье: правый ствол пулей, левый – картечью.

Прошло минут двадцать. За моей спиной в лесу что-то еле слышно треснуло. Прислушался. Снова треск, шуршание листьев. Слышно, как кто-то идет по тропе. Я замер, боясь не то что пошевелиться, а даже дышать. Зверь остановился под березой, на которой я сижу. Медленно наклоняюсь и смотрю вниз, но видна только тень зверя. Наконец замечаю шкуру серо-желтого цвета. Кабан? Секач? Если бы это была свинья, то рядом были бы поросята. Торопиться с выстрелом нельзя. Опускаю вниз стволы ружья и тут вижу под собой медвежью голову.

Вот тебе и кабан! Медведь стоит и смотрит на поле. Целюсь в него, но что-то удерживает меня от выстрела. Зверь делает шаг вперед. Останавливается. Еще шаг. Стали видны его лопатки. Прицеливаюсь между ними и стреляю.

Медведь валится на землю и, ревя, загребает передними лапами траву, листья, сучья. Переламываю ружье и, заменив стреляный патрон на новый, вновь стреляю. Медведь катается по земле. Снова и снова перезаряжаю ружье и стреляю. Зверь затихает, и я во всю глотку кричу Сереге, что убил медведя. Вскоре он подруливает на уазике к моей березе и, осмотрев зверя, говорит:

– Наповал. Слезай. Самец, года два-три.

После этого сообщения я становлюсь, наверное, самым счастливым человеком на земле. Пока я слезал с березы, Сергей принес из машины бутылку водки.

– Ты чего одиночными стрелял?

Я пожимаю плечами, не зная, что отвечать. Сергей налил себе и мне, побрызгал из бутылки на медведя:

– Это богу нашему охотничьему. Спасибо, что помог. Ну, давай выпьем на крови, чтобы традиции не нарушать.

Выпив, мы сели на землю рядом с моим трофеем. В такие моменты нет ничего прекраснее охоты. Чувствуешь себя настоящим мужчиной, добытчиком, кормильцем семьи, способным горы своротить.

– Что со шкурой делать будешь? – спрашивает Сергей, поглаживая мех. – Зверь одет отлично, такое в августе редко бывает.

– Выделаю и дома на стену повешу. Пусть напоминает об этой охоте…

На Костю в тот вечер снова никто не вышел. Зато после охоты он с большим удовольствие отведал приготовленную Сергеем медвежью лапу.

Следующий день выдался пасмурным и дождливым. С выездом на охоту мы припозднились – ждали, пока Сергей сдаст в заготконторе медвежье мясо. Костя с самого утра нервничал, и когда охотовед спросил, где бы он хотел сегодня охотиться, сказал, что на том же лабазе, где провел два вечера.

Высадив нашего начинающего охотника, мы с Сергеем заехали в лес и заглушили машину. Дождь все усиливался.

– Ну, что, будем мокнуть? – спросил друг.

– Мне что-то не хочется.

– Мне тоже, – сказал Сергей. – Медведь сегодня вряд ли выйдет. Перемена погоды. Ну а твой напарник пусть охотится. Ему полезно.

Не успел он договорить, как мне показалось, что прозвучал выстрел.

– Слышал? – спросил я.

– Слышал! Что делать будем, подождем или пойдем? Вдруг своим появлением все испортим…

– Пошли. – Я вылез из машины под дождь.

– Тогда идем прямо через поле, чтобы Костя нас издалека заметил и за медведей не принял.

Через некоторое время мы подошли к рябинам, на которых был сооружен лабаз моего напарника. Костя сидел на досках и курил.

– Это ты стрелял? – крикнул я.

Он закивал в ответ.

– Так чего сидишь, давай к нам.

Костя не слез, а спрыгнул с лабаза и подбежал к нам.

– Ребята, там медведь! Здоровенный, черный, я таких и не видел. Он вышел из леса и стал по полю ходить, а я сидел не шелохнувшись. Когда подпустил его поближе, выстрелил. Он прыжками в лес, в елки. Там пошумел, и все стихло…

С заряженными ружьями мы пошли к месту, на которое показывал Костя. Перед елками на граве была видна кровь. Медведь лежал от нас метрах в двадцати. Судя по размерам, он был раза в два крупнее моего. С карабином наготове, Сергей подошел к туше и пнул ее ногой. Медведь не шелохнулся.

– Есть! Второй зверь за три дня! Радуйтесь – не всем так везет. А зверь-то какой – я таких, сколько здесь работаю, не встречал. Черный! Лет шесть зверюге. Ай да Костя, ай да новичок в охоте! – от всего сердца радовался Сергей. – Первая добыча, и какая! Это, конечно, дело случая. А может, все дело в медвежьей лапе, которую ты вчера съел.

Мы с Костей смотрели на медведя, и слов у нас не было.

– Ну, начинайте снимать шкуру, а я машину поближе подгоню. Да и бутылку принесу – такую охоту обмыть надо. Традиция!

Константин попал медведю, что называется, по месту. При разделке туши мы нашли пулю, и, сидя в машине, Костя все время держал ее в ладони. В деревню мы приехали глубокой ночью. Мокрые, уставшие, но с хорошим настроением.

Как же мы были благодарны Сергею за эту охоту! И пусть такой удачной она оказалась случайно, зато такие случаи навсегда остаются в памяти.

Гуси над Переславским

Многие охотники из года в год перед открытием нового сезона чувствуют приятное волнение. Я – не исключение. Почувствуешь запах прелой весенней травы и тут же словно видишь перед собой косяк гусей, токующего тетерева или подсадную утку-крякушу. И эти видения преследуют меня независимо от того, нахожусь я дома или на работе.

Много лет болею я охотой на гуся. Она более сложная, чем охота с подсадной на селезня, для нее нужно иметь набор манков, гусиных профилей, которые приходится постоянно таскать за собой в поездках за пятьсот и более километров от Москвы. Охота на гусей сложна и тем, что надо угадать конкретные дни основного пролета, когда птица, как говорится, валит валом. А это всего три-четыре дня за десятидневный период весенней охоты. Попробуй угадай!

Вот и в тот раз: двухнедельная подготовка, сборы, звонки по телефону, переживания… А что в результате? Поехал в Рязанскую область, в пойму Оки и Мокши (от Москвы 480 км), посмотрел на отдельные стаи, которые утром и вечером на недосягаемой высоте пролетали над разливом и полями, и понял, что гусь прошел. Для успокоения души посидел денек в шалаше. Утки, в большинстве парами, редко пролетали стороной, никак не реагируя на зазывное кряканье подсадной. Разочарованный, я вернулся домой, не надеясь еще раз в ту весну побывать на охоте.

Но буквально через несколько дней из Костромы позвонили друзья и позвали на открытие, обещая «вал» птицы. Главное – чтобы патронов хватило! Я задумался, не совершить ли еще одну, скорее, авантюрную поездку в «дальние дали» за мифическими гусиными стаями. И… начал сборы, правда, не в город на Волге.

Я всегда имел возможность охотиться в хозяйствах Военно-охотничьего общества. Правда, раньше считал, что в них можно неплохо поохотиться на глухаря, тетерева, вальдшнепа и утку, но только не на гуся. Поэтому из года в год предпочитал отправляться в дальние края. Но в этот раз решил побывать вместе с сыном Петром в Переславском хозяйстве, угодья которого располагались всего в 165 километрах от столицы.

Собравшись, мы через три часа неспешной езды на автомашине были на центральной базе. Там уже шло бурное обсуждение предстоящей охоты. Кто-то хвастался рабочими качествами своих подсадных, кто-то демонстрировал недавно приобретенное оружие импортного производства, хорошее ценой и совершенно не пригодное для охоты.

Главный охотовед хозяйства посоветовал нам поехать в самый дальний егерский обход, километров за пятьдесят от базы, где жил мой знакомый егерь Василий. Для того каждый приезжий охотник – всегда желанный гость. Короче, на следующее утро мы с сыном сидели в шалаше. Он был огромный, можно сказать, со всеми удобствами, хотя и стоял на воде. Заботливый Василий даже соорудил из осиновых бревен настоящие кресла. Отпустив на ногавке нашу Катьку (я даю эту кличку всем своим подсадным) и усевшись поудобней, я и Петр стали слушать и ждать.

Многие охотники знают, что такое весенний рассвет на воде. Это в первую очередь голоса птиц, которые как бы дополняют друг друга. Вот закрякала подсадная, заблеял бекас, прокричал чибис где-то над соседним полем… А охотник сидит и слушает, не раздастся ли долгожданное «шварканье» селезня, которое неопытному уху сразу и не расслышать в общем гвалте голосов.

– Папа, гуси, – вдруг прошептал Петр.

Я тоже услышал гоготание, и сердце сразу заухало, кровь бросилась в голову. Лишь огромным усилием воли я подавил в себе желание покинуть шалаш и бежать на поиски гусей. Да и сын бы не понял моей прыти…

В то утро Катька осадила под наши выстрелы двух селезней. Когда вернулись в охотничий домик, Василий сообщил, что много из пролетавших над нашим шалашом гусей сейчас сидит на полях приметно в пяти километрах от нас. Чуть позже мы разглядели с дороги в бинокль всю стаю, насчитывавшую голов двести. В основном это были белолобые гуси, кормившиеся в трехстах метрах от дороги. Прикинув, куда они могут полететь, если их спугнуть, мы с сыном пошли прятаться, а Василий – скрадывать гусей с подхода, чтобы толкнуть в нашу сторону.

Залегли мы прямо в кювете, благо он был неглубокий, заросший кустарником. Лучшего места для укрытия не придумать! Оттуда мы хорошо видели, как Василий скрадывал птиц. Они заметили человека метров за семьдесят и сразу начали взлетать. Переговариваясь между собой, гуси поднялись одним большим станом, но после выстрелов Василия разбились на несколько стай и полетели в разные стороны.

Мы с Петром сильнее прижались к земле. Одна из стай шла прямо на нас всего в тридцати метрах над землей. Выждав, когда они приблизятся, я вскинул ружье и выстрелил. Сразу же сообразил, что промахнулся, тут прицелился и выстрелил во второй раз. Гусь, остановившись на месте, кувыркнулся через голову, и Петр, не дожидаясь, когда тот упадет на землю, побежал за ним. Вскоре он вернулся, неся трофей и широко улыбаясь. Таким счастливым я его еще не видел.

В тот день нам определенно везло. Поле, где кормились птицы, было не скошено с осени, и кругом лежали петли гороха. Недалеко протекал небольшой ручей, вся пойма которого была зеленой от молодой травы. Эта так называемая зеленка очень привлекает гусей. Там мы и решили поставить вечером профили.

Пообедав и немного отдохнув, мы к вечеру были в полях, где быстро расставили профили. Они у меня объемные и издалека их практически не отличить от настоящих гусей. Я расставил их головами против ветра, чтобы создать видимость кормящейся стаи. Забравшись в скрадок, стали ждать.

Вот послышался ни с чем не сравнимый гогот, и вскоре мы увидели налетающую на нас стаю. Я начал манить, и гуси сразу пошли на снижение. Не дожидаясь, пока они зайдут на круг, я прицелился и отдуплетил. Птицы, сбившись в клубок, резко набрали высоту и с недовольным гоготом полетели дальше. Промах!

В течение двух следующих часов я стрелял по гусям еще десять раз и… «в белый свет, как в копеечку». У меня такое бывает: вроде бы и птица крупная, и летит близко, а сбить не могу. Расстроенные, мы оставили наших «подсадных» на поле, а сами пошли к машине, чтобы утром снова вернуться на это место.

В скрадок забрались в полной темноте. Рассвело, но гусей не было. Лишь далеко на востоке прошло несколько небольших стай. Стало ясно – основной пролет прошел. Но как же не хотелось заканчивать охоту! Мы ждали, ждали… и дождались. Мне посчастливилось сбить налетевшего на профиля гуся-одиночку.

Выходные закончились. С грустью расставались мы с Переславским охотхозяйством, подарившим нам незабываемые минуты. Но домой мы уезжали с твердой уверенностью, что будущей весной вновь приедем сюда на гусиные перехваты.

Спасибо Найде

В пятницу, к концу дня, начался сильный снегопад. С работы до дома пришлось добираться часа четыре, с трудом преодолевая бесчисленные заторы на московских улицах. Но главная причина того, что к вечеру настроение изрядно испортилось, была не в этом. В субботу я собирался с друзьями поохотиться на зайца-беляка. А какая же охота после такого снега? Обзвонил друзей, и мы договорились выезд отложить.

К утру погода установилась великолепная. Небольшой морозец – градусов семь-десять, ветра не было, выпавший за ночь снег искрился на солнце. Мы с сыном Петей занялись уборкой снега во дворе нашего дома. Сыну было только десять, но уже года три как он ездил со мной на охоту: весной с подсадной на селезня и на вальдшнепа на тяге. На таких охотах ходить много не надо, и нагрузка на мальчугана вполне посильна. А в последнее время я стал брать Петра и на охоту с гончей…

Скребу я снег, а сам думаю: завтра должна быть неплохая охота по беляку. Ведь до снегопада несколько дней стояли морозы без снега, а значит, все в лесу хрустело и заяц много не ходил. После этого почти сутки продолжалась пурга. Выходило, что заяц в общей сложности лежал дня три или четыре, практически не жируя. А голод не тетка. Значит, завтра косой должен дать хороший след по свежему снегу.

Вечером, закончив все работы по дому, я, решив не звонить ребятам, с которыми собирался охотиться в эту субботу, поехал к своему давнему другу – гончатнику Владимиру. К моей радости, он был дома и с порога стал мне рассказывать, как сегодня с утра, взяв с собой молодую выжловку Найду, пошел в лес. Собака подняла лису и четыре часа без устали гоняла ее. Володя видел зверя три раза, один раз даже стрелял, но промахнулся.

Правда, сначала мое предложение пойти завтра на зайца он воспринял без энтузиазма, ссылаясь на усталость Найды. Но потом охотничья страсть взяла свое, и Володя согласился. Решили так: в семь утра он будет у меня дома, конечно, с Найдой. Сможет она гонять зайца или нет – посмотрим, но в любом случае поохотимся.

На следующее утро, выйдя вместе с сыном на улицу, я приуныл – шел снег. Но охоту уже не отменить. Ровно в семь у крыльца остановилась «Нива», на которой мы с Володей накрутили не одну тысячу километров по охотничьим дорогам. Найда лежала на своем месте в багажнике. Я поинтересовался, как она себя чувствует.

– Вроде встала, – ответил Володя.

Охотиться решили недалеко от дома, где в этом сезоне еще не бывали. Но остались ли здесь зайцы, проверить не мешало. Ведь в иных местах, где еще несколько лет назад косые водились в изобилии, теперь и следа их не увидишь. Как, впрочем, не увидеть и следов других охотничьих животных. Главная в том причина – бурно прогрессирующее дачное строительство. Как правило, в дачных массивах находят приют бездомные собаки, и зайчатам от них нет спасения.

Минут через тридцать въехали в лес. При свете фар старались найти след зайца на лесной дороге, чтобы с рассветом пустить по нему собаку. Но заметили только след лисицы. К слову сказать, лис в Подмосковье много. Видимо, эта хищница лучше зайца смогла приспособиться к новым условиям. А для любителей охоты с гончими рыжая плутовка может доставить немало огорчений. Только войдешь в лес – гончие поднимают лису, и в этот день на зайца охота нередко срывается. Кумушка ходит большим кругом, собаки увязываются за ней, и до них не докричишься. В подобных условиях Володя не отпускает Найду далеко от себя, вовремя подзывает ее. И она послушна зову хозяина.

Безуспешно проходив два часа, мы остановились на просеке, чтобы обсудить, что делать дальше. Мой Петр старался не подавать вида, но по его глазам было видно: уже скисает.

Неожиданно на просеке показался лыжник. Подъехав к нам, он поинтересовался, как охота. Первым ответил сын, что, мол, зайцев здесь нет.

– Как нет! – встрепенулся лыжник. – Метрах в пятистах отсюда лыжню пересекает заячий след…

– Точно заяц, ошибки быть не может? – спросил я с недоверием.

– Я в следах разбираюсь, – с обидой ответил лыжник и покатил дальше.

Все еще не очень веря в удачу, мы двинулись дальше. Вскоре вышли еще на одну просеку и, к нашей радости, сразу же обнаружили ночную жировку зайца-беляка. Володя вместе с Найдой отправился тропить. Мне и Петру было строго-настрого указано стоять на дороге и никуда не уходить.

Но разве устоишь на одном месте! Вот след, вот еще след, и мы с сыном вошли в лес, разбирая ночные похождения косого. Минут через пятнадцать я заметил свежий заячий след и только тогда понял, что спугнул его с лежки.

Володя тем временем звал Найду, которая в это время оказалась рядом с нами. Собака сразу рванула к хозяину, который кричал: «Вот! Вот! Вот!»

Мы с Петром устремились за Найдой. Подойдя к Владимиру, сразу же получили выговор. Как в таких случаях и бывает, заяц, поднявшись с лежки, прошел в том месте, где нам было указано стоять. Володя его видел, но выстрелить не успел. Найда же с азартным, слегка дребезжащим голосом гнала зайца. Володя двинулся вдоль просеки, а мы с Петром остались на месте.

Найда лаяла звонко, с легким повизгиванием, на некоторое время замолкая и тут же начиная гон снова и снова. Было понятно: заяц пошел на малый круг, пересек просеку в заваленном снегом подлеске и сейчас шел на свою лежку. По моим подсчетам, пройдя ее и замыкая круг, заяц должен был выскочить на меня и Петра.

Но надежды не оправдались. Мы с сыном основательно натоптали в районе лежки, когда распутывали следы. Наткнувшись на наши следы, Найда «скололась» и, начав делать круг, выскочила к нам и стала тут же рядом крутиться. Стало ясно, что заяц, дойдя до наших следов, сделал скидку и запал, а собака по своей молодости и неопытности его не нашла. Охоте конец…

Подошел Володя, определил, что случилось. Посоветовавшись, мы уже договорились прийти сюда в следующие выходные: куда, мол, наш заяц денется. Но Найда решила по-своему. Она добрала-таки косого, подняла и снова погнала его. Володя поспешил на свое место. Гон нарастал и, кажется, начал поворачивать в нашу сторону. Вот со стороны друга раздался дуплет и крик:

– Готов!

– Хорошо, – ответил я и тут же услышал:

– Подранок!

Мы с Петром пошли на выстрел. Размахивая руками, Володя начал рассказывать, как увидел выпрыгнувшего на просеку зайца. Тот сел и стал смотреть в нашу сторону, в то время как мы с сыном смотрели в другую. Володя сделал дуплет, хотя и было далековато. После выстрелов заяц пошел в сторону гона.

Пройдя по его следу совсем немного, мы обнаружили кровь. Володя решил тропить, Петр остался на месте обнаружения крови, а я вернулся туда, где стоял раньше.

Второй дуплет раздался в ельнике буквально через минуту после того, как я занял свое место. И сразу крик:

– Валера, на тебя!

Я тут же забыл обо всем. По телу дрожь, голова как в тумане. Вертя головой во все стороны, вдруг увидел зайца всего лишь метрах в десяти от себя. Дальше в моем сознании все стало двигаться словно в замедленном фильме. Заяц медленно бежал прямо на меня по чистой поляне. Казалось бы, промах в такой ситуации исключен. Я вскинул ружье, выстрелил и увидел, что заряд дроби ударил в землю. Заяц был уже в елках, когда я выстрелил второй раз и вновь промазал.

Как такое могло случиться, понять было невозможно. Володя, выйдя на просеку, стал звать Найду, чтобы снова поставить ее на след. Спросил, почему я промахнулся, но мне оставалось только пожать плечами, после чего друг вместе с Найдой углубился в лес.

А еще через две минуты он вновь закричал:

– Валера, на тебя! Не промахнись!

И тут же заголосила Найда. Я сразу увидел зайца, бежавшего на меня по ельнику. Спокойно выделил его и выстрелил поверх ушей, чтобы заряд с короткого расстояния не разбил трофей. Косой подпрыгнул и зарылся в снег возле небольшой елочки.

Как описать светящуюся радость в глазах десятилетнего сына, смех друга, пожимающего мне руку, нахлынувшее счастье от удачного выстрела…

Воспоминания об этой охоте будут мне так же дороги, как и обо всех других. Впрочем, может, даже след в памяти она оставит поглубже, чем иные, пусть и более результативные. Ведь добыть зайца в Подмосковье, в каких-нибудь тридцати минутах езды от дома да еще из-под гончей с ее голосистой песней – такое счастье улыбается не каждому!

Поездка в воспоминания

Институт давно позади. Я вот уже несколько лет работаю охотоведом. Студенческие годы понемногу забываются. Только иногда при встречах с друзьями нет-нет да вспомнится Киров, наше общежитие, безмятежно прожитые годы – самые лучшие годы моей юности. После этих воспоминаний наваливается такая тоска, что хочется все бросить, сесть в поезд и укатить туда, где когда-то жил и учился.

Хочется побродить по городу, зайти в институт, подняться по большой лестнице до пятого этажа. Нашего этажа, где расположены охотоведческие аудитории, в которых занимались многие поколения биологов-охотоведов. Учились до меня, учатся и после. Хочется проехать по всем районам Кировской области, где доводилось охотиться, общаться с людьми, где меня, может, еще не забыли, как не забыл я эти места.

Наконец я решаюсь. Отпуск на работе – в начале сентября. Билеты до Кирова куплены. Беру охотничье ружье, патроны, кое-что из вещей и еду на вокзал, сажусь в поезд. Ночью долго не могу заснуть, лежу в купе и вспоминаю, вспоминаю…

Вот и Киров. Ворота города – вокзал. Он такой же, как и тогда, когда я приехал сюда в первый раз поступать в институт, и кажется, что вот-вот встречу в зале сокурсника. Но кругом лишь незнакомые озабоченные лица. На привокзальной площади сажусь в троллейбус, занимаю место у окна, смотрю на знакомые улицы, и вновь охватывают меня волны воспоминаний.

Вот и сельхозинститут, главный корпус. Захожу и поднимаюсь на пятый этаж, заглядываю в аудитории. Многое изменилось. Но профессии охотоведов учат по-прежнему здесь. Увидел знакомых преподавателей. И они меня вспомнили, стали расспрашивать, как живу, зачем приехал? Объяснил, что замучила ностальгия, что собираюсь побывать в знакомых местах, навестить дорогих моему сердцу людей. За разговорами не заметил, как наступил вечер. Вновь пора было на вокзал…

Утром вышел на нужной мне станции. До деревни, где жили лесник, дед Иван, и его жена, баба Даша, пешком двадцать километров. В былые годы мы с друзьями частенько жили у них и охотились. Особенно запомнилась первая охота на медведя, после которой над нами смеялось все общежитие, хотя мясо застреленного нами домашнего быка было очень даже неплохим.

На улице прохладно, и я после теплого вагона никак не могу согреться. Забросив ружье и рюкзак за плечи, иду по раздолбанной дороге. Ох уж эти российские дороги! Через час мне становится жарко, и я перехожу на более медленный шаг. Спешить некуда.

Про себя думаю, как там дед Иван и баба Даша? Наверное, уже совсем старенькие. Они и тогда-то были в годах, а сейчас столько лет прошло. Вспомнят меня или нет? Должны…

– Ой, кто это? – услышал я женский голос, когда подошел к крыльцу знакомого дома. Оглянулся и увидел перед собой бабу Дашу. Такую же, как и прежде, только на лице стало больше мелких морщинок.

– Баба Даш, это я, студент. Не узнаете?

Она внимательно всмотрелась в мое лицо:

– Касатик, это ты? Я сразу и не признала. Изменился, возмужал. Каким ветром к нам занесло? Один или с друзьями-шалопаями? – улыбнулась старушка.

– Один, баб Даш. Решил вот навестить вас. Воспоминания одолели. А ребята по стране разъехались, теперь всем вместе на охоту и не собраться. Я-то им писал, приглашал, да только никто не смог – дела. А где дед Иван? Я ему бутылочку водочки привез…

Баба Даша опустила голову и кончиком платка вытерла глаза:

– Одна я почитай уже три года. Погиб дед Иван. На охоте погиб. А ты заходи в избу-то, все тебе и расскажу. Поживешь у меня?

– Хотелось бы пожить. Дней несколько. Побродить по полям, поохотиться. Дичь, наверное, еще сохранилась?

– Куда ей деться. Охотников в деревне нет. Вымирают тихонько деревни. – Она открыла дверь и пропустила меня в избу.

В ней было все как прежде. Чисто и аккуратно. На стене две фотографии: деда Ивана и бабы Даши. Фотографировались сразу после свадьбы. И опять нахлынули воспоминания, как выпивали мы с покойным дедом Иваном в этой уютной избе…

– Что, касатик, в баньку сходишь? – вернула меня к реальности баба Даша. – Я сегодня истопила, суббота ведь. Как чувствовала, что приедет кто. Там и венички есть. А я пока стол накрою…

Она дала мне чистое полотенце, и я пошел в баню. Всякий раз, когда заходил в нее, чувствовал дух леса, луговой травы, березовых веников, меда, хлеба. И сейчас от этих запахов закружилась голова. Сел на полок, закрыл глаза, вновь вспомнил деда Ивана, построившего эту баньку много лет назад.

Мылся я долго. Несколько раз грелся в парилке, хлестал себя веником. Допарился до того, что стало пошатывать. Выйдя на улицу, немного посидел на лавочке, глядя в звездное небо.

В доме уже был накрыт стол, посередине которого стоял самовар. Я достал бутылку, приготовленную для деда Ивана, разлил водку по рюмкам.

– Ну, давай помянем деда нашего, хороший был человек, – сказала баба Даша. – Завтра свожу тебя на кладбище, могилку его посмотришь. Почти каждый день там бываю…

Мы выпили и помолчали с минуту.

– Расскажи, баба Даш, как все-таки дед погиб? Почему на охоте? Помнится, и ружья-то у него не было.

– Было. Твой дружок привез. Одноствольное. И патронов несколько. Ружье в чулане хранилось, пока не понадобилось. Не будь его, может, и жив был бы дед. – Баба Даша замолчала, разглаживая ладонями белоснежную скатерть на столе.

– Говорила я ему: не ходи, не твое дело – медведя стрелять, пусть этим те, кто умеет, займутся. Да разве его удержишь! – Она заплакала. Я налил ей стакан воды, и, выпив, баба Даша продолжила рассказ:

– Так вот, медведь этот еще летом начал в округе шкодничать. Разграбил пасеку, все улья переломал. Хозяин той пасеки пригласил охотоведа из района. Тот несколько дней медведя выслеживал, но так и не застрелил. После этого наши деревенские медведя этого в лесу встречали. Медведь как медведь, только все рядом с деревней крутился. Потом взял да и задрал корову у наших соседей. Опять охотовед приехал, караулил и снова ничего. Потом охотники из города приезжали, ходили по лесу с собаками. Все впустую. А в сентябре медведь напал уже на нашу телочку. Дед только на второй день ее обнаружил недалеко от деревни. Примерно на том месте, где вы тогда быка застрелили. Когда дед ее нашел, медведь рядом был. Выбежал из леса, встал на задние лапы, да как зарычит. Напугал деда до смерти. Но, вернувшись домой, решил Иван сам его застрелить. Помню, долго чертыхался, что всего один патрон был пулей заряжен. Остальные – дробью. Я его все отговаривала. говорила, чтобы снова охотоведа вызвал, но он даже накричал на меня. Мол, раз телочка наша, значит, его его дело, а не охотоведа. Взял ружье и ушел в лес. В первый день, как стемнело, домой вернулся, сказал, что не видел медведя. На второй день опять в лес ушел. Уже в сумерках наши деревенские вроде как выстрел слышали. Я всю ночь его прождала, измаялась вся, а дед так и не вернулся. Чуть рассвело – я к соседке. Все рассказала. В лес одни побоялись идти, позвонили с почты в район в милицию. В обед охотовед с участковым приехали. Деревенские показали им, где примерно выстрел был. А вечером они Ивана моего, мертвого привезли, а вместе с ним и медведя. Убил медведь деда, да только и дед его. Охотовед рассказал, как все было.

Сел мой дед на самой медвежьей тропе прямо посреди поля. Стал зверя караулить. В темноте медведь появился. Дед подпустил его поближе и выстрелил. Сразу не убил, а только ранил. Медведь к нему подбежал и убил, а сам к лесу отошел и тоже помер. Вот так, касатик, погиб мой дед. – Баба Даша снова на короткое время замолчала, а я разлил водку по рюмочкам:

– Жалко деда Ивана. Как сейчас его помню. Давай еще раз помянем.

– Ты ешь, накладывай, не стесняйся, – стала потчевать меня баба Даша после того, как мы выпили. – Кому я столько готовила? Гостей теперь у меня не бывает. Разве что соседка зайдет. Посидим, чаю попьем и расходимся, – баба Даша улыбнулась. – Я вот вас часто вспоминаю. Хорошие вы ребята. Давай теперь за ваше здоровье выпьем. Наливай.

Я снова наполнил рюмочки. На этот раз, прежде чем выпить, мы чокнулись.

– Как вы живете-то? – спросила баба Даша.

– Хорошо живем. Только видимся редко. Разбросало нас после института кого куда. Иногда пишем друг другу, иногда по телефону общаемся. Я женился, дети уже растут. Работа нравится. Что еще себе пожелать? Часто институт вспоминаю, охоту в этих местах. Вот, не выдержал, приехал. Уж слишком сильно сюда тянуло. Думаю, теперь, когда домой вернусь, полегче будет. Хотя… Память сильная штука.

– Да, память, память, – вздохнула баба Даша. – Ты устал, наверное. Так ложись. Я тебе где всегда постелила, в чулане.

– Не хочется пока. Давай еще посидим, повспоминаем…

Утром баба Даша разбудила меня стуком в дверь и позвала завтракать. На столе возвышалась высокая горка только что испеченных блинов. Я сел за стол и, намазав блин медом, стал есть, запивая чаем. Очень вкусно.

– Как блины? – поинтересовалась баба Даша.

– Отличные. Лучше не приготовить, – похвалил я, глядя, как хозяйка ловко орудует у печи ухватом. Какие у нее ловкие, отточенные годами движения, ничего лишнего. Я бы так никогда не смог.

Закончив завтрак, я натянул сапоги, взял ружье, патроны и вышел на крыльцо, где меня уже ждала баба Даша.

– Ты что же, после кладбища сразу на охоту?

– Да. Посмотрю, где дед Иван погиб. А после хочу побродить по полям до вечера. Не возражаешь?

– Решил, так решил, – сказала она, запирая дверь на замок.

Идя по деревне, я обратил внимание, что за прошедшие годы ее покинули многие жители. Кто-то уехал в город, кто-то умер. Бросилась в глаза неухоженность многих домов – в некоторых были выбиты стекла, разломаны печи. Деревня вымирала. Я с грустью спросил:

– Баб Даш, сколько жителей осталось?

– Почитай все уехали. Скоро последние старики поумирают и все. Мы и так никому уже не нужны. А какая деревня была, когда меня сюда дед привез! Клуб, школа, магазин, ферма. Сейчас ничего этого не осталось. Да и не будет никогда.

Пройдя до конца деревни, мы встретили всего несколько человек. Они здоровались с нами, с нескрываемым любопытством смотрели на меня. Баба Даша не останавливалась и разговор ни с кем не заводила, только говорила в ответ свое «здравствуйте».

Вот и кладбище. Самое обыкновенное, таких на Руси тысячи. Заросшее кустами сирени и старыми березами. Свежая могила всего одна. Баба Даша пояснила:

– Здесь наша деревенская похоронена. Недавно померла. Со временем еще несколько могилок добавится – и все, кладбище закроется.

Подошли к могиле деда Ивана. Все как положено. Ограда, столик, лавочка. Памятника не было, только большой деревянный крест, на котором прикреплена фотография улыбающегося деда.

– Вот тут я каждый день бываю. Спасибо тебе, касатик, что приехал. Нас, стариков, не забыл. – Баба Даша достала из сумки кое-что из еды, бутылку водки, два стаканчика. – Наливай, помянем, раз пришли, – сказала она и стала поправлять росшие на могилке цветы.

Выпив, вспомнили, как шутил над нами дед Иван, когда мы приезжали, как учил нас жизни, как однажды нашел нас в лесу, когда заблудились.

Потом баба Даша убрала в сумку початую бутылку и оставшиеся продукты и повела меня на поле, где медведь задрал деда. Я узнал это место – именно здесь мы когда-то охотились.

– Вот здесь дед лежал. Когда мы с охотоведом сюда пришли, овес примят был, а на земле кровь запекшаяся.

Осмотревшись, я сказал:

– Не самое лучшее место дед для засидки выбрал. Мог бы и на деревьях лабаз соорудить. Глядишь, и живой бы остался.

– Тому быть, – грустно сказала баба Даша.

Мы сели на землю, расстелили газету, достали продукты и водку. На этот раз выпили, ничего не говоря. И опять сидели, вспоминали…

– Ну, вот я тебе все и показала, – наконец сказала баба Даша. – Теперь пойду домой. А ты к ужину не опаздывай.

– Не опоздаю.

– Что мы не съели, оставь здесь, на земле, пускай птички тоже деда помянут. А водку мы вечером допьем.

Она пошла в сторону деревин, а я долго смотрел ей вслед, и так стало жалко состарившуюся бабу Дашу, которая осталась совсем одна на этом свете…

Погрустив еще немного, я зарядил ружье и пошел к лесу. Надеялся, пройдя его краем, поднять тетеревов, а если повезет, то и глухаря. Не спеша обошел все поле. Ничего. Перешел через ручей на другое, и тут из под самых ног с шумом вылетел тетерев. Выстрелил с опозданием и, конечно, промахнулся. Перезарядил ружье и метров через триста вспугнул еще одного тетерева. После выстрелов птица благополучно скрылась за деревьями. Переволновался – со мной такое бывает.

Сел на землю перекурить. Лес шумит. Березы уже начинают желтеть – нет-нет и упадут на землю первые листья. Хорошо.

Снова перезарядил ружье и пошел поле в обход. В самом его конце поднял глухаря. На этот раз выстрел оказался точен, и глухарь, перевернувшись в воздухе, упал в траву у елочек. Медленно подошел к нему, поднял за лапы. Как прекрасен этот лесной петух! Радость охоты, удачного выстрела охватывает меня. Сейчас я самый счастливый человек на всем свете.

На сегодня хватит. Да и пора в деревню – солнце уже начинает садиться. К дому бабы Даши подошел в темноте. В окошках свет. Ждет хозяйка. Войдя в избу, сразу почувствовал запах приготовленного ужина. Увидев глухаря, баба Даша ахнула:

– Застрелил-таки. Молодец. Завтра эту птицу в русской печи приготовим. А сейчас умывайся – и за стол. Ужин стынет…

Как и вчера – выпиваем, закусываем, вспоминаем. Засиделись допоздна. Утром на охоту…

Дни, проведенные в деревне у бабы Даши и в окрестных лесах, пролетели в один миг. Пора было уезжать и я, как в студенчестве, чувствовал, что вскоре опять сюда вернусь. Но умом понимал, что этого не случится.

Провожая меня, баба Даша плакала. Просила обязательно приехать к ней с женой, с детьми. Пока она еще в силе. Я пообещал, чтобы не обидеть. Баба Даша и дед Иван навсегда останутся в моей памяти.

Пошел по дороге к лесу. На самой опушке обернулся и остановился. Баба Даша все стояла и махала мне рукой. Я помахал в ответ.

А может, я все же смогу еще раз приехать сюда, в свои воспоминания?

Часть вторая. Про охотников и охотоведов

Разговор о деревне

Деревня с красивым названием Липовка затерялась в одном из степных районов Пензенской области. Она самая обыкновенная, такая же, как тысячи других российских деревень, когда-то основанных русскими людьми. Когда это произошло, я, к сожалению, не знаю, как не знаю всех моих предков по линии отца, родившегося в Липовке.

К моему стыду, я не знаю и предков моей мамы, корни которой из Рязанской и Московской областей. Но мне почему-то хочется написать о Липовке, хотя и не знаю, откуда появилось такое желание. Может, из-за того, что я, как и мои дети, ношу фамилию тех далёких предков. Надеюсь, что она будет и у моих внуков…

Липовка – деревня, где прошло моё детство. Каждое лето я вместе с моей бабушкой, родившейся в Липовке в 1907 году, приезжал туда на всё лето. Я босиком бегал по деревенским улицам и тропинкам, купался и ловил рыбу в реке Сюверне, в тех местах, где рос мой отец, которого уже нет на этом свете. Как нет моих дедушек и бабушек, живших в Липовке. Но всё равно они живут в моей памяти и сейчас. Я вижу их как наяву.

А в деревню тянет, она зовёт. В последний раз удалось побывать там несколько лет назад вместе с отцом. Мы приехали, увидели Липовку, точнее, то, что от неё осталось, и сердце облилось кровью. Нет деревни. Удалось уничтожить деревню Липовку, мою маленькую родину. И хотя на свет я появился в Подмосковье, но никому и никогда не поверю, что моей земли нет там, в Пензенской области. Там, где на деревенском кладбище, на крутом берегу Сюверни, лежат кости моих родных. Я до конца своей жизни буду стараться туда приезжать снова и снова и привозить своих детей. Думаю, они не откажутся.

А тогда, в детстве…

Я маленький, родители молодые, да и моя бабушка Марфа ещё нестарая, что-то около шестидесяти лет. Я счастлив. «В деревню! В деревню!» – стучит колёсами поезд, в котором мы отправляемся ночью из Москвы с Павелецкого вокзала.

Я не могу заснуть, лежу на второй полке плацкартного вагона и смотрю в окно. Станции, станции. Гудки паровозов…

– Спи, мошенник! Вырастешь, некогда и поспать будет, – накрывает меня одеялом бабушка.

– Баб, а Тамалу, станцию нашу, не проспим?

– Не волнуйся! – улыбнулась она.

– Ага, не волнуйся! Там же поезд всего минуту стоит!

– Я разбужу. Спи!

Я всё равно решаю не спать. Буду держаться. Но в вагоне тепло и сумеречно, впереди меня ждёт деревенская жизнь на все мои школьные каникулы. Вспомнились прошлогодние: деревня, река, дома, люди, овраги и вишнёвые сады…

– Внучок, вставай! Скоро Тамала. Проводница просила нас выйти в тамбур вагона.

Один миг, и я проснулся. Как же так, вроде не так давно чуть прикрыл глаза – и на тебе, приехали! Обидно!

Слетаю с полки, одеваюсь. Берём в руки наши сумки, набитые подарками для родных. Из подарков в основном еда: селёдка, колбаса, конфеты. А для деда Платона бабушка везёт и бутылку хорошей московской водки. Он нас встречает, и его нужно уважить. Он мне по крови вовсе и не дед, но женат на бабушкиной сестре, и я зову его дедом. Мы живём у них всё лето.

Дед Платон для меня самый родной. Всегда небритый, одет в старый потёртый пиджак, на голове «фуражка-копеечка», на ногах неизменные кирзовые сапоги. Курит скрученную из газеты «козью ножку». Затягивается, и я слышу, как слегка потрескивают кусочки табака-самосада. Иногда даже искры летят.

Дед Платон – деревенский конюх, вся его жизнь связана с лошадьми. На конюшне есть ещё один конюх – дед Фёдор. Он родной брат моего прямого деда Семёна, мужа бабы Марфы. Но я Семёна никогда не видел. В 1941 году он ушёл на войну и в деревню не вернулся. Он не погиб, нет. Под Смоленском попал в плен. Когда на поезде везли в Германию, Семён оторвал доски в полу вагона и прыгнул на рельсы, а за ним ещё пять пленных. Немец, стоявший на площадке в конце состава, расстрелял их из пулемёта. Все погибли, кроме деда… Он очутился в Белоруссии, жил там у кого-то из местных, шил сапоги. Потом попал в партизанский отряд. В конце войны у него родился ребёнок, говорили, от поварихи… Бабушка Марфа о нём никогда не вспоминала, но отец мой часто говорил, что после войны он и бабушка даже ездили к нему. Сейчас дети деда Семёна живут где-то на Севере России. Жаль, что я его так и не узнал. Я прекрасно понимаю, что, не будь его, не было бы и меня. А бабушка из-за деда старалась не знаться и с его братом, Фёдором. Бог им судья…

– Станция Тамала! Поезд стоит минуту. Прошу пассажиров поторопиться! – кричит проводница, открывая дверь вагона.

Мы спешим. Секунда – и я на платформе, спрыгивает и бабушка. Ночь, вокзал, холодно. Я смотрю по сторонам – нас не встречают. Поезд тем временем стучит колёсами и уезжает. Дальше, дальше…

Привокзальная площадь освещена одним-единственным фонарём. К тому же лампочка очень тусклая. Вижу, как по площади бежит огромная крыса. Мы стоим, не зная, что делать. До Липовки двадцать с лишним километров.

– Хорошо, что дождя нет, – говорит бабушка, глядя на часы. – Может, утром машину попутную удастся найти. Грейдер должен быть сухой, проезжий.

Это сейчас асфальт, а тогда лошадь по брюхо в чернозём проваливалась. Грязища после дождя была такая, что не пройти и не проехать.

Мы берём вещи и идём к вокзалу, где собираемся ночевать.

– Марфа, здравствуй! – из темноты выходит дед Платон. – Малость задержался. Извините.

Я бегу к нему, и он подхватывает меня на руки. Дед жилистый и сильный. От него пахнет лошадьми и табаком.

– Пошли! – говорит он и пожимает бабушкину руку.

Несёт меня до телеги, где я прыгаю в пахучую траву. Нет, трава не степная, просто плети гороха, специально сорванные заботливой рукой деда.

– Чтобы мягко ехалось, – смеётся он.

До Липовки далеко, пока доберёмся, я гороховых стручков «поклюю».

– Поешь. Как ты, внучок, подрос за зиму. – Он треплет мои волосы огрубевшей ладонью. – Ждут там, в деревне, тебя. Твои дружки к рыбалке готовятся. Но, милая! – кричит он и хлопает лошадь вожжами. Она дёргается и трогает телегу. Мы едем.

Я смотрю в темноту. И опять перед глазами речка Сюверня, дом деда Платона, разрушенная церковь на краю Липовки, в которой мы с ребятами часто лазили на колокольню за голубями. Так, после войны, в голодные годы, лазил и мой отец. Они тогда ловили и голубей в церкви, и воробьёв в соломенных крышах изб, и ракушек-беззубок на реке. Мясо ракушек ели так же, как и мясо птиц. Только после ракушек их лица становились жёлтыми, как у китайцев. Однажды отец даже упал с колокольни. Летел вниз головой с мешком пойманных голубей в руках. Ударился о балку и перевернулся в воздухе, что его и спасло. Остался живой, только ногу подвернул. Бабка-костоправка из соседней деревни так хорошо её вправила, что в его жизни это осталось только в памяти…

Я засыпаю в телеге. Взрослые разговаривают между собой. А я не слышу, сплю.

– Но! Давай!

Вздрагиваю от голоса деда Платона и открываю глаза. Рассвело. Лошадь свернула с дороги к деревне. Видны посадки берёз и клёнов у церкви. Они посажены одними людьми по приказу других: «Будут снеготаяние задерживать, урожаю лучше!» А деревенские считают, что от посадок климат поменялся, и урожаю только хуже. Я деревенским верю.

Смотрю на дома у реки. Это кусок Липовки со своим местным названием – Черводыровка. Есть Серединка – туда мы и едем. Третья часть – Кузята.

Дом деда Платона сложен из дикого камня – ракушечника, обмазан глиной вперемешку с коровьим навозом. Я в прошлом году помогал мешать. После того как дом обмазали, побелили. Крышу покрыли соломой. Нищета. Денег на шифер нет, не говоря уже о железе.

Вспоминаю рассказ отца, как однажды под церковным алтарём он нашёл золотые и серебряные монеты. Набрал полную фуражку. И всё в омут за деревней перекидал. Кинет одну монету, она по воде скачет и тонет. Прыгает и тонет. Интересно. Одну монету, правда, оставил и домой принёс. У бабушки Насти, моей прабабушки, при виде золота задрожали руки, а когда она узнала, где остальные монеты, чуть не упала в обморок. Побежала к реке, да разве на дне омута чего найдёшь?..

Ещё отец помнил, как его послали капусту поливать, а он прихватил удочку. Вместо лески – суровая нитка, вместо крючка – гвоздь, согнутый и острозаточенный, поплавок – пробка от бутылки. Он насадил червя, снасть в реку забросил. Пока поливал капусту, на удочку попался голавль, да такой, что еле из воды вытащил. Когда рыбину домой тащил, хвост голавля из ведра наружу торчал. Ели голавля всей семьёй.

За Серединкой, если перейти луг, попадаешь в Кузята. Говорили, что там много Кузенковых жило. Оттуда Кузенковы по миру и расходились. Видно, они там первыми обосновались, хотя в деревне жили семьи и с другими фамилиями…

Подъехали к дому. Пока дед Платон лошадь к столбу привязывал, мы с бабушкой вошли в дом. Сестра её, баба Люба, с дочерьми нас встречают, говорят, что я вырос. Хорошо, коли так. Мы разбираем веши, все суетятся. Баба Люба берёт кошёлку и идёт за навозом. Печки в деревне топят только им. Леса в округе ведь нет, а значит, нет и дров. Поэтому скоту всю зиму стелют солому и её не убирают. По весне режут ножовкой навоз с соломой и лежалую подстилку, предварительно просушив, складируют в огромные омёты. Этим и топят. Я с такого омёта однажды свалился и угодил глазом на стерню. Меня для начала кнутом выпороли, а потом в больницу отвезли, в посёлок Волчий Враг, что от Липовки в десяти километрах. Глаз врач чем-то промыл, и всё. После этого зрение ослабло. Ничего, второй глаз в норме. Я сажусь за стол, сколоченный из грубо струганных толстых досок. Баба Люба успела замесить блины, поставила в печь таганок, а на него сковороду. Готовые блины складывает в миску. На столе молоко, сметана и деревенское масло. А больше ничего и не надо. С дороги всё так вкусно!

– Ребята приходили, про тебя спрашивали. – Это баба Люба говорит о моих друзьях.

Обязательно нужно встретиться ближе к вечеру. А сейчас прошусь с дедом на конюшню. По лошадям соскучился. Особенно по одной – кобыле Манёк. Умнейшая лошадка. А как под седлом ходит! Я на неё сажусь, так она чувствует, что в седле ребёнок, и идёт аккуратно.

Конюшня рядом. Каких-то пятьсот метров. Ура, деревенская жизнь началась! Дед по случаю моего приезда оседлал Манька. Я целый час катаюсь на лошади, получая огромное удовольствие. Еле сдерживаюсь, чтобы не свистнуть на всю деревню и не рвануть галопом по улице в степь, в сторону Сюверни. Там, где-то у Крюкова родника, пасётся табун. Прошу об этом деда, но он не разрешает, а поротым я быть не хочу – у него не залежится.

– Покатайся вокруг конюшни, – говорит дед. – Можешь к посадкам съездить или до клуба. Глянь, что за фильм сегодня. – Дед идёт заниматься делами, а я еду выполнять его просьбу.

Деревенских в клубе собирается, что «сельдей в бочке». Мы, мальчишки, прибегаем первыми, для нас билеты по пять копеек, можно сказать, бесплатно. Клуб – одна большая комната-зала. Экран на стене. Мы сидим в первом ряду или на полу, ждём, когда начнётся фильм. Взрослые заполняют зал. Мужики, те, что в годах, рассаживаются на последние ряды. Многие курят, в зале хоть топор вешай. Аж глаза щиплет. Но никто никого не осуждает. Выключается свет, и все смотрят кино. Когда сеанс заканчивается, на улице темень хоть глаз выколи.

– Ни бельмеса не видно, – говорит бабушка Марфа, и мы по улице идём на ощупь. – Главное, на борону не напорись, – предупреждает она. – Я днём видела, где-то у дороги лежала.

После её слов я с особой осторожностью смотрю на дорогу, но всё равно ничего не видно. Ох, и тёмные ночи в Липовке! Хоть бы фонарь повесили. Наконец доходим до дома. Есть хочется страсть как. Живот сводит. Ужин готов. На столе стоит огромная миска со щами. Она одна на всех. Это не в городе, там каждому по отдельной тарелочке. А здесь передо мной лежит ложка и большой кусок чёрного ржаного хлеба. Хлеб здесь пекут сами. Белый пшеничный – большая редкость, его пекут по праздникам и то не все. Хватаю ложку. Щами пахнет на всю избу. Я глотаю слюну, но до щей не дотрагиваюсь. В семье деда такой порядок. Все ждут деда, а он, как нарочно, тянет время. Может, это не так, и мне только кажется с голоду. Дед ходит по дому, что-то ищет, после долго умывается.

– Садись есть, щи простынут, – торопит баба Люба, – ребятам кушать пора и спать!

Дед смотрит на жену, и она замолкает. Я как-то спросил бабу Любу, почему у неё на лице шрамы. Она грустно улыбнулась и сказала:

– Меня, милок, дед Платон в неделю раз колотит.

– За что?

– А чтобы я ушки свои «топориком» держала.

Я тогда так ничего и не понял.

Ожидая ужина, незаметно отщипываю небольшие кусочки хлеба и бросаю себе в рот. Наконец дед Платон усаживается во главе стола и тянет руку к миске. Черпает суп ложкой. Несёт её над куском хлеба и пробует содержимое. Мы начинаем есть. Щи едим, но мясо, мелкие кусочки которого плавают по всей миске, не трогаем. А они так и норовят попасть ко мне в ложку. Я не удерживаюсь и первым ем мясо. Дед видит, как я жую кусок, с улыбкой облизывает ложку и бьёт мне ею по лбу, приговаривая:

– Опять вперёд батьки в пекло лезешь!

Мне больно и обидно, но я молчу. Понимаю – порядок есть порядок, и не мне его нарушать. Дед взял кусок мяса. Теперь можно и нам.

Напоследок пью парное молоко. Целую кружку. Оно отдаёт на вкус горькой степной полынью. Всё равно приятно. Иду спать. Взрослые остаются сидеть за столом. А мне с рассветом на рыбалку. Ребята приходили, звали…

– Вставай, рассвело! – толкает меня бабушка.

Я встаю и выхожу на улицу. Утренняя прохлада слегка обжигает тело. Иду за дом, к огороду. Специальных туалетов в Липовке никогда не строили. Всё, что по «нужде», это за домом. Тут же куры всё склевывают, из-под тебя вырывают…

Умылся. Глаза раскрылись окончательно. Завтракаю кислым молоком и хлебом. Бабушка жарит яичницу. Не успеваю доесть, а ребята уже свистят за окном. Вскакиваю, хватаю с вечера приготовленные удочки – и к друзьям. Я городской, и поэтому мои удочки сделаны из бамбука. У пацанов – хлысты из ивы. Всё, как у отца в детстве. Только суровая нитка заменена на леску и крючки из магазина. Поплавок – та же пробка от бутылки. Товарищи шлёпают по дороге босыми ногами. Я в сандалиях – и здесь городской.

Пройдя по деревне, спускаемся оврагом к Сюверне. Солнце встало, деревенские гонят на пастбище овец и коров. Пасут скот по очереди, домами. Дед говорил, что завтра мы с ним погоним. Пасти два дня. День за коров и день за овец. Пойдём вдвоём, вряд ли он возьмёт кого-то из дочерей.

Дошли с ребятами до реки, и я, как был в сандалиях, лезу в воду. Зачем их снимать, чтобы потом снова обувать? Нелогично. Холодная вода обжигает ноги. Река в этом месте мелкая. К обеду деревенские пастухи пригонят скот. В жару животные отдыхают у воды, а мы тут рыбачим. Пескари на перекатах клюют один за другим. А в омутах, за стойбищем, много другой рыбы: окуни, голавли, плотва.

Отец рассказывал, что река в войну всю деревню рыбой кормила. Бабы с бреднем пройдут по реке, от деревни до Крюкова родника, – воз рыбы. Потом на всех рыбаков делят. И сейчас рыбы хватает, хотя и поубавилось. По берегам бьют родники. Чистая вода струится ручейками в Сюверню, от этого река прозрачная, камни на дне видно. За рекой растут сосны. Высокие-высокие. Их всего несколько штук. Когда-то, до революции 1917 года, там в усадьбе жил местный помещик. После революции всё разрушили, только сосны и остались. А был и сад фруктовый. И какой!

Теперь сада нет. Сохранился только старый мельничный пруд, а на его берегу фундамент водяной мельницы. Люди рассказывают, что и мельница, и сад – всё принадлежало одному из моих дальних родственников. Он даже сумел выкупить всю семью у помещика и освободиться от крепостного права задолго до царского указа. Жил небедно. Построил на реке запруду, молол зерно и содержал сад. Сейчас ничего, кроме пруда, не осталось. А он меня интересует только на предмет живущих в нём карасей. Ребята говорили, что на удочку их не поймать – корма в пруду много. Ловят их только бреднем. Но я обязательно попробую на удочку, как только один буду. Не хочу, чтобы над моей неудачей кто-нибудь смеялся…

Мы все аккуратно переворачиваем в реке камни. Ловим притаившихся под ними раков. Они щиплются за пальцы, но не больно. Раки здесь мелкие, и клешни у них небольшие. Редко попадётся что-нибудь приличное. Самые крупные живут не здесь, а по речным берегам и в норах. Есть ещё место, где крупные раки имеют норы в глиняном речном дне. Чтобы их поймать, мы ходим по шею в воде и пальцами ног проверяем норы. Когда раки хватают за пальцы, ныряешь и тянешь их из укрытий.

Но сейчас нам нужна мелочь. На свежую раковую шейку хорошо берёт крупная рыба. Вот приманка готова, и я иду к одному из омутов. Насаживаю рачье мясо на крючок, забрасываю, стараясь попасть между листьями кувшинок, где от воды идёт пар. Поплавок поднялся и замер. Я тоже замер. Над рекой летяг большие серые цапли, а по листьям кувшинок ходит болотная курочка. Я ей не мешаю. У неё своё дело, у меня своё. Она отвлекла моё внимание всего-то на минуту, но когда я вновь посмотрел на поплавок, его не было. Леска натягивается и уходит в сторону. Хватаю удилище, оно гнётся. Чувствую, как на крючке бьётся хорошая рыба, ходит под водой из стороны в сторону. Она огромная. В мыслях одно – только бы не зацепить, не зацепить!

Всё, рыба поддалась моему напору. Вытаскиваю на берег килограммового окуня. Ни фига себе! Он полосатый и колючий, и я тут же прокалываю его спинным плавником руку. Боли не чувствую. Стараюсь быстрее снять окуня с крючка и сунуть его в бидончик, который дала мне бабушка. Он еле-еле проходит в горлышко. Провалился, бьётся внутри, а я жду, когда он успокоится. Наконец мне удаётся перевести дыхание. Вот это трофей! Теперь чувствую боль, но это ерунда, до свадьбы заживёт.

Второй окунь хватает крючок через минуту. Окунь поменьше первого, но всё равно приятно. Снова поплавок под водой. Я подсекаю, рассчитывая на приличную рыбу. Из воды, как пробка из-под шампанского, вылетает ёрш. Маленький, сопливый и колючий. Ругаюсь, вытаскивая глубоко проглоченный крючок.

Больше не клюёт. Сижу и жду. Времени проходит прилично. Нет, рыба брать не собирается. Сматываю удочку и иду к ребятам, которые уже давно ловят пескарей.

К обеду начинается жара. Нам ничего не остаётся, как искупаться – и по домам. Переходим реку. Впереди ждёт подъём от реки к деревне. Идти тяжело. Говорят, что в дождливую погоду тут лошадь воз в гору не всегда вытягивает. Правда, отец рассказывал, что один из моих прадедов на спор сам впрягался в воз и на коленях, ползком, его тянул. Скорее всего, такого могло и не быть. Сейчас не проверишь.

Поднявшись в гору, расстаёмся. Вечером я собираюсь «погонять» на пруду карасей. А вдруг получится?..

Вечером, прежде чем идти на мельничный пруд, ловлю пескарей на перекате. Клёв отличный, только успевай насаживать червей на крючок. Не заметил, как начало темнеть. Перешёл на пруд. Забросил снасть. Жутко. Ребята рассказывали, что в пруду живут щуки, которые могут запросто проглотить дикого утёнка. Осмотрелся. Действительно, утка с утятами плавает у берега, под нависшими над водой ивами. Может, щука сейчас нападёт? Нет, утки скрываются в траве. А тем временем поплавок на моей удочке начинает медленно приподниматься, затем наклоняется и ложится на воду. Я подсекаю. Карась упорно сопротивляется и не хочет всплывать на поверхность, но я побеждаю. Крупный, красно-золотой и чуть черноватый, он бьётся в траве рядом со мной. Вот вам и не клюёт!

Следующая поклёвка сразу. На этот раз поплавок, сделанный из гусиного пера, дрожит мелкой дрожью. Чуть поднимается и плывёт к кувшинкам. Подсечка – и на берегу снова красно-золотистый. Клёв длится минут тридцать. Все пойманные караси стандарт – что-то около полукилограмма. Это удача. Сматываю удочку, беру в руку бидончик и быстро бегу в сторону деревни. Стемнело, а мне ещё нужно перейти реку и добраться до дома. Близкие удивлены. Не могут поверить, что все мои караси пойманы на удочку. Но факт налицо – караси плавают в тазу, куда я их выпустил.

– Молодец! – хвалит меня дед. – А сейчас за стол и отдыхать. Завтра мы с тобой скот пасём.

Только я успеваю поужинать, как лампочка под потолком мигает три раза и гаснет. Свет отключается…

Утром меня поднимают ещё в полной темноте. Бабушка спрашивает:

– Ты не слышал, как ночью куры кудахтали?

Я мотаю головой:

– А что случилось?

– Лиса кур поворовала. Голову многим пооткусывала.

– Всем?

– Да нет. Петуху и нескольким несушкам.

На улице дед Платон несёт к оврагу мёртвых кур. Размахивается и забрасывает их далеко в кусты.

– Может, ощипать и суп сварить? – Баба Люба робко смотрит на деда.

– Буду я дохлятину жрать!

Он возвращается к дому и снимает с поводка собаку, которая всегда привязана у крыльца. Собака мелкая, дворняга, шавка шавкой.

– Её-то куда?

– Туда же! – Дед Платон подходит к столбу, берёт собаку за задние ноги и бьёт головой о столб.

Я вздрагиваю. Слёзы текут из глаз.

– Платон, ты что творишь? Совсем озверел? – не выдерживает баба Марфа.

Дед смотрит на нас тяжёлым взглядом.

– Не собака была, одно недоразумение. Лиса кур давила, а она даже не тявкнула.

Он забрасывает теперь уже мёртвую собаку в те же кусты, куда кидал кур.

– Пусть лиса их там ест. А вам хватит столбами стоять! Пора скотину выгонять. И ты одевайся, – обращается он ко мне, – а то не возьму!

Я вытираю слёзы и спешу одеться. Перечить деду боюсь. Со зла может и выпороть. Берём с ним наших коров и овец и гоним по улице. Жители добавляют нам кто корову, кто овцу. Мы с дедом сегодня пасём коров. Овец – завтра. Их пасти значительно легче. Как наступает жара, овцы – в кучу, а за коровами глаз да глаз нужен. То одна уйдёт, то другая. Бегаешь по степи и бегаешь. Стадо собрано, и мы гоним коров в сторону Берёзового оврага. Овраг длинный и глубокий, оттуда лисы и совершают свои набеги на деревенские курятники. Мы иногда с ребятами пытаемся в овраге отжигать лисьи норы. Наталкиваем в них старые камеры от машин и палим. А сами ждём лис. В наших руках палки и мы считаем, что от дыма лисы должны выскакивать. Бесполезно, сколько ни ходили, ни одна лиса так и не вышла, и ребята пришли к выводу, что звери предпочли задохнуться в норе, чем погибнуть от наших палок. Может, это и так.

Коровы едят траву и медленно двигаются по степи. Мы с дедом следуем за стадом. Молчим. Первым не выдерживает дед Платон:

– Не дуйся, внучок. Жизнь – штука сложная.

– Отпусти лучше меня рыбу половить. Я на часок.

Дед улыбается и отпускает. Я бегу к реке. А дед стоит, оперевшись руками на длинную палку-посох, и смотрит мне вслед.

Рыба не клюёт, и я лезу в воду ловить раков. Шарю руками вдоль берега, нащупываю норы и сую туда пальцы. Раки хватают иногда до крови. Я складываю их в бидон. Через час он полный. Собираюсь и возвращаюсь к стаду.

– Как рыба?

Я показываю деду раков. Он видит мои искусанные руки и жалеет:

– Беги до дома. Бабы тебе руки перевяжут. Да и раков наварят. Поешь. А вечером придёшь ко мне и поможешь.

Меня не приходится долго упрашивать. Через минуту я направляюсь в сторону Липовки.

Лечить руки я поначалу отказался. Подумаешь, царапины! Но когда бабушка раков отварила, почистила, а их мясо обжарила на сковороде с яйцами, я, попытавшись посолить еду, тут же заплакал.

– Что, соль в раны попала? Руки дерёт?

– Угу!

Промыв мои царапины водой, бабушка садится рядом, кормит меня с ложки. Блюдо из раков получилось – просто язык проглотишь. Я счастлив от заботы моей бабушки и такой вкусной еды.

Как и договаривались с дедом, помогаю ему гнать стадо в деревню. Завтра пасём овец…

Сильный дождь пошёл ещё ночью. Позавтракав, выхожу на крыльцо и слушаю шум дождя. Вроде чего-то не хватает. До меня доходит, что не слышно стука капель о крышу дома, – ведь она крыта соломой. Капли падают и скатываются. По такой погоде пасти скот нет никакого желания. Но деваться некуда, и я иду за дедом. Кнут, который он мне дал, тащу на плече. На ноги налипают огромные комья чернозёма. Ноги разъезжаются в разные стороны, и я падаю в грязь. Поднимаюсь и еле-еле двигаю ногами. То ли от налипшей на них грязи, то ли от навалившейся лени.

– Не унывай! – подбадривает меня дед. – Дождь земле нужен, а наше пастушье дело такое. Хочешь не хочешь, а иди.

Я не отвечаю и плетусь за стадом. Нет желания даже хлопнуть разочек кнутом.

Дождь льёт весь день. Настроение ни к чёрту. Я хожу по степи как в воду опущенный. Дождь прекращается, когда мы с дедом гоним стадо домой. Рядом со мной останавливается лошадь. Верховой – дед Фёдор. Поздоровался и глядит в мою сторону.

– Платон, отпусти мальчишку ко мне. Я его вкусным угощу, – просит он.

– Пойдёшь?

Я соглашаюсь.

– А Марфа? – Дед Платон смотрит на Фёдора.

– Ничего. Скажешь, что я его в гости забрал. Пусть не волнуется. Ей давно пора забыть моего брата. Столько лет прошло, а всё никак. А пацан мне такой же внук.

Я не успеваю подумать, что будет дальше, как сильные руки подбрасывают меня над лошадью. Секунда – и я в седле рядом с дедом Фёдором.

– Спасибо, Платон! – благодарит он. – Пошла, родимая!

Лошадь рысью скачет в сторону Черводыровки. Сидеть рядом с дедом неудобно, места в седле для двоих немного. Но он сдвигается, и сидеть становится удобнее.

– Нормально?

– Ага! – только и выговариваю я.

Скоро мы подъехали к дому деда Фёдора.

– Нужно мальчишку ужином накормить, – говорит дед жене, проведя меня в дом. Обязательно мёду свежего налейте. Полную чашку!

– А гость у нас какой! Из самой столицы! – улыбается та. – Обязательно покормим. Пусть моется и проходит к столу. Чего хочешь: мёду или супа?

– Можно мёда, – тихо говорю я, садясь за стол.

Передо мной стоит глиняная миска, наполненная золотистым мёдом. У деда Фёдора рядом с рекой сад, а там ульи. Он каждый год, как только узнает, что я в деревне, как бы невзначай, встречает меня и приглашает к себе. Я иду без разрешения. Если бабушка узнает, то не отпустит.

Дед Фёдор отрезает от большого ржаного каравая кусок хлеба. Это для меня.

– Макай хлеб в мёд и ешь. Сколько сможешь, столько и ешь. Чай пей.

Я опускаю хлеб в мёд. Хлеб толст, и я тяну его к себе. Мёд стекает в миску. Стараюсь не капнуть на стол, быстро подношу лакомство к губам и кусаю. Мне кажется, что хлеб и мёд тёплые.

– Как в городе живёте? Отец как? Мать?

– Нормально, – говорю я, не переставая жевать.

– Дай ребёнку поесть, подавится ещё. Потом расспросишь, – встревает в наш разговор хозяйка, пока я глотаю чай из большой кружки. – Иди лучше яблок ему набери. Пусть Платону отнесёт. У них ни мёда, ни яблок.

– Сам разберусь, не лезь. Ты на всё лето в деревню?

– На всё!

Дед улыбается.

– Больше хулиганством не занимаешься?

Мне становится неудобно. Сейчас вспомнит, как я перебил из рогатки весь выводок домашних утят. Охотился. Ух и порол же меня тогда дед Фёдор! Путой лошадиной. Я вспоминаю и ёжусь всем телом. Было очень больно.

– Нет!

– Правильно. Взрослеть пора. Ты ведь нашего рода. У нас все мужики хозяйственные были. Крепко на земле стояли. Пока «эти» не пришли. Прости их, Господи!

Дед вздыхает и подливает мне чаю. Хочется спросить, кто это «эти». Но я не решаюсь. Дед немногословен. Это сейчас он со мной разговорился.

Мужик он среднего роста, коренастый. Прошёл всю Отечественную войну. Видел на своём веку ой как много, но никогда ни о чём не рассказывает. Только когда лишнего выпьет, бывает, плачет.

Мёд и хлеб больше в меня не лезут. Хочется съесть всё, но не получается. Я откладываю недоеденный кусок хлеба в сторону.

– Наелся, что ли?

– Всё! – вздыхаю я. – Не моту больше. Спасибо! Домой пора, к бабушке.

– Ну пойдём, провожу, раз так.

Мы выходим на улицу. Темно.

– Дойдёшь до Серединки, не испугаешься? – Он даёт мне в руки сумку с яблоками и банку мёда.

– Добегу! До свидания!

– Заходи, внучок, мёда поесть! – Дед Фёдор жмёт мне на прощание руку.

– Обязательно зайду!

– Марфе, бабушке твоей, поклон передай. Пусть на нас не обижается. – И он гладит меня по голове.

Я тороплюсь домой, до которого с полтора километра. Тащу тяжёлую сумку. Чувствую, что дед смотрит мне в спину. Оборачиваюсь – так и есть. Стоит и машет мне рукой.

Глаза привыкли к темноте, и я ориентируюсь без проблем. Иду огородами и выхожу к дому деда Платона. Из окон свет. Меня ждут.

– Как в гостях? – спрашивает бабушка Марфа.

– Мёдом накормили и ещё с собой дали. Вот! – показываю сумку и банку.

– Задабривают.

– Баб, да всё нормально. Я там всего с час-то и был. Не захочешь, больше не пойду. А дед Фёдор тебе поклон велел передать.

– Ладно, чего теперь. Сходил и сходил. Родные, чай, нечужие.

Она успокаивается, что я вернулся, и сажает меня рядом. Я задаю вопросы:

– Баб, а что имел в виду дед Фёдор, когда мне рассказывал, как все хорошо жили, пока «эти» не пришли?

– Это он, наверное, про коммунистов.

– Так они и сейчас у власти.

– То-то и оно, что у власти.

– А в нашей деревне война Гражданская была?

– Всё было.

– А банды?

– И банды.

– Расскажи!

– Зачем это тебе?

– Расскажи! Интересно ведь. Про красных, белых, про бандитов.

Дед Платон и баба Люба сидят рядом с нами и улыбаются, не встревая в разговор.

– Что теперь рассказывать. Придут, бывало, в деревню белые войска. Лошадь у нас в семье заберут для нужд своей армии, взамен обязательно оставят другую. Седлом спина у неё побита. Или копыто засеклось, хромает, значит. Мы лошадь подлечим и на ней работаем. А Красная армия придёт, лошадь заберёт, а нам взамен бумагу. Пашем землю на себе или на дойной корове. Вот так! – Она грустно улыбается.

– Не может быть, – не соглашаюсь я. – Красная армия за народ была. Нам в школе говорили.

– За народ. А как не за народ. Первые Советы в деревне люди возглавили, которых мы звали: «где блины, там и мы».

– Как это?

– Самые лодыри деревенские. Никогда не работали. Выйдут поутру из дома и нюхают воздух. У кого из трубы блинами пахнет, к тому и в гости. А выгнать их не можем, совесть не позволяет. Накормишь, и ещё с собой возьмут. А как власть поменялась, так они к людям сразу по-другому. Один такой председатель заставлял мужиков телегу по полю тянуть, а сам с неё сеял.

– Правда?

– Спроси Платона.

Я посмотрел на деда. Он кивнул.

– А банда?

– Главарь у них, правда, был не из нашей Липовки. Шохиным звался. Продал его лучший друг.

– Как?

– Может, в другой раз расскажу?

– Спать совсем не хочется.

– Я точно не помню, когда банда у нас в округе образовалась. Только голодно тогда в деревне было. Я сама, внучок, три раза с голода пухла. Первый раз в революцию, второй раз в коллективизацию, третий после Отечественной войны. В городах люди кое-как жили, а нам совсем плохо было. Курица есть – несётся, не несётся, а яйца государству сдавай. Налог! А ещё молоко, масло, мясо, хлеб и всё остальное, что ты имеешь. Сами с детьми траву-лебеду ели, а план по заготовкам выполняли. Попробуй не выполни! Это после войны банд никто не организовывал. А вот в коллективизацию Шохин создал. Да она и не банда была вовсе, так, мужики деревенские, те, которые советскую власть признавать не хотели. Тут и бунтовали. Да разве против солдат им устоять было? Банду разбили, а Шохина не поймали. Удрал он от солдат и спрятался. Друг его лучший в тюрьме и заявил: «Отпустите, мол, меня, я вам его голову принесу». Поверили ему и отпустили. Он в деревне и объявился. Нашёл атамана. Тот другу рад. На радостях решили овцу зарезать. Шохин овцу взял и ноги держит, а другу дал саблю, чтобы он лыка с ивы надрал ноги овце перевязать. Тот шашкой – раз! – и голову Шохину снёс. Обернул тряпицей и в сельсовет принёс. Больше его в деревне никто и никогда не видел.

– А это правда?

Кто его, внучок, знает, где правда, а где ложь. Но народ рассказывал, я слышала и тебе пересказала. Много разного на деревне говорят, сейчас всего и не вспомнить. Меня и твоего отца в войну чуть не расстреляли, а ему ведь всего ничего было. И не только нас, а всю нашу семью. Когда немцы к Волге вышли под Сталинградом, они должны были фронт прорвать и дальше в нашу сторону наступать. Так какой-то умный начальник приказ отдал – всех неблагонадёжных ликвидировать. А мы же из раскулаченных, значит, потенциальные предатели. Нас в телегу и в овраг повезли. Спасло то, что немца вовремя от Волги погнали, а мужики наши в это время за Родину кровь проливали. Так-то, внучок. Только ты никому не рассказывай, это я тебе по секрету.

– Не буду, баб. Зачем мне это? Я об этом от отца уже слышал. Думал, что неправда.

– Зачем ему врать? Он маленький был, а помнит. Такое долго не забывается. Он и голод послевоенный помнит, и как первый раз радио увидел. Всё тогда заглядывал, где же там человек спрятался. – Бабушка концом платка смахнула слезу.

Ночью я спал очень плохо. Снилось мне что-то очень страшное. Я закричал и проснулся.

– Ты чего. – Баба Марфа лежала рядом. – Испугался?

– Наверное. Больше не усну.

– Тогда вставай, утро уже. Я с Любой на свёклу сахарную пойду. На прополку. Они сахара больше получат, и нам с тобой хорошо. Мы на варенье возьмём, и Платону на самогон останется.

– Можно с тобой?

– Нет уж. Свёкла для тебя тяжела. Иди на речку, отдыхай…

И снова я бегу на Сюверню ловить рыбу и раков. И так проходит лето. Лучшего в детстве и не придумать…

Прошли годы. Лет двадцать я в Липовке не был. Но туда постоянно тянуло, и вот мы с отцом поехали. Семьсот километров дороги от дома до деревни пролетели незаметно. С нами мой сын и племянник. Они в Липовке ещё не были, поэтому я всю дорогу рассказываю им про Сюверню.

Приехали. А деревню не узнать. Десяток убогих домишек, и всё. Вокруг один бурьян. Нет ни клуба, ни школы, ни магазина, ни конюшни… Правда, церковь полуразрушенная всё-таки осталась. И, слава богу, деревенское кладбище на месте. Никто не догадался сломать могилы моих предков. И нет речки Сюверни. Вместо неё течёт мутный ручей, в котором доживает свою жизнь мелкая рыбёшка. Раки десять лет назад все передохли. Мы с отцом ходили два дня по деревне и смотрели на то, что осталось. Состояние у меня, словно чем-то тяжёлым по голове ударили. Говорю отцу:

– Батя, давай уедем. Не могу всего этого видеть!

Мы принимаем решение и покидаем нашу малую родину.

Через месяц по телевизору смотрю передачу «О возрождении российской деревни». В Белинском районе Пензенской области собрался возделывать землю фермер из Англии. Есть желающие из Франции. Я смотрю на всё это, и мне остаётся только горько улыбнуться.

Своих земледельцев уничтожили, теперь пусть заграничные попробуют. Вот только получится ли у них работать на чужой земле? Её любить нужно, как любили её мои далёкие родичи. Скажу честно, сомневаюсь я!

Охотничьи инспектора

В годы моей учёбы в Кировском сельхозинституте действовала одна из самых авторитетных студенческих дружин по охране природы. Дружина носила имя Виктора Волошина – студента-охотоведа, отдавшего свою жизнь в борьбе с браконьерством.

Многие студенты, поступив учиться на факультет охотоведения, вступали в ряды дружинников, становясь общественными охотничьими инспекторами. Будничные выезды на инспектирование в леса и на реки Кировской области, составление протоколов на нарушителей правил охоты или рыбной ловли – всё это давно позади. Многое стёрлось в памяти, но кое-что и запомнилось.

Собрание «волошинцев», на котором принимали в дружину студентов-первокурсников, закончилось поздно вечером. Ребятам объяснили их права и обязанности и вручили по именному удостоверению с их фотографиями внутри красных корочек. Имея такое удостоверение, ребята могли на вполне законных основаниях охранять природу родного края «от алчности бездонного кармана». Правда, всем сообщили, что приняли их пока только с испытательным сроком. И если в ближайшем будущем они не будут активно работать, то их могут исключить из рядов «дружинников-волошинцев».

Выйдя из красного уголка, где проходило собрание, Серёга ещё раз прочёл свою фамилию на только что полученном удостоверении. Усмехнулся лицу на фотографии. Закрыл корочку и убрал в карман брюк.

– Ну, Мишка, как ты считаешь, ксивы обмыть бы не мешало?

– Я только за. Плохо, что народ может увидеть, что пьём, и настучит в деканат. Неприятности могут быть. Да и с деньгами сейчас туговато. Степуху, сам знаешь, мы не получаем. Экзамены в зимнюю сессию нужно было без троек сдавать.

Беседуя, ребята шли по коридору общежития.

– Серёга, а лучше ну её, пьянку! Я вот что придумал. Через неделю весенняя охота начинается. Рванём на природу, наловим браконьеров. Протоколов на них напишем. Премиальных огребём немерено. Слышал, что начальник сказал? Всем, составившим протоколы на нарушителей, положены премиальные. Вот тогда погуляем. Что думаешь?

– Мишаня, ты, как всегда, прав. Но только ты уверен, что мы наловим этих самых браконьеров? Ещё и много. Где их взять в нужном для нас количестве в вятской тайге? По лесам здесь иногда целый день проходишь и ни одного человека не встретишь.

Они вошли в комнату.

– Ерунда! – Мишка достал из своей тумбочки окурок, заботливо спрятанный «на потом», после того как сигарета была затушена об угол этой самой тумбочки. Чиркнул спичкой и затянулся едким дымом «Примы». – Как говорится, «свинья везде грязь найдёт». С такими удостоверениями, как у нас, мы теперь до любого столба докопаться сможем и составить на него протокол о нарушении правил охоты или рыбной ловли. Ты, Серёжа, просто никогда не думал этим заниматься, теперь же будет в самый раз. Пусть дрожат местные вятские охотники. – Мишка улыбнулся и продолжил: – Сразу в передовики выйдем. Только уговор. Никому из ребят о нашей идее ни слова. А то им тоже захочется лёгких денег.

– Согласен с тобой на все сто процентов. И с пьянкой лучше подождать, а то залетим и на весновку нас декан не пустит. Оставшуюся до охоты неделю нужно не попадаться.

Он взял у Мишки недокуренную сигарету и пару раз глубоко затянулся, пока окурок не обжёг пальцы. Серёга незлобно выругался и бросил в пепельницу всё, что осталось от сигареты. Обожжёнными пальцами взялся за мочку уха.

– Пошли, братан, по общаге пошатаемся, всё равно сейчас делать нечего. Спать в такую рань не хочется. А повезёт, и поедим у кого-нибудь…

Жизнь в общежитии в это время «била ключом». Всё было как всегда: кто-то спал на своей кровати, а кто-то на чужой; кто-то пил чай с сахаром, а кто-то без сахара; кто-то курил, а кто-то ждал, что оставят покурить; кто-то мечтал…

– Серёга, вот ты чем заниматься будешь после окончания института? – спросил Серёжку один из его сокурсников.

– Я чем? – Серега посмотрел на парня. – Как чем? Глупый вопрос. Охотоведом работать собираюсь.

– Это и ежу понятно, что охотоведом. Все мы, здесь сидящие, хотим после института по специальности устроиться. За тем и поступали. Я тебя немного о другом спрашиваю. Жить-то на что будешь? Где деньги брать? Зарплата у охотоведа копеечная. Читал небось, что царь Пётр I про нас говорил: «Одеть их во всё казённое, а оклад им положить маленький, ибо должность у них воровская». Что воровать станешь?

– Отстань, Сашка, – усмехнулся Серега. – Я пока не думал, как после института жить буду. Этот самый институт ещё окончить надо. Сейчас бы подзаработать. Мы с Мишкой прикинули. Хотели на весенней охоте…

Мишка перебил товарища:

– Мы хотели поехать птиц на чучела пострелять. В охотничий магазин недавно зашли, так там чучело весеннего крякового селезня целое состояние стоит. А чучело токующего тетерева – целая наша стипендия. Вот мы и собираемся в лес поехать и настрелять воз тетеревов, вальдшнепов и селезней. В общаге наделаем из них воз чучел, как-никак курс таксидермии мы прослушали. Сдадим все изделия в магазин и получим воз денег.

Мишка торжественно оглядел всех, прикидывая, понравилась ребятам его идея или нет. Ответил за всех Сашка:

– Хорошо, конечно. Но это всё временное явление. Добудете вы этих птиц, а может, ещё и не добудете. Это большой вопрос. Тут «бабка надвое сказала». А я вот думаю, что лучше всего всем нам после окончания института пчёлок развести. Буду я, например, на крылечке у домика своего сидеть, а пчёлки пусть себе вокруг летают. Чего им мешать? Пусть работают. «Ж-ж-ж» – раз копейка. «Ж-ж-ж» – раз и ещё копейка. – Сашка замахал руками, показывая, как пролетают мимо него пчелы.

– Раз – и пчелиная болезнь – варратоз. Все твои пчёлки подохли!

– Тогда, к примеру, можно кроликов развести. Я и над этим думал. Вырыть в саду большую яму. Посадить в неё с десяток крольчих и пару кролей. Пусть себе любят друг друга. Кто из вас знает, сколько у кроликов в год помётов? – Сашка замолчал, ожидая ответа на вопрос.

– Кажется, что-то около шести или восьми, а может, и более.

– А крольчат сколько рождается?

– По шесть или девять. Иногда доходит и до четырнадцати.

– Мы берём по четырнадцать и, если мне не изменяет память, то крольчихи уже в четыре месяца достигают половой зрелости.

– А затраты на содержание? – спросил Мишка.

– Минимальные, – не задумываясь ответил Сашка. – Всего один качан капусты и буханка хлеба в день.

После своих слов Сашка задумался, уставившись в одну точку. В его голове шли сложные математические расчёты, проведя которые, Сашка должен был вывести для ребят одну цифру чистой прибыли. В комнате на это время установилась тишина. Тут открылась дверь, и в комнату вошло ещё несколько студентов с их курса.

– Чего притихли?

– Не мешайте. Сашка деньги от разведения кроликов подсчитывает. Как-никак кролиководство – дело, доступное не только жителям села или рабочего посёлка, но и всем будущим охотоведам. – Ребята засмеялись.

– Чего смешного? – обиделся Сашка. – Даже очень неплохо получается. Цифру прибыли, правда, я до конца не подсчитал. Эти оболтусы помешали. – Он кивнул на вновь пришедших. – Врываются в комнату, орут! Чего вам нужно? Тут хорошие люди делом занимаются, решают для народа экономические проблемы. А вы…

– Что мы? Просто хотели увиденным поделиться. Сегодня в кинотеатре кино смотрели про американских полицейских. Всем советуем сходить, кто ещё не смотрел. Главное в фильме то, что там много хорошего можно почерпнуть для нашей будущей охотоведческой работы. Например, как толпу народа резиновыми пулями разгоняют. Вот бы и нам такие пульки на «бреках» попробовать. Сопротивляется браконьер, а мы ему – бац! – по животу резинкой. И человек живой, и сопротивление сломлено. Ну как?

Все, кто был в комнате, одобрительно загалдели. И уже через минуту, полностью забыв о пчеловодстве и кролиководстве, парни обсуждали, из чего можно изготовить такие резиновые пули под калибр охотничьих ружей. А также применение на практике таких нужных, по их мнению, спецсредств не только в Кировской области, но и по всей стране. Разошлись студенты далеко за полночь…

Последняя неделя перед открытием весенней охоты пролетела незаметно. Прошла в делах, учёбе, заботах по сбору в лес. Студенты бегали по магазинам, закупая на последние деньги всё необходимое для их будущей лесной жизни. Им предстояло провести по нескольку дней у костра. Весенние дни, а особенно ночи, все ещё были очень холодные. В первую очередь ребята покупали продукты, конечно, всё по минимуму. Затем гильзы, порох, дробь, пыжи. Позволить себе купить снаряженные патроны могли немногие.

А собравшись и отпросившись в деканате, студенты стали разъезжаться по районам области. Общежитие опустело практически на весь сезон весенней охоты. Жить там остались только его отдельные обитатели, но таких были единицы.

На железнодорожном вокзале к Серёге и Мишке подошёл их сокурсник Юрка и, хитро улыбнувшись, прошептал:

– Вот, смотрите, зарядил несколько пуль. Руки так и чешутся опробовать.

– Дай одну! – Мишка потянулся к Юркиному патронташу.

– «Дай» будет при коммунизме, – оттолкнул тот руку. – Сами могли сделать. Лень? Всё, мне тут трепаться с вами некогда. Мы с ребятами едем на север.

Он резко повернулся и побежал к поезду, который с минуты на минуту должен был отправиться.

– Дан приказ ему на север, нам в другую сторону. Так, кажется, в песне поётся? – произнёс Серёга.

– Дан приказ ему на запад, – поправил Мишка.

– А нам нужно на восток. – Сергей поднял с земли объёмный рюкзак и забросил за плечи. – Пошли, друг. Скоро и наш поезд.

Через несколько часов ребята вышли на нужной станции. Подождав, когда отъедет поезд, перешли железную дорогу и направились к видневшемуся невдалеке лесу. Ночевать остановились на берегу ручья, текущего по краю лесной опушки. Летом ручей пересыхал, но весной, когда земля перенасыщалась влагой от тающего снега и воду в себя больше не принимала, ручей становился весьма полноводным. От этого течение усиливалось, и вода с шумом текла по руслу, превращая ручей в небольшую речку с относительно чистой водой.

– Здесь и заночуем. – Мишка скинул рюкзак и присел на пень. – Серёга, как хорошо, что мы из города на природу вырвались!

– Конечно, хорошо. А если ещё и весновку проведём, как задумали, вообще отлично будет.

Сергей достал топор и стал рубить для костра мелкие сухие сучья. Вскоре огонь горел. Провозившись с приготовлением ночлега ещё с час, ребята наконец уселись ужинать на свеженарубленный лапник, разложенный толстым слоем с двух сторон от костра. Темнело. Они слышали, как, хоркая, пролетел вальдшнеп. Пару раз было слышно, как вдали гоготали дикие гуси, летя по известному только им маршруту. Кряковый селезень прошваркал в полной темноте.

– Сейчас бы грохнуть кого-нибудь из птиц на шурпу. А то ужинаем чаем и сухарями. – Мишка покрутил головой, всматриваясь в чистое звёздное небо.

– Нельзя, Миш. Мы теперь охотничьи инспектора, а открытие охоты только завтра. Будет день – и будет пища. Давай-ка спать.

Сергей допил чай. Разложил на лапнике спальник, снял сапоги и телогрейку и, как был в свитере и брюках, полез внутрь мешка. Через минуту усталость взяла своё, и он засопел. Мишка ещё долго лежал у костра и слушал звуки весенней ночи.

Выбираться утром из тёплых спальных мешков ребятам не хотелось. Костёр давно догорел, а от ручья и снега в лесу тянуло холодом. В конце апреля до настоящего тепла ещё ой как далеко. Сергей и Мишка проснулись, лежали и слушали, как за лесом «булькали», токуя, тетерева.

– Слышишь, токуют! – Мишка чуть высунулся из спальника.

– Слышу, – буркнул Серёга, – не спят птички.

– Весна. Хочешь, не хочешь, а токовать нужно. Природа своё возьмёт, – философски изрёк Мишка. – И нам подниматься пора.

– Что, тоже природа?

– Конечно. Давно встать хочу. В спальник же не будешь по нужде ходить. – Мишка выбрался наружу и стал натягивать сапоги.

– А я ещё посплю, меня природа не беспокоит. Вот когда ты костёр разложишь, тогда и мне вставать.

– Чёрт с тобой, лежи.

Мишка оделся и пошёл к ручью. Умывшись и распалив костёр, собрал ружьё. Скоро закипела вода в котелке.

– Чай готов. – Сняв с огня котелок, Мишка насыпал в кипящую воду заварки. – Завтракать вставай, – обратился он к Сергею. – А то браконьеры по домам разойдутся. Солнце уже высоко.

– Не разойдутся. Откуда им тут взяться?

И как бы с ним споря, в верховьях ручья прогремел выстрел.

– Ну что, я не прав? – Мишка прислушался. Раздался второй выстрел. – Выстрел там же, где и первый. Вот тебе и браконьеры.

– Это ещё нужно уточнить, кто там палит. – Сергей вылез из спальника и стал быстро одеваться.

– Что, даже чая не попьёшь? – Мишка отхлёбывал горячий чай из кружки и хрустел сухарём.

– Почему? Сначала поедим, а потом пойдём туда, где стреляют. Наливай.

Ещё один выстрел прозвучал, когда ребята заканчивали завтракать.

– Хватит дурака валять. Собираемся. – Мишка стал убирать вещи в рюкзак, костёр залил остатками чая. Через минуту охотоведы двинулись вверх по ручью в сторону выстрелов.

Охотник стоял на поляне. Что это один из местных мужиков, ребята определили сразу. Одет он был в засаленную и рваную во многих местах телогрейку, заляпанные грязью штаны и короткие кирзовые сапоги. Его одностволка в области приклада была перетянута медной проволокой, а цевьё крепилось к стволу изолентой. Убитый им рябчик, охота на которых весной запрещена, болтался, прицепленный за лапки бельевой верёвкой, на поясе охотника. Мужик улыбался.

– Вот тебе и самый настоящий браконьер! А ты говорил… Тут, видно, весь лес кишит нарушителями правил охоты. Сейчас его оформим, и премия наша. – Мишка потёр ладони.

– Ну что, мужик? Рябчика грохнул? Весной охота на таких птичек запрещена законом. Как тебе не стыдно! – Ребята подошли к охотнику. Тот не делал никаких попыток сопротивляться или убегать.

– Здорово, дядя! – обратился к нему Серёга. – Браконьерствуешь? Давай-ка лучше свои документы.

– Здра… здра… здра… – Открывая и закрывая рот, мужик пытался говорить. Ребята уставились на него.

– Притворяешься?

– Здра… здра… здра… – Мужик тряс головой, выговаривая слово.

Ребята переглянулись.

– Миш, ну его к чёрту! Намучаемся мы с ним с таким красноречием.

– Здра… здра… – повторял и повторял охотник.

– Ты прав, братан. Пойдём. – Мишка махнул рукой.

– Здравствуйте, – наконец-то выговорил мужик, когда ребята отошли от него метров на пятьдесят. Они остановились и обернулись.

– Во вятич даёт! Всё-таки родил своё «здравствуйте». Может, хоть рябчика у него отнимем? А, Михаил? – Сергей сделал шаг обратно к охотнику.

– Ррре… ррре… – затряс головой мужик.

– Пошли. – Мишка повернулся и зашагал дальше.

Через полчаса опять прозвучал выстрел, примерно там, где остался охотник.

– Гад! Стреляет опять по рябчикам, – плюнул Сергей.

– Пусть охотится. Судя по его виду, у него одна радость в жизни и осталась…

– Что делать будем? Инспектировать?

– Как получится. Пойдём пока по угодьям пошатаемся. Мы же ещё и на охоту приехали. Зря, что ли, путёвки брали? Помнишь идею про чучела? Попробуем её в жизнь воплотить. – Мишка зарядил ружьё.

Грузный кряковый селезень, одетый в брачный весенний наряд, с шумом поднялся из-под нависшей над водой ивы. Первый выстрел Мишки пришёлся по веткам. Порубанные дробью, они полетели в разные стороны. После второго выстрела шея селезня подломилась, и он упал.

– Вот и первое чучело! – крикнул Мишка.

– А я и выстрелить не успел. – Сергей снял с плеч порядком надоевший ему рюкзак и сел на землю. Закурил.

– Чего сидишь?

– Чего-чего! Твой трофей, Михаил. Ты и ищи. Мне как-то неудобно вперёд стрелка лезть.

– Ишь какой правильный! – Мишка полез в кусты, долго трещал там ветками и чертыхался. Наконец закричал: – Нашёл! – Он прикинул вес селезня, держа его за зелёно-оливковый клюв: – Примерно килограмма два будет.

– Дай мне! – Сергей взял в руку оранжевые лапы птицы, несколько раз поднял и опустил перед собой: – Ты прав, дружище, где-то около двух килограммов. Хорошо, чтобы ещё и вкусный был. А то голодное общажное детство вон как на нас сказывается! – Он похлопал себя ладонью по животу.

– Вечером попробуем на вкус! – Мишка аккуратно, чтобы не помять перья, положил птицу в рюкзак.

До вечера ребята проходили по лесу и не встретили больше ни одного человека. Выстрелов тоже не было слышно. Расположившись лагерем и заготовив дров, сняли с селезня шкурку, присыпали её солью. А когда поели приготовленную на костре утиную похлёбку, разошлись от лагеря в разные стороны искать места для предстоящей вальдшнепиной тяги.

Вальдшнепы в этот вечер тянули активно. Но то ли ребята неправильно определились с выбором мест, то ли переволновались, увидев в небе первых птиц, или охотничьего опыта у них ещё было маловато, только стрельба по вальдшнепам была практически безрезультатной. Лишь к концу тяги, уже в полных сумерках, Сергею всё же удалось сбить одного куличка. После выстрела птица упала к его ногам. Он нагнулся и поднял вальдшнепа.

– Хорошо, что под ноги свалился, а то в темноте и не найти. Интересно, что там у Мишки?

Включив фонарик, он не спеша двинулся к лагерю. Костёр ярко горел, освещая небольшое пространство вокруг. Мишка разогревал остатки утиной похлёбки.

– Привет, дружище! – поприветствовал он Сергея. – Как охота?

– Взял одного. – Сергей показал добытого вальдшнепа. – А ты?

Мишка хитро улыбнулся:

– После моих выстрелов все помирать улетели. Одного вроде зацепил покрепче. Но и он за деревьями скрылся.

– Что же ты, Миш, так жидко…

– Понимаешь, друг, промысловики – они влёт не стреляют. – Мишка взял у Сергея вальдшнепа и принялся его рассматривать.

– Тоже по-своему птица красивая. Глянь, клюв какой. Длинный-длинный. А глаза большие-большие. Обдирай трофей, Серёга. Вроде не разбит и на чучело пойдёт.

– В темноте? А может, завтра?

– Неужели не знаешь? Не нужно откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

– А можно после чая?

– После чая? – Мишка смотрел на костёр. Вода в котелке закипала. – После чая, я думаю, можно. Тем более вода уже кипит.

Спать легли поздно. На рассвете их опять разбудило тетеревиное токование. Не так далеко, в редколесье, несколько косачей слетелись на токовище. Их голоса, очень похожие на голубиное воркование, в тихую погоду были слышны за несколько километров.

– Вот тетерева дают! – Мишка выбрался из спального мешка и сел на него. – Серега, слышишь, что делают? Знал бы, что тут ток, вчера шалаш бы построил.

– Ага, шалаш. Так они тебе у него и будут токовать! Тетерева не такие дураки, как ты думаешь. Им к шалашу привыкнуть нужно. – Сергей лежал на спальнике и курил.

– Может, попытаться с подхода по ним разочек грохнуть.

– Брось, Миш, пусть живут. – Сергей не успел договорить, как в лесу раздались выстрелы.

– Давай туда, где пальба. За премией! – крикнул Мишка.

На сборы ушло всего несколько минут. Перепрыгивая через поваленные деревья, они бежали в том направлении, где стреляли. Наконец показалась узкоколейка.

– Скорее всего, шли по железке и стреляли.

Сергей полез по насыпи на рельсы. Мишка за ним. Остановились, чтобы осмотреться. Полотно железной дороги хорошо просматривалось только в одну сторону. В другом направлении дорога делала резкий поворот и скрывалась за деревьями.

– Нужно пойти и посмотреть, что там, за поворотом.

– Стой. Давай хоть минуту отдышимся! – Сергей снял рюкзак, ружьё и уселся на рельсы.

– Ладно, ты отдыхай, а я всё-таки схожу, – сжалился Мишка. – Он положил рядом с ним свой рюкзак и ружьё: – Я скоро.

«И чего этот дурак ружьё не взял? А вдруг на “бреков” нарвётся? Одному же не справиться».

Сергей поднялся на ноги, посмотрел на вещи, прикидывая, как всё это тащить. С минуту раздумывал, потом махнул на всё рукой, взял своё ружьё, остальное оставил лежать на шпалах. Пошёл догонять Михаила.

– Ну, чего?

– Ни следов, ни выстрелов, ни гильз. Наверное, в другую сторону ушли. – Мишка смотрел на товарища. – А вещи где?

– Там, на дороге. Что им будет! Не тащить же всё на себе. Говори лучше, что нам делать?

– Пошли назад. Другую сторону дороги проверим. Может, ещё успеем кого-нибудь поймать.

Громкий гудок они услышали, не доходя до поворота.

– Что это? – Мишка удивлённо смотрел на Сергея.

– Кажется, паровоз. С рельсов сойти нужно, а то задавит. – Сергей сделал несколько шагов в сторону.

– Кого задавит? Тебя? Да он же сейчас по нашим рюкзакам едет! – Мишка смотрел на показавшийся впереди поезд, тащивший за собой несколько вагонов.

Они кинулись к вещам. Мишкино ружьё со сломанным прикладом валялось рядом с его раздавленным рюкзаком и с абсолютно целым рюкзаком Сергея. Тот наклонился и поднял ружьё.

– Стволы целые. Повезло. А дерево – ерунда. Думаю, что можно будет отремонтировать.

– Думает он! Думать нужно было, когда уходил! – злобно кричал Мишка.

– Я же помочь хотел, – обиделся Сергей.

– Он ещё и обижается. – Мишка выругался, и ребята ещё с полчаса ругались и матерились друг на друга.

Понемногу успокоились.

– Ладно, с кем не бывает. Это и есть жизнь. А ремонт ружья – пополам. Не отремонтируют, я тебе своё отдам. – Сергей примирительно похлопал Мишку по плечу.

Тот улыбнулся. Молодость! Она отходчива и бесшабашна.

– Вот только пацаны над нами в общаге ржать станут. По-моему, такого ещё ни с кем не было. – Теперь Мишка смеялся.

Смеялся и Серёга, крутя в руке раздавленный поездом котелок. Насмеявшись вдоволь, они приняли решение возвращаться в общежитие. Вечером уже были в городе…

Первым к ним в комнату вошёл Сашка. Поставил рюкзак посреди комнаты, зачехлённое ружьё положил на кровать. Сел, достал сигарету и, не спрашивая у ребят разрешения, закурил. А сделав пару глубоких затяжек, сказал:

– Рассказывайте, как ваше инспектирование прошло. Или охотились?

Друзья переглянулись.

– А что рассказывать, – замялся Мишка. – Нормально всё. Ни одного составленного протокола. Из дичи добыты селезень и вальдшнеп. Чучела будем делать.

Сашка заметил на столе сломанное ружьё.

– А это что?

– Ружьё!

– А с ним что случилось? У него вид, будто оно под поездом побывало.

Глаза ребят расширились.

– Ты как узнал?

– Никак. Просто сказал. А что, правда?

– Правда! – И Мишка рассказал, что с ними произошло.

После его рассказа Сашка выдержал необходимую паузу, чтобы осмыслить услышанное, произнёс:

– Ну, вы оба даёте!

– Кому сейчас легко? – вздохнул Мишка и спросил: – А у тебя как?

– Как и у вас. Лазил я по лесу, лазил. Ни людей тебе, ни зверей. Из продуктов с собой только соль и сигареты. Наконец через пару дней охоты увидел белку. Шлепнул её, бедолагу. Не помирать же с голоду. Потом добыл горностая. Варил его, варил, есть всё равно не смог – вонючий, зараза. А вчера иду, слышу – собаки лают. Смотрю, а это местные мужики зайчих беременных по озимым с гончей гоняют. Всё у них по-взрослому, у одного даже рог охотничий на груди висит. Тоже мне, мелкотравчатый! Вот я под гон их и подстроился.

– Грохнул? – не сдержался Серёга.

– Грохнул! – утвердительно сказал Сашка и наклонился над рюкзаком. Развязал верёвку, порылся внутри: – Вот! – В руке он держал шкуру гончей собаки.

Мишка с Сергеем застыли с открытыми ртами.

– Что замерли? Собачьих шкур не видели? – Сашка убрал шкуру обратно в рюкзак.

– Собака-то при чём? Люди всегда виноваты.

Сашка тяжело вздохнул:

– Вы правы, собака не виновата. Но не человека же из-за этого убивать.

– Ты же мог протокол на браконьеров составить, – резонно заметил Мишка. – Ты же теперь общественный охотинспектор.

– Инспектор! Да если бы я от мужиков не убежал, поймали бы они меня и засунули инспекторское удостоверение в одно место… Ладно, пойду в магазин, мне полученный стресс снять нужно.

– Саш, ты нас прости, не обижайся. Нам тоже стресс надо снять. – Сергей открыл дверцу своей тумбочки. – На вот. Здесь и на снятие стресса хватит, и на закуску. Ты слетай мухой в магазин, а мы пока стол накроем.

– Переоденусь только. – Сашка взял деньги и вышел.

Через час ребята сидели втроём за столом и пили водку. Глубокой ночью к ним с шумом ввалилась компания сокурсников.

– Чего врываетесь, орёте?! – на правах хозяина комнаты осадил их Мишка.

– Увидели свет и заглянули. А на бесплатное угощение мы не претендуем. У нас всё с собой. – Студенты выставили на стол пару бутылок водки.

– Тогда присаживайтесь! – Мишка освободил стул.

– Сиди. Мы и постоять можем, негордые. Больше войдёт.

– В ногах правды нет. Двигайте стол к моей кровати, всем места хватит.

Стол был установлен и ребята расселись.

– А чего Юрка грустный?

Тот махнул рукой.

– Да мужика чуть не ухлопал своим изобретением, резиновой пулей.

– Применили?! – Сергей и Мишка вспомнили, как на вокзале Юрка хвалился.

– Ещё как применили!

– Мужик этот сети ставил. Мы к нему. Стали протокол писать, а он дёру. Бежит по пахоте, хрен догонишь. И мужичонка вроде худой, пятьдесят килограммов вместе с документами, но жилистый. Чувствуем, уйдёт. Тут Юрка и приложился со своего двенадцатого калибра. Как учили…

– Мужика после выстрела аж по земле протащило. Лежит он, труп трупом. Мы думали, что хана браконьеру. Подошли, на ноги поставили. Тот руки к небу тянет и плачет. Сдаётся и повторяет, словно попугай: «Не убивайте, не убивайте, дети у меня». Мы его заставили телогрейку снять. В ней дыра от пули. В рубахе тоже. Спина – сплошной кровоподтёк. Думаю, внутренности ему точно поотбивало. Хотя и расстояние приличное было.

– Сколько метров?

– Точно не помню. Может, двадцать, а может, пятнадцать.

– Ты, Юрка, снайпер. Наливай, такой выстрел обмыть не мешает.

Юрка пить отказался.

– Дядька в милицию не потащит? – Сергей разлил по стаканам остатки водки.

– Не должен. Мы его до вечера поили и успокаивали. Вроде задобрили. Ладно, чёрт с ним, с мужиком. Вы-то как съездили?

Наступил черёд рассказывать Мишке, Серёге и Сашке. Все дружно смеялись. Расходились под утро.

– Мишка, давай спать, – предложил Сергей. – Что-то меня пошатывает.

– Какой спать! А чучела делать? Давай сюда птичек, мы их быстро в чучела превратим. Только нужно композицию придумать. Форму птицам правильную придать.

– Чего туг думать! Селезень летит и вальдшнеп летит.

– Мелко, дружок. Нет у тебя фантазии. – Мишка разложил на столе шкурки птиц и начал работать. Сергей помогал.

Когда днём сокурсники вошли к ним в комнату, друзья мирно спали, посапывая в кроватях. К люстре на леске были привязаны птичьи чучела. Летящий кряковый селезень и нападающий на него в позе сокола-сапсана вальдшнеп!

Бахруддин и заяц

Комнаты охотоведческого общежития – это места, где студенты спали. А основная жизнь, особенно по вечерам, после занятий, проходила в коридоре общежития на нашем этаже охотоведов, – тогда, в студенчестве, казавшемся таким длинным и широким.

Двери комнат хлопали оттого, что студенты ходили туда-сюда. Но в конечном итоге многие из них всё-таки оседали на полу или на подоконниках. Играли на гитаре или пели, сражались между собой в подкидного дурака (вдвоём можно играть в подкидного изо дня в день, отдавая этому всё свободное время и оставляя друг друга в дураках по много сотен раз).

– Так. Ты, Мишка, дурак восемьсот шестьдесят четыре раза. А ты, Сашка, девятьсот восемь.

– Врёшь!

– Посмотри в мои честные глаза. У меня всё записано. – Записано! Записано! Тасуй и раздавай, – слышался типичный диалог.

– Я тебя на практике, по технике добычи, обыграю.

– Бабка надвое сказала. – Карты ложились по шесть штук перед каждым играющим на аккуратно расстеленную на полу газету.

Дверь одной из комнат открылась.

– Миш, Сашка, вам песни не мешают? – вышел в коридор их сокурсник.

Картежники отрицательно замотали головами, не отрываясь от игры. Студент двинулся по коридору к старшекурсникам, сидевшим на полу и певшим под гитару:

Ты собаку полюби, словно брата,

Соболями заблестит её плато…

– Прекратите, пожалуйста. Мне завтра в тайгу на инспектирование ехать!

Песня умолкла на полуслове. Все удивлённо смотрели на говорившего.

– Хорошо, – ответил кто-то.

– Спасибо. – Студент повернулся и пошёл к себе в комнату.

– Во даёт! – удивилась компания и снова запела, только значительно тише, вполголоса:

Ты собаку полюби, словно брата,

Соболями заблестит её плато.

Бойся женщин, как огня, ну их к ляху,

Чем жениться, лучше шею на плаху.

– Бахры, а ты что не поёшь? Русского не знаешь? – спросил Валерка сидевшего рядом товарища, будущего охотоведа, приехавшего в институт из Средней Азии.

Бахры смотрел в окно и думал о чём-то своём. Наконец ответил:

– Почему русского не знаю? Знаю. Говорю без акцента, не то что наши друзья из Прибалтики: «Зобака, папа пселовод» и так далее. Я, Валерка, русский язык плохо только на экзаменах понимаю. Почему только? Наверное, это у меня от волнения. – И его круглое лицо расплылось от улыбки.

– Помню. – Валерка рассмеялся. – Как ты на химию пришел контрольную переписывать. Заладил: «Я это, я это! Я контрольный списать пришёл». Тебя тогда ещё из кабинета выгнали.

– Было. Это частный случай.

Бахры замолчал. Валерка пару раз затянулся сигаретой.

– Слушай, Бахр, сознайся, как всё же тебе учиться удаётся? И задолженностей у тебя нет. И не учишь ничего, и на охоту не ездишь, и газет ты не читаешь. А телевизора у нас нет.

– Зачем тебе это знать, брат?

– Интересно. Может, и я так захочу.

– У тебя не получится.

– Откуда ты знаешь? – Валерка сделал вид, что обиделся.

– Ай, брат, родом ты не из Средней Азии.

– Ладно, рассказывай, не тяни.

– Только, брат, для тебя. Слово, что никому не протрепишься?

Бахры посмотрел на Валерку. Тот утвердительно кивнул в ответ:

– Зуб даю!

– Тогда слушай. Когда я понимаю, что экзамен или, там, зачёт для меня трудный, то есть на халяву сдать не получится, я первым делом начинаю с преподавателем встречаться в институте и здороваться.

– Зачем? – Валерка с интересом посмотрел на товарища.

– Не перебивай. Сейчас узнаешь. – И Бахры, чтобы его, кроме них двоих, никто не услышал, перешёл на шёпот, поближе придвинувшись к Валерке.

– Неужели тебе не понятно? Ай, до чего вы все, северяне, бестолковые. Чтобы меня получше запомнили. Стою я и жду преподавателя. Вижу, идёт. Подхожу, мило улыбаюсь, как я умею, и говорю: «Здравствуйте!» Бегу по кругу, снова встречаю, прохожу мимо и опять моё: «Здравствуйте!» И так всю неделю. Изо дня в день: «Здравствуйте! Здравствуйте!» После всего этого иду к преподу в кабинет и на очень плохом русском говорю: «Я это. Я Бахры! Из Азии я, по направлению в Россию прибыл. Я это. Я плохо предмет понимаю. Мне это, мне дополнительный занятий надо». Вот ты как, Валерка, думаешь, кто сможет в этом отказать студенту, плохо знающему русский язык? И который очень, ну просто очень, очень желает учиться и получить знания.

– Никто!

– Тут ты прав. Но учитель может думать, что на дополнительные занятия я не приду. А мне что в общежитии делать? Газет я не читаю, а телевизора у нас нет. Так?

– Так! – Валерка закурил очередную сигарету. По его лицу было видно, рассказ товарища его интересует всё больше и больше. И Бахры продолжал:

– Я хожу на дополнительные занятия. Заметь, на каждое. И сижу там от звонка до звонка. Слушаю, что препод говорит. В одно ухо у меня влетает, а в другое вылетает. И всё это продолжается ещё с неделю. Дальше я говорю: «Я это. Я плохо всё равно материал понимаю. Мне это. Мне обязательно больше дополнительных занятий нужно». И опять мне, дураку, никто отказать не может. По закону учителя обязаны нас учить. У них, бедных, работа такая. – Бахры хитро улыбнулся.

– Ты даёшь!

– Это есть жизнь. А кому в жизни легко? Закурим?

Валерка протянул сигарету. Бахры закурил. Курил он редко, только когда выпивал, но тут такой случай, – он делился с товарищем своим жизненным опытом. Первый раз. Переволновался.

– Продолжать?

Валерка кивнул.

– Хожу заниматься каждый день. Конечно, мне в институт ходить не хочется не только после основных занятий, а вообще. Я бы лучше в общаге сидел или в кино ходил. Но деваться мне некуда, я учиться сюда приехал, а Аллах велел быть терпеливым. Хожу я, значит, преподаватель давно понимает, что я не вундеркинд. А у него дома семья, дети, дача. Ему со мной, балбесом, заниматься совсем не в радость. И через несколько дней его нервы не выдерживают, и он начинает от меня прятаться. Я на кафедру – его там нет. Так пару дней. Я его ловлю, а он убегает. Вот такая охота. Всё! Экзамен по этому предмету у меня в кармане. Я больше к этому преподу на уроки в этом семестре не хожу, – подвёл итог рассказу Бахры.

– Как так? – Валерка не удержался от вопроса.

– А так! Иду только сдавать экзамен. Захожу, а он мне говорит: «Дорогой Бахруддин, давайте, пожалуйста, вашу зачётку». Я подаю. Оценка, конечно, твёрдая тройка, но я на большее и не претендую. А? Как методика?! – Бахры смотрел на Валерку, ожидая похвал в свой адрес. И дождался.

– Ну ты молодец! Молодец! Сам метод придумал или кто подсказал?

– Сам!

– Молодец…

Для Бахры такой славы было достаточно.

После рассказа они какое-то время сидели молча и смотрели перед собой. Каждый думал о своём. Первым заговорил Валерка.

– Слушай, Бахр, ты на практику в хозяйство собираешься ехать или опять здороваться будешь? Только звери, которых нужно на практике добыть, могут тебя и не понять.

– Конечно, еду. Вот только валенок у меня нету. У нас дома тепло.

– Ничем помочь, брат, не могу. У меня они одни. Самому нужны. – Валерка встал с пола и направился в комнату, где жил. Минут через пятнадцать открылась дверь, и за ним вошёл Бахры.

– Слушай, брат. Лыж у тебя нет? – обратился он к Валерке.

– Нет, брат. Одни.

Бахры вышел. Появился он примерно через полчаса.

– А куртки тёплой нет?

– Нет!

Когда Валерка лежал в кровати и засыпал, кто-то его толкнул. Он открыл глаза. Бахры приложил палец руки к губам и зашептал:

– Валер, завтра нам на практику, а ружья у меня нет! У тебя можно взять?

– В институте попроси. У них там есть служебные одностволки. Только калибр бери двенадцатый. У меня есть патроны, я тебе дам немного. – Считая на этом разговор законченным, Валерка отвернулся к стене и заснул…

Утром, собравшись на практику и на короткое время заскочив в институт, студенты, отъезжающие в охотхозяйство, всем курсом отправились на городской железнодорожный вокзал, чтобы на пригородной электричке добраться до нужной им станции. Валерка похлопал идущего рядом с ним товарища по плечу.

– Ружьё получить, вижу, успел.

– Угу, – буркнул Бахры, жуя на ходу, добавил: – То ли Иж-58, то ли Иж-18.

– Одностволка?

– Да.

– Тогда никак не Иж-58.

– Хрен с ней. Лишь бы бух-бух было. Патронов дашь? Обещал.

– Дам, раз обещал.

– Разных дай. Чтобы на всех зверей хватило. На всю практику.

– И мне, – вмешался в их разговор сокурсник.

– Мишка, тебе-то зачем? Я же видел, как ты заряжался.

– Мне картечь. Я на лисицу хочу в засадке посидеть. Сейчас самое оно. Полнолуние. А картечи в магазине не было.

– И мне это. Картечь! – Бахры дернул Валерку за рукав.

– Дам вам патронов. В хозяйство приедем и получите. Давайте поспешим к электричке. Вон все садятся.

Они прибавили шаг и вскочили в вагон. Двери захлопнулись, электричка дёрнулась и поехала от вокзала, набирая скорость. Через два часа студенты вышли из поезда на нужной станции.

– Ещё два часа пёхом, и мы у цели, – сказал кто-то из ребят.

– Знаем, – ответили ему, – не в первый раз в хозяйство топать.

Валерка, Бахры и Мишка шли в середине растянувшейся цепочки сокурсников.

– Что-то не пойму, что с моим рюкзаком случилось? – Валерка остановился, вытер рукавом телогрейки выступивший на лбу пот.

Поправил рюкзачные лямки, чтобы не так тянули и резали плечи. С этой целью он давно нашил на лямки куски старого шинельного сукна. Нести тяжёлый рюкзак стало чуть легче. «Может, показалось?» – подумал он, догоняя ребят.

– Как будто рюкзак потяжелел.

– Это оттого, что наши патроны несёшь, – улыбнулся Бахры.

– Может, сейчас вам и раздать.

– Нет-нет. Давай уж до хозяйства дотопаем, как договаривались.

– Мы бы тебе помогли, но у нас тоже рюкзаки неподъёмные. – Бахры запыхтел, показывая тяжесть своего рюкзака, болтавшегося за плечами и уместившегося на широкой спине, как раз между лопаток. Он даже прибавил шаг, отрываясь от Мишки и Валерки.

– Тяжело ему! Рюкзака на нём и не видно. – Валерка хотел ещё что-то добавить, но споткнулся и зачертыхался.

– Вон и река. – Мишка помог товарищу.

– Ладно, реку перейдём, там и до базы недалеко. – Валерка ещё раз передёрнул рюкзачные лямки.

Остаток пути до деревни, где была центральная усадьба институтского охотхозяйства, они шли молча. В комнате дома, где им предстояло жить, было холодно. Печь давно никто не топил.

– Вот чёрт, печку можно было и протопить. Знали же, что приедем, – ругались ребята.

Их разговоры услышал преподаватель, прибывший вместе с ними для руководства прохождения предстоящей практики.

– Сразу прошу обратить внимание, – сказал он, – на этот факт. Прежде чем затопить печь, посмотрите внимательно, что внутри. Иногда печные двери имеют свойство летать. От взрыва. Предыдущие практиканты всякое в печках оставляют.

– Посмотрим, – буркнул Валерка и освободился от рюкзака. Стал развязывать шнуровку, затянутую под рюкзаком клапаном.

– Валер, ты мне гантель не отдашь? – протянул руку Бахры.

– Какую гантель? – Валерка удивлённо посмотрел на друзей.

– И мою тушёнку. – Мишка подошёл к Валеркиному рюкзаку. – Давай поможем…

Валерка минуту молчал. Не было слов. Потом улыбнулся.

– Хорошо. Один ноль в вашу пользу. Ну вы и черти. Только добавлю. Не моя, Миша, тушёнка и не моя гантель, а теперь наша и тушёнка, и гантель. Хотя эта дура мне совсем ни к чему.

Он вытащил из рюкзака восьмикилограммовую гантель. Подержал её в руке.

– Тяжёлая. А поменьше не было?

– Нет. Я у всех спрашивал. – Бахры взял гантель.

– Спортсмен!

– Режим, однако, нарушать нельзя.

– Режим! Режим! Жалко, что я сразу не понял, зачем ты с этим железом у моего рюкзака крутишься. А Мишка молодец.

Валерка стал доставать банки говяжьей и свиной тушёнки. Расставил на столе.

– Ты поосторожней. Сейчас к нам кто-нибудь войдёт, только мы её и увидим. Нашу тушёночку! Все вечером к нам в гости придут. Хвосты обрубать устанем, – высказался Мишка.

– Тогда убираю. – Валерка взял одну из банок и подбросил в руке.

– Пусть лучше у меня полежат. Родные они мне, эти банки. Мама посылку прислала. Я вечерком, когда вас в комнате нет, съем одну – и как дома побываю. – Мишка облизнулся.

– Вспомнил вкус тушёнки? Тогда мы сейчас с Бахры к тебе домой в гости сходим. – Валерка достал охотничий нож и хотел вскрыть одну из банок.

– Давай вечером? – робко спросил Мишка.

– Я думаю, не нужно на вечер оставлять то, что можно сделать сейчас. Так, кажется, русская пословица говорит, – вмешался в разговор Бахры.

– Ты пока с гантелью поупражняйся, а мы печку протопим. – Валерка поставил на стол банку. Открывать не стал. – И ружьё собери. Завтра на охоту.

– А я сегодня пойду. На лису. – Мишка аккуратно убрал в свой рюкзак всю тушёнку. Начал чистить печь. Валерка пошёл за дровами.

Через несколько часов на базе стало тепло. База представляла собой старый дом, то ли бывший школьный интернат, то ли ещё что-то. Строили дом очень давно, ещё в те времена, когда деревня процветала и была центральной усадьбой крепкого колхоза, в котором жили и работали люди.

Сейчас в деревне осталось всего несколько жилых домов. А жителей прибавлялось, когда приезжали на практику студенты-охотоведы. Дом студентам нравился, они его любовно называли, как в известном фильме, «Общежитием имени монаха Бертольда Шварца» и даже прикрепили на стене перед входной дверью соответствующую табличку. А находился дом на улице «Тупик декана» – о чём свидетельствовала ещё одна табличка на углу дома. Преподаватели, приезжающие со студентами в хозяйство, жили в центре деревни.

– На, Мишка. Тебе. – Валерка поставил на стол два патрона, картечь восемь с половиной миллиметров. – Одной картечины для твоей лисы самый раз. Главное – попасть.

– Попаду. Не сомневайтесь, – уверил Мишка, натягивая на себя белый маскировочный халат.

– Бахры, глянь в окно, как там?

– Там хорошо, наверное. Мороз примерно градусов тридцать. Ночь и луна, от которой светло. Ветра нет!

– Ты как определил? Гидрометцентр?

– А деревья не качаются.

Мишка оделся. Положил патроны в карман.

– Пойду.

– Где тебя искать, когда замёрзнешь? – вдогонку спросил друга Бахры.

– У старой овчарни, за кладбищем в кустах. – Мишка закрыл дверь и вышел на улицу.

Вернулся он поздно ночью. Тихонько вошёл. Ребята не спали.

– Ты что такой бледный? – Валерка сел на кровати.

Мишка положил ружьё и сел на стул. Молчал.

– Лису принёс? – Бахры ел Мишкину тушёнку. – Мы пока к тебе в гости ходили. Валерка вернулся, а я не успел.

Он показал банку. Мишка не обратил на это внимания.

– Раздевайся. Что сидишь?

– Я, ребята, чуть Сашку не застрелил.

– Ты даёшь! Где?

– На засидке. Водички налейте, что-то в горле пересохло.

Бахры встал, налил из чайника горячей воды. Мишка выпил. Что вода горячая – даже не почувствовал.

– Рассказывай. Не тяни.

– Что рассказывать? Сделал я всё, как учили. Сел из-под ветра, замаскировался. Метрах в тридцати от меня ход лисицы. Там здоровый лисовин мотался. Посидел с часок, может, чуть больше. Холодно. Когда луна из-за туч выходит, светло, как днём. Тут она скрылась. Но на снегу всё равно видно. Гляжу, в кустах что-то белое мелькает. Ну, думаю, заяц припрыгал вместо лисы. Я поднял ружьё. Выцелил отлично. Щёлк – осечка. Со вторым выстрелом поторопился. Грохнул и занизил, как потом оказалось. А из кустов Сашкин голос: «Ты по мне, гад, стреляешь?» Я в ответ: «Нет! Это я по горностаю!»

Все молчали. Первым не выдержал Бахры:

– А он-то что?

– Что-что? Говорит, что лису тропит, и дальше пошел.

– А ты?

– Посмотрел по следам, куда картечь попала. Аккурат напротив Сашки легла. Чуть повыше мне прицелиться – и хана ему. Вот если бы первый выстрел – не осечка. Я хорошо прицелился.

– Повезло Сашке. Сейчас бы обдирали на шкуру. – Бахры засмеялся своей шутке.

– Раздевайся, нечего сидеть. Дело сделано. Проехали.

Когда они спали, их разбудили соседи по комнате. Вошли и включили свет. Толкнули Мишку. Спросили:

– Что, Мишка, не спится? Ты нас извини, но у тебя нет случайно правилки на горностая? Она нам очень нужна.

– Начинается, – усмехнулся Валерка.

– Сашка вернулся из леса. Всё рассказал. – Бахры повернулся к стене и засопел.

Мишка громко выругался. Толпа вошедших студентов засмеялась и выскочила из комнаты. Свет остался включённым на всю ночь, так как ещё раз десять к ним в комнату входили ребята и будили Мишку. Все, как один, просили правилку на горностая.

Правилку просили и на следующий день…

После завтрака всех студентов собрали на площади в центре деревни. Ребята стояли перед преподавателями и слушали правила по технике безопасности на облавных и любых других охотах. Правила прохождения настоящей практики и многое другое, так необходимое будущим биологам-охотоведам, по мнению преподавателей их института, но никак не по мнению самих студентов.

– Холодно! Нельзя ли короче? – сказал Мишка так, чтобы его не услышали преподы.

– Не мешай. Вопрос можно? – наоборот, громко, чтобы его все услышали, спросил Бахры. Поднял руку.

– Можно, Бахруддин.

– На что сегодня охота будет?

– Сегодняшний день посвящаем облавной охоте на зайцев-беляков.

– Вопрос можно? – Бахры опять тянул руку.

– Можно.

– А если кто-то другой выскочит. Стрелять? Всё стрелять?

– Стреляй всё.

– Понятно.

– Всем понятно? – спросил студентов старший преподаватель.

– Вопрос можно? – Бахры поднял руку.

– Задавай.

– На охоту все пойдут? На кухне никто больше не нужен?

– Пойдут все. Правда, на такой охоте охотятся маленькими группами. Двое-трое охотятся, а четверо гоняют. Но у нас особый случай. Практика. А на кухню, Бахруддин, уже люди оставлены. Теперь ясно?

– Ясно!

– Пошли.

Преподаватели шли первыми, за ними студенты. За околицей вышли к старой полуразрушенной овчарне.

– Здесь в кустах я вчера и сидел. – Мишка кивнул на опушку леса, показывая Валерке, где была устроена им засидка. Тот не успел ничего ответить. Вздрогнув от грохнувшего над головой выстрела, испуганно присел. В ушах звенело.

«Кар, кар», – где-то в небе орала пролетающая ворона.

– Кто стрелял? – закричали преподаватели.

– Я! – Бахры держал в руке ружьё, из ствола которого шёл лёгкий дымок.

– Кто тебе разрешил? – Старший преподаватель с грозным видом приближался к Бахры.

– Вы, – ответил тот. – Вы говорили, что ворона есть вредная птица. Что на практике можно стрелять всё. Ворону, по правилам охоты, можно бить круглый год – это я ещё с экзаменов помню. Ведь так в правилах записано.

– Записано! На заборе, знаешь, что написано? А там что?

– Доски, – невозмутимо ответил на вопрос Бахры. – При чём тут забор и ворона? Я что-то нарушил?

Все студенты смеялись, слушая диалог Бахруддина и преподавателя. Видя это, старший сменил гнев на милость:

– Ладно. На первый раз прощаю, – как можно спокойнее сказал он. И ещё минут пятнадцать читал для Бахры лекцию о правилах поведения охотников на охотах. Наконец закончил: – Ты понял, Бахруддин?

– Я понял…

Студентов-стрелков расположили по опушке леса вдоль дороги. Таким образом расставились, захватив для загона довольно приличный кусок леса. Загонщики ушли от стрелковой линии в глубь леса метров на пятьсот. Им было сказано идти с голосом на стрелков, сохраняя равнение и одинаковое расстояние между собой. Гон начинать по общему сигналу.

Бахруддина за его стрельбу по воронам до начала охоты назначили на всю практику вечным загонщиком. Это его не радовало.

Валерка занял номер возле зелёной пушистой ёлочки. Осмотрелся, утоптал снег. Стоять стало удобно. Переложил и зарядил двустволку. Прицелился несколько раз в землю, пень, ствол, росший напротив сосны. Ружьё было прикладистым.

– Хорошо ложится, – сказал он сам себе.

Сошёл с номера, выдвинувшись на середину дороги, посмотрел по сторонам. Справа и слева от него на номерах стояли его однокурсники. Валерка помахал им рукой. Ребята ответили. Он вернулся на место у ёлочки. Так учили. Стал ждать.

В глубине леса раздался крик. Ещё крик, ещё. Облава началась. Валерка превратился в слух. Не шевелился, только позволял себе время от времени крутить головой, осматривая определённый ему сектор обстрела. Никто на номер не выпрыгивал, не выскакивал и не вылетал. Хотя крики загонщиков становились все ближе и ближе.

– А! А! А! – крикнули впереди.

Наступила долгая пауза. По сторонам крики других загонщиков раздавались постоянно. Времени прошло много.

– А! А! – Крик и тишина.

– Сачкует, лодырь. – Валерка улыбнулся. Представил, как парни лезут сквозь заснеженный лес, плохо проходимый и летом, по причине густого подроста и завалов. А тут – зима.

– А-a! – раздался крик недалеко от него.

Заяц-беляк появился перед Валеркой. Он тихо выпрыгнул из-за деревьев на открытую небольшую по размерам полянку. Сел, зашевелил ушами, слушая крики.

Валерка растерялся. Увидеть зайца в пяти шагах от себя он не ожидал. Медленно стал поднимать ружьё, стараясь прицелиться. Руки дрожали. Стволы двустволки направлены на зайца. Всё! Можно стрелять. Указательный палец правой руки плотно прижат к курку. Валерка тянет его на себя. Прыг, прыг, заяц скрывается за пнём, в который не так давно Валерка целился. Зайца не видно.

«Сейчас выскочит. Сейчас!» – проносится в голове. Ружьё у плеча.

Прыг – заяц на чистом месте. Опять можно стрелять. Прыг – и заяц за ёлочками. Пропал.

«Выскочит. Вот сейчас!»

Прыг, прыг. Опять на чистом. Мушка ружья остановилась на зайце. Валерка жмёт на курок. Сильнее, ещё сильнее.

Прыг – заяц за сосной. Выстрел! Ружьё толкает в плечо. Заряд дроби как раз попадает в ствол дерева. На этот раз заяц белой молнией перелетает через дорогу.

Выстрел!

Валерка стоит и не может понять, как ему удалось промазать, и ещё на таком расстоянии.

– А! А! А! – слышны крики загонщика.

– А! А! А! – теперь крики не прекращаются ни на секунду.

– А! А! А! – Они за крайними деревьями.

Валерка понимает, что человек стоит на одном месте и орёт. Он смотрит в его сторону.

– Хватит кричать! Иди сюда, – зовёт Валерка.

– Это я! – выходит из леса Бахры.

– Вижу, что не зверь.

– Ты стрелял? – спрашивает Бахры.

– Я!

– Зайца покажи.

– А нету зайца. Убёг.

– Как это убёг? Давай лучше в кустах смотри.

Они вдвоём осмотрели место.

– Первый выстрел – чистый промах. Вторым, конечно, мог попасть. Видишь, дробь легла на заячьих следах. – Валерка показывал на снегу следы от дробин.

– Мог, – сказал Бахры. – А мог и не попасть.

– Твоя правда. Попал бы, он сейчас лежал, а не бегал.

Старший преподаватель, дождавшись окончания загона, пошёл собирать стрелков и загонщиков. Кроме Валерки, в этот раз никто больше не стрелял.

– Ты палил? – спросил он Валерку.

– Я!

– Результат?

– Ноль. Молоко.

– Ничего, бывает. Особо не переживай. – Преподаватель дружески похлопал Валерку по плечу. – Много ещё будет промахов на твоём веку. Но за этот промах пойдёшь в следующий загон. Прямо с этого места. Мы стрелков переставим вперёд, а вы погоните.

– А я тоже – погоните? – Бахры скривил кислую улыбку на лице.

– И ты в загон, я своего приказа не отменял. Ты, Бахруддин, вечный загонщик. Давай за мной.

Бахры медленно двинулся за преподавателем. Валерка остался на своём месте. Смотрел вслед ребятам, которые проследовали мимо его номера. Бахры вернулся.

– Давай курнём. Сказали, загон только через полчаса. Можно подышать свежим лесным воздухом.

Они закурили…

– Хватит дымить. Дуй на место. – Валерка смотрел на часы.

– Я пошёл. Только просьба к тебе. Ты громче кричи, а то я прошлый загон чуть в этой тайге не заблудился, – попросил Бахры. И закинув за плечо институтскую одностволку, пошёл на место, определённое для него преподавателем.

– Давай! Давай! – закричал крайний из загонщиков, начиная облаву.

– А! А! – ответили стоявшие на дороге студенты.

– Давай! – крикнул Валерка и шагнул с дороги в лес.

Стрелянный им заяц, судя по следам на снегу, первое время после выстрела бежал прямо. Потом следы уходили резко в сторону. Туда, где гнал всё живое из леса Бахруддин.

– На Бахра пошёл. Жалко, протропить нельзя, – пожалел Валерка. – Черт с ним, с зайцем. Давай! – как можно громче закричал он.

Загонщики гнали по лесу уже минут двадцать. Выстрелов на номерах не было.

– Валерка! Валерка! – кричал Бахры, зовя товарища. Тот услышал и остановился.

– Валерка! – До Бахры было метров тридцать – сорок.

– Что орёшь?! Гнать нужно, – ответил он.

– Зайца чем стреляют?

– Из ружья!

– Дроби тройки хватит?

– Хватит!

Бахры стоял около дерева, кричал другу и смотрел в куст, где лежал, свернувшись в комок, заяц-беляк. До зверька оставалось всего несколько шагов. Заяц не шевелился. Бахры поднял одностволку и прицелился. Хотел выстрелить, но тут он вспомнил, что ружьё не заряжено. Ружьё пришлось опустить и переломить для зарядки. Начал расстёгивать куртку, пытаясь вытащить из-под свитера патронташ с патронами. Наконец это удалось. Заводской патрон был заряжен дробью номер два, о чём указывала цифра на прокладке.

Бахры задумался.

– Валерка! А двойки хватит?

– А тебе зачем?

В ответ Бахры улыбнулся. Промолчал. Зарядил одностволку. Заяц так и не пошевелился. Бахры прицелился в центр куста, в лежащего на снегу зайца, и выстрелил.

Услышав внутри загона выстрел, Валерка опешил.

– Бахры! Ты чего? – закричал он и пошёл на выстрел.

Бахры вылезал из куста и держал за уши свернувшегося в кольцо зайца. Лицо охотника светилось от счастья.

– Я зайца добыл! Первого в моей охотничьей жизни. Вот! – вытянул руку, демонстрируя трофей.

Валерка подошёл и взял зайца. Зверёк был давно остывшим и не разгибался. Он приложил усилие, распрямляя его тело. Удалось со второй попытки. Бахры ликовал.

– Я иду. Смотрю, заяц на лёжке. Я целюсь. Ай, я дурак! Чем бить зайца, не помню. Но ты помог. Я снова целюсь. Ай, я дурак! Забыл ружьё зарядить. Зарядил. Бах! Он даже не шелохнулся. Ай, я молодец. Какой я меткий. Зачет мне обеспечен. Я зачёт добыл вместе с зайцем.

«Мой подранок, скорее всего, издох», – подумал Валерка, но, видя радость товарища, промолчал.

– Ты, брат, давай фотоаппарат. Мне фотография нужна. Домой отошлю. Маме и папе. Братишкам всем и сестренкам. Дядям и тетушкам. Дедушке и бабушке. Всей моей родне. Много фотографий нужно. Ой как много.

– Может, загон закончим сначала?

Бахры скривился.

– Брат ты мне или нет? Не знаешь разве, что все охотники на месте охоты фотографии делают? А там… – Он кивнул в сторону номеров. – И без нас разберутся.

– Хорошо, – сжалился Валерка и стал развязывать рюкзак, где лежал его старенький фотоаппарат «Зенит».

– Пленки много? – поинтересовался Бахры.

– Для практики как раз новую зарядил.

– Ай, молодец! Хочу фото так. – Бахры сел на снег и положил зайца себе на колени. – Снимай, брат!

Валерка щелкнул затвором фотоаппарата.

– Так хочу. – Бахры стоял, держал зайца за уши.

Валерка сделал снимок.

Очередной снимок – Бахры лежит на снегу, заяц перед ним. Снова – он сидит, а заяц на его плече. Он делает вид, что идет по лесу, заяц привязан к рюкзаку. Следующий раз – заяц лежит на снегу, Бахры стоит рядом.

Щелк! Щелк! – снимает Валерка.

– Хорошо, брат. Ай, хорошо, брат, – радуется Бахруддин.

– Всё! Пленка закончилась, – говорит Валерка и смотрит на друга.

– Ах, жаль, что пленка попалась короткая! – с сожалением восклицает тот.

– Какая есть. – Валерка убирает «Зенит».

– Вы чем тут занимаетесь? Загон ведь идёт. – Старший преподаватель подходит к ребятам.

– Бахры зайца добыл, – кивает Валерка в сторону заячьей тушки.

– Кто разрешил в загоне стрелять? Кто вам разрешил бросить загон и не гнать. Кто?

– Мы, это. Я зайца добыл. Вы, наверное, не поняли. – Бахры улыбается преподавателю.

– Хорошо, что не лося. Ох, я с вами разберусь. Берите всё и за мной, – злится на ребят преподаватель. Они молчат и укладывают зайца в рюкзак. Идут к студентам, уже собравшимся после окончания загона.

Те, узнав, что Бахры застрелил зайца, просят показать трофей и поздравляют его с добычей. Он герой дня и вечера. На охотбазе то и дело рассказывает, как одним метким выстрелом уложил зайца на лёжке. Ребята едят варёного зайца и хвалят Бахруддина…

Зачёт о прохождении практики в охотхозяйстве ему так и не поставили. Так как ко всему прочему он умудрился разобрать казённую институтскую одностволку, не снимая с неё цевья, чем испортил ружьё. Но этому Бахры совсем не расстроился. Наградой ему были фотографии, напечатанные и подаренные Валеркой.

– Серия фотографий под названием «Бахруддин и заяц», – сказал Валерка, передавая снимки. – Посылай их, брат, домой, в свою Среднюю Азию, там, я думаю, такого не видели.

– Спасибо, брат!

А зачёт Бахруддин получил чуть позже, где-то через год, как раз перед следующей практикой. Преддипломной.

Каша с мясом

В общежитиях довелось пожить множеству граждан нашей страны. Жизнь родившегося в нашей стране человека начиналась с общежития. Как только ребенок появлялся на белый свет, его помещали на кровать рядом с такими же, только что родившимися детьми. Дальше были ясли, детский сад, школа. Про коммунальные квартиры я не говорю. Даже «отдельная» квартира – и та располагалась, по сути, в общежитии: ведь квартиры на лестничных площадках составляют подъезд; несколько подъездов – дом, то есть то же самое общежитие…

Наша общага Кировского сельскохозяйственного института состояла из пяти этажей, на которых находились комнаты. В каждой комнате были кровати, тумбочки, шкаф и стол. Ещё одно здание институтского общежития было двухэтажным и располагалось в Учхозе (учебном хозяйстве). Мне довелось пожить и в нём. Неплохая деревенская общага – и воспоминания о ней остались самые приятные. В общей сложности я прожил в общежитиях института около шести лет.

Студентам, сдавшим сессию без «троек», от государства полагалась стипендия в размере 40 рублей. Но так как за полученные на экзаменах «тройки» из института всё-таки не отчисляли, то многие из нас старались получить хотя бы эту оценку.

Студент, имеющий «тройку» в зачётной книжке, получал после сессии «удар по животу», то есть садился на длительную диету – до следующей сессии. Диету соблюдать было легко: из еды в общаге можно было всегда найти прогорклое жёлтое сало, присланное из дома и хранившееся из-за отсутствия холодильника между рамами окон. Ещё ели голубей – птиц мира. Их было полно на чердаках прилегающих к общаге домов. Иногда мы посещали чердаки зданий нашего родного института, корпус «А» и корпус «Б». Но на чердаке общаги голуби и другие птицы давно не водились. Лесную дичь студенты-охотоведы старались добывать в вятской тайге во время охотничьих сезонов…

Шло время подготовки к летней сессии, а до осеннего охотничьего сезона было ещё далеко. Не получая стипендии за зимнюю сессию и не особо надеясь на лето, мы с Мишкой лежали в нашей комнате на кроватях и зубрили – у нас была одна на двоих тетрадка с лекциями. Открылась дверь, и вошёл Алексей:

– Привет, зубрилы! – поздоровался он. – Лежите? Лучше посмотрите в окно – погода какая!

Мы обречённо вздохнули в ответ.

– Правильно. Ученье – свет, а неученье – Тихоокеанский флот. Кто это сказал?

Мы промолчали.

– Да, без образования худо. – Алексей лёг на свою кровать, пружины которой тихо скрипнули под тяжестью тела. Раскрыл книгу, взятую в библиотеке, и начал готовиться к экзаменам. В комнате наступила тишина. Минут через двадцать перед глазами у меня поплыли картины не так давно прошедшей весенней охоты. Хорошо было, только времени мало! Я заснул.

– Что-то есть охота! – громко сказал Алексей. – На пустой желудок плохо идёт процесс запоминания такого нужного охотоведу предмета, как… – Алексей на секунду замолчал, вспоминая, к какому предмету он готовится в настоящий момент. Закрыл книгу и посмотрел на её обложку. Прочёл: – Философия… Вот я и говорю – такого предмета, как философия.

От его громких слов я вздрогнул и проснулся. Открыл глаза.

– Лёш, как ты сказал, – философия? – поднял с подушки голову Мишка.

– Да! Она родимая. – Алексей сел на кровати.

– Почему же мы тогда с Валеркой уже несколько дней к физиологии готовимся? Правда, братан? – обратился Мишка ко мне. Я утвердительно кивнул.

– Ну вы даёте. Еще раз для таких ослов повторяю. Завтра – философия. Эх вы! – Алексей засмеялся. Встал и начал лазить по тумбочкам.

– Ещё и обзывается. Я сам расписание смотрел. Там – физиология. – Мишка обиделся на Алексея, который тем временем приступил к проверке моей тумбочки на предмет наличия еды.

– Лёш, извини, что ты там пытаешься найти?

– Как что? Еду.

– Чтобы она там была, её необходимо туда положить, так? – резонно заметил Мишка.

– Так! – Алексей прикрыл дверцу тумбочки.

– Я еды в тумбочку не клал, и ты не клал, так?

– Так!

– Откуда же ей там взяться тогда? Ответь ты, философ.

– Вы чего, в натуре? Есть у нас нечего? – Алексей сел на кровать и взял книгу по философии. – А как же я такую выучу? Да ещё на голодный желудок…

– А ты, Лёш, лучше физиологию учи. Легче пойдёт на твой пустой желудок. Физиология как раз об этом тоже. Тем более что мы её самую завтра сдаём. – Мишка погладил рукой обложку тетради, где были записаны лекции по физиологии.

– А мне, по большому счёту, наплевать, чего учить: философию или физиологию – названия у них вон как похожи. Пойду лучше пошукаю еды по общаге. – Хлопнув дверью, он вышел из нашей комнаты.

Мы с Мишкой снова завалились на свои кровати.

– Слушай, Мишка, а может, Лёха прав, завтра философию сдаём? – спросил я.

– Завтра узнаем, чего сдаём. – Мишка раскрыл тетрадь и умолк.

Минут через двадцать дверь вновь распахнулась, и Алексей ввалился в комнату с жёлтой кастрюлей в руках. Поставил её на стол. Кастрюля была накрыта такой же жёлтой крышкой с нарисованными на ней небольшими цветочками василькового цвета.

– Ух! – Лицо Алексея светилось от счастья. – Еле допёр. Горячая, зараза.

Он поднял крышку. Комнату тут же наполнил запах какого-то варева.

– Кажется, каша. – Алексей взял лежавшую на столе давно никем не мытую алюминиевую ложку, вытер её рукавом и помешал внутри кастрюли.

– С мясом! – радостно произнёс он.

У меня от запаха еды засосало под ложечкой – так захотелось есть!

– Где ты её взял? – спросил я.

– Где-где! В Караганде. На кухне стащил, у девчонок. Они там крутились. – Алексей попробовал кашу.

– Тебе девчонок не жалко? – задал вопрос Мишка.

– Несолёная. – Алексей достал из шкафа соль. – Жалко, Миш, а что делать? Есть же хочется. – Он посолил кашу и снова попробовал. – Если вы такие правильные, то вот вам, а не каша. – И он показал Мишке, а потом и мне внушительную фигуру из трех пальцев.

Мы обиделись.

– Пусть жрёт ворованное. Пошли покурим лучше, – позвал меня Мишка. Я встал с кровати. Алексей тем временем ел прямо из кастрюли. Кашу черпал ложкой, кусочки мяса брал рукой, обгладывал, а кости складывал на столе в кучку.

– Ещё горячую кастрюлю на стол ставит без подставки. – Мишка возмутился и вышел из комнаты.

– Лёш, а каша-то какая? Из чего?

– Пшено, кажется, – пережёвывая очередной кусочек мяса, ответил тот.

Вышел из комнаты и я. Мишка сидел в конце коридора на подоконнике и курил. Я присел рядом. Какое-то время мы молча курили.

– Наш проглот, наверное, насытился. Пошли дальше грызть гранит науки, – наконец сказал Мишка.

– Пошли.

Алексей лежал на кровати с улыбкой на лице. Кастрюли на столе не было, только ложка и горка костей.

– Мог бы и убрать за собой, – буркнул Мишка.

– Я убрал, – невозмутимо сказал тот. – А то, что осталось, чуть позже уберу. Вы же меня знаете.

– Знаем…

Мы легли и начали учить. Через несколько минут Алексей начал сладко посапывать.

– Во гад! Налупился каши и дрыхнет! А девчонки сейчас кастрюлю ищут.

Открылась дверь, и в комнату вошел наш сокурсник Марат.

– Мужики, вы кастрюлю на кухне не видели? Пропала куда-то, найти не могу.

Услыхав это, Мишка шёпотом спросил:

– Жёлтая такая, с цветочками?

Марат утвердительно кивнул. Мишка, улыбаясь, показал пальцем на спящего Лёшку.

– Спит вроде. Будить неудобно. А он что, знает, где моя кастрюля?

Марат подошёл к Лёшкиной кровати.

– Буди его, Марат, он всё знает.

Марат слегка потряс Лёху за плечо:

– Лёш! Лёша!

– Чего вы отдохнуть не даёте? – открыл глаза тот.

– Ты кастрюлю куда девал?

– Под кроватью она. Марат, тебе, что ли, нужна? – Не вставая, он пошарил под кроватью и вытащил кастрюлю.

– Моя! – Марат взял кастрюлю в руки. – Я кошатину своим собакам варил, покормить хотел.

Он заглянул в кастрюлю, проверить, осталось там что-нибудь или нет. Кастрюля была пустой.

– Голодные будут твои лайки, – засмеялся Мишка. – Сожрал Лёшка кошечек. Ещё возмущался, что соли маловато. Соль охотничьим собакам вредна в большом количестве. Будущему охотоведу это знать нужно!

– Как съел? – Марат удивленно смотрел на Алексея. – А что теперь делать?

– Съел и съел, что здесь такого? Я же не знал, что это еда для собак. На кастрюле ничего не написано. Ты, Марат, извини, а кошку я тебе мигом сейчас в городе поймаю. – Алексей стал одеваться.

– Поймай, Лёша, пожалуйста. Разделать её не забудь и варить поставь. Кастрюльку мы тебе найдём, – продолжал ехидничать Мишка.

– Я скоро вернусь. – Алексей выскочил из комнаты. За ним вышел и Марат, унося жёлтую кастрюлю.

Мы с Мишкой готовиться к экзамену уже не могли. Сначала смеялись сами, вспоминая, как Алексей поедал кашу с мясом. Потом пошли по общаге, рассказывая сокурсникам эту весёлую историю…

А на следующий день мы сдавали экзамен по биологии зверей.

Теория и практика

Профессии биолога-охотоведа нас учили четыре года и восемь месяцев. Передавая студентам знания, наши преподаватели готовили будущих работников охотничьего хозяйства. Система обучения состояла из получения студентами в первую очередь теоретических знаний, а потом уже теория закреплялась на практике.

Для этого сначала мы, студенты, выезжали в охотхозяйство нашего института вместе с учителями, а позже, на старших курсах, ездили в различные регионы нашей страны уже без них. По окончании срока учёбы мы получали дипломы биологов-охотоведов и считались специалистами, полностью подготовленными для работы в охотничьих хозяйствах.

Из учёбы того времени многое помнится и сейчас. Конечно, не скучные лекции по высшей математике, физике или химии. Такое забылось сразу. В памяти остались специальные предметы, такие как «Биология промысловых птиц», «Техника добычи диких животных», «Техника безопасности в охотничьем хозяйстве», «Лесоводство», «Собаководство» и т. д., то есть те предметы, которые охотоведу, имеющему высшее образование, знать просто необходимо. Хочется привести некоторые выдержки из записанных мной когда-то лекций.

Предмет «Биология позвоночных»; тема – «Наблюдения в живой природе»:

– Сижу я, ребята, в снегу с фотоаппаратом в руках. Жду. Вдруг мне на голову садится птица – воробьиный сычик. И за кого же он меня принял? За пенёк или бугорок снега? Как вы думаете?

Мы дружно кричим всем курсом в ответ:

– За пенёк, конечно, за пенёк! Вас только за пенёк!

Следующий эпизод. Предмет «Техника безопасности в охотничьем хозяйстве»; тема «Неосторожное обращение с охотничьим оружием»:

– Вот какой случай произошёл в моей практике. Охотники отстояли зорьку на утиной охоте. Сели обедать. Хорошо выпили. После зорьки на охоте это, как вы понимаете, святое. Тут и заспорили, у какого из ружей бой лучше. Один взял патрон, всю дробь из него высыпал, напихал туда вместо дроби бумагу, вставил прокладку, на которой был отмечен номер дроби – № 2. Даёт патрон товарищу и говорит: «Я отойду на двадцать метров, встану к тебе задом, а ты из своего хвалёного ружья стреляй. Не попадёшь, гарантирую. Держи патрон». Потом отходит, поворачивается, не спеша нагибается, выставляя свой зад как мишень. Товарищ хоть и пьян, а о технике безопасности не забывает. Взглянул на номер дроби, сообразил – крупна, мол, разобью. Нужно дробь взять мельче. Достал из патронташа свой патрон, заряженный седьмым номером, вставил в ствол и выстрелил. Он знал, что от крупной дроби крупные раны бывают. Представляете, седьмым номером и по… Крику было, крику! Какой вывод? После охоты, если выпиваете, ружей в руки не брать ни в коем случае!

В другой раз шли несколько человек на охоте по полю. Дело к обеду. Устали, сели передохнуть. Ну, как положено, газету на земле расстелили. Разложили закусочку, огурчики, помидорчики порезали. Налили по маленькой. Только хотели выпить, а тут откуда ни возьмись самолёт «кукурузник» летит, поля опыляет. Охотников и накрыл удобрениями. Настроение сразу у всех испортилось. А самолёт заходит над ними во второй раз. Один из охотников не выдерживает, заряжает своё ружьё картечью и по самолету делает дуплет. Попал. Самолёт сел на вынужденную посадку, а мужика – в милицию. Уголовное дело на него завели. Какой вывод? Если у вас плохое настроение, никогда не надо брать в руки ружьё. Хотя, может, тот охотник в той ситуации был и прав.

Следующая лекция на тему «Общеопасные самоловы».

– Повадились ребятишки к одному деревенскому охотнику на пасеке лазить в сарай, мёд воровать, – рассказывает преподаватель. – Тому надоело, он взял и поставил в своём сарае старинный, кованный ещё его дедом, медвежий капкан. Один из ребят на следующий день попался, а другие испугались и разбежались по домам. Родителям ничего не говорят, боятся, что попадёт. А парень домой не пришел. Искать его стали. Пчеловод тем временем немного запил. Совсем забыл о капкане, а вспомнил только через пару дней. Парня-то освободили, но пришлось в больницу его везти, да и там еле вылечили. А мужика-пчеловода – в кутузку. Вывод какой напрашивается? Если ставите общеопасные самоловы – обязаны обозначить как-то, что здесь такой капкан стоит, потому что люди должны это знать. Это первое. Второе правило – такие капканы на медведя чаще проверять надо.

Вспоминается мне ещё такой эпизод. Предмет «Биология промысловых птиц»; тема лекции «Рябчик».

– Птенцы у рябчика вылупляются в основном в первой декаде июня. Из яйца они выходят уже с отрастающими маховыми перьями и весят около десяти граммов. К концу июля по размеру приближаются уже к взрослым птицам, которые имеют размер тела примерно… Как же вам, ребята, лучше объяснить? Ну, рябчик взрослый размером как… В общем, он размером с пивную кружку! Понятно?

Мы все дружно киваем в ответ.

Таких моментов во время учёбы было у нас полно. Не могу не рассказать ещё несколько интересных высказываний.

Предмет «Биотехния»; тема «Биотехнические мероприятия для промысловых птиц».

– Попросили меня, ребята, чтобы я заставил вас весной сделать карту глухариных токов по нашему институтскому охотхозяйству. Спрашиваю: «Для чего карта нужна?» – «Для биотехнических мероприятий», – отвечают. Мы такой карты с вами делать не будем. Так как лучшая биотехния для глухарей… это их не трогать!

Предмет «Лесоводство». Тема лекции «Просеки и установка квартальных столбов».

– Идёт студент-агроном со своей подругой, студенткой зооинженерного факультета, по просеке в лесу. Видят – квартальный столб. Студент-агроном думает: «Покажу подруге, какой я сильный, выдерну столб из земли». Подходит, берётся за столб. Дёрг, дёрг – не тут-то было. Не выдёргивается. А почему? А потому, что это мы, лесники-охотоведы, столб в землю с крестовиной на конце закопали. Так должны устанавливаться все квартальные столбы, чтобы разные там студенты других факультетов их не портили.

Предмет «Охотничье собаководство». Тема лекции «Терьеры».

– Терьеры – самая многочисленная группа собак. Охотничьи терьеры выведены очень давно. Их родиной считают Англию. Все терьеры отличаются от других собак энергичностью и смелостью, отменной реакцией. Они очень хорошо реагируют на любое движение. Например, когда-то давно, в те далёкие времена гулял охотник по улице с одним из первых выведенных терьеров. Как раз тогда появились и первые автомобили. Едет мимо охотника с собакой такой автомобиль (скорость тогда была небольшая), терьер смотрит и думает: «Что это там за движение?» Хвать машину за колесо, его крутануло, шлёп об землю. Терьер ничего не понял, хвать машину за другое колесо…

Тема лекции «Лайки».

– Вы, ребята, конечно, знаете, что собака лайка на короткой дистанции может догнать лисицу. Скорость бега у лайки выше, чем у лисы. Многие охотники эту особенность давно подметили и часто используют лаек в охоте на лис. Берёт охотник себе лайку, лучше всего белого окраса, потому что такая собака на снегу не заметна. Сам надевает белый маскировочный халат. Обязательно нужен зонтик, который красится в белый цвет. Находит охотник мышкующую лисицу на поле, начинает скрадывать. Ползет вместе с собакой по снегу к лисе. Прикрывает себя и собаку зонтиком, чтобы лиса не заметила. Часто собаке хочется посмотреть, где лиса. Для этого делается в зонтике небольшая дырочка. Желательно, чтобы собака лису из виду не теряла. Ползут они так, и когда до лисицы остаётся уже небольшое расстояние, охотник убирает зонтик и пускает лайку. Она мигом догоняет и ловит лису. Трофей взят.

Предмет «Техника добычи диких животных»; тема лекции «Ружейный промысел белки».

– Ружейный промысел белки подразделяется на: ружейный промысел с лайкой, ружейный промысел по тайнам и ружейный промысел «на узёрку». В первом случае зверьков отыскивает собака, во втором и третьем – сам охотник. При охоте по белке «на узёрку» охотник тихо идёт по лесу. Старается первым увидеть или услышать белку. Для успешности такой охоты лучше всего пришить охотнику к своей охотничьей шапке уши от добытого лося. Белочка – зверёк любопытный. Прыг, прыг по ветке. Смотрит и думает: «Что это там такое идёт, непонятное?» Выглядывает и начинает цокать. Замеченная белка отстреливается метким выстрелом. Такой способ охоты даёт неплохие результаты.

Записав эту лекцию, я подумал: «Может, лучше пришить к шапке уши от осла? Белочка прыг, прыг и думает: «Что это там за осёл идёт?» Выглядывает, и тут уж ей не уйти от меткого выстрела охотоведа».

Тема лекции «Ружейный способ добычи лисицы».

– Способ рассчитан на любопытство лисицы. Вы, охотники, надеваете на себя самую заметную одежду, какую только можно найти у себя дома. Конечно, одежда должна быть тёплой. Выходите в поле, где часто появляются лисы, и садитесь посередине на снег. Сидите, не шевелитесь. Сидите час, два, три, четыре – столько, сколько необходимо для появления лисы. Вот она появилась на поле. Лиса мышкует. Прыг, прыг. Вас не видит. Потом заметила наконец. Остановилась, думает: «Кто это там сидит? Пойду погляжу». Идёт все ближе и ближе. Подходит на верный выстрел. Вы вскидываете ружье и стреляете. Главное – не промахнитесь, так как часто охотник замерзает на морозе и не может сделать прицельный выстрел…

Все прочитанные лекции мы, студенты, старались конспектировать полностью. Впереди нас ждали экзамены. Учебников по многим предметам, входящим в курс обучения охотоведению, не существовало, поэтому учились только по своим записям. По ним и сдавали экзамены. Мы понимали, что лекции лекциями, а главное – это практика. Только побывав на практических занятиях, начинали понимать, как необходима теория…

…В начале октября весь наш курс отправился в охотничье хозяйство. Началась практика по технологии добычи диких животных. Предстояло целых две недели охотиться! Лучшего ничего нельзя было придумать.

…Сборы на практику в нашем общежитии начинаются за несколько дней до её начала. Все бегают по охотничьим магазинам, покупают самое необходимое: лыжи, патроны и так далее. Сидят по вечерам, смолят купленные лыжи, подгоняют валенки под крепления. Дел много. Главная задача этой практики – охота на лосей. Многие из нас на таких охотах не бывали. Практических знаний не имеют, только теоретические, полученные на лекциях. Все мы в напряжении.

Вечером ко мне в комнату заходит мой сокурсник:

– Слушай, у тебя лишней телогрейки нет?

У меня только одна. Через час он появляется снова:

– Слушай, у тебя лишних лыж нет?

Отказываю и на этот раз – у меня только одна пара. Проходит ещё какое-то время. Заглядывает в комнату, опять спрашивает:

– Слушай, у тебя лишних валенок нет?

Пожимаю плечами – откуда? Видишь – одни, сижу и их штопаю. Заканчиваю сборы глубокой ночью. Выхожу в коридор общежития перекурить. Сокурсник – навстречу с вопросом:

– Слушай, у тебя ружья с патронами нет? Дай на практику.

Опять отвечаю ему так же.

– Ты даёшь! – обижается он и уходит.

Спать ночью не приходится. До рассвета все ходят друг к другу в комнаты. Вопросы, ответы, перекуры. Собранные и сосредоточенные, утром идем от общежития к месту сбора – зданию института. Подходят наши преподаватели – руководители практики. Все собрались. Едем автобусом на железнодорожный вокзал. Далее электропоездом до нужной нам станции около двух часов езды. От станции до базы охотхозяйства идти пешком около четырнадцати километров. Идём друг за другом. Лёгкий морозец обжигает лица. Настроение прекрасное. Впереди нас ждут незабываемые дни на охоте. Про себя повторяю одно слово – практика, практика, практика…

Обедаем уже на базе. Вечером занятия, часа на три. Снова лекция. Задаём резонный, по нашему мнению, вопрос:

– Когда на охоту?

В ответ слышим:

– Завтра. Теперь давайте решим, с каких охот начнём практику.

Кричим:

– С лосиных! Свежего мяса хотим попробовать. Столовские хлебные котлеты надоели!

Преподаватели улыбаются:

– Раз так, начнём с лосей. Расклад такой: у нас есть лицензия на отстрел взрослого лося. Она одна. Охотимся до первых выстрелов. А сейчас поднимите, пожалуйста, руки, кто из вас не перепутает взрослого лося с лосёнком-сеголетком.

Все молчим. Наконец двое неуверенно поднимают свои руки.

– Придётся вам объяснить основные отличия. А ещё на лекцию не хотели собираться, – с укором говорят наши отцы-учителя. Начинают объяснять, а мы слушаем, затаив дыхание.

– Лось, как вы уже знаете, наиболее крупный представитель млекопитающих России. В средней полосе вес лося в среднем доходит до 300 кг. Массивное, на длинных ногах туловище покрыто густым и довольно грубым волосяным покровом. Окраска тела серовато-белая, причём ноги зверя значительно светлее туловища. Самцы имеют рога. Отстрел лосей производится строго по лицензиям. Научными исследованиями установлено, что выборочный отстрел только взрослых лосей-быков и самок-коров в конечном итоге может привести к измельчанию и общему ослаблению популяции этих животных. Чтобы не нарушать естественной структуры популяции, целесообразно отстреливать животных всех возрастных и половых групп. Еще раз подчеркиваем, что лицензия у нас на взрослого лося. Всё равно, кого добудем, самца или самку.

Можно по этой лицензии добыть и телёнка-сеголетка. Нарушения охотничьих правил в этом случае не будет, просто мяса не много, а народу нас вон сколько: преподаватели и целый курс студентов. Поэтому постарайтесь запомнить, что взрослый лось значительно выше на ногах и массивнее телом лося-сеголетка. Шея взрослого лося короткая и мускулистая, особенно у быков, которые сейчас ещё с рогами. Самки, конечно, ниже самцов на ногах и менее массивны, а телята, как вы понимаете, ещё мельче. У взрослых лосей под горлом нарост, то есть «серьга». Опять же, у быков она больше, у самок меньше, и у телят-сеголетков практически не видна. Что ещё сказать об отличиях? Вы можете, например, отличить жеребёнка от лошади? Так и у лосей. Теперь понятно, как отличить взрослого лося от сеголетка?

Дружно отвечаем на поставленный вопрос:

– Понятно. А вы отличить сможете?

– За нас не волнуйтесь, мы – профессионалы, не как вы – дилетанты в охоте.

Удовлетворённые ответом, мы отправились ужинать и отдыхать. Перед сном ещё долго обсуждали признаки отличия лосей взрослых и молодых. После долгих споров приходим к выводу: отличить одного зверя от другого можно, только когда они рядом.

С рассветом собираемся на охоту. Завтракаем на кухне. Преподавателей нет. Они пришли только к концу завтрака. Пили чай. Ожидая их, собираемся на улице в одну шеренгу, с ружьями на плечах. Стоим, слушаем правила техники безопасности на облавных охотах. Подходим к старшему команды и расписываемся в листке безопасности. На охоте всякое может случиться. Наконец идём по дороге к лесу.

До условленного места, куда должны были выйти егеря охотхозяйства и кое-кто из студентов, посланные обрезать лосей и выяснить, где они находятся, чтобы сразу сделать удачный загон, идём довольно долго. Остановились на пересечении двух просек. Никого нет. Егеря и помогающие студенты появляются только минут через сорок. Пришли сосредоточенные, стали на снегу рисовать план будущего загона. Рассказали, что лосей в загоне несколько. Весь снег истоптан. Сколько конкретно голов внутри загона непонятно, а ясно одно: лоси здесь и сейчас будет загон.

Обсуждение закончилось. Нам ещё раз объяснили, что в загоне будут и взрослые лоси, и телята. Стрелять можно только по взрослому лосю. Егеря охотхозяйства идут в загон, а преподаватели и мы, студенты, на номера. Разговаривая между собой шёпотом, расходимся каждый на свой номер. Идём цепочкой, друг за другом. Следим за старшим команды: он машет рукой, показывая охотнику его номер. Встаём по очереди, маскируясь и утаптывая снег. Каждый стрелок выбирает свой сектор обстрела, показываясь соседнему номеру, чтобы стрелки видели, кто где стоит. Стоя на номере, заряжаем ружья и замираем. Ждём начала загона.

Стоять приходится долго. Кажется, проходит вечность. Мороз, холодно. Идёшь – жарко, постоял немного – начинаешь замерзать. Я на такой охоте впервые. Знобит не только от холода, но и от общего волнения. Прислушиваюсь. Где-то далеко, в глубине леса, слышатся голоса. Снова и снова, ближе и ближе. Это кричат загонщики. Сжимаю удобнее ружьё. Лоси могут показаться в любую минуту. Так нам рассказывали на лекциях. Волнуюсь. Голоса слышны всё отчетливее. Залаяла собака. Мне становится жарко, словно прошёл но снегу несколько километров. Собака замолкает. Понимаю – звери пошли. Только на какой номер? На кого из нас?

Снова лает собака недалеко от стрелковой линии. Там должны стоять наши учителя. Им везёт. Они здесь охотятся из года в год и знают звериные переходы. Выстрелы! Теперь, если даже лоси выйдут на меня, стрелять нельзя: охота сегодня до первых выстрелов, а они уже были. Опускаю ружье, ставлю на предохранитель. С номера уходить нельзя, таковы правила облавной охоты. Стою ещё с час. Никто за мной не идёт. Топчусь на месте, мне холодно. Не выдерживаю, курю и иду к соседу. Он тоже курит и топчется. Так потихоньку, по одному, снова друг за другом начинаем двигаться в сторону выстрелов. Интересно, что там произошло?

Подходим, вслушиваясь в разговор. Учителя стоят вокруг убитого одним из них лося. Егеря тоже там. Когда только успели? Окружаем стоящих охотников и лося на снегу. Лица у всех немного озабоченные. Смотрю на зверя. Небольшой, до 300 кг общего веса ой как далеко. Здесь чистого мяса, дай бог, килограммов 40 будет, не больше. Вспоминаю лекции. Точно! Убит теленок-сеголеток! Студенты молчат и смотрят друг на друга и преподавателей с легким недоумением во взгляде. Не выдерживаем и начинаем смеяться. Спрашиваем:

– Как же так? Учили, учили, и вот вам трофей. Ну, вы, профессионалы, даёте!

Старший смущённо смотрит на нас и говорит:

– Ребята, чёрт его разберёт. Не знаю, как и получилось. Собака, видно, лосиху в сторону угнала, я её не видел. Тут он идёт, сеголеток. А кто сможет отличить в лесу – телёнок это или корова? Если бы шли вместе, тогда другое дело. Сейчас шкуру снимем, и зверя за один раз съедим. Как раз жареного мяса на каждого по килограмму получится…

Теперь вместе с нами смеются и учителя. Охота удачная, настроение у всех отличное. Что ещё нам нужно? Мне понятно только одно – практика намного интереснее теории!

Жизнь-невезуха

Через два дня заканчивалась учёба, и начиналась практика. Студенты-охотоведы третьего курса радовались этому событию, ведь практика – всегда настоящий праздник. Одно было плохо – мало этих самых практик.

В основном практики у ребят проходили в учебном институтском охотхозяйстве. Начинались они сразу после окончания летней сессии. Эта практика начиналась зимой. Предстояло не просто ходить по лесу, рвать и сушить траву или ловить сачком бабочек. Здесь была практика по технологии добычи диких животных, обитающих в вятских лесах. Одно название уже радовало молодые охотоведческие души. А если повезёт, то кто-то из ребят мог лося, например, добыть. Лось – не рябчик.

Надеясь на удачу, все без исключения студенты готовились к поездке в охотхозяйство.

– Эх! Только жизнь моя – невезуха, – заявил Мишка товарищам, с которыми жил в одной комнате и учился с первого курса. – Вы вот на практику едете, а у меня всё это под вопросом. В деканат завтра вызывают. Вообще отчислить из института хотят. Невезучий же я!

– За что отчислять?

– Разве не знаете? «Телега» на меня из ментовки пришла. Аккурат пару дней назад.

– За пельменную?

– Да! За избиение местного гражданина в пельменной. Кругом невезуха! – Мишка вздохнул. – Я, конечно, у декана расплакался: «Не исключайте меня. Мать у меня больная, а отец алкоголик. Учиться я хочу!» – голосил Мишка.

– А декан-то что?

– Что? Выслушал и говорит: «Старая у тебя, Миша, песня. Невезучий ты. Скажи лучше, зачем ты драку устроил?» Я в свою очередь объясняю, что не виноват. Это жизнь моя такая. Тот день сразу не удался у меня. Наверное, буря магнитная на солнце была. А организм мой слабый, поддаётся, видно, солнечным излучениям. Он спрашивает: «Организм слабый? А граждан по лицу бить не слабый?» Я снова своё гну: «Ни при чём я. Себя тогда не контролировал. Злился немного». Он спрашивает: «С чего это?» Я ему говорю: «Всё из-за этой чёртовой ЭВМ». Декан не понимает: «Из-за какой такой ЭВМ?» Я отвечаю: «Из-за той, что в институте у нас имеется. Ящик этот здоровый с лампочками. Кажется, «НАИРИ» называется. А может, и по-другому». Говорю, что ЭВМ меня оскорбила. – Мишка обиженно хлюпнул носом.

Ребята заулыбались. Они хорошо помнили, что произошло тогда на уроке.

– Чего лыбитесь? Все вы тогда испугались тест заполнять, а я взял и написал. Ответил на все поставленные вопросы, которые эта долбаная машина задавала. А она, сволочь… – Мишка скривил лицо. – Обработала мои записи и выдала: «Человек, заполнивший данный тест, полный идиот».

Ребята не сдержались, рассмеялись.

– А декан что на это сказал, когда ты ему такое поведал?

– Заржал, как и вы, только ещё громче. Аж слёзы радости у него на глазах выступили. И спросил, как я к этой ЭВМ попал. Экскурсия, говорю, была, ознакомительная.

– И ты на всех людей из-за ЭВМ обиделся?

– Нет. Тогда ещё частично! Плюнул я на лекции и пошёл в областное общество охотников за путёвкой на охоту.

– Что, прямо так декану и выдал?

– А что мне. Так и сказал, что на зайчишек решил съездить поохотиться. Отвлечься от всех проблем. Представьте, говорю, а путёвку в обществе мне не дали. Отказали, сославшись на ваше распоряжение об ограничении в выдаче путёвок на охоту для студентов факультета охотоведения. Сказали, идите, мол, Михаил, и учитесь. Декан дальше меня пытает: «Ну а ты что сделал?» Я ему отвечаю: «Есть захотел. Это со мной бывает. Особенно когда на нервной почве. Хочется жевать, аж мочи нет. Я тогда и зашёл в пельменную. Ту, что рядом с кинотеатром. Я был немного на взводе». А он серьёзно так: «Сразу бить всех кинулся?» Я ему отвечаю: «Нет, в очередь за пельменями встал. Как все порядочные люди». Декан спрашивает: «И надолго у тебя этой самой порядочности хватило?» Я ему честно сказал: «Надолго, минут на десять, пока этот мужик не подошёл и не стал без очереди лезть. А народ зашуганный какой-то. Все кругом смотрят на этого хама. А меня заело. Идите, говорю, дядя, пожалуйста, своей дорогой. Он не хочет. Прошу его: встаньте, пожалуйста, в очередь. Даже показал ему, где находится конец этой самой очереди. Он меня послал». Декан уточнил: «И ты его ударил?» Я признался: «А что было делать, раз он по-русски не понимает! Дал ему в “бубен”. Несильно, влёгкую».

Мишкины товарищи снова засмеялись:

– А декан что на это?

– Спросил, что такое «бубен». Я объяснил, что это лицо того мужика, который после удара рухнул без сознания. Лежит он на полу, руки в разные стороны раскинул. Тут ещё женщина какая-то, уж очень сердобольная, как закричит: «Убили!» Мне от её крика аж не по себе стало. Решил мужику первую помощь оказать. Схватил банку со стола, первую попавшуюся. Она, эта банка, трёхлитровая, чуть в стороне стояла. Полная была.

– И что?

– Вылил содержимое банки мужику на морду. Откуда я знал, что там налито! Декан заинтересовался: «И что же там было?» – «Уксус!» Он даже переспросил: «Уксус?» – «Ага, полная банка!» – «А пострадавший?» – «Ожил как-то сразу. Заревел на всю пельменную, словно бык на скотобойне, вскочил с пола и дал дёру на свежий воздух. А в пельменной такое началось! Кто смеётся, кто орёт. Мужик вылетел на улицу и головой в милиционера. Тот хотел пельмешек покушать. А дальше всё в бумаге отражено…»

Ребята смеялись, ни о чём больше его не спрашивая. А когда немного успокоились, задали вопрос:

– Миш! И как декану твоё чистосердечное признание?

Мишка продолжил:

– Декан опять смеялся, только чуть дольше, чем вы. А я плакал, куда было деваться! И пытался объяснить, что жизнь моя – невезуха. Вину, конечно, полностью признал. Обещал исправиться. Декан у нас человек! Сказал, что обо мне подумает. Завтра с утречка вызывает.

– Ты, Миша, не дрейфь. Не такое бывало. Возьмём тебя от коллектива на поруки, и всё уладится. Не впервой. Я с тобой завтра пойду. – Мишкин друг Валерка похлопал его по плечу…

Утром друзья входили в главный корпус института. Прыгая через ступеньки лестницы, вбежали на пятый этаж. Остановились перевести дух. Мишка обратился к Валерке:

– Не передумал? Вместе идём, как договаривались?

– Конечно, я товарищей в беде не бросаю. Двигай! – И он слегка подтолкнул Мишку в спину, указывая ему на дверь кабинета, на которой красовалась табличка с надписью «Декан факультета охотоведения».

Ребята постучали.

– Входите!

Открыли дверь.

– Можно? – робко спросил Мишка.

– А! Невезучий наш. Давай, заходи! А это кто с тобой? Защитник? – спросил декан, увидев Валерку.

– Я на поруки его брать. Я от имени нашего коллектива. Он исправится!

– Тебя самого не мешало бы на поруки. За твои делишки.

– А я что? Я ничего! У меня всё хорошо.

– Ладно, ладно! – улыбнулся декан. – Вспоминать не стану о твоих проделках. Хорошо, что пришли. А раз пришли, то слушайте. Я ознакомился с документами из милиции. И объявляю тебе, Михаил, выговор.

Декан выдержал паузу. Мишка покраснел.

– Учись пока! Но предупреждаю: ещё один залёт, и я буду вынужден поставить вопрос о твоём отчислении из института.

– Я… – Мишка поперхнулся от радости. – Да я теперь в лепёшку расшибусь. Начну сразу с практики. На отлично её сдам. Весь план по лосям один выполню.

– А этого как раз и не потребуется. Я советовался с руководителем вашей предстоящей практики, и мы решили, что кроме выговора придётся тебе, Михаил, в наказание ещё на кухне в хозяйстве поработать, ребят вкусно кормить. Так сказать, наряд тебе, Миша, вне очереди на всю практику.

Мишка тут же скис. Валерка попытался вступиться за друга:

– Так же нельзя, товарищ декан. За одно нарушение два раза не наказывают.

– Ты где учишься? На каком факультете? На юридическом? – Декан строго смотрел на Валерку.

– Нет, я охотовед. Будущий.

– То-то. Чем мне тут выговаривать, лучше бы помог Михаилу на кухне.

– Я что? Я могу! – выпалил Валерка.

– Раз так, я скажу руководителю практики, что и ты изъявил желание отличиться на кухне. На весь период практики.

– А как же закрепление знаний теории? Мы же охотоведы, а не повара! – Мишка смотрел на декана.

– Ваши знания мне известны лучше, чем вам самим. Будете хорошо готовить, зачёт по практике обещаю вам автоматом. Всё, свободны! – Декан поставил в разговоре со студентами точку, и ребята покинули его кабинет.

Валерка передразнил декана:

– Автоматом! Пулемётом! Я ещё, дурак, влез.

– Жалеешь? – Мишка смотрел на друга.

– Нет, Миш! Обидно! Сколько я патронов с пулями снарядил. Лоси каждую ночь снятся. Они мимо меня бегут, а я в них стреляю.

– Ничего! Всё, что ни делается, всё к лучшему. Где солдату лучше всего служится? – задал Мишка вопрос и сам же на него ответил: – Правильно! На кухне.

Они рассмеялись…

На следующий день все студенты-охотоведы прибыли для прохождения практики в охотхозяйство. Было весело, ребята шли по деревне, шутили.

– Сейчас размещайтесь. Отдохнёте часок – и на построение. Увидимся. – Преподаватели объявили ребятам распорядок до конца дня. – Чуть не забыли! Михаилу и Валерию получить на кухне продукты для ужина. Ужин согласно расписанию.

– Начинается наша каторга, – негромко сказал Валерка. – Мишка, чувствую, отдохнуть мы не успеем.

– А что делать?!

Через полчаса они получили на складе необходимые для ужина продукты, и вечером студенты ели гречневую кашу с тушёнкой…

Пятый день практики. Валерка и Мишка работают на кухне. Как приказал декан факультета. Все их сокурсники в лесу на охоте. Пытаются добывать лосей. Безрезультатно.

Ребята моют посуду.

– Эх! – Мишка поднялся со стула, потянулся: – Спина немного затекла. Валер, что там у нас на ужин?

– В меню? – Валерка оторвался от огромной алюминиевой кастрюли, закопчённое дно которой он старательно тёр тряпкой.

– Где же ещё! Конечно, в меню.

– Гречневая каша, товарищ шеф-повар, – ответил Валерка, доставая из кармана брюк мятую пачку сигарет «Прима». – Будьте так добры, подайте, пожалуйста, спички «Пламя революции», шеф! – обратился он к Мишке.

Тот бросил коробок:

– Местная фабрика подойдёт?

– Сгодится и местная.

Валерка закурил.

– Гречка, конечно, хорошо, но только для стариков-диабетиков. А молодые парни, изо дня в день шатающиеся по лесу, от такой еды скоро ноги не смогут таскать.

– Ты, Мишка прав на все сто. Однако лосей нет, а значит, и мяса нет. Пусть терпят горе-охотнички.

– Неплохо бы сейчас губы лосиной поесть. Деликатес. – Мишка облизнулся.

– Я бы от печёнки не отказался. Губа вредная. Особенно если её в скороварке готовить.

– Помню, Валера. Хорошо запомнил, как вы с Сашкой эту самую губу варили! – Мишка засмеялся.

– Да ладно!

– Чего ладно? Приятно вспомнить, как тогда скороварка на кухне рванула. А! Теракт был на всю общагу. Губа к потолку прилипла. Кому из вас идея пришла клапан заткнуть?

– Спешили. – Валерка улыбнулся. – Закуска закончилась. Думали, губа быстрее сварится.

– Конечно, быстрее. Физики вы сильные, чего тут говорить. Особенно когда водочки махнёте.

– А что тут не так? Губа быстро приготовилась. Тогда её шваброй от потолка еле-еле оторвали.

– Вы её ко всему прочему ещё и опалить забыли.

– Я же тебе говорю, что спешили. Хотя Сашка лосиную губу брить пытался.

– С большой буквы кулинары!

Закончив вспоминать, друзья замолчали. В это время на кухню вошёл крупный кобель западносибирской лайки и уставился на ребят.

– Вот и Юркин урод притопал, – посмотрел Мишка на собаку.

– Задолбал нас. Только ворует, жрёт и в туалет ходит. Больше никакой от него пользы.

– Это не Юркина собака. Он её у какого-то местного охотника попросил. Для натаски по диким копытным. Лосиная практика для этой цели самое оно.

– Так что же он, зараза, не хочет натаскиваться?! Вчера я прохлопал, так он последнее сливочное масло спёр! Прямо со стола, пять кило. Думаешь, нам кто-то из ребят поверил, что это кобель виноват, а не мы тому маслу ноги приделали? Я думаю, никто. Ты разве не видел, как все ухмылялись, когда мне оправдываться пришлось!

– У, сука! – Мишка замахнулся на кобеля. Тот оскалился и зарычал.

– Не сука он, а кобель. Видишь, обиделся.

– А мне по барабану. Я ему обижусь. Грохну сейчас, и всего делов!

– Юрка не одобрит твоих действий. Он его у мужика под честное слово выпросил. Под слово комсомольца. Обещал после практики вернуть собаку в целости и сохранности. Я слышал, как он рассказывал.

– Да он сам с ним намучился. Тащит его в лес, а тот назад в деревню норовит и по помойкам. Леса боится, как чёрт ладана. – Мишка плюнул в сторону собаки.

– Не попал, – ухмыльнулся Валерка.

– Хотя ты и прав. Помнишь, как нас на охотничьем собаководстве учили? Собак, которые не работают, в расход. Зачем их кормить? Ни один уважающий себя охотник пустую собаку держать не станет. Особенно когда в стране дефицит продуктов питания. – Мишка пристально посмотрел на кобеля, потом на друга: – В этой сволочи мяса, как в хорошем баране.

– И сала полезного, – поддержал Валерка, понимая, к чему клонит Мишка.

– А потом, мы не для себя, а для ребят. Как думаешь?

– Уверен, нас поймут и поддержат. Случай же экстремальный.

Мишка потянулся к топору.

– Подожди, я за ружьём сбегаю, а ты его пока поласкай, чтобы не смотался.

Валерка нырнул за дверь на улицу. Побежал к дому, в котором они с Мишкой жили, влетел в комнату. Ружьё лежало на кровати. Минута – и оно собрано. Патронташ под подушкой. Схватил два патрона с картечью:

– Хватит гаду с лихвой!

Через пару минут Валерка вошёл на кухню. Кобель, увидев Валерку с ружьём в руках, вильнул в знак приветствия хвостом.

– Чего это с ним?

– Теперь он наш друг. Сухари, которые я ему дал, сожрал. Так, Урман? – Мишка задумался. – А может, Полкан?

– Не всё ли равно! Кто из нас приведёт приговор в исполнение?

Мишка замялся:

– Я ему вроде теперь как товарищ…

– Ты же больше, чем я, на него злился! – обиделся Валерка.

– Успокойся. Разыграем на спичках. Кому короткая достанется, тот и стреляет.

Мишка приготовил две спички:

– Тяни!

Валерке досталась длинная.

– Всегда я говорю, что жизнь у меня сплошная невезуха! – Мишка взял ружьё, переломил и зарядил картечью: – Не разобьёт?

– Ты в голову, чтобы мясо не портить, – посоветовал Валерка.

Мишка посмотрел на кобеля. Взял со стола последний сухарь и протянул собаке. Та аккуратно взяла его из Мишкиных рук. Захрустела. Дождавшись, когда сухарь был съеден, Мишка вздохнул и сказал:

– Пошли, что ли, горемыка, со мной! А, Полкан? А может, Урман? Не всё ли теперь равно…

Он взял кобеля за верёвку, которую Валерка привязал к собачьему ошейнику, и вышел за дверь на улицу.

Выстрела Валерка не слышал. Через пятнадцать минут Мишка вернулся. Не говоря ни слова товарищу, поставил ружьё в угол.

– Всё?

Мишка кивнул.

– Надеюсь, ты его не посреди деревни шлёпнул?

– Умник! Молчи уж. К лесу увёл. Так и шёл со мной. Иди обдирай! По следам найдёшь. А я всё для ужина приготовлю. Мясо будем с рисом тушить. Что-то наподобие плова. Гречка осточертела…

Когда мясо было готово, Валерка отмездрил собачью шкуру и посолил. Положил в полиэтиленовый пакет.

– Не подпарится?

– Не должна. Юрке на шапку.

Сокурсники вернулись в деревню вечером. Охота снова не удалась. Лоси ушли из загона, минуя стрелковые номера. Ребята были уставшие и злые. Запах варёного мяса стоял на всю столовую.

– Ни фига себе! – сказал кто-то из студентов. – Мясо откуда?

Мишка слегка смутился.

– Мы тут с Валеркой на зайчишек сходили. Как видите, результат на столе! – Он указал на котёл с кашей. – Отощаете, ходить не сможете, практику провалите. Кому от этого хорошо?

– Никому! – загалдели ребята. – Молодцы! А ну, накладывайте побольше!

Мишка и Валерка улыбались. Ведь приятно, когда тебя хвалят, а не ругают.

– Может, преподам отнёсем поесть? Они даже не пришли. У себя в доме привезённую из города еду хавают. И всё втихушку.

– Перебьются. Не пришли – и ладно, нам больше достанется. Вы только кости не выбрасывайте, мне ещё кобеля кормить. – Юрка взял пустую миску и поставил её посреди стола.

– Сюда остатки кладите. Алтай здоров жрать, зараза.

– Будет твоему Алтаю сегодня праздник. – Один из парней бросил в миску обглоданную кость.

Мишка с Валеркой сидели за столом и с глупым видом смотрели на миску.

– Ох, и вкусно приготовлено, – говорили сытые студенты. – Молодцы наши хулиганы!

– Пойду кобеля кормить. Странно, что он к ужину не пришёл. Наверное, где-то по деревне шарахается. – Юрка взял в руки наполненную остатками еды чашку и вышел на улицу.

– Алтай! Алтай, ко мне! – звал он собаку. – Иди есть!

Когда Юрка вернулся в столовую, все пили чай.

– Ничего не понимаю. Куда кобель подевался? Миш, вы с Валеркой его не видели?

Те отрицательно замотали головами.

– Такого с ним никогда не было. Чего-чего, а пожрать кобель любит.

Юрка сел за стол и налил чаю. Ребята сидели, курили и обсуждали какие-то свои проблемы. Прошло довольно много времени. Юрка снова взял приготовленную для собаки еду.

– Пойду искать!

Валерка не выдержал:

– Извини, Юр! Не ищи кобеля. Дурак он был. – Валерка нагнулся и достал из-за шкафа пакет с солёной собачьей шкурой: – Вот, держи, тут на шапку как раз!

– Что? – Лицо Юрки вытянулось. – На какую шапку?

– На хорошую, – в один голос ответили Мишка с Валеркой.

Все, кто был за столом, напряглись. Наступила тишина. Всего с минуту. Смысл сказанного скоро дошёл до всех. Юрка сжал кулаки, он был готов кинуться в драку.

– Вы что, совсем с катушек съехали? – только и выговорил он.

От драки его остановило неравенство сил и раздавшийся в столовой смех. А главное, слова:

– А что тут плохого? Мишка и Валерка правы. Говно была собака. Не охотничья. Только по виду. Ха-ха-ха!

– Польза от неё одна. Накормила, и хорошо. Ха-ха-ха! Теперь мы можем за лосями хоть до конца практики бегать. Сил хватит. Ха-ха-ха!

– Что я теперь хозяину собаки скажу?! – У Юрки на глазах выступили слезы.

– То и скажешь. Зачем врать? Волки съели. Ха-ха-ха!

Юрка заматерился, бросил на стол миску с костями и ушёл.

С Мишкой и Валеркой он не разговаривал до окончания института. Обида была сильной, а лосей на следующий день добыли, целых пять штук, и всех в первом загоне.

Декан факультета охотоведения, конечно, узнал, как Мишка и Валерка вели себя в хозяйстве на практике. Снова вызвал к себе в кабинет, теперь обоих, как только они вернулись в институт. Долго стыдил, говорил, что их поступок никуда не годится. Они оправдывались. Каждый получил по устному выговору. А когда ребята покинули кабинет, декан факультета охотоведения улыбнулся и произнёс:

– Правильно говорят в институте: «Охотоведение – это не профессия, а образ жизни…»

Путёвка на вальдшнепа, или Ордер на квартиру

Десятилетний Костя сидел за столом у себя дома в однокомнатной хрущёвке и делал домашнее задание. Работал телевизор, который смотрел дед, на полу играли младшие брат и сестра, периодически ссорясь из-за большой красной пожарной машины. На кухне готовили ужин мать и бабушка. В доме хлопали двери, играла музыка, кто-то кричал, кто-то плакал. А на дворе была весна, апрель, приближалось открытие охоты…

Косте охота нравилась. Сегодня он вычитал в газете, что охота открывается в ближайшие выходные. Впереди было целых десять дней, по его мнению, лучших дней весны. Газета лежала в портфеле, и мальчик ждал с работы отца, чтобы показать ему заметку, порадовать.

Главу семьи ждали все, но, по словам матери, он задерживался по очень важному делу – рассматривался вопрос о выделении жилья в новом доме улучшенной планировки. Квартиру обещали четырёхкомнатную, с большими окнами на солнечную сторону, раздельным санузлом, лоджией, коридором и огромной кухней. В этой кухне можно было бы одновременно ужинать всей семьёй, чего раньше не было – ели по очереди…

Но Костя был далёк от квартирного вопроса. Перед глазами вновь и вновь всплывали картины прошлогодней весенней охоты на вальдшнепа. Он вспоминал, как вместе с отцом приехал в лес, как отец нёс ружьё в чехле, а патронташ, набитый блестящими гильзами, которые они несколько вечеров подряд вместе снаряжали капсюлями, пыжами и мелкой дробью, нёс он – Костя. Мальчик был очень горд этим и жалел, что его не видят друзья. Ох, как бы поднялся в школе его авторитет!

Отец знал хорошие вальдшнепиные места, на одно из которых они и пришли в тот вечер. Это было пересечение старой лесовозной дороги с глубокими колеями, сильно подзаросшей «мордохлыстом», с такой же старой и заросшей просекой. Деревья вокруг были невысокими, и обстрел можно было вести так, чтобы не пропустить ни одного ватьдшнепа, налетающего с любой стороны.

До охоты оставалось часа два. Они присели на пеньки, отец задумчиво курил, а Костя слушал птичье пение, наслаждаясь весенним пробуждением леса. Всё вокруг пело, трещало, перелетало, прыгало. Вот за лесом послышалось не то бормотание, не то какое-то бульканье.

– Тетерева, – сказал отец. – В следующий раз постараемся и на тетерева сходить…

Тяга началась с заходом солнца. Отец с заряженным ружьём стоял у ёлочки, прислушиваясь к лесным звукам. Он поднял руку, и тут же на них с громким циканьем и хорканьем налетел вальдшнеп. Охотник прицелился и удачным дуплетом сбил птицу. Костя ринулся за ней в чащу кустарника и вскоре нашёл на земле куличка, еле заметного из-за своего ржаво-бурого оперения…

Сумерки всё больше сгущались, смолкли последние птицы, и вдруг в наступившей тишине Костя услышал приближающееся хорканье. Из-за вершин деревьев, рисуясь на фоне неба чётким силуэтом, мягко взмахивая крыльями, появился вальдшнеп. Подпустив его на штык, отец выстрелил, и вальдшнеп комом упал под ноги мальчика. Костя поднял птицу за длинный клюв, сияя от нахлынувшего счастья. Так он заболел охотой…

Разве можно было забыть ту замечательную охоту! Сейчас он представлял себя с ружьём в руках, стоящим в ожидании налетающего вальдшнепа на опушке оживающего весеннего леса. Костя даже не услышал звонка в дверь, и лишь голос отца вернул его к действительности.

– Радуйтесь, близкие! – улыбался тот. – Завтра обещали ордер на квартиру выдать!

– Слава Господу! – стала креститься бабушка.

– Не верится как-то. – На глазах у матери выступили слёзы.

– Почему не верится? Сегодня собрание было, все проголосовали за меня. План выполняю, дисциплину не нарушаю. Семья у нас большая…

На радостях стали накрывать на стол, который вытащили на середину комнаты. Косте не терпелось сообщить отцу об открытии охоты. Наконец он показал ему газету.

– Ты обещал со мной на тягу сходить. Помнишь?

– Обещал – значит пойдём, – сказал отец, прочитав заметку. – А патроны у нас с прошлого года остались?

– Остались! – просиял Костя. – Я проверял.

– Ну вот и хорошо. Завтра постараюсь отпроситься с работы пораньше, и отправимся на наше место. Главное – путёвку в обществе получить. Договорились? – Отец погладил сына по голове.

– Договорились!

На следующий день в школе Костя всё время смотрел на часы и переживал, что так медленно тянется время. Наконец прозвенел звонок, оповещая об окончании уроков, и Костя первым выбежал из школы. Дома не мешкая переоделся в тёплую, удобную для охоты одежду, принёс в комнату ружьё в чехле, снаряжённый патронташ, рюкзак, ягдташ, фонарик. Поставил рядом с диваном отцовские охотничьи сапоги. Чем быстрее он соберётся, тем раньше они приедут в лес.

Отца не было долго, но наконец Костя увидел его в окно и выскочил встречать на лестничную площадку.

– Ждёшь? Извини, на работе задержался. Документы на квартиру оформлял.

– Пап, а мы не опоздаем? – робко спросил Костя.

– Поздновато уже. – Отец посмотрел на часы. – Да и главное – я путёвку приобрести не успел. Нарушение это, без путёвки в лес идти.

Сердце у мальчика похолодело, и в глазах защипало. От обиды на обманутые ожидания, на отца, на завод, на квартиру… Видя его состояние, отец, ещё сомневавшийся, идти на охоту или нет, решил окончательно. Идти! Конечно, охота без путёвки – нарушение. Если проверят, могут наказать. Но, с другой стороны, кто будет проверять? За всю его охотничью карьеру лишь однажды, несколько лет назад, егерь в лесу проверил путёвку. А там, где он охотился на вальдшнепа, никогда никого не было. Ну даже если повстречается егерь – билет охотничий имеется, разрешение на хранение и ношение оружия тоже есть. Подумаешь – путёвка! Объясню, что просто не успел её приобрести, так как сегодня открытие. Егерь тоже человек – поймёт.

– Не волнуйся, сын, – взъерошил он Косте волосы, – на тягу успеем. Правда, правила немного нарушим, зато на открытие попадём.

На этот раз отец доверил Косте кроме патронташа нести на плече зачехлённое ружьё.

– Ты за год подрос, – сказал он, – донесёшь ружьё-то?

– Конечно! – гордо сказал Костя. – Я и выстрелить смогу.

– Ну уж и выстрелить! Рановато ещё…

Выйдя из автобуса, они пошли по знакомой дороге через деревню в сторону леса. Было тепло и безветренно, из низких серых туч моросил дождичек.

– Погода сегодня – лучше не придумаешь, – сказал отец, когда они подошли к лесу. – Вальдшнепы должны лететь низко-низко и хоркать очень громко.

Они дошли до своего годами проверенного места. Отец привычно присел на пенёк, закурил, а Костя вновь слушал, как где-то за лесом бормочет тетерев и звенит от птичьих голосов лес. Минут через двадцать отец собрал и зарядил ружьё. Скоро должна была начаться тяга.

Вдруг со стороны дороги послышались чьи-то чавкающие шаги. Отец насторожился и встал с пенька. Из-за деревьев показался человек, одетый в форму защитного цвета с висевшим на груди биноклем, сумкой-планшеткой на боку и в зелёной фуражке, на околыше которой была кокарда. Человек приблизился и улыбнулся.

– С открытием охоты вас! Я охотовед. Попрошу предъявить охотничьи документы, – вежливо обратился он к Костиному отцу, лицо которого побледнело.

Дрожащими руками он полез в нагрудный карман куртки и вынул упакованные в целлофановый пакет охотничий билет и разрешение на оружие.

– Отлично, – сказал охотовед, внимательно изучив документы. – Путёвочку вашу можно?

– Понимаете, не успел я путёвку получить. Сын на охоту очень просился. Мы не нарушители, просто очень хотелось на открытие попасть. – Отец прикурил сигарету, стараясь успокоиться.

Костя смотрел на взрослых, не совсем понимая, что происходит.

– Придётся составить протокол, – строго сказал охотовед. – Нарушать вы все мастера. Ещё и сыну пример подаёте.

Он сел на пенёк, на котором только что сидел отец, достал из планшетки лист бумаги и начал его заполнять.

– Простите нас. Какие мы с сыном нарушители? Поверьте, такое в первый раз…

– Оштрафуем, в общество охотников сообщим, на работу, по месту жительства. – Охотовед был непреклонен. – Вас накажут, чтобы больше не было соблазна правила нарушать.

– Не надо сообщать. Мы новую квартиру получить должны. Я деньги прямо здесь заплачу.

– Не нужны мне деньги. Пусть вас очереди на квартиру лишат, чтобы в следующий раз знали, как без путёвки на охоту ходить, да ещё и сына к этому приучать! – продолжал заполнять протокол охотовед.

– Нельзя квартиру, – прошептал отец Кости, – нельзя квартиру отбирать.

Сын никогда ещё не видел его таким. Отца стало жалко.

– Хор-хор-хор, цик-цик, – послышалось из-за деревьев.

Охотовед повернул голову на этот волшебный звук. Поднял голову и Костя. Из-за верхушек деревьев вынырнул длинноклювый вальдшнеп. Прогремел выстрел, но вальдшнеп полетел дальше. Мальчик обернулся и увидел, как охотовед падает на землю.

– Нельзя квартиру отбирать, – повторил отец.

Лежащий на земле тоже что-то сказал, но Костя не расслышал. А отец поднял ружьё и выстрелил в охотоведа ещё раз.

– Хор-хор-хор, цик-цик, – вновь подал голос лесной куличок.

– Не подходи сюда и отвернись, – велел отец Косте. Лицо его было перекошено злобой и в то же время страхом.

Но мальчик стоял словно вкопанный, глядя, как отец ухватил человека за ноги, оттащил к дороге, положил в колею и, когда вода закрыла тело, забросал его землёй и ветками. После этого он подошёл к Косте и погладил по голове.

– Так надо, сынок. Не осуждай меня и не говори никому. Слышишь? Никому и никогда в жизни.

Костя промолчал, а где-то над деревьями вновь послышалось хорканье вальдшнепа. Тяга была в самом разгаре.

– Пошли. – Отец слегка подтолкнул Костю. – Пошли!

* * *

Через день по местному телевидению объявили, что пропал районный охотовед и что километрах в тридцати от города была обнаружена его служебная машина. Начались поиски. Даже на заводе, где работал Костин отец, были выделены люди на это мероприятие. Отец, как и другие, ездил в лес искать пропавшего человека.

Прошла неделя. Семья получила наконец долгожданный ордер на квартиру. Началась перевозка вещей. И вот, за несколько дней до окончательного переселения, когда Костя играл с другом во дворе, тот сказал:

– Жаль, что ты переезжаешь. И в школах мы будем разных учиться, и на охоту теперь поехать не получится. Помнишь, ты обещал упросить батю взять и меня с вами?

– Я больше на охоту никогда не пойду, – отрезал Костя.

– Почему? – удивился друг.

– Поклянись, что никому не расскажешь?

– Клянусь!

И Костя рассказал, что произошло на последней охоте несколько дней назад. Излил всё, что было на душе. А на следующий день друг всё рассказал своим родителям…

Отца арестовали. Он сразу во всём сознался, рассказал, как всё произошло, показал место преступления. При допросе следователь спросил:

– Из показаний вашего сына непонятно, что говорил вам раненый охотовед.

Помолчав, отец сказал:

– Он упал, а потом прошептал: «Добей меня, сволочь». И я сделал это…

Один в лодке, не считая собаки

Собачонка, спокойно лежавшая на крыльце, вдруг подняла голову и прислушалась к голосам в глубине дома. Еле слышимые, они становились всё громче и вот уже перешли на крик.

– Целыми днями лежишь и лежишь! Делами нужно заниматься! – кричала женщина.

– Достала ты меня! – раздражённо отвечал мужчина. – Я что – не работаю? Весь сезон в тайге провёл, деньги зарабатывал! А тебе всё мало? Думаешь, эти деньги мне даром давались?

– Всю зиму в лесу проспал, теперь домой досыпать приехал!

– Могу отдохнуть или нет? Лучше уж обратно в тайгу уехать, только бы тебя не видеть!

Кричали всё громче, и собака от греха подальше сбежала по ступеням крыльца и спряталась в конуру, где, немного покрутившись, улеглась, высунув голову наружу. В это время дверь с силой распахнулась, и на крыльце появился Пётр – хозяин собаки. Вдогонку ему бранились:

– Вот и убирайся в свою тайгу! Всё равно от тебя пользы, что от козла молока! Диван и газета, газета и диван…

– Раз так, значит, я уплываю! Собери поесть в дорогу, – Петр быстрым шагом направился к калитке.

– Ещё чего! Сам соберёшь…

Выйдя за калитку, Пётр оглянулся налом. Но, подумав, махнул рукой и пошёл прочь. Собака тут же вылезла из будки и побежала вслед за ним. Она догнала хозяина у конторы госпромхоза, куда тот вошёл, постучав в дверь.

– Вот что, охотовед, хочу на свой участок вернуться. Отпускай, – с ходу обратился Пётр к человеку, сидевшему за столом. Тот отложил авторучку и улыбнулся вошедшему.

– Для начала здравствуй, Пётр Петрович, – сказал охотовед. – По какому поводу отъезд? Опять с благоверной поругался? Скандал из-за пустяка небось?

– Достала меня баба. Хочу от неё отдохнуть немного.

– Ты же только месяц как из тайги. И уже в посёлке надоело? – охотовед закурил сигарету. – А ты подумал, как я тебя на участок заброшу?

– Один заеду, по морю. На собственной лодке. Поживу на участке с недельку, баба отойдёт, я и вернусь. Ты меня только отпусти…

– По морю? – удивился охотовед. – Ну даёшь! Весна, льды кругом, погода – сам знаешь – каждый день меняется. Может, лучше с женой помириться?

– Не могу я с ней мириться. Пусть без меня побудет. А что касается моря – ты знаешь, мне не впервой. До участка всего полторы сотни километров – даст Бог, часа за четыре дойду. Мотор у меня на лодке новый «Вихрь». Завтра, как обычно, на связь выйду. Да и дел у меня в избе много осталось. Я тебя ещё ни разу не подводил.

– Хорошо, отпускаю, – сказал охотовед, подумав. – Только завтра обязательно на связь выйди.

– Выйду, куда я денусь! – обрадовался Пётр. – Спасибо, выручил. Через неделю вернусь…

Дверь в дом оказалась закрыта на замок. Жена куда-то ушла.

– Ну и чёрт с ней! – выругался Пётр и посмотрел на собаку. – Что, Жучка, поедешь со мной по морю кататься?

Жучка радостно завиляла хвостом и побежала за хозяином в гараж. Пётр взял канистру с бензином и торопливо направился к берегу. По пути заглянул в магазин и попросил продавщицу дать ему в долг полбуханки чёрного хлеба.

– Может, ещё из еды чего возьмёте? – предложила продавщица. – Вы, Пётр Петрович не стесняйтесь. Я вам всегда товар в долг отпущу.

– Спасибо, не нужно. У меня в избе всё есть. Я и хлеба-то взял на тот случай, если нам с Жучкой в дороге пожевать немного захочется.

– А не страшно вам в эту пору по морю-то ехать?

– Не впервой…

Однако когда Пётр подошёл к своей лодке, оставленной на берегу, и посмотрел по сторонам, на душе у него стало неспокойно. Серое небо, плавающие по морю льдины и частые волны не радовали. Но раз решил ехать, не возвращаться же домой. Немного протащив лодку по гальке, он столкнул её на воду. Красного цвета «Прогресс» закачался на волнах.

– Ты, собака, не волнуйся, доплывём, – сказал он Жучке, которая запрыгнула в лодку следом за ним.

Пётр завёл мотор, и вода под ним забурлила. Он переключил скорость, мотор заревел сильнее, лодка резко дёрнулась и поплыла, набирая скорость. Жучка сначала сидела на лодочном носу, обозревая окрестности, но вскоре ей это наскучило, и она свернулась калачиком на дне лодки, где не так задувал ветер.

А лодка, значительно удалившись от берега, теперь плыла вдоль него. Пётр умело лавировал между льдин, которых стало заметно меньше после того, как он обогнул большой скалистый мыс. Впереди открылась необозримая водная гладь, волны стали гораздо круче, лодку то и дело подбрасывало и с силой ударяло о воду.

– Словно по стиральной доске едем, – сказал Пётр Жучке. Собака лишь вильнула хвостом. В море она была впервые, и её укачивало.

Опасаясь, что лодка может налететь на отдельные льдины, Пётр ещё дальше ушёл в море. Над головой пролетали птицы, названия которых он не знал, пару раз из воды показывалась голова тюленя.

Прошло два часа, и погода заметно ухудшилась. Начался мелкий дождик. Усилился ветер, отчего волны стали выше и круче. Теперь лодку плавно поднимало и тут же резко бросало вниз. Вверх, вниз.

Одежда Петра намокла, он то и дело сплевывал под ноги солоноватую морскую воду. Жучку трясло от холода и испуга.

– Что ты там пригорюнилась? – обратился к ней хозяин. – Замерзла? Ну, ничего, приедем на участок, отогреемся.

Отвлёкшись, Петр неверно поставил лодку, и волна с силой ударила в борт. Лодку развернуло, и тут же следующая волна обрушилась холодной массой.

– Ух, чёрт, не углядел! – выругался Пётр, выправляя ход.

Собака вскочила и принялась отряхиваться. Разлетевшиеся капли попали на хозяина, и тот сказал строго:

– Я хоть и мокрый до трусов, но ты, дорогая, отряхивайся поосторожней. Не одна в лодке, есть и другие пассажиры…

Вдруг мотор заглох. Продолжая держаться за рукоятку румпеля, Пётр не сразу сообразил, в чём дело. Просто в общем шуме ветра и волн не стало привычного звука. Раз – и не слышно!

Жучка удивлённо посмотрела на хозяина. Пётр повернулся к мотору и мягко потянул на себя ручку стартера и, почувствовав сопротивление, туг же сильно дёрнул. Раз, два, три. Двигатель продолжал молчать.

– Что такое? Даже не схватывает! Может, бензин кончился?

Он постучал ногой по топливному баку. Звук был глухой значит, бак не опустел. На всякий случай Пётр приподнял его и убедившись, что бензин есть, поставил на место. Опять взялся за стартер, но мотор упорно не заводился.

– Угораздило нас, Жучка. Сдох мотор. – Пётр попытался собраться мыслями. А тем временем лодку, кидая из стороны в сторону, относило всё дальше и дальше от берега. – Попробуем выгрести на вёслах.

Он приподнял мотор и закрепил так, чтобы винт оставался над водой. После чего сел за вёсла. Грести получалось плохо. Если бы погода была тихой и отсутствовало встречное течение, на такой лодке можно было бы проплыть сколько угодно. Но сейчас Пётр выкладывался изо всех сил, а береговая линия всё отдалялась и отдалялась. Лодку уносило в открытое море. Он грёб, пока полностью не стемнело.

– Всё, – сказал Пётр, вынимая вёсла из уключин и укладывая их рядом с собой. – И попутал меня чёрт с женой поругаться.

Взяв валявшийся на дне лодки жестяной ковш, он стал вычерпывать накопившуюся воду. Дождь ненадолго прекратился, но, когда почти вся вода была вычерпана, принялся с новой силой, а затем перешёл в снежную крупу. Сгорбившийся человек и лежавшая у его ног собака замерзали всё сильней.

– Ну уж нет, – не выдержал наконец Пётр, – погибать я не собираюсь!

Он вновь вставил вёсла в уключины и, сжимая их окоченевшими пальцами, начал грести. Только под утро, окончательно выбившись из сил, Пётр уснул, прижавшись к дрожавшей собаке…

Проснулся от холода и сразу увидел гусей. Перекликаясь между собой, они ровными косяками летели высоко в небе.

– Смотри, Жучка, – сказал он поднявшейся на ноги собаке, – гуси летят. Значит, в той стороне земля.

Он стал до слёз в глазах всматриваться в горизонт, в надежде увидеть полоску берега. Но куда ни глянь, всюду были лишь волны. Рассвело, и ветер полностью стих, успев разогнать все тучи. Под солнечными лучами море из серого превратилось в изумрудно-голубое. Собака попробовала лакать оставшуюся на дне лодки воду, но её солёный вкус отбил желание пить.

– Что, не понравилось? – горько усмехнулся Пётр – Другой нет, дружочек. Ладно, попробую в моторе покопаться, вдруг заведу!

Но сколько ни ковырялся он в двигателе, сколько ни дергал ручку стартера, всё было бесполезно.

– Ничего, Жучка, думаю, найдут нас скоро. На связь мы вовремя не вышли, значит, в госпромхозе волноваться начнут. Может, уже сейчас вертолёт в небо подняли.

Пётр достал из кармана телогрейки завёрнутую в размокшую газету половину буханки чёрного хлеба. Отломил кусок и бросил собаке. Немного поел и сам, чувствуя, что его вкус от морской воды стал солено-горьким. Дав собаке ещё один кусочек, убрал оставшееся за пазуху.

– Спасут нас, я в этом уверен, но хлеб пусть лучше пока останется.

Захотелось пить. Пётр взял ковш, перегнулся за борт и зачерпнул воды. Сделав несколько маленьких глотков, сплюнул.

– Ну и дрянь! Лучше вообще никакой не пить, чем эту гадость.

Не зная, что делать дальше, он поудобнее расположился в лодке и закрыл глаза. Проснулся только вечером, когда солнце зашло за горизонт. Было холодно, мучила жажда. Вновь попытался пить морскую воду, отчего чуть не стошнило. Чтобы согреться, пришлось опять взяться за вёсла. Ему было всё равно, в какую сторону грести – главное, согреться. Уставая, он откладывал вёсла и смотрел в звёздное небо, потом вновь грёб и грёб. И лишь когда небо заметно посветлело и звёзды стали пропадать одна за другой, он уснул.

Первое, что он увидел, открыв глаза, была Жучка. Она стояла на носу лодки и смотрела на море. Вскочив, Пётр увидел среди волн две тёмные точки, приближающиеся к лодке. На какое-то время рядом с ними появилась ещё одна точка, пропала, снова появилась.

– Что это там такое, собака? – спросил Пётр и тут же ответил: – Плавники это. Но акулы в нашем море не водятся. Может быть, киты? Точно, касатки это!

Он вспомнил, что когда-то видел этих удивительно красивых морских животных. А касатки тем временем проплыли рядом с лодкой и удалились. Проводив их взглядом, Жучка, спрыгнула на дно лодки и стала лакать воду. Кое-как утолив жажду, вернулась на своё место и уткнулась носом в пушистый хвост.

– Жучка, вроде как вертолёт трещит! – Пётр закрутил головой, но, сколько ни вглядывался в чистое небо, так и не увидел винтокрылой машины.

– Показалось, наверное. А, Жучка? Ты вертолёта не слышала? – Собака никак не отреагировала на слова хозяина. – Ну и чёрт с тобой, лежи!

Пётр зачерпнул за бортом воду и ополоснул лицо. Оно стало коричневым от ветра, солнца и морской воды.

Губы потрескались. Пересиливая боль, он доел остатки хлеба, поделившись с Жучкой, которая так и не поднялась с места…

Наступившая ночь была холодней предыдущих, и Петр опять грёб и греб. Утром над морем повис густой туман. Он оседал на одежде мелкими холодными каплями, отчего одежда промокла насквозь. Петра знобило, голова кружилась от голода и жажды. Время от времени он пил морскую воду, после чего долго плевался, пил и плевался. Жучка весь день лежала не шевелясь. Петру иногда даже казалось, что она умерла, и он толкал несильно собаку ногой в бок, отчего та слегка шевелилась. Он тоже старался как можно меньше двигаться, экономя силы для ночи, когда вновь предстояло садиться за вёсла. Прошли ещё сутки.

На следующее утро тумана как ни бывало. Но теперь стало мучить солнце, от которого некуда было спрятаться. Пётр заставлял себя время от времени перегибаться через борт и пить. Сильно болели ноги. Он попытался снять сапоги, но это не получилось. Ноги распухли.

Закрывая глаза, Петр видел перед собой дом, жену. Ему казалось, что он лежит на диване, а жена стоит рядом и предлагает ему идти ужинать. Он даже почувствовал запах еды. Ему очень хотелось есть, а ещё больше пить. Пить всё подряд: чай, молоко, воду…

Очнувшись, Пётр протёр глаза рукой. В них словно кто-то насыпал мелкого песка. Голова раскалывалась. Кое-как побрызгав на лицо водой, он осмотрелся и удивился:

– Откуда тут собака? – Но тут же все вспомнил. Собравшись с силами, набрал в шапку воды и одел на голову. Стало чуть полегче. И тут же вновь пришла боль в ногах. Вцепившись в сапог пальцами, стал тянуть его изо всех сил и наконец с огромным трудом снял сначала один, затем другой вместе с портянками и носками. Ноги выглядели страшно: распухли, почернели.

– Отчего со мной такое? Наверное, от морской воды, которую пить нельзя. А что тогда пить? Нечего. И есть нечего. А жить надо. И собаке моей жить надо. Только зачем это ей? Я помру, и она помрёт. А может, я и протяну ещё? Ведь вот оно – сырое мясо!

Руки Петра задрожали. Он медленно нащупал весло и крепко его сжал. В эго время Жучка открыла глаза, и взгляды их встретились. Собака всё поняла, оскалилась, зарычала.

– Нет, весло слишком лёгкое, чтобы им убить. Да и промазать могу.

Отложив весло, он потянулся к Жучке. Она попятилась, и тут Пётр в полупрыжке навалился на неё, придавив ко дну лодки. Жучка заскулила, извиваясь веем телом, попыталась укусить хозяина. А он уже нащупал горло собаки и стал давить всё сильнее и сильнее. Она захрипела. И тут к этому рычанию добавился ещё один звук: «Вжик, вжик, вжик…»

Пётр отпустил собаку, и вместе они посмотрели вверх. Там, в небе висела большая оранжевая машина, и её винты резали воздух с этим самым звуком: «Вжик, вжик, вжик…». Вертолёт как будто даже покачался в воздухе, давая понять, что их видят и скоро спасут.

Жучка кое-как села и, задрав морду, протяжно завыла, а Пётр, вытирая рукавом слёзы, шептал:

– Прости меня, Господи…

Плавание по холодному весеннему морю не прошло для Петра Петровича и его собаки даром. Пока охотник лечился в районной больнице, Жучка померла. Сильно помял её тогда в лодке хозяин. А Пётр Петрович с тех пор и зимой, и летом ходит только в валенках – ноги мёрзнут постоянно. Собак он больше не держит, в тайгу на промысел не ходит. Работает сторожем при госпромхозе. Часто разговаривает сам с собой, и все поселковые считают, что после того плавания у него что-то произошло с головой…

За изюбрем

Контора государственного промыслового охотничьего хозяйства была построена чуть в стороне от основного посёлка, ближе к таёжным сопкам, у подножия которых текла река.

– Тут на берегу место что надо, – сказал директор госпромхоза, назначенный во вновь организованное хозяйство. – Нужно строить!

И через пару месяцев здание конторы было готово. Это было давно. Но с тех пор в промхозе, куда Сашка прибыл по направлению из института на производственную преддипломную практику, ничего не изменилось. Тот же посёлок, та же река и те же сопки, покрытые лесом.

Только здание конторы состарилось. Брёвна, из которых оно сооружалось, из золотисто-жёлтых превратились в чёрно-серые с широкими трещинами на торцах. Крыльцо конторы накренилось. Но зато на задворках появился свежепостроенный вагончик-балок с лесенкой и скрипучей входной дверью, односкатная крыша которого светилась серебром на ярком осеннем солнце. Внутри балка – стол, пара пиленых чурок вместо стульев и нары. Была и железная печь, за несколько минут наполняющая теплом всё помещение.

Это для Сашки немаловажно, ведь в балке он жил со дня прибытия в посёлок. А на дворе сентябрь и по ночам холодно. Уже с неделю лужи на улице под утро покрывались ледяной коркой, а жёлто-зелёные листья росшей рядом с конторой рябины – серебристым инеем. Вот и сегодня, выйдя из балка на улицу, Сашка поёжился от холода.

«Хорошее в Сибири бабье лето. Солнце светит, а не греет, – подумал он, глядя на сопки. – Вот красотища!»

Вдруг со стороны сопок донёсся рёв, похожий на мычание домашнего быка, только с более высокими нотами и очень громкий.

«А что там может бык делать?» – в первую секунду задумался Сашка. Раньше таких звуков он не слышал. Рёв повторился.

«Во даёт! И чего ему неймётся? – И тут до Сашки дошло. – Это же олень. Самец. Гон-то у него в разгаре».

Сашка весь превратился в слух. Призывные звуки самца-изюбра будоражили кровь студента-охотоведа.

«Ищет соперника, чтобы подраться. Посмотреть бы на это…»

– Ты что задумался? – вывел Сашку из оцепенения голос директора.

– Извините, Василий Васильевич, оленей заслушался. Уже с час на сопках ревут. Вы послушайте!

– Ты лучше в банок иди. Сидишь на холоде в одной рубахе. А изюбри на этих сопках много лет ревут. До нас ревели и после нас будут. Природа!

– Посмотреть бы на них. – Сашка улыбнулся.

Директор на минуту задумался, словно вспоминал что-то.

– Ты, студент, одевайся и ко мне в кабинет приходи. Дело есть. – Василий Васильевич повернулся и зашагал в контору.

Уже через десять минут Сашка был у директора. Тот, разговаривая по телефону, жестом указал на стул. Сашка присел.

– День один прошу. Не месяц же. Не могу, съезжу в тайгу и сразу назад, – говорил в трубку Василий Васильевич. – Вот и хорошо! – наконец подвёл он итог разговора. Посмотрел на студента. – Ну, Сашок, слышат, что я тут говорил?

Сашка кивнул.

– Это я у своего начальства отпрашивался в тайгу съездить. Добро получено. Так что хочу я с тобой в сопки скататься. Изюбрей глянуть, а если повезёт, то и добыть одного. Лицензия в кармане. Одобряешь?

У Сашки от услышанного перехватило дух.

– Да я всегда готов, – выговорил он. – А когда?

– Сейчас и поедем. Дам кое-какие указания в конторе, лошадей седлаем – и в тайгу.

– Лошадей? – Сашка удивился. – А я никогда на них не ездил.

– Научишься. Как говорят, не боги горшки обжигают. – Директор встал из-за стола.

– На всё про всё тебе полчаса. Хватит?

– Еще бы! – Сашка пулей вылетел из кабинета.

– Ружьё и патроны не забудь, – услышал вдогонку.

Сашке на сборы хватило и двадцати минут. Одежда, рюкзак, кое-что из еды, ружьё и патроны. Ещё минута – и Сашка вновь у дверей госпромхозовской конторы. Он знал, что в этот период робкие в течение года самцы оленей превращаются в злых зверей с налитыми кровью глазами. В эти дни возбуждённые быки-рогачи обламывают рогами стволы молодых деревьев, ломают ветки, бьют копытами землю. И их острые рога готовы пронзить любого соперника. Рёв оленей, особенно в горах, слышен за несколько километров. Вздохи самцов-рогачей то и дело сменяются протяжным мычанием.

В период гона одинокие самцы занимают в тайге определённые участки леса, иногда одни и те же из года в год. Вытоптанные ими площадки в лесу, лишённые растительности и пахнущие оленями, охотники называют «точками». У самцов таких точек бывает несколько. В гон они мало едят и теряют в весе. А силу друг друга определяют по тону рёва – чем зверь сильнее, тем ниже его хриплый голос. Нередко между самцами бывают бои, которые оканчиваются смертью одного из них. И тогда более сильный противник получает право оставить после себя потомство на земле.

Сашка обо всём этом читал в охотничьей литературе. Но воочию зверей не видел. А рёв их услышал только сегодня и то на очень большом расстоянии. Там, где Сашка родился и жил до поступления в институт, оленей-изюбрей не водилось.

– Собрался, студент? – Василий Васильевич вышел из конторы на улицу.

– Жду вас. – Сашка встал.

– Тогда пошли ко мне, мне тоже собраться нужно. – И они двинулись по улице к директорскому дому. – Зайдёшь в дом или как?

– Я лучше на улице обожду.

– Хозяин – барин. – Директор пошел собираться. Сашка остался. Ждать пришлось недолго. Видно, у Василия Васильевича как у опытного охотника все всегда готово.

– А лошади где? – робко спросил Сашка.

– Вон и лошади.

Сашка обернулся. У забора стояли два оседланных коня с короткими костистыми ногами, массивными головами и широкой грудью.

– Привет, Сашок, – поздоровался с ним мужик, пригнавший лошадей. Сашка его узнал. Это был один из штатных охотников промхоза.

– Здравствуйте, а они смирные? – с недоверием спросил Сашка, косясь на коней.

– Тише не бывают. Самых-самых вам выбрал. Подходи. – Сашка приблизился и осторожно погладил одного из коней по гриве.

– Видишь! Спокойная. Давай садись. Только сначала рюкзак твой к седлу приторочим. – Охотник взял Сашкин рюкзак и аккуратно убрал его в одну из брезентовых перемётных сумок, соединённых между собой широкой перемычкой. Сумки были прикреплены к седлу. Сашка придирчиво осмотрел самодельное довольно широкое, специально оборудованное вьючное седло. Ему особенно понравилось, что под седло была подложена выделанная шкура молодого оленя, а затем мягкий войлочный потник.

«Хорошо будет коню. А шкура оленя, это к удаче», – подумал он. Вставил ногу в стремя, поднатужился и сел верхом на лошадь.

– Удобно? – спросил директор.

– Очень!

Директор не спеша упаковал в переметные сумы свои вещи. Сашка заметил, что кроме всего прочего тот взял пару подков для лошадей, гвозди, клещи, подпилок и молоток. А также берестяную трубу размером примерно пятьдесят-шестьдесят сантиметров длиной. Сашка догадался, что это ревная труба.

Василий Васильевич закинул за плечи карабин, пожал руку провожающему охотнику и легко сел на лошадь, которая, почувствовав на своей спине седока, нервно переступила на месте ногами.

– Поехали, Сашок, – сказал директор и тронул поводья. Но лошадь шагом пошла по улице. Сашкина тронулась вслед, не ожидая от него приказа. От неожиданности он чуть не свалился на землю – еле удержался, вцепившись в лошадиную гриву…

Лошади спокойно шли дальше. Вскоре Сашка обсиделся и начат глядеть по сторонам. К сожалению, людей на улице не оказалось, и некому было смотреть, как лихо он гарцует на коне. Однако уже через час у него заболело всё тело, ныла спина, ноги. Особенно болело то, на чём он сидел в седле. Он даже хотел крикнуть директору, чтобы тот остановился, но постеснялся. Как же, охотовед – и просит помощи! А директор ничего и не замечал, ехал и ехал дальше.

Лошади пошли тропой вверх по сопке. Ехать стало ещё труднее. Сашка терпел и скрипел зубами.

Наконец Василий Васильевич попридержал лошадь и посмотрел на Сашку.

– Ты как?

– Нормально…

– Потерпи ещё чуток. Сопку перевалим и отдохнём. Самые изюбри там, за сопками. – Директор дёрнул повод, и лошадь покорно направилась дальше.

Перевалив вершину сопки, остановились.

– Слезай, Сашок! – Василий Васильевич ловко спрыгнул на землю. Словно и не был все эти часы в седле. У Сашки так не получилось. Он медленно освободил ноги из стремян и, держась руками за седло, сполз всем телом. Ноги не слушались, предательски дрожали и сильно болели. Сашка сделал несколько шагов, пытаясь размять затёкшее тело.

– Это с непривычки. Поездишь несколько дней и станешь заправским ковбоем, – сказал директор.

– Лучше кавалеристом.

– Кем захочешь, тем и будешь. – Василий Васильевич принялся распаковывать одну из вьючных сум.

– А что, тут заночуем? – Сашка сделал несколько приседаний.

– Поедим, отдохнем, послушаем и примем решение. Ты лучше посмотри вокруг. Красотища-то какая! Воздуха глотни.

Сашка огляделся. С высоты сопки во все стороны, куда ни глянешь, была видна осенняя тайга жёлто-красно-зелёного цвета, с голубым-голубым небом вверху.

– Держи. – Директор дал ему кусок хлеба с салом, налил из термоса кружку чая.

Сашка сразу почувствовал голод. Однако виду не подал. Поблагодарив директора, поставил кружку на землю рядом с собой, бутерброд положил сверху.

– Ты ешь, не модничай. Если все нормально сложится, ты по изюбрю стрелять будешь, а я его манить. – Василий Васильевич показал берестяную трубу, на которую Сашка обратил внимание ещё в посёлке. – Вот в этот ваб манить.

– А как в эту трубу манят?

– Увидишь.

– Василий Васильевич, расскажите.

– Может, лучше помолчим? Тайгу послушаем.

– Расскажите. Мне для дипломной работы нужно.

– Ладно, – смилостивился над Сашкой директор. – Ты как, запомнишь или запишешь?

– Запомню.

– Так вот. На охоте на многих оленей в период их гона или рёва охотнику нужна труба. У нас в этой местности на изюбрей используют вот такую, берестяную. Раньше здесь ещё делали долблённые из дерева, но они, по-моему, малопрактичны. Во-первых, их сложно изготовить, швы у них часто рассыхаются, а сами трубы в тайге от ударов ломаются. Я делал разные вабы и пришёл к тому, что лучше берестяной трубы нет. Она проста в изготовлении, так как сделана из самой обыкновенной бересты. Я выбираю ровную без сучков и трещин на коре берёзу, делаю по ней нарез в виде винта так, чтобы получить ровную длинную полоску, примерно что-то около двух метров и шириной, как ты видишь.

– Где-то около десяти сантиметров, – дополнил Сашка.

– Правильно. Примерно так. Вот из этой полоски я кручу то, что ты сейчас держишь в руке. Последний завиток обязательно пришивается дратвой. Иногда, как здесь, я на конец трубы делаю цилиндр с замком. Дай-ка трубу, – попросил директор. – Вот видишь. – Он показал на конце трубы вырезанные ножом с обеих сторон цилиндра аккуратные зубчики, сцепленные между собой. – А уже у готовой трубы вот тут обрезается этот сосочек так, чтобы его было удобно брать в рот. – Он ткнул пальцем в конец трубы, продолжил: – Сосочек вставляют в угол рта, а воздух притягивают с силой через трубу и сжатые губы в себя.

Василий Васильевич взял в рот трубу и потянул воздух; тут же над тайгой разнёсся звук, имитирующий ревущего изюбря. Закончив, директор с полминуты молчал. Молчал и Сашка.

– Таким образом, получают звук любой высоты и тембра, – проговорил наконец Василий Васильевич. – На, попробуй, – протянул он трубу Сашке.

Сашка покрутил ваб в руках, неумело вставил сосок в рот, и потянул на себя воздух. Получилось плохо. Можно сказать, не получилось ничего. Сашка попробовал ещё раз, краснея от натуги. Воздух втянулся со свистом. Рёва не вышло. Он засмущался. Ему казалось, что реветь изюбром это так легко, но оказалось совсем наоборот.

– Ничего, научишься, – улыбнулся директор. – Как говорится, не боги горшки обжигают. Я тоже не сразу научился. Здесь ещё слух нужен.

– Я имею. На гитаре играю.

– На гитаре – это очень хорошо. Но только тут нужно на этой вот трубе играть – Директор снова взял ваб и вновь заревел, подражая мычанию изюбря. Как только он умолк, они услышали ответный крик, примерно в километре от их стоянки.

– Слышал? – спросил директор.

– Слышал!

– Тогда бери ружье, и пойдём, попробуем этого быка подманить. Только давай, Сашок, в этот раз манить будем, стоя на месте. Ты меня извини, но в ночь я тебя одного пустить к изюбрю не могу. Попробуем вечером его к себе выманить.

Сашка согласно кивнул и стал собираться.

– А лошади? – спросил он, стоя с ружьём за плечами.

– А что лошади? Подождут нас привязанные. Вернёмся – покормим. Я овса немного из дома прихватил. За день не отощают. Пошли лучше. – Он двинулся по лесу почти бесшумно. Сашок – за ним, стараясь подражать ходьбе Василия Васильевича, не задевать за коряги и деревья и не шлёпать по лужам. До заката солнца оставалось примерно с час.

Они довольно быстро шли по лесной тропе, которая удобно пролегала сквозь густые кустарники, стеной росшие по сторонам. Сашка, чертыхаясь, постоянно цеплялся одеждой за сучья. Вдруг директор остановился, вслушиваясь в звуки вечерней тайги. Обернулся, приложил к губам указательный палец.

В этот момент в стороне от тропы, где-то справа, заревел изюбрь. Голос его был похож на тот, который они недавно слышали. Только сейчас последние ноты рёва как-то неестественно оборвались, перейдя не то на стон, не то на вздох.

Всё равно директор приложил рёвную трубу к губам и ответил. И, не дожидаясь ответа, махнул Сашке рукой и пошёл дальше. Быстро преодолев небольшое расстояние, Василий Васильевич пробрался сквозь кусты и вышел на поляну с вытоптанной землей. Кругом были видны поломанные деревца. Многие вырваны с корнем.

– Видишь гонное место? – прошептал директор. – Стоим молча и маним. Выйдет зверь, стреляй в лопатку. А сейчас – заряжай.

Сашка переломил ружьё и вложил в стволы пулевые патроны. Приготовился. Директор снова заревел, подражая самцу изюбря. Через минуту соперник откликнулся. Тем временем в лесу заметно стемнело. Сашка до слёз в глазах всматривался в стену леса перед собой, откуда, по его мнению, должен был вот-вот показаться бык-самец с налитыми кровью глазами, бегущий сюда для драки за свою любовь. Сашке даже стало немного жалко быка, которого он собирался застрелить. Василий Васильевич покрутил головой. Что-то ему не понравилось, и он, потянув Сашку за рукав, перевёл его на край поляны, как раз напротив предполагаемого выхода зверя. Встали открыто, не прячась за деревьями и кустами, чему Сашка очень удивился. Теперь директор начал реветь с басовых нот и, поднимая выше и выше, окончил свой рев на очень высокой ноте.

– Я – зверь молодой, – понял но губам директора Сашка.

– Я тоже, – прошептал он и улыбнулся.

Тут они услышали приближающегося изюбря. Сначала топот, потом шум ломающихся кустов и сучьев. До зверя оставалось совсем немного. Василий Васильевич не манил, ждал и молчал. У Сашки от напряжения вспотели ладони, и он вытирал их о свою куртку, то и дело передёргивая на ружье предохранитель. Нервы. Опять послышался топот идущего к ним зверя. Василий Васильевич тут же заревел высоким голосом молодого быка и одновременно начал ломать вокруг себя сучья и кусты, стараясь создать побольше шума. Топот нарастал. Сашка поднял ружьё, прикидывая, видна ли в сумерках мушка.

«Ничего, можно и по стволу прицелиться», – подумал он, успокаивая себя.

Треск приближался, и вот на поляне появился изюбрь. Сашка снял ружьё с предохранителя и положил палец на спусковой крючок. Но что это?

Изюбрь оказался без рогов и с длинным хвостом, и на его спине кто-то сидел. Сашка медленно опустил ружьё и посмотрел на директора. Потом снова на лошадь, на которой верхом сидел человек – с ружьём в одной руке и трубой-вабой в другой. Он так же, как и они, был очень удивлен увиденным.

– Ни фига себе! – на всю поляну сказал Сашка. Лошадь под седоком вздрогнула и захрапела.

– Ты кто? – спросил директор.

– Но! Но! – закричал всадник, резко разворачивая лошадь. Хлестнул её ревной трубой по спине, и та ломанулась обратно в тайгу. Через минуту топот её копыт смолк.

– Во даёт, бурят! – сказал директор.

– Почему бурят?

– Ты что узких глаз не видел?

– Нет.

– Он же нас за изюбря принял. Ну и кино, расскажешь кому – не поверят. Как ты его лошадь не застрелил?

– Я уже хотел. Да вовремя остановился, вижу, что что-то не то. А что, нужно было стрелять?

– Шучу! Хотя одним браконьером в тайге меньше было бы. – Директор закурил. – Фу! Только теперь в себя пришёл…

– Вот и материал для моей дипломной работы! Только в институте не поверят, что такое бывает.

Обсуждая случившееся, они долго смеялись…

Пока Сашка разводил костёр, директор успел покормить лошадей. Пламя костра осветило небольшой круг возле Сашки. Он резан хлеб, время от времени отвлекаясь от своего занятия, слушая тяжёлые вздохи ревущих в тайге самцов-изюбрей, сменяющиеся протяжным мычанием. У одного самца, видно, самого молодого, рёв переходил в вой. Изюбри ревели далеко, однако в ночном лесу их крики были отчётливо слышны.

– Что, Сашок, жутко? – спросил директор, подсаживаясь к огню.

– Жутковато.

– Ничего. Скоро реветь перестанут. Завтра охоты, скорее всего, не получится.

– Почему?

– Подними голову. Видишь, небо заволокло, да и дождик начинает накрапывать. Изюбри в такую погоду практически не ревут.

– Плохо, – огорчился Сашка.

– Плохо.

Первые упавшие капли дождя стукнули по Сашкиному лицу, а сучья в костре начали шипеть и потрескивать.

– Чёрт, теперь всю ночь мокнуть!

– Ничего, нигде так не отдохнёшь, как на охоте. У меня там кусок брезента есть. Сейчас полог соорудим, всё полегче будет.

Директор притащил брезент, и через несколько минут укрытие было готово. Вещи Сашка перетащил под полог.

– Василий Василевич, расскажите про изюбрей, – попросил он. – Пожалуйста.

– Что тебе рассказать? Как на них охотятся? Ты это сам недавно видел.

– Да нет. Не только об охоте. Всё, что знаете.

– Да я, Сашок, вообще-то не так много и знаю. Зверь он и есть зверь. Знаю только, что живут они у нас, в Сибири, в бассейнах таких рек, как Амур и Уссури. Еще, кажется, на севере Китая. Звери стройные, с узкой красивой мордой, голова как у кровной лошади арабской породы. Правда, я лошадей таких только на картинках и видел. Зимой изюбри имеют жёсткую шерсть серовато-бурого цвета, как у косули, если ты их видел.

Сашка отрицательно помотал головой.

– Летом же мех ярко-рыжий. Живут они обыкновенно в глухой тайге и любят гористую местность. Придерживаются лесистых склонов с полянами. Зимой часто собираются в стада и кочуют все вместе: и быки, и самки, и телята. К гону стада распадаются. Сейчас, в сентябре, изюбри-самцы бегают по тайге, наклонив голову к земле, и отыскивают по следам гонных самок. Зовут их к себе, гаремы сбивают. Причём чем больше самок в гареме, тем лучше. Часто у одного быка бывает от десяти до пятнадцати самок. А он всё ревёт. Хочет больше и больше. И пасёт их по тайге. Мы охотники этим и пользуемся!

Директор замолчат, прикурил очередную сигарету. Сашка ждал. Сделав несколько затяжек, Василий Васильевич продолжил:

– Если зверя зовёт не охотник, а соперник и они встречаются, то начинается между ними бой. Сперва они ходят друг против друга, ревут, бьют копытами землю, стучат рогами о кусты и деревья, потом бросаются друг на друга и дерутся отважно и ожесточённо. Иногда такие схватки заканчиваются смертью одного из них.

– Вы видели? – не удержался Сашка.

– Случалось видеть. А те, которые живыми остаются, к концу гона так худеют, что только ноги и способны передвигать. Вот до чего может довести любовь диких зверей. Ты тоже небось худеешь, когда по девкам бегаешь?

– Мне-то что, я всегда худой.

– Ладно, не дуйся. Ну а после гона у самок телята рождаются, из них самки и самцы вырастают. Так всегда было и всегда так будет…

Василий Васильевич замолчал. Сидел, курил и смотрел в одну точку, думая о чём-то своем. Сашка сидел рядом и больше директора ни о чём не спрашивал.

– Спать давай! – Василий Васильевич подбросил в костёр веток и стал укладываться. Дождь не прекращался. Сашка лёг рядом. Места под пологом хватило обоим. Он подложил под голову седло, а укрылся охотничьей курткой. Костёр горел, было тепло. Спать ему не хотелось. Сашка смотрел на огонь, наблюдая, как пламя пляшет в темноте. Перед глазами появилось испуганное лицо охотника-бурята верхом на коне. В глазах его был страх. Хорошо, что Сашка среагировал и не выстрелил…

– Студент, подъём! – Директор слегка толкнул Сашку в плечо.

Рассвело. Дождь практически прекратился, капли на землю теперь падали с веток и листьев деревьев.

– Изюбри ревут? – первым делом спросил Сашка. Директор засмеялся:

– Ещё спишь, а уже изюбри? Не слышал пока. Думаю, что не будут. Погода не та. Но ты не переживай, практика у тебя долгая, добудешь своего изюбря.

Пока завтракали, упаковывали вещи, седлали лошадей, прошло довольно много времени, тем более они не спешили, понимая, что охоты не будет. Наконец тронулись в путь. Впереди директор, за ним Сашка. Отдохнувшие за ночь лошади шли шагом. Вдруг лошадь Василия Васильевича дёрнулась, испугавшись вылетевших рядом с тропой глухарей.

– Тихо! Стой! – осадил директор коня. – Чего, дура, боишься, птицы это.

– Видал? – Теперь он обратился к Сашке, – целый выводок, штук семь. Ты сосчитать не успел?

– Нет. Я сам от неожиданности вздрогнул. Когда тут считать?

– Ты, Саш, лошадь крепче держи, чтоб не испугалась…

Красавец-изюбрь появился перед директорской лошадью в каких-то двадцати шагах, прямо на тропе. Он словно вырос из-под земли, рога его были угрожающе опущены, от злобы ноздри с шумом втягивали сырой воздух. Лошадь резко остановилась и захрапела. Василий Васильевич от неожиданности вскрикнул, попытался её успокоить. Изюбрь, услышав человеческий голос, испугался, приподнял увенчанную рогами голову и бросился в кусты.

Лошадь встала на дыбы, Василий Васильевич не удержался и вывалился из седла. Нога застряла в стремени. Лошадь понесла, а Василий Васильевич пытался цепляться руками за землю.

– Стой, стой! – закричал Сашка, спрыгивая на землю и сдергивая с плеча ружье. Лошадь не останавливалась и только увеличивала скорость.

Сашка вскинул ружье. Глухо прозвучал выстрел. Лошадь продолжала бежать, правда, теперь не так стремительно. После второго выстрела она резко остановилась, зашаталась, припала на зад и стала валиться на бок. Сашка бросился к директору.

– Василий Васильевич!

Директор застонал. Лицо и руки были в крови, одежда изодрана.

– Сашок, ногу освободи, – попросил тот.

Сашка выполнил просьбу.

– Ух, – выдохнул директор, – Кажется, живой. Закурить бы!

Сашка дрожащими руками достал из кармана куртки сигареты, раскурил одну из них и подал директору. Тот глубоко затянулся.

– А ты молодец, не растерялся!

– Сам не знаю, как получилось. Автоматически.

– В таких ситуациях всегда всё автоматически происходит. Главное, что твои мозги приняли правильное решение, а то бы мне хана. – Директор вновь затянулся горьким сигаретным дымом.

– Откуда этот изюбрь взялся?

– Видно, лёжка там у него, рядом с тропой. Услышал топот лошади, думал, что к нему соперник подходит, и встал. А когда понял, что тут человек есть, так сразу и ломанулся по лесу. А эта дуреха шарахнулась. – Директор чуть обернулся, посмотрел на мёртвую лошадь.

– Жалко! Хорошая была, выносливая.

– Жалко…

Директор прикрыл глаза.

– Василий Васильевич, вас бы перевязать нужно, кровь вон как течёт.

– Нужно, – ответил тот, не открывая глаз. – Там, в сумке, рубаха чистая, разорви.

Сашка достал рубаху, разорвал на неширокие ленты и перевязал директора. Проверив его ногу, убедился, что не сломана.

– Связки, наверно, порваны, а перелома нет, – поставил он диагноз.

– Ладно, доктор, заканчивай, и в дорогу.

– А лошадь?

– Ты прав. Освежуй, мясо сложи и ветками накрой, чтобы птицы не изгадили, не пропадать же добру. Я мужиков завтра пришлю. Разжигай костёр.

С разделкой лошади Сашка провозился пару часов.

– Вот и добыл ты своего зверя, – проговорил директор, когда Сашка закончил.

А ещё через час Сашка шёл по тропе в сторону посёлка, ведя в поводу коня, на котором сидел Василий Васильевич. Вечерело. Погода наладилась, дождь давно закончился, кругом по тайге, на сопках, ревели изюбри, призывая на бой друг друга ради продолжения жизни на земле.

Закон жизни

Осенью, когда на полях наливается овёс, медведи после заката солнца выходят на прилегающие к лесу овсяные полосы, подминая под себя колосья овса, кормятся зёрнами. Охотникам, сидящим на лабазе, стрелять по медведю следует при первом удобном для выстрела положении зверя. Выцеливать нужно в переднюю часть тела животного. Стрелять по медведю надо точно, так как в случае промаха зверь уйдёт и может больше на этом поле не появиться. Ещё хуже, если медведь будет ранен и убежит, унося в себе пулю. Разыскивать раненого медведя, если он не упадёт где-либо рядом, очень трудно. Если нет уверенности в том, что выстрел будет точен и что он производится именно в медведя, никогда не следует стрелять. В противном случае не исключена возможность выстрела не только в пень, куст, сноп соломы или в домашнее животное, но и в идущего по полю человека. Охотники об этих правилах хорошо знают, но не всегда получается так, как хотелось бы. Потому что кроме законов и правил, написанных людьми, существуют ещё и законы жизни…

Троллейбус медленно тащился по городской улице, останавливаясь на каждой остановке. Пассажиры с нескрываемым любопытством смотрели на стоявшего на задней площадке молодого широкоплечего парня с перекинутым через плечо ремнём, державшим чехол с ружьём внутри.

«Охотник!» – думали люди, через секунду забыв об этом.

Парень не обращал ни на что внимания, он стоял и смотрел в окно троллейбуса, думая о чём-то своём.

«Хороший сегодня день. Выходной. Уже осень. Отец на охоту пригласил. Собрался, наверное, меня ждёт». Алексей, так звали парня, на секунду представил себе, как отец сейчас укладывает в машину всё необходимое для охоты на медведя снаряжение.

Через несколько минут охотник был на городской улице. Троллейбус поехал дальше, а он вошёл во двор дома, где жили его родители. Сразу направился к гаражу, где всегда перед отъездом на охоту встречался с отцом. Отец был на месте.

– Здорово, сынок. – Он ласково посмотрел на Алексея. – Ты как всегда, вовремя. Ничего для охоты не забыл?

– Всё вроде со мной. Патронов только пулевых не успел снарядить.

– Не волнуйся. Патронов я тебе дам. Как раз вчера заряжал. Думаю, получились самые медвежьи. – Отец открыл багажник машины. – Клади вещи. Всё остальное я упаковал. – Он посмотрел на часы.

– Нормально, времени хватает. Вечером будем на лабазах сидеть. – Отец завёл машину…

Через полчаса городские пятиэтажки сменились аккуратными деревенскими домиками, за заборами которых росли яблони.

– Смотри, сынок, что в этом году творится! Яблок сколько уродилось!

– Это же, пап, очень хорошо, когда урожай. Интересно, а как овёс? Что егерь по этому поводу тебе говорил? – Алексей перевёл разговор на предстоящую охоту.

– Говорил, что овёс тоже неплохой. Медведи хорошо овсы посещают. Рано начали на разведку выходить, ещё до созревания. Овёс для них, как для тебя в детстве конфеты шоколадные. Был бы овёс для них невкусен, не ходили бы на поля. А так их оттуда палкой не выгонишь.

– Тут ты нрав. – Алексей согласился.

Вскоре машина поехала медленнее и через минуту повернула с асфальтовой дороги на грунтовую, оставляя за собой столб дорожной пыли.

– Прибыли наконец. – Отец остановил машину. – Вылезай, сынок.

Нс успел Алексей выбраться из салона «Волги», как на крыльце дома показался егерь.

– Жду дорогих гостей. Жду! – говорил он, спускаясь с крыльца.

– Леша! Сынок! Здравствуй! – Он схватил руку Алексея, начал сильно трясти, здороваясь. – Год тебя не видел, с прошлой охоты. Как жалко, что вы с батей нечасто у меня гостите. Хорошо, что приехали. Медведей в этом году хватает. Ходят они по полям, куда им деваться. У меня к вашей охоте всё давно готово. Я такие полати на опушке леса соорудил. Не полати, а кровати. – Егерь рассмеялся своей шутке. – Сядете, и вставать не захочется. Плохо только, что медведи на все поля выходят. Непонятно, где конкретно и в какое время выйдут. Вчера я сидел на поле и наблюдал. Один аккурат вышел ко мне. Так он по темному появился. А хорош, зараза, слов нет. С мою хату размером будет. Ей-ей, не вру. – Егерь показал рукой на свой добротно построенный дом.

– Ну уж и с хату. – Алексей хмыкнул.

– Лёшка, ты молод ещё, чтобы старому егерю не верить. Пошли в дом, расскажу, что это за зверь. – И он повёл мужиков к крыльцу.

Как и всегда, жена егеря уже накрыла к их приезду стол. Была скатерть и самовар. Были пироги и много разной нехитрой деревенской еды. Мужики сели за стол, опрокинули рюмочки. Началась беседа…

Через час они вышли на улицу. Курили, продолжая разговор…

– Не пора ли на охоту? – Алексей робко перебил говоривших отца и егеря. – Время. – Он показал на свои часы, стрелки которых указывали далеко за полдень.

– Прав, Лёш, пора. Пойду коня запрягать, – согласился егерь. Встал с лавочки и пошёл в конюшню. Через несколько минут, собрав оружие, охотники сели в телегу.

– Но! Милай! Трогай! – Егерь дернул вожжами. – Давай вези к медведям.

Лошадь шагом направилась по улице к видневшемуся вдали лесу. Она шла медленно, аккуратно ступая по разбитой лесной дороге. Отец мирно беседовал с другом, Алексей тем временем смотрел по сторонам, представляя, как сегодня на охоте на его поле выйдет хороший трофейный медведь, как начинает «пастись» на овсяном поле большой черный зверь. Вот он на расстоянии выстрела. Алексей прицеливается… Тут слегу тряхнуло на выбоине. Алексей вздрогнул, и видение исчезло.

Колхозное поле, засеянное овсом, началось сразу, как только они выехали из-за густо росших на лесной опушке елок.

– Стой, зараза! – Егерь остановил лошадь. Покрутил головой.

– Я Лёшу первым на лабаз посажу, а тебя, старый, чуть подальше. Зверь и там и там хорошо ходит. На кого первого выйдет, тот и бьёт. Понятно?

Как скажешь, начальник. – Отец Алексея чуть привстал с сиденья, просматривая поле.

– Хороший овёс, густой, – порадовался он.

Егерь протянул вожжи, понукая лошадь. Та нехотя повернула с накатанной дороги и пошла вдоль опушки по еле заметному следу, оставленному телегой несколько дней назад. Через некоторое время, повинуясь голосу хозяина, остановилась у большой берёзы, росшей на самом краю поля, в начале выступающего лесного клина.

– Лёш, засидка твоя. – Егерь обернулся к Алексею. – Ты с телеги залазь сразу на дерево. Нечего землю топтать. Вон какая тропа рядом. – Он показал на набитую зверем тропу, выходившую из леса в десяти метрах от устроенной на берёзе засидки.

Лабаз был мало заметен со стороны и не должен был возбуждать опасений у медведя, повадившегося ходить кормиться на овёс. Размером где-то полтора-два метра длины и не выше двух метров от земли, он был замаскирован ветками, которые егерь вырубал не на месте строительства лабаза, а привозил с собой в телеге, заранее готовя их ещё по дороге.

– Ты, паря, сенца захвати, мягче сидеть будет, – посоветовал егерь.

Послушавшись, Алексей взял в руки приличную охапку сена. Переступил аккуратно с телеги на первую жердь, прибитую, как ступенька, к берёзовому стволу. Перебираясь по таким ступеням, через несколько секунд был наверху. Сено разложил на жердях, приспособленных для сидения.

– Ружьё моё передайте, пожалуйста, – попросил он. Отец, встав в телеге, подал сыну двустволку и рюкзак.

– Сынок! До полной темноты сидим. Я когда с лабаза снимусь, тебе фонариком посвечу, ты тогда и слезай. Договорились?

Алексей кивнул.

– Ну, как говорится, ни пуха и ни пера тебе, сын!

– К чёрту!

Телега поехала дальше, потом пересекла поле и скрылась за поворотом. Алексей не видел, как они остановились, как, кряхтя и чертыхаясь, отец перелез с неё на свой лабаз. Не слышал, как егерь негромко подбадривал отца, смеясь и подкалывая по поводу его неуклюжести. Лошадь и сидевшего в телеге возницу он увидел только спустя некоторое время, когда они проследовали по дороге в сторону деревни.

«Все, уехали. Теперь только ждать нужно», – подумал Алексей. Он переломил ружье, на секунду задержав взгляд на патронах.

– Отец снаряжал, осечки не будет.

Зарядив двустволку, поставил её на предохранитель. Аккуратно уложил на коленях. Пошевелился всем телом, проверяя, удобно будет сидеть или нет. Ему предстояло провести на дереве оставшееся до темноты время, практически не шевелясь, иначе можно спугнуть медведя. Сидеть на лабазе было удобно. Алексей этому искренне порадовался, поблагодарив в душе заботливого егеря, и замер, вслушиваясь. После суеты города окунаться вечером в лесную тишину – ничего лучшего на свете нет, так считал Алексей. Он посмотрел на часы. До захода солнца оставалось ещё более часа. Рановато сели. Ну, ничего, рано – не поздно. А интересно, как там батя? Вспомнив отца, Алексей посмотрел туда, где, по его мнению, располагалась отцовская засидка. Представил отца сидящим на дереве в ожидании своего очередного медведя.

Алексей стал вспоминать всех ранее добытых его отцом медведей: «Раз, два, три…» – считал он. Очень скоро сбился, мысли в его голове перепутались. О многих отцовских трофеях он просто не мог знать. Отец его начал охотиться, когда он был ещё маленьким ребенком. Конечно, Алексей не помнил, какие трофеи он приносил со своих охот. Сейчас отец о добытых им медведях вспоминал редко.

«Хороший у меня батя, – радовался Алексей. – И мне свою страсть к охоте привил. Заразил охотой. Теперь до самой смерти не брошу. Ничто не может от охоты отлучить».

Он начал вспоминать свои охоты. Получалось, что успешных в его жизни было не так и много. Запоминающихся выстрелов по зверю всего несколько.

«Все ещё впереди, – успокоил он себя, – может, сегодня повезёт».

И он стал думать о медведе, который может выйти на овёс. О его тяжёлом, кажущемся неуклюжим теле, с большой башкой и слегка выдающимися ушами. Медведя вживую он видел только раз и, выстрелив в него, промазал. Как ему было после промаха обидно, но если повезёт сегодня, он не промажет, обязательно постарается положить зверя первым выстрелом.

Медведь на поле появился в сумерках. Как показалось Алексею, зверь был чем-то напуган. Он вышел там, где Алексей и ожидал его увидеть. Крупный зверь шел удивительно бесшумно. Еще не доходя до овсяного поля, на лесной опушке, вдруг встал на задние лапы, чтобы осмотреть местность вокруг. Стоял, слушал, поводя носом, с шумом втягивая в себя вечерний воздух. Стрелять Алексею было нельзя. Медведь был виден, но хорошо прицелиться мешали ветки.

«Чем-то на человека похож, – наблюдая за зверем, подумал Алексей. Медведь опустился на все четыре лапы, развернулся и через секунду скрылся в лесу. – Неужели меня заметил или почувствовал?» – Алексей заволновался.

Через десяток минут медведь снова появился на краю леса, только теперь с другой стороны лабаза. Вышел под ветер, который дул от Алексея. Поднялся на дыбы и на этот раз. Стоял на самой кромке леса, просматривая поле на предмет опасности. Алексей поднял ружьё. Прицелился. До зверя было шагов пятьдесят-шестьдесят.

«Далековато. Стрелять пока нельзя. В первый раз сучья мешали, а теперь ёлки. Сделай шаг, сделай, – шептал он медведю. – Чего тебе стоит, выйди на овёс. Ну, пожалуйста».

Руки Алексея устали держать двустволку. Ладони от напряжения вспотели. Он опустил ружьё. Медведь, постояв ещё с полминуты, громко, раздражённо заворчал и скрылся за деревьями.

– Осторожный, чёрт. Вот невезуха, – негромко выругался Алексей. – Один его шаг, и я бы стрелял.

Медведь больше не показывался. Наступили полные сумерки…

Отец Алексея устал неподвижно сидеть. Поначалу было еще ничего. Лабаз построен удобно. Он сидел, слушал и смотрел по сторонам. Ему хоть и перевалило за шестьдесят, но на слух и зрение не жаловался. Ему даже один раз показалось, что после заката солнца он слышал, как в лесу, чуть в стороне от его лабаза, протрещал ветками идущий к полю медведь. В том, что это был медведь, он был уверен. Кругом были тропы, оставленные зверем. Причём, судя по их размерам, на поле выходили несколько разных зверей. Прямо перед его засидкой медведь садился на зад и, продвигаясь от леса к центру поля, загребал лапами и поедал овсяные кисти. Испортил таким образом большой участок.

«Рядом тропа неширокая. Меньше по размерам, чем у того, который катался. Значит, ходит по ней зверь помельче. – Так рассуждая, отец не заметил, как полностью стемнело. – Всё, конец охоте. Пора спускаться. Сегодня не повезло, значит, завтра будет удача. Жалко, что сын не стрелял. Пойду сниму его с лабаза, наверное, и ему сидеть надоело».

Отец не спеша спустился на землю. Потоптался под деревом на одном месте, разминая затекшие от долгого сидения ноги.

– Егерь обещал на дороге нас ждать. На краю поля. Как раз успеем с сыном выбраться к назначенному времени, – прошептал он, закидывая за плечи рюкзак и держа в руках ружьё. Пошёл через поле по направлению к засидке Алексея.

«Эх! Посветить фонариком забыл». Положил на землю ружьё и, сняв рюкзак, постарался развязать туго затянутый узел. Верёвка не поддавалась. Опустившись на колени, попытался ослабить узел зубами. Дернул раз, другой, вроде получилось. Обрадовался и начал шарить рукой внутри рюкзака, пытаясь нащупать фонарик.

Алексей спускаться с лабаза на землю не спешил. Он до боли в глазах всматривался в темноту, стараясь на фоне светлой полосы овса разглядеть находившегося там зверя.

«Медведь! Прямо передо мной, – удивился Алексей. – Как это я его сразу не заметил? Как тихо подошел. Кормится. Вон как в овсе копошится».

Он поднял ружьё, наведя сначала ружейные стволы чуть в стороне от медведя на светлое овсяное пятно. Сердце в груди охотника билось так, будто готово было выскочить. Теперь ружейные стволы медленно переведены со светлого фона на тёмный.

«Где голова медведя? Где? – Алексей положил палец руки на курок. – Ах, вот и башка!» Потянул курок медленно, задерживая дыхание.

Пламя, грохот выстрела и толчок в плечо приклада – всё это он ощутил одновременно. Полсекунды, и палец на втором курке.

– Ну же! – выстрела нет. Тёмное пятно лежит на одном месте, не шевелится. Алексей больше не стреляет, понимая, что попал. Радость наполняет грудь.

– Ай да Леня, ай да молодец! – забыв обо всём на свете, хвалит он себя. Продолжает сидеть на лабазе и смотреть в сторону убитого им медведя. В том, что это медведь, он уверен…

Пуля, вылетевшая из ружья Алексея, попала отцу в шею, перебив позвоночник. Он скончался на месте. Так и остался лежать головой на рюкзаке, сжимая в одной руке ружьё, а в другой невключённый фонарик…

Медвежонок для цирка

Холодный осенний ветер раскачивал росшие на краю болота деревья, срывая с верхушек берёз и осин последние листья. Жёлтые, красные, зелёные, они ещё некоторое время кружили в воздухе от резких порывов ветра. Наконец долетали до земли, покрывая её сплошным лиственным ковром. Деревья качались из стороны в сторону и шумели кронами, отчего по лесу шёл сильный гул.

Шедшая по своим делам медведица вдруг резко остановилась. Тёмно-бурая окраска слилась с кустами, делая её почти незаметной. Медведица напряглась и с шумом втянула вечерний воздух. Посторонних запахов она не чувствовала, но всё равно что-то продолжало её беспокоить. Она повернула большую широколобую голову и посмотрела в сторону болота. Прислушалась. Её тревожило, что люди, так часто посещавшие это болото в поисках клюквы, найдут убежище-берлогу, которую она так старательно готовила для себя много дней назад.

Люди приходили на болото из деревни, что была в пяти километрах отсюда, на противоположном берегу широкой реки. Впервые она увидела людей, когда была ещё совсем маленьким медвежонком, полностью полагавшимся на жизненный опыт своей матери. Люди в лодке плыли по реке и о чём-то громко между собой разговаривали. Голоса возбудили в ней любопытство. Они её пугали и одновременно притягивали. Ей захотелось выскочить из леса и подплыть к людям. Плавать, несмотря на свой возраст, она уже умела и воды не боялась. Казалось, люди начнут с ней играть и всем станет весело. Но мать, старая медведица, зарычала, провожая взглядом проплывающую лодку. Люди повернули головы в их сторону. Старая медведица неслышно развернулась и скрылась со своим медвежонком в лесу за деревьями.

Это было давно. Но после того случая медведица крепко запомнила поведение матери. Людей нужно сторониться, они – опасность…

Ещё летом посередине огромного болота медведица обнаружила довольно приличную куртину, всю заваленную упавшими стволами постаревших от времени елей, осин и берёз, отчего весь лесной остров превратился в сплошной непроходимый бурелом. Посреди бурелома медведица наткнулась на огромную поваленную ель, вывороченные из земли корни которой образовали прекрасное убежище. Медведице осталось только расширить место между корнями под лёжку и натаскать в берлогу мха и еловых веток для подстилки. Берлога для долгой зимней спячки была готова.

Сильные холода ещё не наступили, относительно холодные дни иногда сменялись по-летнему тёплыми. Снега не было и в помине.

Еды вокруг хватаю, и медведице удаюсь нагулять к зиме то необходимое количество жира, которого должно хватить на весь период залегания в берлогу. До самой весны она сможет спокойно пролежать в своей берлоге и даже родить первенца.

Медведица покрылась летом. Огромный чёрный медведь-самец нашёл её во время охоты, и они несколько дней провели вместе в глухой лесной чаще у реки.

Самец искал её долго. Сердился, рычал на весь лес, вставая на дыбы, вытягивая передние лапы и снимая огромными когтями кору с деревьев так, что она слетала со стволов, как шелуха с лука. Этого самцу казалось мало, и он время от времени драл землю, так что пучки травы, вырванные с корнем, разлетались вокруг него, повисая на кустах. Метки на деревьях и на земле самец оставлял своим невидимым противникам, показывая всю мощь и свирепость. И не дай бог на его пути появиться другому медведю, неминуемая драка между двумя соперниками за право обладания медведицей продолжалась бы до тех пор, пока один из них не вышел победителем. Клочья шерсти, кровь, дикий рёв, выбитая могучими лапами земля и поломанные вокруг кусты – всё это сопровождало бы битву за любовь.

В этот раз ничего подобного не произошло, самец был один. По следу, оставленному медведицей, он бежал, высунув из пасти язык, глаза его тускнели, слюна капала на землю с чуть обнажённых жёлтых клыков. Услышав треск сучьев и шорох, медведица остановилась и повернула в сторону «жениха». Они встретились. Ухаживания были ужасными. Ей порядком досталось от его когтей и клыков. Даже сейчас шрамы заметны на её спине и боках, хотя всё давно позади. Но это не главное. Зимой она родит, медведица чувствовала, что где-то внутри неё зародилась другая жизнь и придёт время, маленький медвежонок появится рядом с ней. Он будет сопеть и забавно урчать, прижимаясь к ней в тёплой берлоге. Медведица накормит его молоком и будет так кормить изо дня в день, одновременно вылизывая своим шершавым языком его пушистую шкурку.

Из берлоги они уйдут только тогда, когда медвежонок полностью окрепнет и подрастёт. Она начнёт водить его за собой повсюду, обучая всему тому, что знает сама. Это случится не раньше начала мая, если повезёт и люди не натолкнутся на её убежище, не потревожат её сон.

Медведица ещё раз потянула воздух. Всё спокойно, нет ни посторонних запахов, ни шорохов. Она окончательно успокоилась и вышла из глубины леса на болото.

Ледяная вода обожгла лапы. Делать нечего, до берлоги ещё приличное расстояние. И она, проваливаясь в мох и в воду, шла и шла к месту своей зимовки. Давно стемнело, и различить медведицу в темноте на болоте стало невозможно. Присутствие зверя в этом месте выдавали только время от времени появляющиеся чавкающие звуки, когда медведица ступала на сильно залитые водой участки болота. Казалось, бояться, что найдут её берлогу, бессмысленно, болото вокруг пустое и безмолвное. Но и теперь медведица сделала на подходе к острову множество петель, путая следы и проходя несколько раз по одному и тому же месту. Она обошла вокруг лесного острова, перепрыгнула через кусты и поваленное дерево, прошла по стволу другого, резко соскочила на землю и подошла к берлоге. Всё было как всегда. Место, приготовленное для спячки, не тронуто, только натасканный в берлогу мох сильно пожелтел. Медведица обнюхала берложье чело. Осмотрелась и легла около берлоги. Ночь обещала быть тёплой, северный ветер, дувший весь день, к ночи сам собой прекратился. Стихло. Деревья больше не шумели и не пугали медведицу. Пока есть возможность, можно переночевать, не залезая в берлогу. Зима в здешних местах долгая и холодная, ещё належится. Медведица удовлетворённо заурчала и приготовилась ко сну.

Однако после полуночи повалил снег. Огромные пушистые снежинки покрыли всё вокруг, скрывая медвежий подход к убежищу. Медведица и на этот раз почувствовала и угадала обильный снегопад. Под него и стремилась дойти до берлоги.

Падающий на неё снег таял от теплоты тела, создавая лёгкое неудобство. Мех намок. Она пошевелилась, переваливаясь на другой, не успевший промокнуть, бок. Снег продолжал падать, и лежать на открытом месте скоро стало неприятно. Медведица встала, стряхнула снег и капли воды со шкуры, подошла к берлоге и аккуратно протиснулась между корнями внутрь. Улеглась мордой к отверстию. Теперь снег и будущие морозы для неё не страшны…

* * *

В деревню пришла зима. За одну ночь крыши домов, улицы, сады укутало белым пушистым снегом.

– Вот это да! То-то у меня вчера спину ломило, – сказал дед Иван, выглянув утром на улицу. – Зима, здравствуй! – улыбнулся он и низко поклонился.

– Ты чего, дед, кряхтишь? – Жена не заставила себя долго ждать. Она вышла из сарая, где доила чёрно-пёструю бурёнку, и посмотрела на мужа: – С вечера хворал, а теперь кланяешься до земли.

Дед Иван обернулся.

– Аль не видишь, старая, кто в деревню пришёл?

– Кто? – заинтересовалась бабка и поставила подойник, наполненный молоком, на крыльцо. – Из района уполномоченный, что ли, приехал?

– Тьфу! – плюнул беззлобно дед. – Уполномоченный! Тоже мне, – передразнил он. – Не видишь, куница старая, что снегу навалило! Значит, осень зимой сменилась. Я с зимой здороваюсь. А придёт весна, с весной здороваться стану.

Бабка Агафья часто-часто заморгала глазами, соображая, что это с дедом происходит.

– Совсем из ума, старый, выжил, – проворчала она, заходя в дом, добавила: – Он дурака валяет, а мне молоко цедить.

Дед Иван остался один. Достал из кармана накинутой на плечи телогрейки кисет с махоркой, газету и свернул цигарку. Прикурил. Клубы едкого дыма окутали его лицо.

– Привет, дед! Прохлаждаешься? Айда в лес, зайчишек погоняем! – Двое молодых деревенских мужиков с ружьями за плечами шли по улице в сторону леса, начинавшегося сразу за околицей.

– Привет, коль не шутите.

Мужики остановились и подошли к калитке:

– Табачком не угостишь?

Дед молча сошёл с крыльца и, шлёпая по снегу ногами, обутыми в резиновые калоши, подошёл к охотникам. Протянул махорку и газету. Мужики стали сворачивать самокрутки.

– Зима, вон! – кивнул один из них, показывая на снег.

– Зима! – подтвердил дед. – А вы что, по зайцам?

– Не только. Хотим к болоту пройтись. Там летом медвежьи следы часто попадались. Может, повезёт, берлогу отыщем. По следам медведь некрупный, самка, кажись, – ответил тот, что постарше.

– Следы, говоришь? – Дед Иван задумался. – Видал я следы, когда с бабой своей за клюквой хаживал. Крутился там медведишко. Может, и самка, а может, и нет. А вам-то что за радость?

– Заказ нам из города поступил. Просят медвежонка для цирка поймать. Артист им косолапый понадобился. Научат его там на мотоцикле кататься. Всё детишкам радость.

– Так рановато ещё медвежатам, только начало осени. Они, медведицы, зимой потомство приносят.

– Мы и не говорим, что сейчас. Найдём берлогу. Запомним где, ближе к весне придём, медведицу в расход, а медвежонка в цирк. – Мужики улыбались.

– А если в берлоге самец лежать будет?

– Самца тоже в расход. Плохо только, что тогда цирк без артиста останется.

– Жалко матуху с пацаном. Они как люди. – Дед глубоко затянулся и закашлялся.

– Деньги хорошие платят, тут не до жалости. Правда, Василий?

– Угу! – Василий кивнул. – Деньги… они не пахнут.

– Всё деньгами не перемерить. Медведи должны в тайге жить, а не на мотоциклах кататься! Что это будет, когда всех медведей в наших лесах переловят, и они станут в цирках и зоопарках жить?!

– Ты так говоришь, словно сам на косолапых ни разу не охотился?

– К сожалению, охотился. Молодой был, глупый! – Дед хотел на этом закончить разговор, но не знал как.

– Иван! Замёрзнешь, старый. Давай домой, нечего с этими бездельниками-охотниками языком на улице чесать. Они в колхозе спустя рукава работают, всё по лесам бегают. Круглый год дурака гоняют. И ты туда же, – спасла Агафья мужа от продолжения неприятного для него разговора.

– Ты уж, бабка Агафья, зря на нас так кричишь. У нас полдеревни мужиков-охотников. Что, все бездельники?

– Они нет. В лес ходят только, когда время свободное имеют. А вы, наоборот, на работу идёте, когда свободное от охоты время остаётся.

– Скажешь тоже. – Мужики обиделись.

– Нечего тут плакаться. Коли не так говорю, то ставьте у меня в сенях ружья и топайте на конюшню лошадей кормить! Потом на коровник.

– Там и без нас народу ого-го!

– Бабы одни. Вот вам и ого-го.

Дед Иван подошёл к жене.

– Не ругайся. Они медведя ловить идут. Им медвежий щенок нужен. Для цирка.

– Вот охламоны Васька с Витькой! С самого детства такие. Ладно бы рябчиков стреляли или там лис. А то медведя ловить. Беду бы не поймали. – Бабка Агафья посмотрела вслед удаляющимся по улице охотникам. Перекрестила их…

Дед Иван вошёл в избу вслед за женой. Разделся и сел на лавку у печи. Сидел, молчал, думал о чём-то своём.

– Ты что, старый, впал в меланхолию?

Иван не ответил.

– Садись кушать.

Тот продолжал молчать. Бабка Агафья подошла и присела рядом.

– О чём дума? Об охотниках этих? То есть у тебя настроение, а то разом всё куда-то улетучилось.

– Права ты, Агафья! Вывели меня из себя эти ловцы медведей. Спрашивают: «А ты разве медведей не бил?» Тьфу на них! Сопляки. Все наши законы забыли. Аль не знают, что медведь, он, может, от человека произошёл. Я никогда мяса медвежьего не едал. Клыки медвежьи от порчи людей охраняют. У меня вон они до сих пор хранятся. Когда медведя нам доводилось добывать, мы перед ним извинялись. Говорили: «Не сердись, хозяин, видно, так тебе суждено». Эти разве так поступят?!

– Не расстраивайся попусту. Пусть ищут по тайге берлогу. Её ещё найти нужно. Может, Господь и не даст им такой радости.

– Дай бог! Медведи не должны на мотоциклах кататься!

– Вот и я говорю, вставай лучше к столу, покушай и успокойся…

Через несколько дней Иван столкнулся на улице с Виктором и Василием. Они его приветствовали первыми. Он спросил:

– Как медведи? Нашли?

– Всю тайгу в округе исходили. Пусто. Наверное, медведь в другом месте залёг. Всё лето на наше болото, видно, только кормиться ходил. А к зиме отошёл куда-то.

Иван хитро щурился, слушая ребят, а сам думал: «Дураки. Медведь аккурат под снегопад на берлогу прошёл. Только вы его и видели. Он неглупый, не зря его хозяином тайги считают. Хрен вам, а не мотоцикл».

Настроение у деда было прекрасное. Поговорив ещё с полчаса, он попрощайся, выяснив главное – берлогу охотники так и не найдут. Поспешил домой поскорее сообщить радостную весть жене, что все её прогнозы оправдались.

– Что я тебе говорила? Медведя, спящего в тайге, не так легко найти. Просто было бы, их, родимых, давно всех постреляли такие, как Васька с Витькой.

– Правильно говоришь. Правильно. Пусть спят косолапые спокойно. Без них тайга пустой покажется. Плохо одно – от своей затеи эти двое, я думаю, не откажутся. У них одни деньги на уме.

– Поживём – посмотрим, – философски заметила Агафья.

* * *

Медведица родила, как и было указано природой, аккурат в конце февраля. Медвежонок родился маленьким, весом не больше полукилограмма. Он был похож на небольшого двухнедельного собачьего щенка. Так уж придумано матушкой-природой, чтобы медвежата рождались небольшими, и непонятно, как это из такой «рукавички» с белым ошейником на груди через несколько лет вырастет хозяин леса, не имеющий во всей округе врагов среди лесных жителей, способный одним ударом лапы переломить позвоночник лосю или лошади.

Медвежонок заворчал, и медведица облизала детёныша, лежавшего у неё на груди. Аккуратно подтолкнула лапой к соскам и принялась кормить. Молока у неё было много. Медвежонок чмокал и одновременно мурлыкал от получаемого удовольствия. Медведица удовлетворенно сопела. Сейчас у родившегося на белый свет детеныша было только две задачи – есть и спать, что он и делал…

Лучи весеннего солнца постепенно, изо дня в день, растапливали лежавшие вокруг берлоги сугробы снега. Медвежонок окреп, открыл глаза и ползал теперь не только по матери, но и по всей берлоге. Однако продолжал по-прежнему большую часть времени тратить на еду и сон.

Снег таял, капли воды соединялись, превращаясь в тоненькие ручейки чуть мутноватой талой воды. Лужа, образовавшаяся рядом с выворотнем, под которым лежала медвежья семья, росла изо дня в день. Скоро вода переполнила углубление в земле и потекла в берложье чело холодной струей прямо на безмятежно спящего рядом с матерью медвежонка. От воды, вмиг промочившей шкурку, он вздрогнул, открыл глаза и зарычал. Вода прибывала. Медвежонок забрался на мать, продолжая в неудовольствии отрывисто реветь. Медведица пошевелилась, отчего детеныш скатился и снова угодил в холодную воду. Обозлился, запыхтел, фыркнул, полез выбираться из берлоги на свежий воздух. На минуту ошалел от увиденного, завизжал от испуга, зовя к себе медведицу. Та вылезла вслед за ним.

Глотнув свежего воздуха, медведица встала рядом с детёнышем. Она понимала, что в настоящий момент ему ничто не грозит. Опасности не было, просто медвежонок всё почувствовал и увидел в первый раз: холодную воду, свежий морозный воздух, деревья, кучки не успевшего растаять снега, солнце и небо. От полученных впечатлений лесной зверёныш так переволновался, что дрожал всем телом, сильнее и сильнее прижимаясь к тёплому материнскому животу.

Медведица заурчала. Медвежонок вскоре успокоился и, когда медведица легла возле берлоги на успевшую немного подсохнуть и прогреться землю, полез к ней, раздвигая мордочкой передние лапы мамаши и стараясь добраться до груди. Через секунду засопел от усердия. Насытившись, уснул, правда, время от времени продолжал взвизгивать во сне и перебирать лапками, карябая когтями бок медведицы.

Полученные впечатления не отпускали медвежонка даже во сне. Каждый раз, как только он начинал плакать, медведица негромко рявкала, крутила головой из стороны в сторону. С характерным шумом втягивала носом воздух, пытаясь уловить запах опасности. Напрасно. Залитое весенней водой болото превратилось в непроходимое место, а их остров стал во всей округе самым безопасным убежищем. И пока её детёныш не станет чуть-чуть более самостоятельным, она может не волноваться, что их кто-то побеспокоит. Весна только началась, и у неё в запасе есть несколько спокойных недель, после чего ей придётся покинуть это обжитое место.

* * *

Весна чувствовалась во всём. Деревенским жителям после зимы прибавилось множество хлопот. Скот начали выпускать на улицу. Заметно похудевшие за зиму на скудных харчах колхозные коровы и лошади, почувствовав запах травы, задрав хвосты, носились вокруг конюшни и скотного двора. Огромный бык-производитель по кличке Бандит стоял посреди выгула, наблюдая исподлобья за своими бурёнками. Периодически он мычал и рыл копытом талую землю, куски которой отлетали на несколько метров. Под копытом образовалась приличная яма, уже заполнившаяся грязной жижей – смесью навоза, земли и воды. Бык ревел, из ноздрей вырывался пар. Занятые работой на ферме люди останавливались и смотрели в сторону Бандита.

– Вот зверюга даёт! – говорили некоторые.

– Весну чувствует, – отвечали другие.

– А он нас не затопчет? – волновались первые.

– Не должен. Он смирный, – отвечали вторые.

А деду Ивану предстояла большая работа, связанная с пчёлами. Вот уже несколько лет он руководил колхозной пасекой. С делами справлялся, план по мёду выполнял регулярно и особых трудностей в пчеловодстве не испытывал, так как с самого раннего детства был рядом с этими трудолюбивыми насекомыми и знал работу как свои пять пальцев.

– Вот, Агафья, и весна наступила. Хорошо стало. Глядишь, скоро и пчёлок с омшаника доставать. Я уже успел с весною поздороваться. А ты что же?

– А я, пока ты здоровался и дома сидел, в сарае у скотины убиралась. А после ещё минут двадцать с охламонами Васькой и Витькой разговаривала за забором.

– О чём? – не удержался дед.

– Снова в тайгу потопали.

– Зачем?

– За медвежонком! Зачем же ещё? Говорят, сейчас медведица след даст, мы её и прищучим. Её – того, а дитё – в цирк. – Бабка Агафья перекрестилась.

Выслушав жену, дед Иван минут пятнадцать без остановки ругался. Вспоминал Витьку с Васькой и всю их родню аж до седьмого колена последними словами. Выплеснув злобу, успокоился и закурил.

– Вот сукины дети, никак у них из голов медвежонок не идёт! Видно, деньги хорошие им циркачи готовы уплатить! Но хрен им медведицу найти. Она не глупее их, сейчас они только на секача-самца нарваться смогут. Те первыми из берлоги выходят. А матухи с детишками опосля по тайге шарахаться начнут. Они сейчас чуткие, если и повылазили с детёнышами на свет белый, то особо не торопятся место насиженное покинуть.

– Это почему же? – перебила деда бабка Агафья. – Встали ведь, проснулись!

– Боятся они. Тех же самцов и боятся. Натолкнётся такой зверюга на матку со зверёнышем, щёлк клыками, и нет потомства медвежьего, шибко голодные они сейчас, – пояснил дед. – Для них медвежонок, что для человека конфета шоколадная. Дюже они сладкое любят, прямо как ты, Агафья.

– Тьфу на тебя, старый! Разве я себе подобных ем? Христа на тебе нет такое говорить! – слегка обиделась бабка.

– Шучу, шучу. Прости. – Дед Иван улыбнулся, подошёл к старухе и обнял её за плечи: – Переживаю я, Агафья, за Ваську с Витькой.

– Чего о них переживать, вон лбы какие, оглоблей не убить!

– Беду на себя и на нас могут навести, чует моё сердце. Ох, чует…

– Ладно, дед, не думай об этом. Не будешь о беде думать, она и не придёт, а если каждый день её ждать, она тут как тут.

Дед Иван внимательно посмотрел жене в глаза.

– Опять ты, старуха, права. Как всегда. – И он поцеловал жену в шёку.

– Ты что, старый, целоваться!

– А что? Я ещё ничего. – Дед подтянулся и выставил вперёд седую бороду. – Гляди! Чем не ухажёр? Если меня покрепче прижать у печки тёплой, я ещё, может, и смогу…

– Смотри, чтобы песок не посыпался! – И они засмеялись в два голоса…

* * *

Василий и Виктор с раннего утра лазили по лесу. Кое-как им удалось перебраться через реку, к этому времени она частично освободилась ото льда, ещё день – и мог начаться паводок. Охотники, толкая перед собой лёгкую деревянную лодку, переправлялись только в тех местах, где лёд их держал. Там, где была чистая вода, переплывали. Ходить по лесу ещё труднее, чем преодолеть водную преграду. Снега в лесу было порядком. Особенно в ельниках и там, где густой подрост. Лыжи не держали, да и не брали их охотники, надеялись обойтись без них. Оттаявшими оказались только редкие лесные дороги и опушки. Они так и проходили весь день, стараясь не забираться в лесную чашу. Следов медведицы с медвежатами не видели. Обнаружили только обтаявшие следы взрослого самца, очень похожие на следы человека, обутого в валенки и шедшего по весеннему снегу. Ребята даже попытались пройти какое-то расстояние по этим следам, стараясь ступать след в след, но через час поняли, что затея эта бесполезная. Идти, ступая точно в отпечатки широких лап, было невозможно – прошедший медведь ставил свои лапы пальцами внутрь следа, отчего его и звали «косолапым». Со следа и в сторону сойти нельзя, сразу проваливаешься по пояс в снег. Матерясь и ругаясь, мужики повернули назад к реке.

– Хорошо, что медведя не догнали, – высказался Василий, когда они вернулись к лодке, оставленной на речном берегу.

– Это почему? – Виктор сложил в лодку ружьё и рюкзак, посмотрел на товарища.

– Весной медведь отощавший. Голодный. Запросто на нас мог напасть. Он сейчас жрать готов всё подряд.

– А как же медведица с медвежонком? Она, поди, ещё больше голодная. Детёныша кормит. И злее любого самца – ей своё потомство охранять нужно.

На деревенский берег река позволила переправиться без особых проблем. А на следующий день многие жители деревни вышли к реке полюбоваться на начавшийся ледоход…

* * *

Наконец моховое болото вокруг лесного острова, где жила медведица и её медвежонок, освободилось от снега. Медведица покинула лёжку и вылезла на болото кормиться перезимовавшей под снегом клюквой. Красные кислые ягоды лежали на кочках сплошным ковром. Медведица, словно пасшаяся корова, бродила по клюквеннику, аккуратно собирая крупные ягоды, прихватывая их зубами и отправляя в пасть. Поедая клюкву, она чавкала так сильно, что бегающий рядом медвежонок, останавливался, отвлекаясь от своих дел. Поднимал голову, внимательно глядел на мать, соображая, чем она занимается. Наконец решил разобраться. Подбежал, полез к морде, стараясь первым попробовать всё то, чего мать-медведица касалась губами. Тыкнулся мордочкой в болотную кочку. Медведица удовлетворенно урчала, отталкивая носом малыша, мешавшего ей кормиться. Он злился, фырчал, стараясь снова и снова залезть под материнскую пасть. Медведице его возня вскоре надоела, она зарычала, перехватила подвернувшегося в очередной раз медвежонка поперёк туловища клыками и слегка сдавила его тело могучими челюстями. Медвежонок визгливо заплакал. Медведица разжала зубы. Медвежонок рванул от матери, перепрыгивая через болотные кочки. За одну зацепился лапами, кувыркнулся на мягком мху через голову и свалился в лужу с остатками снеговой воды. От испуга завизжал ещё сильнее. Быстро гребя лапами, выскочил из воды на кочку. Мокрый и жалкий, он уставился на внимательно наблюдавшую за ним мать. Не переставая скулить, побрёл к ней. С ходу уткнулся носом в её тёплый живот и замер, прижимаясь крепче и крепче. Медведица сжалилась, легла, подставив ему сосок. Окончательно медвежонок успокоился, когда почувствовал на языке вкус материнского молока.

Поедая ягоды, медвежья семья вышла на край болота, заросший молодым осинником. Медведица подошла к деревцам, выбрав особенно густое место. Собрала верхушки осинового молодняка в охапку, села, придвинув к себе тонкие стволы деревьев. Принялась поедать набухшие осиновые почки. Объев всё дочиста, передвинулась на другое место, и повторила ту же процедуру. Закончив с осиной, перешла к ивовому кустарнику. Пушистые соцветия ивы тоже пришлись ей по вкусу. Следы кормёжки медведя теперь были повсюду. Только слепой мог не заметить лежавшие на земле погрызенные осинки и обломанные ивовые ветви. Самой вкусной едой оказались муравьи, обнаруженные под огромным муравейником, раскопками которого медведица прозанималась довольно продолжительное время. Прокопав глубокий ход в муравейнике, она добралась до насекомых, заурчала от получаемого удовольствия, поедая муравьёв и их личинки. Жизнь медведей после долгой зимы постепенно налаживалась…

* * *

К концу лета медвежонок заметно подрос и многое перенял от матери. Наблюдая за её поведением изо дня в день, старался во всём на неё походить. Пытался, как и она, рушить муравейники, переворачивать лесные коряги и гнилые пни. Конечно, он был ещё мал и не всё ему удавалось. Сколько ни пытался поймать молодого рябчика или глухарёнка, затея ему не удавалась, а о бурундуках или белках вообще не могло быть никакого разговора, слишком уж проворными были эти зверьки.

Однажды он вместе с матерью несколько часов подряд лазил по речной старице, пытаясь отыскать и переловить в траве выводок утят кряквы. Такая охота медвежонку была по душе. Мать, вынюхивая утиные наброды, искала птиц в камышах, словно хорошая охотничья собака. А спугнув утят, гонялась за ними по всей старице, скакала, прыгала, пытаясь поймать и придавить утёнка лапами, плавала по воде, стараясь их догнать. В конце концов, обозлившись на уток, стала носиться по воде с характерным шлёпаньем, подняв вокруг себя кучи мелких брызг. Медвежонок за ней. Уток они так и не поймали, а когда вылезли на сухой берег, перепачканные тиной и ряской, на них страшно было смотреть. То, что охота оказалась неудачной, он не переживал. Медведица обязательно найдёт ещё что-нибудь съестное и накормит своего детёныша. А до сытых и мирных утят они ещё доберутся. Пока выводок не поднимется на крыло, их можно пытаться ловить хоть каждый день…

* * *

С рассветом Виктор и Василий переправились на противоположный берег реки и направились в сторону болота с одной целью – осмотреть места, где деревенские из года в год собирают по осени клюкву. Сбор ягоды и продажа её в городе давала неплохой доход жителям деревни. Ягоду брали, как только она поспевала, зелёную собирать запрещалось. Если кто нарушит запрет, презрение такому человеку обеспечено от всех жителей. В период созревания клюквы допускалось только пройти по болоту и осмотреться, определяя, хорош урожай будет в этот раз или так себе. Деревенские этим пользовались и старались посетить клюквенные места хотя бы раз за лето.

Удивлению мужиков не было предела, когда, не доходя до болота, они обнаружили медвежьи тропы. Крупные следы – медведицы и маленькие – её детёныша чётко отпечатались на грязи. Радость от увиденного переполняла Витьку и Ваську.

– Видишь? – Один из мужиков ткнул пальцем в большую бесформенную кучу медвежьего помёта. – Свежий! Не так давно опросталась. – Он взял палку и пошевелил помёт: – Муравьёв жрала и клюкву, вон остатки листьев и ягод. А сейчас аккурат вдоль болота пошли. – Он ещё раз осмотрел следы медведей.

– Нужно собак брать и ружья, – сказал второй. – И утром пораньше тут как тут быть. Собаки след прихватят. Медвежонка на дерево, мы потом его снимем, ну а медведицу придётся грохнуть.

– Туда ей и дорога.

– Клюкву-то пойдём смотреть? – Идти дальше без оружия и собак не хотелось, а натолкнуться на матуху с медвежонком – тем более.

– Я думаю, не пойдём, – как можно увереннее произнёс Василий. – Можем зверей испугать, тогда они уйдут отсюда. А нам медвежонок как воздух нужен, ты же помнишь цену, которую циркачи называли!

Виктор кивнул:

– Ещё бы. Больше, чем за дойную корову.

– Тогда в деревню возвращаемся!

И напарники заспешили домой…

Деда Ивана они встретили у колодца. Тот набирал в ведро воду.

– Здорово, дед! Каждый раз ты нам попадаешься. Как мы из леса идём или в лес, так ты навстречу.

Дед улыбнулся. Посмотрел на друзей и спросил:

– Так, значит, сегодня опять из лесу идёте?

– А то откуда!

– По нужде хаживали али просто погулять?

– Да мы, там… – Виктор не договорил.

Василий ткнул его кулаком в бок и перебил:

– Клюкву смотрели.

– Чего её глядеть? Скоро поспеет, тогда и гляди.

– Тогда собирать нужно. А сейчас места определить, где ягод побольше.

– Везде ягода должна быть.

– Везде, дед Иван, ты прав. Зелёная только. Ну, нам пора. – И, не попрощавшись с дедом, они поспешно ушли.

– Чего-то недоговаривают, черти…

* * *

На следующий день с рассветом охотники были на речном берегу. Погрузили в лодку собак, ружья, рюкзаки. Две серых остроухих лайки в лодке вели себя смирно. Было видно, что они приучены к таким плаваниям. Тем более что с поводков их не спускали.

– Ты всё взял? – Василий грёб, медленно и бесшумно опуская вёсла в чёрную речную воду.

– Вроде всё. Пули, нож, цепь для медвежонка, топор, – перечислял Виктор, вспоминая, что из необходимых для мероприятия вещей положил в свой рюкзак.

Тем временем лодка ткнулась в песчаный берег. Собаки нетерпеливо вскочили на ноги. Поскуливая, они поглядывали на хозяев, хвосты, свёрнутые в тугие кольца, ходили из стороны в сторону.

– Потерпите, сейчас ружьё возьму, – негромко обратился к собакам Виктор.

Но лайки не удержались. Полезли через борт. Дёрнули поводки так, что охотник чуть не выпал из лодки. Виктор стал ругаться. Василий, видя проблему друга, засмеялся.

– Чего ржёшь? Помог бы лучше.

Секунда – и лодка вытащена из воды на берег.

– Собак не спускай. Пустим по следу. Ты одну пока поведёшь, я другую.

Василий взял поводок в руку. Лайки тянули к лесу, понимая, что их взяли из дома не просто так. Постоянно приходилось их осаживать. Однако скоро собаки успокоились и пошли рядом с людьми. До болота оставалось несколько километров.

Рассвело. Ребята остановились у медвежьих следов, которые нашли вчера. Свежих следов не было. Лайки обнюхали тропу и потянули поводки по направлению звериного хода.

– Видишь! Чувствуют косолапых. – Василий снял с плеча ружьё, переломил двустволку, зарядил пулями. – Ты, Вить, картечь покрупнее вставь. Картечью оно тоже неплохо, – посоветовал он другу.

– Собак спускаем? – Виктор зарядил картечь.

– Чего тянуть? Пусть ищут!

Лайки рванули с места и скрылись в лесу.

– Идём по следам, где-нибудь на мишек натолкнёмся. Куда им деваться?

На этот раз ребятам повезло – через час собаки залаяли. А когда охотники выскочили на лесную поляну, где работали лайки, то увидели некрупного медвежонка, с испугу кое-как забравшегося на нетолстую осину. Медвежонок висел на стволе дерева и визжал. Озверевшие собаки, чувствуя беспомощность зверя, подпрыгивали, пытаясь схватить его и стащить вниз. Медвежонок наклонил голову и смотрел на своих врагов. От этого испуг только усиливался.

Перебирая лапами по осиновому стволу, он старался залезть как можно выше. Дерево раскачивалось под тяжестью его тела. Визг детёныша перешёл в плач, как показалось охотникам, похожий на детский. Они остановились, подняли ружья, готовясь выстрелить в медведицу. Но её не было.

Виктор и Василий закрутили головами.

– Где медведица?

– Может, затаилась?

– Нет, глупо. Будь она рядом, обязательно бы напала!

Медведицы не видно. Медвежонок продолжает скулить, визжать и плакать одновременно.

Собаки не лают, а ревут, голоса двух лаек слились воедино. Проходит несколько минут, люди успокаиваются, приходят в себя, начиная соображать, что происходит.

– Нет самки, – громко, стараясь перекричать лай собак, говорит Виктор.

– Что делать?

– Топор доставай и руби дерево. Свалится детёныш, мы его в мешок.

– А собаки? Может, их привязать? Порвут медвежонка, денег тогда не видать.

Виктор соглашается. Собаки, понимая, что их сажают на привязь, поднимают страшный шум. Крутятся вокруг хозяев. Не даются в руки, отскакивают, однако не забывая при этом наблюдать за медвежонком и лаять в его сторону. Василий матерится. Наконец собаки сдаются. Теперь они привязаны к ближайшим деревьям. Виктор рубит осину, а Василий продолжает озираться вокруг. Он никак не может понять, что же произошло с медведицей. Дерево трясётся, готовое завалиться. Нервы у медвежонка не выдерживают, и он ослабляет хватку, скользит когтями по гладкому осиновому стволу вниз, к человеку. Охотник пытается перехватить его за шкуру. Детёныш оборачивается, и его острые зубы впиваются в человеческую руку.

Виктор кричит от боли, лаем взрываются обе собаки. Медвежонок царапает когтями телогрейку. Клочья ваты летят во все стороны.

– У, гад! – сквозь зубы шипит Виктор.

Василий уже рядом, помогает другу. Вдвоём они перехватывают медвежонка и разжимают его челюсти. Кровь из прокушенной руки тёмными каплями падает на траву.

– Как? – спрашивает Василий, пытаясь связать лапы медвежонка сыромятным кожаным ремнём.

– Свяжем, тогда посмотрим.

Медвежонок устал от борьбы. Сопротивляется всё слабее и слабее. Плач переходит в стон. Связав лапы и закрепив на шее медвежонка ошейник с поводком из длинной металлической цепочки, Василий и Виктор перетягивают ему челюсти.

– Не задохнётся?

– Пусть носом дышит. Ты же не хочешь, чтобы он тебя ещё раз цапнул?

Виктор смотрит на руку.

– Ничего страшного. Дома йодом помажу, и сойдёт.

Перепуганный жалкий зверёныш лежит на траве. К нему рвутся собаки. Мужики переводят дух и закуривают.

– Как потащим? – Василий затягивается сигаретным дымом.

– В мешок – и до деревни. – Виктор поднимает голову, оглядывается. – Меня другое волнует. Где матуха?

– Чёрт её знает, где она. Может, кто грохнул до нас.

– Некому вроде. Мы одни такие в деревне. Заезжих не было.

Они поднимают связанного медвежонка и опускают в мешок.

Виктор забрасывает мешок за спину. Медвежонок еле-еле шевелится.

– Тяжёлый!

– По очереди потащим, не волнуйся!

Василий отпускает собак. Те подбегают и молча по очереди обнюхивают мешок за плечами Виктора.

– Что, собачки, успокоились? Молодцы вы. Заработали нам деньжат сегодня. Дома вас отблагодарю.

Тяжёлое чувство, что медведицы не оказалось рядом с медвежонком, всю дорогу до самой деревни не покидает охотников. То один, то другой с испугом посматривают на лес. Даже когда переправляются через реку, до боли в глазах вглядываются в речные берега. Вдруг сейчас медведица покажется и поплывёт! Но её нет. Ружья разрядили только войдя в дом.

Весть о том, что Витька и Васька притащили из леса медвежонка, облетела деревню в один миг. И деревенские потащились смотреть на зверёныша. Он лежал в сарае, привязанный цепью к толстому железному кольцу, наглухо прибитому скобой к одному из бревён в стене. Особого внимания на людей не обращал. Только озирался по сторонам и негромко рычал на тех, кто близко к нему приближался.

Дети медвежонка жалели. Родителям было всё равно, а старики спрашивали:

– А матка-то где?

Особенно надоедливым оказался дед Иван.

– Говорите, не видели матки?

– Нет, – по очереди отвечали Виктор и Василий.

– И что, рядом её не было? – снова и снова спрашивал охотников дед.

– В сотый раз тебе говорим. Вот те крест! Один зверёныш был. Наверное, мамку его кто-то убил. Получается, что мы доброе дело ещё сделали. Спасли детёныша от неминуемой смерти.

– Да! – произнёс дед. – Хорошо, коли так.

– А что, не так?

– А вот если не так, тогда и посмотрим. Вы когда медвежонка в город отправлять хотите?

– Через неделю, наверное. Сегодня телеграмму циркачам пошлём. Пока они соберутся, пока доберутся. Расплатятся и пусть везут.

– Хорошо, хорошо. – Дед ещё раз посмотрел на медвежонка. – Дай бог, чтобы матки не было. А если есть, то вы дюже её разозлили.

– Да хватит, дед, каркать! Иди, это наше дело.

– Сейчас ваше, – сказал дед, перекрестился и вышел на улицу. Постепенно разошлись и остальные деревенские…

* * *

Медведица вернулась к месту, где всего несколько часов назад оставила своего медвежонка. Неладное она заподозрила, ещё не доходя до поляны. Понимая, что детёныша там может и не быть, она всё равно решила сначала осмотреть место, где на них напал медведь-самец. Он погнался за медвежонком, но тот, успев увернуться от его могучих лап, за несколько секунд вскарабкался на дерево, одолеть которое крупному медведю было не под силу. Взрослые медведи не умеют лазить по таким деревьям. Тем временем медведица, разрыв муравейную кучу, поедала бегающих во все стороны суетливых насекомых и сразу не определила, что происходит с её потомством. Она подняла голову и только тогда увидела чёрного медведя. Он стоял на задних лапах и пытался передними достать её медвежонка с дерева. Ярость охватила медведицу, она рявкнула, показывая врагу, что она рядом и так просто детёныша не отдаст. Медведица хоть и была меньше самца ростом и весом, однако в драку кинулась, не чувствуя страха перед противником. Когда жизнь её медвежонка была в опасности, своей она не дорожила.

Самец, увидев самку, вмиг сориентировался, успел увернуться и с силой обрушил удар передней лапы на медведицу. От удара её отбросило в сторону. Самец кинулся на неё. Медведица крутнулась на земле, развернулась и впилась клыками в его бок. Клочья меха полетели по сторонам. Звери драли друг друга когтями. Самец был значительно сильнее, но справиться с разъярённой матерью, защищавшей дитя, он не мог. Медведица дралась ожесточённее с каждой минутой. Она нападала, а самец отбивался. Наконец, решив покинуть место схватки, он стал отступать, медведица – за ним. Она гнала и гнала врага по лесу, стараясь отогнать его как можно дальше. Понимала, что, если прекратит нападать, медведь вскоре вернётся, и тогда медвежонку может уже не повезти. Один удар лапы – и ему конец.

Постепенно силы покинули медведицу, и она остановилась. Самец рядом, куски рваной шкуры свисают с боков, морда залита кровью, пасть заполнена кровавой пеной. Он смотрит на медведицу, но и она выглядит не лучше. Медведь злобно пыхтит и, стараясь напугать, встаёт на задние лапы. Фыркает, но напасть не решается. Медведица делает шаг в его сторону: уши прижались к голове, верхняя губа медведицы приподнялась, обнажив клыки. Медведь резко разворачивается на месте и убегает. Самка бежит за ним всего несколько метров. С каждым шагом бежать становится всё труднее, полученные раны дают о себе знать. Её победа очевидна, и она прекращает преследование.

Чтобы отдышаться, уходит не меньше получаса. Боль сковывает тело, и она ложится, зализывая раны. Время от времени замирает, прислушиваясь к лесным шорохам – вдруг самец вернётся. Вокруг всё спокойно, его нет. Отлежавшись, медведица встаёт, оставляя на траве и мху капли крови. Назад бредёт по своим следам, запах самца продолжает её раздражать. Она рычит, крутит башкой, осматриваясь по сторонам. Ей тяжело, и она снова ложится. Идёт и ложится, идёт и ложится…

* * *

Обнаружив следы собак, медведица зарычала, шерсть на загривке вздыбилась, она с шумом втянула воздух: собачий дух кругом. Они гоняли её детёныша. От нахлынувшей ярости она засопела и перешла на бег. Выскакивает на место, где был пойман медвежонок. Чувствует запахи людей, много следов. Медведица раз за разом тянет воздух, пытается разобраться, что здесь произошло. Слушает лес. Замыкает круг, обнюхивая землю, кусты и деревья. Люди уходили одни, собаки бежали рядом. Детёныша нет. Был на земле рядом с людьми и собаками, и нет. Медведица вернулась к этому месту. Тыкается носом в траву, чутьё её не подводит, тут пахнет медвежонком. Ещё круг по лесу. Она в замешательстве и не знает, что делать дальше. Ревёт на весь лес от отчаяния и горя. Вдруг понимает – нужно преследовать людей. И идёт по их следу. Дошла до реки. На другом берегу деревня. Дома, коровы на луговине, кони, слышно, как лают собаки. Медведица затаилась. След людей обрывается у воды. На речном песке только отпечатки их сапог и собачьих лап.

Медведица идёт вдоль берега, проверяет, следов нет. Возвращается и уходит по берегу в другую сторону. И тут следов не находит. Река хоть и широкая, для неё не преграда, медведица хорошо плавает.

Вода на время успокаивает боль от полученных в схватке ран. Медведица тяжело дышит, время от времени громко фыркает. Течение сносит её, но она легко переплывает реку. Выходит на берег, отряхивается. Вот лодка, в которой плыли люди. Медведица подходит. Пахнет людьми, собаками и… медвежонком. Мешок, в котором он был, лежит в лодке. Медведица злобно пыхтит, осматривается. Тропа от берега ведёт в деревню, и медведица, оставляя на земле чёткие отпечатки лап, идёт по ней к человеческому жилью. Вокруг много следов людей, собак, скота…

В окнах деревенских домов горит свет. Медведица останавливается посреди улицы и не знает, что делать дальше. Собаки во дворах лают – видимо, ветер донёс запах медведицы. Лай переходит в визг, вой – это те собаки, которые боятся хозяина тайги, а те, которые не прочь вступить в схватку, выскакивают из дворов на улицу и кидаются на медведицу. Она ревёт от злобы и боли от укусов, бьёт собак когтистой лапой. Кто не успел увернуться, падает на землю с распоротым брюхом или перебитым позвоночником.

Собаки озлобляются ещё больше, но боятся яростно обороняющегося зверя. Однако двух схваток за день для медведицы слишком много, она не выдерживает собачьего напора, разворачивается и бежит к реке. С ходу бросается в воду. Собаки ещё долго стоят на берегу и лают вслед уплывающему зверю. Люди, не понимая, что произошло в деревне, выходят из домов. Громко разговаривают, обсуждая, что же всё-таки случилось. Дед Иван смотрит в темноту и говорит жене:

– Во, Агафья, и пожаловала в деревню незваная гостья.

– Кто же это? – Жена никак не поймёт, о чём ведёт разговор дед.

– Как кто? Неужели не ясно, что матка за медвежонком приходила?! Накликали Витька с Васькой беду!

– Может, больше не появится. Собаки вон какой хай подняли. Дрались с ней.

– Может, и не появится. Однако, скорее всего, придёт ещё. Какая мать свое дитя бросит в беде?

* * *

Утром деревенские осмотрели место драки медведицы с собаками. Две из них валялись на траве. Тела уже остыли и окоченели. Медвежьи следы ясно видны. Если у кого и было сомнение, что собаки гоняли медведя, то оно отпало. Медведица приходила за своим медвежонком.

– Мужики, вы думайте, что с медведицей делать, – обратились жители деревни к Василию и Виктору.

Те стояли рядом, смотрели на мёртвых собак и чесали в затылках.

– Чего делать? Собачки всё сделали. Ушла она, за реку ушла. Теперь не явится. Не дура же она, свою смерть здесь искать!

На том и разошлись. А вечером медведица напала на коров. Деревенское стадо паслось на краю леса. И медведица, осторожно выйдя из-под ветра, остановилась на опушке, высунулась из-за ёлки и долго оглядывала коров и пастуха. Человек как раз начинал собирать скотину, чтобы гнать в деревню. Наконец медведица тихо и осторожно вышла на чистое место, легла в траву и поползла, с каждой минутой сокращая расстояние до стада. Первой её заметила небольшая собачка, помогавшая пастуху подгонять непослушных коров. Она гонялась за ними, лаяла, пытаясь кусать за ноги. Тут собака пересекла медвежий след. Остановилась, соображая, откуда появился медведь. Увидела тушу в траве, испугавшись, тявкнула пару раз.

Вскочив, медведица в два прыжка достигла коровы и распорола ей бок. Следующий удар медвежьей лапы по телёнку, тот падает на землю, судороги сводят тело. Коровы ревут и начинают разбегаться. Медведица бросается за ними, её прыжки чем-то напоминают кошачьи. Очередная корова с разорванным боком валится на траву.

Пастух, наблюдая за медвежьей охотой, орёт так, что слышно в деревне. Больше ничем помочь он не может. Медведицу боятся все. Только деревенский бык отважился на схватку со зверем, так бессовестно напавшим на его стадо. Он опустил тяжёлую голову с короткими прямыми и толстыми рогами, заревел и двинулся на врага. Мышцы на мощной, широкой шее напряглись. Бык был раза в два крупнее медведицы, и она, видя, что он нападает, остановилась в нерешительности. Бык, наоборот, не останавливался, его многокилограммовая туша неслась на неё. В последний момент медведица отпрыгнула в сторону, что и спасло её от неминуемой гибели. Если бы быку удалось подцепить её рогами или подмять под себя, медведица погибла бы.

Несколько прыжков – и медведица в лесу. Гнавшийся за ней бык теряет манёвренность. Мешают деревья и кусты, и он останавливается. Этих секунд медведице хватает, чтобы подскочить к быку и прыгнуть на него. Медвежьи лапы рвут толстую бычью кожу, клыки входят в мышцы. Пасть медведицы заполняется тёплой, чуть солоноватой на вкус кровью. Она рычит, не разжимая челюстей. Бык мечется среди деревьев и несётся к стаду, а медведицу спасает от ударов о деревья только чудо. Так вдвоём они и выскакивают из леса. Медведица устаёт и валится на землю. Обезумевший от боли окровавленный бык убегает к деревне. Видно, как оттуда ему навстречу бегут люди и собаки. Крики людей, рёв коров, лай собак – всё слилось в единое. Отомстив за медвежонка, медведица скрывается в лесу. Собаки, как и в первый раз, догнав её до реки, в воду лезть не решаются.

Деревенские жители возмущены наглостью медведицы. Они ругаются, машут в сторону леса кулаками.

– Чего я говорил?! Обозлилась матуха на нас. Зря её детёныша заперли. – Дед Иван как можно спокойнее пытается высказать своё мнение. Его не слушают.

– Да ладно! – кричат Васька с Витькой. – Подумаешь, медведица напала! Да мы её завтра с собаками в один миг достанем.

– Ну-ну!

– Не веришь?

Иван вместо ответа качает головой…

На следующий день дождь, начавшийся ещё ночью, льёт как из ведра. Поутру, когда мужики заканчивали разделывать на мясо покалеченных медведицей коров и телят, Васька с Витькой, взяв собак, пошли искать медведицу. Через час они были мокрыми до нитки.

– Словно купались в одежде, – пытается улыбаться Васька.

– Смотри, собаки – и те поникли.

– Какая уж тут медведица! – матерятся мужики. – Следов никаких. Может, вернёмся?

– Нельзя. Люди не поймут. Ещё заставят медвежонка отпустить. А за ним вот-вот из цирка приехать должны. Телеграмма ведь ушла. Кучу денег потеряем, нужно ещё полазить…

Дождь не прекращается целый день, льёт и льёт. А ночью медведица нападает на колхозных лошадей. Крышу конюшни она развалила могучими лапами. Сорвала кровлю и прыгнула внутрь, угодив на спину одному из самых породистых жеребцов, и тот забился в стойле с перебитым позвоночником. Медведица рявкнула, вмиг перекусив жеребцу шею, и оставила его умирать. Стала носиться по конюшне, нападая на всех коней подряд. На рёв медведя и лошадиное ржание к конюшне подбежал колхозный конюх, открыл ворота.

Перепуганные лошади, одна за другой, выскакивали на улицу и скрывались в темноте. Вместе с лошадьми выбежала и медведица. На человека нападать не стала, проскочила мимо, не обращая на него внимания. Несколько секунд – и она исчезла.

Наступившая тишина время от времени прерывалась только хрипами оставшихся в конюшне лошадей. Они представляли жалкое зрелище. Нанесённые медвежьими когтями рваные раны на лошадиных боках сильно кровоточили. Люди, поспешившие на помощь животным, наступали в кровавые лужи, пачкая обувь, и оставляли кругом кровавые отпечатки своих следов.

– Мы сами виноваты, что медвежонка позволили в деревню притащить, – сказала какая-то женщина. – Отпустим его, она и уйдёт.

– Верно! – Дед Иван, прибежавший со всеми к конюшне и теперь стоявший рядом с мёртвым жеребцом, посмотрел на мужиков и баб. – Я ведь сколько раз Ваське и Витьке говорил, что не тем они занялись – медвежонка для цирка ловить. Вот матку и разозлили. Она хоть и зверь, а своё дитя не хуже любого человека любит, а может, и лучше иных людей.

– Да ладно, дед.

– Что ладно? Медведь, что человек. Он от людей произошёл. Все вы не верите. А результат налицо. Мстит за дитё. То коровы, теперь лошади. Кто следующий?

Страх забрался в людские души. Многие даже оглядывались, нет ли рядом медведицы, не крадётся ли. Может, медведица вернулась и сейчас нападёт из темноты, только теперь жертвами станут не животные, а люди. Это люди поймали медвежонка и притащили в деревню, это люди посадили его на цепь, это люди хотят продать его, чтобы он ездил на мотоцикле по арене цирка. И следующей жертвой медведица может выбрать любого из деревенских жителей.

– Давайте пойдём к Ваське с Витькой и потребуем прямо сейчас медвежонка отпустить! – предложила всё та же женщина.

– Так они тебя и послушают!

– Меня, может, и нет, а всех послушают. Куда им деваться? Пригрозим, и послушают.

– Может, утра дождаться, – пытались отговориться некоторые из мужиков.

– Не хотите, чёрт с вами, мы сами пойдём. Правда, бабы?!

– Пошли, пошли! – Люди двинулись к дому Василия.

Разбуженный стуком в дверь, Василий вышел на крыльцо.

– Вась! Медвежонка выпускать нужно. Матуха только сейчас на коней напала. Глядишь, завтра людей убивать начнёт.

– Я один не решаю, – замялся Василий. – Напарника спросить нужно. Мы вместе медвежонка ловили.

– Чего тянуть, буди Виктора! – закричали жители.

– Да он здесь. Иди, иди! – Виктора вытолкнули на свет, к крыльцу.

– А я против, – произнёс он. – Не сегодня-завтра за медвежонком приехать должны. Чего это нам хорошие деньги терять?..

Договорить ему не дали.

– Да из-за вашего заработка деревня уже раз в пять больше потеряла. Посчитать?

– Скот охранять нужно. Любой зверь напасть мог. – Василий попытался поддержать друга.

– Мог! Только никто уже много лет не нападал. Теперь вряд ли в деревне и человек найдётся, который вспомнит, чтобы звери на скот нападали. Давай хоть деда Ивана спросим, он всё знает!

– Говори, дядь Вань! Общество просит.

– А я что, я скажу! Действительно, почитай так годков с тридцать ни волки, ни медведи скот не резали. Были случаи, так это давно, в тёмные для страны годы. Я ведь этих горе-охотников предупреждал, чтобы ерундой не занимались. Просил не будить лихо. Нет, не послушали, разозлили медведицу. Хозяина тайги растревожили. Чего молчите?

– А что говорить? Медвежонок наш. Что хотим с ним, то и делаем. Хоть продадим в цирк, хоть сейчас убьём! – Виктор и Василий опустили глаза.

– Слышали? – возмутился дед Иван. – Им что в лоб, что по лбу! Считаю, детёныша нужно к матери выпустить. Пусть семья с миром живёт! А мы у медведицы всей деревней ещё прощение просить должны.

– Правильно дед говорит. Пусть отпускают! – загорланили люди.

– Может, завтра? – робко сказал Виктор. – Он сейчас и матуху не найдёт.

– Чёрт с вами…

Переделав с рассвета домашние дела, все деревенские стали собираться у сарая, в котором на цепи сидел медвежонок. Стояли, разговаривали, ждали, когда Васька с Витькой соизволят открыть сарай. Наконец те вышли к народу.

– Открывай, открывай! – подбадривали их деревенские. – Нечего тянуть.

Увидев такое количество людей, медвежонок испугался, сел на траву и заскулил.

– Видишь, плачет, наверное, по мамке соскучился, – заговорили вокруг.

Кое-кто из женщин смахнул слезу. Действительно, медвежонка было жалко. Маленький и беззащитный, он представлял жалкое зрелище. Пока сидел на цепи, он практически ничего не ел. От этого мех его потускнел и свалялся. Особенно на боках.

– Чего, на цепи его тащить? И куда прикажете?

– Где брали, туда и тащите.

– К медведице? Вы что, совсем? – Виктор покрутил пальцем у виска.

– Ты покрути! – зло крикнула какая-то женщина. – Это ваше дело, как его к мамке доставить. И молите Бога, чтобы она успокоилась и больше не возвращалась.

Васька с Витькой притащили мешок и засунули туда зверёныша. Деревенские всем миром направились за ними к реке.

– Чего, на ту сторону перевозить? – Виктор обернулся к народу.

– Перевозите!

– Может, здесь? Вдруг медведица на этом берегу.

– Боитесь?

– Чем чёрт не шутит! Всякое бывает…

Медвежонка освободили. Он вскочил на ноги. Испуганно посмотрел на Василия с Виктором. Отбежал от них на приличное расстояние и остановился. Люди стояли на берегу и молча смотрели на медвежонка.

Сообразив, что свободен, медвежонок кинулся бежать вдоль берега. Но наперерез к нему с лаем рванули собаки. Народ закричал:

– Нельзя! Нельзя!

Лай собак и крики людей испугали медвежонка так, что он кинулся в воду и поплыл но реке, стараясь как можно дальше удалиться от опасности. Сначала это ему удавалось. Но то ли медвежонок ослаб, то ли течение было для него слишком сильное, он стал уставать.

– Потонет! – сказал кто-то.

– Может, выгребет?

– Утопнет, что тогда медведица делать станет? Нас есть?

– Тьфу на тебя! – вклинился в разговор дед Иван. – Чего брешешь? Аль не видишь, что матуха своё дитя спасать торопится!

– Где?

– Вон! Я, старый, и то сразу заметил! – Дед показал пальцем на тот берег, где действительно из кустов показалась медведица.

Она подошла к воде и поплыла к медвежонку. Взрослый зверь поравнялся с медвежонком и развернулся так, чтобы вода не могла его сносить. Это его и спасло.

Жители деревни радовались за медведей. А когда звери благополучно достигли противоположного берега и вышли из воды, люди закричали. Звери, не обращая на них внимания, отряхнулись и скрылись в лесу…

* * *

Циркачи приехали за медвежонком в деревню на следующий день и очень расстроились, что их не дождались и медвежонка отпустили. Пытались увеличить сумму денег и уговаривали деревенских мужиков всё же поймать маленького медвежонка. Не в этом году, так в следующем. Никто не согласился. За ягодой осенью на клюквенное болото деревенские не ходили. Побоялись, вдруг медведица их не простила. Ведь колхозную пасеку кто-то разграбил – улья были разворочены практически все, а следы медведей, маленького и большого, отчётливо отпечатались на земле…

План по рыбе

В промхозе ажиотаж. Нежданно-негаданно в середине ноября из областного центра спустили план по заготовке рыбы. По заготовке не просто окуней или щук, а пеляди.

Озерная пелядь начинала нерест аккурат после ледостава, самая крупная рыба шла в ноябре-декабре и нерестилась на свободных от ила подводных песчаных отмелях. Пелядь раньше промышляли весной, в период выхода рыбы на пастбища, промышляли летом в период нагула, немного осенью в ранний нерест, во второй половине сентября. И всё было отлично. Рыбу готовили штатные работники промхоза. Это были в основном охотники-промысловики, весной и летом занятые на промысле пушнины. В сентябре многие из них не хотели рыбачить, ругались, но всё равно кое-кто соглашался. Да и заработки на рыбе были неплохие. А тут – бац, и план! Охотники давно в своих угодьях. Охотничьи путики обустроены, ловушки расставлены. Ноябрь и декабрь – самые кормовые месяцы, это знают все промысловики. Их сейчас на рыбалку никаким калачом не заманишь…

Директор госпромхоза сидел в своём кабинете и пытался решить поставленную перед ним задачу. Вышестоящим начальством было сказано: «Делай что хочешь, а план дай!» Директор попытался объяснить сложившуюся ситуацию, но не получилось. Начальство разозлилось и бросило трубку. А к концу дня в контору принесли грозную телеграмму и положили на директорский стол. Всё! План нужно выполнять!

– Придётся всякую шваль привлекать! – возмущался директор. – Бичей разных. Этих много без дела по посёлку шатается…

Хошь не хошь, а бригаду необходимо было формировать. Кроме того, обеспечить людей снаряжением, едой на месяц, забросить на самолёте на озеро и вывезти бригаду и пойманную рыбу после окончания срока лова и выполнения этого чёртова плана.

– Эх, ни к чему хорошему эта спешка не приведёт, чует мое сердце, – сказал он и направился в «шайбу», – так называли местную пивнуху.

Как он и ожидал, народу в «шайбе» хватало. Кто-то был пьян, кто-то степенно пил пиво. Среди них директор заметил двух охотников-любителей, деда Егора и Митьку. Непонятно было, что объединяло этих людей: дед Егор – щуплый по виду старичок, да к тому же в годах; Митька, наоборот, молод и здоров как бык, как говорится, мог кому хочешь «и уши отрезать и по ушам врезать». Директор подошел. Заказал всем по кружке пива.

– Чего такой щедрый? Аль случилось что? – Дед Егор подмигнул Митьке.

– Ты, дед, всегда угадываешь. Дело есть.

– Тогда не тяни, выкладывай.

Директор изложил свою проблему.

– Да-а-а… – протянул Митька. – Я что? Я – согласный. Мне всё равно в посёлке делов нет. А ты, дед?

Егор помолчал несколько секунд, глядя на Митьку. Наконец сказал:

– Я, вообще-то, в тайгу собирался. Хотел до Нового года собольков да белок с кобелём погонять. Уже и провиант заготовил, припасы снарядил, с транспортом договорился. Вот зашёл пивка попить, в тайге-то его пару месяцев не будет.

– Дед Егор, выручай, – взмолился директор. – На рыбалке тоже тайга будет. Вокруг озера её видимо-невидимо. И участок там никем из охотников не занятый. И соболюшка есть, и белочка. Норка по ручьям, в озеро впадающим, обитает. И на всём готовом поедешь. Кобеля возьмёшь, я не против. Самолётом вас заброшу и им же вывезу.

– А когда же мне рыбу ловить, если охота там хорошая? – спросил Егор.

– В свободное от ловли время. Ты, милок, лучше помоги мне бригаду собрать, человек восемь – десять. Пусть они рыбалят, а ты бугром побудешь. Главное – пить им не давай. И Митька – вон какой помощник. За двоих работать будет, на озере рыбу ловить, в тайге за пушниной гоняться.

Митька расцвёл от услышанной похвалы:

– А что, дед? Давай соглашайся!

Он похлопал директора по плечу. Рука у него была тяжелой.

– Осторожнее ты, медведь, – улыбнулся директор. – Ну, Егор, я жду.

– Обмозговать бы не мешало.

– Соглашайся, прошу!

– А карабин в промхозе выдашь?

– Выдам. И ещё малопульку. По рукам?

– Идёт! – Егор хлопнул по протянутой директором ладони.

– Завтра с бригадой успеете?

– Какой быстрый! Пару дней нужно.

– Ладно, через пару дней всех вас жду в аэропорту часам к двенадцати дня. Самолёт будет заказан.

– На какое озеро-то летим?

– На Голубое. Лёту всего минут тридцать.

– Хорошее озеро. Большое и глубокое. Пеляди там навалом, – одобрил решение директора дед Егор.

– Угу, – кивнул головой Митька, соглашаясь с ним.

Через два дня на местный аэродром прибыла собранная дедом Егором рыболовецкая артель. Всего девять мужиков. Сидя у здания аэропорта, ждали прибытия директора, который запаздывал.

– Чего шишкаря-то нету? – спросил один из мужиков деда Егора.

– Чёрт его знает. Вчера я его видел на складе, когда экипировку получал. Он подтвердил, что всё по плану. В двенадцать самолет. – Дед посмотрел на аэродромное поле. Небольшой самолетик Ан-2 жужжал винтами на взлётной полосе. – Вон и карету для нас прогревают!

Наконец к аэропорту подрулил госпромхозовский уазик. Из кабины выскочил директор.

– Мужики, извините. Дела задержали. – Он оглядел присутствующих. – Поможете госпромхозу?

– Помочь-то поможем. Но помощь на хлеб не намажешь.

– Будет. Всё будет. Возьмёте план по рыбе – доставим вас в посёлок, и госпромхоз рассчитается. Обещаю, всё до копеечки получите, – успокоил директор мужиков.

– Тогда ладно. Что, грузиться можно?

– Пошли! Пошли!

Через полчаса Ан-2 разогнался до нужной скорости, людей, сидевших в салоне, немного тряхнуло, и самолёт, оторвавшись от земли, стал набирать высоту.

– Красивый, – сказал кто-то, глядя сверху на посёлок.

– А где крыша пивнухи нашей? – спросил Митька.

– Вон!

– Нет, та круглая.

– Не туда смотришь. Правее…

Самолёт сделал над посёлком круг и взял курс на озеро. Голубое показалось сразу. Среди зелёной тайги вдруг раз – и огромное белое поле.

– Вон оно, озеро! – крикнул дед Егор.

– Ничего себе! – удивились те, кто первый раз посещал это место.

– В диаметре километров сорок будет, – сообщил мужикам Митька.

– А ты откуда так географию края знаешь?

– Знаю. Бывать здесь приходилось. Пёхом протопал все берега. Хотя могу и ошибиться на несколько вёрст. Кто их мерил, эти километры, здесь, в тайге? – Митька не отрываясь смотрел на озеро.

Самолёт сначала облетел вокруг озера, затем пошёл ещё на один круг.

– Ветер проверяет…

– Как проверяет?

– Ну, направление ветра выясняет.

– Зачем?

– Чтобы было легче салиться.

– А…

Самолёт зашёл на посадку. Людей снова тряхнуло. Кобель деда Егора взвизгнул от испуга. Но лыжи «кукурузника» уже скользили по заснеженной глади Голубого озера. Самолёт проехал по льду несколько сот метров, на несколько секунд остановился и плавно стал разворачиваться.

– Что это с ним?

– Сейчас к бараку подъедет, чтобы тебе барахло было ближе таскать…

Действительно, самолёт заскользил в направлении берега. Когда до берега оставалось всего ничего, все увидели среди деревьев добротно построенный барак.

– Этот, что ли?

– Этот! Госпромхозовские ладили. Тут нам и жить. – Дед Егор оглядел свою бригаду.

– А что? Гостиница ничего.

– Сейчас проверим.

Самолёт заглушил двигатель и остановился. Открылась дверь в кабину лётчиков, из-за неё высунулся молодой белобрысый парень.

– Конечная станция, артельщики. Стоянка полчаса. Попрошу покинуть авиалайнер, и не забудьте его разгрузить. Грузчики в этом аэропорту по штату не положены. – Он улыбнулся.

Все заворчали и стали собираться. Первым на нетронутый снег выпрыгнул кобель деда Егора. Крутнулся на месте, осмотрелся и рванул по льду от самолёта.

На разгрузку, как и предполагали лётчики, ушло около получаса. Мужики брали вещи и сразу уносили их к бараку, складывая на крыльце.

– Ребята, мы разгрузку закончили, – подошёл Митька к лётчикам. – Вы вот что – назад за нами полетите, водочки взять не забудьте. Мы сейчас пустые – сухой закон. А улетать будем, неплохо бы и отвальную устроить. Ящик не помешает.

– Во даёт, – смеялись пилоты. – Ещё приехать не успел, а уже об обратной дороге думает.

– Да ладно. Привезёте?

– А рыба будет?

– Поймаем пеляди, дам, сколько скажете. Не жалко людям хорошим.

– Уговорил. Жди…

– Проводил? – спросил дед Егор вернувшегося в барак Митьку.

– Даже рукой помахал.

– Чего разговаривал-то?

– Да так. Просил вернуться.

– Куда деваться, обязательно прибудут, директор с них не слезет, рыбу отсюда на горбу не потащишь.

– Если поймаем.

Дед Егор усмехнулся Митькиным словам.

– Поймаем. Ещё и поохотиться успеть нужно. Вон мимо барака соболь прошел.

– Где?

– Видишь, кобель следок нюхает. Ночной следок.

Митька увидел на снегу двойные отпечатки соболиных лап.

– Может, того?

– Чего – того? Работай. Сначала лов наладим, а потом и пособолюем. Я не привык людей обманывать, которые мне доверяют.

Митька сделал вид, что обиделся на резкий тон деда. Замолчал, взял большой тюк с матрацами и поволок его в барак. Следом вошёл Егор.

Мужики, прибывшие на лов пеляди, люди бывалые. Многие хоть и без определённого места жительства, но жизнью были битые и к ней приспособленные. Пока Митька провожал самолёт, пока разговаривал с дедом, без дела не сидели. Топилась, стоявшая посреди барака огромная печь, сделанная из большой железной бочки. Закипал чайник. Ребята выметали старый мусор из-под нар, раскладывали постели.

Егор как бригадир определил каждому из артельщиков круг его обязанностей. Готовить решили по очереди. Дед собрал ружьё, расчехлил карабин и мелкашку. Оружие – символ его власти, повесил на стену над своей кроватью-нарами. Без разрешения дотрагиваться до оружия запретил всем, даже Митьке. Бригада на это согласилась. При этом добавил:

– Время светлое есть. Как поедим, будем собирать домики из рубероида, потом их на лунки поставим. Дров мелких для печек наготовить и морило сделать. Дальше – отдых, а с рассвета на лёд, сети устанавливать.

– Базара нет, бугор. Лишь бы деньги были, – за всех ответил один из рыбаков.

– Будете пахать – будут, – подвёл итог Егор.

С рассвета все вместе налаживали рыбачку. Делати во льду лунки. Устанавливали над ними домики, чтобы от ветра не околеть, и снегом лунки не заносило. Установили внутри маленькие, миниатюрные печки. Дровишки рядом. Когда с сетью работаешь у лунки, тепло не помешает. Норило проталкивали подо льдом от лунки к лунке. Сети поставили. Пока трудились, день и прошёл. За ним ещё один. Зимой дни короткие.

Первые рыбины попались сразу. Крупную жирную озёрную пелядь было приятно выбирать из сетей. Тем более рыба шла хорошо, экземпляры весом до двух килограммов летели на лёд. Падали, бились на снегу и засыпали на морозе навсегда. Кучи мороженой пеляди росли день ото дня.

Как-то вечером Егор подошел к Митьке.

– Завтра с утречка в тайгу сходим. Ребята сказали, идите, только без свежатинки не возвращайтесь. Консервы и рыба в разном виде поднадоели.

– Может, сохатого грохнем? – обрадовался Митька.

– Вряд ли. Здесь лосей мало, да и такая прорва мяса нам ни к чему. Зайчишка или глухарик будут в самый раз. А вот собольков побольше – не помешает.

Дед Егор хитро улыбнулся и посмотрел на кобеля, который сегодня был пущен в барак и лежал, свернувшись кольцом, у печки.

– Что, Кучум, соболя возьмём? – Лайка подняла красивую голову и посмотрела на хозяина. Чуть вильнула пушистым хвостом.

– Видишь, Митька, хвостом качнул. Говорит, возьмём.

– Да уж, собака говорит.

– Вот тебе и да уж! – передразнил Митьку дед. – Завтра увидишь.

Собрались охотники в тайгу затемно.

– Не рановато ли, дед? Небо ещё тёмное.

– Темное? – переспросил Егор. – Небо светлеет, радует глаза. В самый раз. Пошли.

Егор вышел на улицу из барака. К нему подбежал кобель. Увидел хозяина с ружьём на плече, завертелся волчком.

– Во Кучум даёт! Знает, что на охоту, – посмотрел на кобеля Митька.

– А ты говорил вчерась, что собаки не разговаривают. Ещё как разговаривают. Одна беда – не все люди их понимают. Но это проблемы людей. – Егор поправил рюкзак за плечами и зашагал к лесу.

День для охоты выдался хороший. Когда рассвело и взошло солнце, снег на деревьях заискрился, заиграл. Морозец был небольшой, от силы градусов десять. Неглубокий снег давал охотникам и кобелю свободно передвигаться по лесу. Кучум челночил тайгу перед людьми. Он появлялся у них на глазах всего на какие-то доли секунд: осматривался, определяя направление хода охотников, и тут же пропадал за кустами и деревьями на довольно продолжительное время. Что он рядом, а не просто удрал в тайгу, охотники определяли по его следам, пересекая их время от времени.

– Ищет! – говорил Егор каждый раз, как только видел следы Кучума.

– Пора находить, – вторил деду Митька.

– Найдёт. Не спеши.

В подтверждение его слов Кучум залаял впереди них. Лай был как раз на краю небольшого замёрзшего болота, которое они пересекали.

– Соболь? – Митька, открыв рот, смотрел на деда.

– По птице! – Дед снял с плеча ружьё и приказал Митьке остаться на месте.

– Я тоже хочу.

– Ладно! Только тихо и не спеши. Глухарь никуда не денется. У него сейчас всё внимание на Кучума. Главное, не подшуметь. Иди тихо-тихо. За мной след в след. – И они стали подходить к лающему Кучуму. По дороге им пару раз попалось глухариные «наброды» на снегу. Дед Егор, показав на желтовато-зелёный помёт из плохо переваренной сосновой хвои, шепнул:

– Видишь, кормилась птица…

Впереди показались поляна и высокая сосна. Под ней сидела собака и лаяла, высоко задрав голову. Егор был прав, что Кучум лает не по зверю. Взъерошив перья, глухарь смотрел вниз на собаку и издавал какие-то сердитые хрюкающие звуки. Он так был занят собакой, что не заметил, как из-за кустов к нему на верный выстрел подкрались охотники. Егор поднял ружьё, прицелился глухарю в белое пятно на крыле и выстрелил. Крупная дробь хлестнула по перьям. Глухарь замер и через секунду свалился с сучка тяжелым камнем. Кучум подбежал к птице и перекусил ей крылья.

– Нельзя, Кучум! Оставь! – закричал Егор, быстро подходя к битому глухарю.

Но Кучум уже успел выщипать значительный пук перьев на глухариной спине у хвоста.

– Всё! Молодец, – похвалил собаку хозяин, поднимая с земли глухаря.

Петух величиной с приличного домашнего индюка висел вниз головой в руке Егора. Его клюв был чуть приоткрыт, алые капли крови падали на чистый снег и тут же застывали, превращаясь по виду в лесные ягоды брусники или клюквы, которые ещё несколько часов назад эта красивая птица искала на болоте. Кучум прыгал, стараясь схватить глухаря за шею.

– Хватит, хватит, – успокаивал собаку дед Егор. – Этому достаточно. Иди, ищи следующего.

Когда глухаря упаковали в Митькин рюкзак, Кучум перестал им интересоваться, крутнулся на месте, обнюхал напоследок дерево, потянул холодный морозный воздух своим чутким носом и побежал через моховое болото.

Второго глухаря Кучум поднял с земли. Не видя птицы, он резко остановился после её взлёта, прислушиваясь к шуму и к звуку его посадки на одно из росших поблизости деревьев. Начал обнюхивать оброненные с деревьев глухариные поеди и хвою, а также крупный птичий помёт. Забегал между старыми высокими соснами. Наконец ему удалось обнаружить глухаря. Опытная лайка села поодаль от дерева и начала облаивать птицу, смолкая на короткие промежутки.

– Слышь? – обернулся Егор к Митьке.

– Угу. Ну, хоть на этот раз зверь?

– Дура. Птицу опять лает. Промежутки делает в лес. Аль не слышишь?

– Слышу.

– Тогда двинули, коль слышишь.

Глухарь и на этот раз подпустил Егора и Митьку на выстрел.

– Ну как? – спросил Егор Митьку, когда тот надел рюкзак с двумя глухарями на свои плечи.

– Тяжеловато будет.

– Походишь по лесу?

– Куда же деваться? Только ты скажи кобелю, что глухарей нам хватит. Пусть соболя ищет. Он у тебя вон какой умный, поймёт.

– Хорошо, скажу, раз просишь – Егор подозвал Кучума. Сел рядом с ним на колени, прислонил голову собаки к себе и что-то зашептал ей на ухо.

Кучум стойко выдержал всю процедуру общения с хозяином. Когда его отпустили, вмиг скрылся из виду.

– Интересно, что он думает. Послушает тебя?

– Посмотрим, – ответил Егор серьёзно.

…Соболь двигался большими прыжками, оставляя на снегу цепочку парных следов. Давно рассвело, но он продолжал идти по земле, совершенно не собираясь залечь на дневку где-нибудь в дупле старого дерева. Он принял решение перекочевать со своего места обитания в другое, по одной простой причине, как только началась зима, ему не стало хватать корма.

Нехватку в еде соболь начал ощущать после того, как лесной пожар, бушевавший этим летом в тайге, уничтожил много деревьев на его участке. Каждый день, проснувшись в своём гнезде, он выходил из убежища и отправлялся на поиски пищи. Соболь шарил в корнях больших деревьев, завалах, где обычно ютились в норах мелкие грызуны и где он их успешно ловил. Теперь грызунов не было. Наконец решился. Несколько дней он шёл по тайге в поисках места для своей дальнейшей жизни…

Соболь остановился, его стройное, гибкое тело, покрытое пышной, мягкой и блестящей на зимнем солнце шерстью, напряглось. Непонятный шорох пугал его. Шорох приближался. Соболь закрутил головой, выбирая дерево, на котором можно затаиться. Большая росшая рядом сосна подходила для этой цели как нельзя лучше. От возбуждения он издал громкое урчание и быстро взобрался на дерево, цепляясь за кору острыми когтями. Расположился на большой, опущенной к земле ветке, стараясь спрятаться в зелёной пышной хвое, оставив на виду только любопытную острую мордочку.

Кучум пересек свежие следы зверька. Крутанулся на следу, определяя направление хода соболя. Разобравшись, стал догонять. Запах был стойкий, свежий, и кобель сбиться со следа не мог. Охотник он был опытный.

Впереди заурчал соболь, чуткие уши собаки тут же уловили этот характерный звук. Кучум громко заскулил и тявкнул несколько раз. Перед ним было огромное дерево, на котором чувствовался запах зверя. Кучум замер, прислушался и провёл лапой по коре. Соболь испугался и чуть шевельнулся. Кучум услышал движения в кроне дерева и, подняв голову, громко тявкнул.

От резкого звука соболь вновь шевельнулся. Слегка качнулась сосновая веточка рядом с его телом. Всё! Кучум заметил добычу и залился в звонком радостном лае, зовя хозяина к себе.

– Лает, – сказал дед Егор, прислушиваясь.

Слушал и Митька, порядком взопревший и уставший от хождения по лесу с двумя огромными птицами за спиной и винтовкой-малопулькой на плече.

– По глухарю? – в голосе Митьки послышался лёгкий испуг.

– Не повезло тебе, паря. Зверя облаивает. Никак соболя загнал.

– Слава тебе господи!

Пока они шли к Кучуму, тот лаял, не переставая, прерывался только на долю секунды, замолкал и прислушивался, идёт хозяин или нет. Когда услышал его шаги, залаял ещё азартнее.

– Видишь? – Егор показал Митьке соболя, лежавшего вдоль ветки.

Тот отрицательно замотал головой.

– Да вон он! Смотри. – Егор как можно спокойнее говорил другу, указывая на соболя.

– А… – протянул тот, наконец заметив на сучке зверька.

– Положи рюкзак с петухами на землю, возьми винтовку, успокойся и стреляй по его башке.

– А убежит?

– Не убежит, у него всё внимание сейчас на собаку.

Митька исполнил все указания Егора: снял рюкзак, прицелился из винтовки в широкую соболью голову и нажал на курок. Выстрел сухо щелкнул на морозе. Пулька, не задев никого, ушла мимо. Соболь, услышав выстрел, закрутил головой. Кучум взвыл от обиды, оттого, что к нему после выстрела не упал зверёк. Егор и Митька замерли. Соболь успокоился и остался на месте.

– Дура, – прошептал Егор. – Попасть не можешь.

– Сейчас я его. Мигом. – Митька перезарядил винтовку, прислонил приклад к плечу. Начал целиться. Кучум краем глаза наблюдал за стрелком и, видя, что тот сейчас будет стрелять, замер и умолк.

Выстрел!

Пуля ударила в ветку аккурат под соболем. От испуга он подпрыгнул и молнией мелькнул к стволу сосны. Ринулся вверх в спасительные густые сосновые ветви. Дед Егор громко выругался, сдёрнул с плеча двустволку и навскидку пальнул дублетом по убегающему юркому зверьку. На снег посыпались сосновые сучья, хвоя, шишки, кусочки коры.

– А соболь? – Митька не видел, куда стрелял Егор.

– А вон и он!

Зверёк, кувыркаясь в воздухе, свалился на снег прямо под морду Кучуму. Пёс подбежал и аккуратно прошёлся крепкими клыками вдоль всего тела зверька от головы до пышного хвоста.

– Ай молодец, Кучум! – похвалил собаку хозяин. В ответ тот завилял хвостом.

– Умный ты наш. – Митька достал из кармана кусочек оставшегося от обеда хлеба и отдал кобелю. Кучум аккуратно взял хлеб и, прикрыв от удовольствия глаза, зажевал челюстями.

– Расцеловал бы тебя, – радовался добытому соболю Митька.

Дед Егор крутил в руках крупного соболя-самца. Любовался его шелковистым мехом и густотой зимнего подшёрстка.

– Хорош котик. Таких нам бы с десяточек. Плюс рыбка и хватить должно детишкам на молочишко.

– Возьмём.

– С тобой, таким стрелком, возьмёшь…

– Не знаю даже, как и получилось.

– Плохому танцору всегда что-то мешает, – незлобно ругался Егор. Митька принёс свой рюкзак и развязал.

– Э! Нет, – видя действия товарища, сказал дед. – Эту добычу я сам до дома донесу. Не устану.

Он положил обвёрнутого в чистую тряпицу соболя к себе за пазуху…

Лов пеляди на озере подходил к завершению. На льду лежало несколько довольно внушительных куч свежемороженой рыбы. Рыбалка получилась удачной, чему очень радовались все члены бригады. Заработок в промхозе обещал быть очень и очень приличным. Дед Егор и Митька радовались вдвойне. Дни, которые они тратили на охоту, уклонившись от лова рыбы, тоже оказывались неплохими. Приличное количество соболиных и беличьих шкурок сушилось в бараке. Оставался последний день.

– Завтра самолёт прилетит из посёлка и всех вывезет, – сказал мужикам дед Егор. – Один день пусть будет выходным. Рыбу нужно в мешки упаковать, сети собрать, в бараке убраться.

– Ну и выходной, – шутили мужики. – А вы с Митькой, конечно, на охоту попроситесь.

– Если отпустите.

– Чёрт с вами, идите, закрывайте сезон. Всё равно убежите.

– Это правда, – улыбался во весь рот Митька…

Последний охотничий день в окрестностях Голубого озера с утра не задался. Всё было как всегда. Дед Егор и Митька шли лесом, а Кучум работал, челноча тайгу, но радостного собачьего лая охотники так и не услышали. Пообедали, сидя на большом поваленном дереве, разложив нехитрую снедь и разведя костёр. Вскипятили в солдатском котелке чаю. Кучум, получив кусок хлеба, сидел на снегу, смотрел на людей и ждал добавки.

– Ты, Кучумка, не подведи нас, – разговаривал с лайкой Митька. – У нас сегодня последний охотничий день. Придём пустые, нас на смех ребята поднимут. Пойми.

Кучум в ответ вилял хвостом, ожидая от Митьки какого-нибудь лакомства.

– Нам соболь нужен или глухаришка. На самый последний случай можно и белочку найти. Согласен?

Егор наблюдал за кобелём и Митькой, улыбался.

– Слушай, Митрий, он тебя давно понял. Найдёт тебе зверя, не сумлевайся. Но ты ему пожрать дай. Соловья ведь баснями не кормят.

– Хорошо. На, Кучум. – И Митька кинул кобелю ещё один кусок хлеба.

Обед закончился. Мужики курили.

– Егор, я немного стороной пойду. По ручью, там рябчики могут попасться. Повезёт, я их с винтовки «пощёлкаю». А то вдвоём от нас шуму много. Да и кобель птиц может вспугнуть. А встретимся у болота, там, где первого глухаря стреляли. Помнишь?

Егор кивнул и с улыбкой посмотрел на Митьку.

– Давай так. Может, повезёт тебе.

Через минуту мужики разошлись. Митька полез ручьём, проклиная свою идею уйти от Егора. Всё вокруг было завалено упавшими деревьями, через которые то и дело приходилось перебираться. Такого бурелома ему видеть давно не приходилось.

«То-то Егор улыбался. Знал, зараза, какие тут завалы», – думал он, перелезая через очередную поваленную сосну.

Тут его внимание привлекло несколько надломленных молодых ёлочек.

– Кто-то еловый молодняк ломал. Кому понадобилось в такой глуши? – Митька полез посмотреть.

Разбуженный в своей берлоге медведь сразу и не понял, что произошло. Он лежал в углублении под вывороченными корнями дерева, через которое Митька перелез несколько минут назад. Поломанные молодые ёлочки вокруг – это и были как раз его медвежьи «закуси», которые он делал, когда готовил себе подстилку, перед тем как залечь в спячку на зиму. Зверь выскочил прямо перед Митькой. Деваться обоим было некуда, столкнулись, как говорится, нос к носу. Медведь встал на дыбы. Винтовка была на плече у Митьки, да и не помогла бы мелкокалиберка в сложившейся ситуации. Перочинный нож – и тот далеко в кармане, сразу не достанешь. И Митька принял единственное, по его мнению, правильное решение, взял и схватил руками медведя за уши. Небольшие медвежьи уши едва выдавались из окружающего их медвежьего меха, и, как удалось держать их руками, было непонятно. Медведь заревел от боли, злости, перемешанной со страхом, и от человеческой наглости. Заорал и Митька:

– Кучум, Кучум, а-а-а-а-а! Помогите!

Спасло Митьку то, что медведь был пестуном. А был бы матёрым, давно заломал человека. Хоть Митька и был здоровым и сильным мужиком, но бороться в завалах с кажущимся неуклюжим медведем было непросто. Митька сдавил уши зверя так, что под ногтями выступила кровь. Все равно медведю удалось подмять человека под себя, и он начал грызть его руку.

«Хана!» – успел подумать Митька, как только медвежьи клыки разорвали рукав телогрейки и впились в мышцы. Медведь рвал руку, а человек, стараясь не ослаблять хватки, давил и давил уши, словно в этом было его спасение.

Первым на выручку подскочил Кучум. Крик Митьки он услышал как раз, когда распутывал глухариные наброды на снегу. Ещё минута – и он, разобравшись, где птица, залился бы радостным лаем, зовя к себе охотников, но глухаря пришлось бросить. Медведей Кучум знал и не боялся. Подбежав, он зарычал и впился медведю в спину и так начал его драть, что тот оставил Митькину руку и стал пытаться лапой ухватить собаку.

Грохнул выстрел! Медведь молча повалился на Митьку.

– Вовремя я однако, – проговорил дед Егор.

Митька кое-как выбрался из-под медведя. Весь с ног до головы он был перепачкан своей и медвежьей кровью. Кучум тем временем рвал зверя.

– Кучумка! – крикнул Митька и бросился к кобелю и, схватив его, принялся целовать Кучум постарался вырваться из Митькиных объятий, но куда там.

– Хватит, кобеля задавишь. – Дед Егор остановил товарища. – Отпусти!

Только после этого Кучум был отпущен. Ошалелый от человеческих объятий, он первое время никак не мог прийти в себя. Стоял и вилял хвостом.

– Ты как на медведя-то попал? Вроде хотел рябчиков пострелять, – спросил Егор, перевязывая раненую руку товарища разорванной на ленты рубахой.

– Посмотреть хотел, кто тут ёлки ломал. Полез, а он аккурат тут и лежал, – сказал Митька.

– Ты что, «закусей» медвежьих никогда не видал?

– Никогда. В первый раз увидел, теперь на всю жизнь упомню, что это такое.

– Рана несильная. Заживёт. Телогрейка хватку ослабила.

Дед Егор посмотрел на медведя.

– Да, повезло тебе. Давай шкуру с потапа снимать.

– Дед, у меня просьба к тебе, – замялся Митька.

– Какая?

– Кобеля мне отдашь, а? Может, продашь?

– Друзья, как ты знаешь, не продаются.

– Не отдашь, отберу! – твёрдо сказал Митька.

– Успокойся, я подумаю, – не стал спорить Егор.

Мясо убитого медведя носили из леса всей бригадой. Управились далеко затемно. Утром ждали самолёт.

– Раньше обеда не вылетит, я знаю, рано с нашего аэродрома ни один самолёт не поднимется, – говорил Митька.

Он взял кастрюлю, налил воды и поставил вариться медвежьи лапы.

– Это зачем? – Дед Егор с вопросом посмотрел на напарника.

– Закуска.

– Под что? Под чай?

– Нет, дед, не угадал. Я с летунами кое о чём договорился. Обещали!

– Ай да Митька! Человек! – загалдели все вокруг. – Если не обманут, то лапоточки мишкины в самый раз. Теперь самолёт ждать стало ещё интереснее.

Самые нетерпеливые то и дело выходили на мороз. Вслушивались, не гудит ли над тайгой мотор. Нет, тишина! Осмотрев до боли в глазах небо и промёрзнув на улице, ухолили в барак. Как только пропадал за дверью один, на улице тут же появлялся другой. Самолет, как и предполагал Митька, закружил над озером после полудня.

– Летит! Летит! – ворвался в барак один из рыбаков. – Кружит!

Все выскочили из-за стола и высыпали на улицу. Самолет зашёл на посадку, лыжи коснулись снега, и Ан-2 заскользил по ледяной поверхности Голубого озера. Только снежный вихрь сзади. Как и в прошлый раз, «кукурузник» развернулся в отдалении и через несколько минут уже глушил винты перед бараком.

– Как план? – первым делом задали вопрос лётчики. – А то директор промхоза в аэропорту испереживался!

– На двести процентов.

– Чаем нас не угостите? Строганинки хочется.

– Все давно накрыто! Просим в хату.

– Тогда принимай заказ. – Один из лётчиков потянул мужикам ящик водки.

– Ох, молодцы! Не забыли. Мы вас самой отборной рыбой отблагодарим. И мясца подкинем.

– Сохатого завалили?

– Нет, Митька медведя вчера затоптал.

– Как так?

– Сейчас расскажем. Он там лапы медвежьи варит. Сам раненый.

– Пойдём послушаем…

Ящик водки члены бригады выпили и не заметили. Не пили только лётчики.

– Ещё осталось? – спросил кто-то.

– Всё, хана! Продолжить можно будет в посёлке.

– Тогда пора!

– И то правда. – Командир экипажа стал собираться. – Мы к самолёту, а вы не затягивайте с погрузкой. И так времени вон сколько потеряли.

Двадцать бутылок водки на девятерых – это немало. Мужиков пошатывало. Они стали грузить в самолёт рыбу и весь свой скарб.

– Быстрее, быстрее, – торопили лётчики. – Чем скорее взлетим, тем раньше в посёлке будем. Ещё к закрытию магазина успеете…

Последним в самолет запрыгнул Кучум. Дверь салона закрылась.

– От винта! – крикнули все хором. Винт «кукурузника» зажужжал раскручиваясь. Самолёт дёрнулся, набрав скорость для взлёта, оторвался от земли…

Мороженая рыба, лежавшая в мешках и в спешке никем не закреплённая, сдвинулась с места и поехала по салону. Никому до этого не было дела. Секунды – и мешки в хвосте самолёта. Центровка была нарушена, из-за чего Ан-2 завалился и рухнул на лёд. Лёд выдержал, не проломился…

Прибывшие на следующий день на место катастрофы спасатели обнаружили обломки самолёта и погибших людей. Между ними бегала западносибирская лайка…

Случай на промысле

Начало ноября. Лист с деревьев давно опал, трава засохла. В тайте стало по-зимнему светло и просторно, хотя большого снега ещё не было. Первый снежок выпадал с началом заморозков месяц назад. Но он тут же таял, оставляя на земле после себя только лужи. Затем несколько дней лили проливные дожди. Снова заморозки, и опять лужи и снег. Тепло. Ничего не скажешь, осень. Наконец установились морозы, стоявшие несколько дней подряд.

Довольно крупный самец бурого медведя к зиме начал готовиться заранее. Он усиленно поедал ягоды рябины, черёмухи, добывал кедровые орехи. Для этого, несмотря на свой вес и кажущуюся неуклюжесть, залезал на кедры и сбивал шишки. Один раз ему повезло, и он задавил молодого лося, который случайно оказался у него на пути.

Медведь почуял его первым и скрал, когда сохатый кормился, сосредоточив всё своё внимание на еде. В два прыжка настиг, после чего коренастое медвежье тело взлетело над землёй, тупые на концах когти пробили лосиную шкуру, а мощные челюсти с огромными зубами в один миг перекусили шею добычи. Бычку удалось сделать всего несколько шагов, он остановился, зашатался и медленно осел на землю. Предсмертный хрип, и лось затих навсегда. Медведь ещё несколько минут сдавливал челюсти на лосиной шее, словно боялся, что лось поднимется и ему не удастся его остановить. Наконец челюсти разомкнулись, и над лосиным телом поднялась медвежья голова с большим широким лбом. Короткие уши, едва выдающиеся из окружающего их меха, были напряжены. Зверь слушал. Маленькие глаза, налитые кровью, злобно смотрели на окружающий мир. Он получил, что хотел, и никому отдавать добычу не собирался.

Но у медведя врагов в округе не было, кроме его же собратьев. Других медведей поблизости не оказалось, поэтому зверь успокоился, разорвал лосю брюхо и насытился ещё не успевшими остыть внутренностями. Последние дни перед морозами медведь жил рядом с добычей, поедая её изо дня в день. Он редко удалялся к речке, чтобы утолить жажду. А напившись чистой холодной воды, возвращался к недоеденной добыче и ложился недалеко, в рябиннике. Лежат, время от времени настороженно слушая, или с шумом втягивал в себя холодный осенний воздух – вдруг кто-то из собратьев надумает полакомиться его добычей. Таких не нашлось.

Когда лось был съеден практически полностью, медведь почувствовал, что скоро выпадет снег. И чтобы не быть застигнутым врасплох перед залеганием в зимнюю спячку, наконец оставил это место и направился в сторону огромной лесной гари, где вот уже несколько лет кряду зимовал и где все эти годы его никто не беспокоил.

Берлогу медведь подготовил ещё несколько недель назад. В этот раз он поленился идти далеко в глубь сгоревшего леса и подыскал подходящее, по его мнению, место на краю гари. Несколько дней копал берлогу. Нагрёб возле неё внушительную кучу «земли-копыни». Ровнять не стал. Найдя росшую неподалёку ёлку, старательно надрал зубами и когтями еловой коры и веток, потом набрал мха и из всего этого приготовил мягкую подстилку.

Идя на место зимовки, зверь мастерски путал и скрывал следы и свой последний ход на лёжку в берлогу. Для этого, используя характер местной тайги, незамерзающие мелководные ручьи и речки, ветровалы, небольшие болота, он оставлял после себя сдвоенные тропы, сложные заходы и выходы, петли. Наконец медведь сделал «пяту» – дал конечный след перед залеганием на лёжку, чётко определившись в направлении на север. Добравшись до берлоги, медведь залёг на всю зиму…

* * *

Построенная несколько лет назад промысловая лесная избушка за годы потемнела. Когда-то жёлтые смоляные брёвна, из которых она была сложена, превратились в серые. Изба представляла собой постоянное жилище для находившихся в промысловых угодьях охотников – была очень проста по конструкции и в то же время у неё был необходимый минимум удобств для длительного в ней проживания. Она была просторная и даже имела рубленные из брёвен сени, находившиеся под одной крышей с избой. Основным инструментом при её изготовлении служил топор. Брёвна соединялись в рубленые углы, на верхней стороне брёвен делался паз, в который прокладывался мох, собранный здесь же, неподалёку. Односкатная крыша с небольшим уклоном была покрыта досками, вытесанными из колотых половинок бревна. А потолок для сохранения тепла был засыпан слоем земли. Тяжёлая дверь, собранная из тёсаных плах, сейчас была плотно закрыта, а из двух небольших окошек, прорубленных с южной стороны и из-за отсутствия стёкол когда-то разбитых затянутых бычьим пузырём, мерцал неяркий свет от керосиновой лампы. Внутри избы находились печь, нары, скамейка, небольшой стол и чурбак.

На нарах, расположенных вдоль стены от печи до угла, лежал человек с характерным прищуром глаз, так свойственным северным народам, проживающим в этих местах. Он курил свёрнутую из газеты самокрутку, забитую до отказа махоркой. Другой мужик славянской внешности восседал на чурбаке за столом. Ловко работая остро отточенным ножом, он обдирал белок, ещё днём добытых из-под собак.

Под потолком вдоль свободной стены было укреплено несколько жердей, на них лежали приготовленные для растопки дрова, рядом лежала и сушилась обувь и сырая одежда охотников.

В стены в большом количестве были вбиты гвозди, на которых была развешена добытая пушнина: связки беличьих шкурок, несколько собольих, пара шкур выдры, шкуры норки, а также висело много мелкой хозяйственной утвари, не умещавшейся на полках.

Промысловые охотники, находившиеся в избе, выбрались в свои охотничьи угодья из посёлка ещё в начале сентября. Промысел они начали с добывания боровой дичи и норки. В начале октября стали добывать ещё и зайцев, выдр, начался небольшой беличий промысел. Массовое белкование для них наступило в конце месяца.

Георгий, по национальности тунгус, и русский Василий были родственниками. Георгий был женат на племяннице Василия. В посёлке они жили на одной улице и охотились вместе в одних угодьях. Собаки – и те были родственниками: молодая лайка по кличке Соболь, принадлежавшая Василию, была рождена от Лыски – лайки Георгия, с которой вот уже несколько лет он ходил в тайгу.

В первое время после приезда в угодья промысловики занимались благоустройством и приведением в порядок самоловов, а с началом ноября основная нагрузка в охоте легла на собак.

– Жора, хватит валяться, сходи собак покорми и лошадь. Еда давно должна быть готова. – Василий оторвался от своего занятия и посмотрел на родственника.

Георгий вздохнул и нехотя сел на нарах:

– Холодно однако. Ну, ничего не поделаешь, идти нужно.

Спрыгнув на пол, он сунул ноги в обрезанные от голенища валенки и вышел в сени, а потом и на улицу. Мороз был градусов пятнадцать-двадцать. Тунгус поёжился от холода после тёплой избы и подошёл к костру.

Пищу они варили рядом с избушкой, для этой цели имелось специально оборудованное место, снабжённое навесом. Собаки лежали тут же, у костра, смотрели на огонь, грелись, терпеливо ожидая, когда их покормят.

– Однако холодно, – обратился Георгий к собакам.

В ответ те вильнули пушистыми хвостами.

– Ничего, сейчас пузо кашей набьёте, по белочке проглотите, тепло будет! – он улыбнулся и снял с огня котелок, в котором варилась еда для собак. Поставил котелок на землю. Подняв крышку, перемешал деревянной лопаткой варево, понюхал валивший от горячей еды пар: – Вкусно однако. Сам съем. – Жора хитро прищурился и посмотрел на собак. Они встали и подошли к нему. – Не волнуйтесь! Георгий хороший, он вам всё это сварил. Терпите. Остынет, и получите. Горячее нельзя, нюх пропадёт. Как тогда белок искать станете? А у меня и Василия нюха нет. Шибко табак курим.

Наложенную в миски еду Георгий поставил остывать на крышу навеса, чтобы собаки её не достали.

– Пойду коню сена задам. А ваша еда пока остынет.

Он пошёл в стойло к лошади, на которой охотники перевозили весь свой нехитрый скарб из посёлка в лес. Наложив в ясли сена, постоял с минуту рядом с лошадью, наблюдая, как та ест.

– Завтра овса дам. Хрусти пока, – потрепал рукой гриву.

Лошадь на Георгия не обратила никакого внимания. Зато собаки от него не отходили, так и продолжали крутиться возле ног.

– Хорошо, хорошо. Пошли, еда, наверное, остыла, – сказал Георгий. Попробовав пальцем еду, наложенную в миски, он удовлетворённо произнёс: – Готово. Ешьте, хорошие наши, ешьте!

Поставил одну миску перед Соболем, вторую перед Лыской. Собаки не заставили себя долго уговаривать и тут же принялись за пищу. Георгий направился в избу.

Василий по-прежнему сидел за столом. Шкурку с белки необходимо снимать в день добычи или не позже следующего дня, при условии хранения тушки в прохладном месте. Несколько только что занесённых из сеней белок были разложены на столе, чтобы полностью оттаяли. Василий брал белку, остро отточенным ножом делал разрезы на шкурке по внутренней стороне задних лап. После этого сильными пальцами снимал беличью шкурку с обеих лап и, зацепив ногтём, сдёргивал её с хвоста, оставляя хвост невспоротым. Затем быстро стягивал шкурку. Ещё несколько движений: надрезы около ушей, глаз и на губах, удаление остатков жира, плёнок и мяса, встряхивание – и шкурка подвешена для сушки на тонком ивовом пруту, продетом через глазные отверстия.

– Много осталось? – Георгий забрался на нары.

– Поможешь, тогда быстро управлюсь. – Василий посмотрел на родственника.

– Зачем? У тебя и так шибко ловко получается. Я завтра тебе лучше стрелять помогу. – Георгий улыбнулся.

– Хрен тебе стрелять! Ты завтра карабин возьмёшь, а я малопульку. Сам стрелять буду. Пойдём соболей сначала посмотрим, а потом сохатого – я сегодня следы у гари видел. Мяса бы неплохо наморозить. – Василий ободрал очередную белку.

– Я, однако, там ещё несколько недель назад господина след видел. Вдруг попадёт? – Георгий испуганно посмотрел на Василия.

– Не попадёт, не бойся. Медведь спит. Да и собаки у нас на медведя не пойдут, не медвежьи собаки. Знаешь, как собак медвежьих раньше выбирали?

– Я шибко не люблю охоту на лесного дядю. Собак-бельчатниц уважаю. Ещё тех, кто по соболю идёт. – Георгий закурил.

– Я-то про тех собак спросил, которые медведей на охоте держат, а ты тех медведей стреляешь.

– Тише! Тише! Что такое говоришь? – Георгий прижал палец к губам. – «Большой человек» рядом, он всё слышит.

– Чёрта лысого он слышит, – ухмыльнулся Василий. – Спит в берлоге твой «большой человек» сейчас и лапу сосёт. Попадётся – разбудим его и грохнем. Жалко, что собаки у нас неподходящие. Настоящие собаки те, которые медведя останавливают. Очень мне хотелось щенка-медвежатника. С такой собакой на любого зверя ходить можно. Соболь мой, конечно, кобелёк что надо. Сам из щенков от твоей Лыски выбирал. Думаю, не ошибся. Вон как белку лает! Но на медведя может не пойти. Зверовая собака нужна, та, что медведя за голяшки хватает сзади. Зад-то свой медведь бережёт. Такие зверовые собаки дорогие.

Василий замолчал и задумался о чём-то своём. Машинально свернул самокрутку, заполнил её махоркой и закурил. Так же молча сделал несколько глубоких затяжек. Изба наполнилась горьковатым махорочным дымом. Он встал и слегка приоткрыл дверь в сени. Дышать стало легче. Василий продолжал:

– Так вот, зверовые собаки скорее находят след зверя, нежели обыкновенные. Они все работают. А уж если такая собака медведя обнаружит, она на него лает так же, как на человека. Залает, и охотник сразу знает, что собака по медведю работает. У собаки голос другой становится. Да. Например, на белку или птицу по-разному лает. А вот на медведя, как на человека.

– Выбрать-то щенка как? Ты про это говори. – Георгий перебил Василия.

– Выбрать зверовую собаку – это, брат, целая наука. Разные способы есть. Раньше были промысловики, которые по внешнему виду щенка и по его поведению могли определить как пригодность для охоты вообще, так и способность пойти на нашего зверя. Эти люди среди охотников пользовались особым уважением. В некоторых посёлках был особый человек-собачник. Это обычно всезнающий старейший охотник. Он следил за тем, чтобы кровь охотничьих собак не смешивали. Породу зверовых собак сохранял. Собак в те посёлки нельзя было не ввезти, не вывезти. Чужих собак без разрешения такого человека близко к посёлку не подпускали. Вывезти щенка оттуда – это целое дело. Давно только это было. Потом пошли всякие экспедиции. Народу понаехало. Собак разных понатащили в посёлки и всех местных рабочих собак вывели. Все крови перемешали, и не поймёшь теперь, как щенка выбрать. Вырастишь, только тогда появится какая-то надежда… Хорошо, я знаю, как твоя Лыска работает. Труженица, ничего не скажешь. Геолог тогда хорошую тебе собаку за пол-литра отдал.

– Это я шибко хитрый. Сразу понял, что щенок рабочий, без всякой твоей науки. Я, однако, охотник хороший. – Лицо Георгия озарилось улыбкой. – Сам себя не похвалишь, кто похвалит!

– Ладно, слушай, охотник, – продолжил Василий. – Вообще-то наиболее часто выбор щенка заключался в следующем: клали всех родившихся щенков, слепых ещё, на табурет, оставляли только тех, кто почуял край табурета, и выбраковывали упавших с него. Или другой способ: бросали всех в воду и не спасали тех, кто не плыл, а барахтался на месте. Могли щенят за шиворот поднять и слушать. Если пищат – толку не будет или, наоборот, чем громче пищат, тем лучше. Можно всех щенят в кучу свалить недалеко от конуры и мать их выпустить. Кого она первым в будку утащит, тот самый хороший. Лучшего щенка мать всегда сохранит, она плохого щенка первым никогда не возьмёт. Так-то.

– Это я знаю. Слышал про табурет. А твоего Соболя моя Лыска первого в конуру утащила, я рядом был, когда ты его выбирал. Я думал, что нового услышу.

– Нового, говоришь! – Василий улыбнулся. – Ещё имеют значение и внешние признаки щенка. Например, чем длиннее и толще хвост, тем лучше. У будущих «бельчатниц» должна выступать затылочная кость. Ещё смотрят ложбинку, идущую от носа к верхней губе, и чтобы не было никаких пятнышек на носу. Ещё особое внимание уделяется строению нёба. Хорошо, если оно чёрное и выпуклые борозды на нём выходят на зубы, а никак не на промежутки между зубами. На нёбе должно быть более девяти борозд, а у самых хороших аж двенадцать. У самых зверовых ещё должно быть широким пространство между рёбрами, чем шире, тем собака лучше. Зверовая собака. Надо, чтобы грудь у собаки широкая была. Ещё у отца моего примета была: берёшь щенка, проведи пальцем по ребрам. Расстояние большое, значит, воздуху больше в лёгкие входит, и тем собака хороша, старательна. Говорят, ещё собака косолапой должна быть, ну как медведь. Значит, крепкая. А вообще, ещё много способов разных есть, всех и не упомнишь, – подвёл итог Василий.

– Завтра всё, что ты сказал, на своих собаках обязательно посмотрю. А пока давай, я тебе помогу белок дообдирать. – Георгий взял со стола беличью тушку.

Через полчаса они закончили с белками. Почаёвничали на ночь и уснули.

Первым проснулся Василий. За окном было ещё темно. Он вышел на улицу. Соболь и Лыска не подбежали, а только высунули из будок морды и посмотрели на хозяина.

– Вставайте, сейчас вас кормить буду, и на охоту, – ласково сказал тот.

Услышав слова «корм» и «охота», первой будку покинула Лыска. Подбежала к Василию и ткнулась холодным носом в его руку. Он потрепал её по шее.

– Молодец! Соболь, а ты что же не идёшь? Ах, лодырь!

Услышав, что и его зовут, кобель наконец покинул свою будку, подошёл, оттёр Лыску от Василия и принялся ласкаться.

Погладив собак, Василий вернулся в избу. Георгий уже встал, затопил печку, разогревал собачью еду. Пока кормили собак, закипел чайник. С час они завтракали и собирались. К тому времени полностью рассвело. Собаки терпеливо ждали хозяев на улице.

Пока затворяли дверь, собаки успели отбежать к реке, оставив на свежевыпавшем за ночь снегу следы.

– Снежок-то хорош! – Василий пошёл за собаками.

– Как по заказу, следы будут напечатаны. – Георгий направился за ним, закинув за плечи карабин. – На гарь сразу пойдём за сохачом или как?

– Будем к гари двигаться. Если что попадётся, тогда добудем.

– Жалко, однако, день хорош. На пушнину его потратить неплохо было бы. – Георгий попытался отговорить Василия идти охотиться на горельник.

– Будут ещё дни. А без мяса долго не протянешь! – Василий поправил ремень малопульки.

Тем временем Лыска отыскала белку, загнала зверька на дерево и стала громким лаем, время от времени повизгивая, звать к себе охотников. К далеко лающей Лыске охотники пошли быстрее. Мимо проскочил Соболь, рванул в сторону работающей матери. Залаял и он. Последние метры подходили осторожно и бесшумно.

Белка была на виду. Лыска сидела чуть в стороне от дерева, не сводя взгляда с маленького серого комочка, лежавшего на середине большой ветки. Хорошо были видны пушистый хвост и головка зверька. Соболь сидел рядом, но лаял громче и азартнее, чем мать. Горячился по молодости. Сухо щёлкнул на морозе выстрел малокалиберки. Зверёк вздрогнул, попытался зацепиться за ветку передними лапками, дёрнулся и полетел вниз, к земле. Собаки кинулись к нему.

– Нельзя! – Подбежавший Василий успел оттолкнуть Соболя. Взял в руки белку: – Хорошо, молодцы! – только теперь похвалил собак.

Пулька попала зверьку точно в голову. Сначала дал понюхать белку Лыске, потом Соболю. Кровь с беличьей головы они слизали. Ещё раз похвалил собак, отрезал кисти передних лап и отдал по одной каждой из них.

– Всё, работайте, работайте! – сказал Василий и, прежде чем положить белку в заплечный мешок, завернул её в пучок сухой травы, росшей здесь же. Особенно тщательно обернул травой голову зверька.

– Красиво ты её! – Георгий подошёл к Василию. Всё это время он спокойно стоял в стороне, прислонившись к дереву.

– Профессионализм не пропьёшь! – Василий улыбался. – Так, кажется, говорится.

– Вроде так, – ответил Георгий. – Ну что, пошли?

Василий в ответ утвердительно кивнул. Собаки, вильнув хозяевам пушистыми свёрнутыми в тугие кольца хвостами, скрылись за деревьями. Они, следя за общим направлением пути хозяев-охотников, снова принялись искать зверьков, челноча лес из стороны в сторону.

На свежий соболиный след Василий и Георгий наткнулись раньше собак. Не так далеко от горелого леса вдоль ручья соболь прошёл шагом, оставив на снегу цепочку парных следов. Шёл утром, следы на плотном снегу были резко очерчены, даже с отпечатками коготков.

– Однако соболь ходил. – Георгий посмотрел вокруг. – Собак не видно однако.

– Он, родимый. – Остановившись рядом со следом, Василий вытер пот со лба. – Недавно прошёл, след горячий. Собаки сразу возьмут. Спит сейчас где-нибудь в дупле или в колодине и не догадывается, что мы за ним пришли. Хорош соболёк!

– Тише ты! – зашушукал на него Георгий. – Нельзя так говорить. Сколько с тобой охочусь, всё одно и то же.

– Что опять не так?

– Духов разгневаешь. Не будь меня рядом, они бы на тебя давно обиделись. – Он снял с плеч мешок. Поставил карабин к дереву, сел прямо на снег. Закурил, предварительно свернув две больших толстенных самокрутки и набив их махоркой (одну для себя, вторую для хозяина тайги). Зарыл её в снег под деревом. – Однако это подарок ему.

Тут к ним подбежали собаки. Лыска ткнулась мордой в след. Потянула в себя морозный воздух и, не обращая внимания на Василия и Георгия, пошла по следу. Кобель за ней.

– Однако что я говорил? – Георгий с чувством превосходства смотрел на Василия. – Хозяин тайги мой подарок принял и тут же собачек по следу направил. Теперь они достанут нам зверя. А?

– Может, ты и прав. – Василий почесал затылок. – Вставай, однако, пошли по следу. Лыска может его быстро догнать.

Они поспешили за собаками. След соболя повёл в сторону гари. Зверёк шёл шагом, иногда переходил на небольшие прыжки, изредка сворачивая к корням больших деревьев, рытвинам и завалам. Порой зачем-то вскакивал на деревья, спрыгивал в бурелом, ища пищу.

Собачий лай раздался чуть в стороне от охотников. По голосу лаял кобель. Не просто лаял, а ревел. Причём с одного места.

– Однако молодой голосит! Первый, наверное, нашёл. – Георгий еще раз прислушался к лаю.

– Ты прав. Видно, на смотрового натолкнулся, пока его мамка жировки распутывает. Идти нужно, а то загонит соболя в коряги, хрен тогда достанем. На краю гари где-то лает.

– Опять ты! – попытался выругаться на родственника Георгий.

– Ладно, не буду, – улыбнулся тот.

Подходя ближе к месту, где лаял кобель, снова остановились.

– Словно на человека лает, тебе не кажется? – Василий посмотрел на Георгия.

Тот заметно побледнел.

– Может, сохатого зацепил?

Георгий покачал головой:

– Однако на одном месте лает. Может, отзовём кобеля?

Азарт охоты уже зацепил Василия. Не отвечая, он двинулся к Соболю. Место, откуда шёл лай, заросло густым ельником и было сильно захламлено. Охотники осторожно подошли к работающему кобелю. Тот стоял, уткнувшись мордой в землю. Услышав человеческие шаги, обернулся и посмотрел на хозяев. Определив, что люди рядом, стал ещё настойчивее наседать на завал.

– Берлога! Медведь! – Георгий, сам не замечая, назвал медведя медведем.

– Ну и что? – спокойно отозвался Василий. – У тебя же в руках карабин.

Как бы подтверждая их слова, медведь ответил грозным урчанием. Он злился на собаку. Подбежала Лыска и принялась лаять, кружась вокруг берлоги. Василий приблизился к берложьему челу шагов на десять, помахал рукой Георгию, чтобы подходил. Соболь залаял ещё сильнее и азартнее. Ткнулся в самое чело. Тут медведь выбросил из берлоги когтистую лапу и схватил не успевшего увернуться кобеля за шею повыше ушей. Секунда – и Соболь скрылся внутри, только пушистый хвост мелькнул в берложьем челе.

– Убегаем! – не своим голосом завопил Георгий, сорвался и побежал по лесу.

Василий обернулся на крик. Увидев, как между деревьями мелькала спина родственника, сжал винтовку.

– Чёрт! Нужно было карабин взять. Ну теперь уже поздно. – Василий плюнул на снег, громко выругался и пошёл по следу догонять напарника.

Лыска на зов не пошла, осталась лаять на медведя, который так и не показался.

Георгий очнулся от испуга, только когда с разбегу влетел в наледь на реке. Ноги намокли, стало холодно. Он остановился, испуганно посмотрел по сторонам. Никто за ним не гнался. Лая Лыски не было слышно. Карабин он держал в руке.

– Да! Ну и дела! – сказал он вслух.

Наклонился и зачерпнул ладонью холодную воду вперемешку со снегом. Умыл разгоряченное лицо. Сразу стало легче, постепенно к нему вернулось сознание, страх перед медведем отступил. «Как там Василий? За мной, наверное, побежал. Не дурак, чтобы остаться один на один с разъярённым хозяином тайги. Наверно, уже в избе». Успокоившись полностью, Георгий вышел из воды и направился берегом реки к зимовью, благо осталось не так далеко. Василий шёл по следам напарника и видел, как тот, петляя между деревьями, бежал по лесу не разбирая дороги, перепрыгивая через упавшие деревья и росшие кусты. Пару раз цеплялся и падал в снег, но сразу вскакивал и бежал дальше.

– Ну, смазал он себе пятки! – усмехался Василий. – Вот уж мне эти тунгусы, медведя боятся, как чёрт ладана. Видно, страх в их крови заложен с рождения. Вот и надейся на такого напарника! Хорошо хоть так. Эх, Соболя жалко! Был бы у меня карабин, а не у Жоры, можно было бы попытаться спасти собаку. Вон как медведя сработал. И не испугался. Ладный, однако, оказался кобелёк…

Войдя в избу, Василий увидел Георгия, лежавшего на нарах и курившего неизменную самокрутку.

– Ну, ты как? – спросил он беззлобно.

– Чаю, однако, попил, теперь отдыхаю, – ответил тот.

– Хорош ты у меня напарник. Как тебе не стыдно? – Василий разделся и сел у стола. – Я себе места найти не могу, кобеля жалко. Лыска там осталась, а он здесь пузо греет. Чаёк попил и развалился.

– Какой там кобель? От Соболя теперь и костей не осталось. Чего ты нервничаешь? Не придёт теперь Соболька…

Его перебил собачий лай. Кто-то заскрёб в дверь избы. Георгий в один миг спрыгнул с нар и выскочил на улицу. Василий за ним.

– Гляди, Лыска вернулась! Вот собака хорошая. А Соболь, однако, погиб. – Василий приласкал собаку.

Покормили Лыску, обработали добытую белку, поужинали. Георгий всё это время больше молчал, не отвечая на ругань Василия, который матерился в адрес медведя, одновременно жалея погибшего кобеля. Обещал завтра отомстить за него. Звал с собой напарника. Георгий отмалчивался.

– Чего ты молчишь? Стыдно? Завтра сходим, разворошим берлогу, я с карабином встану, ты с двустволкой. Хорошо, что я из посёлка её захватил. Как знал, что понадобится.

– Однако подумать надо, утро вечера мудренее, – неохотно ответил тот. – Ложись…

Примерно после полуночи залаяла Лыска. Василий открыл глаза.

– Слышь, Жор, твоя лает. На кого?

– Я откуда знаю. Выйди, глянь, тогда узнаешь.

Василий слез с нар и вышел из избы. Лыска стояла рядом с дверью и лаяла в глубину леса.

– На какого чёрта ты лаешь?

Пригляделся. В темноте на снегу различил движение. По дневному следу, оставленному им и Георгием, кто-то двигался.

– Слышь, Жора, вроде как Соболь возвращается!

– С ума сошёл? Откуда?

Василий быстро оделся и побежал. Лыска с ним. Подбежала к тени, лая не было. Заскулила. На снегу лежал Соболь. Лыска облизывала израненного медведем кобеля. На него было страшно смотреть. Оторванное наполовину ухо болталось на голове. Шкура разорвана, свисала клочьями, а стекающая из ран кровь застыла, превратившись в сосульки. Когда Соболь, увидев подбежавшего хозяина, поднялся на ноги, чтобы его приветствовать, сосульки звякнули на морозе.

– Живой! – радостно закричат Василий. Туг же подхватил кобеля на руки и бережно понёс к избе. Затащил внутрь. В избе горела лампа.

– На нары клади, – посоветовал Василию Георгий.

Соболя положили на постель, где спал Василий. Кобель смотрел на людей умными глазами и ждал помощи.

– Сейчас, сейчас, потерпи минуточку, я тебе раны обработаю, – суетился, бегая по избе, Василий. – Где аптечка?

Часть оторванного уха он отрезал ножницами, рану прижёг йодом. От боли кобель заскулил, зажмурил глаза. Василию показалось, что у Соболя потекли слезы. Куски шкуры, свисавшие с шеи, аккуратно приложил на свои места, два места прошил суровой ниткой, заранее смоченной в водке. Перебинтовал.

– Всё!

– Жить будет однако, – изрёк Георгий.

Василий удивлённо посмотрел на напарника.

– Откуда знаешь?

– Вон как хвостом виляет.

– Молодец, зверюга, – похвалил его Василий. Сел рядом с Георгием и закурил, переведя дух. Сделав несколько глубоких затяжек, успокоился: – Завтра необходимо всё-таки медведю отомстить.

– Однако посмотрим. Может, его на улицу отнести? Пусть Лыска ему раны полижет.

– Ночь со мной поспит, а завтра посмотрим, – улыбнулся Василий.

Затушив самокрутку, лёг рядом с собакой, стараясь не придавить её своим телом. Всю ночь Василий просыпался и ворочался, клал на грудь Соболя руку, чтобы почувствовать, бьётся ли у того сердце. Сердце стучало. Утром на охоту не пошёл, остался в избе с раненой собакой.

– Вдруг кобелю что-нибудь захочется, а меня нет! – резонно заметил он на вопрос Георгия, когда тот уходил с Лыской на охоту.

К обеду кобелю совсем полегчало. Он поел и запросился на улицу. Василий его выпустил и даже снял бинты с шеи. Соболь покружился вокруг избы, покатался на чистом снегу, а когда отряхнулся и подбежал к хозяину, тот совсем успокоился.

– Зажили раны как на собаке, – философски высказался Василий. – Правда, ещё не совсем. А вот на обидчика своего, медведя, ты бы пошёл?

Кобель утвердительно завилял хвостом.

– Однако прав я был. Выздоровела собака, – сказал, вернувшись, Георгий.

– Чего так рано?

– Без вас охота не в радость. Добыл пару белок – и назад.

– Есть будешь? Я обед приготовил, – предложил Василий.

– Однако чая попью.

Чай пили молча. Наконец Василий спросил:

– Слушай, Жор! Как родственник тебя прошу, пойдём отомстим медведю за собаку. Побеспокоили мы хозяина тайги. Вдруг он проснётся, вылезет из берлоги и начнёт по участку шастать? А у нас ещё пара месяцев охоты впереди.

– Однако я и сам думал, что идти нужно.

– Так сейчас и пойдём. Времени ещё достаточно. До берлоги добежим, вспугнём деда, и… – Не давая Георгию сообразить и ответить, Василий начал быстро собираться…

К горельнику пошли напрямую. Сразу к берлоге. Впереди Василий с карабином за плечами и с кобелём на поводке, за ним, ведя Лыску, Георгий. Соболя Василий привязал поперёк туловища, чтобы не беспокоить раненую шею. Кобель не сопротивлялся. Когда до берлоги осталось всего несколько метров, Василий остановился. Проверил карабин, загоняя патрон в патронник.

– Жор, ружьё заряжено. Ты бы пару патронов ещё сунул в карман. Сподручнее будет доставать. И не бойся, я стрелять первым стану.

Тот прислушался к совету и переложил несколько заряженных пулями патронов из патронташа в карман телогрейки, поправил висевший на поясе нож.

– Молодец, напарник! Смотри, как Соболь на дыбы становится. Чует медведя.

Жора округлил глаза, услышав слово «медведь». Василий заметил это и сказал:

– Извиняюсь, чует деда лохматого. Не напугался Соболь. Значит, настоящая собака из него получилась. Правильно я его из всего помета выбрал. Все мои приметы, про которые я тебе рассказывал, подтвердились. – Василий смотрел на рвущегося к медведю кобеля.

Георгий не выдержал:

– Пусти его, пора! Зачем держишь?

Василий отпустил Соболя. Пёс взвыл и влетел во внутрь берлоги. Такой прыти охотники от собаки не ожидали. Они подняли оружие и прицелились в берложье чело. Внутри стола тишина, Соболь не лаял. Голова собаки показалась из берлоги.

– Ух! – Василий и Георгий перевели дух, ещё не понимая, что происходит.

Кобель выскочил наружу, крутанулся на одном месте, ловя носом морозный воздух. Поймал медвежий запах и рванул по выходному медвежьему следу. Скрылся из виду.

– Это ещё что такое? Что, зверя нет внутри? – Василий опустил карабин и посмотрел на напарника.

Тот испуганно таращился в ответ. Лыска рвалась с поводка.

– Собаку-то свою освободи! Пусть бежит!

Георгий отпустил Лыску, и она побежала за Соболем. А он так и остался стоять с поводком в руке. Василий подошёл вплотную к берлоге. Долго стоял, рассматривая следы зверя на снегу.

– Всё ясно! – подвёл он итог. – Миша кобеля оглушил вчера, подмял под себя и затих. А когда сука умолкла и ушла, он вылез и пошёл по нашему следу. Сразу и не поймёшь, что к твоим и моим следам ещё и звериные следы добавились. Гляди, только когти в снегу и видны. Человек шёл, а из его обуви когти торчат. Чудно получилось!

Георгий молчал, лицо его становилось все бледнее и бледнее.

– А после Соболь из берлоги вылез и к избе пошёл, только не медвежьим следом, а напрямик.

– А где же он теперь? – наконец произнёс Георгий.

– Медведь, что ль?

Георгий кивнул.

– А чёрт его знает, где. Пойдём и узнаем. Следы или собаки покажут. Пошли, а то скоро стемнеет.

Охотники двинулись по следам. Дошли до реки. Видно было, что идущий за ними вчера медведь двигался не спеша. Шёл практически след в след. Зверь часто останавливался, топтался на месте.

– Плохо однако! Стоял, слушал нас, – определил по следам поведение зверя Георгий.

– И нюхал, – вторил ему Василий. – А если он так делал, то что? Нас он, людей, скрадывал. Смотри, тут за тобой прямо в воду сунулся. Ты утоп, и он провалился.

Было ясно, что медведь залез в реку, потерял след человека и, проверяя, куда делся запах, прошёл на глубину. Река в этом месте замёрзла несильно, рядом был перекат. Медведь окунулся, провалившись в воду с головой. Вынырнул и еле-еле выбрался на берег. Отряхнулся. Капли воды, замерзая, упали в снег.

– Вот тут он после купания сделал круг и снова встал на наш след. – Василий топтался на берегу. – Ух, чёрт! Да он к нашей избе направился! – Испарина выступила на его лбу.

Лицо Георгия стало ещё бледнее. Ход зверя был точно вдоль реки к зимовью.

– Как же он нас ночью не сцапал? – Василий понял, что могло произойти, и поёжился от нахлынувшего страха, осторожно посмотрел на родственника. У того было белое от испуга лицо и стеклянный взгляд.

Начало темнеть. Вдруг послышался громкий и злобный лай собак.

– Всё! Зацепили зверюгу. Аккурат где-то возле дома. – Страх прошёл, как только Василий услышал собак. – Давай поспешать!

Георгий молча двинулся за ним. Шли осторожно. Вот из-за деревьев показалась изба, откуда шёл лай. Собак и зверя видно не было.

– С той стороны избы лают, – шепнул Василий. – Обходим.

Ступая как можно осторожнее, они стали обходить избу.

Медведь сидел у стены, сливаясь тёмным пятном с брёвнами.

Определить, что это зверь, можно было только по его движениям. Медведь делал неожиданные и быстрые выпады-броски в сторону нападающих собак. Лыска и Соболь на снегу были видны как два чёрных шара, которые то вылетали на белый снег, то пропадали в тени избы. Зверь был разъярён. От его грозного урчания по спинам охотников прошёл холод. Они остановились неподалёку, не понимая, куда и как выстрелить, чтобы добыть зверя. Соболь и Лыска в свою очередь, озлоблялись всё больше и больше. Увидеть такую работу по медведю хозяева не ожидали. Лыска нападала с одной стороны, отвлекая внимание медведя и давая Соболю сделать молниеносную хватку, нанося зверю рану. После этого обе собаки успешно уворачивались от когтистых лап. Медведь, стремясь обезопасить себя от насевших лаек, сильнее прижимался к стене избы.

Первым не выдержал Георгий. Он прицелился в тёмное пятно и выстрелил. Медведь заревел, а одна из собак заскулила. Пуля, вылетевшая из гладкостволки, обожгла спину Лыски, сняв по ходу шкуру одной сплошной неширокой лентой, после чего прошила медведю мякоть задней лапы и вошла в бревно. Лыска далеко отпрыгнула от медведя и завертелась на месте.

– В собаку попал! – громко крикнул Василий. – Ты что!

На секунду наступила тишина. Медведь отвлёкся от собак, обратив своё внимание на грохот ружейного выстрела и человеческий крик. Он понял, что новая для него опасность пришла оттуда, из леса, где у деревьев стоят люди. Медведь зарычал и, не обращая внимания на укусившего его Соболя, стремительно пошёл на охотников.

Выстрел! Пуля просвистела у медвежьей головы и с глухим шлепком ударила по стене, на этот раз отколов от бревна несколько мелких золотистых шепок. Выстрел! Медведь рявкнул, крутанулся, укусив себя за плечо.

– Попал! – прошептал Василий, пытаясь поймать медведя на мушку. В темноте всё сливалось перед глазами.

Прицелился по стволу. Выстрел! Медведь уходит. Выстрел! Стреляет Георгий, и зверь оседает. Соболь кидается на медведя, рвёт гачи.

«Собаку не зацепить!» – мелькает у Василия в голове. Выстрел! Медведь ползёт. Мушки на карабине не видно. Выстрел! Вроде по передку! Шлепок по туше!

– Соболь, ко мне! – кричит Василий, и кобель отскакивает от ползущего по снегу медведя.

Выстрел! Всё, патронов больше нет. Нужно перезаряжать. Василий смотрит на Георгия. Тот лихорадочно роется в карманах в поисках патронов. Медведь стонет, пытается ползти. Соболь на нём! Рвёт шею. Лыска стоит в стороне. Она напугана.

– Не стреляй, Жора! Успокойся, кажется, всё! Готов! – Василий, тяжело дыша, садится на снег, смотрит на чёрную медвежью тушу и на собак: – Жор, закури самокрутку!

– Подожди однако. – Жора медленно подходит к медведю, толкает тушу ногой. Зверь мёртв. – Не сердись, однако, не мы тебя убили, ружья тебя убили.

Георгий осматривается, достаёт нож и срезает с небольшого деревца сучок. Разжимает пасть, вставляет в медвежьи челюсти палку. Василий смотрит на напарника одобряюще.

– У медведя душа, как у любого лесного человека, а я забыл. Душу в первую очередь нужно освободить. Молодец, Георгий. Лапы, лапы не забудь!

Георгий, беря по очереди руками медвежьи лапы, ловко перерезает жилы. Сначала на задних, потом на передних.

– Чтобы больше не мог никого задавить, – говорит он медведю.

– Что, разделывать станешь? Подожди, я хоть фонарь из избы принесу.

Георгий не ответил. Он разрезал шкуру на лапах и начал снимать. В избе зажёгся свет, заматерился Василий.

– Жора, он, гад, коня успел зацепить. Хорошо, что несильно. Только стал рвать, а тут и собаки. Завтра обязательно вокруг обойду и гляну, где он нас скрадывал. Почто сразу не напал? Вот фонарь. – Василий подошёл и повесил лампу на дерево: – Удобно?

– Да! – только и выговорил Георгий.

Обработав раны и кое-как успокоив напуганную медведем лошадь, Василий вернулся к Георгию. Шкура была снята и расстелена на снегу. Георгий успел отрезать медвежью голову и вынуть сердце. Сейчас всё это было укреплено на ближайшем дереве.

– Однако костёр разжигать? – спросил он Георгия.

– Давай! – ответил он и сделал разрез на медвежьей спине, затем начал снимать сало.

В разгоревшийся костёр Георгий по очереди покидал кусочки сала, печени, лёгких. Василий отрезал по маленькому кусочку от медвежьего сердца и сначала съел сам, потом дал напарнику, собакам, бросил в огонь.

– Богу и нам всем, чтобы зверя не бояться!

С разделкой охотники провозились до глубокой ночи. Уснули как убитые. Днём Василий обошёл вокруг избы, чтобы разобраться в медвежьих следах. Стало понятно, что их спасла река. Когда медведь провалился в воду, мороз сковал льдом сырую шкуру и лапы. Мокрый снег на морозе тут же превратился в лёд. Идти было больно и неудобно. Зверь всю ночь лежал под большим выворотнем, выгрызая ледяные куски между когтями и пальцами. И только днём направился дальше к лесной избушке, которую охотники уже покинули. Он покружил, почуял лошадь и напал на неё прямо в стойле. Тут и подоспели собаки, удержавшие зверя до прихода хозяев.

– Вот как всё было, – закончил рассказ Василий. – Я вот что думаю. Завтра на горельник нужно пойти. Сохатого посмотреть. Может, повезёт. Ты же там следы видел?

Георгий в ответ тихонько покачал головой и улыбнулся…

Два выстрела

Охотоведу Сергею не везло несколько дней подряд. То машина сломается, то погода испортится. С утра светило солнце, и на тебе – дождь, ветер такой, что с ног валит. А когда ветер стих, пошёл снег. Несколько дней валил, валил, на незамерзшую землю.

«Погода ни к чёрту, – подумал Сергей, выходя на улицу из конторы охотхозяйства. – И снег не вовремя. Земля не мороженная. Растаять должен».

Но его прогнозы не оправдались. На следующий день снег закончился, ударили морозы. Снова невезуха. Мороз под минус сорок. А завтра бригада охотников на загонную охоту приезжает. Звонили директору из города. Прими, мол, в лучшем виде. Охотники все немолодые, ветераны. Люди заслуженные…

Директору чего. Вызвал и сказал:

– Обеспечь, Сергей. Не подведи. Стрелять лося хотят. Иди и готовь охоту.

Сергей чесал голову и думал: «Хорошо сказать – обеспечь. А погода, а старики, а заслуженные?» Видел он этих заслуженных на своём веку, работая в охотхозяйстве, ой как много видел. Хоть и говорят в народе, раз охотник – значит хороший человек, но не всегда так получается. Последнее время редко нормальные люди в хозяйство приезжают. А может, на людей с годами что-то начинает влиять…

Самому Серёге и двадцати пяти ещё нет.

– Пойду в егерскую. Соберу всех, чтобы обсудить предстоящую охоту.

Выслушав информацию о приезде бригады и её составе, егеря тихо заматерились. Кому хочется в такой мороз по лесу мотаться и в загон ходить?

– Приедут. Знаем мы их, от них дерьма не собрать.

– Всё понимаю. – Сергей улыбался, выслушивая претензии егерского состава. – И с вами согласен на все сто процентов.

На слова охотоведа егеря одобрительно загалдели в ответ. Сергей подождал, когда все успокоятся, и продолжил:

– Однако, как говорится, наше дело телячье, обмочился и лежи. Работа такая. Поэтому все расходимся по обходам, утром собираемся у конторы с полной информацией, где звери. Там и определимся, у кого в обходе загон делать. Всем всё понятно?

Ребята только кивнули в ответ.

– Хороший у меня коллектив, без особых претензий. – Сергей сидел за столом и смотрел, как расходятся егеря.

Когда все ушли, покинул тёплый кабинет. Мороз «давил». Он подошел к служебному уазику и попытался завести. Мотор не заводился минут двадцать. Пришлось применять паяльную лампу. На сборы от силы ушло десять минут.

– Стоп! Забыл! – Сергей хлопнул себя ладонью по лбу. – Любимую забыл покормить.

Пришлось вернуться на кухню за кастрюлькой с едой для собаки. Красивая, рыжеватого окраса западносибирская лайка Лада встретила хозяина радостным лаем, закружилась по вольере.

– Как я о тебе забыл? Радость моя, – ласково проговорил Сергей и открыл дверь.

Собака кинулась к его ногам. Оттолкнула миску с едой и ткнулась в руку холодным носом.

– Поглажу, поглажу. Не волнуйся. – Сергей присел на корточки. Лада вытянулась всем телом и положила голову ему на колени, ткнувшись носом в руку.

– Уже ласкаю. – Он провёл ладонью по её голове, почесал за ушами. Лада от получаемого удовольствия зажмурилась, замерла и стала тихонечко повизгивать.

– Любишь ласку, моя маленькая. Вот как любишь. А на охоту хочешь?

Услышав слово «охота», собака открыла глаза и внимательно посмотрела на хозяина. Свёрнутый в тугое кольцо хвост заходил из стороны в сторону. Она переступила лапами на одном месте и засунула голову хозяину под куртку. Прижалась к его груди.

– Хочешь. Вижу, хочешь, – ласково проговорил Сергей. – Обязательно пойдём. Только завтра. Утром. Сегодня, ну, никак не получится. Я один покатаюсь, следы погляжу. А ты пока поешь и отдохни. Лося завтра сработаешь. Обеспечишь, не подведёшь? Бригада лося стрелять будет. Понятно тебе, собака охотоведа? – Сергей старался подражать голосу директора и шутил с Ладой. Та сильнее и сильнее виляла хвостом.

– Всё, милая, ешь. Иначе еда твоя на морозе застынет. Ешь! – Сергей оттолкнул ласкающуюся собаку и вылез из вольера. Лайка стояла и смотрела на него.

– Не смотри, а ешь. Я поехал…

Охотничьи угодья начинались сразу за посёлком, и Сергей, недолго думая, свернул с основной дороги в лес. Уазик то и дело проваливался колесами в непромёрзлую жидкую грязь, которая вылетала на белый снег крупными чёрными каплями и тут же застывала.

– Ни хрена земля не промёрзла! – ругался Сергей. – Рано ещё лосей гонять. По лесу ни на снегоходе, ни на машине не проехать. Только пешком, а старики – заслуженные ходить не будут. Им вынь и положь загон рядом с хорошей дорогой, и чтобы лосиха-корова на номера вышла. И чтоб жирная, да побольше. На хрена им бычара с жёстким мясом? А мясо начнут между собой делить, так готовы из-за каждого куска друг другу горло перегрызть.

Он вспомнил, как в прошлом году городская бригада охотников безмен с собой привезла. Положенную стрелку голову лося рубили на части и взвешивали. Кишки лосиные туда же, на куски и по пайкам. От добытого ими лося только дерьмо в город не утащили. И шкуру, конечно. Хотя один из охотников пытался упереть её до дома. «На ковер, на дачу», – говорил он. Сергею пришлось два часа ему объяснять, что шкура в заготконтору сдаётся по закону. Еле тот отстал. Собаке – и той куска мяса не дали. Ещё ногой ударили, когда она битого зверя трепала. Чтобы шкуру и мясо не портила.

Сергея от воспоминаний передёрнуло, и он плюнул в открытое окно машины. И вовремя. Свежие лосиные следы пересекали дорогу. Машина остановилась, и охотовед вылез. Следы по виду напоминали коровьи, только крупнее и длиннее. Следов было несколько. Прошёл бык и самка.

– Вот и мясо для команды. – Сергей осмотрелся. – На вырубку идут, там и останутся. Но всё равно лучше проверить. Объеду по дороге.

Он ехал и периодически останавливал машину, внимательно рассматривая следы животных на снегу.

– Вот семья кабанов. Вот лисичка прошла, заяц. Куница гуляла, – шептал он. – Лосиные.

Круг замкнулся. Разница подсчитанных следов была такова: звери находятся в окладе…

– Вырубка – лучшее место. Угодья первого бонитета. Кормовая база – самое то. Там и будем гнать, – объяснял он вечером директору охотхозяйства. – Стрелков на просеке поставлю, где линия высоковольтная проходит. Место там широкое и обзор хороший. А с края вырубки толкнём. Звери на стрелков и выпрут. Плюс я собаку возьму, она лосей в момент покажет. Не волнуйся, начальник, справимся.

На том и расстались.

Утром пока Сергей беседовал с егерями, к конторе подъехали машины. Из них высыпало человек десять охотников. Люди были в годах, а судя по виду и гонору, ещё и заслуженные. Директор суетился и бегал между ними. Все ему задавали вопросы, а он отвечал как мог. Подбежал к охотоведу и егерям.

– Что, ребята? Охотники жаждут подвигов. У них руки чешутся.

– А вы провели инструктаж по технике безопасности? – спросил Сергей.

– Забыл совсем в этой суматохе. На месте проинструктируешь. Я ведь им уже сказал, что выезжаем. Обидеться могут.

Спорить Сергей не стал.

– По машинам! – приказал директор.

– Хорошо хоть мороз ослаб, – говорили егеря.

– И то дело. – Сергей сел в уазик, разрешив собаке запрыгнуть в кабину.

Мороз действительно спал и совсем не чувствовался. Ветра не было, погода что надо.

– Эх, может, хоть сегодня повезёт. – Сергей смотрел на лайку, а она на хозяина. Ему всегда нравился ее живой взгляд. Он подмигнул, Лада вильнула хвостом.

– Поехали! – улыбнулся Сергей.

Минут сорок езды, и бригада прибыла к намеченному месту. Охотники выбрались из машин, стояли, курили и разговаривали между собой. Директор распорядился, чтобы охотовед взял на себя расстановку по номерам, а старший егерь обеспечение загона.

– Что стреляем?

– Всё кроме егерей, – пошутил директор.

– Тьфу на вас и типун вам на язык. – Сергей улыбнулся и пошёл к бригаде.

– Идём за мной, только тихо и без шума. Пойдём медленно. Времени хватит. Я вам покажу, где кому стоять и сектора для стрельбы.

– Разберёмся!

Сергей передал собачий поводок егерю:

– В загоне снимите Ладу с поводка только вместе с ошейником.

Тот согласно кивнул. Загонщики сели в одну из машин. Лада скулила, показывая всем видом, как ей не хочется расставаться с хозяином. Охотовед повёл стрелков. Подходя к номеру, он поднимал руку, предупреждая, что охотникам необходимо остановиться. Дальше обозначал каждому его место, объясняя, где может пройти лось и где будет стоять следующий номер. Кто-то слушал внимательно, кто-то нет.

«И чего я их учу. Они вон сколько охотятся, – думал Сергей. – Я для них пацан пацаном».

Он обозначил последний номер и встал рядом.

– Место хорошее. Лоси часто здесь ходят. Только бы охотник не промахнулся. – Сергей взглянул на стрелка. Мужик довольно преклонных лет зарядил ружье нулями. Снял и протер очки. Надел. Не обращая на Сергея внимания, замер на номере.

«Первое впечатление вроде хорошее, – подумал Сергей. – Вон как готовится. Может, и попадет. Просека широкая и лес перед ней чистый, весь просматривается. На крайний случай подстрахую».

Сергей немного успокоился и, прижавшись плечом к берёзе, стал слушать загон. Далеко послышались крики. Егеря начали гнать. Он представил, как сейчас посреди вырубки лежат на лёжках обложенные им вчера лоси. А может, уже встали и теперь слушают людей, их крики.

Бык и корова плохо видны на фоне мелколесья. Сливаются окрасом с кустами. Только ноги возможно разглядеть. Они светлые и длинные.

…Бык поднял большую горбоносую голову, зашевелил ушами, заволновался. Рядом лосиха. Она заметно меньше самца, нет той сильной мускулатуры, что у быка, да и без рогов. Заволновалась и она. А люди всё ближе и ближе. Лоси переступают длинными ногами. У быка на холке заметно поднимается грива. Он злится, и не зря. Из кустов выскакивает рыжая собака, резко тормозит. Растерялась, но только на секунду. Два прыжка – и она впереди лосей. Залаяла. Расстояние от неё до быка и лосихи метров двадцать, не больше. Облаивает незлобно, даже спокойно. Лоси стоят и внимательно за ней наблюдают.

Скоро она им надоедает, да и люди приблизились. Бык не выдерживает и первым бросается на лайку. Старается мощным копытом ударить её по голове. Собака вовремя уворачивается, и копыто бьёт в пустоту. Бык тут же возвращается к самке. А собака лает сильнее и энергичнее, сокращая расстояние между собой и зверьми, отвлекает их внимание на себя. Загонщики слышат лай. Но стрельба в загоне запрещена, и поэтому они продолжают кричать. Через минуту лай прекращается, лоси тронулись на стрелков. Собака бежит за лосями и гонит их молча, всего в нескольких метрах сзади…

Как и предполагал Сергей, лоси находились в центре вырубки. Он это место хорошо знал. Сейчас егеря направятся на лосей, и те пойдут вдоль ручья. Пять минут, и звери выйдут на этот номер. Так было уже не раз.

Он сделал несколько шагов к стрелку. Слегка толкнул того в плечо. Мужик обернулся. Сергей показал, откуда пойдут лоси. Мужик всё понял, кивнул в ответ и… задёргался. Стал крутить головой, то и дело снимать и протирать очки. Пару раз проверил, заряжено ружьё или нет.

Лоси вышли из кустарника и остановились. Стояли секунду, Лада даже не успела тявкнуть, как они вновь двинулись, замелькав между деревьями. Они всё ближе, ближе, вот уже на краю просеки, но стрелок их не видит. Первой идёт лосиха, вторым – бык. Дальше – Лада, ярко выделяясь на снегу рыжим комом. Тут охотник заметил лосей, вскинул ружьё, прицелился.

– Давай! Стреляй! Ну же! – шепчет Сергей.

Лоси переходят просеку. Идут через стрелковую линию, теперь стрелять нельзя, люди на линии выстрела. Охотник и не стреляет. Лосиха тем временем скрывается в лесу. Секунда – и скроется бык. Гремит выстрел. Бык исчезает в лесу, а Ладу подбрасывает, и она переворачивается в воздухе и распластывается на снегу.

Мужик опускает ружье и поворачивает голову к охотоведу. Сергей сразу и не понял, что произошло. Почему упала собака? Он идёт к ней, и только сейчас понимает, что случилось.

– Собанька моя, что с тобой? Оживай. – Сергей трясёт тело лайки.

Но признаков жизни нет. Пуля попала Ладе точно в лопатку и прошла навылет. Загон давно закончился. Люди собираются. На выстрел пришли егеря и все охотники.

– С кем не бывает, – говорили члены бригады. Егеря помалкивали.

Подъехал директор, вылез из машины.

– Кого можно с лосем поздравить?

– Вон его.

Директор подошёл к стрелку и пожал тому руку.

– Поздравляю вас с добычей.

– Вы что, издеваетесь? – голос Сергея дрожал.

Наконец-то директор заметил на снегу мёртвую собаку.

– Что тут произошло?

Ему всё рассказали.

– Вы даёте!

– Не мы, а вот он. Стрелок хренов.

– Я в лосей стрелял. И хорошо целился. Я не мог промахнуться, столько лет охочусь. Мои выстрелы всегда точны. Зверей добыл – не пересчитать.

– Он правду говорит. Стрелок хороший, – поддержала стрелявшего вся бригада.

Егеря нахмурились.

– От чего же тогда лайка померла? От разрыва сердца?

Им не ответили.

– Хватит. Ещё собаки будут в хозяйстве. Хороните. Шкуру можно на шапку снять, чтобы зря не пропала. И давайте дальше охотиться. Время же идёт, – сказал старший бригады. – Считаем это несчастным случаем. Больше, я думаю, такого не повторится. Будем стрелять аккуратнее.

Сергей молчал. Ладе было четыре года. Росла на его руках. Только работать начала, и вот. Хотелось подойти и врезать говорившему по физиономии. Но тогда прощай, работа… Вздохнув, Сергей поднялся с колен, пошёл к машине за лопатой. Пока он копал могилу, охотники обедали.

– За упокой собаки, – прозвучал первый тост.

После второй рюмки охотники забыли о только что убитой лайке и принялись обсуждать промах стрелка. Требовали с него за все литр беленькой и смеялись.

Ладу похоронили. К егерям и Сергею подошел директор.

– Кончай перекур. Охотники поели и ждут.

– Они уже поохотились.

– Ничего, ничего. Перемелется, мука будет. Жизнь на этом не останавливается. Работать нужно.

– Послать бы их всех! – выругался один из егерей.

– Успокойтесь! Сергей, ты номера ставишь или я?

– Вы! Я в загон, – прошептал охотовед.

Второй загон делали в соседнем егерском обходе. Было там неплохое болото, и лоси вчера там кормились. На лежке осталась лосиха с лосенком.

– Взять ее несложно, – сказал директор.

– А лосёнка кому? На корм волкам?

– Как получится. – Директор заспешил к машинам.

Пока расставляли номера, пока загонщиков, время подошло к полудню. Резко подморозило. Сергей взял палку и постучал по стволу осины. Звук получился звонкий. Эх, скорей загон закончить и домой. Напиться.

– Давай! Пошли! – закричали егеря.

Сергей тоже закричал.

Лоси кормились, аккуратно обламывали ветки с кустарников. Лосиха замерла и насторожилась. Приближался шум. Она перестала есть и прислушалась. Шевельнула ушами. Лосёнок первым ломанулся сквозь кусты. Лосиха за ним.

Сергей кричал так, чтобы было слышно на номерах, и шёл по свежим следам. Лоси не бежали, и он видел их перед собой. Он догонял лосей, шумел, те шли вперёд и останавливались.

«Прямо пастух. Только гоню стадо на смерть, – подумал он. – А может, лосей обойти и шугануть назад? А этим охотникам сказать, что звери прорвались через загон и ушли».

Сергей обрадовался этой мысли. Он даже остановился, перестал кричать и стал прикидывать, как гнать в обратку лосиху и её теленка. Звери тем временем шли на стрелковую линию. До номеров осталось всего ничего. Может, лоси свалили в сторону? Вот тогда они молодцы!

Лоси стояли на краю леса, боясь выйти на открытое место. Отсутствие деревьев впереди пугало. Но и человек, сейчас шедший по их следам, это тоже опасность. Поэтому лосиха ждала.

Сергей подошёл к лосихе с телёнком совсем близко – можно было палкой дотянуться. И только тогда лоси не выдержали, звери вышли на поляну.

На номерах загремели выстрелы. Сергею показалось, что стреляют со всех сторон. Сделал шаг. И тут что-то больно ударило в затылок, в глазах потемнело, и охотовед рухнул в снег…

Лоси пересекли поляну и скрылись в соседнем лесу.

Сергея довезли до больницы, где он скончался, не приходя в сознание. Как установило следствие, самая обыкновенная круглая пуля «жакан» отрикошетила от мёрзлого ствола осины и попала Сергею в затылок. Все стрелки клялись, что круглых пуль у них не было и что все они целились в лосей. Стрелков было трое…

Гончатники

Первой на зайца наткнулась выжловка. Сразу помкнула – подняла. Не голос у собаки – песня. Через минуту к ней подвалил выжлец. Его грубый басовитый лай соединился с тонким повизгивающим голосом выжловки. Теперь гнали зайца вдвоём.

На первом кругу охотник зайца перевидел, но стрелять не стал. Пусть собачки немного погоняют косого. Очень хотелось послушать песню – гон. Пробежавшие мимо своего хозяина гончие посмотрели на него с укором…

Десятилетний Валерка закрыл альманах «Охотничьи просторы» и задумался, уставившись в окно. На улице шёл снег. «Хорошо, что снег», – решил Валерка. Завтра по свежей пороше отец и его друзья быстро распутают заячьи следы. Помогут собакам, Будиле и Альфе, которые отдадут голоса при виде зайца. Если повезёт, заяц выбежит на отца, и тот не промажет. После выстрела Валерка возьмёт за лапы уткнувшегося мордочкой в пушистый снег зайца и постарается поднять его как можно выше, чтобы разгорячённые гоном собаки не отняли. Он сам справится с собаками, только попросит отца побыстрее отрезать ножом у зайца лапки и кинуть их гончакам. Заслужили! После охоты Валерка с гордостью понесёт закреплённого на ремне-погоне зайца.

Он даже ощутил тяжесть трофея и почувствовал усталость, ведь до деревни, где их охотничья команда всегда оставляла машину, далеко. От нахлынувших чувств Валерка зажмурил глаза.

На улице совсем стемнело.

– Спать тебе не пора? Отца не жди, он сегодня поздно с работы придёт. У него рейс тяжёлый. Говорил, что вы завтра на зайцев собирались. Или ты забыл? – Голос матери вернул Валерку из охотничьей мечты.

– Не забыл, – буркнул он в ответ и посмотрел на часы, висевшие на стене.

Мама права, пора спать. К охоте у них всё готово, но отец всё равно проснётся раньше и разбудит Валерку, а потом они, сидя на кухне, будут пить чай с бутербродами. Отец станет рассказывать про двух друзей-охотников, которые, собираясь зимой на охоту, чтобы не замёрзнуть в лесу, плотно позавтракали. Только один ел холодное свиное сало, а другой пил горячий сладкий чай. На морозе выяснилось, что тот, кто ел сало, разогрелся, а кто пил чай, пусть и горячий, сильно замёрз.

Валерка ещё раз посмотрел на часы, вздохнул и пошёл спать.

Утром, как он думал, так всё и получилось. Он сидел рядом с отцом за столом на кухне, завтракал, слушал рассказ отца и верил каждому его слову. Одновременно старался самые толстые кусочки нарезанного сала отправлять себе в рот, на всякий случай, запивая горячим сладким чаем. Не помешает.

Позавтракав, отец подошёл к окну и посмотрел на улицу.

– Заканчивай, сынок. Кое-кто уже у подъезда на лавочке поджидает. Вот неугомонные мужики, – усмехнулся он и, проходя мимо сына, потрепал его по голове.

Валерка оставил на столе стакан с недопитым чаем и побежал собираться. Через пятнадцать минут они вышли из подъезда.

– Привет честной компании! – поздоровался отец с друзьями.

– И вас с праздником! – в один голос ответили мужики.

Валерка поздоровался со всеми по очереди за руку. Альфа и Будило – русские гончие – были привязаны тут же, рядом, у подъезда. Собаки были характерного для этой породы чепрачного окраса, с небольшими допустимыми белыми отметинами на груди. Они сидели на снегу и, на удивление, спокойно наблюдали за своими хозяевами.

– Плохо, тропа сегодня белая, – сказал хозяин выжлеца Василий.

– Ничего. Альфа в момент белого взбудит. Глядишь, и твой подвалит. Он у тебя дюже валкий, – постарался успокоить Василия хозяин выжловки Афанасий.

– Ты, Афоня, прав. Собачки у нас парато белых преследуют. Сразу на лазу зайца перехватим. Народу сегодня много. Лишь бы красный зверь не попался, а то угонят, – произнёс Валеркин отец.

– Не должны, вроде. Они не красногоны. Ладно, хватит говорить, пошли к машине! – Афанасий первым надел на плечи рюкзак, отвязал Альфу, взял в руку поводок и двинулся к гаражам.

Валерка поплёлся за всеми, немного расстроившись, что так быстро закончился разговор между друзьями-гончатниками. Каждый раз, когда мужики обсуждали предстоящие охоты или прошедшие, он радовался, что знает такие загадочные для многих людей слова, как взбудный след, башур, глубокий полаз и тому подобное, и гордился, что ему, юному охотнику (а он себя таковым уже считал), эти слова понятны, как таблица умножения.

Машина завелась сразу. Пока отец закрывал гараж, народ кое-как забрался в «Победу». Валерке на этот раз места на сиденье не хватило, и взрослые усадили его к себе на колени. Рядом с ним на заднем сиденье, на коленях у одного из охотников, примостилась Альфа. Будило – на переднем, у хозяина.

– Как говорится, в тесноте, да не в обиде, – улыбнулся, садясь за руль, отец.

– С Богом, поехали! – проголосили в ответ охотники.

Машина дёрнулась и, слегка буксуя по мокрому свежевыпавшему за ночь снегу, выехала на дорогу. Начинало светать…

– Сколько до деревни, а то вон уже светает? – спросил Алексей, сын Афанасия. Он не так давно вступил в охотничье общество и всего несколько дней назад купил ружьё.

– Не волнуйся, километров двадцать пять будет. Скоро приедем. Выстрелишь сегодня из своей одностволки. Не спеши, Лёха, научишься ещё из ружья стрелять. Глядишь, станешь в скором времени, как мы, таким же профессионалом. – Афанасий посмотрел на сына. Алексей в ответ промолчал.

По мосту через реку шёл мужичок с собакой – то ли болонкой, то ли пуделем. Валерка не разобрал. Он успел поймать лишь удивленный взгляд мужика, который посмотрел на проезжающую мимо него битком набитую людьми и собаками машину.

Тук! Что-то ударилось о «Победу».

– Кажется, я у мужика его кабысдоха задавил! – Отец на секунду притормозил, посмотрел в зеркало заднего вида.

Остальные обернулись как смогли. Валерка увидел, как хозяин только что задавленной собаки, стоя над рекой на мосту, держал её за хвост. Через секунду он разжал пальцы, и она полетела в реку.

– Не волнуйся, – стали успокаивать мужики Валеркиного отца. – Если бы собака была охотничья, тогда жалко. А такого добра в каждом подъезде с сотню живёт.

– Ваша правда, – ответил тот, и вскоре об этом происшествии забыли…

Вдруг все увидели лису, сидящую на обочине дороги. Машина остановилась. До зверя было буквально метров десять. Крупный лисовин не двигаясь глядел на машину.

– Что же вы? Стреляйте! Пап, дядь Вась, уйдёт! – слова Валерки вывели мужиков из оцепенения.

– Из чего, пацан, стрелять? Ружья в чехлах.

– Моё собрано, в багажнике лежит. Давайте, я выйду. Вот патрон уже в руке. – Алексей показал патрон. – Багажник открою, заряжу и выстрелю. Уйти лиса не успеет, рядом ведь.

– Ты, молодой, вперёд батьки в пекло не лезь, промажешь! Я сам! – Сидевший на переднем сиденье Василий заворочался, пытаясь достать из чехла двустволку. Он толкнул Будилу.

Выжлец упёрся головой в лобовое стекло. Спокойно сидевшая лисица вдруг встала на ноги и уставилась на Будилу, который, видя зверя, закрутился на месте и начал лаять. К нему присоединилась Альфа.

– Заткни, Вась, ему пасть, спугнёт лису, – задёргались мужики.

Василий не ответил. Его руки дрожали, он никак не мог соединить стволы ружья с ружейной колодкой.

Лисовин тем временем медленно перешёл дорогу перед машиной. Валерке даже показалось, что он помахал рыжим пушистым хвостом. Будило от злости завыл. Завыла и Альфа.

– Уйдёт! Вась, скорее! – Афанасий слегка толкнул Василия в плечо.

Стволы и ружейная колодка стукнулись друг о друга, издав при этом металлический звук. Василий негромко выругался сквозь зубы. Лиса была от «Победы» уже метрах в двадцати. Наконец двустволку удалось собрать.

– Будилу держите, а то выскочит! – Он резко открыл дверь и вылез из машины.

Кто-то из мужиков схватил кобеля за ошейник. Будило, видя, что хозяин ушёл с ружьём, а ему не удаётся, «взревел». Он обернулся и попытался укусить своего обидчика за руку. Сидевший рядом Афанасий ударил выжлеца кулаком, попав по широкой голове. Сообразив, что с ним шутить не собираются, пёс немного успокоился.

Василий прицелился в лисовина, расстояние до которого было уже метров за пятьдесят. Лис двигался по заснеженному полю в сторону леса. Выстрел! Собаки взвыли. Народ, открыв двери, вывалился на дорогу. Собак еле сдерживали на поводках. Лиса после выстрела села, повернувшись к охотникам. Замерла.

– Попал! Попал, Вася! Молодец! – кричали все хором.

– Давай вторым стреляй! Добей! – Василий медленно поднял ружьё. Долго целился в неподвижно сидевшего зверя. Выстрел!

Лисовин подпрыгнул на месте, устремился к лесу и скрылся из вида. Василий повернулся к товарищам.

– Помирать лиса побежала, – усмехнулся Валеркин отец.

– Ты чем стрелял? «Горохом»?

– Картечью! Должен был зацепить. Может, собак пустим, догонят? – попытался оправдаться Василий.

– Брось, твоей вины тут нет. Далеко было. А собак пустим – только уйдут. Поехали лучше за зайцами, и так уйму времени потеряли. Зайцев хоть съесть можно. – Высказанный аргумент всех успокоил, и мужики, перекурив на лёгком морозе, вновь полезли в салон «Победы».

Оставшееся до деревни расстояние ехали молча. Каждый думал о своём. У Валерки всё время перед глазами был лисовин, сидевший то у дороги, то на поле. Забуксовав, машина остановилась на краю деревни. Отец переключил скорость. Машина дёрнулась сначала назад, потом вперёд. Снова назад. Вперёд.

– Всё, приехали, толкать надо. Выходи, народ! – Отец выключил скорость.

Чертыхаясь, все вылезли. Валерке доверили держать собак.

– Включай первую скорость и внатяжку отпускай сцепление, – советовали мужики.

– Не учите отца! Вы упирайтесь сильнее, она и пойдёт.

Мужики толкнули «Победу», которая медленно, потом всё быстрее и быстрее, разгребая перед собой бампером снег, поехала по нечищеной улице.

– Вот это техника! – говорили мужики, идущие за машиной.

Валерка шёл последним. Собаки сильно тянули, путаясь в поводках. Наконец добрались до нужного дома, где остановилась «Победа». Валеркин отец с собранным ружьём за плечами разговаривал с хозяйкой, вышедшей встречать охотников.

– Ты нам, пожалуйста, картошечки к вечеру начисть. Как придём с охоты, варить поставим. Поедим, по стопочке примем – и домой.

– Не волнуйтесь, сделаю как всегда. Я вас ещё ни разу не подводила. Вы только давайте зайца несите! Сколько раз в этом году были, а всё без трофеев, – сказала хозяйка.

– Ну уж и без трофеев… – засмущались мужики.

– Собаки-то у вас какие! Жрут небось, как хорошие поросята. Особенно вон тот, здоровый, прямо боров, – показала она на Будилу.

– Что бабу слушать? Ум у неё короток, волос длинен. Давай, Валер, поводок, я лучше пойду, чем тут с вами. – Василий взял поводок. – Пошли, Будилушка, – позвал он с собой выжлеца. Охотники двинулись следом.

– Зайцы на поле сразу за деревней, у стогов с сеном! – крикнула вдогонку хозяйка.

– Дура баба, – бурчал обиженный Василий, намеренно уходя от поля к лесу.

Снега было много. У кромки леса отпустили собак, и те сразу скрылись за деревьями.

– Мужики, а сегодня пороша, кажется, мёртвая, – сказал Валеркин отец.

Сырой снег ровным слоем, сантиметров примерно в десять, закрыл все вокруг. Обычно после такого снегопада зверь с лёжки не встаёт, поля и леса кажутся вымершими.

– Я об этом подумал, когда машина забуксовала ещё в первый раз, у гаража. А в деревне всё уже ясно стало.

– Поднимем косого? – Василий остановился и лихо закричал: – Ах, буди, буди, буди!..

На секунду замолчал, прислушиваясь.

– А ну, давай! Давай! Давай!..

Валерке тоже хотелось крикнуть. Но он молчал, понимая, что порскать должен только один охотник, иначе, если кричать станут все, это собьёт собак. Он шёл след в след за отцом и старался вспомнить, когда тот приносил с охоты зайца и был ли такой случай, чтобы мужики добыли зайца в его, Валеркином, присутствии. Но вспомнить не мог.

– А ну, давай! Давай! Давай!.. – кричал идущий первым Василий.

Собаки лазили но лесу, время от времени появляясь возле охотников. Подойдут, посмотрят на мужиков и пропадают. Голосов они так и не подали. Василий давно перестал кричать. Подбадривать собак не имело смысла. Пороша действительно была мёртвой. Скоро собаки устали лазить по глубокому снегу и поплелись за людьми, замыкая компанию охотников-гончатников. Через несколько часов, так и не обнаружив ни одного зайца, повернули в сторону деревни.

– Надо же, ни следочка! Опять придётся пустую картошку жевать, – высказался Афанасий.

– Почему пустую? У нас сало есть. А у меня капусточка квашеная. И огурчики солёные найдутся. К огурчикам у нас водочка имеется, – заговорили охотники разом.

Валерке тут же захотелось есть. Рот наполнился слюной, захотелось пить. Жаль, конечно, что зайца не удалось добыть. Ничего не поделаешь, охота есть охота.

Вышли из леса на край поля, а за полем – деревня. Осталось пройти между стоявших ещё с осени стожков сена. Дальше начинались заборы, отделявшие огороды. Валерка обратил внимание на слегка разрыхлённый снег у одного из стогов.

– Пап, там что-то есть! – крикнул он.

– Посмотри! – скомандовал отец.

Валерка, проваливаясь почти по колено в снег, пошёл к стогу. С одной стороны стога снег был плотно утоптан и усыпан кое-где заячьими «орешками». Отсюда следы расходились во все стороны. Это был свежий жировой след.

– Заяц тут нажировал. – Валерка помахал стоявшим посреди поля охотникам.

– Где нажировал?

– У стога. Я не вру! – обиделся Валерка, что ему сразу не поверили.

– Подожди. Не топчи там, мы идём. – Мужики направились к нему.

– Действительно, следы свежие. – Василий встал на колени, наклонившись над одним из следов.

– Ты чего?

– Смотрю, не русак ли? Беляка сейчас тропить – дело невыгодное. Погуляв и покормившись на поле, он сейчас где-нибудь в лесу, в кустарниках, отлёживается. Тут следы лап небольшие, продолговатые. Вот здесь заяц сидел. А тут грыз траву – натрусил сора на снег, – Василий встал, осмотрелся, прикидывая, где мог затаиться заяц.

– Не всё ли равно, беляк это или русак? Заяц есть заяц, если не считать, что в русаке мяса больше. Собак звать нужно. Альфа! Тут! Тут! – стал звать выжловку Афанасий. – Ко мне! Ко мне! Тут! Тут! – повторил он ещё раз.

Собак не было.

– Вот чёрт! Когда нужно, никогда их рядом не бывает, – выругался он.

Тем временем Василий успел сделать небольшой круг вокруг заячьей жировки и найти выходной след. Пошёл чуть в стороне от него. Заяц на этот раз много не ходил. Сделал одну петлю, затем скидку и залёг в кучке сена, чуть видневшегося из-под снега. На неё Василий и наступил. Заяц вымахнул прямо у него из-под ног. От неожиданности Василий потерял равновесие, но, падая, всё-таки успел снять с предохранителя двустволку и выстрелить в несущегося зайца. «Бух! Бух!» – прогремел дуплет. Василий увидел только снежную пыль, поднятую дробью.

– Мужики! Заяц! Заяц! – кричал он, провалившись в снег.

«Бух! Бух!» – выстрелил Валеркин отец.

Два столбика снежной пыли вокруг зайца, и… тот продолжает нестись по сугробам мимо стоящих мужиков.

«Бух! Бух! Бух! Бух! Бух!» – загремели выстрелы.

Заяц прыгает вправо. Влево, опять вправо. Его выдают чёрные кончики ушей и фязные подошвы лап. Заяц весь белый и никакой не русак. Самый настоящий беляк.

Валерка наблюдал за пробегавшим метрах в пятнадцати от него зайцем. Но почему охотники больше не стреляют? Потому что у всех закончились патроны, и они судорожно пытаются перезарядить ружья. До зайца уже двадцать метров… Тридцать метров. В него целится один Алексей, ведёт за бегущим зайцем стволом своей одностволки. Долго целится. Наверняка промажет!

Заяц снежным комом перелетает через межу. Выстрел! Заяц переворачивается через голову и жалобно кричит. Но бежит дальше, волоча перебитую заднюю лапу. В этот момент все увидели, как наперехват зайцу от леса мчатся Будило и Альфа. Выжловка легче, поэтому меньше проваливается, быстро сокращая расстояние с зайцем.

Вот Альфа пытается схватить беляка. Он пытается уйти, резко разворачивается перед мордой собаки, бросается в сторону. Клыки Азьфы прихватывают нежную заячью шкурку. Рваные куски шкурки волочатся по снегу за зайцем. Альфа визжит от досады. Будило вылетает прямо перед зайцем из-за стога. Заяц набегает на кобеля, и вот уже Будило перехватывает его пастью в области позвоночника. Резко трясёт башкой, ломая кости. Секунда – и зверёк мёртв.

– Будишка! Молодец! Хороший мой, ай да Будишка! Давай ко мне, давай нам зайчика! – Довольный Василий позвал выжлеца.

Кобель остановился в нерешительности. Обмякшая тушка свисала из пасти. Он видел бегущую к нему Альфу и улыбающихся людей. И тут он развернулся и рванул за стог сена, пытаясь на бегу заглотить добычу.

Лицо Василия исказилось от злобы.

– Ах ты м…ло! – крикнул он кобелю.

Охотники, все вместе, проваливаясь в снегу и матерясь, побежали к стогу, за кобелём. Тот от них. И так они бегали вокруг стога друг за другом. Круг, ещё круг, ещё. Остановились. Выжлец с зайцем в пасти по одну сторону стога, гончатники – по другую.

– Нужно этого гада в клещи взять. – Афанасий вытер пот со лба. – Разделимся на две команды, окружим стог с двух сторон и…

Через несколько секунд Будило был зажат между стогом и людьми, пойман, вдавлен в сено.

– Отдай зайца, зараза! – Афанасий пытался вытянуть из пасти выжлеца добычу. – Отдай!

Будило в ответ только рычал, по-прежнему пытаясь проглотить целиком всего зайца.

– У, гад! – Афанасий замахнулся на него кулаком.

– Не надо. Пусть Василий, хозяин, зайца отберёт!

Василий взялся за заячьи лапы и слегка потянул к себе тушку.

– Отдай, Будило! Молодец, хватит. Отдай!

Выжлец сделал большой глоток, отчего основная часть заячьей тушки исчезла в пасти, что окончательно вывело Василия из себя, и он резко ударил Будилу между глаз тяжёлым кулаком:

– Отрыщь, сволочь! Отрыщь! – Ещё удар.

Глаза выжлеца налились кровью, он зарычал на хозяина, не выпуская зайца из пасти. Ещё удар. На этот раз в ответ на действия хозяина кобель попытался укусить ею за руку, но этой секунды Василию хватило, чтобы выдернуть зайца из пасти кобеля и кинуть мужикам.

– Сволочь! На хозяина! – Он ударил Будилу ногой в бок.

Кобель от удара вскочил и, понимая, что проиграл, поджал хвост, норовя убежать.

– На, получи! – Новый удар ногой по собачьему заду пришёлся на самое больное место. Будило завизжал от боли.

– Хватит, Вась, щенков у выжлеца не будет. Успокойся, трофей у нас. – Афанасий, держа за ноги зайца, продемонстрировал сильно помятую тушку всем присутствующим.

На добычу страшно было смотреть. Шкурка разорвана, тушка в крови и слюне Будилы. Из боков торчат кусочки рёбер и внутренностей. Но охотники этого не замечают – их охватил азарт удачи, победы. Они поздравляли друг друга.

– С полем тебя, сын! – Отец сжал Валеркину руку. – Иди, мужики тебя поздравят. – Он подтолкнул Валерку к охотникам, слегка ударяя по спине.

– С полем, пацан! С полем. – Каждый из них хлопнул Валерку по плечу. – Настоящий из парня охотник получится. Целый день с нами выдержал!

Эти слова наполнили Валерку гордостью. Он посмотрел на отца – тот был счастлив за сына.

– Хватит, пошли в деревню. Скоро стемнеет. – Охотники гурьбой направились к деревне. Разговаривали, смеялись. Забытый всеми Будило сидел посреди поля, выделяясь чёрной точкой на белом снегу, боясь идти за хозяином. Вдруг снова попадёт…

Через два часа картошку, тушённую с зайчатиной, поставили на капот «Победы», прямо в кастрюле, заранее постелив кем-то взятую из дома старую скатерть, на которой заботливо разложили нехитрую закуску: солёные огурцы и помидоры, квашеную капусту, сало, хлеб и прочие припасы. Открыли бутылку водки и наполнили стаканчики.

– Дай бог, не первую и не последнюю, – сказал Валеркин отец, и все выпили.

Проголодавшиеся охотники с удовольствием закусывали картошкой с заячьим мясом. Угостили хозяйку дома.

– Кто же из вас, наконец, зайца добыл? – спросила она.

– Лёха, кажется, последний стрелял. – Афанасий кивнул на сына.

– Сразу насмерть или как? – допытывалась старуха.

– Нет, только подранил. Его кобель поймал.

– Это тот, что на борова похож? Молодец. Нужно ему косточку заячью дать. А где он? – Хозяйка оглянулась. Будилы рядом не было.

– Будило! Давай сюда! Иди, мой хороший! – позвал кобеля позабывший все обиды Василий. – Ему цены нет. У Будилы голос, что песня. А как он гоняет! А полаз какой, а вязкость! Нет такого выжлеца на весь район. А ты – «боров»! – Василий сделал вид, что обиделся на хозяйку. – Будило, где же ты? Иди ко мне!

Кобель, виляя хвостом, подошёл на зов, прижался к ноге.

– На, милый, поешь! Устал небось за день. Набегался! – Василий дал кобелю кусок хлеба.

Будило проглотил его одним махом и облизнулся. Получил ещё кусок. Выжлец был прощён. Все забыли, что он не отдавал им зайца.

– Хороший кобель. Настоящий гончак! – Валеркин отец потрепал Будилу за ушами. – А мы все – гончатники. Вот вы, хозяйка, знаете, кто такие гончатники?

Та отрицательно покачала головой.

– Гончатник – это охотник, имеющий гончих собак и охотящийся с ними.

После слов отца Валерка решил стать не просто охотником, а непременно охотником-гончатником.

Рыжик и новогодние апельсины

Снега в этом сезоне выпало немного, хотя уже приближался Новый год. Но для охотника-промысловика Алексея и его Рыжика – огненно-рыжей карело-финской лайки – это было как раз кстати. Из-за небольшого роста Рыжику по глубокому снегу, какой лежал в прошлом году, работать было тяжеловато. А сейчас кобелёк неутомимо челночил тайгу, время от времени пересекая маршрут хозяина, чтобы ориентироваться, где тот находится.

Утром, перед выходом на охоту, Алексей сытно покормил четвероногого друга, приготовив похлёбку из муки, крупы и трёх беличьих тушек. И Рыжик добросовестно искал зверя, как и хозяин, радуясь чистому воздуху, некрепкому морозцу и неглубокому снегу.

Считается, что для успешной работы по соболю собаке необходимо иметь высокий рост, хорошее обоняние, быть выносливой, крепкой, вязкой к зверю и обладать звонким голосом. Все перечисленные качества, кроме роста, Рыжик имел. Карело-финские лайки невысокие, кобели достигают в холке максимум 48 сантиметров, и Рыжик вырос как раз до этого размера.

Наконец, найдя свежий соболиный след и распутав его, лайка погнала зверька. Через некоторое время Рыжик нагнал соболя, и тот, спасаясь, запрыгнул на большой, в два обхвата, кедр и, поднявшись до густой кроны, затаился там.

Алексей подходил к дереву осторожно, чтобы соболь, всё своё внимание уделявший лающей собаке, не заметил его приближения. Он не видел зверька, но был уверен, что тот где-то притаился, поэтому медленно поднял ружьё и выстрелил в ствол дерева. И он и собака заметили, как качнулась одна из веток. Приглядевшись получше, Алексей увидел распластавшегося на ней соболя. Без резких движений охотник переломил ружьё и заменил стреляный патрон на новый. Прицелившись в голову зверька, он на секунду залюбовался соболем – хорош кот!

Выстрел на морозе сухо щёлкнул, соболь медленно сполз с ветки и полетел на землю. Рыжик схватил тушку, придавил и, убедившись, что соболь мёртв, поднёс его хозяину. Охотник улыбался.

– Молодец ты, Рыжик, однако. Хороший пёс, – сказал он, рассматривая небольшую дырочку в соболиной голове, оставленную пулей. – И я, однако, хорош. Хлоп его в лоб – и готов!

Чтобы тушка не перепачкалась в крови, Алексей обмотал голову соболя чистой тряпочкой и убрал в рюкзак.

– Нам бы сегодня ещё парочку таких добыть, и можно в посёлок выбираться на Новый год. – Он хитро посмотрел на собаку. – В посёлке отдохнём, пушнину кое-какую в промхоз сдадим, а какую налево пустим, лётчикам. Помнишь их? Они, конечно, люди плохие, всё тебя у меня купить хотели или на водку выменять. Будто не знают, что собака – друг человека, а друзей не продают и на водку не выменивают.

Рыжик, словно поняв хозяина, завилял хвостом.

– Однако деваться некуда, – продолжал Алексей. – Лётчики за пушнину хорошо платят. Вот только зачем они всех бездомных собак переловили и на шапки пустили? Плохо это, однако, ой как плохо…

Кобелю надоело стоять на месте, и он побежал искать очередного зверя. Алексей двинулся за ним. Но, не пройдя и сотни метров, заметил, как его рыжий друг закрутился на большой захламлённой ветками земляной куче.

– Ты чего тут унюхал? – спросил он, тоже забираясь на кучу. Но вдруг земля под ногами зашевелилась, послышалось приглушённое грозное рычание. Пёс, а за ним и охотник немедленно спрыгнули с берлоги, а из неё показался крупный тёмно-бурый медведь.

Рыжик первым пришёл в себя и, развернувшись на месте, описал вокруг берлоги полукруг, вцепился медведю в гачи и повис на нём огненно-рыжим шаром. Почувствовав боль, медведь остановился, и когда Рыжик отскочил, постарался прижаться задом к выворотню. Тут его маленькие, налитые злобой глазки наткнулись на человека. Инстинктивно понимая, что человек гораздо опаснее собаки, медведь, прижав уши и злобно зарычав, пошёл на Алексея. Рыжик вновь повис на гачах зверя. Но охотнику хватило первоначального замешательства медведя, чтобы заменить дробовой патрон на пулевой. У него была «Белка» – Иж-56, имеющая нижний ствол гладкий для стрельбы дробью или пулями 28-го калибра, а верхний – нарезной, для стрельбы малокалиберными патронами кольцевого воспламенения калибра 5,6. Сейчас он переключил для выстрела из гладкого ствола и спокойно прицелился в медвежью голову. До того оставалось метров пять, когда после выстрела ружьё привычно толкнуло охотника в плечо. Медведь сразу осел и, распластавшись на снегу, так и остался лежать. Пуля попала ему в лоб и раздробила череп.

– Ну вот и этот. Хлоп в лоб – и готов. Молодцы мы однако, – сказал Алексей, глядя, как Рыжик треплет мёртвого зверя.

За свою жизнь Алексей добыл несколько десятков медведей и давно перестал их бояться. Но, добыв очередного медведя, он каждый раз понимал, какой это серьёзный противник. И каждый раз он садился перед убитым зверем и тихо молился своему охотничьему богу, который помогал ему в тайге и которому он очень верил. Вот и сейчас Алексей сидел и, глядя в одну точку, медленно шевелил губами, словно разговаривал с богом. Закончив молиться, поднялся.

– Ну что, Рыжик, теперь работы нам на весь день хватит!

Он достал остро заточенный нож и начал снимать с медведя шкуру. Через полтора часа всё было закончено, и шкура лежала, расстеленная на снегу, а рядом остывали разрубленные куски мяса. Пока шла работа, Рыжик лежал в сторонке, чтобы не мешать хозяину, а теперь он подошёл к шкуре и улёгся на неё. Алексей улыбнулся:

– Хватит дурака валять. Пошли за снегоходом. Пока до избы дойдём, пока сюда вернёмся, дай бог до темноты успеть!

Как он и предполагал, работу по вывозке они закончили уже по тёмному. Ещё полночи Алексей собирался к поездке в посёлок. Дорога предстояла дальняя, и выехали они с рассветом. Впереди на «Буране» хозяин, за ним на прицепленных к снегоходу нартах, на медвежьей шкуре, лежал Рыжик. Бежать кобелю не хотелось. День прошёл с одной остановкой на чаёвку, но всё равно до посёлка добрались только ночью.

На следующий день Алексей вышел из дома к обеду. Вместе с Рыжиком отправился на поиски знакомого лётчика. Долго оставаться в посёлке Алексей не любил, тем более что недавно здесь начались работы по прокладыванию газопровода. В будущем он должен был соединить богатый газом Север с остальными регионами страны. Заработки там были хорошие, и даже некоторые штатные охотники шли туда на работу. Алексею газопровод был противен. Он считал, что любое вмешательство в природу недопустимо.

Нужного ему лётчика на месте не оказалось. Сказали, что он пошёл на стройку, но и там его не было. Уставший от бесплодных поисков, Алексей направился в контору госпромхоза, где должно было пройти собрание. Там уже собрались, почитай, все работники госпромхоза, кроме охотников, которые по разным причинам не вышли из тайги.

Темой собрания было подведение итогов за прошедший год. Алексей слушал выступающего охотоведа, не вникая в смысл приводимых им цифр. Вдруг охотовед предложил выступить Алексею как лучшему охотнику, добывающему больше всех пушнины. Он стал отказываться, но друзья-охотники начали его агитировать.

– Давай, Лёха, не стесняйся! Ты всех промысловиков за пояс заткнул. Поделись опытом!

Делать нечего, Алексей протиснулся к трибуне.

– Однако что вам рассказать-то? – смущённо спросил он.

– Расскажи, как соболей и медведей добываешь! – крикнули из зала.

– Чего говорить-то. Найду зверя вместе с кобелём своим, Рыжиком, карело-финской лайкой. Прицелюсь однако. Хлоп в лоб – и готов. Рыжик у меня молодец, настоящий друг.

– И это всё? – спросил охотовед.

Алексей в ответ только кивнул и вытер рукавом куртки потный лоб.

– Понятно, товарищи. Давайте поблагодарим за хорошую речь нашего лучшего охотника и его друга Рыжика. Похлопаем!

В зале громко зааплодировали. Как добрался до своего стула, как сидел дальше, Алексей помнил плохо. Пришёл в себя, только когда собрание закончилось, и он вышел на мороз. Увидев подбежавшего к нему Рыжика, потрепал его за ушами.

– Ух, Рыжик, как, однако, тяжело перед людьми выступать! Медведя легче убить. Но я молодец, справился.

Пёс понимающе смотрел в глаза хозяина.

– Пойдём-ка в магазин, фруктов заморских купим.

В поселковом магазине народа уже не было – время перед самым закрытием. Но продавщица, знавшая Алексея, впустила его внутрь. Увидев на полке апельсины, Алексей открыл от удивления рот.

– Ну и фрукты! Первый раз вижу. По цвету – как моя собака. Продай мне, однако, на пробу пару килограммов.

– Бери, сладкие! – Продавщица взвесила два килограмма крупных оранжевых апельсинов, высыпала их в бумажный кулёк и вручила охотнику.

Рыжик ждал на улице. Алексей сел на лавочку рядом с магазином и достал из кулька самый большой апельсин. Покрутил перед глазами, полюбовавшись цветом.

– Видишь, тоже рыжий, как ты, – сказал он собаке и откусил от апельсина большой кусок. Одновременный вкус горечи, сладости и кислоты наполнил рот.

– Тьфу, гадость, какая! – сплюнул Алексей.

Рыжик подошёл к упавшему в снег куску, понюхал и отвернулся.

– Вот, и тебе не нравится. – Он вытащил из кулька второй апельсин, вытер его о рукав, откусил, пожевал и опять выплюнул: – Однако не пойму, что люди в этих заморских фруктах находят?

Алексей покрутил головой и заметил на другой стороне площади поленницу дров. За неё он и высыпал в снег апельсины, прежде убедившись, что его никто не видит.

– Рыжик, однако, я не сообразил, что на пробу нам и одного килограмма хватило бы. Пошли к авиаторам.

На этот раз лётчик Володя был на месте. Договорившись о продаже пушнины, Алексей вскоре принёс покупателю шкурки. Володя долго их рассматривал, тряс, дул на мех, спорил о цене. Наконец договорились и ударили по рукам. Лётчик предложил отметить сделку и достал бутылку водки. Разлили спиртное по стаканам, чокнулись, выпили. Володя бросил кусок колбасы лежавшему на полу Рыжику.

– Хорошая псина. И красивая какая! Рыжая, как лиса.

– Или как апельсин, – согласился Алексей. – Он у меня друг и кормилец. Работает отлично.

– Шапка из него вышла бы что надо, – сказал Володя, вновь разливая водку. – На такие шапки в городе спрос. Мода! – Он наклонился, погладил кобеля и дал ему ещё колбасы.

В благодарность Рыжик повилял хвостом.

– Какая шапка! – возмутился Алексей. – Рыжик мой друг. Недавно жизнь мне спас!

– Успокойся, я пошутил. Прекрасно понимаю, что друг. Спасибо, что шкурки принёс и про апельсины сказал. Перед отлётом загляну в магазин и куплю домой. У нас в городе их перед Новым годом не найти. Дефицит. Давай пей…

На следующий день Алексей проснулся поздно. Голова болела, во рту было сухо.

– Чёрт меня дёрнул вчера пить. В тайге не пьёшь, не пьёшь – и на тебе. Теперь дня два болеть буду.

Он вышел во двор, немного постоял на морозе, вспомнил о Рыжике. На зов кобель не пришёл. Алексей заволновался, поспешил на улицу, стал свистеть, звать. Рыжик не появлялся. Подождав некоторое время, Алексей оделся и пошёл искать собаку по посёлку. Потратил на поиски целый день – Рыжик как в воду канул. Вернувшись домой, спросил у матери:

– Ко мне сегодня кто-нибудь приходил?

– Рано утром был лётчик городской. Кажется, его Володя зовут. Я сказала, что ты спишь. Он ещё Рыжику колбасу давал.

– Что же ты раньше не сказала?!

Вновь одевшись, Алексей побежал к авиаторам. Володя всё отрицал, и, ничего от него не добившись, отчаявшийся охотник побрёл домой. По дороге знакомый лётчик остановил его, попросив закурить.

– Ты что такой грустный?

– Кобель потерялся, – вздохнул Алексей. – Целый день ищу и всё впустую.

– Постой, я его вроде утром с Володей видел.

– Так я у него уже спрашивал. Он ничего не знает, ничего не видел.

– Он и соврать может. Тот ещё фрукт! Да ты не волнуйся, найдётся твоя собака, – пытался успокоить лётчик…

Уже перед самым домом Алексей вдруг остановился. Он вспомнил слова знакомого: «Соврать может. Володя тот ещё фрукт!» Конечно же, соврал. Кроме него Рыжика увести некому. И колбасой он его не просто так кормил. Фрукт, апельсин. Он ещё хотел апельсины завтра купить. Я ему куплю…

* * *

На лавочке у магазина, прислонившись спиной к стене, сидел лётчик в надвинутой на лоб шапке с кокардой. Сидел себе и сидел. Что здесь такого? Мимо ходили люди, ездили машины. А человек всё сидел. Час, два, три. Начало темнеть, магазин закрылся. И только тогда продавщица окликнула лётчика:

– Ты чего, паря, сидишь-то? Магазин уже закрылся.

Лётчик не ответил. Женщина толкнула его в плечо: не пьян ли? От толчка он повалился на бок, шапка упала в снег, и продавщица увидела на лбу человека аккуратную дырочку. Такая же дырочка оказалась и в шапке между «крылышек» кокарды.

Следствие по делу об убийстве лётчика, которого звали Володя, ни к чему не привело. Небольшая пуля, попавшая в череп, так сильно деформировалась, что идентифицировать оружие, из которого стреляли, было невозможно. Да и мало ли на Севере незарегистрированного оружия! А в чемодане убитого кроме личных вещей и различной пушнины обнаружили несколько солёных собачьих шкур. Одна из них была особенно красивой, огненно-рыжей. По цвету очень похожая на апельсин.

Первый трофей

Морозы вот уже несколько дней стояли градусов за тридцать. Определить сколько точно, не мог ни один из жителей села по самой простой причине. Не было у жителей градусников. Висел, правда, один на окне сельского совета. Но сколько сельчане ни стучали по нему пальцами, так ничего и не выстукали. Градусник имел всегда одно показание, ноль градусов. И летом, и зимой.

– Наверно, ещё в коллективизацию сломался, – пояснил внуку дед Евсей.

Парнишка на вид лет шестнадцати, но не по годам крепкий и коренастый, усмехнулся.

– Так уж и в коллективизацию. Ты же рассказывал, что здание сельсовета сразу после рождения отца построили. А он ведь аккурат после войны родился, как только ты с фронта вернулся.

Дед осмотрел внука с ног до головы.

– А может, градусник и после войны перестал работать. Кто ж теперь помнит…

– Всё ты, дед, путаешь.

– Поживёшь с моё – и ты начнёшь путать. Ишь, взялся деда учить. Яйца курицу не учат! Так говорится, или я опять путаю?

– Так, так, – согласился внук.

– Вот я и говорю, ну, никак сейчас на улице ноль градусов быть не может. Сейчас около тридцати, а может, и того больше. Вон как у тебя щёки покраснели. – И дед Евсей ласково потрепал внука по щеке.

Тот засмущался. Отвернулся от деда, оглядел улицу. Никто не видел дедовских нежностей. Ведь он, Ванька, давно считал себя взрослым. А тут ласкается старый.

Но Ванька деда прямо боготворил. Всему у него учился, во всём старался подражать. Особенно в охотничьих делах. Ведь многие жители их таёжного села в основном своём занятии люди были промысловые. Так велось испокон веку. Пришли их предки когда-то сюда, поселились, построили избы, отвоевали у тайги немного пахотной земли, чтобы посеять зёрна и посадить картошку. Всё остальное им тайга и так давала.

Охотились многие. Даже кое-кто из баб в тайгу на промыслы хаживали. Особенно когда нужда заставляла. Били сельчане зверя разного, пушнину и мясо государству сдавали, а им за это деньги выплачивали. Они себя на деньги обували и одевали, семьи содержали. Новый припас для промысла закупали, чтобы на следующий охотничий сезон опять в тайгу заброситься. И так год за годом. Сезон за сезоном. Богатыми не становились, но и с голоду никогда не пухли. Всегда у каждой семьи было из чего суп приготовить. А если у кого с кормильцем что в тайге случалось, было и такое, то всем миром той семье на выручку приходили…

Накануне Ванькин отец, а деда Евсея сын, Прохор, со своего охотничьего участка домой вернулся. С близкими повидаться, по дому семье помочь. А по пути медвежью берлогу проверил. Хозяин тайги залёг в ней ещё с начала зимы, и сейчас брать его было в самый раз.

– Мужиков, батя, собери, – сказал он деду Евсею. – Пусть помогут. Ну а мы уважение им окажем. Поклонимся сельчанам охотой медвежьей, глядишь, и они когда-нибудь нас не забудут. Зверь спит огромный. Возьмём мяса, на все семьи хватит.

– А Ваньку-то возьмём на берлогу? – спросил дед.

– Как же не взять…

Утром дед с Ванькой отправились исполнять просьбу Прохора. И вот задержались у сельсовета.

– Пошли, дед, хватит уже, – торопил Ванька деда. – Только время теряем. Ведь медведь может встать из берлоги и пойдёт по тайге шастать, пока мы тут по сломанному градуснику погоду определяем.

– Эх, внучок. – Дед Евсей улыбнулся. – Спешка, знаешь, когда нужна? Говори!

Тот молчат, хотя знал, что дед сейчас скажет. Сколько раз от него это слышал. Молчат из уважения. Наконец дед выдал:

– Спешка нужна при ловле блох!

– Согласен, дед. Но идти-то все равно нужно. И так полдня потеряли.

– Не переживай. Куда хозяин из своей тёплой спальни денется? Лежит себе и лапу сосёт вместо леденца.

– Так уж и сосёт? – Ванька с недоверием посмотрел на деда.

– Факт, лапу сосёт. А что медведю в такой мороз делать? Не веришь? Вот сейчас у Якова Ивановича спросим. Он не даст соврать.

Дед остановился у одного из домов и постучал в дверь. Толкнул, не дождавшись, когда откроют, вошёл. Ванька за ним.

– Входите, входите, гости дорогие, – с опозданием послышались голоса хозяев. Семья сидела за длинным столом.

– Присаживайтесь чай пить, – пригласил глава дома Яков Иванович.

– Мы с огромным удовольствием, – начал раздеваться дед Евсей.

Ванька последовал его примеру, про себя досадуя на очередную задержку. Но ничего не поделаешь, традиция.

– С чем пожаловали? – спросил Яков Иванович, дождавшись, когда дед Евсей нальёт себе в кружку чая из ведёрного самовара.

– Мы к вам с просьбой. – Дед хлебнул из чашки. Похрустел сушккй с маком и снова отпил чая.

Хозяин ждал, когда гость изложит свою просьбу.

– На медведя, Яков Иванович, сходить не желаешь? Очень нас уважишь. Вчера Прохор, сын мой, из тайги вышел. Берлогу проверил знакомую. Лежит в ней косолапый, нас ждет. Говорит, зверь хороший. Шкура чёрная. Он этого зверя ещё по осени приметил.

– Кто пойдёт? – Яков Иванович допил чай. Аккуратно перевернул кружку вверх дном, поставил на блюдце.

– Трое нас. Прохор, я и внук Ванька. – Евсей кивнул на Ваньку, сердце которого ёкнуло. – Вдруг Яков Иванович сейчас заартачится? Но тот, посмотрев на парня, сказал:

– Хорошо. Ещё кто?

– Ты с сыном, если согласишься. Григория позовём, Панкрата. Этого хватит. Пару собак возьмём. Согласен?

– Пойдёт. А я лошадёнку запрягу, чтобы зверя вывозить. Во сколько встреча?

– Как рассветёт. У нашего дома. Устроит?

Яков Иванович кивнул.

Для приличия дед Евсей и Ванька ещё минут пятнадцать посидели за столом. А потом поблагодарили хозяев за угощение, извинились, что побеспокоили, оделись и вышли на улицу.

– Пошли к Григорию, а опосля к Панкрату. Долго засиживаться не станем. Если я забудусь, ты, Ванька, меня торопи. Нам ведь еще собраться нужно. А то есть у меня грешок, люблю по гостям ходить.

– Есть, грешок, – согласился тот. – Дед, а про лапу-то медвежью ты не спросил. Обманул меня. Может, у Григория спросим?

– Ничего твой Григорий о лапах не знает. Он ведь не намного старше тебя. Ты напомни мне завтра, я Якова и спрошу. С годами многое стал забывать.

– Напомню, дед. Обязательно напомню…

Но утром Ванька напрочь забыл спросить деда, как медведь сосёт лапу и зачем. Было не до того. На медведя его взяли в первый раз. Из-за этого он переволновался и ночью плохо спал. Ворочался в постели почти до утра. Пока завтракали, отца и деда вопросами беспокоить не стал. А уж когда вся бригада собралась у их дома, вообще всё из его головы повылетало. Мужики вспоминали свои походы на медведей, курили. Обговаривали, как этого лучше взять. Где уж тут что-то спрашивать…

Наконец бригада тронулась в тайгу, которая начиналась сразу за огородами. Каких-то сто метров от села. Мужики были без лыж. По неглубокому ещё снегу идти было хорошо. У всех за плечами ружья, у Ваньки за поясом топор. Дед приказал взять, чтобы рубить жерди и разбудить ими медведя.

– Не гоже его спящего стрелять. Это грех большой – зверя сонного добыть, – поучал он внука. – Иначе он нам отомстить может.

– Это как?

– Нападет на нас или потом кого из семьи утащит.

От слов деда Ваньке стало жутко. Однако вида он не подал. Топор сунул за ремень. Проверил, чтобы было удобно. Пока шли до места, думал только об одном, как не промазать по зверю, если доведётся стрелять, и хватит ли у него патронов, ведь дед дал всего четыре.

– На два дуплета, – проговорил он. – Не на уток идёшь. Этого тебе за глаза хватит.

Ванька с ним не спорил. Хотя видел, что сам дед Евсей опоясался патронташем, набитым патронами, сплошь заряженными пулями…

Медведь лежал в небольшой лесной куртине, посреди мохового болота. С берлогой он определился ещё по осени, когда приходил сюда кормиться ягодой, росшей на болоте в изобилии. Место было спокойным, люди добирались до центра болота очень редко. Старую ель повалило ветром года два назад, отчего корни дерева вырвало из земли и они, приподнявшись, образовали подобие норы. Ель упала не до конца, а зависла макушкой на других деревьях.

Полюбившееся место под выворотнем медведь слегка расширил и углубил, предчувствуя суровую зиму. Натаскал веток, травы, мха и сделал себе подстилку. С наступлением морозов решил залечь на зиму. Тщательно оберегая тайну своего жилища, он долго кружил по болоту, путал следы. А в самый последний момент, подходя к берлоге, пятился задом, шёл в «пяту». Подойдя к берложьему челу, протиснулся вовнутрь норы и залёг.

Прохор следы медведя на своём участке встречал не раз. След медведя-самца был крупный и сразу бросался в глаза. А вокруг болота медведь набил целые тропы, посещая его на предмет лакомства ягодами. То, что медведь заляжет на болоте, об этом Прохор и не думал. Но, видя сложные медвежьи петли из следов на снегу, понял, мишка хитрый и готовится к спячке. Начал тропить, скорее из интереса узнать, где же всё-таки медведь ляжет. Прохору хотелось перехитрить зверя. «Ты, медведь, всех обманываешь, но я, охотник, тебя всё равно выслежу». Когда следы вывели Прохора к болоту, а медведь дал след в «пяту», охотник понял, где зверь ляжет.

На следующий день Прохор обошёл куртину леса. Медвежьих следов не было. Вокруг лежал чистый, свежевыпавший за ночь снег, который искрился стальным блеском на солнце. А уж саму берлогу Прохор обнаружил позже. Медведь спал и не думал, что люди придут по его душу…

Охотники подошли к кромке болота и остановились перевести дух. Хождение по снегу и бездорожью утомило.

– Хорошо хоть болото промёрзло, – сказал Прохор. – Спасибо морозам, я ходил – человека держит.

– Мороз нам на руку. Медведи в холод крепко спят. Лошадь я здесь оставлю. – Яков Иванович привязал коня к дереву. Надел ему на морду торбу, предварительно наполнив её захваченным из дома овсом.

Тут-то Ванька и вспомнил о том, что говорил ему дед, и, не удержавшись, спросил:

– А правда, что медведь, когда спит, лапу сосёт?

Охотники заулыбались и посмотрели на парня, от чего тот немного засмущался.

– Правда! – ответил за всех Яков Иванович. – Когда я был таким, как ты, старики мне рассказывали, что зверь из лапы жир высасывает во время зимней спячки. Сейчас мы подойдём к берлоге и спросим у него, так это или не так.

А Ванька так и не понял, правду говорил Яков Иванович или шутил. Но переспросить постеснялся.

Охотники занялись ружьями. Проверили их, зарядили. Затем срубили несколько довольно длинных кольев, заострив на каждом один из концов.

– Медведя будить будем. Тыкать в тушу, – пояснили они Ваньке.

Когда всё было готово, двинулись друг за другом через болото к лесному острову. Собак вели на поводках, – не дай бог, убегут вперёд и разбудят зверя до подхода стрелков.

Ванька шёл за дедом Евсеем след в след. Глядя ему в спину, представлял, как разбуженный медведь выскочит из берлоги, как по нему начнут палить из ружей мужики. От ходьбы и от нахлынувшего волнения Ваньке стало жарко.

Мужики шли молча, не курили, старались не шуметь. Прохор прокладывал дорогу, обходя валявшиеся и засыпанные снегом стволы деревьев. Кроме всего прочего нужно было не провалиться в воду. Несмотря на мороз, болото всегда болото, и промерзало оно не везде. Ноги охотников, обутые в валенки, не мёрзли. И пока валенки сухи, все нормально. Но если бы кто из охотников попал в воду, тогда пиши пропало, тут не до медведя.

Дойдя до острова, остановились. От упавших на землю деревьев и росших кругом невысоких ёлок лесная куртина была достаточно захламлена. Прохор позвал всех за собой и шагнул в чашу. А когда до берлоги оставалось несколько десятков метров, он поднял руку. Снова все встали. Прохор прошептал:

– Смотрите туда. – Он показал направление рукой. – Я один пойду, а вы идите по моему знаку, когда шапкой махну.

Он сделал несколько шагов в сторону берлоги. Осмотрелся. Следов выхода медведя не было. Помахал шапкой, и мужики, как было условлено, подошли. Собаки, чувствуя зверя, тянули на поводках.

– Вон берложье чело, – ткнул пальцем Прохор.

Григорий и Панкрат обтоптали снег сбоку от отверстия. Встали, приготовили ружья. Прохор и дед Евсей заняли позицию как раз напротив звериного лаза впереди всех, Ванька – чуть сзади за деревьями. От волнения у него дрожали руки. Яков Иванович с сыном стояли ещё дальше за ним.

– Пускай, Иваныч, собак. Пора! – крикнул Прохор.

Яков Иванович спустил собак, и они тут же рванули к берлоге. Подскочив к лазу, стали облаивать зверя. Пять минут, десять… Из берлоги ни звука.

– Что, сын, делать станем? – Дед Евсей посмотрел на Прохора.

– Кольями будить нужно.

И тут из берлоги послышалось грозное урчание медведя.

– Наконец-то проснулся, – прошептал Иван. – Сейчас вылезет.

Но прошло еще минут десять, а медведь так и не показался.

Первым не выдержал Яков Иванович. Сплюнул на снег, сошёл с номера, повесив за плечи ружьё. Взял в руки остро заточенный кол. Подошёл к берложному устью и начал шерудить колом внутри берлоги. Наконец ткнул в медвежью тушу. Раз, другой. Медведь начал злиться, реветь, пытаясь втащить кол в берлогу. Лайки подняли яростный лай.

Вот из медвежьего логова на секунду появилась башка зверя. Дед Евсей вскинул ружьё, но медведь тут же убрался восвояси.

– Чёрт косолапый! – выругался Евсей.

Из лаза показалась медвежья лапа и царапнула одну из собак за ногу. Бедняжка взвизгнула от боли. Нервы охотников на пределе.

И тут медведь так быстро выскочил из берлоги, что никто не успел сообразить, что же произошло. А медведь ринулся на деда Евсея. Дед выстрелил навскидку. Пуля попадала зверю по челюсти. Вторая прошла мимо, взрыхлив снег и ударив в мёрзлую землю. Медведь ударил деда лапой, и тот упал в снег, не выпустив ружья из рук. Тут же выстрелил Прохор. Слышно, как пули шлёпнули в промерзшие стволы деревьев. Зверь развернулся, пошёл на него и тоже сбил с ног ударом лапы.

На гачах разъярённого, раненого зверя повисают лайки. Зверю больно, и он крутит башкой, ища обидчиков. Собачьи клыки впиваются медведю в мышцы сильнее и сильнее. Медведь машет лапами, пытаясь отбиться от назойливых тварей. Потом кидается в чащу, чтобы уйти как можно дальше от берлоги, где опасность. Собаки бросаются за ним.

Поднявшись с земли, окровавленные дед Евсей и Прохор спрашивают охотников:

– Чего же не били?

– Вас задеть испугались, – за всех отвечает Яков Иванович.

– Закурите мне папиросу, – просит дед Евсей, садясь на ствол поваленной ели.

Вдруг мужики замирают.

– Чу! Слышите, собаки лают?

Действительно, слышен приближающийся собачий лай.

– Готовьтесь, сейчас вернется! – кричит Прохор, пытаясь зарядить ружьё.

Медведь вылетает из ельника. Лайки буквально висят на его боках, пытаются остановить зверя. Но их попытки безрезультатны. Лай и вой собак, рёв раненого медведя, крики мужиков, все вокруг Ваньки. Парню хочется закрыть глаза и бежать отсюда в лес, к деревне, но он стоит, не имея сил двинуться с места.

– Собак не постреляйте! – кричит кто-то.

– Какие, к чёрту, тут собаки?! Сейчас всех порвёт зверюга! – кричит Яков Иванович и стреляет по медведю. Тот рявкает. Пуля попала, но, видно, не по месту, и медведь кидается к стрелку. Бьёт лапами, и Яков Иванович, кувыркнувшись в воздухе, падает на выворотень, под которым медведь оборудовал берлогу.

Лай собак сливается в единое целое.

Выстрел! Выстрел! Зверь кидается на Григория, отбрасывая того в снег, потом очередь доходит до сына Якова Ивановича, потом до Панкрата… Ванька лихорадочно соображает, что ему делать.

– Ванька, стреляй! – кричит дед Евсей, и его слова наконец доходят до парня.

А медведь тем временем мнёт старого охотника.

– Деда! Как стрелять-то? Тебя могу зацепить! – чуть не плачет от обиды Ванька.

– Ванюша, руби тогда. Топор есть – руби!

Ванька отбрасывает ружьё, выхватывает из-за пояса топор и в два прыжка оказывается за спиной медведя.

– Ух! – выдыхает он, как учил делать дед при колке дров. И резко бьёт топором по башке зверя, словно по берёзовой чурке. Лезвие глубоко входит в череп.

Отпустив топорище, Ванька стоит рядом с мёртвым медведем, не зная, что дальше.

– Внучок! Ты медведя скинь с меня. Да мужиков кликни на помощь. Где они там? – спокойно говорит дед Евсей. И это спокойствие и выводит Ваньку из оцепенения…

Он обводит взглядом собравшихся вокруг мужиков, отца, деда. Одежда на всех разодрана, на многих видна кровь.

– Вы же все раненые, – говорит он. – Один я не пострадал.

– На охоте всякое бывает, – говорит кто-то. А ты молодец. Так за ушами топор и вогнал. Жилу становую, хрясь – и перерубил…

– Молодец, спас деда, – выговаривает Евсей и теребит пальцами щёку внука.

– Яков Иванович, вы как? – спрашивает Прохор. – Хозяин вас вроде бы на выворотень забросил.

– Да уж. Летел по воздуху как парашютист без парашюта!

– А мне полетать не удалось, – улыбается Евсей. – Он меня со снегом и с землей смешать пытался. По-моему, это ему удалось. А, Яков?

– Судя по твоему виду, да!

– Сколько медведей добыл, такой не попадался. Вон как нас всех покатал. – Дед Евсей толкнул мёртвого медведя ногой в бок.

– А красив зверюга!

– Ничего не скажешь, хорош, – соглашаются мужики.

– Разделывать пора. Нам его ещё до деревни тащить, – достает Ванька свой охотничий нож.

– Не спеши, сынок. Дай отдышаться, раны осмотреть…

Через пару часов медведя разделали, и мужики по частям вытащили мясо к лошади. Шкуру отдали Ваньке.

– Вот, сын, и твой первый медведь, – сказал Прохор. – На всю жизнь запомнится, как ты его добыл.

– Да уж. Это точно!

Целую неделю разговоров в селе было только об этой охоте. Ванька ходил героем. Однако скоро этот случай сельчанами забудется. У них других забот хоть отбавляй. А Иван в своей жизни добудет ещё много бурых медведей. Но этот первый трофей так и останется навсегда в его памяти.

Лёшкины миллионы

Глухари перестали клевать мелкую гальку на речной косе, взлетели и расселись на росших вдоль берега соснах. Не испугавшись вывернувшей из-за поворота моторной лодки, они так и остались сидеть. Лишь старая глухарка издала предупреждающее: «кво-кво-кво-кво», когда сидящий в лодке человек, замедлив ход судёнышка, посмотрел в сторону птиц. И когда лодка скрылась за очередным поворотом, глухари по одному начали слетать на косу.

Через полчаса правивший «казанкой» будущий биолог-охотовед, а ныне студент-практикант Сашка увидел на берегу несколько покосившихся чёрных от времени избушек. Таких брошенных деревень в тайге было много. Когда-то в них жили люди, заботились о домашней скотине, обрабатывали небольшие клочки пахотной земли, отвоеванные предками у тайги, охотились, ловили рыбу. Потом деревни стали «неперспективными» и одна за другой опустели…

Сашка повернул «Казанку» к берегу, где между двух изб поднимался дым от костра, и заглушил мотор. Продолжая плыть по инерции, лодка ткнулась носом в берег. Первой из лодки выскочила собака и сразу залаяла, предупреждая хозяина, что тут чужие люди. Сашка вытащил лодку наполовину из воды, привязал цепью к валявшемуся топляку, взял ружьё, рюкзак и пошёл за собакой к костру, где должны были быть рабочие из его бригады по сбору клюквы. Здешний участок закрепил за ним директор госпромхоза, пообещав после окончания заготовки забросить на вертолёте в дальние угодья ловить соболей. Студент, что солдат, приказали – выполняй.

Что за люди в бригаде, Сашка не знал, не успел познакомиться, так как они уехали на участок на два дня раньше. Мужики сидели у костра босиком, ботинки сушились рядом. Надогнём на проволоке, привязанной к воткнутому в землю колу, висела закопчённая кастрюля, видимо найденная в одном из домов. В кипящей воде варилась клюква. На углях стояла сковорода, где жарились грибы, без всего, просто на воде. Неподалёку стояли два ведра, доверху наполненные отборной спелой ягодой.

– Привет, мужики! – поздоровался Сашка. – Я охотовед из госпромхоза. Буду у вас заготовителем. Там, в лодке, продукты: чай, медвежье мясо, картошка, водка. Приготовьте, пожалуйста, чего-нибудь на ужин. А я сбегаю за поворот реки, может, глухаря добуду. До темноты постараюсь вернуться.

Он свистнул собаку и направился вверх по реке. Но с охотой Сашке не повезло. Хотя птицы и были непуганые, но подбежавшая к ним лайка распугала весь выводок. Всё же найдя в лесу глухарку на сосне, собака принялась её облаивать. Сашка подошёл на выстрел, но тут под ногой треснул сучок. Собака отвлеклась на шум, а глухарка сразу взлетела и скрылась за деревьями. Искать других птиц смысла не было – быстро темнело. Сашка пошёл назад, выговаривая собаке:

– Тоже мне, нашла копалуху, надо было молодых глухарей искать. Они ни людей, ни собак ещё не видели, поэтому подпускают близко. Завтра молодых ищи, поняла?

Вернувшись к костру, Сашка присвистнул от удивления: на расстеленном на земле брезенте стояла сковорода с жареной картошкой и медвежатиной, бутылка водки, сахар, соль, другие продукты, в кастрюле – клюквенный морс, в чайнике – крепко заваренный чай. Ничего из еды не тронуто – ждали его.

Мужик, который постарше, хитро прищурив глаза, посмотрел на Сашку:

– Садись, бугор, чифанить будем. Вес давно готово, а тебя нет и нет. – Он открыл бутылку водки и разлил по кружкам. – Где твой глухарь, что за птица такая?

– Не удалось в этот раз добыть, подшумел. Расскажу позже. Сейчас давайте лучше за знакомство выпьем. Меня Сашкой зовут. Я студент-охотовед, в следующем году диплом защищаю. Собаку мою Лайдой кличут. Будем у вас ягоду принимать по два рубля за килограмм. Неплохо можно заработать.

Старший ухмыльнулся.

– Я, Сашок, полковник ночной, разведывательной, межконтинентальной, бомбардировочной авиации. Зови меня просто Полковником. А это наш «миллионер». – Он посмотрел на парня, который был лет на пять старше Сашки.

– Лёша, – скромно представился тот.

Чокнулись, выпили за знакомство. Ели не спеша, не показывая вида, что все сильно голодны. Закусив, Сашка спросил:

– Вы, мужики, откуда? Из каких городов сюда попали?

– Мы-то? – Полковник разлил остатки водки по кружкам. – Со спецприёмника мы. И справка у нас имеется. А где я родился – не помню. Как в песне поётся: «Мой адрес не дом и не улица…» – Помолчав некоторое время, добавил: – Старость меня дома не застанет, я в дороге, я в пути…

– А я из Подмосковья, – сказал Апексей. – На Север по путёвке комсомола сразу после армии приехал. Сейчас вот на клюкве сижу.

– И я из Подмосковья! – обрадовался Сашка. – Земляки, значит. Правильно люди говорят, что мир тесен.

Вновь выпив и закусив, принялись за чай. Сашка наполнил свою кружку морсом.

– Я лучше этого попью. Клюква – ягода полезная. Сегодня набрали?

– Ударно трудились на благо твоего госпромхоза, – кивнул Полковник. – Как видишь, план налицо. Завтра обязуемся снова план выполнить и даже перевыполнить. Спасибо, ты, бугор, появился, продуктов привёз. А то думали, совсем нам хана. – Он пошевелил пальцами босых ног.

– Так вы что, без сапог по болотам ходите? – удивился Сашка. – Там же воды по колено. Знал бы, захватил вам на складе по паре сапог. Промхоз должен был вас всем обеспечить…

– Он и обеспечил. Деньги на экипировку мы получили, только пробухали всё до копеечки. Да разве это деньги? Слезы. На два дня выпивки. Скажи, миллионщик?

Алексей улыбнулся, а Полковник продолжил:

– Заработаем вот и справим себе чоботы в лучшем виде. Будь, бугор, спокоен, не подведём.

– Да. На сборе клюквы самые заработки, – сказал Сашка. – Я хочу после практики ружьё штучное приобрести. Оно дорогущее. А здесь за месяц люди хорошие деньги зарабатывают.

Полковник и Лёшка переглянулись.

– Ты, бугор, денег настоящих не видел. За штуку ишачить готов. Вот у Лёхи в свое время бабок было, как у дурака фантиков! Миллион! Это мы сейчас с ним здесь, в болотах. Но, верю, и на нашей улице праздник будет…

Немного помолчав, Сашка обратился к Алексею:

– Может, расскажешь про миллион. Неужели у нас можно столько денег заработать?

– Рассказать можно, – сказал Алексей. – Только когда я про жизнь миллионера вспоминаю, мне может плохо стать. Давай лучше второй фунфырь из твоей лодки принесём, мы его видели, когда продукты брали. Чего водке зря киснуть?

Принесённую водку вновь разлили по кружкам. Выпили без тоста, как сказал Полковник – по «колымским законам»: кто хочет – пьёт, кто не хочет – не пьёт. Закусывая, Алексей попросил:

– Саш, ты нам пока про глухарей поведай. Что это за птицы такие? А потом я про свои миллионы расскажу. Мне с духом собраться надо, про миллионы говорить трудно, про них петь нужно.

Сашка согласился и, вспомнив институтские лекции, стал описывать, как выглядит глухарь, как на него охотятся, какое из него может получиться прекрасное чучело. Похвалился, что в прошлом году сам добыл замечательный трофей, подойдя на выстрел под глухариную песню. Закончив рассказ, посмотрел в глаза Алексею:

– Ну, теперь твоя очередь…

И тот стал говорить:

– Лет восемь назад закончил я армейскую службу. Был отличник боевой и политической, комсомолец, сержант, танкист, механик-водитель. Домой после дембеля решил не ехать. Отца у меня нет, мать на заводе работает, жили мы в коммуналке… В общем, посоветовали мне друзья завербоваться на Крайний Север. Мол, поживёшь пару лет в лесу, денег накопишь, тогда и домой можно вернуться. Ну, я согласился и очутился в этих краях. Определили меня на вездеход водителем. В бригаде коллектив хороший, зарплата огромная. Живи и работай. Я в округе всю тундру изъездил. Скоро всех оленеводов знал, и Лёху тоже все знали. Так два года прошло, а потом слетал я в Сочи и там не устоял от соблазнов разных, все свои накопления ухлопал…

Алексей достал сигарету и закурил. Потом продолжил:

– И вот как-то еду я на своем вездеходе, вспоминаю Сочи. А сам уставший, грязный, как чёрт, – несколько дней из-за рычагов не вылезал. Тут вспомнил, что обещан одному оленеводу радиоприёмник завезти. Давно его купил, а тут как раз деньги закончились – день рождения свой с ребятами праздновал… Ну, сделан крюк километров в сто. Захожу в чум, оленевод там. Обрадовался, когда я приёмник достал. Пока я его настраивал, оленевод сундучок открыл, а он полный денег. Пачка к пачке. У меня аж дыхание пропало. Вот это да! Нашей бригаде всем вместе за год не заработать. Оленевод мне деньги отсчитан: «На, – говорит, – тебе хороший человек, заезжай к нам в гости, всегда будем рады видеть!» – И сундук захлопнул, а вместо замка палочку воткнул.

Я чай с ним попил, потом попрощался, сел в свой вездеход и поехал. Но отъехал недалеко. Остановился в лощине, и верите, не могу больше рулить, перед глазами сундук и деньги. Зачем всё это оленеводу? Где он эти деньги потратит? А у меня вся жизнь впереди. Пот холодный меня прошиб. Достал я бинокль, вылез из вездехода и стал за чумом следить. Дождался, когда хозяин уехал, и в чум. А там набил свой рюкзак деньгами доверху, только несколько пачек оставил. И помчался куда глаза глядят. Ехал, пока вездеход в болоте не утопил. Потом до ближайшего посёлка добрался, помылся, побрился, купил билет на самолет и… пропал Лёха для всех без вести.

Такое сообщение и матери с работы послали. Она даже могилу мне устроила, на последние свои деньги памятник поставила. Любит меня мама. Только я после всего этого писать ей не могу. Пытался – не получается. Знаю, что, когда сообщу ей, что живой, простит. Но зачем?

Обосновался я в Москве – город большой, затеряться проще. Ксиву себе новую справил. Был Иванов, стал Сидоров. На работу устроился дворником. Деньги не тратил, жил на одну зарплату. С полгода продержался, потом не выдержал, снова в Сочи махнул. Загулял. Рестораны, девки, такси дежурит, за минералкой и пирожками катается. Лучшие номера в отелях для меня, музыкантам сотенные на чай. Скоро все в Сочи узнали, что появился у них в городе миллионер, Лехой зовут.

Кутил я так с месяц, пока в одно прекрасное утро в дверь моего номера стук-стук. Заинтересовались органы правопорядка, откуда у дворника столько денег? Давай меня колоть, я никак. Потом подсадили ко мне в камеру «утку», ну, я и проболтался…

Меня в наручниках на место совершения преступления привезли, решили очную ставку с оленеводом сделать. Я в камере с неделю сидел, ждал, когда моего знакомого в тундре отыщут. Нашли его, привезли на вертолёте. Оленевод на меня посмотрел и говорит: «Однако, это не тот человек. Тот другой был». Следователь за голову схватился. Как не тот? Оленевод свое твердит: «Однако, это не тот. Тот мужик с бородой был». Прилепили мне бороду, тут меня оленевод и опознал. «Этот, – говорит, – мне радиоприёмник привозил. Наверное, он и деньги забрал. Но точно не знаю, не видел». Честный оленевод, что было, то и сказал.

Дальше был суд – гуманный и справедливый. Дали мне за хищение частной собственности срок, который я от звонка до звонка отмотал. Теперь вот клюкву-ягоду собираю по два рубля за килограмм…

Молчание первым нарушил Полковник:

– Не грусти, Лёха, бывает. С матерью только ты не прав. Напиши ей обязательно. А денег мы с тобой и на клюкве заколотим. Вон бугор большие заработки обещает. А сейчас давай спать. Мы тут в доме нары сколотили, ты с нами или как?

– С вами. Ночью холодно даже у костра. А я выспаться хочу. Меня завтра рано не будите.

– Тогда ты спи, а мы с твоим ружьишком и собакой с рассвета по тайге побродим. Разрешишь? Лёха стрелять умеет – в армии отличником по боевой был.

– Берите, – разрешил Сашка, – только осторожнее. Идите по реке. Думаю, глухари опять прилетят.

Он долго не мог уснуть. Лежал на нарах и пытался представить, как бы поступил, окажись в его руках столько денег, но так и не смог…

Утром Сашку разбудили новые знакомые:

– Смотри, бугор, какую птицу грохнули! – доложил Полковник. – Большая, на всех хватит. Только не знаем, как она называется.

– Я же вам вчера рассказывал, – улыбнулся Сашка. – Это и есть глухарь. Поздравляю с трофеем…

Солнце было уже высоко и пригревало. Умывшись в реке, и Сашка присел у костра. Мужики, успевшие заварить себе чифира, по очереди пили его мелкими глотками из кружки. Предложили Сашке, он отказался. Налил себе в кружку, кипяток, надавил туда клюквы и положил сахар. Кусок чёрного хлеба намазал маргарином. Сливочного масла в посёлке не продавали, но и с маргарином получилось вкусно. Когда позавтракали, пошли на ближнее болото собирать ягоду-клюкву. План необходимо было выполнять…

Найденный заяц

Наконец-то до нас дошли сведения, что охота на зайцев с гончими собаками разрешена в ближайшие выходные! Охотничья душа поёт. И как ей не петь? Ведь для настоящего охотника любая охота – праздник. А если это ещё и открытие охоты – праздник двойной!

В нашей компании всё готово для предстоящего праздника. Есть машина, на которой можно добраться до охотхозяйства. У каждого из нас имеется по охотничьему ружью, необходимая амуниция, одежда, патроны… А главное – собака, со всеми необходимыми документами.

Мои друзья купили собаку не так давно – в соседнем районе у одного мужика, который назвался охотником. Для меня это не так важно. Важно другое, что состоится выезд на охоту, общение с товарищами. Я смогу побродить по лесу, послушать голос гончей, отдохнуть и отпраздновать открытие сезона в этом году. Но сейчас голова моя просто опухла от свалившейся задачи закупить на всех еды…

– Мясо покупать?

– Нельзя! Плохая примета, с мясом – на охоту.

– А курицу можно? Не на птицу же едем охотиться.

– Солёные огурчики – это обязательно. Закуска хороша. – А что будем закусывать?

– Вот, дурья башка, совсем про это забыл! А пиво брать?

– Пиво без водки – деньги на ветер. Не я придумал, все говорят.

– А голова утром болеть не будет?

– Кефиру не забыть…

Лечу в магазин. Это купил, это купил, а это что на полке? Никак «утятница»? Чугунная, небось.

– Это жаровня! – Женщина-продавец мило улыбнулась.

– А как вы думаете, зайца можно в ней готовить? Тушить с овощами, например.

– Хоть чёрта. Только рога не забудьте ему отрубить. – И снова милая улыбка.

– Все понятно. Вот что значит, популярно объяснено. Никаких больше вопросов. Покупаю!

«Утятница»-жаровня в моих руках, смотрю на женщину-продавца и показываю ей язык. У неё открывается рот, но я уже выскочил из магазина на улицу.

– Ух! – перевёл дух. Купил вроде всё согласно списку. Теперь, главное, дома собрать всё охотничье и ничего не перепутать, не забыть. А то раз уже было – ружьё на охоту взял шестнадцатого калибра, а патроны двенадцатого. На зайца приехал. И, как назло, у друзей нет ни одного нужного мне патрона шестнадцатого калибра. Хорошо, егерь сжалился и в деревню домой съездил, привёз мне четыре патрона. Но по зайцу я в тот день всё равно промазал.

Вот и мой дом. Звоню в дверь. Открывает жена.

– Привет!

– Привет. Я жаровню купил. Чугунную!

– Зачем? – резонный вопрос.

– Как зачем? Зайца в сметане тушить станем.

– Какого зайца? На которого охотиться едете?

– Да!

– Так ты же, сколько я тебя знаю, ещё ни разу зайцев с охоты не приносил. Напьётесь в лесу, и все дела.

– Как не приносил? – возмущаюсь я. Вспоминаю и не могу вспомнить. По-моему, было один раз, в детстве. Но тогда зайца мой батя добыл.

– И про пьянку ты не права. Может, и выпьем по капле. Имеем право, ведь праздник. А зайца обязательно привезу, раз жаровню купил. Жди! – Я ставлю точку в нашем разговоре и иду переодеваться.

Хочется переодеться быстро, но получается как всегда. То одного не могу найти, то другого. Бегаю но комнате и теряю уже найденное. Не выдерживаю и зову жену:

– Милая, помоги!

Через несколько минут всё приготовлено. На кухне пью на дорогу чай с бутербродами, каждую минуту смотрю на часы и жду звонка в дверь квартиры.

Наконец друзья приехали.

– Ничего не забыл? – спрашивает напоследок жена.

– Нет! Нет! – Я вскакиваю и бегу на улицу, успевая по дороге захватить те из своих вещей, которые первыми попадаются под руку. Жена подносит к машине все остальное забытое мной.

– Зайца не забудь привезти! Обещал!

– Какой вопрос? Конечно, заяц будет.

Друзья-охотники подтверждают сказанное. Жена машет рукой отъезжающей машине.

– Ничего не забыл? – спрашивают товарищи.

– Будьте спокойны, – вытираю я пот со лба. – С праздником вас всех! С открытием охоты!

– Ты чего? Зайца обещал с охоты привезти?

– Так получилось. Купил сдуру в магазине «утятницу», ту, в которой мясо тушить можно в сметане. Знаете?

Все кивают.

– Вот и обещал жене без зайца не возвращаться. Буду теперь стараться. Лишь бы собака не подвела.

– Собаки, – говорят мне.

– Какие собаки? У нас же одна. Что, ощениться успела?

Шутка удалась. Ребята смеются.

– Да нет. Мы просто нашего знакомого, старого гончатника, с его таким же старым выжлецом на охоту пригласили.

– И что, они согласились ехать?

– Оба. Едут во второй машине.

– А что старик с нами – это хорошо. Уважаемый охотник, настоящий гончатник.

На минуту мы замолкаем. Смотрим в окна машины на мелькающие деревья и кусты вдоль дороги. Каждый думает о своём. Вторая машина с собаками, дедом и ещё с парой охотников ждут нас в условленном месте.

Останавливаемся, все выходим из машин, здороваемся друг с другом и говорим об охоте и предстоящем открытии. Улыбки у всех на лицах и даже на собачьих мордах. Особенно веселится старый выжлец, как-никак на охоту идёт, соскучился не меньше нашего. Обговорив все вопросы и окончательно утвердив маршрут (с заездом к егерю за путёвками), выезжаем на место.

Через два часа на месте. Машины заглохли, успев напоследок отравить окружающий нас чистый лесной воздух выхлопными газами. Люди и собаки наконец-то вдохнули аромат осеннего леса.

– Ух! Хорошо-то как!

Собаки чуть прискуливали от радости предстоящей охоты. Их привязали на поводках, не забыв поставить перед каждой по миске с едой.

– Наливай!

Через минуту на траве расстелен брезент, нарезаны большими кусками свежие огурцы, помидоры, яблоки, колбаса и сыр, открыты консервы и термосы с чаем. И, конечно, всё остальное.

Разлили по стаканчикам, чокнулись.

– За праздник! И, как говорится, ни пуха и ни пера.

– К чёрту!

Пока закусываем, уже налито по второй.

– За удачу!

После третьей пошёл разговор. О чём? Конечно же, об охоте, и в первую очередь о заячьей. Вскоре стемнело, и только пламя вокруг костра освещало сидевших и лежавших на земле охотников и успокоившихся гончих собак…

Ночью был заморозок – как-никак середина сентября. Поёживаясь от холода и выпитого с вечера, сели завтракать. Ели недолго.

– Пора! Пора!

Собаки отпущены. Ружья собраны. Всё ненужное убрано в машины. Идём в лес, туда, где, по нашему мнению, всю ночь жировали зайцы. Над лесом встаёт солнце.

– Давай! Давай! Ищи! Ищи! – кричим, подбадривая собак.

Из моей головы не выходит одна мысль: «Неплохо бы добыть зайца!»

Настроение хорошее, день только начинается и вся охота ещё впереди…

– Ау! Ау! Гав! – залаяла гончая, не так далеко от меня.

Все остановились.

– Гонит! Поднял! – кричат ребята. Разбегаемся по лесу, стараясь встать на «лазы», где должен пройти заяц.

– Ау! Ау! Гав! – приближается гон.

Сердце в груди колотится, готово выскочить. Ладони мигом вспотели. Лихорадочно дергаю на ружье предохранитель. Нервы.

– Гав! Гав!

Я вижу выжлеца. Морда – носом у земли. Нюхает, бежит, лает и… пробегает мимо меня.

Зайца нет! Может, проглядел?

Выжлец тем временем пересекает дорогу и, продолжая кого-то гнать, скрывается в лесу. Гон становится всё тише и тише. Наконец стихает полностью.

Недоумеваю, почему выжловка не подвалила к гону? Где она? Проходит минут тридцать. Устав стоять на одном месте, иду по дороге. Навстречу – друзья-товарищи.

– Зайца перевидел?

– Нет! Выжлец бежал один.

– Прошляпил?

– Нет! Я уверен!

– А выжловка где?

– Тут крутилась с минуту назад. Прямо под ногами.

– Непонятно. Идем дальше и кричим.

Прошли по лесу еще с километр.

– Тихо! Гонит!

Снова бежим в разные стороны. Я встал спиной к березе и прислушался.

– Гав! Гав!

Собака уже на дороге, но выстрелов нет, и гон стихает. Что за наваждение? Опять просмотрели!

Через некоторое время наша компания снова в сборе. Не спеша подходит дед. Ружьё за плечами. Он улыбается и курит.

– Дед, что это с твоим кобелём? Второй раз гонит, а зайца нет. Может, пустышку гоняет?

Дед на секунду задумался, выпуская клубы дыма над головой.

– Почему пустышку? Он работает. Просто молодость вспомнил, как он раньше работал. Не обращайте на него внимания, пусть отдыхает как умеет…

До обеда выжлец ещё пару раз пробегал мимо нас. Мне даже показалось, что гончак деда будто разговаривает сам с собой, гоня по лесу что-то своё, известное ему одному, но никак не зайца. Выжловка голоса так и не отдала. Ни разу…

Обедали, собравшись у большого старого пня, на котором разложили нехитрую снедь. Обедали и говорили, не забывая подкидывать выжловке не доеденные нами кусочки. Гончака не было, он гонял. Я посмотрел на друзей и подумал: «Как хорошо, что на этом белом свете есть страсть, нас всех объединяющая!»

Огорчало лишь отсутствие зайца. Я не мог представить, как смогу без него появиться вечером дома. Хотелось добыть зайца всё сильнее и сильнее…

Вновь охотимся. Наконец дед вскинул руку вверх, заставив всех прислушаться:

– Гонит!

– Ладно пугать. Опять выжлец дурака валяет.

– Гонит! Справа! Две собаки лают, но одна – точно не мой кобель. Может, выжловка?

Гон приближался, и вот – выстрел! Прямо на дороге. От нашей компании всего в каких-то пятидесяти метрах. Кто же стрелял?

Вскоре мы увидели молодого парня, что-то высматривающего в траве на обочине.

– Ты стрелял? – спросили мы.

– Я! Мы тут с мужиками гоняем. Заяц только что проскочил. Далековато было, но я все равно пальнул. Видно, не попал. Он через дорогу сиганул.

Потоптались и мы. Через минуту на дорогу выскочили разгоряченные гоном собаки. Распутали следы давно ушедшего зайца и вышли туда, где по нему стреляли.

Конечно, мы их скололи. Они бросили гнать и стали крутиться возле нас. Через некоторое время к нам присоединилась вторая команда гончатников. То да сё, что да как. Разговор затянулся минут на тридцать. Ребята оказались хорошие, настоящие охотники. Раньше мы их в этом хозяйстве не встречали. А жаль, давно бы нашли общий язык.

Пожелав им, а они нам хорошей охоты и ни пуха ни пера, мы послали друг друга к чёрту и разошлись в разные стороны. Они зовут своих собак, мы своих. А мне хочется остаться с чужими собаками и охотиться, ведь они рабочие. Но делать этого нельзя, мы одна компания, а они другая.

До вечера ходим друг за другом, но гона нет. Мы и кричали и лазили по кустам с надеждой поднять зайца с лёжки. Думали, выскочит «шумовой», мы собак и наставим на его «горячий» след. Глядишь, и погонят. Выжловка же должна гонять. Мужик, у которого её покупали, очень нахваливал собаку. А когда покупку обмывали, говорят, даже прослезился. Но, как мы не старались, зайцы из-под наших ног не выскакивали, а выжловка так и не заработала.

– Пора к машинам. Поохотились – и слава богу, – подвёл итог охоте дед.

Я скис окончательно. Хорошее настроение меня покинуло. Как вернуться домой без трофея? Начал про себя просить Бога помочь и послать мне зайца. Желательно на верный выстрел. Молился и каким-то «третьим» чувством ощущал, что сейчас повезет.

Ребята шли к машинам, а я решил обследовать небольшой участок молодого ельника – самые заячьи места. И не ошибся. Заяц поднялся с лежки, чуть в стороне. Я его сразу и не заметил, скорее почувствовал. Повернул голову, а он мелькает между ёлок. Только я его и видел.

– Ушёл, зараза! – сплюнул я от злости и пнул ногой росший рядом мухомор, разлетевшийся на мелкие кусочки.

Пошёл догонять своих и каким-то образом вышел на то самое место, где днём стреляли по зайцу. На всякий случай осмотрелся и вдруг заметил в траве еле заметную тропку. Не сюда ли заяц того мужика рванул? Вроде больше некуда. Машинально пошёл по тропинке и вдруг увидел прямо перед собой что-то серое.

Заяц? Не может быть! Точно заяц!!!

Присев перед ним на корточки, стал внимательно разглядывать его длинноухую мордочку, покрытую около глаз ржаво-бурым мехом. Поднял его за лапы, покрутил – крови не видно. Принюхался – свежий. Снова повертел перед собой. Свежий же!

И тут я начинаю понимать, что, возможно, это тот самый заяц, по которому стреляли. Он, скорее всего, пробежал после выстрела последние в своей жизни пятьдесят метров и упал. А я его и добрал. Правда, на нём почему-то нет крови. Ну нет – и ладно. Главное – заяц есть, и он мой!

– Господи, спасибо!

Оказывается, правду люди говорят, что если очень захотеть, то обязательно сбудется. Стреляю в воздух. Раз, два. Гильзы в патронташ. Дело сделано, я в это охоту с трофеем. Друзья у машин. Ружья в чехлах, собаки на поводках. Даже выжлеца поймали.

– С гона сняли? – киваю я на него.

– Да, еле остановили, неугомонного нашего, – смеются ребята.

– А это ты стрелял?

Лицо моё светится от радости.

– Зайчишку встретил и добыл. Прямо с лёжки взял. Получилось.

Развязываю рюкзак и достаю зайца. Меня поздравляют.

– Чудно. Заяц окоченеть успел, – говорит дед.

Но его никто не слышит, кроме меня. Я смущаюсь и быстро прячу добычу в рюкзак…

Дома, снимая с зайца шкурку, я обнаружил след от одной крупной дробины. Она попала зайцу по месту, пробила жизненно важные органы, но на месте его не остановила. А может, к моей радости, всё это произошло неслучайно?

Воспоминания о Трубаче

На Руси первые гончие собаки появились с древних времён. Однако, когда точно эти собаки образовались и какой имели первоначальный вид, не установлено. Не буду подробно вдаваться во все исторические справки, для чего и каким образом использовались на охотах гончие собаки. Только скажу, что псовая охота вначале была менее популярна, чем соколиная. Но со временем охота с собаками всё более развивалась и достигла расцвета где-то в семнадцатом-восемнадцатом веках. Тогда-то и стали ценить гончих собак за их голос и злобность к зверю. С ними часто организовывали охоты на волков, которых удачно уничтожали в больших количествах.

Шли годы, менялись способы охоты, менялись у гончих собак и их рабочие качества. Совершенствовалось мастерство, улучшалось их чутьё и видность, охотники всё чаще своё внимание стали обращать на это. Собак начали оценивать по их полевым признакам. А так как в те старые добрые времена в России охотились почти круглый год, гончие собаки работали хорошо.

Социалистическая революция 1917 года перевернула спокойный уклад жизни людей, живущих в России с ног на голову, а уцелевшие гончие собаки перешли в руки охотников – рабочих и крестьян. Как говорится, собака стала достоянием широких масс трудящихся. Тогда-то, согласно исторической справке, первый кинологический съезд, проходивший в Москве в 1925 году, выработал стандарт пяти пород гончих собак. Может, это и хорошо.

Но, однако, революция «уравняла» людей в правах и обязанностях, а главное, в финансовых возможностях, доходы граждан России были по их «труду». В связи с этим полностью перестал существовать псовый вид охот. Охотникам-гончатиикам стало не под силу содержать и кормить много охотничьих собак. Обычно содержалась одна собака, редко две. Поэтому получила распространение ходовая охота. На охоте одна гончая теперь выполняла функции целой собачьей стаи…

С такими вот гончими собаками я и начал охотиться, когда в первый раз меня, еще ребенка, мой отец взял с собой на охоту. Волков в подмосковных лесах уже не водилось, и зверем, которого гоняли гончие собаки по лесу, был заяц-беляк.

С тех пор прошло много времени. Заячьих охот отложилось в моей памяти множество. Тогда нас интересовал не только добытый трофей (хотя каждый мечтал вернуться домой с зайцем), но и сам процесс охоты.

Содержание выжлеца или выжловки в малогабаритной квартире самого обыкновенного «хрущёвского» дома, где на кухне члены семьи завтраками, обедали, ужинали по очереди и только в праздничные дни могли себе позволить собираться за одним столом в комнате-зале, было, как понимаете, проблематично. Охотник мог вместе со своей любимой гончей собакой вылететь из квартиры, как пробка из бутылки. А значит, охотнику нужно было думать, где и как найти для своей любимой псины сухое, чистое, просторное, удобное, доступное для солнечного света и свежего воздуха, и без сквозняков, помещение. Обязательно нужна была огороженная сеткой вольера для выгула собаки. И самое интересное, что охотники умудрялись находить такие места, и собаки жили в более или менее приемлемых условиях. А мы, хозяева собак, каждый день, иногда не по одному разу в день, в любую погоду тащились с бидончиком еды в руках из дома к своим любимцам, чтобы вовремя накормить и погулять с ними.

Наконец сарайчик построен, собака выращена и воспитана, дальше что? Правильно, охота!

Компания гончатников у нас подобралась неплохая. От опытных стариков, знающих всё, что касалось охот с гончими собаками, до молодых и юных, только начинающих постигать азы таких охот.

Летом в межсезонье виделись мы нечасто. Иногда встречались те, кто мог, выпивали, общались, обсуждая работу наших гончих и предстоящее открытие охотничьего сезона и будущие охоты. Выглядело это примерно так:

– Володя, как твоя Соловушка? Мастерство наработала? – спрашивает пользующийся большим авторитетом старейший гончатник Николай Николаевич.

– Какое там! Никак не научится тонный заячий след на сколах быстро выправлять, – отвечает Володя.

– Да, хороша у тебя Соловушка. Чутьё отличное. Но когда косой начинает хитрить, следы путать, делать свои заячьи двойки, тройки и скидки, тут чутья маловато, – со знанием дела поддерживает разговор кто-то из нас.

– При всех этих заячьих хитростях гончей в первую очередь мастерство требуется, иначе заячьи уловки не распутать, – добавляет Николай Николаевич.

– Понимаю. Стараемся мы с Соловушкой, и так ни выходных, ни проходных, все время в лесу, жена уже сколько раз высказывала! К сезону обязательно собаку поставлю, сделаю гон ровным, без этих чёртовых сколов. – Володька говорит, и его глаза загораются охотничьей страстью.

– Ты так не переживай, – успокаиваем его мы. – Выжловка молодая ещё, дай срок, пойдёт.

– А если у неё и будут в этом сезоне во время гона непродолжительные перемолчки, то здесь ничего страшного нет, она всё равно со временем станет мастеровитой, – ставит точку в разговоре о Володькиной Соловушке Николай Николаевич.

На какое-то время все замолкают. Думает каждый о своём, но, как всегда, молчание непродолжительное. Скоро кто-то начинает:

– Ну а как у твоего Будилы жизнь?

Василий, молодой парень, не так давно влившийся в нашу команду, вместо ответа машет рукой. Помолчав с секунду, с грустью добавляет:

– Что ему плохо? Жрёт и спит. А в лес выйду, носится между деревьев, как хорошая скаковая лошадь. Добычливости нет никакой. Не может Будишка зайца найти.

– Будило от хороших родителей. Пойдёт. – Николай Николаевич достаёт сигареты и закуривает. – Ты где с выжлецом ходишь, в этом лесочке у города?

Тот кивает.

– Ты учти, чем скорее гончая найдёт зверя и поднимет, тем добычливее она считается. Так?

– Так!

– В том лесу, где ты его таскаешь, зайцы практически не обитают, то есть насыщенности зверем леса нет. Это обстоятельство ты не учитываешь. Состояние погоды тоже. Зверь более чуток и будок, когда опавший лист или снег хрустят под твоими ногами, от собаки тоже шум идёт значительный. Вот поэтому подъём зайца лёгок. Понял?

Василий кивает головой.

– Если лес твой – проходной двор, то зайцы к этому уже привыкли, людей и собак не боятся. Вывод? – Николай Николаевич, хитро прищурив глаза, обводит взглядом всех нас. Многие знают ответ, но из уважения к нему помалкивают.

– Так вот, – продолжает он. – В таком лесу зверь днём лежит плотнее, а утром и вечером зайцы становятся более осторожными. Учитывай и этот факт, когда выжлеца натаскиваешь. Он кровей хороших, со дня на день пойдёт. Ты, главное, не ленись.

– Обижаете! – улыбается Вася.

– Николай Николаевич, а как ваш Трубач, в силе ещё?

– Ничего, дай бог ему здоровья. Я тут пару дней назад ходил в лесок. Так он ещё гонял. Конечно, не так, как раньше. Но голос прежний. Не гонит, а поёт. – Так Николай Николаевич отзывается о своём любимце.

Тому уже лет за десять, это точно. Я его узнал уже сформировавшейся собакой. А мы охотились вместе порядком. Получается, кобелёк в годах.

Николай Николаевич как будто читает мои мысли. Говорит:

– Пора, конечно, моему Трубачу на пенсию. Но оградить его от леса я не смогу. Сезон наступит, обязательно его с собой возьмем, пусть старик потешится. Помните, мужики, как он зверя гонял? – И, не дав нам слова сказать, Николай Николаевич вспоминает: – У Трубача не голос, а голосище. Лай, словно труба играет. Голос сильный, доносчивый, гонит зайца в лесу – музыка слышится. Голос Трубач всегда отдавал щедро.

Он замолкает, обводит всех нас, сидевших рядом с ним, взглядом. Вдруг кто-то захочет поспорить по этому поводу. Мы, конечно, молчим. Старый охотник-гончатник тут прав. Мне не раз самому приходилось слышать гон Трубача. Но так как на слова Николая Николаевича с нашей стороны нет никакой реакции, он рассказывает дальше:

– Всегда мне на охоте лихо удавалось понять ход зверя, и всё благодаря голосу моего выжлеца. Он кобель кровный, тут не поспоришь.

Мы с ним соглашаемся.

– Собак у меня перебывало много, разных гончих повидал. Русских пегих смычок имел, арлекинов заводил, один раз эстонскую гончую подарили. Ничего не могу сказать, хорошие собаки вырастали. Гоняли без проблем. Ну, толькож русским гончим моя охотничья душа ближе всего. Прикипел, можно сказать, к ним всем своим телом.

Николай Николаевич вздохнул. Казалось, ещё немного – и у него на щеках мы увидим слезы.

– Первый стандарт русской гончей был утверждён аж в 1896 году. Так-то, кто не знает.

Поражаемся его осведомленности и слушаем всё о породе русской гончей.

– Вы о Трубаче? Я с ним ни разу не охотился, – перебивает Николая Николаевича Василий.

– Расскажите о его голосе поподробней. А то у моего Будилы, кажется, не того…

– Чего не того?

– Голос недоносчивый! Слышу я его плохо.

– Вот я вам говорю, у моего Трубача голос музыкальный. Голос с заливом, с заревом. Его голос за версту услышишь.

– Что такое залив? – Василий ещё не осведомлен такими тонкостями в знаниях охотничьих свойств гончих собак.

Николай Николаевич довольно улыбается, по его лицу видно, что ему доставляет огромное удовольствие рассказывать нам о собаках. Он достаёт сигарету и снова закуривает. Делает всё неторопливо. Мы ждём. Николай Николаевич глубоко затягивается.

– Гончая, которая почти беспрерывно подаёт свой голос, и он у неё всё время меняется, есть заливистая. Когда такая гончая гонит, кажется, что по зверю ведёт не она одна, а сразу несколько собак. Например, таким является мой Трубач, послушаешь его гон – и ясно, выжлец «залился». А так как его «залив» идёт на низких нотах, то это ещё зовётся заревом. Понятно?

Василий кивает, но по его глазам видно – в монологе Николая Николаевича ему не всё понятно. Я успокаиваю:

– Ты, Вась, не волнуйся. Пообщаешься с гончатниками годочек-другой, и все поймёшь. Услышишь и о пустобрехах и о молчунах. Узнаешь, что такое вязкость, полаз, паратость, и так далее и тому подобное.

– Я уже многое из того, о чём ты говоришь, знаю, – с обидой в голосе отвечает Василий. – Прежде чем собаку гончую завести, я литературы об этом прочёл ой как много!

– Книги – это хорошо. Только разве по книгам можно на самом деле гон услышать? – Николай Николаевич смеётся.

– Ладно, Вась. Сезон начнётся, всего насмотришься и наслушаешься. Правда, охотники?

– Это точно, одно дело – теория, другое – практика.

– А помните, как мы охотились? – Володька сменил тему разговора. Он начал рассказывать. Всё, о чём он говорил, появлялось перед моими глазами. Мы ударились в воспоминания.

– Мы туда небольшой компанией выехали. Здесь под городом. – Он посмотрел на меня и на Николая Николаевича. – Соловка была, Трубач. Они сразу зайца подняли. Мы в разные стороны. Николай Николаевич где-то у заячьей лёжки остался. Ты не помню, куда рванул. – Володька кивнул в мою сторону.

– А я на болотце у дороги встал. Аккурат посреди ёлочка росла, под неё и спрятался. Стою, денёк отличный, морозец, солнце, снежок уже был. Гон идёт на меня. Главное – круг не первый, один раз заяц болотце уже пересёк. По следам, где он прошёл, выжлец и выжловка за ним проскочили. Собаки гнали парато, зайца я перевидел первый раз, только подставиться не успел. Теперь занял «лаз», гон слышу хорошо, ближе и ближе. Ружьё поднял. Жду. Вдруг в мелколесье собачки скололись. Замолчали. Через минуту гонный след выправили, слышу, погначи «по зрячему». В штык ко мне идут. Вот сейчас, сейчас. И правда, вылетает белячок, мех на нем белый-белый, под цвет снега. Прикладываюсь ему по ушам и не пойму, рядом второй беляк через болото скачет. Думаю, двоится. Аж на секунду ружьё опустил. Хорошо, болотце довольно широкое. Они уже по серёдке бегут, как близнецы. Ну тут уж я не сплоховал. Хлоп одного! Хлоп второго! Они кувырком. Так обоих дуплетом и положил. Вот это везуха, никогда со мной такого больше не случалось, чтобы дуплетом и двух «косых» одновременно. Не права пословица: «За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь», у меня вот получилось. – Володька умолк.

– Было, не врёт, – подтвердил Вовкин рассказ Николай Николаевич. – Всякое было. Один раз у нас охотник на костылях на зайцев ходил.

– Это Лёха был! – не удержался я. – Никогда не забуду. Мы гуськом по дорожке, он на костылях за нами шлепает. Нога в гипсе. Перелом. Прыг! Прыг! Только двустволка за плечами болтается. Здесь собаки подняли: – Ай-ай-ай!

– Все рванули кто куда, зверя перехватывать. А мне интересно, смотрю, что наш калека делать станет. Он в азарте костыли в разные стороны как киданёт. Ружьё сдёргивает. Всё внимание на собак. А забыл, что нога здоровая одна. Гляжу, закачался и хлоп на землю. Хорошо, что на «третью» точку упал, на мягкую. А то мог и вторую ногу сломать. Сидит, а заяц мимо него. Он выстрелить так и не успел. Весь гон на заднице и просидел. Я потом к нему подходил, костыли подавал и с земли поднимал. Вот это настоящий гончатник. Ну, ладно там, на рыбалку пошли или на уток постоять, то есть посидеть, а здесь охота самая ходовая. Кому рассказать, не поверят. А он так за нами весь день и пропрыгал.

После меня не удержался от рассказа и Николай Николаевич:

– Вот помню, как я к родным в соседнюю область поехал. Тогда Трубач только начинал гонять. Совсем ещё щенок был. Думаю, ладно, близких повидаю, заодно выжлеца понатаскаю и сам отдохну. Зайчишек, правда, в тот год там немного было. Не урожай, видно. Да мне-то что? Главное – процесс. В лесу чернотроп. Охотников в округе нет. Хорошо, никто нам с Трубачом не мешает часа по два-три в день по лесу бродить. Вот где-то день на третий вошёл я в лес, иду и замечаю, как за мной человек крадётся. Почти след в след идёт. Но не догоняет. Топор в руках. Я останавливаюсь, и он стоит. Я пошёл, и он за мной, только за кустами и деревьями хоронится. И что ему нужно? Меня грохнуть топором по башке и ружьё забрать? Так дурак, мужик. Разве можно с топором супротив ружья идти? На внезапность рассчитывает? Это мне понятно. Думает, я его не вижу. Ладно, сейчас я его сам подловлю. Взял и встал за сосну. Спрятался. Слышу, лист под ногами у мужика шуршит. Идёт милый, как только он со мной поравнялся, я из-за ствола выхожу, ружье наперевес:

– Стой! Кто идёт? Руки вверх.

Он от испуга аж топор из рук выронил.

– Не убивай! – орёт.

– Что за мной ходишь? – спрашиваю.

– Местный я. Смотрю, ты в лесу с ружьём. Я и иду за тобой. Жду, когда ты лося застрелишь. Подойду и скажу: – Отдай заднюю ногу, а то заложу. Мы всегда так делаем!

После слов Николая Николаевича все начинаем смеяться. Больше всех Василий, аж слёзы у мужика на глазах. Ничего не скажешь, рассказ поучительный.

Расходимся мы по домам, когда начинает темнеть. Обговорено многое. Главное, договорились о новой встрече и, как только откроется охота с гончими, снова соберемся вместе.

…Охота открыта вот уже несколько недель. А выхода в лес у меня не получается. Выходные за выходными я откладываю встречу с друзьями-гончатниками. Иногда так бывает – то одно более важное дело, чем охота, отвлекает в этой жизни, то другое. Но как говорится: «Если работа мешает охоте, брось работу…» За день перед выходными забываю обо всём, в голове только заячья охота. Обзваниваю друзей, а у кого нет телефона, еду к ним домой. И в оговоренный день я самый первый у дома Николая Николаевича. Это время – лучшая пора для гончих охот. Лист с деревьев практически опал, трава прибита к земле не так давно прошедшими заморозками. И зайцы как раз сейчас заканчивают жировать, начнут искать себе места для днёвок. А тут и мы с Трубачом, Соловушкой и Будишкой. Главное, чтобы пораньше оказаться в лесу, на месте охоты.

– И чего ребята запаздывают? – волнуюсь я. – И Николай Николаевич не идёт.

Трубач, живущий в вольере, построенной когда-то нашим дружным коллективом у дома Николая Николаевича, меня слышит и время от времени лает. Его голос, о котором любит рассказывать его хозяин, разносится по всей округе. Странно, как люди, далёкие от охоты и спящие сейчас в своих квартирах, это могут терпеть. Я бы на их месте, наверное, уже высунулся в окно и орал так, чтобы заглушить лай собаки. Но вокруг всё спокойно. Подходит Николай Николаевич, и Трубач молкнет.

– А что народ? Ведь рано, а выжлец вон как подвывал, – обращаюсь я к нашему главному гончатнику.

– Сколько лет уже одно и то же. – Он улыбается. – Хочешь не хочешь, а люди ко всему привыкают.

Логика в его словах железная. Подъезжают ребята. Мы здороваемся, разговариваем, курим, на всё это уходит несколько минут. Машины заводятся, и через каких-то полчаса все мы добираемся до нашего заветного места. Все зайцы в округе нам известны. Многих мы и наши собаки гоняли из года в год, и знаем их «в лицо».

– Осень в этом году сухая, поэтому пойдём краем болотца, место проверим и к ручью выйдем, – командует Николай Николаевич и отпускает Трубача.

Мы согласны, ему виднее. Трубач делает круг вокруг нас, наклоняет морду к земле, принюхивается и исчезает в лесу.

– Гав! Гав! – начинает он лаять. Очень похоже на гон.

– Что это с ним?

– Пусть старик выгуливается. Отойти ему нужно от сарая. Засиделся за последние дни.

– Пусть выгуливается.

Погода сегодня безветренная. В лесу прохладно. Я ёжусь после тёплой машины. Всё равно хорошо. Идём в лес друг за другом. Впереди Володька с Соловкой на поводке, Василий с Будилой, я и еще пара наших друзей, замыкает шествие Николай Николаевич.

– Спускайте собак и не спешите, – говорит он. – Идите просекой, меня не ждите, стар я за вами бегать.

Места нам известные. Гончие начали работать, пошли в поиск.

– Как старик? Чего-то выглядит неважно, – киваю я в сторону Николая Николаевича.

– Плоховат. – Володька смотрит, как тот идёт за нами.

– Ничего, он хоть и стар, а гляди, ещё и зайца возьмёт. Всё равно ему сейчас с нами во сто крат лучше, чем дома.

– Это точно, – соглашаюсь я с Володькиными доводами. – Сердечко только бы его не прихватило.

– Не должно. Хотя прошлый год мы его из леса на руках выносили. Случится, и сейчас вытащим. – На этом наш разговор о здоровье Николая Николаевича закончен, переходим к охоте.

– Может, поможем собачкам? – советуюсь я с ребятами и, не дожидаясь ответа, кричу: – Ай, давай, давай, – подбадривая собак и себя. Ребята на мой призыв не отвечают. И тут в глубине леса гон! Подняли!

– Ав! Ав! Ав!

– Гонит! – орёт Володька.

Секунда – и нас с просеки сдувает, словно ветром, здоровые мужики во всю свою прыть, перепрыгивая через кусты и валежины, разбегаемся по лесу, занимать самые лучшие места – лазы, где вот-вот пробежит преследуемый гончими заяц.

Сердце в груди стучит, готовое выпрыгнуть. Когда Володька закричал: «Гон!», словно ударило током. Бегу по просеке. Останавливаюсь. Место хорошее – край болотца и леса.

– Ав! Ав! – гонит гончая.

– Почему гонит одна собака? Почему не подвалили другие? – Мысли одна за другой проносятся в голове.

– Наплевать! Главное, гон есть и, судя по голосу собаки, заяц идёт в моём направлении. Сейчас основное – это не прозевать зверька. Если я замечу его раньше, чем он меня, полдела будет сделано. Подпущу. А там – бух, и…

Сладкая истома накатывается на меня. Хочется от удовольствия закрыть глаза. Нельзя. Сейчас главное – слух и зрение. Все остальное – потом.

– Ав! Ав! Ав!

Поднимаю ружьё. Руки слегка вздрагивают. Проходит в ожидании минута, другая, в голове стучит одна мысль:

– Вот сейчас, сейчас!

Трубач, выжлец Николая Николаевича, мелькает за деревьями.

– Ав! Ав!

Морда до земли, уши болтаются в такт движениям кобеля, вижу открытую пасть.

– Ав, ав, – несётся из неё.

Трубач гонит непонятно кого и пробегает от меня метрах в пяти. Я недоумеваю. Может, проглядел зайца? Как объяснить это товарищам? Могут не поверить и будут смеяться. Выжидаю какое-то время, гон удаляется и вскоре затихает. Пожимаю плечами и иду к ребятам. Как я и ожидал, всем интересно, почему я не стрелял. Рассказываю, как было дело. Мужики в ответ только улыбаются, по глазам видно – не верят. Подходит Николай Николаевич, и я рассказываю о гоне, о том, что выжлец гнал непонятно кого. Он только улыбнулся.

Тут заголосила Соловка чуть в стороне от нас. Погнала. Опять Володькин крик: «Гон!» Повторяется наш бег, расстановка по номерам. Гон удаляется и затихает. Стою на одном месте с полчаса, надоело. Тихо иду по дороге. Володька машет рукой, сразу я его не заметил. Подошёл.

– Ну, как?

– Тишина.

– По-моему, скололась. Никак не разберётся.

– А Будило где?

– Был с ней, я слышал, как он подваливал.

– Ав, ав, ав! – Гон в нашу сторону.

Оба замираем. Глядим в оба.

Трубач гонит не видимого нами зверя, мелькая чуть впереди. Перескакивает через дорогу и удаляется.

– Видел? – спрашиваю я Вовку.

– Чего с ним?

– Не верили ещё!

Слышно, как гонят Соловка и Будило, гон идёт стороной. Выстрел!

– Готов! – кричит кто-то из ребят.

– По-моему, Николай Николаевич, – говорю я, направляясь на выстрел. Слышно, как взлаяла Соловка.

– Дошла до зайца.

Как мы и предполагали, зайца перехватил Николай Николаевич. Уже успел отрезать передние лапки и отблагодарить собак, которые сейчас крутятся возле него.

– Вы все убежали, а я на дороге остался. Постоял с полчасика, смотрю, катит ко мне зайчишка. Красиво шёл, даже стрелять сначала не хотелось, но подумал, как вы кричать тогда будете. Выцедил его поверх ушей и вдарил. Наповал! – На его губах виноватая улыбка. Всегда так, добудет трофей, смотрит на нас, а вид такой, словно в чем-то перед нами виновен.

– Да мы что! Мы никогда! – говорим все разом одновременно, радуясь за нашего главного гончатника.

– Правильно люди говорят: «Профессионализм не прогулять». А может, и не так?

– Ав! Ав! Ав! – Гон в нашу сторону. Соловка и Будило рядом, значит снова Трубач.

Сейчас даже не дергаемся. Через пять минут он рядом. Гонит азартно. Смотрим на его хозяина. Он – на выжлеца.

– Видно, вспоминает былые охоты, – философски изрекает Николай Николаевич и закуривает.

Молчим, что тут можно сказать. Тоже курим. Зайца в рюкзак к себе положил я, все будет старику полегче, и мне приятно, вроде как тоже поучаствовал в добыче зверя.

– Давай, давай, – подбадриваем гончих и продолжаем охоту. В этот день больше никому не повезло. Взбудить зайцев Соловке с Будилой не удалось. А вот Трубач так и гонял по лесу. Мы ещё пару раз в азарте подстраивались под его гон-песню, и каждый раз Николай Николаевич задумчиво смотрел на своего любимого выжлеца, изрекая одно и то же:

– Вспоминает!

…После выходных Николай Николаевич скончался, больное сердце остановилось. Хоронило его много народа, но только нам он завешал самое дорогое, что у него было – выжлеца по кличке Трубач и свою старенькую двустволку.

Товарный отстрел

Всё! Работать в конторе больше не могу, да и не хочу. Отчеты, отчёты, письма организаций, граждан, ответы на эти письма. Пошло всё к чёрту! Бросаю на рабочий стол ручку и смотрю в окно.

На улице осень, конец октября. Слегка морозит. Снега ещё нет и, наверное, долго не будет. Хотя первый снег, может, и выпадет, – по моим подсчётам, такое произойдёт не раньше чем через неделю. А сейчас на одиноко стоявшем под окнами тополе появились жёлтые листья. Это здесь, в центре Москвы. А там, в охотугодьях у моего друга Сашки, наверно, все листья у деревьев пожелтели. Как я вчера не спросил об этом, когда он позвонил…

– Хватит штаны протирать в твоей охотоведческой организации. Бросай всё и приезжай! – кричал он мне в трубку. – Товарный отстрел лосей начался. Лицензии получил. Настала моя очередь кричать:

– Много лицензий?

– Хватит, поохотишься. Мясозаготовка – дело такое. Одному мне тяжело. Егерь, конечно, поможет. Но всё равно ты нужен. Да и денег подзаработаешь…

Связь прервалась, и мне стало грустно. Перед глазами возникло улыбающееся лицо моего студенческого товарища. Вспомнилось, как мы вдвоём с Сашкой идём по охотугодьям. Рассвет. Морозит. Кусты ивняка в инее, белые, – взойдёт солнце, и всё заиграет, заискрится.

– Ав! Ав! – залаяла собака совсем рядом.

– Лоси, – шепчет Саня.

Мы на секунду замираем.

– Ав! Ав!

Медленно-медленно выходим из-за деревьев и осматриваемся.

– Где Лапка, где она?

Всматриваюсь. Собака стоит на опушке леса, смотрит на нас и лает.

– Что за чёрт?! С ума сошла эта знаменитая лайка охотоведа хозяйства, или с ней что-то произошло?

Сашка улыбается и подносит указательный палец правой руки к губам:

– Тс-с-с-с!

Кивает головой в сторону собаки. До боли в глазах приглядываюсь. Вот оно что. Лосиха-корова, телёнок и бычок двух-трёх лет стоят рядом с Лапой, на фоне деревьев я их сразу и не заметил. Всё их внимание на собаку. Стрелять удобно. Я поднимаю карабин. Лопатка быка на мушке. Жму на курок. Грохот, пламя. Лапа разворачивается и треплет упавшего на землю лося за заднюю ногу… Это было в прошлом году.

Всё! Решено! Еду! Оформляю на работе отпуск, покупаю билеты на поезд и вечером собираю вещи. Одежда, подарки Сашкиной семье, карабин, патроны, документы… На следующий день я в поезде. Отдохну несколько дней от Москвы, от дома и организации, где работаю. Отдохнут и от меня.

За окнами поезда темно. Проводник вагона толкает в плечо. Скоро моя станция. Поезд стоит на ней всего несколько минут, хотя город, где живет Сашка – райцентр. Но таких райцентров по России тысячи и тысячи.

– На охоту? – спрашивает проводник в тамбуре.

Я киваю в ответ и закуриваю. Говорить не хочется. Поезд дергается, скрипят вагоны, и он останавливается. Проводник открывает дверь. Морозный воздух с улицы врывается в тамбур, обжигает лицо и руки. Подхватываю рюкзак, оружие и выхожу на платформу. Кручу головой в поисках друга. Его нет.

– Ну вот, ещё и не встретил!

Прощаюсь с проводником, предварительно угостив его сигаретой, и иду к освещённому фонарями вокзалу. Поезд трогается, снова скрипят вагоны и медленно проезжают мимо меня. Прохожу через вокзал, где народа не так много: пара бабулек с авоськами и мужик спит, похрапывая на весь зал.

Привокзальная площадь. Уазик охотоведа выезжает на неё и, визжа тормозами, останавливается рядом со мной. Улыбка у Сашки во всё лицо:

– Привет! Давно приехал?

– Минут десять назад.

– Чёрт их разберёт эти поезда, то раньше приходят, то опаздывают. Никогда не угадаешь. – Он берёт мой рюкзак и кладёт в машину.

Я открываю рог, чтобы поругаться, но Сашка не дает.

– Садись, – командует он и подталкивает меня в спину.

– Не устал? – Он уже в кабине и заводит машину. – Сейчас переоденемся и в лес.

Через полчаса подъезжаем к его дому. Жена друга улыбается, стол накрыт. Здороваюсь, умываюсь, достаю из рюкзака подарки. Сашка уже разлил по рюмкам водку.

– Так рано? – говорю я.

– Она же не чистая, на клюкве настояна. По рюмочке – в самый раз. За встречу!

– Ты же за рулем!

– Ну и что? Кто есть охотовед в районе? – спрашивает он и хитро смотрит на меня. Я пожимаю плечами.

– Тоже мне, а еще в головной охотоведческой конторе работаешь. Охотовед в районе есть третий человек после батюшки-попа и главы администрации. Вот так вот.

Мы чокаемся и выпиваем. Всё мое тело охватывает усталость. Водка и еда делают своё дело. Расслабуха полная. Хочется сидеть, выпивать и разговаривать. Подумываю о том, как бы предложить Сашке сегодня за лосями не ехать. Пока соображаю, поймёт меня мой товарищ или нет, Сашка встаёт из-за стола.

– Хватит, закусили – и хорошо. До вечера дотянем. Поехали.

Я с грустью смотрю на него. Он перехватывает мой взгляд.

– Ты на охоту приехал или отъедаться? Грохнем сегодня пару сохатых и отдохнём. Вставай, а то скоро рассветёт. Место одно хочу успеть проверить. Лоси наверняка там будут.

Не хочется, а надо. Быстро переодеваюсь в охотничью одежду. Карабин в руках. Лапка прыгает мне на грудь, виляет закрученным в тугое кольцо хвостом, пытается лизнуть меня в лицо. Я ласково треплю её за ушами.

– Хватит целоваться с моей бесценной. – Сашка надевает на Лапку ошейник и сажает на поводок. – В машину!

Мы с Лапкой выполняем команду.

– Как она? – киваю я на собаку.

– Отлично. Цены ей нет. Помнишь, как лосей прошлый год работала. Тяв, тяв – и задом к ним. Они думают, что это такое? А тут мы бац – и на мясо их! Весь план выполнили. Не то что именитые лайки у некоторых наших охотников. Я прошлый раз имел возможность попробовать. – Сашка заводит машину.

– Расскажи!

– А чего рассказывать. Лайки у них, что волки. Приезжаем в лес, выпускаем. Лосей как найдут и давай лаять на весь лес. Загрызть готовы. Один раз теленка при мне завалили и за горло. А в основном: «Ау! У! У!» – завыл Сашка. – Не успели охотники лосей перехватить, и всё.

– Что – всё?

– Что? Что? Ищем собак целый день, а то и два. Лоси ходом идут и собаки рядом. Лоси на лёжку и эти твари рядом лежат, я сам по следам смотрел. Вот и говорю, не лайки, а волки, только хвосты крючком. Не люблю таких собак. Вот Лана моя – другое дело. Не работа, а песня. Ты сам видел. Я особо про неё и не распространяюсь, неровен час, украдут…

Сашка замолкает. А я смотрю в окно машины. Мелькают дома. Ещё несколько минут, и мы выезжаем из города. Сразу начинаются охотничьи угодья. Быстро светает.

– Ты давай посматривай получше. Запросто лоси могут кормиться. Нечего любоваться природой, на работу приехал, а не отдыхать. И не забудь, лосей в этом сезоне стреляем только в голову или шею. Как для сдачи мяса на импорт. Мне, охотоведу с высшим образованием, стыдно битое мясо в заготконтору сдавать. Одни гематомы.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Как скажешь. Голова, так голова, шея, так шея. Ты начальник, я – дурак.

Уазик свернул с хорошей дороги в лес, подпрыгнул на яме и я больно стукнулся о лобовое стекло.

– Держись. Скоро выходим.

Минут через десять машина остановилась, и мы вышли. Я зарядил карабин, набив патронами полный магазин. Сашка отпустил Лапку:

– Ищи! Ищи!

Собака не заставила себя долго упрашивать и тут же скрылась из вида. Мы стали продираться сквозь заросли ивняка, тростника и осоки. Тут и там на земле были видны лосиные следы.

– Как угодья? – спрашивал Сашка и сам же отвечал: – Самые лосиные. Вот гляди, даже тропа их есть.

Действительно, сквозь тростник вела звериная тропа, по которой мы и пошли.

– Места-то лосиные. А как мясо тащить? Если память мне не изменяет, по стандарту мы тушу обязаны на четыре части разрубить. А мы здесь и без мяса еле лезем.

– Своя ноша не тянет, – философски изрек Сашка.

Скоро мы залезли в осоковое болото, сплошь заросшее ивой, хвощем и тростником. Я уже начал вслух проклинать и Сашку, и лосей, и себя, но тут споткнулся и полетел в грязь.

– Конторский ты человек. – Сашка стоял и ждал, когда я выберусь из чёрной жижи на сухое. – Застоялся за лето.

– Засиделся, – зло ответил я.

– Один хрен. Недельку походишь и освоишься. Как гончий пёс бегать будешь.

– Ну и сравнения у тебя.

– А что охотовед, что та собака. Волка и охотоведа кормят ноги.

– Охотоведа кормит жена…

Сашка хотел что-то ответить, но тут в наш спор вмешалась Лапа:

– Ав, ав, ав!

Не говоря ни слова, мы ломанулись на лай через кусты.

– Не забудь, стреляем только в голову и шею. Мясо не портим! – напомнил Сашка.

Я не ответил. Ветки хлестали по лицу. Сделав несколько шагов, мы остановились. Слушаем.

– Ав, ав! – лает собака на одном месте.

Впереди перед нами только тростниковые заросли, растущие сплошной стеной.

– Ав, ав, ав! – До собаки метров пятьдесят. Тростник выше нашего роста. Тянусь, пытаясь разглядеть, что там в зарослях происходит.

– Топот какой-то. Слышишь? – спрашивает Сашка.

Слышу треск ломаемого тростника, топот и визг Лапки.

Снова лай, опять топот.

– Собаку гоняет.

Но тут послышался рёв, похожий на медвежий. Топот, лай и рёв.

– Что это, Сань?

– Медведица с медвежатами. Вот напоролись!

Треск ближе и ближе. Понимая, что на поляну сейчас выскочит зверь, поднимаю карабин. Сашка тоже. Ещё секунда – и можно будет стрелять. Вот сейчас, вот… На поляну вылетает Лапка. Зверь остановился в тростнике, и его не видно.

«Может, пальнуть через тростник?» – проносится в голове. Но я сдерживаю себя. В голову зверя или в его шею точно не попаду. Собака смотрит на меня и на своего хозяина и с лаем прыгает в тростник.

– Всё, идем за ней и стреляем. Я первый, а ты страхуешь, – решает Сашка.

Пока до меня доходят его слова, он уже успел шагнуть в заросли. Делать нечего, поудобнее перехватываю карабин – и за ним. Но вот он останавливается, и я упираюсь ему в спину.

– Что там?

Он водит карабином перед собой. Лает Лапа. Сашка матерится.

– Стреляй! – не выдерживаю я.

– Куда? Ни черта же не видно!

Треск удаляется, и мы бежим на него. Шума от нас больше, чем от двух слонов. Собака перестаёт лаять, значит, звери на ходу. Вылетаем из тростника на чистое место, впереди метрах в ста бежит лосиха с лосятами. Лапа рядом.

– Лоси, – удивлённо говорю я, опуская карабин. – А медведи где?

– Дурила, стреляй. – Сашка целится в лосиху. Секунда-другая, и он жмёт на курок. Щёлк! Выстрела нет! Забыл зарядить карабин. Я вскидываю свой, ловлю тушу лося на мушку… Щёлк! И я забыл передёрнуть затвор. Патроны в магазине, а в стволе пусто. Сашка хохочет. Смеюсь и я. А лоси скрываются за деревьями.

– Чуть в шею не попал, – ржёт Сашка.

– А я в голову!

– Вот! Твою мать. Попали! Тоже мне – охотоведы. Медведи! – Сашка вытирает выступившие на глазах слёзы.

– Обделались. Медведица с медвежатами! Ха-ха-ха.

– Хорошо, что так опростоволосились. Могло быть и хуже. С незаряженными ружьями на медведей. В сплошном тростнике, где ни черта не видно.

– Всё равно наш поступок героический. Без патронов – и на медведей. В штыковую шли. Ха, ха, ха.

Сашка опускается на землю, достает сигареты и закуривает. Видно, как дрожат его руки. У меня самого колени трясутся. А по спине мурашки. Представили, что, если бы в тростнике действительно была медведица, она запросто порвала бы нам обоим задницы на «немецкие знаки». Сажусь рядом с другом. Кладу карабин на траву.

– Саш, а Саш?

– Чего тебе?

– Главное, что мы мясо не попортили…

Испуг, смех, усталость уходят от нас так далеко, далеко. Сидим и молча курим. Думаем каждый о своём. Я любуюсь природой. Осень – лучшее время. Хотя бы тем, что открыта охота и можно заняться любимым делом.

– Лапа возвращается, – говорит Сашка и смотрит на часы. Время перевалило за обед. – Полазим еще?

– Чего ж не полазить, для бешеной собаки несколько километров не крюк.

– Ладно. Пошли.

– Что? Даже чаю не попьём? Я что, зря за плечами термос таскаю?

Сашка меня жалеет и соглашается перекусить. Я выкладываю на свою охотничью куртку, расстеленную на земле, то, что собрала нам с собой в лес его жена. Разливаю чай. Прибежала Лапа и легла рядом. Ей перепал огромный кусок хлеба с колбасой. Собака вежливо благодарит меня, вильнув пушистым хвостом.

– Пожалуйста, – говорю я ей.

– С собакой разговариваешь?

– А что? Она такой же член нашего охотничьего коллектива, как и мы с тобой. И работала сегодня отлично. А могла бы стрелять, лосиху бы точно завалила. В голову или в шею попала.

– Ладно, подкольщик, – незлобно высказывается Сашка на моё замечание. – Завтра возьмём в команду ещё одного члена коллектива, егеря охотхозяйства. Загон сделаем. Лоси точно в том массиве есть.

– В котором?

– Который гнать будем. Тут недалеко. Угодья хорошие, кормовая база для лосей – самое то. Вот только канав мелиоративных в тех местах много. Когда-то там болото было. А государственные мужи решили из болот поле сделать, хотели там кукурузу выращивать. Денег много в землю закопали. Не знаю, росла там кукуруза или нет, а вот охотничьи угодья для лосей и бобров получились первого бонитета[1].

– Хоть тут наше государство не подвело.

– Места хорошие, но загонщикам там тяжело будет. Зимой – ещё куда ни шло. Земля мороженная и лёд на канавах. А сейчас… – Сашка на секунду задумался, посмотрел на меня. – Ладно, я тебя, гостя, на номер поставлю. Стрелять будешь. Только как учили, в голову или в шею.

– Саш, я лучше в загоне. Засиделся в городе. Походить хочется.

– Промазать боишься, – с ехидной ухмылкой на губах проговорил он.

– Промазать не боюсь. Но выстрел в голову или в шею – для меня маневр сложноватый. Право выстрела тебе на первый раз уступаю. Или твоему егерю.

– Егерь перетерпит. Раз просишь, сам на номер встану.

– Вот и хорошо. Знал, что тебя нелегко будет уговорить.

– Ну! Ну! – Сашка похлопал меня по плечу. – Покажу тебе, пацану, как стреляют парни-охотоведы. А пока пойдём, что ли. А то Лапа похрапывать стала. Старуха ведь.

К машине вышли, когда стемнело. Я валился с ног – сказался недосып прошлой ночи. Устала и собака. Она отмахала раза в два больше, чем мы, да и по годам своим собачьим была значительно старше нас. Только Сашке хоть бы что.

– Прошёл день, да и хрен с ним, – сказал он, заводя машину.

Уазик дёрнулся, чуть-чуть буксанул колёсами в грязи. Затем вылез и, преодолевая грязные лужи, поехал…

Легли мы поздно. Пока ели, выпивали, переговорили с пришедшим егерем о предстоящей охоте. Когда егерь ушёл, сидели и вспоминали институт, друзей, преподавателей, наши совместные охоты…

За завтраком я больше молчал, сидел и слушал Сашку и егеря, которые обсуждали, как лучше сделать загон. К концу завтрака решили, где будет стоять стрелок и как нам гнать. Мне определили идти краем кустов и чистого места. А егерь должен пойти с собакой самыми дебрями. Через час мы были на месте. Сашка провёл со мной и егерем короткий инструктаж о технике безопасности на облавных охотах. Заставил нас расписаться в необходимых документах.

– На охоте всякое случается, – сказал он и добавил: – Работа у нас такая. Если не мы, так кто же правила охоты выполнять должен?

Сашка ушёл на номер. Мы немного подождали, потом егерь показал мне направление загона:

– Так краем и двигай. Меня слушай и собаку. Покрикивать не забывай. Охотовед аккурат впереди тебя стоит. Повезёт, лоси на чистое место выйдут, увидишь, как он по ним стрелять будет.

– А лоси-то тут есть?

– Куда им деться, – сказал егерь и пошёл дальше. Вскоре он закричат: – Ай, давай, давай, давай!

– Пошли! Пошли! – закричал я и начал пробираться сквозь кусты.

Так и шёл, слушал крик егеря и старался время от времени видеть чистое место сбоку от себя. Пару раз попались канавы, довольно глубокие, это я понял, когда в одну из них провалился. Наконец залаяла собака. Я замолк и прислушался, определяя, где звери. Лапа лаяла на одном месте всего с минуту. Потом лай стих.

– Ай, ай. Звери! Пошли, пошли! – кричал егерь.

– Пошли, пошли. Товьсь! – вторил я.

Первый выстрел грохнул минут через пятнадцать. Через минуту – второй. А ещё через минуту я выскочил из ивняка на край загона. Передо мной была огромная луговина, и по ней бежал лось.

Выстрел! Мне видно, как из ствола Сашкиного карабина вылетело пламя. Лось продолжал бежать прямо на Сашку. «По голове, наверно, целится, попасть не может», – подумал я.

Выстрел! Лось остановился перед Сашкой метров за пятьдесят. Постоял несколько секунд и… упал на землю.

– Попал, наверняка. Зверь готов. – Я радуюсь за товарища и иду к нему.

Мне видно, как Сашка набивает патронами магазин карабина. Лось зашевелился. Пытается подняться. Встаёт на ноги. Сашка, видя это, замирает. Передёргивает затвор, загоняя патрон в патронник. Лось тем временем разворачивается и пускается от Сашки наутёк.

Сашка стреляет. Лось бежит дальше, а Сашка продолжает палить из своего карабина. Лось останавливается у края мелиоративной канавы и прыгает в неё. Тишина. Я зверя не вижу. Канаву ему преодолеть не удалось. Жду, вдруг сейчас выберется, и Сашка снова откроет пальбу? До места, где пропал лось, мне ближе, чем Сашке, и я подхожу туда первым. Голова лосихи торчит из воды. Не успел я как следует её рассмотреть, как она скрылась под водой. Одни пузыри остались. Стою, смотрю, как ряска покрывает место, где только что был зверь.

– А где добыча? – подошёл Сашка.

– Где? В Караганде!

Сашка задумывается и наконец понимает, что лось под водой. Удивлённо смотрит на меня:

– Не может быть!

– Может, ещё как может! Сам видел, как голова – бульк, и нету.

– Первый раз такое. И что теперь делать?

– Может, пойдём? Пусть лось теперь с бобрами в канаве поживёт, – шучу я.

– Как поживёт? Куда пойдём? Лицензию же нужно закрыть и мясо сдать в заготконтору! – не воспринял моей шутки Сашка.

– Раз так, тогда раздевайся и ныряй, вытаскивай.

– Куда ныряй? Ты чего?

– Ничего. Ты палил, тебе и зверя добирать. Мы с егерем только загонщики. Вон и он как раз идёт, спроси его, может, он захочет нырнуть в канаву. А может Лапка. Ты начальник, решай!

Я сажусь на землю и закуриваю. Сашка стоит рядом и чешет голову. Подбежала Лапа. Спустилась к воде и нюхает ряску у берега.

– Нырни-ка, Лапа. Вытащи лосишку, – обращаюсь я к собаке. Она смотрит на меня умными глазами и виляет хвостом.

– Что, ребята, приуныли? – подошёл к нам егерь.

– Лось стал полуводным животным. Нырнул под воду и был таков.

– Туда? – удивился егерь, показывая на воду.

– Придётся нырять, – решает Сашка и начинает раздеваться.

– Погодь, – останавливает его егерь. – Что толку, что ты нырнешь. Лося так не выудить. Нужно к машине идти. Там верёвка, кажись, была. Привяжем за голову и дёрнем.

– Правда ваша, я пошёл, ждите. – Сашка направляется к машине.

Егерь садится рядом со мной. Просит закурить, я даю ему сигарету.

– Стрелять в голову и шею, чтобы мясо не попортить, – говорю я вслух и усмехаюсь.

– Что?

– Это я так. Сам себе.

– Первый раз у меня такое. Бывало, лоси и кабаны падали после выстрелов в воду. Но чтобы совсем утопнуть, впервой. Кому расскажи – не поверят.

– А тут глубоко?

– Очень! Метра четыре. Это точно. Я мальчишкой был, когда эти канавы рыли.

– А кукуруза здесь росла?

– Не помню. Кусты росли, это точно. Кукуруза, по-моему, нет.

Сашкин уазик ревёт и пробирается к канаве, меся колесами грязь. Не доезжая метров сто, застревает окончательно. Сашка злой, матерится. Подходит с верёвкой на плече.

– Не подъехать ближе. Торф. Машина вязнет. Нужно вытаскивать.

– Кого?

– Машину! И лося тоже.

– Кого первым?

– Давайте лося. Вытащим, обдерём шкуру. А после вытащим машину.

Мы соглашаемся. Сашка быстро раздевается, берёт в руку конец верёвки и спускается в канаву. Шаг, другой – и он с головой уходит в холодную чёрную торфяную воду. Выныривает. Но голове куча ряски. Мат стоит такой, что невдалеке с воды поднимается стайка уток.

– Чирки, – говорю я, когда они пролетают над нами.

Сашка тем временем ныряет ещё раз. Вынырнул.

– Лось подо мной, я его ногами нащупал, сейчас привяжу! – орёт он.

Мне его искренне жаль. Всё-таки свой брат, охотовед. Вода действительно холодная. Я в канаве тоже побывал. Ноги мокрые, и в сапогах хлюпает. Но сейчас я стою на берегу, а Сашка плавает, ныряет. Выныривает и в два взмаха достигает берега. Помогаем Сашке вылезти. Он весь в грязи и ряске. Слышно, как стучат зубы.

– Я его пр-привязал, – говорит он. – Водочки бы мне.

– Найдём! – Егерь лезет в рюкзак за бутылкой и стаканом.

– Вода, что ли? – спрашивает Сашка, выпивая.

– Сам ты вода. Подожди чуток, сейчас пойдёт.

Сашка, быстро растеревшись собственным свитером, одевается. Я наливаю ему ещё.

– Хорошо, – кряхтит он.

– Что хорошо?

– Водка хорошо. И сало! – Он откусывает от бутерброда порядочный кусок. Жуёт.

– Не заболей.

– Ничего, не впервой. Ты же не заболел, когда под лёд в ноябре за бобром нырял.

– Может, и мне немножко принять? У меня ноги сырые. И егерю чуть-чуть – от нервов.

Сашка соглашается, и мы с егерем «накатываем» по стаканчику.

– Пора, господа бурлаки. – Сашка подаёт нам верёвку, и мы впрягаемся. До берега лось дотягивается быстро, а потом…

– Лапу ещё впрячь нужно! – хрипит Сашка.

Спасает нас то, что этот лось не здоровый бык с рогами, а корова-лосиха. И привязана за голову. Полчаса – и она на берегу. На неё страшно смотреть: грязь, кровь, ряска.

Сашка, конечно, попал по месту, как нас учили в институте, – ни одной пули в голове и шее. Только в животе и в грудине. Причём по брюху большинство попаданий.

– Отличные выстрелы, – констатирую я, осматривая тушу. – Мясо будет самое диетическое…

Сашка молчит и достаёт охотничий нож…

Домой мы вернулись за полночь. А утром выслушали всё, что касается нас, охотоведов, от ветеринара и заготовителя, куда привезли сдавать мясо.

– Ещё раз такое притащите – выгоним. Будете сами это мясо кушать, – сказали нам женщины.

– Будем теперь бить зверя только в голову и шею, – сказал им Сашка.

Я улыбнулся и добавил:

– Как нас в институте учили. Мы же не кто-нибудь, а профессиональные охотоведы.

Письма

Письма, письма и ещё раз письма. Это не просто письма в мой личный адрес, от друзей или товарищей. Это письма граждан России в адреса различных государственных организаций. Люди пишут о наболевшем. Что все эти письма объединяет, так это что все они в той или иной мере касаются охоты. Но, куда бы человек ни писал, письма о нарушении правил охоты попадают в отдел, где я работаю. Изо дня в день их приносят из канцелярии нашего учреждения. Письма отмечены карточками, поперёк которых проходят полосы.

Самые важные письма с карточкой, на которой красная полоса. Внимание! Красный цвет! Очень важное письмо! Строгий контроль! Ответить и принять меры в определённые законом сроки. Обязательно распишись в получении такого письма, оно на контроле у руководства.

Ну и что? Письма валяются. Теряются и находятся. Мой рабочий стол завален ими, тексты писем снятся мне по ночам.

Беру первое. Вскрываю, читаю: «Уважаемые товарищи! Хочу вам сообщить, что мой сосед мясо ест каждый день и как картошку…»

И пошло-поехало. Всё о своем соседе. Где тот учился, на ком и когда женился, когда и как делал детей и сколько. Указан даже размер его сапог. Мол, органы госохотнадзора обязаны это знать, вдруг след в лесу обнаружится. А след, может быть, и не соседский – как доказать?

А вот еще письмо: «Я честный охотник и считаю, что протокол на меня о нарушении действующих правил охоты составлен необоснованно…»

Прочёл, и… «письмо позвало в дорогу». Но начальству, как всегда, виднее. В командировку не пустили. Посоветовали ограничиться звонком в область, по месту составления протокола на браконьера. Звоню:

– Привет, начальник! Как у вас дела?

– Отлично. Как там столица?

– Стоит, чего ей будет.

– Молодцы, так держать!

– Держимся. Кстати, на вас тут жалоба. Алло! Алло! Не слышно. Чёртова связь!

В трубке короткие гудки. Через минуту телефон в охотуправлении вновь соединен с моим. Голос секретаря:

– А шефа нет.

– Где же он? Ведь всего минуту назад я с ним разговаривал.

– Срочно вызван в администрацию области.

– Попросите его, пожалуйста, мне перезвонить. У меня письмо. Время не ждёт.

– Понимаем, понимаем. Конечно, передам, не волнуйтесь.

И я хожу на работу и не волнуюсь, письмо на моём столе. Не волнуюсь день, два, пять. В отдел пришли из канцелярии:

– На письмо пора подготовить ответ.

– Нет информации на мой запрос.

– Ваши проблемы!

Ну, начальник в области, погоди. Кричу на его секретаршу так, что телефону жарко. Она в ответ сопит, обиженно и молчит в телефонную трубку. А я злой! Кладу трубку на аппарат. Тут же звонок!

– Привет, как дела? Ты меня искал?

– Тут письмо.

– Знаю. Протокол составляли.

– Человек нарушил правила охоты?

– Конечно! Охотоведы обнаружили в лесу у поставленного капкана его следы от галош.

– Чего обнаружили?

– Следы от галош. Он галоши на валенки надевает и ходит по лесу.

– Уверены, что это следы браконьера?

– Его, однозначно. Чьи же ещё?!

– По следам на человека протоколов не составляют.

– Пусть в суд обращается. Там разберутся. Как столица?

– Куда ей деться? Стоит…

Письмо пересылаю в область. Пусть местный суд разбирается, им там больше нечем заняться. А я человек занятой.

Ещё конверт: «Уважаемые товарищи! Хочу сообщить, что когда районное начальство приезжает к нам на охоту в заказник, то дикие кабаны с рёвом и визгом покидают территорию заказника…»

Хорошо, что кабанам есть куда убежать и спрятаться от районного начальства. А то оно, начальство, может этих самых кабанов на мясо пустить.

Письмо отправлено в адрес областного начальства. Оно ведь находится выше районного и любит кабанов не меньше. Конечно, охранять. А вы что подумали?

А это не письмо, а телеграмма, с полосой, и с красной.

«Уважаемые товарищи! Просим вас разрешить отстрел одного белого медведя в таком-то районе».

Что же натворил бедный мишка? Он же белый и пушистый! Оказывается, мишка нападает на людей. Проживающие в северном посёлке люди боятся показаться на улице. Отменены занятия в поселковой школе. Вот детям радость! Районного охотоведа медведь загнал в дом и не выпускает. Кружит вокруг уже третий день.

Почему медведь такой злой? Вот и причина. Медведь был ранен местным охотником – Ульбульгеном, копьём! Метнул охотник копьё и разозлил зверя. Бывает же такое. Нужно готовить разрешение на отстрел. Хотя, по большому счёту, белый мишка не виноват.

Печатаю. Сижу за печатной машинкой и одним пальцем стучу по буквам, отстукивая смертельный приговор белому медведю: «Разрешаю отстрел одного белого медведя, с целью регулирования численности. И так далее и тому подобное…»

Приносят очередную почту. С десяток писем расписаны на отдел. За год таких писем набирается несколько тысяч. Расписываюсь в получении своих.

Снова карточка с красной полосой. Письмо к нам переслали из очень большой государственной организации. У них письмо на контроле. В нашей конторе теперь тоже на контроле. Всё! Время пошло…

Желание разобраться в проблеме, затронутой в письме, у меня огромное. Почему не помочь человеку, написавшему жалобу? Обязательно докопаюсь до истины. Что, я зря занимаю должность старшего государственного охотничьего инспектора, в головной Российской охотничьей организации?

Нет! Конечно, не зря! Мне доверили, и я не подведу людей, принявших меня на работу. Бросаю все дела, раскрываю конверт.

«Уважаемые товарищи! Я охотник с большим охотничьим стажем. С раннего детства люблю природу и общение с ней. Любовь к охоте мне привили мой отец и мой дед, тоже большие любители природы. За это я им благодарен. Но у нас в районе есть люди, которые мешают мне заниматься любимым делом…»

Молодец, мужик! Такому человеку и помочь не грешно! Продолжаю читать дальше: «Суть моей проблемы в следующем. Несколько лет назад я не так далеко от нашей деревни, в лесу, добыл лося. Для внутреннего потребления моей семьёй. То есть для поедания мяса. Тут же на месте был пойман районным охотоведом. Так как на лося я охотился без необходимых на то документов, то на меня охотоведом был составлен протокол о нарушении правил охоты. Своим постановлением он обязал меня оплатить иск за причинённый ущерб госохотфонду и штраф за нарушение действующих правил охоты. Деньги я оплатил сразу, на следующий день. Лосиного мяса и не попробовал. Его конфисковал охотовед.

Но через неделю я в том же лесу снова добыл лося. И сразу был задержан райохотоведом. Уплатил, согласно его новому постановлению, иск, штраф. Только на этот раз помимо конфискации мяса у меня конфисковали охотничье ружьё, оставшееся мне на память от моего деда. О нарушениях мною правил охоты райохотовед сообщил мне на работу, председателю нашего колхоза “Красный партизан” и в районное общество охотников, где до недавнего времени я состоял. Мясо лося я не попробовал и на этот раз.

Через неделю, после моего исключения из общества охотников я добыл лося и приступил к разделке туши. Был задержан охотоведом. Уплатил государству иск, штраф, конфисковали мясо лося и ружьё, память об отце. Был суд. Мне присудили выплачивать в доход государства по двадцать процентов от моей ежемесячной заработной платы. Мяса я не ел и семья тоже.

Через неделю после суда я добыл очередного лося и сразу попался охотоведу госохотнадзора. Иск и штраф оплатил добровольно. Ружье, купленное мною нелегально у моего дальнего родственника, конфисковали, а также добытое мной лосиное мясо. Мы его не успели попробовать. Суд состоялся, и меня осудили на один год лишения свободы – условно!

Через неделю я пошел в лес на охоту, увидел лося и добыл его. Охотовед района ждал меня на дороге и задержал меня на выезде из леса, когда я вёз на мотоцикле лосиное мясо домой, жене и детям. Я уплатил штраф, иск, ружьё и мотоцикл конфисковали как орудия незаконной охоты и мясо добытого лося. Мы его так и не попробовали, а так хотелось лосятинки. Был суд, и на этот раз меня осудили на два года исправительных работ в колонии. Я там очень хорошо работал, срок отсидел полностью, как говорится, от звонка до звонка. Освободился и вернулся на свою родину, в деревню. Решил несколько дней отдохнуть. Пошёл погулять в лес. Иду, любуюсь природой, вдруг навстречу мне идёт наш районный охотовед службы госохотнадзора. Увидел меня. Подходит и говорит: “Ещё раз увижу тебя в лесу – убью!” Дорогие товарищи из столицы, прошу вас оградить меня от районного охотоведа нашего района, так как слова с делами у него не расходятся!..»

Часть третья. Люди и волки

Весновка

Молодой парень, студент-охотовед первого курса, вернулся из института в общежитие. Учить или хотя бы повторять услышанное на лекциях Валерке не хотелось, и он забросил тетрадь с лекциями в тумбочку. Друзей-однокурсников, с которыми он жил в этой комнате, пока не было. Валерка подошёл к стенному шкафу, открыл дверцу, пробормотал:

– Пожевать бы чего…

Но обнаружил в шкафу только пустые бутылки из-под водки, пива и молока. Все пересчитал:

– Одна, две, три… всего сорок штук. Да, накопилось. Пойти, что ли, в магазин сдать? Денег как минимум на торт хватит.

От мыслей о торте у Валерки засосало под ложечкой. Постучал рукой по карману куртки – звякнула мелочь. Достал несколько монет и подбросил их на ладони. Восемнадцать копеек. Да, не густо, даже на комплексный обед в институтской «тошниловке» не хватает. Только на сигареты «Прима» и спички «Пламя революции».

* * *

Тогда, в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов прошлого столетия, пачка «Примы» стоила четырнадцать копеек, а коробка спичек – копейку. Бутылка водки, батон варёной колбасы или килограмм мяса стоили относительно недорого, хотя кому как. Но того же мяса или колбасы в годы, когда Валерка учился в Кирове на охотоведа, днём с огнём в магазинах было не сыскать. И когда он приехал в Киров с одним желанием – учиться в сельхозинституте на охотоведческом факультете, для народа, проживающего в областном центре, как раз и были введены первые продуктовые карточки. После этого каждый городской житель получил возможность купить для себя, любимого, семьсот граммов варёной колбасы (без запаха мяса) и двести пятьдесят граммов бутербродного масла, которое по мере таянья на горячей сковороде почему-то превращалось в белую пену. Удовольствие от поедания такого количества дефицитных продуктов растягивалось на месяц до получения следующих карточек-талонов.

«Такое масло лучше на хлеб намазывать», – учили Валерку старшекурсники.

Валерка с ребятами соглашался. Жарить что-то на этом масле невозможно: продукт обязательно подгорит и будет испорчен. Бутерброд более полезен…

В деревнях и посёлках области продуктовые карточки не вводились. Видно, расчёт был самый простой: жившие непосредственно на земле прокормятся без колбасы и масла. В городе же корову или порося на балконе не вырастишь.

* * *

«Оставлю мелочь на завтра. До стипендии ещё тянуть и тянуть», – подумал Валерка и положил монеты обратно в карман. Вышел из комнаты в коридор общежития, прикрыл за собой дверь и уселся на подоконнике. Посмотрел в окно и закурил. Затянулся горьковатым сигаретным дымом. На улице прохожих не было, в коридоре общежития стояла тишина.

«И куда это весь народ подевался?» – удивился Валерка и опять стал смотреть в окно.

Погода была скверная. Сыро, слякотно, что ни говори, конец февраля.

– Брателло! Дай, пожалуйста, прикурить.

Валерка вздрогнул и обернулся на голос. Коренастый малый среднего роста, одетый в шубу из искусственного меха и шапку из меха росомахи, сел рядом на подоконник. Снял с головы лохматую шапку, а огромных размеров портфель поставил рядом с собой на пол. Валерка протянул незнакомцу горящую сигарету. Тот прикурил «беломорину», пыхнул дымом.

– Юра! – представился он.

– Валерка!

– Ты с какого курса? – улыбнулся Юрка.

– С первого. А ты?

– С третьего.

– Что-то я тебя в общаге раньше не видел.

– Да я тут пока не живу. Я из отпуска только вернулся.

Валерка не понял ответа.

– Из какого отпуска?

– Из академического. Из какого же ещё?

– Что, выгоняли?

– Сам уходил. – Парень на секунду задумался: – По состоянию здоровья и по семейным обстоятельствам.

– Бывает, – протянул Валерка.

– Ага! Бывает! – Юрка рассмеялся. – За пьянки, разгильдяйство и дебош.

– Хороши у тебя семейные обстоятельства.

– Шучу! – Юрка докурил папиросу и раздавил окурок в консервной банке-пепельнице. – Ты какие сигареты куришь?

– «Приму».

– Сразу чувствуется: портянкой воняет.

– Да ладно, портянкой!

Валерка потянул носом воздух. Пахло сигаретным дымом.

– Ты «Беломор» лучше кури. Вреда от этих папирос организму нет. Одна сплошная польза.

– Скажешь тоже, – не согласился Валерка. – Разве не знаешь, что капля никотина убивает лошадь?

– Так то лошадь. А ты кури «Беломор» фабрики имени Урицкого. Слышал о таком революционере?

– Ага!

– Вот тебе и ага! А эта комната твоя? – кивнул Юрка на дверь с номером 84.

– Моя.

– Зайдем? – Юрка встал с подоконника.

– Пошли.

Валерка поднялся и толкнул дверь. Они вошли. Юрка огляделся. Снял шубу и бросил её на одну из кроватей. Рядом положил шапку.

– Вас, первокурсников, сколько человек здесь живет?

– Четверо.

– А мне местечко найдётся?

– А на твоём курсе что, мест нет?

– Ну, мой курс – он вроде как не мой. Я имею в виду третий, на котором я сейчас учусь. А на своём старом курсе, четвёртом, где я начинал, жить не хочу. У них и без меня коллектив давно сформирован.

– Ну, раз нравится, живи, – разрешил Валерка, вполне удовлетворённый Юркиными ответами.

– А другие мужики согласятся?

– Им по барабану. Тем более с нами четвёртым уже живет парень со второго курса. Родом он из Казахстана. Михал Михалычем его кличут. Короче, у нас уже до тебя не комната, а сборная солянка.

– Это очень хорошо, что комната у вас интернациональная. – Юрка в очередной раз рассмеялся. – А пожрать у тебя, случайно, ничего нет? А то я в столовую заскочить не успел.

Валерка мотнул головой:

– Нет!

– Тогда давай двинем в город, там пожуём! – Юрка стал одеваться.

– У меня сейчас с деньгами туго, – замялся Валерка.

– Брось, я угощаю.

– Куда? – спросил Валерка, когда ребята вышли на улицу.

Юрка осмотрелся.

– Пошли в пельменную к кинотеатру «Октябрь». Кутить так кутить!

Они перешли проспект и двинулись по неширокой улице, названной в честь очередного революционного деятеля 1917 года, к пельменной. Мимо, чуть пошатываясь, проходила не совсем трезвая парочка местных жителей – мужчина и женщина неопределённого возраста. Они держались друг за друга, чтобы не упасть.

– Синяки, бичуганы, – выдал Юрка.

– Алконавты, – добавил Валерка и уступил парочке дорогу.

Юрка проводил взглядом прохожих и засмеялся:

– Я когда в этот городишко поступать приехал, на абитуре был, так пошёл с одним местным вятским пареньком погулять по проспекту. Он на агрофак поступать хотел. Гуляли мы, значит, гуляли и решили зайти в пельменную, куда сейчас с тобой шагаем. И у «Капитанского мостика»… Знаешь этот винный магазин?

– Знаю, – кивнул Валерка.

– Там по подворотням такого тёмного добра – воз и маленькая тележка. Ват, короче. А я ведь парень магаданский, спортивный, с Севера приехал. Мы там с парнями из нашей борцовской секции с бичами не церемонились. У нас с ними разговор бы короткий. Раз – и в глаз. А тут мне «синяк» дорогу не уступил. Я ему сразу хрясь по лбу. Он с копыт и свалился. Мой юный друг испугался, смотрит на меня. А тут синяя чувиха по дороге идет. Я и ей в дыню задвинул. Она на травку легла, тихо так, словно пустой мешок. Вятский парнишка ещё больше удивляется. А после того как третий алкаш на сыру землю слёг, мальчик не выдержал. Глаза у него стали, как у оглушённого динамитом судака. Чуть-чуть заикается, слёзы на глазах, и спрашивает: «Юра, ты почему людей бьешь?» Я поначалу не понял, о чём это он разговор ведёт. «Каких людей?» – «Мужчин, женщин, прохожих. Нас за это могут в милицию забрать. Из института выгонят». Тут я врубился. «Ну в институт ещё поступить нужно. А «синяки» эти – это разве люди? Где ты людей видишь? Это же бичи. Мы их в нашем северном городе каждый божий день молотили». После моих слов парень чуть в обморок не упал: «Это у вас там, на Севере, они, может, и бичи, а в нашем городе они прежде всего люди, жители и такие же граждане Советского Союза, как мы с тобой. Ты комсомолец?» Я от услышанного немного прибалдел. А от последних его слов про комсомольца аж мурашки по спине побежали. И я своего нового друга, будущего агронома, успокоил. Дал ему тут же, на улице, честное слово, что больше так делать не буду. Бить по лицам граждан СССР. И веришь? Не бью до сих пор. Крепкое слово комсомольца держу. Ты же видел? – Юрка улыбался.

– Видел. Ты их пропускаешь и уступаешь дорогу.

– А то как же. Оказывается, Вятская земля – это совсем не север, а центр России.

– Может, ты и прав…

Валерка толкнул входную дверь в пельменную…

* * *

Прошла неделя, за которую Юрка сошёлся характером со всеми обитателями комнаты номер 84. Тем более он в своей жизни уже успел побывать на соболином промысле. Отец его работал штатным охотником одного из магаданских госпромхозов. Да и здесь, в Кировской области, судя по Юркиным рассказам, хантерил он неплохо.

Ребятам, особенно первокурсникам, такой товарищ был, несомненно, нужен. Теоретические знания, получаемые в институте, – это очень хорошо, но практика охоты могла быть познана только в охотничьих угодьях, и нужна она была будущим охотоведам как воздух. А Юрка накопленного охотничьего опыта перед товарищами не скрывал, поговорить на охотничьи темы умел и любил, поэтому имел огромный авторитет в комнате.

Как-то раз Валерка в три часа ночи заглянул в соседнюю комнату к ребятам-сокурсникам. Искал Юрку. Тот сидел на одной из кроватей, курил неизменный «Беломор» и рассказывал одному из парней, юному охотоведу, как ловить соболей. Студент слушал, а его товарищ спал рядом.

– Игорь, проснись! – Устав от Юркиного рассказа, парень толкнул в бок спящего. – Проснись!

Второй житель комнаты вздрогнул и проснулся.

– Ты пока Юру внимательно послушай, а я посплю. Не могу больше. Нам в дальнейшем его охотничий опыт может пригодиться. Послушай, Игорь, пожалуйста!

Юру стал слушать другой студент. Рассказчику хоть бы хны. Усталости нет, а то, что сменились слушатели, его не смущало. Он продолжал курить и трепаться. Юрке было всё равно, кому рассказывать. Лишь бы были слушатели. Одно было плохо: утром, когда все студенты шли в институт на занятия, ночной рассказчик отправлялся спать в комнату номер 84. Только схлопотав от декана факультета выговор за прогулы, Юрка успокоился и начал понемногу захаживать на лекции.

– Спать можно и там, – заявил он и тут же доказал это на практике: уснул на лекции у охотоведов, а проснулся у ветеринарного факультета, так и не услышав, как в период его безмятежного сна в аудитории сменялись студенты и преподаватели.

* * *

В начале апреля, когда Юрка и Валерка были в комнате одни, Юрка посмотрел в окно и задал вопрос:

– Слушай, Валер, ты весной чем заниматься думаешь?

– В каком смысле?

– Ну весновку где проведёшь?

– Какую весновку?

– На весеннюю охоту куда поедешь? – Юрка закурил.

– Не думал пока, – пожал Валерка плечами.

– Тогда айда со мной кастеров долбить.

– Чего долбить?

– Не чего, а кого. Кастер фибер. Слышал о таком звере? – Юрка улыбнулся.

– Бобр, что ли?

– Дошло наконец. Пять тебе по биологии зверей. Справился. А вот по технике добычи – тут вопрос.

– Да я пока бобров только на картинках в учебнике и видел. Ещё чучело в кабинете биологии, – смутился Валерка. – А весной вроде на них охота запрещена. Разве это не браконьерство?

– Ты даёшь! Тоже мне праведник нашёлся! – Юрка внимательно смотрел на товарища. – Любое браконьерство вообще-то можно оправдать. Смотри! – И он стал загибать на руке пальцы: – Раз, с точки зрения экономики: степуха у тебя – 39 рэ, а я так совсем без неё живу. А кормить наши молодые растущие организмы разве не надо? Надо! А как на названную сумму прожить в этом мире соблазнов, пока отношения «товар – деньги – товар» никто не отменил в нашем государстве победившего социализма? Когда мы дотянем до коммунизма, может, тогда всё свершится. А пока бобровая шкурка на так называемом «чёрном рынке» стоит 200–250 рублей за штуку. Конечно, выделанная. Это месячная зарплата рядового инженера на каком-нибудь заводе. Мы же с тобой инженеры природы. Платило бы нам государство степуху хотя бы рубликов сто в месяц, можно тогда весной бобров и не стрелять. Усёк?

Валерка кивнул.

– Идём дальше. Два! – Юрка согнул второй палец. – Оправдываем охоту с точки зрения биологии. Численность бобра в области огромная, а значит, популяции грозит гибель от перенаселения. Охотугодья же не резиновые. С нашей бюрократией, с лицензиями, которые фиг получишь, идёт самый что ни на есть недопромысел зверей. Мы же с тобой будем бобришек бить на выбор, только сеголетков. Они пока в размножении участия не принимают и запросто могут погибнуть и без нас. Например, от болезней и хищников, так как пока слабы и глупы. Поэтому их лучше изъять без ущерба для этой самой бобровой популяции. Зачем добру зря пропадать? Теперь оправдываем с человеческой позиции. – Юрка согнул третий палец. – Кто простым людям в нашей тяжёлой жизни поможет красивую зимнюю шапку приобрести, если не мы, парни-охотоведы? Ведь её в магазине купить невозможно. Добро нести в массы – вот наша наипервейшая задача.

Страстный монолог не дал закончить Мишка, которого в быту все студенты факультета и даже декан звали Невезухой. Он резко открыл дверь и ввалился в комнату:

– Привет, балбесы! Чем занимаетесь?

– Обсуждаем экономические проблемы охотничьего хозяйства СССР.

Мишка снял куртку и шапку, бросил на кровать одежду и уселся за стол.

– Ты почему такой возбуждённый?

– Мужики, по-моему, моей студенческой карьере приходит швах.

– Пошто?

– Из-за самого нужного охотоведу предмета – философии! – Мишка скривил кислую гримасу. – Слышали о таком предмете?

– Ещё как! – Юрка хмыкнул. – Ты, Миша, разве с философией не дружишь?

– Нет. Хотя не то чтобы не дружу, скорее, не понимаю сей предмет. Да и путаю я их всех.

– Кого это «их»?

– Философов этих: Платонов, Сократов, Аристофанов… А тут ещё Марь Ивановна.

– Да! Преподавательница эта – женщина-кремень. Ладно, пацан. Научу тебя, как философию сдавать. Послушай один поучительный случай из жизни и подумай…

Как-то давно поставила Марья Ивановна одному студенту двойку на экзамене. А он из её кабинета не уходит. Просит двойку на тройку переправить. Говорит, что малоимущий, мать, мол, у него больная и отец его алкоголик. Денег в семье нет, и помощи ему ждать неоткуда. Короче, без стипендии никак ему не выжить в этом жестоком мире. Марь Ивановна ни в какую. Стоит на своём. Выучишь предмет – приходи. Парень, как ты, Миша, понимаешь, остался без стипендии. Уехал он домой на каникулы, а когда в институт вернулся, то стал каждое утро (заметь, Миша, каждое утро!) поджидать у дверей кафедры Марь Ивановну. Встречал её с грустной улыбкой на устах и спрашивал, очень так вежливо спрашивал: «Вы, Марь Ивановна, сегодня завтракали?» Она ему так же вежливо отвечала: «Конечно. Как же без завтрака?» – «А я вот нет. Не имею на то финансовой возможности. Спасибо вам, Марья Ивановна». Благодарил парень преподавателя философии и уходил… Через неделю такой экзекуции Марь Ивановна не выдержала. Сломалась. Взяла у студента зачётку и поставила три. Ещё предварительно спросила, хватит ли тройки на стипендию. «Я же малоимущий. Напишу в деканат заявление на материальную помощь, разрешат. Главное, чтобы у меня двоек не было». Вот как оно бывает.

– Могла бы и четвёрку поставить. – Мишка посмотрел на Юрку. – А не ты ли тот студент-охотовед малоимущий?

– Не всё ли тебе равно, кто тот студент? Ты лучше на полученную от меня информацию посмотри с философской точки зрения. И давай думай. Соберись и думай.

Мишка постучал кулаком по своей коротко стриженной голове:

– Тук-тук! Мысли! Мысли! Где вы? Ту-ту! – Мишка улыбнулся. – Одни короткие гудки. Вот вам, товарищ Юра, и ответ на ваш философский рассказ.

Мишка поднялся и вышел из комнаты…

– Валер, ты не уходи, мы же о весновке не закончили. Философ этот помешал. – Юрка кивнул на дверь. – Ты как? Созрел? Рванём вместе весной? Вдвоём?

– А нас не поймают?

– Тут, как говорится, кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Будем делать, как дедушка Ленин: конспирация и ещё раз конспирация.

Валерка задумался.

– Ладно, я согласен!

– Тогда продолжим, – голосом заговорщика зашептал Юрка. – Первое, что нужно сделать, пока у нас есть время до начала охоты, это съездить в угодья и посмотреть одну речку.

– Что за речка?

– Хвощевицей зовётся. От города до неё километров пятьдесят будет, не более. Нужно по ней пройти и поискать бобровые поселения. Честно скажу, река для меня незнакомая. Я пару раз по её берегам этой зимой хаживал, но ничего не нашёл. Но бобры там должны жить. Куда им деться? Сгоняешь?

Валерка кивнул.

– Когда ехать и как эти самые бобровые поселения искать?

– Поезжай в ближайшие выходные. А найти нужно хотя бы бобровые погрызы. Нам пока и этого хватит. Как говорится, «не до жиру». Найдёшь погрызы, а когда охота откроется и мы в тайгу забросимся, тогда на месте и разберёмся. Знаешь, как погрызы выглядят?

– Нет.

– Пойдёшь берегом, ближе к руслу. Сейчас самое начало апреля, и наст по утрам, что асфальт в городе. Крепкий, тебя выдержит. Бобры уже могут на лёд вылазить и веточки грызть. Найдёшь кучку веточек – это их кормовой столик. Пеньки от поваленных деревьев по берегу посмотри. Старые погрызы найдёшь – хорошо, свежие будут – ещё лучше. Нам всё сгодится. Главное сейчас – обнаружить следы бобровой жизнедеятельности. Если найдёшь, то место для охоты на эту весну нам обеспечено. – Юрка задумался. – Нор ты сейчас всё равно не увидишь, а хаток и плотин там быть не должно, не та река Хвощевица. Мы кастерячье поселение весной по-любому отыщем.

– Почему сейчас поселения не найду? – спросил Валерка.

– Потом объясню. На месте. Давай лучше карту посмотрим.

Юрка достал из своего необъятного портфеля карту Кировской области и разложил её на столе.

– Вот смотри. – Он ткнул пальцем в карту. – Тут речка Хвощевица нарисована.

Он стал водить пальцем по карте, то и дело поясняя, что Валерке делать.

– Из города уедешь на первом автобусе. Вот в этом месте попросишь шофера остановиться. Тут перейдёшь дорогу и дальше пойдёшь рекой до этой деревни. Название – Колупаевы. Обязательно посмотри вот эту речную петлю. Хорошенько глянь. Бобры плёсы обожают, и если они на реке живут, то на таком плёсе поселяются наверняка. На обратном пути выйдешь вот сюда на дорогу и вот в этом месте, на остановке, сядешь в автобус до города. Автобусы до восьми часов вечера ходят. Если опоздаешь, то лови попутку. Думаю, что светового дня тебе за глаза хватит. Судя по расстоянию на карте, маршрут у тебя получится небольшой. Километров десять, не больше. Всё понял? – Юрка взглянул на Валерку.

Тот кивнул.

– Охотоведов бьют! – неожиданно раздался крик в коридоре общежития.

Ребята переглянулись.

– Бежим? – Валерка вскочил и открыл дверь.

– А куда деваться! – крикнул Юрка, и они оба, как были, в тапочках, трико и майках, рванули на улицу за толпой студентов-охотоведов.

– Кого бьют? Где? – спросил у пробегающего мимо парня Юрка.

– Чёрт его знает! Беги на Октябрьский проспект, там разберёмся.

Валерка остановился на лестнице:

– Может, обуемся?

– Побежали так, – подтолкнул его Юрка. – Вдруг там гибнут от рук вятских хулиганов наши товарищи, а ты обуваешься!

Но так как в тапочках бежать было неудобно, те постоянно слетали с ног, друзья не успели за убежавшим народом. А когда они всё-таки спустились с четвёртого этажа и вышли на крыльцо общаги, толпа уже возвращалась к родным пенатам.

– Всё? – Юрка достал папиросу и прикурил.

Ребята кивнули.

– А били там кого?

– Кажется, Мишку вашего.

Последним на общажное крыльцо поднялся Мишка. Он был возбуждён, махал руками и что-то рассказывал своему однокурснику. Увидев парней, остановился.

– Это ты тут панику наводишь?

– Но они первые на меня напали!

– Кто посмел такое совершить? – Юрка скорчил грозную гримасу. – Покажи нам их!

– Подошли ко мне два халдея и предложили для них сигарет у прохожих пострелять. Я от их борзоты даже дар речи потерял. А они продолжают дальше наезжать: «Пошли, колхозник, с нами, нечего тут стоять». Я и не сдержался. Хлоп одному ногой по животу. А тут и друг мой рядом оказался. – Мишка похлопал сокурсника по плечу.

– Скажи! А я другому кирпичом по башке.

– Целым? – удивился Валерка.

– Да нет. Не волнуйся. Только половинкой.

– И что?

– Ничего. Там, на снегу, оба лежат.

– Мёртвые? – Юрка напрягся.

– А пусть не лезут! – Мишка улыбнулся. – Их «скорая» увезла.

– А чего же мы тогда бежали? Вы в следующий раз, когда на вас нападут, нас подождите, мы тоже желаем кирпичами в людей покидаться. А то как всегда: пока заорут, пока сообразишь, что да как, пока добежишь. Тут на самом интересном месте всё и заканчивается. – Юрка подмигнул Валерке. – Как-нибудь нужно выбрать время и самим по проспекту вечерком погулять. Себя показать и на местных парней поглядеть. Может, чего и обломится. А, мужики?

Ребята предложение поддержали:

– Дело говоришь!

* * *

В воскресенье Валерка пришёл на автовокзал к первому рейсу автобуса. Автобус прибыл по расписанию. Пробравшись на заднее сиденье, он приспособил у окна лыжи так, чтобы они никому из пассажиров не мешали. Рядом поставил рюкзак. Стал смотреть в окно. Салон автобуса быстро наполнялся пассажирами.

– На охоту? – спросила Валерку старушка, усевшаяся рядом с ним.

Он посмотрел на неё:

– Да нет. Так просто. По лесу пошляться. Дела.

– Вот тебе дома-то не сидится!

Валерке совсем не хотелось разговаривать, и он отвернулся.

Автобус тронулся с места. В салоне было тепло, сумеречно. Валерка закрыл глаза. Сидел и сквозь сладкую дрёму пытался вспомнить, чему его учил Юрка пару дней назад.

«Если кастера на Хвощевице живут, я их обязательно найду», – подумал он и уснул.

Через полтора часа он проснулся, словно внутри него сработал будильник. На улице за автобусным окном был полный рассвет.

– Тебе, милок, где вылазить-то? – спросила старушка. – Гляжу, ты всё спишь и спишь. Я уж и волноваться начала. Хотела тебя толкнуть, а вдруг ты сам проснулся.

– На Хвощевине. За деревней.

– Так рядом уже. Бугор сейчас перевалим, и твоя речка будет.

– Спасибо, – поблагодарил он старушку и стал готовиться к выходу. Кое-как держа в одной руке пару лыж, а в другой – рюкзак, стал пробираться по салону автобуса к передней двери, стараясь не наступить на стоявшие в проходе сумки пассажиров и ненароком не ударить кого-нибудь из них по голове рюкзаком или лыжами. Наконец добрался до дверей:

– Остановите, пожалуйста, за мостом через реку. Мне выходить! – попросил Валерка.

– Будет сделано! – выдал водитель и затормозил.

Дверь закрылась, и автобус покатил дальше, оставив его одного. Секунду постояв и глотнув морозного утреннего воздуха, он сошёл с дороги, встал на лыжи и закинул рюкзак за плечи. Несмотря на яркое солнце, было зябко. Валерка съехал на лыжах к речному берегу. У кустов остановился. Лыжи в снег не проваливались ни на сантиметр. Наст держал не хуже асфальта, и лыжи с характерным шорохом скользили по нему, как по льду.

«А река-то вскрылась. Ещё немного – и из берегов выйдет. Как раз к первому мая – открытию весенней охоты – и разольётся», – подумал Валерка, оставил у берега лыжи и, свободно идя по насту, добрался до самой воды. Следов жизнедеятельности бобров не наблюдалось. Он вернулся к лыжам и заспешил по берегу речки Хвощевицы вверх, против её течения…

В солнечный, чуть морозный апрельский денёк пробежаться по насту на охотничьих лыжах и подышать свежим лесным воздухом… Что может быть лучше? Особенно если ты живёшь не в деревне, а в большом городе, да ещё в этом дурдоме – студенческом общежитии. Валерка радовался жизни, шёл вдоль реки и насвистыват мелодию понравившейся ему песни:

– Люди золота жаждут, чтоб его тратили… Вечно в мире суровом бродят старатели… Кострами небо грея…

Погрызенные веточки от ивы он заметил у самого уреза воды. Они лежали на льду под самым берегом. Их было немного, всего несколько штук. Валерка остановился. Вынул ноги из лыжных креплений и аккуратно подошёл к воде. Встал коленями на снег и, держась рукой за куст, другой потянулся за ветками. Достал пару штук и внимательно их осмотрел. Похожи на бобровые погрызы.

Он вспомнил, как Юрка ему рассказывал про чисто обглоданные от коры ветки. Говорил, что там и есть бобровый кормовой столик.

«Видно, нашёл», – усмехнулся Валерка.

Находка вдохновила его на дальнейшее путешествие. Больше на этом месте он не стал задерживаться и вернулся к рюкзаку. Бережно положил в него ветки, предварительно обмотав погрызы запасной портянкой.

Лыжи стали чуть-чуть проваливаться в снег, но всё равно идти было нетрудно. И он шёл и шёл, одолевая километр за километром пути и один речной поворот за другим. Хотелось узнать, что там, дальше.

К обеду солнце припекло так, что от его лучей горело лицо, постоянно приходилось прищуривать глаза. Очень хотелось пить. Во рту от выкуренных сигарет была только горечь. Лыжи теперь не скользили, и Валерка проваливался в снег чуть ли не по колено. Весна брала своё. Наконец он выдохся, остановился. Сполз к воде и стал жадно пить воду прямо из реки. Наступило облегчение. Умылся. Холодная проточная вода освежила лицо. Жажда отступила. Валерка достал из кармана куртки конфетку-карамельку и съел.

Сидел и смотрел на воду. Потом подстегнул себя: хватит рассиживаться, нужно дальше искать бобровые следы. Добрался до лыж, встал на них и начал топтать лыжню. Полчаса такой ходьбы, и он опять сел на снег. Лицо по-прежнему жгло солнце, к ногам как будто гири привязали. Рубашка, свитер и даже солдатский бушлат намокли от пота. Он снял шапку и осмотрелся. Апрельское солнце к середине дня намело снег так, что тот набух и перестал держать человека на лыжах. Валерка черпанул его рукой и бросил в рот. Снег быстро таял, и холодная вода во второй раз вернула юного охотоведа к жизни. Всё! Похоже, эта остановка до вечера. Хватит себя рвать.

Решение принято, и Валерка спустился к реке. Недалеко от воды он увидел берёзу. Добрался до неё. Прислонил к стволу лыжи и раскопал в снегу место для костра. Наломал сухих веток, и через несколько минут костёр горел. В солдатском котелке заварил крепкого чая и бросил в кружку пару кусков сахара. Достал из рюкзака сухари. Чай обжёг губы.

«Хорошо бы бобров сегодня найти. Деньги совсем не помешают».

Он вспомнил, как Юрка говорил, что выделанные бобровые шкурки продаются в городе народу по 200 рублей за штуку. Двести рублей – это же целое состояние для нищего студента. А если пару зверей грохнуть, тогда и домашним помочь можно. Он-то уехал, а отец с матерью в его родном городе остались. Конечно, они оба работают. Но разве зарплаты для нормальной жизни им хватает? Как всегда, сводят концы с концами, от получки до получки, и ещё умудряются ему, Валерке, каждый месяц четвертую часть выслать. Это студентам из солнечных кавказских республик хорошо. Лоша и Мамука переводов на сумму меньше трёх сотен и не получают, а иногда и по шестьсот. Валерка таких денег в руках ни разу не держал и не мечтал увидеть. «Южные люди, конечно, богатые, не то, что мы, нищие из средней полосы России!». Валерка плюнул в костёр.

Студенты южане рассказывали, например, что у них сторожу на автостоянке каждый уважающий себя мужчина обязательно даёт рубль чаевых на выезде и по возвращении. Так-то вот. А Валеркин батя на КрАЗе с прицепом только горб может заработать. Эх, нужно ему было на юге родиться!

Валерка усмехнулся и снова глотнул из кружки. Чёрт! Столько сахару бухнул, а всё равно несладко. Он опустил в кружку сухарь, подождал, когда тот размок, и откусил кусочек. Силы его быстро восстанавливались. Весна радовала, и жизнь опять стала в удовольствие.

– Чай не пьёшь – откуда силы? Чай не пьёшь – равнина падаешь. Чай попил – гора идёшь! – произнёс он вслух три строчки, которые часто вспоминались в общаге по вечерам, когда на ужин был только чай.

Костёр догорал, и он решил подбросить в огонь ещё сучьев. Поискал сухие ветки и тут увидел торчащие из снега пеньки молодых осинок. Деревья явно были не сломаны и не спилены человеком, а подгрызены животными. На старых, потемневших от времени пенёчках были хорошо видны следы бобровых резцов.

– А вот и кастера. Явно тут не зайцы поработати… Тут звери помощнее питались.

Валерка взял топор и аккуратно срубил пару пеньков. Повертел их, внимательно рассматривая.

– Явно бобришки поработати. Факт! Дело сделано, можно и домой возвращаться. Следы жизни кастеров на речке Хвощевице обнаружены. Экспедиция прошла удачно. А в мае мы их с Юркой живьём посмотрим!

Валерка радовался находке. Сидел у костра, курил и смотрел на бобровые погрызы. День для него был прожит не зря…

Снег сковало морозцем, как только солнце скрылось за деревьями. Он стал жёстким и колючим на ощупь. Валерку знобило. Костёр потух, сахар и сухари давно закончились, а сигарет осталось всего несколько штук.

Лыжи больше не проваливались, а прекрасно скользили по проложенной лыжне. Валерка сделал несколько шагов, остановился и посмотрел на место своей днёвки. Снег явно осел, и берёза, под которой он провёл полдня, полностью очистилась от него у ствола.

* * *

Юрка сидел на кровати и рассматривал привезённые Валеркой из леса погрызенные животными ветки.

– Это зайцы, – сказал он и отложил те, что были найдены на льду у берега реки.

– Я так и думал, – соврал Валерка.

– Молодец, что принёс, мог ведь ошибиться. – Юрка взял в руку осиновый пенёк. – А вот это то, что нужно. Это трющил самый настоящий кастер фибор. Прав я оказался. Есть поселения этих зверюшек на Хвощевице. Готовься к весновке. – И он посмотрел на Валерку.

– Я?

– Мы! Ружьё-то у тебя есть?

– Иж-58 ME.

– Отлично. У меня там, в деревне, у жены, ТОЗ-БМ.

– Твоё? – спросил Валерка.

– Не всё ли равно, чьё? Взял напрокат. Всё равно незарегистрированное.

– А если охотинспекция проверит?

– Проверит, значит, отнимет. Нелегал даже лучше. Кинул в кусты, и всего делов. Ищи, кто хозяин. Этой тулке не один десяток лет. – Юрка задумался. – Я и не помню, где её взял. То ли заиграл у кого, то ли кто-то из старшекурсников продал, когда на практику пятимесячную уезжал. Может, за рубль, а может, и за два. Знаешь про торги, которые в общаге проходят, где выпускники всё им ненужное барахло распродают? Там можно за копейки вещи приличные купить. Сапоги, ботинки или пиджак за пятьдесят копеек.

Валерка кивнул:

– Слышал, но пока не видел и участия не принимал.

– Пятый курс будет уезжать – увидишь. А пока спрячь сучки в рюкзак, пусть у тебя под кроватью полежат, завтра всё выбросим. Конспирация превыше всего.

* * *

Студенческая жизнь шла своим чередом, хотя до открытия весенней охоты оставалось всего несколько дней. Юрка попросил Валерку позвонить домой родителям и уговорить их выслать ему на адрес общежития телеграмму, что бабушка тяжело заболела и просит внука срочно приехать. Валерка объяснил всё матери, и на следующий день телеграмма была получена. Дядя Женя, так ребята за глаза уважительно звали декана факультета, внимательно прочёл представленную ему телеграмму. Посмотрел на Валерку, улыбнулся и спросил:

– Ответь, пожалуйста, почему это у студентов-охотоведов родственники так часто болеют, особенно, как только весенняя охота открывается?

Валерка смутился и пожал плечами.

– Вот и я не знаю, – произнёс декан и отпустил Валерку домой проведать «больную» бабушку аж на неделю.

Валерка вышел из кабинета декана и подумал: «Дядя Женя – мужик что надо. Что бы мы без него делали?»

С Юркой они увиделись через час, на общем комсомольском собрании студентов факультета охотоведения, которое посвящалось предстоящим майским праздникам и, конечно, организации и проведению демонстрации трудящихся. Студенты по очереди, один за другим, подходили к кафедре и что-то там говорили о Первомае. Этого Валерка не слушал. А вот выступление декана – это другое дело.

– Народу вашего, как всегда, на демонстрацию придёт немного, – говорил дядя Женя. – Прошу тех, кто из вас всё-таки изъявит желание появиться, позвать с собой подруг и друзей из местных. Нам массовость нужна. А те, кто в леса уезжают, пусть будут поосторожнее, чтобы им потом не пришлось в охотинспекции доказывать: «Я думал, это гусь по реке плыл».

Ребята шутку оценили и громко рассмеялись.

Когда шли с собрания в общагу, Валерка спросил:

– Слушай, Юр, а декан, что, всё знает?

– Думаю, догадывается. Ему обязательно кто-то из студентов стучит про жизнь нашу.

– Как стучит?

– Обыкновенно. Как птичка дятел. Только не по дереву, а на товарища. Кто и зачем по лесу шатается. Кто сколько за сезон куниц отловил. Кто пьёт, а кто по девкам шляется. Кто кастеров по весне долбит. Мало ли о чём можно стукануть?

– Да ладно тебе. Кто может из нас стучать? Ты их знаешь?

Теперь Юрка внимательно посмотрел на товарища.

– Любой! Да хоть бы и мы с тобой. – Он рассмеялся. – Шучу, конечно. Поэтому лучше прятаться от парней-охотоведов, которые считают, что их любимый декан должен знать абсолютно всё. А посему через пару дней мы по одному топаем к дому бабушки Таисьи и там встречаемся. На конспиративной квартире. Переодеваемся в охотничью одежду и шуруем на автовокзал. Билеты я уже купил. – Он показал два билета на автобус.

В этот же день Валерка стал готовиться якобы к поездке домой. К родителям и к «больной» бабушке. Он показал ребятам, жившим с ним в одной комнате, телеграмму.

– Больная бабушка – это святое, – читая вслух телеграмму, сказал Юрка. – Я тоже к жене и ребёнку в деревню еду. Меня как семейного отпустили. Хозяйством домашним займусь. За неделю много чего можно переделать. Печку в избе хотел побелить, крышу на сарае подремонтировать, дровами заняться, – перечислял Юрка дела, запланированные на майские праздники.

* * *

Завтра открытие весенней охоты. А сегодня Валерка зашёл с сокурсниками в институтскую столовую пообедать. Вернувшись в общежитие, быстро собрался и для всех уехал на железнодорожный вокзал к поезду.

Сам же, выйдя из общаги, быстро перешёл проспект и нырнул в подворотню. Направился по улице, вдоль которой тянулись неказистые частные одноэтажные дома довольно старой постройки. Удивительно: центр областного города, а дома ещё революционеров видели. Может, и самого Феликса Дзержинского, когда-то сосланного на Вятку в ссылку.

Валерка шёл и вспоминал, в какие годы бывший главный чекист Советской России Феликс Эдмундович Дзержинский мог посетить город, в котором сейчас учился он. Задумался и чуть не проскочил дом тёти Таси.

Юрка уже был там и ждал товарища. Тётя, или баба Тася, так её звали ребята, сдавала Юрке для проживания с ранней весны и до поздней осени террасу своего дома. Жить зимой внутри дома в одной комнате с хозяйкой Юрка не хотел. Домик был маленьким, с одной комнаткой для жилья, в середине которой стояла огромных размеров русская печь. В комнате помещалась только пара кроватей, шкаф, газовая плита, холодильник, стол и несколько стульев. Одну из кроватей баба Тася отгораживала занавеской и пыталась сдавать нуждающимся в жилье студентам за небольшие деньги. Как раз таким студентом и был Юрка, умудрившийся официально пожить в общежитии только один семестр первого курса. Дальше было его выселение из общаги за поведение, нарушающее нормы социалистического общежития, скитание по чужим углам частников, готовых в любой момент прийти студентам на помощь (конечно, небескорыстно). Будущие охотоведы этим пользовались. Можно было даже уговорить старушек построить на их участке вольер для собак. Они иногда соглашались, если студенты помогали им колоть дрова на зиму или копать грядки на огороде.

Собак в общежитии держать запрещалось. Хотя многие студенты, несмотря на запреты, собак держали и не раз попадались на глаза декану со своими питомцами. Он ругал ребят и тут же прощал, прекрасно понимая, что охотовед без охотничьей собаки, что птица без крыльев. Ребята за это декана, дядю Женю, очень уважали и говорили: «Декан нас понимает. Ведь если ты хочешь завести себе друга, тогда заведи собаку. А если хочешь иметь собаку, тогда женись».

Юрка собак не держал. Зачем они ему? Одна головная боль. Он охотился в основном капканами, называя их своими личными друзьями: есть они не просят, стоят себе в лесу и стоят. Ещё и зверушек ловят.

– Дружба у нас с ними получается железная, – сказал он и положил пару капканов третьего номера себе в рюкзак.

– Зачем они нам на весенней охоте? – Валерка внимательно рассмотрел капкан с напаянными на одну из капканных дуг зубьями.

– Резонный вопрос. Весенняя охота, а тут «капканы-тройки», да ещё с зубьями, вертлюгом из гвоздя на 150 мм и двойным двухметровым тросиком.

– Зачем?

Юрка посмотрел на Валерку:

– Не догадываешься?

– Нет!

– Помогут нам на охоте. Вдруг мы найдем плотину бобровую. Может, вылаз хороший или столик кормовой. Сами будем сидеть, кастеров с ружьями в руках караулить, а помощников наших железных расставим. Услышим, что бобр попался, подбежим и отстреляем или обухом топора по черепушке, чтобы шкуру не портить. Как тебе планчик?

– А получится?

– Мы постараемся. Не впервой. Ты пока лучше радио включи, чем вопросы задавать. Давай часы проверим. А то ещё на автобус опоздаем.

Валерка подошёл к радиоприёмнику, висевшему на стене, и покрутил внутри огромной чёрной тарелки небольшое колесико. Диктор объявил точное время, и стали передавать новости.

– Радио это ещё о начале войны с фашистами бабушку Тасю оповещало?

– А ты её спроси. Она точно скажет.

Юрка встряхнул огромный рюкзак и затянул под его клапаном верёвку. Брезентовыми ремнями подтянул рюкзачный клапан и застегнул ремни.

– Готово! – произнёс он. – Давай, Валер, твой рюкзак запаковывать.

В него было уложено кое-что из одежды, патроны, ружьё, хранившееся в доме под кроватью, продукты, пара капканов, гвозди, верёвка, полиэтиленовая плёнка и ещё множество различных мелких вещей, которые могли пригодиться ребятам на весенней охоте. Ведь жить им предстояло в вятских лесах, у костра, без палатки и спальных мешков аж целую неделю. Взятая с собой соль для засолки бобровых шкур, оружие, еда и патроны – всё это было неподъёмным, о каких спальниках можно было говорить? А идти им предстояло по речке Хвощевице до хорошего бобрового поселения не один километр. Сколько точно – об этом ребята не знали и не догадывались.

– Юра, ты шо, на охоту уезжаешь? – спросила тётя Тася, заглянув к ребятам.

Это была немолодая, далеко за шестьдесят, и внушительная по габаритам женщина.

– Да, тёть Тась. На охоту. Хотим вот с Валеркой бобришек погонять.

– Юра, милок, ты уж меня-то не забывай. Сделай пару шкурок. Подружки на рынке спрашивали.

– Сделаю, – согласился Юрка.

– Ты уж подешевле. Старушки мои, они небогатые, сам понимаешь.

– Тётя Тася, вы же знаете, что я вам делаю любую пушнину на пять рублей дешевле, чем другим.

– Спасибо, Юрочка, – рассмеялась тётя Тася. – Жена, Юра, как? Дочка?

– Хорошо. Вашими молитвами.

Юрка стал затягивать горловину у Валеркиного рюкзака.

– Как вы всё это дотащите? Тяжёлые, небось?

– Ещё какие тяжёлые!

Юрка крякнул от напряжения, поднял и поставил один из мешков на кровать. Пружинистая кроватная сетка заметно просела под тяжестью рюкзака и слегка скрипнула. Юрка поставил рядом второй. Сетка скрипнула ещё раз и прогнулась так, что стало казаться, будто спинки кровати вплотную приблизились друг к другу. А может, так и было на самом деле.

– Вы мне кровать не сломайте! – заволновалась хозяйка дома.

Ребята её успокоили.

– Сломается, так из общаги принесём!

Юрка присел у кровати спиной к одному из рюкзаков, просунул руки в лямки и поднялся, выпрямившись в полный рост.

– Дотащу! – выдал он, дергая плечами, как бы пробуя рюкзак на вес. – Твоя очередь! – Он кивнул Валерке на второй рюкзак.

Тот повторил только что проделанную другом процедуру. Правда, Юрка помог встать ему на ноги.

– Удобно? – спросил он.

Валерка заметно согнулся под тяжестью рюкзака.

– Ага!

– Пошли теперь на автобус. Главное – чтобы нас никто из жителей общаги не увидел. Из-за этого придётся пару кварталов пёхом прогуляться, пропади оно пропадом! – ругнулся Юрка. – Потренируемся перед заброской в тайгу. Неплохо бы присесть перед дорожкой, но, боюсь, тогда не встану. – Он ухмыльнулся.

– Пока, мы пошли! Жди нас через неделю. – Юрка попрощался с бабой Тасей, открыл дверь на улицу и вышел. Валерка за ним.

– Ни пуха вам, ребятки, ни пера, – ответила старушка.

– К чёрту вас, – одновременно сказали студенты-охотоведы и двинулись к автовокзалу.

* * *

Путь до вокзала занял довольно много времени. Пока шли, сгибаясь под тяжестью рюкзаков, пока забирались в троллейбус, расталкивая вокруг себя пассажиров, пока ехали до места, чуть не опоздали на рейсовый автобус, который должен был доставить их до деревни. Там теперь работала и жила Юркина жена Татьяна, не так давно окончившая зооинженерный факультет того же Кировского сельхозинститута. Лишь в салоне автобуса, сняв с плеч рюкзаки, ребята перевели дух.

– Ух! – выдохнул Юрка. – Первый этап заброски на весновку нами успешно преодолён. Поздравляю. Это знак, что охота будет удачной. Тьфу, тьфу, не сглазить бы! – И он постучал перед собой по спинке сиденья автобуса.

Ребята сидели, молчали, и каждый из них теперь думал о чём-то своём…

Автобус тем временем ехал по городским улицам, и Валерка заметил, что на них нет снега.

– А неделю назад ещё лежал, – прошептал он.

– Что говоришь? – не понял его Юрка.

– Снег, говорю, на улицах лежал в мою первую поездку, а теперь вот нет. Быстро стаял.

– Не волнуйся, в лесу снега, думаю, ещё навалом. Хорошо бы он и там побыстрее растаял. А что с водой? – Юрка спросил самого себя, продолжая смотреть в окно. И ответил: – Прибывает вода!

– Юрка, послушай! – отвлекая товарища от его мыслей, Валерка толкнул того локтем в бок.

– Чего тебе?

– А ты с бабой Тасей как познакомился?

– Тебе это зачем?

– Интересно.

– Раз интересно, тогда слушай. На рынке всё случилось. Меня после первого курса пригласили в научно-исследовательский институт имени Рудницкого клубнику охранять. Туда охотоведов и теперь зовут и тогда звали. Зарплата там приличная, а мы же парни вооружённые и хулиганов не боимся. Можем при случае им в задницу солью пальнуть или мелким дробом. – Юрка задумался и улыбнулся. Продолжил: – Попросили козлов капусту охранять. Я каждую рабочую смену клубничку для себя, любимого, и собирал. Её там, на научных грядках, сколько хочешь росло. Тем более есть её нам было разрешено вполне официально. Друзья-охотоведы жрали, а я в ведёрко складывал. Ягодку к ягодке. После работы с ведёрком этим приехал на городской рынок. Смотрю, стоит за прилавком бабка подходящая и зеленью торгует. Подошёл к ней, улыбнулся, представился и завёл разговор. Вот так и подружились. Клубнику оставил, а вечерком уже домой к ней заглянул. Она мне мой честно заработанный червончик и отстегнула. Ведёрко пустое вернула и разрешила заходить в любое время. Стали мы сотрудничать. Клубника отошла, тут смородина созрела, а дальше крыжовник, в сентябре поспела шушера-ондатра по речкам-вонючкам городским, дальше бобры-кастера, кунички и лисички. Таська, она старушка хорошая. Молодец. Мне помогает и себя не забывает. Дай бог ей здоровья. Вот скажи. – Юрка посмотрел на Валерку. – Где мы, добытчики, можем залететь с пушниной в первую очередь?

– В лесу, наверное, – ответил тот.

– Неправильно, дружок. В лесу, конечно, можно на охотинспекцию нарваться. Но главное – это рынок сбыта готовой продукции. Многие на этом горят. А баба Тася как канал продаж – верняк. Её старушки-подружки тоже. Чуть подешевле берут, зато не попадёшься. Окончу институт, тебе все связи останутся. Пользуйся. Я парень не жадный. – И он снова отвернулся к автобусному окошку.

Валерка хотел ещё расспросить, как лучше бобров караулить и как стрелять, но потом передумал. Будет ещё возможность. А автобус тем временем выехал за пределы большого города…

* * *

Деревья в лесу были серые, остатки снега по обочине дороги – грязно-чёрные. Снега в лесу за городом было действительно много. Юрка прав.

Начал накрапывать дождик, и в окно стало смотреть совсем неинтересно. Струйки дождя одной сплошной плёнкой закрыли все автобусные окна. Кроме всего прочего, они запотели, ведь внутри машины было значительно теплее, чем на улице, где температура была градуса три. Валерка поёжился. Взглянул на Юрку. Тот сидел, закрыв глаза. То ли спал, то ли так просто сидел и думал о чём-то своём.

Валерка посильнее вдавился в автобусное сиденье и по примеру друга тоже закрыл глаза. Прошло минут пять-десять, и Валерка увидел солнце, речку с чистой синей водой, зелёные деревья, росшие по её берегам. Он спал.

* * *

– Валер, пора вставать, через пару километров наша остановка.

Валерка вздрогнул от Юркиного голоса и проснулся. На улице было темно. Юрка стал пробираться с рюкзаком в руках к выходу. Валерка еле-еле оторвал тяжеленный мешок от пола, негромко выругался и поспешил к передней двери. В те времена задние двери в рейсовых автобусах, курсирующих по дорогам Кировской области, открывались почему-то очень редко и то только по просьбам пассажиров-пенсионеров. Автобус остановился, и ребята благополучно покинули салон.

Валерка устал держать на весу рюкзак. Он огляделся и, найдя у дороги место, сплошь покрытое прошлогодней сухой травой, поставил туда мешок.

– Промокнет! – предупредил Юрка.

Он каким-то образом умудрился рюкзак забросить на спину.

– Чёрт с ним. Помоги лучше, – попросил Валерка. – Тяжёлый.

Юрка приблизился и потянул на себя рюкзак за шнуровку. Валерка присел, изловчился и накинул на руки лямки. Взялся за них пальцами, подтолкнул мешок спиной.

– Ап! – крикнул он и согнулся под его тяжестью. – Как тут и был! Пошли, что ли!

Ребята двинулись по тёмной деревенской улице к дому, где жила Юркина жена Татьяна с дочкой.

Дошли и постучали в дверь. Таня ждала. Телеграмма об их приезде была отправлена заранее. Они сняли верхнюю одежду и сели ужинать, благо всё уже было готово. Дочь спала в соседней комнате, и ребята старались говорить шёпотом, чтобы не разбудить ребёнка. Таня спрашивала, что нового в областном центре, в институте. Юрка и Валерка в свою очередь расспрашивали её о деревенской жизни. Выпили и закусили солёной капустой и огурцами. Ели жареную картошку вперемешку с куриными яйцами.

– Лопай, Валерик, нам сейчас перед весновкой белок особенно нужен. Жить в тайге у костра непросто. Мяса у охотоведов нет. Смешно! – выговаривал Юрка. – Значит, будем яичками куриными наслаждаться. Дожили… Я без мяса из леса не выйду, – говорил он.

Валерка молчал, слушая товарища, медленно пережёвывая пищу. Тот вел разговор о неправильной жизни парней-охотоведов, которые не в состоянии прокормить свою семью. Не могут добыть кусок мяса. Ладно, он сам не ест. Он взрослый. А вот его маленький ребёнок просто обязан ежедневно кушать дичину, пусть даже получая её через материнское молоко.

Юрка разошёлся. Водочка, тепло дома и еда сделали своё дело. Его было не остановить.

– Жена, ты в меня веришь? – спрашивал и спрашивал он Татьяну. – В нас веришь? Мы добытчики?

Она улыбалась:

– Добытчики. Охотоведы все добытчики.

– Все, да не все. Многие с охоты, кроме бороды, ничего не приносят. А борода – это ещё не признак ума. У них руки в задницу затянуло. Правда? – Юрка слегка толкнул Валерку.

– Угу! – ответил тот.

– Посмотрим, что вы с охоты через неделю домой принесёте. – Татьяна встала со стула. – Валерке я на полу постелила. Захочет, пусть ложится. Мне завтра рано вставать. На работу нужно.

– Нам ещё собираться. – Юрка посмотрел на часы. – Второй час ночи. Ты иди.

Татьяна ушла спать, а Юрка достал из-за печки старенькое охотничье ружьё ТОЗ-БМ 16-го калибра. Передал Валерке.

– Ружьишко, наверное, ещё Ленина знало, – ухмыльнулся тот. – Он, видно, с ним зайчишек по весне в Шушенском долбил. Валерка переломил двустволку и заглянул в стволы: – Ого! – воскликнул он. – Картошечку, которую только что мы ели, не на этом ли огороде вырастили?

Юрка обиделся и забрал ружьё.

– Много ты понимаешь. «Ленина знало!» – передразнил он Валерку. – Я его у местного вятского охотника ещё на первом курсе отнял. Ходил я тогда по весне, крыши на куницу рубил. А он идёт навстречу и рябчиков свистит. Представляешь, весной! Браконьер! Я ему корочку общественного охотинспектора под нос сунул и сказал, что его приветствует Кировская госохотинспекция.

– А он что?

– Сдался без боя. Ружьё я забрал, а документов у него при себе всё равно никаких не было. Я у него все карманы вывернул. Убитых рябчиков ему оставил. По-честному поступил. Ружьишко – мне, а диетическое мясо – мужику. Пусть покушает. А про пушку ты зря. Хорошее ружьё! – Юрка приложил приклад «тозовки» к плечу и прицелился в лампочку: – Бух! – сказал он. – Бой кучный. Правда, после выстрела, бывает, само переламывается. Но это ерунда. А то, что курки иногда срываются, это хуже. Но к таким мелочам я давно привык.

– Может, ружьишко почистить? – предложил Валерка.

– Зачем? Почистим стволы выстрелами на охоте.

– Хозяин – барин. – Валерка разложил на полу свои вещи из рюкзака и стал их перебирать: – Патроны, соль, сахар, консервы…

Юрка собирал своё, но Валерку контролировал, помогал советами:

– Ты не спеши. Ещё раз всё проверь и аккуратно сложи. Дорога нам предстоит дальняя. Думаю, километров пятнадцать отмахаем. Никак не меньше. Делай так, чтобы спине было удобно. Лезвие топора обязательно запасными портянками обмотай. Консервы в свитер заверни. Под спину сменную одежду подложим. Брюки, носки и всё остальное. Можешь бушлат сверху засунуть. Иди в одной штормовке и тельняшке. Хоть сейчас и холодно на улице, но, поверь, мы не замёрзнем. Ведь охота – это спорт, а спортсмены, когда тренируются, потеют. Это факт. Вот и мы завтра попотеем. – Юрка в очередной раз взглянул на часы: – Хотя уже сегодня. И спать уже смысла нет. Пораньше выйдем, быстрее на месте будем. Как ты на это смотришь? – обратился он к Валерке.

– Я согласен! – Он сидел и пересыпал патроны в шерстяной носок.

– И это правильно! – Юрка подбросил на ладони пару круглых пуль «Спутник»: – Вдруг пригодятся? – сказал он и положил пули в карман рюкзака.

На улице светало… Татьяну будить ребята не стали.

– Пусть спит, – сказал Юрка. – Ей с утра поднимать отечественное скотоводство. Она знает, что мы на охоту пошли, и этого ей достаточно. Сидит дома и ждёт мужа. Такая у них, у женщин, главная семейная задача. А мы уходим за добычей. Правильно говорю?

– Ага! Им, женщинам, что? Им на охоту не нужно.

Они погасили в доме свет и, прикрыв входную дверь, вышли на улицу. Валерка наступил в лужу посреди деревенской улицы. Под ногами захрустел лёд.

– Ты давай осторожнее. Не дай бог, перед охотой утопнешь в этом водоёме или сапоги льдом разрежешь. Придётся потом десять дней с мокрыми ногами в лесу жить. Радости мало. – Юрка обошёл лужу и двинулся по обочине дороги. – За мной иди!

Наконец последние деревенские дома остались позади. Парни шли деревенской поскотиной. Идти было не трудно. Утоптанная из года в год скотом земля так и не разбухла под нерастаявшим снегом. Мешали только кочки и тяжёлые рюкзаки за спиной. Юрка оказался прав – не прошли они и пары километров, как стало жарко. От пота намокла одежда. Валерка то и дело вытирал пот рукавом со лба. Вдруг прямо из-под его ног вылетела утка-кряква.

«Кря-кря-кря!» – закричала она и стала разворачиваться над ним.

Валерка проследил взглядом за птицей. Выстрел раздался прямо у него над головой. От неожиданности он присел.

– Почему не стрелял? – Юрка заменил стреляный патрон.

– Я и не думал, что охота уже началась. – Валерка стоял, чуть согнувшись и наклонившись вперёд всем телом.

– Как только мы из дома вышли, так охота и началась. – Юрка забросил ружьё за плечо.

– Жалко, что мазанул. Неплохо было бы вечерком свежей утятинки отведать.

– Неплохо. Это тебе не мясо из институтской столовой. Но только стрелок оказался хреновый.

Не снимая рюкзаков, ребята стояли и курили. Наконец двинулись дальше. За лесом вышли на поле, где были посеяны озимые. И тут началось! Ноги сразу стали проваливаться в разбухшую от весенней воды пахоту по колено. Вытащить их из вязкой, липкой вятской глины было совсем не просто. Каждый шаг теперь требовал огромных усилий.

– Вот оно, советское Нечерноземье, – хрипел Валерка и старался идти там, где не было воды, выбирал более-менее сухие участки земли.

Шёл, оставляя за собой глубокие следы, тут же заполнявшиеся водой.

– Заметь, неперспективное, – поддержал его Юрка.

– Спрашивается: что они тут сеют и зачем? Лучше бы скотину пасли. Как по пастбищу легко было бы идти!

Юрка остановился:

– Гуси! Слышишь?

Над полем летел гусиный косяк. До птиц было далеко, но парни следили за ними.

– Шли бы над нами, можно было попытаться пулями достать.

– Тут у них самый пролёт. Река Вятка, река Великая и Хвощевица. – Юрка покрутил головой. – Давай, товарищ, резко влево забирать. Поле это преодолеть мы, конечно, сможем, но сил наших тут оставим столько, что до бобров вряд ли дойдем. Там дорога есть, по ней и пойдём.

– А чего сразу по дороге не пошли?

– Ты, Валерка, даёшь! Потому и не пошли, что по дороге иногда люди едут или идут. Может иногда и охотинспекция проехать или милиция, или рыбинспекция. Сейчас весна, у них самые рейды по борьбе с браконьерством. Или не знаешь? Ты же «волошинец». А тут мы, два голубка. С ружьями, капканами и десятком пачек соли в рюкзаках. Думаешь, нам бы кто-нибудь поверил, что мы на вальдшнепов идём?

– Думаю, нет!

Валерка вздохнул и потопал за Юркой. Шёл и вспоминал, как неделю назад декан факультета выступал на комсомольском собрании: «Вы, ребята, во всё, что движется, на охоте не стреляйте. А то потом будете в милиции доказывать: “Я думал, что это гусь плыл! ”». Валерка улыбнулся: «Гусь!».

Только сейчас он понял, о чём говорил декан факультета охотоведения Евгений Петрович, дядя Женя. Дело о браконьерстве кировских «студентов-бобрятников» ещё не забылось. Он таким образом предупреждал студентов об осторожности. Декан прекрасно понимал, что студенты-охотоведы по-прежнему продолжают «уважать» бобришек-кастеришек и делать на них деньги. Дядя Женя – человек с большой буквы. Золотой и мудрый. За это и уважаем.

Рассвело окончательно. Они выбрались с засеянного озимыми поля на дорогу. Юрка лёг на обочине, а Валерка, скинув с плеч рюкзак, сел рядом, прислонившись спиной к вещмешку. Достал сигарету и, размяв её пальцами, прикурил. Глубоко затянулся. Над ребятами летел очередной гусиный косяк. «Га-га-га! – переговаривались между собой птицы. Парни курили, молчали и смотрели на гусей. Каждый думал о чём-то своём…

Прошло с полчаса. Первым с земли поднялся Юрка.

– Застыл малость, – сказал он. – Нам нужно быть поосторожнее, не стоит разгоряченными-то на холодную землю бухаться. Не дай бог, радикулит хватанёт, буду всю весновку раком по лесу ползать. Тебя спина ещё не беспокоит?

– Нет!

– Счастливчик. Тогда помоги мне вещички на спину закинуть. Меня радикулит уже не раз прихватывал. Такое всегда бывает в самый неподходящий момент. Прострел как даст! Особенно обидно, когда это происходит в туалете, от напряжения. – Юрка засмеялся. – Или когда семью укрепляю.

– И как ты из такого положения выходишь?

– Как выхожу? Жду, когда отпустит.

Валерка поднял с земли Юркин рюкзак и помог товарищу влезть руками в лямки.

– До реки сколько километров?

– Пятёрка точно. Хорошо, что дорога не разбита. А то дороги в Кировской области – это когда по ним идёшь, а голова торчит из колеи.

– Знаю, попадал, – согласился Валерка.

Идти с каждым шагом становилось всё тяжелее и тяжелее, и ребята вскоре замолкли. Навстречу им никто не попадался и никто их не обгонял. Это радовало.

– А вот и мост, – сказал Юрка.

Валерка поднял голову и пригляделся. Действительно, впереди был мост, и до него оставалось с сотню метров.

– Прибывает вода или уже на убыль идёт? – Юрка закрутил головой.

– Река разлилась до леса.

Валерка остановился на мосту и облокотился на перила:

– По какому берегу пойдём?

– Думаю, той стороной легче идти. Она более пологая. Снега там меньше, и там люди живут. Видишь деревню? А раз местные живут, то и дорога есть. Ты лучше туда посмотри. Видишь? – Юрка показал рукой на залитый водой ивовый куст.

– Что там? – не понял Валерка.

– Палочку белую видишь? Свеженькую!

– Вижу!

Небольшая веточка без коры лежала на куче весеннего мусора, прибитого речным течением под куст.

– Это, Валера, бобрик кушал. Палочка – свежак!

– Здесь грыз?

– Скорее всего, нет. Больше погрызов не видно. Течением сверху принесло. Туда и пойдём, видно, у них, бобров, там и есть поселение. Хороший знак! Почапали!

Они перешли реку по мосту, спустились с дороги и направились урезом воды к деревенским домам.

– Через деревню пойдём? – поинтересовался Валерка.

– Улицей и внаглую! Мы же с тобой парни вятские – значит, нечего нам бояться.

Но на единственной деревенской улице никого не было. Ребята прошли мимо нескольких серых покосившихся от времени домов.

– Нежилая деревня, наверное? – Валерка оглянулся.

– Один дом – точно жилой. Бабулька в нём из окна смотрела. И дым из печной трубы поднимался, – сообщил Юрка.

– А я и не заметил.

– Молодой ещё. Научишься.

Юрка заматерился.

– Ты чего?

– Ручей, что в Хвощевицу впадает, нужно здесь перейти.

– Так мост же перед тобой! – Валерка не понимал, почему товарищ не идёт вперед.

– А ты попробуй пройди! – предложил Юрка.

Тог, недолго думая, ступил на брёвна. Вдруг одно из них закрутилось под ногами. Он прыгнул дальше. Закружилось следующее, и Валерка провалился между ними. Хорошо, что успел ухватиться за брёвна руками и лечь животом на все оставшиеся. Одежда быстро намокла от холодной воды.

– Не шевелись, – рассмеялся Юрка. – Теперь я тебя спасать буду. Понял, что брёвна всплыли и не закреплены? Летом ручей мелкий и мост держит. А сейчас весна, воды вал, вот мост и всплыл.

Юрка достал из рюкзака верёвку и стал связывать каждое бревно друг с другом. Наконец добрался до Валерки. Помог стащить с плеч рюкзак и вытащил товарища на получившийся мост-плот. Медленно ребята переползли на берег.

– Ты пока переодевайся, а я мост довяжу.

Валерка сменил мокрую одежду на сухую. Сидел, курил и смотрел, как Юрка работал. Вдалеке зашваркал кряковый селезень. Валерка сжал кулак, поднёс его к губам и три раза крякнул:

– Кряк! Кряк! Кряк!

– Неплохо получилось. Похоже, – похвалил Юрка.

Валерка крякнул ещё раз.

– Хватит манить. Переходим.

Парни, осторожно ступая по брёвнам друг за другом, перешли. Увидев сухую площадку земли, остановились.

– Рекой пойдём, а где бобровое поселение найдем, там и лагерь соорудим. Лес рядом, дрова будут, а когда первого бобришку стукнем, тут нам и завтрак, и обед, и ужин.

Кряковый селезень наплыл на ребят по течению. Он оказался рядом с речным берегом, где они отдыхали. До птицы было всего ничего – с десяток метров. Селезень заметил парней, они его. Всё произошло одновременно: Юрка схватился за ружьё, Валерка полез в карман за патронами, а крякаш поднялся с воды в свечку и благополучно улетел.

– Ни фига себе! Чуть на голову не накакал. – Юрка опустил двустволку.

– Наглая птичка. Чего ты его не стрельнул? – спросил Валерка.

Тот обернулся:

– Пальнул бы, если бы ружьё вовремя зарядил.

– Как всегда! – выдал Валерка. – То музыки не хватает, то яйца мешают.

– А ведь он на твои кряки приплыл. – Юрка улыбался. – Двинули. Где поселение, пока один Бог знает!

Бобров ребята обнаружили, прошагав по реке не один километр. Было уже далеко за полдень. Они шли и шли вверх по течению. Где могли, подходили к воде и искали бобровые погрызы. Кое-где им попадались отдельные веточки. Это радовало. А массово поваленные животными деревья они обнаружили, только перейдя вторую дорогу, сразу после небольшого отдыха и перекуса. Зашли за речной поворот – и вот она, огромная осина, поваленная бобрами. Упала, судя по её виду, давно, наверное, в прошлом году.

– Так, – сказал Юрка и сел на поваленное дерево. – Дошли. Это начало поселения. А дальше река до леса дошла и его подтопила. Придётся нам тайгой ползти. – Он усмехнулся. – А снегу, Валерчик, в той тайге по самые помидоры.

Каждый шаг давался ребятам в лесу с огромным трудом. Идти по плотному подтаявшему снегу было очень тяжело. Они проваливались практически до колен. Секунда-другая на отдых, и снова – вытаскивание ноги, обутой в высокий резиновый сапог. Шаг, перенос веса тела на свободную ногу, и она тут же уходит в снег на всю его глубину. Затем вытаскивание другой ноги. Снег утаптывается, и ты стоишь. Снова и снова процедура повторяется. Полтора километра пути ими были пройдены часа за три. А когда Валерка принял севшего рядом с ним на дерево рябчика за глухаря, он взорвался. Отбросил от себя рюкзак, ружьё и заорал на весь лес, что он дурак, так как выбрал профессию охотоведа:

– Шёл бы лучше учиться на инженера! Сидел бы сейчас в теплой уютной комнате общаги, а не шлялся по лесам!

Юрка, услышав крики товарища, медленно подошёл к нему. Сел рядом на снег, закурил и стал внимательно слушать Валеркин монолог о его тяжёлой охотоведческой доле. А когда тот успокоился и истерика прошла, спокойно спросил:

– Всё?.. Лагерь ставим здесь. Бери рюкзак, ружьё и топаем как можно ближе к реке. Я там подходящую поляну видел. Дрова готовим и нары строим. В этом месте весновку и проведём. Тут бобры живут, и мы с тобой поживём.

До полной темноты парни успели из жердей сколотить нары, наложить на них лапника, а сверху это сооружение укрыть целлофановой плёнкой, которая крепилась к длинной жерди и стволам двух деревьев.

– Отлично получилось. Теперь непогода нам не страшна, – порадовался Юрка и поставил на нары рюкзаки. Достал ножовку и пошёл пилить стоявшие рядом сухие пихтовые безвершинки. Валерка таскал пиленые дрова.

– Плохо, что пихта. Костёр угольками стрелять будет. Сосна – она лучше. Но её рядом нет. Не сгореть бы, – сказал Юрка и положил два бревна рядом, третье на них сверху.

Получилась нодья.

– Как сооружение? – Он смотрел на Валерку.

– Слов нет! Одни эмоции. Красота! – ответил тот.

– А раз слов нет, то иди руби сухие сучья. В руку толщиной желательно.

Юрка раскатал нодью.

– Зачем это ты? – удивился Валерка.

– Учись, мой юный друг. На костре мы харчи приготовим. Для этого нарубленные тобой сучья и нужны. А когда углей нажжём, то на них брёвна положим. Пока чифирить и чифанить будем, брёвна и займутся. Спать легче сытыми. Животики супчик и чаёк согреют, а спинки – костерок. Глядишь, ночка весенняя и пролетит незаметно. Ясно?

– Угу! – Валерка взял топор и отправился рубить сучья.

Проблем с заготовкой на ночь дров-сучьев не было. Всё рядом.

Полчаса – и у охотничьего табора лежала внушительная куча дров. Пока Валерка занимался дровами, Юрка построил из длинной жердины и рогульки подобие колодезного журавля и повесил над костром на конец жерди котелок для чая. Вода закипала, а ребята сидели у огня, курили и беседовали.

– С рассветом на охоту? – спросил Валерка товарища.

– Спешить не надо. Времени у нас навалом. Спешка нужна при поносе. Выспимся, отдохнём – и за дело.

– Чему улыбаешься?

– Да так, вспомнил, как ты орал, что нужно было идти на гинеколога. Как говорил: и руки в тепле, и при деньгах! – Юрка подмигнул.

– На какого ещё гинеколога? Я орал про инженера!

– Один чёрт. И те, и те на работе чего-то делают. А мы на своей работе-охоте отдыхаем.

– Ага! Отдыхаем. – Валерка бросил окурок в костёр. – Вода кипит. Чай? Может, суп сначала сварим?

– Давай суп, – ответил Юрка. – Уха тебя устроит?

Он полез в рюкзак за консервами. Достал пару банок:

– Килька в томате. Хорошо. Всё в одном флаконе.

Юрка взял нож и открыл банки. Валерка нарезал чёрного хлеба.

– Плохо, картошечки нет, – пожалел он.

– Для картошечки тебе пришлось бы ишака нанимать. И так еле всё барахло допёрли. Когда кастера шлёпнем, тогда и отъедимся.

– Юр, расскажи, как всё-таки охотиться будем? Я же ещё ни разу бобров не добывал. Мне их даже видеть не доводилось.

Юрка вывалил содержимое банок в котелок. Кинул в кипящую воду пару горстей пшена.

– Эх, рюмку бы водки в нашу уху вылить!

– Размечтался! Ты давай рассказывай!

– Слушай. Завтра с утречка тихо по речному берегу походим, погуляем и по сторонам посмотрим. Ты, главное, не топай по земле и не кричи громко. В лесу вообще лучше громко не разговаривать, тем более на охоте, а на браконьерской – особенно. Топать нельзя, так как мы можем по бобровым норам ходить. Прямо по их головам. Подшумим зверёнышей, а они возьмут и вечером кормиться не выйдут. Сейчас весна, это хорошо. Бобры активные, вода прибывает, норы их подтапливает, поэтому они могут не только ночью, но и весь день плавать. Если завтра утром и днём не попадутся, то вечером точно должны выплыть. Найдём по подходящему плёсику – бобры такие места обожают, обязательно там появятся. Сядешь ты, Валера, под деревом на берегу плёса широкого и сразу замирай. А как к берегу подходить, я тебе отдельно завтра покажу.

Валерка сидел и внимательно слушал. Юрка помешал ложкой варево и продолжил:

– На такой охоте кругом одна наука. Тем более для тебя, ты в первый раз. Из наших студентов сейчас чуть меньше половины на факультете пытаются зверюшек различных добывать. Кто-то уточек, кто-то рябчиков и глухарей, а кто-то бобров и ондатру. Каждому своё. Мы же с тобой будем стрелять всё, что на глаза попадётся.

Многие учатся в институте не по одному году, а не знают, как кастера взять. Особенно весной. Ведь лекции о таком способе добычи наш любимый преподаватель дядя Саша не читает. Тоже мне «техника добычи»! В учебниках такая охота не прописана, так как запрещена правилами охоты, а значит, браконьерская. Попадёмся мы с тобой за этим занятием – наш дом будет тюрьма. Усёк? – Юрка внимательно посмотрел Валерке в глаза: – Не дрейфишь?

Тот пожал плечами:

– Не осознал пока! Ещё ничего не грохнули. Стрёмно, конечно. Из института вылетать не хочется, тем более прямиком в тюрьму. – Валерка достал сигарету и прикурил. Посмотрел на огонь: – Хотя от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Так, кажется, в народе говорят.

Юрка ухмыльнулся:

– А еще говорят: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Шкура кастера на «чёрном рынке» за двести-триста рублей – и шампанское наше. Я уже не первую весновку бобров стреляю и, как видишь, не попался. Хотя у нас в Магадане такие звери не водятся, и как их стрелять, мне никто не показывал. До всего дошёл сам, умишком своим. А вот многие стрелять бобров не умеют. Тонут звери зря.

– Почему?

– Без мозгов. Долбят в бобров из ружей пулями. Ещё из мелкашек стреляют. На берегу стараются бить, абсолютно не понимая, что такого зверя нужно мочить только на плаву, на воде. Чем ближе зверь на выстрел от тебя плывёт, тем лучше. Стрелять только дробью. Лучше всего двумя нолями и по голове. Я всё перепробовал. Понял точно, что к чему. Когда ты замер на берегу, то рюкзак пустой под зад подложи, так сидеть на холодной земле удобнее. Ружьё заряженное пусть на коленях лежит. Дальше остается только сидеть и смотреть на воду. От такой охоты не устанешь, ведь человек не устает смотреть на что? – Юрка сделал в разговоре паузу.

– На огонь и воду! – ответил Валерка.

– Молодец, – похвалил Юрка, – правильно! Давай, котелок снимай и ставь на нары. Жрать ведь нужно? Соловья баснями не кормят.

Валерка снял с костра котелок и поставил рядом с собой на землю. Достал ложку.

– Пусть остынет, а ты, Юр, второй котелок для чая повесь пока на огонь, – попросил он.

– Чай – это человек. Без него в тайге никуда.

Юрка повесил котелок, хлеб разложил прямо на пихтовых ветках. Слышно было, как в небе, где-то над рекой, гоготали гуси.

– Пошли гусиные косяки. Видно, мы с тобой в самый их пролёт попали. – Юрка прислушался. – Эх, сейчас бы на гусей сходить! В Магадане это самая любимая охота была. Все детство босоногое с отцом на гусей проездил. Каждую весну.

– А я вот на них пока ни разу не охотился. Там, где я родился, в Подмосковье, в нашем районе такой охоты не было. Только вальдшнепы, утки, зайцы да лисы. Один раз с мужиками на лося ходил. Первичный охотколлектив, в котором мой батя состоит, поощрительную лицензию от охотобщества получил. Мужикам дали за хорошую работу.

– Добыли? – спросил Юрка.

Валерка кивнул и помешал ложкой суп:

– Кажется, чуть остыл.

– Тогда давай наворачивать! Чего на него смотреть?

Юрка первым зачерпнул ложкой из котелка.

– Есть можно.

– А я уже ем.

Валерка откусил приличный кусок хлеба и начал, ложку за ложкой, поглощать варево.

– Правильно делаешь. Как говорится, в кругу друзей ротом не щёлкай.

Ели. Молчали. А когда заварили и разлили по кружкам чай, Юрка вернулся к рассказу о весеннем отстреле бобров-кастеров:

– Чаёк пока пусть чуток поостынет, а я тебе доскажу, как в засидке сидеть и как стрелять. Сидишь, значит, и не шевелишься. Никаких резких движений делать нельзя. Смотришь только глазами, и всё. Если голову надумал повернуть, шеей ведёшь еле-еле. Сначала взглядом по воде скользишь и только потом голову поворачиваешь. Нос у тебя зачесался, рукой вот так делаешь. – Юрка стал медленно-медленно поднимать руку. Кончика носа его рука коснулась только через минуту: – И так же опускаешь. А если волну на воде заметил, тут «умираешь» и следишь за ней только глазами. Это может плыть бобр, и от его башки идёт волна. Зверя увидел – не торопись. Посиди, посмотри, он от тебя никуда не денется. Пусть поплавает, покормится, на берег вылезет. Когда бобр дерево или ветку грызёт, звук такой слышится, словно кто-то в лесу ножовкой деревья пилит. Очень интересно за бобровой жизнью наблюдать. Подплывёт зверёныш под ивовый куст и не может ветку с воды достать. Так он хвостом своим плоским по воде стучать начинает. Раз, раз, и тело над водой приподнимается. Видно, и лапами задними сильно гребёт. А передними лапками хвать за ветку – и в воду опускается. «Жжик» зубками – и срезал веточку. Чудо – и только. Сам увидишь. Ещё насмотришься. Главное, в такие моменты о выстреле не забывать. Запомни, что огромных размеров зверь нам с тобой ни к чему. Он очень тяжел в обработке. Мездра толстая, шкура большая, ость словно проволока. Намучаешься, пока выделаешь. Нам чем моложе зверек, тем лучше. Этим весенняя охота и хороша. Ты бобра видишь и выбираешь. Осенью, когда кастеров капканами ловишь, плохо то, что капканы не обладают свойством избирательности и хватают за лапы всех подряд.

– Но мы же и «железо» притащили! – Валерка кивнул на горку капканов, лежавших у дерева.

Юрка усмехнулся:

– Эти железки – так, на всякий случай. Сеголеточков не добудем, тогда «железных друзей» на бобровых вылазках и расставим. Что они поймают, то и подойдёт. Не пустыми же с весновки возвращаться. На безрыбье и рак рыба. А пока мы сюда притопали за сеголетками. Хотя подойдут и второгодки, и трёхлетки. В общем, звери с шириной хвоста до моей ладони. – И Юрка продемонстрировал ладонь.

– В воде хвоста не видно, – смутился Валерка.

– Зато звериную башку видно. Большая она или маленькая. Например, с котелок или меньше. – Юрка указал пальцем на котелок с чаем и на кружку, стоявшую рядом с ним. Взял кружку в руку. – Совсем с тобой затрепался, – сказал он. – Про чай забыл. А ты чего сидишь?

– А я выпил, – ответил Валерка, – пока ты рассказывал.

– Во даёт! – Юрка усмехнулся и глотнул чая. – Да, забыл! Лучше, если бобр будет чёрного цвета. Такого увидишь, сразу бей. Чёрные шкуры на «чёрном рынке» ходом уходят. – Он рассмеялся. – Хотя и от рыжих не отказываются. В общем, зверя решил стрелять – начинай медленно поднимать ружьё. Вот так: – Юрка поставил кружку на нары и взял в руки ружьё: – Не спеши!

Прошло больше минуты, пока приклад «тозовки» упёрся в Юркино плечо.

– А бобр уплывёт! – сказал Валерка.

– Никуда не денется. Если уплывёт, то обязательно вернётся. Главное в нашем деле – зверя не подшуметь. Если подшумишь, тогда хуже. В этот вечер они по светлому могут больше и не выплыть. Станут ночью кормиться. Считай, заря пропала. А так целишься в глаз и стреляешь в голову двумя нолями.

– Не утонет?

– Не утонет!

Юрка прикурил папиросу:

– Сколько раз я вот так. Хлоп нулями по голове – и готов. Главное, положить зверя сразу. Наповал. Добивать бобра на воде нельзя. Вот в этом у многих ошибка. После первого выстрела бобр начинает в реке кувыркаться, а они по нему второй раз стреляют. Ещё перезарядятся и палят, и палят. Дробью по туше так врежут, что дырок в теле не сосчитать. Зверёк и тонет. Дураки, не знают, что бобр, когда плывет, у него лёгкие полностью воздухом заполнены. Когда добывают с первого выстрела, воздух так в легких и остаётся. И плавает мёртвый бобр на поверхности воды, что поплавок на рыбалке. Я, бывало, такого бобра палкой притоплю, ради эксперимента. Он под воду уйдёт, смотришь – бульк – и всплывает бобришка наверх. Снова топлю, а он опять всплывает. Вот такие научные исследования в дикой природе.

На берегу старайся кастера не стрелять. Кажется, проще простого. Сидит зверь на земле. На сухом месте. Ты его выстрелом свалил – и он твой. Но, во-первых, зверь крепок на рану, а во-вторых, одна дробина возьмёт и попадёт по грудине. Тут у бобра пневмоторакс образуется, или как там такое называется?

– По-моему, так и называется, – ответил Валерка.

– Бобр раз – и упадёт после такого выстрела на край берега и весенней холодной водички. Лёгкие у него пробиты. Он лапкой тебе махнёт и скатится в речную глубь. Только его и видели. Одни пузыри и останутся. Сколько таких случаев было! Зверя зря загубили. Ни себе и ни другим людям. Плохо?

– Плохо! – кивнул Валерка.

– Раз плохо, значит, зверя стрелять нужно только дробью и только по башке. Ещё хорошо патроны для такой охоты самому снарядить. Заводские, те часто слабоватыми оказываются. То пороха на заводе не досыплют в патрон, то дроби не доложат. Одно слово: экономика должна быть экономной. Вот такой у нас социализм с задатками коммунизма.

– А у меня с собой патроны только покупные.

Валерка достал из патронташа один патрон и показал другу. Юрка взял патроны и внимательно рассмотрел:

– Плохо! Но раз других нет, значит, придётся тебе, мой юный друг, завтра стрелять этим чудом российской промышленности.

Он вернул Валерке патрон. Достал из пачки очередную «беломорину» и прикурил.

– Ты меня хорошо понял? Вопросов нет?

– Нет.

– Тогда давай спать. – Юрка посмотрел на часы: – Ого, время уже за полночь!

Он разгрёб ногой в костре угли.

– Сапоги не сгорят? – поинтересовался Валерка.

– Наши отечественные бахилы крепкие. И в огне не горят, и в воде не тонут.

Он сложил на угли приготовленные брёвна в нодью. От его действий на время пропало пламя костра. Стало совсем темно. Только на земле красными пятнами мерцали угли, разделённые на две половины большими пихтовыми брёвнами.

Валерка снял сапоги, аккуратно положил их на нары в изголовье. Скинул бушлат. Улёгся на лапник, повернувшись лицом к костру. Как мог укрылся солдатским бушлатом.

Юрка, как и Валерка, разместился на нарах.

– Брёвна сухие. Сейчас займутся.

Он лежал ногами к товарищу, а головой в противоположную сторону.

– Хороший у нас валет получился. Только не карточный, а охотоведческий. А, Валерка?

Тот не ответил. Он лежал, смотрел, как первые языки пламени один за другим стали вырываться из-под брёвен. Загорелась кора деревьев. Костёр разгорался всё сильнее и сильнее. Стало светло, тепло и оттого уютно, хотя холод от нерастаявшего вокруг ребят снега поднимался над землёй. Было слышно, как гоготали гуси. Птицы летели над рекой, косяк за косяком.

* * *

Сон у весеннего костра недолог. Костёр прогорел – и ты замерзаешь. За ночь то Валерка, то Юрка поднимались с постели и сдвигали брёвна. Под утро, хотя огонь практически погас, вставать ни тому, ни другому больше не хотелось. Валерка лежал, прижавшись спиной к ногам товарища. Укрыться бушлатом ему удалось только до половины. Были открыты его ноги и макушка короткостриженой головы.

Первым не выдержал Юрка. Шевельнулся. Вытянул ноги из-под Валерки и сел. Закурил. Папиросный дым смешался с дымом костра. Он подкинул в огонь несколько веток. Они загорелись. Валерка ощутил тепло.

– Эй, охотник! Ты вроде сегодня на гусей идти хотел, – обратился к нему Юрка. Вон как они гогочут. Слышишь?

«Го-гок! Го-гок!» – Гуси как раз летели прямо над их стоянкой.

Валерка смотрел на огонь:

– Чего они мне плохого сделали? Пусть живут.

Он улыбнулся и полез в карман рюкзака за сигаретной пачкой. Размял «Приму» пальцами и взял из костра горящую ветку. Поднес её к сигарете. В этот момент пихтовая веточка стрельнула искрой, которая попала Валерке на грудь. Свитер в этом месте задымился. Валерка ударил по угольку рукой. Тот отлетел в снег и зашипел.

– Вот как бывает! – рассмеялся Юрка. – Это, кажется, дедушка Ленин призывал всех от костра прикуривать, если сидишь рядом с огнём. Нечего, мол, спички тратить.

– Не помню такого, – пробубнил Валерка, но на этот раз прикурил от спички.

Парни умолкли. Курили и смотрели на огонь.

– Завтракать будем! – нарушил молчание Юрка и потянулся за котелком.

Глянул, сколько осталось там чая. Заваренный вчера, он стал морковного цвета. Чай Юрка разбавлять не стал. Так и повесил котелок над огнем. Подбросил в костёр ещё веток. Валерка тем временем поднялся с нар и, надев сапоги, отошёл. Нагнулся над снежной куртиной и зачерпнул в ладонь колючего весеннего снега. Стал обтирать лицо.

– Умываешься? – крикнул Юрка.

– Угу!

– Ты, случаем, с собой пасты зубной не взял?

– Нет. Я думал, но потом забыл.

– Правильно сделал. Вот когда мы с тобой после весновки к людям вернёмся и в баню пойдем, вот тогда ты настоящий кайф и испытаешь. В этом ещё одна прелесть весенней охоты. Дней шесть-семь не мыться, а потом в баньку сходить.

Когда Валерка вернулся к биваку, чай в очередной раз закипел.

– Может, хватит его варить? – кивнул Валерка на котелок.

– Снимай, а то и так там чифир получился.

Юрка достал из рюкзака пачку сахара и десяток ванильных сухарей. Чай разлили по кружкам. Валерка глотнул горячую жидкость. Горький, несколько раз переваренный напиток был противен. Он бросил в свою кружку штук пять сахарных кусков. Снова отхлебнул из кружки.

– Теперь вроде можно пить.

Юрка сначала размачивал сухарь в чае и только потом откусывал.

– Чаепитие закончилось, – сказал он, когда ребята опустошили котелок до дна.

Оделись они быстро. Оставленные вещи и рюкзаки сложили под тент на нары на случай дождя.

Юрка посмотрел на небо:

– Хмурится.

Взяли ружья и пошли к реке. Без тяжёлых рюкзаков за плечами идти по снегу им было значительно легче. Не то что вчера. Но к речному берегу не подойти. Весенняя вода везде заходила прямо в лес. Поэтому парни шли и шли, выискивая, где посуше.

Валерка шёл первым и старался ступать в кем-то оставленные и успевшие подтаять следы.

«Кто тут до нас прошёл? – думал он, ставя ногу след в след. – Кому это нужно по лесу лазить?»

Идти по следам было неудобно, хотя и легче, чем самому топтать снег. Наконец он пригляделся к следам, по которым шёл. Они были большие но размеру и похожи на человеческие, только с мелкими чёрточками спереди. Валерка остановился и нагнулся. Тут до него дошло. Он обернулся и уставился на Юрку:

– Медведь ведь прошёл?

– А я думал, что ты не заметишь, по чьим следам так весело топаешь. Причём заметь: этот медведь тут ночью ходил. Сначала недалеко от нашего костра, а потом по краю леса. Видно, не так давно встал из берлоги.

– Может, пули зарядить?

Валерка зашарил в патронташе. Юрка улыбнулся:

– Это только ты по тайге с незаряженным оружием гуляешь. А я пули сразу зарядил, как только понял, по чьим следам мы идём.

Валерка зарядил пулями свою «ижевку».

– Пошли, чего тут стоять! – Юрка слегка подтолкнул Валерку плечом, и они продолжили путь.

Только теперь Валерка шёл медленнее, часто останавливался и осматривался. А когда медведь отвернул от реки вглубь леса, даже обрадовался и стал быстро-быстро выбираться к сухому речному берегу, который был виден впереди. Наконец ребята вышли из леса, оглянулись и тихо подошли к воде. Первым теперь шёл Юрка. Шаг, ещё шаг.

– Иди прямо за мной, – шепнул он Валерке. – Вдруг тут норы бобровые. Пройдём у них по головам, вечером чёрта лысого увидим, а не кастеров.

Валерка с товарищем не спорил. Тот остановился.

– Вода больше не прибывает. – Он показал пальцем на множество белых, без коры, ивовых веточек, плавающих среди кустов прямо у берега. – Видишь?

– Вижу!

– Это и есть бобровый кормовой столик. Только он не так ярко выражен в этом месте. Воды тут много. Бобрики на этом плёсе плавают и с воды кормятся, а после всё речная водичка по кустам разносит. Поэтому палочки в одном месте и не лежат, как это было бы осенью. Понятно?

– Да.

– Здесь, под деревом, мы засидку и сделаем. Первую.

Юрка подошёл к воде и остановился возле довольно толстой берёзы, росшей как раз на берегу. Он отоптал вокруг берёзового ствола сухую траву. Обломал веточки с кустов. Сел под дерево и закурил. Думал и смотрел на реку. Пару раз вскинул ружьё. Поцелился, поводил стволами по воде и вдоль берега. Наконец поднялся с земли.

– Отлично! Бить зверя лучше всего в этом месте и здесь. – Он показал стволами ружья предполагаемые места выстрелов по бобрам. – Битого зверя сразу к берегу прибьёт или вон к тем ивовым кустам. Доставать бобров будет легко. Лучшего места не придумать. Пойдём, ещё местечко под засидку найдём, и можно будет вернуться к биваку и начать готовиться к вечёрке. Хотя времени у нас ещё валом. – Он посмотрел на часы: – Отойдём от плёса подальше, можно будет и уточек пострелять. Они вон как разлетались. На охоте же. Тем более жена меня просила для дочки десяток птичек добыть. Да и самим что-то жрать нужно. – Юрка показал на стайку чирков-свистунков, пролетавшую над ними.

– А я не видел, что на реке столько уток. – Валерка проводил взглядом птиц.

– Ну ты даёшь! А стаи шилохвостей не видел?

– Нет!

– А пары крякв?

– Нет! Я на воду смотрел. Старался бобров высмотреть. Ты же говорил, что они запросто могут и днём наплыть.

Юрка усмехнулся:

– Говорил. Правильно. Значит, моя наука даром не прошла. Впитывается наука студентом-первокурсником. Это хорошо. Это тебе не та партой в душном кабинете у дяди Саши кимарить. Для подготовки настоящих специалистов только такой процесс обучения нужно вводить. Жизненный. То есть непосредственное обучение в охотничьих угодьях. Только так могут получиться настоящие охотоведы, а не цитрусовые, как это сейчас бывает в большинстве случаев.

– Юр, давай слезай с броневика! – Валерка остановил речь старшего товарища. – Пойдём лучше вторую засидку найдём. Пока время есть.

Юрка рассмеялся.

Парни прошли с километр по берегу и повернули к наполненной талой водой старой мелиоративной канаве. Бобров на ней обнаружили сразу. Вся канава была в погрызах, старых и совсем свежих. Казалось, что бобры только что, прямо перед ребятами, закончили свою трапезу и попрятались в норы. Очищенные от коры веточки ещё качались на волнах. Может, оно так и было.

Юрка огляделся.

– Неплохое место. Сядешь вот под этим кустом. – Он показал Валерке, где будет засидка. – Обзор хороший. Если хочешь, можешь на плёсе охотиться, а я здесь. Мне всё равно.

– Да нет. Я здесь посижу. Мне это место тоже нравится. И битый зверь не потеряется, течения ведь в канаве нет. А на реке сделаю что-нибудь не так – и привет. Бобр потонет, ты же первым ругаться станешь. Жалко будет потерянного кастера.

– Хорошо, – согласился Юрка и похлопал Валерку по плечу: – Готовь место для охоты. Подходить будешь вот с этой поляны, от тех кустов. Как я рассказывал, иди медленно и, главное, не спеши. Не к девкам подкрадываешься, к бобрам.

– Я всё давно понял.

Валерка подошёл к кусту. Сел рядом с ним на землю и, как делал до этого на реке Юрка, попробовал поцелиться из ружья. Канава хорошо просматривалась. До противоположного берега было всего каких-то десять-пятнадцать метров.

– Стрелять можно, если бобрики у того берега плавать будут? – Валерка обернулся.

– Нежелательно, конечно. Хотя… – Юрка задумался. – Бей! Если что – достанем. Ну, хватит рассиживаться! Пора и уток погонять. Дело к обеду, а мы ещё без трофеев.

Ребята аккуратно, идя друг за другом, отошли от канавы.

– Давай по реке чуток ещё пройдём. Бобров глянем и уточек прошерстим. А ты пули-то вынь из стволов. – Юрка кивнул на Валеркину двустволку. – В чирка пулей «Вятка» вряд ли попадёшь!

Валерка переломил «ижевку» и поменял патроны.

– Пятёрки хватит?

– Вполне.

Только зарядились, как пара чирят зашла над ребятами. Они присели. Утки на втором круге резко снизились.

– По второму бей. Вторым должен селезень лететь, – командовал Юрка.

Валерка не послушал его и сделал дуплет но уткам. Когда они подошли к битой птице, на траве лежала уточка-самочка.

– Одним выстрелом сразу наповал весь будущий выводок, – сказал Юрка.

Поднял чируху, взяв пальцами за клюв. Подержал птицу на весу. Клюв выдержал и не сломался.

– Старенькая уточка. Если бы клюв треснул, значит, молодая, – продемонстрировал он знание предмета «Биология птиц». – На втором курсе тебя этому дядя Сева научит.

– Геннадий Николаевич?

– Он, родимый. Чёрт с ней. Не волнуйся. Не мы, так другие бы её грохнули. Местные охотники сейчас по всему, что движется, стреляют. Конечно, кроме парохода и самолёта. Пойдём лучше ещё один поворот реки посмотрим. Тот, что впереди. – Юрка махнул рукой в сторону речной петли. – Место там вроде неплохое.

Так и оказалось. Речной поворот был ещё одним бобровым плёсом.

– Оставим на потом. Сначала бобриков перебьём поближе к стоянке, а потом можно и сюда сходить.

Стая уток-шилохвостей закружилась над плёсом. Ребята сделали по ним каждый по дуплету. Были сбиты селезень и уточка.

– Неплохо, – высказался Юрка. – Ужин уже есть, если даже бобра не добудем. А вот если добудем, то уток в семью отнесём. Кишки вынем и в снег закопаем. За неделю им ничего не сделается – холодно. Ладно, пора возвращаться.

Пообедав консервами и выпив чаю, парни сидели у костра, разговаривали.

– Тихо! – Юрка прислушался. – Слышишь, рябчик свистит?

Валерка покачал головой:

– Нет!

Юрка достал манок.

– Всегда с собой ношу, так к карману нагрудному и привязан, – прошептал он. – Незаменимая для охотоведа вещь. Особенно весной. Они сейчас дурные, рябчики. Свистнешь разок – и стреляй.

– А я слышал, что рябчики – моногамы, поэтому весной на них охота и закрыта. – Убьёшь одного – накрылся весь выводок.

Юрка, который только что хотел манить рябчика, остановился. Посмотрел на Валерку и вынул свистульку изо рта:

– Ну ты даёшь! Моногамы. А кто это доказал? Наши учёные. Так им я не верю. Тетерев и глухарь полигамы, а рябчики – моногамы!

– У тех тока ярко выражены, – пытался спорить Валерка.

– Тока! Да я на первом курсе в одном обособленном среди полей лесочке за весну всех рябчиков выбил. Специально с целью эксперимента.

– Опять наука в дикой природе?

– Она самая. Так на следующий год этих самых птах там снова полный лес собрался. Лучше не мешай! – И Юрка засвистел рябчиком-петушком: – Пиу… Пиу… Пиить…

Птица тут же откликнулась. Через несколько секунд рябчик сидел на дереве, прямо над костром. Юрка поднял ружьё, прицелился и выстрелил. Птица комом упала прямо к ребятам.

– Пиу… Пиу… Пиить… – ещё раз позвал Юрка.

Второй петушок через минуту лежал рядом с первым.

– Хватит на сегодня. Давай этих готовить.

Юрка полез в рюкзак, из которого достал порядочный кусок свиного сала. Отрезал от него две полоски, каждая величиной примерно с рябчиковую грудку. Птиц ощипывать не стал, а взял и сдернул с них шкурки. После этого вырезал из тушек грудки и, сделав из веток два шампура, насадил на каждый по грудке и куску сала.

– На, жарь! – передал он Валерке один из шампуров. – Нам мясной белок сейчас очень нужен. Голодное общажное детство сказывается. Нехватка витаминов. Мясо рябчиков, конечно, суховато. Жира ноль. Вот со свинячьим салом да на охотничьем костре получается объедение. До следующей весны теперь вспоминать станешь.

Юрка жарил свой «весенний» шашлык, Валерка свой. Когда блюдо было готово, ребята его попробовали. Получилось самое то. На свежем воздухе после институтских харчей мясо рябчика и свиное сало Валерка проглотил одним махом, даже толком не почувствовал вкуса.

Юрка, наоборот, ел не спеша и наслаждался пищей. Он отщипывал пальцами от грудки рябчика маленькие кусочки мяса, водил ими по мягкому, слегка обжаренному на огне салу и отправлял деликатес в рот.

– Вкусно! – говорил он, причмокивая губами.

Валерка сел на нарах у костра:

– Юр, на охоту не пора? Вечер уже.

Тот бросил окурок сигареты в огонь и произнес:

– В принципе, пора. День сегодня выдался пасмурный. На улице тепло и душно, словно в бочке. Бобры могут рано выплыть. Весной они и так целыми днями активны, а сегодня из-за погоды особенно. Давай-ка, дружок, собирайся!

Через пять минут Валерка был готов идти на вечернюю зорьку.

– Рюкзак, ружьё, патроны, шапка, тёплые перчатки. Вроде всё взял, – сказал он.

– А фонарик? – Юрка проверил свою «тозовку», заряжена или нет.

– Фонарик забыл!

Валерка полез под нары за фонарём. Он ещё днём положил его туда. Юрка ждал, когда Валерка окончательно соберётся:

– Тютя! Всё, что ли?

– Вроде всё!

– Тогда почапали!

Ребята направились к реке. На поляне, не доходя до плёса, где Юрке сегодня предстояло караулить бобров, они разошлись. Юрка стал медленно двигаться к воде, а Валерка пошёл дальше. У канавы он остановился. Зарядил ружьё. В правый ствол вставил патрон с дробью 00, в левый – 000. Подумал: «Пусть в левом дробь покрупнее будет. Вдруг здоровенный бобр попадётся. “Маленького старайся бить, сеголетка!” – вспомнил он Юркины слова, но для себя решил: – Мой первый бобр, чего выбирать. Грохну то, что подвернётся, а там посмотрим!»

Поудобнее взял в руку ружьё и сделал первый шаг к воде. Остановился. Посмотрел секунду-другую. Ещё шаг. Снова остановка. Ивовый куст, под которым предстояло сидеть и ждать кастеров, был прямо перед ним. Валерка прислушался. Характерный звук, будто кто-то пилил ножовкой, был ясно слышен: «Ж-ж-ж!»

– Неужели кормится? – прошептал Валерка.

Его затрясло. Он замер. Ладони рук вмиг покрылись испариной. Телу стало жарко. Валерка поудобнее перехватил ружьё. Зачем-то щёлкнул предохранителем. Подумал и вернул предохранитель на место. Приложил ружейный приклад к плечу. «Подойду, до воды осталось всего ничего. Главное, бобра первым заметить». Держа оружие наизготовку, он сделал очередной шаг по направлению к кусту. Ещё шаг. Валеркин лоб стал влажным. Капли пота катились из-под зимней шапки-ушанки по щекам.

«Ж-ж-ж!» – Бобр продолжал кормиться.

Между веток куста хорошо просматривалась вода. Звук шёл с противоположного берега канавы. Откуда точно, Валерка пока не понимал. Он стоял и, еле-еле вращая головой, осматривал водяную гладь. «Где же он?» – задавал сам себе вопрос Валерка.

Постоял и сделал шаг в сторону от куста. На этот раз он стоял рядом с кустом и водой. Обратил внимание на белую веточку. В темноте берега у залитых водой берёзовых стволов эта очищенная от коры палочка то и дело дёргалась на воде. Рядом с ней торчало что-то чёрное. «Бобровая башка», – понял Валерка.

Не раздумывая больше, он повёл ружейными стволами в сторону зверя. Навёл мушку на пятно-голову и медленно потянул спусковой крючок.

«Ух!» – глухо ударил выстрел.

«Бульк!» – Бобр скрылся под водой сразу, как только дробь подняла вокруг ивового прутика сноп водных брызг.

– Чёрт! – ругнулся Валерка. – Неужели промазал?

Он переломил двустволку и заменил стреляный патрон. Сел под кустом. «Если смазал, – думал он, – может, ещё раз этот бобр покормиться вылезет. А может, другой. В семье ведь не он один живёт».

На другой стороне за кустом вроде как что-то всплыло из-под воды. Небольшая рябь прошла по водной глади и исчезла. Валерка приподнялся и огляделся. Ничего интересного он не заметил. Быстро темнело, и тень от росших по берегам канавы деревьев и кустов успела накрыть все вокруг. Но Валерка продолжал сидеть в засидке и не заметил, как к нему сзади почти бесшумно подошёл Юрка.

– Где трофей? – спросил он негромко.

От неожиданности Валерка даже вздрогнул. Обернулся:

– Испугал!

– А я думал, услышит охотник, как я к нему подхожу, или нет? Не услышал! – Юрка улыбнулся.

– Да я и так тут весь в расстройстве сижу. Ты ещё подкалываешь! – Валерка сделал вид, что обиделся.

– Что случилось?

– Промазал по бобру с двадцати шагов. – И Валерка рассказал, что произошло.

– Говоришь, на той стороне зверь кормился? Тогда давай пойдём и посмотрим.

Ребята обошли канаву, нашли переход на противоположный берег и перебрались. Включили фонари.

– Бобры молодцы. Плотину соорудили, а мы, дураки, днём тут поленились посмотреть. Ведь это лучшее для охоты место. Для засидки и для установки капкана. Видишь слив у плотины? – Юрка осветил лучом фонаря место, где бобры перелезали через построенную ими плотину. – Он же и звериный лаз. Завтра днём в этом месте нужно железку воткнуть. Такое место всегда козырное. Уловистое. Все, кто по канаве проплывут, тут обязательно пролезут. Может выдра влететь, норка, шушера и, конечно, бобр. Пару раз уток ловил. Один раз даже щуку.

– Щуку? – Валерка удивился. – Ладно врать-то!

– Посмотри, дружище, в мои честные глаза.

Теперь Юрка осветил себе лицо. Он смеялся. Через некоторое время они подошли к тому месту, где Валерка стрелял в бобра.

– Где он кормился? – Юрка подошёл ближе к воде.

Валерка осветил куст, в этот раз он находился на противоположном от парней берегу. Прошёлся лучом света по воде и остановился у берёзовых стволов. Здесь плавало несколько веток-погрызов.

– Кажется, на этом месте. У этой берёзы. Столик тут у него. Видишь: погрызы совсем свежие.

Валерка светил, а Юрка, нагнувшись над водой, аккуратно осматривал стволы деревьев.

– Не врёшь, – подтвердил он. – Тут следы от дробинок. – Юрка провёл ладонью по берёзовой коре, выпрямился.

– Юр, мне ещё показалось, что после выстрела за кустом что-то всплыло. Примерно через минуту, – неуверенно сказал Валерка.

– Когда, мой друг, вам что-то кажется, тогда нужно креститься.

Юрка улыбнулся и, раскатав выше колен болотные сапоги, пошёл водой вдоль берега. Метров через двадцать он остановился и осветил фонарём середину канавы. Большой пук рыжих волос торчал из воды. Валерка, видя это, одним движением сорвал ружьё с плеча, снял с предохранителя, приготовился к выстрелу.

– Бобр! – крикнул он.

– Вижу, что не лось, – спокойно сказал Юрка. – Ружьё опусти. Похоже на бобра. Возьми лучше у меня фонарик и свети.

Юрка передал фонарь Валерке и сделал несколько шагов в глубь канавы. А когда вода дошла почти до края его сапог, потянулся к меху.

– В кого стрелял? – спросил он.

– В сеголетка!

Юрка под водой за что-то ухватился и потащил на себя. Тащил к берегу и улыбался.

– Говоришь, сеголетка?

– Угу. – Валерка стоял, ждал и не шевелился.

– Тогда смотри!

Бобр величиной с хорошего барана был вытащен Юркой из воды на берег:

– Вот твой первый сеголеток. Лет так на пять или шесть.

Валерку поразил вид зверя. Бобра он видел впервые. По форме тела он чем-то напоминал большую крысу, у которой были маленькие передние конечности и крупные задние, соединённые между пальцами широкой кожистой перепонкой. Особенно бросался в глаза бобровый хвост. Похож на лопату, плоский, почти лишённый волос и покрытый щетинками-чешуйками. Как показалось Валерке, хвост был по длине не менее 20 сантиметров, а шириной около 10–12 сантиметров. Цвет меха у зверя был тёмно-каштановый.

– Мамку грохнул. – Юрка подошёл к Валерке и пожал ему руку: – С полем тебя, дружок! С этой минуты и ты вошёл в славную братию парней охотоведов-бобрятников Кировского сельхозинститута.

– А как ты определил, что это мамка?

– Подойди и посмотри. Писуна ведь нет. – Юрка закурил.

Валерка наклонился к бобру. Сначала зачем-то потрогал пальцами оранжевые бобровые зубы-резцы. Затем он перевернул зверя на спину. Провел рукой в том месте, где, по его мнению, должны быть отличительные черты самца от самки. Ничего не было. От ладони запахло специфическим запахом бобровой струи.

– Это что? – Валерка принюхался.

– Так струя воняет. Бобры этим запахом свои участки обитания метят. А вот писуна снаружи у бобров-самцов не бывает. У них все это дело под кожей запрятано. Охотоведу нужно знать такие особенности. – Юрка рассмеялся. – Вот из-за этих особенностей сразу не определить, кого ты стукнул. Мамку или папку. Пошутил я.

– И что теперь?

– А теперь грузи этого зверька себе на плечи и тащи не спеша до лагеря. Он совсем не тяжёлый. Каких-то двадцать – двадцать пять килограммов общего веса. А я ружьё твоё понесу и рюкзак. – Юрка поднял с земли Валеркин рюкзак и ружьё. – И постарайся тащить аккуратнее. Не испачкайся кровью и особенно бобровой струёй. А то вонять твоя одежда будет ещё год. Хрен чем отстираешь. Преподы же в нашем институте ушлые. Сразу по запаху усекут, каких ты этой весной в вятских лесах кастершнепов стрелял.

Валерка еле закинул себе на плечи добытого бобра. Под тяжестью зверя он даже немного пригнулся. Одной рукой ухватился за передние бобровые лапы, другой – за задние. Дёрнул плечами, поудобнее укладывая трофей на себя. Вроде получилось. Тепло от не успевшего остыть бобрового тела грело. Валерка, радуясь хорошему выстрелу и совершенно не обращая внимания на тут же намокший от волы бушлат, зашагал за Юркой к их лагерю. Тот шёл чуть впереди и освещал дорогу.

Поначалу идти Валерке было легко, но уже через полкилометра тяжесть бобра дала о себе знать. Тащить его становилось всё тяжелее и тяжелее. Но он шёл и шёл, молчат и помощи не просил. Сопел, нёс бобра и пытался не отставать от товарища.

– Чувствуешь, как костром пахнет? – спросил Юрка и остановился.

Валерка обрадовался короткой передышке.

– Воздух втяни. – Юрка шмыгнул носом.

Валерка, вдохнув холодный ночной воздух, почувствовал запах кострища.

– В тайге за пару дней у людей все органы чувств обостряются. Становятся чувствительными не меньше, чем у зверей. До лагеря ещё топать и топать, а мы уже костёр причуяли. Дымит маленький уголёк, а дым за километр по земле стелется. Так-то.

Ребята двинулись дальше. Добравшись до лагеря, Юрка первым делом подвесил к жерди, на которой натянут тент, бобра, обвязав его хвост верёвочной петлёй-удавкой.

– Пусть до утра обвисится. Завтра поутру обдерём. Главное, что ты его добыл, а на обдирку шкуры у нас времени хватит.

Юрка осмотрел бобровую голову.

– Ты, видно, ему заряд прямо в морду влепил. Глаза выбил. Патрон заводской у тебя. Заряд слабый, он после выстрела и нырнул. В нору свою не попал и сдох. После чего его воздухом в лёгких на поверхность воды и выдавило. Верной оказалась моя теория, – сделал вывод Юрка.

Валерка молча сидел на нарах, курил и смотрел на кострище.

– Замучился?

– Немного. А у тебя были сегодня бобры?

– Плавала парочка. Но далековато. Завтра возьму. Никуда они не денутся. Один бобрик по виду красивый, чёрненький.

Юрка взял топор. Нарубил дров и разжёг огонь. Подвесил над костром котелок с водой:

– Отдохнём. С почином нас. Весновка началась удачно…

* * *

Спали парни довольно долго. Сказались бессонные ночи, волнения, свежий таёжный воздух и наступившее от первой добычи успокоение. А когда над лагерем взошло яркое весеннее солнце, они проснулись и принялись готовить завтрак.

– Юрок, бобр не подпарится? – волновался Валерка, осматривая застреленного им вчера бобра.

Провёл ладонью по его меху. Ость мягкая, а кажется жёсткой. Рукой проводишь по ней – пух пухом. И вроде тускловата.

Юрка, наблюдая за действиями друга, налил в кружку чая. Отхлебнул и поставил её рядом с собой.

– Не волнуйся. Ничего твоему бобру не будет. Холодно ещё. Давай чайканём, и я стану тебя учить, как кастера обдирать.

– Пластом?

– Трубкой!

– Это же не по стандарту! – удивился Валерка.

– По госстандартам пускай дураки обдирают. Животики бобровые только портят. А мы товар обязаны покупателю показать весь, целиком. И спина не резана, и живот. А пока поешь. На голодный желудок работа плохо спорится.

– Пока не хочется. – Валерка взял в руку нож, брусок и принялся точить лезвие.

Юрка приподнялся:

– Дай-ка посмотрю, что там у тебя! – Повертел нож в руках, потрогал пальцем лезвие: – Ничего, но бобра лучше всего перочинным обдирать. Самым обыкновенным. К примеру, вот таким. – Он достал из кармана складной ножик, его лезвие было отточено, словно бритва. – Чем острее, тем меньше дыр на шкуре наделаешь.

Юрка подошёл к бобру и быстро сделал надрез вокруг задних лап и хвоста зверя. Умело и аккуратно стал снимать шкуру. Объяснял:

– Дерёшь вподрезку. У бобра мездра, приросшая непосредственно к туше. К мясу. Значит, режешь по шкуре и не стесняешься. Чем после этого будет тоньше мездра, тем для тебя лучше. Легче шкуру выделывать. Мы же с тобой заводских условий в общаге не имеем. Вот поэтому и старайся сразу в лесу сырьё в надлежащий вид привести. Чем тоньше мездра, чем меньше на шкуре жира остаётся, тем лучше.

Через час работы Юрка остановился.

– Устал немного, – сказал он и уселся рядом с Валеркой. – Пока чайку глотну и покурю. Спешить нам некуда. Главное, зверя добыть, а на лагере сиди у костра, работай и работай.

– А может, я попробую обдирать? – попросил Валерка.

– Попробуй, только старайся без дырок. Дырки сразу уменьшают стоимость товара.

Валерка взял в левую руку бобровую шкуру, в правую – нож и сделал насколько резких движений по бобровой мездре. Получалось плохо. Ещё раз, ещё.

– Старайся, старайся! – Юрка стоял рядом и смотрел, как Валерка работал. – Главное – не торопись, и всё получится.

Валерка быстро устал. Кажется, чего здесь такого? Стой и обдирай. Но пальцы вскоре заболели. Ручка ножа стала скользкой от бобрового жира и плохо держалась в руке. Он сделал на шкуре надрез – маленькую дырочку.

– Стоп! – остановил его Юрка. – Отдохни! Давай я закончу.

Он забрал у Валерки нож, обтёр его тряпочкой. Подточил и продолжил работу. Теперь рядом стоял Валерка, курил и наблюдал за товарищем. Наконец бобровая шкура была снята. Юрка вывернул её мехом наружу и приложил к голове.

– Как? Похож на боярина? – спросил он.

Валерка улыбнулся:

– Красиво!

– То-то же! Шапка или воротник получится что надо! – Юрка накинул шкуру на плечи: – Настоящий мужской мех.

– Женщинам тоже подойдёт.

Валерка взял шкуру. Стал её внимательно рассматривать, дуть на мех.

– Ты пока любуйся своим первым бобром, а я мясо разрублю и варить поставлю. Обед уже. Ещё пара часов – и нужно будет на зорьку собираться.

Юрка стал разделывать бобровую тушку. Сначала отрубил топором хвост и лапы, потом голову. Всё сложил в один большой полиэтиленовый пакет, после туда же добавил все бобровые внутренности. Мясо зверя порубил на небольшие куски и часть из них покидал в котелок с водой. Поставил варить. Пакет с бобровыми остатками отнёс подальше в лес и закопал в муравейнике. Вернулся.

– Теперь ни один охотинспектор не найдёт.

– Могут нагрянуть? – с лёгким испугом в голосе спросил Валерка.

– Навряд ли, но бережёного, как говорится, Бог бережёт.

Пока варилось мясо, ребята тщательно пересыпали шкурку солью. Свернули её в небольшой по размерам рулончик и, положив в пакет, закопали в снег метрах в двадцати от лагеря.

– Теперь и этого инспектор не найдёт, – пошутил Валерка.

– Это точно! Пошли мясо есть. Сварилось, наверное.

Бобрятина была готова. Ребята брали мясо из котелка руками, макали его в соль и ели.

– Небольшой привкус, а так очень даже ничего.

– Это весной. Хотя мясо с привкусом у бобра и осенью. А вот летний бобр привкуса не имеет. Они летом в основном травкой питаются. Это зимой их пища – кора и ветки. Отсюда и привкус. Хуже всего вкус мяса у тех бобров, которые всю зиму на осине или иве прожили. Те, что берёзу грызут, повкуснее будут.

– Ты, я вижу, гурман! – Валерка потянулся за очередным куском.

– А то! – Юрка рассмеялся.

* * *

Вечером ребята снова сидели в засидках. У Валерки зверей не было. Никто не плавал и не кормился. Хотя он уже битый час сидит и не шевелится. Наконец солнце скрылось за елями и соснами. Валерка прислушался.

«Хор… Хор… Цвиг…»

Над ним протянул вальдшнеп.

«Низко как!» – удивился Валерка и вспомнил, как он и его отец в родном Подмосковье ходили на весенние вальдшнепиные тяги.

«Хор… Хор… Цвиг…» – протянул следующий вальдшнеп.

– Во дают!

Выстрел прогремел в той стороне, где был Юрка. Одиночный ружейный выстрел.

– Наверное, по кастеру, – прошептал Валерка, отвлекаясь от тянущей прямо над его засидкой птицы.

«Хор… Хор… Цвиг…»

– Обнаглели кулички!

Валерка переломил двустволку и поискал в патронташе патроны, снаряжённые семёркой. Нашёл и перезарядился. На этот раз охотника-промысловика, которому очень нужны деньги, победил охотник-романтик, для которого весенняя вальдшнепиная тяга – главное в его жизни. Это настоящая весенняя охота.

Четвёртый вальдшнеп налетел на Валерку. Прошло всего минут десять с начала тяги. «Бух! Бух!» – ударил он дуплетом по птице. Вальдшнеп как ни в чём не бывало продолжил свой брачный полёт. Валерка от неудачи только плюнул. Через минуту стрелял в очередного летящего кулика.

За полчаса тяги пролетело полтора десятка вальдшнепов. Стрелял Валерка по всем. Не сбил ни одного и не подранил. Стемнело.

– Ты чего это тут пальбу устроил?

Валерка услышал Юркин голос, вздрогнул и обернулся. Товарищ стоял у него за спиной.

– По вальдшнепам палишь?

– Угу!

– Совсем спятил? Забыл, чем мы тут занимаемся и зачем сюда припёрлись?

– А они летают!

– Весна их придавила, вот они и летают. Ты представляешь, если кто из местных охотников тут твою пальбу слышал!

– Но путёвка же на вальдшнепа у меня есть! – Валерка пытался оправдываться за совершённую им оплошность.

– Да, ты её купил, но мы поначалу должны бобров пошерстить, а потом, перед окончанием весновки, можно и одну зорьку вальдшнепам посвятить или гусям. Слышишь, как гогочут?

«Га-гак, га-гак!» – Над ребятами в полной темноте летел гусиный косяк.

– Извини! – попросил Валерка прощения. – А ты кого взял?

– Грохнул второгодка. Хорошенький, чёрный по цвету. Самое то. Пойдём, заберём – и в лагерь. А где твои вальдшнепы?

– Нету! – Валерка пожал плечами.

– Как? Ты же раз пятнадцать стрелял.

– Больше, но не попал.

– Охотничек, ничего не скажешь! – Юрка похлопал Валерку ладонью по спине. – Ладно уж, пошли!

* * *

В лесу у костра парни прожили семь полных дней.

– Пора и честь знать, – сказал Юрка, убирая в снег шкуру, снятую с очередного добытого бобра. – Домой пора. Комплект взяли: я четырёх кастеров и ты трёх.

– Тянет всё это как минимум на пару лет тюрьмы.

– Тьфу на тебя! – Юрка рассмеялся. – Особо крупный ущерб налицо. Сам посчитай. Грохнули семь бобров, десять уток, двух зайцев, одного барсука плюс мой рябчик и твои вальдшнепы.

– Вальдшнепы добывались по путёвке. Ты их в общую кучу не вали.

Валерка похлопал себя по нагрудному карману, где у него лежал охотбилет, разрешение на оружие и путёвка на охоту.

– Ну раз по путёвке, тогда другое дело, – согласился Юрка. – Но я тебе так скажу: если нас со всем этим заметут, то дадут по полной катушке. Не сомневайся. Институт тогда тю-тю, и мотать нам на киче от звонка до звонка. Ребят уже ловили. Про дело бобрятников слышал?

Валерка кивнул, только он не помнил, когда это было.

– Не так давно. Я даже успел кое с кем из них лично познакомиться. Думаю, кто-то из своих мужиков сдал. Стукачей в общаге немерено. Каждый, как может, ради карьеры служит. Для родной партии и правительства.

– Ты уверен, что кто-то из общаги ребят продал?

– Кто знает. Хотя стучать могут все. Я же тебе уже объяснял. Мы с тобой тоже можем.

Валерка скривил лицо.

– Дурак! Всегда можно преподам сливать нужную лично тебе информацию. Не всю, конечно. Кое-что. Понял?

– Да.

– С волками жить – по-волчьи выть. А сейчас давай поедим, завтра с рассветом в обратный поход. Утром пакуемся и топаем до деревни. Жена, небось, заждалась.

Ребята поели, попили чай и стали вспоминать рассказы писателя О’Генри. Так они поступали практически каждую ночь, пока жили на охоте. Юрка пересказывал то, что помнил. Валерка слушал. Потом наоборот. Перешли на книги Джека Лондона, выискивая в его повестях, рассказах и романах непрофессиональные, с охотоведческой точки зрения, ляпы и проколы. Уснули далеко за полночь.

Утром всё как всегда: проснулись, поели, собрались. Время уже к обеду.

– Пошли, что ли. Обратно рюкзачок нести полегче будет! – Юрка влез в рюкзачные лямки и поднял на спину мешок.

– Конечно! – согласился Валерка.

– Минус соль, еда, патроны.

Они посмотрели в последний раз на место их стоянки и лесом направились к речной пойме. Идти было легко. Вода за неделю сильно сошла. Ребята пересекли дорогу, несколько ручьёв, поле, пару луговин. В общем, успели отмахать уже половину пути, когда решили сделать привал и немного передохнуть. Лежали на подсохшей под весенним солнцем прошлогодней траве, пахнувшей прелью, плесенью и мышами. Валерка курил, подложив под голову рюкзак, смотрел в небо:

– Похоже, мы на лагере лишнего проколупались. До деревни ещё шлёпать и шлёпать, а скоро стемнеет. Опять с фонарями топать. Батарейки-то сильно подсели. Хрен чего увидим.

– И хорошо, что темнеет, – ответил Юрка и перешёл на шёпот: – Тихо! Кто-то в пойму вышел. Смотри!

Валерка перевернулся на живот, приподнялся над рюкзаком и посмотрел в ту сторону, куда показывал Юрка.

Пара лосей, выйдя из леса, остановилась на залитой талой водой луговине. Один стоял и, словно лошадь, прядал ушами. Второй лось, опустившись на колени передних ног, рвал сильно подросшую за последние дни траву-зелёнку. Кормился.

– Красавцы! – выдал Валерка и затушил о землю недокуренную сигарету.

– Тише ты! – зашипел Юрка. – Мясо само к нам в руки идёт. Грех от такого отказываться! – Он полез в карман бушлата и достал оттуда две пули «Вятка». – Вот и пригодились родимые.

– Ты что? – Валерка попытался остановить товарища. – Лосей весной стрелять?

Юрка промолчал и высыпал из двух патронов дробь. Вставил в папковые гильзы пули, после чего их края замял пальцами.

– Вот и вся перезарядка, – сказал он. – Дёшево и сердито.

– Юр, может, не надо? – ещё раз робко попросил Валерка. – Куда нам столько мяса? Скоро лето.

Серые глаза друга холодно сверкнули:

– Мне нужно семью кормить. Ребёнок у меня болеет. Из мяса есть может только дичину. Почему я их жалеть должен? Моё дитя кто пожалеет?

Он зарядил ружьё, взвел курки и краем леса начал скрадывать животных. Ближе, ближе, до лосей оставалось метров тридцать, когда он вскинул двустволку и прицелился.

– Господи, пусть лоси убегут! – шептал Валерка.

Звери остались на месте. Не уходили.

«Бух!» – Юрка выстрелил.

Было слышно, как летела пуля и как ударила в воду прямо перед мордой стоявшего на коленях лося. Тот резко поднялся. Повернул красивую горбоносую голову в сторону человека. Насторожился. К нему подбежал второй зверь.

– Убегайте! Вы нам не нужны! – сам себе шептал Валерка.

«Бух!» – ударил второй выстрел.

Один из лосей, тот, что был ближе к стрелку, зашатался и упал. Пополз к лесу. Второй отбежал к лесной опушке и остановился. Валерка видел, как Юрка стал рыться в карманах. Опять зарядился. Подошёл к раненому лосю метров на пять и выстрелил ему прямо в голову.

Лось остался лежать на месте. Другой после выстрела скрылся в кустах. Валерка схватил рюкзаки и своё ружьё, не чувствуя тяжести, рванул к убитому зверю, над которым уже наклонился Юрка. Подбежал и бросил всё на землю. Достал из ножен нож. Отдал его Юрке. Тот перерезал лосю горло.

– Бык! Это хорошо, – сказал он, – лосиху было бы жалко.

Валерка посмотрел другу в глаза и понял: сейчас Юрка не жалел никого. На карту он поставил слишком много. Если бы к нему в этот момент подошёл кто-то чужой, убил бы не задумываясь.

– Отрезай передние лопатки и тащи в лес! – закричал он.

– Шкуру снимать?

– К чёрту шкуру. Режь прямо по ней. Потом снимем. Сейчас главное – лосиную тушу с чистого места убрать.

Валерка отрезал переднюю стегню и уволок её в лес. Положил сразу за деревьями. Вернулся. Юрка немного успокоился, и парни стали работать молча. Теперь Юрка резал мясо и рубил кости, а Валерка мясные куски, мокрые от воды, крови и грязные от земли, перетаскивал в лес и складывал в одну большую кучу. Минут через двадцать с разделкой было покончено. Там, где только что лежал лось, осталось немного шерсти и крови. Ребята перевели дух.

– Лосиную голову и бугор тащи под выворотень, там и закопаем. Осенью здесь вся живность соберется. Куницы, лисы и енотовидные собаки. Лосиные остатки – это для них лучшая привада, – говорил Юрка, начиная снимать шкуру с лосиных лопаток и задних ляжек.

Когда закончил, обрезал мясную мякоть с костей. Еще тёплое мясо стал аккуратно упаковывать в пустые пакеты, предварительно вытряхнув из них бобровые шкуры и уток.

– Шкурьё и так в рюкзаки положим, а мясо пусть лучше в пакетах будет. Смотри оно какое! – Юрка держал в руке приличный кусок лосятины. – Сплошной цимус. Теперь котлетами в деревне отъедимся с водочкой из холодильника.

– До дома ещё добраться нужно, – буркнул Валерка.

– Не каркай! – Юрка это сказал так, что Валерка вздрогнул.

Когда полностью стемнело, у ребят всё было уложено по рюкзакам.

– Потянем?

– А куда нам деваться? У охотоведов такая жизнь. Сколько себя помню, обязательно чего-нибудь да куда-нибудь тащу. То капканы, то голубей на приманку, то пойманных куниц, то бобров. Сейчас вот лосятину. Эх, жизнь наша такова!

Парни сели, закурили, и каждый в этот момент подумал о чём-то своём. Только красные огоньки их папирос, словно две искорки, светились в ночи.

– Закругляемся! – дал команду Юрка.

Он помог Валерке забросить рюкзак на плечи, потом поднял свой. Надеть помог Валерка.

– Тяжело, но терпимо! – Валерка пригнулся под тяжестью вещмешка.

– Своя ноша не тянет, – прохрипел Юрка.

Парни вдохнули в лёгкие свежий лесной воздух и отправились в путь.

Они шли и шли, тяжело ступая по весенней воде сапогами-броднями. До деревни, до города Кирова, до их общаги и окончания института оставался не один километр пути и не один год жизни и, конечно, ещё не одна весновка.

Так было, было, было…

Люди и волки

Волчья стая подошла к краю деревенской поскотины. До первых домов оставалось совсем немного. Волк-самец вышел из кустов и остановился. Статью он напоминал огромного кобеля немецкой овчарки. Поджарый, мощные ноги, прямой неподвижный хвост и широколобая остромордая голова с мускулистой шеей. Хозяин здешних лесов.

В деревне играла музыка. В окнах горел свет. Лаяли собаки. Стоял небольшой морозец. Светила луна. Волчица и два прибылых остались в тени кустов и деревьев. Волк смотрел в сторону деревни.

Несколько дней стая голодала. Её гоняли охотники на машинах и снегоходах. Стреляли, выбили пару волков. Стае пришлось уйти с территории, где она жила. Волки перешли реку по льду, перемахнули огромное поле, прошли лесом и вышли к деревне.

Из кустов вышла волчица, осторожно ступая след в след самца. Встала за ним. Волк обернулся, зарычал, оскалив клыки. Волчица не отреагировала. Её внимание привлекла ехавшая по дороге машина. Она проводила взглядом горевшие в ночи автомобильные фары. Посмотрела на самца.

Волк направился через поскотину в сторону дороги, к лесу. Волчица и прибылые пошли за самцом. На снегу оставалась ровная цепочка следов, словно прошёл один зверь. Только у дороги волки перешли на прыжки. И, один за другим, серыми тенями перемахнули через пугающую их дорожную ленту. Машин не было. Секунда, другая – и звери скрылись за деревьями. Опять стая шла след в след…

И тут волкам повезло. На пути были свежие следы кормившейся лосиной семьи, коровы-матери и её лосёнка. Лоси натоптали вокруг ивовых кустов. Веточки-погрызы лежали на снегу.

Догнать их и отбить лосенка от матери для серых хищников – минутное дело. Почуяв опасность, испугавшиеся лоси кинулись бежать, но было поздно. Стая определила для себя жертву. Это лосёнок. Волки начали преследование. Матёрый рванул за ним. Волчица шуганула лосиху-мать. Та, заметив рядом с собой зверя, бросилась через болото. И только потом волчица кинулась за лосёнком. Теперь он один. Лосёнок вязнет в глубоком снегу. Неровный бег, хаотичные прыжки из последних сил. Волку-самцу остается триста метров, двести, сто…

Кольцо вокруг лосёнка сжимается. Он выдохся и остановился на небольшой поляне.

Лосёнок протяжно мыкнул в последний раз, зовя свою мать. Подогнул передние ноги и упал на колени. Повалился на бок. Его рвала на куски голодная волчья стая.

Сытая стая далеко не пошла. Волкам хотелось скорее лечь и отдохнуть. Последние дни были беспокойными. Сказалось всё: рёв снегоходов, стрельба, гибель членов стаи – переярка и одного прибылого. Волки забрались в ближайший ельник и решили залечь на днёвку. Волк и волчица долго вертелись на одном месте. От этого снег утрамбовался, и получились хорошие лёжки. Молодёжь особо себя не утруждала. Они свернулись на снегу полукольцами и укрыли носы кончиками хвостов. Вскоре вся стая заснула тревожным и некрепким сном…

* * *

Рано утром в доме директора охотхозяйства зазвонил телефон.

– Иван, подойди к аппарату, я завтрак готовлю! – раздался голос жены.

– Уже подошёл! – Иван снял трубку. – Слушаю! Волки перешли? Когда? Ещё вчера? Это плохо. Просил же вас, соседей, сразу сообщать. Начали у себя волков гонять – скажите. Мы с егерями успели бы приготовиться. Нужно бригаду собрать, людей предупредить, многие работают. Нам одним не справиться. Ладно, что теперь делать? Будем стараться! Пока!

– Что случилось? – спросила жена.

– Случилось… От соседей к нам волки перешли.

– Когда?

– Ещё вчера. Уже сутки по хозяйству рыскают. Небось дел уже успели натворить. А они, соседи, только сейчас сообщили. – Иван негромко выругался, подошёл к кухонному столу и сел на стул: – Ну почему так делают? Просил же их. Всем на всё плевать. Они серых уже неделю гоняют. Двоих отстреляли и успокоились. А остальные лесные «санитары» к нам свалили. Лося или кабана, я думаю, они уже успели зарезать. Прошлый год то же самое было. Пришли волчары от них к нам, зверей наваляли, многих даже не жрали, видно, молодых учили охотиться. Нас, охотоведа и егерей, звери те обманули и назад, за границу хозяйства…

– Может, и сейчас уйдут? – Жена поставила перед Иваном кружку и налила чая.

– Могут и уйти, а могут и остаться. Нужно их офлажить. – Иван посмотрел на жену. – Ты собери мне чего-нибудь поесть. С собой возьму. Я сейчас народ обзвоню – и в лес. Пока с серыми не разберёмся, покой нам будет только сниться.

Иван отхлебнул из кружки горячего чая. Взял в руку бутерброд, да так и держал не кусая.

– Эх! – Он встал. – Нужно старшему егерю звонить. Пусть ребят собирает.

– Ты поешь!

– После! – Иван набрал номер телефона старшего егеря хозяйства.

– Алло! Василий! Тут такое дело. Волки у нас. Стая. Вчера пришли… Собирай ребят – и ко мне.

Жена Ивана стояла у плиты и смотрела на мужа:

– Есть-то будешь?

– Потом, потом! – Иван пошёл собираться.

* * *

Егеря охотхозяйства прибыли на центральную базу часа через два. Ребята подготовили технику: два снегохода, один уазик. После полудня выехали в угодья.

– Соседи сказывали, что волчья стая через реку пошла, – говорил Иван, ведя машину.

Василий, старший егерь, молчал и курил. Курили и другие егеря и не перебивали директора. Тот продолжал.

– Думаю, они у деревни пройдут, – сказал Иван задумчиво. – Там в первую очередь следы и нужно посмотреть.

Василий взглянул на Ивана.

– Ты прав. Туда и рули. Ход у них там. А за дорогой как раз лоси держатся. Если в этом месте волки прошли, то я не я, а лосика на болоте они могли зарезать. – Егерь вздохнул и полез в карман за очередной сигаретой.

– Флажки все погрузили? – обратился Иван к сидевшим на заднем сиденье егерям.

– Вроде все.

– Сколько у нас километров в наличии?

– Восемь.

– Хватит?

– Должно. Все будет зависеть от того, где они залягут.

– Будем надеяться, что нам повезёт, – Иван сбавил скорость.

– Скоро деревня. Ребята на снегоходах уже могли туда доехать. Плохо одно – время за полдень. Сегодня бы офлажить.

Уазик проехал через всю деревню. Притормозил у последних домов и медленно поехал вдоль дорожной обочины.

– Внимательно следы смотрите! – Иван закрутил головой.

Машина проехала ещё пару километров и наконец остановилась у леса. На белом снегу все увидели звериные следы.

– Вот они! Прыжками идут.

Иван заглушил машину. Ребята вылезли на дорогу и пошли к волчьим следам.

– Раз, два, три… Четыре зверя, – посчитал Василий.

– Повезло нам.

Сначала охотники шли цепочкой по полю, а у дороги рассыпались.

– Рассредоточились. – Иван рассматривал самый крупный из волчьих следов.

– Один хрен. Рассыпались, разошлись или рассредоточились. Главное, мы теперь точно знаем, сколько зверей к нам в хозяйство пожаловало. Четыре штуки.

– Судя по следам, два матёрых и два поменьше, – подвел итог Иван и поднял голову: – Хотя могу и ошибаться. Но один большой – это факт. След, как мой кулак. – Иван прислушался: – Вроде снегоходы ревут.

Мужики увидели, как машины выехали на край поля. «Бураны» поддали газу, и через минуту-другую были около уазика.

– Что? Здесь перешли? Мы их от реки тропили. У поскотины, правда, остановились. Потоптались на краю и пошли дальше.

Один из егерей обернулся и в подтверждение своих слов показал рукой туда, где ночью стояла стая.

– Следы вчерашние. По тёмному проскочили. На чистом следы уже перемело, – доложили подъехавшие на снегоходах егеря.

– Хорошо! Теперь нечего стоять. Вы на «Буранах». – Иван посмотрел на ребят. – Полями резать след будете. А мы – на машине по дорогам. Как думаете, где волки залягут?

Ребята молчали.

– Сначала посмотрим. А потом и «гоп» скажем, – ответил за всех Василий.

– Тогда по коням! – скомандовал директор.

Мужики стали выбираться на дорогу. Снегоходы, обдав егерей копотью и гарью, пересекли обочину дороги.

Следы найдены. Вот тут и начинается самая работа. Егеря эту работу хорошо знали. Волков в их охотхозяйстве добывали всегда, как только эти незваные гости объявлялись. Егерский состав хозяйства тут же мобилизовался на волчью охоту, как на войну.

«Это не лося добыть, дурака губошлёпого! – шутили ребята. – Выйдет лосишка на просеку и встанет. Стыдно стрелять. Волк – вот настоящий противник. Попробуй таких добыть! Самые хитрые и умные из зверей».

Бывало, что егеря неделями волков по хозяйству гоняли. Часами на номерах стояли. Задача одна – хищников перебить. Если не наповал, так хоть заранить. Егеря – охотники опытные. Местность в хозяйстве знают как свои пять пальцев, легко ориентируются в охотничьих угодьях, отчётливо представляют места звериных днёвок. Знают, что, пока волчья стая ими не пугана, она ляжет в более или менее определённом месте.

– Мороз сегодня, – сказал Василий. – В ельнике лечь могут. Там тепло. Судя по следам, стая через болото пошла. Там корова-лосиха и телёнок ещё с осени жили. Если волчары на них напоролись, то…

Василий не договорил.

– Останови, товарищ директор! – обратился он к Ивану. – Кажись, лось на махах проскочил.

Уазик остановился. Василий вышел, дверь машины осталась открытой.

– Так и есть. Лосиха это. А телка нет. Значит, его задавили, серые сволочи! Успели всё-таки! – Егерь выругался и вернулся в кабину на своё место. Машина тронулась.

– Так что? – Егеря ждали продолжения Васиных рассуждений.

– Что-что! Лосёнка они на болоте зарезали. Вот что! А сытые далеко уйти не должны. – Он задумался, затянулся сигаретой: – В ельнике они. За болотом. Больше им быть негде.

* * *

Волчица подняла голову и прислушалась. Где-то очень далеко ехал снегоход. Она вспомнила, как их недавно преследовали, и насторожилась. Снегоход – это опасность! Нужно поднимать стаю и уходить. Но шум мотора неожиданно стих.

Повалил снег. Волчица встала, немного потопталась на одном месте и снова улеглась. Двигаться было лень. Волк-самец посмотрел на волчицу и прикрыл глаза. Стая осталась лежать в густом еловом подросте.

* * *

Уазик встал посреди поля. Один из снегоходов был рядом. Второй выехал из леса, объехал по периметру всё поле и только после этого направился к егерям. Они стояли у машины, курили и негромко разговаривали между собой:

– Как там волки?

– У меня выходов нет.

– Круг заложил большой?

– Порядочный.

Директор и старший егерь стояли чуть в стороне. Они о чём-то переговаривались и чертили на снегу схему. Когда закончили, подошли к остальным:

– Мужики, пока вроде всё неплохо складывается. Зверей мы объехали. Теперь нужно ещё пешочком пройтись. Добровольцы есть?

Ребят долго уговаривать не пришлось. Те, кто помоложе, подошли к снегоходам и сняли прикреплённые к ним лыжи.

– Теперь всё стало понятно. Как вам и говорил, днёвка у них вот в этом месте. В ельнике. – Директор показал ребятам место лёжки зверей на карте охотхозяйства. – Постарайтесь обойти вот тут и тут. – И он ткнул пальцем в карту. – Своим ходом вы как бы стянете зверей в круг. Место вам известное, но всё равно проверьте звериные лазы, наметьте стрелковую линию, подумайте, где лучше флаги растянуть. Режьте так, чтобы круг был. Желательно круг. Поняли?

Ребята кивнули и заспешили к лесу.

– А пока мужики снег топчут, флажки доставайте! – обратился Иван к остальным и посмотрел на часы: – Эх, времени у нас маловато остается! Успеть бы!

– Постараемся, может, успеем. – Мужики тащили флажки. – Ещё и погода портится.

– Вот это плохо. – Иван посмотрел на небо.

Несколько самодельных катушек, с виду похожих на барабаны, были разложены на снегу. Каждая сделана из двух фанерных кругов, скреплённых между собой деревянными планками. Осью барабана служил железный прут, он был пропущен сквозь центры этих самых фанерных кругов. Один конец прута заканчивался ручкой, которой барабан-катушка вращался. Такие катушки удобны, так как флажки с них быстро разматываются. Главное, чтобы они не скрипели. Это Иван и проверял. Брал в руки, туда-сюда крутил ручку и прислушивался. Скрипа не было, и он остался доволен.

– Молодцы! – похвалил ребят.

– Рады стараться, шеф! – Егеря улыбнулись и отдали начальнику честь.

– Вольно!

Все засмеялись.

Через несколько часов вернулись окладчики.

– Вижу, что обошли, – сказал Иван.

– А то как же! Всё в лучшем виде. Спят, миленькие, там, где мы и думали. И сны видят. За болотом они, в ельнике. Мы от них далеко прошли. Спугнуть не должны были. А номера лучше всего прямо на краю болота и поставить. Там, в редколесье, у них лучший ход.

– Отдыхайте и пейте чай, а нам флажки тянуть.

– Вы по нашей лыжне идите. Флажков-то хватит?

– Должно.

Первым шёл Иван и нёс катушку, за ним двигался старший егерь. Он подвешивал на кусты и ветки деревьев шнур так, чтобы флаги своими нижними концами немного не доходили до снега и были ещё издали замечены волками. Охотники своё дело выполняли чётко, быстро и бесшумно. Шли проторённой лыжнёй. Внутрь круга, за флажки, старались не заходить. А то попадёт гонный волк в угол между следом охотника и линией флажков, испугается – и конец, уйдет через флажки. Ребята прошли километр, ещё километр. Кончилась последняя катушка. Круг замкнулся. Валил мокрый снег. Все устали.

– Успеем волков толкнуть? – Иван посмотрел на подчинённых.

– Товарищ директор, это дело гиблое. Темнеет уже. А как загон пойдёт? Может, час, а может, и два.

– А если ночью выйдут из оклада?

– Обтянули. Куда они денутся?! – старались успокоить Ивана егеря.

Он и сам понимал, что горячку пороть не стоит. Но в глубине души волновался. Были уже случаи, когда волки уходили из оклада. Уходили прямо через флажки. Однако людей пожалел и с ребятами согласился. Всё оставил на завтра.

– Офлажили, теперь отдыхать. С рассветом сюда.

– Правильно, командир…

Иван посмотрел на лес, в котором где-то прятались волки. «Померяемся завтра с волками силами», – подумал он.

Уже вечером, за ужином, Иван рассказывал жене и сыну, где и как они зафлажили волчью стаю. Семилетний сынишка тут же начал проситься с отцом на охоту.

– Возьму, обязательно возьму! – пообещал Иван. – Вырастешь, и мы с тобой на волков сходим. А пока учись. У тебя ещё много охот будет.

Тот сразу надулся, но из-за стола не уходил. Спать направился, только когда на него прикрикнула мать. Время было к полуночи…

* * *

Ночью волки проверили остатки задранного ими лосёнка. Погрызли оставшиеся от вчерашнего пиршества кости и направились за новой добычей. Волк, волчица и молодые прошли через поляну, болото, редколесье и уперлись во флажки. Самец резко затормозил и остановился. Что это? Запах человека всего в нескольких метрах. Лыжня и маленькие пугающие кусочки материи пахнут человеком.

В темноте волк-самец всегда чувствовал себя смелее, чем днём. Уже много лет он учитывал безопасность ночи. Ночью встречи с человеком редки, а если и возможны, то только на дорогах или возле них. Такое раньше случалось, но тогда он пропускал людей, свернув с дороги. В чистом месте он просто залегал. Вне дорог люди ему никогда не встречались. Ночью люди спят.

Волк решил отвернуть от флажков и лыжни. Уходил, прячась за кустами, и уводил стаю. Однако через несколько минут снова наткнулся на флажки. И опять запах… Поворот. И стая с шага перешла на рысь. Волк волнуется, и это передается волчице и молодым. Несколько минут бега, и всё повторяется. Самец пугается окончательно и садится на снег. Волчица идёт мимо волка и подходит к флажкам. Ложится и ползёт под ними. Молодые повторяют движения волчицы-матери. Ползут точь-в-точь, как и она. Проходят секунды – и они в безопасности. Волчата отбегают на несколько метров от флажков, а волчица не уходит. Она стоит и смотрит на самца. Между ними только флажковая линия и больше ничего. Волк не шевелится и продолжает сидеть и смотреть на самку. И она возвращается. Прыжок – и волчица с лёгкостью перемахивает через флажковый шнур, который так пугает самца. Она снова рядом с ним. Он встал. Самка скалится, будто улыбается. Вот она пробегает несколько метров вдоль флажков и прыгает. Секунда – и она на другой стороне. Волк в нерешительности смотрит на подругу. Проходит минута, ещё одна. Он так и не решается пересечь флажковую линию и опять садится на снег. Волчица повторяет свой манёвр. Прыгает и подходит к нему. Немного побыла рядом и перескакивает через флажки к волчатам. Волк не идёт. Он скулит и крутится на одном месте. Страх перед человеком сильнее зова самки.

Волчица завыла жалобно и заунывно. Матёрый самец заскулил в ответ. Самка опустила голову, поджала хвост и пристально посмотрела в волчьи глаза. Завыли молодые.

Так прошло довольно много времени. Волчица и волчата не уходили. Они были по одну сторону, волк – по другую. Шнурок с кусочками материи стал для волчьей семьи пропастью, которую волку-самцу преодолеть в эту ночь так и не удалось…

С рассветом волчица и молодые ушли от оклада. Ушли, когда стали слышны людские голоса. Волчица и волчата спрятались в лесу. Они думали прийти сюда, как только наступит ночь, и снова попытаться вернуть матёрого в стаю. Он скрылся внутри загона…

* * *

Поутру егеря обходили сделанный ими вчера оклад.

– Вот волчары! Вышли, сволочи!

Ребята дошли до следов.

– Погоди, – сказал тот из егерей, что постарше. – Давай сначала всё хорошенько осмотрим.

И они стали разбираться в звериных следах.

– Видишь – небольшие следы за флажками. Значит, молодые точно вышли. Вот тут они сидели.

– Вижу!

– Волчица их вывела.

– Как определил? – спросил молодой коренастый парень.

– Смотри! – Старший и более опытный ткнул пальцем в след: – Отпечаток средний по размеру. А здоровый следок – по ту сторону флажков. За лыжней таких огромных волчьих следов нет.

Парни прошли по лыжне вперёд метров двадцать, осмотрелись и вернулись на прежнее место. – Волчица стреляная. Знает, что такое флажки. Туда-сюда несколько раз скакала. Через лыжню и обратно. К другу своему матёрому. Вот топталась, тут сидела. Видишь?

– Вижу!

– Она молодых и увела. А волчара, похоже, остался. Если нигде больше следов его не увидим, он во флажках.

– Хорошо бы!

– Пошли!

Егеря двинулись дальше по лыжне вдоль растянутых флажков. Когда они вышли к бригаде и доложили об увиденном, мужики огорчились. Но охота есть охота, загон нужно делать. Все пошли на номера, оставив в загонщиках двух человек.

– Этого достаточно, – сказал Иван, – сильно в загоне не кричать. Идёте и чуть-чуть по деревьям палками постукиваете.

Загонщики кивнули.

Солнце осветило лес, деревья и стрелков.

Через полчаса Иван дошёл до своего номера. Остановился и осмотрелся. Зарядил картечью ружьё. Заметив сложенную и оставленную когда-то давно лесниками поленницу дров, подошёл к ней и сел на одно из брёвен. На волчьей охоте можно пробыть на номере не один час. Посмотрел в сторону болота, где прошедшей ночью ночевала волчья стая.

– Теперь там один, – прошептал Иван.

Он встал с бревна и вскинул ружьё. Прицелился в ствол дерева, в пенёк, выбирая цели на предполагаемой высоте зверя. «Навскидку выстрел получится», – успокоил он себя. Сломал несколько еловых веток и бросил их под ноги.

Где-то крикнул загонщик. Ему ответил второй. Облава началась.

Текут секунды и минуты. Охотник стоит и дрожит всем телом. Сейчас, вот сейчас появится зверь. Впереди что-то зашуршало, где-то в лесу захлопало, закричала сойка, пролетел ворон… Ты вздрагиваешь, сжимаешь в руках ружьё, судорожно снимаешь онемевшими пальцами его с предохранителя. Выйдет зверь. Будет выстрел. Но его нет, а мимо тебя над деревьями пролетает здоровенная птица.

Иван поднял голову. «Глухарь! Напугал, чертяка», – шепчут губы. Иван смотрит на деревья, ниже, ниже…

И там, среди стволов сосен и ёлок, скачет огромных размеров волк. Ружьё у плеча. Предохранитель чуть слышно щёлкнул. Волк скрывается за деревьями, но только на секунду. Видна его тень. И вот он показался снова.

Это зверь серо-белёсого окраса с мошной, широколобой головой и широкой грудью. Вот он делает шаг, ещё один… Всё-таки отвернул. От полка до Ивана двадцать метров. Он наводит мушку на лопатку зверя и стреляет…

Волк спотыкается, задевает мордой снег. И… идёт дальше. Второй выстрел. Матёрый падает на месте. Иван не кричит и к битому волку не подходит, вдруг в загоне ещё есть звери. Егеря могли и ошибиться. Иван стоит и смотрит на только что убитого им зверя. Радость его победы вдруг сменяется грустью. Нет, волка-хищника Иван не жалеет. Жалко волка-противника, который испугался и не пошёл за семьёй-стаей и в конечном итоге проиграл. Голос загонщика отвлёк Ивана от размышлений. Минут через десять он показался. Увидев убитого волка, егерь подошёл к нему.

– Хороший зверюга! – крикнул он. – Поздравляю!

Иван улыбнулся:

– Что в загоне?

– Чисто!

– Тогда труби отбой.

Егерь переломил двустволку, разрядил её и аккуратно убрал патроны в патронташ. Поднёс ружейные стволы к губам и затрубил.

– Гу-у-у-у! – понеслось по лесу.

– Отбой! – закричал Иван.

– Отбой!

Егеря подходили, поздравляли директора с трофеем и жали ему руку. Расспрашивали, как зверь шёл, где стоял, как Иван стрелял и куда целился. Ребята смеялись и шутили.

– Мужики! Заканчиваем. Пора домой. Зверь добыт, шкуру обдерём на базе. – Иван приподнял волка за заднюю лапу: – Тяжёлый!

Красивая серо-белая волчья шерсть слиплась от крови. Он провёл рукой по шее зверя. Ладонь покраснела.

– Сюда вторым попал.

– Вторым или первым – ему теперь всё едино.

Егеря принесли жердь. Перетянули волчьи лапы верёвкой, сначала передние, потом задние. Просунули палку. Иван и старший егерь, чуть крякнув, взвалили трофей на плечи.

– Сколько килограммов?

– Да все наши! Флажки смотайте.

Пошли к машине. Оставшиеся егеря стали сматывать катушку.

* * *

Ночью волчица вернулась к окладу. Шла первой, за ней молодые. Запах людей бил по ноздрям. Молодые волки дрожат, хвосты опущены. Страх переполняет зверей. На лыжне кое-где кровавые капли. Волчица обнюхивает тёмные точки на снегу. Запах людей. Еле-еле пробивается запах волка. Стая идёт лыжнёй. Проходит минута, другая, и волки останавливаются. Волчица потянула морозный воздух, сошла с лыжни. Вокруг на снегу отпечатки волчьего тела. Тут и там сильный волчий запах. Запах её самца. Волчица чует его. Она ткнулась мордой в снег. Раз, другой. Вот здесь волчья кровь растопила снег до земли. Но на морозе она успела застыть одним большим чёрно-красным пятном. Самка лизнула ледяную кровавую корку. Понюхала. Ещё раз лизнула. Волчата наблюдали за матерью. Волчица села и завыла, протяжно, жалобно и долго. Подняв головы, подвывали матери и молодые. Заунывно, с лёгким повизгиванием. Звук волчьей песни уходил вверх, в чёрное ночное небо. Они звали своего друга, отца, члена их стаи и семьи. Волчица умолкла. Прислушалась. Потом завыла снова. Выла и слушала лесную тишину. Ответа не было.

Вдруг она резко встала и посмотрела на волчат. Те вильнули хвостами и пошли за матерью. В предрассветных сумерках, как и пару дней назад, стая вышла к деревне. Она остановилась перед дорогой, которая вела в деревню. Впереди виднелись дома людей. Волчица пристально посмотрела на огоньки в окнах. Опасности не было, даже собаки не лаяли. Стая постояла с минуту. Тишина. Волки направились к дороге, обходя деревню стороной. Вылезли на обочину. Дорога у самого леса делала крутой поворот. Что за поворотом, волки не видели. Они торопились покинуть открытое опасное место. Рассвело. На белом снегу их фигуры были отчётливо заметны. Волчица пошла первой. Шагнула на трассу…

* * *

Белый жигулёнок ехал на приличной скорости, виляя по дороге из стороны в сторону.

– Слушай, кум, а чего это твоя машина так по дороге рыскает? Ты что, первый день водишь? – Сидевший в автомашине мужик обратился к водителю и попытался ухватиться за руль.

– Отстань! – прикрикнул водитель на пассажира. – Ночь не спали, плясали и пели, радуйся, что ещё так еду. Хорошо, что до дома рукой подать.

– А ты газу прибавь, мы быстрее доберёмся. А то вон рассвело, можем на кого-нибудь напороться.

– На кого тут можно напороться? У нас глухомань. Хотя ты, кум, прав. Сегодня праздник, могут милиционеры из района понаехать.

Машина прибавила скорость.

– Фары выключи, ведь светло, – посоветовал пассажир и запел: – Ах, эта свадьба, свадьба пела и плясала!

Закончить он не успел… Жигулёнок пролетел на скорости поворот.

– Собака! – закричал водитель и попытался затормозить.

Машину потащило. Удар, звон разбитых фар! Жигулёнок оказался на обочине, в снегу. Животное от столкновения отлетело в сторону и осталось лежать на дороге. Мужики не вылезали из машины. Сидели внутри, соображая, что же произошло. Потом, выругавшись, открыли двери и кое-как выбрались на воздух.

– Ну и дела! До села всего километр, а тут авария. И откуда эта зараза на дороге взялась?

Они подошли к мёртвой волчице. Водила ткнул тело ногой:

– Здоровая овчарка!

– Кум, я знаю, чья эта овчарка.

– Чья?

– Участкового. Попали! Узнает, прав тебе не видать как своих ушей. Живыми нас обоих в землю закопает. Он так свою собаку любит…

– Да. Он козёл, и собака его козлиная. А может, живая ещё? – Водитель посмотрел по сторонам, словно выискивая, не едет ли к ним участковый.

– Живая, как же, держи карман шире! Ты её так саданул, что она сразу издохла! Отворачивать нужно было.

– Куда отворачивать? Дорога узкая, и обочины вон какие!

Мужики посмотрели на жигулёнка.

– Фары теперь – на хрен, решётка спереди – тоже, короче, ремонт. И эта сволочь ещё.

– Делать-то чего? – обратился он к куму.

– Тащи её в поле. В снег закопаем, никто и не узнает, что мы её кончили. А если участковый и найдёт своего пса, нас уже тут не будет. А то на ночь собаку гулять по деревне пускает. Ишь, взял моду! Тащи, чего время зря терять!

Они взяли волчицу за лапы и поволокли за обочину…

* * *

Егеря после охоты вернулись на базу. Вытащили из машины волка, подвесили в разделочной и стали снимать шкуру.

– Завтра чего делать будем? – спросили мужики у директора.

– Вы отдыхайте, а я с Василием с утречка по хозяйству покатаюсь, следы посмотрим. Волчица и молодые, думаю, далеко не уйдут. Там и примем решение. А если уйдут к соседям, сообщим. Пусть они гоняют.

– А может, им сейчас позвонить? Самца ведь мы взяли, – посоветовали ребята.

– Им, соседям нашим, что за радость, если мы самца добыли? Завтра сообщим. Вы давайте шкуру обрабатывайте – и отдыхать. А ты, Василий, к рассвету будь готов. Я за тобой заеду.

Иван ушёл.

Егеря закончили работать с волчьей шкурой. Посидели с часок в разделочной, покурили и посудачили об охоте и егерской жизни. Закрыли на замок дверь и разошлись…

Как Иван и хотел, в шесть утра его уазик остановился у дома старшего егеря. Тот не заставил себя долго ждать: ружьё в руке, рюкзак на плече. Вышел на улицу, прикрыл калитку, сел в директорскую машину.

– Куда? – спросил Иван.

– Давай прямо, а потом по дороге. Волков вчера побеспокоили, и они могут идти там, где у них ход. Оттуда и начнём!

– Ты лыжи взял?

Василий обернулся. Две пары широких охотничьих лыж лежали на заднем сиденье.

– Отлично!

Уазик катил по дороге…

Иван и Василий смотрели по сторонам и разговаривали. Волчьих переходов не было. Ехали лесом.

– Машин нет. Это хорошо, – сказал Василий.

– Праздник сегодня. Или забыл? Народ гуляет.

– У людей праздник, а мы…

– Работа такая.

Уазик выкатился из-за поворота. Перед ними, зарывшись мордой в снег, стоял жигулёнок. Два мужика что-то тянули в поле. Иван затормозил. Машина свистнула тормозными колодками и остановилась. Мужики бросили свою ношу и уставились на уазик.

– Чего прём? Что случилось?

– Мы тут… Так мы… – начали объяснять мужики. – Со свадьбы мы. Домой ехали, а тут собака. Прямо под колёса. Мы не хотели. Вы не из милиции?

– Нет, мы проездом. – Иван улыбнулся. – Помощь нужна?

– Нет, нет! – радостно загалдели водитель и пассажир жигулёнка.

– А что за собака?

– Овчарка. Участкового, – сказал один.

Второй пихнул говорившего локтем в бок.

– Овчарка? – Василий присмотрелся. – Так это во…

Теперь в бок старшего егеря ткнул Иван.

– Небось на свадьбе поддали? – перевёл он разговор. – Собаку и не заметили.

– Было дело, что тут скрывать. Свадьба, она и в Африке свадьба. Всю ночь плясали.

Иван и Василий подошли ближе. Сомнений не было. Мужики тащили волчицу.

– Так чей пёс-то, вы говорите? – как можно спокойнее спросил Иван.

Он старался не рассмеяться. Держался из последних сил.

– Участкового, кажется. Он в нашем селе живёт, – прошептали мужики.

– А попадет вам от него, если он узнает про собаку?

– Ещё как! Мы и тянем её, чтобы спрятать.

– Это вы зря. Деревня недалеко, её другие собаки вмиг найдут и откопают. Вороньё налетит. Люди увидят и милиционеру расскажут. Он вас вычислит. Машина разбита. Ремонт не скроете. У нас как? Что знают двое, знает и свинья.

Иван всё-таки не выдержал и улыбнулся.

– Так что нам делать? – Мужики зачесали в затылках.

– Мы с Василием вам поможем, так и быть. – Иван подмигнул старшему егерю. – Ребята вы неплохие…

– Хорошие мы, – согласились те с Иваном, пока не совсем понимая, куда и к чему он клонит.

– Грузите пса к нам в уазик. Мы его отвезём подальше в лес и там похороним. Мы как раз за зайчиками собирались походить. В лесу вашу собаку уже никто не найдёт.

– Спасибо, братцы, век вашу доброту не забудем!

Мёртвую волчицу потащили к машине. Иван открыл багажник, помог мужикам.

– Вот и хорошо! Помогите нам жигулёнок вытолкнуть.

Машина завелась, чуть буксанула в снегу и выехала из сугроба.

– Ремонту хватает! – Иван осмотрел повреждения.

– Ерунда! Мы это в два счёта исправим. Фара в гараже есть. Решётку купим, вмятину выправим, подкрасим, лучше новой будет!

– Осторожно на дороге! – Иван пожал мужикам руки.

– Доедем. До дома – всего ничего.

Мужики сели в машину и уехали.

– Ловко ты их.

Василий смотрел вслед отъезжающей машине.

– Профессионализм не пропьёшь! Пошли трофей смотреть.

Они заглянули в багажник. Мёртвая волчица успела застыть.

– Глупо погибла. – Иван погладил волчью шкуру.

– Жизнь – штука сложная! – Василий закурил.

– Философствуешь, Вася? Пойдём лучше посмотрим, куда волчья молодёжь делась. Может, обойдём их сегодня? День начинается удачно. Я обратил внимание, что следов через дорогу не было. Самка первая шла и погибла под колесами. А молодые злодеи вернулись.

– Хорошо, если так. – Василий выбросил окурок. – Место для нас известное.

* * *

На следующий день егеря охотничьего хозяйства привезли на базу двух добытых ими волков…

Золото, любовь, война и таёжная жизнь

Коренастый паренёк Сашка, живущий в небольшой таёжной деревеньке на берегу реки, вышел на крыльцо дома, поёжился.

– Прохладно однако, – сказал он и, поправив на поясе патронташ, набитый латунными гильзами, обернулся и посмотрел на мать, провожавшую его: – Мам, ты не волнуйся. Я ненадолго, уток на перелёте покараулю пару часов и вернусь.

– Ты, сынок, остерегайся. Тайга кругом. Медведи бродят.

– Мамуль, ну какие у нас медведи? Они деревню стороной обходят.

– Ходят, ещё как ходят! Бабы наши деревенские как раз вчера в лес по грибы ходили. След медвежий видели, дюже огромный.

– Людей следует бояться, а не медведей, но раз просишь, поберегусь. – Сашка сбежал по ступенькам на улицу.

Мать перекрестила его.

Дошёл до воды. Выбрал хорошее место для засидки. Спрятался под росшими на берегу кустами. Закурил.

Не спеша достал из-за пазухи бинокль. Нужно осмотреть все открытые места. На вечерней зорьке утка должна на плёс на кормёжку выплывать. Первые заморозки уже были, северной пора лететь.

И тут, словно в подтверждение его мыслей, утиная стайка из десяти-двенадцати птиц со свистом разрезала крыльями воздух, закружилась над водой.

– Вот они, голубушки. Пожаловали! – Сашка потянулся к двустволке, взял ружьё в руку.

Утки тем временем сделали очередной круг над понравившимся местом. Человека на берегу птицы не заметили. Они снизились, коснулись лапами воды и с кряканьем заскользили по поверхности. Сашка приложил приклад к плечу. Старая отцовская двустволка чуть-чуть подрагивала в руках.

– Успокойся, стрелок, – сказал себе Сашка. – Тут не армия, не Афганистан. Это там волноваться нужно было, когда в снайперах служил.

* * *

Сашка видел загорелое лицо, покрытое пылью голубые глаза. В оптический прицел он хорошо рассмотрел врага. День был ясный и солнечный. Ещё разглядел переносицу и брови, выгоревшие на жарком Афганском солнце. Пулемёт лупил по позициям Сашкиной роты. Головы из-за шквального огня было не поднять. Пули летели, жужжали и врезались в людей, камни, землю.

– Прицельно бьёт, сука! – прошептал он и немного высунулся из-за камня-укрытия. Посмотрел в оптику и тут понял, что это лицо европейца. – Что ему здесь, в Афгане, нужно? Никак учитель-инструктор?

Пулемёт на секунду смолк.

– Хочет пулемёт на более выгодную позицию перетащить, гад! – улыбнулся Сашка.

Привычка улыбаться перед выстрелом появилась у него после первых боёв и первых удачных попаданий. Так и осталась. Сашка потянул спусковой крючок винтовки. Медленно и на выдохе. Приклад привычно толкнул в правое плечо. Пуля попала в цель. Сашка всё видел в оптический прицел. В тот день пришлось отступить…

* * *

Утки сбились в кучу на расстоянии выстрела.

Охотник прицелился и выстрелил в утиную стаю. Дробь хлестанула по воде и птицам. Несколько уток осталось неподвижно лежать на поверхности. Пара птиц забила крыльями, поднимая брызги, закружилась на одном месте, остальные поднялись на крыло.

– Ай да Сашка! Ай да молодец! Заря ещё толком не началась, а я уже с трофеями!

Он вылез из укрытия и пошёл собирать птиц, прибитых течением к берегу.

– Осенние, жирные. Маманя их в чугуне как затушит! А я как всё это съем! – Сашка сглотнул слюну.

Он снова забрался под куст, ружьё и уток положил рядом. Только стал убирать за пазуху бинокль, как очередная утиная стая закружилась над плёсом. Сашка замер, наблюдая за утками.

– Пошли, милые мои, на посадку, – шептали Сашкины губы. – Сейчас!

В последний момент утки чего-то испугались и резко взмыли вверх. Ушли в свечку и, часто-часто махая крыльями, превратились в точки, а затем скрылись за деревьями.

– Чего это с ними? Может, медведь? – Он потянулся к ружью. – А пуль-то у меня нет.

На берег реки вышел человек, остановился.

Сашка знал всех деревенских, а других тут и быть не должно.

«Это же наш околотошный, Иван Иванович. Не в форме и без ружья. Значит, не на охоту пришёл», – соображал Сашка.

Нужно подойти поздороваться. Но как только Сашка собрался выйти из укрытия, он услышал гул, сначала еле слышный. Гул приближался, нарастал. Участковый повернул голову в сторону звука. Наконец наступила тишина. Сашка следил за человеком на берегу. Того окликнули:

– Участковый!

– Тут я! Тут! Чего орёшь на всю тайгу?!

К участковому подошёл крепкий парень и протянул для приветствия руку.

– Гудите вездеходом на всю округу…

– Не боись. Мало ли вездеходов нынче по тайге ездит. Каждого шарахаться. А мы не бандиты какие-то. Фирма у нас, золотая фирма, всё по закону.

– Всё, да не всё. Не так ли?

Участковый прищурил глаза, посмотрел на старателя. Тот хитро улыбнулся:

– Твоя правда. Не всё золото государству идёт. Тебе часть отдаём. А разве ты не государство?

– Ты тише такие вещи говори. – Милиционер оглянулся. – Не ровён час кто услышит.

– Кто тут может услышать? Закон – тайга, медведь – хозяин. Так вроде говорится?

– Так-то оно так, да только когда я от деревни сюда шёл, выстрелы в этой стороне слышал.

– Подумаешь, выстрелы! Пальнул кто-то по уткам и дальше пошёл. На вот, лучше возьми свою заработную плату. За два месяца. И куда ты только столько золотишка деваешь?

Парень улыбнулся и протянул участковому свёрток. Сашка хоть и был от людей далековато, но разговор слышал. «Как в том фильме», – подумалось ему. Зори тут тихие, и воздух холодный, поэтому и разговор далеко разносится. Милиционер развернул свёрток.

– Сколько тут?

– Как договаривались.

– Хорошо. Когда ваш следующий взнос в наш совместный профсоюз? – Иван Иванович улыбнулся.

– Вы всё шутить изволите…

– Не шучу, ты же меня знаешь. Не будет вовремя денег – не будет золотодобычи. Сообщу о ваших фокусах в район, пришлют оттуда природоохранную прокуратору – и всё.

– Ты нас не пугай. Пуганые мы. А ты не думал, что мы можем тебя и того… – Парень оскалил зубы.

– Чего того? Пришить? – Участковый громко рассмеялся. – Конечно, можете. А кто вам скажет, что после меня лучше будет? Вдруг новый денег брать не станет, честный попадётся? Или столько с вас запросит, что даже твоему вездеходу на солярку денег не останется, а?

– Правда ваша! – согласился старатель.

– То-то же!

«Вот это волки, – скривился Сашка, – волки и есть волки. Хотя мне, по большому счёту, совершенно наплевать, о чём они там говорят и что делают. Суки эти, артель старательская, реку нашу совсем загубили».

– Ты будь спок. Раз ты хорошо работаешь, то и бабки тебе хорошие идут. И без задержки. У нас контора серьёзная. В следующем месяце свидимся.

– Сейчас-то вы куда направляетесь?

– В район. Там тоже люди живут. Бывай, полковник! – Парень протянул руку для прощания.

– Капитан пока, – поправил участковый.

– Будешь хорошо трудиться, станешь полковником. Какие твои годы! Факт.

– Тьфу на тебя. Сглазишь.

– Ничего, ничего, будешь! Бывай!

* * *

Участковый остался у реки. Положил свёрток в принесённую с собой хозяйственную сумку, сел на камень и закурил. За деревьями взвыл двигатель вездехода и потащил многотонную гусеничную машину по разбитой таёжной дороге, меся гусеницами грязь и разбрызгивая во все стороны от трассы мутную бурую жижу.

Участковый курил, медленно затягиваясь сигаретой. Смотрел на воду. Докурив, поднял с земли сумку с золотом и направился к деревне.

Как только участковый скрылся за деревьями, Сашка выбрался из укрытия. Так вот почему эти «старатели» вольготно себя в тайге чувствуют! Получается, сам чёрт им не брат. Творят, что хотят. Всех купили, а тайгу в округе погубили.

«Может, мне донести куда следует? Бесполезно всё это. Ни хрена никому ничего не докажешь, только лоб разобьёшь!» – Сашка поднял голову и увидел, как со стороны леса на плёс налетела очередная утиная стайка. Он вскинул ружьё. Утки снизились. «Бух! Бух!».

Одна утка перевернулась в воздухе и шлёпнулась на воду, остальные набрали высоту и улетели. Утку несло по течению. Аккуратно ступая в сапогах по каменистому дну, Сашка дошёл до птицы. Нагнулся, ухватил её за шею и приподнял. Резким движением бросил на берег как можно дальше от воды. Над ним уже кружила очередная утиная стая. Ещё выстрелы. На этот раз промах.

* * *

Участковый не успел далеко отойти от реки, когда там грохнули выстрелы. Он остановился.

«Ни хрена себе! Палят! Кто бы это мог быть? И где же этот стрелок был, когда мы со старателем встречались? Видел он нас или нет? Ведь были же выстрелы на реке и до моего прихода, – милиционер стоял и соображал, что ему делать. – Надо вернуться и проверить, кто там».

К тому времени Сашка расстрелял половину патронов из патронташа. Темнело. Начался самый утиный лёт. Птицы искали место для ночёвки. После выстрелов они испуганно шарахались от плёса, теперь такого опасного, и продолжали свой путь вдоль реки, снова и снова пытаясь определиться с ночёвкой. Сашка не заметил, как к нему подошёл милиционер.

– Привет, Сашок. Уток стреляешь? – поздоровался тот.

Сашка медленно обернулся и увидел участкового:

– Да!

– И хорошо летят?

– Неплохо, взял несколько штук. – Сашка кивнул в сторону битых птиц, лежавших на берегу.

Иван Иванович подошёл к уткам.

– Так-так! Молодец, много сбил! А лёт давно начался? По светлому утка пошла? Смотрю, чернеть одна, жирная. С севера идёт? – задавал и задавал вопросы участковый, не поворачивая головы в Сашкину сторону, словно того не было рядом.

– Да. По светлому первых уток взял, – не чувствуя подвоха в вопросах, сказал Сашка правду.

– А засидка у тебя что надо, утки не замечают.

– Что надо, – согласился Сашка.

– А документы у тебя на охоту есть? Или браконьерствуешь?

– Документы? – переспросил Сашка и поёжился от холодного взгляда участкового. – Дома документы. На отца они, ружьё ведь его.

– Так он же умер, пока ты в армии служил. Переоформить ружьё нужно было. Я ведь мать твою предупреждал.

– Она мне говорила. Но вы же знаете, я не очень давно домой вернулся. Не успел ещё.

– Не успел. Уже полгода прошло. Ты же весной демобилизовался, а сейчас осень на дворе. Дай мне ружьишко, я посмотрю на него, точно ли батькино.

Сашка протянул двустволку. Участковый покрутил ружье, осмотрел со всех сторон:

– Его. Я сам помогал регистрировать. – Иван Иванович повесил ружьё на плечо.

– Вы что? – Сашка возмутился.

– Хватит охотиться, пошли лучше в деревню. Зайдем в милицию, оформим ружьё как изъятое на временное хранение. А когда ты документы на ружьё выправишь, я его верну.

– Отдайте, – робко попросил Сашка. – Это память об отце.

– Я же тебе верну, чудак-человек. Я понимаю, это память. Твой отец был мужик что надо, правильный. Пошли, охота всё равно закончилась, темно уже. – Участковый похлопал Сашку по плечу. – Придём, оформим все формальности, и пойдёшь ты к матери уток готовить. Правильно я говорю?

– Правильно.

– Тогда пошли.

Сашка собрал добытых птиц, включил фонарь и зашагал к деревне. За ним шёл участковый.

– Ты на охоту сразу после работы пошёл или попозднее?

– После работы. На пилораме дела закончил, собрался – и на реку.

– А вчера был?

– Нет. Вчера к Ленке ездил, девчонке своей. На свидание.

– Это к той, которая тебя из армии ждала? Дочери лесника?

– К ней. Тоже отца не так давно похоронила. Одна теперь живёт. Мать её молодая померла.

– Жалко девчонку.

– Ничего, мы с ней решили расписаться, и она скоро к нам в дом переедет.

– Свадьба – это хорошо. Дело ваше молодое. У вас вся жизнь впереди…

Они вышли к деревне… Крайний дом был местным отделением милиции, где Иван Иванович служил участковым много лет. Они подошли к крыльцу. Дом крепкий, вывеска на двери, решётки на окнах.

– Посвети, – попросил участковый.

Сашка осветил дверной замок. Иван Иванович порылся в кармане куртки, достал ключ и открыл дверь.

– Заходи, не стесняйся, я сейчас свет включу. – Он пропустил Сашку вперёд, вошёл следом и щёлкнул выключателем.

В коридоре загорелась тусклая, засиженная мухами лампочка.

– Сейчас кабинет откроем и займёмся делами.

– Иван Иванович, может, отпустите? Я матери обещал пораньше с охоты вернуться, хотел ещё к Ленке съездить.

– Мы ненадолго. Напишем протокол, и побежишь к матери и к невесте.

Иван Иванович усмехнулся и положил на стол сумку с золотом. Ружьё прислонил к стене, а сам разместился за своим рабочим столом в кресле. Открыл сейф, достал бланк протокола, положил перед собой. Сашка смотрел на сумку.

– Ты чего так на неё смотришь? Сумки раньше не видел?

– Почему? Видел. – Сашка медленно перевел взгляд на милиционера, криво усмехнулся.

– Что ты видел?

– Многое. Будете дальше на меня наезжать, ещё чего-нибудь вспомню…

– Пугаешь меня, сопляк! – выкрикнул участковый.

– Сиди, капитан, и заглохни. Я пока с тобой по-хорошему. Думаешь, я не понимаю, почему ты на меня наехал? Всё вопросики задаёшь, пытаешь: «Когда уточку сбил? По светлому или по тёмному?» – передразнил его Сашка.

После таких слов лицо участкового пошло красными пятнами. Он встал из-за стола и подошёл к парню. Сашка сидел на стуле и ухмылялся. Капитан резко, одним болевым приёмом, выкрутил его руку. Боль прошла по телу и сильно кольнула в плечо. Сашка не ожидал нападения и согнулся. Секунда, и рука оказалась намертво пристёгнута наручниками к батарее.

– Щенок! Так-то будет лучше. – Иван Иванович ткнул Сашку в бок своим огромным кулаком. Сашка застонал от боли:

– За что вы меня? Я же ничего вам не сделал!

– Кто знает, что ты сделал? Может, ты напал на работника милиции, а я тебя взял и задержал. Попросил предъявить разрешение на оружие и охоту, а ты начал мне угрожать.

– Вы же всё врёте! – возмутился Сашка. – И свидетелей у вас нет.

– Свидетели всегда найдутся. Будь спокоен. А поверят мне, а не тебе, браконьеру. Сейчас я оформлю по всей строгости закона, и пойдёшь ты второй срок служить. Только теперь в места не столь отдалённые.

Сашка молчал.

– Чего молчишь? Можно и по-хорошему, если ты мне расскажешь, что на реке видел. Это для начала. Ну, я жду! – Участковый смотрел в глаза парню.

– Слушай, коль просишь.

Сашка свободной рукой достал из кармана сигарету. Зажал её губами и полез в другой карман за спичками. Кое-как всё-таки вытащил из коробка спичку. Коробку придержал коленями. Чиркнул и поднёс огонёк к сигарете. Глубоко затянулся. Горелую спичку и коробок положил назад в карман.

Пока Сашка закуривал, Иван Иванович молча наблюдал.

– Значит, по-хорошему… – Сашка вынул изо рта сигарету. – Ты, Иван Иванович, как я теперь знаю, старателей крышуешь. Если по-хорошему меня сейчас отпустишь, я стану молчать, – сказал задумчиво Сашка. – Каков планчик?

Он выпрямился на стуле. Лицо Ивана Ивановича, как и в прошлый раз, пошло пятнами. Дёрнулось веко.

– Щенок! – процедил он сквозь зубы и подошёл к парню.

Сильный удар обрушился на его голову. Сашка упал, теряя сознание. Прикованная к батарее рука неестественно вывернулась.

– Гнида дешёвая! – плюнул на пол капитан. Подошёл к телефонному аппарату и поднял трубку: – Алло, отделение? Дежурный? Это участковый Иван Иванович. Дай мне командира…

* * *

Белое горячее солнце нещадно жгло короткостриженую голову, особенно горел затылок.

– Сейчас не мешало бы башку водичкой холодной смочить, сразу полегчает, – сказал он двум своим товарищам, с которыми шёл по улице кишлака.

– А где её, эту холодную водичку, взять? Ты лучше панаму надень, – посоветовали ребята.

– Нужно воды у местных жителей попросить. Дадут.

– Дадут, догонят и ещё добавят. Ты у них только на пулю сможешь напроситься! – Товарищи улыбнулись: – Ты для них не человек, а шурави.

Солдаты прошли вдоль глиняного забора-дувала и завернули за угол. Выстрел прозвучал у бойцов за спиной. Один из парней вскрикнул и повалился лицом в пыль. На его спине расплылось кровавое пятно.

Сашка отпрыгнул, прижался телом к земле. Он ждал нападения и готов был отстреливаться. Автомат снят с предохранителя. Тишина. Выстрелов больше нет. Сашка приподнялся с земли. Ладони вспотели, сжимая автомат. Голову жжёт нестерпимо. После прыжка армейская панама куда-то отлетела. Он осмотрелся. Оба товарища рядом, только один из них мёртвый. Второй шепчет.

– Саш! Рвём за угол, стреляли оттуда.

– Давай!

Парни вскакивают и в два прыжка достигают поворота. А там Афганский мальчик лет десяти с винтовкой в руках.

– У, сволочь! – кричит Сашка и рвёт винтовку из рук пацана.

Тот затравленным зверьком смотрит на солдат. Не произносит ни слова. Лицо каменное. Только глаза выдают всю ненависть.

– Сука! – замахивается Сашка на паренька.

Товарищ перехватывает его руку:

– Оставь, не бей. Тут нужно по-другому! – Он вскидывает автомат и жмёт на курок.

Сашка не понимает, что происходит. Видит только, как мальчишка сгибается, хватается за живот и, не издав ни звука, калачиком падает, ударяясь головой о его армейские ботинки.

– Вот так с ними нужно! – сказал стрелявший.

Сашка смотрит на товарища.

– Жалеешь его?

– Нет, – честно признаётся Сашка и крутит головой.

– Тогда идём, нам ещё труп до своих тащить.

И они идут к убитому.

Голову по-прежнему печёт. Солнце белое-белое, горячее-горячее, но Сашку спасает дождь. Откуда он в этой стране?

* * *

Нал Сашкой стоит участковый и льёт ему на лицо воду из графина:

– Вставай, гадёныш, хватит валяться!

Сашка стонет и открывает глаза. Моргает, не понимая, где находится и что с ним происходит. Только что была война. Наконец до него доходит, почему он лежит на полу.

– Ментяра! Сволочь!

– Ещё ругается!

Удар ногой приходится Сашке в грудь. Бинокль под телогрейкой рассыпается.

– Вставай, скоро за тобой приедут.

Иван Иванович хватает Сашку за ворот телогрейки, приподнимает и сажает на стул. Сашка валится, однако прикованная наручниками рука не даёт ему упасть. Участковый несильно бьёт парня по лицу, тот от удара полностью приходит в сознание.

– Кто приедет? Зачем?

– Менты из района. Пока ты в отключке был, я их вызвал. Сказал, что мне особо опасный вооруженный хулиган попался. Всё, дружочек, отрыпался. Через несколько часов жди конвой. Сиди и не пыхти, а я пока на тебя все документы оформлю.

Сашка посмотрел на участкового. Нет, он не боялся. Боль – ерунда, на войне не такое испытывал. А вот человеческую подлость прощать так и не научился…

– Слушай, Ваня, неужели ты думаешь, что всё это тебе с рук сойдёт? Я на следствии всю правду расскажу. Всё как есть. И из-за чего ты всё это затеял.

– Дурак ты, Сашок. – Милиционер оторвал взгляд от бумаг. – Так тебе и поверили. Ты что, с луны свалился? Или на войне был контуженный?

– Контуженный, – буркнул Сашка.

– Оно и видно! Что ты можешь на следствии рассказать?

– Про золото!

– А где ты это золото видел? Во сне?

– Оно у тебя в сумке.

– В какой такой сумке? – засмеялся участковый. – Была сумка и сплыла.

Действительно, хозяйственной сумки в кабинете не было.

– Ты зенками не зыркай, всё одно ничего не увидишь. Не было ни сумки, ни золота. Со зла ты на меня поклёп наводишь. Попался на незаконной охоте и напал на меня с оружием. Крышка тебе, парень.

Иван Иванович замолчал, продолжив писать протокол. Минут через пять закончил.

– На, подпиши! Твоё чистосердечное признание суд учтёт.

– Сам свой липовый протокол подписывай.

– Хорошо. Так и запишем. От подписи отказался. – Участковый дополнил несколько строк в протоколе и расписался сам.

– Сделал дело, теперь закурить можно. Будешь? – Он протянул Сашке сигарету.

Тот отказался.

– Как хочешь. Ты пока тут посиди, а я на воздух выйду. Поздно уже. Гляну, что там на дворе. И мой тебе совет – не дёргайся. Наручники крепкие. Чего-чего, а кандалы в России делать всегда умели. Кабинет я запру на всякий случай.

Он встал и вышел за дверь. Тихо щёлкнул дверной замок. Сашка остался один, прикрыл глаза.

«Как там мать? Сказал, что ненадолго, и на тебе, в плен умудрился попасть. И Ленка тоже места себе не находит. Из армии ждала, теперь из тюрьмы ждать придётся. А сколько ждать? Год, два, пять… Вот попал! А дядя Ваня – сука полная. Мне бы только выбраться…»

Он осмотрелся. У подоконника – отцовская двустволка. Парень приподнялся со стула, чуть потянулся, и ружьё оказалось у него в руке. Зажал его между колен, отвёл пальцами хвостовик, слегка ударив о ногу стволами. Ружьё переломилось.

– Ни фига себе! Оно же заряжено!

Сашка присвистнул, быстро собрал двустволку, положил на колени, снял с предохранителя и стал ждать: «Слегка ментяру пугну, отпустит…»

Перед глазами появилась мать. Стоит и крестит сына. Всегда так делает, когда он уходил из дома на работу, на охоту, в армию, к Ленке. Вот и сегодня перекрестила и предупредила, чтобы медведя поостерёгся. А людям верит, не понимает, что в жизни всё наоборот. Медведи, если их не трогать, вряд ли вред причинят. А люди, тем только разреши! Их остерегаться надо.

От этих мыслей Сашку оттёк звук шагов в коридоре. Дверь открылась. Иван Иванович так и застыл с открытым ртом, уставившись на Сашку.

– Чего рот открыл? Ружья не видел? – Сашка повел стволами. – Закрой, дядя, варежку, а то, не ровен час, кишки застудишь. Ты не бойся, будешь себя хорошо вести, я тебя не трону. Ключики от наручников доставай и мне кидай.

Милиционер похлопал по карманам.

– Ключи в столе, – сказал он.

– Тогда двигай к столу и не дури. – Сашка улыбнулся и навёл ружьё капитану на переносицу.

Участковый сделал шаг, другой и вдруг резко отпрыгнул назад, дёрнул дверь. Дробь ударила ему в лицо, превратив кожу, глаза, мышцы, кости и зубы в одно сплошное кровавое месиво. Смерть наступила мгновенно. В кабинете запахло порохом и кровью. Сашка сидел и смотрел на убитого. Прошла минута, вторая, третья. Он молчал, не шевелился. Наконец произнёс:

– Всё, Ваня, наделал ты дел.

Встал со стула и прикинул, сможет ли дотянуться до ключей. Понял, что не получится. Посмотрел на батарею, где стальной браслет охватывал трубу. Цепочка слишком короткая, но попробовать можно. Как смог вытянул тело. Цепочка натянулась. Приставил ствол и выстрелил по наручнику. Руку дернуло и сдавило так, что лопнула кожа, а от боли потемнело в глазах. На руке остался один из браслетов. Сашка достал из стола ключ и освободил руку от остатков наручника. Прочёл написанный на него протокол и усмехнулся. Вытер им кровь на руке, скомкал и бросил на мёртвого участкового.

– Можешь ещё раз подписать. А я кровью расписался.

Перешагнул через труп и вышел из кабинета. На улице его обдало холодным осенним ветром. Сашка забросил за плечо ружьё.

* * *

Вездеход с тремя вызванными Иваном Ивановичем из района милиционерами медленно полз в сторону деревни. Гусеницы мяли моховой ковёр, оставляя за собой заметный след, который теперь не исчезнет много лет.

Милиционеры держали на коленях по автомату.

– Далеко ещё? – крикнул водителю старший команды с погонами лейтенанта.

– Да нет, скоро на месте будем, – ответил тот. – И чего спешка такая? В ночь подняли, ничего не объяснили, беги, езжай, хватай автомат.

– Я только знаю, что Иван, участковый, вечером командиру звонил. Якобы он преступника задержал, вооружённого. – Лейтенант потянулся за сигаретой.

– Какие в деревне преступники? Все с детства друг друга знают. Хотя, может, залётный с зоны ушёл и теперь по округе путешествует.

– Нет, не жулик. В последнее время, слава богу, побегов не было. Дежурный сказывал, что это паренёк какой-то, местный. Он то ли уток без документов стрелял, то ли Ивана пугал.

– А вон и деревня! – Водитель дал газу, отчего машина рявкнула и прибавила скорость.

Милиционеры заметно оживились.

– Нужно обязательно Ивана на баню и магарыч раскрутить. Что, мы сюда всю ночь зазря добирались? Пусть нам поляну накрывает, – улыбнулся лейтенант.

Его поддержали:

– Правильно. Преступнику наплевать, когда мы его в райцентр доставим, сегодня или завтра. А нам в баньке попариться – святое.

Вездеход, распугивая собак, въехал в деревню. Остановился у милицейского участка. Чихнул на всю округу копотью и заглох. Милиционеры попрыгали на землю.

– Что-то хозяин нас не встречает, – удивились ребята.

– Пошли. – Лейтенант вошёл в дом. – Ни хрена себе задача! – громко сказал он, увидев мёртвого участкового.

Кровь огромным бурым пятном растеклась по давно не крашенному полу.

– Вот и попарились. Сопроводили задержанного. Ничего здесь не трогать! Вы пока на месте оставайтесь. – Лейтенант обратился к сослуживцам. – А я осмотрюсь.

Обвёл взглядом небольшой кабинет участкового. В глаза бросилась валявшаяся на полу связка убитых уток и разбитый выстрелом стальной наручник. Его блестящие осколки лейтенант внимательно рассмотрел и положил на стол.

– Погляди, что там у Вани на груди, что за бумажный комок? – приказал он одному из сотрудников.

– Протокол это. Видимо, на задержанного. Вот тут имя парня и его фамилия.

– Читай.

– Оленев Александр.

– Хорошо. Пойди и разузнай, где этот Сашка живёт. Приведи сюда кого-нибудь из его родных. Может, и он дома, чем чёрт не шутит. А ты, – кивнул он второму милиционеру, – понятых зови, будем убитого оформлять.

Лейтенант сел за стол и поднял телефонную трубку.

– Алло! Дежурный! Мы добрались до места. Давай командира, тут такое!..

* * *

Домой Сашка не пошёл. Мать и так сердцем больная. Как ей объяснить? Участкового ему не простят. Ни менты, ни его дружки-старатели. Поймают, голову, как пить дать, оторвут.

Он вспомнил, как несколько часов назад прощался с матерью, думал, что ненадолго. Хотел отдохнуть на охоте и к Ленке успеть. А вот как всё вышло. Сдаваться бесполезно. Придёт к ним с повинной – замочат. Иван Иванович всем нужен был живой, а не мёртвый. «Ну ничего, тайга для меня дом родной, я её как свои пять пальцев знаю. Проживу». Сашка шёл к кордону лесника, что в пяти километрах от деревни, где жила его девчонка.

Подошёл к дому и постучал по стеклу. Ленка ответила не сразу.

– Кто там?

– Это я!

– Ой, Сашок! Ты чего под утро, я тебя с вечера ждала! – обрадовалась она Сашкиному приходу.

Растрёпанная, в ночной рубашке, Ленка выскочила на крыльцо. Увидев любимого с ружьём, замахала руками и сделала грозное лицо.

– Ты что, теперь по ночам охотишься?

– Охочусь, – подошёл к девушке, обнял её. – Помолчи, не говори ничего!

– Саш, пойдём в дом, холодно мне, я же босая. Там расскажешь, что с тобой произошло. Пожалуйста!

– Прости, Ленок, конечно, пошли. У нас пока есть немного времени.

– Почему пока? – Ленка потащила парня в избу, не понимая, к чему тот клонит. – Почему пока?

Сашка прошёл в горницу. Сел на стул, ружьё положил на колени.

– У тебя выпить есть?

– Может, сначала разденешься? – Ленка смотрела на жениха. – Телогрейку лень снять, так давай я с сапогами тебе помогу.

– Ленусь, у меня времени в обрез. Мне идти нужно.

– Куда?

– Тьфу на тебя, пути не будет с твоими вопросами. В тайгу пойду, на отцовский участок. Избы там есть, места для меня известные.

– Какой участок? Какая тайга? – Ленкины глаза расширились. – Ты же работаешь!

– Уже нет. – Сашка полез в карман за сигаретами.

– Как нет? А свадьба наша?

– Придётся обождать. Обстоятельства неожиданно поменялись. Извини меня.

– Сашка! – обняла его девушка. – Что случилось? Я сейчас заплачу…

– Я ночью участкового застрелил. Вот и весь рассказ.

– Как?!

– Из ружья. Вот из этого. – Сашка кивнул на двустволку. – Он сам виноват.

– Сам виноват? – Чтобы не упасть, Ленка ухватилась за спинку стула. – Не врёшь?

– Чего врать. Дело сделано.

– Зачем же ты так? Свадьба же скоро. Ты о нас подумал?

– Прости. – Сашка подошёл к холодильнику, открыл и достал початую бутылку водки. Поставил на стол. – С прошедшего праздника осталась?

Ленка кивнула. Сашка достал из шкафа две рюмки и наполнил их до краёв водкой.

– Лен, выпей со мной. – Он подержал рюмку в руке, словно вспоминая что-то. Усмехнулся, выпил. Сразу налил ещё: – Ты пить будешь?

Ленка плакала беззвучно, вздрагивая всем телом. Она смотрела на Сашку.

– Прости, если сможешь. – Он снова выпил.

* * *

У здания милиции собрались деревенские жители. Мужики негромко переговаривались между собой, обсуждая случившееся. Женщины и дети стояли в стороне и в их разговоры не лезли. Привели Сашкину мать.

– Проходите, гражданка, – обратился к ней лейтенант. – Присаживайтесь и рассказывайте.

Лейтенант сидел в кабинете участкового. Тело к этому времени уже успели увезти. О случившейся трагедии напоминало только подсохшее на полу пятно крови.

– Разговор, я думаю, у нас с вами будет непростой. Ответьте для начала, где ваш сын?

Женщина посмотрела на милиционера.

– А что тут произошло?

Лейтенант усмехнулся.

– Вопросы, гражданка, тут задаю я, а вы на них отвечаете. Давайте так и договоримся. Вам понятно?

Женщина кивнула.

– Так где же ваш сын, Оленев Александр?

– Не знаю. С вечера на уток охотиться ушёл, и больше я его не видела.

– Эти утки не его? – Милиционер показал на птиц в углу кабинета.

– Откуда же я знаю, чьи это утки, его или нет? На них не написано, утки и есть утки. Все одинаковые. А что тут всё-таки произошло? И почему вы меня о сыне спрашиваете? – нервничала женщина.

– Этой ночью, гражданка, тут кто-то убил участкового милиционера. Выстрелом в упор. От головы человека только название осталось.

– А почему вы думаете, что это сделал Сашка?

– На трупе протокол лежат. Он на вашего сына был оформлен. Можете посмотреть, вот он! – Милиционер протянул бланк протокола с бурыми пятнами.

Женщина вздрогнула, стало заметно, как дрожат её руки. Она начала читать. В кабинете наступила тишина. Лейтенант откинулся на спинку стула, не спеша закурил, выпустил через нос горьковатый табачный дым и посмотрел на женщину, сидевшую перед ним. Та плакала. Хотелось что-то ей сказать, но лейтенант промолчал. Ему стало немного не по себе. Он увидел как женщина на глазах постарела.

– Успокойтесь. Выпейте водички. – Парень протянул ей стакан с водой. – Чего получилось, теперь не вернёшь.

– А может, это не Сашка стрелял!

– Чтобы всё точно узнать, нужно хотя бы вашего сына увидеть. Следствие до конца довести, а суд решит, кто виноват. Сын ваш или кто-то другой.

– Я не знаю, где он, поверьте…

Внезапно разговор прервал рёв вездехода на улице.

– Совсем с ума тракторист наш сошёл! Сержант! – заорал он. – Что это там?

На крик в кабинет заглянул молодой парень в форме сержанта милиции.

– Вездеход не наш, старатели из района на прииск едут. Были в городе, сейчас возвращаются.

В подтверждение его слов по полу загрохотали сапогами.

Два бородатых парня ввалились в кабинет.

– Лейтенант, что стряслось?

– А чего объяснять? – Милиционер посмотрел на парней. – Ивана Ивановича грохнули.

– Когда?

– Ночью. Прямо здесь, в кабинете. Из ружья, в голову.

– А кто? Неужто баба эта? – старатели уставились на Сашкину мать.

– Нет, конечно. – Лейтенант усмехнулся. – Она свидетель. А вот её сын, он мог.

– А ты, лейтенант, случаем здесь ничего не находил? По нашему профилю?

Милиционер внимательно посмотрел на парней.

– По профилю?

Те кивнули.

– Сумку с мешочками?

– Да.

– Что там было, если это ваше?

– Золото. Мы участковому сумку на сохранение оставляли.

– Так-так! – Лейтенант перевёл взгляд на женщину. – Больше добавить о сыне нечего?

Та отрицательно покачала головой.

– Пока можете быть свободны. Из деревни никуда. Если понадобитесь следствию, вас вызовут. Идите. А вы присаживайтесь, поговорим.

На улице женщину обступил деревенский люд.

– Говорят, что это Сашка мой Ивана-участкового застрелил…

* * *

Ленка слушала Сашку не перебивая. Под конец не выдержала и заревела. Сашка, не зная, что отвечать, налил себе ещё водки, выпил и закурил.

– Он дурак, молчит, пьёт и курит, – голосила Ленка. – Ты подумал, что теперь делать? Отца нет, матери нет, теперь и жениха нет. Дурак и ещё раз дурак!

– Может, я и дурак, – чуть слышно произнёс Сашка, – но этому козлу участковому так и надо было.

– Ты же не его убил, ты жизнь нашу убил. Поймают они тебя и посадят.

– Не поймают, не дамся. Тайга, она большая, места в ней много.

– Как ты всё это себе представляешь? – закричала Ленка.

Сашка обнял невесту.

– Того, что было, теперь не вернёшь. Дело сделано. Как говорится, проехали. Прошу тебя, успокойся.

Ленка уткнулась в Сашкину телогрейку. Тихонько всхлипывала, бубня одно и то же:

– Дурак! Какой же ты дурак!

Прошло минут десять. Сашка не проронил ни слова. Ленка перестала плакать.

– Вот и хорошо. Ты собери мне чего-нибудь с собой в дорогу. Хлеба, крупы, сахара. Мне пора двигать. Менты уже до деревни доехали, думаю, сейчас меня ищут. Они быстро догадаются, что я к тебе мог уйти. А сами не догадаются, так им люди добрые подскажут.

Ленка вытерла красные от слёз глаза и мокрый нос.

– Саш! А может, тебя простят? – робко спросила она.

– Ты, Лен, поищи дураков в зеркале. Простят они, как же, держи карман шире! Я же не изюбря положил, а мента. Тем более он был связан со старателями. А там шайка та ещё. Они или сами меня искать станут, или милиции помогать будут. Как зверя, по тайге гонять начнут.

* * *

Лейтенант понял сразу, что за золото хранилось у Ивана Ивановича в сейфе. Сейчас мешочки, наполненные золотым песком, лежали на столе.

– Эти? – спросил лейтенант.

– Они.

– Говорите, на сохранение отдали?

– Да.

– А скажите, зачем их хранить в деревне, если вы в город уезжали? Лишнее золотишко оказалось? И, конечно, случайно…

– Конечно, случайно – подтвердили старатели.

Лейтенант улыбнулся:

– Давайте, ребята, начистоту. Случайно даже чирей на заднице не вскочит. Случайно я могу, к примеру, комиссию с проверкой в вашу артель направить. Она бухгалтерию проверит и случайно найдёт много интересного. Оно вам надо? А теперь выкладывайте, что знаете по этому делу. И поподробнее. За что могли деревенского участкового укокошить и кто?

– Чёрт его знает! – пожал плечами тот, что постарше. – Запросто сынок этой тетки и мог. Может, он на реке был, когда я там с Иваном встречался, вечером, перед самой поездкой в город.

– Т-а-а-к! – протянул лейтенант. – А зачем вы встречались?

– Было дело к нему, – как-то неуверенно произнёс парень.

Видя его секундное замешательство, милиционер жёстко сказал:

– Я же тебе сказал, всё по-честному. Больше повторять не стану. Или правду, или… – Он поднял трубку телефона.

Старатель остановил его жестом:

– Ладно, чего скрывать, всё равно докопаешься. Ваня с нами в деле был. Помогал в работе, за это мы ему платили.

Взгляд лейтенанта остановился на золоте:

– Этим?

– Этим!

– Интересно получается. Давай дальше.

– А что дальше? Может, паренёк как раз и видел, как Иваныч золотишко получил. Мы уехали, а они встретились. Слово за слово, хреном по столу, и результат налицо. Мальчишка, видимо, не лох, взял и испортил участковому фотографию и всю его дальнейшую карьеру.

– Тут ты прав, – вздохнул лейтенант. – Мальчик Саша, судя по показаниям местных жителей, Афганистан не так давно прошёл. А они оттуда если не полностью долбанутыми возвращаются, то с явными отклонениями. Это точно.

Наступила тишина. Милиционер и ребята-артельщики сидели в кабинете и курили. Докурив, лейтенант размял окурок в пепельнице. Мешочки с золотом убрал в сейф, закрыл, а ключ спрятал в карман.

– Значит так, парни, слушайте сюда и запоминайте. Золотых вещдоков ни я, ни вы не видели. И, конечно, ничего о них не слышали. Я же начну копать, куда этот паренёк мог деться. Как узнаю, сразу к вам в артель подскочу и на ушко шепну. Это раз. Мы будем его искать по своим каналам, но и вы, артельщики, сложа руки не сидите. Мой совет вам: если он о золоте знает, то вам его лучше первыми найти. Так что давайте. Проблему нужно решать.

– А как?

– Мне вас учить? Или не знаете, что преступник должен сидеть в тюрьме? – Лейтенант встал из-за стола.

Ребята тоже поднялись:

– Нет человека – нет проблемы. Так, кажется…

* * *

Сашка и Ленка прощались. Стояли на крыльце, целовались. Ленка снова плакала.

– Как же ты зиму в тайге переживёшь? – спрашивала она.

– Переживу, мужики наши всегда осенью на промысел уходили. В зиму, а не в лето.

– То на промысел. Они заранее собирались, припас разный готовили, в избы завозили. А у тебя что? Рюкзачок, патронташ да ружьишко. Все, что смогла, по дому собрала. Хорошо хоть топор есть да патроны отцовские нашлись.

– Ты, Алёнка, за меня не волнуйся. У моего отца тоже что-то в избах осталось. А мяса в тайге навалом. И как взять его, меня этому с детства учили. Не пропаду. Прощай, дорогая, при первой возможности весточку подам.

Он поцеловал девушку в губы и ощутил солёный вкус слёз. Повернулся и не оборачиваясь зашагал через огород к лесу. Ленка перекрестила его вслед.

* * *

Тайга начиналась сразу, кругом на сотни километров. Листья на деревьях и кустах почернели от первых заморозков. Только вечнозелёные кедры и сосны не изменили цвета.

– Зимой и летом одним цветом, – вспомнил Сашка детскую загадку, когда одна из сосновых веток больно хлестанула его по лицу.

Потёр уколотое место. Идти было легко. Усталость, убийство участкового, расставание с невестой – всё навалившееся за последние сутки медленно, шаг за шагом, отходило на задний план. Лес радовал и вселял в Сашкину душу спокойствие и уверенность.

* * *

«Тайга, сынок, для нас – дом родной. Всегда человека прокормит и обогреет. Если ты к ней с душой, она тебе ответит тем же», – вспомнил он слова отца и первый заход в тайгу вместе с ним. Осень, погода, как сейчас, тёплая, солнечная. Шли не торопясь. Брели по тропе между вековых деревьев. Отец вёл за собой навьюченную скарбом лошадь и рассказывал всё, что знал о таёжной жизни. Учил тому, что постиг сам или перенял от отца, Сашкиного деда.

Сашка внимательно слушал, стараясь не пропустить ни единого отцовского слова.

– Ты смотри, сынок. Тут бык-изюбрь прошёл. – Отец останавливает лошадь и указывает на ясно отпечатанный на глине и уже прихваченный первым ледком след.

– А почему бык? Как ты узнал? – спрашивает Сашка.

– Видишь, – продолжал отец, – следы быка-самца крупнее, тупее и более округлые, чем у самки. Отпечатки копыт теснее сжаты.

– А где тут след самки?

– Да вот же, смотри! – Отец тычет пальцем в ещё один след, чуть поменьше.

Сашка сравнивает увиденное.

– Действительно! – соглашается он.

– А я что говорил. – Отец торжествует. – Но! – понукает он лошадь, и они идут дальше.

Вскоре очередная остановка.

– Вот, смотри. – Тут быки-любовники бились из-за самки-оленухи. Это их брачный ток. Вот их следы.

Сашка видит место, где схватились рогачи-изюбри. Мох вырван и раскидан во все стороны, земля разрыта вокруг аж до камней…

– Вот здесь хозяин тайги прошёл по первому снегу.

– Как же похожи его следы на наши! Та же длина шагов, та же величина отпечатков, – говорит Сашка.

– Ты прав, – смеётся отец. – Очень похожи. Но отличие всё же есть. Мы, люди, ставим ноги пятками вовнутрь, а носками наружу. Медвежье племя ходит наоборот. Человеку по медвежьим следам ужас как идти неудобно. Ноги приходится выворачивать.

– А ты хаживал?

– Я-то? Не раз, когда берлоги искал.

– Медведь сейчас может на нас напасть? – интересуется Сашка.

– Может. Что у него в башке, никто не знает. Особенно страшен шатун. Или матуха с малыми медвежатами. Но ты не бойся – такое редко случается.

– А если нападёт, чем его бить? Пулей?

– Пулей!

– А дробью можно?

– Можно и дробью. Но только в крайнем случае и с самого близкого расстояния.

– Ну нет с собой пули. Что тогда?

– Выход всегда есть. – Отец хитро улыбается и достает из патронташа патрон с нанковой гильзой.

– Смотри, сын, и учись, пока я живой! – Острозаточенным ножом отец режет гильзу по кругу. – Аккурат между двумя пыжами разрез делай, – учит он. – Пусть только чуть-чуть гильза держится. Видишь? Разрез не до конца.

Сашка кивает.

– Как говорится, на самых соплях, – продолжает отец. – Теперь вставим патрон в двустволку. Оп! – Ружьё закрыто, и отец целится в пень рядом с тропой.

От звука выстрела Сашка вздрагивает. Лошадь пугается, храпит, переступая на одном месте. Пенёк разлетается в щепки. Отец переламывает ружьё и достаёт оторванную по разрезу гильзу.

– Видишь? Дробь с куском гильзы, словно пуля, пошла. Но часто этого делать нельзя, только при необходимости.

Отец и Сашка смеются…

Несколько дней Сашка живёт на участке вместе с отцом, помогая обустроиться на зиму. Теперь ему предстоит одному вернуться в деревню. Лошадь он берёт с собой, зимой в тайге она отцу совсем ни к чему. Отец вернётся в деревню пешком на лыжах тогда, когда промысел закончится…

* * *

«Темнеет уже, пора и ночлег готовить», – подумал он. Огляделся и выбрал подходящий выворотень. Снял с плеча ружьё и достал топор. А когда рубил сухую сосновую безвершинку, опять с благодарностью вспомнил отца и его уроки. Уже через полчаса костёр жарко горел. Сашка нарубил жердей, изготовил из них нары, набросал на них лапника. Постель готова.

Он снял сапоги, подвинул их поближе к огню, размотал портянки и пошевелил пальцами. Ступни подставил холодному осеннему ветру. Усталость отступила. Он закатал обе штанины, синие рубцы шрамов на ногах доходили до колен. Самый страшный, на правой ноге, тянулся ещё дальше. Сашка вытянул ноги и прикрыл глаза. Костёр горел, и жёлтое яркое пятно появилось прямо перед глазами.

* * *

Снова Сашка идёт по Афганскому кишлаку. Зачем он там?

Автомат за спиной. «Дух»-Афганец появился из-за ближайшего дома. Удивлённые глаза Афганца, никак не ожидавшего столкнуться с русским солдатом. Несколько секунд они смотрят друг на друга, не понимая, что будет дальше. Душман рвёт с пояса гранату и кидает Сашке под ноги. Он подпрыгивает. Взрыв!

* * *

Милиционеры весь день опрашивали деревенских. Люди на вопросы отвечали неохотно, больше отмалчивались.

– Откуда нам знать! – И пожимали плечами.

Женщины, те крестились и прятали глаза от милиционеров. Самая ценная информация была получена от родственников участкового – его жены и брата.

– Что тут спрашивать? Бандит этот Сашка Оленев. Ваню нашего из ружья долбанул и в тайгу ушёл. Где он может прятаться? По избам отцовским пойдёт. Отец у него не так давно помер, в тайге всё добро охотничье осталось. Там, на их участке, его и нужно искать.

– А избы-то их где? Кто знает, как до них добраться? – спрашивал лейтенант.

– Вот это нам неведомо. Где-то за рекой. Километров семьдесят от деревни будет, может, все сто. Мужики-охотники – те точно знают. Ты их поспрашивай.

– Да они только плечами пожимают и в затылках чешут. Говорят, некогда им с милицией общаться. В тайгу им нужно. И так задержались с заброской.

– Тогда мать его пытать нужно. Может, она чего скажет.

Однако от матери результатов тоже не добились. Она только плакала и повторяла: «Не мог мой сынок человека убить, не мог».

Лейтенант звонил в райотдел милиции, докладывал. Начальство приказало довести дело до конца, организовать поиск предполагаемого преступника. Лейтенант только вздыхал…

На следующее утро вездеход пополз в артель к старателям, а потом в тайгу на поиски Сашки Оленева. Про Ленку-невесту во всей этой суматохе попросту забыли…

* * *

Наконец Сашка добрался до одной из отцовских охотничьих изб. Всего их было четыре. Эта стояла в устье небольшого ручья, впадающего в основную реку.

Речка. Лесная, чистая. Вода прозрачная, с шумом перекатывается через камни, лежащие на дне. Время от времени образуются завалы из крупных камней на середине реки. И вода там пенится, крутится бурунами. Дна реки в таких местах не видно. Омут? Не омут? Однако глубина. Здесь под камнями и прячутся хариусы – харитоны. Стоят рыбы на течении вяло, перебирая разноцветными плавниками. Ждут пищи. И как только упадёт на воду насекомое или проплывёт мимо малёк, тут же метнётся к нему стрелой хариус. Мелькнёт в воде бурая продольная полоса на его боку, чёрные крупные пятнышки на спине. И опять тишина. А река течёт и течёт, не останавливается.

Охотничий участок Оленевых со всеми избами и прорубленными в тайге путиками передавался из поколения в поколение. Промысловая изба, к которой сейчас подошёл Сашка, была проста по своей конструкции и в то же время имела необходимый минимум удобств для длительного проживания. Зимовье по своим размерам считалось крупным, хотя и не превышало в длину и ширину четырёх с половиной метров. Сашка остановился перед избой. Долго стоял, курил и смотрел на зимовье. Спешить было некуда. Таёжная жизнь только начиналась, а жить ему в стоявшем прямо на земле срубе придётся столько, сколько определит Господь Бог. Прежде чем войти, он внимательно осмотрел односкатную крышу.

Покрытая досками, вытесанными из колотых половинок брёвен, она была ещё крепка. Это Сашку порадовало, и он зачем-то постучал ладонью по брёвнам. Рука ощутила крепость дерева, мягкость мха. Он глубоко вздохнул, перекрестился и толкнул плечом небольшую, плотно закрытую входную дверь, сделанную из тёсаных деревянных плах. Дверь открылась. Чтобы войти внутрь, пришлось чуть пригнуться. Дневной свет, попадающий в зимовье через небольшое окошко, освещал печь, нары, скамейку и стол с чурбаком для сидения. Сашка закурил и присел к столу. Глаза привыкли к сумеркам. Он осмотрелся. Всё в избе было так, как оставил отец, когда в последний раз жил здесь. Дрова лежали на жердях под потолком.

– Нужно печь затопить, – сказал Сашка вслух.

Он нащипал лучины, наполнил дровами печь-каменку и чиркнул спичкой. Дрова защёлкали в топке, в избе запахло дымом. Огонь загудел в трубе, нагревая печные стены, сложенные из плоских, поставленных на ребро камней, взятых прямо из ручья или реки. Вся хозяйственная утварь в избе была самодельная. Делалась она в длинные зимние ночи отцом, дедом и прадедом. Берестяные чашки-коробочки для хранения муки, сухарей, хлеба и посуды стояли на полках. Здесь же лежали аккуратно вырезанные отцовскими руками из липы деревянные ложки. Сашка осмотрел туески, и ему захотелось есть. Он увидел стоявшую в углу удочку, взял её в руки. И тут же вспомнил, что у него в шапке всегда хранился прицепленный крючок с куском лески, как раз для того, чтобы поймать на обед несколько хариусов. Проверил свою шапку.

«Так и есть! Уда на месте!». Где и на каких перекатах, под какими камнями скрываются хариусы, поджидая свою добычу, Сашка знал с детства. Оставалось только сделать искусственную мушку, и он тут же нашёл то, что искал. За наличником двери оказалось несколько птичьих перьев от глухаря. Сашку охватил азарт рыболова.

Заброшенная умелой рукой мушка, описав полукруг, легла на воду. Как раз немного повыше ямки, где, по Сашкиному мнению, должны были стоять хариусы. Чуть проплыла по течению, обогнула торчавший из воды камень и попала в небольшой водоворот. Закрутилась на одном месте. Сашка почувствовал удар по руке и сразу услышал всплеск крупной рыбы. Подсёк. Хариус, испугавшись, резко бросился в сторону. Выскочил из воды и забился на речной поверхности, кувыркаясь и норовя порвать леску. Снасть выдержала рыбий напор. Сашка леску не ослаблял, держал только внатяжку. Прошли минуты борьбы человека и попавшегося на крючок хариуса. Сашка аккуратно подвёл утомлённую рыбу к берегу. Рывок, и хариус бьётся на земле. «Ещё парочку поймать, и сыт буду». Сашка снимает хариуса с крючка. Да, тут, в тайге, клёв что надо. Не то что у деревни, где река загажена. По берегам – земляные отвалы-завалы. Техника рвёт ковшами речное дно. Река умирает. «Чёртова золотодобыча!» Не успел Сашка ругнуться, как второй хариус закувыркался на поверхности воды…

* * *

Два вездехода медленно ползли по разным берегам таёжной речки. Гусеницы тяжёлых машин лязгали но камням, мяли лёгкий мох и ломали невысокие кусты ягоды-голубики. Разрывали железными шинами лесную землю, оставляли на ней долго не заживающие раны.

На одной машине сидел милиционер в бронежилете с автоматом в руках. На другой – старатель в камуфляжном офицерском бушлате и с охотничьим карабином на коленях.

Лейтенанту милиции, которому поручили вести следствие по факту убийства участкового милиционера, к концу недели всё-таки удалось собрать всю необходимую информацию, чтобы окончательно убедиться, что Сашка Оленев и есть предполагаемый преступник и что он находится в тайге. Скрывается на охотничьем участке, который принадлежал его умершему отцу. Место нахождения участка он выяснил точно. Отметил на карте. А вот где на участке стоят избы, узнать удалось только приблизительно. Доложил руководству, и ему приказали организовать выезд оперативного отряда милиции в тайгу на поиски и поимку преступника. Он привлёк к этому мероприятию мужиков из «золотой» артели.

– Осточертела мне эта затянувшаяся командировка, – вздыхал водитель вездехода. – Называется «на пару дней из дома отъехал, преступника в район сопроводить!» Его, этого преступника, ещё найти надо и поймать. Лейтенант думает, что местного жителя легко в тайге поймать. Керосина спалим немерено, на задницах мозолей понабиваем – и всего делов. А если, не дай бог, машина сломается или, ещё того хуже, снегопад начнётся! Завалит перевалы, хрен тогда вылезем из этой тайги…

* * *

Некрупный медведь чёрного окраса, услышав гул вездехода, из любопытства встал на задние лапы, закрутил головой. Шум приближался и нарастал, любопытство ушло, пришёл страх. Медведь опустился в кусты. Тёмный медвежий окрас, тёмные кусты – всё слилось воедино. Медленно ступая по камням, медведь старался покинуть опасное место у реки. Перешёл реку по перекату, вылез на берег, остановился и прислушался. Гул не пропал, а наоборот, усилился. Медведь испугался и побежал, неуклюже перебрасывая короткое мускулистое тело. Прыжок, ещё прыжок. Зверь остановился и обернулся на шум. Рявкнув от страха и раздражения, снова побежал, мелькая между деревьями. Через минуту он выскочил на открытое место. Его заметили. По тайге зазвучали выстрелы.

Первые пули ударили в сантиметре от медвежьих лап, ушли в сырой мох, отчего зверь резко изменил направление бега. Подставил бок второму вездеходу. Короткой очередью огрызнулся автомат милиционера. Продолжал стрелять карабин.

Пули настигли зверя. Рвут шкуру и мышцы, бьют в бок, спину, живот. Дробят кости. Медведь кусает себя за те места, куда попадают пули. Сразу они не убивают. Расстояние для стрельбы довольно большое, на пределе. Но пуль очень много, и ранят они смертельно. Зверь падает и катается по мху, разрывая его крепкими тугими когтями.

Наконец оружие умолкает. Останавливаются вездеходы. Медведь затихает. Его тело сводит судорога. Звериная туша вытягивается.

– Какого чёрта! – орёт лейтенант и вылезает из кабины. – Я к тебе обращаюсь! – кричит он на милиционера.

– Медведь там!

– Ну и что, что медведь! Не преступник же!

– Зверь!

– Я спрашиваю тебя: зачем ты стрелял? Он тебе мешал?

– Нет! – Милиционер пожал плечами. – Не я первый начал палить, старатели, – оправдывается парень.

– А мне до лампочки, кто из вас первый начал. – Лейтенант плюнул на землю и обратился к водителю: – Езжай к медведю!

Вездеход медленно пополз к мёртвому зверю. Старатели были уже там.

– Пестуна затоптали. – Лейтенант закурил. – И зачем?

– Обдерём, будут шкура и мясо. Это же трофей!

– Шкура сгниёт, пока мы её по тайге будем возить. Соли ведь нет, а нам ещё преступника ловить и ловить.

– Шкура не пропадёт. Уже холодно.

– А лицензия у вас есть? – Лейтенант достал нож.

– Как же без лицензии? Мы не браконьеры, а бумаги в бригаде.

– Лицензия должна быть с собой. Ладно, помогайте! – Лейтенант взял медвежью лапу и сделал первый разрез на шкуре…

* * *

Костёр горел на берегу ручья рядом с зимовьем.

Сашка решил запечь пойманных хариусов. Он почистил рыбу, посолил и подвесил её над огнём. А когда рыба приготовилась, съел эту нехитрую еду, запив ароматным чаем из ягод брусники.

Рёв вездеходов и выстрелы он услышал сразу, прислушался. Где-то далеко-далеко звучали автоматные очереди.

– Странно, – прошептал он, – кто-то там лупит из «калаша». Видно, по мою душу пожаловали. Только в кого они палят?

Сашка поспешно затушил костёр, собрался, закинул ружьё за плечи и пошёл на звуки выстрелов. Через час пути увидел вездеходы. Машины стояли на открытом месте. Вокруг сидело человек восемь мужиков, вооружённых автоматами и карабинами. Некоторые были в милицейской форме.

– Эти точно за мной, так просто им тут делать нечего. Расселись. – Сашка наблюдал за людьми. – Вот и разгадка. Медведь меня спас. Сам под пули попал, а меня предупредил.

Милиционеры начали грузить в вездеход мясо и медвежью шкуру. Он узнал одного из парней.

– Ого, и старатели тут! Значит, эти суки с ментами объединились.

Сашка переломил ружьё, заменив дробовые патроны картечью.

– Подползу и… – Он прикинул, в кого лучше стрелять первым выстрелом.

Но люди попрыгали в вездеходы, машины завелись и поехали. Сашка сел, закурил и немного успокоился.

– И чего это я, дурак, с обыкновенной двустволкой на автоматы и карабины лезу? Тоже герой с дырой!

Он поднялся с земли и поспешил за машинами…

* * *

Место, где стояла одна из охотничьих избушек, милицейский лейтенант знал более или менее точно. Туда и вёл бригаду. На подъезде к избушке он хотел остановиться, прочесать вокруг весь лес и поискать Сашку. Но план сорвался.

– Идиоты! – ругался лейтенант. – Охотники хреновы, сучьи дети…

Вездеход перевалил через ручей, показалась изба.

– Глуши! – крикнул он водителю.

Передернул затвор автомата, снял с предохранителя и только после этого спрыгнул на землю. Подошёл к избе. Второй вездеход остановился рядом. На землю прыгали старатели.

– А может, это и не его изба?

– Его, мне люди верные донесли. – Лейтенант толкнул ногой дверь и вошёл внутрь.

Мужики стояли вокруг, держа оружие наизготовку.

– Он тут был! – крикнул лейтенант. – Не так давно ушёл. Печь ещё тёплая. Видно, услышал, как вездеходы ревут, и смылся. С таким шумом нам его не взять, тут по-тихому нужно.

– И что теперь делать?

– Переночуем, а завтра парня поищем, может, поймаем гадёныша.

– Он за ночь знаешь куда уйдёт? Ищи его потом, хрен догонишь!

– Я ещё местечко знаю, где может быть его вторая изба. – Лейтенант улыбнулся. – А что делать, завтра решим. Сейчас выставляем охрану, и давайте готовить ужин…

* * *

Сашка лежал метрах в двадцати от избы, за деревом. Наблюдал и решал, сможет ли он, как стемнеет, снять ножом дозор, поджечь избу и вездеходы. Руки так и чесались сделать это. К ночи у костра из всей прибывшей в тайгу толпы остались только двое с оружием. Остальные ушли спать в избу. Стемнело, похолодало, небо заволокло тучами. Сидевших у костра людей Сашка видел хорошо.

«А может, выйти и сдаться?» – пронеслось в Сашкиной голове. Но он тут же отогнал эту мысль: «Такие замочат без суда и следствия. Лучше уйти и оставить их в покое. Погони, скорее всего, не будет, погода на пургу. Вот и первые снежинки. За ночь навалит, какая тут погоня! Мне бы самому успеть до избы добраться».

Сашка ещё раз посмотрел на дозорных. Снова подумал, сможет ли положить их обоих дуплетом и успеть смотаться. Понял, что сможет… Но он повернулся и медленно скрылся за деревьями, растворившись в темноте. Начинался снегопад…

К утру снега навалило с лихвой.

– Вот и зимушка-зима пожаловала, – сказал один из парней, выйдя из избы. – Сваливать нужно, пока обратная дорога проходима. Завалит перевалы, и хана нам. А, старшой?

– Может, ещё растает. – Лейтенант обтёр лицо снегом.

– Конечно, растает. – Парень улыбнулся. – Только весной. Не видишь, как пурга метёт? Нужно домой ехать, и чем скорее, тем лучше.

– Ладно. Завтракаем и отбываем. Скажи водилам, чтобы машины готовили.

– А с зимовьем что?

– Сожжём!

– А барахло охотничье?

– Палим и по коням…

Чёрный дым от горевшей избы большими клубами поднимался над деревьями, заполнял речную долину, по которой ехали два вездехода. Их следы тут же накрывало белым снежным покрывалом.

* * *

Зима для Александра прошла спокойно. В тайгу по его душу за всю зиму никто больше не наведывался. Он опасался, что милиция организует поездку на снегоходах, и тогда взять его для них большого труда не составило бы. Не будешь же всю зиму безвылазно сидеть в избе! А вышел, значит, дал след, лыжню за собой оставил. Но опасения были напрасны, ничего такого не произошло. То ли в районе о нём забыли, то ли милиционерам было просто лень мотаться в тайге по морозу. А скорее всего, испугались, что снегоходы могут сломаться и бензина не хватит, чтобы туда и обратно съездить. Тащить всё горючее с собой на нартах одна морока, а не погоня…

Сашка с начала зимы обошёл оставшиеся избы. Наладил пушной промысел, готовил приманку, ловил петлями глухарей и рябчиков.

Добыл на мясо изюбря. О том, что он живёт на отцовском участке, мужики, что охотились рядом, знали. Заходили к нему. В России оно как? Вроде просторы огромные, но что знают двое, знает и свинья.

Сашка к Новому году взял и к Ленке наведался. Она увидела его, запричитала. А когда успокоилась, к матери Сашкиной сбегала, весточку передала. Та не выдержала, на кордон прибежала сына повидать. В тот вечер женщины ревели на пару. Сашка замучился их успокаивать…

Назад в тайгу, на участок, возвратился, нагруженный продуктами и боеприпасами. Неделю Ленкино лицо стояло у него перед глазами.

– К концу зимы ещё разок в деревню схожу, – решил Сашка, – добытую пушнину матери передам, пусть продаст, всё деньги будут.

* * *

В конце апреля в райотдел милиции пришло письмо. В нём подробно рассказывалось о том, что преступник, застреливший участкового милиционера, здравствует. Спокойно живёт в тайге, периодически наведываясь в деревню по своим делам. Люди многие об этом знают, но предпочитают молчать и даже помогают преступнику. В каждом доме он желанный гость, так как люди считают, что погибший участковый человек был плохой, нечист на руку, жители деревень его не уважали. Убийца поступил правильно, порешив милиционера, чем спас простой народ от мента-супостата.

Письмо было без подписи…

Начальник райотдела вызвал к себе лейтенанта, который вёл это дело.

– Слушай, у тебя дело об убийстве участкового?

– У меня.

– На, читай!

Лейтенант взял письмо. Не спеша прочёл. Вернул.

– Ну, что скажешь?

– А что говорить? Тут всё верно изложено. По осени мы взять преступника не смогли, погода помешала. Ушёл, он малый опытный и умный, войну прошёл, Афган. Был отличником боевой и политической подготовки. – Лейтенант усмехнулся. – Я справки в военкомате навёл. Парень боевые награды имеет.

– И что нам прикажешь делать? Этот писака может сей трактат в область отправить, если уже не отправил. – Начальник кивнул на письмо. – А если ещё о делах Ивана Ивановича убиенного напишет. Нечист он был на руку, тут мягко сказано… Вот что, лейтенант. Собирайся ты в командировочку. Снова в тайгу. Возьми ребят с собой понадёжнее. Вылови этого героя. А я пока похлопочу о присвоении тебе очередного звания. Усёк?

– Так точно! – отрапортовал лейтенант. – Разрешите идти?

– Иди! И не забудь там на местных активистов опереться, здешние старатели – парни лихие.

– Так точно! – ещё раз ответил лейтенант и вышел из кабинета.

* * *

Через пару дней лейтенант с оперативниками был в Сашкиной деревне. Снова пошёл по деревенским домам. Не стал людей дёргать и вызывать в кабинет к новому участковому. Они и так с большой неохотой шли на контакт. В милицию идти вообще отказывались. А на слова лейтенанта об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний спокойно улыбались и отвечали:

– А что тут такого? Дальше Сибири всё равно не сошлют. Мы и так здесь.

Лейтенант чертыхался, матерился, но поделать ничего не мог. Сашкина мать, прознав, что в деревне снова объявилась милиция, собрала чемоданы и пропала, оставив дом и домашнюю живность на соседей. Говорили, что она поехала в другую область к сестре. Уехала, ищи её теперь! Лейтенант подёргался несколько дней, понял, что всё бесполезно, и решил, как и осенью, наведаться на Сашкин охотничий участок.

– Не поймаем самого, так хоть избы его пожжём, – сказал он и строго-настрого приказал по зверям больше не стрелять: – Лично головы всем поотрываю, если приказы мои выполнять не станете. Нам преступник нужен, а не ваши медвежьи трофеи. В прошлый раз мясо трихинеллёзным оказалось. – И он погрозил мужикам кулаком.

* * *

Сашка жил в тайге и не предполагал, что над его головой сгущаются тучи. Он стал подумывать, что о нём забыли.

– В загсе нас, конечно, не распишут, так можно в церкви обвенчаться, – предложил он Ленке в свой очередной выход в деревню. – В соседнее село сбегаем, там церковь есть.

– А так можно? – Будущая жена смотрела на Сашку с любовью.

– Конечно, можно! С батюшкой в церкви мама договорится. Она его давно знает, меня там крестила, он и отца отпевал. – Сашка вздохнул.

– Саш, а свадьба когда? – Ленка прижалась к парню.

– Вот ещё раз в тайгу схожу, кое-что в избах переделаю, выйду летом, и нечего больше тянуть.

Они проговорили до рассвета. Уснули радостные и счастливые.

А через неделю вездеходы отправились в тайгу, милиционеры и старатели ехали искать Сашку.

Первую остановку милиционеры и их «помощники-активисты» сделали у сожжённой по осени избы. Чёрные обугленные брёвна были аккуратно сложены в штабель. Место пожарища расчищено, словно подготовлено под строительство нового зимовья.

– Этот гадёныш здесь был. – Лейтенант пнул ногой сложенный горкой мусор. – Порядок наводил. Будет ему порядок!

Один из членов его команды разводил костёр.

– Эй ты, поосторожнее там, сушь кругом, дождей всю весну не было! Травы сухой вон сколько. Пыхнёт, и ног не унести, а ты соляру льёшь.

– Не пыхнёт! Соляра не бензин, да и вода рядом. Зальём, если что.

– Ну-ну! – Лейтенант пошёл к ребятам и стал прикидывать дальнейший план действий.

Преступник где-то рядом и о группе захвата, скорее всего, не знает. Поэтому есть большая вероятность его задержать. Утром команда поехала искать Сашку. Через пару часов они обнаружили избу.

– Определённо нам везёт, неплохо бы, чтобы парень был там.

Дверь вышибли ногой.

– Был, да сплыл. – Лейтенант дотронулся до чайника, заглянул в котелок.

– Чайник полный, суп недоеденный. Я не я, если он не рядом, скоро должен вернуться.

– Засаду устроим?

– Нет, чтобы время зря не терять, лес прочешем. Народу у нас хватает. Делимся на группы по два человека. Кто парня первым заметит, пусть стреляет. Остальные выстрелы услышат – и сразу туда. Задача всем ясна?

– Так точно!

* * *

Сашка обходил ближайший путик. Снимал капканы из соболиных шалашиков. Никогда их раньше не трогал, оставлял до следующего сезона охоты, а тут почему-то решил собрать.

«Поработать с железками нужно, тросики кое-где перекручены, не ровен час, зимой соболь порвёт!» – рассуждал он. Присел на землю у очередного шалашика. За спиной громко-громко застрекотала сойка. Сашка услышал птичий крик и насторожился. Сойка смолкла. «Что это она?» Сойка закричала вновь, и к ней присоединилась вторая.

– Милые вы мои подружки, сторожа лесные! Неспроста вы стрекочете, ох неспроста! Только на кого? Зверя видите или, может, хищники там двуногие? – произнёс Сашка.

Он взял ружьё и проверил. Заряжено. Рюкзак и топор спрятал под деревом, после чего сошёл с тропы и затаился. Прошла минута, другая, сойки продолжали свой гомон на весь лес, не отпускали незваных гостей.

– Хорошие птахи, – хвалил Сашка. – Потревожь их, и уже весь лес знает, что тут чужие.

Он улыбнулся и увидел милиционеров на расстоянии ружейного выстрела.

– А вот и гости идут глодать мои кости. От избы идут, значит, меня вычислили. Ну что, други мои, помирать вам, видно, пора!

Сашка прижал приклад к плечу. Навёл ружейную мушку на лицо одного из милиционеров и стал ждать.

«Пятьдесят метров, сорок, тридцать. В стволах – некрупная дробь, лучше подпустить поближе и выстрелить наверняка. А там автомат в руки, рожки с патронами по карманам и… А что дальше? На мне ещё два трупа повиснут ментов подневольных. Мне тогда из тайги вовек не выйти. Убью их, а это не значит, что они тут вдвоём. Двух в тайгу не пошлют, скорее всего, рыл с десяток. Этих положишь, остальные услышат выстрелы и сюда явятся, а тогда – война. Как я устал. – Сашка вздохнул, опустил ружьё, пропуская милиционеров мимо себя. – Больше в войну играть не хочу, не желаю. Хотя меня и пытаются заставить, но я лучше уйду».

Сашка приподнялся, сделал шаг, ещё шаг, сучок предательски треснул под ногой. Милиционеры обернулись.

– Стой! Стрелять будем! – Крик и выстрелы слились воедино.

Сашка прыгнул вправо, потом влево, упал на землю, кувыркнувшись через голову. В падении выстрелил в милиционеров, целясь по ногам. Всё сделал машинально, как учили в армии. Сзади закричал раненый милиционер.

Сашка прыжками пустился бежать по тайге. Пули стучали по деревьям, сбивая с них кору и сучья. Вскоре ему показалось, что он оторвался от преследователей. Остановился, чтобы перевести дух. Но рядом застрочил автомат. Пули ударили чуть выше Сашкиной головы по стволу огромного кедра. Сашка присел и ответил из ружья, теперь крупной картечью. Автомат продолжает бить по Сашке, он прыгает за ближайшее дерево, пули рубят кусты. Сашка бежит.

«Так не уйти. Тут тоже менты. Обложили, сволочи», – проносится в его голове.

Ноги путаются в сухой траве, и он падает на землю. Ещё пацаном он с ребятами пускал палы по сухой траве, а отец его за это порол. В этом году всю весну тайга без воды. Сашка чиркнул спичкой.

Трава, сухие листья занялись в один миг. Ветер помог, полетели искры. Загорелись на деревьях сучья. Кедры и сосны, что свечи. Затрещала хвоя на деревьях. Кругом дым. Сашка, прикрываясь дымом и огнём, скрылся в тайге.

* * *

То, что преступник обнаружен, лейтенант сообразил, когда услышал выстрелы.

– Накрыли! – крикнул он напарнику и рванул на шум стрельбы. – Все туда, все на помощь, преступник обнаружен! – кричал он в рацию.

Стрельба не смолкала. А потом пошли огонь, дым, лейтенант закашлялся, дышать стало невозможно, горела тайга.

– Ни хрена себе! Отходим! – Лейтенант дал новую команду: – Сбор у избы, сбор у избы! – орал он в рацию.

Через полчаса лес горел везде, где только можно. Милиционеры и старатели собрались у зимовья. Большие красные искры сыпались и сыпались на крышу. Шипели и затухали, спасала свежеуложенная земля. Сашка несколько дней назад заменил подгнившие доски и утеплил крышу слоем земли.

– Лейтенант, мы тут все. У одного из наших ранение в ногу. Ещё артельщика по руке зацепило, остальные целы, – доложил один из милиционеров. – Уходим к вездеходам? Избу поджечь?

– Чёрт с ней! И так сгорит!

Опергруппа цепочкой, друг за другом, начала прорываться к оставшимся у реки вездеходам. Черный дым Сашка и милиционеры заметили одновременно.

– Что это? – Сашка остановился, соображая, что может гореть.

Лейтенант, видя дым, прибавил шагу и передал по цепочке:

– Вездеходы горят!

– Твою мать! – заматерились опера у него за спиной.

* * *

Сашка, спешил к чёрному дыму, а когда увидел, что горит вездеход, улыбнулся:

– Красиво, будто БТР, подожжённый душманами.

Горел вездеход, который был ближе к лесу. Но тут на речную гальку из горящего леса выскочили люди, забегали вокруг вездехода.

– Суетитесь, гниды! – Сашка смеялся. – Что, взяли? Пацаны – штаны на лямках! Как я вас! Раз – и мордой в навоз! – Он сел на землю, прижался спиной к дереву.

Сидел и смеялся, от огня его спасала река. Пожар был на другом берегу. Ветер стих, и день заканчивался. Оставшийся вездеход завёлся. Машина дёрнулась и двинулась по воде, оставляя на реке муть, а в воздухе – копоть от выхлопных газов.

Сашка смотрел вслед удаляющемуся вездеходу, размазывая по лицу пот.

– Оторвались! – Лейтенант высунулся в окно машины.

Лесной пожар остался далеко позади.

– Пули траву подожгли или преступник? А может, чья-то халатность? – Он закашлялся, в горле першило. – Наглотался всё-таки дыму.

– Что? – спросил водила.

Лейтенант крикнул:

– Не пойму, отчего лес загорелся? От выстрелов или парень поджёг? Может, окурок непотушенный?

– Кто теперь разберёт? Улики все тю-тю, с дымом вылетели…

– Тю-тю! А мне что делать? Преступник тю-тю! Вездеход тю-тю! И двое раненых. Будет мне от начальства и тю-тю, и ду-ду!

Водитель улыбнулся. На грязном лице белой полосой блеснули зубы:

– Не переживайте так, товарищ лейтенант, утро вечера мудренее.

– Мудренее, только я никак не пойму, где парня теперь ловить? Мать у него уехала, он пропал.

– А может, он погиб?

– Может, – лейтенант замолчал, думая о чём-то своём.

– Старшой, давай невесту его поспрошаем. Мне баба одна сказывала, что он к ней заходит.

– Какая невеста? Почему не знаю?

– Такая. Она не в самой деревне живёт, а рядом, в пяти километрах, на кордоне лесника. Батя у неё там работал, умер пару лет назад. То ли замерз в тайге, то ли медведь его поломал, толком не знаю. Но это и не важно.

– Одна она там живёт?

– Одна вроде.

* * *

Народ в округе узнал о пожаре, как только вездеход добрался до старательской артели. Многие жители деревни жалели Сашку.

«Если будем с его поимкой тянуть, деревенские скоро бунт в защиту парня поднимут. И так, чем могут, ему помогают, – подумал лейтенант, слушая людские разговоры. – Необходимо поторопить события. Завтра к невесте его наведаюсь».

– Возьми пару парней. Они, если что, помогут с бабёнкой этой поговорить. Кстати, как её зовут? – спросил начальник артели.

– Ленка, кажется, а парней давай.

* * *

К Ленкиному дому гости подъехали рано утром. Постучали в дверь, сказали, что милиция. Первым вошёл лейтенант, за ним остальные.

– Вы дочь лесника Елена?

Та кивнула и отпрянула, испугавшись человека в форме.

– Не переживайте, мы зададим вам всего несколько вопросов. Если будете сотрудничать с органами и не станете врать, расстанемся друзьями.

Старатели смотрели на Ленку и ухмылялись. Это её пугало сильнее, чем форма милиционера.

– Давайте присядем.

Лейтенант сел за стол, парни остались стоять в дверях.

– Вы же знаете Александра?

– Какого? – смутилась Ленка.

Милиционер усмехнулся:

– Жениха вашего, того, который участкового застрелил.

– Допустим.

– Не допустим, а точно.

– Ну знаю.

– Не ну!

– Знаю!

– Это лучше. Следующий вопрос. Когда он к вам в последний раз приходил?

– Не был он у меня. – И Ленка покраснела.

– Не ври, мы же договорились!

– О чём?

– Ты нас за дураков держишь?

– Люблю я его, – прошептала Ленка и заплакала.

– Это окончательный ответ?

Ленка всхлипнула и кивнула. Милиционер поднялся, достал сигарету, посмотрел на старателей и вышел на улицу. Закурил. Через закрытую дверь было слышно, как Ленка кричала, когда её начали бить. Вокруг кордона тайга, до деревни далеко, и прийти девчонке на помощь никто не мог. Один держал, другой бил кулаком, а когда отпустили и она упала на пол, стали избивать ногами. Лейтенант докурил сигарету и вернулся в дом.

– Хватит, – сказал он. – Приведите девчонку в чувство.

На неё вылили ведро холодной воды. Ленка очнулась.

– Пришла в себя? – Над ней стоял милиционер. – Понравилось?

Ленка молчала.

– Что-то я не накурился. Ещё пойду сигаретку выкурю. А ты держись. – Он ласково похлопал Ленку по щеке и снова вышел.

После первых ударов Ленка потеряла сознание. Очнулась, когда её насиловали. Попыталась крикнуть, но словно провалилась в тёмную яму. Голова раскалывалась, тело ломило, она с огромным трудом раскрыла глаза.

Лейтенант и старатели сидели за столом и пили чай. В доме работал телевизор. Девушка задрожала всем телом. Она поднялась с пола. Поправила разорванное на груди платье. Встала перед мужиками. Посмотрела на их наглые рожи.

– Удовольствие получила? – жёстко спросил милиционер. – Ещё желаешь?

– Нет, – шептали её губы.

– Про жениха сообщишь?

– Да!

– Не обманешь?

За неё ответили старатели:

– Да нет, ей можно верить.

Ленка молчала, хотелось, чтобы эти люди поскорее ушли.

– Мы уходим и будем на связи. Если женишок придёт, под любым предлогом иди в деревню и сообщи о нём новому участковому. Он знает, как нас оповестить. А мы послезавтра к тебе заскочим. Или я, или эти два орла.

Они рассмеялись.

Ленка осталась одна. Стояла и смотрела в окно, как уходят её мучители. Когда те скрылись, девушка пошла в баню. Разделась, разожгла печь, заложила туда всю одежду и села рядом. Разрыдалась.

* * *

Сашка появился у Ленкиного дома поздним вечером следующего дня.

– Ленок, – негромко крикнул он и постучат в окно: – Открой!

– Саша, это ты?

– Я, ласточка, не бойся!

Ленка выглянула в окно, улыбнулась:

– Сашок, иди на крыльцо, я сейчас дверь отворю.

Дверь распахнулась, и Сашка вошёл в избу. Разделся, ружьё внёс в комнату.

– Ленок, как же у тебя хорошо. Чистота, порядок.

– Стараюсь, Саш. А ты чего такой закопчённый? – Она провела ладонью по его слегка опалённым огнём волосам.

– Это пожар случился, тайга горела.

– Отчего?

– По мою душу менты и бандиты с артели приходили. Еле ноги унёс.

Ленка вздрогнула и задрожала. Сашка заметил её волнение:

– Что с тобой?

– За тебя переживаю, испугалась, – шепнула она.

– Ты не бойся, ушёл я. А приедут в другой раз, всех перебью. Хватит им меня по тайге, как зайца, гонять! – Сашка заскрипел зубами.

– Саш, ну убьёшь, а дальше-то что? Другие на их место придут. Их вон сколько, а ты один.

– Тут ты права, конечно. Я это всё понимаю, поэтому и отпустил их. Не хочу больше крови. Веришь?

Ленка кивнула.

– Хорошо хоть про тебя они не знают. Случаем, не были у тебя?

– Нет, что ты! Нет! – быстро заговорила она.

– Это хорошо, давай поедим. Я почти полсотни километров за последние сутки отшагал, с ног валюсь.

– Конечно. Что это я, дура, стою! Садись!

Ленка шмыгнула на кухню.

Сашка поставил в угол ружьё и разместился за столом. Потянулся всем телом до хруста в суставах. Ноги горели. Ленка быстро собрала на стол. Огурчики, грибочки, бутылка водки, хлеб.

– Саш, ты пока этим закуси, а тут и картошечка поспеет. В деревню я не ходила, поэтому больше ничего пет. Холодильник пустой. Может, завтра сбегаю. – Она посмотрела на Сашку.

– Можно и сбегать, а заодно послушать, что там деревенские говорят. Думаю, шум опять пошёл.

Сашка налил рюмку и выпил, захрустел огурцом.

– Чёртов участковый, всю жизнь нам поломал. Гнида он, и золото его – дерьмо. Никогда оно никому счастья не приносит, сколько через него людей сгинуло! Вон эти… – Сашка махнул головой в сторону тайги. – Готовы за золото меня на куски порвать, хуже душманов. Тех бил, так ордена получал! – Сашка грустно улыбнулся.

– Не дай бог тебе, милый, им в руки попасть, замучают! – Ленка налила рюмку ему и себе.

– Тут твоя правда, ремней по всей спине нарежут или живьём в землю закопают. Сильно они на меня злятся. Полгода уже прошло, как они меня по тайге гоняют. Эх! – Сашка вздохнул. – А мне жизни спокойной хочется.

– Этого не будет. – Ленка смахнула слезу и выпила.

– Неси, Лена, картошку, сварилась небось. – Сашка опрокинул вторую рюмку.

Ужин затянулся, и Сашка стал засыпать – сказывалась усталость.

– Лен, постели, я лягу.

– Постель давно готова. Может, в баньку сходишь? Я вчера топила.

– Завтра, сейчас спать.

Ленка легла рядом и прижалась. Сашкин сон как рукой сняло.

– Любимая, и за что Господь Бог от нас отвернулся? – шептал он и целовал её в щёку.

– Каждый сам кузнец своего счастья.

Сашка вздохнул:

– Снова ты права.

Ленка не спала. Три часа ночи. Большая белая луна освещала пол в доме, кровать и безмятежно спавшего Сашку, он улыбался во сне.

* * *

Она встала. Сашка зашевелился.

– Мама, – сказал он.

– Спи, милый, спи, – успокоила его Лена и прошла в переднюю часть дома.

Она взяла в руки Сашкино ружьё. Села на табуретку, сняла его с предохранителя, навалилась грудью на ствол и нажала на спусковой крючок.

«Щёлк!» – курок ударил по бойку, но выстрела не последовало. Осечка? Она дрожала, слёзы катились подину. «Неужели не заряжено?» – подумала она и оглянулась. Рядом стоял испуганный Сашка и тянул руку к ружью.

– Ленка! Не смей! – вскрикнул он и схватился за ствол.

Выстрел глухо ухнул в Ленкином доме.

* * *

Новый деревенский участковый, приехавший служить вместо Ивана Ивановича, открыл кабинет. Пока закипал чайник, он сидел за столом и готовил отчёт в район. Заварив чайный пакетик крутым кипятком, поставил кружку на блюдечко. Только достал сахар, как в дверь постучали.

– Войдите! – Участковый обернулся на стук.

Дверь открылась, и Лена переступила порог.

– Вы Лена, кажется? Здравствуйте! – запоздало поздоровался милиционер. – Вы меня извините, я недавно прибыл, многих не знаю.

– Я пришла. – Девушка без приглашения опустилась на стул и заплакала.

– Что с вами, Лена?

– У меня там, на кордоне…

– Что там?

– Сашка там.

– Так! – участковый потянулся к телефону.

– Только он мёртвый.

– Кто мёртвый? – не понял участковый.

– Сашка! Жених мой.

– Почему?

Она застонала, теряя сознание.

Нашатырный спирт сделал своё дело. Резкий запах привёл Ленку в чувство. Она вздрогнула и очнулась.

– Пришла в себя? Это хорошо. Вставай и поехали. Я на кордон уже понятых отправил.

К вечеру в райотдел ушло сообщение: «Опасный преступник, убивший осенью работника милиции и сбежавший из-под стражи, покончил жизнь самоубийством в доме его невесты. Свидетели опознали труп».

Хоронили Сашку жители всех окрестных деревень. А когда люди разошлись с кладбища, на могиле осталась лежать Сашкина мать. И несколько деревенских старушек следили за ней, как бы чего не вышло. А через неделю поздней ночью сгорел кордон лесника.

* * *

Стайка диких уток закружилась над речным плёсом. Сейчас, весной, они возвращались к себе домой. Преодолев не одну сотню километров, утки наконец добрались до реки, где им предстояло вывести потомство. Птицы сделали круг над плёсом. Потом снизились почти все одновременно, коснулись лапами воды и заскользили по её поверхности.

За клюквой

Из-за леса выглянуло солнце, осветив деревенскую улицу и дома. Петух Петька, забияка и драчун, взмахнул крыльями и в момент оказался на заборе. Поудобнее на нём устроился и, подняв украшенную большим красным гребнем голову к солнцу, громко закукарекал, приветствуя начало очередного дня…

– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! – разнеслось над деревней.

– Охальник! – заругалась на петушка старушка небольшого роста, вышедшая из сарая, где она только что подоила козу. – Чуть подойник из-за тебя не уронила. Убила бы, если б молоко пролила, – ругалась старушка совсем беззлобно.

Петух, склонив набок голову, покосился глазом на хозяйку, словно прикидывая, что от неё можно ожидать. Захлопал крыльями и опять прокукарекал.

Старуха махнула на петуха рукой и пошла к дому.

– Маруся! – позвали её с улицы.

Она обернулась. Похожая на хозяйку женщина вошла во двор, аккуратно затворив за собой калитку.

– Настя! Соседушка! – поприветствовала вошедшую хозяйка.

– Здравствуй! – поздоровалась гостья. – Ты сегодня чего делать-то собираешься?

– Пока не думала. Вот только козу подоила. – Баба Маша кивнула на подойник с молоком. – После завтрака, может, Нюську-козу пойду попасу.

– Ты подожди пасти, – не унималась соседка. – Давай лучше на болото сбегаем. Клюковки наберём. Люди там были и сказывали, что ягоды в этом году на болотах немерено. Ой, как много! Одним словом, урожай! Все ягоду берут, а у меня на зиму никаких запасов.

– И у меня ни ягоды, – согласилась Маруся.

– Вот я и говорю. Соберут же всю.

Хозяйка дома задумалась.

– Дела у меня могут всё-таки образоваться. Я ещё хотела картоху повыбирать.

– Картошка от тебя никуда не уйдёт. Мыс тобой всего-то на пару часиков и отлучимся. По краю болота походим и сразу назад, – уговаривала Настя подругу.

– На краю вряд ли ягоды наберём. Молодые, поди, там всю клюкву уже пособирали. Они ведь её на трассу продавать тащат.

– Всю не соберут. Пойдём поглядим. Ты, чем болтать, давай лучше собираться – и айда. А я пока за корзиной сбегаю. Двинем. Не будет клюквы на краю – сходим в Чёртов угол.

Маруся снова задумалась, а Настя стояла и ждала ответа.

– Внучок должен на каникулы из города подъехать, – проговорила баба Маша. – Вдруг ему пирогов с клюквой захочется?

– Обязательно запросит, – Настя закивала головой. – Обязательно.

– А, ладно! – согласилась с соседкой хозяйка. – Давай, что ли, сходим. Только зачем в Чёртов угол, может, здесь рядом, на моховом болоте посмотрим?

– Лучше сразу в Чёртов идти. Там вся ягода. Вчера как раз кума моя, Варька, со своими туда хаживала. Так два полных ведра за час насобирали. Ягодка к ягодке. Одна к одной, зелёной уже нет. Вся ягодка-кислинка, как огонь, красненькая!

– Будь по-твоему, раз так, – согласилась баба Маша и пошла собираться.

Соседка побежала к себе. Солнце тем временем высоко взошло над лесом. Подул ветер, и жёлтые листья росших вдоль деревенской улицы берёз золотым дождём закружились над крышами домов…

– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! – кричали деревенские петухи.

Вскоре старушки вышли за околицу деревни и направились к лесу. Одетые в старенькие, линялые от частой стирки ситцевые платки, одинаковые пиджаки, кофты и юбки, они со стороны могли показаться сёстрами-близнецами. Шли они довольно быстро для своих лет, и дать каждой из них по восемьдесят с лишним годов вряд ли бы кто согласился. Маленькие, худые, даже сухие, довольно стройные и очень шустрые, баба Маша и баба Настя с корзинами в руках пересекли деревенскую поскотину и вошли в лес. Шли, беседуя между собой о чём-то своём, деревенском. Не оборачивались. Дорогу на болото они знали хорошо. Туда вела набитая тропа.

Всю свою жизнь, сколько они себя помнили, столько и ходили в лес и, конечно, на болото за ягодой-клюквой. Место, куда направлялись сейчас, деревенские прозвали Чёртов угол. Почему Чёртов? Случалось, блуждали там люди. Поговаривали, что компас в том месте такую чехарду начинает выделывать, что становится абсолютно бесполезной железкой для человека, особенно заблудившегося. В общем, место аномальное, а значит, чёртово. Однако жители всех окрестных деревень знали там каждую кочку и, почитай, каждое деревце, и ходить в Чёртов угол за ягодой совсем не боялись. Да и урожай клюквы там из года в год бывал отменный. Почему – не знал никто. Мешками народ ягоду домой тащил. Очищали её от мусора, сушили и несли на большую асфальтовую дорогу, где по осени и продавали. Тем кормились, тем и жили. Это и были в деревне основные заработки, так как других давно не бывало. Кому после развала СССР стали нужны молоко и картошка? Особо никому. Даже мясо покупалось за сущие копейки. Так и выживали.

Старушки шли по лесу. Поначалу тропа петляла между высоких берёз и ёлок. Вскоре перешла в сосновый бор, и бабушки-подружки, радуясь солнечному утру, то и дело останавливались и нагибались, срывали с невысоких кустиков сочные и красные ягоды брусники. Жевали их, наслаждаясь кисло-сладким вкусом.

– Брусена-то хороша. – Маруся отправила в рот очередную горсть ягод, только что собранных у лесной тропы. – Росло бы её тут побольше, можно и за клюквой не бегать.

– Можно, но тут во все времена с брусникой негусто бывает, народ её и пробегает. Чего зря корячиться? Время потеряешь, а брусники соберёшь литровую банку. Черника тут хороша родится. Прямо ух – сколько её тут этим летом было. – Настя посмотрела по сторонам. – Кажется, как раз я её тут и собирала. Не поверишь, вёдрами.

– А мне не удалось. Как коза заболела, так вся моя черника в лесу и осталась. Еле-еле Нюську выходила. Уколы ей делали, и лекарства порошковые давала, думала, молоко теперь у неё ядовитое будет. Нет, ничего вроде. Кот и я едим и живём. Обошлось.

– А чем она болела-то? – поинтересовалась подруга.

– Кто ж её знает. Может, траву какую ядовитую сожрала, а может, кто и укусил.

– А ветеринар что сказывал?

– Говорил что-то, да разве я его мудрёные выражения запомню? Уколы Нюське колол и лекарства прописал, я ещё с трактористом Васькой договаривалась, чтобы он мне те лекарства из районной аптеки привёз. Купил, не обманул. Денег я за всё это дюже много отдала, целую месячную пенсию. Прямо ужас! Но главное – не зря! Нюська вылечилась и стала живее всех живых. Озорная, прямо помолодела, глядишь, и козлёночком меня в скором времени порадует. А может, и двумя.

При упоминании о козлятах баба Маруся улыбнулась беззубым ртом.

– Слава богу, что вес обошлось, – порадовалась за подругу Настя.

Тропа тем временем перешла в заболоченный лес, и бабушки теперь то и дело ступали сапогами в бурую торфяную болотную воду, покрывающую тропу то в одном, то в другом месте. Благо глубина луж была небольшая, и старушки, успешно преодолевая водные преграды, продолжали свой путь в глубь клюквенного болота, называемого в народе Чёртов угол. Росшие вокруг сосны становились всё тоньше и ниже. Сказывалось избыточное увлажнение местности. Рос багульник, наполняя окрестный лес характерным запахом. Медленно сгнивая, тут и там валились погибшие от большого количества воды деревья, стволы которых лежали на болотных мхах, словно на мягких перинах. Гибель деревьев приводила к дальнейшему повышению в этих местах грунтовых вод и к расширению площади болота, на которое и приходили за ягодой-клюквой люди…

Вскоре вся местность стала одинаковой. Кругом росли низкорослые сосны, мхи, кустики голубики и ещё каких-то трав, которые бабушки часто встречали и раньше, но не знали, как они называются. Эти влаголюбивые растения, пресытившись водой, испаряли на солнце столько влаги, что над болотом стоял влажный воздух и небольшой туманец.

Старушки прошли ещё сотню-другую метров, и постепенно тропа сошла на нет. Как раз в этом месте приходивший сюда народ разбредался по болоту. Клюква росла везде, и, собирая ягодку за ягодкой, люди уходили от тропы всё дальше и дальше. Опасно было одно – заблудиться. В таких местах покрутишься на одном месте, покрутишься, а через некоторое время поднимешь голову, чтобы осмотреться, оторвёшь взгляд от ягоды и не знаешь, в какую сторону идти. Сосны, небо и болото, – все одинаковые. Остаётся один ориентир – солнце. Можно, конечно, идти и по компасу. Но если компаса нет и солнце скрыто за облаками, тогда запросто можно и заблудиться. Следы на болотных мхах слабо заметны, а кричать можно сколько хочешь, всё равно вряд ли кто услышит. На Руси болота не на один километр. Бывало, люди по нескольку дней кружили в этих местах. А иногда и вовсе к дому не выходили…

Маруся и Настя договорились далеко друг от друга не уходить. Стали брать ягоду. Сорвали по одной, по второй, на моховой полянке нашли сразу с десяток, ещё десяток ягод, и вот они уже в километре от места захода на болото. Корзины под ягоды старушки взяли объёмные – на пару вёдер. И хотя клюкву они рвали споро, ягоды в корзинах быстро не прибавлялось. Чтобы процесс сбора ускорить, многие местные жители использовали так называемые «комбайны». Такие специальные приспособления, иногда похожие на маленькие саночки, а иногда в виде совков с зубьями по краям. Плохо одно: ягоду такими «комбайнами» рвут прямо с листьями и губят кустики клюквы. Сбор идёт быстро, но с болота после этого приходится выносить не только клюкву, но и много постороннего мусора. После чего ягоду необходимо откатать, от листьев и мха очистить и перебрать. Такие приспособления хороши при промышленном сборе ягоды, когда время дорого и денег хочется срубить побольше. Тогда и дерут сборщики клюкву теми «комбайнами». Так рвут, что мох вокруг по деревьям висит, и оставляют на месте ягодников «пустыню». Один вред от таких сборов. Так старушки считали. Руками ягоду брать – тут другое. Тогда ягодка к ягодке ложится. Чистенькая, любо-дорого посмотреть, и кустики клюквенные сохранены. Никогда в старину деревенские «комбайнами» ягоду не драли. Запрещали и до срока спелости собирать. Зелёную, значит. Конечно, многие хотели бы. Клюква, она – что тот помидор, в тёмном месте полежит и дойдёт. Но с такой моралью получалось, что кто первый на болото прибёг, тот и урвал… Не было раньше этого. Люди ждали срока, когда ягодка вызреет. Вот тогда её и собирали. Не то что сейчас… Так они рассуждали и, наверное, по этой причине их корзины наполнялись ягодой-кислинкой не так споро, как им хотелось. Однако к обеду по ведру ягоды в каждой корзине уже было. Таскать их за собой становилось всё тяжелее и тяжелее, бабушки утомились и присели на поваленную ветром сосёнку отдохнуть.

– Маш, какая же я дура! Поспешила и еды не взяла. – Баба Настя подтянула к себе корзинку, до половины наполненную красной спелой ягодой. Провела ладонью по клюкве.

– Всё наша спешка, – ответила та. – Прилетела ко мне ни свет ни заря. Взбаламутила. «Бежим скорее на болото, бежим. Всю ягоду поберут». Её и так уже собрали. Без нас. Вон мы сколько отмахали, а корзины не наполнили. Да и людей на болоте не видно и не слышно. Бывало, раньше там и тут орут. Видно, народ сезон уже закончил.

Маруся поглядела по сторонам:

– Насть, а мы с тобой с какой стороны-то зашли?

Настя помолчала, подумала, положила в рот несколько кислых ягод и раздавила их деснами и оставшимися зубами. Сразу расхотелось пить, так как клюквенный сок был очень и очень кислый. Настя подержала давленые ягодки во рту. Языком облизала пересохшие губы и, сделав глоток, проглотила сок и ягоды. Поднялась с бревна и, осмотревшись, уверенно махнула рукой в одну из сторон.

– Оттуда!

– Откуда знаешь? – Маша с недоверием посмотрела на подругу. Та даже обиделась.

– От верблюда! По солнышку определила. Когда мы на болото пришли, оно, родимое, у нас за спинами было. А сейчас вон где светит. – Она указала на солнце. – Туда нам и идти. Компас у меня в голове ещё есть. Я с раннего детства никогда не плутала. Чуть что не так, встану, успокоюсь и представлю, как до этого шла по лесу, так вся дорога сразу в голове и выстраивается.

– Так уж и выстраивается…

– А то как же, конечно, вспоминается, – уверяла подругу Настя.

– Ну раз так, тогда давай пойдём. Сразу к дому. Или, может, ещё ягоды поберём? Корзины бы неплохо и добрать. – Теперь Маруся взяла горсть ягод, посмотрела на них и лихо отправила в рот. Задвигала губами, пыталась раздавить: – Кисла, зараза, – выговорила старушка.

– На то она и клюква. – Баба Настя взяла в руку корзину и пошла по болоту. Через минуту закричала: – Маша! Мы с тобой две дуры сидим, а здесь вон сколько ягоды растёт. Иди скорее сюда. Посмотри!

Крупная ягода-клюква сплошным красным ковром лежала на мху. Словно кто-то собрал её много на болоте, перенёс сюда и разом высыпал в одном месте. Во мху, на кочки, под стволами чахлых сосен, – везде была одна сплошная клюква. Обрадовавшись, старушки принялись ту ягодку собирать. И через час-полтора корзины наполнились. Но уходить не хотелось. Как уйдёшь, когда кругом столько ещё ягоды осталось? Бери – не хочу. И они брали и брали. Опомнились только тогда, когда огромная птица величиной с индюка, живущего у Насти на подворье, правда, более тёмная по окрасу и более коричневатая по оттенку перьев, с характерным шумом вылетела прямо из-под ног. Напугав до смерти старух, глухарь, часто-часто махая крыльями, летя в половину невысоких деревьев и лавируя между их стволами и сучьями, скрылся из виду.

– Напугал, чертяк! – выругалась Маша. – Я его и не видела. Такая дура огромная, а сидела не шелохнувшись. Мы подошли, а она тут как тут. Треск, хлоп, аж сердце в пятки ушло. – Она присела на пенёк, держась рукой за грудь.

– И меня эта птица напугала! Ты это чего? Сердце прихватило? Ты, подруга, это дело брось!

– Отпускает вроде, – успокоила её баба Маша. – Поначалу сильно защемило, а сейчас полегчало.

Морщинистое лицо, съехавший с головы платок, седые волосы и старый, потёртый пиджак Марии стали мокрыми от дождя, брызнувшего из непонятно откуда взявшихся туч. Солнце светило-светило, и на тебе – дождь!

– Маш, а дождик-то давно начался? – Настя посмотрела на небо.

– Не знаю я. Как-то не заметила. – Баба Маша поправила платок, убрав под него седые пряди волос. Затянула на подбородке узел. – Пошли, что ли, подруженька. Ягоды набрали, теперь бы только донесть. Пора домой. Вечер уже, а мы целый день не евши и не пивши. Скотину пора кормить.

Старушки поудобнее перехватили ручки тяжелых корзин, наполненных отборной ягодой, и направились в сторону деревни. По крайней мере, так им в этот момент казалось…

Путь по болоту теперь давался с большим трудом. Ноги поначалу утопали во мху. Затем сапоги мох прорывали и уходили в воду почти на всё голенище. Чтобы вытащить их из болота и сделать очередной шаг, бабушкам приходилось прилагать много усилий, сказывалась накопившаяся за день усталость. Корзины тоже делали своё дело. Старушки шли и шли, превращая болотные метры в километры.

– Маша, давай присядем. Притомилась я что-то, – запросила Настя.

Она остановилась, покрутила головой, ища сухое место. Но не было ни островка, ни бревна, одна вода, мох и чахлые сосны. Присесть негде. Настя вытерла концом платка мокрое от дождя и пота лицо. Стемнело так, что стволы деревьев были неразличимы. Они расплывались, превращаясь в ночи в сплошные чёрные пятна, вытянутые в длину и немного в ширину.

Чёрное небо, чёрные деревья и чёрное болото испугали старушек. Они поняли, что заблудились.

– Сыграл, видно, с нами Чёртов угол злую шутку, – выругалась Мария.

– Чёртов он и есть чёртов. Похоже, нам сегодня придётся на болоте ночевать. Пошли хоть какое сухое место поищем. Клюковкой поужинаем, друг к другу прижмёмся и погреемся.

Настя вместо ответа только грустно улыбнулась и подняла корзину. Старушки шли на ощупь, не видя ничего перед собой. Шли и искали место для ночлега.

Дождь тем временем только усилился, и они, так и не найдя ничего подходящего, остались ночевать, сидя на сосновом стволе, который почти сгнил и был весь покрыт мхом. Тот мох пропитался дождевой водой, хотя и в солнечные дни не всегда высыхал. Сидеть на нём было сыро и оттого холодно.

Бабушки сидели рядом и жевали беззубыми ртами ягоду-кислинку. Смотрели перед собой в темноту…

Настя вдруг улыбнулась.

– Мы, Маша, сидим рядком. Давай, что ли, поговорим ладком.

– Давай. Мне и не в такие передряги приходилось попадать. – Мария бросила в рот несколько ягод.

– Помнишь, подруга, как в войну жили? Как целыми днями есть хотелось? Как любую съедобную травку рвали и жевали? Ничего, тогда выжили. И сейчас не пропадём.

– Помню, конечно, – ответила Настя. – Хорошо помню. Но мы в те времена молодыми были. Кровь горячая била ключом во всех наших жилках. А сейчас костями старыми и не согреться. И кровь не та. Пыхнет раз в году, и всё.

– Зато душа у нас молодая. Не у каждой современной грудастой девки есть такая душа. Не грусти. Ночь обязательно закончится, и день обязательно начнётся. Может, на наше счастье, даже солнечный.

* * *

Сентябрьское утро было дождливым и серым. Поднялся холодный пронизывающий ветер. Он раскачивал макушки невысоких сосен, отчего с них на мох падали сухие, давно раскрывшиеся шишки. Время от времени от резких порывов ветра дрожал багульник, а по водяным окнам между болотными кочками шла рябь, – такое утро встретило бабушек, которые всю ночь так и просидели на сосновом стволе. Они промокли и промёрзли, но всё же заснули. И сейчас, склонив друг другу на плечи головы, спали. То, что старушки живы, можно было понять по их дыханию, которое еле заметным парком вырывалось изо ртов.

Большой чёрный ворон закружился над людьми. Громко несколько раз каркнул:

– Кру-у!.. Кру-у!.. – разнеслось над болотом.

Первой глаза открыла Мария. Она сидела, не двигалась и смотрела перед собой. Шевелиться не было сил. Её тело ныло каждой мышцей, каждой косточкой. Очень хотелось есть. Мокрая одежда противно прилипала к коже и не согревала старушку в это холодное утро.

Зашевелилась Настя. Она оторвала голову от плеча подруги. Выпрямилась.

– Уже утро, – прошептала.

Маша не ответила. Настя нагнулась и зачерпнула из лужи воды. Умыла лицо. Сняв с головы платок, утёрлась им. Поправила волосы.

– Куда идти-то?

– Домой, – ответила Мария.

– А где он, дом? – Настя расправила платок, резко его встряхнула и повязала на голову.

– Пойдём, глядишь и выйдем.

Но они продолжали сидеть. Шатание по болоту, бессонная ночь, отсутствие еды, – всё это для двух женщин их возраста оказалось тяжелейшим испытанием. Однако идти нужно, и помощи им ждать неоткуда, старушки это хорошо понимали. А поэтому они кое-как поднялись и пошли дальше. Всё было как и вчера. Ноги сначала проваливались в мох, потом утопали в воде. И так шаг за шагом.

Корзины, наполненные ягодами, стали неподъёмной ношей. И при очередном привале бабушки высыпали часть ягод прямо на мох.

– Пусть остаются. Всё легче будет идти. Нам теперь главное – выйти. – И старушки по очереди перекрестились.

Их сгорбленные фигурки, тащившие корзины то в руках, то на плечах, то на палках, двигались по болоту всё медленнее. Дождь не прекращался, солнце из-за туч так и не показалось, а сил у них оставалось всё меньше и меньше. Снова над ними закружил чёрный ворон.

– Кру-у!.. Кру-у!.. – кричала птица.

– Кру-у!.. – ответила ей вторая, появившись над поляной, где на этот раз отдыхали старушки.

– Не по наши ли души кружатся? – Настя внимательно следила за вороньём.

– А по чьи ещё? Других православных душ тут нет. – Мария вытерла слезившиеся глаза и посмотрела вверх.

Пара воронов как раз пролетала над ними.

– Кру-у!.. Кру-у!.. – кричали большие чёрные птицы.

– Рано ещё. Живы мы пока. Может, нас уже ищут? – сказала Маша и обрадовалась: – Настя! Должны же нас искать. Вторые сутки пошли, как из дома ушли. Некормленая и недоенная Нюська, поди, в хлеву такие концерты даёт, что на всю деревню её меканье разносится. Да и у тебя скотина не кормлена.

– Да какая у меня скотина! Кошка да собака. Хотя Полкан без воды и еды долго не выдержит. Чего-чего, а пожрать он дюже любит. Посидит голодный, газету почитает и выть начнёт. Наши деревенские, глядишь, внимание и обратят. Бог даст, люди шум поднимут. Главное, чтобы они поняли, что мы именно на болото пошли, за клюквой.

– Поймут. Куда ещё двум дурам из деревни деться? Лучше вспоминай: может, видел нас кто, когда мы с тобой к лесу топали?

Настя задумалась. Минуту старушки молчали.

– Вроде нет, – наконец проговорила Настя. – Не припомню я что-то. Как-то быстро мы ушли. И незаметно для всех.

– Это и плохо. – Маша сидела и жевала клюкву, стараясь заглушить голод. Несколько раз зачерпнула из лужи воды и попила.

– Болотную воду лучше не пить, – попыталась остановить её Настя.

– Да знаю. А что делать? Другой-то нет. А пить охота, – отмахнулась та и спросила: – Может, Господь Бог скажет, в какую сторону нам идти? Попросим! Она подняла к небу лицо, перекрестилась три раза и произнесла: – Господи, помоги нам! Выведи из Чёртового угла! – перекрестилась ещё раз и добавила: – Домой выведи!..

Весь второй день старушки бродили по болоту, но тропы к дому так и не нашли. День выдался дождливым, холодным, серым и сумрачным. Из еды только клюква и пара перезрелых грибов-подберёзовиков, которые удалось обнаружить на небольшой сухой лесной гриве, где старушки решили провести свою вторую ночь на болоте. Еле двигаясь между деревьями, они пытались ломать ветки с чахлых ёлок и сосен, которые росли в этом месте. Сверху на ветки насыпали хвои, разрушив непонятно как оказавшийся здесь муравейник. Наконец улеглись на оборудованную под деревом постель, тесно прижавшись друг к другу. Хотелось согреться, но получалось плохо. Мокрым было всё: земля, деревья, одежда, сколько они её ни выжимали. Юбки, платки и кофты водой были просто пропитаны. Порадовались только тому, что к ночи закончился дождь. С неба перестало лить, появились звёзды, и следующий день обещал быть солнечным, хорошим. Но не для заблудившихся в северных краях двух обессилевших старушек. Вызвездило – к погоде. А хорошая дневная осенняя солнечная погода – это, как правило, ночной заморозок, как-никак конец сентября – начало октября. Так и произошло. Лужи под утро покрылись тонким льдом. Мокрый мох тут же превратился в хрустящую корку, а одежда людей, ночевавших в эту ночь на болоте – в ледяной панцирь…

Наконец взошедшее над деревьями солнце осветило двух подруг, лежавших на сооружённой ими постели-подстилке. Их тела, казалось, за эту ночь стали меньше. Они и так были не богатырского роста. А сейчас просто рядом, обнявшись, лежали два маленьких человечка. Если бы не седые волосы, выбившиеся из съехавших с голов платков, их можно было бы принять за девочек.

А солнце поднималось всё выше и выше. От одежды пошёл пар. Солнечные лучи делали своё дело. Грели влажную одежду, та просыхала и парила…

Вскоре старушки зашевелились и приподнялись. Настя кое-как села, а Маруся осталась лежать, только положила голову на руку.

– Солнце, – сказала Настя.

– А на что нам теперь солнце, раз мы не знаем, куда идти, – прошептала Мария.

– Как это не знаем? В первый день оно нам в спину светило. Повернёмся к солнцу лицом и пойдём. Вставай.

Настя помогла подруге подняться и встать на ноги. Их заметно шатало. На обеих женщин страшно было смотреть. Лица почернели. Губы растрескались и кровоточили. Сказались усталость и отсутствие еды. Двое суток на ягоде и двух грибах не протянуть и здоровому молодому человеку. А тут старухи, которые всё это время шли и шли по болоту. Настя посмотрела на корзины. Махнула рукой и перешагнула через них. Она и так еле поднялась. Сил хватило только на то, чтобы нагнуться и поднять с земли палку. Оперлась на неё, и стоять стало легче. Поискала глазами еще один посох. Для подруги. Подала Марии.

– На, держи. И чего мы раньше не догадались? Так идти будет легче.

С сухого островка земли уходить не хотелось. Но делать было нечего, и они снова двинулись в путь. Так начался третий день их болотной жизни.

Шаг, ещё шаг, опять шаг. Ничего, вроде разошлись. Корзины бросили, тяжести не несли, тащили только самих себя. Однако это теперь давалось с очень большим трудом. Сотня метров – остановка. Ещё сотня – и очередная остановка. Через пару часов такой ходьбы шаги старушек становились всё короче, а остановки делались всё длиннее. Не раз то одна, то другая спотыкалась, цепляясь ногами за стволы деревьев, сучья и болотные кочки. Падали. Подолгу лежали, чувствуя, как их тела обжигает холодная болотная вода. Отдохнув, начинали хвататься руками за стволы росших рядом сосен. Тянули вверх свои тела. Поначалу вставали на колени, затем, обдирая до крови ладони и пальцы рук, поднимались во весь рост. Какое-то время просто стояли и снова шли и шли.

Проходил час, другой, третий… Всё повторялось. В одном месте старушки пересекли что-то наподобие неширокой тропы. Еле заметная в болоте, петляющая между кочек, деревьев и невысоких кустиков багульника, тропа была проложена людьми. Но состояние заблудившихся женщин к тому времени было таково, что этот человеческий след они попросту не заметили. Перешагнули тропинку, уходя от неё всё дальше и дальше по зелёному моховому ковру, расстилающемуся на многие километры.

Солнце пошло на закат, и бабушка Маша, упав в который раз, больше подняться не смогла. Она лежала, тихо стонала и плакала, прекрасно понимая, что шансов выйти к дому из этого чёртового болота у неё всё меньше и меньше. Настя сидела рядом с подругой и уговаривала её встать, тянула за рукав пиджака. Пыталась поднять из воды своими трясущимися слабыми старушечьими руками. Получалось плохо. Маша падала и падала в болото. Платок у неё давно потерялся, и седые пряди растрёпанных волос, перемазанные болотной грязью и облепленные мелкими веточками деревьев и мха, представляли страшное зрелище.

– Машенька! Ну что же ты? Вставай, милая. Давай ещё попытаемся пройти. Найдём, может, выход. Тропу! Хотя бы до земли сухой давай доберёмся. Тут нам ночь не пережить.

Настя сорвала росшую вокруг клюкву и попыталась покормить подругу. Та как могла старалась жевать красные холодные ягоды. Не получалось, и старушка стала глотать их целыми. Кислого клюквенного вкуса она не ощущала. А когда уставала, то опускала лицо в воду и пила. Глоток за глотком. Утолив жажду, Мария перевернулась на спину. Закрыла глаза.

Намучившись, Настя села рядом с ней на кочку. Она прислонилась спиной к сосновому стволу. Ей показалось, что усталость, накопившаяся за эти дни в её теле, ушла. Голод не чувствовался, стало легко, только слегка кружилась голова. Что-то делать, двигаться расхотелось. Сначала перед её глазами появилось яркое солнце, потом синее небо, деревня, дом, цветущий сад, лицо давно умершего мужа, лица её детей, живущих теперь в городе, внуков и… дальше пришло одно сплошное чёрное пятно…

На улице стемнело. Эта ночь выдалась холоднее всех предыдущих. Звёзды так и мерцали на небе. Женщины, одна из которых лежала, а вторая сидела рядом с ней, больше не шевелились. И когда утром мороз усилился, а яркое осеннее солнце осветило белый от инея моховой покров болота, стало ясно, что они больше не поднимутся. Их одежда и лица были белыми и искрились на ярком солнечном свете. Только несколько кроваво-красных ягод клюквы, зажатых между пальцами одной из них, так и остались незамёрзшими, потому что ещё хранили тепло её тела.

– Кру-у!.. Кру-у!.. – кричали кружащиеся над погибшими вороны.

По этим птицам через несколько часов умерших женщин найдут спасатели. Вынесут их тела из болота и похоронят рядом на деревенском кладбище.

Всю жизнь дружили, вместе пошли за ягодой, вместе им и лежать…

Золотые сны Семёна Сергеева

В деревенской избе сумрачно. Керосиновая лампа в руке немолодого мужика освещает вокруг небольшое пространство. Мужик стоит возле большой русской печи, занимающей половину комнаты, и осторожно вынимает из её стенки кирпич за кирпичом. Аккуратно складывает их на лавку. Побелка, глиняная пыль, печная копоть – всё это небольшим облачком оседает на его одежде, волосах и бороде.

– Старый, ты бы поосторожней печь разбирал, так ты её всю разворотишь. Не ровен час, совсем развалишь. Зима на дворе. Помёрзнем ведь…

В углу комнаты на табурете под иконами сидит женщина. Руки сложены на коленях. На голове чуть сбившаяся косынка, отчего видна прядь седых волос. Одета она в линялое, старое платье. На ногах валенки.

– Цыц! Молчи, старуха. Не видишь разве, чем я тут занимаюсь. Нажитое нужно спрятать от супостатов. Придут голодранцы, а у нас ничего нет. Чем попусту языком молотить, помоги лучше. Глины замешай. Мел разведи. Печку обязательно сегодня нужно побелить. Пусть сохнет.

Хозяин дома взял со стола железную банку-коробку и спрятал её внутри печи, просунув руку в сделанную им дыру.

– Готово! Как там и была, – радуется он. – Хрен теперь кто найдёт наше добро. – Улыбнулся и посмотрел на жену.

Та кончиком платка смахнула с глаз слезу.

– Ты, баба, не плачь. Закончится их коллективизация, мы тогда нажитое на белый свет и достанем. Не вечно же они, коммунисты, будут простой народ грабить. Должны же когда-нибудь насытиться, подавиться!

– На всё воля Божья… – смиренно ответила женщина.

* * *

Семён Сергеев проснулся. Открыл глаза, но продолжал лежать в постели, соображая, к чему бы это ему приснился такой сон. Всё видел как наяву. Видел деревню, где родился. Видел избу деревенскую. Видел печь и давно стёртые из памяти лица бабушки и дедушки, которых он знал и помнил только по фотографиям. Вспомнил, как его отец рассказывал, что все их предки, жившие до революции, были людьми зажиточными. Жили очень даже неплохо. Имели добротно построенные дома. Выездные экипажи, хотя и были по роду-племени простыми крестьянами Вятской губернии. Работали они не покладая рук на своей земле, и земля-матушка за это их благодарила.

Семён встал с кровати и, шлёпая босыми ногами по полу, пошёл умываться. Холодная водопроводная вода освежила, но дом, печь и дед с бабкой всё ещё были у него перед глазами. Семён посмотрел в зеркало – на него смотрел сорокалетний мужчина.

– А ведь я прямой потомок тех стариков, которые мне сегодня ночью снились. Отец всегда добавлял, что у деда золотишко имелось. А когда их пришли кулачить, то золота так и не нашли. – Семён на минуту задумался: – Помню ещё, батя говаривал, что колхозные коммунисты уж очень тогда возмущались, что дедова богатства не обнаружили. Отец хоть и малой в те времена был, а всё помнит. – Семён провёл рукой по лицу. – Да разве то время забудешь? И хорошо, что помнит. Нужно ему в деревню позвонить. Поспрашивать о тех временах. А может, и самому съездить. Вдруг сон в руку?..

На кухне он поставил на газ чайник и заглянул в холодильник. Достал оттуда полбатона варёной колбасы, нарезал хлеба и приготовил на завтрак бутерброды. Сидел за столом, не спеша пил чай, жевал колбасу с хлебом и думал.

Жене он решил пока ничего рассказывать. Ещё на смех поднимет. Ты, скажет, совсем, Сергеев, из ума выжил. Лучше работай, тогда и деньги в семье появятся. Как ей, дуре, объяснить, что, может, настоящее счастье вот так и приходит. Живёт себе человек, живёт. Никому плохого не делает, а Господь Бог вдруг раз – и даст ему этого счастья. Возьмёт, к примеру, и сон пошлёт вещий. И тот сон сбудется. Неужели такого ни с кем не случалось? Не может этого быть. Жизнь человеческая, она вся из случайностей состоит. Просто ему, Семёну Сергееву, в жизни пока ещё не повезло. Кем он только не работал! Строителем был, заготовителем был, сторожем – и тем был. В юности мечтал свиней разводить. Хотелось после тяжёлого крестьянского дня приехать в город и зайти вечерком в ресторан. Отдохнуть и сторублевые купюры девушкам на лбы прилепить. Одной, второй, третьей… И чтоб все сидящие за столиками, видя такое, спрашивали: «Кто это? Кто это?» А он им в ответ: «Это я, наш советский свиновод»! – Семён вспомнил свои юношеские мечты и рассмеялся.

– Эх, молодость, молодость. Может, на этот раз повезёт.

Он встал из-за стола и подошёл к телефону. Порылся в записной книжке и нашёл номер деревенской почты.

– Вот же угораздило меня в дыре родиться. На всю деревню остался один телефон. Раньше был и в родительском доме, а теперь только на почте. Хорошо, что ещё здание почты сохранилось…

Стал набирать номер. Послышались щелчки, длинные гудки.

«Что-то трубку никто не берёт», – подумал Семён.

Но тут ответили:

– Алло! Вас слушают.

– Это деревня Мочёнки? Это почта?

– Мочёнки. Почта. А кто говорит?

– Сергеев это. Семён.

– Какой Сергеев?

– Сын Ивана Сергеева.

– A-а! Здравствуйте!

– Здравствуйте. – Семён поздоровался с говорившей с ним женщиной, потом спросил о здоровье родителей.

– Ничего. Живут.

– А вы сможете им передать от меня привет и сказать, что скоро приеду?

– Конечно, передам, – согласилась женщина. – Не волнуйтесь. Сегодня мы как раз пенсию по домам разносим. И к вашим собирались. Скажу обязательно.

– Спасибо, – поблагодарил Семён и хотел положить трубку.

– А когда вас ждать? Ведь они волноваться будут.

– Передайте, пусть не волнуются. Скоро приеду. А сестра моя, Галина, в деревне давно была?

– Мы не видели.

– Тогда до свиданья и ещё раз спасибо. – Семён положил трубку.

* * *

На работу он ехал только с одной мыслью в голове. О золоте. Начальство, выслушав его просьбу о поездке на родину, пошло Семёну навстречу. Родителей повидать – дело святое, и приказ о предоставлении недельного отпуска за свой счёт был подписан в этот же день. После смены Семён заехал на железнодорожный вокзал и купил билет до г. Кирова, областного центра, куда ему предстояло ехать. После этого сел на лавочку в сквере у здания вокзала. Взвесил все за и против.

– Ехать к старикам-родителям, которых не видел много лет – правильное решение, – сказал он себе и растоптал носком ботинка остаток недокуренной сигареты.

* * *

Вечером за ужином объявил о своём решении жене.

– Ты же летом к ним собирался? А сейчас осень.

– Знаешь, осенью тоже хорошо съездить. По дому родителям помогу, по хозяйству. Может, они не успели дров на зиму наготовить. Не дай бог, замёрзнут. Жалко их. Сестра и я, оба от них уехали. Можно сказать, бросили родителей. Когда мы с тобой в последний раз к ним ездили? Ну-ка, вспомни…

Жена задумалась.

– Наверное, лет десять прошло. А может, и все пятнадцать.

– Десять или пятнадцать! Вот! Мы даже вспомнить точно не можем. И не знаем, живы они или нет. Я сегодня взял и в деревню позвонил.

– И что?

– Живы мои родители. И здоровы. На почте сказали. Решил поехать.

– Хорошо, если решил, то поезжай, – согласилась жена.

Ночью Семёну снился всё тот же сон: его родной дед вынимал из печной стены кирпичи и прятал в образовавшуюся дыру банку. Бабушка сидела в углу комнаты под иконами и наблюдала за происходящим…

Поезд стучал колёсами и ехал на запад. Полдня, ночь, и только утром следующего дня Семён прибыл в Киров. Мало что изменилось с тех пор, когда он отсюда уезжал. То же здание вокзала, окрашенное в серо-стальной цвет. На перроне палатки, и, как ему показалось, такие же озабоченные лица горожан. Семён прошёл через привокзальную площадь к автобусной станции.

– Часов шесть трястись? – спросил он у молодой женщины-кассира, когда покупал билет.

– Как получится, – ответила та с безразличным видом.

Автобус – всё тот же пазик, как и много лет назад. Семён улыбнулся и предъявил шофёру билет. Занял место у окна. Этот автобус ходил раз в день. «Повезло, – подумалось Семёну. – Может, и золото найду. Видно, попёрла пруха. Тьфу, тьфу, тьфу! Не сглазить!»

* * *

Автобус проезжал деревню за деревней. Горицы, Паново, Калита, Мыс Доброй Надежды… Деревни, деревни, деревни, люди, люди, люди. Что там сейчас? Когда он молодым парнем уходил из отчего дома в армию, уже тогда деревни начали вымирать, хотя люди жить в них продолжали, пытаясь из последних сил держаться. Перестройка прошла по русской земле не хуже очередного татаро-монгольского нашествия.

Семён отвлёкся от дум и посмотрел в окно автобуса. Деревни, стоявшие возле асфальтовых дорог, всегда были перспективнее их Мочёнок, до которых ему ещё добираться пару десятков километров от райцентра. А что сейчас здесь, у дороги? Ощущение такое, что фашистские войска только вчера покинули эти места.

«Ну и видуха! Как здесь люди живут?» – подумал Семён.

Автобус резко тряхнуло на дороге так, что пассажиры с сидений подскочили чуть ли не до потолка. Кто-то после этого рассмеялся, кто-то матюгнулся, а шофёр – так и на весь салон.

– Лучше бы остатки асфальта совсем убрали! А то яма на яме! Дорогу совсем не делают!

Мимо их пазика навстречу и за ним ползли по обочине иномарки, грузовики разных моделей и отечественные «Волги» и «жигули», пробив для себя очередную «федеральную» трассу рядом с некогда асфальтовой дорогой.

– И что, так везде? – спросил Семён сидевшую рядом с ним женщину.

Она внимательно на него посмотрела:

– Ты не местный?

– Почему? Местный, только я давно дома не был.

– А! Тогда понятно, – протянула женщина. – В областном центре дорог нет, а отъедешь, какие уж дороги. Ушла власть советская, и дороги с ней ушли. – Она на секунду-другую задумалась. – Всё с той властью ушло!

Автобус тряхнуло в очередной раз. Семёну стало грустно. Защемило сердце. А тут ещё за окном пошёл дождь, и серые тучи повисли над заросшими бурьяном полями и полуразрушенными деревнями. Семён старался о плохом больше не думать. Старался радоваться тому, что скоро увидит стариков-родителей. Обнимет мать и отца и, может быть, найдёт золото. То, что оно спрятано в печи, он не сомневался.

Автобус тем временем выехал на одну из улиц районного центра. Скоро автовокзал. Теперь сердце стучало так, словно хотело выскочить из груди. До отчего дома оставалось совсем ничего…

– Центр! – объявил шофёр и остановил автобус.

Открылась дверь. Народ начал собираться на выход. Семён не спешил. Он продолжал сидеть на своём месте и рассматривать через грязное автобусное стекло здание автостанции. Вспомнил, как его, восемнадцатилетнего парня, именно отсюда увозили служить в армию. Они тогда, совсем ещё пацанами, сразу после окончания школы стояли здесь в окружении своих близких и прощались с ними. С тех пор он очень долго не видел ни отца, ни матери. Правда, лет пятнадцать назад съездил разок к ним в гости. И всё.

Пассажиры вышли. Семён поднялся и медленно направился по проходу автобусного салона. Спрыгнув с подножки на землю, он еле-еле удержался на широких досках, уложенных перед остановкой. Поскользнулся, на брюки и ботинки брызнула буро-коричневая грязь. Сразу почувствовал, что промокли ноги. Почему-то стало особенно жалко залепленных грязью брюк. Семен открыл дверь и вошёл вовнутрь. В помещении станции людей не было. Он оглядел обшарпанный пол, затёртые скамейки для пассажиров и замызганные стены, хранившие следы краски непонятного цвета. То ли зелёной, то ли салатовой, то ли серой…

Окошко кассы было открыто. Семён подошёл, заглянул в окошко. Женщина неопределённого возраста сидела за столом, держала в руке стакан с чаем, что-то жевала и просматривала газету «Время, вперёд!»

Название газеты было знакомо ему с детства.

– Здравствуйте!

Женщина поставила стакан с чаем на стол, отложила газету и только потом посмотрела на побеспокоившего её.

– Здравствуйте.

– А вы мне не подскажете, автобусы сейчас в сторону деревни Мочёнки ходят?

Женщина смерила Семена оценивающим взглядом, словно он пришелец с другой планеты. Спросила:

– Ты, паря, с луны свалился?

– Да нет, – смутился Семён. – Я местный, из Мочёнок. Только вот давно дома не был.

– Оно и видно, что давно. – Женщина улыбнулась. – Наверное, когда ты из дома уезжал, автобусы ещё в твои Мочёнки ходили?

– Да.

– Когда это было?!

– Лет так пятнадцать назад.

– Ну ты, паря, дал. Тогда и самолёты к нам из областного центра летали в неделю аж по три раза. А сейчас один рейсовый автобус до райцентра раз в день ходит.

Женщина на минуту замолчала. Семён ждал. Она вздохнула и продолжила:

– Да, парень! Тогда и вода была слаще, и молоко жирнее. Пятнадцать лет назад!

– А мне-то как быть? Вечер на дворе.

– Ты иди на дорогу, на ту, что ведёт в сторону Мочёнок. Там стой и голосуй. Кто-нибудь тебя посадит и подвезёт. А если машина не поедет, ты и пешком запросто дойдёшь. Здесь не так и далеко. Всего каких-то два десятка километров.

Услышав такое, Семён вздохнул.

– Что вздыхаешь?

– Да нет. Всё понятно. Только грязи у вас в городе очень уж много. А я не знал и умудрился в ботинках приехать. – Он посмотрел на свои грязные туфли.

Женщина приподнялась и высунулась в окошко.

– Обувка, конечно, не по погоде. Подожди минуточку. – Она скрылась внутри кассы.

Открылась дверь, и женщина вышла в зал. В руках она держала короткие резиновые сапоги.

– Какой у тебя размер?

– Сорок третий.

– Повезло тебе. На вот, владей. Кто-то из пассажиров неделю назад здесь, в зале, оставил. Видно, забыл. С тех пор и валяются.

Она поставила сапоги перед Семёном.

– А чем я вас смогу отблагодарить?

– Вернёшь сапоги на обратном пути – и хорошо. А не вернёшь – не обижусь. – Женщина скрылась за дверью.

– Спасибо! – Семён переобулся.

Сапоги оказались в самый раз. Обтерев газетой ботинки, он убрал их в сумку. Через полчаса Семён голосовал на дороге, которая вела к его родной деревне…

Машин не было, и он решил потихонечку двигаться. С тех пор как он уехал, мало что изменилось. Но Семён всё равно несколько раз спрашивал у прохожих, правильно ли он держит направление в сторону Мочёнок. Получая подтверждение, шёл и шёл дальше. Дошёл до поворота. Подумал, куда дальше идти. Осмотрелся. Вот последний дом у дороги. Дальше только огороды. Потом телеграфные столбы и канава. Семён остановился. Почувствовал, как в очередной раз сжалось сердце. Он достал из пачки сигарету и, размяв её пальцами, попытался прикурить. Руки дрожали. Семён затянулся, задерживая горьковатый сигаретный дым в себе, потом медленно-медленно выпустил его через нос. Стало легче. Он стоял и смотрел в ту сторону, где должен быть его отчий дом. Приятно, что он возвращается, и одновременно грустно, так как Семён понимал, что жить там, где его родители, он всё равно не сможет. Возьмёт из печки золото, повидается с ними и вернётся обратно в большой город, где у него остались жена и квартира. Теперь в том городе его малая родина.

Семён не заметил, как рядом с ним остановилась машина. Его окликнули:

– Эй, прохожий! Тебе куда?

Он обернулся. Шофёр уазика улыбался:

– Куда ехать-то?

– В Мочёнки.

– Тогда садись, попутчиком будешь.

Перед Семёном распахнулась дверь авто. «Опять повезло», – подумал Семён и разместился на переднем сиденье рядом с водителем.

– А я смотрю, вроде парень не местный. Ночь скоро. А он с сумкой и стоит один на повороте. Дай, думаю, тормозну. Вдруг ему со мной по пути. И угадал, – радовался шофёр. – Меня Сашкой зовут. – Водила представился и протянул Семёну руку.

Он пожал крепкую ладонь и назвал своё имя.

– Откуда, куда, зачем? – в ответ выпалил Сашка.

– К родителям на побывку. Издалека. Давно в деревне не был.

Сашка внимательно посмотрел на Семёна.

– Так ты, значит, местный? А я вот приезжий. Занесло когда-то в эти края, здесь и остался.

– Ну и как живётся? – спросил Семён.

– Ничего. Живём, как все. Не лучше и не хуже. А ты как живёшь?

– И мы, как все.

Отвечать на Сашкины вопросы Семёну не хотелось, но деваться было некуда, и он старался поддерживать разговор. Хотя сейчас ему больше всего хотелось сидеть, молчать и смотреть в окно автомобиля. Видеть знакомые места и вспоминать, вспоминать.

Плохо, что начинало темнеть. Но 25 километров дороги до Мочёнок – расстояние не такое далекое, и до полного наступления темноты Семён рассчитывал добраться до деревни.

– Подожди, Сашок, здесь вроде деревня была? – Семён обернулся и посмотрел на шофёра.

– Была да сплыла, – ответил тот.

– А за рекой? За мостом? Осталась?

– Доберёмся – увидишь, что там осталось.

Сашка вёл по дороге уазик очень осторожно, так как для поездок на большой скорости та дорога давно не подходила. Наконец машина проехала мост, и Семён увидел кусты сирени, вишневые деревья и земляные бугры. Это были места, где когда-то стояли жилые дома.

– Вот и всё, что осталось от деревни за рекой, – сказал Сашка.

– А там, за полем, что есть?

Семён кивнул в сторону от дороги.

– Тут у трассы все повымерли, а ты хочешь, чтобы там жили. Полей, и тех не осталось. Вокруг один бурьян. По весне дурной народ те бурьяны поджигает и горит вместе с ними. Остатки домов и догорают.

У Семёна к горлу подкатил ком.

– А мои Мочёнки хоть целы? – Он испугался тому, что увидел.

– Мочёнки целы. Как-никак при советской власти центральной колхозной усадьбой были. Держатся пока. Свет есть, почта есть. Даже магазин есть. Что ещё для жизни нужно? Это деревни поменьше погибли. А Мочёнки стоят. Вот только надолго ли? – Сашка вздохнул и включил дальний свет, хотя на улице ещё что-то было видно и без автомобильных фар. – Скоро твои Мочёнки. Места узнаёшь?

Семён увидел село, и первое, что бросилось в глаза, это церковь. Её так никто и не отремонтировал. Покосившийся на колокольне крест чётко выделялся в вечерних сумерках.

– Там, у церкви, тормозни. – голос Семёна дрогнул.

– Хорошо, как скажешь. – Сашка остановил машину.

– Я тебе что-то должен?

– Да ладно. Поболтали в дороге и спасибо.

– Тогда бывай. – Семён попрощался, выбрался из машины и хлопнул дверью.

Отчий дом был прямо перед ним. Пройти оставалось всего какую-то сотню метров. Семён обернулся и помахал шофёру. Тот улыбнулся, машина тронулась и поехала дальше. Семён стоял и курил. Смотрел на улицу и на родительский дом. В окнах горел свет.

– Мои дома! – сказал он и решился перейти улицу.

Остановился у крыльца. Сделал несколько глубоких затяжек, бросил окурок на землю и растоптал красный огонёк ногой. Резко выдохнул из лёгких воздух. Получилось гулкое «ух». Затем поднялся на крыльцо и тронул входную дверь. Та скрипнула и открылась. Вошёл в сени. Дальше ещё одна дверь, и ют он в доме. Печь, диван, холодильник и родители за столом. Старики сидят и ужинают. Оба одновременно посмотрели на вошедшего.

– Ой! – Мама вскочила и кинулась к сыну. – Ждали тебя, ждали. Хорошо, что предупредил. – Она обняла Семёна.

Отец не встал. Остался сидеть на стуле.

– Приехал я, мама, приехал. – Семён поцеловал её в щёку и аккуратно отстранил от себя.

Подошёл к столу и сел на свободный стул.

– Привет, батя. – Семён протянул отцу руку.

– Здравствуй, сынок. Давно тебя не было.

– Давно, батя. Всё дела. То одно, то другое.

– Плохо это. Родителей забывать никак нельзя. Мы же с матерью не молодеем. А тебя рядом нет. И Гали, сестрёнки твоей, тоже нет. Разъехались вы.

Мама тем временем поставила перед сыном тарелку и налила в неё супа. Отрезала хлеба.

– Старый, дай парню поесть. С дороги он. Усталый. Чай, с Урала приехал. Оттуда до нас путь не близкий.

– Ничего, мам. Не волнуйся. – Семён улыбнулся. – Что-то около суток пути – и я у вас.

Он взял ложку и зачерпнул супа. Обжигаясь, проглотил горячее варево.

– Пусть пока остынет, а я вам подарки достану.

– Какие подарки? – заволновалась мать. – Зачем ты это?

Но по её лицу было видно, как она рада услышанному. Отец тоже расплылся в улыбке. Семён дернул молнию и раскрыл сумку. Достал подарки.

– Вот, мам, тебе оренбургский пуховый платок, а отцу – свитер из козьего пуха. – Он передал всё родителям. – Это вам, чтобы зимой не мёрзнуть.

Сел за стол. Отец тем временем распечатал бутылку водки и наполнил небольшие рюмочки.

– Спасибо, сынок. Порадовал ты нас, стариков. Не забыл.

– Что ты, папа! Так должно быть.

Они чокнулись и выпили. Водка обожгла горло. Семён закусил и начал расспрашивать родителей об их житье-бытье. Они рассказывали. Мать время от времени плакала.

Спать Семёна положили на кухне, на диване. Он лежал, курил и вспоминал себя, деревенского пацана. Вспоминал сестру Галину, соседей, школу… Перед глазами поплыли картины из детства, юности и… вдруг керосиновая лампа в руке его деда. Тот стоит возле печи и прячет в ней железную шкатулку. Бабушка сидит на табурете в углу комнаты под иконой и плачет…

Сквозь сон Семён услышал, как скрипнули половицы, и проснулся. Открыл глаза, и первое, что увидел, солнечного зайчика на печной стене. Подумал: «Точно! Это видение. Здесь и была дыра, в которую дед спрятал золото».

Семён улыбнулся.

– Сынок! – позвала мама. – Подымайся! Завтрак на столе.

– Сейчас, мам! – ответил он, но вставать не хотелось.

Потянулся всем телом и взял со стола сигареты.

– Поешь сначала. Потом покуришь. – Мать хлопотала у печи.

– Ладно. Успею. – Семён закурил и вышел из дома.

Отец сидел у крыльца на лавочке. Он подсел.

– Бать, извини, но времени у меня не так много, помочь-то вам чем?

– Помочь? – отец задумался. – Не знаю. Осень вот на дворе. Картошку мы убрали. Сена на козу наготовили. Дров на зиму напасли. Перезимуем как-нибудь. Как говорится, Бог не выдаст, а свинья не съест.

– Может, печь подремонтировать? Я гляжу, она у вас какая-то облупившаяся. И трещины на ней есть. Когда её клали-то? – Семён посмотрел на отца.

Тот молчал. Вспоминал.

– Когда клали? Хороший вопрос. Ещё дед твой, а мой отец, мастерил нашу печь. Я тогда маленький был. Получается, что не так и давно, каких-то лет семьдесят назад. Не знаю. Срок это для русской печи или нет? Не человек же она? – Отец вздохнул.

Семён поднялся.

– Что-то холодно. В дом пойду.

* * *

Семён жил, отдыхал и уговаривал родителей разрешить ему заняться ремонтом печи. Те посопротивлялись, поартачились и, чтобы не обидеть сына, разрешили.

Утром следующего дня Семён выломал из родительской печи первый кирпич. Работа шла споро. Кирпичи складывались на лавку, а побелка, глиняная пыль, печная копоть, – всё это оседало в доме на мебели, шторах, посуде и стенах. Везде, где это только возможно. Семён работал не покладая рук. Приходившие к ним в дом соседи удивлялись тому, что приехавший отдохнуть к Сергеевым сынок надумал в зиму перекладывать печь. И вот большой русской печи в доме Сергеевых не стало. Семён сидел на кирпичах, смотрел на плод своего труда, ухмылялся и думал о своём.

– Сынок, ты чего это задумался? – вывел его из оцепенения родительский вопрос.

– Что? – Семён вздрогнул, обернулся на голос и вытер с лица пот и пыль.

– Думаешь о чём? – Родители сидели за столом и смотрели на сына. – Умывайся и отдыхай. Завтра глины нужно привезти. Ещё кирпича подкупить, ну и помощника тебе нанять. Одному вон как тяжело.

– Помощник мне нужен, – прошептал Семён, – обязательно нужен…

Ночью Семёну снова снился его дед. Он, как и в прошлые разы, прятал в печной стене шкатулку с золотом, а бабушка сидела на том же месте и плакала…

Утром Семён собрался в дорогу. Обратно на Урал.

– Ты что, сынок, уезжаешь? – Родители не поняли, что происходит.

Семён улыбнулся. И закинул сумку за плечо:

– Нужно мне. Я и так у вас задержался.

– А печь-то наша как?

– Бать, тут немного денег. – Семён протянул отцу несколько бумажек. Тот взял. – Не хватит, вы подзаймите у соседей. Я получку получу и сразу вышлю ещё.

Он подошёл к старикам. Поцеловал мать. Обнял отца и вышел на улицу. Не оглядываясь, зашагал к большаку.

Думал только, как поскорее машину попутную до райцентра поймать и уехать…

* * *

Галина, сестра Семёна, получила от родителей письмо. Они в том письме слёзно просили её вместе с мужем срочно приехать к ним в деревню и помочь сложить новую печь. Сообщили, что её брат, а их сын, пару недель назад был у них в гостях и зачем-то печь разломал. Печь, по их мнению, была хорошая и могла ещё служить и служить. Почему он это сделал, они не знали. Брат уехал домой и оставил всё как есть. Писали: «Галя, дорогая доченька, дров на зиму мы наготовили достаточно, а вот печи теперь нет. Боимся помёрзнуть. Кто нам ещё поможет, как не ты. Приезжай. Твои мама и папа…»

Охота в период птичьего гриппа

Весеннее солнце не дает выспаться. Будит, заглядывая в окно моей спальни. Открываю глаза, вскакиваю с кровати и подхожу к окну. Здороваюсь с солнцем и наступившей весной. Вспоминаются слова Антона Чехова: «С земли ещё не сошёл снег, а в душу уже просится весна. Если вы когда-нибудь выздоравливали от тяжелой болезни, то вам известно блаженное состояние, когда замираешь от смутных предчувствий и улыбаешься без всякой причины…»

Жена, видя мое лицо, спрашивает, отчего я такой счастливый. Отвечаю:

– Ну как же, скоро открытие охоты. Вон и скворушки прилетели. Воробьи в лужах купаются.

– Какая охота! Какие воробьи! Птичий грипп в стране! Не ровён час все погибнем! – Слова жены окатывают меня, словно ледяной водой.

У меня появляется озноб, чай становится холодным, сахар – несладким, хлеб – чёрствым. Чтобы успокоиться, включаю телевизор.

Приятная, милая дикторша, сияя лучезарной улыбкой, сообщает новости:

– Весной перелётные птицы несут в нашу страну страшную болезнь – птичий грипп. В скором времени может начаться пандемия. Повторится «испанка», унёсшая когда-то давно миллионы человеческих жизней…

Мне их искренне жаль, а ещё больше себя, жену, детей и всех моих далёких и близких родственников. Представил себя валяющимся в кухне на полу, уже остывшим, рядом с моей любимой охотничьей собакой – дратхааром Лаймой – и тремя кошками жены. На глаза невольно накатились слезы.

– Успокойся, милый. Ты же мужчина, – подбадривающе улыбнулась жена, – Господь Бог даст – выживем.

В ответ я делаю кислую улыбку и переключаю телевизор на другой канал. На этот раз на экране видны камуфлированные амбалы. Они стоят с охотничьими ружьями в руках и палят по верхушкам деревьев. Снег вокруг усыпан пустыми гильзами.

– Вы кто? – задает вопрос тележурналист.

– Я шеф охраны птицефабрики нашего района, – ответил один из парней.

– Чем в настоящий момент занимаетесь? – пытается выяснить причину довольно беглой стрельбы тележурналист.

– Мочим птиц перелётных! Создали из сотрудников службы заградительный отряд и бьём птичек на подлёте к фабрике. Спасаем кур-несушек от этих больных стервятников. Он картинно тычет стволом ружья в землю. Камера крупным планом выхватывает на снегу двух битых воробьёв и пару синичек. От увиденного у меня раскрывается рот.

– Они больны?

– Проведём анализ битых птиц на вирус гриппа A(H5N1) – и всё узнаем.

Он вскидывает оружие и классическим дуплетом валит с дерева очередного воробушка…

– Это ещё не вся защита, принятая руководством фабрики от гриппа птиц, – продолжает директор. – Работницы фабрики перелётных птиц травят.

Сюжет засыпки из огромного ведра яда в кормушки для пернатых добивает меня окончательно.

– Выпей валерьянки и успокойся, – успокаивает меня голос женщины, с которой вместе прожит не один десяток лет. – Тебе на работу не пора?

– Пора!

Закончив завтракать валерьянкой, иду собираться на службу.

В гараже руки всё ещё вздрагивают, и я еле-еле попадаю ключом в замок зажигания автомобиля. Наконец получается. С силой выдыхаю из лёгких воздух, поворачиваю ключ, и машина заводится.

Выезжаю на трассу. Весеннее солнце слепит. На деревьях кругом сидят вороны и радостно каркают. Тыкаю пальцем в кнопку автомобильного приёмника. С минуту звучит успокаивающая лёгкая музыка. К жизни возвращает голос диктора:

– Наша радиостанция продолжает разговор о проблемах весеннего птичьего гриппа и надвигающейся на страну возможности возникновения пандемии.

Радиослушательница задаёт вопрос:

– Грипп птиц выделяется во внешнюю среду аэрогенно, с птичьей слюной и их помётом. Так?

– Так!

– А вот тогда ответьте: если человек съел больную гриппом птицу, его кал будет заражён или нет?

Диктор молчит, думая, что ответить на такой хороший вопрос. Будь я на его месте, сказал бы: «Чтобы убедиться, нужно тот помёт попробовать». Наконец что-то невнятное несётся из эфира.

С тяжёлыми мыслями подъезжаю к работе. На улице – киоск «Роспечать», где я каждое утро покупаю газеты. Не изменяю своим традициям и в это весеннее утро.

Здороваюсь с охранником на входе, поднимаюсь на этаж и захожу в кабинет. Товарищи по работе уже на месте. Спрашиваю их:

– Как дела?

– Ничего. Точнее – ничего хорошего. Видно по всему, что весенняя охота в этом году вряд ли откроется. Чем будем людям в охотхозяйствах зарплату платить?

– А разве государство наше в связи с пандемией ущерб не компенсирует? Обстоятельства же форс-мажорные.

Ребята смотрят на меня как на дурака и улыбаются:

– Жди компенсации. От арбуза уши нам вместо денег. Всё давно поделено без нас.

Объяснено всё доходчиво, и я открываю газету. Страницы пестрят сводками о птичьем гриппе: «Вирус подходит к крупным городам России!»

На первой странице письмо-сообщение от главного санитарного врача России и заместителя руководителя по ветеринарному надзору России. «Охоту на уток запретить. Организовать повсеместно отпугивание дикой птицы от мест их гнездовий на расстоянии от 3-х до 10-ти километров от всех населённых пунктов России, включая акустические и другие методы воздействия, силами специальных бригад-отрядов охотников. Не разрешать гнездиться врановым и регулировать численность диких голубей…»

Вот это да! Воистину правы классики: Россия славится не только плохими дорогами, но и дураками. Какие руководители, такая и методика борьбы с птичьим гриппом.

Закрываю глаза и на минуту представляю, как сформированные из народа заград-отряды стоят вокруг деревень, сёл, посёлков и городов страны, включая Москву (где такие рекомендации и подписывались), и разными методами: акустическими, можно и при помощи пятой точки, раз пошла такая пьянка, – отпугивают диких птиц, возвращающихся по весне на свою историческую родину. Ещё лазят по деревьям, ломают гнёзда грачей, ворон, галок и сорок. Те, бедные, кружатся над борцами с птичьим гриппом, каркают и от страха гадят прямо им на головы. Картинка получается неслабая.

А голуби – птички мира? Как их всех кончить в городах? Был один метод кировских парней-охотоведов. Позабылся за давностью лет, но, видно, пришла пора вспомнить и поделиться с главным санитарным врачом России. Нужно ночью с фонариками разом забраться на все московские чердаки, переловить там голубей и поотрывать им головы.

Отрываю взгляд от газетных страниц и спрашиваю товарищей, тряся газетой.

– Мужики, читали, что тут опубликовано?

– А как же!

– И что?

– Ничего. Одно слово – пандемия!

Читаю дальше вслух: «Уже сейчас пало и уничтожено более одного миллиона голов домашних птиц». Ребята слушают, молчат и пожимают плечами.

Чтобы отвлечься и переварить полученную газетную информацию, кипячу чайник и завариваю крепкий чай. Всем рекомендую. Глоток, другой – и вспоминается хорошее. Например, рассказ замечательного американского писателя Марка Твена «Как я редактировал сельхозгазету». Рассказ был им написан лет так сто назад, а сколько похожего! У Твена: «Брюкву не следует рвать руками, от этого она портится. Лучше послать мальчика, чтобы он залез на дерево и осторожно потряс его…» Или: «В настоящее время, когда близится жаркая пора и гусаки начинают метать икру…» Правильные строчки. А каково изложение! Может, и авторы напечатанных рекомендаций тоже в детстве читали Марка Твена, а сейчас вспомнили рассказы и пошли по его стопам? Ведь тогда Твен выполнил то, что задумал. После его редактирования сельскохозяйственная газета стала самой читаемой и тиражи её увеличились в разы.

Перевернул страницу газеты. Оказался прав! Прочитанный рекомендательный документ о борьбе с гриппом птиц затронул сердца многих, не только моё. «Вице-губернатор края сказал, что беда пришла к нам и постучала в дверь… Охоту закрыть…» «Губернатор области сообщил, что угроза птичьего гриппа весьма актуальна. Необходимо по областям создавать штабы по ликвидации птичьего гриппа». В другой области рассматривается возможность проведения отстрела дичи в местах массового скопления птицы у населённых пунктов. В другой санитарно-эпидемиологическая комиссия при областном правительстве охоту весной закрыла, о чём отчиталась перед народом, чем спасла нас всех от страшной птичьей гриппозной пандемии.

Прямо не сообщения, а сводка с фронтов о борьбе россиян с врагом – перелётными птицами.

Автоматически продолжаю смотреть на газетные страницы. Ох! Бросило в жар! Очередные рекомендации: «На водоёмах, где много птиц, их помёт может прилипнуть к рыбьей чешуе. Рекомендуем пойманную рыбу почистить, помыть и только тогда готовить…»

Тут пахнет уже не пандемией, а общей шизофренией. Скоро и рыбу запретят ловить летом на удочку. Потом ягоды в лесу собирать. Могут запретить картофель и капусту сажать и собирать. Яблоки, груши и сливы не рвать с деревьев – птички же летают там где хотят и гадят где им вздумается. Да, дела! Холодный пот в который раз течёт по телу. Хватит читать. Закрываю газету.

Звоню в деревню другу, охотоведу-однокашнику, к которому собирался поехать на открытие весенней охоты:

– Привет!

– Привет!

– Как дела?

– Отлично! Приезжай к нам на охоту.

– Что? На какую охоту? – Мой голос дрожит.

– Ты что, в своей Москве совсем свихнулся? Весеннее обострение? – Слышно, как товарищ смеётся.

– Пандемия же! – кричу я.

– Совсем дурак! Наши птицы гриппом не болеют, а посему у нас весенняя охота открыта.

– А если народ погибать начнёт, что тогда?

– Тогда и посмотрим. Что ему, народу, будет? Бабы русские ещё нарожают, было бы от кого! – Он ржёт в трубку. – Только перед приездом ко мне в областной центр не забудь заскочить и взять там путёвку и лицензии на гусей и вальдшнепов. С подсадной уткой на селезней охота, к сожалению, закрыта. От вас, из Москвы, письмо было, кто-то особо умный подписал. Фамилии того мужика не помню. Кажется, на «о» начинается и на «о» заканчивается. – Товарищ хмыкнул. – Ещё водки бери побольше. А памятку, как теперь себя на весенней охоте вести, тебе в охотобществе выдадут вместе с путёвкой. – Опять смех.

Разговор с другом закончился.

– Что там? Неужели у кого-то в области открыта охота? – спрашивают парни.

Киваю головой.

– Поедешь?

– А куда деваться? Договаривался же заранее.

– А грипп птиц? Пандемия?

– Посоветовали водки побольше взять, марлевую повязку, резиновые сапоги и перчатки.

– Ну, тогда ни пуха тебе и ни пера! – Ребята улыбаются.

– К чёрту вас!

Вечером сборы на охоту. С рассветом мне выезжать. Собираю вещи: ружьё, патроны, одежду, водку. Жена смеётся.

– Не много ли ты взял водки?

– Чем больше, тем лучше. На всякий случай. Для профилактики птичьего гриппа.

– Ты добытых птиц домой не вези. Не дай бог, нас всех перезаразишь. Там ешь. В лесу.

– Ты что такое говоришь! Для чего же я тогда на охоту еду, если не за добычей.

– Не знаю, за чем ты едешь. Лучше закопай в землю свою дичь, если без охоты тебе не живётся.

– Хорошо! Закопаю всё, что добуду, – соглашаюсь я.

У самого ощущения, как на войну ухожу. Итог: бессонная ночь. Только глаза закрою, как сразу вижу летящих надо мною птиц. Они машут крыльями, чихают и кашляют и ещё гадят и гадят. Прямо на меня. Одно слово – грипп…

Утром, провожая меня, жена только спросила:

– Собаку разве не берёшь? Вон как скачет по дому. Радуется.

– Нет, – сказал я, как отрезал. – В эту охоту буду один. А она пусть ещё поживёт. Какие её годы? Самый возраст.

– Ну-ну! – усмехнулась жена.

Дорога свободна от машин. Выходной, и ещё рано по времени. Московский народ отсыпается и пока не думает ехать на природу. Обращаю внимание на берёзу у обочины. Скворцы, их там сидело штук шесть, может семь, осмотрелись, погалдели и все разом сорвались с веток. Полетели над домами в сторону леса. «Покакали, заразили народ и полетели помирать», – подумал я и горько усмехнулся.

У последнего дома папа и сынок приколачивают к дереву скворечник. Ну не дураки? Папа ладно, мужик уже, пожил, хотя по виду и не старый. А ребёнок только жить начинает. Совсем карапуз. С виду здоровый, розовощёкий. Жалко пацанёнка. Лица у них довольные, радостные, думают, что доброе дело делают.

Я перекрестился и вздохнул:

– Прости их, несмышлёных, Господи. Ведь не ровён час от птиц и погибнут. Сами, их мама и жена, а дальше – больше. Погибнет от птиц весь городской люд.

Я остановил машину. Любители птиц только слезли с дерева, а скворушки уже перед скворечником крутятся. Один из них, из вредителей, сел на крышу домика и запел. Это папа. А мама-скворчиха нырнула через леток вовнутрь. Всё теперь заражено. Крыша и стены скворечника, подстилка из соломы для гнезда, дерево и люди под ним. Крышка! А папа-скворец поёт. Вот гад! Шарахнуть бы сейчас из стволов мелкой дробью по нему, его домику со скворчихой внутри в соответствии с инструкцией по борьбе с птичьим гриппом, которая подписана главным санитаром страны. А нельзя. В милиции не поймут. Здесь черта города. За такую борьбу органы правопорядка и посадить могут. Вдруг работники в органах умных инструкций не читали? Себе получится дороже. Расстроенный, я дал газу и продолжил свою поездку на весеннюю охоту. Вот там, в охотугодьях, у меня будет возможность разобраться со всеми перелётными птицами. Вот тогда… Я стал вспоминать, сколько штук патронов загрузил вчера в багажник машины. Получилось, что для разборок должно хватить, и даже с лихвой.

Еду и автоматически пытаюсь считать на деревьях скворечники. Насчитал двенадцать хороших, крепких домиков. И кругом скворцы-враги. Суетятся, чирикают и поют. Ещё на берёзах сидят грачи, на земле голуби и галки.

…В областном обществе охотников за столом сидит затюканный жизнью мужик-охотовед. Пора выдачи путёвок, как говорится – это самый «сенокос». Только лично для охотоведов это время не самое лучшее. Работаешь в угодьях, работаешь – и на тебе. Начинается охота, и нужно народу на ту охоту путёвки выдавать и ещё выслушивать кучу дурацких вопросов каждую минуту, и так изо дня в день. Многие охотники уверены, что они за открытие охоты просто должны выпить с охотоведом. Так и несут, так и несут. Бывает, к вечеру человек, ответственный за выдачу путёвок, просто никакой. На следующий день всё повторяется. Слаб человек. Так и заболеть недолго. У охотоведов несколько болезней. Но основных – две. Это алкоголизм и комариные укусы. С алкоголем всё более-менее ясно, а вот комары бывают только тогда, когда уставший от работы охотовед уснёт на природе. Весной, правда, комаров нет. А есть птичий грипп. И я спрашиваю у охотоведа:

– Командир! Можно у тебя памятку получить по борьбе с птичьим гриппом?

– Что? – Он смотрит на меня, явно не понимая, чего от него хотят, хотя глаза у парня умные.

– Памятку, как от перелётных птиц гриппом не заразиться.

Охотовед откинулся на спинку стула и посмотрел в окно, произнёс:

– Вы на охоту хотите?

– Да!

– Тогда берите, пожалуйста, путёвку и езжайте в охотхозяйство. Там вас всем обеспечат. Мы дали в районы нужные указания. – Сказал и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Езжайте на охоту, у меня кроме вас ещё куча людей. Вон идут.

Охотовед указал на очередь. Народ загалдел, слушая наш разговор:

– Ты чего, паря, больной? Не хочешь охотиться, сдай путёвку и дуй домой. Памятку ему против гриппа… Водку купи!

– Купил уже, – оправдывался я.

– Молодец! – похвалила очередь меня.

– Езжай, не задерживай!

На улице под мою ногу попался клюющий крошки голубь. Сидит себе на асфальте прямо у крыльца охотобщества и клюёт. Хоть бы хны ему. Я не удержался и пнул птицу ногой. От удара голубь перевернулся в воздухе, и из него во все стороны посыпались перья. А ветер-озорник потащил их вдоль улицы.

– Хулиган! – крикнула мне старушка, которая кормила голубей.

– А вы – гриппоразносчик! – парировал я.

– Мам, а за что это дядя птичку обидел? Он их ненавидит? – Девочка, по виду лет пяти, удивлённо смотрела на меня.

– Леночка, дядя или не в духе, или того. – Мама сделала жест пальцем у виска.

Я не сдержался и стал отвечать. Обидно же.

– Я того? Мы все того! Газеты читать нужно.

– Точно, мама. Дядя того. – Леночка со знанием дела покрутила пальчиком у своего виска.

– И телевизор смотреть, – добавил я к сказанному и быстрым шагом направился к машине.

До дома Михаила и его охотхозяйства оставалось ещё километров сорок дороги. А время было за полдень…

Дома товарища не оказалось.

– В охотугодьях он. На охране, – сказала дочка. – Дядя Валера, вы разгружайтесь. Обедать садитесь. Папа скоро будет. Он вас ждёт.

Сидя за столом на кухне я откупорил одну из привезённых с собой из Москвы бутылок водки. Конечно, только с целью профилактики птичьего гриппа. Начало поездки обнадёжило… Особенно когда я наполнил и махнул стаканчик. Водка-микстура как-то сразу обожгла горло. Дух перехватило, и я закусил кусочком варёной курочки. Пошло в самый раз. Жена молодец, приготовила птичку в дорогу. Жую… Через минуту мне вдруг становится не по себе. Что это? Зачем я посмотрел на куриную ногу, которую только что кусал? Рука застыла, челюсти свело, и заныли зубы. Перед глазами прыгают мелкие вирусы гриппа. Сидят, сволочи, на курином мясе, ржут и показывают на меня руками-культяпками. Вот я и попал! Зажмурился и закрутил головой, отгоняя видение. Открываю глаза. Ничего. Вирусы пропали. Дрожащей рукой лью водку в стакан. Хлоп! Выпил. Водка во рту, а я жду и её не глотаю! Пусть получше продезинфицирует ротовую полость. Теперь можно. Жидкость уходит в меня и бьёт по голове.

Куриную косточку аккуратно кладу в тарелку. Ну, у меня и жена! Курицу в дорогу умудрилась сварить. Вернусь, поговорю. Так и вдовой остаться может… Но уже после третьего стаканчика все мои страхи заразиться гриппом птиц улетают далеко-далеко. Возвращение к жизни полное.

– Дядя Валера, вы как себя чувствуете? – проявляет ко мне заботу дочка друга.

– Отлично! – говорю я. – А собака ваша где?

– Во дворе, где ей ещё быть. В вольере сидит.

– Мне хочется её курочкой угостить.

– Целой? – удивляется девочка.

– Всей, как есть.

– Зачем? Вы же курицу толком и не ели.

– Так надо, – шепчу я, поднося указательный палец к губам.

Хлопаю очередную рюмашку и иду кормить собаку. Видя меня, та радуется, а когда ловит и зажимает в пасти целую курицу, мы становимся лучшими друзьями. Собака доела курицу, и я её перекрестил.

– Ты собаку кормил? – Голос Мишки вывел меня из оцепенения.

Я обернулся:

– Кормил! – подтвердил я, и мы пожали друг другу руки. – Курочкой!

– Московской? – спросил он.

– Липецкой! Сваренной в Москве моей благоверной.

– Это хорошо. Получается, на сегодня псина сыта. Можно больше не кормить. Сплошная экономия.

– А как же грипп птиц? – съязвил я.

– Вот ты о чём! Это у вас, в столице, грипп. А у нас в деревне тихо-тихо… Собирайся давай, а то на вальдшнепиную тягу опоздаем.

– Угу! – согласился я и пошёл за Мишкой в дом.

Пока собирался, товарищ сидел на кухне и ел. А когда увидел меня в охотничьей одежде и с ружьём на плече, улыбнулся.

– Краше в гроб кладут, – произнёс он.

– Маску марлевую на лицо и перчатки резиновые на руки дашь? – попросил я и налил себе очередной стаканчик, конечно, водки. Добавил: – И памятку!

– Дам, – успокоил меня Мишка. – Только в охотугодьях. Устроит тебя такой расклад?

– Хорошо. Согласен. Тогда в машину пойду, – сказал и вышел на улицу.

Кое-как забрался в Мишкин уазик и закрыл глаза. Потянуло в сон. Всё-таки водка – лекарство что надо. От всех болезней. Главное, чтобы её в меру было. Например, как сейчас…

Подошёл Мишка, сел за руль, и мы поехали. Он на работу – охоту, а я – сам не знаю, куда и зачем.

Через сорок минут мы на месте. Как раз тут я охотился у Мишки прошлой весной. Всё мне знакомо. Поле, деревья, просека. Вальдшнепы здесь тянули – лучше не придумать, аккурат вот возле этой берёзы.

Мишка смотрит на часы, говорит:

– До начала тяги остается минут двадцать. Ты оставайся, а я вокруг погуляю. У местных мужиков проверю путёвки на охоту. Не все приобретают. Так в лес и норовят сунуться на халяву.

Сказал и ушёл.

Я остаюсь один на один с русской природой, вальдшнепами и птичьим гриппом. Без маски, перчаток. А как себя вести в период жесточайшей птичье-гриппозной пандемии – инструкции от Мишки-друга так и не получил. Дружи после этого с таким человеком. Мне снова очень, очень стало себя жалко. Тут ещё и водочка помаленьку начала из головы выветриваться. Пришёл страх. Я зарядил старенькую двустволку и двинулся к берёзе навстречу неизвестности…

Сколько хороших людей-охотников во все времена воспевали вечернюю брачную тягу куликов-вальдшнепов в стихах и в прозе? Не счесть! Они могли это делать. Им было хорошо и комфортно, когда они охотились. Тогда птицы гриппом, может, и не болели. А медицина ещё не достигла такого уровня, как сейчас, и, главное, санитарные врачи были не такие шибко грамотные. Им бы, певцам вальдшнепиной тяги, попасть в моё время. Перестройка, новые нравы, во всём гласность, информация, от которой меня трясёт. Стою и не замечаю красоты весеннего леса. Страх и головная боль. Стучу по карманам, а солнце заходит за деревья. До полёта первого вальдшнепа остаются считанные секунды. Фляжка – подарок жены на день рождения, – наполненная водочкой, настоянной на калине, приятно охлаждает горячую ладонь. Читаю вслух написанные слова: «Добыл бобра – спас дерево». Усмехаюсь и жадно глотаю содержимое. Жидкость обжигает горло и сухие губы. Хорошо! Чуть-чуть горчит на языке. Приятно! Водочка настоялась в меру. Не ошибся на этот раз в количестве ягод на бутылку. По-разному бывает. Глоток, глоток, глоток и ещё глоток. Жду, когда полегчает. Смотрю на флягу и мысленно меняю надпись на таком особенно нужном для этой весны охотничьем снаряжении: «Убил перелётную птицу – спас гражданина России».

– Хор! Хор! Цик! Цик! – слышится с неба.

Повернул голову на этот волнующий и чарующий звук.

– Летишь, сволочь! – процедил я сквозь зубы.

Фляга лежит на пеньке, а ружьё у плеча.

– Ах! Ах! – Пламя из стволов, и лесной куличок тряпкой падает к ногам.

Хочется его раздавить. Растереть. Втоптать в землю. Поднимаю над птахой ногу и…

– Чёрт! Что со мной? Я что, тоже стал дураком, как и те, которые верят в птичий грипп? Вирус A(H5N1)? Может, и не верят, но говорят о том, что верят, по телевидению, радио и пишут в газетах. Пишут приказы, письма и распоряжения идиотского содержания.

– Довели! Ух!

Я положил на землю ружьё. Нагнулся над лужей весенней талой воды и зачерпнул её ладонями. Холодную, чуть темноватую, пахнущую прелой травой. Поднёс ладони к лицу и резко плеснул. Ещё раз, ещё. Медленно ко мне вернулось сознание, любовь к природе, охоте и Родине.

– Эх! – громко сказал я и сделал большой глоток прямо из лужи. – Пошли все к чёрту! Никто и никогда не отнимет у меня охоту – лучшее занятие для лучших мужчин! Прости меня, мой охотничий бог! – прошептал я и нагнулся за вальдшнепом.

Он лежал на земле еле заметный из-за своего ржаво-бурого оперения. Я поднял птицу, держа её за длинный клюв. Улыбнулся своей глупости и тупости. А может, от нахлынувшего на меня в этот момент счастья…

– Хор! Хор! Цик! Цик! – Очередной вальдшнеп, рисуясь на фоне вечернего неба чёрным силуэтом и мягко взмахивая крыльями, вылетел из-за деревьев.

Я не стрелял. Стоял и смотрел, провожая птицу взглядом. Пусть живёт. Вальдшнеп летел, хоркал и цикал, а не чихал и кашлял и не осыпал заражённым помётом чарующий весенний лес…

– Птахами любуешься? – Мишка появился неожиданно.

Я даже вздрогнул.

– Знаешь? – спросил я и замолчал.

– Чего? – Он смотрел на меня, ожидая, что же я такое хочу спросить.

– А гриппа A(H5N1) ведь нет.

– Ты даёшь! – усмехнулся он. – Верил, что ли?

Я кивнул.

– Видел дураков. Сам дурак. Но чтобы таких. – Он ткнул мне в грудь пальцем и тут же покрутил им у своей головы.

Этот жест я за последний день вижу уже в который раз. Грустно.

– Ты ФД! – Мишка подвёл итог своему монологу.

– Что?

– ФД! То есть форменный дурак. Таких же дураков слушаешь.

Я не обиделся. Он был прав!

– А орал ты чего? На всю ивановскую, словно тебя тут резали?

– Это я прозревал!

– А-а-а! – протянул Мишка.

Он увидел на пеньке фляжку. Нагнулся, поднял, открутил крышку и понюхал. Взболтнул содержимое ёмкости, проверяя, осталось ли что? И за пару глотков осушил фляжку до дна.

– Всё! Хорош напиток! – крикнул он.

– Лучшее средство от птичьего гриппа, – выдал я.

– Так да! – по-местному подтвердил Мишка, аккуратно завинтил крышку и вернул фляжку мне.

– Трофей кидай в рюкзак и пошли к машине. Завтра едем на гусей…

Полностью стемнело, только где-то далеко-далеко за лесом догорала заря и гоготали гуси, возвращаясь на родину.

Ночью я спал аки младенец, без снов и сновидений. Так, кажется, в таких случаях говорится?

Мишка толкнул меня в плечо.

– Поднимайся! Пару часов поспал – и хватит. Пора завтракать. Пока туда, пока сюда, пока доедем до места, там и рассветёт. Гуси ждать не будут. Местные охотники на те поля тоже путёвок накупили. Птицу могут по тёмному расшугать. Местные – они гриппа не боятся. Так-то!

Он вышел из комнаты, а я стал одеваться. Завтракали молча. Поел и вышел на улицу. Немного знобило. Весна, апрель, и по ночам ещё довольно холодно.

– По машинам! – скомандовал Мишка, и я полез в авто.

В уазике трясёт. Сижу в кабине и смотрю перед собой.

Наконец съехали с дороги на поле. Машина юзит, гудит, но едет. По грязи нас кидает из стороны в сторону.

– А чего так болтает?

– Так рессоры плохо прикручены.

– Так прикрути!

– Некогда возиться!

Проболтавшись по полю ещё минут двадцать, мы остановились аккурат на вершине холма. Когда-то в этом месте стояла деревня, от неё сохранился только небольшой вырытый жителями пруд, по берегам заросший кустарником.

– Тут в кустах и хоронись, – говорит Мишка. – Гуси здесь валят. Самый у них пролёт. Прямо так и давят на пруд, так и давят! – Он показывает рукой направление, откуда и куда валят птицы.

– А чего им сюда давить? – интересуюсь я, стараясь подражать местному говору.

– Чего? Озимые в нашем районе остались только на этих полях. Больше нигде не сеяли. – Мишка на секунду замолкает, осматривает поля. – А жрать-то всем надо. Поэтому сюда и давят. Понятно?

В подтверждение Мишкиных слов стало слышно, как где-то в стороне, над полем, загоготали гуси.

– Что я говорил! – радостно заявил он. – Гуси кричат. Ночёвка у них там. Не так далеко. Охотники, видно, заходят, они стайку и подняли. Чуток посветлеет – сразу и пали. Уничтожай птиц гриппозных, – смеётся Мишка.

– А ты?

– Мне работать. На инспектирование пойду. А ты, когда охотиться надоест, меня тут не жди, собирайся и шуруй к деревне. Она там, за бугром. Жди у околицы. Я обязательно буду. – Он показал, куда после охоты мне идти, сел в машину и укатил.

А я стоял и смотрел, как два красных огонька – сигнала от Мишкиной машины – удалялись в поле. Пока не исчезли полностью.

– Уехал, – сказал я сам себе и осмотрелся.

Кусты тут ничего. Густые. Есть где спрятаться. Первым делом переломил и зарядил двустволку. Снял с плеч рюкзак и полез под самый большой из кустов. Пока прятался, слышал, как гоготала гусиная стая.

Вот он, долгожданный миг удачи. Низко, на выстрел, десятка два гусей летят прямо на меня. В предрассветных сумерках птицы кажутся чёрными и огромными.

– Га-гак! Га-гак! – переговариваются гуси между собой.

Они всё ближе и ближе. Поднимаю ружьё. Мешают ветки. Матерюсь полушёпотом, только сейчас понимая, что хороший для маскировки куст может быть совершенно не пригодным для прицельной стрельбы по налетающим птицам.

– Га-гак! Га-гак!

До куста, в котором я сижу, гусям остаётся метров тридцать, двадцать, и наконец они прямо надо мной…

Отвлекусь на минутку от охоты. Давайте вспомним, как в умных книжках пишется про основы стрельбы из гладкостволки: «Точная стрельба из охотничьего ружья требует быстроты и последовательности движений, затрагивающих тело охотника, его ружьё и глаза».

Возвращаемся под куст.

У меня в тот момент всё происходило с точностью до наоборот. Тело моё полусидело-полулежало в середине куста. Ружьё зацепилось за сучок ремнём-погоном, отчего ствол этого самого ружья упёрся в другой сучок – и ни с места. В глаз попала маленькая соринка. Текут слёзы. Глазом я ничего не вижу. Щурюсь другим, фокусируя его на подлетающих птиц. Пытаюсь прицелиться и дергаю ружьё. Раз-другой – и ремень-погон отцепляется. Слава богу! Гуси тем временем пролетели над кустом. Но я жму на курок. Какое там, к чёрту, предварительное упреждение! Бах-бах! Грохнул первый ствол. Бах-бах! Грохнул второй ствол. Сучья, куски коры, сухие листья – всё летит мне в лицо. Вопрос у меня только один: «Где гуси?» Ничего не вижу, так как и второй глаз полон всякого мусора.

– Ёканый бабай. – Ругаясь, выползаю из-под куста.

Сразу за прудом гремят выстрелы охотников по пролетевшей только что стае.

Выстрелы справа, слева, внизу. Гуси полетели, и потеха началась. Светлеет с каждой минутой. Новые и новые гуси тянут-летят над полем, выстроившись углом-клином. По косякам слышится стрельба. Птицы после выстрелов ломают строй и набирают высоту. Улетают дальше и дальше.

Другие летят, гогочут, перестраиваются волну волнистую линию. Почему-то разворачиваются и идут прямо на меня. Я падаю на землю ничком. Лежу на животе прямо в луже. Стараюсь всем телом вдавиться в холодную весеннюю землю. От воды намокают куртка и брюки. Чуть-чуть поднимаю голову и смотрю. Не свернули. Стая летит! Летит! Опускаю глаза. Мысль только одна: не свернули, не свернули.

– Га-гак! Га-гак! Га-гак! Клинг! Клинг! – общаются гуси.

Они совсем рядом. Я их прекрасно слышу. Резко переворачиваюсь на спину и делаю дуплет. Слышно, как дробь стучит по птичьим перьям. Те как летели, так и летят. Высоко!

Встаю на колени и перезаряжаю ружьё. Снова гуси! Вылетаю прямо из-за кустов, и вот они надо мной. Стреляю, толком не успевая прицелиться. Бах! Бах!

– Га-гак! Га-гак! Клинг! Клинг! – ругаются птицы, и я опять не попадаю.

Перезаряжаюсь, и вот очередные гуси. Теперь, правда, летят чуть в стороне. Мне кажется, что до них далеко, и я пропускаю стаю без выстрела. Они отлетают от меня всё дальше. Вдруг вижу, как одна из птиц на секунду замирает в полёте и тут же валится вниз, на поле. До меня доносятся звуки выстрелов. Соседям повезло. Радуюсь за них и вдруг вспоминаю о вирусе A(H5N1). Неизвестно, кому ещё повезло.

– Га-гак! Га-гак! – кричат гуси.

Время пролетает незаметно. Патронташ пустой. Сегодня явно не мой день. Стреляю и стреляю, а гуси летят и летят, не падают и не падают.

«Может, я плохой стрелок? Ну и пусть! Зато сам живой. И живой останется вся моя семья. Что бы Мишка ни говорил, а вирус и в Африке вирус. Или я снова дурак?»

Часам к десяти утра массовый пролёт постепенно заканчивается. Охотничий народ затихает, кучкуясь у машин и костров. Гусиные косяки становятся недосягаемыми. Птицы летят в «кислородных масках», так говаривал мой отец, когда брал меня, пацана, с собой на охоту.

А я сижу под кустом, курю и любуюсь весной. Кругом валяются пустые гильзы, и ни одного гусиного трофея. Но я счастлив как никогда. Прекрасное весеннее утро заменяет мне все возможные трофеи. Пора идти. Поднимаюсь, вешаю на плечо ружьё и рюкзак и направляюсь к деревне. Мишка, может, уже там?

Путь мой лежит как раз через то место, где падал гусь, сбитый охотниками. Подхожу и вижу, как два мужика валяются у костра на краю поля в низинке. Оба лежат пластом. Над костром висит котелок с недоеденным супчиком из утреннего гусика. Как определил? Просто. Первое, это по перьям. Они, гусиные, в изобилии разбросаны по траве и кустам. Птицу ощипывали прямо у костра. Второе, по супчику. Из котелка торчит гусиная гузочка. Всё! Хана мужикам! Называется, поели весеннего гусиного супчика. А я и не знал, что птичий грипп убивает человека всего за несколько часов. Вот ребятам не повезло. Бедолаги! Сбили одного гуся, и тот оказался гриппозным, и летальный исход такой охоты не заставил себя долго ждать. Сразу видно, большая степень заражения от добытой птицы. Даже термическая обработка тушки ничего не дала. В деревне нужно будет позвонить в милицию и в скорую помощь. Теперь проблема – затаскают. Ведь я единственный свидетель случившегося. А куда деваться? Долг есть долг!

Наклоняюсь над одним из погибших. Красное лицо и улыбка на губах. Умер счастливым! Но что это? Духан от трупа такой, что хочется закусить, пусть даже гриппозным супчиком. Так-так! Солнышко взошло, прогрело, и охотнички, объевшись супчиком, «умерли» прямо у костра. А вот и яд! Одна под кустом лежит, вторая, третья, четвёртая – и все пустые! Я в весенней траве их сразу и не приметил. Да! Видно, не перевелись ещё богатыри на Руси!

С минуту постоял, порадовался за мужиков. Правду люди говорят: «Нигде так не отдыхаешь, как на охоте!» Переступил через них и двинулся к деревне. Мишка явно заждался.

Место, куда я направлялся сейчас, язык не поворачивался назвать деревней. С десяток убогих домишек, все серые и скособоченные, остальные полуразрушенные. Первое впечатление от увиденного такое: захватчики-враги только вчера покинули эту деревню, хотя Великая Отечественная закончилась более шестидесяти лет назад. А ведь в этих местах фашисты были разве что пленными.

Дошёл до крайнего дома и остановился. На лавочке у крыльца сидел дед. Рядом с ним ходило несколько кур и одинокий гусь.

– Здорово, хозяин! – поприветствовал я старика.

Он осмотрел меня с ног до головы и только после этого поздоровался:

– Здравствуй, коль не шутишь! – И тут же спросил: – Неместный?

– А как угадал?

– Да по одёжке! Такие камуфлированные мужики к нам только из областного центра на охоту приезжают. Наши всё больше в старых ватниках, кирзе и в шапках-ушанках по охотам шляются. Вот в таких, как у меня. – И он похлопал себя по голове, на которой красовалась старая солдатская шапка.

– Да ладно! – не согласился я со стариком. – Сейчас многие охотники на охоту в камуфляжи одеваются. Чай, на дворе двадцать первый век.

– Твоя правда. Век двадцать первый. – Дед умолк…

Чтобы продолжить разговор, я кивнул в сторону его кур и спросил:

– Птицы-то чего мало держишь? Грипп скосил? Вирус A(H5N1)?

– Чаво? – посмотрел на меня, как на придурка, дед. – Какой такой грипп? Грипп, милок, у людей бывает, а курей просто кормить нечем. Жратвы только на этих и набираю. Несут они мне за это в день по два яйца, нам со старухой и хватает. Пенсии сам, поди, знаешь какие сейчас в нашей стране победившего социализма. Хрен да ни хрена – вот и вся цена! А то грипп! – Дед усмехнулся беззубым ртом.

– Ты что, не слыхал, что по Руси вирус птичий идёт? Народ курей всех побил, за миллион штук зашкаливает, – делился я с дедом информацией, полученной из газет, радио и телевидения. – Ты, видно, и газет не читаешь?

– Нет! – мотнул головой дед. – Как бардак в стране начался, так я газет больше не выписываю.

– А телевизор?

– Что телевизор? Провода прошлый год украли, так бабка на ём горшки с цветами держит.

– Как украли? Кто украл? – Я закрутил головой.

Действительно, столбы были, а проводов на них не было. У изоляторов виднелись только куски алюминиевой проволоки.

– Так на металл украли, – доложил дед. – Сдали в заготовку и деньги пустили на выпивку. Вот тебе, паря, и двадцать первый век.

Но я не успокаивался.

– Всё равно, дед, ты бы поостерегся. Птица твоя вдруг заразится, после и ты с бабкой заболеешь. Не дай бог, помрёте.

Дед снова улыбнулся:

– Скорее бы, сынок, умереть. Хватит мир этот коптить. Пора и к верхним людям собираться. – Он поднял голову и посмотрел в небо.

– Га-гак! Га-гак! Клинг! – Над деревней летели гуси.

Послышался рёв уазика, и мы увидели, как по улице к нам ехала Мишкина машина. Через какое-то время она остановилась возле нас. Мишка, не вылезая из кабины, кивнул деду. Тот ответил.

– Садись! – Это он мне.

– Бывай, дед. Не кашляй!

– И тебе, паря, того же желаю!

– Интересный старик, – сказал я Мишке, когда сел в кабину.

– Они, местные, тут все интересные. Особенно старики.

– А правду он говорит, что света в деревне нет?

– Правда! Какая-то сволочь провода спёрла, вот и сидят без света.

– А начальство районное куда смотрит?

– Какое, к чёрту, начальство! Кому до этой деревеньки есть дело? Колхоза нет, а значит, и начальства нет. Так и живут. – Мишка посмотрел на меня.

– Скажи лучше, ты-то как поохотился? Гуси где?

– Летают.

– Это хорошо, раз летают.

Я рассказал про «гриппозных» мужиков.

– Этих «пряников» я давно знаю. Каждое открытие так. Путёвки, правда, на охоту аккуратно покупают. А дальше отдыхают как умеют.

Говорить почему-то больше не хотелось. Молчал и Мишка. Снова заговорили, только когда подъехали к его дому.

– Ещё на денёк останешься? – спросил он.

– Нет! Руки помою, чаю попью, пора и честь знать. Домой поеду.

– Коли так, давай поезжай. Вальдшнепов битых заберёшь? У меня ещё несколько штук с прошлой весны в морозилке лежат. Грипп если и был, то вымерз.

Я задумался.

– Вальдшнепов? Нет, спасибо. Пусть ещё полежат. Если на следующую весну охоту не откроют, вот тогда мы их и поедим. Под водочку! Всё будет повод в гости к тебе приехать.

Мишка ухмыльнулся.

– Так-да! – ответил он.

А я пошёл в дом переодеваться. Обратная дорога предстояла дальняя…

Примечания

1

Бонитет – добротность.

Content

Валерий Петрович Кузенков
Медвежья злоба

Часть первая. Медвежья злоба

За первым медведем

Медвежья злоба

Таймень – противник серьёзный

Золотая лихорадка

Волчьи игры

Рагу по-охотничьи

Блесна из ружейной пули

Хозяйка омута

Дожить до дня рождения

Поспешный выстрел

Закон тайги

Тринадцатый

Драма у таёжного ручья

Возвращение с дипломной практики

Нужный человек

Дело случая

Гуси над Переславским

Спасибо Найде

Поездка в воспоминания

Часть вторая. Про охотников и охотоведов

Разговор о деревне

Охотничьи инспектора

Бахруддин и заяц

Каша с мясом

Теория и практика

Жизнь-невезуха

Путёвка на вальдшнепа, или Ордер на квартиру

Один в лодке, не считая собаки

За изюбрем

Закон жизни

Медвежонок для цирка

План по рыбе

Случай на промысле

Два выстрела

Гончатники

Рыжик и новогодние апельсины

Первый трофей

Лёшкины миллионы

Найденный заяц

Воспоминания о Трубаче

Товарный отстрел

Письма

Часть третья. Люди и волки

Весновка

Люди и волки

Золото, любовь, война и таёжная жизнь

За клюквой

Золотые сны Семёна Сергеева

Охота в период птичьего гриппа

Примечания