Иван Фетисов

Крест на чёрной грани

(Повести, рассказы)

© Фетисов И.В., наследники, 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

* * *

Колос жизни и тревоги

Повествование

Звенит и льётся птичкин голос,

Узнай, о чем она поёт,

Пойми, что шепчет спелый колос

И что за речи ключ ведёт?

Иван Никитин

Глава I

Вот ещё чего не хватало – навалилась бессонница. Лежу дома, в тёплой постели, а ночь напролёт не в силах сомкнуть глаз – будто на фронте, в сырой землянке, в ожидании боя. И раздумья незабытые ползут в горячую голову, как холод из заброшенного подвала. Ну, на фронте, там понятно – гадаешь, что выпадет солдату на его безмерную долю. А откуда тут, дома, сумятица? Спать да бы спать – нет, перебираю годы в растревоженной памяти. Всё чаще и чаще воскресает Иосиф Петрович Соснов. Наставник мой и учитель. Учёный-биолог…

В юности я сравнивал Иосифа Петровича с любимым своим растением – колокольчиком – и поэтому думал, что человек этот, учёный-биолог, бессмертен. Ведь колокольчик – вечный житель лугов. А Иосиф Петрович умеет разговаривать с растениями, и, конечно, они посвятили его в свои тайны вечности.

Вижу старика рядом с собою, хотя знаю: нету уже его на этом свете. Вижу виновато склонённую седую его голову: «Саня, прости… Я обещал дождаться тебя с войны – судьба вынесла приговор свой…»

Вчера я отыскал могилу: на памятнике – пятиконечная звезда и надпись: «Здесь похоронен учёный, селекционер Иосиф Петрович Соснов. Родился 10 марта 1875 года. Умер 18 января 1944 года».

И сегодня, смурной от очередного бессонья, поднялся рано, надел успевшую полинять армейскую одежду и решил побывать на опытном поле. Была когда-то туда заветная дорожка! Иосиф Петрович проложил её в первый же свой 1900 год, когда молодым агрономом приехал в только что обоснованное научное учреждение, где предстояло ему заняться выведением хлебных злаков.

На улице свежо. С Нии тянет тугая речная прохлада. Отяжелённые влажной листвою, чуть слышно шелестят старые тополя.

Тишина.

Из подворотни двора дядьки Ефима высунула морду собака, раза два тявкнула лениво и спряталась. Сметливая, видно, лаять и не собиралась, просто подала сигнал: человек идёт свой, человек фронтовой – лаять на него грешно.

Нудно и колюче скрипит протез – приставная нога. Хоть домой возвращайся, бери солидолу да смазывай. В спешке не разглядел – подсунули уродину при выписке из госпиталя. Радуйся и тому, что дали, – едешь домой! На окраине села, если смотреть в сторону опытного поля, приметно несколько троп. Понаторили в моё отсутствие за три года. Которая Сосновская? Да вот эта, что оторвалась от замшелой изгороди и скрадчиво нырнула в лес. Тропа застарела, укуталась в траву-мураву. Видно, после смерти Соснова редко по ней ходили, отпугивал крутой подъём – выбрали полегче. Метрах в пяти от изначала тропу до земли накрыл ветвистый кустарник. Я раздвинул заросли, принагнулся и поглядел вперёд. Раньше нет-нет да и прорывались на притоптанную землю прямые полоски солнечного света – сейчас стоял сырой и холодный мрак.

Первый невысокий подъём одолел не останавливаясь. Как и тогда с Иосифом Петровичем. Манил второй взгорок – затяжной и покруче. Хватит ли сил подняться? На середине пришлось отдохнуть. Расстегнул ворот гимнастёрки, носовым платком вытер шею, лицо и закурил сбережённой в дороге солдатской махорки. Сидел, пока не истлела самокрутка. Полегчало в отекшем бедре, и весь сам будто бы освободился от чего-то лишнего. Утренняя прохлада сбила налёт ночной вялости.

Теперь – дальше. Тропа повела вправо, к уступу над рекой. С него мне, подростку, Иосиф Петрович показывал клокотавшую внизу Нию. С разбегу рассекла тут река диабазовый пояс, за тысячелетия сточила горбатый перекат и понеслась к Ангаре. Ещё запомнил я три сосенки-сестрички. Пухленькие, с искрящимися зелёными иглами, они походили на празднично одетых девиц. Сосенки росли на голых камнях, виделись чистые, промытые дождями нити корней. Потрогал я тогда их рукой – отозвались нежной коричневой кожицей. Сосенки-сёстры смотрятся в речку, слушают её говорок на перекате.

Я силился представить глубину, куда уходят корни, как они впитывают там живительную влагу, и не мог. Не доходила до моего детского сознания тайна. Так и увёл меня Иосиф Петрович по тропе к опытному полю в тревожном недоумении.

Сосенки заметил издали и поторопился. Соизмеряю цепким взглядом: деревца подросли, раздались вширь ершистыми ветвями.

– Здравствуйте, сестрицы! Узнаёте или нет? Я-то, кажется, не ошибся. Ну, отвечайте…

Я ещё раз поглядел на них, теперь уже каким-то рассеянным взглядом. Что это? Не видно корней! Где? Вон как! Спрятались, мхом принакрылись! А нуте-ка покажитесь! Отвалил волглый пласт мха и между валунов увидел поразившие меня когда-то своим дыханием артерии корней. Но, прикоснувшись к ним, я не понял – корни это или мёртвые камни? Неужели?..

Вкралась тревога, что теперь пальцы моих рук не могут ощущать и различать предметы. Противился этой мысли, старался её заглушить, но она тлела, как уголь под пеплом в загнете.

На опытное поле добрался, когда уже выкатилось из-за гор огнистое солнце. Залитая ярким светом, молодо дышала земля. По полю от края до края теснились друг к другу небольшие прямоугольные деляны с посевами. Вблизи они размежевывались узкими пешеходными дорожками, а дальше, метрах в десяти – пятнадцати, сливались в зыбкое от ветра зелёное озеро: опытное поле… Всё те же десять – двенадцать гектаров давно распаханной земли окружает кольцом могучий лес. Тишина. Здесь всегда было тихо. Защитник от всякого шума лес. Сюда и заморозки наведываются позже. Удачное выбрал Иосиф Петрович место…

Я оглядел первые от края делянки, словно сделал экскурсию в прошлое. На маленьких полюшках, когда я уезжал на фронт, оставались посевы обещающего сорта пшеницы «таёжная». Года через четыре он должен был вытеснить ослабевшую «сибирку».

«Таёжная» красовалась крупным колосом с ядрёными литыми зёрнами на стойкой соломине. Многие колхозные председатели внимания к ней не скрывали, просили семян, но было преждевременно открывать дорогу новой пшенице. Не удалось взять даже пригоршню зёрен первейшему другу Иосифа Петровича Тихону Ознобову, бессменному в здешних местах председателю колхоза. Не поверил учёный Тихону, жадному до новинок, что зёрна не пропадут и, пока сорт идёт по испытательным делянам и будет районирован, колхоз накопит семенной материал.

Я слышал бойкий спор между ними.

– Зря ты, Тимофей Романыч, настаиваешь, – говорил Соснов. – Сорт «таёженки» пока не готов.

– Как? Такой крупный колос, упругая соломина!..

– Вам любо хорошее, но не знаете о плохом. У пшеницы долог вегетационный период, а потому нет гарантии, что пощадят её ранние осенние заморозки.

Не отрывает Тимофей взора своего от пшеницы. Не унять мужика.

– Не дашь – украду. Приеду и сорву несколько колосков.

– Не пугай. Знаю: не украдёшь – человек порядочный.

– А вот рискну. Ради доброго дела.

Устоял-таки Иосиф Петрович перед натиском Ознобова, хотя снял по осени и высоко оценил урожай. И что бы стоило насыпать в кулёк горсть зерна и отвезти председателю?!

Всё это я вспомнил, когда блуждал возле делян и хотел увидеть «таёжную». Напрасны были мои старания – таблички с таким названием не нашёл. Промелькнуло какое-то другое, показавшееся мне грубым, слово «стрела».

Стою перед деляной, отойти не могу. Не выходит из головы загадка – хочу понять, почему вроде бы знакомая «таёжная» стала какой-то «стрелой»? Кто дал такое название? Разве оно лучше того, что было?

Кольнула догадка: можно опознать пшеницу по колосу ощупью. Учил когда-то Иосиф Петрович… Однажды поставил меня в неловкое положение. «Сань, а ты поймёшь ночью, какой перед тобою сорт злака?» – «Пойму». – «Как?» – «Фонариком посвечу». – «Э-э, так, Саня, не пойдёт, с тобою – ни спичек, ни фонаря». – «Тогда не знаю». – «А ты, паренёк, не догадлив, сразу в тупик, а дело между прочим простое. Я распознаю любой сорт, если потрогаю растение рукою. И тебя научу. Это ведь не сложно – притрагивайся почаще к растению, и голос его станет знакомым. Оно живое».

Поторопился протянуть руку к ближнему колосу. Сперва показалось, что, как и прежде, «таёжную» понимаю, но это было обманчивое чувство – ощущение её близости исчезло мгновенно.

Отошёл от деляны, присел на травянистую кромку межи. Подумав, согласился; продолжить старое дело вряд ли смогу. Невозможно – лишился способности, как говорят агрономы, вести отбор растений по внешним их физическим признакам.

Глава II

С беспокойно-смутной надеждой отдать всё, на что был ещё способен, ехал я из госпиталя домой.

От Саратова до Нийска – дорога дальняя. Отмерили половину пути, а я уже несколько раз мысленно побывал на опытном поле, будто сижу не в душном вагоне, а хожу хозяином между делян, с пристрастием оценивая посевы.

На подходе к Нийску и вовсе окунулся в прошлое. Не на фронт, о нём хотелось забыть навсегда – в родные дали.

Сижу на боковой лавке вагона, переполненного нашим братомсолдатом и разноликим гражданским людом, смотрю на пробегающие за окном степи, поля, леса.

Поезд катил и катил к родным местам, и мне казалось, что вот тут, стеснённый крохотным своим жилищем-купе, я впервые почувствовал, что время работает не на прошлое, а на будущее, потому что оно с каждой секундой приближает свидание с Мариной и не виданным мною сыном. Я радовался предстоящей встрече с ними.

Но радость поминутно переходила в тревожное чувство. Я мучился ожиданием встречи и с самого начала, как только попал в вагон, всё думал, как поступить лучше. Подать телеграмму? Мол, такой-то человек отыскался и теперь возвращается домой. Едет Сашка Егоров, бывший солдат, теперь человек с протезом, с чуть было не отмороженными руками, насилу вырвавшийся из смертного плена. Встречайте! Едет бывший помощник учёного-селекционера Иосифа Соснова, мечтавший сделать что-нибудь полезное для науки и унёсший свою мечту на фронт…

Я запасся бланком телеграммы и, не написав ни слова, порвал. В известие о приезде, так почему-то я думал, Марина не поверила бы, стала бы терзаться – что да как.

На третье утро проснулся от того, что в соседнем купе мальчишка, глотая слёзы, заученно твердил матери: «Мамка, дай хлеба!»

Мать отвечала полушёпотом:

– Ваня, нет хлеба. Не буди людей, спят.

– Дай, мамка, дай! Есть хочу…

Я обернулся на голос и откликнулся:

– Ванёк, потерпи. Минуту. У меня есть хлеб.

Вещевой мешок висел на крючке над изголовьем. В нём был выданный на дорогу сухой паёк, теперь оставалось немного – несколько брикетов гречневого концентрата, кусочки сахара да два, по полкирпичика, зачерствевших куска хлеба. Хлеб уже лежал на столике, когда ко мне подскочил Ванюшка, светловолосый трехлётний мальчуган с ямочками на побледневших щеках.

– Вот он. Возьми.

Мальчишка протянул руку, но не коснувшись хлеба, застыл.

– А у вас останется?

– Конечно. Бери, бери. И маму угости.

Я сел поудобнее, чтобы понаблюдать за мальчиком. Пока мать отрезала ломоток, в томительном ожидании его был Ванюшка недвижим, только едва заметно шевелил губами – будто жевал. Но вот мать подала ему тонко отрезанный ломтик, он положил его на ладошку левой руки и стал понемногу откусывать. Откусит да посмотрит – убыл не убыл. Ничто не свете не было дороже, мальчишка видел только лежавший на крохотной его ладони кусочек хлеба.

Хлеб… Самое дорогое из всего, что есть для человека на земле. Не я открыл эту истину, но я действительно знаю цену крошке хлеба и не только по фронтовым окопам. Всё это познано и выношено от выпавших на детство нескольких голодных лет. В ожидании обеда или ужина все мы, ребятишки, усаживались на лавочку возле топящейся железной печухи и завороженно глядели на собиравшую стол молчаливую бабушку. Я тогда не понимал, что сковывала её одна и та же нелёгкая забота: как нас накормить. Бабушка уходит в сени и возвращается, смотря по времени, в обед – так с тремя, в ужин – с двумя замороженными калачами, размеряет их на столе ровными дольками, режет и раздаёт едокам. Размоченный в горячем чае, да если ещё с молоком – калач был вкусен.

Калачи доставались тяжело. По осени, когда поля покидали жнецы, или весной, когда стаивал снег, уходила туда бабушка собирать колоски. Ходила далеко, за 30–35 вёрст на другую сторону Ангары. Иногда она брала с собою кого-нибудь из старших ребятишек, чаще двоюродного брата с сестрой Танюшкой, жили они в балагане или в заброшенном полевом стане подолгу, пока не насбирывали посильную ношу. Колосья отминали и отвеивали прямо на поле, и, когда накапливалось пуда полтора-два зерна, отправлялись домой. Чаще приносили уже размолотое зерно, встречалась где-нибудь по дороге мельница, договаривались о помоле, конечно, за какую-то плату мукой. В нашей округе, тем более на нашей заимочке с десятком полужилых домишек, настоящей мельницы не было. Кое-кто успел только обзавестись самодельными зернорушками. Выходила мука не мука, крупа не крупа.

Лепёшки из такого помола ещё получались, а калачи – нет. Для калачей надо было иметь настоящую муку, и бабушка вроде бы старалась не нарушить старинный крестьянский обычай. Однажды решила бабушка перейти Ангару по весеннему расслабленному льду. Беда приключилась на середине реки: лёд провалился, мешок с мукой у бабушки был за спиной…

Мерно стучат на стыках рельс натруженные колёса. С заспанными хмурыми лицами туда-сюда снуют по вагону люди.

Я посмотрел на доедающего ломтик хлеба маленького попутчика, он ответил кроткой улыбкой. И, ощутив прилив недолгого радостного чувства, я подумал, что накормит Ванюшку наша «таёженка».

Глава III

Светло на душе. Желание сбылось: родное поле рядом. Всё окружающее – и поле, и межу, и лес – вижу таким, как прежде. Те же крохотные (чудится, можно прикрыть ладонью) деляны. И посеянные на них хлеба – те же. Вдали, кажется, что по посевам, – на самом деле по тропинкам между ними, – в белых одеждах ходят женщины с подростками. Они поминутно наклоняются к земле – вырывают сорняки: то кустистый, с мягкими корнями просяник, то молодую, ещё совсем хрупкую лебеду. Работа знакомая! Без неё хозяином поля называться не мыслилось. К аккуратности приучил Иосиф Петрович, грозил наказанием, если живой сорняк замечал.

Нет, только на первый взгляд поле видится неизменным. В опытных посевах появились непривычные для нас культуры. Вон, направо, полоски с ветвистыми растениями, наподобие сурепицы. Не сурепица же? Сурепица – сорняк, сеять её не будут.

Иду смотреть. Оказывается, рыжик. Принудила война – испытать, приживётся ли масличная культура в Сибири? Много делян с картофелем. Из сотен образцов «второго хлеба» учёные хотят отобрать и пустить в производство самые урожайные.

Отвлёкся ненадолго: помаячила в отдалении полоска высокого хлеба. Не «таёженка» ли? Осторожно, короткими шажками, пробираюсь в глубь поля. Поравнялся с женщинами-полольщицами.

Они оставили работу, смотрят: что за человек появился? И вполголоса между собой.

– Не Саша ли Егоров?

– Кажись, он…

Я остановился, поздоровался. Женщины ответили приветливо, приглашают в свою компанию.

– После приду, хозяюшки… Сегодня хочу посмотреть «таёженку». Не знаете, где она посеяна? Вон, не та ли виднеется?

– Там, Саша, «стрела». «Таёженку» не видели. Вернулся на межу – пора отдохнуть.

Строгого хозяина теперь нету, и в поле, конечно, полно сорняков. Видны прямо с межи. Рядом вымахала осотина, как на опаре, разбухла. Вырвать придётся, оставлять вредно. Пустит семена, на будущий год проклюнется тьма-тьмущая всходов.

Переступил неглубокую борозду, разделявшую межу с полем, и попытался пристроиться к осотине. Сделать это оказалось непросто – протез. Чуть не упал, пока приноравливался за стебель половчей ухватить. Но вот, кажется, вышло, как надо. В полунаклоне и, натягивая, держу сорняк в правой ладони, переломился пониже захвата, растение обмокло тягучим зелёным соком. Снова ухватился за оборванный, уже сплющенный и разлохматившийся стебель. Не удалась и эта попытка: корень глубоко и крепко сидел в земле.

Бросив затею, отошёл и сел на межу. Задумался. Осот к осени вырастет опять. И если кто-то попробует вырвать его, всё равно не поддастся – ни осенью, ни будущей весной. Завидна в нём страсть к жизни. Так завещано от природы. Остался ли какой способный возродиться корень во мне? Мог бы сказать мой учитель Иосиф Петрович: «Саня Егоров – человек не потерянный, раз вышел из кромешного ада, то теперь ему велено жить и работать».

На кого опереться? На Степанку рассчитывать рановато, сам ещё не встал на ноги. Старый товарищ Геннадий Комарков – поодаль, на его сочувствие можно располагать, когда уж совсем станет невмоготу. Раньше в любую минуту я мог положиться на благосклонность Иосифа Петровича – да что было, то прошло.

…Вот он, будто живой и здоровый, с усталой задумчивостью на весёлом лице, опять предстал перед моими глазами. Он! Его побуревшая и уже покривившаяся от жары соломенная шляпа и серая из льняной ткани куртка. Идёт. Обходит деляны и смотрит посевы.

Первейшее дело – обойти и осмотреть всё, что посеяно. Так изо в день, из года в год. Ходит, присматривается, размышляет. Тут он – хозяин, властелин, чародей! Как же не чародей, если находит какой-то тайный, только ему доступный язык с растениями. Вот он бережно, с тончайшей осторожностью, останавливает покачивающийся колосок, выпрямляет его, приподнимая, подводит поближе к глазам и, кажется, совсем не дышит, когда смотрит в поблескивающую синью лупу.

Не состоялась обещанная встреча после войны, но во мне осело, поудобнее отыскивая местечко, чувство, будто мы только что настороженно глянули друг на друга.

Нас соединяла, не зная того сама, «таёжная»…

* * *

Заприметил издали, как только свернул с лесной тропы на свою улицу, Марину и Степанку – на лавочке возле калитки. Лица в мою сторону – ждут. Заждались.

Степанка, размахивая ручонками, метнулся навстречу, взял за руку: «Давай, пап, помогу!» – и пошёл, стараясь шагать пошире, чуть впереди.

Марина встретила весёлой улыбкой. Всё было в ней, этой сердечной её улыбке – и не сникшая ещё радость от возвращения из похода, и минутная тревога за дальнейшую свою и мою судьбу, и ожидание разговора, зачатки которого уже отложились в её душе

– Устал, мой родненький фронтовичок? Сядь посиди. Или ужинать?

– Посидим. Немного тяжеловато с непривычки. Приноровлюсь – так ещё со Степанкой в лапту гонять будем.

– Давай сейчас, пап! – сразу нашёлся Степанка.

– Сейчас не получится – мне ещё надо научиться бегать так, как умеешь ты.

Степанка вскоре убежал играть с соседскими ребятишками, а мы, оставшись вдвоём, разговорились.

– Насмотрелся на поле, всё увидел, наверно, уже не пойдёшь?

– Нет, пойду.

– Удивляюсь, что там смотреть?

Марина поглядела на меня с лёгким укором.

– Хожу смотрю, где «таёженка» набирает силу. А ты её видела?

– Конечно… В прошлом году.

– А нынче?

– Кажется, тоже. Где-то, вспомнить бы, на глаза попадала. А-а, вот где – в северной стороне поля. Там же видел?

– Может, ошибся… Гляжу – вроде она, «таёженка», а щиток – с названием «стрела».

– Кто-то, наверно, поменял случайно таблички. Скажем Геннадию – пусть разберётся. Кстати, новость узнала сегодня – от тётки Дорины, мимо её ушей ничто не пройдёт: на учёном совете Геннадия назначили заведующим отделом зерновых культур. Вместо Иосифа Петровича.

– Уж больно Комаркова нахваливаешь. Думаю, на место Соснова следовало назначить равного во всём ему человека.

– Геннадий молод ещё. У него, Саша, завидное будущее.

– Нет уж, Марина, хорошего коня и жеребёнком видно. Вряд ли Геннадий накормит нас хлебом.

– Все учёные с малого начинали. И Соснов – тоже.

– Грех сравнивать этих людей, Иосиф Петрович человек, каких на земле пока мало. К слову, что сделал Комарков за последние три года?

– Мельком слышала: два его сорта, он доводил испытания, начатые другими, выходили на госкомиссию. Не прошли – слабенькие.

– Ну, вот… А ты толкуешь мне о каком-то завидном его будущем. Сомневаюсь, будет ли когда он хорошим творцом. Пока уверен в одном: Геннадию до Иосифа Петровича – как рукою до неба.

– Некого больше было назначить, – Марина улыбнулась. – А ты смог бы?

– Желаешь увидеть меня руководящей персоной? А почему бы и нет? Я имею моральное право стать заведующим отделом. Хотя бы потому, что обязан отдать то, что взял у Иосифа Петровича в долг. Но пока не по плечу – здоровье шаткое. Дальше – посмотрим.

– Я поняла: хочешь быть похожим на своего наставника.

– Если удастся… Я уже говорил – Соснов человек завидной судьбы. Вот, кстати, вспомнился один случай. Послушай, Марина. Расскажи кому другому – могут и не понять, а ты не осудишь, если и ошибусь.

В госпитальной палате я поспорил с одним товарищем, Егором Епифановым. Наш мужик, сибиряк, правда сибиряк городской. На каком-то военном объекте до войны работал. Ему череп осколком от «фауста» проломило.

Лежит почти недвижимо и нахваливает учёных и с ихней, немецкой стороны, и с нашей. Кто из них, дескать, мудрее по части изобретения оружия. Дурачина ты, говорю, это не учёные, а душегубы.

Человеческий ум должен работать на благо. И я привёл в пример Иосифа Петровича.

Егор, то ли от пришедшего после ранения безумия, то ли от природного безразличия в понятии, откуда берётся зло, сердито пробурчал: «Тебя бы, Егоров, за колючую проволоку. Вишь, чего захотел?»

– И что ты ответил?

– Сказал, что учёных, кто сотворяет бомбы и гранаты, надо послать на конфетные и макаронные фабрики.

– Я то же бы сделала, но ведь и до нас с тобою умные люди об этом говорили. Какая же сила остановит это безумие?

– Людям пора одуматься. И надо-то совсем немного: понять, для чего родится человек – жить или убивать друг друга?

– Ладно, Саша… – тихо сказала Марина. – Пора ужинать, и так запоздали. И она позвала Степанку.

Глава IV

Опять в поле. Опять разыскиваю «таёжную». Покоя не нахожу. Осмотрел деляны, мимо которых вчера прошёл не приглядываясь. «Таёжная» не показалась.

Что же такое? Словно ослеп. Столько полосок с пшеницей, а «таёженки» нету, будто сквозь землю она провалилась.

Набрался духу – обошёл поле по окружности. Устал до изнеможения, аж мотыльки в глазах замелькали.

Неподалёку, в березняковом перелеске, звякнул колокольчик. Оглядываюсь: табунятся лошади. Как очутились возле самого опытного поля? Пастбище в другом месте – на прибрежной луговине.

Нашёл хворостину, пугнул:

– Эй, вороные, заблудились!

Лошади насторожились. Где-то позади их – протяжный окрик:

– Б-буланка! Кар-рька! Тпр-ру! Куда понесло? – старик повернул табун и, выйдя на окраину перелеска, посмотрел в мою сторону.

Окликаю его:

– Дядь Ефим!

Раньше с конюхом Ефимом Серебряковым виделись не часто, мимоходом, на улице. Поздороваемся – и по своим делам. Видно, считали, что нет повода для разговора, вроде бы знаем друг о друге всё, что надо. Да ко всему Ефим слыл в посёлке человеком с загадкой: водил дружбу с цыганами. Что их сближало, никто толком не знал, а слухи по округе ходили разные. Говорили, Ефим – сообщник кочующему племени по плохим делам, что в его усадьбе, за недоступными заборами, есть глубокий тайник и цыгане прячут в нём наворованное добро. Поэтому он чуждался злоязыких людей. В защиту Ефима восстал однажды Иосиф Петрович:

– Зря на мужика говорят. С цыганами он дружит из-за привязанности к лошадям!

Дядька Ефим, очутившись рядом, повеселел. Видеть это было радостно.

Обнял мужика за плечи. Тот поостерёгся:

– Полегче, Сашко! Сила-то у тебя, должно, ещё осталась. Не всю высосал немец.

– Малость осталось…

– Ну-ну, – замялся Ефим, вглядываясь, каков я молодец. – Слух прошёл, мол, Саня Егоров вернулся. Верю и не верю. Откуда, думаю, раз без вести канул. Со мной тоже было… Тогда, в четырнадцатом году. Тоже из-за немца получилось. В окружение у самого Могилёва взвод наш влип. Бились целые сутки. Хватило меня осколком гранаты. В лазарет разом не попал, у крестьянки одной лечился. Месяц провалялся. А писаря внесли в книгу неизвестных. Как до дому дошло, бабы, ребятишки, их трое, загоревали. Сиротами же остались. Потом Марья намерилась сойтись с другим человеком. Поди, тебе сказывали про это?

– Не слышал, дядь Ефим.

– Ну вот, жизнь-то и оказалась разбитой. Хоть верёвку на шею набрасывай. На коленях стою перед Марьей, жинкой-то, молю Христом Богом, чтоб снова быть заодно. Да, видно, тот, другой приятней меня был. Не вернулась. Почти три года ни к одной бабе не подходил, а потом уже вроде бы оживать стал. Построил новый домишко, обзавёлся кое-каким хозяйством, а там и приласкалась вдовушка. Ты, конечно, помнишь её, другую-то жинку, Дорину.

– Помню. Добрая женщина.

– Ничё. Жить можно. Живу.

Разговорился дядька Ефим. Накопилось, видать, в душе, а высказать некому.

– Кони-то не заблудятся?

– Не, Сашко, не заблудятся. Теперь к водопою, на реку пошагали.

– Ну, ладно. Можно, выходит, и посидеть.

– А пошто нельзя-то! – дядька Ефим засуетился, как приветливая хозяйка перед гостями. Вывернул из-за спины холщовую суму – по-фронтовому «походную кухню»:

– Сашко! У меня есть кой-чем позавтракать, – он торопливо разложил на суму хлеб, варёные яйца, поставил бутылку с молоком.

– Ешь, Сашко.

Сам дядя Ефим к еде не притронулся. Сидел и, глядя на меня, о чём-то думал.

День набирал силу. Солнце с безоблачного неба смотрело весело. Над землёй разливалось тепло. Роса испарилась, непримятая трава блестела свежо и ярко.

– А што ты рано на поле? – встревоженно спросил дядька Ефим.

– Пришёл посмотреть свою «таёженку».

– Посмотрел?

– Ага… Пшеница-то вроде «таёжной», а название почему-то другое. Иосиф Петрович, что ли, переиначил? Вам он об этом не говорил?

– Не говорил. С нашим братом по таким делам учёные не советуются.

– Может, что слышал?

– Слухов полно… Трудно понять, где правда. Поживём – увидим, – уклончиво ответил дядька Ефим.

Где-то невдалеке подала голос кукушка. Звучное «ку-ку» прозвучало над перелеском и затерялось в распадках.

– Слышал ноне её? – настораживаясь спросил дядя Ефим.

– Первый раз.

– Удачно те выпало, Сашко! Ты поел и разом безгнездница прокуковала. В народе поверье живёт, если ты слышишь её первый раз сыт и с копейкой, так и будет весь год.

– Было бы хорошо… – Ефим пожал плечами.

– Оно будет, конешно… Как с немчурой расквитаемся. Не принёс вести, когда война-то кончится?

– Принёс. Когда до Берлина дойдём!

– Стало быть, много ещё силы нашей понадобится. А тебе, вижу, порядком отломилось. Боле, чем мне. Оно понятно, нонешняя потеребка куда злее бывалых.

Дядька Ефим сидит тихо, не шелохнётся, не мигнёт. Только шевелит губами, будто что-то пытается сказать и не может. Смотрю: на его щеки слёзы выкатились. Коснулись усов и остановились. Никогда не видывал таких – чистые, словно из родника, и крупные, как горошины. Долго, видно, копились. Ничего понять не могу и спросить стесняюсь.

От внимательного взгляда дядька Ефим встрепенулся.

– Сашко, а ты Кольшу-то моего знал? Сына младшего?

– Помню. Смуглым, кряжистым пареньком. Года на два меня помоложе.

Дядька Ефим отвернулся, видно, заметил задержавшиеся на усах слёзы и смахнул их ладонью. – Погиб парень. Прошлой зимой принесли похоронку.

От жалости к дяде Ефиму защемило в сердце.

– А ты, случаем, Николку-то там не встречал? – спросил дядя Ефим, когда успел подумать о том, что бывают и такие моменты: людские пути неожиданно совпадают.

Что сказать, чтобы смягчить его боль? И зная, что её никогда и ничто не затмит, ответил вопреки его желанию.

– Не встречал, дядь Ефим…

– Да, конечно, – согласился он. – Фронт велик, одни – под Ленинградом, другие – под Сталинградом. Ты-то, слышно было, воевал тоже на Сталинградском фронте?

– Там.

Я чувствовал, что он хочет услышать побольше солдатских подробностей – всё-таки человек пришёл с войны. А я помалкиваю, вроде бы таюсь.

Дядьке Ефиму в диво видеть меня живым. Каким чудом вырвался, если воевал под Сталинградом. Поди, думает: схитрил. Отсиделся в обозе, а то, что покалечен, так могло случиться и не на передовой. Николка-то сложил головушку. Да не один он, Николка. Егорка Вантеев, Гошка Маньков, Витька Гладцунов, Лукаха Ершов, Петро Серёдкин, братья Анатолий и Степан Черниковы… Ефим помнит всех, кто домой теперь не вернётся. Помнит и тех, кого матери ещё ждут. Сашко Егоров – единственный пока в посёлке вернувшийся с фронта солдат. Повезло парню… Что помогло уберечься?

Топот лошадей затих, они ушли по перелеску в падь и по набитой вдоль косогора тропе одна за другой спустятся к водопою. Впереди, наверное, та же буланая кобылица. Её шаг – путевой для других.

Солнце поднялось над перелеском, и оттуда потянуло влажным теплом. Пропольщики, женщины и подростки, уже отдалились, едва заметны их головы – перешли на другие деляны.

Дядя Ефим прибрал остатки еды в сумку и, не трогаясь с места, закинул её, как была раньше, за спину. Я все ещё тревожился за оставшийся без догляда табун, не забрёл бы в какое другое запретное место, но конюх уходить не торопился. Ефим вынул из накладного кармана брезентового армяка кисет. Набил табаком самодельную трубку (он мастерил их из корней берёзы). Ловко чиркнул огнивом по ребристому кремню, искры капнули на трут. Дунул на очажок огня, огонь разросся, и потянулась струйка дыма. Частыми затяжками раскурил трубку.

– Я вот сижу тут с тобою, подумаешь, дядька Ефим бездельник, а я всё думаю. Много таких было, ну, без вести пропавших?..

Отзываюсь:

– Дядь Ефим, на фронте всего навидишься. Сам знаешь… Бывает, и раненого на какое-то время обойдут санитары.

– Может, где и Николка затерялся. Хотя… – дядя Ефим безнадёжно махнул рукой и, порывшись за пазухой, достал свёрнутый вчетверо лист бумаги.

Читаю «похоронку». Ошибка исключена. Указано место, время гибели и погребения старшего сержанта, помкомвзвода Николая Серебрякова.

Дядя Ефим замер в ожидании: что скажу? Будто я мог сказать что-то, отчего бы стало легче и свободнее уставшему маяться в постоянной тревоге сердцу.

– Храните похоронку. Она – тоже святая память о сыне. Долго ли был на фронте?

– Более года. Следом за тобой ушёл. Тоже добровольцем. Два ордена получил, медали… Небось, и ты, Сашко, с наградами?

– Два ордена Славы. Красная Звезда должна прийти. Наградили, а получить не успел.

– Ладно выходит, – не то похвалил, не то одобряя позавидовал дядька Ефим. – Счастлив ты, Сашко, потому что честен перед людьми. Долг свой исполнил свято и возвратился рассказать, что было, да посмотреть, что и как пойдёт дальше.

Вот и подкрался дядя Ефим ко мне. Так и знал, что подкрадётся и заставит рассказывать про жизнь армейскую. Надо, видно, ему знать. Фронтовик скажет, что видел и пережил сам – от чистого сердца.

Но что сказать? Часть прибыла под Сталинград в середине декабря. Состоял во взводе связи. И весь разговор среди солдат был о том, как удержать город. Роты, взводы настороже. По-зимнему одеты, вооружены, чем надо – автоматами, гранатами, бутылками с горючей смесью. Заняли рубеж: окопы, траншеи. Наставало утро. Солнце ещё где-то в глубине горизонта, а небо уже светлело. Было тихо. Морозно. Раздали завтрак. Едим. Суп, каша гречка – с огня. Как дома. Вспомнил Марину со Степанкой, Иосифа Петровича с Маргаритой Максимовной. Думаю, уже позавтракали, а я только сажусь.

И вдруг загудело. Загрохотало.

…Бой предрешался. Натиск немцев слабел. Мы пошли в контратаку. В это время батальонный сообщил, что с третьей ротой нарушена телефонная связь. Зарываясь в снегу, пополз искать повреждение. От окопов метров на сто удалился. Провод держу в руке, чувствую его лёгкое скольжение – вот-вот место разрыва. Скорее бы! Комбат ждёт: задерживается приказ. Ползу… Ну вот, кажется, у цели. Соединяю концы, пальцы еле шевелятся – застыли. Проверяю – цепь замкнута. Радуюсь удаче… Да, видно, порадовался прежде времени…

Очнулся в землянке. В правой ноге нестерпимая боль. По запястья опухли руки. Саднят. Шуму полна голова. Не пойму, то ли за насыпью землянки гудит, то ли во мне самом какие жернова крутятся.

Заходит в землянку мужчина в одеянии немецкого солдата. Тьфу! Фриц мерзавец, почуяв живого, доконать явился! Подходит поближе, говорит на ломаном русском языке:

– Парэн, як тэби вэлычати?

– Александр… Егоров. А тебя?

– Антонес Бэреску. Из Румынэи, – кивнул на котелок с кашей. – Есть надэ!

Глотаю через силу, а сам поглядываю на Антонеса. Вот откуда кормилец-то мой взялся! Видел же его под стоявшим с разорванной гусеницей немецким танком, когда полз соединять провода.

Кто он и почему лежит под танком? Грохнул снаряд, рядом. И всё оборвалось. Оглох. Онемел. Сколько лежал без сознания – не знаю. Подполз ко мне Антонес.

– Парэн, вставай! – стёр с моего лица землю.

Раздвигаю слипшиеся веки и вижу сгорбившуюся надо мною фигуру чужого солдата. Надо обороняться, приподнялся и рухнул всем телом на противника. Руки впились в мягкую тёплую кожу под подбородком, а силы сдали. Снова ушёл в забытье.

Пришёл в память через двое суток. Всё тело дышало жаром, правую ногу придавила к нарам тупая боль, плохо слушались кисти рук, обморозил, и теперь саднят, округляются, будто от ожога, водянистой опухолью. Тихо в землянке – могила могилой. Пригляделся: на скамейке, возле меня, солдатский котелок, в нём какое-то варево, исходит еле заметный пар. Не сомневался, котелок поставлен для меня на всякий случай: если не забудусь вечным сном, то будет чем подкрепиться. Было только загадкой, кто оставил еду – как по обычаю наших сибирских таёжников. Солдат? Так я же его придумал. В моём сознании и сейчас стояла картина, будто схваченный за горло, он задышал тяжко и с хрипом вытянул, раздвигая мёрзлые комья земли, длинные в серых необношенных валенках ноги.

…Теперь снова вижу его перед собою. Кто он – мой враг или нет? Человек! К чему дума – враг он мой или друг, всё одно, с кем отправляться в могилу. Но какая-то, мне не подвластная сила всё же перечила, твердила спросить: сколько погубил он русских? Он делал это потому, что солдат. Я тоже убивал немцев. Есть только между нами одна разница: он убивал нападая, я – защищаясь.

…Обрываю рассказ и гляжу на притихшего дядьку Ефима. Минуту-полторы он молчит. Покачал головой. Поднялся и, собирая мысли, сказал:

– Так вот ты и канул по ошибке без вести…

Взглядом провожаю уходящего дядьку Ефима. За спиной сумка с недоеденными харчами, качается из стороны в сторону. Придёт час обеда, и он сядет где-нибудь на пенёк и малость поест.

И в эту минуту покоя, может, он снова подумает о том, что отыщется и его Николка.

Глава V

…Над поляной – звонкий утренний свет. Свету много – ослепило глаза. Ночью был тёплый дождь, и пашня сейчас дышит испариной, потому опытное поле с посевами похоже на подёрнутое лёгким туманом озеро.

Я всё ещё сижу на ребристом взгорке испокон веков не троганной лемехами земли, и живёт-теплится во мне чувство, будто собрался встретить тут лучшего друга. Марину? Степанку? Этим непоседам дорога сюда не заказана. Хватятся – опять долго нету отца и – в поиски. Да и Геннадий Комарков может очутиться – у него большое опытное хозяйство, за ним нужен догляд постоянный.

А в то лето 1938 года долго держалась жаркая погода. Раскалилась, как печка, и потрескалась земля – босиком ступить невозможно. Грозила опытным посевам явная опасность. По настоянию Соснова отдельные поляны поливали привозной водой. Запряжёт дядька Ефим Гнедого – и на берег Нии.

В один среди многих обычных дней произошло важное в жизни моей событие – встретился с Геннадием Комарковым.

Пристроился, сижу возле делянки, держу лупу перед глазами, осматриваю колоски. Самая пора уличить – нет ли зачатков пыльной головни.

Не заметил, как подошёл и остановился за моею спиной человек. Лёгкая от природы походка или нарочито крался, чтобы подойти незамеченным: невидимкой очутился он рядом и несколько минут наблюдал, что делаю.

– Хвала учёным мужам! – слышу жёсткий голос. Поднимаю голову и удивлённо смотрю на гостя. Он заметил мою растерянность.

– Назначен… младшим научным сотрудником. В отдел зерновых культур.

– Ну, что же, рад познакомиться.

Мы коротко пожали руки друг другу, отошли на межу. Некоторое время сидели молча, приглядываясь. Скованный деревенской застенчивостью, я не представлял, о чём можно говорить и мучительно переживал за явную оплошность. Однако всё-таки был не без дела – время от времени моё внимание привлекала внешность гостя.

Сложен ладно: крутые плечи – завали куль с картошкой – не дрогнут, широкая грудь – выдержит кувалдовый удар, тяжёлая рука. Стать – завидно! – боксёрская. Зачёсанные с крутого лба на затылок волосы цветом напоминают вороново крыло. Под чёрными, кустисто размётанными бровями остро поблескивают лунно-холодным светом глаза. По таким глазам трудно понять душу человека. Запомнилась напущенная на нижнюю пухлая верхняя губа. Явно барствовала в ней брезгливость, а может, порою силилась и настырная строгость. Всё это, разумеется, для меня ничего не значило – просто уловил некоторые штрихи в облике нового знакомого.

Наверно, и он подметил мои характерные черты: светло-русый, жидковатый на висках волос, прямой заострённый нос и тонкие скупые губы. И наверняка уж сравнил свою выдобревшую плоть с моей, приморенной лихолетьем.

Гость повернулся ко мне лицом и спросил:

– Давно тут?

– Четвёртый год.

– После института?

– Да нет, окончил техникум. А вы?

– Только что защитил диплом в институте – о развитии зернового хозяйства в Восточной Сибири… За годы первых пятилеток. Сюда по рекомендации профессора. Советовал в науку. Советом не пренебрёг, – младший научный сотрудник лёг на траву, закинув за голову руки.

– Таланту грешно пропадать. Тут он и пригодится. Работы – без конца и без края.

– То есть как без конца…

– Долго корпеть над сортом приходится, пока тот получит признание. Мой руководитель, вернее учитель, выдал не больше десятка… за тридцать лет. На станции он с дореволюционной поры, с её изначала.

– Я наслышан о нём. Вообще. Есть Нийская опытная… Есть хозяин её, старый агроном Соснов. А как об учёном – сведения о нём весьма скупы. Да и сам я перелистал книг – дай бог столь каждому. О Соснове – беглые строки.

– А «сибирка?» Пшеница высокой пробы. Это же его творение! – воскликнул я. – Вы разве об этом не знаете? – злость закипала во мне. – Ничего вы тогда не знаете! Мне наплевать на то, что вы слышали и чего начитались. Я всё вижу сам!

– Не оспариваю, – ответил он спокойно. – Допускаю – видели вы больше, чем я. Но в своих суждениях несвоеволен. В источниках по созданным на Нийской сортам, не сомневаюсь, вы с ними знакомы, Соснов присутствует только в группе соавторов. Нету у него своего имени.

– Клевета! Соснов своего имени не выпячивает. Личной славой пренебрёг, даже отказался от присвоения за созданные сорта учёной степени. Молодым открывает дорогу. Это великодушно!

Не в силах стерпеть обиду я встал и ушёл. Комарков так и остался лежать на меже в позе отдыхающего туриста.

Близко не общался с Геннадием месяца полтора. В поле ходили по разным тропинкам. Я – своей, старой, натоптанной Иосифом Петровичем, Геннадий – новой, надбережной.

Свежий путь по каменистому откосу был мало удобен да и опасен. Малейшая неосторожность грозила обернуться бедой – потревоженная каменная глыбина могла с вековечного места сорваться и придавить, мог и сам оступиться да и угодить в пропасть. Однако Геннадий не страшился, и я, конечно, раскусил смысл его действий – во что бы то ни стало хотел он подчеркнуть, чертяка, своё превосходство надо мной: «Смотри, Санька, где я пройти способен, а ты и на ровном месте споткнёшься…»

И в поле в разных местах работали. Я находил предлог уединиться, Иосиф Петрович без всякого подозрения в маленькой хитрости какое-то время соглашался со мной, но долго продолжаться такое не могло. Заметил хозяин – пробежала между нами «чёрная кошка», задержал однажды на поле:

– Вы поссорились, мои дети?

– Было. Поначалу случилось, – повинился я, чувствуя себя правым. – Генка напорол про вас всякой ерунды, я и дал ему добрую отповедь.

Соснов сговорчиво кивнул и отвёл мой довод. Он посчитал, что вся причина нашей ссоры – молодость Геннадия. Молодой ум, что молодая брага бродит… Нету злого умысла или корысти. И отныне мы должны забыть всякие распри, ибо перед нами – великая цель, постичь которую возможно только дружбой и бескорыстием.

Тогда и сказал Иосиф Петрович, не раньше и не позже, будто урочный час ожидал:

– Помните, дорогие мои сподвижники, слова одного мудрого человека:

«Здесь надо, чтоб душа была чиста, здесь страх не должен подавать совета…» Это сказал бессмертный Данте.

Я наклонил голову и поклялся себе запомнить эти слова, Геннадию только и хватило отваги – коротко, натяжно улыбнуться.

Вскоре я примирился с Геннадием. Вышло не сразу – сперва просто не подавал виду, что презираю его надменную самоуверенность. Старался ответить шуткой на порой едкие замечания, а когда понял, что могу быть терпеливым, решил стать надёжным товарищем. Геннадий загорелся от неожиданной радости, обнял меня:

– Сань, ты гений!.. Иосиф Петрович – вдвойне! Такие старики редко родятся.

Не по душе пришлось его ребяческое ликование и, наверно, потому, что показалось неискренним – нет-нет да вспоминался первый колкий разговор. Но всё же подумал, что, возможно, чересчур к товарищу строг и напрасно отношу себя к безупречным знатокам (чужая душа – потёмки) людских характеров. Нельзя же ведь человеческие эмоции по полочкам разложить: на одну – радость, на другую – горе, досаду. В какой-то неощутимой глубине всё сливается и перемешивается во что-то единое.

Теперь ранними утрами мы уходили в поле вместе, в посёлке стали называть нас «братцы-техники» – вопреки различию в должностях – Геннадий-то всё-таки был младший научный сотрудник.

Прошло три года…

Что сделали за это время? Можно сказать, толково цельного в исследованиях пока не вышло, и Геннадий внял голосу разума – страсть сотворить скоренько новый сорт злака мальчишески наивна. Нужны целые годы непрестанного труда и стойкой веры в призвание.

…На пятый день войны я подал заявление – попросил направить на фронт.

В наш тихий, в стороне от больших дорог посёлок грозная весть докатилась утром же. Верилось и не верилось в известие о начавшейся войне – у нас о ней пока ничто не напоминало. По посёлку, как и прежде, бабы сновали с вёдрами, нося от колодца воду, опытники спешили к делянам, конюх, рыжеусый, коренастый, в брезентовом армяке, дядька Ефим провожал на водопой табун лошадей.

Неопределённость исчезла, когда назавтра, после полудня, нам с Геннадием вручили повестки – явиться в назначенный час для медицинского осмотра. Комаркову предоставили двадцать четыре часа на сборы в армию, мне предложили остаться по брони. Я с удивлением взглянул на военного комиссара:

– Вижу – не доверяете? Почему же Комаркову служить, а мне отказ?

– Обстановкой военной диктуется… Знаем, есть у вас перспектива на новый добрый сорт пшеницы. Останетесь работать. Вместе с Сосновым.

– Я думаю наоборот: у Комаркова шансов побольше, он смыслит в научной работе лучше меня.

– Товарищ Егоров, решено. До сего дня вы ещё могли спорить. Отныне… – комиссар положил на стол правую руку – дал знать: разговор продолжать бесполезно.

Выйдя из кабинета, я написал заявление – просил, точнее сказать, требовал направить на фронт. Отнёс прошение военкому.

– Настаиваете, товарищ Егоров?

– Совесть велит… Как буду смотреть людям в глаза, если останусь дома?

– Ладно, рассмотрим. Ждите. Результат сообщим в течение суток. Домой отправился в сомнении – не спорол ли горячку? Заявление настрочил в пылу патриотического порыва, никто не обязывал писать, наоборот – от мирских забот отрывать не хотели, а ты, чудак, вызвался сам…

Что выплеснула душа, тому и следовало быть, надо было иметь какую-то силу другую, чтобы воспротивиться той, что копилась уже многие годы. Всё одно та, другая сила, пусть даже и крепкая, оказалась бы слабее той, что, не зная исхода, всё-таки обронила душа.

И ещё одного мне хотелось в этот тревожный час: поскорее увидеть Маринку – смотреть на неё оставалось совсем недолго…

* * *

Утренние часы на поле, как и раньше, тихи и степенны. Я проследил полжизни, если не целую в краткости свою жизнь, а солнце только шага на два-три от горизонта поднялось – видно, некуда ему было торопиться, осмотрелось получше, куда больше тепла и света дать, теперь шаг ускорит.

Позади, ещё влажные от ночной росистости, раздвинулись приземистые ивовые кусты, и в их матовом от сумеречности прогале, как привидение, застыла в размытом очертании мужская фигура. Кто? Почему остановился? Так затаивается при виде человека чуткий и осторожный зверь. Какое-то время он стоит выжидая, а после инстинкт самосохранения заставит его скрыться от людских глаз.

Минуты две я смотрел в пространство между разрозненными ветвями, смущённый нерешительностью незнакомца. Я подумал, что это порядочный и предусмотрительный человек. Заметил возле опытных посевов постороннего и хочет понять, что тот делает, – не натворил бы худого.

Не стал ожидать, когда он подойдёт – сам пошёл навстречу.

Идти смело вперёд всегда лучше – выиграешь, даже если столкнёшься с врагом.

Человек было заслонился ветвями, но, видно, понял, что я вижу его, изменил решение, выпрыгнул из кустов и кинулся ко мне. Шагах в десяти в размашисто бежавшем и улыбавшемся мужчине опознал я Геннадия Комаркова. Он подскочил ко мне, бросил на плечи обе руки и прижал к груди.

– Сань! Ты?.. – отстранился на полшага, как бы оглядывая меня на расстоянии, его глаза всё ещё стыли в растерянности – не ошибся ли?

– Я, брат… Я.

– На тебя приходило… извещение как о без вести пропавшем.

– Ошиблись. Выжил, приехал. Пришёл вот посмотреть наше опытное поле.

– Всё так неожиданно, нежданно… Да что смотреть, право, не знаю. Перемен больших не случилось.

– Покажи хоть тот сорт пшеницы, ну «таёженку» нашу.

– А ты что о ней ничего не слышал?

– Нет.

– Как же?

– Вчера только прибыл.

– С «таёжной», Сань, не вышло.

– Неужели?!

– Да. Не оправдала она нашей надежды. Выбраковали её: обнаружилась куча пороков.

– Не может быть! Что за горе такое?!

– А тебе-то что горевать.

– Разве забота только обо мне?

– Ну, да я так, к слову… История тут, Сань, целая история. О ней когда-нибудь, сейчас это не главное. Рад нашей встрече, давай поговорим о другом, а сорта, будем живы-здоровы, от нас не уйдут.

Мы отошли к грани, за которой ровной шеренгой, одна возле другой, теснились делянки, присели.

– Да ты, оказывается, с подарком! – услышав стон протеза, настороженно посмотрел на меня Комарков.

– С фронта редко кто возвращается невредимым. На то и война.

– А при ходьбе почти незаметно, – удивился Комарков. – Удачно изладили.

Комаркову вроде бы даже интересно видеть рядом фронтовика, да к тому же ещё старого товарища. В душе, возможно, он меня и жалел и хотел сказать, что при увечье я выгляжу прежним, только я по своему осмыслил его безобидные слова. Плохо быть подозрительным. А что поделаю с собою, если иначе пока не могу. Как иначе, когда в голове только за это чудное июльское утро, безоблачное и тихое, скопилось столь неясных тревожных дум, для другого всё это пустое, зряшное, а я слышу в себе какой-то немой протест, не могу с чем-то смириться. Смотрю на рядом сидящего Комаркова, а он представляется мне затенённым ивовыми кустами: чего выжидал, кого высматривал? Спрашиваю:

– А ты что, Геннадий, перед тем, как встретиться, застрял в кустах? Дело какое было, что ли?

Комарков выжал улыбку:

– Бывает, посевы воруют, сподряд колосья срезают. Время такое тяжёлое…

– Да ну!

– Приходится караулить. Не понимают люди, что и для чего здесь посеяно.

– И меня за воришку принял?

– Да нет… Тебя-то просто не узнал. Я ведь не слышал о твоём возвращении. Ночью приехал из города, а чуть свет сюда – посмотреть.

– Тоже воюешь?

Комарков рассмеялся, отмашисто вскинул голову:

– Вроде бы так выходит, воюем, Сань, с врагами… селекционеров.

Я вздохнул облегчённо, вот ведь как, оказывается, подозревал совсем напрасно, без всякой причины, и не надо было волноваться, всё так, как и должно быть в жизни, – он, Комарков, наблюдал из-за кустов, не потому, что кого-то испугался, а хотел толком разобраться – собираются красть или нет драгоценные колоски, их и в самом деле надо оберегать, пока, как дитя, набираются сил. Вырвался вздох при воспоминании о «таёжной». Раз выбраковали, такова, видать, судьба, чем-то не вышла пшеница, так не стоять же за неё, бесполезную. Слышал от Иосифа Петровича не одну историю, когда сорта безжалостно вычёркивались потому, что на смену выходили лучшие, а нередко и тогда, когда сорт неожиданно выявлял какое-то негодное свойство.

Не удивился неожиданному повороту в разговоре – Комарков позвал меня на берег Нии к Ефиму Тихоновичу по-землячески отметить моё возвращение.

Уединяться куда-то большого желания не было. Какое веселье, когда всё вокруг неустроено!

– Ты что, Сань, зазнался? Брезгуешь другом!

– Да не могу же я… Вишь, здоровье-то какое!

– Донесу на плече. Хватит силёнок. Шагать недалеко. Скатимся на берег Нии, тут рядышком. Местечко красивое. Ты знаешь.

– И что там, на нийском берегу? – не сберёгся я от удивления.

– Всё будет, что надо, – прицеливаясь, повёл бровью Комарков. – Здесь же не прифронтовая полоса – и свежая ушица найдётся, и горилки добудем. Скатерть-самобранку покличем.

Пошли. Брёл я, чуточку, на полшага приотставая от Комаркова, и уже что считал достоинством, ибо ревность в ходьбе стушёвывала мою беду.

До берега и на самом деле недалеко. Стоило миновать опытное поле, и мы очутились на крутолобой прибрежной горе. К темно-зелёному берегу вела застаревшая тропа по тенистому распадку. Под уклон идти было легко, ноги невесомы, в распадке густо пахло смешанным травным настоем, его перебивал стойкий аромат сосновой смоли – и всё это текло впереди или же позади нас куда-то вниз, к речному руслу. Комарков спешил, хотел, что ли, в нужное время застать на месте Ефима, а когда углубились в распадок, он вроде бы вспомнил о моём протезе и спросил:

– Ты, Сань, не выдохся?

– Да нет.

– Тогда без привала – до теремка… Скоро вынырнет.

Терем-зимовье – постоянное место отдыха Ефима Серебрякова – выплыл из-за испятнанного молодыми берёзками пологого пригорка. Издали он не представлял ничего особенного, домик как домик, когда же очутились рядом, я залюбовался его красотой. На загляденье отделал Ефим свой одинокий теремок. Крутосклонная крыша – на четыре ската, не видывал я такой, необычная крыша, не драничная и не тесовая, как принято в наших сибирских краях, – из широких пластов выстоявшейся бересты с зачернёнными крапинками корявых наростов. Ниже терем опоясывал вокруг тоже своеобразный кружевной карниз. Это была долго подержанная в чутких руках и под надёжным инструментом сосновая кора. Обыкновенная кора, какую никто не считает за строительный материал, а поди ж ты, какой красотой заиграла, ну просто божеское творение, не всякая кружевница выдаст такое. На углах карниз как бы несли на себе разные лесные обитатели – белки, медвежата, глухари и тетерева. И так везде – по наличникам, по ставням и по стенам – до самого фундамента из задубелых лиственничных чурбаков – что-нибудь да вывернется такое, о чём я слышал только в полузабытых бабушкиных сказках. Ради того, чтобы посмотреть на зимовье, стоило пройти и десять вёрст.

Я поблагодарил Комаркова за доставленное мне удовольствие, поблагодарил искренне, и он принял это как должное, зная, что иначе быть не может, если человек понимает и умеет ценить красоту.

– Ещё не всё, Сань, – пообещал Комарков. – Если дядька Ефим раздобрится, потешит нас разными поблажками.

Ни в зимовье, ни поблизости от него хозяина не оказалось. Комарков крикнул – никто не отозвался. В ожидании постояли возле зимовья минут пять и по крутой тропе тронулись к берегу.

Дядька Ефим показался из-под набережного обрыва нежданно: никого не было – и вдруг человек в серой брезентовой куртке, резиновых сапогах, с голенищами по самые паха и с ещё мокрыми на правом плече вёслами, навстречу, лицом к лицу с Комарковым. Мы отступили с тропы в сторону, чтобы дать рыбаку поудобнее место на равнине, но он пренебрёг нашим намерением, приостановился на взгорке и ухнул басом:

– Гости нагрянули! Ого-о!

Отчего же такое внимание, когда знает обоих, и я виделся с ним недавно? Неужели удивился нежданному приходу в зимовье? Так и это для сибиряков дело привычное.

Ефим дружелюбно кивнул:

– Айда, хлопцы, к зимовью!

Вот уже и подоспела с пылавшего у зимовья костра уха из свежего нийского харюзка. Но прежде ухи, аромат которой потёк и перебил все витавшие вокруг нас запахи, Ефим Тихоныч выставил на стол графин вина.

– Повеселимся, орлы!

Не был я удивлён гостеприимством Ефима Тихоновича, чему тут удивляться, когда давно известно, что сибиряки народ с виду суровый, а душа у них тёплая, приветливая. Вот оно, явное доказательство – Ефим Тихонович. Попадись он на таёжной тропе, с лопатистой бородой, в расстёгнутой брезентовой куртке – волосатая грудь нараспашку, посмотрит своими тяжёлыми глазами да нечаянно благословит громовым басом – по-заячьи стреканёшь, чтобы побыстрее скрыться. А он с сожалением подумает: чудак человек, земляка испугался.

Прошло добрых часа два, когда я заметил, что хозяин пустынного зимовья и Комарков захмелели. Неожиданностью это не было – в графине крепкого зелья оставалось едва-едва приметно, на дне. На двоих (я прикасался к налитому стакану для виду) такой дозы было достаточно. Захмелев, Ефим Тихоныч с Комарковым завели между собой бойкий разговор.

Чтобы не мешать, я вышел на улицу и присел на толстый сукастый чурбак возле замиравшего костра.

– Т-ты, Г-генка, – наступал Ефим, – без меня ни шиша не значишь.

– Много берёте на себя, Ефим Тихоныч.

– Не много, Г-генка… Ты в моих руках, как пескарь на цепком крючке.

Куда хочу, туда и поведу.

– Бросьте пугать, Ефим Тихоныч… Я тоже кое-чем могу пригрозить.

– Но-но! Не дорос грозить-то… Не петушись! Насчёт рыболовства и охоты, что ли, намекаешь! Так это всё по закону, по лицензиям.

– Не всегда лицензии-то в законе. Кому дозволено летом губить сохатого?.. Знаю – состою нештатным охотинспектором.

– Вон куда гнёшь, варвар! Копаешь? – Ефим Тихонович отвесил кулаком по столу, судорожно задрожала посуда. – Меня не поймаешь, не та мишень, а себе худо сделаешь.

– Сам себе? – со смешинкой спросил Комарков. – Такого не будет. Я перед вами ни в чём не виноват.

– Не перед мной, так перед другими…

Разговор оборвался. Я не стал вдаваться, почему. Могло быть, что Комарков на какую-то минуту протрезвел, понял возможную свою ошибку и смолк, могло быть, что его и взаправду чем-то припугнул Ефим Тихонович – всё это было загадкой, ломать голову над нею я не стал, потихоньку встал с чурбака и пошёл к берегу.

Из-за горы хлынул ещё яркий свет предвечернего матово-мятого солнца, а речная долина уже дышала наплывающей из сумеречных падей прохладой. Где-то в отдалённом верховье тишину покачивал рокот перекатной волны.

Я выбрал оглаженный ливнями камень-валун и сел послушать убаюкивающий шум воды.

Комарков заметил моё исчезновение вскоре, как окончился спор с Ефимом Тихоновичем, и пришёл на берег с веслами. Хмель ещё держал его в плену.

– Идея, Сань, родилась. Давай катанём на моторке по Ние.

– Небезопасно?.. Вода на прибыль пошла – понесло мусор.

– Что слышу от фронтовика? Тебе ли, Сань, трусить. Эй, Ни-я! Раздвинь берега! – зычно крикнул Комарков и направился отмыкать лодку.

Я остался на берегу с тяжёлым предчувствием. Сегодня Ния доброго не сулила. Наполняясь тающими в Саянах снегами и скрывая под водою топляки – лиственничные брёвна, она была страшно опасна для лодочников. Беспокоился, пока не увидел стремительно вынырнувшую на быстрину лодку. Смелая поступь Комаркова успокоила. Научился, видно, чертяка у Ефима Тихоновича умению держаться на воде.

Лодка всё уходила дальше в верховодье.

Глава VI

Очнулся от страшного ощущения. Показалось, что стиснутый леденящей водою, брожу в отчаянии по дну реки, отыскивая выход на берег. Суюсь туда-сюда – просвета не вижу, всюду кромешная тьма. Не надеясь справиться своими силами, кличу Геннадия и Ефима Тихоновича, а слабый голос теряется близко. Но вот будто плеснулась над головою волна – подплыла лодка, расслышал знакомый голос: «Сюды, Санча, сюды. Поднимайся!» – звал Ефим Тихонович…

Пошатнулся подо мною застланный ватным матрацем топчан, в головах лежала повлажневшая подушка: накрытое одеялом и шубою, тело моё палило огнём и трясло колкой ознобистой дрожью. Топчан стоял возле окна, и в терем глядела полная луна. Свет её рыжей полосой падал на пол, захватывая край стола. Первую минуту, пока осматривался, подумалось, что лежу дома, только почему-то не на кровати. И Марина ушла куда-то. Отсутствием её не встревожился, предполагал возможную отлучку по какому-нибудь делу к соседке. Потом услышал торопливые шаги на улице. Насторожился, обвёл рассеянным взглядом жилище и понял – нахожусь опять в том же музейном зимовье.

Появилась Марина с какою-то молодой женщиной. Они прошли за перегородку в тёмный закуток, о чём-то поговорили вполголоса, женщина показалась оттуда в белом халате и застучала в открытом чемоданчике стекляшками. Зачем они тут? Неужели со мной плохо? И почему я здесь, в постели, такой беспомощный, как ребёнок? Всё похоже на фронтовую землянку. Только похоже. Так что же? В моём ещё не просветлившемся сознании начали всплывать события минувшего дня. Прикрыл глаза – и вижу расписанное узорами зимовье… Радушный дядька Ефим… Суматошный Комарков… Дрёмно лежит предвечерний берег Нии. По реке чайкой проносится моторная лодка и пропадает в туманистом верховодье…

Гулкая вода доносит встревоженный голос. Он сейчас эхом отдаётся в моей голове: «Спа-с-и-те!» Голос то вспыхивает, то загасает. Неужели Комарков попал в беду?! Наверное, перевернулась лодка. Поругал его за непослушание – вот те на, расхлёбывайся теперь! – и не сразу сообразил, чем и как помочь. Было бы самым подходящим позвать Ефима Тихоновича, он-то человек бывалый, не растеряется. Я побыстрее выкарабкался на прибрежный бугор и громко прокричал рыбаку. Не было чем-то таинственным молчание: Ефим Тихонович, как сразу же понял я, после утомительного застолья ушёл куда-нибудь в укромное местечко и лёг отдохнуть. Как ни бодрись, ни хорохорься, а годы своё берут, и вот, наверное, похрапывает старик, забыв о всех мирских заботах. Идти в зимовье было бесполезно.

С крутяка Ния проглядывалась в обе стороны на значительном расстоянии и не надо было долго засматриваться, чтобы обнаружить лодку. Она чуть виднелась, чернея просмолёнными бортами на течении, а возле неё изредка взмахивал то ли веслом, то ли рукой человек… Лодка медленно, почти незаметно, продвигалась к берегу. Хватит ли ему сил дотянуть? Поторопился сбросить одежду и нырнуть в воду. Дух перехватило от тугого ледяного обводья.

Что же случилось дальше? Я лежал и ничего больше вспомнить не мог.

На каком-то переломном моменте нить памяти оборвалась.

Женщина подошла и села на табуретку рядом со мною, полунаклонившись:

– Как самочувствие?

– Морозило… Сейчас бросило в жар.

– Помнишь, что случилось?

– Помню… Поплыл по Ние. Что дальше было – не знаю.

– Тебя нашёл в воде у берега Ефим Тихонович. Едва привёл в чувство… В голосе фельдшерицы звучало недоумение: вот мол, человеку повезло возвратиться с фронта, а тут с жизнью чуть ли не распрощался. Право на жизнь-то дорогой ценой досталось, теперь её надо беречь да беречь, быть предусмотрительным и осторожным.

Я порадовался, сознавая, что сделал то, что и следовало, и спохватился о Комаркове.

– А Геннадий?! Где он? Что с ним?

– Ничего особого. Искупался, обсох и ушёл в посёлок…

– Пошто?

– Не сказал. Шапку в охапку – и айда. Будто чего-то застрашился.

Стараюсь сохранить спокойствие, волнение приходит само собою – от напоминания об уходе Комаркова. Спрятался! Слабости своей застеснялся? От вины какой страхует себя? На фронте такой поступок не нашёл бы оправдания. Выходит, я рисковал напрасно, моя помощь Комаркову была не нужна.

Между тем фельдшерица подала выпить какого-то снадобья. Оно потекло по телу облегчительной волной. К изголовью неслышно подошла Марина, прислонила руку к моему лбу, провела от виска до виска, задумалась. Я как бы ловил её мысли и знал, о чём она думает. Конечно, Марина ругает меня за необдуманный риск на воде.

– Искала тебя весь день, – тихо сказала Марина. – Будто маленького ребёнка.

– Прости, Марина. Не нарочно получилось. Утром же думал вернуться. Ходил на опытное поле. А вишь, как вышло.

Марина посмотрела сердито:

– Уха дороже семьи тебе стала. Бутылка сманила…

– Марина!.. Я не прикасался к вину.

– От чего же тогда беда! Трезвый человек валяться на берегу не будет.

– Ты знаешь, наверно. Геннадия пришлось выручать.

– Смешно. Кто поверит, что инвалид спасал здоровяка.

– И такое в жизни бывает, Марина.

Марина в задумчивости склонила голову, я заметил, как по её щеке легко скользнула слеза.

– Что с тобой?

– Это нечаянно, Саша, просто, без всякого, ты не волнуйся, – ответила она ломким голосом, а сама следом вроде бы всхлипнула.

– Нет, с тобою что-то неладно, Маринка, ты не скрывай.

– Я всё о тебе думаю, Саша…

– О вчерашнем случае?.. Да брось ты, со мною ничего бы не случилось. В огненном пекле не сгорел, а здесь-то что? – говорил я, стараясь её успокоить. Не знаю, понимала она моё желание или нет, только видел – с лица её не сходит грустная улыбка.

– Я о другом, Саша, – не о вчерашнем дне…

– О чём же? Не мучь меня! Говори.

– Обо всём, обо всём, что было в нашей жизни, что могло быть… Я услышал её тяжёлый вздох, но не подал виду.

– Всё есть у нас, Маринка. Что надо, всё есть. Ты, я, сын. Земля большая, народ!

– А ты при всём этом счастлив, Саша?

– Ты зачем меня спрашиваешь об этом сегодня?

– Так захотела. Завтра бы могла не спросить… Только не обижайся… Я откровенно, чистосердечно.

– Я знаю, Маринка, про это. А счастлив ли я? Счастлив!

Они приблизилась, и я увидел широко открытые её глаза, казалось мне, полны были они удивления и восторга.

– Я рада за тебя, Саша, что ты такой… Если бы радость хоть чуточку заменяла счастье.

– Значит, ты не разделяешь моей участи…

– Я хочу, Саша, хочу! Только не привыкла ещё, мне трудно. – Она опять отвела лицо в сумеречно серевший угол, наверное, для того, чтобы не видел вновь навернувшейся слезы. Я не стал надоедать Маринке расспросами, отвернулся и посмотрел в небольшое окошко на улицу.

Восток густо закрасило розовой мякостью – будто разрезали напоказ огромный спелый арбуз. Под отсветом зари деревья стояли величественно-торжественные, с чуть заметно покачивающимися ветвями – жили, радовались грядущему дню.

Смотрел я в окно на ликующую утренней радостью природу и там, где-то меж смиренно молчаливых берёзок, видел Маринку в день нашей свадьбы… Когда смолкли песни, поутихла пляска – было уже за полночь, и приутомлённые гости один за другим начали покидать свадебное застолье, я шепнул ей:

– Давай на Нию – прогуляемся.

Она отозвалась с радостью, и тотчас мы вышли из присмиревшего дома, по крутой, еле приметной в ночи тропинке спустились на берег. Ния дышала прохладой, катила свои студенисто-синие воды. Сильная она была в своей природе, эта горная река – стремительно, неудержно несла и несла, будто играючи, тысячетонный груз.

На берегу было тихо, а в голове моей всё ещё теснился, не находя места, шум и гам свадебного застолья. То и дело отчётливо звучало протяжное слово: «Горько! Горрь-к-ко!» Его несколько раз повторил Иосиф Петрович. Маринка стеснительно улыбалась, розовела от моих поцелуев. В белом подвенечном платье она казалась мне в эту ночь на берегу бог весть откуда явившейся волшебницей-снегурочкой.

Я так и назвал её тогда «снегурочка ты моя» и оттого, что произнёс эти слова, замер в счастливом покое, радуясь, что она принадлежит теперь мне.

– Мы теперь будем вместе, Маринка, – сказал я вполголоса и приник своею прохладной щекою к её, всё ещё полыхавшей жаром, щеке.

– Ага, Саша, – с волнением выдохнула она.

– Всегда?

– Всегда!

– Всюду?

– Всюду!

А утром, когда мы, ещё хмельные от счастья, не встали с постели, радио принесло весть о начале войны.

На пятый день отец, Марина, Иосиф Петрович, Геннадий и многие поселковые жители провожали меня на людном перроне в армию. Дыша густым паром, подошёл поезд. Иосиф Петрович, до сей минуты сохранявший величавое спокойствие, вдруг заметался, стиснул в объятиях.

– Ну, вот, Александр, набат прозвучал… Рад, что у нашей России есть такие сыны, как ты. И я верю – вы защитите Россию. – Иосиф Петрович нехотя отстранился от меня в сторонку: пусть подойдут проститься и другие.

Марина смотрела потерянно, грустно. Поцеловала меня, и по её горячей щеке медленно, нехотя прокатилась слеза. Марина разумом понимала, куда еду, и знала – зачем. Разумом понимала, едва ли – душой.

– Ты ведь скоро вернёшься, Саша, – сказала она, когда я уже ступил на подножку вагона.

– Скоро. Как…

Состав судорожно вздрогнул и покатил на запад. Я видел, как Маринка махала мне рукою, пока не потерял её из виду.

«Скоро» обернулось тремя годами.

Как ты, Маринка, жила без меня? Как жила – известно. Как все солдатки и дети. Теперь ты знала, что недоласкавший тебя муж вернётся нескоро, но ты ждала его день ото дня терпеливее и строже. Так было до какого-то определённого времени, пока не пришло сообщение, что муж пропал без вести. Что же потом?..

Смотрю в горящие в сумеречи двумя угольками Маринкины глаза, стараюсь найти в них ответ. Не могу. Мне кажется, что в её душе происходит такое, что бессилен понять. Она не то что сторонится меня. Во взгляде её и готовность сказать, что она такая же, как и прежде, счастливая близостью ко мне, и постоянная обеспокоенность чем-то известным лишь ей одной. Мысли прерывает тихий Маринкин голос:

– Тебе дать попить, поесть что-нибудь, Александр?

– Не нужно, Маринка… Где ты чего найдёшь? Скоро пойдём домой, мне легче.

– Отдыхай, мы побудем с тобою, подождём.

Дверь в зимовье приоткрылась – мягко ступая, вошёл Ефим Тихонович. От него нанесло прохладной утренней сыростью и илистым запахом свежей рыбы.

– Поудил на зорьке, – сказал рыбак. – Не мог пропустить. Привык так вот – каждое утро, – весело поглядел на меня. – Э-ге! Поднимайся, солдат, а то пролежни станут. Уху сварим. Девки, почистите рыбу, у зимовья она, в корзине.

Терем ожил. Опершись обеими руками о кромку топчана, я поднялся, расправил плечи.

В открытую дверь зимовья донеслось пение пробудившихся птиц, щебетали они дружно, весело, с таким задором, что я стал слушать, забыв обо всём на свете.

Глава VII

Отговаривала Марина идти в партийный райком в этот день – едва отделался от болезни, по дому скопилась работа, надо поправить заборы, скот в огород через дыры лезет. То да сё – набралось поручений. Да и какая нужда идти-то, семь вёрст хлебать киселя по ухабистому просёлку? Приглашения не было.

Я настоял на своём – побывать надо, без всякого приглашения, его не принесут, райкомовцам обо мне пока ничего неизвестно. Явлюсь, покажу документы, кто такой, тогда будьте милостивы ко мне с почтением.

Упоминание о документах Марину заинтересовало: какие? Послужная армейская книжка? Удостоверения о наградах? Пожимая плечами и укоризненно покачивая головой, она сказала:

– Утаил ты от меня что-то, Саша?

– Да нечего таить-то, Марина. Какая может быть у меня от тебя тайна? Не было и не будет. В партию на фронте вступил – встать на учёт надо. По месту жительства. Вот весь и секрет.

– А сразу не сказал почему-то?

– Так… повода не было. Сейчас опоздал, что ли?

В райкоме безлюдно. Тишина, будто на фронте во время передышки. Огляделся. По узкому коридору пошёл отыскивать нужную комнату – где берут на учёт партийцев. Стараюсь ступать помягче: правая нога грохочет о голый пол, окаянная! Да что остерегаться – спящих тут нету, похоже, не только спящих – вообще пусто. Только и жизни – откуда-то из закутка, в конце затенённого коридора, еле слышен перестук пишущей машинки.

В коридор из ближней комнатушки справа вынырнула низенькая седовласая женщина. Услышала необычные шаги – вышла посмотреть, кто идёт. Спросила, кого нужно мне видеть, приветливо улыбнулась:

– Пойдёмте, пожалуйста, со мною.

В комнате, куда мы вошли, сидела ещё одна женщина, та была молода, с коротко стриженными русыми волосами. Подняла голову от письменного стола, зыркнула глазами и обратилась к пожилой:

– Домна Афиногеновна, товарищ, видно, на учёт?

– Да, Наташа. Оформите прикрепительный талон, – ответила старушка и повернулась ко мне. – С фронта?

– Оттуда…

Заполнить талон много времени не понадобилось – Наташа сделала это быстро. Женщины пожелали мне успешной работы в партячейке, и я вышел из кабинета благодарный, пусть и мимолётному, доброму напутствию.

Скорый, приятно закончившийся визит в сектор партучёта на некоторое время омрачился досадным случаем.

В Нийск я добрался благополучно с Ефимом Тихоновичем. Марина беспокоилась, что придётся «семь вёрст хлебать киселя по ухабистому просёлку», а мне повезло. Вышел за ворота – вижу: рысит по улице знакомая упряжка. В ходке – Ефим Тихоныч. Куда? В Нийск. И мне туда же! Старикан даже обрадовался попутчику да заодно и попенял за излишнюю скромность, что постеснялся сказать о поездке.

А мне, откровенно, просто не хотелось обременять ни Ефима, ни кого-либо другого своими заботами.

В Нийске договорились: Ефим вернётся на условленное место, к подъезду райкомовского здания, через часок-полтора. Отстукало уже два с лишним – Ефима всё нету. Как в воду канул. Загулял мой кучер у дружков или не сумел вовремя провернуть своё дело – добыть у какого-то знакомца щенка охотничьей породы. Мог он предположить и то, что долго задержат меня в райкоме.

Что оставалось делать? Сесть и сидеть на лавочке возле входа в райкомовское здание, смотреть, чем живёт главная городская улица, припоминать прошлое да прикидывать варианты хода домой – веру в кучера потерял безнадёжно.

Дел в Нийске больше не предвиделось. Навестить друзей-товарищей по старым адресам было, считай, затеей пустой – с одними навсегда расстался, лежат в безымянных могилах, другие – в госпиталях, лечат раны.

Когда-то, до войны, Нийск, тихонький, почти весь из деревянных построек городок на Транссибирской железнодорожной магистрали славился базаром, щедрым на привоз из окружавших его сёл и деревушек всякой всячины. Что имел работящий житель сельский, то и волок на базарную площадь. Не в диковинку было купить у добродушной старушки по сходной цене налитого жиром, как воском, увесистого гуся. Охотники до крупной покупки толпились у прясел с бычками и тёлками. Изредка попадали даже лошадки. Торговали ими обычно вечные путники – цыгане. Укатают сивку по дальним дорогам, потеряет коняга свою стать и резвость (смотреть – боль одна) – куда такого? На базар! Может, и клюнет какой любитель полезного для здоровья конского мяса (на базаре два дурака: один продаёт, другой покупает). Об огородной снеди и говорить нечего – завалены были ею прилавки.

А что теперь? Можно, и не заходя, сказать: бедна, если не пуста, нийская базарная площадь. Война… Разве покажет из-под полы спекулянтишка уже потёртую модную тряпицу и, нахвалив, запросит за неё втридорога. Так что тащиться на базар было незачем. В магазинах – тоже шаром покати, купить нечего.

И всё же хулить Нийск, как часто делают чужие, приезжие люди, я не собирался. Этот городок сам по себе примечателен. Вокруг богатые грибами, всякой ягодой и зверем леса. А Ния? Саянская посланница – быстроструйная речуга! Вот она-то и приобщила Нийск к сравнению с крупными именитыми городами, которые разделяются на две части могучими реками. Нийск тоже удостоился этой приметы. И подумалось: не появится Ефим – других попутчиков искать не стану. Выйду на берег Нии, брёвен, досок там валяется вдосталь – свяжу плотик, большой ли мне одному нужен – и сплыву вниз по течению до посёлка. Мне-то, солдату, дело привычное, а Марина удивится находчивости.

Прежде Марины удивиться пришлось самому – на крыльцо вышла знакомая седовласая женщина и окликнула:

– Товарищ… извините, на минутку вас можно?!

Смотрю на Домну Афиногеновну смущённый – меня ли кличет?

– Товарищ Егоров…

Меня, тут Егоров один. Что нужно старушке? Чем я ещё ей обязан?

– Вас просит зайти товарищ Округин. Секретарь райкома. Вот ещё новость! У меня пока к нему дела нету…

– Просил – хочет поговорить…

Домна Афиногеновна проводила меня до двери, обитой чёрным дерматином, тихо сказала:

– Сюда вот. Входите.

Секретарь райкома встретил на середине кабинета, подавая руку, задержал внимательный взгляд:

– Округин. Степан Алексеевич. Я тоже назвал себя.

– Понятно, товарищ Егоров… С фронта явился, – Округин кивнул на диван с обтёртыми подлокотниками. – Присядьте, солдат.

Не пожалел времени на встречу Округин. Редко пока, что ли, встречался с фронтовиками или же привлекло внимание моё знакомство с Сосновым? Трудно сказать, что стояло в тот момент на первом плане, – разговаривал он заинтересованно, выспросил, долго ли я работал на опытной станции, когда ушёл в армию, где воевал и за какие фронтовые дела награды. Мне лестно было от его душевного расположения.

Как-то незаметно, само собой, бывает в обоюдно заинтересованной беседе, Округин переключился на рассказ о своих делах. Скорее всего, я подвёл его к откровению сам, когда услышал о Соснове и спросил, в чём он видит его заслуги.

– Это доморощенный учёный-биолог. Наш, родной. Знаток сибирского хлеборобства, – секретарь райкома многозначительно улыбнулся. – Такие, дружище, в наших краях пока встречаются редко. За одну «таёжную» заслужил он вечную людскую благодарность.

– Её же выбраковали!

– За что выбраковывать?! Пшеница хороша. Урожайна. Не полегает. Хлебопекарные качества высоки. Надо полагать, впредь она сохранит эти достоинства, а то и улучшит…

Округин повернулся ко мне и приумолк. Я заметил, что он уловил моё недоумение и, не зная, откуда оно, спросил:

– Вам известно о «таёжной» что-либо новое?

– Нет. Только слышал, что её забраковали. Сказывал Комарков.

– Припоминаю такого. А на каком основании он так заявил?

– Неустойчива, говорит, оказалась пшеница к пыльной головне.

– Странно… Я знаю и скажу вам: пшеница размножается в производственных условиях под наблюдением председателя колхоза Ознобова. Такой уговор наш был с Сосновым. И что там выдумывает Комарков? – Округин встал и, проходя по кабинету, посмотрел на меня. Заговорил взволнованно: – Я недавно с Ознобовым смотрел пшеницу. Ни о какой головне речи не было. Разве что на делянах? Узнаю!.. И вы посмотрите! Вам, думаю, и сейчас опытное поле – не чужое.

– Своё, родное.

– И вам, и другим, – приостановился. Подумал. – Я бы, позвольте, всех учёных мира посадил на опытное поле. Не на военные полигоны, а на поля, где выращивают хлеб и картошку! Это нужно человечеству! Не снаряды и бомбы… – Округин сел, положил на стол руки, глянул вопросительно на меня, мол, как думает солдат.

Как думаю, Округин, конечно, знал. И мы, солдаты, на фронте и он здесь, в тылу, жили одной думой – для победы над фашизмом не менее, чем танки и самолёты, нужен хлеб.

Прерываю молчание.

– А Комарков про уговор с Сосновым передать «таёжную» в колхоз знает?

Округин ответил не сразу.

– Возможно. Если говорил ему Соснов. В противном случае он в это дело не посвящён. Передать «таёжную» в колхоз условились, как говорят, на свой риск и страх. Было так.

Я, будто школьник, насторожился и приготовился слушать.

– На второй год войны было дело. Враг захватил хлебные районы нашей страны. Партия поставила перед коммунистами в тылу задачу возместить потери за счёт восточных районов. Ну, как возместить? Два пути тогда избрали у себя в районе, больше не видели, не могли: увеличить кое-где пашню, вернуть к жизни местами запущенную землю да побыстрее размножить новый урожайный сорт пшеницы. Собственно, это не был ещё и сорт, пшеница лишь вырисовывалась на опытных делянах, – секретарь райкома, встав напротив, посмотрел на меня. – Вы, конечно, помните эту пшеницу, она тогда шла под номером 310. Сам Соснов о ней не упоминал, считал рано. И получилось всё как-то неожиданно, стихийно. Напросился к нему посмотреть питомник – что там? С полгода не был. Приезжаю. Учёный, вижу, не обрадовался моему появлению. Нечего, говорит, пока показывать, Степан Алексеич, нет на выходе подходящего сорта. Года через три-четыре появится.

– Поздновато, – отвечаю ему. – Время-то, вишь, какое! Фронт требует хлеба.

– Понимаю, – говорит Соснов, – а что поделаешь? Сожалею… Выше головы не прыгнешь.

Идём по питомнику, толкуем, вытираем с лиц обильный пот, день выдался жаркий, начало июля. Смотрю: перед глазами несколько делян, пшеница на них, замерял – почти по пояс! А колос – с указательный палец, весь на виду, без ости, уже чуточку зажелтел. Вот чудо!

Останавливаю Соснова, спрашиваю:

– Иосиф Петрович, что за пшеница?

– Сложный гибрид. С уклоном на засухоустойчивость.

– А урожай?

– На опытных делянах центнеров по пятьдесят обходится.

– И зерно мукомольное? Хлеб-то выпекали?

– Получается. Вкусный.

Смотрю на деляны, а вижу целые составы вагонов с зерном. Да вы что, говорю уже с укором, держите добро под пудовым замком в амбаре! А-а?

– Нельзя выносить на поля – не готова, – отвечает опять. – Пшеница до конца испытания не прошла, а это рискованно. Посудите, Степан Алексеевич, дадим мы колхозам пшеницу, а в ней какая-нибудь язвинка выплывет. Всякое может быть. Вдруг окажется нестойкой к какой-нибудь болезни. Нам, учёным, это полбеды, колхозам – сущее бедствие.

Слушаю Соснова, чувствую его душу, а сам всё-таки думаю ещё и о другом: неужели ради большого дела нельзя переступить какую-то, пусть запретную, но не преступную грань? Убеждение не подействовало. Отстаивал учёный свою линию. Усмиряю себя, чтобы не выпалить грубое, оскорбительное слово. Несговорчивость Соснова казалась капризным упрямством, а не убеждением застраховать колхозы от какой-нибудь напасти. Возможно, я ошибался в своих догадках, но тревога о хлебе не давала покоя…

Секретарь райкома отошёл от стола к сияющему светом окну на малолюдную улицу, повернулся лицом ко мне и сказал задумчиво:

– Я тогда, грешным делом, подумал: Соснов лукавит не потому, что пшеница не подоспела для передачи колхозам. Было подозрение органов госбезопасности, мол, он, отпрыск купеческого рода, не благоволит новой власти. Вот с такими противоречивыми мыслями я оставил учёного. На прощанье всё же попросил основательно подумать о нашей беседе.

Соснов недели через две появился – неожиданно и, к моему удивлению, радостный. В обыденной рабочей одежде, прямо с поля, в льняной куртке и лёгких парусиновых брюках. Загорелое, свежестью дышит его лицо, стушевались морщины. Из-под тенисто нависших бровей молодо светятся серо-зелёные глаза. Видел, пожаловал человек с приятной вестью. Сели в кресла рядом. Соснов, положив голову щекой на левую руку, смотрит на меня. Заговорил взволнованно:

– Вы торопите, Степан Алексеевич, но я не знаю глубоких мотивов. Потеряна Украина – житница наша, так это ж не навсегда. Освободим!

– Когда?

– Об этом надо спросить у Верховного главнокомандующего. Он знает.

– О-о, Иосиф Петрович, и он может ошибиться в сроках. Нынешнюю сводку Информбюро читали?

Соснов, молча кивая, глубоко вздохнул, неслышно покачнулся в кресле.

– Понимаю: неудачу под Москвой норовит восполнить захватом Сталинграда.

– Тыл должен лучше помогать фронту. Всем, чем возможно. И тут ваша пшеница, Иосиф Петрович, не на последнем счету. Давайте побыстрее её на пашню, – повторил я свою просьбу.

Помедлив, Соснов сказал:

– Придётся, видно, отпускать птицу на волю… Не без риска, – сделал паузу, по-стариковски степенно перевёл сдержавшееся дыхание, продолжил: – А если какая случайность, не оставите меня, Степан Алексеевич, с бедою наедине?

– Вот такая история, товарищ Егоров, – добродушно поглядывая на меня, сказал секретарь райкома. – Тогда-то и открылась душа учёного. Подружился я с ним. Осенью часть семян Соснов передал колхозу для размножения.

Округин, задумчиво ушедший в себя, вернулся за стол, медленно опустился в кресло, распечатал пачку «Казбека». Закурил. Я подумал: Округин прервал рассказ о Соснове неспроста, на каком-то важном моменте. Было время попрощаться и уйти, а вроде не видел повода. Что-то между нами оставалось недосказанным.

По кабинету рассыпалась звень телефона. Округина вызывали на разговор с обкомом партии. Я было собрался встать – самое время воспользоваться заминкой, благодарно кивнуть собеседнику и уйти. Округин махнул рукой – попросил остаться и, когда закончил разговор, спросил, каким транспортом я собираюсь в посёлок.

– На плотике.

– Да ну? Не шутите.

– Правда… Кучер мой где-то затерялся. Ефим Серебряков.

– Не беспокойтесь – отвезём на райкомовской эмке.

Разговор с Округиным не успокоил, только укоренил сомнение. Если «таёжная» выращивается в колхозе, то почему нет её на опытных делянах?

Чья-то невидимая рука затягивала узел всё туже и туже.

* * *

Маринка ожидала меня за накрытым обеденным столом. С нею же, возле её ног, крутился Степанка. Я его, пустившегося ко мне вприпрыжку, поймал на середине избы и поднял над головой.

– Испугался, орлёнок?

– Не, пап. Я лётчик. Полетим ещё выше.

– Да хватит уж, силы у мотора маловато.

Степанка потянулся достать ручонками потолок.

– Немного осталось. Фур-р-р…

Глядя на наше баловство, Маринка заволновалась:

– Не приучай парнишку к озорству. Потом сам не рад будешь.

– А ты, мамочка, не ругай папу. Он тебя не ругает, – деловито распорядился Степанка. – Ну, хватит, пап, спускай самолёт на землю…

Когда внимательно пригляделся к столу, то заметил непривычные для обеденного часа блюда: вместе с жареной рыбой стояли блины и кисель.

– Сегодня, Саша, полгода после смерти Иосифа Петровича. Надо помянуть. Много бед перенёс, – сказала Марина.

Я поглядел на неё, оторопело смущённый.

– Извини, не подумал… Надо… О старике забывать нельзя. Только почему говоришь – много бед перенёс?

– Ты ещё не знаешь, как он жил тут. Всё стряслось после пожара. У нас тогда сгорел склад. У Иосифа Петровича погибли чуть ли не все семена… – Маринка рассказывала, заметно волнуясь и едва сдерживая близкие слёзы. На лицо то набегала, то исчезала сумрачная тень.

– Это в самом деле?

– Я же напрасно говорить не стану, Саша. Сама пожар видела, бегала тушить, воду в вёдрах с речки носила. Да не помогли… Всё дотла взялось пеплом… Иосиф Петрович сам едва не сгорел. Схватился больной с постели. Прибежал, кинулся в сарай, а там пламя бушует. Оттащили мужики, не дали в склад пробежать. И то лицо опахнуло жаром. О-ох, Саша, что было!.. Назавтра его взяли под стражу.

– За что? – перебил я сгоряча Маринку.

– Заподозрили в поджоге… или по кляузе. Кто знает, Саша, нам ведь ничего не объяснили, – Маринка налила в стаканы тягучего кагора. Наступило грустное молчание. Оно напомнило, как мы в перерывах между боями находили короткие минуты, чтобы отдать скромную дань почести похороненным товарищам. Тогда мы, стоя у свежих могил, вынимали, если случалось, фляжки со спиртом и выпивали свои «боевые сто грамм», клялись павшим вечно хранить о них память и беспощадно уничтожать заклятого врага. Я вспомнил об этом, наверное, потому, что видел Иосифа Петровича похожим своей гражданской мужественностью на солдата…

Пожалуй, сегодня я впервые в своей жизни чувствовал себя за столом как человек семейный, рад был домашнему уюту и близости к родным людям. Впервые подействовала благотворно, подбодрив и воодушевив, рюмка выпитого вина. И можно было считать себя вполне счастливым, если сидели бы рядом самые близкие и дорогие мне люди. Я бы хотел побыть с отцом и матерью, с Иосифом Петровичем и однополчанами, расспросить их о житье-бытье. Вспомнив о них, я, может, совсем некстати увлёкся размышлениями. Подумалось о многом. Мама представилась мне жизнерадостной женщиной, принявшей моё возвращение с фронта и калекой как большую награду за свою справедливость и просьбу (кому только она ни относилась!) пощадить сына на войне. Иосиф Петрович в моём воображении рисовался необыкновенно восторженным стариком. («Ведь говорил же я, что надёжно постоит за свою Родину русский народ. Говорил! Так и вышло. И ждал Саню своего с победой. Пришёл! Дело наше продолжит. Теперь и успокоиться можно».) Однополчане тоже ликуют, радости ихней предела нет, и им всё ещё не верится, что кончились фронтовые дороги, и сидят они за семейным столом. Отец тоже будто тут в кругу фронтовиков и равняет с ихними свои тыловые дела. Солдаты с ним соглашаются: «Ты, батя, чести людской, призвания хлеборобского не посрамил!» Выше награды старику и не надо… Много таит похвала фронтовиков… Но что с Мариной? Не пошутит она, не рассмеётся. Насторожена. Пытаюсь понять её отчуждённость.

– Ты здорова, Марина?

– Хвори пока минуют.

– А что скучна? День такой нынче – трудный?

– И день… И вообще… Разные дурные мысли в голову лезут. О том и думать не хочется, а всё равно думаю.

– Отвлекись интересным делом, – советую. Марина кротко улыбнулась:

– Не могу. Как отвлечёшься, если не спадает тревога. Она – от тебя.

– Ну!.. Серьёзно, Марина?

Она не ответила. Повременив, вылила из бутылки в стаканы остатки вина и пригласила выпить. Подумав, произнесла тост:

– За благополучие и спокойствие…

Не обратил я попервости внимания на обыденные слова и только после того как, согласившись с её желанием, выпил одним ёмким глотком вино и, посидев некоторое время как бы в приятной отстранённости от всего окружающего меня мира, задумался. Почему же сказала Марина такой, как мне показалось теперь, отдалённый от нашей жизни тост. Могла бы другой – поближе, роднее, ну, к примеру, за здоровье Степанки. Вот он тут сидит между нами, зыркает глазами, что бы съесть повкуснее да умчаться на улицу – сверстники уже крутятся у ворот и кличут играть в прятки. Или бы – за здоровье живых и упокой ушедших из жизни родителей.

Нет, неспроста выплеснулась её душа. И я против своей воли пристально посмотрел на Марину. В эту минуту на её порозовевшем лице обозначилась непокорно-грустная улыбка, в туманных от влажности глазах, вынося сгусток печали и тревоги, метнулись колючие огненные искры. Я подумал, что Марина перешагнула какую-то ощутимую лишь ею грань и решилась наконец-то открыть мучившую её тайну. Предчувствие моё подтвердилось.

Она вдруг поднялась из-за стола, открыла форточку и попросила Степанку захлопнуть ставни окон. Я взглянул на неё с удивлением: закрывать рано, ещё не наступили сумерки и, конечно, сидеть в избе при тусклой лампадке, когда на улице светло, скучно и неуютно. Однако, зная, что хозяйке виднее, что делать по дому, перечить не стал.

Зажигать лампу она не стала и села рядом, положив руки на мои плечи. С сумерками, густо заполнившими всё пространство нашего жилища, к Марине наплыло воспоминание. С первого её слова я понял, почему закрыты ставни (чтобы наш разговор не подслушали у окон).

– В такую вот пору, месяца три тому назад, – сказала Марина, – ко мне приходил мужчина из НКВД…

Сказала и смолкла, как будто спохватилась, не зря ли затеяла этот разговор. И я не сразу нашёлся, что ответить. Марина заметила моё замешательство и поторопилась объяснить.

– Не подумай о чём-то плохом, Саша, – Марина глубоко вздохнула. – Разговор касался тебя. Ну, конечно, заодно и меня.

– О чём?

– Энкавэдэшник расспрашивал, где ты… откуда были письма? Когда? Сколько времени нету вестей? Со слов моих всё записал в протокол опроса и дал его подписать.

– И ты? Подписала?

– Ага.

– Не побоялась, что затеяли пакостную штуку?

– Я правду сказала.

– А хоть спросила – зачем?

– Спросила, но не знаю, так или иначе – энкавэдэшник ответил неохотно, мол, надо, проверяет факты. Допытываю – какие? Поухмылялся, не спуская с меня своих узких глаз, и всё же уточнил, что поступило письмо на мужа, то есть на тебя… Что будто бы ты не солдат, без вести пропавший, а предатель, изменник Родины и находишься в плену. От этих жутких слов я обомлела.

– Ты испугалась тогда? – спрашиваю Марину.

– Нет. Я схватила со стола протокол, разорвала на мелкие клочья и швырнула ему под ноги. «Затопчи! – говорю. – Прибавится совести…» Он рывком отвернулся от меня и вышел, размашисто хлопнув дверью.

– Напрасно протокол испортила, – сказал Марине.

– На душе спокойнее стало. И то всю ночь без сна провела. Всё думала, что будет дальше? За что же выпала на нашу долю такая мука? Кто приложил руки к доносу?

Я перебил её мысль:

– Ладно, Марина. Время всё расставит по своим местам. Каждый получит то, что заслужил. А кстати, ты фамилию этого гэпэушника не помнишь?

– Кажется, не то Сёмкин, не то Семенюк.

– Наверно, Семенюк. Мордастый, лысолобый детина? И глаза – поросячьи.

– Ты знаешь его?

– На призывном пункте встречал, когда медицинскую комиссию проходили. Чуть не все болезни себе приписал. Открутился, чертяка, попал на службу в тылу. Ловкач! Интересно было бы встретить его. Я бы рассказал ему, где был и что видел…

– Ты и со мной-то ещё словом не обмолвился.

– Тебе-то зачем?

– Надо… Спросят ребятишки про тебя, а не знаю, что ответить… Тебе, наверно, тяжело вспоминать пережитое.

– Да нет. Кое-что недавно рассказывал Ефиму Тихоновичу. И тебе много не буду… Может, после когда-нибудь…

* * *

На фронте делали то, что следовало солдату. Тогда пришлось мне выполнять основную свою работу – держать между пехотными подразделениями телефонную связь.

Во время боя в одной из рот батальона она прекратилась. Выбрался из окопа, пополз. Стараюсь, где можно, поглубже зарыться в снег. А пули так и клюют вокруг меня. Нашел место разрыва. Провод соединил. Проверил. На вызов отозвался батальонный: «Молодец, товарищ Егоров! Двигай обратно!» А в эту минуту чуть поодаль рванул снаряд. Меня подхватило вместе с комьями мёрзлой земли. Оглушённый упал в глубокую воронку – отдыхай, навоевался! Нашли полуживого… Самое тяжкое оказалось потом, когда уже многое повидавший доктор осмотрел обмороженные ноги и руки. «Плохи дела, солдат, – не скрыл он тревогу. – Руки, может, спасём, ноги – едва ли. Здорово, братец, прихватило». Много дней лежал в бреду, у самого порога смерти.

Одну ночь, говорила медсестра, даже пришедший в сознание всё ещё бредил. Будто встретил тебя и не поверил.

– Почему?

– Чудной какой-то представилась.

– Померещилось, что ли?

– Мне показалось, что всё наяву… Будто лежу я в землянке, после контузии, куда привели меня румын Антонес и санитарка, красивая русияночка Маня. И бог весть откуда-то явилась ты, Марина, и, склонившись к изголовью, сказала:

– Я пришла к тебе, Саш.

– Кто ты?

– Твоя жена, Марина, – тормошишь, качаешь за плечо. – Что ты закрыл глаза? Посмотри.

– Ты – не Марина.

Передо мною стояла совсем юная дивчина, вроде ты и не ты. Одета в длинное чёрное платье, от неотразимой улыбки блуждают на румяных щеках неглубокие ямочки. Вижу: твои ямочки. И волосы твои, русыми спиральками выбивают на виски из-под чёрной косынки. А сама ты – не Марина. Повторяю сердито, нетерпеливо:

– Кто же ты – говори! Улыбаешься:

– Не узнаёшь, Саш? Скоро пошто-то забыл меня. А я вот помню, пришла проводить тебя.

Я вздрогнул:

– Куда?

– Куда провожают мёртвых… Я – молодая смерть. Ты юный, и я тоже юная. Старые приходят к пожилым.

– Тогда ты – не Марина, не жена моя, раз отправляешь меня в преисподнюю.

– Разве жёны не провожают туда мужей? Провожают! Ты посмотри, сколь их тут лежит – и ко всем пришли, все напоследок хотят повидаться. Не веришь? Пойдём, я тебе покажу.

– Отойди! – отталкиваю я слабой рукой красивую дивчину. – Отойди! Холодом от тебя веет.

Смеётся, белые точёные зубы напоказ выставляет, вроде торопится что-то доброе сделать, а сама от своего не отступает, говорит:

– Как я могу отойти, если ты жив последними вздохами… Не сердись… Я-то здесь ни при чём, родной, – немец у тебя жизнь отнял… Пришла свой долг последний исполнить. Подымайся. Пойдём.

Она взяла меня за руку, приподняла с нар и вывела из землянки. Над местом побоища густилась, потрескивала остывавшим металлом декабрьская стужа. Холодно, безразлично глядела луна, под её скупым светом мрачно зияли провалы бомбовых воронок, неподвижными чудовищами громоздились исковерканные танки и орудия.

Дивчина шла впереди меня, шла уверенно, как будто не раз бывала и проложила свою тропу. Значит, это не ты была, не могла быть. Явилась истинная смерть и, чтобы не испугался, обрядилась в молодую красивую дивчину. Сообразила же, как подкрасться, хитрованка! Куда от неё денешься, посмеивается и ведёт, держа руку, не отпускает. Ей весело, она при своём природном деле… Не омрачают её скрюченные, обледеневшие трупы чужих и наших солдат. Те и другие лежат в коряжных причудливых позах, одни – вразброс другие – рядком. Не хмурятся и не ссорятся, смерть примирила. Тверда её воля, всеобъемлюща власть…

Замечаю, как будто дивчина рада мирному состоянию моих и чужих солдат, увидела то, что хотела – и радуется. Разве же это Маринка?.. Она залилась бы слезами, а эта ликует, как на богатом пиршестве. Истая смерть, ненасытная!

Подошли к глубокой воронке, остановились перед её краешком. «Вот твоя, – говорит дивчина, – вечная обитель. Как захолодеешь, я опущу тебя на самое донышко и зарою. Хорошо это, потому что буду знать, где проведать. А когда придёт мой черёд – местечко отыщется рядом с тобою… Порадуйся же! Больше тебе на этом свете ничего не остаётся, последняя утеха твоя. И на прощанье дай поцеловать тебя…» – Теперь вроде бы чувствовал тебя рядом с собою, слышал твой голос, и столь упрямо было моё желание обнять, что я зашёлся в истошном вопле: «Маринка!.. Маринка!..» Никто не отозвался. Ещё причудилось там же, в землянке, поле с моей пшеницей. Широкое, неоглядное поле с колосистым хлебом. Иду, а мне будто кто-то со стороны кричит: «Хлеб чужой не топчи!»

Оглядываюсь и вижу Геннадия Комаркова… Откуда, думаю, он взялся тут? И себя же ругаю за то, что думаю. Поле-то в самом деле Геннадиево. Он дома остался и вырастил такую пшеницу. Неоткуда быть ей моей. К чему всё это чудилось?

– Не знаю, Саша, снам я не верю.

– Верь не верь, а связь сновидений с действительностью существует. Видишь же ты в них то, что живёт вокруг нас… Повезло: всё-таки убежал от смерти.

Марина слушала, затаив дыхание, а в глазах её всё ещё утаивалась, не решаясь показаться, чужеродно прильнувшая стыдливость.

– А пошто, Саша, не писал так долго письма?

– Не надеялся выжить. От плохого письма тебе бы легче не стало.

– Хоть знали бы, где ты. А то…

– Что?

– До сих пор боль не отходит… Что говорили тут, как писем твоих не стало. Такого наслушалась… Раз без вести канул, то посчитали, будто сдался фашистам.

– Кто же это так насмелился?

– От Геннадия слышала. Да многие так подумали. С чего взбрело такое им в голову – не знаю. – Марина склонилась в раздумье и, словно отгоняя от себя худые мысли, продолжала говорить: – Сколько пережила, передумала…

– А я? Даже когда был при смерти – всё равно ты и Степанка были со мною.

– Всё спрашивала себя: неужели мог Саша?! Мог ли решиться? Ушёл на фронт добровольцем.

– Поверила наговорам?

– На фронте, Саш, всё могло быть. И в плен уходили.

– Попадали и уходили. Попадали нечаянно, раненых увозили. Уходили изменники.

Марина подняла голову и серьёзно поглядела на меня:

– А ты, окажись в такой трудности, – мог расслабиться?

– Нет, Марина.

…Наконец-то услышал Маринин голос – говорила она от чистого сердца, так долго хранившего печаль и неведение. Вот почему она не торопилась посвятить меня в житье-бытье близких родичей и сторонилась разговора о них. Сегодня разоткровенничалась, рассказывала охотно, частенько упоминала моего отца и дивилась тому, что всю войну живёт старик в своём селе Хлебном…

Известие и меня удивило. Три письма, которые только и смог я получить, послал отец из Бадара, где обосновался в начале войны. Там надеялся застать его и сейчас.

И вот тебе на: отец в Хлебном! Что потянуло его туда? Могилы моей матери, сестрёнки Аниски и братишки Луки? Может, они, могилы – вечный знак памяти и печали.

У Марины со Степанкой отец бывал не часто – от силы раз-два в год. Приедет на верховой лошадке, привезёт таёжных гостинцев – ягод, грибов, орехов, – посидят втроём за разговорами у самовара – и через два-три дня снова в Хлебное. Пожить дольше никакие уговоры не помогали. Звала, не отпускала надолго родная земля. Покинутое людьми поле хлебное!

Пришёл отец, сказывала Марина, к председателю бадарского колхоза и попросил лошадь. Мол, так и так, в Хлебном есть плодовитая пашня. Дозволит председатель, то есть даст лошадь, – можно выращивать хлеб и отдавать государству. Война… Хлеба много надо. Председатель попервости едва из конторы не вытурил. Тебя, говорит, старикан, с единоличными замашками на Соловки следует отослать. Отец ответил, что нет разницы, откуда получат солдаты лишний ломоть хлеба – из колхозной бригады или же с его, егоровского, поля, – было бы что! Убедил. Согласился председатель. И не прогадал – за два года с того поля сняли четыреста центнеров пшеницы.

– Выходит, отец тоже воевал! А давно ли был он тут?

– Давненько. Ещё по весне. Оттуда, из Хлебного, добраться сейчас очень трудно.

– Почта-то хоть туда ходит? Известить бы отца…

– Какая?! Случаем кто принесёт весть – и всё. Ни телефона, ни радио, дикая глухомань. Отжила свой век деревушка.

– Могла бы ещё пожить, сама себя кормила-поила.

– Да как же народу-то жить в глуши такой, Саш?

– Живёт отец да ещё и других кормит.

– Наш отец одержимый. Таких людей мало осталось. Война прибрала.

– Да, сейчас каждая пара крестьянских рук на учёте. Чуть осмотрюсь, силёнок поднакоплю – и на службу. Не всё сделано, что могу.

– Дел разных и по дому тебе хватит.

– Те дела, Марина, знаешь какие – справятся и попутно. Вместе с тобой и Степанкой. В помощь отца из Хлебного вызволим. Пора пожить старику на людях.

В этот вечер мы засиделись.

Под конец снова зашёл разговор об Иосифе Петровиче. Пусть будет вечной память ему…

– Пусть, – тихо повторила Маринка.

Ещё несколько минут мы сидели, погружённые в тягостное молчание. Пожар… Арест… Эти два случая, их причины, о которых не успел сказать секретарь райкома, легли в мою голову неразгаданной тайной.

– А что было потом, ты помнишь? – спросил я, не надеясь на достоверный ответ.

– Что было? Месяца через три Иосифа Петровича освободили… Пришёл еле жив… Заступился Округин. Ему спасибо. Но всё равно старик долго прожить не смог.

Чем больше думал, тайна уходила всё дальше и дальше. И казалось – мне не разгадать её никогда!

Глава VIII

Вскоре после происшествия на Ние, вечером, когда Маринка ещё не вернулась с работы, ко мне пришёл Комарков.

– Сань! – грохнул он с порога, привычно по-богатырски раскинув руки.

– Встречай гостя! Да извини, без приглашения. Ждал, когда позовёшь на встречу… Помалкиваешь?! Не чтишь друга…

– Не успел с дороги одуматься.

Комарков прошёл в передний угол и сел возле окна с видом на нашу нелюдную улицу.

– Ты не против, что я вот так к тебе – по-свойски? Тогда позволь… – Комарков, и до того подвыпивший, вынул припрятанную за пазухой бутылку водки, без предосторожности с глухим деревянным стуком поставил на стол.

– Выпьем, солдат. Учёный и солдат.

– По какому случаю?

– Брось, ты, Сань, о каких-то случаях. Просто выпьем – и лад. По-свойски, – распахнулся всей душой Комарков и чуть погодя, одумавшись, повёл назад. – Выпьем не просто. Есть основательный повод: воздадим славу моему спасителю – тебе, Сань. Ради меня рисковал жизнью… Давай посудины.

– Да некстати затея, совсем ни к чему. Был бы праздник какой – туда-сюда.

– Не похоже на фронтовика. Маринки струсил, что ли? А-а! Ну, дело твоё. Сам не куражусь и куражливых не люблю… Я выпью. При тебе, в твоём доме выпью один.

Комарков налил полный стакан водки, снова пригласил меня за компанию. Я отказался, принёс кое-какой закуски.

Никогда не завидовал тем, кто пьёт зелье, а вот сейчас, глядя на осушившего залпом стакан водки Комаркова, подумал: здоровому сильному человеку всё нипочём, я и при желании так бы не смог.

Комарков пьянел на глазах, лицо его мрачнело, и весь он содрогался от какого-то внутреннего пружинистого движения. Подумалось, обиделся на меня за отказ составить ему компанию. Я был готов выслушать его упрёки, а не то, что услышал. Комарков грохнул увесистым кулаком по кромке столешницы, аж дрогнул пол. Крикнул пьяно-развязно:

– Санька!.. Говори!

Я сидел, оглушённый его вопросом.

– Что?

– Зачем ты полез за мною в Нию? Ну? Зачем!

– Ты же тонул!

– Туда и дорога. Только туда… Не надо было спасать меня, Санька.

– Да ты что?

– Не надо было, говорю. Лучше бы мне утонуть. А жить? Тяжко, невыносимо. Не-в-вы-но-симо!

– Оставь шутки, Геннадий. Протрезвишься – тогда и поговорим. Комарков уставился лицом в сумеречный угол, потом резко повернулся ко мне и сказал с надеждой на сочувствие:

– Боль души. Не чужой – собственной. Ты уловил?

– Боли – никакой.

– А что?

– Погребальное нытьё. Похмельная печаль. Испарится водочный дух – и бред из головы вылетит.

– Оскорбляешь меня, Санька. Значит: не понял…

– Может быть… – Я всё же догадывался, что Комарков зашёл ко мне не случайно.

Комарков, не допив остатки водки, отодвинул бутылку с закуской на край стола, стеснительно поводил могучими плечами, заговорил, пытаясь скрыть волнение.

– Слухи тут шли, Сань… Одно время… Может, кто говорил тебе.

Я не был дружелюбен ко всякого рода шептунам и никогда не передавал что-либо случайно услышанное и потому сомнительное другому, а вот сейчас соблазнился вызвать Комаркова на откровенность.

– Слышал, – ответил я Комаркову. – Если про то речь – о пожаре, о горевших семенах и об аресте Соснова.

– Да-да… как раз… Облили меня грязью, с ног до головы. Ты, знаю, слухам не поверишь.

– Да говорят всё же о том, что было: склад полыхал, семена сгорели и Соснова арестовали.

– Всё верно, Сань… Ложь – что меня приплели к делу! Я ни при чём. Сном-духом ни о чём не ведаю.

– Молва, что морская волна – нахлынет и отхлынет, берег останется. Что тебе, безвинному, молва? Забудь.

– Не могу… Заступись, Сань, обереги.

Разговор, осложняя разгадку, уходил, уходил в глубь прошлого. Наступила пауза. Комарков ждал от меня ответа. Что сказать, я не знал.

Только про себя предположительно подумал, что, может, Комарков по какой-то случайности причастен к пожару, а признаться не хочет – виноват, так придётся ответить. А может, его призыв о помощи ко мне чистосердечен.

После затянувшейся паузы Комарков спросил:

– Сань, ты хочешь знать, как всё это было?

– Да. Я сам думал спросить тебя об этом.

– Больно мне… А всё же расскажу. Осенью беда случилась. Соснова подстерегла болезнь. Последние два года стал прихварывать он часто. В постели не лежал, больше переносил хворь на ногах, а на этот раз не устоял, едва мог выйти в ограду на прогулку. Пригласил меня домой, наказал, что делать. Особо беспокоился о сохранности селекционного материала. Велел собрать, связать в снопы и положить на хранение. Снопы хотел обмолотить потом сам.

Наказ его выполнил… А сейчас думаю, зря послушался… Соснов настоял положить «таёженку» в деревянный склад. Сколько я ему ни внушал, что это опасно, он и слушать не хотел. Всё упирал на свой опыт и практику… Не смог я переломить его упрямство и ослушаться не посмел.

– Выходит, Соснов сам себя наказал.

– Да, Сань… И наказал жестоко.

Комарков прервал рассказ и вроде испуганно оглянулся, поводил по углам настороженным взглядом – нет ли кого ещё, кроме нас двоих, в доме, и, не найдя ничего подозрительного, успокоился.

– Вышло так, что не надо было ни о чём беспокоиться – всё погубил огонь.

– А как пожар-то возник – установили?

– Как установишь? Никто руки-ноги своей не оставил!

– За что же тогда Иосифа Петровича посадили?

– Пало подозрение… На него… Соснова.

– А ты, Генка, почему не заступился?

– Я сам едва не угодил за решётку…

– Значит, спасал прежде всего себя?.. Свою шкуру! – крикнул я в злости. – И занёс над Комарковым попавший под руку костыль.

Глава IX

Ужаснулся – без всякого доказательства, всего лишь по некоторым предположениям обвинил Комаркова в тяжком преступлении, назвал виновником и пожара, и последовавших за ним событий. Я пока об этом ему не сказал, потому что совсем недавно пришёл к страшному выводу. Он возник каким-то необычным образом из нескольких разрозненных фактов, каждый из которых в отдельности не давал оснований для обобщения. А тут звенья пришлись друг другу.

Всё началось после разговора с Маринкой о пожаре в бессонную ночь. Вечером того дня в долине Нии надумал пойти дождь, с севера подкрались тяжёлые, в гигантских подбеленных клубах, синие тучи, долго они настороженно стояли на одном месте, а ночью, когда всё живое заснуло и успокоилось, разразились тихим и тёплым дождём. Когда я услышал его частый стукоток по тесовой крыше, представил, что в момент пожара кстати пришёлся бы ливень, он не дал бы расселиться огню и люди справиться бы с ним сумели. Теперь я уж не мог остановить мысли. Думалось и думалось о том, почему возник пожар. Странный вопрос – почему? Да мало ли всяких причин? Могла погубить всё нечаянно брошенная пьяным спичка или случайно зароненный окурок. И не хотел человек беды, а вызвал.

Потом представил, как Иосиф Петрович сидит перед следователем и пытается отстоять свою честь. Я слышу его ровный голос: «Никакой вины за мной нет. Подозревать меня в поджоге жестоко и глупо!» – «Не упорствуйте, гражданин Соснов, – это твердит следователь, и я тоже слышу его жёсткий голос. – Только вы с очевидно недоброй целью положили в этот склад семена. Знали, склад не безопасен. Строение деревянное, старое. Рядом – кирпичное хранилище. Положи семена в него – были бы в сохранности!» – «Спокон веков берёг семена в старом помещении. Строил его сам, бросать не хотел». – «Вот и результат упрямства». – «Очаг огня возник изнутри».

Следователь хмурится: «Значит, огонь туда кто-то занёс! Не случайно. Оплошность какая-либо исключается. По-моему, так. А вы как считаете?» – «Я тоже думаю, оплошности тут нет. Пожар – последствие злого умысла». – «Кто бы это мог быть?» – «Кто знает. Никаких улик не осталось…»

Отметая сомнения, склонился к мысли, что поджог совершил близкий Соснову человек. Делал он это для того, чтобы убрать его с пути и воспользоваться частью добытого им селекционного материала. Кто? Предчувствую: Комарков. О его преступлении, похоже, знает Ефим Серебряков, потому-то он и говорил, что Комарков сидит «на рыболовном крючке»… А исчезнувшее название пшеницы! Это, пожалуй, самое главное последствие того, что произошло ранее.

Я лежал в постели, и в моём разгорячённом воображении одна за другой проходили живые картины того, о чём думал. Будто наяву, я видел, как глухим переулком подкрадывается к хранилищу Комарков. Чёрная одежда его слилась с тёмной ночью, человека не видно – ни тени, ни его самого. Он днём высмотрел, в какое место забросить огонь, и сейчас действует уверенно, без заминки. С потолка вовнутрь склада падает подожжённая куделя. Угодила как раз на необмолоченные снопики хлеба. Довольная ухмылка пробегает по сосредоточенному хмурому лицу – человек сделал задуманное. Потом, переодетый в рабочий костюм, Комарков успевает прибежать к запылавшему сараю вместе с первыми односельчанами, он огорчён случившимся, мечется вокруг огня, довольный в душе его неудержимым буйством…

На какое-то время я поверил в свой вымысел. Не поверить самому себе не мог. И всё же это была только догадка, никакими доказательствами пока не располагал и посчитал бы себя счастливым, когда всё, о чём думал, оказалось бы неправдой. Тогда никто и никогда бы не узнал моей тяжкой думы, поделиться бы ею с кем-либо я посчитал преступлением.

Дождь не утихал. Слышно было, как с крыши непрерывными струями шумно стекала вода. Касаясь земли, потоки гулко булькали в лужах, расплывались и на короткое время затихали – тогда я улавливал тихое сонное дыхание лежавшей на соседней кровати Маринки, рядом с нею тонко посвистывал Степанка.

Остаток ночи, как быстрая птица, промелькнул неслышно, бесследно – сомкнул и разомкнул веки, и вот уже в окна наплывает светло-розовая туманность. Народился новый день. Без шума, как только могла, осторожно, стесняясь разбудить меня и сынишку, поднялась с постели Маринка. Она думала, что я, как и Степанка, ещё не проснулся.

Маринка, босоногая, в коротенькой ночной рубашке, проскочила на цыпочках мимо, обдала постельным теплом и остановилась у старого, местами с отставшей краской гардероба – изделия местного мастера. Конечно, приобрела платяной шкаф Марина случайно без меня, такого приданого ни у неё, ни у меня не было. Я не успел узнать и того, какие вещи хранит там Маринка, что она могла приобрести в такую тяжёлую пору. Постояв некоторое время возле раскрытого гардероба, она наконец сняла с плечиков коричневое, с белой оторочкой по невысокому стоячему воротнику и обшлагам нарядное платье и повесила его на спинку стула. Догадался: Маринка готовится идти в этом платье в школу. Почему не в другом, не в рабочем, как было до этого дня? Есть какая-то причина, да простится мне, столь неурочная настороженность. Опять всколыхнулась фронтовая привычка – быть чутким ко всякой обыденной мелочи на войне.

Сию же минуту Марина накинула на плечи простенький, уже выцветший халат из ситца, юркнула в кухню и принялась готовить завтрак. Затрещал в плите припасённый с вечера лиственничный сушняк, кухня ожила – зашипело что-то на сковородке, вздрогнул от забурлившей воды чайник, через какие-то минут десять – пятнадцать Маринка вышла в спальню, полунаклонившись над моим изголовьем, спросила вполголоса:

– Ты, Саша, не спишь?

– Как ты встала, и я разбудился.

– А зачем? Тебе же не на работу. Отдыхай. Как встанете – покушаете, завтрак готов, да слишком не медлите – остынет… Я тороплюсь, у нас сегодня в школе последний урок.

Она неспешно сложила в простенький ученический портфель тетради, учебники, переоделась в нарядное платье и собрала, глядясь в зеркало, куколкой на затылке светло-русые волосы. Всё это делала она аккуратно, а когда закончила сборы, отошла подальше от зеркала оглядеться. Видом своим Марина, должно быть, осталась довольна. Никакого восторга не выразила, а я заметил это по её вдруг родившейся яркой улыбке. Вот когда я снова узнал Маринку в пору её юности. Улыбкой такой нарушила она когда-то моё меланхолическое спокойствие.

…На летней, пёстрой от разноцветья прибрежной лужайке весенним потоком бурлило веселье. В воскресный день сбежалась сюда, в единственное по тому времени место для отдыха, вся наша деревенская молодёжь. Который раз сходились уже на круг с песнями и плясками хмельные от радости и счастья парни и девушки. Чему мы радовались в ту пору? Сейчас, кажется, и нечему было. Как-то незаметно это затмилось, отошло в прошлое и кажется теперь неинтересным. А было между тем всё просто и забавно. И радость, глубокая и светлая, рождалась силой и молодостью, берёзками с нежной, только что начавшей дышать листвой, высоким глубоким небом, зелёной травой – рождалась жизнью, её здоровым, могучим дыханием.

Я стоял под тенью невысокой молоденькой ивы. Было своё право уединиться. Поглощали, беспокоили заботы о малознакомом деле. Неуверенность и растерянность брали тогда во мне верх. Такая, должно быть, участь любого, кто делает первые шаги в своей самостоятельной жизни. Но я терялся не потому, что был к ней не приспособлен, а думал о том, смогу ли я оправдать своё назначение. Все мысли мои сходились на хлебной ниве, и я буквально пытал себя вопросом, когда появится на ней моя собственноручно выхоженная пшеница. Когда? Когда? Когда?.. Томила мысль и лишала покоя. И, отгородив ею себя от шумного празднества, я стоял, пытаясь предугадать своё будущее.

Она, дивчина, распылавшаяся в стремительной пляске, неожиданно вырвалась из живого подвижного круга и подбежала ко мне вся солнечная, играющая. На ней переливалось луговыми тёмно-голубыми колокольчиками, с подолом ниже колен, лёгонькое ситцевое платье. «Запятнала – отпятнай!» – и мотыльком порхнула к берегу, унося не погасшую яркую улыбку.

Ах ты, стрекоза! Я, спохватившись, со всех ног метнулся за нею вдогонку. Во мне разом загорелась страсть ни за что не уступить шаловливой девчушке, ни с того ни с сего вызвавшейся со своими «запятнашками». Если бы желал, так и без неё суетился бы вместе со всеми на лужайке! Чего-то захотела, стрекоза?

Она бежала ловко, сноровисто, виляла меж ивовых кустов, я видел пока только колыхавшийся за её спиной подол платья. «Всё равно догоню! Скоро перед берегом Нии – обрыв, возле него ты остановишься и повернёшь потом влево, я пойду наперехват». План мой сбылся, так и вышло. Я вынырнул почти незамеченным навстречу ей из-за кустов – дивчина оказалась в моих объятиях. «Попалась! Не уйдёшь!» – «Чур, правила не нарушать… Запятнай, а ты сразу… Отпусти». – «Раз попалась, птичка, стой…» – «Закричу. Стыдно тебе будет». – «А тебе? Кричи». – «Мне-то чего? Я не виновата». – «Вот поцелую и отпущу». – «Выдумал!.. Меня ещё никто не целовал». – «Так уж…» – «Не веришь – и не верь, не заставляю. И не хочу, чтобы меня чужие целовали…» – «Я свой, не чужой»…

Она разговаривала, наклоняя голову в сторону и искоса поглядывая на меня, на лице лучилась усмешливая улыбка. Но я всё-таки высторожил подходящий момент, когда она, успокоясь, прямо глянула на меня, поцеловал её: «Вот тебе запятнашка. Отпятнай…» – Она отвернулась, вдруг сникшая и задумчивая. Опустил с горячих её плеч руки и тоже застыл с мыслью, будто кончилась дальняя дорога, и я остановился у её самого-самого конца. Между тем эта дорога только начиналась, я сделал по ней всего лишь полшага.

Одумавшись, спросил дивчину:

– Как зовут-то тебя?

– Разве не слышал? Ой, какой невнимательный!

– Мимоходом слышал. Не запомнил.

– Марина, – глянула повеселевшая. – А тебя?

– Александр. Александр Егоров… Ты учишься, Маринка?

– Ага… В университете, на биолога.

Мы пошли к поляне, оттуда всё ещё доносились переливчатый дивичий хохот и повелительные ребячьи голоса. Шли рядом, время от времени переговаривались о чём попало. Маринка заметно стеснялась…

* * *

Я проводил Маринку в школу, вспоминая ту нашу встречу и первый уворованный поцелуй. Вот ведь какое приметное событие, прошли годы, а оно лежит в голове целёхонько, да и вряд ли выветрится когда, потому что таит много смысла и неповторимого чувства.

Завтракали мы со Степанкой вскоре после ухода Марины, сидели за столом рядышком, поминутно оглядываясь, будто охраняли друг друга. Степанка выспался хорошо и сейчас ел со здоровым аппетитом всё подряд. Выскочил он из-за стола поперёд меня.

– Теперь, папка, айда на улицу… – и показал рукою на дверь. – Хочу играть.

– Как играть-то будем, сынка?

– А в войну, папка… Ты будешь немец, а я – красноармеец. У меня есть автомат, он деревянный, а трещит, тебе дам гранату… Ладно?

– Ну что же, согласен. Пойдём.

Боевые позиции мы должны были занять на опушке небольшого перелеска за оградой. Как более опытный, я поставил задачу – Степанке надлежало отыскать меня и взять атакой. Победа предполагалась в том случае, если наступающий обнаружит врага, пока тот ещё не открыл огонь. Степанка беспрекословно принял условия, и мы разошлись в разные концы перелеска. Я далеко не пошёл, поблизости попался добрый, обхвата в два, древний лиственничный пень, спрятался за него, стал прислушиваться да поглядывать в противоположную сторону, оттуда должен был появиться «неприятель». Мне не хотелось портить настроение мальчишке, чувствовал, что он полон азарта выиграть, и потому сел за пнём, пренебрегая осторожностью. Хватит оглядываться – навоевался! Неожиданно позади услышал шорох и не успел осмотреться, как гулкими отрывистыми щелчками застрочил автомат.

– Ура-ура… Р-руки вверх! – Степанка нёсся, приближаясь ко мне, не опуская своего оружия. Пришлось сдаться, да и не по своей воле. Хотелось облегчить парнишке победу, а он обошёлся без помощи, взял неприятеля ударом с неожидаемого направления. Я похвалил парня за находчивость.

Отдышавшись, Степанка опять помчал по поляне – рвать цветы: колокольчики, ромашки, жарки, они кучками то там, то сям виднелись по всему перелеску, и вернуться домой без букета для матери Степанка, конечно, не мог. Я знал, что на поляну он бегал и раньше и тоже приносил цветы, дарил матери, она ставила их в вазу с водою. Я сидел, теперь уже на пне, и наблюдал за мальчонкой. Было приятно видеть его, озабоченного, серьёзного. Минут через десять он подбежал ко мне радостный:

– Папка! Пойдём со мной.

– Куда?

– Вон к той высокой берёзе. Там какие-то книги.

Я пошёл и убедился, что, действительно, вывалили здесь ворох всякой всячины и среди разного хламья – целые связки бумаг.

Говорят, в жизни бывают случайности. Не верю! Всё идёт своим чередом, движется по своим законам, потому что всё взаимосвязано и взаимообусловлено. Но, возможно, кому-то покажется странным, если скажу, что Степанкина наблюдательность самым серьёзным образом повлияла на мою дальнейшую судьбу. В связи с валявшимися, теперь, естественно, ненужными никому бумагами я вспомнил об Иосифе Петровиче. И как мог забыть?! Непростительно. Ведь я же видел когда-то тетрадь с надписью на коленкоровой обложке: «Дневник И.П. Соснова. Начат в июле 1900 года».

Возникло неодолимое желание узнать, сохранился ли он?

Я знал, что Иосиф Петрович держал тетрадь в тайне. О ней могла, кроме меня, знать лишь жена учёного, тихая, покладистая Маргарита Максимовна. Но она вскоре после смерти мужа уехала к родственникам на Дальний Восток. Розыски её сулили хлопот немало. К тому же она могла припомнить лишь, в чьи руки попал архив учёного, с собою же его могла не взять.

Ранним утром я уже сидел на крыльце поселковой библиотеки и ожидал её хозяйку. Рассчитывал на удачу. Почему-то мне казалось, что дневник в шкафу, рядом с другими научными трудами Соснова. Где же ещё быть? По праву и по долгу – там.

Вот и пожаловала Вероника Михайловна Полынцева, всегда улыбчивая, приветливая, уже преклонных лет женщина.

– Саша Егоров?! Как долго не виделись… Проходи, дорогой. Я помню место в зале, где ты всегда сиживал, читая.

– Благодарен, Вероника Михайловна… Я тоже помню, как вы мне выбирали самые лучшие книги.

Вероника Михайловна рада встрече со старым знакомым, младшим научным сотрудником Санькой Егоровым. Подхожу к ярусу полок с книгами. Перед глазами – чётко исполненная металлическая табличка: «Научные труды И.П. Соснова». Чтят односельчане человека!

– Дневник Иосифа Петровича здесь?

– Какой?

– Толстая тетрадь в коричневом переплёте…

– Не видела, Сашенька. Посмотрите, на всякий случай… Обшарил все полки – не нашёл.

На след навело упоминание Вероники Михайловны об оставшемся в доме учёного архиве. Бумагами пока никто не занялся, и, по словам библиотекарши, они хранились в деревянном ящике на чердаке особняка.

Новые хозяева дома удивились, когда я попросил у них разрешения посмотреть ненужный им «клад».

– Не золото ли уж ищите, Александр Данилович?!

– Есть кое-что и подороже золота.

– Ну, смотрите.

Покрытый светлым железом деревянный ящик с помощью хозяев снял с чердака в тот же день. Разбираю бумаги – письма, заметки. Попались и книги – рассказы бывалых людей о земледелии в Сибири. Ворошу дальше – мне нужна толстая тетрадь. Вот она – лежит на дне сундука! Как добытому на фронте языку, я обрадовался находке.

* * *

Порадовался! И засомневался: та ли находка, какую я хотел? На обложке нету когда-то примеченной мною надписи. Раскрываю тетрадь, перевёртываю несколько уже пожелтевших листов и остановился в недоумении от того, что понял: в моих руках не дневник, а записки без пометок о времени написания. Рукопись размечена на части с заголовками.

Подумал, что Иосиф Петрович вёл не только дневник, но и записки. А может, я эту тетрадь в коричневом переплёте посчитал тогда за дневниковые заметки? Внимательно осмотрел лицевую сторону обложки. Так и есть!

Там, где была наклейка, покрытое пылью серое пятно. Незачем было размышлять о том, почему свои записки Иосиф Петрович назвал дневником. Знал он, конечно, что эти документы пишутся каждый по-своему. Но для него, видно, было главным соблюсти не форму, а оставить потомкам интересное творение – откровение своей души.

Назавтра рано утром, когда Марина ушла в школу, я принялся за чтение. Люди. Факты. События. Кое-что из того, о чём писал Иосиф Петрович, мне было известно. Однако записки от начала до конца прочитал с интересом. Раньше я знал своего учителя как учёного, давшего сибирскому крестьянству высокоурожайные сорта зерновых культур, а сейчас он предстал ещё и человеком, не обделённым даром образного видения мира. И подумал: не выходит с «таёженкой» – мой долг ради памяти учителя и наставника сохранить для истории его записки.

Из записок Соснова

Зимовье на Ние

Место для опытного поля хоронилось тысячи лет. Было оно нелюдимо и будто невидимо…

В пути провели уже двое суток. Объехали верхом на лошадях за сотню вёрст, а подходящей земли для пашни не нашли. Мой проводник Ефим Серебряков часто повторяет одно и то же: «Место для поля выбирают, как девицу в жёны. Негожи низина и склоны – надо природную поляну аль, на худой конец, равнину из-под берёзового леса».

Отчаялся найти такую площадку в лесистой окрестности Нийска. Гложет досада: не дай бог возмутиться начальнику губернского земельного управления Писарькову. Мужик он горячий, строгий, что предписал – выполняй! Знаю, скажет: что за учёный-агроном, только взялся за дело и провалил…

На третью ночь остановились в редколесье, у покрытого толстым слоем пырея просторного балагана, верстах в десяти от Нийска. Случайно набрели или же Ефим знал это местечко? Ответ на вопрос пришёл позднее – сейчас я был рад видеть укрытие, пусть не в доме, а всё же вздремнёшь не под открытым небом.

Свежих следов у балагана не было. Не примятая, торчала ветошь, из земли только-только проклюнулись шильца молодой светло-зелёной травы. На кострище – старый, плотно осевший пепел, матово-серый, лежит он ровно, красиво, кострище будто накрыли богатой шкурой какого-то зверя.

От балагана под прямым углом расходятся две тропы, одна спуском в лощину, на восток, другая – по взгорью, тянигусом, в северную сторону.

Значит, место не глухоманное, наведаются сюда люди, наверняка. Есть заделье!

Обратил внимание: Ефим распоряжается, как у себя на подворье. Я порядком не огляделся, а он уж успел расседлать лошадей, положил в балаган сёдла (всё будет пахнуть жилым духом), багажные мешки и, захватив с собою котелок, повёл лошадок тропою в лощину. Посмотрел я ему вслед и подумал; свой он тут человек, бывает, может, не так часто, но, во всяком случае, не забывает. Что же он колесил по тайге, не обмолвился, что есть местечко для ночлега? Да и зачем ему было откровенничать? Кто знал, что и третья ночь застигнет нас в бесплодном пути. Ефим – человек осторожный, слова пустого не бросит.

Ефим напоил из ключа коней, стреножил и отпустил пастись. Вернулся весёлый, с полным котелком родниковой воды. Развели костёр, скипятили чаю, попили.

– Местечко попало доброе, – после затяжной паузы сказал Ефим, – тетеревов много. Спугнул с ключа. Улетели куда-то в северную сторону. Примета на руку.

Почему – я не знал и попросил Ефима объяснить.

– Где-то поблизости поляна, на ней собираются тетерева токовать, – ответил проводник.

Я уловил минуту спросить, знакомо ли Ефиму это укромное местечко?

– Кто не знает его? Все о нём слышали. Кто здешний. Вас в расчёт не беру.

– Чем же оно так известно?

– А молвой одной. Словом, сказкой… На ночь слушать её страшновато. Ежли нервишки слабые, напугаешься. Оставим до утра.

Я ещё раз попытался вызвать Ефима на разговор, но он настоял на своём, к просьбе отнёсся безразлично, будто обращались к нему по нестоящему внимания пустяку.

Ночь спали не спали – долго сидели возле костра и дремали полулёжа. В балаган идти не хотелось – чёрт знает, кто там был, может, оставили после себя какую-нибудь нечисть, пристанет, подцепить недолго, а отвязаться время понадобится. Лучше побыть у очистительного огонька – и тепло, и никакая мразь не подступится.

Когда перевалило за полночь и воздух заметно посырел, на ветвях деревьев стала копиться роса, Ефим не внял моим возражениям и уговорил перебраться в балаган: «Там чисто, как в горнице…»

До горницы было далеко, но таёжный комфорт всё же ощущался: прошлогодний настил из еловых веток и разнотравья ещё хранил летний запах. И, к удивлению, было сухо.

Улеглись с Ефимовым напутствием: «Спокойной ночи…»

А какой же спокойной могла быть ночь? Не видел я доброго исхода, хотя Ефим вроде бы и обнадёжил, упомянув о какой-то поляне. На зорьке послышалась тетеревиная песня – прерываемое на короткие, едва уловимые паузы, бормотание и чуфыканье.

– Пойдёмте, Петрович, – поторопил Ефим. – Заиграли лесные артисты. Поляна оказалась не так уж и далеко от нашей стоянки – прошли не более полутора-двух километров, и среди редколесья осветлёнными плешинами засверкал прогал.

На опушке остановились. Свету прибавлялось всё больше – и перед нашими глазами, пока ещё в смутном очертании, открылась равнина десятин на пятнадцать.

Теперь уже можно было, не теряя времени, возвращаться домой и послать срочную телеграмму Писарькову о надлежащем исполнении его указания.

Ефим не торопился – как разведняет, поляну надо пройти, чтобы знать наверняка, гожа ли к пашне. Попросил Ефим заодно посмотреть тетеревиное токование. Просьба была кстати – мне приходилось наблюдать, как выразился он, чудное таёжное зрелище.

Притаились под развесистой сосной. Птицы стали слетаться на поляну. Со свистом, шумом – одна за другой. Ещё совсем недавно вразнобой, по всему окружному лесу, слышались их голоса – перекликались, сзывая на празднество, – сейчас торопились на одно давно облюбованное место.

– Косач – весёлая птица, – тихо говорит Ефим. – Весёлая и храбрая. Сами увидите.

Солнце ещё не взошло, но на поляне уже было света достаточно. Чётко выделялись на сером фоне чёрные птицы. Вот один краснобровый красавец развернул веером хвост, запрокинул голову и, бормоча, пошёл полукругом. Сверкнул зелёным на шее и белым на крыле, азартно чуфыкнул. Навстречу ему, вытянув шею, побежал другой. Сперва редкое чуфыканье, потом всё чаще и чаще – и пошла над поляной задорная тетеревиная песня. И тут, вблизи нас, и впереди подальше, справа и слева.

– Скоро пустятся в драку, – говорит Ефим. – Вот потеха! Куда там петухам. Петухи до крови разбиваются, эти драчунишки сражаются вежливо. Правда, бывает, перья тоже летят клочьями, но чтоб шибко поранить – нет. И чего им не хватает – дерутся…

Самки, рыжевато-серые красавицы, поодаль стоят и наблюдают, как бойцы показывают свою храбрость.

Ефим то и дело привскакивает – не сидится. Пропал его интерес к чудному зрелищу, косачи, оттоковав, разлетятся – пробудился охотничий азарт.

Ружьё взял на всякий непредвиденный случай, а тут вижу, душа ноет, руки тянутся к курку, но, встретив мой строгий взгляд, Ефим остывает. А только дозволь – укокошит не одного и не двух. И случись тут выстрел, я бы унёс с поляны горечь и досаду, что не предотвратил. Теперь же на всю жизнь останется во мне память о косачином празднике.

Думаю о будущем, а с глаз не спускаю начавшего хоровод краснобрового красавца и его напарника в танце. Начуфыкались, наигрались. Теперь остановились они друг против друга, склонили головы и пошли на сближение.

Начался поединок. Противники подскакивают, как мячики. Красавец опередил ущипнуть за шею своего «врага», тот ответил ударом клюва в крыло – и закружились бойцы, грудь вперёд, крылья – углом атаки… Но вот уж кто-то из драчунов послабее вдруг побежал с поля боя, а победитель гордо поднял голову и посмотрел ему вслед.

– Петушишко кинулся бы вдогонку – клюнуть ослабевшего противника, а у этих – великодушно, – заметил Ефим. – Свой закон, свой порядок.

* * *

Поляна озарилась голубым искрящимся светом и, будто остерегаясь, что кто-то теперь помешает забаве, косачи стаями – одна за другой – разлетелись в разные стороны. До завтрашнего утра.

Мы обошли поляну.

Поле не меряно, травы не кошены… Пырей и вязиль, клевер и люцерна и среди них потаённо, поближе к земле – клубничник, всего этого, было видно, много лет не касалась человеческая рука. Это стало для меня загадкой.

– Вот и нашлась невеста! – весело изрёк Ефим. – Больша матушка-Сибирь, а и в ней удобных для хлеборобства земель не много. Горы. Болота. Леса… Только и остаётся – долины рек. А это местечко, Петрович, не иначе как сам Бог нам послал. Увидел – мужикам надо – и распорядился. Што людей мучать: пекутся о добром деле.

Нет, напрасно окрыляется Ефим Божьим именем. Я теперь раскусил – до поры до времени Ефим поляну берёг, думал, если найдётся другое место, то обойдёмся и без этого урочища, оно для его крестьянской души бесценно дорого в первозданном наряде.

Понял и Ефим, что я тоже учуял, почему он два дня водил меня по тайге, таясь, и признался:

– Скажете, пошто я знал и не сказал о ней сразу? Можно осудить меня и упрекнуть… Клянусь: не хотел сделать плохого… Вот сейчас пришло время сказать и о молве.

– Интересно?

– Интересно. А вчерась не хотел. Штука тут, Петрович, такая. В здешней округе я, считай, полный хозяин. Другие сюда не касаются. Сторожу? Прогоняю? Нет. Зазываю – не идут. За три версты обходют это место. Ногою ступить бояться. Спросите – почему? Вся и отгадка – заколдованной поляну считают. С давних пор, видно, а вот, вишь, так и до сей поры. Страшная молва катится и катится. И дале её не уймёшь…

Ефим приумолк, задумался – всё сказал, что касалось поляны, или какой момент упустил? Ожидаю: вот-вот он молвит о главном, как родилась злая молва? Было какое событие или же хитроватый странничек сочинил байку, чтобы проверить силу своего дара, и поплелась гулять она по миру. Далеко, правда, не ушла, а в окрестности Нийска жить осталась.

– Оно, вишь, Петрович, известно, дыму без огня не бывает. И байка, должно, от жизни. Своими ушами слышал. Жила в наших краях одна старушка. Журихой звали. Скончалась, когда было ей лет за сто. Так вот она и сказывала.

Ехали на житьё в Сибирь поселенцы. Скарб, что могли взять с собою в дорогу, везли на лошадках. Ночь застала бедных путников возля этой поляны. Обрадовались – и лес рядом, за дровами далеко не ходить, и выпас богатый – усталых коней покормить. А ночью-то, откуда что и взялось, заухало – из тьмы к табору подскочило несколько лохматых чудищ. С дубинами. Разогнали лошадей – те с испугу-то порвали привязки и махом в лес. Чудища покорёжили телеги. Люди-то будто бы спаслись, разбежались да попадали замертво в густую траву – темнота скрыла от разбойничьего глаза.

Старуха, крестясь, уверяла: разбойничала нечистая сила. Будто бы пришлые люди нарушили её покой. А я так думаю: разбаловались медведки. Случается, шибко озоруют. Любят потешиться, черти!

Было, и это уж на моей памяти – сгинули две нийские девчушки. Пошли на поляну за ягодой – и с концами. Находили тут и чуть прикрытого дёрном убитого мужичка… Вспоминать о том жутко. И прокляли люди поляну, навеки зареклись ходить даже возля её.

– А вы, Тихоныч?

– Я? Поборол страх я, Петрович, – усмехнулся проводник. – Ради косачей не испугаюсь и самого ада. А вот как быть нам теперя? Крестьяне от нас не отшатнутся?

– Отшатнутся не отшатнутся – от нас зависит. Если увидят, что хлеб у них будет – поверят. Говорите – место заколдованное, земля отторгнута от людей. Слово плохое когда-то о ней сказали! Мы доброе скажем. Позовём отца Сафрония – освятит поле.

– Во-во, Петрович! Умная голова – умны и речи, – возрадовался Ефим.

– И станет одичалое место святым.

– Святое поле!.. Красиво! И благородно!

И пойти сюда людям с чистой душой за добром.

* * *

Теперь гордо воспрял я духом и готов превозмочь тяготы устройства на новом месте. Невдалече от сего поля отыскалось подходящее местечко и для нашего поселения, – поближе к уездному городку, но тоже в направлении к холодному краю.

Сим же разом мой проводник предложил, не откладывая срок, срубить зимовье.

– Я покличу с ближних и дальних заимок-улусов крестьян. Они зимовьюшко в два счёта отгрохают.

– Плата за наём понадобится.

– Э-э, Петрович, не про то говорите… Не обижайте народ. Крестьяне подарят вам зимовье, ни гроша за него не стребуют. Пошто, спросите? Вы же им посля сторицею оплатите, им же служить будете.

– Буду стараться.

Крестьян человек шесть Ефим Серебряков привёл ко мне дня через два. Все они были дюжие, на первый взгляд похожи один на другого – в лёгких зипунах, серых холщовых штанах, в просторные с вывертом голенища ичиг заправлены гачи; у всех за поясами топоры, двое держали за ручки тускло поблескивающие сталью длинные пилы. Двое от остальных четверых заметно разнились внешностью. Представ послушно передо мною, мужики, как солдаты на поверке, назвали свои имена.

– Ханхала Бадмаевич Очиров, из улуса Бильчир. По местному прозывают батыр Очирка.

– Силён, видать, Ханхала Бадмаевич?

– Выходил на сур-харбан, многих валил, был сила раньше, на этот день кличка остался.

– Вижу, и могутность ещё сохранилась.

Рядом с Ханхалой переступил с ноги на ногу мужик с густой посеребренной проседью бородой. Смотрел он прямо, зорко, и на губах его, затенённых волосом, скрадывалась по-детски кроткая улыбка. Под изрядно поношенным зипуном подрагивали стойкие к любой тяжести плечи.

– Дмитро Залейогонь, из хохлацкого рода, полтавский переселенец.

– Давно в Сибири?

– Да ни, два году нима. Едва успил хату себе зробить, по-своему, по-хохлацки – из прутня да глины.

– А что лесу на постройку не дали?

– То же по привычке згадали, як старни наши. Впрок будим знати…

– Я Мирон Поликарпович Березов, – откликнулся третий. – Тоже, как Ханхала, имею деревенское нарекание – Сохатый, – он коротко рассмеялся, клубок смеха, казалось, застрял в его груди и остановился.

– По какому случаю пригвоздили?

– Должно, по виду, по внешности всей.

– Не ошиблись!

Остальные трое мужиков, видать, поскромничали, назвали себя просто потомками Ермака. Прозвучало это гордо и величаво, мол, знайте, гражданин учёный, кто мы такие. Непритязательны в своей будничной жизни, не знаем изысканных блюд, но живёт в нас неистребимо дух первопроходца Сибири.

После столь внимательного знакомства я рассказал мужикам кое-что из того, что касалось будущего опытного поля. Слушали они с тревожным вниманием и заговорили не сразу, как закончил рассказ. Они ещё некоторое время что-то обдумывали и поглядывали на меня рассеянно. Я угадывал, что гости засомневались в истинности моих намерений, и мне стало обидно, что обманулись в своих желаниях. Бог весть что наговорил им Ефим Серебряков, когда созывал строить зимовье. В настороженную тишину, наконец, метнул воркующим басом Дмитро Залейогонь:

– То як скоро станется? Року два-три минет?

– Трудно сказать, Дмитро, когда. Дело это в Сибири новое, пойдём нехоженой тропой.

– Як по топищу, не видаэ, где глыбокая яма. Провалишься, так и не повидаэ, чи выплывешь, чи нет.

– Похоже: по болотищу, а идти надо. На месте стоять нельзя.

– И ви одни бачите зробить то дило?

– С вашей помощью.

Дмитро засомневался – что да как всё, что задумал учёный, будет. Не вышло бы обмана – сердитыми глазами уставился на меня и со злом сплюнул:

– Мине з вами не по спутку. Прощевайте, – отойдя несколько шагов, посмотрел на Ефима. – А ты, Ефимку, боле в хату мою не сувайся!

– Дмитро, ты чиво? Опомнись! Дмитро! Вернись…

Но он уже, наверное, не слышал сказанных вдогонку слов, зашагал широко и размашисто по просёлку, потряхивая за поясом тяжёлым топором.

Оторопело смотревшие теперь на меня мужики замерли, застыли в недоумении. В чуткие и шаткие их души смятенный, боязненно-набожный Дмитро посеял смутное беспокойствие. Я тоже был смущён и чувствовал себя виноватым перед крестьянами за то, что поддался соблазну на необдуманный шаг своего проводника и оторвал людей от насущного своего занятия.

Однако открытого протеста от мужиков не услышал. Они, должно быть, всё-таки надеялись на мою благосклонность и помощь в своей трудной крестьянской судьбе. А я думал о том, удастся ли мне когда-нибудь оправдать их трепетные надежды.

Заверять крестьян сейчас в чём-либо было просто непристойно, не имел я на это права, но уже не мог оставаться безучастным к доверчивым извечным хранителям земли. Для меня не составляло трудности исполнить какую-либо житейскую просьбу одного из них или всех сегодня пришедших сюда, но было пока недосягаемо сотворить большое добро для многих.

Мало-помалу гости мои расшевелились, обменялись молчаливыми взглядами, и я услышал глухо-басовитый голос Сохатого:

– Хвате, мужики! Подумали, хвате. Думой, больша она или мала, сыт не будешь и зимовье не построишь.

Те отвечали:

– Знамо дело.

– Мы не безрукие.

– На то и сошлися.

– Дмитро убёг, так ещё одумается, придёт.

Ну, вижу, всё ж задел чем-то мужиков за живое – и поближе к ним, подушевнее, спрашиваю:

– Скажите, мужики, вас созвал сюда Ефим без угрозы?

– Не, ба-рин. Ефима мы давно знаем, земляк. Только от земли одно время отшатнулся…

– Не вышло, знать, ладу с нею, – сказал в оправдание Ефим. – Три лета под одну беду, побило хлеба морозом… Ушёл в тайгу искать золото, промышлять дарового зверя. Помыкался-пошатался, опять в родные края поманило.

Сохатый сказал:

– Птица завсегда зимовать на юг улетает. Тако и человек, у кого сердце не окаменело, тянется в родные места. По природе оно, ба-рин.

Опять Сохатый, этот завидный здоровяк, назвал меня барином. Неуживчиво, вязко звучит слово в его устах. Не от робости, конечно, этого дядю не испугаешь. И откуда в сибирской глуши такое холопское наречие? Перекочевало вместе с губернаторами и жандармами?.. А я какой барин?

– Добрые мои люди, – сказал я крестьянам, – барином не кличьте меня. Я не барин, агроном. Зовите по наречённому имени-отчеству…

– Так оно нам душевнее, родней будет, – сказал опять Сохатый. Приглянулся мне весёлый здоровяк Сохатый – с первого разговора понравился. От природы он и душевный человек, и прямой, а слово умом лучится. Другие мужики тоже приметны и величавы, таят большой интерес к разговору, ново для них и страшновато слышать что-то о земле и о хлебе от учёного человека. Чем и как заставить их откликнуться на таинственный голос? Всякое растение подвластно повелительнице-природе: ласковому теплу и грозному холоду, живительной воде и губительному огню – что же тогда остаётся делать человеку? Какой наделён он магической силой?

Сообща порешили: мужики без роздыха примутся рубить зимовьюшку, я отправлюсь в губернский город хлопотать об имуществе для опытного поля. Расстался с мужиками дружелюбно, и мне было тепло от думы, что они будут спутниками в трудной моей дороге.

Таёжная находка

Накануне услышал: по воскресным дням местный рынок кишит народом. Везут сюда всякую всячину – кто что сумел припасти. Вот уж поистине – на базар, как ни навязал – всё ладно. Чтобы познакомиться с особенностями края, не нужны толстые книги, побывай раза два-три на этом смотрище, с людьми потолкуй и станет ясна картина. На мелочи-безделушки любоваться не собирался, интересовал хлеб – какой, откуда привозят, словом, взял в расчёт: нельзя ли воспользоваться местным сортом злака в научных целях. Сходить на базар собирался с первых дней поселения на опытном поле. А попал только спустя два месяца. Зато угодил в людный день. Телеги с разной поклажей тянулись к перекошенным базарным воротам со всех проулков Нийска. На площади повозки становились возле заборов на почтительном расстоянии одна от другой, каждый крестьянин старался поудобнее разместить свою поклажу, на виду, поближе к людскому потоку.

Народу, как на престольном празднике, говор колышется, плывёт волною над площадью. Смех, крики, похрапывание лошадей. Кто-то спозаранку, с радости или с горя, хватил горькой и уже пробует настроиться на заученный мотив, я слышу только хриплый прерывистый голос, а самого певца в толпе не видать:

Гул-ляла девка по лужку, по л-лужку,

Нарвала она голубых цветов…

Голос кажется знакомым, слышанным-переслышанным. Да это же Мирон Поликарпыч Березов-Сохатый, тоже прикатил поторговать. И с чего это он развеселился. Я пробился сквозь людскую толпу к телеге, Сохатый узнал меня сразу.

– Доброго здоровья, доброго здоровья, – повторил он, крепко пожимая руку. – Прогуляться собрались, Иосиф Петрович?

– Да вот вышел на люди, скучаю там, в моём укромном поместье.

– Добре-добре, Петрович, тут всякий раз занятно. И смеху, и слёз хватает… На позапрошлой неделе у одной бабёнки всю поклажу из-под рук утянули.

– Как же так? Без надзора оставила, что ли, она добро-то своё?

– А очень просто, Петрович. Один из воришек встал перед бабёнкой, давай вроде бы торговаться, отвёл её глаза в сторону, другие за спиной-то её мигом управились. Обернулась – их след простыл. Заголосила лихоматом, да што толку… Тут надо ухо востро держать, если не хочешь показаться старухе с пустой телегой и без гроша в кармане. Я дак на всякий случай вожу с собою одну штуковину.

Мирон Поликарпыч приподнял полу обношенного зипуна, и я увидел добрый кистень – круглая гиря на цепи с берёзовой ручкой тянула, пожалуй, фунтов десять – двенадцать. Вот так забава! Медведь растянется с одного удара такой железякой.

– Без него нельзя, опасно, – говорил со спокойной усмешкой Сохатый.

– Тута, на базаре, он, можа, и не понадобится, а в дороге держи настороже под рукой: разбойников страсть много, Петрович, таится, стерегут, гады, честного мужичонку, грабят. Со мной, верно, пока ничего такого не случалось, про других знаю.

Ещё некоторое время разговор наш шёл по поводу дорожных происшествий, и только после этого я спросил Мирона Поликарпыча, по какому случаю он пожаловал на базар – купить что или продать.

– Уж расторговался, – озоровато подмигнув мне, ответил Мирон Поликарпыч. – Ярицы пудовок шесть-семь случилось лишку – привёз. Боле нечего. А старуха заказала в обмен соли да ситцу взять.

– А про шкалик горилки она не напоминала? – скараулил я момент выяснить, от чего Поликарпычу весело.

– Слыхал, что ль, Петрович, я тут про себя затянул было песенку?

– От такого голоса не скроешься.

– Во как! Да ну, про шкалик старуха, конечно, толковала. Чтоб не посмел и поглядеть. Да разе уберегёшься, в меру-то она для здоровья, считаю, не вредная. Когда жрут до одури, тогда одна беда, всякое обличье человек снимает, вроде он уж не человек, а тварь какая бесподобная. Со мною такого не случалось, Петрович. Да и за этот шкалик прошу прощения…

– Я вас не виню, Мирон Поликарпыч. Помилуйте, плохого не вижу. Разве если человек поёт – плохо? Это прекрасно!

– Ну, спасибо вам на добром слове: порадовали!.. Как зимовьюшко наше, не развалилось?

– Ну, о чём вы! Стоит зимовьюшко. Надёжно. Прекрасно получилось у нас, Мирон Поликарпыч. Лучше не надо. Не зимовьюшко – добрая обитель.

– Учёная обитель!

– Вот-вот. Всё в ней поместилось, рабочий столик, стеллажи, на них всяких хлебов и трав понакопилось. Хожу собираю по окрестным селеньям, на лугах.

– Чародействуете?

– Выходит, так… А что слышно о наших сподвижниках – Ханхале Очирове и о полтавском Дмитро?

– Виделись мы тут как-то на рынке. Дмитро сторонится, как осерчал тот раз, так и не отходит. А поприметил я: плохо у него с хлебопашеством и ржицу на базаре у мужиков побогаче смекает.

– Бог не в помощь ему?

– Тако, видно. На Бога надейся, а сам не плошай. А Ханхала Очиров, этот мужик бедовый. Скотиной живёт богато, к пашне радеет не шибко, но о вас вспоминает добро. Собирается на ваше поле, посмотреть, что делаете, да узнать кое-что.

– Это похвально. Пусть приезжает. Одарить пока добрыми семенами не смогу, но что есть, повидает. Опыты мои в зачатке…

– Любопытно – какие?

– Всякие, Поликарпыч. Больше наблюдаю за пшеницей. Она приманила.

– Тут она редкая гостья.

– Надо, чтоб хозяйкою стала.

Я раскрыл цель появления на базаре. Мирон Поликарпович с превеликой охотой вызвался помочь, и мы отправились, соблазняясь удачей. Часа полтора с пристрастием приглядывались к мешкам с зерном и мукою «в калашном ряду». Я отчаялся увидеть что-либо подходящее – всюду был один ржаной хлеб. Мирон Поликарпыч неожиданно взял меня за локоть и потянул в затенённый угол.

– Петрович, видишь, что там?

– Ничего не вижу пока.

– Любо-дорого посмотреть. В редкость это в наших краях таёжных. Прямо – чудо!

– Мука пшеничная?!

– Она!

Крестьянин, стоявший возле мешков с мукой, услышал наш возбуждённый разговор и посмотрел с любопытством. Одет он был в новенький зипун из рыжей овечьей шерсти, добрый картуз сдвинут на правый висок, коротко острижена ещё не тронутая сединою густая округлая борода. Открытое широкое лицо его выражало глубокое внутреннее спокойствие – такой человек знает себе цену, убеждён в своей силе и правоте. Однажды, когда пришел счастливый миг, он утвердил себя в этом и, вероятно, останется непоколебимым теперь вечно.

– Хозяина знаешь, Поликарпыч? – шепнул я Сохатому.

– Кажись, не встречался.

Мы подошли вплотную, лицом к лицу, поздоровались. Крестьянин снова окинул нас оценивающим взглядом, ответил внушительным басом:

– Пожалте, добрые люди… Чиво изволите?

– Ваша мука заинтересовала. По виду – хороша!

– О! Такой цены нету.

– Так продаёте же, стал быть, что-то стоит.

– Известно, конечно, чиво тут скрывать, своя, не краденая, – крестьянин дородно покряхтел, погладил ладонью волосатую щеку. – Три целковых… за каждую пудовку.

– Не дорого?

– Бог Господь видит-знает… Мучка отменна, нету подобной в округе, а такова дюже стоит, добрые люди.

– Не по карману всякому, – заговорил Поликарпыч. – Где я, к слову, возьму такие деньги?

– Хозяин барин… Не принуждаю. Сегодня не продам, завтра раскупят. Ноне пшеница в нашей Сибири – штуковина модная. Всяк десятину-другую иметь её желает, да семя нету. Гибнут посевы.

– От чего так?

– А всё от одного – не вызревают… Понавезли переселенцы всякого семя, возликовали, на плодовитых новых землях ратовали получить стопудовый урожай. А морозец – бац и готово, остались ни с чем, рожью снова пашню позанимали. Вон как ею весь торговник позаполнили.

– А вы как сподобились вырастить пшеницу?

– Я-то?.. Слышать намерены?

– Любопытно.

– Долго сказывать придётся.

– Мы народ неспешный. И на базар для того пришли, чтоб посмотреть да послушать.

– Только нету, видать, никакого резону терять время – от моего сказу вам проку не станется. Позабавитесь и весь прок… Тому гутарю, что дозволено, кто покупает, а другим незачем.

– В таинстве держите своё дело?

– Да какое тут таинство?! Раз продаю…

– Продаёте муку… Надо б семена. Хоть скажите, где проживаете? В гости нагрянем – полюбоваться посевами.

– Проживаю неблизко, дорогие люди. Есть в верховьях Нии большая долина. А вокруг – горы и тайга. Тайга и горы… Хватит сноровки добраться – прошу милости.

– Не пожалейте горстку пшеницы – одолжите.

– Там видно будет, как приедете…

– Сами не привезёте? Много не надо. Одну горсточку…

– Чудак, гражданин! Что вам одна горстка.

– Для разводу… На семя.

– Э-э, Данила Севастьянович Егоров не мелочится. Привезёт – так воз. И покупайте. Прошу. А пригоршнями сам не беру и других не поважаю. Так смешно и стыдно, – крестьянин умиротворённо хохотнул, погладил ладонью бородку и было заметно по всему его поведению, что он чтит своё крестьянское достоинство и хозяйскую сметливость.

– Нам много не нужно, Данила Севастьянович. Горстку, – повторил я.

– Милостыню просите! Как нищий!

Мою просьбу он посчитал за коварный подвох и страшно рассердился, отослав нас с Мироном Поликарпычем ко всем чертям.

Возвратился с базара в плохом настроении, но не без надежды побывать когда-нибудь в верховьях Нии. Авось удастся встретиться с тем крестьянином и посмотреть на его таёжные поля, если поведал обо всём правду.

Нехоженой тропой

К моему приходу с Нии Маргарита приготовила сюрприз. Стою на крыльце, вываливаю из сумки в корзину хариусов, а из сеней так и пышет духом какой-то стряпни. Слышу, Маргарита кличет:

– Рыбак, прошу завтракать!

– Чего-то напекла?

– Побыстрее! Остынет.

Удивился: на столе – румяные блины из пшеничной муки! Откуда? В доме, хоть по моему положению и следовало, её пока не водилось. Зерно на помол не тратил – припасал для научных занятий.

Пытаюсь дознаться, где взяла хозяйка муку, а Маргарита подзуживает:

– С твоего поля, Осип. Нагребла зерна да смолола.

– Неправда.

– Откуда ещё? Больше неоткуда. Сама хлеб не выращиваю.

– Не смейся. Скажи! Улыбнулась:

– Одолжила соседка.

– А у той откуда?

– Принесла с базара. В прошлое воскресенье. Я тоже сходить хочу. Долг отдавать надо. Сегодня день базарный, воскресный. Не удивляйся. Забыл, что ли?

– Ага. Думал, суббота. Подожди меня, Маргарита.

– Ешь, не торопись. Одна схожу. Если попадёт товар, то брать много не буду – сколько смогу принести.

– Мне тоже на базар надо – посмотреть, кто торгует этим добром. Не старый ли мой знакомый Данила Севастьянович? Я сказывал тебе, как однажды встретился с ним на базаре.

– Помню… Ты попросил горсть пшеницы, а он послал к чёртовой матери. Думаешь, сейчас привёз и одарит: «На-те, дорогой Иосиф Петрович!» Не одарит. Он давно уже забыл о твоей просьбе, – выговаривала Маргарита, одеваясь в выходное платье.

Между тем чашка опустела. Съел блины с несказанным аппетитом и в душе поблагодарил Данилу Севастьяныча (верил, что блинов напекла Маргарита из его муки).

Данила Севастьяныча на базаре не оказалось. Завсегдатаи-торговники, как сговорившись, повторяли одно и то же, что «таёжного пшеничника» сегодня не было. Пожалел о несостоявшейся встрече и дал зарок, пока снег не завалил пути-дороги, навестить Данилу в его потаённых местах.

Волей-неволей собирайся в путь учёный-агроном, изучай неизвестную Сибирь, смотри, что и где сеют крестьяне.

Наконец, как-то вечером Ефим Тихоныч запоздало пришёл ко мне и объявил, что собрался в дорогу и готов выехать, уже подкованы две верховые лошади, подобраны сёдла и харч заготовлен. Мне беспокоиться не о чем – садись и езжай! Ефим Тихоныч, чуткий и умный от природы человек, уловил моё благодушие и с достойной вежливостью намекнул:

– Нелёгок путь будет, Иосиф Петрович. Тайга… Ехать горами, звериными тропами, местами по дикому берегу Нии. Представляете?

– Спрашиваете? Нового человека в этих местах!

– Тогда настройтесь, как солдат перед атакой… Ружья при нас будут, без них нельзя. Бандиты шастуют по округе.

В путешествии полностью отдался во власть Ефима Тихоныча. Человек он бывалый, по тайге хаживал не раз, верно, не по этому маршруту, по которому шёл сейчас. Но всё же умение обходиться в лесу наедине помогало и выручало. Он по-хозяйски сооружал ночлег. Аккуратный, уютный балагашик получался быстро. Спалось в нём, как в горнице у гостеприимной хозяйки. И в трудную минуту проводник не терял присутствия духа. Где-то на половине путь неожиданно преградила быстротечная речуга. Известны эти горные буяны – пудовые валуны перекатывают, как игрушечные, с места на место. Прошли по берегу, посмотрели – вокруг никакого мостка… Одно остаётся: отважиться пересечь речку вплавь на конях. Ефим Тихоныч досадливо похмыкал и спрашивает:

– Не боитесь?

Что ответить? Боюсь не боюсь – надо решаться, не возвращаться же обратно. Так лишь думаю, стыдясь перед Ефимом Тихонычем за свою мужицкую робость, а на душе чёрт знает что творится: чую конец своей жизни в безвестной речушке. Не смерти пугаюсь. Что смерти бояться! Когда-то она всё равно придёт. Ко всем приходит, к царям, к королям, к бедным и богатым – и ко мне явится. Обиду только чувствовал, что плохо, если сгину, не оставив людям после себя доброго дела, потому что ещё ничего не успел. Жалко уходить-то с земли бесследно, вроде бы и не было совсем тебя, не жил ты на этом свете. Оно верно: тебе-то всё равно, когда уйдёшь, никто там тебя не спросит, чем занимался, а вот, пока жив, гложет мысль: зря или не зря отсчитал отведённые годы.

В какую-то минуту отрешился от всего окружавшего меня и увидел перед собою только одну цель – переплыть своенравную горянку! Говорю Ефиму Тихонычу тоном военачальника:

– Как форсировать водную преграду будем?

– Верхом на лошадях, – ответил и посмеивается. – Как же ещё? Так принято.

Что так принято, я знал. Проводник, видно, не понял меня, опять спрашиваю:

– Вместе или порознь?

– А как бы хотели?

– Вместе, рядом друг с другом…

– Э-э, Петрович, так не пойдёт. Вначале я один попытаю удачи. Зачем рисковать сразу обоим…

Я подумал. Насторожил проводник: почему он один будет рисковать жизнью.

– Сгину, так небольшая потеря для земли будет, – повторил после паузы проводник свою мысль.

Я запротестовал, с обидой сказал, что прятаться за чьей-то спиною не могу и не имею никакого права. Плыть, так вместе. Ефим Тихоныч упорствовал долго, говорил, что обязан денно и нощно беспокоиться о моём благополучии, что я должен в то же время неукоснительно подчиняться его воле. Однако в конце концов я одержал верх. Ефим Тихоныч покорился и вроде затаённо обиделся на меня – делай, мол, теперь сам как знаешь, а он, если что худое стрясётся, отвечать ни перед кем не станет. Но прошло некоторое время, и я услышал бодрый и приятный голос:

– Иосиф Петрович, приглашаю… Надо причаститься – по маленькой стопочке.

– Это зачем?

– Полагается.

– Я к зелью, Тихоныч, полнейше равнодушен.

– Не отговаривайтесь. При переправе намокнете, вода студёная, родниковая, можно застудиться. И для храбрости не лишне. Прошу.

Пришлось согласиться – убедил Ефим Тихонович. И теперь сидит он, скрестив ноги, довольный, гладит ладошкой бороду и, поглядывая на меня, посмеивается:

– Истинно так и надо. Когда-нибудь вспомните мои слова.

Прав оказался старик. Это я понял, как только коснулась ног и забулькала в голенищах ичиг вода, а уже когда очутился на берегу промокший до нити и когда не попадал, как говорят, зуб на зуб, тогда-то по-настоящему оценил проводника.

Путь продолжили утром на третьи сутки. Спустились с гор и вышли в просторную долину. Ефим Тихоныч остановил лошадь и посмотрел на меня ликующими глазами:

– Полюбуйтесь, Иосиф Петрович, что тут!

– Вижу: долина; зелень, цветы живые.

– Это же то самое заветное местечко. Оно! Видите: вон там что-то чернеет.

– Где?

– Впереди, у подножия гор.

– А-а! Разглядел. Селение?

– Возможно. Вполне возможно. Там, кажется, и Ния легла петлёй по долине.

Через полчаса мы въехали в деревню. Являла она собой когда-то тихий и, должно быть, красивый жилой уголок – сейчас угрюмо молчаливый и заброшенный. Некоторые срубленные из добротного листвяка дома стояли полусгоревшие, другие, сохранившиеся, холодно отсвечивали задымлёнными в окнах стёклами. Никаких признаков жилья. Всё пусто, забыто.

– Напрасно ехали – мучились, – помрачнел Ефим Тихоныч. – Что тут нонче увидишь? Мне-то всё одно, а вам-то, Иосиф Петрович?

– Я не огорчаюсь, – отвечаю. – Пошарю, полазаю по округе, что-нибудь усмотрю. В пустынях и пещерах находятся ценные вещи, а тут жили люди, что-нибудь да оставили.

– Оно так. Да долго засиживаться тревожно.

– Почему?

– А вишь: тут крестов могильных. Вона счас заприметил. Да похоже, все свежие, не почернели. Погляди-ка на тот холмик, Петрович. Вона туда, налево.

Я оглянулся и обомлел: холмик в самом деле пестрел крестами, они напоминали в эту минуту скрещённые руки и, казалось, выделывая замысловатые фигуры, двигались. Заметил ещё среди крестов силуэт человека – силуэт серой тенью то приподнимался, то припадал к земле, исчезая.

– Ефим Тихоныч, по кладбищу кто-то ходит, – говорю проводнику, не веря.

– Привиделось это вам, – безразлично ответил Ефим Тихоныч. – Кто ж там будет – лешак, што ли?

– Не спорю. Леших ни разу не видел.

Тень выпрямилась и застыла в неподвижности. С кладбища донёсся глухой бормочущий голос. Я кивнул проводнику.

– Вишь, кто-то ходит! Пойдёмте посмотрим.

Мужик, согбенный, кривоглазый, в самотканой лохмотной одежонке, с седенькой густой бородой, смотрел дико, боязливо: откуда пришельцы? Смотрел и молчал. Запавший один его глаз был неподвижен, слегка подрагивали на щеках морщины. Он силился что-то сказать, но слова не получались – прилипали к безжизненно посиневшим губам.

– Т-тут-т, – шамкал мужик. – Б-были…

Было загадкой видеть старика. Мы ехали, чтобы встретиться с могутным, уверовавшим в своё крестьянское назначение мужчиной, познакомились с которым на многолюдном рынке, а предстал перед нами полуживой странник. Он ли, Данила?

Затаив сомнение, я присматривался к его обличью и ничего не нашёл сходного со старым знакомцем. Об Ефиме Тихоныче нечего было и говорить, знал он про Данилу лишь по моему рассказу. Похоже было, что и сам-то странник уже нашего приезда не ожидал, не признал во мне виданного человека. Спрашиваю, желая ошибиться:

– Вы – Данила Севастьяныч?

Старик вздрогнув, насторожился, будто кто неожиданно окликнул его в темноте.

– От-к-куда знае-те?

– Да вы ж знатный человек… На всю округу. Встречался с вами на рынке в Нийске.

– А-а, вон как! П-при-ипоминаю. Р-разговор был о хлебе. П-приглашал п-посмотреть.

– Вот и явились.

– Л-ладно. Т-только в-время п-плохое в-вышло. Т-тут б-была… – Данила смолк.

Я понял: он напуган и заикается. Успокоил – пришли свои люди. Не разбойники, бояться не надо! Он поверил, засуетился, должно быть, на минуту забыл, где он, и в нём проснулся добрый обычай – принять гостей, но тут же в безмолвии раскинул костлявые руки и опять замер, изобразив фигуру какого-то святого великомученника. Кто же и когда принимал на кладбище гостей? Это он сообразил и кивнул в сторону селенья.

– Т-т-ам м-мой д-дом… Е-едва у-уцелел.

– Да што тут у вас случилось? – с нетерпением спросил Ефим Тихоныч.

– П-пожар…

В сопровождении старика мы прошли по кладбищу. У одной из могил Ефим Тихоныч задержался.

– Глянь-глянь, Петрович… На камне-то что выбито! – и прочитал: – Здесь покоится прах крестьянина Федота Романовича Бугрова. Убит 60 лет от роду за ковригу хлеба…

– Что? – спросил я удивлённый, ещё не разглядев толком ни самого надгробья, ни надписи на нём. – Так и есть?

– Написано, Петрович! Не выдумал…

Я поглядел на выкрапленные в коричневом камне-песчанике буквы и смолк в недоумении. За буханку хлеба убит человек! Невероятно! Можно согласиться: сгубили за горсть золота. А за ковригу хлеба? Где и когда?

На голый пригорок, примыкавший к кладбищу, вышел и, приглядываясь к нам, остановился мальчик. Данила заметил его и пояснил:

– С-сынишка м-мой. С-санёк. Х-ходил в б-боярышник, – поманил рукой: – И-иди, С-санёк!

Он ястребком сорвался с места и, размахивая руками, вприпрыжку пустился к нам.

Вблизи Санька показался мне мальчиком рослым и плечистым, с похожим на отцово лицом. Обут в новые ичиги. Коренной сибиряк!

Данила спросил:

– Н-не набрал, в-вижу, боярки?

– Не поспела. Мороза не было. А такую зачем рвать? – деловито ответил Санька.

– П-правильно, С-санёк, – ласково поглядел на сына Данила.

По дороге к дому Данила продолжал рассказывать историю своего села. Основали его в тихом укромном местечке сбежавшие из-под каторжного конвоя мужики. Сколько их было – неведомо. Построили зимовье, занялись хлебопашеством и промыслом зверя – поблизости от поселения, в таёжных дебрях Саянского хребта. Приманила беглецов плодородная долина, и поселение своё нарекли они звучно – Хлебное. Разрастался хуторок, дымил трубами и манил путников неповторимым ароматом хлебного злака. Манил, пока не случилась беда…

Возмездие

По долине бродил с Ефимом Тихонычем до самой темноты. Пооблазили все поля, лощины. Трав понабрали всяких, связали в снопики и положили в дорожную сумку – явимся домой не пустые. А всё же сердце точила досада: не нашли того, за чем ехали, – злаков. Так уж, объяснял мой проводник, всё пошло с изначала дороги. На речуге чуть-чуть не распрощались с жизнью и после, когда добрались до затаённого места, очутились у заброшенного пепелища. Кто-то из нас был нефартов. Ефим винил себя, что, мол, накануне отъезда вечером поссорился со старухой. Она, его жена Дорина, настаивала Ефим винил себя, что мол, накануне отъезда, вечером поссорился со старухой. Она, его жена Дорина, настаивала взять с собою образок благодетельницы святой Марии, а Ефим просмеял: «Гм! Молодуху б присоветовала лучше… Што, меня мёртвая икона согреет?» – Плюнула вслед Дорина, отправила к чертям.

Я знал, что говорит всё это Ефим ради шутки, развеселить меня, а сам думал ещё и о другом: напрасно не послушался он старухиного наказа. Пусть бы всё было, как хотела, мы б от этого ничего не приобрели и не потеряли – спокойна была бы за сочувствие в удаче Дорина. Теперь же, представлял, сидит она вечерами на лавочке возле калитки одна-одинёшенька и бранит заодно с непослушным мужем и меня – путешественника, соблазнившего старика в неведомый путь.

Данила нас поджидал, сидел на лавочке возле открытой калитки, опершись локтями на остро высунутые колени, кучкой пепла отсвечивала седая его борода, тёмными провалами обозначились запавшие глазницы.

– Милости прошу, добрые люди! – поприветствовал он нас, вставая. – Пора на ночлег…

– Место-то сыщется? – спросил Ефим.

– А то как же. Эвон в хату – пуста, хоть в завозню – душ пятнацать поместится. Тут, в завозне-то, воздух здоровей – свеж и чист, крепко поспите. Да проходите, добрые люди, проходите, – повторил Данила. – Чайку сварим, попьём.

Большой костёр радушный хозяин развёл посреди ограды, на подпаленную рогатину чайник повесил – над самой куделью пламени. Сели на чурбаки. Данила к нам попривык, понял, что люди безобидные, зла ему не причиним, и сидел с нами, как с давно знакомыми. Перед огнём его седая бородка преобразилась в розоватый снопик и здоровый глаз стал другим – веселее и подвижнее. Даже голос переменился, перестал подсекаться и дрожать, и на коленях спокойно лежали руки.

Перед ужином Ефим расщедрился по шкалику водки. Хозяин оценил добродетель как вредное излишество и стал отказываться: к зелью-яду отвращён смолоду, не привык, а теперь совсем ни к чему. Да не тот человек угощал, чтобы Данила сумел найти довод уклониться.

– Веруешь в Бога, Данила Севастьяныч? – спросил Ефим.

– Хаживал в церквушку, молился. Ему, Всевышнему. Хоть и не видывал, а молился.

– Так вот, за его здравие. Держи!

Не успел Данила опрокинуть стаканчик, слёзно закашлялся: «Ну и водица», – а когда прокашлялся, пришёл в себя, заметно повеселел и на слово не заскупился.

Много порассказал Данила в тот вечер разных историй. Для летописи моей сподобилась одна, другие со временем отошли в сторону, завязей плодовитых не дали. Для тех, кому придётся читать когда-нибудь записи, замечу, что не ручаюсь, всё ли правда в этой истории: записываю, как слышал.

…Произошло это студёной январской ночью. В подёрнутое кружевным льдом окно Данилиного дома постучали.

– Кто? – отозвался ещё не успевший крепко уснуть Данила.

– Прохожий… Спаси, родной, грешную душу. Обогрей. Данила больше не спрашивал: в такую стужу держать человека под окнами не по-людски. Накинул на плечи полушубок, на голые ноги надёрнул собачьи унты и вышел в сени, отодвинул засов.

– Входи… Морозец нынче…

Когда пришелец едва отошёл и челюсти его перестали выбивать частую дробь, Данила решился спросить:

– Откуда, не секрет, путь держите?

– Долго рассказывать, хозяин… А для сведенья, чтоб никакого сумненья не было, ухожу от бандитов…

– Партизан, выходит?

– Партизан. Красный партизан, – помялся, оглянулся: в доме только хозяин, да на полатях спит подросток.

– В переделку под Бадаром попали: отряд наткнулся на засаду. Всех нас, молодчиков, перестукали. Как воробьёв на току… Мне посчастливилось. Правую ногу чуть только прихватило.

– Вот какая оказия! – посочувствовал хозяин. – Помощь, поди, нужна какая. А то… Как тебя звать-величать?

– Григорием… О ране не беспокойтесь: сам перевязал… Пустяки. Заживёт. Не такие, бывало, видел у дружков – зарастали. Народец мы дюжливый.

– Лошадка-то была?

– Под пулю попала.

– А винтовка? Гранаты?

– Куда с ними, пешему? Припрятал до времени. У вас-то как тут – тихо, мирно, банд не слышно?

– Бывает, заглядывают. Стороной не обходят.

– Що им здеся делать?

– Всё сообщников ищут.

– Знают, должно, что отзывчивые тут люди?

– Может, и так, а может, и наоборот…

Такой был разговор у Данилы с пришельцем морозной январской ночью. Утром Гришка засобирался в дорогу – отговорил сам хозяин, мол, лучше переждать, может, схлынут морозы, да и сил надо человеку набраться после ранения. Остаться гость согласился охотно.

…В ту ночь спал Данила мертвецки. Вечером справлял поминки по жене Федоре. Пришли соседи посочувствовать преждевременно овдовевшему мужику, в тепле засиделись, разомлели. Данила, дождавшись ухода гостей, залез на печь и уснул. Гришка Безродный, вроде основательно подвыпивший, расстелил свой зипунишко на топчане, лёг отдохнуть. Лежал недолго, почуяв, что сон взял Данилу крепко, встал, вышел на улицу. Ночь была тихая, лунная, и Гришка подумал, что сегодня самый удачный момент свершить задуманное…

Проспавшийся Данила увидел утром пустую конюшню, потом кинулся в завозню – посмотреть драгоценные припасы. Дрогнув от приступившей разом обиды, Данила неуклюже повалился на землю. Обворовал злодей, Гришка! Старик Феопент, сосед, заглянул в ограду, когда Данила уже ясно всё понял. Гнедка, справного выездного коня, угнал Гришка Безродный!

– Вот рыжая стерва! Чтоб ему… За что же он тя, Данила, невзвидел? Данила отмахнулся, скорчился, словно от боли, и, ощупывая своё тело, всё ещё лежал в немощи:

– Принеси, дедусь, снадобья… Чую: разрывается сердце…

– Мне не жалко, да снадобье-то тебе не нужно: здоров ты и невредим.

– Рази? – Данила шевельнул плечами. – А вот чую: в груди что-то вроде оборвалось.

– От испугу, надо быть, что приключилось.

Данила замолчал, сосредоточился, прислушиваясь сам к себе, успокоился – ничего страшного. Всполошила опять пропажа драгоценного клада. Это о нём всё время допытывал рыжий Гришка, не давал покою Даниле.

– Поделим, Севастьяныч, россыпь.

– Нет у меня ничего, Гриха.

– А слышно было, не раз ходил в Саяны.

– Ходил. За зверем.

– Не затем, было слышно, ходил… Золото приносил… Вижу, как по ночам стережёшься. Сознайся… Мне твоего добра много не надо.

После разговора с Гришкой Данила, почуяв недоброе, перепрятал добычу. Вовеки не увидеть её пришельцу! Придумка Данилы ловка. Не соблазнится Гришка украсть кожаный мешок с пшеничным зерном, куда опустил золотую россыпь.

Выследил каким-то образом бес рыжий, куда ходил проверять Данила свой тайник. И вот пришёл час: Гришка вытянул из укромного местечка ссыпанные по-крестьянски в холщовый мешок золотые камешки и утёк на Даниловом молодом быстроногом мерине.

Решение Даниле пришло тут же, как удалился от двора так и не понявший ничего толком Феопент. Надо пойти по Гришкиному следу. Не скрыться бандюге! Данила исходил всю тайгу, знает чужие тропки и свои наторил. А Гришка – пришелец, в тайге слепец.

О своём намерении Данила никому не сказал. Обмолвиться, значит, открыть тайну и самому подтвердить, что в один счастливый миг он, Данила Севастьянович Егоров, в глухом затерявшемся в безбрежных Саянах распадке открыл не открыл, а нашёл золотоносную россыпь. В таком местечке, где до него человеческая нога не ступала. Он, Данила, хозяин своей находке и распорядится по своему усмотрению. Здорово мужику подвалило… Подвалило и отвалило…

Собирался Данила в дорогу недолго, бросил в суму суток на трое харчей, закинул за плечо берданку – и восвояси. Перед самым отходом наказал Саньке, сынишке, стеречь дом и ни перед кем шибко не распространяться, где отец. Отправился в тайгу посмотреть капканы – и всё. Когда придёт, неизвестно. Уже у калитки вспомнил Данила о Чёртике, спустил с цепи, рукой махнул в сторону тайги: туда… Пёс, чёрный, как ворон, с острым носом и длинными ногами, с радостным визгом выпрыгнул из ограды и побежал, принюхиваясь к дороге.

Гришка с самого начала, как только вломился в таёжную чащу, взял забросистой петлёй. Понял это Данила сразу, ибо Чёртик не мог ошибиться – обежал опушку полукругом слева, потом также – справа, в глубь, в глубь тайги – к Бутровскому хребту. Туда, безошибочно туда! Верный ориентир взял Гришка, видать, хаживал тут. Тропа самая доступная для конника, другой такой поблизости нету, и если осилить перевал, просто затерять след навсегда. Ошибся Данила, что Гришка рыжий – слепец.

Первую ночь провёл Данила в балагане, пристроенном под дуплистой столетней сосной. На заре, когда едва стала распознаваться голубеющей полоской тропинка, двинулся дальше. Шёл не торопясь, прислушиваясь к тайге, её разговору. Вот, кажется, тот отвилок, по которому вышел Данила к берегу безымянной речушки и напал на золотоносный родник.

…Берег остро скрежетал под ногами замертвевшей галькой, и Даниле показалось, что идёт он по волшебному скрипучему полу в пристанище каких-то таинственных существ. Вдруг глаза ослепил пучок яркого жёлтого света. Данила приостановился, отвёл взгляд в сторону – свет жёлтый пропал. Что за привидение? Не промаячило?.. Потом он снова, осторожно поворачивая голову, уловил встревоживший, отбрасываемый берегом, неотразимый луч света. Галька играет на солнышке, решил Данила и было успокоился. Такие, должно быть, здесь камешки – яркие, цветистые.

Не отвлекаясь от забавившей его мысли, он глянул себе под ноги и опять взяло недоумение: почему-то тут камни – обыкновенные камни. А ну-ка? Данила ускорил шаг. Укорачиваясь, искрясь червонными бликами, потянулся ему навстречу жёлтый лучик… О-о! Данила не смог удержаться от тревожного восторга и, ослеплённый мечущими в его глаза искрами, упал на берег, распластав руки. Это же золото!.. Золото!.. Данила опомнился от прикосновения к щеке холодноватой пёсьей морды, поднялся и собрал на ладонь несколько тяжёлых горошин. Попробовал на зуб, как бывало пробовал перед косьбой на спелость пшеничное зерно. Цветом то и другое походили, твёрдостью были неровня.

Некоторое время Данила сидел на гальке возле золотой россыпи, опасаясь пошевелиться. Он словно бы опасался, что от его неосторожного движения спрячутся волшебные камешки и грустно станет без их весёлых пляшущих искорок, доселе никогда не виданных. Чёртик лизнул руку, на ладони которой лежали золотинки. Данила с любопытством посмотрел в доверчивые пёсьи глаза и понял, что Чёртик зовёт его домой: находились, намаялись вдоволь – пора в обратный путь.

– Глупый ты, Чертёнок, – дружелюбно заговорил Данила. – Ничего не понимаешь. Зовёшь домой и правильно делаешь, что зовёшь, но лучше бы сказал мне, безграмотному крестьянину, что же делать с этим добром… Ты видишь: мы с тобою сидим у бесценного клада. Говори: куда его деть? Собрать в котомку да унести домой? А что с ним дома?.. Это же не пшеничное зерно – не посеешь.

Пёс поводил носом, прищурив глаза, и вроде ответил растерявшемуся хозяину на своём собачьем языке: «Ты шибко, Данила, не печалься: клад не твой, его припасла природа, а ежели случаем наткнулся, увидел, так скажи людям. Не зарься сам, не жадничай».

Данила скинул с плеча котомку и, потеснив Чёртика в сторону, начал золотую россыпь сгребать и ссыпать. Делал это неторопливо, степенно, играючи, и на лице его одухотворённом детская улыбка праздновала. Почему-то казалось Даниле, что сейчас он не на берегу безымянной речуги таёжной, а на своём крестьянском току. И сгребает не песчинки золотые – ядрёное зерно пшеничное. Лопата деревянная так и ходит по глянцевитой ладони гумна, вырос закурганился островерхий ворох, в нём зёрнышек миллионы. Это – его труд, его богатство.

А искры-песчинки? Зря протянул Данила к ним руки, запачкал. Никогда он не был падок на добро чужое, и сейчас оно не нужно, хоть и нет теперь при Даниле его прежнего достояния. Память о нём опять всколыхнула, отбросила в прошлое. Не хотел так вот Данила бередить понапрасну душу свою, а куда денешься, волей-неволей золотистый галешник маячит ворохами пшеницы, из-за которой кое-чем поплатился Данила.

…Попал он в эти места не по своей прихоти. Запротестовал, когда дело коснулось твёрдого задания. Отвёз бы властям положенное количество хлеба – и был бы спокоен. Да по-своему захотел распорядиться, как привык распоряжаться за свою крестьянскую жизнь. Нашлась сила потвёрже, не устоял перед нею Данила.

День тот тревожный, круто повернувший жизнь, Данила запомнил крепко. Помнит и гумно, где всё происходило, и человека, с кем разговаривал не первый раз.

– Данила Севастьяныч, вам последнее слово: не отвезёте хлеб – пойдёте под революционный суд, – говорил тот человек с револьвером на поясе. – Советская власть не может мириться с теми, кто встаёт на её пути супротив.

– Хлеб нужен? Берите!.. Только и мне он тоже нужен, – ответил тогда Данила, а спорить больше не стал.

Через сутки дом опустел, подался Данила в иные края, где думал продолжить свою независимую ни от кого крестьянскую жизнь. Слухи привели в безвестное ему ранее отдалённое село в отрогах древних Саян.

Жизнь свою Данила повёл вроде по-прежнему – без суеты, вдалеке от придирчивых представителей власти. В просторной долине нашлось для него несколько десятин свободной земли – распахал. Добыл плодовитых семян пшеницы – хлеб стал хороший выращивать. Однако спокойной жизни не получилось.

* * *

Шум на улице Данила услышал, как только загасил слабо светившую пятилинейную керосинку и лёг спать. Вначале подумал: поднялся ветер, стучит ставнями, полотнищами ворот. Ветер – привычный осенний странник. Гуляет по оголённым лесам, опустевшим пажитям. Собирает по селениям летнее тепло – скоро зима, теплу оставаться незачем.

Данила прислушался: шум не от ветра. У ворот – конский топот, осторожный людской говор.

В ставень постучали. Данила вышел на крыльцо.

– Кого Бог послал?

– Свои, батя.

– Что-то не признаю.

– Да хоть и чужие – не бойся. Не тронем. Нам всего – отдохнуть часа три-четыре самим да и лошадок покормить надо.

В сумерках не сразу узнал Данила среди приезжих знакомого мужика. Прохор Дубов!.. Боже мой, кого вижу! Крепко пожал руку, дружески похлопал по плечу. Не виделись, прикинул в уме Данила, лет десять – пятнадцать… Прохор раздался в плечах, заматерел.

Спешились другие конники, поздоровались с Данилой за руку – вроде бы мужик неплохой, с Прохором разговаривает охотно, по-свойски.

– Так што, Севастьяныч, с ночлегом не откажешь? – спросил Прохор.

– Куды деваться? Вас сколя тут, молодцов?

– Дюжина.

– По половине, на две хаты разделимся. Одни – ко мне, других, можно помене, трёх-четырёх, к Аниске Гребневой определим. Вдова. Живёт почти рядом, через дорогу наискосок.

Отец Прохора Павел Егорович жил на Заплываевской, соседней с Даниловой, заимке, в округе слыл домовитым и хлебосольным хозяином. Частенько бывал у него в гостях Данила, шутил-разговаривал с парнем-подростком, вихрастым шалунишкой Прошкой…

А больше свидеться было будто и не суждено – уехал, покинул Данила родной угол.

Прохор около года прослужил в колчаковском ополчении. Тоска… Смуть… Тоска – по родному дому, смуть – от неизвестности, что ждёт впереди. Одно в душе негасимое желание – скорее на родину! Ждут мать и отец – пахать землю, вести хозяйство. Ждёт невеста Настя.

Покинул ополчение Прохор на безлюдном полустанке под Тайшетом. В утренней полумгле никто и не заметил, как он спрыгнул из тамбура вагона и скрылся в лесу. Ушёл без винтовки, с малой долей, на самый крайний случай, дорожного харча. Не попутчик боле Прохор адмиралу Колчаку – дороже всего на свете мирские дела!

Не более года в доме шло по-людски, обычаем неторопливой, выверенной наперёд умом и опытом крестьянской жизни. Набирался Прохор от отца смекалки – соседи завидовали его смелой мужицкой разворотливости. В поле, на скотном дворе – Прохор хозяин. Свой! Зряшной работы нету, всё нужно и важно. На подворье – удойные коровы, две пары сытых лошадей, есть уже и конная сеялка, и жатка, на гумне – молотилка. Хлебом полны амбары…

И всё, как в пропасть, рухнуло на глазах. Обор подворья местные активисты начали со скота – угнали коров, лошадей, потом добрались до машин, домашней одежды и утвари.

За противодействие представителям новой власти хозяин подворья Павел Егорович Дубов был сослан, мать не пережила издевательства и унижения.

Увидела Федора Семёновна в «комиссионке» своё подвенечное платье, в городе купленные оренбургскую шалку да плюшевую жакетку (сама осталась в холщовой юбчонке) – зашлось от обиды сердце, смертельно заныла душа. Кто поймёт? Кто утешит? Еле-еле добралась домой, шла на своих ногах, а дальше держаться – повалила крутая хворь – уже не смогла.

А красавица Настя? Отвернулась она от колчаковского прапорщика Прохора Дубова.

Поздними вечерами, а иногда и днём стали являться к Прохору недовольные произволом мужики. Говорили возмущённо: «Срам! Позор! В скотину мужика превратили. Пора сказать: «Хватит!..»

В отряд набралось около сорока человек…

Под Бадаром отряд прапорщика Прохора Дубова встретился с чоновцами. Перестрелка длилась часа полтора. Убитые были с обеих сторон, больше – из сподвижников Прохора. Отряд отступил. По просёлкам, опушкам перелесков и падям ехали пораженцы, пока не наступило время ночлега.

…Время – за полночь. Разговору не видно конца. В Даниловой груди клокочет тревога:

– Прохор, куды теперича?

– За кордон.

– Куды?! Чужая земля!

– И тут всё родное стало чужим. Душа не на месте – оторвали от корня… Революция… Классовая борьба… Брат на брата, село на село… Что ж тогда человек на земле значит? Не для того же рождаются люди – сводить в могилы друг друга! Не могу это видеть, батя! Не могу!

– Буря утихнет, Прохор. Я так думаю: отыщут люди свою пристань. Не сёдни, так завтра.

– Сыт по горло и тем, что подали.

Данила не спал – сидел на крыльце, выходил за ворота, прислушивался: нет ли погони? Обнаружится – поднимай тревогу да провожай поскорее гостей.

Утро явилось хмурое. По всему было заметно: соберётся первый в этом сезоне снег.

Лошади стояли в ограде готовые в путь. Прохор спросил, какая дорога надёжней. Данила ответил – та, что проходит через Бугровский хребет.

* * *

Проводив гостей, Данила с Федосьей насилу успокоились. Кого приветили на ночлег? Супротивников новой власти! Кто поверит, что он не враг новой власти и не виноват, что приютил земляков.

После отъезда случайных гостей не прошло и получаса – затрещала завозня вдовы Аниски.

К её избе сбежались Феопент, Архип и Агафья Багровы, трое Коршуновых – Анисим с Прасковьей да их десятилетний сынишка Федотка. Данила распорядился – кого куда: одних носить воду с Нии, других из колодца.

Федосья далеко ходить не могла, встала с Федоткой поближе, у колодца. Такая беда – каждому надо что-то делать. Колодец глубокий, бадья поднимается тяжело. Федотка помощник робкий, вьётся вокруг шеста, норовит захватить – дотянуться не может. Огонь уже показался над крышей завозни… Ветер с Нии тянет в сторону длинного ряда домов. Федосья торопится, не слышит крика понявшего опасность Данилы – бросить бадью и отойти от места пожарища…

А пламя рванулось дальше, охватило ещё несколько построек, шло и шло, пока не наткнулось на покрытый свежим снегом пустырь.

Федосья еле-еле забрела в избу, легла на кровать и была теперь в судорожном трепете – мучилась преждевременными родами. Возле неё, плача, растерянно стоял Санька. Данила поспешил за бабкой-повивалкой. А в это время уже совсем изнемогшая Федосья сказала Саньке последнее слово:

– Сынок, милый, прощай…

* * *

Печаль не вечна. Пережил Данила страшную беду и после находки золота на берегу безымянной речки жизнь его обрела вновь какой-то смысл. Данила повеселел, почувствовал не в теле, а где-то рядом, сбоку неизбывную силу, с нею он вроде связан был нитями, которые не видел ни сам, никто другой. Но Данила-то знал, что нити протянуты и оборвать их может только он сам. Да вот отыскался совсем другой человек – Гришка Безродный, лишил и силы, и чувства радости. Не пошёл бы Данила за вором, если бы не ощутил в душе тоскливой пустоты. Не надо ему никакого золота, лишь бы в сердце был покой.

…След Гришкин, как чуяла собака и предполагал Данила, уходил к Бугровскому хребту. К исходу второго дня, изрядно подуставший, Данила добрался до полузаброшенного охотничьего зимовья. Растопил печурку, прилёг. Вдруг пёс забеспокоился, подбежал к дверям и коротко взлаял. В ответ отозвалось конское ржание. Почудилось, решил Данила. Откуда в глухой тайге лошадь? Данила вышел из зимовья, нет не обознался – в таёжной тишине теперь явственно слышен запальчивый конский храп. Господи, неужели?

– Гнедко! – обрадованно позвал Данила. Вот он, голубчик! Прискакал. Мерин нервно прядал ушами, мелко дрожал припотевшим крупом. Разве бы отпустил Гришка меринка по своей волюшке? Добрался какой-то хитростью до уздечки да отпустит! Гришке надо было, чтоб Гнедко летел во весь дух всю дороженьку – и сегодня, и завтра: надо было ко времени поспеть к условленному месту, за Бугровский перевал, туда, куда ушли, где скрылись недобитые бандиты. Видно, Гнедко заподозрил что-то неладное в поведении незнакомого наездника, должно быть, вспомнил ту пору, когда его приучали к узде. Тогда не раз понарошке пытался он сбросить со спины хозяина, да жалел – ласковый был у него хозяин, плетью не стеганул ни разу, только в руках держал её для показа. А этот добрался – и плетью свищет, и удила дёргает, губы в крови.

В разбеге поднялся Гнедко на дыбы, чуть не лёг сам на спину – Гришка не удержался в седле и в растерянности опустил поводья. Того и надо было Гнедку, повернул по своему следу в путь обратный. Так или иначе сделал мерин, но Данила стал размышлять, как поступить ему дальше. Гнедко облегчил его положение.

На сей раз Данила хотел подняться пораньше, до зари, чтобы побольше времени провести в пути. Но вышел только с рассветом. В полночь забуровила метель, и, пока не развидняло, выходить не решился.

* * *

…Гришка Безродный после удара о затвердевшую землю с полчаса не мог подняться. В голове шумело, скрипело, будто поставили жернова и те крутятся, перетирая в пыль песчинки. Наконец, обхватив руками сосенку, привстал, пошатываясь. Нащупал на боку мешок с поклажей и успокоился: покачивает не от бессилия – выводит из равновесия порядочный груз. Всё хорошо! Никогда не был Гришка счастлив, как сейчас. После смертельного падения остался жив и всё достояние с ним. Можно идти. Куда? Только вперёд! За перевалом уже заждался атаманчик, ходит, прижав рукою кобуру. Вышло отведённое Гришке время – должен быть уже на месте.

Через час-полтора торопливой ходьбы Гришке захотелось есть. А где же котомка с остатками ржаной буханки? Потерял! Осталась у седла, на коне. Закурил. От затяжек крутого дыма усилилась тошнота – отбросил самокрутку подальше в чистый снег. Ожидать нечего – надо идти.

Тропа повела меж загустевшего стройного сосняка в распадок. Идти под уклон, казалось, должно было бы легче, но Гришка облегчения не почувствовал – груз клонил к земле и с трудом приходилось удерживать равновесие. Он выломал сосновую сухостоину-бодожок и, опираясь по-стариковски, преодолел спуск. Глянув на далеко простёршуюся лощину, застрашился – хватит ли сил пройти? Он норовил отклонить насторожившую мысль, но тут же смирился, ощутив усилившуюся вялость в ногах. Выбрав поудобнее кочку, присел отдохнуть. Утомлённо прижмурились глаза – потянуло на сон. Гришка тряхнул головой, знал: переутомлённым спать на морозе нельзя, можно закоченеть совсем. Поднялся, оперся на бодожок, пошел.

Мелкий шаг оставлял на нетронутом снегу рваные колеи. Проковылял ещё километра полтора-два, когда почувствовал: идти почему-то стало вдруг легче. Обрадовался: прибавилось сил после отдыха. Надо почаще приостанавливаться. Гришка сообразителен.

Тихо, легко шуршит под ногами крупитчатый снежок. Сто – двести метров вперёд! Не торопится теперь Гришка: никуда не денется атаманчик, подождёт. Раз отправил за добычей, то подождёт. Цари, короли, всесильные владетели престолов ожидали искателей драгоценного металла… Неожиданно Гришку будто кто-то отдёрнул назад – пошатнулся. Чудо! Обернулся, глянул на след – припорошен снежком. Понял: ослаб порыв ветерка. Это он начал гулять, заигрывать по долинке и мягко, совсем не слышно подтолкнул Гришку в спину. Ага, помощник сыскался! Гришка от предчувствия удачи возликовал, расстегнул зипунишко, разбросил в стороны полы. Парус! Неси ветерок по долине! С новым порывом прошёл ходко ещё метров сто – двести.

Заиграла метель. Ни земли, ни неба – одно белое месиво. Идти стало невмочь. Груз теперь совсем не по силам. Гришка сбросил с плеча поклажу, присел и, скрючившись, запахнулся полами зипунишка. В голове не было мыслей, кроме одной: что делать? Идти! Идти, пока окончательно не оставят силы. Иначе – верная гибель. А что с поклажей? Не унести! И в отчаянии рассудил Гришка по-хозяйски. Он дополз до ближайшей сосны, разгрёб у комля её снег и выковырял суком яму. Надо отсыпать часть золотых камешков – все не унести. Развязал затвердевший на холоде кожаный мешок, сунул в него руку. Что за чёрт! Зерно! Никакого золота нету. Сгрёб мешок и со злости швырнул в сугроб.

Кусочек бы, крошку хлеба! Горсть золотого песку не пожалел бы Гришка за ломтик хлеба. Двумя комочками снега утолил Гришка жажду, бросил в рот сосновую веточку, разжевал, с трудом проглотил, потянуло на рвоту. Сплюнул, отдышался, закинул на плечо котомку, пополз… Отойти надо с буйного места подальше, в глубь леса. Там затишье и потому теплее, может, удастся развести костер. В кармане огниво. Если трут не намок, можно добыть огонёк. Одолел Гришка ещё метров триста, и сквозь метельную пелену проступил перед ним серым квадратом какой-то предмет. Нанесло смоляным дымком. Зимовье! Гришка разгрёб снежный сугроб, подобрался к двери. На всякий случай нащупал за пазухой нож…

…Данила, как началась метель, сбился с Гришкиного следа, не мог помочь ему и притомившийся Чёртик. Пёс метался из стороны в сторону, но не улавливал нужного запаха. Оказалось, что пёсий нос наткнулся на чьи-то другие следы, более свежие. Обозначились они правее, но тоже – в долину. Данила доверился осторожному псу.

Метель всё ещё погуливала. Гнедко вышагивал неторопливо. Чёртик то забегал далеко вперёд, то вновь возвращался по своему следу – вёл уже к какой-то близкой цели. Неужели неподалёку затаился Гришка? Чёртик не подведёт, первым подаст сигнал об опасности. И тут же пёс подряд раз три отрывисто гавкнул и встал, настороженно глядя на хозяина. Данила положил берданку на луку седла. И обомлел Данила, когда, приблизившись, увидел, что Чёртик стоит со взъерошенной по спине шерстью возле человеческого трупа. Гришка! Не выстоял брести по метели…

Данила спешился, и, перекрестившись, наклонился над трупом, смахнул рукавицей с одежды чуть взявшуюся корочкой порошу. Нет, ошибся! Отдал Богу душу другой человек, Даниле не известный. Он стоял возле мертвеца, соображая, как поступить: оставить труп на поживу шатуну-медведю или же каким способом вырыть яму и забросать землёй. Склонился к мысли – пока оставить: нечем вырыть могилу. Мертвеца можно прибрать попозже…

Данила махнул псу мохнаткой: вперёд! Взял мерина в повод и пошёл вслед за собакой.

Пурга потешалась, в прогалы между деревьев снег густой оседал лавиной. Данилу клонило к отдыху, нужно было подыскать укромное местечко, но его он не видел. Да и не надеялся найти подходящую стоянку вроде зимовья, потому что знал – в отдалённых таёжных урочищах редкий охотник оставлял пристанище. Люди бывали здесь главным образом коротким путём, и потому он не поверил себе, когда почуял запах дымка. Опять обманулся Данила, как с трупом? Но вот что-то заподозрил и Чёртик, присел и весело тявкнул, насторожив морду в сторону от следа. Там седым пятном маячило строение. Теперь Данила не сомневался, что набрёл на зимовьюшко и что, видно, мертвец тот был его хозяином. Но и сейчас есть там душа живая!

Данила с усилием открыл прихваченную льдом дверь и остановился на пороге, поражённый: за сколоченным из неоструганных досок столиком

– Гришка. В зипунишке, без шапки, лицо потное. На столе – котелок, кружка, хлеб – одна целая коврига, другой – половина.

– Данила… Севастьяныч? – Гришка сверкнул воспалёнными глазами, привстал, сунул за пазуху правую руку.

– Сиди, Григорий, сиди. Ежели за ножом потянулся, то и это не надо… Не убивать тебя я пришёл. Какой из меня убивца?

– Так че ж тогда?..

– Да ничего, Григорий… Ежели встретились сызнова, так поговорим и разойдёмся. Двинемся по разным путям-дорогам, как и до этого двигались. Только вот последние двое суток мы вроде по одной тропе друг за другом поспеваем. Ты, как отправился со двора моего, не брал ничево?

– Была котомка холщовая с хлебом.

– Где же она?

– По дороге оставил.

Данила взял на изготовку берданку.

– Хватит, Григорий. Поднимайся. Нож оставь… Выходи.

– Куда? – повиновался Гришка. – На расстрел?

– На улицу выйдем.

Гришка, низко наклонив голову, шагнул через порог. Данила подвёл его к лошади, показал на привязанный к седлу холщовый мешок с краюхой хлеба.

– Про этот мешочек ты говорил, Григорий?

– О ём.

– И ты привязывал его к седлу?

– Я.

– А где воровская поклажа?

Гришка растерянно посмотрел на Данилу: дальше врать бесполезно, этого человека не проведёшь, упал на колени, взмолился:

– Данилушка, пощади… Всё возверну, всё отдам – не лишай только жизни.

– А кому нужна жись твоя пакостная? Отцу с матерью? Жене? Детям? Кому другим?..

– Чё же теперь? Помирать? А-а, Данила Севастьяныч?

– Что прикажу, то и сбудется. Сёдни я тут и судья, и исполнитель приговора. Вишь ту сосенку, правее зимовьюшки? Иди и становись к ней.

– Сев-сть-ныч… Неужели у тебя сердца нету?

– Для тебя, Гриха, нету… Одним гадом на земле будет меньше.

– Я какой гад, Севастьяныч? Гад из гадов – атаманчик! Он толкнул меня! Его б в первую голову надо к сосне. Севастьяныч, смилостивься!

Данила посмотрел на Гришку спокойным, уравновешенным взглядом, в нём Гришка видел неотступную решимость и покорился ей – сжав плечи, повернулся к сосне, однако Данила его окликнул:

– Погоди малость, Григорий. Я позабыл спросить, где сейчас атаманчик?

– Не убьёте – скажу.

– До места того довести сможешь?

– Туда шёл… Как метель поутихнет. Не сёдни. Переночуем – тогда…

Топить на ночь печь Гришка наносил дров, скипятил ещё котелок чаю, позвал Данилу за стол. Сели по краям, лицом к лицу. Данила всем встревоженным нутром чувствовал в Гришке врага. Ведь самым бессовестным образом врал, когда говорил, что отстал от партизанского отряда. Вор и бандюга! Как же получилось, что, дав зарок, если найдёт, прикончит его, Данила смилосердился, посиживает за одним столом и чаёк попивает. Затмил корыстью какой-то чистую крестьянскую совесть. Было ещё не поздно исполнить свой завет, но Данила чувствовал, что в душе что-то переменилось и теперь он уже не сможет поднять руку на сникшего, сгорбившегося Гришку.

– Мы вот сидим с тобой, Григорий, – заговорил после продолжительного молчания Данила, – чаёк горячий в наслаждение попиваем. Вроде бы добрые соседи сошлися. А на самом деле, кто мы? Скажи-ка мне, дорогой, не скрытничай.

– Да я всё сказал, Севастьяныч, – Гришка поставил на столешню тяжёлую, смастерённую из витого берёзового корня кружку, зверовато поглядел на Данилу. – Что не сказал, так сами теперича знаете.

– Бандит ты, Григорий!

Рыжий уткнулся носом в столешню, спрятал глаза:

– Был в их отряде… Прожил недели четыре.

– Што так недолго?

– История одна произошла. Не совсем приличная история. О ней и рассказывать одно неудобство, а придётся, иначе не поверишь.

– Ну, давай говори, раз дело такое.

Гришка оторвал взгляд от столешни, сверкнул остро белками глаз:

– Всё дело-то связано с атаманчиком. Понимаешь, Севастьяныч, с него началось… По-первости скажу, как я попал в их отряд. Заманили они меня, как зверька в ловушку, на приманку пошёл. «Ты, Гришка, – сказал атаманчик, рождён для жизни большой и великой, сильный ты человек и многого добьёшься, если станешь на путь истинный. Не Советы тебе нужны, с ними ты пива-браги не сваришь. Да и времени для жизни отведено им мало, народились и умрут, похоронят их. Чуешь: со всех сторон наступают, клочья летят от красных шинелей. Неужели не видишь?» – «Вижу, – говорю, слышу: тревожно в мире. Только один умный человек говорил, что слово решающее за Советами. За ними народ потянулся, а кто против, тех мало». – Тогда атаманчик воскликнул: «Не мало их! Тысячи и миллионы. Тысячи – это вот такие, как мы. Миллионы за морями, за океанами. Чуешь ты, Гришка? Не теряй времени…»

За первый бой с красными атаманчик наградил меня именной саблей, а спустя несколько дней я чуть ею не прикончил его. В моё отсутствие (я отлучался по продовольственным хлопотам) отряд обосновался в одном селе. Не буду оглашать его название… Я вернулся в отряд и узнаю, что атаманчик взял грубой силой девчонку – мою двоюродную сестричку. «Ну, держись, гадина!..» – злость во мне кипела от обиды и от бессилия отомстить. Я стал ждать удобного случая. Подвернулся он не сразу, но всё же подвернулся, и я полосанул саблей атаманчика, хотел напрочь снять голову, да чуточку промахнулся, угадал по плечу. Атаманчик остался жив. Я некоторое время в бегах находился, а потом, пойманный, предстал перед ним. «Жить хочешь, Гришка?» – спросил он меня. А кто жить не хочет? Самая последняя тварь и та хочет! Разбойничью выходку твою, говорит, прощу, ежели исполнишь поручение… Так и оказался в твоём доме.

– И кого ты теперя виноватым считаешь, Григорий?

– А пойми – кого считать!.. Перед тобой, конечно, я виноват. Никто другой.

– Ну ладно, хоть тут хватает у тебя совести признаться. Где з-золото, п-пшеница?

– З-зол-ло-ото? Не брал, Данила. Ей-богу! – посмотрел весело. – Брал мешок с зерном – коня покормить в дороге. Мешок по пути оставил. В долине, к востоку отсюдова.

– Далеко?

– От зимовья вёрст пятнадцать…

– Ограбил ты меня. Пшеницу берёг на посев, а ты в снег бросил. Не по-людски так!

– Чево о том бедовать – вырастишь ещё.

– Семя было. Оно дороже золота.

– Хошь – принесу мешок. Найду. Где оставил, помню.

– Не надо. Сам схожу.

Гришка смотрит на Данилу внимательно. Почуял нутром: сам клад из рук своих выпустил.

– Без проводника не дойдёшь, Данила?

– Сказывал же, где то место.

– Мог ошибиться… Пурга мела. Могло только показаться там, а на самом деле осталось в другом месте. Пойдём оба. Чиво добру пропадать.

– Погоди, надо подумать.

Данила тем временем думал о другом. Где взял Гришка столько хлеба? В мешочке у седла осталась маленькая краюха, и ту умчал меринок. Неужели столько хлеба оставил в зимовьюшке какой-то охотник? Загадочно! И тревожно.

– Григорий, откуда у тебя столь хлеба?

Гришка смотрит оторопело, не ожидал такого вопроса.

– Хлеб в зимовьюшке был, Севастьяныч.

– Кто оставил?

– Должно, бывалый охотник… Не застал я его.

– А человека мёртвого тут, поблизости от зимовья, не видел? Теперь его всего снегом принакрыло.

– Чел-в-ка? – сорвался, потускнел голос у Гришки. – Не, Сев-сть-ныч, туда не ходил.

– Похоже – его убили…

– Да ну? – расширил вспугнутые зрачки Гришка.

…Скучно, неуютно шатуну-медведю в глухой тайге. Бредёт один-одинёшенек, смертный голод заставляет переваливать с кочки на кочку, с бугра на бугор. Ходит он тихонько, суясь мордой в коренья, вокруг старых сосен в надежде найти что-нибудь съестное – и, ничего не найдя, опять тащится по неведомому пути. Напрасно водит чутким носом, стараясь уловить знакомые запахи – мертва, совсем не отзывчива сегодня метельная тайга. Запорошило, позакрывало снегом все мышиные тропки и косачиные следы – трудно распознать и раздобыть что-нибудь. Сел под старый кедр, зевнул, смахнул уставшей лапой с морды подтаявший снежок – решил побыть до утра. Прилёг на рыхлую снежную перину, положил затуманенную голову на передние лапы, дремно прикрыл глаза.

Скрипнул от тугого порыва ветра морщинистый кедр – медведь вскочил, приподнял, навострил ухо: почудилось, что старое дерево пригрозило повалиться и придавить.

И в эту минуту почуял где-то впереди смутную надежду поживиться добычей. Буровя грудью опавший снег, поковылял косолапый к смутившей его голодный покой приманке.

…К утру на месте, где покоился мертвец, остались полузанесённые снегом звериные следы да клочья разодранной одежды.

– Тут вот он лежал, убитый, – сказал Данила. – Вишь, яма в снегу. Гришка, не увидев мертвеца, приободрился:

– Был ли кто тут? Лежал?

– Будто не видишь? Шатун побывал тут.

– Может, просто лежала одёжа какая – толком не разглядел, что было.

– Ты, Гриха, не заводи рака за камень. Не уводи в сторону.

…Улучив минуту, Гришка когтистой рысью вцепился в размягчённого благодушием Данилу, повалил на снег. Ядовито сверкнул в правой руке заточенный крючок. Ойкнул глухо Данила, ощутил острую боль в надбровнице, потекла по щекам кровь.

– Гришка!.. Ты что, гад?

– Чтоб тропу к золоту больше не угадал.

– Глаз лишить захтел, варвар! Свету! – Данила изловчился, собрался с силами, вывернулся из-под Гришки и поднялся буен, свиреп. Ну, держись, варначина! Только бы уцепиться покрепче за что-то, зипунишко на Гришке дряхлый, порвётся. Надо ухватиться за пояс… Данила, бывало, держал надёжно увесистый колот, размашисто бил по кедру, и после удара градом сыпались ореховые шишки. Пояс в ладонях. Прячет в грудную распашь окровавленное лицо Данила. Повис костлявой сухостоиной на его напрягшихся руках Гришка. Полетел камнем, кедр вздрогнул легонько, осыпал снежную крупу.

Но миновала Гришкина голова окаменевший комель, чуть тронул он его рукою и вёртко встал на ноги. Опять Гришка накрыл своим потерявшим всякую чувствительность телом Данилову голову, кружит по надбровнице хищным крючком. Повисло, расплылось на крючке что-то бесформенное с кровавыми нитями… Крякнул от жгучей боли Данила, поднял на хребте Гришку, успел схватить его за взмокшую тощую шею и повалился, теряя сознание.

Очнулся Данила спустя час-полтора и не сразу понял, что произошло. Не сразу разобрал он – ночь или день. И только когда нащупал не потерявшими чуткость пальцами один утраченный глаз и разорванное веко другого, в немочи обхватил, словно кровное дитя, безмолвный кедр. Как же это будет жить теперь Данила на белом свете, его не видя? Лучше и не жить так! Где берданка? В зимовье осталась. Не далеко до него – доковыляет Данила. Позовёт Чёртика – тот прибежит, укажет дорогу. В берданке два патрона с картечью. Даниле хватит и одного. Только… Санька не будет знать, где отец. И он, силясь изо всей мочи, крикнул, полагая, что сын где-то рядом и откликнется немедля:

– Сань-Сань!.. Сын-ко-о!

Данила услышал далеко раскатившееся эхо, и опять вокруг всё стало тихо-тихо. Он отстранил от кедра голову и ощутил в левом глазу острый лучик ярко-белого света. Померещилось, что ли? Он теперь уже не верил самому себе, боясь потерять мягкий тоненький свет, и осторожно прикрыл глаз ладонью. Лучик потух, оборвался. Какое-то время Данила стоял так, разбираясь, чтобы всё это могло означать, и смутно стал догадываться, что его левый глаз жив. Веко поранено, в крови запеклось, а глаз видит. Он подрагивающими пальцами приподнял веко и стал оглядываться… Гришка лежал распластанный на снегу, книзу лицом, в выкинутой его правой руке острился закровеневший стальной крючок.

– Гри-г-рий!.. Вставай. Простынешь. Снег тебе – не перина, – словно о сыне забеспокоился Данила. – А-а, подымайся… – Гришка молчал. Данила понял: он мёртв и ничего не ответит, однако по внутренней потребности, что ли, высказаться, продолжал свой монолог. – Какой же это смертушкой сгинул-то ты, Григорий? Кто тут из нас греховен?.. Так выходит, что я, потому что жив, а ты лежишь охолодевший, – постоял, подумал, содрогаясь от собственных мыслей. – Нет, земляк, ты сам положил на себя злую руку… – И пошёл к зимовью.

Клад в пещере

Пора сказать о моём детище – пшенице «таёжной». Зреет, колосится она на опытных делянках и подаёт надежду, что скоро выпорхнет птицей на широкий простор. Всё клонится к счастливому моменту, ожидаю его с замиранием сердца, как мать рождение своего долгожданного дитя. Я рад, что «таёжная» не попала в руки другому человеку. Могла затеряться. Почему же я так говорю? Проснулось во мне эгоистическое чувство, что ли? Может быть, и расшевелилось, но лишь от сознания того, что много я сделал для спасения «таёжной».

Ещё там, в селе Хлебном, когда мы путешествовали с Ефимом Тихоновичем и слушали печальную исповедь Данилы Севастьяныча Егорова, я всё пытал себя мыслью, куда же девалась знакомая уже нам пшеница. Не видели мы её ни на полях в могучем колосе, ни на столе в виде белых душистых калачей. Не раз я закидывал удочку, чтобы выудить у Данилы Севастьяныча тайну, но тот уклонялся от прямого ответа, сожалея, говорил, что все посевы ещё прошлой осенью, перед самым обмолотом сгубили бандиты. Подозревали они жителей в связи с красными партизанами. Хлеб не должен был попасть их врагам.

Равнодушно внял Данила и тому, что я напомнил ему о встрече на рынке и обещании не отказать в небольшом количестве семян, если когда-либо удастся побывать в его краю.

Однако я чувствовал, что он вроде бы что-то скрывает, пряча взгляд, таит в душе какую-то недомолвку. Я не ошибся. Перед нашим отъездом он не сдержал потаённых чувств – открылся:

– На что вам, ребята, пшеница моя?

– По учёной линии… Возьмём семена. Посеем. Посмотрим на урожай, каков будет. Оценим пшеницу.

– Её и так видно – плодоносная.

– И к болезням устойчива?

– Вроде не примечалось. Только вот заметно полегала. Когда на ветру подолгу стоит.

– Вот, вишь, это уже плохо. Колос должен держаться, пока не скосят да не обмолотят.

– Рази человеку это под силу?

– Всё можно: и соломину крепче сделать и защитить колос от вреда.

– Вон как!.. – Данила удивлён, заворожен. Разве способен он, Данила, сделать, чтобы пшеница не полегала. Это что же к каждому колоску вторую соломину надо. А как приставишь её? Нет, тут мужики явно туманят голову – чтоб выманить семена. Подсмотрят, где хранится, и вместо пудовки, которой ему по честности и не жалко, выгребут всё до зёрнышка… Доверился тогда Данила рыжему Гришке – и накликал вечную беду на себя, чуть совсем не лишился божьего света.

Удивлён и встревожен Данила. Что делать?

– Ребята, а ежели я найду вам семян, что тогда будет?

– Кроме добра – ничего, Севастьяныч. Добра для людей. Все они будут хлеба есть вдоволь.

– Так-то ежели… – Данила махнул рукой – мы вышли с ним за ворота. Верстах в полутора от села тропа круто свернула в стиснутую невысокими скалами узкую падь, потом привела в пещеру. Здесь в вечном полумраке, на скользком холодном выступе, спрятал Данила от разбойного глаза хлеб. Он укрывал его, стерёг от худых людей.

Когда Данила обшаривал каменный выступ с надеждой нащупать поклажу, крысы, давя друг друга, кинулись в глубь пещеры. Эхо разнесло их тревожный писк. Крысы!.. Десятки крыс! От страха ойкнул тревожно Данила… На выступе удалось собрать всего две-три пригорошни зерна.

– Вот сколя осталось… Не взыщите, – досадуя, сказал Данила. – Что поделаешь? Крыса тоже существо земное… Если б знала она, что людей обокрала…

Перед выходом из пещеры, когда миновали её прохладно-липкую сумеречь, Данила остановился:

– Надо поглядеть, ребята, что осталось.

Он ссыпал зёрна на разостланную по земле мешковину, присел на корточки и перебрал их руками, словно просеял в решете. Некоторые зёрна были раздавлены – наполовину и мельче, Данила оставил их в кучке по правую руку, а целые передвинул налево. Образовался маленький игрушечный холмик песка, какие делают, играя, увлечённые ребятишки. Нагребут они несколько пирамидок подряд, налюбуются и разрушат без жалости. Данила напоминал мне в эту минуту завороженного игрою мальчишку, только и разнился от него тем, что холмик предстояло смести не самому ему и не без жалости – теперь эта людская утеха и надежда принадлежала мне.

– Не всё потеряно, – ответил я.

Напоследок меня подхлестнуло узнать, откуда в Хлебное пришла столь приметная пшеница. Данила не сразу понял вопрос.

Откуда же ей взяться, как не с его поля? Он её сеял, ходил с лукошком по пашне и горстями разбрасывал семена, самодельным серпом срезал и обмолачивал тоже тяжёлым самодельным цепом.

– Да не, Данила, о другом хочу знать, – выслушав, ответил я крестьянину. – Кто дал вам семена?

– Один знакомый. Местный житель, – вроде бы с упрёком за моё непонимание сказал Данила.

– А тот где взял? Не слышал?

– Э-э, вон чем любопытствуете, – Данила поднял голову, ушёл в себя – задумался. – Как не слышал? Слышал, знаю. Давнишнего роду она, пшеница-то. Говорили, от какого-то дворянина-бунтаря она свою родословную тянет.

– От декабриста?

– Вроде от его… Того царь запропастил в наши дикие края. Он обосновал наше поселение, долго жил тут. И умер тут.

– Есть могила его?

– А вот про могилу, сказывают, затерялась. Как получилось, сказать не могу. Не было хранимого надгробья, что ли?

– Найти бы.

– Сколь раз обходил могилы – не заприметил, ничево подобного не нашёл. Стало быть, надгробья доброго сразу не поставили. То б куда она девалась, могила-то. Вон видели: я-то убитому мужику Федоту Бугрову положил надгробье – на век останется… А-а?

– Останется. И декабрист всё равно в памяти. След в жизни всё равно он запечатлел. Пшеницу в наследство оставил.

– Богатое наследство. Я дорожил им…

– Мы его сохраним и умножим…

Надёжно запрятав зёрна в суму, мы доставили их на опытное поле. Первый раз я посеял их в своём огороде на вскопанной лопатой грядке – поближе к рукам, чтобы можно было доглядеть в любой день, в любую погоду. Важно, когда растение под неотрывным наблюдением – оно вроде бы чувствует заботу и раскрывает свойства свои сполна. Занежилась той осенью пшеничка, пришлось соорудить над грядкой шалашик – он-то и уберёг посевы от заморозков. Огорчила меня такая история, но иначе, должно, и быть не могло. Перекочевала пшеница из местности, где была тёплая, безморозная осень, и времени вызреть там ей хватало. В наших краях властвовал климат пожёстче.

Прошло шесть лет. Опыты продолжал. Добытой с большим трудом пшенице предстояло теперь сократить вегетационный период и повысить урожайность. Секретарь райкома Округин, как и обещал, приехал посмотреть посевы в начале осени. Неторопливо обошёл вокруг делянок, потом пригляделся к колосьям со стороны, с межи. Спросил:

– Как «таёженка»? Подаёт надежду или нет?

– Теперь верю: будет хорошая пшеничка.

– Народ ждёт нашего хлеба!

Сегодня секретарь райкома был настойчивее и решительнее, чем прежде. Мне приятно было видеть его озабоченность.

* * *

На этом и прерываю доставшиеся мне по счастливому случаю записки. Прерываю потому, что конец их пропал вскоре после прочтения. Восстанавливать по памяти то, что писал Иосиф Петрович, было бы безнравственно да и безнадёжно. Однако частью содержание исчезнувшего текста я всё же передам в последующих главах повествования.

Глава X

Что я видел тогда, мальчишка, в полуопустевшем Хлебном? Чем жил, чего хотел?

Видел человеческие страдания и догадывался, откуда они: какой-то злой человек накопил их и вот сейчас пригорошнями разбрасывает по белу свету.

Душила тоска по матери – почему не захотела она жить? На меня или на отца рассердилась? И вот ещё беда – лежит с перевязанной головою отец.

Видел Саянские горы. Особенно нравились они летом – вершины сияют на солнце светлой синевой, такой поблизости нету, и хочется дотянуться до неё руками и потрогать.

Видел хлебное поле… Отец с матерью говорили о нём постоянно. Зимой – что надо вывезти со скотного двора на пашню навоз, весной – что засеять. Осенью, когда поспевал хлеб, мать выносила из завозни серп-полумесяц и уходила жать на целый день.

Жил мечтой узнать, где и как живут люди. Хотелось посмотреть, что есть за Саянскими горами. Откуда берётся и где кончается Ния?

И все мечты, все желания сходились теперь к отцу – ждал его выздоровления. Однако поправлялся он худо – неуступчиво медлительно выходила из его отёкшего тела хворь.

Наблюдая за лежавшим в тепле на русской печи отцом, дед Феопент думал, что жизнь его добрейшего соседа тянется к исходу. Не видел старик, что какая-то сила может поднять на ноги вконец ослабевшего мужика. Разные снадобья, тайнами которых авторитетно распоряжался Феопент, помогали больному мало, только поддерживали его дыхание на одной устоявшейся ступени, подняться с которой больному представлялось Феопенту теперь немыслимым. И потому старик счёл необходимым, вопреки всем людским понятиям, заблаговременно подумать о некоторых крайне необходимых предметах. Из старых запасов настрогал Феопент на всякий случай несколько тесин. Понадобятся, так не бегать в их поиске, если беда стрясётся. Тёс приберёг из опасения, чтобы не получилось заминки – вдруг самого Феопента подкосит хвороба, а заменить некому: единственный в Хлебном остался столяр.

Пришёл час, когда отец, пересилив немочь, вышел на улицу и стал осторожно двигаться по ограде – снова, как в младенчестве, привыкал держаться на ногах. А вскоре появился и на подворье деда Феопента. Глянул старик на отца – голова закружилась. Не сойдя с крыльца, крикнул:

– Данилушка! По делу какому аль так?

– Слышал: вечером доски рубанком обделывал. На что?

Мать честная! Неужели Данила всё пронюхал и пришёл самолично удостовериться в замысле Феопента. У старика аж подкосились ноги, попридержался за перила крыльца.

– Да, так, Данилушка, мало ли куда может потребоваться. На всякий случай… Крыша кое-где течёт, починить надо.

Казалось, дед Феопент нашёл выход из неловкого положения, и доводам его поверил отец.

– Я бы хотел, дед Феопент, тёсу у тебя попросить.

– Зачем?

– На лодку.

– Лодка у тя же была.

– Была да сплыла. Угнали. Пока хворой валялся.

– Плыть куда собираешься, что ль?

– В низовья Нии. Сашку на учёбу пристроить где-то надо. В школу время подоспело. Законом велено.

– Кто их те тут, в тайге, написал эти законы?

– В тайге не в тайге, раз живём в новой России, стало быть, власть советская их написала.

– Ну, так, конечно, – легко соглашается Феопент. Дотошный старик, он знает про всё, о чём толковал с Данилой, и говорил лишь для того, чтобы услышать лишний раз подтверждение о добром деле и порадоваться: вот что она, новая власть, принесла всему народу – везде открыла школы, всем работу дала. – А насчёт тёсу скажу тебе, Данилушка, такое. Для доброго человека ничего не жалко. Попросишь берданку – отдам, рубаху тоже, хлеба, соли – одолжу. Как иначе-то жить на белом свете?

Домой отец вернулся с мыслью завтра же начать сборку лодки. Медлить не следовало, ибо дело это не столь простое и потребует добрых недели полторы. Пока сколотишь каркас – пройдёт дня три-четыре при спорой работе. Да просмолить и высушить его надо. Хорошо, что прошлым летом раздобыл отец у знакомого дегтярника полбочонка смолы. Простоял зиму и нынче, лучше некуда, пригодится, ряда на два хватит помазать, и ладно, больше, пожалуй, не надо, если тесина здоровая.

К вечеру отец изыскал и принёс к месту всё, что требовалось – доски, поперечины, днище, – и, не откладывая до утра, взялись за дело. Возились с поделкой вплоть до потёмок, пока отец не уяснил, что основательное начало положено и дальше всё пойдет своим чередом, без задержки. Работа вдвоём ладилась, я был тут как тут, когда отпиливали доски и примеряли к поперечинам, пришивая гвоздями. Пригодились сейчас мои руки! Хорошо, что отец не отправил одного меня к своей старшей сестре, моей тётке Евдокии, когда случилась беда в тайге. Источила бы обоих уже тоска – тоска злее болезни. Напрасно бы тешил себя отец мыслью отвлечься от тяжёлого чувства. Оно бы разрасталось, словно надёжно обосновавшийся на пустыре репей.

В тот вечер отец остался доволен работой и, уйдя домой, долго не мог заснуть от радости. А утром, ни свет ни заря, снова принялся стучать молотком. Всё успели сделать не за полторы недели, а за четыре дня. Лодкой пришёл полюбоваться дед Феопент.

– А слышь, Данилушка, получилась она, ладья-то. По всем правилам, – похвалил старик.

– Не захлестнёт нийской волной?

– Што ты, паря… По окиану можно пускаться.

– Человек без шутки, всё равно што колоколец без звени. Спасибо.

– Пойду домой, надо побыстрее «спасибо» твоё унести, Данилушка, а то ветер подымется да разнесёт по белу свету.

– Жалко?

– Да не про это думаю я, может затеряться в пустынном краю, зачем оно там «спасибо», кому? А то и человеку худому попасть может. Не заслужил он того.

Нравится отцу мягкой душою, деликатным обхождением и большим запасом ума дедушка Феопент. От разговора с ним на душе стало попросторнее, вроде бы поубавилось тоски, вытеснило её тёплое стариково слово – и потому смотрит вслед уходящему Феопенту повеселевший отец с сожалением.

Жалко расставаться с соседом! Завтра ранним утром, когда ещё даже самая беспокойная баба будет нежиться в постели, отец и я покинем село, отчалим на новенькой лодке и поплывём к нийскому низовью. Где-то там, бог весть под чьей крышей, отец оставит меня.

Тётка ли родная приютит под своим кровом или же пригреет какой другой человек – всё равно теперь быть далеко от дома. Отрывает от себя отец родного сына, посылает куда-то. И успокаивает он себя лишь тем, что раз пришла пора в школу, надо отправляться. В полуопустевшем Хлебном откроют школу или не откроют, никто не знает. И надо начинать учёбу в другом селе – что терять время. Отец неграмотный человек, а шибко хочет, чтобы я всему научился – пахать землю и растить на ней добрый хлеб, чтобы знал, как решить сложную задачу и грамотно написать письмо. Постарается отец, сил не пожалеет. Лучше хочет сделать мне. Выйдет ли? Матери моей тоже плохого не хотел, а получилось хуже не надо. Лежит теперь она в земле, не зная, какие муки жизненные принимаем. Не получается у нас по-хорошему. Сами виноваты или кто другой? Сами, конечно. Мог не допустить отец, чтобы в его доме распоряжался проходимец Гришка Безродный. Зачем приютил и пожалел хитреца?

Так ещё долго в тот вечер, собираясь в дорогу, казнил себя сомнениями и укорами отец. Чуточку успокоился перед утром, когда было впору встать, подняться разбудной заре.

Глава XI

Стремительна в летнем потоке горная Ния. Сорвавшись с отвесной скалы, чистая её, как слеза, вода, набирая и набирая по пути грузу, вырывается в долину. Тут Ния, почуяв вольную широту и насытившись ею вдоволь, вдруг утихает.

В покорности и ласке необычной кажется Ния всякому сошедшему на её берега зверю, каждой пролетевшей над её голубым кушаком непоседе-птице. Вот присев на ворчащий галешник, любуется своим отражением в зеркальной воде кудлатый медвежонок. Дивится, недоумевает: как очутился на дне реки? Пробует достать двойника кривою лапой и ухватить цепкими когтями. Едва дотронется воды – исчезает двойник, расплывается в дрожащей ряби. Ния умеет спрятать на дне своём всякое диво.

Зато совершенно равнодушными очами провожает горделивая река парящего над нею в одиночестве беспокойного коршуна. Чиркнет тенью бесследной он по её солнечной глади – и опять будто бы и не был совсем. Что для неё угрюмый коршун? Не друг и не враг. Просто сторонний свидетель. Самый близкий Ние, самый дорогой ей тот, кто чувствует и понимает её тревоги и думы – человек. Но и человек-то не всякий. Знает отец разных людей. Одни родились, выросли и состарились на нийских берегах. Таким река ровно мать родная. Ничем не посмели они осквернить её.

Отца приняла Ния гостем, но не оставил он в её горнице ни единого грязного пятна. Чиста его душа перед Нией. Поэтому, наверное, плывя сегодня вниз по её течению, отец сиял от радости, когда открывалась неожиданно живописная картина. Засмотрится на неё – и вот уже промелькнула, отнесло лодку течением, осталась красота на загляденье ещё кому-то, и жаль и не жаль этого отцу. Неохота расставаться с красотой, но и другим нужно оставить, чтобы полюбовались.

Сперва тянулись берега почти ещё в нетронутой первозданности. Местами высились они то трещенистыми скалами, то ниспадали над водой ветвистыми ивами. Потом, когда река стала шире и берега низменнее, ровнее, почуялась близость селений, отец насторожился.

– Скоро Нийск, а следом и посёлок опытной станции. Там проживает учёный.

Солнце висело над горизонтом. Потянуло прохладой.

Посёлок выпятился к реке на всхолмленном мысу, в излучине которого причалили лодку. Отсюда еле заметно, взявшись от берега, вилась к посёлку каменистая тропа.

Тропа крутая, извивается змеёй среди пышных тёмно-зелёных сосен. Прилипшие к покатистому склону, сосны будто недолговечны, навались ветер – сорвутся и рухнут в Нию: не спасут от гибели и жилистые корни.

Глядеть с высоты – и Ния будто не Ния, совсем другая речушка, узенькая, зараз перешагнуть, и тихая, усталая, день-деньской работала во всю силушку, теперь собралась отдохнуть.

Потянулась равнина. И на ней, тоже в окружении сосен, – дома. Стоят в один ряд, окна к солнцу, и перед окнами – улица не улица, травянистая лужайка. Как в Хлебном босиком можно носиться!

Идём по лужайке. Отец разглядывает постройки – какая учёного? Сразу и не угадаешь. Дома всё новые, с крепкими заплотами – людей в ограде не видно. Только где-то на задах слышен ребячий смех.

По тропинкам меж огородами направились туда. Сцена представилась забавная – рослый дяденька с четырьмя мальчишками сшибают городки. С битой – дяденька. Развально замахнулся – хлесть! Бита – мимо. Парнишки зычно хохочут – потеха! – дяденька высокий, ему хорошо видны городки, а городошная «пушка» не тронута.

Мы приостановились, глядя на запальчивую игру. Дяденька посмотрел в нашу сторону и махнул рукой: «Приглашаем в компанию!» Наверно, ошибся, подумал – свои, поселковские, а тут дальние, нежданные. Странники – где приютят, там и ладно.

И вдруг дяденька размашистым шагом – нам навстречу. Улыбка – во всё лицо, раскинул руки, обнял отца:

– Данила Севастьяныч! – чуть отстранился – поглядеть, не обознался ли? Не думал не гадал, а вишь как – привечай дорогого гостя хозяин. – И Сашко тут!..

Догадался я – дяденька-игрок и есть тот человек – учёный. Припомнился его приезд в Хлебное, был разговор вечером возле костра. Дядя Иосиф, прощаясь, подарил мне складной ножичек – в кармане лежит, сберёгся.

Подскочили ребятишки – интересно: кого их старший товарищ встречает радушно? Брата? Старого друга? Позыркали глазами – то на меня, то на отца. Один, поменьше других ростом, в ситцевой рубашонке с расстёгнутым воротом, босоногий, рыжие волосёнки всклочены, швыркнул носом, признал во мне своего – взял за руку и потянул за собой, соблазняя играть в городки. Дядя Иосиф остановил:

– Завтра, орлы, соберёмся. Пора по домам. Да Саня сегодня и не может – устал с дороги.

Городошники потянулись один за другим, как с озера гусята, оглядываясь. Сгущались сумерки.

– Ну, в хату, друзья! Вот тут недалеко, – Иосиф Петрович показал на потерявший в сумерках очертания дом. Но и сейчас строение выглядело внушительно – высокое, многооконное, с четырёхскатной крышей.

Ещё на крыльце, где мы застали хозяйку, Маргариту Максимовну (она была занята серьёзной работой – солила грузди), Иосиф Петрович объяснил, кто и откуда гости.

Хозяйка привстала, улыбаясь, кивнула:

– Я догадалась сразу – люди из тайги, значит, Данила Севастьяныч с сынишкой. Как было не догадаться? Столь разговоров о Хлебном, плодовитой пшенице, судьбах людских – всё помнится.

И Маргарита Максимовна, оставив на время грибные дела, занялась кухней.

С ужином хозяйка не задержалась, проворная, будто всё было у неё под руками – скоро заставила она стол крестьянскими съестными припасами. Нас бы принять где-нибудь в кухонном уголке, а тут с большими почестями – в просторной горнице. Здесь не чаевать – любоваться убранством. На стенах – картины, портреты каких-то учёных, в простенке – узорчатый книжный шкаф. А книг-то, книг! Под высоким потолком – лампа с рисунчатым абажуром – льётся мягкий таинственный свет. В окна проглядывает сумеречная синева. Сквозь неё украдкой сверкнул острым рогом недавно народившийся месяц.

Всю дорогу, пока плыли почти целый день, волновала меня мысль, где остановимся и как нас примут. Сейчас стало ясно – пристанищем моим будет безымянный станционный посёлок – как и настраивал отец ещё в Хлебном. А успокоиться не могу, даже, кажется, тревоги прибавилось: привыкну ли к жизни на новом месте в чужой семье?

Сижу за столом среди взрослых, ко мне то и дело обращается Маргарита Максимовна, просит поесть то одно, то другое, а я стесняюсь протянуть заскорузлые руки – вышли проклятые цыпки, перед дорогой старался вывести их, да напрасно старался – болючие коросты остались.

От тревожных дум иногда отвлекает Иосиф Петрович. Начнёт рассказывать какую-нибудь житейскую историю, посмотрит на меня (слушай, Саня!) – на минуту душе станет легче, так было бы всегда, но нет, снова цепляется тоска… Убегаю в своё Хлебное. Брожу по пустынной улочке. Спускаюсь с удочкой на приветливый берег Нии. Радуюсь пойманному на метляка черноспинному хариусу… С неизбывной печалью захожу на кладбище. Вот три могилы – мамина, сестрёнки и братишки… «Мама!.. Мамочка!.. Ты слышишь меня? Это я, Саня…»

У дяди Иосифа зоркий глаз – заметил: чаще правой сую под стол левую руку. Не всякий же раз зловредные цыпки скрываю, рука тянется в карман вынуть складень и похвалиться: «Вот, дядя Иосиф, ваш подарок, с собою взял показать». Да как-то неудобно перебивать разговор старших – сиди да слушай, и так чести большой удостоился. Пусть спросит сам дядя Иосиф. Не спросит, тогда покажу.

Разгадал дядя Иосиф хитрость мою, спрашивать не стал, а повёл рассказ издалека о том, что в одно из путешествий в поисках семян для научных опытов он подарил какому-то новому знакомому мальчику складной ножичек. Где это было и кому подарил, теперь уж и не помнит, а хотелось бы встретиться с тем мальчиком да спросить его, сохранил ли подарок?

Воздержаться уж тут я не мог:

– Дядь Иосиф, как же вы могли забыть? Меня?!

– Тебя, Саня? Неужели?

– Правда!

Складень вмиг оказался в моей руке. Отец с Маргаритой Максимовной рассмеялись, а дядя Иосиф сказал серьёзно:

– Ну, молодец, Саня! Будь и впредь бережливым. Кто бережёт, тот и живёт.

– А вы нашу пшеницу сохранили?

– Как же – сохранил! Завтра увидите, покажу.

За разговорами ужин затянулся – время бежало незаметно. Окна заволокла густая синева. Молоденький месяц поиграл острым рогом и спрятался – до завтра, ему тоже отдохнуть надо.

Всё прояснит завтрашний день. Ночи осталось немного. Уговариваю себя уснуть поскорее, сон не идёт – чуть прикоснётся и убегает, будто это сон чужой, мой остался в Хлебном. Отец, видно, свой взял с собой, человек бывалый, знает, что брать в дорогу – спит.

Комната для гостей рядом с хозяйской спальней, отделяется перегородкой, обклеенной обоями. Там – осторожный разговор. Я слышу, отдельные слова доносятся внятно. «Ося, я глядела на Саню, а сама думала о нашем Андрейке – был бы он такой уж рослый, радость наша». Это говорит Маргарита Максимовна. «Слезами горю не поможешь – потерю не вернёшь», – отвечает дядя Иосиф… Голоса за перегородкой утихли. Хозяева уснули. Одолела дрёма и меня.

Проснулся от воробьиного галдежа под с раскрытыми створками окном. Воробьи облюбовали освещённый солнцем невысокий куст акации и устроили утренний концерт – вставай, голубчик, хватит в постели валяться! Спасибо: вовремя разбудили!

Утро явилось весёлое. Первое – на новом месте. Хозяева и отец поднялись давно, наверно, с восходом солнца. Топотят по крыльцу, в ограде. Переговариваются. Одеваюсь и выскакиваю на крыльцо.

– С добрым утром, Саня! – слышу ласковый голос Маргариты Максимовны.

– С добрым утром, тётя Рита! – отвечаю.

Смотрю: Маргарита Максимовна уже хорошо поработала. Вечером её отвлекли, не дали посолить грузди – встала раненько и сумела управиться, кадушка заполнена, накрыта крышкой, поверх её – увесистый каменюка. Дядя Иосиф с отцом развалили на чурки брёвнышко – колют чурки, складывают поленницу. Хозяйка торопит, прохлаждаться не даёт – подошло время завтракать. А что потом? Тетя Рита опережает мой вопрос – прочитала по выражению моего лица и спрашивать теперь уже незачем. Потом – всякая работа в огороде, саду, на опытном поле.

Часто разговор то намёками, то вопросительным взглядом – обо мне. Таят от меня что-то взрослые. И чего скрывать? Я же не ребёнок – пойму, что хорошо и что плохо. Станут чему-то неволить – уйду в своё Хлебное… Там – раздолье, полная волюшка, что желает душа, то и делай.

После завтрака, когда отец с дядей Иосифом вышли во двор, тетя Рита погладила меня по голове и завела разговор:

– Делать-то, Саня, что уже научился?

– Ага. Всё могу.

– Правда?

– Умею грибы искать, ягоды собираю. Хожу по боярку. Мамы нету, всё самому с отцом делать надо.

– А ещё что можешь?

– На коне ездить могу. Верхом.

Тётя Рита улыбнулась. Я понял: езду на коне верхом за дело не считает. Напрасно! Пусть сама попробует. Нечего и говорить – не получится. Скажи – не поверит, ещё чего доброго просмеёт – стряпал лепёшки и валенки починял. А уж про рыбу и упоминать не собираюсь – ловил всякую, тётя Рита и сама знать должна: кто из ребятишек при реке не рыбак?

– Вот и хорошо: всё ты умеешь, Саня, – тётя Рита смотрит и смотрит на меня. Глаза у неё серо-голубые. Весёлые. Веки утыканы чёрными ресницами, мигнёт, будто крылышком помашет.

– Всё умеешь делать, как мужичок с ноготок. Слышал о нём?

– Не-е.

– Научишься грамоте – прочитаешь.

– На нашей заимке, тётя Рита, школы нету.

– В школу ходить у нас будешь. Папа твой говорил…

Дома, когда отец сказал об отъезде, я воспринял всё это как занимательное путешествие в неизвестные края. А всю сложность простого понятия понял только сейчас. На развилке двух дорог остановил меня отец.

«Смотри, сын: одна дороженька – в жизнь, к людям, другая – неизвестно куда. Выбирай! Если не в силах сам выбрать – тогда его, отцовское, слово в законе». Вышло по воле отца – мой протест был для него не более, чем сиюминутное ребячье упрямство.

…После обеда Иосиф Петрович повёл нас показать научное учреждение. На ровной площадке, возле самой опушки молодого сосняка – приземистое строение из дерева. Окна с резными наличниками. Деревянные кружева! Точь-в-точь такие умела вязать из ниток мама. Кто у кого перенял? Наверно, Иосиф Петрович у мамы, поди, видел её мастерство, когда был в Хлебном?

Крыша строения драничная. Померкла ещё не шибко – желтеет, драньё первозданность сохраняет долго, незаменимая кровля. Так крестьяне толкуют, может, они чересчур пристрастны, потому и нет для них ничего лучше, может, от того, что у нас это самый доступный материал. Пошёл в лес, свалил бревно, прямое, без сучьев угадать надо, разделил на доли длиною по два с половиной – три метра и раскалывай на пластины. Богатство рядом, под рукою – бери, сколько хочешь.

Подходим поближе. Домик ладный, как игрушка красуется.

– Крестьяне изладили, – говорит Иосиф Петрович. В голосе гордость. – Сами, без всякого приказа. Прослышали, что приехал полезный человек, заявились спросить, не нужна ли какая подмога.

Отец помолчав, сказал:

– Смышлёный народ крестьяне. Почуяли доброе и, чтоб поскорее сбылось желание, помогли.

– Выходит, они мне одолжили, – Иосиф Петрович смеётся, в глазах мальчишечье озорство, резко жестикулирует. – Расплачивайся теперь, дорогой. Брать умеешь – сноровься отдавать.

– Ага, – соглашается отец. – Так вышло, Иосиф Петрович, истинно так. Виноват: задолжался.

– Ладно, Севастьяныч, с помощью твоей да моим старанием расквитаемся. Только и дума. Другой, посторонней в голове не держу. Чтоб не отвлекала от главного. Что главное? – спрашивает себя Иосиф Петрович и отвечает: – А пшеница наша, она!

Отец понимает, почему учёный говорит о пшенице «наша». И я тоже знаю: учёный взял у отца для размножения семена. Получилось или нет? Иосиф Петрович обошёлся пока мимолётным упоминанием. Наверно, плохо выходит. И отец не выспрашивает, видно, считает: рано.

Иосиф Петрович широко открыл дверь строения:

– Прошу, дорогие гости!

В рабочем доме учёного, возле стен – полки с книгами в разноцветных коленкоровых переплётах. На столе – высокий металлический предмет, стеклянные пузырьки с зёрнами. По углам развешаны аккуратные снопы хлеба. Рожь и пшеница, просо и овёс.

Позволив осмотреться, Иосиф Петрович нарушил тишину:

– Не устали, друзья мои, знакомиться?

– Смотреть – не пахать: не надсадишься, – отвечает отец.

– Тогда побудем ещё некоторое время. Покажу вам одну диковинку. – Кивнул на прибор. – Это микроскоп-увеличитель. Вот полюбуйтесь. Саня, встань на табуретку и погляди. Ну, посмелее! Устроился? Смотри правым глазом, левый зажмурь. Получилось?

– Ага.

– Что видишь?

– Зерно. Громадное, будто кедровая шишка.

– Посмотрел? Хватит, а то глаз утомится, – дядя Иосиф снял меня с табуретки. – Пусть поглядит Данила Севастьяныч. Прошу.

Над микроскопом склонился отец. Прошло некоторое время, и он с волнением выдохнул:

– Вижу!

– Она?

– Она!

– Ей и в здешних местах неплохо – попала в надёжные руки, – дядя Иосиф озоровато подмигнул, знайте, мол, наших, не лыком шиты. – Ваша пшеничка теперь стала лучше.

– Чем? – усомнился отец.

– Урожаем. Крепче держится на корню. Меньше болеет.

Неужели правда, что дядя Иосиф обладает даром распознавать болезни растений, делать крепче соломину и зерно крупнее. Возможно ли? Как? Почему? Не знаю, встревожился ли отец, а я вышел из дома учёного переполненный неясными мыслями. Когда найдётся на них ответ?

На другой день утром, едва поднялось солнце, Иосиф Петрович повёл нас на опытное поле.

– Вот оно какое – ровная поляна, десятин на двенадцать, – прикинул отец.

– Часть пашни создала природа, – сказал учёный, – часть отвоевали у леса, раскорчевали. Известная крестьянам работа – удобной земли у нас мало, без корчёвки не обойтись.

Поле размечено на небольшие квадраты – делянки. Картина однообразна – колоски, колоски… Тихий шелест. И волны – поле дышит, поле живёт.

– Ваша «таёженка» на нескольких участках, в разных местах, – говорит учёный. – Попробуйте опознать.

Пошли по натоптанной узкой тропе в глубь поля. Отец взглянул на деляну по правую руку и воскликнул:

– Вот же она! Санёк, посмотри!

– Не ошибся, тять?

– Не-не, сынка! – отец, затаив дыхание, склонился над растениями. – Колос её, «таёженки» – крупный, соломина упруга. И колосковые чешуйки узнаю – лопатистые, с продольными красноватыми полосками. Эту пшеницу, скажу вам, и впотьмах угадаешь.

– Во-во, Данила Севастьяныч, правильно говорите. У вас, замечу, острое хлеборобское чутьё.

– Дело ваше, Иосиф Петрович, сложное. Саньку на ум бы наставить. Чтоб продолжил нашу работу.

Иосиф Петрович посмотрел на отца с любопытством: добрую мысль подал мужик. Сошлись люди чужие – разговор ведут по-свойски, толково.

Весел отец, держит меня возле бедра, обнимает: вот, мол, Санёк, и мы дожили до счастливой минуты, народ не пропащий…

Молча разделяю отцову радость, а сам ещё более возбуждаюсь ею: хорошо жить на белом свете, земле надо было, чтоб я родился. Непременно я, никто другой. Разве бы кто другой был бы сегодня на этом поле, разговаривал бы с учёным? Конечно, нет, потому что он не имел и не имеет такой пшеницы, как у нас. Она сблизила нас, чужих людей… А сколько ещё сблизит! Конечно, если Иосифу Петровичу удастся сделать пшеницу такой, какой хочет, какую надо, чтобы все люди были всегда сыты хлебом…

Трогаю за руку отца:

– А можно у нашей пшеницы вырастить большое зерно… Ну, какое мы вчера видели.

– Не знаю.

Иосиф Петрович, слыша разговор, улыбается:

– А это возможно будет, Санёк. Только время понадобится.

– Сколь?

– Лет десять.

– М-много! И вы сможете?

– Попытаюсь… Собственно, уже работаю, – Иосиф Петрович остановился, протянул руку к колосу, положил его на ладонь. – Вот Данила Севастьяныч сразу же признал свою пшеницу. Неудивительно: внешне пока она осталась почти прежней – тот же колос, та же соломина. Но… уже сделано то, что позволит ей улучшить свои качества. Будет и колос покрупнее, и в зерне побольше ценнейших питательных веществ, и созревать станет раньше пшеница, словом, станет лучше.

Пахнул ветерок – колыхнулись, зашелестели колосья. Разом. Кучно. Кланяются туда-сюда, направо-налево. И звон над всем полем поплыл струйно.

– Чуешь, Сань? – спрашивает Иосиф Петрович. – Песня хлебов льётся.

– Ага… Тихая-тихая.

– Чуткий человек уловит. Это песня человеческой жизни… Без неё люди счастливыми быть не могут.

Дышит тайной поле. Да и сам Иосиф Петрович чудится каким-то необыкновенным человеком. В глазах его усталая грустинка – насмотрелись чего-то за свою жизнь такого, от чего сторонится веселье. Степенны движения, не выдаёт и малости своего волнения. Приходит ли оно к нему? Бывало ли когда вот так, что человек срывается вихрем по какому-нибудь пустяку, завертится, изнеможит себя и падает наземь обескровленный и опустошённый. На смуглое обветренное лицо вырвалась улыбка, тоже с примешанной грустью: что-то вспомнилось. Иосиф Петрович зовёт нас на межу поля, просит присесть. У него тут, в тени от берёзы, скамейка, от времени она уже взялась чернотой. Усаживаемся. Отец рядом с учёным, я – возле отца. Иосиф Петрович собирается с мыслями. Затевает разговор.

– На этом поле случается что-нибудь каждодневно. Ну, всякие житейские истории. Куда от них денешься? Не денешься, раз живёшь на миру. Частенько крестьяне наведываются. Идут. Из самых дальних сторон наезжают. Што надо? Одного: семян, семян! Более ничего не просят. Давай им что угодно – отмахнутся. Особо много ходоков было в неурожайном девятьсот двенадцатом году. Во всей нашей округе чуть ли не все посевы тогда вымерзли. Остались люди без хлеба. Бедновата была ещё и моя кладовая, но, что возможно и подходяще, давал, не жалел. И тому были рады…

А однажды, ещё в начале опытнической работы, явился ко мне сам батюшка. Пожаловал во всём своём церковном облачении, в чёрной просторной рясе, крест золочёный на виду, русая борода густа и округла. Высок батюшка и статен. Возрастом примерно моих лет.

Слышу басовитый голос: «Доброго вам здоровья, господин Соснов! Пред вашим челом настоятель божьего храма отец Сафроний». – «Рад вас видеть, – отвечаю. – Думал пригласить, а вы сами наказ божий исполнили». – «Такова служба – услышать заблаговременно зов людской. Освятим поле хлебное». – Батюшка осенил поляну крестом. Хошь ты не хошь, а ничего без его благословения не сотворишь. Сила, что дана батюшке по воле Божьей, крепка и непоколебима.

Думаю: доброе напутствие в делах моих помехой не будет. А батюшка, ровно прочитал мои мысли, говорит: «Все деяния людские благословены Всевышним… Не научайте крестьян противу его хотения». – «Крамольных мыслей я никому не внушаю. А что крестьяне идут ко мне – я обязан дать им хлеба». – «Благостны помыслы ваши…

Окропись дождём, поле житное,

Возроди, земля, зерно крупное,

Подиви людей нивой тучною

Да порадуй их хлебом досыта…»

«Слышу молитву, батюшка, аль это стихи Кольцова?» – «Земное слово, господин Соснов. Вечный зов Божий к пахарю». – «Славно молвлено». – «Для людской благодати, господин Соснов. Молитесь за неё и творите благопристойные дела. Доброе вечно!»

Перекрестился отец Сафроний и ушёл довольный содеянным…

Мы собрались покидать поле, пора было идти домой (Маргарита Максимовна наказывала мужу обязательно вернуться к полдню), когда отец, чуткий ко всяким малейшим переменам в природе, обратил внимание на вывернувшуюся из-за леса большую взлохмаченную тучу.

Шла она бойко и, как нарочно, прямо в направлении к опытному полю. Минут через десять туча, разрастаясь, застила полнеба, ударила до самой земли прямая молния и следом гулко полыхнул гром. Посыпался град.

– Вот он, гостюшко, пожаловал незваный, – с тревогой сказал Иосиф Петрович.

Град хлестал ошалело, на открытых прогретых местах таял, а запавший в ложбины скапливался в белые грядки.

Иосиф Петрович смотрел на поле встревоженно, не скрывая жалости к посевам – как ещё бессилен человек в столкновении со стихией.

– Для опытов град – сущее бедствие, – сказал учёный. – Бывает, погибшие образцы либо не восстанавливаются, либо оживают лишь по истечении долгого времени.

Густо-лиловая туча ещё тяжело висла над полем и сыпался град, только мельче и реже, а я уже от нетерпения высовывался из-под сарая, подставлял ладошку – пусть упадёт градина – и среди мельтешащей пестряди не сразу заметил передвигающиеся людские фигуры.

Шли женщина с мальчонкой, держали к сараю, как я думал, спастись от града. Ближе и ближе. Какая же сила и куда погнала людей в непогоду? Путники подвернули к сараю. Женщина, заметив людей, вроде обрадовалась – на лице её скользнула улыбка. Мальчишка глядел хмуро.

– Здравствуйте, добрые люди! – войдя в сарай, поклонилась путница. – Ищем хлебного человека. Сюда не сюда попали? Сказывали, тута он.

Иосиф Петрович, понял, что женщина хочет встретиться с ним, в её понятии с человеком, имеющим несметные запасы хлеба.

– Я – вот, – поднялся навстречу. – Чем могу служить?

– Ой, голубчик, спаситель ты наш, – запричитал женщина. – Слышно: не обижаешь крестьян. Того и другого наделил хлебом… Мой хозяин тоже говорит: иди, Елена, к учёному, возьми ребетёнка, одень его полохмотнее, чтоб видел, что пришли люди бедные, и попроси. Сколь уж даст – это его дело.

Иосиф Петрович прислушался, о чём-то догадываясь:

– Кто ваш хозяин?

– А Дмитро Залейогонь… Он бывал в вашем поместье.

– Помню. С крестьянами приходил. Зимовьюшко рубить собирались.

Дмитро тогда рассердился, ушёл. Да, видно, вспомнил: трудно пришлося.

– С голоду подыхаем… Ланись хлеб весь погубило. Пошиб ранний иней. Весь год на курлыче пробивалися, хозяин с постели подняться не может. Што делать-то нам, родной?

Убитая бедой, женщина встала на колени, сбивчиво крестилась и всё что-то сухо, бессловесно шептала. Мальчишка неподвижно стоял рядом с одеревеневшим бледным лицом и остановившимися, будто заледеневшими глазами.

– М-мам. В-в-стань.

Она, повинуясь зову мальчонки, оперлась на руки и поднялась. Лицо её просияло какой-то чужеродной, вымученной улыбкой. Может, и не надо было вставать тут на колени, зачем? – пришла же не в церковь. Иосиф Петрович молчал, не успокаивал, не обещал. Что успокаивать и утешать – легче не станет. Пообещать может только на осень. Уберёт деляны, выберет нужные зёрна – остальное сгодится на пропитание. Пробьются до того времени, придут – отдаст всё, что скопится ненужное для науки.

Женщину вдруг что осенило – она как-то ловко обернулась лицом к опытному полю и будто озарилась нечаянной надеждой.

– Свет мой, не обессудь глупую, – выдохнула она разом и уже, наверно, не помнила, что и сказала, – отмерь малый клочок твоево хлеба на жнитво. У тя его много!

Мальчуган тоже всколыхнулся, сверкнул ожившими глазами. Ожидал он, что вот-вот свершится то, зачем он с матерью шёл много вёрст, едва осилили дорогу и, слава богу, теперь не напрасно. Дяденька, на которого он смотрел с надеждой, конечно, не откажет. Разве отказал бы он, мальчишка, дяденьке, имея такое большое хлебное поле? Найдут они серп, если своего не взяли, дасть кто-нибудь, выжнут деляну, тут же обмолотят колосья и унесут хлеб домой. Отца покормить надобно, от недоедания занемог.

Расслабился Иосиф Петрович, вроде бы растерялся: надо побыстрее ответить людям, ждут, зачем томить понапрасну, а слово нужное не приходит. Оно где-то далеко, это слово, от Иосифа Петровича, так далеко, что совсем его и не слышно. Не слышно, наверное, потому что такого слова и нет или быть не должно. Зачем оно, если людям от него плохо сейчас или станет потом. Не отчуждайся, Иосиф Петрович, ты явился на это поле сеятелем и хранителем добра. Люди поверили в твоё назначение, зря они не поверят, и потому с тобою должно быть всё, что нужно им – слово сердечной правды.

– Не могу я дать и частицу посевов. Ни вам, ни кому другому.

– Пошто? – женщина смахнула со щеки слезу.

– Это поле принадлежит всему народу. Я помогу вам в другом. Пойдёмте с нами в посёлок. В моём доме припасена пудовка ржаной муки. Мы отдадим её вам.

– А сами?

– Сами? Сами с усами… Есть в запасе картошка…

Туча, разгрузившись, ушла за поле. На небе выставилось, сияя, солнце – ждали, вот и явилось. Мы следом за Иосифом Петровичем поторопились к делянам посмотреть посевы. На лучших участках град не повредил ни одного колоска. Хозяин торжествовал:

– Данила Севастьяныч, считайте, что вы ещё раз спасли пшеницу свою! По желтеющему полю спокойно погуливали волны. Колосья качались, подталкивая друг дружку, видно, час от часа, день от дня им становилось теснее.

…Отец ушёл на третий день. Взял на бечёвку лодку и потянул её, шагая по закамененной прибрежной тропе. Мы с Иосифом Петровичем стояли на берегу и провожали его взглядом, пока не скрылся за глубоко вдавшимся в Нию скалистым мысом. Обосноваться отец собирался или в Бадаре, где жила тётя Дуся, или в каком другом селении подле него. Такой выбор считал самым удобным и подходящим – эти сёла, не то что Хлебное, были поближе к Нийску, а стало быть, и ко мне, оставшемуся у Сосновых на какое-то время жить и учиться.

В школу надо было идти спустя три дня после отъезда отца. Необычайно хлопотным представился этот день для Иосифа Петровича и Маргариты Максимовны. Они ходили по магазинам, что-то покупали, приносили домой и, глядя на меня, улыбались, храня какую-то тайну. Но вот она и открылась. Когда наступило первое сентябрьское утро, и я поднялся с постели с предчувствием важного события, весёлая, смеющаяся тётя Рита позвала меня в свою спальню.

– Сегодня в школу, Саня. Не забыл?

– Знаю.

– Поведёт тебя Иосиф Петрович… Позавтракаете и пойдёте. А сейчас давай примерим обновки.

На столе лежали разноцветные рубашки и двое брюк. Зачем столько понакупили, будто у хозяев орава ребятишек, все они пойдут сегодня в школу – и вот, пожалуйста, праздничная одежда на выбор. Или уж чересчур заботливые хозяева, или не знают, сколько и какой одежонки нужно для одного парнишки? Не знают, наверно, решил я, раз нету своих ребятишек, то откуда им знать, что и как они носят. И распорядиться обновами оказалось не так-то просто. Откуда что и взялось, выперло невиданное и неслыханное доселе упрямство. Едва уговорили меня надеть новую одежду.

В школу пошёл не ладом, не как все порядочные дети, а вернулся оттуда ещё чище. Под правым глазом красовался синяк, кровоточили губы. Увидела меня такого замызганного тетя Рита и ойкнула:

– Где ж это устряпали тебя, родненький?

В школе устряпали, где больше, нийские ребятишки постарше. И виной всему оказалась сшитая отцом года два назад барашковая папаха. Стоило лишь Иосифу Петровичу оставить меня, как пацаны окружили плотным кольцом. Заорали наперебой:

– О, какая папаха бравая! Продай.

– Сам ношу.

– Дай померять, подойдёт, нет.

Папаха полетела, будто куделя под ветром, из угла в угол коридора. Пинали ребятишки её сколько было ловкости и силы. Подстёгиваемый страстью отомстить, я кинулся на обидчиков.

Кратковременную, но бурную схватку заглушила учительница Аграфена Яковлевна. Папаху в школу брать больше не стал, с ребятишками вскоре помирился – думать о какой-то дрянной истории было некогда, всё время поглотила учеба.

…Годы летели стремительно – лето – зима, зима – лето. Школа да частые побежки на опытное поле.

В воскресные дни наведывался отец и каждый раз спрашивал, что я познаю нового. С рассказами откликался не охотно, думалось мне, что отец человек взрослый и давным-давно знает то, что поведаю ему. Уходя, отец непременно говорил:

– Учись, сынка, учись. Грамотному в жизни легче.

Вероятно, оказали воздействие его слова, иначе бы Иосиф Петрович с Маргаритой Максимовной да и сам отец не поздравили бы, когда получил свидетельство об окончании семилетки.

– Одолел ты, Саня, первую ступень, – сказал Иосиф Петрович. – А впереди на этой же лестнице – ступенька повыше. Мы с тобой о ней говорили. Про сельскохозяйственный техникум. И эта высота последней не будет.

Так и шло время, пока не взвихрилась черной метелью война…

Глава XII

Однажды вечером, когда я опять сел посмотреть некоторые места из записок, подошла Марина. Лицо её было сумрачно, смотрела печально. Я подумал, что в школе получилась неурядица, и Марина, скрывая от меня, всё переносит молча, одна. Однако на этот раз я не угадал причину её уныния. Объяснила сама Марина. Видно, стало ей невыносимо тревожно и решила разделить беспокойство со мною.

– Геннадий начал пить, – сказала Марина. – Ты не заметил?

– Раньше не пил?

– Не замечала. Жил как все нормальные люди. Что зря винить.

– А ты что у меня спрашиваешь? Я его столько лет не видел.

– Он последнее время опустился, ударился в зелье. Потому и спрашиваю. Может, тебе что известно?

– Известно, – говорю, – он хочет успокоить вином подленькую душонку свою…

– Ты что, Саш! За какие грехи человека бесчестишь?

– За тяжкие… Он поджёг семенной склад и потом сочинил кляузное письмо на старика Соснова.

– Не собирай ерунду, – Марина взглянула на меня осуждающе. – Придёт же тебе в голову чёрт знает что. Уж держал бы тогда себе на уме…

– Это? Что знаю?

– Ну, это… Порядочный человек никогда не станет охаивать другого.

Мне стало не по себе. Я сидел перед раскрытым дневником, обливаясь холодным потом, и не находил слов, в которые поверила бы Марина.

– А ты, Саш?! Такое клеймо положить?.. Мне за тебя стыдно! Стыдно! – она перевела дыхание, спросила: – Ты, может, всё нарошно, разыгрываешь меня, простодушную.

– Нет, – отвечаю, – говорю всерьёз.

– Так ведь какие-то доказательства нужны. Они у тебя есть?

– Пока нету.

– Ну, вот… Зачем же тогда всё это? Ой, Саш-Саш! Позор-то какой падёт – и на тебя, и на меня? В народе заклеймят нас кляузниками.

– Ты ни при чём тут, а я за себя отвечу. Если что, по-честному признаюсь перед людьми, что я, Александр Егоров, в поисках истинного виновника ошибся. Не обвиняй зряшно в этой самой заразе – кляузничестве. И люди разберутся, поймут… Да нет, предчувствую: извиняться не придётся…

– Саш! Ты опять за своё. К чему? Живи спокойно, не береди душу, фронта тебе хватило, на весь век память осталась.

– Ты считаешь: с негодяями можно ходить в обнимку и улыбаться.

– Нет же его, негодяя-то!.. Не верю, чтоб Геннадий сделал подлость. И кому? Своему наставнику, учителю. Надо потерять всякую совесть! Ты говоришь, что он поджёг семенной склад. Если поджёг, так зачем же ему понадобилось?

– В этом-то и загадка – зачем… Он присвоил сосновский сорт, а чтобы скрыть следы, создал видимость – семена сгорели.

– Это твоё предположение?

– Предположение и заключение… Ты послушай, Марина, я видел на поле «таёжную», но под другим названием. Комарков считает эту пшеницу своею. А я-то вижу, чья она! Теперь суди сама. Если пшеница сгорела, то откуда же взяться ей у Комаркова? Значит, он украл сорт, сначала украл, а потом решился на поджог.

Марина взглянула на меня до жуткости опечаленными глазами, и от её тяжёлого взгляда я содрогнулся. В сознание моё вкралось подозрение: почему глубоко переживает Марина? Горою стоит за Комаркова. Должно быть наоборот – сочувствие старику Соснову. Старик ни за что угодил за решётку, да и в могилу ушёл преждевременно из-за пожара. Что же она хлопочет о Комаркове? Маринка подошла ко мне, легко вздохнула и села рядом. И почему-то только сейчас заметила лежавшую передо мною в постаревшей обложке наполовину сохранившуюся тетрадь.

– Твой фронтовой дневник?

– Нет… Записи Соснова.

– Иосифа Петровича? О чём?

– Об истории опытной станции. Целая книга.

– А где разыскал?

– На чердаке его дома.

Весь вечер Марина была рассеянной, будто что-то искала и не могла найти. Как неприкаянный вертелся возле неё Степанка. Я не мешал ей быть наедине с собою, а всё же не упускал из виду, всё старался припомнить, что где-то видел Маринку такой же странной, не в своём обыденном постоянстве. Наконец, когда она взяла за руку надоедливо хныкавшего Степанку и повела в кухню покормить, в голове вдруг прояснилось: было во фронтовой землянке, когда лежал в забытьи.

Марина вернулась в комнату, оставив Степанку на кухне. Торопливо, не замечая меня, подошла к окну и стала вглядываться в улицу. На дворе уже было темно. В отдалении тускло проглядывали в избах одинокие огни – хозяйки засветили лампы.

Стоит и смотрит завороженно в окно Марина. Окликаю:

– Маринка, наши все дома…

– Знаю, Саш… Кто-то мимо окон прошёл.

– Поди, так показалось.

– Нет, слышала шаги. Прямо к калитке. Выйди на крыльцо, погляди. Человек отошёл от ворот в тот момент, когда я открыл двери в сенях.

Вдогонку окликнул его – не отозвался. Впотьмах силуэт виделся плохо, но всё же я узнал Комаркова. Что же он так – постоял у калитки и ушёл. Хотел увидеть меня с Мариной и что-то сказать или оказался у нашего дома по ошибке?

Глава XIII

С досадой думал об исчезнувших из записок листах. Кто и зачем это сделал без моего ведома? – записки считал теперь по праву своею собственностью. Знать об этом могла Марина. Дождавшись её с работы, я без подозрения в чём-то постыдном спросил, не видела ли случаем, кто прикасался к тетради. Марина поглядела на меня с затаённым укором и ответила после минутного молчания, что совершенно непричастна к ней.

– Ты сам видишь, Саша, посторонними делами заниматься некогда. Хватает хлопот и в школе, и дома. Да и тебе-то она для чего?

– Там я прочитал воспоминания Соснова о своём отце. О событиях в нашем селе Хлебном. Почитай, узнаешь…

Подумав о чём-то глубоко и сосредоточенно, она повторила:

– Не знаю я теперь ничего, Саш. Что делать, не знаю.

– Ты меня чем-то пугаешь?

– Что ты, нет! Просто говорю, что мне почему-то не по себе.

– От чего?

– Сама не понимаю.

– Не верю этому, ты всё понимаешь и какую-то на душе тайну держишь. Не скрытничай. Расскажи – будет легче.

– Правда? – живо откликнулась Марина. – А о чём рассказать?

– Чем встревожена. Ну, например, о том, зачем понадобились тебе листы из дневника? И больше не смей отпираться! Взяла их ты?

Марина вдруг переменилась с лица, пуще прежнего побледнела и отвела в угол избы опущенные глаза. Спросила, с трудом сдерживая уже готовые выкатиться слёзы:

– Ты знаешь про это?

– А то нет.

– Кто сказал?

– Неосторожно ты поступила. Видел Степанка, как листы вырывала.

– Ой-ой!..

– Не бойся. По какой-то нечаянности, наверное, вышло. Я не верю, чтобы с умыслом. Какой может быть тут умысел?

Теперь Марина вроде даже чему-то обрадовалась и улыбнулась. Конечно же брать-то не хотела, подтолкнуло любопытство. Наугад посмотрела несколько страниц – как на грех, попала самая страшная запись – и обомлела. Неужели всё это правда? Лучше ничего не видеть, ничего не знать. Бросить тетрадь в печь? Так она же – святая память о Соснове… Надо вырвать листки с ядовитыми строками!.. Пусть о плохом Александр не знает.

– Саш, а Саш, ты, как в зеркале всё видишь, – волнуясь, заговорила Марина. – Правда, плохого умысла не было. Только одного доброго хотела… Надеялась отвести ссору между тобою и Комарковым. Останьтесь друзьями.

– Мы друзьями больше не будем.

Голова от раздумий отяжелела. Завязалось такое дело, что и мудрец не рассудит. И чем всё кончится?

Я вышел из дому на улицу развеяться. Долго бродил по окраине посёлка, размышляя о жизни. Больше, разумеется, в преломлении через сегодняшние события, через Комаркова, Марину и Соснова. Иногда нить рассуждений убегала и подальше – поближе к фронтовым землянкам. На фронте всё было проще, яснее, там чётче обозначались свет и тени…

Незаметно я сделал круга два вокруг посёлка, забыв о протезе – обносился, притёрся, будто я с ним родился и жил, на нём бежал по березняковому надбережью к Ние за Маринкой. Вспомнил о нём, когда сел на пенёк отдохнуть – нога воспротивилась согнуться. Ах, ты всё-таки приставная, чужая! Сижу возле знакомой тропы, соединявшей посёлок с опытным полем. Подкрадывался вечер, тихий и кроткий вечер, и я подумал, что с опытного поля может возвращаться по тропе Комарков, и против своей воли стал ожидать его. Пусть сегодняшний день будет последним мучительным днём, надо сказать Комаркову обо всём, что записал в дневнике Соснов. Это, может, теперь уже единственный в жизни святой мой долг, выполнить его, кроме меня, некому.

Комаркова не дождался и, сожалея о несостоявшейся встрече, ушёл домой. Но предчувствие разговора не покидало. Поздним вечером он осторожно, боязливо побренчал щеколдой калитки. Я поспешил. Не садясь на лавочку, мы поздоровались за руку. В темноте лицо Комаркова было еле различимо, виделся только плоский овал, мутно светились глаза.

– Сядем, Сань, так, говорят, больше правды.

– Если есть она, то и будет…

– Пора, – Комарков дохнул винным запахом. – Дольше тянуть – гибельно. Не могу.

– Слушаю.

Подумал, что не выдержал он душевного терзания и пришёл наконец-то с повинной.

– Храбрый ты, Сань… Но уговор: будь храбрецом до конца.

– К чему уговор? Не понимаю.

– Может, я зря затеял. Ты всё знаешь?

– Говори, чего топчешься вокруг да около.

– Сань, только по добру. Не горячись, рассуди… Мы были в близких отношениях с Мариной. Она не говорила?

– Это её воля – открыться или промолчать. У ней есть право. Она считала меня погибшим.

– Мы свадьбу хотели…

– Я помешал, что ли?

– Теперь так выходит. Какие выкрутасы жизнь устраивает. Кто знал, что так получится?

– Кто знал? Никто, конечно.

– Но ты, Сань, не виноват. Прости, если есть моя вина какая перед тобою.

– Мог об этом не говорить, а уж если заикнулся, ступай до конца. Любил Марину? Или просто волочился?

– Любил… Взаимно было… И сейчас… Посоветуй, что делать?

– Не у того просишь совета. Обратись к своей совести.

Встал, отворил калитку и с тяжёлым чувством, будто в постыдном виде выставили меня перед людьми, пошёл в дом.

Ночь прошла без сна, в сомнениях и раздумье.

Утром, во время завтрака, Марина спросила, зачем в поздний час приходил Геннадий.

Я передал ей наш разговор с Комарковым. Марина вначале расхохоталась, а потом сосредоточила на одной какой-то точке взгляд и спросила:

– Он что, пошутил, Саша, или всерьёз?

– Добрые шутки! Всерьёз говорил. И зачем это ему? До чего додумался, умник! Он добивается одной цели. Чтоб я уехал. Помешал я ему, Марина. А в чём, я тебе уже говорил. Со мною всё понятно. Тебя-то зачем позорит? Может, повод какой сама подала?

Марина, вдруг спохватившись, заговорила:

– Было такое, Саша… Не раз заходил ко мне, встречал на улице, признавался в любви.

– А ты что?

– Что я?.. Говорила: пока война, буду ждать тебя. И после ещё долго могла ждать. Геннадий шутил: «…У моря погоды». Ему было смешно, что я так отвечала.

– Ты собиралась ждать. И тогда, когда извещение получила. Знала, видно, вернусь?

– Сердце как-то предчувствовало. Сколь раз видела тебя во сне, и всё живым. Весёлым и ласковым.

– Это потому, что другим представить не хотела.

– Наверно, поэтому. Какая жена бы хотела? Дошёл до тебя зов мой.

– Как-то дотянулся… Должно быть, чудом каким-то услышал.

– Это я тебя звала, Саш. Однажды случилось страшное, совсем непохожее на правду, хотя всё было наяву. Рассказать тебе или не рассказывать.

– А чего же таить?

– На покосе мы тогда были. Сено для станционных лошадей косили. Спали в балагане покосчики подряд. Геннадий тоже. Раз как-то сквозь сон почувствовала его рядом с собою, и мне показалось, что потянулся ко мне ты. Обнял, крепко-крепко обхватил обеими руками, поцеловал. Я встрепенулась, покорилась тайному чувству. Только, остерегаясь будто бы, прошептала: «Саш, потерпи чуточку. Уйдём отсюда. Люди же кругом спят…» И проснулась… Увидела Геннадия. Он наклонился и протянул ко мне руки. «Отстань… Чужой ты мне…»

Он пробормотал что-то невнятное и вышел из балагана.

Марина умолкла, смущённая, и вопросительно поглядела на меня, должно быть, почувствовала, что сказала лишнее, недозволенное. С этой минуты во мне, вопреки всякой воле, разбудилось дремавшее противное чувство ревности. Я испугался его.

…Новая встреча с Комарковым произошла спустя два дня на опытном поле. Среди множества других я отыскал делянку с сосновской, теперь переименованной пшеницей. Подозвал Комаркова.

– Ты чуешь, зачем я пришёл?

– Не знаю. Наверно, в поле побывать поманило.

– Не угадал. Явился вместо Соснова. Он не успел спросить тебя кое о чём, смерть помешала. Мне наказал – закончить разговор… Вот стою и думаю. Какое название у этой пшеницы было раньше, Геннадий?

– Такое же. Ты, Александр Данилыч, не сомневайся. Понять всё просто, ты не забыл, злаки, размножаясь, дают схожие между собою линии. Закон природы! От него не уйдёшь. Эта пшеница – одна из линий «таёженки». Я оставил её как наиболее перспективную… Поэтому, разумеется, она близка своим видом к «таёженке», но кое в чём слабее её. Меньше клейковины. Да и… – Комарков прервал разговор и нахмурился. Брови сошлись, на лбу – глубокие морщины. Затуманились глаза.

– Что же ещё хуже у этой пшеницы?

– Да… Прошлогодние опыты показали, слабо устойчива к засухе… Понятно, изъяны отмечены в документах.

– Документы – само собой. А всё же… вот что хочу узнать. Сам ты придумал название «стрела» или кто посоветовал?

– Сам. К чему тут советоваться?

– А ведь «таёженка» звучало лучше!

– Так называлась одна пшеница, а это другая.

– Пшеница одна и та же… Ты лишь переименовал её. Комарков нервно пошевелил плечами:

– Шантаж! За руку меня никто не схватил, – на скулах выпятились желваки. Огрубел голос.

– Вором-то окрестил ты сам себя. Помнишь, что рассказывал: «В склад занёс снопы «таёженки»… На самом деле положил образцы другой пшеницы. «Таёженку» же припрятал. Вот она!

– Ошибаешься, Саня. Поверь: не она!

– А где же истинная «таёженка»?

– Я тебе говорил… Почему ты не веришь? Трудно жить такому человеку. Людей, Саня, надо понимать и любить.

На какое-то время Комарков склонил меня на свою сторону. Может, и в самом деле «стрела» – ответвление «таёженки»

Но поверил Комаркову не надолго. Сомнение отмели записи Соснова. Гляжу на Комаркова. Лицо его не выражает ни радости, ни печали, на грани смены мыслей и чувств оно окаменело, и теперь надо было подождать, чтобы оттенилось то или другое.

Я приподнял склонившийся колос, положил на ладонь правой руки. Смотрел долго и внимательно. Чем отличается этот колос от колоса «таёженки»? Найти бы разницу! Это надо мне и Комаркову. Но оба колоса – и этот, и ранее лежавший на моей ладони колос «таёжной» походили друг на друга, как две капли росы.

Я молчал, ожидая, что скажет Комарков. Он понял, о чём я думаю, но всё же посмотрел на меня с видом человека, почуявшего своего уже ослабевшего противника. Шутя, изрёк присловье:

– В кармане ни гроша, а воротишь к кабаку.

– Обо мне? – вник я в суть пословицы.

– О твоей бесперспективной атаке… Да сгоряча всякое бывает. Я не сержусь. И тебе не стоит. Забудем о ссоре.

– Теперь – не в моей власти. Мучает совесть. И мука не отступит, пока не разрешу спор.

– Долго продлится. Вину, как ни тужься, ты мне не пришьёшь. Считай вором и подлецом, а вину не прилепишь. У тебя нет сущего доказательства, только догадки.

– Доказательство есть, Геннадий Лаврентьич, записи Соснова. О «таёженке» и её интересном пути. О тебе тоже сказано… О пожаре, о доносе. Устами самого Иосифа Петровича.

Комарков обеспокоенно сверкнул белками глаз.

– Записей таких не может быть.

– Я тебе прочитаю. – вынул из-за пазухи тетрадь. – Слушай! Комарков затаил дыхание. Сориентировался и сказал:

– Чему ты веришь? Предсмертному бреду старика… Что же он молчал при жизни?

– Может, простил или не хотел позор твой выносить на народ. Возможно, твой позор он считал и своей виною, что не разглядел, какой ты человек.

– Не хуже других. Ты ещё толком меня не знаешь. Я разделю с тобою всё, что надо, и радость и беду. Давай порешим: я возьму тебя соавтором своего нового сорта пшеницы.

– Я, Геннадий Лаврентьич, чужими трудами пользоваться не хочу.

– Ну, смотри! – Комарков сдвинул брови, сжал кулаки. – Дело твоё. Тебе, может, не надо. Возьму за авторство, что положено, один.

– Возьмёшь ли, ещё неизвестно. Рассудит учёный совет.

– Не в чем, мил-человек, разбираться… Копались. Ты не первый. Следователи интересовались. А ты кто?

В упрямом отрицании вины было жестокое издевательство Комаркова над собою. Побрёл парень в пропасть. Неудержимо. Ему бы поближе к людям, а он на глаза им попасть боится. Был парень как парень – весел, пел и плясал на полянках, с ребятишками носился в лапту. И девки его не чурались. И вот всё кончилось. Разорвалась, будто кто разрубил беспощадным мечом, связь смятенной души со всем видящим, всё слышащим миром. Комарков вершил приговор сам над собою – так легче и проще. Ты сам себе – прокурор, судья и защитник.

* * *

Была у меня надежда на учёный совет станции. Понимал: дело давнее, возьмутся с неохотой. Окрыляло живое доказательство – записки Соснова, и я не сомневался, что совет поддержит меня.

Директор станции Виляев, человек крупноплечий, с отяжелённым подбородком, в льняной косоворотке, развалисто сидел за массивным столом. Появлению моему не удивился: мало ли ходит сейчас инвалидов и все что-то просят, а то и требуют.

Я сел на стул, стоявший возле стола, без приглашения, Виляев заметил мою решительность, скупо улыбнулся и спросил, за чем пришёл.

– Принёс заявление, – ответил я холодно.

– Понятно. Фронтовику нужна помощь. Как же?! Фондами кое-какими располагаем. Вам деньгами? Хлебом?

– Ни тем и ни другим…

– Странно… – Виляев дрогнул мясистым подбородком и усмехнулся по поводу моего туманного ответа. – О чём же тогда, молодой человек, просите?

– Вот посмотрите, – передаю Виляеву письмо на тетрадном листе бумаги.

– Ну, што тут?.. – Виляев развернул бумагу, насторожился. Несколько минут молчал недоумевая, однако подумал о многом, и из всего, что успело прийти ему на ум, он особо оттенил резкую перемену в поведении Комаркова после возвращения меня с фронта. Ходит человек как неприкаянный. К опытным занятиям охладел, будто не знает, что и когда делать. «Вон откуда всё это плыло…» Вдруг, прервав раздумье, спросил:

– Товарищ Егоров, какими доказательствами располагаете? У меня пока нет ничего…

– Доказательство – записки Соснова.

– Что же, назначим комиссию. Пусть расследует обстоятельства… Показалось, что Виляев решительно настроен разобраться в моём заявлении, но, как и всякий порядочный человек, сомневается, удастся ли восстановить справедливость – пути к ней затмило временем. И тогда же подумал, что если у него будет истинное желание, то никакие помехи не остановят.

* * *

Предположению моему удачи свершиться не выпало. Конец записок, те упоминавшиеся пять страниц – свидетельство вины Комаркова, исчезли.

Однако я всё же решил, что должна быть вера и запискам, и моему слову. К тому, что говорил Иосиф Петрович, я не убавил и не прибавил.

На заседание комиссии явился в назначенное время.

– Вот и товарищ Егоров, – весело взглянул на меня Виляев. – Геннадий Комарков прислал объяснительную. Идти отказался. Под конвоем не поведёшь. В объяснительной, она довольно пространна, пишет, что виновным себя не считает, была, мол, сложная ситуация, в научных отчётах перепутаны результаты опытов, и теперь трудно понять, что высевается – «таёжная» или же её побочная линия «стрела». Вот его ответ на то, что предъявляет ему в вину товарищ Егоров, – Виляев остановился, покачал головой: надо решить, что делать. – Думаю, раз собрались, заседание следует провести. Послушаем, что скажет истец.

Возмутился: какой толк затевать разговор без Комаркова? Всё, что надо, написано в заявлении.

– Просят члены комиссии…

Собрался с мыслями, рассказываю. Выложил всё, что знал и что чувствовал по наитию.

На какое-то время в кабинете наступила тишина, было слышно, как зажужжала залетевшая через форточку с улицы муха, пометалась из угла в угол и притихла за картиной «Утро в сосновом бору», висевшей над дверью.

«Тоже надумала разговор наш послушать…» – не к месту кольнула шальная мысль.

Виляев в раздумье откинулся на спинку кресла.

– Вот орешек так орешек – молотом не расколешь. Товарищ Егоров доказывает… Настаивает… А комиссия? Комиссия противозаконных действий со стороны учёного Комаркова не нашла…

Справа и слева послышались резкие голоса. Сразу уловить, кто говорил, было трудно.

– Раздул кадило… Зачем старое ворошить?

– Хватит мороки! Уже разбирались… И опять то же самое…

– Уважаемый фронтовик, товарищ Егоров жаждет возмездия. Забыл он пословицу: один в поле не воин…

Реплики прервал Виляев. И опять людей сковала гнетущая тишина. Длилась она недолго. Может, кто-то из них, как и я, подумал в эту минуту о том, что комиссия, оставляя Комаркова наедине с виной, много ему навредит. Я мог веско ответить на каждую реплику, но посчитал достойным уйти с заседания, не проронив ни слова.

Вполголоса переговариваясь, члены комиссии разошлись. Меня Виляев попросил остаться. Я было воспротивился: всё решено, тратить попусту время не к чему. Он настоял.

Сидим, глядя друг на друга. Молчим. Я потому, что устал и заглушил всякое желание упоминать о Комаркове, а Виляев, видно, напротив – готовился к разговору. И, отодвинув на край стола папку с бумагами, сказал:

– Понятна мне ваша боль и тревога, Александр Данилыч. Вижу характер настоящего фронтовика. Воевать так воевать. А тут, оказывается, тараном не возьмёшь: обстановка другая. И главное – нечем доказать. Предположения, догадки… Записи Соснова, на которые вы делали ставку, и те потеряны. Смотрел научные отчёты – в них «стрела» значится как ответвление «таёжной». Вы понимаете, о чём я говорю.

– Нет, Евдоким Михайлович, это «таёжную» Комарков назвал «стрелой».

– Верите?

– Убеждён!

– Допускаю: в чувстве творческого прилива Комарков подумал о скорой славе и соскользнул на лёгкий путь. Хотя и не следовало, но я сочувствую ему – преследуемый охотниками волк… Гордиев узел… И времени утекло, как воды в Ние. Правда, историки и археологи распознают, как жили люди тысячелетия назад. А тут случай трёхлетней давности. Право, не знаю, как и чем вам помочь… Быть свидетелем не могу – пришёл на станцию недавно. А вы-то что предлагаете?

– Верните пшенице то название, которое придумал ей Иосиф Петрович.

– Тут воля наша, – Евдоким Михайлович сдвинул хохлатые брови. – А что потом?

– Время покажет…

– Уволить мерзавца! Ступай, голубчик, на все четыре стороны. Вас на его место поставим.

– Пусть работает. Себе я дело найду.

Евдоким Михайлович лукаво прищурил глаза и улыбнулся:

– Сужу по выступлению на комиссии: вы настаиваете, может, Комарков и заслужил – посадить его за решётку…

Я возразил:

– Не прошу… не хочу Комаркову тюремного заточения. Судьёй ему быть должна своя совесть. Только она одна – и сила, и красота человека. Только и всего, чего я хочу: пусть он вырастит свою «таёженку» от начала до хорошего спелого колоса. Как Иосиф Петрович.

– Назвался груздем, так полезай в кузов…

– А на чужой каравай рот не разевай…

Виляев словно засомневался в том, о чём думал прежде, пожал плечами и сказал:

– Но, мил-человек, судьба «таёжной» окончательно не решена – пшеница в госкомиссии по сортоиспытанию. Если что, найдутся порядочные учёные и доведут её до конца.

Разговор с Виляевым притупил тревогу и, казалось, даже заронил надежду в поисках правды. Ну, а пока, думал, достаточно будет и того, чтобы вернуть пшенице её первородное название.

Вышел на улицу, постоял у входа в коридор научного корпуса, на фронтоне которого чуть полинявшими буквами все ещё сияли слова великого Данта: «Здесь надо, чтоб душа была чиста, здесь страх не должен подавать совета»…

Посёлок жил своей неброской обыденной жизнью. Шёл извечной дорогой тёплый, безоблачный день. Весело клокотала на каменистом перекатье шаловливая Ния. Шагая домой, ещё подумал о том, что будь Евдоким Михайлович в те трагические дни на опытной станции, плохого могло и не случиться, и я встретился бы сегодня с Иосифом Петровичем.

…Да, поистине красиво и дорого лишь то, чем чиста и здорова душа ЧЕЛОВЕКА.

Глава XIV

Видел: жена омрачена, ходит сама не своя. Я высказал ей всё, чем был обеспокоен, а она, всё ещё ничему не веря, ждёт что-то, мне неведомое. Так было вчера, сегодня повторяется то же. Неужели Марина не понимает смысла моих действий или, понимая, хитрит.

Мысли всякие приходили – чаще не радужные. Думал, хватает у женщины ловкости: чужого человека рада спасти, а мужа родного подталкивает на ссору. Изменила, что ли, она судьбе своей и чести женской? Или, может, не приемлет её, тронутое забвением сердце, человека-инвалида. Стыдится она, молодая и красивая женщина, показаться с таким мужем на людях? Вроде неприязни душевной ко мне не замечаю, если она искреннего чувства своего не таит…

Стараюсь всё понять – повод, как и прежде, к недоверию не нахожу. Все дела Марина ведёт по-хозяйски. В неказистом нашем доме с прихожей-кухней, одной комнатой да крохотной Степанкиной спальней постоянная завидная чистота. Ухожен огород. Марина как-то ухитряется даже сшить себе и Степанке обновы – перекроит поношенное, сладит отрезки, и вещь смотрится, как из магазина.

А выйдет на тихую поселковую улицу, будто та разом, становясь нарядной, оживает. Гурьбой бегут ребятишки за учительницей и наперебой (рады, кто погромче!) кличут:

– Марина Николаевна!.. Нас возьмите!

Побывать со своей учительницей на людях дети считают самой высокой наградой. Да и взрослым льстило посмотреть на неё, статную и миловидную.

Слухи о привязанности Комаркова к Марине и раньше, и сейчас, когда в отношения мои с нею вкралась тень, я отвергал решительно. В молодости, в пору становления характера, не позволила себе вольности, так разве решится на какой-то соблазн сейчас?

Ни при каких обстоятельствах ссориться с Мариной не хотел. Мысль об этом мне была чужда. Однако конфликт назревал. Тянуло к нему какое-то скрытое от глаз течение.

Терзала досада. Мне хватало одного дела с Комарковым, а тут (совсем не ожидал!) взбунтовался человек, с которым повелела судьба доживать век.

Конфликт зрел, не терпелось поскорее его разрешить, а складывалось так, что развязка отодвигалась. И всё прояснилось только после заседания учёного совета.

Марина сидела на кухне, ожидала меня ужинать. Степанка носился на улице. Стол с наполненными едой тарелками ярко освещало заглянувшее в окно предзакатное солнце.

Марина посмотрела на меня настороженно и спросила:

– Ты с заседания совета? Кончилось?

– Только сейчас.

– А я думала, давно.

– Почему же ты так считала?

– Долго ли разобраться, когда всё ясно.

– Вроде ты наперёд знала, что будет плохо, не докажу я вины Комаркова.

– Ты пошёл на заседание совета, а я подумала, что если уж до истины не докопались следователи, то тебе совсем не под силу.

– Следователи не хотели, а мне совесть велит. Велела совесть, вернее. Теперь пока всё остается, как было…

– Почему? – Марина взглянула на меня с тревожным любопытством.

– Ты разве не знаешь? Я лишился части записок Соснова. Пропали. Накануне, как надо было идти на совет.

– Поди, грех пал на меня, за тот раз.

– Нет, тебя не виню, Марина. Записи я оставлял на сеновале, где отдыхал днём. Кто мог взять? Степанка? Спрашивать у него не стал. Зачем втягивать в наши неурядицы ребёнка, да и верю – он не трогал.

Вдруг Марина о чём-то суетливо спохватилась. Вспомнила, что мы уходили в поле – пропалывать картошку, в тот день и шарился кто-то в нашем дворе. Были следы. Воротца в огород стояли приоткрытые, и след от чужой, не нашей обуви, на тропке остался. Марина сразу мне не сказала, не подумала, что к чему. Да и после драки кулаками не машут. Сами ротозеи.

– От своего вора не убережёшься, – высказываю догадку Марине.

– Говоришь, будто знаешь его.

– Я показывал дневник Комаркову, читал то место, где Иосиф Петрович пишет о пожаре.

– Теперь-то как? Тебе надо забыть обо всём, что делал и слышал. Я говорила: не лезь, Саш. Не послушался, – Марина видела свою правоту и будто радовалась тому, что её наитие подтвердилось, как думала, так и вышло. И пусть всё останется, как получилось, в конце концов это не хуже того, что было раньше и как сложилось к моему приезду. И нет, стало быть, повода огорчаться.

– Комарков, может, и в самом деле не виновен, а ты подозреваешь его в подлоге.

– Странно, Марина… Ты за кого меня принимаешь?

– За человека, который ошибся и не хочет признать ошибку. – Марина тихо рассмеялась: – Мне забавно смотреть на тебя, Саш. Взрослый человек, прошёл фронт, а пустяка сущего понять не может. Комарков не глупый человек. Разве бы он соблазнился на виду у всех связываться с «таёженкой». А по-твоему так выходит: переместил пшеницу с одной деляны на другую – и думает, что шито-крыто.

– Он так и сделал, надеясь, что выйдет. И вышло б, не вернись я с фронта. И мне обидно, что ты не понимаешь да ещё и смеёшься…

– Над твоими следовательскими делами любой засмеётся… Что на совете-то сказали?

– Совет не увидел в Комаркове негодяя.

– А ты видишь?.. И сейчас?

– Вижу…

– Наговор! Выдумка! – взгорячилась Марина. – Тебе, Саш, поди, завидно… У него новый сорт пшеницы выходит, а ты теперь не сумеешь.

– Что мне завидовать, Марина… Пусть Комарковы нам, фронтовикам, завидуют. Наша ноша тяжелее и подороже.

– Я знаю про это…

Она встала, отошла от стола к окну и загляделась на пустынную улицу. Мне показалось: она кого-то хотела увидеть. Переубедить Марину было делом напрасным – взялось откуда-то в ней упрямство?

Я вышел на улицу. Вечер подступал, и издалека – от горизонта, и вблизи – от неподалёку стоявшего мрачной синей стеною леса. С Нии тянуло приятной прохладой. Дышалось легко и свободно. А в голове всё кружились, не давая покоя, колкие мысли: что же случилось с Мариной? Выходит: не хвали день с утра, а бабу смолоду… Ехал домой, к жене и сыну… А теперь впору – ищи другое пристанище. Какая ты, жизнь, неприютная! Или мы сами понять не можем, что обязаны дать ей, чтобы приголубила.

Махнуть, что ли, куда-нибудь… Матушка-Россия широка, приютит, места всем хватит.

Погоди, Александр Егоров! Не торопись. Ты на фронте считал возвращение домой, к жене и к сыну, за счастье. Кто простит тебе, если, придя в родной дом, с лёгкостью перекати-поля покинешь его. Погоди и подумай!

А думать было и нечего. Когда я возвратился уже в потёмках, Марина сказала:

– Послушай, Саша… Мы, вижу, и дальше не поймём друг друга.

– Ты почему так говоришь?

– Мы по-разному судим об одном и том же…

– Ну и что… Сегодня по-разному, а завтра разберёмся, кто прав, а кто виноват.

– Я спокойно пожить хочу. Не могу больше мучиться.

– Спокойной жизни всё равно, Марина, не будет… С нами-то ладно, мы взрослые. А Степанка? Он-то как? Ты подумала?

– Степанка будет со мною! Я его никому не отдам.

– За это тебе спасибо. Ну, а я… Что я? Мы долго и не жили с тобою вместе. Пережил фронтовые невзгоды. Переживу и эту беду.

За окном уже стояла тёмная ночь.

Глава XV

Со временем поселковцы многое узнали о новой учительнице от своих детей. Случалось, рассказывала о своей жизни сама Марина, приходили вести и от знавших её людей. Из посёлка в соседние селения, откуда являлись в школу дети, разносилась о ней добрая слава.

С малолетства Марина привыкла к жизни простой и скромной. Когда её спрашивали, где родилась, отвечала коротко – в глухомани. Было в Приангарье затерянное в распадке, среди полей и перелесков, местечко – заимка Сватково. Домов десятка полтора с хозяйственными постройками-амбарами, скотными дворами и банями. Большой казалась Марине заимка, наверное, потому что поблизости были селения поменьше, стояли они обособленно, и жили там, слышала от отца с матерью, какие-то отчуждённые люди. Сватковцы называли их богатеями и никаких связей с ними не хотели. Марина только издалека, когда выпадала дорога по ягоды или по грибы, видела высокие дома, и всегда ей было загадочно узнать, как живут там чужие люди.

В семье Марина была первенцем. Как бабушка, нянчилась с младшими братьями Алёшкой и Колькой, часто надолго заменяла им мучившуюся какой-то неизличимой хворью ещё нестарую мать, а когда та скончалась, домашние заботы легли на её хрупкие плечи.

В школу пошла с опозданием, переростком. И там постоянно стыдилась показаться среди младших товарищей. Успокоилась, когда после окончания педагогического училища поступила учиться заочно на биологический факультет университета.

Перевод из небольшой сельской начальной школы в поселковскую семилетку пришёлся по душе. Марина радовалась многолюдью и была счастлива одним самым обыденным житейским уделом – быть достойным уважения человеком.

Война отозвалась в её сердце диковинно устрашающим голосом. Беда-то какая накатилась! Осилим ли? Верила и не верила, что когда-то придёт светлый день. С тоской проводила на фронт мужа. Ушли туда же отец и братья. И тогда сначала на миг, а потом на время подольше замаячила вера в добрый исход. Окрепла в сознании мысль: извергам проклятым, фашистам, не полонить народ, который защищает свою Родину.

Позднее, зимою сорок третьего года, Марина на какое-то время сникла. Получила извещение о потерявшемся на фронте муже. Страшась потерять силы, беспамятно зарыдала и долго не могла сдержать слёзы.

Чувство обиды и горя чуточку затихло, затуманясь в заботах, лишь только к осени. Марина, безответно поверившая тогда в извещение, как-то незаметно для себя подумала о нём сомнительно. А может, Саша ещё и жив! Он должен быть живым, раз породил Степанку. Отцу нужно посмотреть сына. Будет жестоко и несправедливо, если встреча не случится. И ещё не зная, сбудется или нет желание, Марина попридержала его у сердца и ждала.

Нянька, поселковская старожилка, тётка Дорина, приходившая досмотреть за Степанкой, заметив перемену в настроении Марины, как-то спросила:

– Ты, Марина, чтой-то повеселела. Одно горе горючее вокругом, а к тебе ишо и улыбка наведывается.

– Я выплакала слёзы свои, тётя Дорина…

– Неушто и они, слёзы-то твои, скоротечны?

– Скоротечны… Как и горе – пришло и ушло.

– Рази оно, горюшко-то, уж спряталось? Тебе теперь вечно сокрушаться о муженьке своём, Сане.

– А я более сокрушаться не буду, – Марина улыбнулась и посмотрела на Дорину такими весёлыми глазами, что та едва сдержала порыв гнева.

– Это пошто же так-то, Марина Николаевна? Такого у добрых людей не бывает. Не должно быть.

Марина не хотела никому открывать доверенную только ей одной святую тайну, но на сердце было легко и радостно – разговор о муже остановить не могла.

– Саша придёт домой, – сказала, словно видела наяву.

– Марина Николаевна… извини. Хочу узнать, милая… правду или нет говорят, будто Саша твой в немецком плену оказался. Нет от парня вестей – и пошла молва по посёлку.

– Вести нету…

– Никакой?

– Долго и никакой.

– Вот видишь…

– Нет-нет, тётя Дорина… Плохо думать про Сашу я не могу. И права на это не имею. Такие люди, как Саша, дорожат и своей жизнью, и совестью.

– А кто же такую хулу пустил на свет белый? – тётка Дорина всплеснула руками.

– Не знаю. Кому-то, видно, понадобилось очернить его… И меня – тоже. После ухода тётки Дорины Марина принялась за домашние дела. Степанка уснул – не мешает. Быстренько, широко размахивая сильными руками, помыла полы, протёрла окна, приготовила ужин. За ужином подумала о завтрашнем дне. Работы всякой опять набирается уйма.

Уже поздним вечером разложила на столе и стала рассматривать семейные фотографии. Её усталый взгляд задержался на том снимке, где она и Александр сидят рядом за свадебным столом. Обворожительна светлая улыбка на лице Александра. Глаза открытые, чистые – ни тени притворства. Рад был человек началу семейной жизни! Какой он сейчас? Где? Послал бы хоть весточку какую…

Тётка Дорина сказала: чуткое её сердце от добра. Кто знает, от добра или от чего другого. Марине кажется, что она самая обыкновенная, каким и должен быть человек. А люди замечают что-то особенное, всякий раз, случалось, и принародно одаривали приятными словами. Видно, правду, говорят, право на это имеют. Повод дала сама же Марина. Всё лето не выходит с опытных делян, водит туда детей очищать от сорняков посевы. Зимою создала пионерскую группу – собирали по посёлку золу и куриный помёт, надо было подкормить картофельное поле. А сколько посылок с тёплыми вещами успели послать на фронт школьники. Шили вечерами варежки, вязали носки. Разбежались однажды детишки по посёлку оповестить женщин-солдаток о концерте. Те диву дались: «Что за концерт?» – «Марина Николаевна подготовила. Артисты – школьники». – «Вот те на!»

Всполошенные любопытством, сошлись солдатки в едва натопленном клубе и просидели вечер, слушая песни и стихи о солдатской доле своих мужей и сыновей. Запало им в душу безыскусное, да волшебное слово, звавшее к отмщению врагу.

Со встречи с солдатками Марина ушла обеспокоенная их трудной судьбой. У самой щемящая боль на сердце, а на людях находит силы улыбнуться, молвить им душевное слово. Глядя на Марину, поселковцы дивились её жизнерадостности и забывали на какое-то время о лихолетье.

Когда Марине говорили, что добра и отзывчива, то она всегда думала о том, что человеку от природы надлежит быть таким, иначе и жить нет смысла. Человек-то является на свет божий, как цветок, чистый и никакой болячкой незапятнанный. Это уж потом пыль всякая на него оседает. А счастье – все ли об этом помнят? – жить без позора.

И что-то же всё-таки делает человека добрым? Природа же и населяет его здоровым духом. Деревья, травы, цветы, реки и озёра. Посмотрите – разве они чего худого сделали для людей! Вот человек-то, если хочет, и берёт от них доброту.

В детстве, помнит, Марина могла и любила разговаривать с окружающими её растениями и животными. Растения казались ей существами, полными неразгаданной тайны, а животные – наделёнными, как и человек, способностью чувствовать и сопереживать. Ещё Марина думала, что они тоже учат её жить.

Она и сама не знала, почему получается так, что односельчане стали её близкими родными. Бывало, если кто и досадит ей, тут надо, и она хочет рассердиться – не может, нет чувственных сил – ещё винит себя же, что вышло плохо, и набирается терпения успокаивать обидчика.

И слух о причастности Комаркова к пожару и гибели «таёженки» Марина восприняла осторожно. Она сомневалась, даже и не представляла себе, что в пору, когда тысячи людей гибнут на фронте за великую правду, в их маленьком тыловом посёлке какой-то человек пойдёт на постыдное дело.

Глава XVI

Моему приходу секретарь райкома обрадовался, молча выслушал рассказ о «таёжной» и, отвечая на просьбу послать в колхоз, тут же, будто всё уже было обдумано и определено, сказал:

– В Родники согласен, товарищ Егоров? Это в бадарском колхозе «Россия». Агроном там позарез нужен. Специалисты, право, сейчас везде на вес золота, в Родниках тем более. Замышляем создать там семеноводческое хозяйство. Для всего района. Поможете. А потом видно будет. Духом не падайте.

Должно быть, знал Округин то, что мне было неведомо.

Перед отъездом в Родники сходил на поле, в тиши и уединении побыл под берёзкой, где жаркими днями отдыхали с Иосифом Петровичем. Теперь оставалось посетить кладбище и проститься с могилой своего учителя. Других родных могил здесь у меня не было.

Над могилой Соснова трепещет глянцевитой листвой молодая яблоня. Под нею – наподобие двухместного кресла с затейливыми узорами, беседка – творение Ефима Серебрякова. Искусством таким в здешних краях славился только он. Сижу, склонил голову к заросшему травой холму.

Тишина. Только и слышно, как без умолку секут и секут кузнечики. «Чик-чик» – молотят о панцирные крылья упругими лапками. Вспомнил: Иосиф Петрович называл их нищими шерстобитами. Видно, потому, что от их работы проку ни самим, ни другим. Одно утешение – тишину будоражат, чтобы не застоялась. Над головой легко и медленно проплыла облачная тень, пересекла всё кладбище и скрылась за лесом.

Чей-то голос донёсся из стеснённой двумя полосками леса лощины. Оглядываюсь и вижу Ефима Тихоновича. На плече – вилы и деревянные грабли: ходил грести сено. Идёт и разговаривает сам с собою. О чём – не понять, то ли ругает кого, то ли чему радуется. Слова глушит звень кузнечиков – разыгрались пуще прежнего. Дядя Ефим глянул в мою сторону, приостановился и неуверенно позвал:

– Сань! Ты?

– Я, дядь Ефим.

Он подошёл, устало опустился на скамейку, рядом положил вилы с граблями. Отдышавшись, сказал:

– Иду и почём попало кляну себя. А за что? За виноватость перед тобою. Ночь мучился без сна. Всё думал, как услышал о твоей бумаге Виляеву: почему я-то не пошёл следом? Чуть свет метнулся разыскивать тебя. Поговорить надо…

– Смотря о чём. Если о сожалении ко мне или к Комаркову, не надо.

– А я не про это и хочу.

Дядька Ефим смотрит кротким сочувствующим взглядом, мол, Саня, не отчаивайся. Получил добрую оплеуху, но правда осталась с тобою, и если останешься верен себе, то она восторжествует.

Спрашиваю:

– Дядь Ефим, о разборе моего заявления на совете знаете?

– Слухи дошли. Всё кончилось плохо.

– А вы раньше о «таёженке» знали.

– Поперву, как случился пожар и арестовали Иосифа Петровича, только догадывался. Позже поверил в подлог Комаркова…

– Значит, вы ещё один живой свидетель.

– Считай, так.

– А почему же тогда молчите?

– Ране, пока ты был ещё в неизвестности, думал, говорить не стоит. Как ты пришёл, в моей душе сразу же застыла тревога: что теперь будет? Знал, начнёшь искать «таёженку». Так и вышло. Но ты пошёл в поиск почему-то скрытно. И поторопился. С кем советовался или нет?

– С одной Мариной.

– И что она ответила?

– Затевать не желала. Не хотела ссорить меня с Комарковым. Думала, если не подам заявление, то мы останемся друзьями. Но этому всё равно быть не суждено. Комарков другом моим не будет. Как теперь? Вы знаете «таёженку» лучше меня. Вот и скажете, если понадобится, что нынешняя «стрела» – это и есть давняя «таёженка». Скажете не ради меня, ради доброй памяти Иосифа Петровича и тех, кто будет жить после нас.

Дядя Ефим углубился в раздумье.

– А кто слову моему поверит? Твоё не услышали!

– Это сегодня так получилось. Завтра может выйти по-другому.

– Как?

– Перед судом правды Комарков не устоит… Ещё уточнить, дядя Ефим, хочу одну мысль. Сам усмотрел или кто сказал, что пожар и переименование «таёжной» – дело Комаркова?

Ефим подвинулся поближе ко мне.

– А это так было. Пришёл проведать Иосифа Петровича. Чувствовал он себя ещё сносно. О смерти и мысли не было, но разговаривал неохотно. Видно, озлобился со всеми и на меня – обошлись с ним несправедливо. Теперь мне вроде надо было перед ним оправдаться. Что сказать? Ему ведь всё равно теперь было, что скажешь. А мыслью своей встревоженной всё-таки тянусь объяснить моё и его положение. Говорю: «Радуюсь встрече с тобой». Чувствую, будто бы Иосиф Петрович положил руку на моё плечо. Рука холодная и тяжёлая. А всё равно мне приятно ощущать её тяжесть. Полегчало на душе – от мысли, что не таит старик зла. Добрые люди и в беде такими остаются. Доброе вечно, неистребимо.

Помолчав, вспомнил старик о «таёжной», спросил, не видел ли её где на поле. Ответил, что видел, опознал под другим названием. Повеселел вроде бы старик. Не понять – почему? Старик разом разгадывает моё недоумение. Говорит: «Я знаю, что ты хотел сказать, Ефим. Что почему-то у нашей пшеницы новое название получилось. Его придумал Геннадий Комарков». – «Вам-то откуда ведомо?» – Старик, прищурив глаза, усмехнулся: «Я и больной всё вижу и знаю. Все разговоры земные слышу. Как не слышать: я же от земли никуда не ушёл, она и сейчас и потом будет со мною… Пришёл вот так же, как ты сегодня, ко мне Геннадий. Стоит покаянный, слышу: зовёт к прощению. И вину берёт на себя, наговаривает. В толк не возьму – какое и к чему его слово. А Геннадий, не слыша моего ответа, твердит всё одно и то же. Вывел из терпения, громко отозвался ему: «Скажи ты, за что прощения просишь?» Он будто сгинул в эту минуту, исчез, потаился. Моего голоса вроде испугался и дал понять этим, что виноват. Тогда я пригрозил ему, неотступно и строго: не убегай, Геннадий, от земли и от совести никуда не убежишь. Никому не удавалось этого сделать и у тебя не получится. Внял голосу, вернулся, покаялся… Не слышал я, чтобы мужчины отчаивались с такой обречённостью. И выплеснул Геннадий тяжкое признание, что семенной склад, из-за которого я перенёс неслыханное мытарство, поджёг он. Сам подтвердил мою догадку и пришел просить, чтобы я простил его. Просьбу его исполнил…»

«Пошто на зло добром отвечаете?» – говорю ему. – «Это не вредно… Раз я простил – одним злом стало меньше». – «Нет, зло, не исчезло. Вы только его мягким словом на какое-то время затенили, потом оно снова вздыбится».

«Не спорь ты со мною, Ефим, – посуровел Иосиф Петрович. – Я тебя не послушаю, не восприму слова твои».

Своими убеждениями старик не поступился. И будто, показалось мне, он встал и ушёл. А меня от этого холодом обдало, мурашки колючие по спине забегали. Зачем обидел старика? Что он плохого мне сделал? Заступился за Комаркова – так это его воля, как хочет, так и делает. Убаюкиваю себя успокоительными мыслями, а душу разъедает, будоражит вопрос: «Почему в какой-то проклятый момент люди, слывшие товарищами и друзьями, врагами становятся? Власть ненасытную делят? Богатство неуёмное распределяют? Или кто-то из противоборцев извечную народную основу отстаивает, за чистоту души человеческой горою стоит? Где истина? Кто скажет?..»

Вокруг скапливалась тягучая кладбищенская тишина. Я чувствовал её всем телом, видел, но не понимал. Почему она такая разливная и хваткая? Да, наверно, потому, что кладбище – место, где не ссорятся. Всем тут природа дала, что следует по её закону, поровну. И я с тревогой подумал о том, зачем люди, пока в них бьётся сердце, не дают друг другу покоя. Комарков свёл в могилу Иосифа Петровича, я потревожил Комаркова…

Солнце клонилось к горизонту, прикладбищенская межа потонула в тени, и трава на ней потемнела до тёмно-зелёного цвета. Пора было возвращаться в село.

…Казалось, Комарков повсюду преследует меня по пятам – то ходит ночью возле дома, то ранним утром поднимает с постели, то сопровождает в поле и будто всё хочет что-то сказать, но посмотрит на меня и теряется.

Комарков и в самом деле следил за мною, словно голодный волк за добычей. Где я, тут и он – тенью блуждает. Повода быть сегодня на кладбище у него не было, не то что мне, а появился. Он вроде бы и не хотел мешать – пошёл с корзинкой за грибами, – а очутился рядом. Видно, знал, что я тут и торопился застать.

– Здравствуй, Сань! – сказал Комарков, подойдя близко. – Интересно!

– Что?

– А встретились мы тут с тобою… на печальном месте. Это я захотел. Ты извини, Сань. Не мог я с тобою не встретиться… Другого дня и часа может не случиться. Бывает же ведь так?

– Бывает. На фронте было. Сколь раз жалел, провожая товарищей в путь последний, что не успел сказать им самое сердечное слово. Ведь не думаешь, что придётся проститься навсегда. Судьба вершит по-своему, как ей хочется.

– Вот и я прикинул… Слышал, ты уезжаешь? В Родники?

– Да.

– В такую дыру! Кто же тебя гонит?

– Секретарь райкома посоветовал.

– И что будешь там делать?

– Тебе известно моё пристрастие – агрономия.

– А как Марина?

– Пока дома будет. Устроюсь, тогда перевезу.

– Брось ерундить, Сань. Оставайся на станции…

Комарков, то и дело сбиваясь с прежнего настроя, хотел отговорить меня от поездки в Родники. Я не мог понять его беспокойство. К чему оно, когда всё решено. Неужели, разболевшись, ворохнулась в нём совесть и позвал к примирению? Или уводит от какой-то очередной неприятности? Забегая вперёд, скажу: так и было. Комарков, обороняясь, искал путь к тому, чтобы окончательно затушевать последние улики.

Мы прошли в глубину бора метров на пятнадцать и сели на первопопавшиеся рядом, ещё не сгнившие до ветхости, сосновые пеньки.

– Жалею, Сань, об одном, – заговорил Комарков, тоскуя, – почему у нас отвергнуты дуэли?

– Потому что не нужны.

– Не считаю. Великолепно, когда спор кончается категорично. А вот как быть теперь, к примеру, с нами, когда остаёмся оба. Будем смотреть друг на друга ярыми врагами. Лучше уж так… Кто кого – и точка… Согласен? Согласен, так выходи. Начинай. Ты вызвался первым. Я не трогал тебя. Явился, так и жил бы спокойно. А раз замахнулся – руби под корень!

– Вон куда ты хватил…

– Добивай! Тебе это нравится. Да я и заслужил. Поджёг склад. Присвоил «таёжную». Свёл в могилу Соснова. Что же делать со мною? В доказательстве моей вины ты проиграл. Остаётся одно – прихлопнуть, и похвалят тебя.

– К чему всё это говоришь? Убивать тебя я не собирался и не собираюсь. Похоже, провоцируешь на драку. С далёким умыслом. Со мною справиться тебе легко. Не выболел! А потом оправдаешься: мол, оборонялся, Егоров сам полез без удержу мстить за неудачу. Нет, связываться с тобою я не буду. Живи. Места и тебе хватит.

– Что же ты тогда поволок на меня? Толком не разобрался, а заварил кашу такую. Понёс – не остановить. Мне тоже обидно. Зря ты обвиняешь меня в поджоге склада. Я не поджигал. Другой кто-то. Может, случайно.

– Ты же сам признался Соснову. Повинился перед ним.

– Никто не слышал.

– Ладно, пусть так, никто не слышал… Анонимку писал?

– Было.

– Пшеницу переименовал?

– Ну и что?

– Зачем?

– Название лучше хотел придумать.

– Когда сделал?

– Ещё до смерти Иосифа Петровича.

– Ты поверил в то, что случилось, мол, так и должно быть. Санька Егоров не явился, Соснов умрёт – делай что хочешь.

– Я переименовал пшеницу не для того, чтобы присвоить её. Наоборот, спасти хотел. Её могли вместе с Иосифом Петровичем похоронить. Раз к старику было недоверие, то сорт вычеркнули бы из испытаний… Да и что значит название? Народу хлеб нужен – «таёжная» это или «стрела».

– Ловко выходит: напакостил – и заговорил о долге перед народом. Так легче прожить, что ли?

– Не знаю. Может, и полегче. Как выйдет. Только я не преступник! Какой я преступник? Убил кого? Умертвил? Соснова, говоришь, отправил в могилу. Соснов умер сам, своей смертью. Я не трогал его.

– Врёшь, Генка! Ты душу у него выкрал, всю дочиста выцарапал. Эта вина не меньше – и расплата за неё не дешевле…

Комарков умолк. Я видел и понимал, что не убедил его своими доводами, да и не мог – разговор наш был столь же необязательным, сколько и неожиданным. Не знал я и того, добился ли Комарков цели от встречи. Чего-то же он хотел?

В лесу быстро темнело. Сумерки тяжелели, наполнялись густой синевой. Птахи притихли – напелись вдоволь, истратив дневной запас сил своих, попрятались в гнёздах. Лес строжал, хмурел, копя извечную свою таинственность. Неожиданно Комарков поднялся, глубоко вдохнул свежего лесного воздуха и, обращаясь неизвестно к кому, сказал:

– А всё-таки хорошо на этом свете! Я не удержался от вопроса:

– Кому?

– Ты знаешь, Сань, кому… – уклонился он от ответа. – Пусть будет ещё лучше. – Комарков пошёл напрямик по лесу одному ему известной дорогой.

Глава XVII

Село Родники, как молвил мой случайный попутчик Кирилл Вьюгин, – семьдесят пять дворов, шестьдесят вдов, несколько солдаток да десятка три седобородых, на грани заката, стариков. А было время – славилось оно во всей округе силой мужицкой дружбы. Слава держалась до первых месяцев с начала войны, а потом пошли и пошли самые ядрёные работники на фронт. Один за другим повалили – кто по повестке, кто добровольцем. Теперь редкого воина ожидали домой матери, жёны и дети.

Наверно, поэтому моё появление в Родниках стало шумным событием. Солдаткам выдался случай поговорить с глазу на глаз с человеком, вернувшимся с фронта, хотя он, этот человек, и приехал из другого села. Молва обо мне разлетелась в тот же день, когда я очутился у ворот колхозной конторы. Председателя Тимофея Ознобова разыскал в его комнатушке, усталого от повседневных забот. Намётан был председательский глаз на всякого рода людей, потому он с первого взгляда определил, кто перед ним.

– Агроном? – спросил председатель.

– Был до войны агрономом.

– То-то углядел ты снопик пшеничный. Правда, редкий его обойдёт. Но в ваших глазах, заметил, шевельнулась зависть. Ошибся?

– Да нет. Мне занятно. Откуда у вас эта пшеница?

– Э-э, паря, уже сразу – «откуда», – развеселился председатель.

– А что – тайна какая?

– Да какая тайна? Подарил учёный один с опытного поля. Ноне его в живых нету. Снопик – память о нём – храню.

– Только его, этот снопик?

– К сожалению, да.

– Фамилию учёного помните?

– Соснов, Иосиф Петрович.

Сижу недоумеваю. Что за пшеница тогда на поле, та, которую хотел посмотреть со стариком Кириллом Вьюгиным по дороге в село, если Ознобов говорит, что вся память о Соснове – этот высохший пшеничный снопик. Прихвастнул старик или чего-то опасается Ознобов? Мысленно стараюсь представить ту и другую, сравниваю колос, его строение и окраску, высоту соломины. Различия не нахожу. Нет его и между пшеницей в этом сиротливом снопике и той, которую видел на комарковской деляне. Сходятся нити. И опять глаз мой поймал жёлтый снопик:

– Дай, посмотрю – обращаюсь к Ознобову. Тот смеётся:

– Что, не видите? Близорукостью страдаете?

– Да нет, – отвечаю. – Надо посмотреть. Разрешите?

Не ожидая ответа, подхожу к снопику и осторожно прикасаюсь к одному сонно повисшему колоску. Колос будто бы ожил – я услышал нежный, тихий шелест. Заговорили на своем, другому непонятном языке, потревоженные зёрна. Так сразу, с первого слова, откровенно и чисто отзывалась лишь «таёженка».

Председательский кабинет незаметно заполнялся народом. Двери не закрывались, люди шли к Ознобову по всяким делам. Чтобы не мешать их разговору, я, кивнув председателю, вышел на улицу посмотреть село.

Хожу-ковыляю по заросшим бурьяном проулкам, любуюсь крепкими крестьянскими постройками, а мысли всё тянутся и тянутся к «таёженке». Сомнение взяло, найду ли её и в Родниках. Один давний сноп пока увидел – прижизненный подарок Соснова. А может, сноп взят уже с посевов в Родниках, только об этом Ознобов не сказал? Зачем говорить малознакомому человеку, приглядится, тогда и объяснит, если что в тайне содержит.

Вечером встретился с Ознобовым и сказал ему, что по дороге в Родники старик-попутчик упомянул о хлебном поле с какой-то богатырской пшеницей – даром учёного. «Вон там оно, поле-то – за лесом», – пояснил старик. «Подъедем, отец, – прошу старика. – Интересно посмотреть». – «Некогда… В председателевом кабинете увидишь, что за пшеница».

Ознобов насторожился:

– Не с Кириллом Вьюгиным ехал?

– Такой весёлый старичок.

– С ним, значит. Этот тебе наскажет: мастер на байки! А ты поверил.

– Не поверить старику – стало быть, не внять и словам Округина. Теперь вижу: речь об одной и той же пшенице – «таёженке». О ней!

– Ты, как следователь, агроном. Всё тебе знать надо.

– Надо.

– Зачем?

– Ищу истину.

– Кто её потерял? – Ознобов смеётся: чудак агроном, в Родники явился за истиной. – Тебе надо думать о земле и о хлебе.

– Об том и думаю.

– Тогда что – намерения твоего я не понял?

– Наверно.

– Растолкуй.

– Да вы всё знаете… Я только напомню… Уточню. Соснов дал вам новый сорт пшеницы…

– Ну.

– Как это было?

– Как было. Привёз семена и сказал: попробуйте размножить. Всё делалось с согласия секретаря райкома.

– Кто другой ещё знал об этом?

– Если говорить правду: шуметь остерегались. Предупредил Соснов, что сорт до конца испытания не прошёл и поэтому надо быть осторожным. Я следовал совету, но большого изъяна в пшенице не заметил. Первый год посеял её гектарах на пяти… Урожай собрали хороший. Весь оставили на семена. На вторую весну засеяли поболе. И бац – нагрянула комиссия.

– Откуда?

– С опытного поля… Нашли мой массив. Особо я его и не прятал. И получил я строгую директиву о запрете на посевы.

– Вон как!

– Да-да. Приказали… Запретили – и точка. Акт для руководства составили. Бумагу такую грозную.

– Сохранилась?

– Должна бы.

– Поищите, пожалуйста. Любопытно.

Тимофей Романович порылся в забыто стоявшей за печкой тумбочке, подал пожелтевший лист.

– Почитай, ежели занятно.

Единым взглядом схватил я написанное: «Сорт пшеницы «таёжная», сданный для производства в колхоз «Россия» селекционером И.П. Сосновым, запретить. Пшеница не отвечает хлебопекарным качествам, сильно поражаема пыльной головней и осыпается на корню…»

Бумага скреплялась несколькими подписями, среди которых две – директора опытной станции и старшего научного сотрудника Комаркова – были хорошо различимы.

Находке обрадовался. Она восполняла утраченные записи Соснова и могла служить доказательством, что «таёжная» хоть и «выбракована», но не исчезла. Она по-прежнему высевается Комарковым в питомнике испытания сортов. Она! Под другим названием.

Ознобов сидел задумчивый, опустил хохлатые брови.

– Тимофей Романович, вы получили предписание… Выполнили его? – спрашиваю, зная, что он ответит.

Смеётся: чувствует каверзный вопрос.

– Выполнил… Пшеницу подальше посеял! Чтоб не нашли. Увидишь же её. Перед тобой чё таиться?

Когда было твёрдо условлено, что я остаюсь работать в Родниках, председатель назвал хозяйку, у которой можно было найти комнату для жилья.

– Свинарка Серафима Исакова, – сказал Ознобов. – Живёт в первом от конторы проулке. Одна. Никто тебе не помешает.

Я уже было собрался пойти устраиваться на новом месте, да вспомнил: Ознобов толковал ещё о каком-то «сыскавшемся знатоке». С чего он заговорил о нём при мне? Видно, приметен был этот человек-знаток. Рассказывать о нём председатель согласился неохотно – ничего интересного, приходил один человек и, увидев сосновскую пшеницу, тоже присватался к ней роднёю. Корень её, говорит, пошёл от него, этого странника. Он мол, не пожалел учёному семян, когда тот приезжал в село, чтобы ознакомиться с хлебопашеством в таёжном крае. Не стар был странник, но с виду невзрачен, худ и слабосилен, почти слеп – один глаз его закрывался совсем. В дороге выручала странника привычная ему трость. Держался он прямо и независимо… Рассказ Ознобова насторожил, и я вроде бы вспомнил что-то из своего далёкого детства. Показалось, что председатель говорил о моём отце, и спросил:

– А фамилию, имя того человека не знаете?

– Не спрашивал, – безразлично ответил Ознобов.

– Он придет ещё?

– Кто знает. Может, и приковыляет…

С доброго напутствия Ознобова я взял из пшеничного снопа два колоска и положил в дорожную суму – отныне не расстанусь, не доверю по сердечной простоте чужому человеку.

Взял всего два колоска, а казалось, нёс с собою огромное поле. Его теперь ничем не затмить. Немедля поеду на станцию – покажу колосья Комаркову и спрошу: «Какая это пшеница? Узнаёшь?» – «Стрела!» – «Нет. «Таёжная». – «Разве? Откуда?!» – «Ты знаешь. Лучше меня». – «С опытной деляны. Больше неоткуда… ты не имел права срывать драгоценные растения!» – Комарков грозен, голос его дрожит от негодования. В ответ говорю: «Колосья это из колхоза «Россия». О «таёжной» хорошо наслышан председатель тамошнего колхоза Тимофей Ознобов».

…Серафима, располневшая, средних лет женщина с красивым русским лицом, любопытствуя, косит умный глаз:

– На постояльство?

– Ага.

– Надолго? Подёнок не пускаю. От их одни хлопоты. Ничё не пособют, а уходу за имя прорва. Напои, накорми. Кто им што подаст – столовой нету. А оне переночевали – и тягу. Как ты-то?

– Работать приехал, сколько пробуду, пока не знаю.

– Дальний сам-то?

– Да не, сибиряк.

– Сибирь-матушка больша. Глазом её не окинешь…

– Из посёлка, с опытной станции. Слыхали, может, стоит на берегу Нии.

– А-а. Вроде слыхивала. Приезжал одно время, кажись, оттуда какой-то учёности человек. Фамилию его называли, да рази припомню счас. – Серафима сидит на низеньком стульчике, не двигаясь, будто приросла, и всё смотрит на меня. Чувствую: мне она в чём-то не доверяет. В чём, её не понять – спрашивает о том о сём и не говорит, пустит на квартиру или не пустит. Вроде бы она и не может, поскольку жилец подвернулся невременный и не решается: не прогадать бы, не ошибиться. Утвердилась она в своём мнении только после того, как услышала, что я недавно пришёл с фронта, где досталось хлебнуть полной мерой солдатского лиха.

– Зараз бы сказал, а то сидишь, будто как виноватый, – теперь Серафима повернулась ко мне всем лицом и улыбнулась. – Чайку хошь? Счас я. Подвигайся к столу… Не стесняйся.

Первую ночь проспал на старинной деревянной кровати в комнатушке с одним подслеповатым, словно бы прихлопнутым окошком, тревожно. На новом месте всегда так – не спишь, а мучаешься мыслью о сне. Лезут в голову какие-то нелепые страхи, кто-то гонит тебя с кровати, а ты защищаешься, не уходишь. Или кажется: попал в пещеру, блуждаешь по ней, не находя выхода. Страшно тебе и обидно за своё бессилие. А уснёшь – пойдёт бесконечная череда встреч – встаёшь утром разбитый, усталый, будто и не спал, а провёл ночь с лопатой в каменоломне. Во сне ко мне всё шли какие-то люди, должно быть, по вескому аргументу, посмотреть, как устроился. Внимательный, благодарный народ!

Вот вроде бы к окну подступил Комарков, звякнул раза два пальцем о стеклину – задрожала, как будто растрескалась и рассыпалась осколками на завалинку. В пустой квадрат просунулась чёрной куделей взлохмаченная голова.

– Вставай, Санька! – голос Комарковский – приятный, воркующий басок. – Долг тебе принёс…

– Какой?

– Помнишь: брал трояк.

– Пустяк… Зачем беспокоить человека ночью?

– Прости. Не мог ходить в должниках больше: мучила совесть, – и бросил хрусткую денежную бумажку на подушку…

А потом вдруг ни с того ни с сего мы вместе с Комарковым очутились во фронтовой землянке. Грохот за дверью, пальба. Комарков забился в угол от страха, уронил голову между колен и закрыл крутой затылок ладонями… Пальба кончилась, немцы отвалили, зову Комаркова: «Поднимайся»… Молчит, торчит чучелом огородным. Будто мёртвый. Я встал с нар, качаю за упругое плечо: «Генка, Генка!.. Обстрел кончился, надо уходить, пока передышка». В ответ ни согласия, ни отказа. И дыхание у него уже остановилось: мёртв. И странно, в эту же минуту откуда-то взялась Маринка, стоит и удивляется, что мы оба здесь перед нею оказались. «Так и быть должно, – отвечаю ей, – мы вместе на фронт уходили». А потом будто я остался с Маринкой один на один. Маринка, радуясь, говорит: «Ты куда-то скрылся от меня, Саш, я всё равно разыскала. Теперь не отпущу одного… Куда иголка, туда и нитка».

Утром завтракаем рано вместе, за одним столом с хозяйкой. Сначала ставит она блины с густой сметаной. Вкусные блины получаются у Серафимы, про это она, должно быть, знает и потому не стесняется подряд несколько дней кормить ими одними, если, конечно, не считать постоянное блюдо – варёную или жареную картошку.

За столом который раз Серафима, верно, от забывчивости спрашивает меня, где воевал, в какой местности и были ли со мной земляки и знакомые. Коли спрашивает – отвечаешь, правда, всякий раз на один и тот же вопрос по-разному выходит, и не потому, что надоедает повторять – на ум приходят всё новые названия сёл, события и люди. Дотошная Серафима слушает с интересом, подставляет одно ухо и всегда удивляется, охает:

– Откуда, батюшки, такая напасть накатилась? Бьют, калечат людей. Серафима клянёт Гитлера: людоед и изверг рода человеческого, только, чтобы поверить в это, ей надо посмотреть, каков он собой на лицо. Раз людоед, то и на человека, наверное, совсем не походит. Какое-нибудь чудище, вроде представляемого ею черта, с рогами и козлиной бородой.

– Ты сам-то видел этого Гитлера?

– На картинке приходилось. Когда-нибудь и вам покажу.

– Страшный он?

Подшучиваю:

– Страшный, Серафима… Если встретите в лесу – обомрёте. Скоро с ним будет кончено.

– Слава те, Господи!.. – говорит Серафима, выходя из-за стола.

Хозяйку с вечера ожидает мелкая домашняя работа, а я отправляюсь в колхозную контору. Ознобов уже тут, проскочил раненько по фермам, пошумел на доярок – теперь надо разобраться с бабами из тракторной бригады, почему те ночью пары не пахали. Один колёсник в борозде простоял, мог вспахать, по малой мере, гектара три-четыре. Какая же это помощь фронту? Ознобов накаляется постепенно, от вопроса к вопросу, по мере выяснения обстоятельств.

Наташка Бирюкова, малоизворотливая, со слезливыми глазами девчушка лет восемнадцати от роду и трактористка по второму году, вывела его из терпения совсем.

– Пошто, Наталья, твой трактор стоял полсмены, почти всю ноченьку? Та виновато поднимает слезливые глаза:

– Трактор заглох, завести мотор не могла… Ушла с поля.

– Если ещё… Смотри у меня, в лесосеку отправлю.

– Ну и поеду. Там лучше будет…

Слушаю и вижу: трудно Ознобову управляться. Нужно поставить фронту хлеб, мясо, молоко. Будет ли всё это, если Наташка Бирюкова сегодня полсмены не работала, да завтра и послезавтра будет то же. Но в душе горького осадка почему-то не остаётся. Наверное, потому, что видел жизненные моменты посложнее.

Ознобов поначалу долго не обращает на меня внимания – сидит агроном или не сидит; и лишь после того, как разгрузился от скопившегося гнева, вдруг, спохватившись, запальчиво трясет за плечо:

– Лександра, а Лександра, чё же сидишь и вроде не касается тебя никакое дело. Хоть бы одёрнул меня, что ли?

– Насчёт Наташки?

– Обидел я её, наверно? Как считаешь?

– А что, так и было: бросила трактор и ушла?

– Ну, а как же ещё? Зря не скажу.

– Тогда всё ладно. Распускать людей не надо.

Польщённый моей поддержкой, Ознобов веселеет, хотя никаких оснований для этого нет. И соглашаюсь я с ним не потому, что считаю его правым, а ради того, чтобы председатель поскорее обрёл спокойствие и вошёл в рабочую колею. Сколько ни кричи, а работу за нас никто не сделает. Ознобов только что кипятился, не перепаханы ещё паровые поля, а уж скоро начинать уборку. Готовы ли жатки, грабли?

Ознобов мрачнеет и говорит с нескрываемым раздражением:

– Машины есть, работать на них некому.

– Я на жатке попробую.

– Давай, одобряю, – и спохватывается от опрометчивого согласия. – Что я тебе говорю, ты ж у меня агроном, за семеноводство отвечаешь, собирай старух, пусть жать пшеницу серпами готовятся.

…Утром услышал долетевший откуда-то протяжный звон, он перемежался частыми глухими ударами – колотили железом о железо. От ударов, казалось, содрогался воздух и его спружиненные волны расходились над встревоженным селом. Едва успел встать с постели – в сумеречную полость завозни ворвался Ознобов. Я не видел его самого – слышал только отяжелённое дыхание да срывающийся хриплый голос.

– Лександра! Лександра! Ты встал?

– Что там… Кто звонит?

– Беда, паря… Пожар!

– Чей дом-то?

– Не дом! В лесу. Лес – рядом с сортовой пшеницей.

Не помня себя, выскочил из завозни следом за Ознобовым на улицу. Из дворов уже высыпали едва очнувшиеся от сна старики и бабы и, не понимая, что к чему, заметались, будто потревоженные муравьи.

– На конный двор, Лександра, – крикнул, убегая от меня, Ознобов. – Зови народ. На подводы – и в поле! С собою взять топоры, лопаты…

А я подумал в эту минуту о плуге и тракторе. Что если огонь уже переметнулся на пшеничное поле. Лопаты да топоры не помогут! Чтобы преградить путь пламени, надо пропахнуть глубокую борозду.

– Где Мирон Поликарпович? – ковыляю по улицу и кричу народу. – Трактор с плугом надо! Трактор!..

Передался по цепочке клич, и, пока я добирался до конного двора, за околицей села уже слышно было, как попыхивает торопливо выхлопною трубою подстёгнутый Мироном «Натик».

Пал шёл замедленной лавиной. Огонь далеко оставил то место, где возник – в березняковом перелеске, вплотную примыкавшем к посевам. Там, в перелеске, чернели выжженные места, чадом исходили трухлявые пни и где-то поодаль жарко догорали поленницы пылких от сухости берёзовых дров.

Но вот огонь неслышно переступил межу, пламя, хитро подкравшись, лизнуло первые склонившиеся к земле колоски… Ознобов, сняв на бегу, раскинул дождевик, бросил его на пламя и придавил телом.

В один голос неистово закричали бабы:

– Романыч-то – ой, батюшки! Да что это он – сдурел?!

Женщины порасторопнее подбежали, вытащили Ознобова из-под огня.

– Зачем уж так-то? Вона Мирон плугом всё сделает… От умница, догадался агроном-то его покликать.

Мирон пропахивал борозду, отступив от межи метров на пять.

У свежей земли огонь мгновенно терял силу, не было для него пищи. И уже на меже кто-то прокричал солдатское победное «ура», и отражались людские лица улыбками. И слышал я в эту минуту, как повторяли бабы: «Откуда это взялся огонь? Откуда?»

А мне ещё думалось о том, почему возник он сегодня – не раньше и не позже именно на этом поле. Казалось, что огонь шёл по моим пятам.

Глава XVIII

Человек одержим и стоек надеждой. Не даёт она опуститься ему и пасть духом, когда тяжко и не видится в жизни надёжной пристани. Хорошо, что судьба привела меня в Родники и свела с Ознобовым. Ни от кого другого не услышал бы я ничего об одиноком калеке. Теперь он не даёт мне покоя. Кажется, старик каждый день появляется около массива с сосновской пшеницей, подолгу смотрит на неё совсем ослабевшими глазами и молча, отрешённый от всего живого вокруг, садится на межу – ждёт. На широкой канавистой ладони – пшеничный колос. Колосок не тяжёл, под силу унести крепкому трудяге-мурашу, а старик, покачивая его на ладони, будто равняет по весу с кузнечной кувалдой. Потом разминает, отдувает мякину – остаются чистые продолговатые, с надрезом вдоль всего тела, зёрна. Теперь у старика другое сравнение: зёрна – золотые камешки… Я мысленно встречаю старика около поля, веду разговор: «Вижу: частенько приходите… Зачем?» – «На хлеб полюбоваться… Одно в жизни осталось». – «Прибедняешься, старик…» – «Нет». – «Как нет! В тебе глядит ещё сила». – «Нет силы – ушла. Ходит по свету». – «С кем? В ком?» – «В сыне или с сыном, рядом с ним». – «А сам откуда?» – «Оттуда же, откуда эта пшеница». – «Завираешь, старик». – «Не грешно: у меня поводырь-бодожок. Бодожок назначен судьбою… А у тебя его нету, а мог быть». – «Почему?» – «Если бы очутился на моём месте…»

Я гоню упрямого старика: «Сгинь с моих глаз, привидение!» – А он сидит, не уходит и всё старается разглядеть что-то в моём лице. Потом, когда мы наконец расстаёмся, думая, ругаю себя. Мне кажется, что разговаривал с родным отцом, и потому стыжусь своей жестокосердечности. Разве можно вести себя так с отцом? Приходит он, а почему-то, уйдя в себя, сторонится – то ли не узнаёт родного сына, то ли от него отрёкся – за какое-то подлое дело – и появляется лишь для того, чтобы напомнить об этом. Но, поняв, что всё это только всего лишь в моём воображении, я на какое-то время перестаю видеть странника. Потом повторяется всё сначала.

Похоже, я стал бредить, хожу, как в тумане, или же возвращаюсь, припоминая, к тому, чему когда-то был живым очевидцем. Ах да, понял: все смятенные чувства – отдалённое эхо моих детских впечатлений. До какого-то урочного часа оно, затерявшись в безлюдном распадке, таилось, а теперь вот проснулось. Оно подхватило и понесло меня – над угрюмой тайгой и горными струистыми реками, над пашнями и деревеньками в смиренное, будто вечно сонное, маленькое село в долине, по соседству с Саянами. Вижу узенькую, в зелени, улочку, срубленный из вековечного кондовика отцовский дом. Полати над дверями. Когда входишь в избу, кажется – они падают на голову и затеняют от окон свет. С полатей – хриплый голос:

– Сан-нёк? Ты?

– Я, тять.

– Сможешь ко мне забраться?

– Скоро?

– Счас.

– Зачем?

– Надо.

В тени отца не видно, слышно только его тяжёлое, изнурённое дыхание. Отец несколько суток провёл в тайге, и вот вернувшись, слёг.

– Что с тобой, тять?

– Плохо чувствую… Встретился с обидчиком, бандитом Гришкой Безродным. Кончилось бедой.

– Заболел?

– Простудился в тайге. Заныли старые раны. Они ведь глубоки у меня, до самого сердца.

– А ты их погрей. На печке. Ляг на горячее.

– Не поможет. Подкрадывается давняя знакомка.

– Кто?

– Смерть. Ей хоть и скажешь – не ходи! – она не послушает.

– К мамке она приходила?

– Она.

– Я её убью. Если опять заявится. Возьму мамкин ухват и стукну. И ты здоровым станешь.

– Ну-ну… На всякий случай послушай меня, Саня, – отец долго собирался с мыслями, будто хотел накопить про запас, перекладывал их, подыскивая поудобнее место, а когда сказал, то вышло, что пожалел растратить, что собрал. Много говорить не стал. – Могилу с надгробным камнем знаешь? Я показывал её…

– Ага, видел.

– Так вот, запомни. Ежели я умру, ты за неё будешь в ответе. Это память о Федоте Бугрове. Федота убил в тайге бандит Гришка Безродный за буханку хлеба… Ты не забывай это, а то заиграешься и всё вылетит из твоей головы.

– Нет, тять, я не забуду.

Говорю отцу, стараюсь утешить, а сам начинаю подрагивать от страха.

Осознаю: отец не шутит и не пугает, говорит по-серьёзному:

– Ты крепко помни…

Выжил отец… Крепок в нём дух, сильна воля. Не зря зовётся сибиряком. Инвалид первой статьи, а нашёл, чем помочь своему народу в тяжёлую годину…

Не рассчитывал я на скорую встречу с отцом, не попались пока никакие попутчики, чтобы известить его о моём приезде, но на память стал он приходить всё чаще и чаще. И вот в обычный, ничем не примечательный вечер, когда я, уже готовясь ко сну, занял обетованную лежанку в глухой Серафиминой завозне, неожиданно, спугнув мои мысли, дверь приоткрыла хозяйка:

– Саш, ты спишь, нет?

– Лежу думаю.

– Вставай… Какой-то прохожий спрашивает.

– Пусть проходит. Встану, оденусь. Сейчас.

– Коптилочку надо, – сказала сама себе Серафима и вышла из завозни. Вернулась с огарком свечи, зажгла и поставила на табуретку перед кроватью. Прохожий вошёл следом за Серафимой, и пока она оживляла свечу, стоял, прислонясь к колоде, возле приоткрытой двери. В сумеречном свете человека было почти не видно, зато отчётливо выделялся, белея, выдвинутый на расстоянии полусогнутой руки длинный посох.

– Проходите, – попросил я гостя, сделав несколько шагов навстречу. Он суетливо заторопился, часто застучал тростью по утоптанному земляному полу, а когда приблизился ко мне, замер в поклонно-почтительной позе. На нём был перехваченный кушаком зипун, на ногах ичиги с голенищами выше колен. За спиной – котомка.

– Вот табуретка, садитесь…

Он повернулся лицом к разгоревшейся свечке, отыскивая взглядом место присесть. Наконец уловил возвышавшееся над полом тёмное пятно, пошарил рукою, сел, рядом с табуреткой положил посох и снял с головы картуз.

– Наконец-то, – сказал гость, – кажись, прибился к берегу.

– А не ошиблись?

– Вроде нет… Ежели верить людской молве.

– Какой?

– Да по всей округе ходит она. Пересказывают её только на разные лады. И так и этак слышал. Теперя уточнить надо… – гость неуклюже повернулся на стуле, замедленным взглядом обвёл завозню, сказал с сожалением:

– Вижу, паря, ты ни о чём не докумекиваешься.

– Нет, – оробело сознался я.

– А помнишь… – голос его перехватило тяжёлое дыхание. – На, сынка, на, – и он подал мне две толстые круглые лепёшки. – Поешь.

Такие лепёшки отец положил тогда, перед уходом на фронт, в мою холщовую котомку на расставную дорогу. Такие лепёшки, только горячие, прямо с глиняного пода, подавала мать на обеденный стол.

Эти были уже хрусткие, залежалые, видно, не сегодня и не вчера испечённые, но жил, утаивал в них себя тонкий духовитый аромат. И страшась ошибиться, обмануть себя несбыточным желанием, я подумал о том, что духовитый аромат попавшего в мои руки хлеба сравним со стойким, неотразимым «таёжной».

– Я помню, отец… Всё теперь вспомнил.

Осторожно открыв дверь, в завозню заглянула Серафима и позвала на чай. Мы вышли во двор, освещённый мягким, ровным светом луны. Я поглядел на отцовское лицо. На лбу синели шрамы, вместо правого глаза темнела глубокая лунка – следы Тришкиной разбойничьей руки. Не жалела, не ласкала мужика жизнь-судьба, а всё же и теперь он шёл изначально натоптанной дорогой к назначенному берегу – к людям.

Глава XIХ

Марина хотела быть весёлой, – почему же и не быть! – ведь ничего, что могло пошатнуть веру в радость жить, не случилось, но так не получалось.

Пробовала раззадориться смешной игрой со Степанкой – не вышло: не увлекла забавой, и тот, почувствовав обманчивое поведение матери, предпочёл уклониться.

– Ты, мамка, не умеешь. Папка лучше тебя играет.

– Сядь тогда, порисуй… Вот твои принадлежности.

Степанка пристроился за столом, взял огрызок карандаша и, склонившись, стал размашисто водить по листу серой бумаги.

Историю с Комарковым в счёт будто и не брала, а выходило как раз так, что всё время он напоминал о себе, был с нею, Мариной, – не отмахнуться. Она хотела понять истоки этого ощущения. Душевнее и ласковее стал Геннадий, чем прежде, что ли? Не душевнее и не ласковее. Прибавилось в нём чего-то загадочного. Подумать, то так и было в поле, когда они встретились, непреднамеренно оказавшись рядом. Марина привела ребят пропалывать посевы от сорняков и, увидев Геннадия, вспомнила: он хотел показать свою пшеницу. Говорил же тогда, после пожара, что не столь велика потеря «таёженки», что он создаст новый сорт не хуже.

Комарков опередил, окликнув Марину первым:

– Марина Николаевна! Хотите посмотреть м-моё т-творение? – голос показался Марине незнакомым. Нет, говорил Геннадий, вишь, это он стоит, не сводя глаз с Марины, и, зовя, машет теперь рукою, – чтобы не привлекать внимание детишек.

Мелким шагом, осторожно, по тропинке между делянок Марина подошла к Комаркову.

– Ну, где же твоя «стрелочка», Геннадий? – прихлынула волна радости. Как не порадоваться тёплому июльскому дню, сияющему солнцу, увлечённо занятым работой детям и совсем скорому свиданию с пшеницей, которой суждено заменить «таёженку». Выходит: нету в жизни плохого, оно исчезает, как тень, стоит только заявить о себе лучезарному сиянию. Освещённая им, Марина торопится навстречу счастью. Вот-вот оно должно взяться и прийти.

Комарков повёл Марину в глубину поля. Идёт она и дивится красоте осиянного солнцем поспевающего хлеба. Колосья теперь, ну если присмотреться, отвеивают зелёный цвет – пробивается позолота. Скоро колоски снимут с делянок и обмолотят. Потом заботливые техники бережно переберут и оценят каждое зёрнышко. Подумала: между учителем и селекционером есть близкое сходство. Оба они творят доброе вечное, чтобы люди понимали святую природу.

Геннадий приостановился неожиданно. Огляделся вокруг и сказал второпях:

– Чуть не прошли… Вот она, моя «стрела». Направо, Марина, – делянка. Посмотри… Полюбуйся!

– Эта удача твоя, Геннадий?

– Да. Хороша?

– Ну, где ж ей с «таёженкой» сравниться!

– Ты погоди… Увидишь, что будет.

– Нет-нет, Геннадий, что ни говори, а я вижу и останусь при своём мнении: твоя пшеница – «таёженке» не родня. И не будет!

– Говоришь, будто знала и помнишь её?

– Знала и помню, Иосиф Петрович однажды давал один колосок и мы изучали его с ребятами, когда проходили тему о злаках.

– Вон что… – Комарков смолк.

Заминка показалась Марине странной, и ей представилось, что Комарков подумал в эту минуту о чём-то очень серьёзном. Марина спросила:

– Ты что, не поверил? Правду говорю: не пожалел Иосиф Петрович колоска. Не зря же мы его брали. Столько интересного ребята узнали, с любопытством рассматривали чешуйки, остинки и сами зёрна с остовом – причудливо вылепленной соломиной.

– Хорошо сделал Иосиф Петрович, – сказал, не отходя от своей, неизвестной Марине, думы Геннадий. – Только я не верю. Это была не «таёженка», – Комарков хитро сузил глаз. – Он дал вам колос от другой пшеницы. Сказал одно, а сделал другое. Иосиф Петрович как зеницу ока стерёг каждое зёрнышко «таёжной»… А ты, Марина, теперь путаешь…

– Не могла я, Геннадий, спутать… Колос «таёженки» и сейчас перед моими глазами. В четверть мою длиной (Марина развела большой и указательный пальцы). Веретенообразный, с крохотными остинками.

– Похожих сортов пшеницы много. Бывает, заблуждаются и опытные селекционеры, а нам с тобою… Что говорить, Марина… Учёным ошибка, понятно, непростительна, нам не грешно.

Марина помолчала. Вдруг сковало чувство неуверенности в себе самой. Может, что-то запамятовала, может, чего-то не видела, а старается уверить, что было. Нет, как думала, так и есть. «Таёженка» помнится хорошо. Колос разбирали в классе с ребятами. Сколько радости было у них, что такую пшеницу растят свои люди на родной земле.

Вкралась мысль спросить, сеял ли «стрелу» Геннадий в прошлом году.

Марина не видела её на делянах.

– Геннадий, а ты последнее время ежегодно «стрелу» высеваешь?

– Тебе-то всё равно как…

– Ребятам надо сказать. Они должны знать, бывают ли перерывы в посеве при выведении сорта.

– Ты спрашиваешь совсем не для этого. Марина рассмеялась:

– Хочу, чтобы ты сказал правду.

– На опытных делянах её не было. Сеял в другом месте – у себя на приусадебном участке.

– Почему?

– Нужно было… с научной точки зрения.

Марина, почувствовав, но ещё не осознав ложь, вдруг охладела к разговору. Было такое на душе ощущение: надеясь идти по суше, ступила в грязное болото. Ноги грузнут и вязнут, и нет никакой возможности уберечься от погружения. Что же на самом деле выходит? Она держала в своих руках колос «таёжной» (Иосиф Петрович ошибиться не мог!), а Комарков уверяет, что ничего такого быть не могло.

Где истина?

Об этом она думала дома весь вечер после возвращения с поля, а утром, не остывшая от вчерашнего разговора и гонимая страстью до конца высказать свою мысль, собралась к Комаркову.

Пришла тётка Дорина, сразу взяла на руки потянувшегося к ней Степанку, мимолётно коснулась губами волос на затылке:

– Соскучился, мой черноглазенький!..

Степанка обнял няньку за шею. Марина заторопилась. Простучали по ступенькам высокого крыльца быстрые шаги – Марина уже за калиткой. Гулко звякнула металлическая щеколда. Где же сейчас Геннадий? Сперва заглянула к нему домой. Закрыто – нет дома. Заметила: собравшиеся у колодца несколько женщин наблюдают. Небось, думают, что это учительница в рань такую прискочила к Комаркову. Женщины деревенские любопытны, до всего им охота докопаться и посудачить. Не зря говорится, на чужой роток не накинешь платок. Славная учительница, а соблазнилась на шашни. Мужа в дальнюю деревушку спровадила, вольная птица, что душа просит, то и делает. Нелады с Саней-то у ней. Отвыкли друг от друга. Да не жили ещё толком: после свадьбы парень на фронт ушёл и вскоре канул без вести. И молва-то, видно, ходит не зря, дыму без огня не бывает…

Да что ей, Марине, молва, если пошла она от пустых людей – судят-рядят на свой аршин.

Геннадия разыскала на опытном поле. Ходит озабоченный, в рабочей одежде, смотрит посевы. Марину заметил не сразу, а может, заметив, воздержался обратить скорое внимание. Что нужно Марине здесь в раннюю пору?

– Здравствуйте, Геннадий Лаврентьич! – в голосе примешался посторонний хрипловатый звук. Марина заволновалась.

На голос Комарков обернулся торопливо. Марина заметила на его лице блики замешательства.

– Здравствуй, Марина… – отвёл взгляд на посевы и снова обернулся к Марине. Спросил безразлично:

– Нет, сюда, к тебе.

– Нарочито?

– Нарочито, – помолчала. – Я пришла сказать, что ты вчера мне солгал… показывал не свою «стрелу», а какую-то другую пшеницу. Вначале я было поверила, а когда подумала, то заругала себя: зачем поверила?

– Я говорил правду.

– Нет, ты враньё выдал за правду. Зачем? Это безнравственно. Чернишь себя и меня обижаешь. Вот всё, что сказать хотела. Теперь пойду.

– Ради этого и приходила?

– Стоило прийти. До свиданья…

– Погоди, Марина.

Она сделала несколько шагов по тропе между делян, решительно настроенная не задерживаться, но Комарков, взяв за руку, успел остановить.

– Извини, Геннадий… Я тебе всё, что хотела, сказала. Тороплюсь: ожидает Степанка.

– Я не досказал… Недогадливая же ты особа. Вчера пошутил, хотел узнать… ты биолог, тонко ли разбираешься в злаках.

– Как видишь, кое-что понимаю. И не только в злаках. Во всяком случае, названия и признаки сортов нашей станции помню.

– Похвально! – блики растерянности на лице Комаркова исчезли. Повеселел. – Моя «стрела» на другой деляне…

– Ну, что ж, покажи!

Комарков шёл податно, Марина то и дело приглядывалась к делянам, приостанавливала, расспрашивая про родословную сортов. Ей было интересно, что для скрещивания растений завозятся в Сибирь семена из других далёких стран и что при последующем отборе могут появиться жизнестойкие, приспособленные к местным условиям, особи. Видя Маринино любопытство, Геннадий рассказывал увлечённо, порою прорывалась на его блестевшее загаром лицо тусклая улыбка. Вздрогнул от неожиданного крика Марины:

– «Таёженка!»… Она!.. Колосок от этой пшеницы и рассматривали ребята на уроке…

Комарков резко остановился и в упор посмотрел в сияющие радостью глаза Марины. Взгляд его был твёрд и тяжек. Высек, чуть разомкнув ороговевшие губы:

– Молчи!.. Это не «таёженка». Болтанёшь – света белого не увидишь!

…Марина бежала по тропе, ничего не замечая вокруг. Откуда-то взялись силы бежать стремительно, будто вышла состязаться с сильным соперником и ни за что не попускается потерять первенства: будто там, впереди, ожидает встреча с желанной и самой красивой мечтой.

Марина бежала скорее отгородиться от нечести и позора и сказать Александру, что наконец-то кончилось её мучительное ожидание, настала пора вымолвить сокровенное слово.

Комарков остался среди поля, и Марина, когда оглядывалась, видела его уже смутно очерченную, окаменело застывшую фигуру.

Марина перешла на шаг, когда ноги коснулись пушисто затравеневшей межи. Поле позади волновалось колосом поспевающего хлеба, его пряный запах уже стойко держался над разрастающимся под сиянием утреннего солнца голубым простором тихо дышавшей земли.

Подумав, Комарков упрекнул себя за оплошность. Поторопился пристращать – поспешная угроза Марине обернётся ему во вред. Не умолчит же она об этом, расскажет поселковцам. Лучше было бы поговорив повежливее, вызвать Марину на сочувствие. Погорячился явно напрасно. Надо извиниться. На минуту Комарков успокоился – от ожидания встречи с Мариной.

Войдя в избу, он постоял у дверей, выжидая сказать, зачем появился. Марина уловила винный запах, опешила и, не вымолвив ни слова, отошла в затенённый угол прихожей.

– Не ждала? – посмелел Комарков. – Не бойся. Я по добру к тебе.

– Мне нечего бояться.

– А с поля стриганула. Как ураганом сдуло.

– Не могла вытерпеть твоего дикого взгляда.

– Не прибавляй, Марина. Это я понарошке нахмурился, а ты помыслила чёрт знает о чём. Ещё я посчитал, что ты подумала обо мне плохое. Это же не так?

– А как?

– Я сам дал повод к твоей ошибке. Ты ведь увидела ту же «стрелу», только на другой деляне без названия. Техники, мои помощники, виноваты – забыли поставить таблицу. А меня извини.

– Шёл бы, Геннадий, домой. Устал, отдохнуть тебе надо.

– Не, я ничё, Марина, усталости не чувствую. Я, Марина, ты поверь… Выведу могучий сорт пшеницы. Ещё позавидуешь… А пошто я стал такой, как счас? Хотел перед тобою быть хорошим… Ты бы за плохого не пошла. Тебе надо человека со славой, именитого. У меня имени не было. Ты отвергла меня… И виновата, что я пью. За твоё здоровье – тоже. Пойми и оцени. Тебя я ценю. За добро платят добром.

– А за подлость отвечают презрением.

– Да… Но вины моей перед тобою нету, Марина… Саня уехал… Бросил тебя… Женщину с ребёнком оставил. Неужели простишь ему?

– Это моё личное дело, Геннадий Лаврентьич. Иди отдыхай.

– Я от души, Марина… Нам с тобою ссориться не стоит.

– Негодяям не прощают.

– Я?.. Я хотел людям добра. В конечном счёте – появись моя «стрела» – люди сказали бы мне спасибо. Помешал Санька Егоров… Пусть его теперь клянут люди. Мне не дал и сам ничего не сделает.

– Не «стрелу», а «таёжную» выведут на поля другие учёные. Есть кому это сделать. Я всё теперь поняла. Не верю ни одному твоему слову. Уходи!

– Марина!

– Уходи!..

Выйдя из избы, Комарков приостановился на крыльце. Поглядел вокруг, словно выбирал ту дорогу, по которой предстояло пойти.

С затвердевшей в груди болью Марина села на табурет, стараясь отвлечься от разговора с Комарковым, но он будто и не уходил. В глазах маячило его побледневшее лицо, в уши колотил «извини» надломленный голос.

…Задержала Комаркова наплывшая песня, знакомый её мотив. Откуда? Должно быть, с поля. Ну, точно: оттуда. Песня – тихий, щемящий шёпот колосьев. Верно, заговорила «таёжная», что-то сказать захотела. Почему же так поздно? Не надо Геннадию сейчас никаких вестей. Что надо было, услышал. А вперёд забегать незачем. То, что будет, чему сбыться, придёт само собой.

Верно говорил Иосиф Петрович, колос – существо живое, и, стало быть, песня ему тоже подвластна. Не верил Геннадий: не понимал, как могут петь хлеба. Слышал пение птиц, всякие разговоры животных – о растениях так не думал. Они раскрывают свою душу, верно, только в особых случаях. Почему сегодня – не раньше, не позднее? Странно! А может, поёт какая-нибудь птаха? Рядом, за стрехой, сидит, заметила Геннадия и стала веселить весенним напевом. Нет, волшебствует не птаха! Напев не из близка – вон у него какая длинная дорожка. Там, в поле – её начало. А здесь, где стоит Геннадий, конец, дальше дорожка не уходит, оборвалась, как перед пропастью.

Для него, Геннадия, послана эта песня. Кто порадовал? Знал о ней Иосиф Петрович и берёг до поры до времени. И вот пришёл черёд – послал. Зовёт к себе, что ли? Комарков испуганно встрепенулся, опомнился, где был и что делал, влекомый не желанием, а привычкой идти, спустился с крыльца и ступил за ворота.

…За посёлком, над горизонтом, у леса догорало закатное солнце. Вот-вот оно готовилось упасть за означенную кромку.

…Солнце укатилось за горизонт, а закат всё ещё переливался радужным разноцветьем. На самом изломе, на линии горизонта, светло-розовая полоса была ярче. Но через некоторое время она потускнела, зато веселее засветились другие.

Комарков шёл, не замечая красоты заката. Он только обратил внимание на вдруг выскользнувший из глубины горизонта и тут же сломившийся в бездонье огненный луч.

Над землёй побрела холодеть сумеречь. Надвигалась уже ожившая тишиною ночь.

Зная, что некуда, Комарков, скованный мыслью о вечной власти земли, всё-таки торопился.

Глава XX

Как-то сразу полюбил я тихое, неброское село Родники. Приглянулись две изогнутые его улицы с рукавчиками-проулками. Проулки в Родниках, заметил с первого разговора с Серафимой, будто бы тут главные, потому что именитые – то Вьюгинский, то Баяинский, то Ознобовский. Перед ними тускнели пока безымянные улицы. Такая уж, видно, традиция – называть проулок по имени того, кто первым там поселился. Ещё поприметил: родниковцы с бережью хозяйничают в своём поселении.

Утром поднимаемся рано, вместе со своей хозяйкой Серафимой. Она не залёживается. Работа такая – на ферме свинаркой. Опоздай накормить животину в привычный для неё час – поднимет истошный визг, переполошит всех родниковцев.

Было однажды, чуть промешкала Серафима с кормом на подворье – на визг сразу примчал Ознобов. «Что стряслось, Серафима?» – «Ничё». – «А свиньи бунтуют? Думал от огня, от пожара…» – «Им чё делать? Одно у них занятье: есть просют».

Серафима расторопна, шустра. В её руках горит любая работа. До ухода на ферму успевает сладить со своей скотиной – во дворе корова, качерик, поросёнок да несколько овечек – накормит, напоит, потом напечёт гречневых блинов, позавтракаем, а тогда уж она, всегда спохватываясь, что опоздала, бежит на работу. Сочувствую женщине, у неё много дел, устаёт. Это ладно ещё не сидят семеро по лавкам. Муж Серафимы ушёл на фронт с действительной и погиб в первые месяцы войны, пропал без вести – так и не успела обзавестись она детьми.

Попервости удивился: зачем Серафима держит столько скота. От жадности, что ли? А когда спросил, застыдился хулящей думы. Развеселил Серафиму мой вопрос.

– Ты, Саша, рази сам не догадался, почему держу всякую живность? Выращиваю да отдаю в Фонд обороны. Надо?

– Надо!

– Ланись тёлку да три овцы отвела. И нынче качерика да несколько овечек готовлю.

– Это похвально!

– Иначе-то, Саша, нельзя. Как на фронте-то без нашей помочи обойдутся?

Хозяйка со мною ласкова, обходительна, замечаю: ценит солдатские заслуги. Но смущают горшочки и банки, которые расставил с позволения хозяйки на всех окнах хаты. В посудинках проращиваю, проверяю семена – сколько посеяно, сколько взошло да на который день. Занятие это Серафима считает забавой, пустяковиной, но смотрит на всё с интересом – ради любопытства.

Вчера пожаловалась она на трудности, попросила помочь. Клетки порушились в свинарнике – надо поправить. Ознобов – хозяин заботливый, но и у него всё чего-то не хватает, не может собраться с силами. Ругай не ругай его – некого послать на ферму.

– Плотник я бросовый, – отозвался на просьбу Серафимы.

– Да хоть как. Как сможешь, Саня, – просяще посмотрела Серафима. – Сама помогу, Данила Севстьяныч, может, пособит.

Ну вот как отказать. День выдался дождливый, попросил Ознобова подвезти дранья, взял топор, пилу, пошли на ферму.

– Тут у тебя, хозяюшка, неделю надо крутиться, за день не осилишь, – говорю Серафиме.

– Да хоть большие дыры позабьёте, и то ладно, – Серафима рядом с нами, не отходит – то поможет отпилить драницу, то попридержит её, когда присаживаем на гвозди. А сама без умолку рассказывает, посвящает нас в свои заботы и хлопоты.

Толчёмся в свинарнике, слушая неутомимую Серафиму, а у самого не выходит из головы уборка. Вот-вот надо посылать на жатву всё, что есть – комбайны, жатки, а возможно, придётся пускать в дело и серпы на холмистых массивах.

Серафима как-то сказала, что серпами надо убирать прежде всего семенные участки. Это чтоб побольше запасти надёжных семян, при серпе не потеряется ни один колосок. Верно толкует хозяйка, так и возьмём «таёжную» всю до единого зёрнышка.

Работу закончили вечером. Серафима повеселела:

– Ну, вот теперь душенька моя может успокоиться. А то всё маета стояла: клетки порушены, разбегутся мои хрюшки да потеряются – живая тюрьма… Вечером хозяйка приготовила праздничный ужин. Собрались соседки-солдатки. По какому случаю такое событие? Узнал за столом, когда хозяйка подала чай с душистым клубничным вареньем и объявила, что сегодня день её рождения. Мы сердечно поздравили её и пожелали долгих и счастливых лет жизни.

За чаем да разговорами просидели допоздна. Утром поднялись чуть свет – и за дела. Серафима – на ферме, я – в поле, отец – в подеревной (председатель попросил исправить телеги-бестарки – скоро понадобятся для перевозки хлеба).

Время шло скоротечно. Хлебная нива заметно набиралась осенней желтизны. Светлел лес. Ниже опускалось небо. Птицы стабунились к отлёту на зимовку.

Близилась жатва. До начала её я собирался с отцом попроведать Марину и Степанку и пригласить их на житьё в Родники.

Дела обернулись по-другому.

Глава XXI

Не сразу, спустя неделю после моего отъезда в Родники ощутила Марина прибывающую в душе пустоту – что-то тайком, без спроса, отделялось и удалялось, а легче не становилось: в пустое пространство ложилась каменная тягость.

Утешение, и то будто занятое у кого-то другого, приходило, когда были рядом Степанка да школьные детишки. Не окажись их – захлестнула бы жгучая тоска. Дети несли радость каждый день и каждый свою, похожую лишь тем, что эта радость была общая – и Марину, и детей наделяла смыслом полезной жизни.

Марину всей душой охватило это чувство в один из дней уже на склоне лета. Пришла она с ребятами на опытное поле в этом сезоне последний раз посмотреть посевы – завтра-послезавтра начнётся уборка. Хлеб скосят и обмолотят, и поле поблекнет: без колоса оно – осиротелое дитя, и пока народится новый, ожидать целый год.

Утро радовало – неярким светом, лёгким, приятным касанием тепла и новыми, ещё вчера невиданными красками. Природа, готовясь к переменам, принялась облекать себя в осенний наряд. На припольной меже уже сникли схваченные утренними заморозками, ещё недавно ярко-синие цветы вязиля и розовые – клевера. Как напоказ (смотрите, какие мы бравые!) вышли на опушку ближнего перелеска в оранжево-красных сарафанах робкие модницы осины.

Рядом с полем – берёза. Старая-престарая. Её облепленные чешуйтато-жёлтыми серёжками ветви свисли до самой земли. Время от времени берёза роняет пожелтевшие листья. Покружась среди других, ещё держащиеся за материнское тело, они ложатся рядом с ним согласно и покорно – отшелестели, пора на покой!

Марина смотрит на старую берёзу с тихой грустью. Грусть пришла от приспевшего сравнения – подумала о тётке Дорине. Приютилась же мысль такая! Да не так это уж и диковинно: берёза и тётя Дорина роднились одной судьбой – старостью. Теперь ею, старостью. Марина не знала, могла ли сравнить их, когда были молодыми, а вот сейчас приблизила. Смиренные и покорные, успокоенные своими преклонными летами старушки! Марина ещё молода – жить да жить! Радуйся счастью! Откуда же тогда и зачем притекла эта тихая грусть? Марина её не просила. Кого удивили? Самоё себя. И сама-то Марина, если подумать по-житейски хлопотливо, одной стороной своей судьбы похожа на тётку Дорину. Не обошла беда ни ту и ни другую. Дорину Семёновну уже много лет мучает какая-то хворь – не в силах помочь ни доктор, ни знахарки. Марина считает: беда от переживаний – единственного сына Николку не дождалась с войны тётка Дорина. На кого в бессильной старости понадеется? А сама Дорина Семёновна думает по-другому – будто наказал её Господь. По глупости ещё в молодые годы, после рождения Николки соблазнилась сделать аборт. И всё. Больше рожать детей перестала и здоровья не стало.

– Не надо было делать злодейства, – говорила Марине тётка Дорина. – Большой грех взяла на душу. Вечный грех. Вот он и мотает доселе. И, видно, теперя уж и не перестанет. Остерегайся такой напасти Марина!

Теперь Дорина Семёновна всей душой привязалась к Степанке. Накормит и обиходит, починит одежонку и сладит обувку. Что-то постоянно наговаривает парнишке. Родная бабка! Иначе не скажешь.

Тем и старалась успокоить Марину. Старалась так, чтобы лучше и вовремя вышло. Поздно, бывает, совсем ни к чему.

Ребятишки, осмотрев деляны, разбежались по лужайке и перелеску. Смех. Весёлый говор. Жизнь. Радость. «Даже трудное детство – всегда радостная пора!» – думает про себя Марина.

Кружат и кружат мысли возле Марины. Как пчёлы вокруг цветка. Мысли далеко не улетают – все рядом да около. Свои, не чужие, ищут пристанища они, спутники судьбы…

Перед глазами встают и вместе и поочерёдно то Ефим Тихоныч, то тётка Дорина. Чаще они. Да ещё Геннадий Комарков. Тому-то, Геннадию, и не надо бы показываться – совсем некстати. К чему? Только бередить душу! А он выпячивается, выходит наперёд, даже меня затеняет. Да ещё с каким-то злобным укором: «Ты во всём виновата, Маринушка! Не Саня и не я – ты! Всё по волюшке твоей началось и свершилось. Может, худого и не хотел, а получилось. И вызрело скоро. Плохое и негодное долго не таится, у них свой характер и своя страсть показаться…»

Я-то в чём виновата, думала Марина. К пожару не причастна. Пшенице другого названия не давала и от людских глаз её не прятала.

Нет, что-то жило в Марине такое, от чего зародилась неприятная и пугающая её мысль. Было!

И опять мыслью своей возвратилась Марина в прошлое. Удержаться бы – не могла: потянуло, как на покаяние.

Вспомнилась первая встреча с Комарковым на опытном поле. О ней Марина и думать-то после никогда не думала. Ну, встретились. Шутили. Марина, как бывало в детстве, смеялась задорно – развеселилась.

Прошло три дня, как Геннадий возвратился на станцию – ездил в центр госкомиссии узнать о результатах двух образцов пшеницы. Склоняя к шутке, попросил:

– Посочувствуй, Марина, бедному учёному: миновала удача. Сорт забраковали. Сидят там седобородые старцы. Роются…

– Не похоже, что ты неудачник – такой весёлый.

– Нет, правда: зарубили!

Марина хохочет:

– Раз худые – зачем отправлял?

– Тебе ль знать – худые!

– Медь не сделаешь золотом. Видела, что за образцы повёз на сортоиспытание… Взяла колос, а он наполовину пуст. Зёрна – на земле. Осыпались – на прокорм птичкам.

– Ну, ты тоже мне – скажешь, как пальцем ткнёшь в небо. Ведь наврала?

– Ха-ха! А что сам-то не видел? Я усмотрела, а ты – нет? Зоркий парень!

– Тебе смешно?! Говорю же: зарубили старцы! Слепцы! У них всё наоборот вышло. В той пшенице, о которой говоришь «осыпается», заметили другое – вроде бы она не засухоустойчива.

– Ну, а что второй образец?

– Тот низкоурожайный.

– Так и подумала.

– Да ты что – чародейка?

– Да какая я чародейка? Просто биолог. Где от науки что-то знаю, а где и сама догадываюсь.

– Раз понимаешь больше – иди ко мне в помощники. Спокойнее будет, чем в школе.

– Неужели, возьмёшь? Вот не думала…

– Счастлив буду. Мы с тобой выведем отличный сорт пшенички. Те два – чёрт с ними… Новый окупит их оба. Есть он!.. Будет, Маринушка! Скоро!

– Чудак думками богат… Я почему-то твой хороший сорт не видела.

– Где же ты его увидишь? Он у меня в секрете. Побаиваюсь показывать – могут сглазить… Есть людишки завистливые, говорят, уросливые они.

– Ты плетёшь что-то, Геннадий?.. А в помощники я к тебе не пойду. Не зови. Останусь с детьми. Мне нравится быть с ними. Помощниками твоими станут мои ученики. Кто пожелает.

– Ждать их – песня долгая.

Было… Был такой полушутливый разговор. Помнится, только Дорине Семёновне и сказывала о нём. Больше – никому. И случая не выпадало, да просто не находила нужды – мало ли о чём говорят меж собою люди, поговорили да забыли.

Тогда же в первый раз, подгадав к моменту, Дорина Семёновна и намекнула:

– Генка-то парень работящий. И дома, и в поле – всё об одном, о своей пшеничке печётся… И о тебе, Марина: чуть что – вспоминает. Жалеет. Такая молодица без мужа осталась. Вроде, замечаю: любит он тебя. Сама-то ты не позаприметила?

– Нет, не заприметила.

– А приглядись, милая. Может, и твоё сердце отзовётся. Ладно ль парня мучить? Чем ты его покорила? Как-то сам он проговорился: с первого погляда запала ты ему в душу – и до се отойти не может. Любовь-то она не картошка – не выбросишь в окошко.

Тоска… Грусть… Не от того ли всё это, вернувшегося из прошлого, разговора? Не пошути тогда Марина над Геннадием по поводу его неудачи с первыми образцами пшеницы – он, возможно, и не стал бы искать лёгкий путь к быстрой славе: ты не верила, а вот посмотри… Смотри и завидуй, зазнайка!

А Геннадия, не дай бог так никому другому, затянуло в глубокий омут.

Неужели всё обернулось из-за несчастной любви?

И не сделай худого Геннадий – не было тогда повода в драку пускаться и Александру. Пришёл да жил бы спокойно, стали бы вместе с ним вести опыты – как было и как должно быть.

Мысли кружат и кружат – всё рядом да около. И Марина, не решаясь отпугнуть их, всё спрашивала себя: виновата ли в чём она и можно ли было сделать по-другому, чтобы предотвратить беду?

Успокоительного ответа не находила. И рядом – никого не спросишь.

Никто не посочувствует. Даже тётка Дорина и та пожурила:

– Сама ты, Маринушка, рада я ошибиться, от счастья своего убёгла. Саню-то уж могла подле себя сберечь!

Тётке Дорине в чутье не откажешь – видит: человек уехал – значит, в семье нелады… Порой и сама Марина (силой милому не быть) соглашалась с разлукой – жить ей одной со Степанкой. Вырастит сына, а там видно будет, найдётся какой человек по душе – выйдет замуж. Можно будет и выйти – совесть чиста: мужа с войны ждать обещала и дождалась, а что потом случилось, тому Бог судья.

Подумала и засовестилась: она ли подумала? Как осмелилась – Саня-то рядом. Его же голос услышала: «Не торопись, Маринка! Я о тебе помню и твой отдалённый голос тоже услышал. Это – твой! На другой бы не отозвался».

Прислушаться к сердцу – то и было невидимое встречное течение нашей привязанности друг к другу. Течение расторгнутой любви. Её продолжение. Значит, не ушло в забытьё и её начало. Можно любить и не видя рядом с собою любимого…

Глава XXII

Вначале было так, что исчезновение Комаркова тревоги ни у кого из поселковцев не вызвало. Мало ли куда понадобилось ему по своим делам: воля его уйти на рыбалку или в лес – добыть зазевавшегося на суку глухаря. Он и раньше, бывало, без всякого спроса, отлучался по своей прихоти, да возвращался цел и невредим. Не подумали поселковцы о чём-либо худом и на этот раз: эка беда, не такой человек, чтобы дать в обиду себя – утолит жажду холостяцкого бытия и снова обретёт вид порядочного человека. А если кто спросит, где был и что делал, тут же найдётся с ответом, мол, отлучался в колхозы по весьма важным делам – изучал там состояние семеноводства. Верили человеку, что так и есть, хотя на самом деле ничего подобного не было. И Марина лишь на вторые сутки смутно почувствовала неладное: скрылся Геннадий от гласного позора.

Может, приютил человека в своём зимовье дядька Ефим? Пойти да узнать? Собралась Марина и, улучив свободное время, пополудни отправилась к зимовью.

Тропа кралась между раскидистых ивовых кустов над берегом Нии, Марина шла и перебирала в памяти давние и свежие события. Снова представилась встреча с Комарковым после пожара.

Марина, ещё не пришедшая в себя от глубокого потрясения, сидела на крыльце и, обняв за хрупкие плечики сынишку, уговаривала его пойти спать. Степанка хитро упрямничал:

– Мамка, сделаем так… Спать не будем.

– Почему?

– После успеем.

– Головка заболит от бессонья.

– Нет. Хочу посмотреть, как солнышко всходит.

– Ты видел, как оно и всходит, и заходит.

– Ес-сё хочу… Когда солнце светит, мне не страшно.

– Ты чего-то боишься?

– Ага, буюсь, – Степанка задумался. – Вдруг изба наша запылает. Это страшно.

– Такого, сынок, не будет. Мы же с тобою смотрим, чтобы плохого не случилось.

– А-г-га, – уже в полусне сказал Степанка и, расслабившись, склонился на материны колени.

Марина унесла Степанку в избу и положила в кроватку.

– Спи, мой малышка, – погладила по головке и вышла в сени – закрыть двери. На крыльце, в полутьме неподвижно стоял Комарков. Увидев его, Марина оробела.

– Геннадий? Так поздно!

– Иду от хранилища, бывшего хранилища… Попутно я, Марина.

– Слышала, там и семена «таёженки» сгорели.

– Да, Марина.

– Все? Вот горе-то!

– Ты не переживай, Марина… Случается ещё хуже.

– Хуже-то некуда! Столько трудов пропало.

– В моей коллекции есть другой сорт хороший. Он ни в чём не уступит «таёженке». Скоро я передам его в питомник конкурсного сортоиспытания… А «таёженка» всё-таки была не из лучших…

– А Иосиф Петрович хвалил её!

– Зря хвалил. Все старики мудры превозносить весьма скромное до значительного. А мой новый сорт… мировую славу заслужит.

– Сомневаюсь, Геннадий.

– Почему?

– Ты ещё молод, чтобы создать добрый свой сорт пшеницы и думать, что она прославит тебя.

– Вот увидишь… Я на ветер слов не бросаю. И ты поможешь утвердиться мне в жизни.

– У нас разные судьбы, Геннадий…

– Сегодня. А завтра?

– И завтра ничего не изменится.

– Ну, ладно. Об этом потом. А сейчас разреши побыть с тобою. Один я до утра скуки не вынесу.

– А чего тебе одному быть, когда составить компанию могут другие, знакомые твои и друзья. Иди к ним, а мне, извини, отдохнуть надо. Завтра закончу последнюю курсовую работу и вечером поеду на сессию. Если экзамены сдам успешно, домой вернусь третьекурсницей.

– Желаю удачи, – Комарков молящим взглядом посмотрел на Марину. – Я не надолго. Спрошу и уйду. Как мог пожар случиться: бросил кто нечаянно спичку или, может, по-другому вышло. Как ты считаешь, Марина?

– Я не видела, поэтому судить не могу. Покажет расследование. Оно, конечно, состоится.

– Судить ты не можешь, но тебе дозволено не меньшее – сопоставлять и предполагать.

– Это, по-твоему, позволительно? Есть ли у нас право утверждать или отрицать то, чего не знаем.

– А я подумал… Тебе, Марина, скажу. Чтоб только дальше не разнеслось. Склад поджёг, наверно, свой человек.

– Почему так считаешь?

– Огонь-то из склада пошёл, от семенных снопов «таёженки». Сразу от них… Значит, кто-то без колебания решил навредить Иосифу Петровичу. Ну, и мне, само собой разумеется: «таёженка» – наше общее детище.

Марина нахмурилась.

– Я не согласна с тобою, Геннадий.

– Почему?

– Не верю тому, чтобы в нашем посёлке кто-либо явно соблазнился навредить человеку, который всю свою жизнь посвятил людям. Такого негодяя нету у нас.

– Мог из другой деревни прийти…

– А те что, не знают, кто такой Соснов и что делает он? Знают. Хлеб-то его едят! Вот и подумай: кто же на прямой урон сам себе согласится.

Комарков прислонился к перилам крыльца и склонил голову. На его лицо лёг холодный лунный свет, и теперь Марина приметила, что Геннадий не такой опечаленный, каким представляла его, увидев на крыльце. Даже прокрадывается улыбка, только, кажется, не его, броская и размашистая, а вроде бы чужая, со стороны – пришла и попросилась, но Геннадий её не принимает – рано явилась, весёлая, подожди, взять не готов. А она всё ластится, льстивая, и поддразнивает – то прикоснётся, то, будто испугавшись кого-то, скрывается. Человек как бы видит рядом такого же другого, своего двойника, но понять друг друга они не могут… Геннадий выпрямился, и лунный свет, падавший на его склонённую голову, исчез. И человек стал другим, вроде весь погрузился в туман – кто стоит, сразу не узнаешь.

Комарков разбередил воображение Марины, и она, уяснив, что пожар возник так или иначе при участии человека, склонилась всё отнести на счёт мальчишеского озорства.

– Геннадий, а может, огонь заронили ребятишки? Ты не видел их вечером возле склада?

– Да, вспомнил, – оживился Комарков, – слышал я там уже в потёмках ребячьи голоса.

– Ну, вот… Возможно… Кто знает…

– Конечно… – Геннадий облегчённо вздохнул и ушёл успокоенный разговором с Мариной.

На поминках Иосифа Петровича Комарков сидел рядом с Мариной и клялся продолжить его дело, мол, только он способен на это, другого такого человека на станции нету…

Марина заметила тогда слезу на щеке Геннадия. Чуток Геннадий к чужой беде! Марина поверила в его искренность. И только позднее, когда случилась беда, замаячило смутное предчувствие, что тогда-то и решил Комарков «таёженку» переименовать. Теперь можно: Иосифа Петровича нету, Александр Егоров пропал без вести – схватить за руку некому.

Теперь тайна приоткрывается. Проясняется всё, что слышала и чему не хотела ранее верить Марина.

Старался Комарков следы «таёженки» замести, на хитрости оказался ловким. Вишь, как повернул: поначалу распустил слухи о гибели «таёженки» при пожаре, потом – об исключении из опытов. На делянах высевал её под названием «стрела». Были деляны с «таёженкой» и без пометок.

Марина нашла исконную «таёженку» на деляне без этикетки… Тропы ведут к большой дороге. Как ни ловчил Комарков – всё обернулось к «таёженке». По-другому быть не могло: «таёженка» жила и ждала, когда вернётся к ней её родное имя…

Шла Марина и хотела встретиться с Комарковым побыстрее.

Солнце склонилось далеко за полдень, а пекло, как в пустыне. В просветах между кустов, когда туда заходила Марина, обдавало стойким жаром. Она пыталась скрыться в тени стоявших поближе к реке старых ветвистых ив, но и там прохлады не ощущала. Даже и река, вся залитая звонким сияющим светом, казалась с водою, нагретой до кипятка.

– А небушко-то какое! – подняла голову Марина. – Как вымытое: ни облачка… Жарынь продержится до самого вечера, – подумала с тревогой: «Это к перемене погоды, накатится гроза».

Дядьку Ефима, в светлой ситцевой рубахе с распущенным подолом, в сдвинутом на затылок картузе, Марина увидела издали. Старик собрался на рыбалку – закинул на правое плечо удилище и вёсла, а в левой руке держал корзину с сачком.

– Дядюшка Ефим. Подождите! – крикнула Марина.

Он огляделся вокруг, не понимая, откуда послышался голос, но, повинуясь, снял с плеча снасти и положил на бревно. Корзину и сачок поставил на землю. Марина подошла скоро и, переведя дыхание, поздоровалась.

– Хорошо, что я застала вас, дядя Ефим, – сказала Марина, не ожидая, когда тот спросит, зачем появилась. – Надо поговорить…

– Какой у тебя разговор-то, доченька?

Марина вздохнула:

– А серьёзный, дядя Ефим. Геннадий Комарков куда-то исчез из посёлка. Вас он не навещал?

– Был, – дядька Ефим поразмышлял. – Позавчера. Ушёл под вечер.

– Долго он пробыл?

– Часа три-четыре.

– А я подумала: он и сейчас у вас. Раньше был гостем частым.

– То раньше… Ныне редко встречались. И в этот раз особых разговоров не было. Немного погутарили об охоте да о рыбалке – на этом, можно сказать, и кончили.

– О Саше не вспоминали?

– Его не касались, Марина Николаевна. Геннадий умолчал, и я не стал заводить старую песню. Ни к чему.

Марина ожидала, что дядька Ефим пояснит, мол, Комарков скрылся от людского общения после предъявленного ему Александром обвинения. Справедливо оно или нет – старик не знает, а то, что затаился Геннадий – примета плохая. Легло что-то тяжкое на сердце его – вот и уединился, чтобы тревогу развеять.

Дядька Ефим заметил: Марина взволнована, надо успокоить и, может, получится, если позовёт испробовать свежего квасу. Позавчера принёс из дому квасники и поставил настаивать в двухведёрной кадушке. Напиток должен уже поспеть. А коли Марина захочет поесть, то ещё уха не остыла, снял её с костра недавно.

Марина не отказалась – ни от квасу и ни от ухи. За столиком, смастерённым из свежих сосновых досок, не потерявших ещё первородной желтизны, Марина сидела, напоминая девочку из сказки. Шла та по лесу, заблудилась и очутилась в красивом тереме в гостях у доброго человека.

Марина с тропы своей не сбилась, а что пришла в терем к приветливому его хозяину, – не сомневалась. Терем стал краше, чем прежде, – добавилось всяких чудесин. Приметила несколько человеческих фигур и зверей. Понаделал их дядька Ефим из корней да комлей деревьев. Подумала: возьмись за это дело она – вряд ли бы что получилось. Одарён старик художническими задатками. Открылась спросить:

– Дядя Ефим, а давно ли вы увлеклись интересной работой?

– Увлёкся недавно, Марина, а знал, что могу, с детства. Только не придавал этому значения. Считал бездельем. А под старость лет руки сами потянулись, мол, пора сказать, на што способны, – дядька Ефим повеселел, молодо сверкнул глазами. Спросил, зная, что ответит:

– Тебе нравятся мои безделушки?

– Нравятся, дядя Ефим. Да это совсем и не безделушки – творения мастера. Им место в музее!

– Неужели, Марина?!

– Правда, дядя Ефим, – помолчала, сомневаясь, что откликнется её себеседник. – Дядя Ефим, хочу спросить, не подарите ли какую часть своих произведений музею нашей школы?

Старик с прищуром взглянул на Марину, потом перевёл взгляд на свои творения. В загадочном молчании прошли одна-две минуты. Однако дядька Ефим успел подумать о многом. Вспомнил случай совсем недавний. Появился в его тереме какой-то изысканно одетый незнакомый человек в очках, с окладистой бородой. Представился: искусствовед, занят научными изысканиями. Пристрастно оглядел терем и все его украшения. Изумился и спрашивает, сколько, мол, запросит хозяин, если гость предложит продать экспонаты. Ефим удивился. И в голову никогда не приходило такое – продать. Купец, что ли, какой он. Гость повёл дальше, мол, разговор затеял серьёзный и готов выложить за изделия тысячу рублей. Ефим замер в ожидании, чем дело кончится. Не отвечает гостю. Тот снова спрашивает: «Мало?» Если мало, добавит. Тогда Ефим узрел: одолевает спекулянт. Ему во что бы то ни стало надо завладеть Ефимовыми «игрушками», старику они ни к чему, а искусствоведу нужны позарез, как живой пример неувядающей силы народного творчества. Вишь, какую взял ноту высокую. Сыскался ценитель добра! Ефим измерил гостя презрительным взглядом: «Истинная красота, мил-человек, бесценна!..»

Рассказывать Марине о встрече с искусствоведом старик посчитал делом необязательным. К чему знать ей о том, что живёт какой-то скупщик драгоценного товара. Лучше порадовать Марину добрым словом. Сказал, волнуясь от радости:

– Всё, что есть в этом тереме, я отдам нашей школе. Пусть детки радуются.

– Себе оставьте несколько, дядя Ефим, – посоветовала Марина.

– Пустой терем не будет. Руки целы, голова свежа – новых «жильцов» наделаю…

Марина поблагодарила дядьку Ефима и засобиралась в обратный путь.

За порогом терема весело сказала:

– До свиданья, дядя Ефим! Скоро приду с ребятами взять подарки.

– Погоди, доченька! – спохватился спросить дядя Ефим. – От Сани что слышно или нет?

– В Родниках он устроился. Колхозным агрономом.

– Надолго?

– Не знаю, дядя Ефим.

– А вы к нему не собираетесь?

– Он пока не приглашает.

Отойдя от терема по затравяневшей тропе к берегу Нии, Марина заметила в её низовьях чётко окаймленную на голубом небосклоне густо-синюю тучу. Она стояла над темневшим залесенным берегом реки и, казалось, тяжело и медленно разворачивалась в её сторону. «Не застала бы в пути», – с тревогой подумала Марина, предчувствуя грозу.

С Нии потянуло прохладой. Марина прибавила шагу. Туча, приближаясь, шла следом. Вот она уже совсем близко, почти над головой, ворочаясь, разрастается. Подобрав до колен подол платья, Марина побежала. Тропа вывела на окольцованную лесом большую поляну. Ноги словно подкосились, и Марина, вдруг охваченная ещё непонятной тревожной радостью, остановилась. Надо идти или бежать, чтобы не застигла гроза, а Марина не может сдвинуться с места, как завороженная, смотрит вокруг. Местечко показалось знакомым. Да это же та поляна, где повстречал на вечеринке Александр Марину! Тогда здесь было шумно и весело. Разливисто звенели песни… Вызвавшись поиграть в «запятнашки», Марина, скрываясь, побежала к берегу Нии… Сегодня здесь тихо, и всё кажется по-другому. Замерли в молчаливой грусти берёзки и сосны, родные, её Маринины, берёзки и сосны. Первое время, после проводов Александра на службу в армию, Марина часто приходила сюда и любовалась весёлыми деревцами – казалось, что они помнят Сашу и всех других, теперь далеко уехавших парней, и встреча с деревцами становилась свиданием с друзьями. С течением времени, когда появился на свет божий Степанка, Марина стала приходить на поляну реже, но помнила о ней всегда. Вот как бывает: что-то, как эту поляну, человек запечатлевает на всю жизнь… Марине чудилось, что вот-вот кто-то её окликнет, она, конечно, хотела услышать голос Александра, но кругом покоилась пустынная тишина.

Поляну закрыла тень – нависла туча. Всё же подкралась, зловредная. Посмотрела Марина на небо и обомлела от прихлынувшего чувства страха. Туча, похожая своими очертаниями на громадную птицу, распростёрлась прямо над поляной. И впрямь хищная птица – беркут! Крылья по сторонам – на полкилометра. Голова с длинным крючковатым клювом виснет к поляне. Лапы с растопыренными когтями готовы вцепиться в плечи, отродясь не видела Марина такого небесного чудища. Ветром бы отнесло его, что ли! Марина, успокоив себя мыслью, что туча скоро пройдёт, присела на корточки. Желание оказалось обманчивым. Беркут опускался всё ниже и ниже. Поляну осветила голубым огнём стреловидная молния. Рыкнул раскатисто гром, и разом хлынул проливной дождь.

Марина вспомнила про рыбацкий шалаш, видела его раньше поблизости от поляны и, поборов боязнь, пошла.

Крыша шалаша полуразрушена, но Марина всё же нашла целый её уголок, покрытый драницами. Присела на чурбачок.

Капли дождя стучали по дранощепинам гулко, время от времени небо крестили молнии, но Марина видела только их ровно рассеянный по поляне отблеск.

Гроза не утихала. Страшно и тревожно было её своевольное буйства. Казалось, в грозовом гневе содрогается вся земля, и не будет ему ни конца ни края.

С новым каскадно-раскатистым ударом грома Марина ещё острее почувствовала гнетущее чувство одиночества и жажду неразделимости её судьбы с судьбою Александра. Будь он сейчас здесь, рядом – разве испугалась бы грозы? Не стала бы она прятаться в шалаше – стояла бы посреди поляны, чтобы Саша полюбовался её смелостью.

Воспоминания теснили грудь, прося выхода. И все – к близкому прошлому. Вроде это было совсем недавно… За широким столом в небольшом зале их домика полно гостей… Тосты за молодожёнов, за любовь, за счастливую семейную жизнь. Отзывается в ушах многоголосье «Г-горрь-к-о-о!..». Потом, ночью, когда гости разошлись, Марина в который раз подумала одно и то же – что привалило к ней долгожданное счастье. Она, не уставая, ласкала своего Саню, и эта ласка отзывалась в её душе приливом неизбывной радости… Где теперь радость и счастье?! Один призрак от них. А может, и сейчас что осталось от той счастливой поры? Тревога ожидания осталась! Но есть и в этой тревоге что-то особенное.

Удивляются люди: что выжидает Марина Александра, когда ежедневно война уносит тысячи жизней. Чудные же люди! Как не поймут-то они: Марина проводила Александра – значит, должна ожидать. Кто же другой-то будет, если не она?.. Это её теперь святое дело.

В промежуток между раскатами грома послышались шаги. Марине показались они близкими – напрягла слух и, побыв так некоторое время, решилась выглянуть в проём шалаша.

Негромко спросила:

– Кто там?

Ответа не последовало. Среди кустов в частой сетке дождя, уже поодаль, промелькнула человеческая фигура. Силуэт её исчез скоро, и Марина не разобрала, кто прошёл: свой или какой совсем чужой человек. Заметила только – прошёл в направлении зимовья дядьки Ефима, да ещё подумала, что не знал прохожий о сидящей в шалаше Марине, а то мог бы зайти.

Марина приподнялась с чурбака посмотреть, скоро ли минует туча – синяя птица, и ощутила в эту минуту резкий толчок внутри, в боку пониже груди. Отчего? От усталости или навеянного грозою страха? Вернулась и присела на чурбачок. Толчок внутри повторился – теперь резче и продолжительнее. Марина ещё не понимала, что с нею происходит, и замерла в предчувствии светлой, всеобновляющей мысли. Эта мысль уже жила рядом, но ещё не осмелилась потревожить – послала только известие, что идёт. Скоро будет!

Гроза поутихла. Гром стал реже и слабее. У Марины отлегло от сердца – вот-вот ливень кончится, и она пойдёт по освежённому лесу домой – заждался Степанка.

Всего на минуту отвлеклась Марина, потянувшись мыслями к дому, и снова сосредоточилась в ожидании внутреннего голоса. Ей и в самом деле показалось, что этот голос живет внутри неё, и она даже услышала его при первом движении вдруг ожившего там существа. Нахлынуло чувство радости. Будто уже знакомо Марине состояние её души и тела. Конечно, знакомо, приходило оно! В тот момент, когда первый раз дал знать о себе Степанка. Здесь же и случилось-то всё – на поляне, когда собирала клубнику. Странное совпадение. Тогда она поначалу испугалась и некоторое время была в замешательстве, не понимая, что произошло. Поняла наитием, что началась беременность… Родился мальчик… Как две капли воды похожий на отца, Александра Егорова… Марина тогда подумала, что будь сейчас отец дома – порадовался бы своему первенцу. Дойдёт ли когда теперь весть о его рождении? Может, уже сложил свою головушку буйную. Да, видно, на роду так написано – посчастливилось Сане возвратиться домой…

Марина приложила к животу правую руку и, затаив дыхание, послушала. Родное и близкое таилось в ней самой. И ничто не могло уже их разнять ни сегодня, ни завтра.

– С-сань-С-санечка-а! – забываясь, где находится, крикнула Марина. – Послушай, что я тебе скажу… Одному тебе! Про это я узнала сегодня…

Затерялся, где-то уже далеко за Нией, последний удар грома. Туча удалилась, вокруг посветлело. Омытые дождём, ярко заголубели на поляне колокольчики. Развеселились птицы. Какая-то угнездилась без боязни на дереве рядом с Мариной. Громко и протяжно запела. Голос её был нежен, приветлив. Марина заслушалась, ласковое птичье пенье, успокаивая, уводило от тревожных дум.

Земля дышала легко теплом и влагой. На траве серебряными горошинами сверкали капли росы.

Марина торопилась домой.

Сашенька!.. Где ты, мой родной, несчастливый? Один ты есть у меня, один и останешься… Марина винилась перед Александром, а за что, не знала толком и сама. Не понравилось ему, что она восстала за Геннадия. А как не восстала бы, если вина его не доказана. Нельзя со слепыми глазами добро превращать во зло. Не дай бог, если жестокий навет обернётся какой страшной бедой. Будет ли кому от неё лучше.

* * *

А беда кралась – болотинами, узкими тропами, днём и ночью, в ненастье и в вёдро. Приближение её почувствовал дядька Ефим после того, как ушла от него Марина.

Оставшись один, старик не мог отойти от чувства сожаления к Марине. Крутит бабу, как в водовороте. А отчего так, он терялся в догадках, по селу ходят слухи о связи Марины с Комарковым. Знает ли она об этом? Видно, нет: иначе бы заговорила, в зимовье им никто не мешал. И что это – правда или навет? Марина не стала бы таиться: о том или другом сказала бы откровенно, как говорила свахе Дорине. Умела найти старуха для всякой невесты убедительное слово, а с Мариной не вышло. Сватовство Марина обратила в шутку: «Стыдно женщине с ребёнком выходить замуж за парня. Девушки осудят».

Глупо вышло. Неохота теперь вспоминать о том случае. Александр был жив, а тут его жену вздумали сватать. За тот случай дядька Ефим всю вину взял на себя – мог отговорить жену со сватовством. А что деется с Мариной сейчас-то? Слыхано ли, сама метнулась искать Комаркова!.. Неужели с Александром у ней покончено? Да непохоже на Марину, чтоб забила голову всякими глупостями. Что-то другое всколыхнуло Марину. Дядька Ефим остановился поразмыслить. Объяснил беспокойство её чуткостью к чужой беде. Такое её женское сердце. А что тут может стать преградой? Ничто! И никто! Нет силы, которая могла бы убить в человеке то, чем он красив и велик: любить и страдать.

Ещё дядька Ефим предположил, что, может, Марина хотела передать Комаркову что-то недосказанное и точно не знала что, второпях не успела подумать и сожалела теперь, что не сбудется.

Дядька Ефим рассуждал сам с собою, сидя в тереме, пока бушевала гроза, а как почуял её окончание, поспешил к берегу. После грозы на Ние раньше жадно клевал на быстринных водоворотах крупный чёрноспинный хариус. Пойдёт ли сегодня?

Дядька Ефим спустился метров на двести пониже терема, туда, где с шумом перекатывается по валунам река. Здесь можно постоять, глядишь, какой дурачишко и клюнет. Снял с плеча удилище, размотал леску. Поглядел под ноги, на песок. Следы ботинок. Ещё свежие, дождём и песком незамытые.

Следы обозначились от зимовья по надбережной тропе к скалистому выступу. Не Геннадий ли тут прошёл? Туда, к изюбринному водопою. Стараясь заглушить тревожную думу, старик взмахнул удилищем и закинул леску с крючком в ребристую струю, скользящую между двух замшелых валунов… Минуло два дня, а Комарков в посёлке не появился. И разнеслась по всей округе многоязыковая молва. Говорили, будто кто-то видел на отвесном берегу Нии его одежду. Предполагали, мол, решил искупаться и нечаянно сорвался с обрыва, тело подхватило быстрым течением и унесло бог весть куда.

Всё оказалось совсем по-другому…

Глава XXIII

Мой отъезд в Родники поселковцы восприняли с облегчением. Кого хотели они спасти – меня или Комаркова, – не знаю. Было только ясно одно (этого желали мои и сторонники, и противники) – люди вздохнули с надеждой: ссора на какое-то время утихнет, а там, глядишь, и забудется.

Желание не в тягость, но любопытство всё же будоражило людское воображение. Пытаясь зглянуть вперёд, поселковцы тревожили себя догадками: хотели узнать, чем кончится моя размолвка с Мариной – временна она или навсегда? Какая судьба ожидает Комаркова – уедет куда или останется в посёлке? Одни уверяли: у него важное дело и, настойчивый, он не отступится. Ко всему и видимость того, что Геннадий выиграл в споре – иначе бы я в Родники не уехал. Да и Марина рядом, она держит парня, как пса на цепи: цепь по верёвке ходит, далеко не ускачешь, так и Геннадий возле Марины – связан невидимой нитью.

Ладно бы это. Вскоре выползла из подворотни мрачного дома злая весть – пропал Комарков! Тётка Дорина прикинула своим острым умом: такая беда накатилась на поселковцев четвёртый раз (помнила начало войны, видела пожар, мою ссору с Геннадием и вот новая напасть – исчезновение Комаркова). Одно страшное событие, не отделяясь, набегало на другое.

Посёлок взбудоражился. Люди сходились группами, судили-рядили, молва ежечасно обрастала – кто во что горазд – новыми домыслами. Было и от правды, и от навета. Я во всём этом видел какое-то, теперь малопонятное мне, таинство. Комаркову я уже не мешал, отстранился от него с добрым умыслом – жить своими делами и заботами. Пусть и Комарков здравствует, как велит ему совесть.

…Нашли Комаркова на третьи сутки в глухом залесенном распадке, выходящем покатисто к берегу Нии. Лежал он в свежей траве лицом к земле, распластав в стороны руки, лежал, напоминая крест, – мёртвый. С небольшим снопиком колосьев в правой руке. Не думал покидать человек сотканный тревогами и тайнами мир и, собравшись в дорогу, взял с собою вечного спутника жизни – хлеб!

Говорят: не бывает смерти без причины…

Была она и на этот раз, жила, укромница, и высмотрела неосторожную добычу. Но была она не та, о которой думали люди и которую собрались взять на себя тяжкой виною Марина и я.

Кое-что прояснилось спустя некоторое время.

Приехал ко мне следователь выяснить мои отношения с Комарковым. Рассказываю. Следователь, уже немолодой мужчина, сухопарый, сосредоточенно-молчаливый, слушает. Затаённо. Терпеливо. Часто повторяет одно и то же «так-так, дальше», когда я прерываю рассказ, собираясь с мыслями. Следователю будто только и надо – выслушать меня, и потом ударит по столу кулаком и скажет: «Товарищ Егоров! В смерти Комаркова – ваша вина: клеветали на честного человека, преследовали и довели до самоубийства…» Кончил рассказ. Жду – что-то скажет следователь. Тот молчит. Трёт сухими пальцами костлявые виски, морщит бугристо-выпуклый лоб. Склонил, как виноватый, над столом хохлатую голову и молчит. Наконец выпрямился и посмотрел на меня в упор:

– Кто, вы думаете, убил Комаркова? Выстрел из двустволки. Картечью.

– Не знаю. Даже подумать ни на кого не могу.

– Должен сказать: дознаватель вы всё-таки плохой… Косвенный убийца – Ефим Серебряков.

– Что вы?! Не может быть!

– В жизни всяко бывает. Иной раз на её пути вывернется такое – волосы дыбарем встают. Сейчас следствию пока неясно такое обстоятельство: нарочито стреляли или же Комарков наткнулся на самострел?

– Причём тогда дядька Ефим? У зимовья он был в эту пору.

– Да, он был у зимовья… Но парня убили из его ружья. Это уже доказано. В остальном разберёмся.

Я обомлел от ужаса. Боже мой! Верилось и не верилось: убийца – дядька Ефим! Пусть косвенный, но убийца!

Следователь некоторое время поразмышлял – игриво прыгали уголки тонких губ, и мне казалось – от тяжких мыслей ещё покатистее выпятился его крутой лоб. Потом он спросил, знаком ли я со старым следственным делом, взятым им из архива?

– Нет, – отвечаю.

– А ваш рассказ во многом с ним схож, только, кажется, вы ошиблись в причине пожара. Следствием она точно не установлена. Показания разные и весьма противоречивы. Сам Комарков обвинение отверг, и явных улик его причастия к пожару в деле нету.

– Он признался Соснову.

– Это могло быть…

И судя по всему, что я знал теперь о связанных с «таёженкой» событиях, понял: Комарков покаялся, чтобы очистить душу. Верил, что старик перед смертью простит, чтобы и самому умереть с чистой совестью.

В беседе со следователем прошло не более получаса, а показалось это время вечностью. В сознании пронеслась, наверно, вся моя жизнь, с детской, хотя и неласковой, но всё же радостной поры в Хлебном, через кромешный фронтовой ад, до затуманенного тревогой с проблесками смутной надежды сегодняшнего дня.

Гляжу жадными глазами на следователя. Думаю о том, что он чего-то не сказал. Роюсь, как отяжелённый старостью человек, в своей памяти и не могу наткнуться на нужную мне мысль. Наконец она подвернулась, может, и не ко времени (плохо говорить об ушедшем из жизни человеке безнравственно), но и умолчать я не мог. Поколебавшись, спросил:

– Судя по следственным документам, Комарков должен быть наказан. Этого не случилось. Почему?

Следователь открыл папку и, протянув ко мне правую руку, в которой держал лист бумаги, сказал:

– Вот посмотрите…

Половина листа была исписана корявистым почерком, и с первого взгляда трудно было определить, чей он. В конце стояла подпись Иосифа Петровича. И дата – за несколько дней до смерти. Письмо было адресовано в народный суд. Я обратил внимание на несколько изложенных витиеватым слогом фраз: «Милостивые судьи! К вам обращается с ходатайством учёный-биолог Соснов Иосиф Петрович. Суть моего прошения состоит в том, что я, согласно начертанному высшей духовной силой призванию, обязан сказать, чтобы вы, высокопочтенные люди, приостановили всякие дознания в отношении моего ученика Комаркова Геннадия Лаврентьевича. Я знаю его вину за содеянное, он причинил мне большое горе, но что значат его вина и моё горе, если мы зрим ежечасно вокруг нас большее зло и тяжелее страдания? Его вина и моё горе теряются, как песчинки, в потоке поднятого ураганом мусора. Покорнейше прошу понять моё сердечное откровение и быть милосердными.

Если вы спросите меня, пошто я прошу простить свершившего зло человека, я отвечу вам так, как отвечал всегда, видя зло и страдания. Терпением к своему страданию я очистился от причинённого мне зла, значит, не должно лежать его пятно и на другом… Жить иначе в людском мире нельзя…

С низким поклоном Иосиф Соснов. Январь 1944 года».

Письмо меня ошеломило. Ничего подобного я не ожидал, наоборот, думал о том, что Иосиф Петрович, возможно, оставил записку совсем другую – с лютым зовом к отмщению и Господней каре. А тут покорная мольба к великодушному прощению! Выходит, Комарков был прав, когда отрицал свою вину, а я грешил, доказывая его неправоту. Значит, праведнее была и Марина?! Боже мой! Кто скажет, где истина?

Я вернул письмо следователю. Тот сказал:

– Мы выполнили просьбу учёного. Считаю, так и надлежало… Дело закрыто. Вы не против, товарищ Егоров?

Следователь спросил меня, конечно, так, чтобы уважить фронтовика. Даже если бы я и возразил, то всё равно ничего бы теперь не изменилось. Но всё же ради своего самолюбия спросил:

– А старое, первое название пшенице «таёжная» вернуть можно?

– Тут ваше право, мил-человек, – великодушно улыбнулся следователь и замолчал.

Так прошло минуты три-четыре. В глубоком его молчании скрывалась неподвластная разгадке мною тайна. Я и не желал, чтобы она была открыта, всё, что хотелось мне узнать, было уже известно, и что-то другое, касающееся и моей жизни, и жизни моей жены, и истории с «таёжной», было бы лишним и просто никчемным. Не хотел я больше растравлять до отчаяния свою душу.

Я уже поблагодарил следователя за доверительный со мною разговор и ждал, что вот-вот он встанет и скажет «до свиданья» и отправится восвояси. Однако уходить он не торопился. Чего-то ожидал. Может, какой моей просьбы, может, более детального пояснения обстоятельства гибели Комаркова?

Молчание нарушил следователь.

– Учитель простил своему ученику, – тихо сказал он и взглянул на меня широко открытыми глазами. – А вы, фронтовик, доведись вам встретиться с Комарковым, как бы теперь поступили?

Я, остерегаясь скорой ошибки, с ответом помедлил. Тогда он показал мне ещё один документ. Это был донос Комаркова на Иосифа Петровича, будто бы виновного в поджоге семенного хранилища.

– Нет-нет! – я хотел сказать громко, но голос вдруг осёкся, и слова получались вялые, они будто не хотели, чтобы слышали их люди. – Я не п-прощаю! Я… не м-могу простить! Предатель страшнее открытого врага.

Собеседник согласно кивнул головой. Мы расстались, дав волю раскрепостить свои мысли и чувства.

Роковым стал тот день, когда Комарков после острого разговора с Мариной пошёл развеять тоску да навестить Ефима Серебрякова.

Хозяин сказочного терема встретил Геннадия без прежнего радушия – не предложил ни присесть, ни войти в помещение. Обойдётся и так, гость непрошеный. Пожаловал не ко времени – отваливай, делать тут нечего! У Ефима Тихоныча сегодня забота другая. Встречал троих старых знакомых, городских любителей природы – начальника областного управления Анатолия Ивашкина и его друзей, тоже деятелей областного масштаба Фёдора Московцева и Артемия Жданова. Выпили. Изрядно. Головушка гудит колоколом.

Гости спустились вниз по Ние с сетенками на рыбные места – ждать с уловом. А Геннадий что – пожаловал с пустыми руками, ну, и поворачивай назад, любезный!

Не узнавал Геннадий обычно гостеприимного дядьку Ефима, словно вместо него предстал чем-то обиженный, угрюмый старикашка. Покидать его таким не хотелось. Развеселить было чем – пол-литровка «Московской» в кармане, раньше Ефим выпить не отказывался, не откажется и теперь.

– Закуска, дядя Ефим, найдётся? Много не надо – хвостишка какой-нибудь рыбёшки.

Ефим откликнулся живо:

– Што там рыбёшка! Есть мясо, только разогреть. Вошли в терем.

Ещё на подходе к зимовью Комарков заметил разбросанные вокруг Ефимовы принадлежности – дождевик валяется у порога, не к месту приткнуто у стены тростниковое удилище, под ногами, на дорожке – корзина, рядом с нею – здоровенная кость (такого ералаша Геннадий тут не видывал) – в зимовье неразберихе поразился: «Шёл пир горой…» – стол завален остатками еды, под ним – с десяток винных бутылок.

Однако Ефим скоро навёл относительный порядок, разогрел в сковороде мясо, поставил на стол и сказал:

– Ну, где што у тебя, паря? Душа горит.

И посидеть бы им вдвоём ради удовольствия – не сунься Геннадий после рюмки выспрашивать у Ефима, кто был в гостях да зачем приезжали. Рыбаки? Охотники? Узнать Геннадию, нештатному охотинспектору, надо кто?

Ефим усмешливо улыбнулся:

– Тебе, паря, всё одно. Ты с ними брагу не пил. И не будешь. И не суй носа куда не следует…

Геннадия уже не остановить – вошёл в роль охотинспектора. Попробовав мясо, заметил:

– Свежее. Изюбрятина? Кость от заднего бедра, видел, валяется возле зимовья. Улика недобрая. Убрал бы хоть с глаз-то… Давно ли зверя-то добыл?

Ефим зло повёл воспалёнными глазами, недовольный, насупился:

– Цыц!.. Кого учишь? За самим тобой хвост тянется.

Ссора зашла далеко. Ефим рассвирепел, ударил по столу кулаком.

– Вон отсюдова!

Геннадий встал, обиженно посмотрел на Ефима:

– Сам уйду, Ефим Тихоныч. Не гоните. Не ждал такой встречи.

Ефим опомнился скоро:

– Обиделся? Ладно, извини старика. Не сдержался – уж шибко больно ты меня зацепил. Ну-ну… Убил изюбрёнка… Ты знаешь, молодые «рогачи» буйны, горячи. Кровь играет. Наскочил драться, чертяка. Ладно не растерялся, вскинул берданку – и хлоп! А ты уж сразу: «улика недобрая!» Записал в браконьеры. Не, паря, тут всё честь по чести…

Как ни уверял Ефим, Комарков при своём мнении остался. Сказка! Ребёнок может поверить, только не тот, кто знает повадки лесных зверей. Взял Ефим «рогача» с прицела – молодое свежее мясо на еду, рога – на драгоценнейшее лекарство. А ведёт-то куда: набросился на человека с ружьём молодой изюбр! Не верил этому Комарков, только вид показал, что поверил, знал и Ефим, что Геннадия тоже не проведёшь, как и старого воробья на мякине, – догадался: дело у Ефима нечистое. Здорово провинился дядька Ефим, а вдруг Комарков донесёт – доносить его не учить.

Но Комарков сказал вовремя:

– Ты, дядь Ефим, не беспокойся… Я о том, ну, об изюбре – никому. Слово держать я умею. И ты помоги мне кое в чём.

Ефим откликнулся, когда допил остатки водки, и, довольный теперь течением разговора, улыбнулся:

– Што ж те, голубчик, от меня понадобилось? Ежели могу, так слажу. Нет-нет. У меня так было, так и есть. Ну, говори. Слушаю.

Комарков знал, что говорить, однако, когда пришёл момент начать, заволновался – мысль, которую уже несколько дней держал в голове, показалась страшной. Нет, не Геннадий придумал её, кто-то ему посоветовал: «Хочешь наслаждаться жизнью – освободи себя из-под влияния Саньки Егорова. В споре ты выиграл. Победил! Но победа временна, потому что обманчива… Тогда вызов был вроде шутки, да и того соперник, Санька Егоров, испугался как чёрт ладана. Трус он из трусов, а ещё фронтовик! Наверно, и на фронте отсиживался в окопе… Пора подумать серьёзно!»

Насмелился Комарков.

– Дядя Ефим… Человека надо найти. Смелого, надёжного.

– Зачем?

– Убрать моего противника. Саньку Егорова.

– Ого, што ты, голубчик, удумал?! В своём ль уме ты? Выпил и сдурел. Комарков игриво хохотнул:

– А чего?.. Если враг не сдаётся… На войне миллионы поубивали. Всех их, что ли, жалеют? Разве отец да мать слезу уронят. А так – война есть война: по-человечески и не похоронят…

– Ну, забрёл ты далеко! Остановись! Забудь глупые мысли. Ты мне не говорил, я тебя не слышал…

Комарков возражать не стал: помощником дядька не будет, может, так оно и к лучшему.

…От дядьки Ефима Комарков ушёл под вечер. Километрах в трёх-четырёх ниже зимовья поднялся с берега на отвесный скальный выступ и стал наблюдать за рекой – не появятся ли Ефимовы гости. Интересно посмотреть, что за люди, поговорить, а если понадобится, так и полюбопытствовать добычей.

Ждал до потёмок, ждал напрасно – вверх по Ние не проскочила ни одна лодка, вниз проплывали, но это, можно было угадать, люди совсем посторонние.

Домой Комарков хотел выбрать дорогу покороче – значит, надо идти по ближней от выступа к глухой пади, подняться на возвышенность к опытному полю, а оттуда прямо в посёлок.

В потёмках тропу к пади он нащупал не сразу, проплутал по берегу с полчаса, да и потом, когда уже вышел к назначенному месту, засомневался – оно ли? Но это было как раз то местечко, узкий исток пади, почти скрытый сейчас в темноте.

…Дядька Ефим в полудрёме сидел возле зимовья у костра – ожидал гостей, когда услышал донёсшееся с низовьев Нии эхо ружейного выстрела. Услышал и подумал: «С добычей явятся хлопчики! Пальнули, должно быть, они. В такую пору напрасно заряд не тратят…»

Выстрел был в человека. Зверя на тропе не случилось. Что-то отвело его от погибели – не собирался идти на водопой или же почуял опасность и решил переждать, когда она минует, никто не скажет…

* * *

К дядьке Ефиму Марина пришла пополудни. Старик на этот раз мастерил под высоким просторным навесом деревянные грабли. Попросила соседка, солдатка Марфа Куликова, в простонародье – Куличиха. Подоспело самое время сенокоса, а хвать – грести-то сенцо нечем. Бегом – к Ефиму: не откажет старик бедной вдовушке.

Ефим взглянул на Марину чужеродно и отвернулся. Та заметила – старик сам не в себе, осунувшийся, с обвисшими пожухлой осенней травой рыжими усами. Запали в орбиты потухшие глаза – спрятались они, что ли, чтобы не смотреть на людей. «Што принесло?.. Станет допытываться – разве удержится, любопытная, чтобы не спросить, как получилась беда с Геннадием?»

Рассказывать о ней дядьке Ефиму невыносимо тяжело, и он всё время старался отмолчаться – даже на похоронах словом ни с кем не обмолвился. У гроба стоял согбенный, мрачный, когда пришла пора проститься, встал на колени и поцеловал покойного в тронутый желтизною лоб и всё что-то невнятно шептал.

Марина была рядом, старалась понять его наговор – молитва или его собственные слова покаяния? – но разобрать не могла. И на поминках старик сидел молча, как загнанный в ловушку зверёк…

Марина с любопытством посмотрела на мастерски сработанное изделие и похвалила:

– Вы на всякое дело ладный, дядя Ефим!

– Видишь… Могу и колёса, и дуги, што те угодно. Какой хозяин, ежели не может. Нашему брату, крестьянину, без ремесла жить нельзя. Тебе, поди, тоже что надо смастерить по хозяйству?

– Пока ничего не нужно… – Марина подумал в эту минуту, стоит ли говорить – пришла не любоваться поделкой. Хочет попросить дядьку Ефима быстрёхонько, не откладывая, свозить её в Родники к Александру. Согласится ли – занят тоже важным делом.

Старик, показалось Марине, чуть повеселел, поднял голову, расправил усы и, заметив Маринину нерешительность, спросил:

– По делу ко мне-то, Николавна, аль так просто, по старой памяти, заглянула?

– По делу, дядь Ефим. В Родники надо съездить.

– Неушто? В Родники?

– Сашу попроведовать, просит Степанка, говорит, по папке сильно соскучился.

– А что ж молчишь. Сразу бы и сказала, раз надо. Иди, собирайся – я скоро подъеду.

Дядя Ефим не задержался. Запряг самую резвую кобылицу в лучший нетряский ходок и подкатил к Марининому дому. Марина и Степанка уже собрались и ожидали подводу в ограде. Степанка резвился от радости, надоедая матери расспросами.

– Мамочка, мы к папе?

– К папе, сынок.

– Это правда?

– Конечно.

– Ура!

Уселись в коробок на постланный войлок.

– Ну, послушница, попутного ветра! – сказал кучер и тронул вожжами. Вдоль дороги, после перелеска, разросшегося близ посёлка, открылась пашенная равнина. В этих местах Марина была однажды и теперь залюбовалась вольно раскинувшимся простором. Поля… Поля…

Первое послевоенное лето. Первый послевоенный посев. Хлеба выносила земля небогатые, но и тем она была мила сердцу Марины, что, как была, так и осталась её родной землёй, пережившей вместе с людьми лихолетье и теперь готовой вместе с ними набрать силы и возродиться.

Хлеба тронуты неброской предосенней позолотой. Колос силой не выдаётся: пашню тоже истощила война. Обрабатывали её как могли, где слабомощным колесником, где стареньким конным плугом. Навоз, какой скапливался за зиму на подворьях, и тот вывозить не успевали.

Временами ненадолго, только лишь бы сказать себе, что не забыла, Марина отвлекалась от мысли о встрече с Александром и останавливала короткое внимание на Геннадии и дядьке Ефиме. Вот она, судьба – связала их мрачной памятью. Как вышло (некоторые поселковцы, слышала Марина, так и считают) – будто теперь и вся вина за смерть Геннадия привалилась на старика. Но от этих толков легче не стало – чья-то вина всё одно маячила и лишала покоя. И Марина уже который раз подступалась спросить дядьку Ефима, как всё началось?

Осмелилась только под конец дороги. И стало страшно от того, что услышала. Ефим наложил на себя знак безысходности.

– Виноват я, Николавна! Прощения нету… Будет суд, скажу сам, чтобы срок дали. Ни прокурора, ни защитника мне не надо. Пусть судит совесть. Не случилось рядом доброго человека, тебя или Сани.

– Ваша-то вина в чём?

– Приютил гостюшек. Выпили… Те ружьё попросили… Можно сказать, взяли силком. Щедр был, не воспротивился. А ране-то было, знал – ружьё, как бабу родную, не давай в руки чужие… Думал: всё по добру будет, а они, супостаты, вон што наделали… Виноват! Скажи, што мне теперя делать?

– Не знаю, дядя Ефим… могу вам только посочувствовать.

– Вот так… Зачёркнута вся моя жизнь теперя… Честь и в старости беречь надо…

…А простор! Без края без огляда!.. Сияет солнце. Голубеет высокое небо. В вышине заливается чистой и звонкой песнею непоседа-жаворонок. Дорога бежит вдаль, в широко открытый и светлый мир. В этом мире, думала Марина, ей, Степанке и Александру, тётке Дорине, всем землякам предстоит жить и трудиться, учиться и учить других творить человеческое счастье.

Чувства тревожит Гимн будущего. Явственно слышит его Марина и видит уже совсем другими и поля, и хлеба, и небо другим видит, и людей другими. Кто-то выйдет в поле и положит в землю семена «таёженки»… Не «таёженки», так новой сильной пшеницы. Может, дадут её Саша или Степанка. Неважно кто, жила бы вера, что это будет. Светлая мечта согревала душу, звала жить, радоваться обновлению бытия.

– Скоро Родники, – сказал дядя Ефим.

Марина встрепенулась. Родники… Встреча с Александром, не первая встреча, и, может, кто знает, – последняя, но без которой быть невозможно. Она решит судьбу Марины, судьбу Степанки. Что теперь сказать-то Саше при встрече? Молвить надо что-то, чего не было молвлено раньше… Что же?

Вспомнила один разговор. Александр будто бы упрекнул: «Ты от добра такая, Марина». – «Разве плохо это – добро! Это счастье человека!» – «Творя и видя добро, прощать подлость – тоже зло. Не коварное, а зло. Добро надо всегда держать в чистоте… А тебе оно всё затмило. Я говорю, что Комарков негодяй, потому что присвоил чужой сорт пшеницы, а ты стоишь на своём: не мог так он сделать… Выходит, безмерное чувство добра мешает тебе до конца понять человека». – «А у тебя, Саша, откуда взялось такое понятие?» – «Меня учила война… Не распознав врага, я не стал бы солдатом… На войне мы, солдаты, творили добро. Для всего человечества».

Слова-то какие – будто и не слышала раньше. Слышала, да не поняла тогда их Марина. Не понял Марининого противодействия и Александр, ему казалось оно шуточным выпадом: Марина замечала за собою привычку не соглашаться порою с собеседником. Не убедил её Александр в ошибке. Не смог или не старался? А согласиться ему – значило поступиться своей честью и памятью своего учителя…

Марина торопилась сосредоточиться на одной, нужной ей сейчас мысли, но мысль эта терялась в необъятном пространстве, словно игла в стогу сена.

Дорога выплыла серым рукавом на пригорок, и оттуда взору представилось посредине лугового зелёного марева кучное селение.

– Родники это, дядя Ефим? – поторопилась Марина с вопросом.

– Ага, – старик понукнул кобылицу. – Шевелись, послушница! Александр не сразу заметил подъехавшую к ограде подводу и, разглядев, засомневался – чья?

Марина некоторое время стояла у ворот, не решаясь войти в ограду. Степанка порывался открыть калитку, но мать удерживала его, может, в доме водится кусачая собака. Дядя Ефим стал привязывать к вбитому в столб кольцу уздечный повод.

На берёзах возле избы приметно сидели и всполошно галдели непуганые воробьи.

Александр, тяжело, с оглядкой, ступая по шатким половицам, вышел на крыльцо.

– Па-ап-ка-а! – крикнул припавший к щели в воротах Степанка.

– Сы-сынок! Ты с кем это… приехал-то?

– С мамой и… дядей Ефимом.

– Идите же, калитка не заперта! – Александр хотел бы прыгнуть с крыльца, да чёртов протез! Шагая, не заметил ступени.

– Родненькие мои!.. Рад и счастлив вас видеть… Дядя Ефим, проходите… Тётка Серафима! Разжигай самовар: гости приехали! Марина!.. Степанка!.. Дядя Ефим!..

Усмиряя душевный трепет, Марина подошла к остановившемуся посреди ограды и ещё не остывшему от радости Александру, обняла и поцеловала его в тронутую загаром щёку.

– Знаю: ты не ожидал меня, Саша, – тихо сказала Марина.

– Сегодня – нет.

– А мы вот… нежданные.

– Радости больше!

– Мне надо извиниться, Саша. Я обидела тебя. Не верила, что Комарков был таким коварным человеком.

– Был… – Александр помолчал. На лицо набежала хмурость. Сказал, глотая слюну. – Жалко, когда умирают люди, не оставив в жизни доброго следа.

Из ведущей в огород калитки вышла с корзиной свежих огурцов тётка Серафима, догадалась, кто приехал, приветила:

– Милости прошу в дом, дорогие гости! – и распахнула двери просторных сеней.

* * *

Когда мы уже сидели в доме, ожидая самовар, из подеревной пришёл отец. Увидя родных гостей, он опешил, стоял и всё раздумчиво смотрел то на меня, то на Марину, то на Степанку. И неизбывная радость ликовала на его испаханном морщинками лице. То была радость встречи его долгой жизни с той, которую жаждал продолжить в счастливом дыхании своих детей.

Над Родниками во всю свою силушку светило солнце. Казалось, оно остановилось и, опаляя крыши построек, только здесь и полыхает негасимым пламенем.

На ставнях окон сидели и сыто ворковали обласканные теплынью старые голуби.

От автора

Какое-то время рассказ о «таёженке» лежал в моей памяти бесцельно, а после, во время работы над повествованием, взяло сомнение: было ли всё на самом деле или же это – легенда?

Долго искал место, откуда пришла «таёженка» на опытное поле и затем – на колхозные пажити. Помог случай. Попал в долину у подножия Саян. Стояла глубокая осень, но так же, как летом, солнце было ярким. Любопытно было видеть берёзы с ещё не опавшей, чуть пожелтевшей листвой.

Спутник мой, директор коопзверопромхоза Илья Проскурин, показал пепелище: здесь когда-то было село. Далеко простиралась равнина. Я заметил признаки пахоты, заросшей теперь ядрёным пырьём.

Спутник мой бывал тут и ранее, слышал от жителей сказы о благодатном климате и плодородных землях. Случалось, весною крестьяне выкапывали прозимовавшие в земле клубни картофеля.

Было вероятно: «таёженка» пошла из того тёплого в Сибири края. Слышал от спутника и имя человека, выращивавшего плодовитую пшеницу. Неизвестно, жив ли был в ту пору этот человек, но я видел его кормившее народ в лихую годину, знатное, теперь заброшенное поле. Может, когда-то снова придут сюда люди и положат в землю семена обновленной «таёженки».

И так уж повелось: иной раз, когда сажусь за обеденный стол и гляжу на ломоть хлеба, воскресает в памяти «таёженка». Рядом со мною – Данила Егоров и его сын Александр, Иосиф Петрович и Марина со Степанкой. Сошлись они по моему выстраданному и не потускневшему от времени зову, и кто-то, повторяя и оставляя, как завещание, рассказывает наречённую легендой быль о пшенице…

Каменка – Залари. 1985–1995 гг.

Крест на чёрной грани

Исповедь

У меня есть сердце, а у сердца память.

Народное

Мы вопрошаем и допрашиваем прошедшее, чтобы оно объяснило нам наше настоящее и намекнуло о нашем будущем.

В.Г. Белинский

Вопрошая прошедшее

Великая стройка у Падунских порогов сначала поторопила историков, археологов, правоведов обратить внимание на место будущего водоёма и попытаться узнать его тайности, а после, когда вода стала раздвигать узаконенное природой русло Ангары, и само это уже самотечное движение, размывая крутобережья, затопляя пади и обнажая древние поселения людей, явило признаки археологического характера.

В данном случае автор касается исследования в окружности старинного приангарского села Каменка, а также и событий в здешних местах в пору нэпа и Гражданской войны.

Вот что писал по этому поводу в боханской районной газете «Сельская правда» (№ 71 от 15 июня 1980 г.) старейший учитель истории Каменской средней школы Николай Васильевич Фетисов.

«В 20–30-х годах в этом районе вели раскопки иркутские археологи П.П. Хороших и А.П. Окладников. В 1950–1960 годах собирала подъёмный материал Братская археологическая экспедиция под руководством А.П. Окладникова.

С 1966 года краеведы Каменской средней школы обнаружили шесть размытых погребений и два немного повреждённых с западной стороны и собрали вещественный материал. Все эти погребения были расположены на второй террасе реки Ангары от новой нефтебазы (в прошлом дер. Ицыгун) до середины старой Каменки и относятся к эпохе неолита (позднекаменного века) и энеолита (меднокаменного века).

На размытом побережье найден инвентарь позднепалеолитической культуры (раннекаменный век): ручное рубило, скребки, скребловидные изделия, ножи, нуклеусы, зубы и кости мамонта, носорога.

На Баханской горе обнаружена каменоломня, мастерская палеолитического охотника, который с копьём в руках вступал в схватку с дикими животными.

В 1966–1968 годах археологический отряд Иркутского госуниверситета под руководством П.И. Лежненко обнаружил в окрестности Каменки три мезолитических поселения 10–11 тысяч лет тому назад, когда заканчивалось последнее обледенение в Сибири…»

Итак, уходя в глубь веков, учёные дают нам представление о жизни далёких предков. Но, вероятно, осталось и остаётся ещё много неразгаданного. И хранится под спудом времени когда-то скрытая тайна.

Об этом я подумал, когда знакомился с экспонатами в уже упоминаемом краеведческом музее села Каменки. Среди их множества я обратил внимание на аккуратно сложенный, довольно крупный человеческий скелет. Зрю: иной читатель, прочитав эти строки, упрекнёт автора, мол, нашёл о чём писать! Но сказано об этом не для страха. Скелет навёл меня на раздумья. Кто был этот далёкий человек? Ходивший много лет за тяжёлой сохой крестьянин? Воин из чингисхановского ополчения, пришедший на берега Ангары омыть рану, полученную в жестоком сражении? Или солдат колчаковской армии, покинувший её в час тревожный и потом до конца своей жизни скрывавший этот случай? Или павший от руки немилосердного соперника обречённый вечно остерегаться любовник?

Вероятно, современный учёный, наторевший открывать давние тайности, способен ответить на эти вопросы. Но как быть с загадкой психологического свойства, если те же учёные да и ревностные служители церкви толкуют о том, что нередко человек уходит в мир иной, унося навсегда какую-либо тайну, если перед кончиной он в порыве покаяния не откроет её сам.

Мой знакомый отец Виталий, высокий рыжеволосый молодой служитель одной из приангарских церквей, кстати, благосклонно отзывающийся о деяниях нынешних коммунистов за их приверженность идее социальной справедливости и прославляя жизнь в небесном царстве, в то же время утверждает, что унесённая в загробье тайна таковой и останется, ибо никому из живущих открыть её не дано. С отцом Виталием ввиду недостаточных познаний в области психической организации человека спорить не собираюсь. Скажу лишь о том, что ради сокрытия таинства человек готов пойти на самопожертвование и только при стечении особых обстоятельств выносит на суд Божий сокровенную думу. Одну из них довелось услышать.

Случилось это давно, в шестидесятых годах прошлого столетия, в ту пору, когда у Падунских порогов вовсю шло строительство очередной на Ангаре гидроэлектростанции, а если сказать точнее, уже было перекрыто материковое русло реки и стало заполняться ложе будущего огромного водохранилища.

Рукотворное море до неузнаваемости изменило места, где происходили события, положенные в основу книги. Нет тех весёлых прибрежных ангарских дорог, по которым в двадцатых годах минувшего столетия прошли друг за другом, время от времени пробуя силы в ожесточённых схватках, ополчения красных и белых, но всё одних по природному умыслу граждан славной Руси. Без радости и оставляя частицу души на прежних дедовских местах, перетаскивали мужики прибрежных деревень на новые указанные властью места свои пожитки. Постоит иной человек, видевший первозданные ангарские берега да острова, на диком ныне бреге, отрешённо махнёт рукой да про себя в утешение обкраденной души промолвит:

– Воды мутной много, а красоты нету…

Море рукотворное положило начало эпохе новой истории Приангарья. Но живут и будут жить в памяти народной предания и легенды о событиях минувших дней. Они по неписаным законам, передаваясь из поколения в поколение, проторят незримый свой путь в будущее. Верю: будут и скорые открытия, и замедленный полёт над вечными тайнами.

Глава I. По Ангаре

Желанная поездка в Сибирь, в родное Приангарье выпала Серёге раньше, чем намечал. Не в отпускное время в августе, а в июне. Редактор знал, что новый сотрудник газеты Сергей Кашин – коренной сибиряк, ему и карты в руки, лучше поймёт и глубже разберётся, как живёт большая ангарская стройка накануне перекрытия реки. И скоро из самого котлована, где день и ночь грохочут самосвалы и бульдозеры, положит на редакторский стол горячие репортажи. Другие коллеги ждут, когда с понтона опрокинет диабазовые глыбины первый самосвал, а он, предусмотрительный Серёгин шеф Геннадий Панкратов, уже выдаст на первую страницу своей влиятельной газеты репортаж под заголовком «Штурм начался!..». Неважно, что только и всего – эта фраза прозвучит в заголовке в конце репортажа. Главное – что написано пером, не вырубишь топором.

На сборы Серёга был скор и ловок. Походный баул с вещами был готов в одночасье. Осталось пробежать по магазинам да купить, если удастся на скорую руку, что-нибудь стоящее для подарков престарелым родителям да младшим сестре Маше и братьям Анатолию и Сашке.

А тут ещё обступили друзья-товарищи, прослышали, что Серёга отправляется в Сибирь, завалили всякими просьбами насчёт диковинных сувениров, да и новых фактов из жизни людей сибирской дальней стороны.

Всё выходило, как и полагалось, даже лучше, чем мог предполагать Серёга. Нежданно-негаданно рядом с ним от самой столицы оказалась попутчица, весёлая общительная девушка, коренная москвичка Алина. Раз уж так получилось, то следует читателя предупредить – о Серёгиной попутчице, конечно, речь пойдёт впереди.

Дорога, удивлялся Серёга, отвлекая его спутницу от тревожных предчувствий (едет бог весть куда!), радовала интересными картинами. Из Москвы вылетели без задержки вечерним рейсом по расписанию. В Иркутском аэропорту приземлились благополучно ранним утром.

Иркутск пленил молодую москвичку дыханием глубокой старины. Девушка была готова целый день бродить по улицам, рассматривая чудные архитектурные кружева каменных и деревянных построек. Чувство вечно неубывающей силы и красоты навеяла быстроводная Ангара. Взглянув на неё сверкнувшими радостью от удивления глазами, Алина спросила:

– Она всегда такая, Серёжа?

– Какая?

– Весёлая… Посмотри, как бежит и смеётся голубыми блёстками.

– Я-то нагляделся… Бывает и хмурится. В непогоду. Волны поднимаются круче гор…

– Правда?

– Ну, может, и бывает…

– А я хотела… Подумала вот о чём. Не пуститься ли нам вниз по течению на лодке. Вот будет интересно! Когда такое представится?

Серёга ответил, подумав:

– Придумка заманчива. Не побоишься?

– Да ну…

– А вдруг ветер, дождь?

– На берегу переждём. Пристанем где-нибудь к острову, разведём костёр. Побудем робинзонами.

– Правда говорят, что человек без мечты всё одно что птица без крыльев. Уговорила. Только – где возьмём лодку?

– Где? – Алина совсем по-детски подпрыгнула. – А вон лодочная станция! Возьмём на прокат. Если не предусмотрел такие расходы, я возьму.

– Рано, Алина, об этом – кому за что платить… Да и вообще не стоит забивать голову всякими пустяками. Подумаем, что ещё нам необходимо в дорогу. Самолётом обошлись бы и тем, что есть, а рекой – еды суток на двое надо да и плащ-палатка не помешает…

Алина согласилась. И уже к полудню всё было готово к отплытию. Алина попросила у Всевышнего благословения:

– Господи, помоги нам и обереги нас от всякой беды в дальнем и незнакомом пути…

Серёга посмотрел на спутницу с чувством удовлетворения и благодарности: чистая горожанка, поди, отроду и в церкви не бывала и батюшку живого в глаза не видала, а догадалась…

За вёсла сел Серёга, Алина – на закреплённую между бортами покрашенную тесину возле моторного отсека. Движок решили оставить в покое до тех пор, пока не надоест смотреть на скручиваемый воронками след по воде. Под мостом проплыли, когда лодку вынесло на середину русла. Алина, боясь упустить что-то самое интересное, не отрывала глаз от правобережья, где теснились друг к другу, главным образом, старинные малоэтажные жилые дома, а над ними высились, блестя позолоченными куполами, волнующие своей величавостью душу возрождённые к жизни церкви. Алина спрашивала Серёгу, где какой стоит храм, он пытался объяснить, но выходило неубедительно, потому что толком не знал церковную летопись. На его общие ответы, вроде «построен в честь Богородицы или Христа Спасителя», Алина, не возражая, только улыбалась.

Видя, как поминутно меняются картины (то побегут равниной пологие, искрящиеся зеленью, то крутосклонные в лесных одеждах первозданные берега), Алина замирала от радости.

Скоро, простираясь по долине, показалось большое село. На возвышенном месте, хотя от реки до него было далековато, хорошо виднелась церковь. Не ожидая вопроса (знал, что спутница обязательно спросит), Серёга сказал:

– Это, Алина, знаменитое приангарское село Урик. Слышала: здесь отбывали ссылку декабристы Сергей Волконский, Михаил Лунин, Николай Панов и братья Александр и Никита Муравьёвы.

– А вспомнила… Читала… Про всех декабристов знаю… Бесстрашные были люди. Пошли на виселицу и каторгу… Во имя лучшей жизни всего народа.

Алинино откровение Серёгу взволновало. Вырвалось из её груди чистое искреннее чувство. И случилось это не где-то на Волге или Каме, а сегодня на щедрой блеснуть красотой и поведать вековые предания сибирской реке.

И Серёга охотно продолжал разговор.

– В здешних местах, Алина, интересных селений много. Скоро подплывём к Олонкам, где больше сорока лет жил на поселении первый декабрист, поэт и друг Пушкина Владимир Федосеевич Раевский. – Серёга, улыбнувшись, взглянул на Алину. – И об этом тоже знала?

– Алина пожала плечами и задумалась: подробностей её память не сохранила.

– Балл в мою пользу!

– Ладно… Пусть так. Я сама виновата, перехвалила себя.

– Часто бывает?

– Первый раз вышло… От избытка впечатлений, – и Алина рассмеялась. Уже позади на левобережье остались Ангарск и Усолье-Сибирское, приближались к Олонкам. Серёга хотел было напомнить Алине, чтобы не упустила момент взглянуть на известное всему Прибайкалью село, – она – сама догадалась и спросила:

– Здесь Раевский и жил до конца жизни?

– Ага. Помиловали, а уезжать не захотел. Понравилось жить в Сибири. Женился на местной девушке, крестьянке. Умер в 1872 году. Похоронен на сельском кладбище, рядом могила жены и сына подполковника царской армии…

День клонился к вечеру. Солнце уже готовилось спрятаться за Саянским хребтом, когда Серёга подумал о том, где остановиться на ночлег – в ближайшем селе Буреть или, миновав его и следующее за ним между крутобережьем речное сужение, на островном хуторе у знакомого бакенщика. Спросил Алину – та, страшась чуждого слова «бакенщик», ответила, что плыть надо дальше. Дальше так дальше. А куда – представлял только Серёга.

Что-либо советовать сейчас Алина не могла и сидела тихо, занятая своими думами.

…Вспомнила первую встречу с Серёгой на людном Тверском бульваре. День был жаркий. Изнуряло даже в тени молодых с густою листвой акаций. Они враз подошли к киоску. Яркая, набросанная весёлой рукой вывеска «Русский квас» отозвалась отзвуком старины. Девушка, одетая в просторный, открывающий груди и округлые плечи сарафан, улыбнулась зоркими глазами и встала позади Сергея. Он посторонился и предложил девушке пройти к окошку.

– Благодарю… Подожду…

– Вижу: торопитесь.

– Нет-нет… Сегодня не спешу. Некуда.

«Упрямая», – подумал Серёга и попросил два стакана квасу. Первый подал девушке. Выпила и похвалила. Выпил и Серёга. Напиток и в самом деле был приятен – свеж и прохладен, как из погреба. Однако Серёга всё-таки сказал:

– В Сибири делают лучше…

– В Сибири? – шибко удивилась. – Там холодина! Думала: квас пьют только в тёплых краях.

– Чудачка! И у нас летом жарко. А квас и зимою мужики обожают, особенно после бани.

– Судите, будто сибиряк.

– Коренной…

– Впервые разговариваю… Сибирь, Сибирь, люблю твои края… в песне поётся. Сейчас она у всех на уме. Я тоже туда собиралась…

– И что же?

– Родители заохали-заахали, мол, ребёнок ещё…

– Вижу: теперь подросла… Приглашаю.

– Серьёзно?

– Шутить не привык… Еду по заданию редакции. Как видишь – человек надёжный… Зовут Сергей Кашин. А ваше имя?

– Алина Осеева, – она взглянула на Серёгу и мило улыбнулась.

Дома Алина рассказала о встрече с интересным парнем-сибиряком, о его приглашении составить компанию и посмотреть загадочно влекущий далёкий край.

Расходясь, они условились встретиться под вечер в парке поблизости от киоска.

Серёга запустил движок. Лодка, круто подняв изголовье, рванулась вперёд, потом, покачнувшись, накренилась правым бортом и зачерпнула воды. Алина испуганно ойкнула. Серёга сбавил обороты, ладья пошла ровно, оставляя позади сверкающий голубыми искрами и скоро теряющийся след. Что-то таинственное почудилось Алине в этом дивном и кратком явлении природы. Что же оно? Показалось, чтобы исчезнуть навсегда? Алина взглянула на Серёгу:

– Скажи. Ангара тебе мать родная.

– Так разговаривает с нами ангарская вода.

– Как?

– Свою красоту показывает. И об опасности предупреждает, чтоб были мы осторожными.

– И правда…

Показавшаяся сплошной завесью далеко впереди серая хмарь приблизилась, и в лица путников брызнул мелкими каплями нежданный дождь. Алина, тихая, задумчивая (что будет дальше, если дождь разойдётся, застав посреди реки, а поблизости не видно ни деревни, ни острова) прикрылась платком. Хмарь обступала всё плотнее. Плыть быстро стало опасно, и Серёга заглушил движок. Алина встрепенулась, подумав о том, что лодка наткнулась на преграду. Серёга успокоил: объяснил, что плыть по течению, когда русло видать смутно, совсем безопасно. Бережёного Бог бережёт!..

А минут через десять – пятнадцать чуткая Алина заметила, что лодка замедлила движение, а вскоре будто остановилась, сделав полукружье на одном месте. Недоумевая спросила:

– Серёжа, что случилось?

– Ничего!

– Разве не чуешь: Ангара будто остановилась!

– Ангара, Алина, как текла, так и течёт… Это мы заблудились – хмарь завела – попали в протоку, где раньше стояла знаменитая на всё Приангарье мельница.

– И что же теперь?

– Живы и будем жить… – сел за вёсла, грёб недолго, и лодка, прошуршав днищем о гальку, уткнулась в пологий берег. – Кажется, приплыли! Вылетай, ласточка, на сушу.

Глава II. Ангарский робинзон

Теперь, пройдя по берегу туда-сюда метров на десять от лодки и приглядевшись, Серёга предположил, что пристали на оконечности острова Конный. Поблизости должна быть и мельница. Увидят утром, какое ни будь оно, ясное или пасмурное: коли уж занесло в протоку – увидят. Алина, сроду не видевшая и маленьких «мукомолок», представил Серёга, замрёт от удивления. А удивится ли? Ей, поди, уже и сейчас не до развлечений. Укатали Гнедую крутые горки. Молчит. Не жалуется пока. А если разразится небесным громом да, не дай бог, рванётся назад, что ты, добрый Серёга, скажешь? Мелкий, будто сочился сквозь частое сито, дождь не помешал Сергухе быстро развести костёр. Помогло и то, что принесённое из ближнего сосняка топливо оказалось страсть горючим смольём. Теплу и яркому свету Алина обрадовалась, вынула из саквояжа хлеб, банку рыбных консервов, кусок сыра. Из костра Серёга нагрёб в сторонке большую кучу углей и в литровой алюминиевой кружке поставил кипятить воду.

– Так вскипит, что ли? – подвинула шутя несколько ослабевших угольков Алина.

– Дело знакомое. Бывало, жарили рыбу и мясо.

Ели не торопясь, с аппетитом. Вокруг жужжали слетевшиеся тучами на поживу вечно голодные комары.

Надо было устраиваться на ночлег. Серёга поставил возле костра палатку – не уснуть, так хоть укрыться от дождя и комарья. Алина взялась раскладывать свою походную сумку и обнаружила в ней вещи, о которых и не думала. Суму заполняла Алинина мама Наталья Фёдоровна, некоторое время до замужества работавшая в геологической партии. Она-то, не спрашивая дочь, зная, что надо в дорогу, и положила небольшое лёгкое пуховое одеяльце, почти игрушечную подушечку, шерстяной лоскут (если понадобится подстелить под бока). Всё это сейчас оказалось кстати, и Алина подумала о том, что поступила разумно, не мешая матери. А посмотри, чем наполнена сума, могла и, не стесняясь, по скупому разумению, лишнее выкинуть.

С усталости Алина уснула скоро. Серёга, подбрасывая смолья и любуясь в ночи причудливой пляской огня, сидел у костра.

Дождь стихал. Серёга порадовался предчувствию ясного утра и погожего дня. Однако мысль о том, что готовит им этот грядущий день, радужное чувство приглушило. Больше прибавилось тревоги об Алине. Сомустил деваху – храни и оберегай! Хотя ты и никакого поручительства за её благополучие никому, даже родителям, не давал, но от совести своей не убежишь. Даже и не пытайся – остановит она на полпути не сегодня, так завтра – и поставит к позорному столбу.

Алина, хотя согласилась сама, а видно, что дорога душу не ласкает. Чего-то страшится. Неужели не изгладились из памяти страхи, навеянные ещё в детстве рассказами бабушки. Что Сибирь – край, населённый когда-то каторжанами, ворами и разбойниками. Край, в котором по деревням рыщут голодные волки, а шатуны-медведи ради озорства одним ударом могучей лапы рушат целые дома. После, когда училась в институте, она, конечно, посредством книг, газет и телевидения узнала о Сибири много интересного, но бабушкины сказки часто затеняли свежие впечатления, и Алине казалось, что новые сюжеты соотносятся больше с тем, что будет, а не с тем, что есть…

Алина, к удивлению Серёги, когда тот осторожно вошёл в палатку, и в полевых условиях, вдали от родного очага, на жёсткой постели спала, как дома. «Выспится – повеселеет», – подумал Серёга и прилёг возле ближней к костру стенки, на разостланный плащ, в голову положил куртку. Задремал скоро, но забытьё длилось недолго. Шевельнулась, ойкнув, Алина и дрожащими руками схватила его за плечо. И крикнула:

– Серёжа! Я испугалась!..

– Кого?

– Медведя… Будто к палатке крадётся, припав к земле, огромный. Длинные лапы с когтями, как остриё копья, клыки…

– Во сне увидала.

– Может, и правда. Выйди, посмотри…

– Я и так знаю: на этом острове никто медведя не встречал.

– Никогда?

– До нас, в каком-нибудь каменном или бронзовом веке, может, и были, но в наше время – нет… Спи. Ещё рано. Когда будет надо, я разбужу.

– Сама встану. Меня дома никто не будил. Как-то просыпалась… – и рассмеялась, будто сказала что-то смешное. – А здесь? Раз уж глаза раскрыла – теперь на весь день.

На востоке, выше правобережных гор занялась утренняя заря. Умытая где-то глубоко за горизонтом тихим дождём, она украсила низкий край неба свежим розовым светом, зримо разрасталась в вышину золотым пожаром. Неудержимый розовый свет упал скоро и на протоку. Мешаясь с лёгким туманом, он казался шустрой птичкой, радой наступающему дню. Играет! Веселится! У него одна святая забота – радовать людские души. Алина загляделась (где, когда видывала такое?) на озарившийся восток. И вдруг, словно страшась потерять, спохватилась:

– Ой, Серёж!.. Чуть не забыла: хочу рассказать ещё одно сновидение.

– Где их насобирать успела?

– Приходят – не отгонишь. Какое-то уж очень яркое. Оно и сейчас перед глазами – не сон, а живая явь. Так раньше со мной не случалось. Сны тоже всякие приходили, но стоило проснуться, всё разом забывалось, будто какой волшебник явится и говорит: «Улетай, голубок! Не забивай девице послушную голову пустяками». Другой раз хотелось, чтобы красивый призрак побыл рядом подольше, а он, порадовав, бесследно пропадает… У тебя, Серёжа, так бывает?

– Как так?

– Ну, чтоб хороший сон вдруг пропал бесследно. Как ни старайся, а не вспомнишь.

– Мне, Алина, ничто не снится.

– Почему?

– Не знаю…

– Наверно, потому, что всё успеваешь увидеть днём?

– Чудно сказала… Успеваю!

– Значит, ты какой-то особенный человек…

– Обыкновенный.

– А есть, говорят, люди, которым приходят вещие сны. Это бывает совсем редко… У тебя, наверно, так случится…

– Дай бог… А ты, вижу, мастерица заговаривать зубы. Рассказать что-то хотела, а ходишь вокруг да около…

– Подумала, что слушать не хочешь.

– Наоборот. Интересно – а вдруг скажешь диво дивное…

– Так и есть! – Алина глубоко вздохнула и пристально (поверь, дорогой!) поглядела на Серёгу. – На этой вот самой протоке видела человека в одежде морского офицера. Будто следом за нами приплыл на большом корабле… Орудия с длинными стволами. На палубе много юрких матросов… На берегу толпится народ. Кто-то крикнул: «Салют адмиралу Колчаку!»

– Колчаку? Не Ушакову, не Макарову?

– Ему, Серёж…

– Адмирал скомандовал бросить якоря. «Здесь, – сказал, – будет долгая стоянка… Плыть дальше по обледеневшей реке опасно».

– И каким же тебе он представился?

– Высоким. Стройным. С гордо поднятой головой, на которой высилась фуражка с кокардой… Белоснежный китель, на плечах широкие погоны и Крест-орден на левой груди.

– Ого! Таким и нарисовался?

– Ага.

– Наверное, такого на фотографии усмотрела?

– Да, нет, Серёж. Фотографию в руках не держала. А вот приснился – такой ли, какой есть – был на самом деле?

– Об этом нам голову ломать не стоит… Пронюхают, так, чего доброго, к сподвижникам адмирала-белогвардейца причислят.

– Так или иначе, а поразмышлять полезно.

– Это верно, Алина.

– Вот и я думаю: сны так просто тоже не снятся. К чему бы такой?

– Ладно. Не береди душу, – засуетился Серёга. – Завтракаем. Потом посмотрим мельницу – и дальше, к Падунским порогам.

…Алина обернулась лицом к возвышенной прибрежной равнине и, обомлев, затаила дыхание.

– Серёж, глянь… там кто-то стоит…

– Всё те мерещится – то адмирал ночью, то и днём какое-то чудище. Напугать охота? – усмехнулся Серёга.

– Да я серьёзно… Погляди…

Серёга (что там смотреть? Лишь бы не обидеть Алину) взглянул. Там, на прибрежной ровной полоске, слабовидимой в ещё не рассеявшемся утреннем тумане, неподвижно маячил одинокий силуэт то ли высокого человека, то ли обломленного дерева с короткими остатками сучьев. Серёга тоже насторожился. Силуэт сдвинулся – человек! Вот он спустился к берегу. Остановился. И, оглядевшись вокруг, по натоптанной прибрежной тропе пошёл навстречу к ранним непрошеным гостям. Шёл он бодро, отмеряя широкие шаги. Голову держит прямо – так ходят люди по бессчётно раз хоженой дороге, не боясь споткнуться. При нём самодельный берёзовый посох, но странно, старик на него не опирается – держит за середину в полусогнутой правой руке. Зачем носит? Для самообороны?

Серёга с Алиной, чтобы не мешать старику пройти, отодвинулись от тропы в сторонку, но тот, поравнявшись, остановился и, не меняя ни скованного положения головы, ни строгой осанки, сказал:

– Здравствуйте, добрые люди!

– Здравствуйте, добрый человек! – ответили в один голос Серёга с Алиной.

Вблизи старик Алине показался шибко странным. Косматый с головы до пояса, во всю широкую грудь куделей седая борода, тяжело костлявые, видать, много работавшие руки и крепко посаженный глыбою нос – всё это выдавало старика за безмерно древнее существо. Явился он на свет белый в какую-то далёкую от нас эпоху, пронёс на своих дюжих плечах многие века и вот сейчас предстал таким образом, чтобы рассказать людям увиденное и пережитое. Алина подумала ещё и о том, что старик никогда, как все другие люди, не был ребёнком, а спустился с небес готовым, как есть, вершить земные дела. И жить будет он теперь вечно…

Некоторое время они, переглядываясь, помолчали. Потом чуть наклонив голову (борода саваном упала ниже пояса), старец спросил:

– Знать бы – издалека?

– Издалека. Из-за Урала, – ответил Серёга.

– Заурал, как и Сибирь, тоже широк… Тверь… Пенза… Саратов… Тула… Москва… Откуда?

– Интересно?.. Из Москвы, отец.

– Знатные гостюшки… И редкие. За мою жизнь здесь в общем третьи-четвёртые… А из московских, помнится, один человек по учёной надобности. Смотрел древние наскальные письмена. Бывали дальние солдатушки… Из колчаковского ополчения. Мимоходом… Значит, когда гуртом валили полусытые, полураздетые на восток… Знать бы – вы-т какими ветрами?

– Попутными, батя. Плывём к Падуну, а попали чёрт знает куда. В сумерках да при дожде заблудились.

Старец коротко усмехнулся. Чудно слышать: заблудились! Никто не блуждал. Тыщи людей побывали, а никто с пути не сбивался.

– Знать, Богом велено, – поднял старец посох над головой.

– Может быть, – согласился Серёга.

– Велено! – продолжал старец. – Попасть на знатное место… на знатной всей Вселенной Ангаре.

«Ого! – подумал Серёга. – Далеко закинул удочку батя. Старец-то – птица высокого полёта».

Кирсан посматривает на москвичей и думает: не такие ли пожаловали гости, как в прошлом году? Приплыли тоже на моторной лодке познакомиться с ангарским робинзоном да полюбоваться мельницей. Кирсана застали в сарайчике – латал сети. Минувшей ночью снасти исполосовал шальной таймень да так, будто делал это нарочито (старику время девать некуда, сиди и чини!), а сам, окаянный, ушёл, довольный тем, что перехитрил бывалого рыбака.

Оглянулся Кирсан на весёлые голоса – гости уж рядом и представились: искусствоведы Валена Васькина и Влад Карнаушкин. Объяснили цель визита – запишут рассказ, как строилась мельница, да сфотографируют её в разных видах. Старик любезно внял просьбе и, оставив работу, повёл гостей знакомиться со своим хозяйством. Водил да рассказывал часа три. Карнаушкин не упускает из рук фотоаппарат, всё щёлкает и щёлкает, а Васькина, ластясь рыжей лисой (остроносое её лицо и впрямь походило на лисье), пытает Кирсана, нет ли у него каких бросовых старинных реликвий. Старик, хмурясь, мотает головой, мол, нет у него такого, что бы сгодилось на показ модному городскому люду, а что и было, так давно попало в краеведческий музей в Подкаменском. Но Васькина, как осенняя муха, надоедала: «Должно быть, Кирсан Изотыч! Прожить столько лет и повидать!..» А когда увидела в зимовье чучела разных птиц и зверюшек, и вовсе обезумела, прося хоть что-нибудь продать или подарить. Отговориться Кирсан не мог и пообещал даме чучело белки.

Гости выпросились переночевать, чтобы утром со свежими силами отправиться в обратный путь. А вечером Карнаушкин соблазнил Кирсана посидеть за рюмкой коньяка. Гости потчевали хозяина на удивление щедро, и Кирсан, что случалось очень редко, улёгся спать изрядно хмельным.

Проснулся на рассвете, огляделся – гостей будто ветром сдуло. Ни слуху ни духу. Что-то раненько поднялись? И куда поторопились? А чтобы затемно замести следы! Прихватили гостюшки пять чучел – белки, горностая, бурундука, тетерева с куропаткой да с полки в переднем углу икону Божьей Матери и скрылись.

– Тепери и помолиться некому! Будь оне неладны!.. – с досадой промолвил Кирсан. – Сам виноват – позарился на чужое зелье. Искать? Ветра в поле не ищут.

Рассказал о краже Кирсан москвичам. Те, возмущаясь, посочувствовали старику. Большего не обещали и не могли. Только Алина успокоила:

– Мы, дедуля, не бойтесь, вас не обидим… Поверьте!

– Слава те, Господи! Есть на белом свете ишо добрые люди.

Между тем солнце вот-вот должно было показаться, и старец, откинув густые брови, повернулся лицом на восток. В эту минуту Серёга заметил, что его глаза покрыты серой пеленой. Про такие очи говорят: бельмо настрогало. Видит старик совсем плохо. По набитым тропам ходит смело, а сверни в сторону – нащупывай дорогу тростью. Она ему не опора, а поводырь-указатель.

Несколько минут старик, глядя на восходящее солнце, постоял неподвижно и снова обратился к гостям.

– Смею спросить вас, дети, долго ли будете в этих краях?

– А вот посмотрим, как вы живёте, и дальше. Говорили: надо к Падунским порогам посмотреть перекрытие Ангары.

– Тогды прошу в мою обитель, – указал тростью на показавшийся из тумана дом на возвышенной равнине. – Туды…

– Спасибо, – отозвался Серёга. – А прежде знать бы ваше имя-отчество.

– Зовите дедом Кирсаном… Величать – не енерал, не купец…

– Кирсан Изотыч! – воскликнул Серёга – чем страшно удивил и старца, и Алину. Кирсан будто бы даже вздрогнул и, приостановившись, спросил:

– Вам отцовское наречье ведомо?

– Слышите…

– Не чаял. А кто молвил?

– Да мы с вами давно знакомы, – Серёга положил правую руку на плечо старика. – Вспомните-ка, Кирсан Изотыч, тридцатые годы… Как водили по мельнице белобрысого мальчишку… Серёжку Кашина. Вы показываете ему то-сё, а он в горсть муки взял да натёр ею щёки. А вы погрозили шалуну пальцем.

Подумав, старик сказал, что помнит, и загадочно покачал головой. Чудна всё-таки жизнь! Встретились люди, которым, казалось, однажды повидав друг друга, больше не выпадет случая оказаться рядом. Поистине, не сходятся гора с горою, а человек с человеком сойдутся…

Туман рассеялся. Поднялось над горизонтом и во всю силушку заиграло теплом и светом солнце. Тусклая в сумерках, заголубела протока, и ниже по её течению в полукилометре – от острова к острову надводной полоской черкнула плотина. Посреди плотины одиноко стояла и кормилица-мельница…

– Пойду… Буду ждать, ежели не постесняетесь побыть в моём дворце, – тряхнув своей пышной бородой, сказал Кирсан и пошёл прямиком, укорачивая и нащупывая тростью дорожку.

Серёга не гадал, идти или нет, решил сразу, что посидеть со стариком и поговорить (представился, можно понять, счастливый случай) его привычное дело. Человек повидал на своём долгом веку многое – и вдруг его память выплеснет такое, что ахнет весь мир людской. Даже одно то, что дед Кирсан обитает на ангарском острове отшельником много лет, даёт повод для размышления. Согласна ли Алина? Не станет ли ей противно присутствие в жилище «первобытного человека»? Спросил согласия. И обрадовался тому, что она даже и не думала отставать, что ей, столичной горожанке, хотя и непривычно, но шибко интересно побывать в сибирской старинной избе. «Там русский дух, там Русью пахнет», – вспомнив пушкинские слова, представила себе Алина жилище деда Кирсана.

Серёга попросил Алину подготовиться к визиту и объяснил, что надо сделать. Первым долгом запастись терпением на длительный разговор – знал, что такие встречи краткими не бывают. И, конечно, держать наготове блокнот и ручку. Алина поняла намерение своего спутника и порадовала его, сказав, что она владеет стенографической грамотой и если необходимо, то запишет всё услышанное.

Дед Кирсан встретил гостей на сложенном из толстых сосновых плах ухоженном просторном крыльце. Дверь была открыта, и, войдя вслед за хозяином в избу, они очутились в окружении сказочного мира. Все таёжные жители: медведь и волк, зайчиха и лиса, глухарь и горностай – уставились на Алину с Серёгой со всех сторон, страша и удивляя. Алина, взглянув на медведя с раскрытой клыкастой пастью и разбойно поднятой огромной когтистой лапой, ойкнула и отступила назад.

– Что, милая? – Кирсан виновато покачал головой.

– Испугалась…

– Ах, голубушка, виноват. Надо было сказать… Я сам-то привык… И они меня знают… Я их: медведя, как принято, Потапыч, и всех остальных – по именам называю и они меня, кажется, тоже окликают… А на самом деле, знай, это только звериное да птичье обличье. Теперь поняла?

– Ага…

– Пойдёмте в мою столовую. Она вот, за этой перегородкой, – показал дедушка на тесовый от пола до потолка забор. – Что есть, то и поставил… В дороге-то, небось, уж и наголодались?

– Да не шибко, – отозвался Серёга. – Едой запаслись, – достал из баула банку рыбных консервов, пачку печенья, колбасу и четвертушку «Московской», поставил на стол. Но и без Серёгиных гостинцев на столе было что поесть. Дедушка Кирсан успел сварить из накануне пойманных ленков и хариусов отменную уху. Гора той же рыбы было на тарелке в жареном виде. Видно, прошлогодние, подумал Серёга, нынешним появиться было рано, золотыми плитками тут же красовались солёные рыжики.

Хозяин наполнил гранёные стаканы медовой брагой и предложил выпить: «За здоровье и доброе знакомство». Выпили. Кто откажется от столь радушного тоста? Даже Алина, не пробовавшая крепких напитков, и та сделала два-три глотка. Застолье растянулось на несколько часов. Распознав, что Серёга – человек свойский, коренной сибиряк, почти что родня, так как жил, считай, рядом, в ближнем от мельницы селе Подкаменское, а ныне известный газетный работник, дед Кирсан разговорился… Серёга время от времени, когда дед, коснувшись интересного момента, вдруг отклонялся, просил вернуться и рассказать. Однако старик чаще, увлёкшись воспоминаниями, на просьбу не откликался. Он будто (раз выпала, чуял, последняя удача) торопился… Алина записывала. Серёга, слушая, тоже помечал «узелки» в своём толстом блокноте. И всё ожидал, когда дедушка Кирсан откроет тайну, молва о которой втихомолку обошла все подкаменские заимки и скоро утихла. Так, гонимая лёгким ветерком, лениво набегает на ангарский берег волна и, ворчливо пошуршав галькой, отступает, не оставив следа.

Уже ближе к вечеру, перед закатом солнца, дед Кирсан созвал гостей пройти по плотине и показать мельницу. Удача выпала Сергухе с Алиной и на этот раз. Денька через два-три, обмолвился старец, строение разрушат. Явятся ловкие добрые молодцы, по брёвнышку раскатают сруб, брёвна погрузят на баржу, где-то сгрузят и продадут на дрова. И скроется под мутной водой место, где долгие годы кипели людские страсти, где радость и горесть мешались, словно на огне каша, в одной огромной чаше.

По пути к плотине Алина обмолвилась, что видела во сне приплывшего по протоке на большом корабле адмирала Колчака.

– Мне он тоже снится… – ответил старик. – Ну я-то видел его, когда был солдатом. А тебе што представился? Бог весть…

Алина козой прыгала по лестницам, заглядывала в широкие лари, в углах которых ещё была мука, совалась в проём и видела, как водопадом срывалась вода и, ударяясь в лопасти, вращала могучее колесо. Сейчас оно крутилось без надобности, само по себе, отделённое от шестерней и валов, приводивших в движение тяжёлые жернова. Алина хотела посмотреть на мучной ручеёк, по наклонному деревянному жёлобу стекающий в ларь, и даже попросила дедушку Кирсана показать, но он сокрушённо покачнул головой: рад бы, да теперь уж всё в прошлом. Осталось для будущего хотя бы упоминание о том, что когда-то на Ангаре стояло межостровное строение – чудо-мельница. И то ладно. Записывай, ласточка, то что сказывает старик.

* * *

Так прошло двое суток. Срок передачи репортажа в Москву истекал. Серёга понял, что влип в неловкое положение. Попасть к Падунским порогам явно не успевает! За такой промах редактор не помилует – влепит «строгача», а может дать и «увольнительную». В таких случаях честь прошлых заслуг забывают.

А что делать? Не ждать же у моря погоды! Расстраивать Алину не стал. Он, Серёга, выход найдёт, и спутнице его даже не придёт в голову, что прежний план путешествия заменён новым. Пусть она займётся своим делом – расшифрует написанное, а Серёга в это время напишет корреспонденцию.

Поставив попавшийся чурбан на плотину, Серёга уселся и, поглядывая на блескучую гладь протоки, принялся писать. Заголовок нашёлся сразу: «В гостях у ангарского робинзона». Рассказ получился цепким, соблазняющим повидать старого человека и, пока он жив, послушать его житейские были. Прочитал Алине, та благодарно улыбнулась. При мысли, что она первая услышала то, что прочитают в газете тысячи людей, к ней прихлынуло радостное волнение.

Старик заметил, что гости собираются, и приуныл. Мало времени побыли, останься бы ещё на два-три денька, он, может быть, сказ закончил, открыв великую тайну. Осмелился спросить:

– Дети, куда и зачем хотите?

– По делу, Кирсан Изотыч. В Подкаменское…

– Надолго?

– Не. К вечеру вернёмся.

– А я уж, грешен, подумал – насовсем… Жалко стало.

– Не беспокойтесь.

– Ну-ну… Ладно… С Богом.

Подкаменское застали в состоянии хаоса. Некогда видное старинное село напоминало разворошенный муравейник. Постройки и пожитки люди перевозили с насиженного, теперь отведённого под зону затопления места на новое. Алина осталась на берегу охранять лодку, а Серёга поторопился в отделение связи добиваться разговора с Москвой. Как предполагал, так и вышло. Вызова ожидал битых полчаса. Слава богу, что во время диктовки не перебивали. Зато собственный корреспондент областной газеты «Восточно-Сибирская правда», давний друг Серёги Леонид Данилов вышел на связь сразу. Просьбу срочно дать репортаж о знаменательном событии на великой стройке для влиятельной центральной газеты воспринял охотно. Серёга, зная, что Леонид человек надёжный, не подведёт, обрадовался.

Ах, эта беспокойная жизнь газетчика! Вся в беспрестанных хлопотах, где, что добыть пригодное для газетной полосы, да ещё и подать в нужном устремлении, – чуть не выбила сегодня из рабочей колеи. Положил в лодку пакет с подарками и забыл взять с собой. Надо бежать на берег. Можно, конечно, свидание с родными отложить – навестит на обратном пути. Да разве это по-людски, быть рядом и не зайти? И с пустыми руками не годится.

На берегу Алину застал заплаканной. Едва успокоившись, она стала рассказывать о случившемся…

К берегу, где одиноко стояла видная красивая девушка, причалила моторная лодка. На берег, будто в неудержимой погоне за добычей, бешено стараясь опередить друг друга, выскочили трое парней. Окружили Алину, закидали вопросами: откуда родом? С кем да зачем приплыла? Стоящий справа прыщавый крепко уцепил Алину за локоть и потянул к себе. Сердце обожгло чувство тревоги.

– Отстань! – прочь рванулась Алина, оттолкнув охальника в сторону. Субчики взялись ворошить в лодке и, обнаружив сумку с подарками, перекинули её в свою. Остановить грабителей Алина была не в силах, стояла поодаль скованная тяжёлой думой – не угнали бы грабители лодку! А те, как будто слыша девичий приветливый голос, потешаются:

– Иди, ласточка, прокатимся… А то придётся топать по бережку пешочком.

Тревога держала до той поры, пока не увидела показавшегося на окраине оголённой улицы Серёгу.

– С-скорей! Скорей! – крича замахала руками.

Субчики метнулись в свою лодку и ходко оттолкнулись от берега. Как застоявшийся жеребчик, фыркнул движок. Лодка скоро вышла на речной фарватер. Не поминайте лихом!..

– Напугалась, милая? – спросил Серёга обиженно притихшую Алину.

– Ага. Троих да подвыпивших – испугаешься… Ладно, сначала шибко не оробела, отшвырнула одного плюгавенького, другие присмирели… Боялась, что лодку угонят.

– Ну, слава богу, обошлось…

– Ой, Серёж, не всё – забрали гады сумку с подарками.

– Пускай… Чужим добром не разбогатеют.

Пиратская лодка, видел Серёга, вдруг развернулась и, сверкнув дюралевым каркасом, остановилась. Возле неё на воде обозначились три чёрные точки…

* * *

Оставлять лодку без присмотра было нельзя. А кто доглядит? Принуждать Алину (знал, что больше не согласится) не стал. Вот ситуация – как говорят, не привязанный, а не уйдёшь.

С прибрежного пригорка послышался зычный голос.

– Се-ергу-у-ха-а! Подожди-и! – и высокий, в расстёгнутой до пояса рубахе мужчина мигом оказался рядом, бросился обнимать. Это был школьный друг Серёги Николай Коновалов.

– Уж и всякую потерял надежду, что когда-то встретимся, Москва далеко, а тут, гляжу, с крыльца «телефонки» спустился вроде знакомый человек… На пригорке постоял, пригляделся: он, Сергуха Кашин. Пойдём гостевать. По старой дружбе пузырёк раздавим…

– Пузырёк придётся оставить… до новой встречи.

– Что же так? Обижаешь.

– Некогда, дружище… Поверь. Даже попроведать отца с матерью и то не знаю, получится ли сегодня.

– Это почему?

– Да и причина-то вроде пустяковая… Этот чёлн без присмотра оставить опасно. Побудешь? Часок-полтора…

– О чём разговор?.. Хоть на сутки, – Николай хлопнул Серёгу по плечу и рассмеялся. – С этой вот красавицей…

– Красавица пойдёт со мною…

Без московских гостинцев идти к родным было не прилично, а пройти мимо ещё хуже. По пути зашли в оставшийся пока на прежнем месте уже одряхлевший магазин. Быстрым взглядом Серёга пробежал по полкам – бедновато живут земляки, выбора нету. Взял, что было: клубничной карамели, пряников, поставляет которые районный пищекомбинат, для отца – бутылку пшеничной водки.

Дома встретили с великой радостью. Матушка Ефросинья Дмитриевна от избытка вдруг нахлынувшего чувства всплакнула, обняла сына, выговаривая за долгую отлучку.

– Совсем отбился, сыночек, от родного угла. Только и утехи, что увидишь в газете твою статейку… Да и то ладно… узнаешь, что жив-здоров.

– Всё нормально… – успокаивал мать Серёга. – Время такое, мама, письма строчить некогда. Может, когда Подкаменное обустроится на новом месте, в вашем доме появится телефон, тогда звонить каждый день стану…

– Хорошо бы…

За столом, после рюмки, Серёга, не ожидая, когда спросят, рассказал о своём путешествии. Отец, услышав, что москвичи очутились здесь сегодня по воле случая, потому что заблудились, от души расхохотался. Как же так? Ведь берега знакомые! Не иначе как проделки распознавшего волюшку Водяного. Позабавился ради шутки, а людям столь беспокойства.

Ефросинья Дмитриевна, скрадывая улыбку, с потаённым любопытством наблюдала за Алиной. Скромница! Не чета иным вертихвосткам, сидит, помалкивая, будто немая. Кажется, только одни сверкучие, как отмытые утренней росой, карие глаза всё объемлют и всё понимают и будто хотят они сказать, кто Алина Серёге: невеста или случайная попутчица, – но смущённые соседством с незнакомыми людьми таятся.

Серёга с Алиной в сопровождении милых старичков и возвратившихся с работы молодых хозяев осмотрели усадьбу – завозню, скотные дворы, огород и наскальное устройство для подъёма вёдрами воды из текущей под скалою речки Иды. Серёга, вглядываясь во всё окружавшее, был задумчив. На прежнем месте родному гнезду быть оставалось недолго, и расставание с ним навеяло жгучее чувство потери близкой душе и сердцу милой старины.

Напоследок отец, всё ожидавший, что сын обмолвится, почему задерживается на отслужившей своё время мельнице, спросил:

– Серёжа, вас, наверное, остановил старик Кирсан? Слышно, он там ещё обитает. Правда или нет?

– Встречались. Старик много знает, рассказывает. Слушать забавно.

– Поди, уж и тайну свою открыл?

– Какую?.. Пока не говорил…

– Да о ней молва-то прошла давно… Мол, ещё отец Сафроний отслужил в церкви под звон колоколов долгий молебен за упокой какого-то большого человека. Помнишь нашего кудесника Андрея Ильича?

– Орешкина? Он же Прядков. Так свою фамилию ставил он ногой на бумагах.

– Чудак он был от природы. Так вот придумал себе занятие – ходит по домам и просит серебряную монету за то, что откроет тайну… Монетку ему дадут и ждут, когда скажет. А он хихикнет и говорит: идите к отцу Сафронию – он молебен за упокой… творил тайный. А ныне уж и отца Сафрония в живых нету – если и знал какую тайну, то унёс с собою в могилу…

– А дед Кирсан?

– Не знаю, сын. Одно слышал – старика пытали даже сыщики – ничего не добились.

– Интересно.

– Может, Кирсан-то что и скажет…

Глава III. И крест на поляне

Алина исписала два толстых блокнота и хотела, чтобы Кирсан Изотыч объявил конец: «Хватит, дева, сказал всё, что знал… Я устал, и ты, вижу, утомилась. Да и ни к чему тебе мои былины. Разве что понадобится Серёге…» Но старик не унимался. Порой об одном и том же случае принимался рассказывать, повторяя, но вдруг спохватывался и, хлопнув ладошкой по голове, говорил, что сбил его с толку Водяной, который поселился в протоке с той поры, как поставили плотину и мельницу. Попервости ни Алина, ни Серёга на причуду стариковскую не обращали внимания – что ни взбредёт в голову старому человеку? Припомнил слышанную в детстве сказку и повторяет. И вот, когда старик очередной раз хлопнул себя по виску, Серёга спросил:

– Что, Изотыч, опять Водяной потянул в глубь протоки?

– Он, он, друг любезный! Жить с ним мне веселей.

– Это что, правда – вы его видели, что ли?

– А то как? Видел. Выплывает, значит, с глубины, залазит на плотину и давай фокусы выкидывать.

– Неужели?! Какие фокусы?

– А всякие. То поёт, шибко голосисто да протяжно, то пляшет, как мужик под хмельком, рисуя коленца. Бывает, вместе и то и другое. Тогда вовсе смотреть на него интересно – артист артистом.

Алина едва сдержалась, чтобы не засмеяться. Кирсан Изотыч представлялся ей чудаком, каких белый свет ещё не видывал. А может, только Алина, одна она такая, кто ничего не ведает о Водяном?

Спросила:

– Дедушка, а что, Водяной похож на человека, раз он поёт и пляшет.

– Вроде бы… Близ, голубушка, я его не зрил. Наблюдал издали, – старик помолчал. – Друг-то друг, а руку-то подать не хочет… Сколь разов пытался подойти к ему – вижу: стоит на плотине, вроде ожидает, мол, давай, давно не встречались… Я пошагаю и смотрю: он, сердечный, на моих глазах, как тень или туман, исчезает. Раз сердито его окликнул: «Постой!..» А в ответ он сказал, что встречаться ему с кем положено, значит, только в воде… На то, дескать, он и есть Водяной. А што тут сказать? Хозяин барин, ему не прикажешь.

– А не покажется ли нам друг ваш, Изотыч? – попросил Серёга.

– Это вряд ли, – старик поднял голову к небу, – при посторонних не выходил.

– Ни разу?

– Ага.

– Почему?

– Должно так, не велено казаться всякому встречному-поперечному.

– А жалко – посмотреть бы, – глубоко вздохнула Алина.

– У нас с тобой главное узнать, чем закончит Изотыч свой рассказ, – побеспокоился Серёга всерьёз.

– Боже! Да хватит и того, что уже записано, – тоже не шутя сказала Алина. Серёга взглянул на неё с улыбкой: набирается деваха ума-разума. И она (Серёга не ожидал!) без запинки назвала узловые моменты, на которых непременно сосредоточит внимание Серёга, если задумает воссоздать картину жизни Приангарья в период нэпа. Да и кому другому будет полезно узнать, как строилась единственная на Ангаре мельница, как и почему в крае, где многие сотни лет люди жили в мире и согласии, разразилась братоубийственная схватка… Загадок хоть отбавляй! Назагадал старик Изотыч.

На пятые сутки пребывания на острове Серёга сказал Кирсану Изотычу, что настала пора расставаться, что гости благодарят хозяина за доброжелательный приют и желают ему благополучия. Старик кивнул, и можно подумать, что это был знак его согласия, однако спустя совсем малое время он, будто найдя дорогое, потерянное, живо спросил:

– А что так, дети?

– Кончается время нашей командировки.

– Прошу побыть ещё денёк-полтора.

И Кирсан Изотыч в оправдание своего желания привёл несколько доводов – что ещё не рассказал далеко всего, что, по его разумению, надо, и совсем не показал место, о котором знает пока он один. Нашёл-таки старик, чем удержать— повёл гостей на западный берег острова посмотреть поляну, где ранней весной просыпается море подснежников и цветут они вплоть до самого лета. Ну и что? В Сибири такие подснежниковые деляны на опушке каждого перелеска! Но о том, что за история произошла с Кирсаном Изотычем, разговор особый…

Ещё по крепкому льду явилась бригада лихих лесорубов убирать, готовя зону затопления, сосновый бор. Парни – оторви голова – разбили свой лагерь. В первый же день устроили бурное новоселье. Песни охальные под гитару горланили с вечера до утра.

Разбойники! Пошёл Изотыч посмотреть. Новосёлы, увидев грозно настроенного старика с увесистым на плече берёзовым посохом, насторожились. Правду говорили, что на острове испокон века обитает странный человек! И вот он явился, как из-под земли, показался. Оглядев становище, представленное полевым вагончиком, бульдозером, пилами, кусторезом, Изотыч попросил увидать старшего. Подошёл кряжистый, с короткими усиками мужичок лет тридцати и представился, назвав себя Петром Савчуком. Спросил:

– Чем могу служить, отец?

– А вот чем: место для стана вам придётся подобрать другое.

– Почему? Нам и здесь хорошо.

– Это моё, заповедное. Ежели хочется знать, святое.

– Ого!.. Святое!!

– Да, прошу поклониться, святое!.. Освящено отцом Сафронием ишо в двадцатых годах, в пору жестокого противостояния людей одной земли и одной веры, – внушительно сказал Кирсан Изотыч и добавил: – Здесь царство жарков и подснежников, оберегаемое мною в честь памятного события…

– Зачем его хранить? Всё одно скоро станет дном великого моря.

– Ведаю: станет… Но я хочу, чтобы сгинуло оно с глаз моих таким, какое при жизни моей было.

Приспел к разговору юркий белокурый паренёк.

– Вы, дедуль, как вас зовут, вроде меня, тоже романтик, страстный поклонник красоты, – и не гадая, будет ли кто его слушать, пустился рассказывать о расчистке под пашню лесных массивов: – Дело было на угодьях одного тулунского колхоза. Нашей бригаде целинников предстояло подготовить под пахоту стогектарный участок. Начальники торопят, дескать, не мешкайте, успевайте до наступления холодов. Понятно, пообещали. Сел за рычаги бульдозера. И со мной странное случилось. Бывает же…

– Что, Виктор, расшевелил медвежью берлогу? – спрашивают товарищи.

– Нет… Удивило другое. Подъехал к опушке березнякового перелеска и уже навострил бульдозерные клыки, чтобы сковырнуть первоподвернувшиеся дерева, гляжу: под гусеницу ползут подснежники. Вся земля в цветах, в глазах зарябило. Головками покачивают, смеются. Нога к педали сама прижалась. Остановил дизель, выскочил на поляну, любуюсь. Сине-белые лепестки будто просят: не рвите, не топчите. Ну, что касается первого – сорвать цветок – не грешно. Корень остаётся, вырастет новый. Плохо топтать…

– И что? – глазеют дружки.

– Что? Сажусь в кабину – включил рычаг заднего хода, отъехал. Ребята задумались: сказка – не сказка. Кто-то спросил:

– Что эти подснежники?

– Остались, пусть отцветут…

Лесорубы не ослушались и, как только ушёл Кирсан Изотыч, принялись перетаскивать своё хозяйство на новое, поодаль от прежнего, близкое к лесной окраине место.

Всё, о чём толковал сейчас Кирсан Изотыч, Серёга представлял и понимал. Думал и о том, что многое Алина воспринимает по-своему, сторонясь всяких хозяйственных вопросов. Но они волей-неволей наплывали, усиливая жалостливое чувство. С тоской смотрела она на оголённый остров, напоминавший своим видом громадного допотопного зверя, у которого клочками впопыхах изодрали шкуру и так оставили страшить людей. И она, стараясь представить, каким было угодье раньше, спросила:

– Кирсан Изотыч, а вам горько от того, что этот остров навеки скроется под водой?

– Горестно, дочка, – глубоко вздохнул старик. – Страсть было мило сердцу это дитя природы. По всему продолью – сосняк, а в нём – тетерева, зайцы, лисы и… рыжики, хоть лопатой греби всякий год, особливо, ежли выдастся дождливый… Теперичи всё в прошлом…

– Спасибо, дедуля. Я представила себе то прошлое и буду помнить. И рассказывать буду…

Прикасаясь к давнему, Алина наполняла душу светлым чувством, но оставалась и тревожила одна запавшая с первого дня знакомства мысль, почему Кирсан Изотыч до сей поры, когда всё кругом опустело, а то, что если ещё и осталось живое, то приготовилось к погибели, живёт одиноко и даже словом не обмолвился о том, скоро ли покинет насиженное место. Эта же загадка время от времени волновала и Серёгу. Но если Алина только и всего, что сочувствовала доброму старику, то Серёга отшельническое его существование мог объяснить некоторыми обстоятельствами. Первое и главное – это давнее знакомство с нэпманом Яковом Гладышевым и последующая затем продолжительная совместная работа. Ну, а какая сила удерживает старика сейчас, когда уже давно нету бывшего хозяина мельницы в живых и вот-вот разрушат и саму мельницу? Тайна – загадка. В окружении мистической ауры, озарённой дальним светом события…

На поляне в пятьдесят – шестьдесят квадратных метров, куда пригласил гостей Кирсан Изотыч, были видны следы буйного цветения подснежников и жарков. Стебли с зелёными листьями ещё хранили признаки недавней земной силы и красоты, но уже готовы были, отслужив своё, расстаться с ними до новой весны. Кирсан Изотыч, обойдя поляну, остановился на её середине и, перекрестившись, позвал Серёгу и Алину подойти поближе.

– Дети, взгляните на земь перед собою, – повелел старик.

Те оба одновременно склонили головы долу.

– Видите что-либо аль нет?

– Увядшие цветы…

– Они тут по всей поляне… Присмотритесь к тому, как они расположены.

– Ой! – воскликнула Алина. – Крест! Его изобразили линии близких друг к дружке растений.

– Верно! – рассмотрел и Серёга. – А что здесь, чья-то могила?

– Кресты земля напрасно не принимает…

Но чья это могила, старик по-прежнему не говорил. Достаточно и того, что показал. Показал, и люди поклонились праху некогда жившего человека. И то ладно! А кто покоится на острове в глубокой сырой могиле, Петров или Сидоров, думал старик, знать всем не обязательно. Мог оказаться там тот или другой, а то и оба вместе, очутись они в роковом стечении обстоятельств.

Покидать остров условились утром на шестые сутки. На сей раз старик согласился проводить гостей с Божеским благословением и чувством исполненного долга. Так, по крайней мере, полагал Серёга, считая, что беспокоить старика больше не стоит, ибо и человеческой памяти есть предел, и если переступишь его, то потеряешь истинную первооснову. Из былины может получится легенда – и никакой мудрец их тогда не отличит.

А вечер накануне отъезда был тихий, ласковый. На небе показалась молодая луна, и её остроконечный серп, будто резвый ленок, плескался в протоке. Слышалось, как в плотине, не умолкая, бурлил лишённый работы водяной поток.

Они все трое сидели на крыльце. Кирсан Изотыч рассказывал о своей жизни: о том, что был женат, но через два года после свадьбы жена с грудным сынишкой погибла в бурю на Ангаре; что служил в колчаковской армии в охране самого Колчака и, предчувствуя конец его власти, дезертировал, а в душе на всю жизнь осталось чувство вины за предательство. И жившая в постоянной тревоге душа жаждала покаяния. Сказав о покаянии, старик замолчал и, словно подсудимый, склонил голову в ожидании приговора.

– Судьба благословила, – сказал старик. – Случай искупить вину выпал… Покойного адмирала я предал земле.

– Там, где мы были? – поостыв от удивления, спросил Серёга. Алина же только глубоко вздохнула и насторожилась слушать, что ещё скажет старик-отшельник.

– Там, дети… Где на земле крест и цветы. Могилу видели… Под землёй со цветами она укрыта каменным покрывалом – эт-т штоб водой не размыло… – старик сделал паузу, отмахнул со лба прядь волос и продолжил, переведя дыхание: – Святую тайну я хранил сорок лет… Дальше держать в узде было нельзя… Я скоро умру, и с моей смертью ушла бы она навсегда в могилу. А там ей было б тесно…

Настала минута молчания. Кирсан Изотыч сидит спокойно, глядя на протоку. И чувство исполненного долга озаряет облитое лунным светом его лицо. Серёга с Алиной, согласные в мыслях (не позабавил ли милый старичок байкой?), переглядываются друг с другом, не решаясь высказать сомнения. Да как можно сомневаться? Ведь Серёга давным-давно слышал, что живущий на ангарском острове Конном мельник Кирсан Сверчков, один-единственный во всём Приангарье человек, который знает великую тайну. Выпытать её у Кирсана не раз настраивались мужики за рюмкой водки, но отступались, сетуя на то, что робинзон зря будоражит людские души.

И совсем чудно вышло, когда на встречу с Кирсаном пожаловал сам начальник районной милиции Зитов. Говорит Зитов Кирсану, что, мол, ходят такие-то слухи, скрываете тайну, отвечать за которую в случае раскрытия придётся по закону. «Не скрываю, – отвечает Кирсан. – Наоборот, всякому, кто спрашивает, хвалюсь». – «Чем? Уж не тем ли, что охранял Колчака?» – «Тем што, товарищ начальник, хвалиться? Што было, то было. Тайну храню совсем другую, ежели можно назвать это тайной, – с Водяным дружбу имею… Во!» – «Ну?!» – «Да. Разговариваю с ём, когда на плотину выходит». – «Зови его сюда!» – «Не послушается. Он сам себе хозяин. Никаких приказов не понимает. Да и зачем вам его тревожить? Не надо – обидится». – «Зови! Иначе я тебя арестую… Хватит пугать народ всякими тайнами!»

Пригрозив Кирсану камерой в Александровском централе, если тот не прикончит своего друга Водяного, Зитов отправился на заимку Динскую, откуда пришла весть, что вернувшийся с империалистической войны награждённый тремя Георгиевскими крестами какой-то унтер-офицер согласился возглавить бунтовщиков против советской власти…

Утром, когда всё было готово к отплытию и Кирсан Изотыч уже напутствовал гостей молитвой о благополучии в дороге, Серёга и Алина увидели появившуюся на плотине группу людей. Они приплыли на самоходной барже разбирать мельницу. Заскрипели ржавые гвозди, скобы, с гулом и треском полетели, падая куда попало, брёвна и доски. Работа шла скоро, податно (ломать – не строить), и Серёга предположил, что если молодцы не затеют затяжную гульбу, то справятся дня за два…

Выходя из протоки, Серёга заглушил движок, поднялся во весь рост и помахал рукою Кирсану Изотычу, всё стоявшему одиноко на берегу и ожидавшему, когда лодка скроется из виду.

Глава IV. На мельницу

На обратном пути, когда приблизились к острову Конный и стало понятно, что таким ходом они не минуют протоки и причалят у плотины, Алина спросила Серёгу, бывал ли на мельнице раньше.

– Конечно… – весело отозвался Серёга. – Было бы обидно – жить, считай, рядом да не побывать… Подростком тогда бегал. При первой попытке чуть было не утонули.

– Ой, не говори – мне страшно, – вздрогнула Алина и закрыла лицо ладонями.

– Страх жил недолго… Второй раз плавал с отцом. Хочешь послушать – расскажу.

– Интересно?

– Не раз повторял – сидели не шелохнувшись. Понравится или нет тебе – не знаю.

– Скажу.

– Вот и договорились.

…Молва о мельнице растеклась по всей подкаменской округе – вверх и вниз по течению Ангары на сотни вёрст. Побывавшие здесь мужики дивились. Какое сооружение! Два этажа. Два мучных постава. Один – круподёрный. А плотина?! Стопятидесятиметровую протоку между двух островов – оконечностью Конного и изголовьем Марахтуя – запрудила. Подкаменцы без утайки похваливались: кто не видел Прорву, тот не ел калачей из отменной пшеничной муки и не пробовал настоящей каши гречневой.

Знавшие толк в муке бабы гнали своих мужей с помолом только на Прорву. Другие ближние мельницы – паровую в Морозовке и водяные на речушке Иде – в счёт не брались.

Прорва… Чаяли взрослые побывать на ней, а о ребятишках и говорить нечего. Прорва им чудилась сказочным творением. Там и громадное водяное колесо, и водопад, и турбина, по вечерам зажигаются яркие огни в каких-то стеклянных колпаках. Удивляло и самоё-то слово – Прорва. Кто его выдумал? И почему! И уж безоглядно уводил в призрачные дебри сказ: мельницу построил умный промышленник-нэпман.

Диво! Перед ним всё окружающее кажется неинтересным.

Между собой ребятишки поговаривали, что попасть на Прорву совсем просто. Садись в лодку и, держась правого берега Конного острова, плыви себе по течению. Попадёшь в протоку, а там – и мельница, никак её не обойдёшь. Сказывал про это плававший туда недавно подкаменский старожил дядька Роман. О, раз говаривал дядька Роман, так оно и есть – путь к Прорве нехитрый.

Соблазнил в дорогу двух своих дружков Федьку Макарова и Валерку Киреева. Выпросили у сговорчивого дядьки Романа лодку, мол, сплавать надо на остров посмотреть, не появились ли там, в молодом сосняке, рыжики, и, не спросясь родителей, поплыли. Добраться до Прорвы не удалось. Ещё до заплыва в протоку, на середине Конного, застала буря. Разом взбугрились крутогорбые, с белью, волны. Лодку зашвыряло с гребня на гребень. Переполох! Ладно, не стали сопротивляться, не мешкая повернули к острову, тем и спаслись. Переночевали.

Деревня на ноги поднялась: потерялись ребятишки! Утром на поиски по разным путям поплыли несколько мужиков. Отец Василий Иванович отправился к протоке, догадывался (я приговаривался с ним сплавать): ребята соблазнились на Прорву.

К полудню отец вернул неудачливых путешественников домой. Мать всыпала мне, наверно, побольше, чем выпало на долю дружков, а отец, чтоб успокоить, пообещал взять на Прорву. С первым же ближайшим помолом.

Но случилось это лишь через год. Отец скопил центнера два пшеницы, покупал то у одного, то у другого из подгулявших мужиков, коими были колхозники с ближних заимок. Приходили они чаще под вечер и стучали в окно:

– Василий, калачей хочешь?

Отец выходит на улицу, проводит гостя в сени. Гость весело похохатывает:

– Пуд. Ровным весом.

– Сколя должен?

– Как водится, известное дело… три карбованца.

Продавец уходит довольный. Рад и отец. Кто же не порадуется хлебу!

В чулане подготовлен длинновязый холщовый мешок. Отец зовёт кого-нибудь попридержать и осторожно ссыпает зерно. Так и набралось за год. Теперь есть с чем появиться на Прорве. Как подобает. С тощим запасом, говорили подкаменцы, мельник принимает неохотно, намекает на то, чтобы ехали с помолом на крохотные мельницы.

Сборы начались с вечера. Отец кое-где залил свежим варом щели на днище лодки, укрепил уключины, положил к вёслам, чтобы не забыть, бечеву. Я вертелся возле отца. Мать, проходя мимо, отговаривала плыть. Дело опасное. Слышала, как одного неосторожного помольщика затянуло потоком воды в проран. Да и с самой-то плотины недолго сорваться.

Но материны предостережения казались всего лишь намерением задержать дома. Не страшен мне никакой проран – подходить к нему не буду, погляжу издали на бурлящий поток, и того хватит. Мне посмотреть самое главное – мельничное сооружение и то, как получается мука, из которой мать состряпает вкусные калачи. Поесть их шибко охота, при мысли о них горло слюною затягивает. Знал и то, навеки запомнил, что если нет муки – значит, голод. Испытал в тридцатые годы. Когда в доме не было ни крошки хлеба, с видом бывалого хозяина шёл в опустевший амбар мести сусеки. От добрых нэпмановских времён там оставалась мука. Выметал куриным крылом или голиком из берёзовых прутьев. Наскребу в миску две-три пригоршни и стремглав домой:

– Мам, посмотри! – миску держу бережно, будто в ней превеликое богатство. – На калач хватит?

– Какой же калач, Серёжа, – с тоскою вздыхает мать. – Лепёшки и то ладно.

А всё равно приспевшее радостное чувство ласкает сердце.

Плыли по протоке. Остров Конный вот-вот кончится, смутными очертаниями показался его хвост, а напротив Конного, справа по течению, головасто выпятился и упал в низовье, разделяя на два рукава Ангару, красавец Марахтуй.

Отец взмахивает вёслами неторопливо, мелодично булькает, расходясь рябью, голубая вода. Протоку озарило высунувшееся из-за прибрежных гор огнеликое солнце. Прибавилось красоты и простора, а в моей душе тревожной радости.

Течение замедлилось. Смотрю неотрывно вперёд. Вдали, посреди протоки, неясный в сиянии яркого утреннего света, показался силуэт.

– Тять, вон, наверно, Прорва завиднелась! Отец обернулся:

– Она.

Наблюдаю, как силуэт постепенно обретает очертания прямоугольного строения, оно вырастает, поднимается ввысь.

Будь на телеге, немедля соскочил бы и помчался во весь дух посмотреть раньше отца на нэпмановское чудо… Уже и плотину видно, и слыхать, как, сердясь, бурлит в теле самой запруды стеснённая ею вода.

Лодка коснулась острова чуть выше плотины. Отец, вынимая из уключин вёсла, сказал:

– Слава богу, приплыли. Теперь бы смолоть побыстрее да получше, – перешагнул через борт лодки и отправился разыскивать мельника. Меня оставил сторожить.

Вот наказание! Сижу на корме и сержусь. Мог уже пробежать по плотине и посмотреть мельницу, а тут стой, как часовой на карауле. Почему так распорядился отец? Побоялся, что лодка отчалит от берега и чертыхнётся в адовый проран. Так мне всё равно не сладить, если её от берега отобьёт течением.

Из приютившейся на взгорье сторожки вышел отец, рядом с ним дяденька. Мельник? Высокий, с крутыми плечами, шапкой густые русые волосы. Шагает твёрдо, размашисто. Мелковатый отец едва поспевает за ним. Я представлял мельника другим. Согбенным от круглосуточной суеты и раздраженным распрями с помольщиками старичком, с запылёнными мукой усами. «Не мельник! Кто-то другой. А всё равно, наверно, богатый человек, раз приставлен к столь завидному делу». Вспомнил, мать говорила: «Не ворует мельник, а люди сами несут». И ещё: «Мельник шумом богат»… Отец помахал рукой. Я понял: зовёт к себе – и в одно мгновение выпрыгнул из лодки. Мужики подождали.

– Сынишка? – спросил дяденька отца, а меня легонько похлопал по плечу. – Оно и видно: лицом-то весь на папаньку… Такая ж ямочка на подбородке.

Посмотрел на незнакомца и приметил на его правом виске, под прядью волос, изогнутый полумесяцем синий шрам. Воевал? Или в драке попало?

– Зовут меня Кирсан, фамилия Сверчков, – объяснил приветливый дяденька.

– Меня Серёга. Серёга Кашин.

Так я и познакомился тогда с Кирсаном Изотычем.

Иду следом за отцом с мельником, а в голову крадутся всё новые и новые мысли-загадки.

Кое-что прояснилось, когда мельник провёл по закоулкам строения. Вот внутри сруба – громадное колесо. Бешено хлещет вода. С натугой крутятся деревянные шестерни, валы. Шум, грохот. Вся мельница содрогается, как в ознобе.

Мельник позвал меня к широкому ларю. В него по жёлобу беспрерывно струилась мука. Небольшим деревянным совком помольщик, молчаливый дядька, загребал её и ссыпал в подвешенный на железные крючья мешок.

– А ну, подставляй, Серёга, ладонь, – сказал Кирсан, глядя на мучнистый ручей.

Протянул руку, её обдало теплом. Показалось, на вкус мука напоминает что-то знакомое, и разом вспомнил: свежие, только снятые с пода калачи.

Поднялись на второй этаж. От стремительно вращающегося жернова содрогнулся: вдруг сорвётся и разнесёт на брёвнышки строение.

– Страшновато? – спросил Кирсан.

– Ага.

– Не бойся. Вся оснастка в надёжности – ничто не оборвётся, не улетит…

Вышли на площадку с низинной стороны плотины. Оттуда, с высоты, хорошо просматривалась протока. Уровень воды заметно ниже, чем перед плотиной, кое-где даже виднеются рёлки, и потому мне показалось, что это будто другая протока, а не продолжение той, по которой приплыли. На минуту зажмурил глаза и почудилось: стою на капитанском мостике настоящего парохода, какие плавают по Ангаре…

Некоторое время Алина сидела молча глядя на Серёгу – ожидала продолжение рассказа. Да что ожидать? И так всё понятно. Есть начало, есть и конец. И всё просто, интересно. Не удержалась – сказала:

– Я поняла, Серёжа, что ты не зря пошёл в журналисты. Может, и книги твои почитаю…

– О книгах пока не думал.

Глава V. Богатый край

Базарная площадь гудит многоголосьем, пестреет разными модными и простыми одеждами, конскими упряжками. Не спеша, приглядываясь к торговцам мукою, по рядам идёт человек лет тридцати пяти, среднего роста, крепкого телосложения. В кожаной куртке, высокой фуражке с блестящим козырьком и хромовых сапогах он, как и многие другие, не привлекает к себе особого внимания. На базаре, известно, в поле зрения всякие шулеры да продающие заезженных лошадей цыгане. Между тем это был уже заявивший о себе как предприимчивый нэпман из притрактового села Тельма, что близ города Усолье-Сибирское, Яков Гладышев. Он подходит к продавцу, молодому парню, который стоит около телеги, полно нагруженной мешками с мукой. В упряжи два одной гнедой масти сытых коня. Торговец только что расположился начать своё дело, а возле него уже, норовя взять поскорее, столпился народ. Нэпман слышит короткий разговор.

– Мука-то с подкаменских полей?

– Ага. Прошлый базар этот же малый, продав муку, деньгами мешок набил…

Недели две тому назад прочитал Яков в губернской газете интересную заметку. Приангарский купец с весёлой фамилией, некто Петушков представил на парижской выставке образцы пшеницы, выращенной на здешних полях. Пшеница за высокие хлебопекарные достоинства получила призовое место. Потерял покой нэпман…

Смело подходит к парню и спрашивает, правда ли, что на подкаменских полях выращивается знаменитая пшеница? На больших ли десятинах? На каких мельницах размалывают зерно? И чем объясняется его отменное качество? Поговорили. Познакомились. Малый назвал своё имя – Кирсан Сверчков, нэпман своё – Яков Гладышев.

Нэпман попросил на ладонь щепотку муки и, разровняв, понюхал. Лицо озарила широкая улыбка – грудь наполнилась густым и сладким ароматом.

Чуден злак! Потёр пальцами – отруби шероховаты. Мельница ерундит или плох мастер? Тревожить вопросами Кирсана не стал. Лучше всё посмотреть своими глазами и пощупать руками.

На поездку в подкаменские места потратил целую неделю. Околесил с десяток деревень, подолгу разговаривал с мужиками, допытываясь, как удаётся им выращивать отменную пшеницу. Те отвечали, будто кто настроил их на один лад. Всякий природный пахарь знает как: пашут, боронят, сеют, жнут и молотят.

Но один мужичок, Илья Безносов, в Морозовке, где Яков пробыл последний день, воззрев на небо, изрёк:

– Оттуда вся благодать, мил-человек, по воле Божьей с небес. Старики толкуют, что ишшо давным-давно, когда только што пришли в эти края на житьё русские, то призвали они батюшку. Тот с иконой Божьей Матери да с сокровенной молитвой, сопровождаемый своими слугами да богомольными новосельцами, не поленился обойти всю округу, прося земного богатства. И благодать пришла… Однажды летней безлунной ночью с небес хлынул такой дождь, что, говорят старики, смотреть потом было дивно. Поднялись, как на опаре, могучие хлеба и травы. Как пошло, так и до сей поры. Видел, когда проезжал просёлками возле хлебов?

– Видел, – кивнул Яков. – Только того одного да и давненько прошедшего дождя мало, чтоб так было… Сказанное предание благозвучно. Но не зря родилось и живёт присловье: на Бога надейся, а сам не плошай…

– Кому любо, пусть и так мудрствует…

– А ты, Илья, пашню имеешь?

– Три десятины, – Илья поскрёб пальцем за правым ухом. – В Сибири кто без пашни? Чиновники да тюремщики… Хлебец подай им мужик-лапотник.

– И куда же молоть зерно возите?

– Это далеко. Вёрст за сорок, в верховья нашей речушки или на Обусу. Поблизи мельниц нету…

– А што так?

Илья стал объяснять. Говорил, что когда-то, до его появления на свет божий, мужики не раз пытались обзавестись своим мельничным производством, но безуспешно. То запруду разнесёт весеннее половодье, то сруб скособочится, как старое подгнившее дерево. Илья понял, что неудачи морозовцев – следствие ихней же оплошности. Своего толкового мастера не нашлось и позвать со стороны было стыдно. А чужие мельники – народец часто капризный, требует к себе внимания и почтения. Обойди его стороной – он, если напустит капризу, выдаст те вместо муки дроблёнку.

– Ежели ваши мужики не воспротивятся, я мельницу вам поставлю. Скоро и надёжно, – сказал Яков, уже готовый в обратную дорогу.

– Сход созвать надобно, – согласно кивнул Илья. – А это ближе к вечеру можно.

– Подожду.

Мужики слушали Якова внимательно. Говорит человек складно, а главное правдиво – внушая, что здешнему краю, где по воле Божьей и благодаря трудолюбию крестьян выращивается богатая на спрос пшеница, хорошая мельница своя нужна, как соха для пашни.

На базаре и сейчас мука не лучшего помола постоянно в цене, а дай ей полное качество – люди разбогатеют. Однако один коренной морозовец, кряжистый, дюжеплечий, скупой на разговоры Пантелей Жмуров, нарушив обычай больше слушать, вдруг, всех удивив, заговорил:

– Мы, скажем, не против иметь свою мукомолку. Согласимся. И помочь какую при надобности окажем… Сбаламутите народ, а вашу честь потомака днём с огнём не сыщешь… Там да сям наберёте согласьев и станете ими пускать пыль в глаза людям. Эвон, Павлуха Чичиков у Гоголя тоже собирал мёртвые души…

Толпа всколыхнулась, кто-то, скрадывая, хохотнул: «Взял Пантелей бога за бороду!..»

Яков, не пряча взгляда, подождал, не скажет ли ещё кто слова. На то и сход, чтоб говорили о скопившемся на душе. Мужики, переглядываясь, молчали. И тогда Яков молвил:

– У меня капиталу от вашего согласия не прибудет. А ежли я слово брошу на ветер, то доверье потеряю людское. И вы, граждане, тоже лишитесь добавки к своему житью-бытью. Вам вековать – вам и решать, ставить или нет кормилицу-мельницу. Когда в кармане есть грош, так и в кабак зайти не зазорно.

Послышались весёлые голоса.

– Верно!

– Неча время тратить напрасно…

– По рукам… Илья! Не вороти нос от ветра – ставь на скатерть-самобранку четверть магарыча да покрепче.

…Возвратился Яков домой окрылённый радужной мечтой. А через неделю в Морозовку прибыла группа мастеровых людей, они определили место для плотины, на восточной окраине села, там речуга с берегами покруче – здесь и перенесут через не столь уже и широкое русло запрудный пояс.

Пятеро посланных Яковом дюжих мастеров пластались с рассвета до потёмок и возвели желанное и видимое издалека, как церковь, строение за полгода.

Приехавший из Острожнинской Святониколаевской церкви отец Сафроний, сановито почтенный и велеречивый, освятив строение, провозгласил заздравицу:

– Чудное сие творение пусть долго радует людские души своим служением. И Божеская благодарность славным мастерам сибирской породы, воздвигнувшим его. Благославляю!..

Старушки, смиренно шепча молитвы, крестились. У плотины, ожидая команды, мялись помольщики.

Спустя две недели после запуска мельницы в работу Яков и его семья переселились на постоянное место жительства в Морозовку. А через год по соседству с водяной соорудил нэпман паровую мельницу. Теперь проторили новые пути-дороги в Морозовку крестьяне из соседних деревень и улусов. И скоро добрая весть о предприимчивом промышленнике Якове Ефимовиче Гладышеве разнеслась по всему Приангарью.

Глава VI. Знак небесного послания

Со схода в Подкаменском накануне Покрова дня Яков возвращался домой в Морозовку окрылённый. Пошумели люди, наговорили неприятностей, что нэпман норовит заграбастать в Приангарье под свою власть всё мукомольное дело и кланяйся ему в ноги. Погалдели, а всё ж согласились с нэпманом; мельницу на Ангаре надо ставить. Мукомолки на мелководной Иде, даже и те, что построил нэпман, не избавили крестьян от многодневных очередей в ожидании помола. Одни поверили чистосердечно (затеял человек дело доброе), другие шибко не возражали, потому что не верили (Ангара не поддастся, помучаются люди да и отступятся). Да и сам-то Яков нет-нет да и прислушивался к потаённой жизни озабоченной души. Иногда вкрадывалась мысль о том, что не зря ли поддался соблазну исполнить задуманное. Часто вспоминал крутой разговор с городскими купцами. Довелось однажды побыть с ними в компании за одним столом. Пили крепкую русскую водку. Тостов было много. Официант, дюжий мужичок с острыми усиками и пышными бакенбардами, то и дело подносил всё разные блюда. Купчики, их было двое, внешне похожие друг на друга, среднего роста, круглолицые, рыжеволосые, по фамилии Козликов и Собольков (если бы не разные фамилии, можно было принять за братьев-близнецов) пустились хвалиться своими торговыми делами. Какой размах! Какие прибыли! Козликов обозами везёт в северную тайгу водку, а взамен грузит мешками шкурки соболей да песцов. Другой преуспел на винокуренном производстве. Слушал Яков внимательно. И терпеливо молчал. Нечем Якову похвалиться. Только-только присмотрелся к тому, что надо делать, не ради большой прибыли – ради лучшей жизни земляков.

– А ты, кореш, што скучаешь? – тронул Козликов Якова за плечо. – Не по нраву компания? Аль сказать нечево?

– Што говорить?.. Дел больших пока нету. Живу надеждой…

– Когда манная крупа с неба посыплется…

– Манны небесной, сударь, не ожидаю… Вот построил в Морозовке на речушке Иде мельницу да там же паровую – это в подкаменских плодородных краях. Небось, слышали – пшеница из тех мест взяла на парижской выставке золотую медаль.

– Да-а! – поморгал сонливыми глазами Собольков. – Мучка из той пшеницы нарасхват и в губернском городе. Часто, видел, люди спрашивают – нету. С урезом её, стал быть…

– Мельницы не успевают выдать потребное, сударь.

– Вона какая штука!.. Што в Сибири мало рек, чтобы понастроить мукомолок? В один Байкал триста впадает…

– Кхе! Построить-то можно, да за тысячу вёрст с помолом не поедешь.

– Это правда, – согласился Собольков. – За морем телушка – полушка, за рупь перевоз… – хохотнул и потёр ладонью густо зарозовевшую щеку.

О своей задумке распространяться Яков не хотел, а тут будто подтолкнул чародей: скажи нэпман, чтоб не посчитали тебя профаном. И Яков молвил:

– Дело, судари, поправимо… Есть намерение соорудить мельницу рядом с хлебородным краем на самой матушке-Ангаре.

Козликов и Собольков оба, как по сговору, многозначительно покачали головами.

– Слыхано ли? – после заметной паузы воскликнул Козликов. – Такое, братец, с веку никто не помышлял… Однако ты, Яков… Яков как вас по батюшке?..

– Ефимыч.

– Однако Яков Ефимыч – большой мастак на байки…

Завязался спор. Обиделся нэпман: вместо похвалы услышал насмешку. Да от кого? От своего же собрата, купца… От своего, да не близкого по душе. Мало чести ловить лёгкую добычу! А што поделаешь, если на другое ума не хватает?!

– Построю! – Яков положил на стол тяжёлую ладонь. – Посмотрите!..

– Ха-ха! Рады, ежели получится…

«Не верят, это их право. Лишь бы не надломиться самому», – метался в сомнениях Яков, держа рядом с собою Кирсашку, ловкого, смышлёного парня. Нэпман приметил его ещё на мельнице в Морозовке. Сидит веснушчатый парень на телеге с кулями в ожидании очереди и грызёт сухари, запивая квасом из литровой бутылки. Яков, проходя рядом, остановился. Кирсашка показался слишком приметным и забавным – хрустит сухарями и посмеивается. Яков, остановясь, поздоровался. Парень тотчас спрыгнул с воза, пригладил взъерошенные рыжие волосы и, осмелев, представился:

– Подкаменский селянин Кирсан Изотыч Сверчков…

– Ого! Кирсан Изотыч да ишо и Сверчков. Такую фамилию уже слышал. Звучная как тугая пружина…

– Встречались на базаре, в губернском городе. Помните?..

– А да… узнаю. Опять на базар собираетесь?

– Да и себе тож надо… Жду свой черёд…

– Едим сухарики, а чем запиваем?

– Квасом, Яков Ефимыч. Квасом.

– Подумал, самогоном… Видел тут как-то одного мужичка, дак тот ржаную ковригу замачивал в водке и жевал…

– Вот это да! Я так не умею…

– И не надо… В наказанье я того чудака поставил в последний черёд.

– Тут, Яков Ефимыч, выходит, всем наказанье…

– Кто што смеет?!

– Дак всё же стоим сутками, пока не дойдёт очередь.

– Ранее, паря, было хуже.

– Было. Бабы просют, чтоб стало лучше… Шибко подолгу ждут мужиков с помолом. Иная приготовится к стряпне, а помольщика след простыл. А как появится – встречает ухватом: где пропадал такой-сякой?! На неделю в доме ссора ярая…

Яков Ефимыч расхохотался – славно потешил душу Кирсашка. Весёлый парень! А может, ещё и подскажет, как дело поправить? Спросил:

– Кирсан Изотыч, а што можно сделать, знаешь?

– Знаю. Давно знаю. А што толку? Знать-то мало! Главное – надо сделать. Тут-то я безоружен.

– Коль знаешь – это уже полдела.

– Ну?!

– Давай говори.

И Кирсашка, польщённый вниманием нэпмана, подхватился рассказывать.

Яков Ефимыч, ожидая, что Кирсашка молвит такое, отчего встают волосы дыбом, насторожился слушать. Ответ был проще простого: строить мельницу надо на Ангаре! Она одна заменит десятки хиленьких на Иде или какой другой слабой речушке.

Что для Кирсашки было проще простого, потому что он уже свыкся с этой озарившей его однажды шальной мыслью, то для нэпмана явилось и в самом деле знаком небесного послания. И удивлённый Яков Ефимыч спросил:

– Кирсашка? Откель взялось такое?

– Взялось-то?.. Бог знает откедова? Пришло – и всё…

– Может, во сне увидел!

– Не, Яков Ефимыч, поперву наяву. А уж потом и во сне часто являлось.

– Как наяву-то?

Предыстория Кирсашкинова промысла была такая. Ясным весёлым утром поплыли с дружком Санькой Костровым рыбачить на мушки. Хариус брался охотно. И скоро в лодку набросали десятка три крупных черноспинных рыбин. Заплыли в тихую протоку – и вдруг с низовья, как из громадной трубы, дунул ветер, разом вздыбилась крутогорбая с белью волна. Лодку, словно щепку, зашвыряло то на гребень, то в пропасть между жутко страшными волнами. Догадались немедля причалить к острову Конный. Сидят дружки, радые тому, что никакая буря теперь не страшна, а как утихнет, явятся домой с уловом. Сидят и рассуждают, мол, несметно громадная ангарская силища зазря пропадает, даже порой вредит людям, страша гибелью. Тогда-то и пришла в воспалённую Кирсашкину голову мысль, что на протоке, как и на речушке-тихоне Иде, можно сделать плотину и поставить большую мельницу. Вырастет Кирсашка, накопит денег и всё сделает. Вот будет радости землякам!

…За Кирсанову догадку нэпман ухватился обеими руками, обещая отблагодарить по достоинству.

Глава VII. В юрте Хогдыра

Затея мучила, доводя до отчаяния, будто наброшенная на шею петля. Впереди безмерным богатством маячила прибыль, и Яков жаждал скорее ощутить её живительную силу. Добрый пример был налицо. Уж речушка Ида, в которой и воды-то всего воробью по колено, а смотри-ка ты: за каких-то три года принесла достаток. Малая вода, да зато течёт постоянно и крутит без останова мельничные жернова. Без останова текут в Яковлеву казну и рубли. Яков сумел уж обзавестись двумя магазинами, курсирует по матушке-Ангаре с товарами его пароход… А то ли будет, если «запряжёт» полноводную реку? Хорошо бы! Тогда жизнь будет прожитой не зря. Да вот Ангара это тебе не сонная речушка Ида, к ней просто так не подступишься. Поди, и раньше кто-нибудь да и подумывал, не один такой на белом свете мудрый Яков Ефимыч, но близко локоть, да не укусишь. Подумал – да и сказал: орешек не по зубам. Чего доброго и сейчас соперники найдутся. Не зевай, Яков Ефимыч! Поторопись, чтоб не опередили! Забот-хлопот – непочатый край!..

Зачем Илья поддакивал хозяину не отступать от задуманного дела? А ведь ещё поначалу видел неувязки с намётками по устройству запруды. Услуги иностранца Яков отклонил – тот запросил за чертёжные бумаги головокружительную сумму. Заплати её – остался бы нэпман нищим. И потом вышло не лучше. Сыскался, по слухам, добрый мастер в ближнем городе. Дома там строил высокие, многооконные. Люди в них жили весело, хвалили человека за умельство.

Позвали мастера на место. Тот посмотрел удивлёнными глазами на стремительно бегущую по протоке воду и сказал:

– Кто придумал тут мельницу ставить?

– Вот этот человек, – Яков указал на рядом стоявшего Илью. – Помощник мой. Парень сметливый.

– Учился он где или от природы таков?

– Обучение проходил в Иркутске, смыслит в механике.

– Хм!.. Этот человек опасно смелый и малоразборчивый.

– Пошто?

– Ангару от весеннего потока в лощине не отличает…

Илья опустил глаза. Тревожно ёкнуло в груди – часто забилось сердце. Укор кольнул больно, нестерпимо, как приговор смертный. Хряснуть бы этого надменного мастера по отвислому уху! Виду растерянности Илья не показал. Хватило духу и терпения унять было закипевшее чувство обиды. Посмотрел на собеседника весело и с достоинством. Сказал:

– Всяк волен, мил-человек, думать, мечтать. Почему вы считаете, что на этой протоке мельницу ставить нельзя?

– Невозможно! Быстрота течения велика. Надёжную плотину надо ставить, а в вашем распоряжении телега, кайло да лопата.

– Не токо это. Ещё разумение и желание.

– Господь с вами… Соучастником бессмысленного занятия быть не хочу… Благословляю, – попрощался мастер и уехал.

Яков, как показалось Илье, без сожаления помахал рукой.

– Давайте оставим эту протоку в покое, – сказал Илья. – Текла она тысячи лет и пусть себе текёт. Есть у вас паровая мельница, обойдёмся. С новой, вишь, не выходит.

– Людям, Илья, было обещано… Какими глазами посмотрю на них? – ответил Яков.

Что теперь, если даже Илья-пророк разуверился? Видит парень, что вокруг умной задумки творится неладное. Хлебный край манит. Прошёл слух, будто какой-то купец Собольков из самого губернского города увёл к себе бригаду плотников, ту, которая поставила мельницу на Иде в Морозовке, тоже вздумал завести мукомольное дело. Пообещал мастерам высокую оплату и увёл. Есть чем платить – денег куры не клюют, не то что у Якова. Держись, нэпман! Появился крутой конкурент! Со связями, с большим капиталом. Сунет Говоркину или его заместителю Полукруглову тысячу золотых чеканок – и твоя затея станет собственностью Соболькова. Скорее всего, так и будет. Разговор о наплавной мельнице напротив острова выше Подкаменского лишь для того, чтобы напугать Якова – не берись тягаться с тем, кто посильнее тебя и богаче. Собольков почуял добычу ещё тогда, когда услышал от Якова о его намерении и, обдумав тактику, пошёл в наступление.

Не хлопал ушами и Яков.

Минуло несколько дней, в течение которых не произошло особых перемен. О мельнице Яков не вспоминал, будто и не было о ней разговора. Илья посчитал, что теперь хозяин наконец-то смирился с безысходностью, успокоился, и с обоих их спадёт взваленный на плечи тяжеленный груз.

Ошибся Илья. Яков от затеи не отрёкся. Не объявив никому о своём намерении, он отправился к старожилам-бурятам, обитавшим в долине реки Обусы. Слышал – на этой невеликой и спокойной реке, правом притоке Ангары, начало которой означено где-то в приленской тайге, понаставлено несколько плотин с мельницами и без мельниц – просто для накопления воды, без которой буряты не мыслили держать в долине большие стада скота. Водоёмы питали влагой солонцовую почву, поднимались высокие травы, скот нагуливал питательное вкусное мясо.

Наводя справки, Яков колесил от улуса к улусу целый день. Люди вспоминали имя одного и того же человека Хогдыра Ханхалаева, но где его найти, никто не знал. Есть ли на самом деле такой человек? Может, и был, да теперь остался только в легендах? Или прячется старец от чужого глаза?

Яков потерял всякую надежду на удачу и решил возвращаться домой, только другой дорогой – от Обусинской долины через подтаёжное взгорье в Идинскую котловину. Наступавший вечер понуждал торопиться, но конь приустал, надо было дать ему короткий отдых. Свернул на обочину дороги, распряг лошадь, привязал вожжою к оглобле пастись и сам, тоже утомлённый долгой дорогой, прилёг на ходок.

В полусне Яков услышал тихие медлительные шаги, открыл глаза и поднялся. Перед ним стоял, то ли улыбаясь во всё покрытое негустыми седыми волосами широкое лицо, то ли хмуро дивясь, старик среднего роста, с самодельной тростью, в перетянутом кушаком узорчатом халате. Старик, прищурив глаза, покачал головой и спросил:

– Хто такой, гость?..

– Яков Гладышев – нэпман.

– Угу!.. Хто такой нэпман?

– По Ленину – новый хозяин страны.

– А да… Отхуда?

– Из Морозовки. Слышали?

– А да… Был там. Молодым, когда рос, рысью бегал… старость пришёл, принёс палку, – старик показал трость.

– Садитесь на ходок, отдохните, – пригласил Яков.

– Эт да, можно… ноги возьмут силу.

Яков помог старику подняться на ходок. Сели рядом. Старик вынул из кармана халата отделанную серебром и медью трубку с длинным кривым чубуком, набил её табаком из кожаного кисета-тулунчика и чиркнул огнивом. Дунул на загоревшийся трут, торопливо положил его на табак и так же торопливо несколько раз подряд чмокнул плохо послушными губами. Когда трубка задымила, старик спросил:

– Яков, курить надо? А то давай… Табак… – старик показал большой закоптелый палец.

– Чую: запах приятный. Попробую.

– Яков скрутил козью ножку. Старик дал прикурить от трубки.

– Хорош табачок. Турецкий?

Прыгнули редкие седые усы – старик улыбнулся:

– Свой, бурятский. Много растёт, хошь – дам много.

– Спасибо… А как вас зовут, отец?

– Зовут Хогдыром.

Яков взглянул на старика с тем вниманием, какое оказывают в том случае, когда стараются вспомнить давно виданного и уже забытого человека. Называли же люди таким именем мастера мельничного ремесла. Не он ли сидит рядом?

– А фамилия?

– Из рода Балдая Ханхалаева. Слыхал, нет? Однаха слыхал. Балдая шибко далеко знали. Скот шибко много держал, лошадей рысаков много было. Мясом торговал… Жил богато. Я бедно стал. Вишь, большой долина страшно пустой… У-юй! Всё пропал даром – ограбили, съели. Бедный шибко стал эта долина… Как жаль! Новый жись-та пошла. Душа болит… Юрта только старой осталась, – старик докурил трубку и замолчал в тягостном оцепенении.

– Жизнь наладится, – подбодрил старика Яков.

– Когда будет? Я не знаю. Ты знаешь? Тоже нет… Тады у шамана Гармы спросить надо.

– Ленин знает.

– У-юй! Ленин!.. Ленин – большой шаман. Умнее Гармы нашего… Всё вверх дном переворотил. Богатый стал бедным, бедный богатым. Это ладно… А дальше будет как? Так останется? Нет? Так останется – опять худо будет. Человек был богатым – помрёт бедным?

– Нет. Ленин говорит: все люди должны быть счастливыми.

– Это ладно говорит Ленин. Такой человек пусть живёт долго-долго. Вечно пусть живёт…

Яков ожидал, что, может, старик скажет о мельницах, тогда само собой завяжется разговор, но Хогдыр ещё долго толковал о близких и далёких родичах, о жизненных странствиях – и ни слова о том, что больше всего интересовало гостя.

Между тем медлить было нельзя. Солнце скатилось к горизонту, конь отдохнул, наелся свежей травы – пора ехать. Дорога неблизкая.

– Юрта ночевать ходим, пить чай, тарасун, арсу, – просительно сказал Хогдыр. – Гостю так надо. По-нашему, по-бурятски.

– Ладно, отец. Время – в дорогу. Домой.

– Э-да, успеешь… Завтра день куда девать? Слыхал пословица… Русские говорят: дают – бери, грабят – беги… Откажешься юрта ходить – счастье пройдёт мимо. Бурят так знает… А русский долго рядом с бурятом живёт. Тоже такой слово знает.

Якова тронула душевная просьба старика, и он согласился посетить его жилище. Спросил:

– Юрта далеко? Близко не вижу.

– Э-да, нет. Пешком шёл, на коне скоро будем.

Юрта стояла неподалёку от того улуса, который совсем недавно миновал Яков и тоже спрашивал, не проживает ли здесь нужный ему человек. Якова не утешили. А видно, Хогдыр и есть тот самый мастер мельничных дел, но люди почему-то в тайне держат, где его жилище.

У юрты встретила женщина лет двадцати пяти, она была по-праздничному в новом пепельного цвета атласном халате, узорчато расшитых унтах с короткими голенищами. На груди лежали чёрные косы. Особо привлекательны были её угольно-тёмные с таинственным прищуром весёлые глазки.

Женщина зорко взглянула на Якова и отвернулась.

– Агния… Дочь. Ходит проведать. Живёт улуса, деревянном доме… Был муж. Кончали бандиты… Остался одна, – торопился объяснить Хогдыр.

– Здравствуй, Агния, – чуть наклонив голову, сказал Яков. – Нежданый гость.

– Здравствуйте, – с еле уловимым акцентом и картавинкой ответила молодашка и приоткрыла полог юрты. – Милости прошу. Проходите.

В юрте Яков очутился впервые и немного удивился её неприхотливому уюту. В ней, несмотря на довольно тёплый июньский день, было прохладно.

Посередине очаг, труба выходит в отверстие в конусе юрты. На земляном полу – шкуры. Полог из толстого войлока, равно как и от жары, хранит от холода и почти оберегает от посторонних звуков.

Низкий полумесяцем стол, возле него вместо табуреток – три сосновых чурбака.

Агния быстро сладила с угощением – сварила саламат, разогрела жареную баранину, отвалила от ковриги несколько ломтей хлеба. Хогдыр достал из-под стола вместительный кувшин.

– Однаха гость стал голодный? А-а? – усмешливо поглядел хозяин на Якова.

– Да, есть малость.

– Ну-ды садись. Сыт будешь… Хогдыр тоже. Ходил – есть захотел.

Хозяин подождал, пока Яков вымыл руки и сел. Потом отодвинул от стола чурбан и уместился сам. Агния на минуту остановилась у входа в юрту, ожидая, не скажет ли какую просьбу отец, и вскоре вышла.

Хогдыр угощал Якова горько-кислым молочным тарасуном. Винной крепости в нём немного, но если одолеть литра три-четыре, то, глядишь, и песню затянешь. До песни Якову надо было осилить ведро. Водку пил редко, но, как говорят, метко. Однажды по спору в компании опорожнил литр, пошёл принародно, и никто не заметил, что под хмелем. Однако наутро всё же отпивался огуречным рассолом. Случилось такое однажды, с тех пор обильного пития стал подолгу воздерживаться. Не хотел шибко напускаться и на тарасун, хотя и понравился. Ел с удовольствием вкусно приготовленную баранину и отменный приятной сытостью саламат.

Старик захмелел скоро и заговорил веселее. Пожил немало, семьдесят лет, и повидал много. Яков слушал.

– Хогдыр хотел революцию… Долго жил при царе… Надоело… Молодые стали вести война против буржуев… Сначала тихо, потом громче. Хогдыр отставать не мог, – он съел ложку саламата, вытер ладонью усы. – Пошёл с ними. Пел хороший песня… Забыл называть.

– Интернационал?

– Во-во… За эт песня сидел в Александровском централе… Еду с базара и пою, урядник услышал, остановил, вязал руки – и тюрьма. Думал, шибко большой коммунист забрал. Полгода держали, конали, кто научил песня такой. Ничё не сказал. Отпустили, сказали, чтоб больше эт песня не пел… Счас все поют. Можно, – старик стал закуривать.

Яков спросил:

– Хогдыр Балдаич, секрет вам открою. Я спрашивал в трёх улусах, где живёте. Мне никто не сказал. Можно было подумать, будто вас не было и нет на свете.

– Эт правда, Яков, нету… Хогдыр так велел.

– Почему?

– Пошто?.. Есть тайна малый. Ты человек хороший – сказать можно… Жил Хогдыр в другом улусе Шунта. Эт улус Хандагай. Отец помер, хозяйство оставил – табун скота, постройки, мельницу. Хогдыр был ленивый, много коров и коней держать не стал – продал. Советский власть пришёл – Хогдыра разорили. Говорил – за что? Скота мало, работников нет… Сказали: отец Балдай был шибко богатый. В тайгу ссылка везти собирались, кахой-то начальник большой рукой махнул: не надо! Сын за отца не отвечает…

Обидели Хогдыра. Не хочет жить в новом мире. В старом надо. В другой улус уехал, юрту рядом поставил. Сказал: Хогдыра в новом мире нету… Тах и говорят люди… – старик выпил несколько глотков тарасуна. Едва стали видными в сузившихся веках затуманенные глаза. – Надо, Яков, малость ишо сказать. Спросишь, пошто один живу, баба нету. Жена давно помер… Бык страшно бодал. Рвал живот. Бабу хоронил, быка сразу резал. Мясо собакам бросал. Шкура вот: ногой топчу, плясать можно, злодея топтать…

В проём заглянула Агния, спросила, не подать ли чаю. Хогдыр отказался, Яков согласился выпить.

Агния принесла пузатый, тускло блестевший медью самовар и раскрашенные по бокам какими-то яркими цветами высокие фарфоровые чашки и чайник. Наливая чай, Агния взглядывала на Якова, будто пыталась прочесть на его лице, что за человек, откуда и зачем пожаловал. Откуда и зачем, она не узнала, человека чуточку разглядела. Яков представился ей внешне приятным. Плечист, свежелиц. Высокий лоб прикрывают волнистые тёмно-русые волосы. Во взгляде серо-зёленых глаз – искромётный озорной блеск.

– Благодарю, хозяюшка, – сказал Яков, когда Агния подала чашку с чаем. – Помнить буду. В юрте чай пью впервые.

– Приезжайте.

– Рад буду свидеться снова, да, бог весть, дорога не всегда попутна.

– В вашей воле – попутна или нет.

– И вы наш край стороной не обходите… Живу в Морозовке. Решил заняться промышленными делами. Ну, понятно, что можно в условиях деревни… Заинтересовал мельничный промысел… Ищу мастера посоветоваться.

Хогдыр, прислушиваясь к разговору, молчал, однако на Якова посматривал с интересом.

– Мастер рядом, – живо откликнулась Агния. – Поспрашивайте.

Старик взглянул на Агнию вопросительно, и она подумала, что, наверно, осудил её за вмешательство в его дела. Может, он не хотел ворошить прошлое и напоминание о нём теперь выбивало из устоявшегося на какое-то неопределённое время душевного равновесия.

Наступила неловкая пауза. Агния послушно стояла, не зная, что делать. На её лице зардел густой румянец. Яков понял причину её смущения и принял на себя всю вину – некстати завёл разговор о своих делах с женщиной, которой совсем ничего не значит, чем намерен заниматься этот случайный гость.

Яков допил чай и снова поблагодарил хозяйку. Долю вежливости отдал, можно собираться в дорогу, но он не хотел, чтобы отъезд случился скоро, по крайней мере, до той поры, пока не прояснится показавшаяся, как в тумане, картина.

У него не было сомнения, что Хогдыр – нужный ему человек, но с какой стороны подойти к нему? Любопытство гостя хозяин может принять, как попытку выудить от него сведения, по которым будут судить о его благонадёжности. Сейчас так: порою брат брату не доверяет. Может, старик сидит и клянёт себя – лишнего наговорил чужому человеку. Разоткровенничался, потому что показался порядочным, а он, кто его знает, сыщик какой-нибудь или грабитель.

В догадке Яков не ошибся.

Агния вышла из юрты, и Хогдыр сказал:

– Однаха я сказал тебе много, Яков. Не надо было.

– На меня можно положиться, – ответил гость. – Изветчиком не был и не буду. Да и в вашем рассказе я не услышал ничего плохого. Всё правда, всё жизнь, какая была. Разве за это осуждать разумно?

– Ну-ды, верно, – согласился старик.

– Только вы главного не сказали. Что мне особенно интересно.

– Какой главный? Однаха всё я говорил.

– Про мельницы я не слышал.

– Ах! Ну-ды, што слышать – отец строил, я тоже. Мужики требовали, мы строили. На Обусе, на других реках.

– На Ангаре не пытались?

– У-юй! Ангара шибко сердита. Там нельзя. Страшно! – отмахивается Хогдыр, крестясь.

– А я вот собрался ставить, да опыта нету.

– Эт в каком месте тах?

– В протоке, между островов Конным и Марахтуем.

– Видел протока, знаю. Отец плавал, я тоже плавал… Балшой протока. Однако сажен сто будет?

– Чуть поменьше.

– Всё одно балшой. Меньше есть?

– Поблизости нету. Дальше – не знаю…

– Хочешь много – плохо выходит. Кахой бес мешает? – Хогдыр почесал затылок и покачал головой. – Надо ехать, смотреть. Один голова хорошо, два – лучше. Тах и будет. Поедем утром, по холодку… Дочь юрта побудет. Она слышит, што говорим. Умный дочка. Красивый и шибко ласковый. Видел, однаха, ты, Яков, сам.

– Видел. Так и есть.

– Ладно, Яков, будто нынче всё решили, – Хогдыр встал, опёрся на бодожок и выпрямился. – Перед дорогой надо хорош отдохнуть.

Гость лёг на покрытую войлоком широкую старинную софу, хозяин – на раскинутую по полу проклятую бычью шкуру. Агния до утра ушла в улус.

Собрались до восхода солнца. Агния успела прийти и подать еду на завтрак. Путников проводила с пожеланием благополучной дороги.

Глава VIII. После кабацкой ночи

Бумаги, позволившие начать строительство мельницы, удалось добыть лишь после многократных поездок в губернский город. Измотали Якова придирки оборзевших чиновников – только с одной петицией с сельского схода трижды пришлось обивать высокие пороги, пока не положил на лапу главному чиновнику Ивашкину несколько золотых монет. Разборчивый человек! Взял чеканки, пересчитал: столько ли надо? И вроде остался доволен – улыбнулся, подумав о том, что люди бывают страшно недогадливы насчёт того, что надобно всякому чиновнику, особо тому, кто наделён властью сделать роспись и поставить печать.

И всё бы ладно, торжествуй, Яков Ефимыч, карты в руках, но на душе, как легла после ночи тяжесть, так и лежит каменной глыбой. Бес занёс Якова на радостях-то в этот проклятый трактир…

Ночью прошёл обильный снегопад. Заровняло-загладило на дороге оставшиеся от осенней слякоти ямы и рытвины. Кошева с невысоким пологом из тонкого войлока искусной работы бурят, друзей Якова, катила легко и мягко. Два путника без лишней поклажи для отдохнувшей тройки тяжести не составляли. Лошади, особенно молодой карий жеребчик, с белыми чулками на задних ногах, с коротко подстриженной гривой, то и дело порывался идти размашистой рысью (лошади домой спешат без понукания), но Илья не давал им пока горячей воли. Пусть втянутся в лямку, знал парень ямщиково правило: сразу с постоя гнать вредно.

Яков залёг в угол кошевы и задремал. Порою, когда дремота прерывалась, зевал и, стараясь отвлечься от впечатлений буйно проведённой ночи, окликал увлечённого ездою кучера:

– Ильюха, где едем?

– Московщина повиднелась… – зная, что хозяину всё равно, где едет, лениво отвечал Илья.

– Как?

– Село, значит, повиднелось.

– Дым? Поскотина? Избы, дворы? – спрашиваю.

– А всё под одно… знаете: село на пригорке – доразу и лепится в глаза.

– Потом што?

– Ведомо: Еловка. Вёрст двадцать осталось.

Яков молчит, и Илье любопытно его молчание: может опять надумать что-нибудь смешное. И вот на те – допытывается ради утехи.

– Пошто много осталось? Тихо едем? А, спрашиваю?

Кучер пошевелил лошадок – те прибавили шагу, из-под копыт полетели комья слежавшегося снега.

– Едем не тихо. Дорога растянулась.

– Как так?

– Удлинилась она, Яков Ефимыч.

– Ну? – удивлялся, будто поверил Яков. – Што так она?

– А ведомо, осенью, по самой слякоти, в дождь, значит, проехал на развалистых дрогах Пантелеюшка Развозжаев. Вот и растянул дорогу-то.

– Ха-ха-х-х-а! – взорвался Яков. – Какой такой Пантелеюшка? Наш, што ли, Подкаменский.

– Он самый.

– Куда его черти несли?

– В город. Муку продавать.

– Откуда она у него, мука-то?

– Знамо дело – намёл в пазах соседского амбара.

– Ха-ха-ха! – грохочет Яков. – Да ты, Ильюха, и врать мастак. Ну, давай ишо што-нибудь.

– Больше не знаю, – лениво отвечает кучер, оставляя хозяину повод на продолжение разговора. Чует Илья: пасмурно на душе у Якова Ефимыча. Вот ночь напролёт провёл он в шумной компании трактирщиков. Вино пил ковшом, пел песни и лихо плясал. Сроду не был в таком безбрежном разгуле. Словно с цепи сорвался. Да всё было бы сносно, не затей в порыве радости с одним компаньоном картёжную игру. Хватило ума связаться с шулером с алданских приисков. И посидел-то Яков за колодой карт не более часа – вышел чистеньким, от тысячи рубликов ни гроша не осталось.

Обеспокоенный пропажей хозяина, Илья заглянул в трактир, когда Яков, вынув из внутреннего кармана суконного тужака кожаный бумажник, вытряхнул пачку сторублёвок.

– С-с-бирай, Гурьяха! Хорошо играешь, чертяка! Н-научи меня, простака… – говорил Яков, не отдавая отчёт тому, что потерял.

Илью покоробило: кого хвалит? Верно, пьян хозяин, но и такой мог бы сообразить, что говорит. Гурьян Волобуев, или Кистень, слышал Илья, так называли алданца его собутыльники, явный шулер и бандюга. Не одну живую душу, небось, на тот свет спровадил. Вишь, волком матёрым смотрит на человека. Ах, Яков Ефимыч, с кем связался? Уходи от беды скорее!..

…Мутно на душе, противно. Старается Яков забыться, не вспоминать о случившемся, но видения встают перед глазами и бередят. Яков снова видит, как ухмылистый Гурьян мнёт небрежно в ладони сторублёвки и суёт их в глубокий карман залоснённой грязью толстовки. Прицельно глядит на присмиревшего Якова.

– Нэпман?! Очнись! Просил научить картёжной забаве…

– Ага, Гурьяха, хочу.

– Научу! – сверкнул змеиными глазами алданец. – Ежели… не жалко ещё полтыщи?

– П-полтыщи?! К-креста на те, Г-рьяха, нету… В-от те к-рест – нету. Ф-фсё до копья отдал. Х-хоть обыщи.

– По чужим карманам не шарюсь… В долг утешить могу.

– Т-тебе и-и так з-здорово от-тломилось. П-полтыщи! К-куда ещё б-больше?

– А-а, шельма! – покраснел Кистень. – Задарма метишь! Прогадал!.. Задарма и оплеуху в наши времена не дают. Меня тож не задарма учили. Трижды обдирали с ног до головы как липку.

– Г-где так?

– Там! – неопределённо махнул рукой Гурьян. – За каменной стеной с проволокой колючей.

– Н-не, туда не с-собираюсь. С-сам живи, ежли приглянулось.

– Што? – скривил синие губы алданец. – Меня? Гурьяху Волобуева? Куда? – Гурьян вскочил со стула, что-то выхватил из-за пазухи. (Илье показалось, что наган.) – Кончу!

– Гурьяха? Што т-так?

– К-кончу!.. – голос ехидно-насмешливый. – Как сдохнуть хошь, нэпман? Сидя? Стоя? – воронёным дулом водит Кистень перед побледневшим лицом Якова. С криком подскочил Илья и саданул верзилу пинком под локоть. Наган торкнулся о низкий потолок и, срикошетив, упал в тёмный угол. Алданец грузно поднялся – хотел пойти за наганом.

Илья остановил:

– Погоди! Опосля подберёшь, – и дюже увесистым кулаком заехал алданцу по виску. Тот, сбочив голову, в тщетной попытке ухватиться за кромку стола, рухнул спиною на пол…

Кошёвка раскатилась и уткнулась в сугроб. Яков, отвлёкшись от воспоминаний, спросил кучера:

– Илья, доколь прискакали?

– Повиднелась Еловка… Скоро доедем.

– Разбойное место, – вспомнил Яков давний случай, как увязались, тоже зимою, тут за ним грабители. Выскочили из густого придорожного сосняка. Чудом посчастливилось уйти. Тройка бешеным галопом пронеслась напролом и два удара кистенями (чуть опоздали разбойники!) пришлись по заднему переплёту кошёвки…

Яков вспомнил о Гурьяне и спросил Илью, где его оставили.

– В кабаке.

– Ей-бо запамятовал… Кажется, он был с наганом. Всё кричал. Ты ево уговаривал.

– Кажись, уговорил.

– Што ты?! Неужели?

– Однако, Ефимыч, – усмехнулся Илья и подстегнул лошадок.

С горы показалось Подкаменское. Высоко в небо кривыми столбами поднимается из труб белесый дым. Яков подумал, что хорошо бы после нелёгкой дороги попариться в бане, потом – чарку и устроиться спать на тёплой русской печке.

Глава IX. Подводный порог

Хогдыр Балдаич долго ходил по островному берегу и что-то шептал. Потом несколько раз от острова к острову переплыл на лодке протоку, то и дело щупая дно длинным сосновым шестом. Место плотины определил ниже пяти сажен от камня-валуна. Набросал и передал Якову простенький чертёж с пометами длины ширины и высоты плотины. Впрочем, Хогдыр больше рассказал, чем написал.

– Не зря стараемся, Хогдыр Балдаич? – спросил Яков, беря чертёж.

– Хогдыр так не хочет… И Бог не хочет… Бог больше не хочет. Это он сказал – тут мельница ставить… Давно говорил – бросил камень, чтоб видели где. Место хороший и счастливый…

И Яков Ефимыч стал с нетерпением ожидать рекостава – Ангара в год до самого декабря жила в красивом осеннем наряде. С крутосклонных берегов ещё весёлые отражались в зеркальной воде берёзы и сосны. На островных прибрежьях кудрявились заросли ивняка.

Однако холода копились где-то в северных широтах, чтобы нахлынуть разом и неотступно. И в конце первой декабрьской декады после продолжительной снежной бури они пришли, по-хозяйски заявив о своих правах. Сплошной лавиной поплыла шуга, заклубился над руслом густой туман. К исходу третьих суток утром ледовая атака утихла, натиск её передвинулся на два-три километра выше Подкаменского, но уже к вечеру заметно потеплело, южный ветер прорвался в долину через Саянский хребет с монгольских степей, и было схватившаяся крепко рекоставная полоса, похрустев льдинами, сдвинулась и до неприступного упора отошла вниз по течению. Надо было ожидать нового приступа.

И нэпман ждал… Сковало Ангару лишь за неделю до Нового года. Теперь до весны. А после рождественских дней, когда лёд окреп, Яков развернул работу на всех главных её участках. В таёжные урочища заготовлять лес на постройку мельницы, жилища для мельников и ночлежного дома отправилась бригада Пахома Кривошеева, две (одну из них по совместительству с кучерством возглавил Илья Безносов) занялись заготовкой камня, на подвоз которого к месту будущей плотины набралось десятка два крестьянских подвод.

По льду расчистили от тороса дорогу на остров Марахтуй и пошли гужом обозы с грузом. Первым делом нэпман решил выпрямить дорогу из Морозовки в Подкаменское. Мешали два каменистых обрыва возле речушки Иды. И хотя камень отсюда возить далеко, вёрст за пятнадцать, Якова это не смутило, ибо выгода двойная – добывает даровый строительный материал и облагораживает дорогу.

Шумно, весело на острове в погожие дни. Не потухая, круглые сутки горит костёр. Разгрузившись, мужики кипятят чай, подогревают взятую из дома пищу, едят, расположившись на санях. Пока – как в армейском походе. Сколотить времянку-бытовку Яков обещает к исходу января. Мужики – члены артели и наёмные – хвалят нэпмана за его завидную хватку и расторопность. В кою пору, когда другой бы и не знал, к чему и как подступиться, этот организовал промысловую артель и сельскохозяйственный кооператив. В них вошли родственники и зажиточные крестьяне Подкаменской и Казачинской волостей. Принимали бедноту и батраков с условием вычета трети заработка в счёт пая.

На острове орудует бригада укладчиков камня-плитняка. Его кладут рядами в опалубку, для увязки перемежая с настилом берёзовых и лиственничных веток. Бригадир, высокий, бородатый, в новом овчинном полушубке, дядька Кондрат Налётов обеспокоен. Хозяин наказал управиться с работой до ледохода, то есть загрузить в опалубку (150 метров в длину и 12 в ширину) тысяч пять-шесть кубометров камня.

Что остров – всколыхнулась в ожидании чуда вся подкаменская сторона. Судачат об ангарской стройке уже и в ближних городах. Ожидают люди, когда на оскудевших базарах вдоволь появиться знаменитая пшеничная мука.

Воспрял духом и нэпман. Сдвинулось с мёртвой точки и началось большое дело. И теперь ради него не жалей ни сил, ни времени! Куй железо, пока горячо!

С рассвета до потёмок в пути извозчики, за день успевают сделать по две ходки. Горы плитняка высятся египетскими пирамидами. Кондрат подбадривает каменщиков:

– Поднажать надо, мужички!.. Хозяин оценит…

Тяжёлая работа осаживает даже самых крепких (попробуй поносить пудовые каменюки!), а послабее время от времени присаживаются отдыхать…

Наконец, в первой половине марта каменная стена высотой по середине до трёх метров соединила островные берега. Вдоль стены прорубили канавы. И многотонная гряда, оседлав остатки подточенного теплынью льда, рухнула на дно протоки. Наблюдавший за тем, как, начиная с краёв и подвигаясь к середине, осела проточная преграда, нэпман перекрестился.

После ледохода сплавщики пригнали два плота заготовленного в верховьях реки Белая (левый приток Ангары в шестидесяти верстах выше плотины) кондового сосняка и выстоявшейся лиственницы. Лес, вытащив на берег, приготовят к рубке мельничного сруба и других построек. Но это будет уже после нового рекостава, когда нэпман убедится в том, что плотина выдержала многодневную ледовую атаку и может теперь стоять долго, если не случится землетрясения.

Нэпман в постоянных разъездах по ближним и дальним местам, промышляет, где купить подешевле оснастку – жернова, электрооборудование, сцепы-укрепы, разные станки. Ищет подешевле, а почуяв, что не обойтись без того, что просит, заламывают цену выше крыши, да ещё и на условиях товарообмена. Вези, нэпман, бочками омуль, сотнями соболиные шкурки – получишь то, что тебе нужно. На всякий случай, заранее, чтобы не остановить дело, поставил кузницу. И кузнец, странствующий мастеровой (на ловца и зверь бежит), будто услышал призывный голос, повстречался нэпману на пути из Морозовки в Подкаменское. Остановил и, поприветствовав поклоном, спросил:

– Яков Ефимыч?..

– Да, я… Откуда ведомо?

– Теперь токо слепой не знает… Прослышал и я. Затеяли на Ангаре большое дело. Могу быть полезен.

Внешность странника доверия не внушала. Космат, в холщовой, с обнову не стиранной рубахе-косоворотке. На ногах смазанные дёгтем чирки. Бродяжка бродяжкой!

Оглядев космача, нэпман поинтересовался, каким ремеслом тот владеет.

– С малых лет у наковальни стою, сударь, – ответил странник. – Сподручна работа всякая. Выт-то, знамо, обойдётесь малым – болт, штырь, скобу сковать… Да потребуется много и чтоб всегда под рукой было. Стал быть, делать на месте надо…

– Это верно.

– Помогу…

– Зелье шибко пьёте?

– Не… По праздникам и в меру.

– А пошто такой мятый, будто на тебе молотили черти.

– Дак жись-то кака? Деревню, где кузнечил, разорили. Ни лемех сковать, ни коня подковать. Вот и пошёл по белу свету искать просвету.

– Ежели возьму… как тебя зовут?..

– Михайлом Петровичем…

– Возьму, так не подведёшь?

– Боже, упаси…

– Ладно, договорились…

Так и появился на острове среди весёлой и жадной к работе братии ещё один человек, нашедший убежище от голодной смерти.

По случаю постановки плотины и приезда посмотреть на неё Хогдыра с дочерью Агнией нэпман распорядился устроить торжество. Доставленные на остров в только что построенную избу-гостиную из Морозовки три молодые бабы, солдатки-вдовы, два дня не отходили от пышущей жаром печи. Еды всякой наготовили много – котлет, холодца, настряпали румяных шанег, рыбных пирогов. Ешь, рабочий люд, сколь хошь! И пей тоже, сколько душа пожелает! Хозяин, хотя и не хотел, чтоб мужики напились до одури, всё же припас, кроме лагуна с самогоном, ящик русской пшеничной водки.

Охочих погулять нашлось человек сорок. Пожаловали именитые подкаменские купцы. Члены артели: Тимофей Подкорытов, Павлампий Быстров, Сидор Берёзкин, Пантелей Рычков, Савелий Драгин, Марк Бонер, братья Панфил и Панкрат Вантеевы, Пантелей Титов, Лука Маньков, Егорий Храмцов и другие менее именитые.

Столы накрыли после полудня в канун Благовещенья. В красном углу под иконой Божьей Матери рядом с собою нэпман посадил справа Хогдыра, слева Агнию. Извозчики Глеб Тряпкин, Егор Тяпкин и Данила Смяткин плечом к плечу, радые быть поближе, уместились напротив хозяина.

Когда гости нашли свои места и присели, Яков Ефимыч встал, улыбаясь, погладил подстриженные усы и бородку сказал:

– Благодарю вас, земляки, за труд и старание. И по сему случаю прошу выпить и отведать разных кушаний. Ради вашего здоровья и прибытка новых сил…

Тычась по углам, новую избу обошёл звон стаканов. Выпили. Стали закусывать… Послышались неразборчивые голоса. Хозяин, любезно наклоня голову, что-то наговаривает Агнии. Она слушает и время от времени стеснительно улыбается…

Тостов во славу нэпмана было много. Важно, степенно поднялся Хогдыр и тоже сказал слово:

– Яков, друг мой шибко большой и умный… Просил меня сказать, как лучше плотина городить. Я сказал, Хогдыр знал как. Вышло ладно… Выпьем моего тарасуна…

Кричат наперебой мужики: «Мо-ло-дец, Хогдыр! За твоё здоровье!» Раздвинув по сторонам мужичков, вышла на круг повариха Танечка Крутова и, помахивая цветочным платочком, пустилась в пляс. Пляшет Танечка задорно, заманчиво выкидывая замысловатые коленца. Голос певуч и тонок:

По-о-шла-а плясать.

До-ома нечего кусать.

Су-ухари да корочки.

На нога-ах опорочки…

Хороша на загляденье Танечка и лицом, и статью. Завороженно взглядывают на неё мужики. Даже сам нэпман подумал: приютить бы бабу в своей артели. Начнут сруб рубить – плотникам надобна будет сытная еда. Таня с поварской обязанностью справится, а это, считай, половина дела. Вдохновит и успокоит не хуже отца Сафрония.

Возле храбро раздвинувшего широкую грудь Глеба Тряпкина столпилась группа каменщиков. Глеб мастер рассказывать всякие истории. Слушают люди и гадают, шутит или правду говорит. Сейчас допытываются, чтобы Глеб разрешил вопрос: верно ли, что жена спасла его от смерти, вернувшегося однажды январским вечером из поездки домой.

– Было, было, – серьёзно говорит Глеб. – Чуть не околел… в новой овчинной шубе.

– Ну?

– Ага.

– В новой шубе? Брешешь, однако, братец.

– Не всегда же это, возможно, и бывает.

– Тады уж сказывай.

…Задумал Глеб своими руками смастерить себе шубу. Купил по дешёвке пять овечьих шкур. Послушал советы балагура-всезнайки Кешки Чадова, как сделать из них овчины. Взялся. Дубил, снимал мездру, мял, сушил, красил. И шить решил сам, это чтоб избежать лишних расходов и при случае, когда спросят, где купил обнову, молвить, что, мол, изделие-то на гордость собственного производства. И лестно будет услышать: «Молодец, Глеб! Смастерил такую шубку, такой не нашивал и сам царь Иван Грозный».

Сшил… Работа, понятно, шла летом. Примерил – пришлась в меру, сидит ловко. Покликал жену: «Полюбуйся, ласточка!» Полюбовалась, одобрила. Глеб гордо поднял голову: «Знай наших, цени и уважай!» До зимы место шубе нашлось в глухом тёмном чулане.

И вот в лютый декабрьский мороз, когда на лету замерзают воробьи, собрался Глеб в дорогу в новой шубе. Сидит на соломе в санях, пошевеливая вожжами, чтобы Саврасый прибавлял шагу. Не проехал до Подкаменского и половины пути, как почувствовал, что шевелить вожжами стало невмоготу – овчина сковала руки. Весь Глеб по пояс оказался в твёрдом, как дерево, кожухе. Ни снять, ни разорвать. Мысли всякие лезут в голову, бередят душу. Уже подумал, грешным делом, не вредная ли соседка Грушка из лютой зависти наколдовала? Развернул оглобли – скорее домой, пока жив. Жена в тревоге – охает, ахает, суёт Глебу снадобья, а от какой хвори, не знает, не поняла в суете, что случилось. В тепле шуба отмякла и стала такой, какой висела в чулане. Снял Глеб обнову и расхохотался. Сам над собой – шубу шил, чтобы носить зимою, а вышло: надеть её небезопасно только летом!..

Над загадкой голову ломал до тех пор, пока не наткнулся на бывалого мастера, который, выслушав Глеба, сказал:

– Нашёл кому поверить – Чадову Кехе? Он же учил тебя тому, как делать не надо. А пошто так, не ведаю.

Почему так – вспомнил Глеб спустя несколько дней. Был случай, когда парни, не поделив деваху, сцепились на шумной полянке драться. Кешку, слабенького «недоноска», Глеб шутя поколотил здорово. Обида запомнилась. И выбрал Кешка момент отомстить: вот те, Глебушка, на всю жизнь посмешный ярлычок! Носи и вспоминай Кеху Чадова. Но и для Глеба досадное событие стало поучительным: не зная броду, не суйся в воду…

Мужики, от души посмеявшись, пошли допивать Хогдыров тарасун.

* * *

Давно родилось и живёт до сей поры на обширном приангарском пространстве понятие «Глебова шуба». Совсем недавно на многолюдной базарной площади в губернском городе автор слышал разговор – отголосок далёкой поры.

Покупатель:

– Шубу продаёшь, земляк?

– Как видишь… Покупай, – говорит продавец. – Тёплая и ловко сшитая. Ныне такие на редкость…

– А не Глебова она у тебя, земляк?..

Слово не воробей, вылетит – не поймаешь. И будет оно, будоража людское воображение, жить в бесконечном полёте.

* * *

Спустя некоторое время после скромного торжества пошла гулять по приангарским сёлам и заимкам молва о душевной простоте и о бескорыстном нэпмановском добродетельстве. И, между прочим, бабы, встретившись в тихих переулках либо у колодца, несмело поговаривали и о том, что нэпман во время торжества был прилюдно любезен с сидевшей рядышком молодой красавицей буряткой Агнией, а после в сумерках даже прохаживался с нею по берегу протоки…

Глава X. Ледовая атака

Илья проснулся в заданное время – перед рассветом. В зимовье похолодало. В окно, раскинув на полу оранжевую выткань, весело и, как помаячило Илье, вроде бы с любопытством, глядела полнощёкая луна. Протяжно скрипнул, сопротивляясь студёному хиусу с протоки угол зимовья. Мороз – брёвна, как на огне, корёжатся!

Пришла пора рекостава, та самая пора, ожидал которую Яков с чувством тревоги: выдержит ли первый рекоставный натиск смудрённая по мужицкому наитию плотина?

Из-под тёплого, ещё густо пахнувшего овчиной тулупа вставать не хотелось. Илья зевнул, с хрустом расправил суставы. Певуче скрипнул шаткий деревянный топчан. Пробудился и Яков, ломким спросонья голосом спросил:

– Не спишь, паря?

– Пропал ныне сон-то.

– Што ж так?

– Страшное увидал, аж в пот бросило. – Илья, подумав, глубоко вздохнул. Говорить хозяину или промолчать? Лучше сказать, но что-нибудь другое, весёлое, не то, что почудилось. Расскажет Илья, как себя вообразил Ильёй Муромцем и собрался воевать со своими врагами. Недругов увидел на левом берегу Ангары. Тьма-тьмущая. С копьями, в шлемах, как самовары, блестят медными кольчугами. Сражение предстоит жестокое! Осилит ли Муромец со своей немногочисленной ратью несметную орду?

Собрал Илька несколько сверстников, увёл за село на гору. Хорошо видно отсюда противоположный берег, упятнанный вражескими ополченцами. По ним и лупить надо! Только одно было загадкой – из какого оружия стрелять собрался. На такое расстояние, считай, километра два, не достанет и пушка.

– Возьмёт большая рогатка! – Илька во власти своей выдумки. Уже приметил невысокую берёзу с раздвоенным стволом. Размотает резиновую ленту. Привяжут её концами к ответвлениям дерева – и оружие готово. А снаряд? Камень найдётся. Один окатыш весом с килограмм бросить удалось – отлетел метра на четыре. Больше возиться с непослушной рогаткой интерес пропал…

– Здорово повоевали! – рассмеялся Яков. – Ты, Ильюха, видать, с малолетства такой озорник и придумщик. Был и остался. А што ж страшного во сне-то твоём? Ничево, паря, не вижу.

– Война, Яков Ефимыч. Столь пережил, пока не кончилось.

– Так это ж смешная забава была.

– Не.

– А ежели говоришь о чём-то страшном, значит, и снилось такое. Сказывай!

Илья притаился, удивлённый догадкой хозяина. Вот чародей! Мысли чужие в темноте, как по книге, читает.

– Снилось, Яков Ефимыч, – обрывая слова, заговорил Илья, – будто б… плотину разрушило, напёрла шуга – не выдержала…

– Ну?!

– Меня ажно на лежанке подбросило. Испугался! Потом одумался и понял, что напасть подкралась во сне – стало радостно.

Яков, как это случалось с ним частенько, ударился в размышления:

– Сам я во сны никакие не верю, а вот от матери ещё в детстве слышал, что ежели чудится разрушение, то случится что-то плохое. Может, по пустому кончится дело какое аль в дороге не посчастливится… Вера в сны, как и в жизнь, идёт рядом с человеком, передаётся от одного к другому. У кого-то однажды предчувствие совпало с тем, что случилось, вот он и поверил в предзнаменование. Поверит и хочет, штоб ещё кто-то поверил. А на самом деле человеческое деяние от сновидений независимо.

– Ладно, если так… – Илья выпростал по плечи голову, приподнялся и стал прислушиваться к доносимым ветром с протоки непрерывным звукам. Там зычно скрежетало, с хрустом ломалось, таинственно шуршало. Голоса сливались в один поток, и невозможно было понять, что их рождало.

Насторожился и Яков. Спросил:

– Откель, Илья, шум такой?

– С протоки.

– А не ветер в сосняке балует?

– Не. С Ангары… Прислушайтесь.

– Надо посмотреть. На ухо, знаешь, я, паря, туговат стал.

Собирались при тускло мерцавшем свете керосиновой лампы. Влажная лопоть холодила, пока не надели овчинные полушубки.

Стынь на улице жгучая… Звенит. Звёзды тонут в лунном золотисто-оранжевом свете. С протоки сквозит колкий хиус.

К протоке пошли по полузанесённой снегом тропе. Чем ближе к берегу, слышнее, как сплошной гул теперь раздробился на самостоятельно жившие голоса. Таинственный шорох – это был шёпот крошившейся в натиске шуги. Хрустя – стонали огромные льдины.

Яков остановился перед плотиной с чувством ещё жившей в нём после несчастья в бурю боязни. Стал опасаться воды. Когда приходилось плыть по Ангаре в лодке, то, к удивлению и дружеским шуткам товарищей, щурил и прикрывал ладонью глаза. «При сватовстве – стеснительная невеста», – говорили мужики. Яков, отмахиваясь, не сердился. Что сердиться, если в самом деле, как ребёнок, страшится быстрой реки.

С плотины было видно коряжно вздыбленные льдины да между ними страшащие пропастью полыньи. Взбунтованная рекоставом вода кипит – взяться льдом ещё не успела. Ночью или в тумане полыньи коварно опасны. Рекостав… Только и разговоры о нём, когда приходит его извечная в декабре пора. Люди ждут её с нетерпением. Покроет реку ледяной панцирь, и устремляются они по нему с берега на берег по своим житейским делам. Нетерпение порой и беду накликает. Помнят местные жители случай – навечно поглотила полынья паренька. Ангара встала вечером, а он ранним утром поспешил перейти с правого на левый берег – из Подкаменского в Бейтоново. Перескакал по торосу почти до середины реки – там всё и кончилось. Позднее узнали: парень торопился на свидание с наречённой невестой.

Якову надо посмотреть, цела ли запруда. Идут, ощупью угадывая, по гребню – впереди Илья. Остановились посередине – дальше нельзя, дорогу преградили вывороченные прямо на каменный перешеек льдины. Вздыбились громадными голубыми плитами. А новые, напирая на плотину, всё наступают.

– Выдержит аль нет? – спросил Яков.

– Устоит! – ответил Илья.

А стоять на гребне плотины, на самой её середине, было страшно. Сила ледовой атаки, как и предполагал Яков ранее, пришлась как раз сюда.

– Пойдём, паря, – взял Яков Илью за руку. – Мы тут с тобой ничем не поможем. Стихия. Не уймёшь. Что велено судьбой, то и свершится.

Яков шёл вяло, устало подгибались колени. Думал, что будет, если не устоит плотина. Оправдается ли перед народом? Расплатится ли? Снесёт плотину, так во веки не оправдаться и не расплатиться! Лучше вернуться туда, к залому, где наваливаются на запруду стопудовые глыбищи – и стоять! Если что, короткая смерть избавит от позора легко…

– Чайку-то, Ефимыч, какого заварим? – отвлёк Якова от размышлений Илья.

– А?.. Чайку-то? Давай лучше водочки выпьем.

– Это само собой… Спрашиваю про чай.

– Чай-то? Завари разной травы-муравы.

Когда рассветало, Илья, не тревожа крепко уснувшего хозяина, вышел на улицу и поторопился к плотине. И на подходе, видя, что вся вздыбленная здесь торосами река успокоилась, а ледоходный шумоток отодвинулся в верховье и с правого конца запруды слышен бурливый поток воды, понял: беда случилась!

Так и было – двух-трёхметровую часть плотины, примыкавшую к острову Марахтуй, прорвало.

Потерянно глядит Илья на бушующий поток, стараясь найти повод, чтобы успокоить хозяина. Что сказать ему, во что бы поверил? Что державный костяк плотины цел и будет стоять сотни лет, а разрушенную часть можно восстановить. А кому отвечать за потерю? Стихия стихией… Ей не укажешь и спроса не предъявить. Виновен тот, кто понадеялся на авось и просчитался…

На Марахтуе, на его крутом взгорье, в лёгких волнах поредевшего тумана, Илья заметил человека. Он стоял и, показалось, торжествующе тряс над головой кулаками. Помахал и удалился.

Прослушав рассказ Ильи, хозяин молвил:

– Слава те, Господи, беда миновала… Мельницу, уж если идти до конца, построим. А кто стоял, глядя на прорыв, прояснится само собою. Сейчас можно сказать только одно – этот человек, можа, радуется потому, что причинил нам вред…

Глава XI. В гостях у нэпмана

Сруб, венец за венцом, из просохшего кондового сосняка, вырастал податливо. Две бригады по четыре бывалых плотника работали скоро. Постройка не прекращалась и ночью – при свете электрических огней. Плотники старались изо всех сил исполнить обещание – подготовить мельницу к пуску в день Святой Троицы. Порой возникало сомнение и, чуя его своим необманчивым нутром, нэпман выделял мастерам покрепче еду и ставил на обед литр пшеничной водки. И все, кому удавалось полюбоваться на искусно слаженные блестящие свежей желтизной брёвна, дивились умению доморощенных мастеров. А в ответ те, посмеиваясь, говорили: «Хвала топору да рубанку! Без них всякий словно безрукий…»

Зная, что будет неслыханное столпотворение, нэпман, даже когда его и спрашивали о дне пуска мельницы, отвечал уклончиво. Опасаясь недовольства помольщиков, если их нагрянет уйма, точной даты не оглашал. Но шила в мешке не утаишь.

Ещё накануне торжественного события народ на остров повалил гужом. По Ангаре снизу и сверху плыли на лодках, с плашкота шли подводы с телегами и арбами. А назавтра к обеду, в самый первый день Троицы, народу и вовсе собралось, как в праздничный день на базаре в губернской столице. Весёлые помольщики смешались с любопытными зеваками – те и другие ожидают, кому первым повезёт засыпать зерно на помол.

На плотине, подъехавшая с правобережья, показалась подвода; под расписной дугой, привлекая, молодо звенел колокольчик. Толпа замерла – приехал Вася Юрласов, человек, о котором пошла однажды и закрепилась слава пахаря-богатыря.

Случилось – от какой-то напасти посреди недопаханной десятины занемог Воронок. Отвёл Вася конягу на межу – отдыхай, друг, жуй свежую травку! А сам, стало жалко останавливаться на полпути, постромки на плечи, корягу на плуг, чтобы тот шёл по борозде как положено, и давай кружить от межи до межи. Допахал десятину, вытер с лица пот и сказал мужикам, свернувшим с просёлка посмотреть, что случилось с пахарем – стоит, как перед иконой, возле плуга и, улыбаясь, глядит на свежую пахоту: «Думал токо попытать – не получится ли, а вышло!.. Теперя и отдохнуть не грешно». Со временем к доброй молве прилепилась и другая – обидная, что мол, Вася Юрласов не прочь, если какой безлошадник попросит, впрячься в плужок… Вася отыскал присмешника и крепко поколотил. Но такая мера не помогла – домыслов всяких только прибавилось. Тут Васе следовало бы всякому шутнику сказать: над чем смеёшься? Над собой! У тебя кишка тонка пройти с плугом и два-три шага… Недоносок!..

Впрочем, хулящая молва, о которой Васе было известно, чаще вольно гуляла где-то стороной – лицом к лицу с самим Васей её носитель не сталкивался, страшась крутого отпора. И – знал, что побаиваются, – великан привык ходить, держа голову горделиво. Поэтому, глядя на него, люди говорили: «Это шагает Вася!»

Он и сейчас, оставив подводу у коновязи, словно самый почтенный гость, открытый любознательному взгляду толпы, вышел на середину плотины и остановился. Смотрите! Вы обо мне, может, токо слышали краем уха да с наговором хулу. А вот я перед вами такой, как есть на самом деле – природный пахарь!..

Немного позже рядом с Юрласовской поставил свою подводу Фёдор Градов. Не миновал соблазна смолотить мешок-второй муки на новой мельнице ради памяти о большом событии да к радости матери. Да хотелось и побыть среди людей из других соседних селений. Фёдор нарядился по-праздничному в новую, с Георгиевскими крестами, гимнастёрку и брюки, обул мало ношенные с блеском хромовые сапоги. Мужики, впервые увидевшие Фёдора при его славных наградах за военную доблесть, не без гордости и зависти говорили:

– Вот каков он, Градов-то! Орёл орлом! Говорят, кресты-то ему вручал сам генерал Брусилов…

– Не токо ему, и его сослуживцу – Ивану Стродову тоже. А вот сам-то Стродов пошёл служить в Красную армию, наш – крестьянствует.

– Кому што нравится…

– Тут, однако, дело в другом – в отношении к власти… Не всякий, кто давал присягу царю, поклонится новому батьке…

– И так верно.

…На плотине показался в расписном халате нэпмановский друг Хогдыр. Рядом – дочь-красавица Агния. Хогдыр дымит трубкой с длинным коромыслообразным чубуком и, не умолкая, подбадривает себя и хвалит нэпмана.

– Яков, однаха, болшой молодец… Хароший мельница строил. Огонь кругом шибко ночью светит. Так делать, однаха, Якову говорил Хогдыр. Яков тоже, однаха, скажет. Спроси-ка, дочка, ево.

– Ладно!

– Да пусть шибко много не говорит. Много, однаха, пока рано… Пробовать муку надо, потом говорить.

Но, судя по тому как, суетясь, оживилась пестроликая толпа, самым почётным гостем оказался отец Сафроний. Сопровождаемый тремя церковными служителями и группой именитых подкаменских купцов, он при во всю грудь позолоченном кресте и в сияющей чудными кружевами ризе выглядел наделённым поистине божественной силой.

Встречали отца Сафрония сам нэпман Яков Ефимыч с двумя моложавыми женщинами хлебом-солью.

Отведав румяной корочки, батюшка промолвил:

– Хвалю хлебушко, запасное. Радуюсь зрить лучше новое. Началось святодейство.

Отец Сафроний освящённой водой, налитой из протоки в серебряную чашу, окропил плотину, сруб мельницы, её укрепы и шестерни, жернова и ларь для приёма муки.

Исполнив напутственную молитву, с поклоном положил крест и сказал:

– Служи радостью людям, яко служит церковь божия…

* * *

И вот настало время потехе – мужики затеяли спор, кому первым начать помол. Кричат наперебой, будто хотят разделить найденный золотой самородок.

– Старейшему крестьянину!

– Самому сильному пахарю!

– Градову Фёдору!

– Богатому купцу Никанору Титову!

– Солдатской вдове Марье Сорокиной!..

А кому, так и не договорились. Решили бросать жребий, и первый номер достался Фёдору Градову. Толпа возликовала: Справедливо! По заслугам!..

Воспротивился Вася Юрласов. Стоит набычившись, готовый, чуть тронь, пойти с кулаками на всякого, кто попадёт под его богатырский замах. И кто-то из шутливых мужиков возьми да скажи, что теперь Васе придётся ожидать своей очереди суток двое. Боже! Как вихрем подхватило мужика – сорвался с места и давай швырять в воду мешки с зерном. Два мешка закинуть успел – остепенил подошедший на шум хозяин. Мужики выловили мешки – это была скромная поклажа солдатки Марьи Сорокиной.

– Вот и хорошо, – сказал Фёдор, стоявший рядом с печально поникшей Марьей. – Я уступаю вам своё место на помол.

– Дак как же?! Зёрнышки-то токо из воды – мокрые.

– Недолго купались, отволгли лишь чуть от мешка, – сказал, успокаивая бабу, нэпман. – Посмотрим, какую песенку запоют жернова…

Кирсан приподнял щит водослива, постав, натужась, вздрогнул, волчком закружился жернов-бегунок.

Люди столпились у приёмного ларя, пробовали с ладони муку на вкус и на чистоту размола. Радуясь, хвалили нэпмана и мастеровых людей, своих земляков-сибиряков.

Глава XII. Знакомство

На постоялом дворе в Подкаменском, куда Фёдор уже в сумерках с трудом перешёл через загромождённую торосом Ангару (после рекостава не прошло и трёх суток), было не людно. В ограде под высоким навесом у кормушек, пыхтя и стуча копытами, жевали овёс четыре лошади, и Фёдор подумал о том, что, возможно, это лошади ямщиков, и он, не теряя времени, попив на скорую руку чаю из ангарской, долго не питой воды, отправится домой. Он даже мельком представил, как его встретят родные – жена, мать, отец, сестра Зинка. Всколыхнётся вся заимка Динская – смотрите диво: ушёл в солдаты самый заядлый во всей округе парень Федька Градов, гармонист и песенник, вожак одногодков и зачинщик жестоких потасовок с ребятами из соседних селений, а вернулся с германской войны почтенным унтер-офицером…

В просторной прихожей большого, разделённого на две половины дома, Фёдор увидел сидящих за массивным, покрытым выцветшей клеёнкой столом трёх мужчин. Двое сидели на скамье рядом, третий приткнулся с торца стола, поближе к самовару. Было заметно, что мужчины посидели порядочное время – водки в литровой посудине оставалось не более четверти и крутобокий ведёрный самовар не выдавал уже явных признаков жизни. Однако на столе было ещё много всякой еды – сала, солёных огурцов и капусты, варёного мяса и жареной рыбы. Значит, постояльцы остановились на ночлег и готовы сидеть ещё долго, по крайней мере, до тех пор, пока не источится горилка.

Фёдор, отступив несколько шагов от порога, остановился и басовито промолвил:

– Здравствуйте, землячки! Честь имею… унтер-офицер в отставке Фёдор Градов…

Мужики, как по команде, один за другим повставали и насторожились, глядя на высокого стройного человека в офицерской шинели, опоясанной блестящей портупеей.

– Садитесь, землячки, – чай, не на параде… Двое сели, третий продолжал стоять.

– Милости просим… с нами, – услужливо кивнул головой третий и назвал своё имя: Глеб Тряпкин.

Это был моложавого лица, поистине сибирской породы человек. Крупная рыжеволосая голова, плотная шея осанисто крепилась на широких дюжих плечах. И вся его приметная фигура говорила, что фамилия такая не его, а чья-то приблудная – настоящая, родная была бы Кряжев или Комлев. Но коли уж повелел Господь, Глеб и её носил, как отец и дед, не чуждаясь. Помедлив, он назвал товарищей: курчавого, остроглазого – Егором Тяпкиным и смуглого с закрученными в бараний рог усами – Данилом Смяткиным.

– Вы, молодчики, будто из одного гнезда, под одним крылом выведены, – улыбнувшись, сказал Фёдор. – Тряпкин, Тяпкин, Смяткин… Бывает и чудней… Да сибиряк чуден не фамилией – силой и выносливостью, мужеством и храбростью.

– Што правда, то правда… Сибиряк, соглашайся не соглашайся, не то што какой-нибудь там вятский-святский, везде на виду, всюду на своём месте, – причмокнув влажными губами, приободрился Глеб Тряпкин. – Градовская фамилия, идут слухи, ране тоже стояла в почётном списке.

– Ране?! А ныне што? – вскинув чёрные брови-крылья, пробасил Фёдор.

– А што, ваша честь? Прошла молва, что Павел Григорьич Градов, должно, батюшка ваш, угодил в Александровский централ.

– Молва?! А за какие грехи?

– Про это, ваша честь, не знаю… Да оно што знать?.. Богатеньких мужичков к рукам прибирают, дескать, пожили и хватит… Тепери тако, ваша честь, живём по-новому: кто был ничем, тот станет всем.

Фёдор, нахмурясь, покачал головой: ерунду порет Глебка, услышал звон, да не знает, где он. Людоедских законов быть не должно! Помолчав, спросил:

– А чем вы промышляете, землячки? Не кучерством?

– Никак нет, ваша честь. Служим в артели… – ответил Тряпкин. – Хотите знать – камень-плитняк добываем да на протоку в оконечности острова Конного складываем.

– Это зачем?

– Долго, ваша честь, сказывать… Ну, а если коротко, то плотина на протоке той поставлена будет.

– На Ангаре? Плотина? Дивно! И рискованно.

– Промышленник Гладышев решил поставить там мельницу.

– Смел, видать, мужичок, – Фёдор снял шинель и повесил на железный крюк рядом с шубами постояльцев. Твёрдым широким шагом подошёл к столу, сел на лавку рядом с Тяпкиным и Смяткиным – при этом, будто раньше не следовало, касаясь друг друга, с тихим переливом звякнули на левой груди Георгиевские кресты.

Мужики переглянулись и замерли. Ничего себе – три колокольчика!

Святая троица!.. Дивясь, Глеб Тряпкин спросил:

– Это как, ваша честь, все три одним разом дали аль поразь?

– По отдельности… Каждый пришёл своим путём.

– А тепери што – ех в сундук? На вечное храненье?

– Как?! В сундук?! Свои награды, земляк, прятать грешно.

– Дак эти-то, царские, ноне не по двору… Через три дни встретите второй новый год при новой советской власти.

– С орденами и встречу… Власть, какая она ни будь, тут ни при чём. Я воевал за Русь святую – это её и награды…

– Оно, верно, ваша честь, токо вот… со своим псалтырём в чужой монастырь не ходют, – подал тихий голос всё время смирно сидевший Смяткин.

– Да что нам толковать о том… Какая власть возьмёт силу, новая либо старая, ишо на воде вилами писано…

– Ты, Данилка, тово, будь поосторожней, – предупредил остроглазый Егорка. – А то, хоть ты и не купец али фабрикант, по головке не погладят.

– Ладно… Поговорили, хватит… Давайте лучше хлопнем по рюмочке, – согласился охотно Глеб и принялся разливать водку.

Тост «за знакомство с храбрым земляком, унтер-офицером Фёдором Градовым» торжественно провозгласил Глеб Тряпкин.

Выпили. Молча стали закусывать. После продолжительного пребывания в дороге на полусухом пайке Фёдор ел с аппетитом, не стесняясь прикладывался к блюду за блюдом.

«Как воевал, так и ест», – подумал Глеб, глядя на Фёдора. Между тем Фёдору и за столом на постоялом дворе чудилось, что он уже дома, что вокруг него, от души желая приветить дорогого и долгожданного гостя, с великой радостью хлопочут матушка Евдокия Ивановна, отец Павел Григорьич, жена, сынишка, сестрёнка. Нагрянут проведать ближние соседи – мужики и бабы с ребятишками. Все спрашивают – Фёдор коротко отвечает… И он, выпив напоследок стакан горячего чаю, спросил:

– Выходит, земляки, среди вашего брата кучера не найдётся?

– Как видно, ваша честь, – сказал Глеб. – Пока нет. Оно могло и быть, да одно плохо – вас в сани на солому не посадишь, а доброй кошевы, чтоб бархатом была обита, нету-ка. И колокольца под дугой ни у одной подводы…

– Да богатую кошеву и колоколец не обязательно – не на свадьбу…

– Дак и кони-то у нас не шибко бегучи. Попривыкли всё шагом да шагом. Словом, так…

– Так никак, – хохотнул Егорка и, вспомнив, что следом за ним в ограду вкатилась подвода в упряже со статным, серой масти жеребчиком, вёл которого под уздцы мужичок в широком тулупе и мохнатой папахе, и из кошевы выпрыгнула разрумяненная морозом, в плюшевой жакетке и пуховом платке весёлая дама, сказал: – Кучера, ваша честь, найдём. Тут на ночь устроилась одна молодка. Сейчас она гостит у знакомых. Придёт, поговорим. Места в кошёвке хватит.

Фёдор спросил, куда эта молодка едет – если не по пути с ним, так и незачем беспокоить. Ещё и раньше, по ветреной молодости, он не любил надоедать людям по пустякам, поэтому со временем устоялась за ним слава чересчур серьёзного человека. А что говорить о таком, как сейчас, по воле судьбы привыкшем больше делать, чем говорить.

– Кажись, мельком слышал, она из Рудника, ваша честь, – охотно ответил Егорка.

– Из Рудника, так по пути. Дорога туда рядом с моей заимкой проходит.

– А, знаю… Вспомнил: это про вашего деда Григория Градова говорили, что в одном рукопашном бою верх одержал над тремя турками.

– Сказывал: было дело…

– Внук пошёл в деда?

Потолковали ещё о том, как деревенские мужики восприняли провозглашение в Расее советской власти, смысл которой ими сводился к тому, что всё нужно разрушить до основания, а потом строить… Ну а пока Сибирь-матушка живёт вроде бы по-старому, люди ходят по той же земле, дышат тем же чистым воздухом, едят свой хлеб и пьют тоже свой ядрёный квас вперемежку с крепким самогоном. Правда, поруха и тут, на мирной многие века земле, кое-где уже началась. В том же Подкаменском похозяйничали охочие до чужого добра на усадьбе купца Трофима Пахомова. Смелее пошли нападки на зажиточных крестьян. Отравленные горькой приправой свободы набросились грабить церковное богатство безбожники.

Брать в толк и размышлять об услышанном от мужиков Фёдор не торопился. По зверю стреляют, когда его видят… Да Фёдор, хоть и увидит, вряд ли взведёт курок. Опротивела за два года до скрежета в зубах эта беспощадная и бессмысленная стрельба на войне. Гул её, ставший сигналом тревоги, колом в ушах стоит до сих пор…

Мужики, расстелив на топчаны кто что мог, шубы и дохи, улеглись спать. Из каморки, отделённой от прихожей драничной перегородкой, вышла в накинутом на плечи ситцевом платке средних лет женщина и, поздоровавшись сухо с Фёдором, принялась прибирать со стола.

Время клонилось к полночи. В семилинейной, висевшей под потолком лампе, стал потрескивать фитиль. Это означало, что скоро кончится керосин – пора и Фёдору на покой, и, спросив, где найдётся ему место прилечь, надел шинель и вышел на улицу. Морозило. С Ангары несло тягучим тяжёлым ветром. На высоком чистом небе мерцали яркие звёзды и кротко светила смахнувшая на ущерб в Деве тупорогая луна.

По двору из калитки прошли в дом друг за другом, обратив короткое внимание на Фёдора, женщина и мужчина. Фёдор подумал, что это возвратились весёлая дама и её провожатый, о которых говорил Егорка, и спустя несколько минут пошёл устраиваться на ночлег.

Глава XIII. Уворованный поцелуй

Выйдя из ночлежного угла в прихожую, Фёдор обратил внимание на склонившуюся над самоваром женщину. Она налила стакан и, поставив его на стол, повернулась лицом к Фёдору и спросила:

– Вам, сударь, налить?

– Да, я… Прежде, сударыня, здравствуйте.

– С добрым утром… – по её лицу искрой чиркнула улыбка и пропала в сумеречи раннего зимнего утра. Та это дама, о которой Фёдор слышал вечером, или другая?

Широко распахнулась дверь, в прихожую ввалился мужичок и, отойдя от порога направо в сторону, доложил:

– Варвара Петровна, упряжь готова!

– Слышу, Карпыч. Вот чаю попьём – веселее будет в дороге. Тоже садитесь.

– Я уж попил… заодно с артельскими работниками. – Помолчав, надумал сказать: – А што, Петровна, тепери, Бог даст, до Рудника прямиком?

– Надо бы. Серко выдюжит? Раньше от Подкаменского до Рудника насчитывали сорок вёрст…

Карпыч украдкой хохотнул:

– Новая власть, говорят, прибавила: стало сорок пять километров.

Фёдор улыбнулся: ловок сибиряк и на шутки-прибаутки. Что на уме, то и на языке, скрывать не привык и не умеет.

Внимательная дама, когда хозяйка постоялого принесла тарелки с едой, снова пригласила Фёдора сесть за стол. Но и сейчас исполнить её просьбу он не торопился, как завороженный всё стоял посреди прихожей и наблюдал. В сумеречном свете одиноко сидевшая женщина показалась ему призрачным силуэтом. Откуда взяться такому чуду? Хотелось подойти и, чтобы отогнать туманные чувства-мысли, потрогать рукою. Нет-нет, трогать нельзя. Не дай бог, если вдруг всколыхнётся неотразимо природная благость… И он, попеняв себе, что напрасно дал волю вечно безграничному воображению, прошёл к столу и сел на табуретку напротив смутившей его незнакомки. Она подвинула Фёдору стакан с чаем и, уже зная куда ему надо (вечером слышала от мужиков-артельщиков), стала ожидать, когда позавтракает и потом спросит, возьмут ли его попутчиком.

Между тем Карпыч уже вынес на улицу занесённые на ночь в сени манатки и в ожидании пассажиров, присев на крыльце, закурил. Откуда-то донеслось глухое пение петухов, и Карпыч, глядя на заалевший восток, вычислил, что это началась их третья, сегодня последняя перекличка – напутствие людям, собравшимся в путь.

А Фёдор, будто солдат, окопавшись перед боем там, где и следовало, всё не торопился. Стакан чаю, выпивал который, бывало, за два-три глотка, сейчас растянул на полчаса. Пил и часто взглядывая на даму, хотел понять, всегда ли в постоянно стеснительной улыбке её иконописно красивое лицо. Лицо, на котором всё, что дано ему природой: глаза и брови, веки и ресницы, нос и губы – хвалилось искусной отделкой. Такого лица, которое, как магнит, излучает улыбку, видеть Фёдору пока не доводилось.

– Солдатик! – прервала раздумья Фёдора Варвара Петровна. – Пора в дорогу. Или вы ещё будете пить чай?

– Извините… Я, право, забыл… Надо ехать… Я готов, если место найдётся.

– Нарошно для вас приберегли, солдатик, – рассмеялась дама.

– Нарошно не нарошно, а вышло, как будто сговорились. И хорошо!.. Начинало светать. Небо на востоке зарозовело, и из-под далёкого горизонта сверкнули в вышине первые хрупкие лучи солнца. С долины Ангары, как и вечером, наносило упругим холодом. Карпыч попросил путников надеть шубы и усадил в кошеве на покрытую медвежьей шкурой деревянную лавочку. Тронул Серка с присловием: «С Богом!.. Вези не ленись, на хозяина не сердись…»

Надбережную, летом весёлую дорогу, во время рекостава забило торосом, расчищать ещё, как узнал Карпыч от подкаменских мужиков, не брались, поэтому ехать надлежало верхней горной дорогой, не столь уж и скучной, шла она местами среди густого старого сосняка и с давней поры соединяла собою несколько селений. Близость к жилью зимней дорогой всегда радует приютом в случае, если путникам понадобится отдохнуть да погреться, и ямщик тешил себя мыслью о том, что позволить путникам такое в его законной власти. Что поделаешь?! Власть, пусть она и с гулькин нос, а наделяет человека чувством полёта над горами и лесами.

На прямой ровный просёлок на Угольской горе выбрались тянигусом, когда над туманной линией горизонта показалось солнце. И всё вокруг: в серебристом наряде лес, в белом саване меж перелесков поляны, – посмотрел, улыбнувшись, Фёдор, – заблестело, заиграло, запело. Тихие земные, долго неслышимые голоса, казалось, подтянулись к Фёдору со всех сторон и каждый манит, зовёт в своё место. А где оно, это место? Кто видит его? Фёдор слышит пока одни ликующие голоса. А что голоса? Прозвучали, разбередив душу, и пропали… А возвернутся ли когда?

Серко сам прибавил шагу, а когда Карпыч тронул вожжами да ещё и примолвил: «Ну-ка, родной!» – перешёл на рысь. Весёлая езда всколыхнула дремавшее чувство радости – Карпыч затянул песню о ямщике: «Вон там, видишь, вдали холм высокий стоит…» – а Варвара Петровна, стараясь привлечь внимание случайного попутчика, спросила:

– Солдатик, ваши ноги в сапожках-то не озябли?

– Да нет. Укутаны шкурами – так можно прокоротать и ночь на клящем морозе, – отозвался Фёдор и опять замолчал.

Варвара Петровна подумала, что солдатика утомила долгая дорога, тревожно провёл ночь и на постоялом дворе – пусть побудет в покое.

Но душевного покоя не чувствовал Фёдор и в беспредельной сибирской тишине. Грудь теснили воспоминания. Они уводили в далёкую пору детства, когда он подростком помогал отцу готовить, корчуя березняковые перелески, новую пашню. Учил отец и пахать – сначала сохою, позднее плугом, – сеять, горстью разбрасывая по пашне зёрна. Матушка созывала сына в поле жать серпом созревший хлеб…

Одно за другим, всё страше и горше, встают перед глазами события военных лет… Вот он, обученный вырыть окоп да стрелять из винтовки, остроглазый и расторопный солдат из Сибири Фёдор Градов вдвоём с товарищем с Украины Иваном Стродовым пошли ночью снимать вражеских часовых. Троих отправили на тот свет да так ловко, что те были будто сонные и не почуяли конца. В роту привели двух пленных немецких солдат. Первая награда обоим храбрецам – Георгиевские кресты. Из рук самого отважного генерала Брусилова. После третьего похода во вражеский тыл Фёдор ротному заявил, что больше скрадывать часовых не пойдёт. Ротный, мужик нетерпеливый, горячий, схватился за кобуру: «Как так?!» – «Не могу!.. Сон потерял». – «Вражину лютого жалко стало!» – «Рука не держит кинжал»… В конце концов ротный понял: солдат Градов скорее вонзит кинжал сам себе или встанет под расстрел, а от своего решения не отступится…

Фёдор и сейчас видит, как его взвод первым бросился на штурм оборонительных укреплений, преодоление которых назовут потом Брусиловским прорывом. И широкую градовскую грудь украсил третий Георгиевский крест.

Наравне с отважным сибиряком, отличаясь бесстрашием и боевой находчивостью, шёл и его товарищ Иван Стродов… Не виделись долго. Расстались ещё до тревожных событий в октябре семнадцатого. Фёдор встретил этот рубеж, оказавшись после ранения в госпитале. Иван остался служить отчизне. Отчизна… Русь… Расея… Старая и новая. Какой отдал он свою воинскую доблесть?

Проехали три деревни: Угольную, Хинь и Огородникову. За Огородниковой скатились на прибрежную равнину, скоро большое село Казачье. Карпыч спросил спутников, надо ли кому из них останавливаться для отдыха – те оба ответили отказом, чему кучер ничуть не удивился. Знакомая картина: люди хотят поскорее домой, только там и найдёт душа желанный покой.

Когда дорога с прибрежья свернула на восток и пошла по увалам в Бумашкинской пади, Фёдор ощутил прилив тревожной радости – вот-вот, совсем скоро, проедут какие-то версты три-четыре, и он увидит в стороне от просёлка родную заимку. Помнила о ней, хотя сроду не бывала, и Варвара Петровна. Помнила потому, что хотела, чтобы Фёдор, расставаясь, сказал приветливое слово и крепко пожал её руку.

Карпыч едва чуть не проскочил чуть заметную в глубоком снегу узкую колею, ведущую от просёлка на заимку. И круто остановив Серка, повернулся к Фёдору и спросил:

– Ваше сиятельство, вас до дому, до хаты, аль тут недалече, изволите пешком?

– Не смею беспокоить, сударь, – вставая, ответил Фёдор. – Спасибо и за то, что тридцать вёрст провезли в благополучии.

– Работа такая…

Фёдор вынул из внутреннего кармана шинели кожаное портмоне, достал десятирублёвый золотник николаевской чеканки и подал ямщику:

– Пожалста… за вашу заботу.

– Так много?!

– Не видел, чтоб у какого трудяги мужика было лишнее… Штофик выпейте… за моё здоровье. Угостите Варвару Петровну…

– Дай бог нам свидеться снова.

– Бог даст… Дорога в дом Фёдора Градова всегда открыта.

Фёдор пожал руку Карпычу, торопливо наклонился и, будто уворовав, поцеловал Варвару Петровну.

Серко взял с места размашистой рысью. Фёдор, закинув за спину рюкзак, пошёл по заснеженной тропе. Отмахав с полверсты, Карпыч обернулся и увидел одиноко маячивший на заснеженной равнине силуэт высокого человека, уже недалеко от заимки. Скоро он откроет калитку родного дома.

Глава XIV. Подлёдный пловец

Две сети, мелкоячеистую ельцовку и покрупнее харюзовку, Кирсан поставил на новое место в верховье протоки накануне вечером. Было это в субботу. Погода стояла тёплая. Пока долбил пешнёй проруби, аж вспотел, как июльским днём на покосе. Однако усталости не чувствовал. Бывало, после такой работы еле-еле тащил ноги и, придя в зимовье, валился отдыхать.

«Лёд нынче тонок, – рассуждал про себя Кирсан, – на дворе январь, а мороз после рекостава, будто напустил на себя гордыни, мол, дело своё сделал, Ангару льдом покрыл – больше не взыщите»…

И как всегда, поставив сети, Кирсан порадовался тому, что на уху в любом случае попадёт.

Воскресное утро выдалось тоже тёплое и весёлое. Уж высоко над горизонтом, наполнив протоку ярким светом, возвысилось огнистое солнце. Над протокой, там, где стояли сети, кружилась стая ворон. Откуда столь слетелось? Раньше такого скопища Кирсан не замечал. Почуяли, хищники, добычу? Ждут, когда в проруби покажется снулая рыбёшка, и той будут рады, если вокруг всё уже съедено.

Завидев человека, вороньё разлетелось по сторонам, но и сейчас птицы выдавали свою природную хитрость тем, что расселись неподалёку, на островном прибрежье. Значит, всё-таки ожидают – что-нибудь да на завтрак отломится. Ладно, ждите – вынет Кирсан сеть и даст вам на растерзанье живых ельцов – порадуетесь! Ваша воронья порода такая, что чем живее добыча, тем больше злости поскорее расправиться с нею.

Ельцов в малоячейку натыкалось порядочно – хорошо, что тёплый день, выбирать легко, а будь мороз – неси сеть в зимовье.

В проруби с харюзовкой Кирсан увидел смутно различимый в текучей воде, похожий на человека силуэт. Што за чертовщина? Неужели сеть остановила утопленника? Оторопел Кирсан. Смотрит в прорубь и не может сообразить, что делать – вытаскивать сеть вместе с приткнувшимся к ней подлёдным «пловцом» или подождать, когда тот отцепится течением и уплывёт своей дорогой. Одумался: да куда же, бедняга, уплывёт-то? Дальше плотины не унесёт, а плотина в полуверсте – так и останется подо льдом до тепла.

Поразмышляв, Кирсан решил вытащить утопленника на лёд, а потом, как потеплеет, предать земле. Оставлять, как есть, нельзя, большой грех. Но стоило взяться за конец сети и потянуть её из проруби, «пловец», ускользнув, скрылся из виду. Кирсан подождал – напрасно. «Пловец» не показался. Уж не старый ли друг Водяной захотел повидаться? Высунулся из проруби, посмотрел: жив Кирсан – и в свою обитель. Зимой-то ему только и остаётся – взглянуть на белый свет из проруби… Нет, это не Водяной, он бы подал голос, как бывало, когда выходил на плотину порезвиться. Это был «живой» утопленник – мало ли их подбрасывает Ангара в любое время года?

Харюзов попало – пересчитать на пальцах, не больше десятка. Поотцепились, подумал Кирсан, в ячейке едва держались, а сеть тронул, рыба в страшном испуге разбежалась.

Кирсан оставил кучу ельцов на разбор воронью и направился к зимовью. Поживу чёрные хищники расхватали моментально. Набросились сразу, как только Кирсан отошёл от проруби метров на десять – пятнадцать. Расхватали – и тут же дружной стаей легли на крыло. Покружив возле створа, птицы сели на плотину. Что же их сюда приманило? Не рыба же! Здесь ею не пахнет – проруби нету. Не «пловец» ли указал им сюда дорогу? Жажда поживиться мертвечиной неистребима. Чуют её хищники за сотню вёрст…

Лёд у створа, по которому буйным потоком стекала с глубины протоки ещё сохранившая летнее тепло вода, был тонок, и Кирсан, придя сюда назавтра утром, легко расчистил большую полынью. Предчувствие не обмануло – труп «пловца» вынырнул из-подо льда так резво, будто его подтолкнули – хватит скитаться, пора найти пристанище! Сейчас было видно отчетливо: утопленник – мужчина высокого роста, в полусгибе поднята правая рука, будто протянул для того, чтобы ему тоже подали руку? Помучился Кирсан, но всё же при помощи тесового настила поднял «пловца» на лёд. Кого затянуло в протоку? Убитого да спущенного в прорубь богатого купца? Или погибшего от руки соперника исстрадавшегося любовника? Присматривается Кирсан – не найдётся ли в облике мёртвого человека какая знакомая примета. Кто знает, может, в беду попал и тот, с кем встречался когда-то – повидал Кирсан много людей. Мелькают перед глазами их отдалённые образы – кто? Кто? Кто? Но вот в череде видений память одно оставила: лицо утопленника, хотя и отёкшее, показалось Кирсану схожим с лицом адмирала Колчака. Вздрогнув, Кирсан оцепенел. Стоит как оглушённый небесным громом. Неужели судьба повелела встретиться снова?! Он это, он, Александр Васильич! Его губа, его нос, его прижизненный жест правой рукой…

Тесины на домовину были припасены загодя. Приберегал себе. И ладно, хоть не суетиться, когда суета – самая страшная помеха: с похоронами надо управиться побыстрее и без огласки. Доски выбрал лиственничные, и гроб получился надёжный, долговечный. Укрыв в нём мертвеца, Кирсан принялся копать могилу. Место выбрал на левой оконечности, от глаз людских в стороне. Днём разводил огонь, а ночью выбрасывал талую землю…

– Вот здесь твой вечный покой, адмирал, – сказал Кирсан, когда забросал могилу землёй и перекрестился. – Завтра схожу к отцу Сафронию и попрошу молитву за упокой твоей измученной души…

Отец Сафроний, удивлённый странными похоронами, спросил:

– А почему, раб божий Кирсан, похороны учинили не прилюдно?

– Неприглядно было смотреть на покойника. Да и везти на погост не на чем.

– Рода, чина его не знаете?

– Знаю. Веры православной, военной служебности, имя Александр…

– Исполню ваше прошение. Священным Писанием такое не воспрещается. Наоборот, от того одним большим грехом земля не пополнится. Слушай, раб божий Кирсан…

Боже наш, спаситель Исусе Христе, прими в свою благословенно вечную обитель неприкаянную душу-странницу твоего покорного раба Лексана… Приюти её грешную, дабы не случилось в моей епархии страшного греха, коим может стать творимое нечистой силой всякое людское бедствие – безродица и пожар, градобитье аль наводненье. Отнеси безвредным ветром и всякую другую беду, коль соберётся она в наших краях…

За твою великую благость, Боже наш, спаситель Исусе Христе, прихожане нашего Святониколаевского храма клятвенно и от всей души помолятся…

Аминь.

Отец Сафроний, пространно помахав кадилом, спросил:

– Каково оцениваешь, раб божий Кирсан, сие заупокойное?

– Славно молвлено, отец Сафроний, – ответил Кирсан и в знак благодарности за усердие подал пятирублёвую золотую монету.

Глава XV. На родном подворье

В просторной ограде с редкими следами конских копыт на утоптанном снегу Фёдора встретил пёс Полкан. С тихим ворчанием он вылез из конуры и, присев на задние лапы, стал всматриваться: свой или чужой пожаловал в его полуопустевшую усадьбу? Смотрит пёс, не решаясь ни приветить, ни сердито гавкнуть.

– Не узнаёшь? Забыл, Полкашка… Старого друга забыл.

«Ага», – моргнул Полкашка.

– А я тебя помню. И ты должен. Подумай. Разве можно забыть, как мы с тобой пасли стадо овечье. Я слева иду, а ты справа. Зорко стерёг, не хуже меня. Но однажды я тебя крепко поругал. Надо было. Ты поймал и задавил зайчонка, совсём ещё глупого зверька. Притащил его в зубах, встал передо мной и хвалишься: «Посмотри, Федька: я вот што могу, а ты…» Хотел, чтоб я тебя, разбойника, похвалил, а получил выговор. Помнишь?

Полкашка поплясал передними лапами и вильнул клочковатым хвостом.

– Ну вот, помнишь, значит. Память, она такая штука, Полкашка, што её так просто не вытравишь… Не страшны ей ни огонь, ни вода.

Однако Полкашка, несмотря на то что признал старого друга, сидел по-прежнему скованно-хмурый. В глазах (и откуда ей взяться?) слезится бесконечная тоска – вечная спутница глубокой обиды. Уж не на Федьку ли ты затаил её за то, что где-то шатался по белу свету и потому без тебя, не видя заступника, разорили жадные вороны свитое беспокойной хозяйкой ласточкой тёплое гнездо? Молчит Полкашка (что он скажет?), ждёт, когда скажет Федька, но и тот пока не знает ответа…

Подворье сковано тишиной. Фёдор хотел, чтобы она скорее наступила там, на войне. Он хотел вечно впитывать в себя её успокоительную силу за плугом в поле весенним днём, в разморённом летним зноем берёзовом перелеске или у нащупавшего себе дорогу меж дикого разнотравья полусонного ручья. Слушай! Она без твоего заказа, по чьему-то коварному умыслу явилась на подворье твоих матери и отца. Явилась не для того, чтобы успокоить и утешить надеждой на добрую долю, – пришла, чтобы разбудить до отчаяния и так уж наполненную тревогой душу. «Слушай!» – откуда-то всё доносится, как насмешка, приветливый голос.

Ему ли велят?! Фёдору надо, чтоб эту пружиной натянутую тишину кто-нибудь да нарушил. Но – ни живого человеческого гласа, ни сытого лошадиного храпа, ни мычания коров. Только один ворон, горласто каркнув, низко пролетел над усадьбой и, не выглядев добычу, скрылся за пустыми постройками.

Где люди? Куда подевались лошади и коровы? Видно, на постоялом дворе в Подкаменском Глеб сказал правду. Отец-то давно бы уж показался, чтобы встретить долгожданного сына.

Наконец на крыльце показалась мать, Евдокия Ивановна, и, увидев стоящего посреди ограды человека в шинели и высокой папахе, перекрестилась. Боже мой! Кого ты послал сегодня? Смотрит оторопелая старушка, силится что-то сказать и не может. Фёдор оглянулся, мать, узнав его, кинулась навстречу.

– Федюшка! Сыночек! – прижалась к груди, запричитала. – Будто с тово свету…

– Почти оттуда, матушка, полгода пролежал в лазарете.

– После увечья?

– Пуля чуть не по сердцу сквозь пролетела…

– Батюшки! Я уж как-то было собралась, ни слуху от тебя, ни духу, поставить за упокой свечку… Пришла в церковь, прошу батюшку, а он мне и говорит: «Рано, матушка, заупокойные молитвы творить. Лучше проси Господа Бога, чтобы сын твой вернулся… А я и так, родной, денно и ношно за тебя молилась. И вишь, всё не зря. Знамо, есть она, спасительная сила небесная…

– Може, и есть… Пусть будет, – утешая мать, сказал Фёдор. – Пойдем в хату. Сегодня морозно – простынешь.

Градовский дом-пятистенок, по давним деревенским понятиям, выделялся на заимке среди других вековой надёжностью. Стены из выстоявшегося сосняка в опоре на каменный фундамент, крашеная железная крыша, кружевно-резные ставни, наличники, карниз – всё привлекало взор всякого прохожего – одних как бескорыстных любителей рукодельной красоты, других как жаждущих, но не могущих иметь такое жилище. Своё суждение было у пришлых по разным причинам людей. Они считали, что доброе жильё – гордость и достоинство сибиряка – человека, наделённого природой силой и выносливостью, гостеприимством и бескорыстием. Дом – лицо его хозяина. Градовскую усадьбу начал обустраивать ещё до турецкой войны дед Григорий Павлович. Вывел коробку, положил матку, настелил потолок, так и пришлось на долю сына Павла – сам ушёл сражаться с турками. Когда дед Григорий возвратился с войны, ему с сыном Павлом поспел в помощники и Фёдор.

Стоило переступить порог, и Фёдор почувствовал осиротелость в некогда весёлом душеприятном убранстве дома.

– Не пугайся, сынок, – сквозь слёзы сказала мать. – Это я сама прибрала кое-што на всякий случай.

– Зачем?

– Дак обирают… Всё, что было в доме и на подворье, описали и теперечи ходют, собирают и уносят.

– Кто, куда уносит?

– Говорят: отдают беднякам… Нас богатеями сделали, будто мы жадными руками добра награбили чужого.

Фёдор стоит, как пленник в окружении врагами со всех сторон, в только что расстёгнутой шинели, папаха в правой руке, лишь снял с плеча и положил возле порога вещевой мешок. Стоит – захолодела душа, в голове озлобленными шмелями, не находя покойного места, роятся тревожные мысли. Будто без спроса хозяев вломился он, прохожий, в чужие ворота, без спроса вошёл в чужой дом и теперь не знает, что делать – извиниться да повернуться назад или ждать когда, может, мудрые хозяева простят за вероломство и пригласят за стол выпить стакан чая. Полкашка! Полкашка! И ты, шалый, почуял нахлынувшую беду. Вот почему, вижу, ты встретил меня, печально оглядывая тихое подворье.

Евдокия Ивановна охолонула от жгучей тревоги и принялась собирать на стол. Фёдор на давнее привычное место на стене возле дверей повесил шинель и папаху, присел на табурет у окна с видом на проезжую улицу. Рассеянный взгляд выхватывает и тут же теряет из виду призрачные картинки. Вот мужик в закинутой на макушку фуражке и в кожаной куртке, поверх которой торчит кобура, и с плетью наотмашь в правой руке галопом проскочил мимо окон – не разглядишь, свой заимский или чужой? Только рысистая гнедая лошадь показалась шибко знакомой. «Да это же Гнедыш! – подумал Фёдор. – Два года я холил тебя, пока меня не забрали в солдаты…» В драповом пальто с лисьим воротником, повязанная пуховым платком дымчатого цвета прошла, улыбаясь, круглощёкая баба… Раньше в таком наряде, вспомнил Фёдор, любил по праздникам смотреть на свою мать…

Что видел сейчас? И видел ли? Может, это только предстало в твоей охваченной вселенским пламенем в бесприютстве брошенной голове?

За скромно заставленным крестьянской едой столом мать с подступившими слезами стала рассказывать, как страшенная беда обрушилась на градовский род…

– Уж и до нас тогды, Федюша, ты, наверно, в тот час рыл где-нибудь окопчик, чтоб заслониться от бешеной пули, докатилось известье, што, дескать, в Расее большая перемена – прогнали помещиков и капиталистов и ко власти пришёл народ, стало быть, ты да я и вроде нас другие. Вместо царя-батюшки Господь послал другова человека, слышала, кажись, Ленина. Другова так другова… Нам-то што? Лишь был бы умным да добрым, чтоб не обижал свой народ и не заглядывал в чужую сторону. Слышим с отцом, со всех сторон кричат, захлёбываются от радости: «Власть – Советам! Земля – крестьянам! Фабрики, заводы – рабочим!» Всё честь по чести. Разумно. Как раз это простому люду и надо… А опосля, совсем, Федюша, скоро, началась такая кутерьма, што, не дай бог видеть, когды кому другому. На заимку зачастили, всяко их называли – и уполномоченные, и продотрядовцы, и как-то уж вовсе страшно, ликвидаторы, што ли. Ага, ликвидаторы. Вооружённые, с бумагами-предписаниями тому другому, на выбор – тем, у кого водится скотина, есть пашня и не пустуют амбары. Кто-то из наших же динских или соседских мужиков навёл проворных дружков и на наше подворье. Явились, сподряд описали. Скотину угнали, лошадей увели, амбары опечатали, штоб доступа к хлебу не было. Отец, сам знаешь, он какой, горячий, было уже взялся за ружьё… Смотрю: он стоит на крыльце с двустволкой, ещё б минута, и началась бы стрельба. Я подкралась к ему да и выхватила ружьё-то, отдала незваным гостюшкам – наперёд избегнуть убийства… А отца-то всё одно взяли под стражу. Чуть опосля, а взяли – хотел часть хлеба себе на пропитанье оставить… Нашли. Саботаж, сокрытие излишков хлеба приписали. Да какие там излишки – до нового б не хватило… А што придумали страшней страшного – выселить немедля из дома. Иди, рой землянку или шалаш городи. Да ладно какой-то начальник вмешался, мол, на дворе зима, не замерзать людям на снегу – оставили до весны. Не забудут, дак придут!

Помолчав, она продолжила монолог. Посмотрела на семейные фотографии в большой рамке, висевшей на простенке между выходящими на улицу окнами, и вспомнила свою непослушную упрямицу дочь Зинаиду. Сказала:

– Што-то, Федюша, ты не спросишь про свою любимую сестрицу?

– Ожидаю, когда появится…

– Скоро-то, может, и не показаться. Редко бывает.

– Она што, живёт не дома?

– Коммунию создали… Там она. Молодёжь как обезумела. Всё старое ей нипочём. Осмеивают, потешаются, а ради чего и сами не знают.

– Побесятся да остепенятся. Молодая кровь, што молодая брага, бродит, – Фёдор по-мальчишески застенчиво улыбнулся. – А скажи, матушка, как живёт-здравствует моя наречённая?

– Анисьюша?

– Ага.

– Она, сынок, после октябрьского грома, слышно, уехала в город… Вместе с сынишкой Гришуткой. Парень-то появился на свет божий спустя полгода опосля того, как ты ушёл в солдаты. Твой он не твой – судить дело не моё.

– Фёдор, не ответив, задумался. Евдокия Ивановна, скрадывая чувство грусти, промолвила:

– Вот такая жисть, сынок, настала. Господи, помоги!

Фёдор слушал мать и время от времени вяло прикасался к еде. Есть просто не хотелось – в горле комом стояла горькая досада. Фёдор, чтобы хоть малость утешить мать, начал говорить о том, что в стране создалась тяжёлая обстановка. Всюду послевоенная разруха… Безработица. Преступность. В городах – голод. И вокруг – ненавистное капиталистическое окружение. И новая власть вынуждена принимать крутые меры…

Евдокия Ивановна вытерла застывшую на правой щеке слезу и, пытливо взглянув на сына, насторожилась:

– Дак эдак-то – у одних отбирать, а других за то, што сидели сложа руки, ждали у моря погоды, одаривать – дело, сынок, не поправишь.

– Это верно, не поправишь… Ленин – человек умный, выход найдёт. Свершить революцию в Расее тоже было непросто. Нашёл дорогу. И сейчас не будет же он равнодушно смотреть на людские муки, разберётся, кто прав и кто виноват.

– Дай-то бог! Дак когда што будет? Раз началось – скоро не кончится, исстари говорят: беда одна ходить не любит, обязательно поведёт за собой другую, меньшую или большую, а поведёт, пока не наткнётся на стену.

– Поживём – увидим… – Фёдор ласково взглянул на мать и в эту минуту она показалась скоро постаревшей женщиной – повстречай её сын в чужих краях, мог пройти и мимо, приняв за безродную странницу.

Ближе к сумеркам, когда о возвращении Фёдора прослышала вся заимка, в опальный градовский дом потянулись земляки. Приходили и просто узнать, правда ли, что вернулся, повидать, какой стал, да услышать далёкие вести. Встречи продолжались до глубокой ночи. А поутру Фёдор решил немедленно ехать к волостным начальникам и заявить протест по поводу разорения родительского дома.

Глава XVI. Валькино озорство

В Жаргонский полустанок Фёдор добрался поздним вечером. Здесь, со слов заимских баб, и приютилась с четырёхлетним сынишкой Гришуткой Анисья Грибова. Полустанок – несколько жилых домиков для железнодорожных рабочих – на поляне, с северо-востока прикрытой стеной молодого сосняка, показался Фёдору пустым. Ни огонька, ни звука, ни дыма из печных труб, ни собачьего лая. Постучал в приоткрытый ставень первой хаты, кто-то внутри неё промелькнул тенью из угла в угол и, не спросив, кому кого нужно, затаился. То же повторилось и у второго дома. Глухому молчанию Фёдор не удивился. Чужие люди поздним вечером в малолюдном посёлке да в такое беспокойное время, когда не знаешь, кто, друг или враг, просит открыть калитку, настораживают всегда.

Стесняясь тревожить сонных людей, стучать в другие ворота не стал. До утра (солдату не привыкать) можно побыть и на улице. Благо ночь тёплая. А если уж будет невтерпёж, то что делать, Фёдор знает – уйдет в сосняк да на удивление задремавшему поблизости зайчишке разведёт костёр.

Взошла близкая к полному сиянью луна. В небесной глубине веселее замигали звёзды. В полной тишине и одиночестве чудно было смотреть на весь окружающий мир. Рядом, весёлая, острыми голубыми искрами стелется снежная равнина, а над головой живой звёздный ковёр. Фёдору показалось, что такая чудность и красота бывают только в Сибири и в то время, когда человек, услышав однажды властный зов смерти, жаждет теперь бесконечной и полноценной жизни. Но ради неё, вечной и желанной, он готов пойти и на смерть.

По едва приметной тропе он прошёл рядом с железнодорожным полотном за полустанок в западном направлении. Из-за поворота навстречу, пыхтя и посвистывая, выполз паровоз, протянул состав дребезжащих вагонов, гружённых углем, лесом да какими-то громоздкими машинами. И, будто соскочив с подножки последнего вагона, рядом с Фёдором оказался мужик с молотком на длинном черне, закинутым на плечо. Мужик, напрягая хриплый голосок, спросил:

– Кто?

– Свой.

– Свой?! А што тады по ночам шатасся коло железки?

– В двое ставней стучал – не откликаются.

– Знать, чуют, кто стучит… Ноне всяких хватает.

– Да я, земляк-сибиряк, изаболь человек не чужой. И своих разыскиваю родных – жену и сына.

– Што же так-то – растерял? Кто оне? Звать-то?

– Анисья и Гришутка… Слышали?

– Знаю… Пришли откуда-то из заангарья.

– Ага. С Динской заимки.

Мужичок вызвался проводить Фёдора и, пока шли к заветному дому, рассказал, что служит на железной дороге чуть ли не с первого дня её работы обходчиком; что сейчас наказано следить за ней особо строго и днём, и ночью. Вот и теперь отдохнёт, попьёт чайку – и снова на вахту, от полустанка пойдёт к востоку.

И опять колотить в ставень пришлось долго. Наконец, в верхней части не затканного инеем окна в смутном очертании показалась женщина. Почти все её лицо было покрыто волосами, и узнать, Анисья это или другая женщина, было невозможно.

– Анисья, к тебе. Открывай! – притиснувшись к раме, пробасил вожатый.

– Кто? – глухой голос из хаты.

– Не бойся. Сосед Прокопий.

– А кто ишо?

– Не узнаёшь? Это муж твой…

– Батюшки!.. – и, набросив на себя попавшуюся под руки одежонку, баба побежала на улицу. У калитки остановилась, переспросила. Ответил Фёдор. Голос Анисья узнала – его, Федин, с лёгкой картавинкой. «Боже! Дошла моя молитва!..» – пропустив Фёдора в ограду, она в трепетном волнении продолжала душевную исповедь.

Прокопий, порадовавшись за Анисью и Гришутку, у которых сбылась надежда дождаться с войны мужа и отца, пошёл своей дорогой. Анисья повела Фёдора в дом.

При сумрачном свете керосиновой «пятилинейки» Анисья собрала на стол. Поставила всё, что было: несколько ломтиков чёрного хлеба, капусту и картошку. Хотела сварить яйца – стояли в корзине на полу в кухне – пошла, а яиц след простыл, уворовали крысы. Фёдор, услышав проклятье разбойному племени, рассмеялся:

– И крысы грабят?

Фёдор положил на стол гостинцы – пряники и сахар.

– Гришутка обрадуется, – улыбнулась Анисья. – Как начал мало-мало лепетать, всё спрашивает, где папка? Говорила: в солдатах, на германской войне. Потом стал допытываться, когда придёшь домой. Слава богу, дождался…

– Поди, слышит наш разговор. Позови его, Аниса.

– Недавно уснул. До утра тревожить не надо, спросонку-то ишо напугается – примет за чужого дяденьку.

Каким ветром занесло на полустанок солдатку Анисью Грибову с ребёнком, толком Прокопий не знал. Приютилась, живёт, выполняет мужскую работу – сколачивает деревянные щиты для задержания снега возле железнодорожного полотна. Сынишку содержит в опрятности, с соседками не бранится. Весь день, а то и поздними вечерами, на подворье стукоток. Старается Анисья – больше щитов, повыше заработок, за каждую штуку платят полтинник. Знает даже Гришутка и потому, когда мать по вечерам заносит в избу дощечки, Гришутка, собираясь помогать, уже стоит с молотком в ожидании, когда мать позволит забить гвоздь.

С первого взгляда понял, чем заняты Аниса с Гришуткой, и Фёдор. Тяжело ли, легко – расспрашивать не стал, и без того было ясно, что держать в руках молоток да потом ворочать пудовые щиты – занятие не женское. А куда денешься? Пока будет так. Фёдор ещё и сам не знает, как пойдёт жизнь дальше – то ли будет пахать горемычную пашню, то ли махнёт искать место где на чужбине.

…Большую часть беспокойной ночи посвятили выяснению того, почему Анисья не отвечала на письма Фёдора.

Кому же было писать-то их (на деревню дедушке, што ли?), если два последних года не получали от Фёдора ни она, ни отец с матерью никакой вести. Так уж и порешили: потерялся солдат Фёдор Градов! Молва прошла по всему Приангарью. Говорили и о другом, что он здравствует и храбро воюет. Аниса могла бы поверить в потерю, если бы не связала себя обетом ждать возвращения Фёдора со службы. Ждать, несмотря на то, что они не были, как полагалось божественным законом, мужем и женой. Ждать, потому что Аниса уже жила надеждой родить дитя от любимого человека.

Теперь стало понятно, почему её подружка Надька Коптерова всё время смущала разными байками – то звала к бабке-травнице сделать аборт, то приводила сватов, говоря, что надеяться на возвращение человека с войны – удел обиженных природою баб. А такой, как Аниса, сама судьба велит взять от жизни все её всегда манящие благости.

– Так куда же девались наши письма? – помолчав в тревожном раздумье, обратился Фёдор к Анисье.

– Не знаю. Можно только догадываться, что это проделки наших недругов, причастных к почтовой службе. Той же Вальки Васькиной. Помнишь её, небось?

– Ага, – Фёдор хмуро улыбнулся. – А што, она с письмами дело имеет?

– Как же? В её руки поступают и к почтальонам уходят из её рук… Они, Надька Коптерова и Валька Васькина, будто сговорились, дули в одну дуду. Надька надоедала с абортом, Валька осой жужжала, что Фёдор, по словам вернувшихся с фронта калек, пропал без вести, значит, и ожидать его нечего, и, пока не потеряла женскую прелесть, надо подумать о семейном благополучии.

Фёдор слушал, потупив голову. Упоминание о Вальке Васькиной, давней его знакомой ветреной девчонке с вытянутым личиком, похожим на мордочку молодой лисы, и страшно липучей к парням, окунуло в пору весёлой молодости.

…Федюшка, в то время парнишка лет четырнадцати-пятнадцати, пас своих и соседских овец на западном склоне Сватковской горы. Валька, весёлая, румяная, вынырнула, как из-под земли, из ближнего перелеска с корзиной, полной грибов. Пастух, утомлённый беспрестанной ходьбой (дело было далеко за полдень), присел отдохнуть. Жара. Вокруг роятся пауки и мухи. Машет парень, отбиваясь, берёзовой веткой в правой руке, а насекомые пуще резвятся, принимая Федькину драку за игру с ними. Валька подкралась и крикнула:

– П-пастух! Твоих овец волки дерут!

– Ну? Где?

– В лесу видала…

– Пугаешь, чертовка!

Федька оглянулся – Валька, оголив себя по пояс, стоит и улыбается. Невиданная «икона» и в самом деле испугала – и парень, не понимая Валькино озорство, побежал стеречь овечье стадо.

– Т-т-ру-с! Т-т-ру-с-ишка! – смеясь, крикнула вдогонку Валька. – Любуйся овцами…

С тех пор Валька, затаив обиду, на глаза Фёдору до самого ухода в солдаты попадала редко, а если и попадала, то проходила стороной, как незнакомая. Фёдору же, будто жила с ним с рождения, пристала позорная кличка «овечья любовь».

Сейчас, вспомнив давнюю историю, Фёдор подумал о том, что пропажа писем – это её продолжение. Не смирилась Валька Васькина с тем, что Фёдор по глупой молодости пренебрёг её желанием – обиженная, она жила страстью отмщения.

Говорить о давней встрече с Валькой Фёдор не стал. Не время, Анисе это вовсе ни к чему. Да и самому-то Фёдору тоже явилось без надобности, попутно. Унтер-офицер, кавалер трёх Георгиевских крестов Фёдор Павлович Градов не будет терять своего достоинства, укоряя Вальку в неблаговидном поступке. Пусть, если вредить хотела, живёт со своей виною. Не смытая даже ложным оправданием вина не легче приговора к смерти.

Собранное Анисой с великой радостью на стол за разговорами так и осталось не тронутым. Фёдор выпил лишь стакан чаю и попросил Анису наладить постель, чтобы до рассвета на час-два уснуть. И пока она собиралась, подглядывая потеплее уголок да помягче лопатину, подал голос проснувшийся на материной кровати за перегородкой Гришутка.

– Ма-м, ты где?

– Дома я, дома, сынок… Спи. Ишо подыматься рано.

– Не, сёдни не рано… Брось мою одежонку – оденусь…

Гришутка проснулся давно и всё прислушивался к разговору матери с незнакомым мужиком. «Откуда взялся гость в рань такую? Кто-то, должно быть, знакомый! Чужих дядюшек мамка не привечает. Наверно, отец! Мамка говорила – скоро придёт… Сколько ждать можно?! И так уж прошло сколько годов».

Гришутка, как резвый котёнок, выскочил из-за перегородки, в один ловкий прыжок очутился рядом с отцом и цепкими ручонками обхватил его дюжую шею.

– Ну, здравствуй, сынок!.. – крепче прижимая сынишку к груди, сказал Фёдор, и две крупные слезы выпали на ребячью холщовую рубашонку.

Сквозь затянутые инеем окна в настуженную за ночь избушку прокрался тонкий свет утренней зари. Свету с каждой минутой всё больше и больше. Солнце было ещё где-то далеко за Сватковским хребтом, но Анисья подумала, что сегодня и далёкое светит лишь для неё, радуя и окрыляя надеждой.

Глава XVII. Судьба Гнедыша

До бестолковой суеты в догадках удивил Фёдор и так уже запутавшихся в жизненных переменах мужиков и баб своей и соседних заимок – привёл во двор в подводу еле живого гнедого коня. Где взял и зачем? Подобрал брошенного пьяным наездником? Так не работник же! Ни в плуг, ни в телегу – не в коня овёс, говорят. И только самые сметливые, наблюдательные и то смутно догадывались, что коняга – это когда-то гладкоспинный градовский Гнедко, на котором год назад, красуясь выехал со двора какой-то продотрядовец из волостного поселения. А после увели и остальных лошадок…

Вечером пришли навестить Фёдора давние дружки Стёпка Поздняков и Пронька Фролов. Поставили на стол бутылку самогона, попросили Евдокию Ивановну принести что-нибудь закусить. Когда выпили по первой рюмке, Стёпка, втихомолку посмеиваясь, спросил:

– Што, Федя, решил по новой обзавестись хозяйством? Нам, крестьянам, без него нельзя. И жить не стоит…

– Пустая, слышь, жись-то получится, – подстроился и Пронька.

– Я про это и сам знаю. Не забыл. И на войне, бывало, как вспомнишь дом отчий, поля, берёзовые перелески, услышишь на лугу лошадиное ржанье, сердце занемеет в тоске по родине и привычной крестьянской работе.

– Да уж знамо, Федя, родное и близкое всегда с человеком, – приложив к груди правую руку, сказал Стёпка. – Правду ли нет, бабы судачат, будто приведённый коняга-то ваш, градовский?

– Наш, ребята.

– Кто ж это ево так ухайдакал? Кожа да кости!

– Увидел я ево под сараем в коммунарской артели. Стоит, понурив голову. Смотрю: вроде мой Гнедыш. Подхожу, окликаю: «Гнедыш?!» Поднял уши, повернул ко мне голову. Глаза мутные, с наклюнувшейся слезой. Не узнаёт! И я сомневаюсь: Гнедыш не Гнедыш?! Погладил его по шее, он переступил сперва передними без подков копытами, а потом и задними, дескать, посмотри, Федька, раз сомневаешься, чья перед тобою лошадь. А я и в самом деле будто услышал издалека его голос и невольно взглянул на ноги: ево, в белых чулках по щиколотку! Он, Гнедыш! Обрадовался, как бывало радовался раньше, когда набрасывал узду вопреки его жеребячьему норову ходить на лугу вольным хозяином. Спрашиваю подскочившего ко мне узнать, кто таков, молодого зоркоглазого коммунарика, откуда в коммуне взялась гнедая лошадка.

– Это подарок нашего знаменитого продотрядовца… Загонял и подсунул нам выхаживать.

– А кто же этот лихой активист?

– Да Алёшка Мутин с мутиновской заимки. Знаете?

– Припоминаю. Встречались. Давно. А ты чей будешь?

– Сын Егора Чернигова, Пашка, – помялся, помигал карими глазами, спросил: – А вы кто?

– Интересно?

– Ага. Одет не по-нашему – шинель, папаха… Только обувь сибиряцка – катанки, – Пашка, прищурив глаза, подумал. – Слышал, што будто с германской войны пришёл офицер, у него три больших награды – три Георгиевских креста… Фёдор Градов. Вы-то не он?

– А што, ежели я…

– Позову в свою коммуну… Хорошему человеку место найдётся.

– Спасибо… Посмотрю на житьё ваше, потом решу… быть вместе с сестрой или не быть.

– С Зинкой Градовой?

– Да-да.

– Бедовая деваха… Парни вокруг неё вьются, как шмели возле медового цветка. Хотите встретиться – провожу.

Пашка провёл Федора к первому из шести, голо, без всяких построек, большому дому и, поднявшись на крыльцо, звонко крикнул:

– З-з-и-на! Встречай гостя! – и не сказав больше ни слова, по-козлиному спрыгнул и торопливо пошёл по заснеженной дороге к скотному двору, огороженному редкими жердями.

* * *

Сестру Фёдор застал за работой. Она только что сшила юбку и примеряла, прикладывая к правому бедру.

– Здравствуй, сестрица, – стоя незамеченным у порога, тихо, словно боясь спугнуть, сказал Фёдор.

Зина обернулась и ойкнула:

– Федя! Как летом снег…

– А што, ты не знала о моём возвращении?

Зинка, смутившись, помолчала. Что ответить? Слышала она, что брат с войны пришёл, увешанный Георгиевскими крестами, – ну и што? Год назад трезвонили, что градовский Федька потерялся – ни слуху ни духу, и сестра, долго жившая с этой вестью, смирилась с печальным концом.

– На днях встретились бы, Федя, домой собиралась, а ты опередил, – найдя оправдание, весело затараторила Зинка. – Садись, рассказывай, где странствовал.

Рассказывать о странствиях Фёдор отказался – ни к месту и ни ко времени это занятие. Важнее поговорить о том, как жить-быть сегодня, когда неизвестно, что будет завтра. Что будет, Фёдор пока не знает, а сестра ведёт себя так, будто уж всё, что ей в жизни надо, свершилось: рассказывает о коммуне и похохатывает. Ей любо, что коммунары устроились жить в конфискованных кулацких домах, теперь потерявших после переноса на новое место красивое обличье – стоят уныло поодиночке, как впопыхах обрубленные пеньки. Ей мило название коммуны – Коминтерн. Мило, хотя спроси, что оно значит, не скажет. Ей стало чуждо жить в родном доме, где на божничке стоят иконы, перед которыми мать подолгу стояла, молясь, чтобы сын вернулся с войны домой. Ей не жалко опустошённого родного дома – отобрали то, чего не было у других… Ей по душе, что молодые коммунары хвалятся тем, что они поборники новой пролетарской культуры, провозгласившей отречение от «буржуазного» культурного наследия… На свалку графа Льва Толстого и царского камер-юнкера Александра Пушкина!..

Рассказывает Зинка и заливается смехом, нет понятия того, что брата не стоило бы омрачать чуждыми его душе забавами. А забавы одна другой диче и потешнее. На собраниях молодёжь спорит до хрипоты о том, можно ли девушкам ходить в нарядных платьях? К лицу ли модные причёски? Надо ли красивые шторы, кровати с фигурками? Не нужны переходившие из века в век русские имена! Давай Арнольдов, Энгельсов, Октябрин, Майявин!

Самые неугомонные устроили потеху над молодым батюшкой Виталием. Зазвали в гости, без меры угостили водкой, а он, осмелев, взялся служить молебен во славу и крепость царского престола.

– Зинушка! – прервал Фёдор монолог сестры. – Ты, вижу, напрочь забыла добрые житейские правила.

– Ну уж! Чем я тебе не угодила?

– Даже не пригласила выпить стакан чая.

– Мы едим в столовой… За одним столом. Как солдаты.

– Солдаты?! – Фёдор усмехнулся. – А еды-то хватает?

– На исходе…

– Своё или чужое?.. Доедите награбленное и разбежитесь, как суслики, по своим норам. Возвращайся, Зинушка, пока не поздно, к матери. Грех великий оставлять в такую пору в одиночестве.

– А ты што, чужой?

– Што ты городишь, глупая? И не смей даже заикаться. Не смеши людей.

Уже у порога Фёдор спросил, знает ли Зинка, что на коммунарском пустыре возле полупустой кормушки стоит ихний Гнедыш. Она покрутила головой, и Фёдор понял, что спрашивал напрасно. Какой теперь разговор – ихний не ихний? Общественный! Если и ханет, так не беда – горевать некому. Это раньше так было: если лошадь погибла, то мужик жалел, страшась оказаться нищим.

Чтобы спасти Гнедого, Фёдор решил испросить разрешение увезти его домой. Председатель коммуны Роман Пляскин, высокий крутоплечий парнина, приняв намерение Фёдора за шутку, уставился и долго смотрел на него удивлёнными глазами. А подумав, сказал:

– Вы толкаете меня на преступление… Разбазаривать коммунарское имущество права не имею.

– Дак, мил-человек, Гнедыш здесь с голоду пропадёт! Пожалейте!.. Я бывший его хозяин… Напишу расписку, что взял лошадь на сохранение. Поправится – приведу обратно.

– Ну, ежели так, можно согласиться. Чуть што, предъявлю прокурору расписку…

Евдокия Ивановна Гнедого признала с первого взгляда, стыдясь своих слёз, всплакнула и на какое-то, совсем короткое время подумала, желая, о том, что, может, возвернётся былое, когда градовское подворье жило весёлыми голосами чудного животного мира.

Знать бы Фёдору, какую бурю, приведя спасаться от погибели Гнедыша, вызовет среди обиженных мужиков близких, а с течением времени и отдалённых от Динской заимки селений! Но того, что случилось, было не миновать. Зло, однажды взявшее власть и верховенство над здравым смыслом, породило сродную себе ответную силу…

– Ты, Федя, своим Гнедышем, хоть он и смотрит в могилу, – подал голос захмелевший Степан Поздняков, – однако заварил крутую кашу.

Взбодрился и Прокопий Фролов. Изрёк:

– Ты и Гнедыш твой, земляк, подняли контрреволюционный меч…

– Не пугай, Проня, – ответил Фёдор. – Не до жиру, быть бы живу… скоро весна. Поправится Гнедыш – в плуг запрягу…

Глава XVIII. Кирсанова песня

Ясным весёлым утром, когда солнце только-только показывается на смутном горизонте, сберегая тепло и свет на полдневную пору, Кирсан всякий раз выходит на берег плотины и садится на вековой, миллионно обмытый дождями и обдутый ветрами камень-валун. Единственный такой на всём прибрежье, округлый, неподъёмно тяжёлый великан казался Кирсану чудом природы. Да не только Кирсану представлялся он загадкой. Все, кому попадался великан на глаза, пускались в пространные рассуждения о магии бытия. Мысли их в поисках ответа убегали в заоблачные дали. Погладит иной любопытный мужичок гладкобокий камень да ненароком, ожидая, что ответят, спросит: «Откуда же прикатился ты, красавец?» И станет перебирать в уме, откуда мог.

К досужему разговору, глядишь, прислушается и сосед. И камень-валун, сам за тысячи лет не вымолвивший ни слова, становится предметом жаркой мужицкой полемики.

– Его прикатило первой водой, когда она прорвала затор у Шаман-камня и устремилась на далёкий холодный север, – говорит один.

Другой рад добавить:

– Может, и так: откололся наросток от того камня и вольный покатился, куда потянуло.

Третий яро возражает, будто был очевидцем случившегося. Говорит:

– Не, братцы, это бухнулся метеорит…

– А скорей всего, Илья-пророк нечаянно обронил со своей огненной колесницы, – надумал четвёртый. – Мог и нарочито сбросить, штоб показать свою недюжинную силушку…

Камню-валуну всё одно, что бы о нём ни думали – лежит себе барин барином, ещё и побуждает, чтобы говорили о нём похвальное слово.

Конечно, особое почтение он заслужил у Кирсана. Ещё бы! Сорок лет быть рядом и не наскучить друг другу – жизненная примета добрая. Своя у Кирсана дума и о появлении камня-валуна – он-де вырос, как всякое дерево, из земли (она родит всё, что захочет) и специально для Кирсана, чтобы тот, сидя на камне, мог вольно рассуждать обо всём, что попросит душа, и петь забытые другими старинные песни. Чаще приходит на ум и потому остаётся в душе песня о погибшей от злодейской пули девушке. Оглядевшись вокруг, Кирсан заводит:

Во-он там, видишь, в д-дали

Холм выс-с-со-о-кий ст-о-ит,

Холм выс-с-со-о-кий, по-росший т-ра-вою…

А под этим хол-мом ду-ша-де-вица спит…

Мотив навеяла Кирсану его душа сама, и потому те, кто слушал его, говорили, что певец исполняет песню (хозяин – барин!) по-разному. Грустная мелодия то исходит из груди, ютясь около, тихой волной, то срывается водопадом с высокой отвесной кручи. Это для посторонних мелодия кажется переменной. В Кирсановой душе она постоянна, как постоянно и то, что её породило. Поёт Кирсан о безымянной когда-то погибшей от злодейской пули девице, а полон тревожных мыслей о близких ему людях – о жене Анне и о сыне Павлушке. Это, полагая, что слушают, поёт он для них. Унесла куда-то безжалостная река тела родных людей, и пусть она донесёт в песне его тлеющую, как огонь в загнёте, тихую печаль.

Не объяснял Кирсан, почему постоянно, обновляя мотив, напевает одну и ту же песню. Да и, по правде говоря, его об этом и не спрашивали – нравится, вот и поёт. Только однажды, послушав раз-второй, сам нэпман Яков Ефимыч спросил:

– Кирсантий, ты равно батюшка во церкве молитву, повторяешь один напев.

– По душе, хозяин, он мне. По душе.

– Есть другие славные народные песни.

– Знаю – есть. А ежели оне не по моему желанию.

– А вот послушай – понравится, и Яков Ефимыч, на удивление Кирсантию, передал слова такой песни:

«Родимый мой папашенька,

Жениться я хочу». —

«Не шутишь ли, Игнатушка?» —

«Ей-богу, не шучу».

«Женись-женись, Игнатушка,

У мельника есть дочь.

Он за тебя, бездельника,

Отдать её не прочь.

Хотя она горбатая

И не совсем умна,

Зато она богатая.

Придан с неё возьмём —

Коровушек, лошадушек

И двадцать пять овец.

Женись, женись, Игнатушка,

Жить будешь, как купец». —

«Родимый мой папашенька,

Я в море утоплюсь,

А на горбатой дурочке

Вовек я не женюсь…»

– Слышал ли, Кирсантий, такую?

– Не довелось.

– А нравится?

– Каждая по-своему хороша. И эта тоже.

– Ну и возьми её в свою корзину.

– Не, взять не возьму. Её надо петь где-нибудь за большим застольем, а я тамо-ка не бывал и не буду.

– Советую – песенка-то весёлая.

– Пусть кто другой веселится.

– А вот эта подойдёт? Послушаешь?

– Ага.

Яков Ефимыч первый куплет пропел:

У меня под окном расцветала сирень,

Расцветали душистые розы.

Сколько счастья ждала от тебя, милый мой,

В эту лунную ночь роковую.

Вся в слезах прихожу от тебя, милый мой,

Потому что ты любишь другую…

Последние передал стихотворно:

…Так люби же ее, так люби горячо,

Наслаждайся её красотой,

А меня позабудь, позабудь поскорей,

Я забуду тебя, но не скоро.

Закончил и спросил:

– Ну, што скажешь, певец?

– Песня, как и сама любовь, нежная, тёплая, с отголоском гордой женской печали. Как подберу мотив, спою, – мудрёно ответил Кирсан.

– Вот и весели девок – не отобьёшься.

– Шутите, Яков Ефимыч. С потерей жены и сына я живу будто лишённый радости…

* * *

Часто, оборвав последний куплет, Кирсан умолкает и подолгу сидит, окунувшись в воспоминания. И всегда в памяти воскресает роковой тот день… И зачем тогда Кирсан отпустил одних Анну с сынишкой поплыть на остров за рыжиками? И неужели так было велено судьбой?

– Ах, Ангара-Ангара! Што ты натворила, осиротив меня…

Кирсан верит, что Ангара слышит его тоскующий голос. Слышит и, не ответив, быстрой водой относит в низовье. И не жди, старик, утехи. Она живёт по своему природному закону и отвечать, что делает, никому не обязана. Тысячи лет течёт по избранному пути и ни разу не вильнула ни вправо, ни влево. И бессилен ты, будь семи пядей во лбу, поколебать её характер. Она в любую пору, во все времена года являет свой неподвластный нрав, свою неизбывную силушку.

Так уж случилось, что всю свою отшельническую жизнь связал Кирсан с Ангарой. Он помнит миг, когда мальчишкой увидел её впервые. С матерью он шёл тогда со своей заимки в деревню Евсеево, что стоит на берегу, в гости к бабушке. С гребня Сватковского хребта, в открывшейся широкой долине вдруг ярко сверкнула голубая лента. Как лезвием, чиркнула она по настороженным ребячьим глазам.

– Мам, што это там? – махнул рукой Кирсашка под гору.

– Ты рази не знаешь? Ангара!

– Слышал, а увидел только сейчас.

– Ну, полюбуйся.

На берегу Кирсашка долго стоял, заворожённый бесконечным течением воды (и откуда её столько берётся?), дивился множеству чистых и гладеньких камушков. Дивился, не ведая, что Ангара станет неотъемлемым существом в его странно-загадочной жизни…

Потом он с интересом открывал в поведении реки всё новые извивы. Вот он, рекрутского возраста паренёк, наблюдает, как лютая декабрьская стужа пытается накинуть на реку ледяную броню. Ждёт Кирсаха – перед расставанием надо встретиться с невестой и сказать ей прощальное слово. Ждёт на другом берегу и невеста. А река, как назло, то ненадолго сомкнёт берега, то с малейшей оттепелью тут же разъединит. Так повторялось в тот год несколько раз, и, не дождавшись свидания с Аннушкой, парень ушёл в солдаты. Объясняться с девицей за Кирсана пришлось его матери.

Решающий момент рекостава настаёт, когда батюшка-мороз, взяв силу, не отступает недели полторы. Мечется тогда в бессилии раненой медведицей Ангара, стыдясь покориться, топит берега и громоздит на них стопудовые льдины. И так, не видя уступки, в конце концов усмиряется до весны. А там, уже в конце марта, река во всевластии принимается за извечно привычную работу – крошит теряющий крепость ледяной панцирь, протачивает прибрежные полыньи и уж скоро освободит русло для паромов и пароходов.

Летом, как никогда, Ангара, наряженная невестой перед свадьбой, полной мерой являет свою первозданную красоту. Смотри часами и не насмотришься на сверкающую под солнцем голубым огнём бесконечную ленту, и не поймёшь, чего в ней больше – чистой святой воды или безоблачного божественно чудного неба. Таинственно притягательно её ночное свечение, когда с поднебесной высоты попадали и купаются звёзды. Они то прячутся, то снова, соблазняя поймать ладонями, всплывают. Лови на счастье, Кирсантий!

Но и летом, напоенная долгими дождями и полноводными горными притоками, Ангара становится своя не своей. Не щадит она тогда, топя и снося, прибрежные селения, страшит людей подтопленными крутосклонными берегами. Помнит Кирсан небывалое летнее наводнение спустя несколько лет после возведения плотины. Вода поднялась выше её гребня и, казалось, что она, выдержавшая несколько ледовых атак во время рекостава, страшнее которых теперь не будет, рухнет, а с нею и мельница. Но рукотворная подводная скала выстояла, только правый, примыкавший к острову её конец на песчаном грунте снова подмыло, и в проран опять неудержимо устремился бурный водяной поток.

– Эка силища! Прорва!.. – изрёк тогда кто-то из мужиков-помольщиков, понаблюдавших за водопадом.

Напора воды для работы мельницы хватало, и проран распорядился нэпман оставить – для того, чтобы видеть, с какой силой померялись приангарские сибиряки.

Проран остался. И пошло от него гулять по всему краю название мельницы – Прорва.

Глава XIX. Провокационная листовка

И потекла вспять река народного протеста. Мужики, являясь с помолом и просто взглянуть на нэпмановское чудо, всякий раз пускались в догадки, чем кончится эта окаянная продразвёрстка. Нету людям житья спокойного. Денно и нощно рыщут по сёлам, как волки по безжизненной тайге, нахальные продотрядовцы. Им нету дела, что осталось или не осталось у мужика в амбаре – раз появился с мандатом конфисковать всё, что ни попадёт на глаза, держась правой рукой за кобуру с наганом, приказывает отдать. Не отдашь – пеняй на себя. Пойдёшь под крутой революционный суд, а то и без всякого суда, смотря по тому, какой был разговор, получишь в лоб пулю. Но и мужик, это с виду вроде бы он смирен, покладист, любит даже посмеяться и сам над собой – да всё до поры до времени, рассердишь – он даст тебе понять, кто есть кто…

В тот летний день накануне праздника Святой Троицы на берегу возле плотины сошлись пятеро мужиков, приехавших с соседних заимок. Знакомые уже читателю Глеб Тряпкин из Тыргура и Егор Тяпкин из Гречохона сидят на чурках рядом и, как давние друзья, участвовавшие в сооружении мельницы, слушая её однообразный рабочий шум, переглядываясь, улыбаются. Они довольны, что мельница вот уже год работает без останова, и всем своим видом хотят показать другим сидящим с ними мужичкам – Гавриле Бирюкову с Харинской заимки, Петру Рябцеву из Тымырея и Роману Копытову из Кутанки, – чтобы оценили их заслуги. Однако разговор начался о другом. Ловкий привлечь внимание собеседников Гаврила Бирюков вынул из кармана поношенной триковой куртки вчетверо сложенный лист плотной бумаги.

– Слушайте! – развернув бумагу, сказал Гаврила. – Письмо от главного губернского управления.

– Ого!

– Прямо оттуда? На Харинскую заимку? – слышит Гаврила сомнительные голоса.

– Говорю, как написано… Слушайте! «Воззванием» называется…

– Слыхано ли, штоб когда большой губернский чиновник слал по заимкам депеши? – возразил опять Глеб Тряпкин. – Не врёшь, Гаврила? А то, слышно, на вашей Харинской заимке живут сплошь и рядом шутники-затейники. Это ваш такой человек по имени Пантелей Чирков? Огород у него ветром горожен… Все грядки однажды, на горе хозяйки, изрыл соседский боров. Хозяйка на Пантелея с горячим ухватом, а он, защищаясь, кричит лихоматом: «Кабана проклятого скарауль да побей. Это он наповадился бродить из тайги за едой готовой…» А тайга от Харинской за сотни вёрст.

Досадил смешным укором Глеб прикованному к бумаге простодушному Гавриле.

– Слушайте! Дело всех, у кого отняли, касаемо… Так вот… написано. Читаю, как есть: «Граждане подкаменских деревень и заимок! К вам, хозяевам плодородной приангарской земли и завидных подворий, обращаюсь я, главный управитель Прибайкальской губернии Говоркин со словом покаяния за грехи подвластных мне мелких и крупных чиновников. Это они, дабы показать во всём власть свою и глупое усердие, учинили над честным народом жестокую расправу за их богопослушную жись…»

От натужного чтения лицо Гаврилы покрылось росинками пота, и, прервав, он посмотрел на товарищей. Те сидят онемело с полуоткрытыми ртами и в свою очередь с удивлением взирают на Гаврилу. Вскочил Глеб и зло крикнул:

– Врёт Говоркин, как сивый мерин! Грабили по его указке, а тепери виноватых ищет!

Другие мужики согласно кивнули головами. Гаврила, переведя дыхание (явно было, что работа не по его плечу!), продолжал читать:

«Ноне устанавливаю ограбленное добро возвернуть хозяевам, то есть тем, кто наживал его трудом и потом… Но впредь утверждаю бесчинства ни под каким предлогом не учинять, а к учинившим таковое будут приняты строжайшие меры наказания…»

– Вот и всё! – радый, что осилил, сказал Гаврила.

– А подпись и дата имеются? – спросил Глеб.

– Всё честь по чести…

– Знать, бумага настоящая?

– У меня, Глеб, сумления нету-ка.

– У тебя, може, и нету, а у меня родилось.

– Ты не баба, штоб родить…

Егор, Пётр и Роман порознь, один за другим, каждый согласно привычке, хохотнули и, оборвав смешок, виновато приумолкли, ожидая, чем закончится спор.

– Про баб тут Гаврила сказал не к месту… Не нашёл, што серьёзно. А у меня это сумленье-то коренное. Послушай, ежели не веришь. Скажи-ка, каким это таким манером бумага из губернского города попала на Харинскую заимку. Уж не почтовой ли тройкой? Её там сроду никто не видел…

– Сорока на хвосте принесла, – тихо, про себя сказал кто-то – Егор, Пётр или Роман. – Прилетела и сбросила письмо в ограду… – опять украдчивый безобидный смешок.

Но время – делу, потехе – час. Обнаруженное Гаврилой в притворе калитки и взятое с собою в поездку на мельницу на всякий случай письмо навлекло глубокие раздумья. К тому же выяснилось – подобные письма, вызвав среди ограбленного и одаренного награбленным люда не шутейный переполох, появились во многих приангарских селениях.

…Между тем, густо дымя самокрутками и поясняя, у кого какой прижился на огороде и даёт отменный урожай табак, мужики вели неспешный разговор. Всё время сидевший молчаливо сосредоточенным Ромаха Копытов из подтаёжной Кутанки насторожил товарищей, сказав, что оглашённое Гаврилой воззвание – провокационная листовка местных противников новой власти. Станет тебе каяться большой губернский чиновник во грехе! Это кто-то из своих приангарских придумал, чтобы взбудоражить людей. Много ли надо огня, когда сложены смоловые поленья, чтобы разгорелся большой костёр? И покатилась по извилистым сельским просёлкам, как вспугнутая шальным ветром из тенистого прибрежного распадка, говорливая волна, неугомонная мирская молва: «Эй, паря!.. Знаешь ли, дева?.. Говорят: там-то и то-то…» – и завязывается долгий разговор.

В пылу азарта набралось новостей у мужиков и сейчас. Ромаха Копытов в подтверждение своего довода о том, что по сёлам и заимкам разослали провокационную листовку, напустился рассказывать об увиденном им самим на поле. Едет Ромаха к знакомому мужичку на Заплываевскую заимку разузнать, не найдётся ли у него взаймы пуда два-три семенного ячменя. На залежной поляне возле берёзового перелеска, скрывавшего заимку, смотрит, пашет мужик. Двухлемешный плуг. Пара сытых лошадей. Залежь поднимает не какой-то ещё недавно обездоленный мужичонка, а бывший унтер-офицер Фёдор Градов. Вот те на! Вот и верь молве, что де градовское подворье разграбили. Полюбопытствовал Ромаха, что и как, похвалил Фёдора за здоровую мужицкую хватку. Отвоёванную у тайги ещё прадедом Демидом пашню отобрали и передали в аренду гладышевской артели, так Фёдор нашёл выход, чтобы снова стать хозяином. Одну лошадку, доморощенного Гнедыша, отдали старому владельцу коммунары, выходил его Фёдор, и теперь коняга ходит по борозде коренником. Двух других лошадок, Сивку и Бурку, посовестившись пользоваться чужим добром, привели во двор сами хозяева из соседних заимок.

Мужики, подмигивая друг другу и кивая головами, дивятся. Ничего особенного Гаврила вроде бы и не сказал. Не диво же, если вернувшийся с войны природный крестьянин-сибиряк, стоило едва оглядеться, взялся пахать залежь, землю, года три-четыре назад ещё служившую пашней и дававшую какой-никакой хлеб. Запала в душу тревога: не обернётся ли вольный-невольный возврат собственности из-под одной крыши под другую новым приливом ещё не остывшего от недавней драки вечно жестокого зла?

– Так и будет, ребята, – подоспел к разговору Кирсан. – Вот те крест: так и будет! Зло со злом рядом никогда в мире не жили. И не будут. Поодаль-то и то покоя не знают. А тут, считай, бок о бок сойдутся – усадьба на усадьбу, село на село. Кто усмирит? Никто! Будут бить-колотить друг дружку, пока не обессилят.

– Однако… – согласились Пётр и Ромаха. Егор и на этот раз, посмотрев на ожидавший очереди мешок с зерном, промолчал. Что творится вокруг, Егора пока не касается. У Егора ни хлеб, ни скотину не тронули, нечего шибко было трогать, а на чужое не зарься, не проси. Зато Кирсану выпал случай, считай, после пуска мельницы первый раз отвести душу с равными себе мужиками. Мужики, конечно, насчёт свойства другого мнения – Кирсан им не ровня, состоит в большой промысловой артели и считается главным помощником самого нэпмана. Это уж, брат, тебе не мужик-лапотник за сохой! Под его началом чудо-мельница!.. Но Кирсан мужикам по нраву – своим положением, замечают, не кичится.

И повествует Кирсан былинно, на потеху мужикам (весть привезли помольщики со Сватковской заимки), как бабка Журиха держала полсуток под домашним арестом продотрядовца Алёшку Мутина. Наповадился этот ярый активист непрошеным гостем к вдове, объявленной «эксплуататоршей» за то, что в сенокосную пору, либо в посевную да на уборку урожая нанимала мужиков. И обобрали бабёнку, казалось, уж до нитки, нет, Алёшка по наводке «стукачей», всё ещё зарясь на мелочи, шёл проторенной тропой. Заявился как-то Алёшка под вечер (ехал из дальних бурятских улусов) развязно хмельной и страшно голодный. Револьвер на стол.

– Хозяйка! Самогону, закуски!..

– Да где што взять-то, голубчик… Всё чисто-гладко – ни в амбаре, ни во хлеву…

– Врёшь! Знаю: есть калачи… Недавно состряпала и спрятала в подполье.

– Бог с тобой… Откуда те знать-то бы?

– Откуда – тебе не положено…

И Алёшка, не теряя времени на уговоры строптивой хозяйки, шмыгнул в подполье.

Журиха – и какая сила дала ей смелости?! – не растерялась и, захлопнув, укрепила западню запором. Сиди, голубчик, захотел калачей – ешь, сколько влезет! Погрозил Алёшка расправой да и приумолк до поры, пока баба не услышала покаяния и просьбы о пощаде… Говорят, что эта история докатилась до ушей прокурора Гвоздилина. Посрамлённого продотрядовца отстранили от дела, а вскоре след его пропал вовсе – слухи были всякие: что убили и труп сбросили в Ангару, или что скрылся, чтоб остаться живым, ибо чуял неминуемую расправу за свои самоуправные злодеяния. Бабке Журихе грозили судом за лишение государственного чиновника права свободы, но, видно, Гвоздилину хватило ума-разума понять, кто кого лишал человеческого права, и преследование вдовы прекратили за отсутствием состава преступления…

– Вот дак бабка! – почёсывая затылок, сказал Егор. – Ежели так поведут себя Иван с Марьей во всей Сибири, полетят клочки по закоулочкам.

– Будет ишо шуму-грому, – отозвалось несколько голосов.

А истории одна страше другой, но близкие родом, везли мужики попутно с хозяйственной потребностью ежедневно. Вот уж по Приангарью, грозя и настораживая, прокралась молва о том, что на мельницу к нэпману тайно являлась группа колчаковских офицеров с просьбой помочь продовольствием; что в Балаганске сформирована партизанская дивизия под руководством командира Николая Зырянова; что в нескольких сёлах учинены погромы, ограблены магазины, есть убитые активисты новой власти.

Глава XX. Нечаянная встреча

Закатная заря догорала. Фёдор видел, как на линии ещё не истлевшего горизонта, вынырнув из глубины, сломался последний луч-отсвет, и над поляной стала оживать прохладная сумеречь. Затухал и костёр. От кучи древнего смолья, собранного на пашне после плуга, осталось на следующую растопку несколько сучковин. Одну из них Фёдор взял и, держа обеими руками, задумался, словно археолог над извлечённым из-под глубокого слоя земли предметом тысячелетней давности. Сучковина была похожа на крюк, какие мужики привязывали на постоянно позади саней для зацепа верёвкой, закрепляющей какую-либо поклажу, чаще сено или солому. Повертел и подумал о том, что, может, отец или дед Григорий тоже держали эту сучковину в своих руках, намереваясь, когда расчищали пашню, приспособить её к делу, да каким-то образом выпала из поля зрения. А потом сучковина-крюковина попала в глубокую борозду и пролежала, пока не вывернул её оттуда жадный к пахоте отрок. Вывернул, а не знает отрок, как поступить с крюковиной – оставить ли её на всякий случай в хозяйстве или сжечь, чтобы не наводила на грустные мысли?..

Рад Фёдор прожитому дню. Был он прохладный и как будто понимал, что надо, подгонял: паши, мужик, паши! Завтра будет жарко, не разгонишься! Гнедыш твой, крепыш, и тот станет отлынивать. И Фёдор почти десятину припахал к тому, что уже было. А ещё денька три – заблестит под солнцем свежей пахотой вся поляна. И, заглядывая вперёд, видит пахарь, как под ласковым ветерком, словно морская волна, волнуется и шепчет колосом ядрёная пшеница. Ждёт Федор этого весёлого дня!

Он уж, послушав сытое фырканье стреноженных коней на меже поляны, было собрался в балаган на отдых – услышал позади себя глухой постук шагов и оглянулся. В сумеречи размыто маячил силуэт человека. Всё ближе и ближе. Кого Бог послал? Друга, недруга? Послышался усталый женский голос:

– Слава те, Господи! Нашлось живое! Приютите…

Слышать просьбу женщины о приюте в позднее время вдали от поселения было загадочно. В поиске пристанища бродит нищая? Заблудилась какая отважная ходить в одиночку по тайге за грибами и ягодами дюжая баба?

– Идите, идите, – тихо сказал Фёдор.

Путница короткими пугливыми шагами подошла к кострищу и села на стоявший рядом чурбан. На локте её правой руки висела пустая корзина. Снимать её она почему-то не хотела – то ли забыла, то ли просто так привыкла ходить с нею, что расставаться было жалко.

Фёдор бросил на угли смолевую щепь, не крюковину – кургузую корявину, та моментально взялась ярким пламенем, образовавшим вокруг небольшую световую чашу.

По лицу в мерцающих бликах света Фёдор в путнице узнал Варвару Петровну, ту молодую красивую даму, встретившуюся на постоялом дворе в Подкаменском. И не сказав, что однажды, года два тому назад, они встречались, стал ожидать, вспомнит ли его.

Тешит Фёдор себя мыслью о том, что милая дама вдруг, спохватясь, соскочит с чурбана и кинется на грудь с объятьями, его, приютившего её ночью у костра, будет благодарить за надежду на то, что, если попросит, выведет на прямую дорогу домой.

Варвара молчит. Руками и ногами тянется к ослабевшему огню и молчит. Так прошло минут десять. Фёдор уж подумал о том, что не спутал ли с радости-то Варвару с другой бабой! В сумеречи-то недолго! Да нет, на её, со следами усталости, загорелом лице та же постоянно светлая приветливая улыбка. Она, Варвара Петровна! Да каким же ветром занесло тебя сюда, голубушка?

Фёдор налил в фарфоровую кружку чаю Варваре, в алюминиевую – себе, достал из туесков ржаного хлеба и варёного мяса, предложил Варваре. Она согласилась и, наконец-то вспомнив, сняла с локтя корзину и поставила у чурбана, а сама переместилась за низенький, сколоченный из сосновых досок столик, куда Фёдор поставил еду. Присел за столик и Фёдор. Хлеба и мяса Варвара коснулась совсем мало – по ломтику того и другого, зато чаю, выпив одну, попросила вторую кружку, взглянув на Фёдора. Кто знает, может быть, в эту короткую минуту она подумала о том, что, похоже, вот так же сидела за столом заезжего дома в Подкаменском и предложила этому человеку стакан чаю. Но сейчас их отделяла друг от друга только ими уловимая грань…

– Спасибо, мил-человек, за хлеб-соль, – допив чай, сказала Варвара и отодвинулась от столика.

«Да каким же ветром занесло сюда тебя, голубушка?»

И она, будто услышав голос Фёдора, приподняв голову, спросила:

– Это куда же меня заманило?

– На Медвежью поляну…

– Мамушки!.. Далеко ли это?

– Смотря откуда.

– От Рудника.

– От Рудника не близко – вёрст тридцать…

– Знаешь! Видно, бывал?

– Проездом. И давно, до войны.

– Приезжай ишо.

– Може, когда и придётся.

Варвара приподнялась, кивнула в сторону свежей пахоты, матово блестевшей под лунным светом, и спросила.

– Напахал! А зачем?

– Как зачем? И ребёнок знает: штоб хлеб растить!

– Всё равно отберут и передадут артели, которая построила мельницу на Ангаре. Видел?

– Нет.

– Говорят, хорошо мелет и больно приметна. По ночам вся в ярких огнях… Зерна смолоть может горы, а его мало – вот и хотят артельщикам набрать побольше пашни.

– Готовенькой?! Не дураки. Я эту свою не отдам. Батину забрали – хватит! Пусть лес корчуют да пашут. На чужой каравай рот не разевай.

Подумав и словно остерегаясь постороннего, обронила:

– Ленин сказал, что всякую землю передадут трудовому народу…

– Сказать-то, правда, сказал, да, вишь, што выходит на деле.

Варвара снова вернулась к путешествию по тайге и, видно, очень хотела, чтобы Фёдор посочувствовал пережитому ею страху. Глубоко вздохнув, сказала:

– Матушки мои! Ладно поплутала…

– Долго, што ль?

– Вчера утрось вышла… Два дня да ночь, выходит…

– Как же так?

– Всяко быват, видно. Всё не верила, што может быть. Станут старухи рассказывать, а я хохочу. Смешно слушать, что говорят. Будто ту, другую лесной хозяин для потехи, куда захочет, туда и ведёт… Вот и меня…

– Што вы?

– Вот те крест… – и видя, что Фёдор готов слушать, останавливаясь перевести дыхание, стала рассказывать.

– Проводила за пастуха свою корову и собралась. Работы по дому шибко не было, думаю, самое время сходить за грибами-то. После дождя-то должны народиться. В первый, ране бывало, грибной перелесок зашла – нету, шаром покати. Это на рудниковском хребте… Чё делать? И слышу тихий ласковый голос: «Не горюй, бабонька! Вон впереди другой лесок, там груздей – лопатой греби…» Подобрала подол юбки, штоб не путал ноги, прибавила шагу, силы ишо были. Как на крыльях лечу и думаю: поскорей набрать и домой. И чё думаешь? И в том леске ничё днем с огнем не сыщешь, одни поганки гнилые под ноги лезут. А голос тихий и ласковый опять слышу: «Вон там, красавица! Там, там!..» И куда умела́, бог знает. Кручусь туда-сюда, ищу выход на дорогу, а оказываюсь всё на одном и том же месте возле старого громадного пня… Будто привязали меня к нему – не могу оторваться. Присела на трухлявую валежину, думаю, куда идти? Иди в любу сторону – просвета не вижу… День пасмурный, солнце спряталось, где восток, где запад, не разберёшь. Ночь прокуковала возле пня, утром опять пустилась искать дорогу… И слава те, Господи, набрела. Увидела свежую пашню и от радости обомлела – кто-то пахал недавно. Мелькает огонёк костра. В низине пасутся лошади… Придётся побыть до утра.

Фёдор слушал, изредка взглядывая на Варвару и удивляясь её откровению. Он был далёк от мысли о том, что водил бабу лесной Хозяин, но верил тому, что она заблудилась, и, очень желая найти место с обилием грибов, потеряла ориентировку в пространстве.

Было далеко за полночь, когда они, сначала Фёдор, а потом и Варвара нашли каждый себе место в балагане.

И снизошла с благословенных небес на гостеприимную землю щедрая на зов близких душ тихая лунная ночь…

Утром Варвара некоторое время пребывала в смятении, пытаясь понять то, что случилось – было в грёзах или наяву? И никто из них, ни Варвара, ни Фёдор не скажет, была ли сегодня та минута все прощающей и умиротворяющей божественной страсти и потом долгое раздумье о том, что готовит им завтра.

Наклонясь, Варвара трижды перекрестила спящего Фёдора и бесшумно вынырнула из балагана.

С Медвежьей поляны она скоро вышла на дорогу в Бумашкинской пади, поогляделась и вспомнила ту зимнюю пору, когда ехала из Подкаменского домой в Рудник, а рядом молчаливо сидел попутчик, бравый унтер-офицер.

Неужели это он встретился снова?..

Фёдора будто сдуло шальным ветром – спрыгнул с постели и, не увидев Варвару, выскочил из балагана и крикнул:

– Варя! Варвара!.. Куда же ты скрылась?

Из низины, где паслись лошади, послышалось протяжное эхо – только оно и было ответом на тревожный вопрос.

Фёдор уже оседлал послушного Гнедыша, чтобы немедля пуститься вслед за Варварой по дороге в Рудник (пошла, конечно, домой!), как заметил, что по той же дороге с Подкаменской стороны замаячила группа всадников. Свернули на просёлок к Медвежьей поляне. Едут рысисто, всё ближе и ближе. На встречу с ним, Фёдором! Что-то случилось?! Зря б не погнали…

Гонцы прискакали с вестью о том, что волостная власть распорядилась снова пойти «в народ» с проверкой подворий, и утаивших излишки продовольствия пригвоздят к позорному столбу.

Фёдор, сверкнув орлиными глазами, забросил повод узды на шею коню и спросил:

– Кто донёс такое?

– Наш связной, – ответил кряжистый всадник с плетью в правой руке.

– Человек надёжный… Ишо гутарит, будто… – всадник заикнулся, – вас, Фёдор Павлыч, хотят арестовать, и то, што успел нажить, отнять, а матушку сослать на Соловки.

– Не провокация?

– Дак как можно подумать? Об этом уж всюду слышно… Не лучше ль вам на глаза супостатам больше не показываться. Спрячут в централ. Убегай!

– Как так?!

– Скрыться б куда-нибудь… до поры до времени.

– Убежать?! – Фёдор собрал кулаки. – Со своей малой родины?! Не бегал от немцев-австрийцев!.. Здесь всё ж не враги закордонные…

– Кто знает…

Фёдор до окаменелости сжал скулы, кошкой запрыгнул в седло и, крикнув: «За мной!» – пустил Гнедыша на полную рысь. Вестовые, едва поспевая, потянулись следом.

Глава XXI. Коса на камень

Прокурор Вил Гвоздилин, попросив присесть на стул рядом с узким приставным столом, спросил:

– Гражданин Градов? Фёдор Павлович?

– Да.

– Бывший унтер-офицер царской армии и трижды награждённый Георгиевскими крестами?

– Да, гражданин прокурор.

– Человек, так сказать, заслуженный. Это в прошлом… Ныне всё начинай заново! – на смуглом прокурорском лице ожила лукавая усмешка. – И почему бы вам не последовать примеру своего сослуживца Ивана Стродова? Пишут, что он безоговорочно принял и достойно служит революции. На его груди не кресты, а ордена Боевого Красного Знамени.

– Пусть… Я – Градов, а не Стродов. Моё призвание – крестьянское дело, плуг, сеялка. У Ивана – винтовка да сабля. А воевал я, как и следовало, потому что надо было защищать от врага Расею. Навоевался – хватит!

– Побыть в тишине полей, разумеется, занятие приятное. Но… – прокурор вынул из папки исписанный густыми синими чернилами лист серой бумаги и, взглянув колкими глазами уже на приготовившегося слушать Фёдора, заговорил: – Вот у меня три дня лежит письмо Зитова, нашего милицейского начальника, просит дать санкцию… на ваш арест.

Фёдор, нахмурив брови, покачал головой.

– За што? – спросил густым басом.

Прокурор, пытаясь остановить навалившуюся икоту, назвал основание: Зитов относит Фёдору вину за пособничество раскулаченным в возврате имущества и личный пример в возрождении кулацкого хозяйства.

– Как видите, я воздержался с решением, – прокурор откинулся на спинку кресла и, прикрыв лицо рукою, зевнул. – А мог сделать немедля: налицо явное противодействие установкам новой власти…

– Што же остановило?

– Причина одна и, считаю, немаловажная: я взял за правило – прежде чем выносить вердикт, разобраться – надо ли? И хотя в данном случае вижу необходимость, долг обязывает… всеми мерами крепить авторитет революционных завоеваний, то есть объективно оценивать всякое деяние, подлежащее рассмотрению с точки зрения существующих законов… – прокурор сделал паузу и посмотрел на Фёдора. Тот сидел, склоня голову и погрузившись в раздумья. – Поэтому я и обязал вас явиться, чтобы с глазу на глаз поговорить, и если возникнут разногласия, то найти пути к компромиссу.

– Я и сам хотел встретиться с вами, гражданин прокурор, – Фёдор поднял голову, взглянул в сторону собеседника.

– Как говорят, на ловца и зверь… – рассмеялся прокурор. – Может, совпадут желания наши.

– Это вряд ли.

– Тогда што? Начнём с претензий… Ваше право. Говорите. Слушаю. Только короче. Не люблю, когда кота за хвост тянут.

– Я тоже… – Фёдор расправил плечи и, скрестив, положил на столе руки. – Но дело такое, что коротко не получится. Вы, конечно, помните, за што посадили моего отца Павла Градова.

– Разумеется. За саботаж, за угрозу расправы с представителями власти.

– Его протест был ответом за лишение права жить нормальной человеческой жизнью.

– Ерунду несёте, гражданин Градов! – похлопал прокурор короткопалой ладонью по столу. – Ваш батюшка кинулся против революционного закона… Ему любо защищать право на эксплуатацию… Скажите, кто обрабатывал его одиннадцать десятин земли? Кто добывал для двадцати коров, быков и полсотни овец корма? Кто, наконец, их поил, кто чистил дворы? Люди, которых прежняя власть обрекла на вечное рабство! Октябрь дал право этим людям навсегда скинуть со своих плеч рабский хомут… – прокурор остановился и глубоко вздохнул. Устал – говорил, напрягая голос, надо было, чтобы Градов внял каждому слову и не смел усомниться. В прокурорском кресле Гвоздилин всего год-полтора, а успел, ещё толком не разбираясь в сути новых установок, возвести себя в сан непререкаемого вершителя судеб людей.

Фёдор, пока прокурор, прервав монолог, сидел молча хмурый, собрался с мыслями и возразил:

– При всём уважении к вашему чину, я смею сказать, гражданин прокурор, что вы плохо знаете историю сибирского крестьянства.

– Вам ли оценивать?

– Да, согласитесь: я природный сибирский крестьянин и знаю, что это за человек.

Прокурор вскинул чёрные брови – вороновы крылья.

– И какой же это человек, извольте?..

– А такой – особого нравственного склада. У крестьянина-сибиряка заповедь своя. Выстраданная веками. Взгляните на пашню – редкий её клин без пней – свидетельство тяжёлого труда, силы и упорства. Пашню-то мужик отвоёвывал у вековечной тайги и берёг, лелеял её, как дитя. А сейчас этого истинного хозяина гонят, как бездомную собаку, с насиженного места туда, где Макар телят не пас… Волю мужика принимаете за саботаж.

– Время, гражданин Градов – приходится… Не от хорошей жизни Ленин утвердил продразвёрстку… Страна, как старуха, вся в разрухе. В городах народ голодает, не хватает продовольствия армии, а мы с вами рассуждаем, нужны ли жёсткие меры государственной политики в деревне… На современном этапе… Нужны! И потому, согласны вы или нет, я буду преследовать нарушителей закона! – громко сказал прокурор, посмотрев на дверь кабинета, а потом на Градова.

Фёдор намёка не понял, а если бы и понял, то не ушёл. Не всё, что мутило душу раньше и что нахлынуло сейчас, сказал недавний унтер-офицер. Послушай, ревностный блюститель закона!

И Фёдор (семь бед – один ответ), не рассуждая, будет слушать прокурор или не будет, продолжил:

– Вам, Вил Ипатыч, полезно, ещё не поздно, понять характер сибирского крестьянина. Не сердите его, оставьте в покое, пусть он пашет и сеет, сколь желает его душа, и скота держит столько, сколько позволяет подворье. Иначе… – Фёдор кашлянул, вытер смятым платочком усы и снова собрался с мыслями. – Иначе он возьмёт вилы. Сибиряки знают, кто такие были Болотников, Разин, Пугачёв… Тогда они поднимали и народ шёл за ними ради воли и свободы, против помещичьего рабства. В Сибири, знаете, такого не было. Здесь крестьянин жил по своему здравому смыслу, и тем страшнее навязывать ему чужое… Разойдётся – не уймешь…

– Пугаете бунтом?! Не вы ли уж явились новым Пугачёвым? – прокурор соскочил с кресла, вышел из-за стола и встал за спиной Градова. – Хотите за решётку – посажу!

– На это много ума не надо, – повернулся Фёдор лицом к прокурору. – Што, за решёткой пользы от меня будет больше? Ну, посадите – злость притушите, радости вам прибудет. Прибудет, и снова злость поглотит… На моё место станет другой, а на него глядя, и третий.

– Сейчас придёт начальник милиции Зитов, посоветуемся… Если он будет настаивать на аресте, я, может, откажусь от своего сердобольного решения и санкцию выдам… Знайте: прокурор Гвоздилин не шутит.

Да, власть, одержимая страстью грабить и разрушать, не зная ради чего, слепо страшна.

– Ну и чем же ныне занят господин отставной унтер-офицер? – спросил прокурор, с прищуром карих глаз посматривая на Фёдора. – Пашете-сеете?..

– Пашем-сеем, на то она и жись деревенская – себя и других, рабочий люд кормить.

– Только не забывайте про установку советской власти не раздувать частное хозяйство. Кулацкие замашки пресекали и будем пресекать впредь.

– Я понимаю это как подавление желания человека в волю свою и радость работать на земле. Нет установок новой власти и о том, какой должна быть частная собственность. Нет и быть не может, ибо народная власть призвана не подавлять, а всемерно поддерживать и поощрять творческую активность человека.

– Хитрая логика! Он хвалит советскую власть, держа камень за пазухой. Или, может, я ошибаюсь?

– Да, ошибаетесь, – сказал Фёдор. – Ваша ошибка, скорее, заблуждение, когда правильное понятие в угоду кому-то или чему-то извращается и в конце концов порождает жестокое сопротивление. И вот у меня возник такой вопрос: – Кого и што вы так горячо защищаете?

– Странно – кого и што? Марксову коммунистическую идею и тех, кто её проводит в жизнь.

– Грабителей… от имени новой власти!..

– Смеете ли?! – крикнул прокурор, вставая. – Не верите в знамя Октябрьской революции?! Маркс – Ленин верят, а вы?..

– Я верю… в зримое доброе дело – построить дом, вырастить сына, посадить дерево. А што касается социализма-коммунизма, я их признаю как заманчивую теорию, обречённую на весьма долгое ожидание своего претворения в жизнь.

Прокурор пожал плечами.

– Удивляюсь вашей лености. Посмотрите вокруг себя – рядом с вашей заимкой создана коммуна. Воплощение теории в конкретное дело налицо! Это ли не революционное завоевание?

– Трудно поверить. Я там был – сестра коммунарка… Посмотрел.

– Ну, и што?

– Стоят осиротело оголённые кулацкие дома, а в доме и поесть мужику нечего… Молодёжь дикует – пляшут лихо, задорно поют… На носу посевная, а лошади едва копыта передвигают… Вот вам и коммуна!

Прокурор ошалело выпучил глаза.

– Так и есть? Не врёте?! Надо разобраться! Сёдни же посмотрю… – и чтобы осадить речистого собеседника, вынул из пухлой папки мятый лист бумаги, подал Градову прочитать написанное. Четыре строки с явными признаками плохого грамотея Фёдор пробежал одним взглядом:

…Едет Ленин на телеге,

А телега без колёс.

«Ты куда, товарищ Ленин?» —

«Ликвидировать овёс…»

И, отложив в сторону, покачал головой.

– Не вашей милости работа? – спросил прокурор.

– Нет! Впервые вижу… Это гнусный пасквиль на человека, под руководством которого свершилось великое дело.

– Октябрьская революция?

– Честь имею сказать – да!

– Странно! А все ваши действия, по крайней мере до сей поры, свидетельствуют об обратном – вы советскую власть не признаёте!

– Признаю… Но против тех, кто под защитой революции ей же вредит…

– А кто же это?

– Всякие уж страшно цепкие на расправу активисты-грабители. Те же, возьмите, продотрядовцы, – Фёдор сделал паузу и, увидев, что прокурор опять настроился слушать, продолжил. И Фёдор не стал скрывать того, чему дивился, чем возмущался и что не понимал. Не понимал того, например, зачем понадобилось переносить с облюбованных хозяевами мест и названные «кулацкими» добротные дома и создавать «коммунарские» поселения. Позабавились прыткие коммунарики охотой пожить вольно да ладно и разбежались кто куда. И уж страшно непокорно противилась его душа круто начавшейся продовольственной развёрстке. Насилие!.. Грабёж!.. Мужику дали землю, но это не повод к тому, чтобы драть с него три шкуры… Дали волю ярым активистам под предлогом излишков задаром обирать крестьянские подворья дочиста… А непокорного мужика-кормильца – в ссылку либо в Александровский централ… Вот кто, озлобляя народ и тем самым настраивая его против новой власти, вредит ей – эти цепкие, как борзые псы, активисты. А сделай власть по-другому – заплати мужику за его труд, он без злости, если они есть, отдаст эти излишки. А вместо разумного шага придумали статью за саботаж или, как там, за укрывательство, што ли… А чиновнику – и карты в руки, дай развернуться себе в утеху, а простому люду – на мученье…

…Широко распахнув двери, вошёл Зитов, мужчина лет тридцати пяти, чисто побритый, с ёжиком русых волос на круглой лобастой голове.

Прокурор попросил Фёдора выйти в приёмную и дождаться там вызова. В приёмной было многолюдно. Люди стояли, прислоняясь к стенам. Бабы, чтобы не мешать горячими разговорами, больше толпились в узком полутёмном коридоре. Никого знакомых в толпе Фёдор не увидел и подумал о том, что и он для них человек не свой. Свой не свой, а всё ж мужик приметный. Высок, широкоплеч, в офицерском одеянии без погон. И среди приютившихся в уголке мужиков завязался тихий разговор.

– Глянь-ка, Кеха, кажись, младший Градов?

– С германской пришёл который? Унтер-офицер?

– Он, он!

– Его видели ране при трёх крестах…

– Носить не время – положил в укромное местечко. Когда-нибудь вынет… Да и без того понятно: с царскими наградами идти к прокурору… В церковь ишо туда-сюда…

– Это да… Прокурор ишо со злости сорвёт кресты, а кто посмеет ему сказать, что сделал плохо. Никто!

– А правда ли? Слышно, ишо Фёдор, как и мы, грешники, снова с землёй и дерьмом связался. Герой, а крестьянским занятьем не брезгует. Мало – бьётся, чтоб возвратили отнятое добро…

– Кто что отдаст ему теперя?

– А коня гнедого на привязи видел? Фёдор привёл его из коммуны – коммунарики отдали на поправу… Да рази хозяин теперя отдаст ево?

– Силой возьмут.

– Градова побоятся…

Фёдор посмотрел в сторону любопытных земляков и улыбнулся – те ответили приглашением присоединиться к их кругу, но Градов под предлогом скорого зова в прокурорский кабинет отказался.

* * *

Зитов, присев слева хозяина на потерявший прежний вид конфискованный, как и кресло, венский стул, спросил:

– Вил Ипатыч, решено?

– Насчёт санкции? Пока нет.

– Почему?

– Воздержался, сомневаюсь – некоторые факты не дают основания для ареста.

– Какие факты? Всё налицо! Листовка провокационная… Увод из коммуны коня… У Градова – крутая кулацкая закваска, круче, чем у его батюшки. Посмотрите – опять на подворье три лошади, коровы, быки, овцы. Дом подлежал конфискации – отстоял с топором в руках… Это ли не преступник?! Таких по головке не гладят!.. Я настаиваю – арестовать.

– Не торопитесь… Успеем… Не такой уж Градов опасный человек. Не убил, не ограбил!

– Ждать, когда убьёт и ограбит? Нам с вами тогда – по шапке! Нет, уж увольте… Отвечать за чужие грехи не хочу.

– Придётся, так не увильнёте!

Зитов вышел от прокурора, огорчённый странным его поведением. Что таится за отказом дать санкцию на арест Градова – усердие держать в крепких руках знамя новой власти или свойственная для всех прокуроров позиция не соглашаться с теми, кто горазд навязывать без удержу своё мнение?

… Когда Фёдор вошёл в кабинет, Вил Ипатыч, словно забыв о неоконченном разговоре, стоял возле окна с раскрытой форточкой, держа пальцами правой руки дымящуюся папиросу. Услышав тяжёлые шаги, обернулся и, не приглашая присесть, сказал:

– Я, гражданин Градов, санкцию отклонил. Пока… Слышите: пока.

– Слышу.

– Даю время подумать… И желательно не покидать свою заимку…

– Што – домашний арест?

– Да нет – у вас хозяйство, следите, страсти утихнут и надобность в какой-либо санкции сама собой отпадёт… Слух прошёл о хорошей вести, будто наш сосед, крестьянин из Черемховского уезда Платон Чернов побывал у самого Ленина в Кремле и посоветовал в интересах революционных преобразований заменить продразвёрстку продовольственным налогом…

– Жёсткий хомут заменят хомутом помягче?.. Да што-то делать надо – иначе землю пахать будет некому.

– Поживём – увидим…

Уходя, Фёдор подумал о том, что в его жизни начинается новая страница, на которой предстоит написать чёрным по белому – оставаться в Динской, на родине дедов и прадедов, или уйти куда-то, где не станут терзать душу сомнения и жалость о потерянном.

Глава XXII. Угрозный сход

Фёдор на полном скаку врезался в расступившуюся толпу и, вздыбив струнно натянутой уздой, остановил разгорячённого Гнедыша. Будь в руках острая сабля, он в приступе отваги крошить врага мог в эту минуту по ошибке и взмахнуть ею, но в руке была легкая коротенькая плетка для попугивания Гнедыша да вокруг стояли люди, знакомые и незнакомые мужики и бабы, безусые подростки и голопузая малышня.

Только по большим христианским праздникам, в Пасху, Троицу, либо в Петровку видывал он в своей Динской такое скопище народа. Тогда деревушка жива была весёлой суетнёй, песни и смех звучали в каждом переулке – сегодня тихо, люди сгрудились, как перед волчьей опасностью стадо пугливых овец. Сгрудились и стоят в ожидании, что сейчас скажет Фёдор.

Нетерпеливо копытя затвердевшую землю, стоят возле заборов на привязи в упряжках и осёдланные лошади. На каких-то из них пытливые мужики притащились с соседних заимок, других привели, чтобы вернуть, если найдутся, прежним хозяевам.

Ждут, что скажет сейчас Фёдор, и люди и лошади. А что услышат? Фёдору ещё по весне, будто он самый главный и всемогущий губернский чиновник, люди, засыпая жгучими вопросами, не давали проходу. Всем без разбора, и ограбленным, и наделённым дармовым добром, интересно было узнать, скоро ли кончится лихое время? Многим (что забивать людям головы всякими пустяками?) отвечал коротко: что вот как прогонят колчаковцев да оградятся от иностранных интервентов, тогда и уладится; что все беды от проклятой войны; что всяких императоров, царей и королей надо вразумить, чтобы они из-за своих личных пристрастий не ввергали народ в смертельные схватки. Одни, слушая Фёдора, в знак согласия кивали головами, другие, те, у которых затаилась глубокая обида на новую власть, уходили, вовсе не понимая её сути и страшно браня. К озлобленным людям Фёдор относился снисходительно – шибко не сочувствовал и не пытался разуверить в своих убеждениях, полагая, что всякий человек должен прежде всего сам разобраться в своей душе – иначе всё будет напрасно.

Однако с заимским «Пророком», как называли Макара Тимофеевича Мурашкина, воевавшего с японцами, разговор получился долгим. Фёдор было хотел отделаться от «Пророка» двумя-тремя фразами – тот, попридержав за локоть, пригласил присесть на брёвна возле своей ограды и, недолго думая, огорошил вопросом о том, почему храбрый офицер не в рядах Красной армии?

Фёдор, хмыкнув, покачнул головой.

– Вся заимка, Тимофеич, об этом знает. И вы, наверное, слышали? А спрашиваете.

– Не слышал, земляк, – ответил Тимофеич.

– Пусть. Мимо ваших ушей пролетело. Дак вы, как и я, бывший солдат, стало быть разумеете…

– Што?

– Да што? Што быть военным – значит, не щадить ни себя, ни других. А мне война опротивела. Да и умирать не хочу…

– М-да… Понятно… Со всех сторон на Расею прут враги, а вы, значит, революцию защищать не хотите?..

Не подослан ли уж дядя Макар Зитовым или каким другим блюстителем революционной законности, чтобы выпытать сокровенные мысли и доложить кому следует? И уж потом безвозвратно взять вольнодумца под конвой. Неужели?.. Но Фёдор, переча себе, отвергает догадку. Не может Тимофеич ославить – ещё подростком слушал его рассказ о встрече с марксистом Виктором Радус-Зеньковичем, студентом Московского университета, сосланным в Подкаменское за участие в политической демонстрации. После побега он оказался в Женеве и работал наборщиком в типографии, где печаталась большевистская газета «Искра». От ссыльного студента Макар впервые услышал слово «революция», узнал, что она непременно свершится в России. Верно толковал молодой марксист: революция свершилась! Понял Макар, почему это должно быть, и при случае не таил своих мыслей – поэтому и прозвали его «Пророком». Но забрёл в тупик и «Пророк». Время лихое развеяло его светлые иллюзии, и вот сейчас, заманив Фёдора, набрался смелости спросить, как думал, о главном на сегодняшний момент: устоит ли недавно народившаяся новая власть? Смел мужичок! Не всякий, рискуя угодить в Александровский централ, осмелится ныне об этом спрашивать.

– Устоит! – ответил Фёдор. – Народ свершил, народ и отстоит.

– Дак врагов сколько?! Колчаки, всякие иностранцы.

– Ну и што?! Устоит и будет стоять, ежели сумеем разглядеть главного врага – предателей в верховной власти.

– Боже упаси!..

– Они были и будут. Зри в оба! – Фёдор подумал. – Вас, Макар Тимофеич, называют «Пророком», и вы должны понять причину моего решения вернуться к крестьянскому делу. Оно на моём роду написано. Да и ежели уж судить здраво, разве пахать землю и выращивать хлеб, когда с голоду мрут люди, а попрошайки рады поданной чёрствой корочке, – не защита завоеваний Октября?

* * *

Спешившись и передав повод узды одному из гонцов, чтобы тот отвёл Гнедыша к коновязи, Фёдор вгляделся в безмолвную толпу. Люди стоят, будто кто подал им команду «смирно», и пока не прозвучит «вольно», так и будут молчать до потери сил. Даже знакомые Фёдору по подкаменскому постоялому двору трое весёлых мужиков – Глеб Тряпкин, Егор Тяпкин и Данила Смяткин – только переглядываются, не смея подать голос. В ближайшем круге пёстроодетых женщин – повязанная выцветшей голубой косынкой бабка Журиха. На лице её окаменелая печаль. Сколько раз по её двору шастали продотрядовцы, всё искали по доносу стукачей припрятанный мешок пшеницы и, не найдя, всё равно стращали – она, на весь век обиженная, и то молчит, потеряла, видно, веру в добрые слова и посулы. Увидев в толпе Варвару, замер и Фёдор. И она тут! Зачем? Не было слышно, чтобы её грабили. Пришла, чтобы встретиться с Фёдором и поговорить – Федор её, потерявшую домой дорогу, обогрел у костра, напоил чаем да приютил на ночлег в балагане, а она утром тайком убежала. Жива ли, здорова – вести не подала. Надо показаться! Заодно и узнает, правду ли говорят, будто народ хочет, чтобы Фёдор возглавил крестьянское движение против произвола обнаглевших местных чиновников. Им доверили право ладить с людьми, а не натравлять на резню друг с другом.

Кто-то с тыла толпы подал голос:

– Што молчите?! Аль пришли поглазеть да разойтись?

Толпа колыхнулась, ожила сплошным гулом нетерпеливых голосов, и из середины, поближе к Фёдору, протиснулся Макар Тимофеич. Старика не узнать – обычно приглаженный, причёсанный, опрятно одетый, сейчас он был похож на закоренелого бродяжку, с протянутой рукой просящего подаяние. Но пришёл Макар не за милостыней…

Вслед «Пророку» низенькая, со сморщенным личиком бабка Мирониха шепнула соседке, бабке повыше ростом, но тоже с изрытым глубокими морщинами овальным лицом:

– Накликал беду… Всё ходил по своей и другим заимкам да голосил: «Скоро будет революция!.. Скоро!» Опять старую песню затянет: «Скоро посыплется манна небесная! Ждите: вот-вот!»

Бабы, когда Макар говорил им заученные слова, сердясь отмахивались, но «Пророк», на то он и звался, не смущался, говоря, что слово его ниспослано свыше и ослушаться его грешно. Бабам оставалось покорно смириться. Макар, хотя был уже заметно туговат на слух, а колкий шепоток расслышал и на ходу обернулся посмотреть – кто посмел? А, старая кликуша! Ещё до революции Мирониха, тогда Марфа Миронова, распустила слух о том, будто Макар много раз одолевал её сватовством, но та, не пытая любовных чувств, лишь посмеивалась – тогда будто обиженный Макар стал зловредной бабе вредить. Несколько лет подряд портил рассаду капусты, вырезая сердцевину, в результате капуста вроде бы и росла, распуская зелёные листья, а кочаны не завязывались. Так и пробежала, посея неприязнь между ними, чёрная кошка.

«Пророк», высоко подняв всклокоченную голову, оглядел толпу – люди переминаются в настороженном ожидании, и Макар вдруг осёкся, будто ступил на трясину и провалился. Шёл, собираясь сказать дельное, чего ещё не говорил и не слышал от других, даже от самого Ленина – и вот те на! В голове пустота, словно сроду и не было в ней здравых мыслей.

Но помедлив, он настроился и несмело, опасаясь вымолвить лишнее слово, заговорил:

– Добрые мои земляки! Знаю, почем зря браните меня… Вот, мол, Макар ходил и твердил: будет революция! Будет! То есть больша перемена в жизни… Правду говорил? Правду! Сами видите… А теперя думаете, зачем мутил людям голову? Революция принесла одни беды – люди пошли друг на друга с топорами и вилами, как в царские времена. Голод. Нищета. Што будет дале? В злости перестрелям друг дружку… А на наше место придут иностранцы. Иностранец он и счас вместе с Колчаком готов по-барски расстелиться на пуховиках по всей Сибири, да не выйдет. Гонят его в хвост и гриву и скоро выдворят. Но, добрые земляки, я скажу вам – иностранцем и Колчаком дело плохое не кончится…

– Опять беду накликаешь, неуёмный? – встрепенулась бабка Мирониха. – Неймётся?!

– Беды не хочу, Марфа Парфёновна. Хочу, штоб революцию не погубили хитрые люди. Спросите, какие это хитрые люди? А распознай! Поглядишь на них, послушаешь – ну те прямо революционеры, лучше не надо. Расея, народ для ех – дело святое. А за пазухой – каменюка, держит до удобного момента.

– Туману, Тимофеич, напустил. Хватит! – раздался из толпы хриплый голос.

– Не туман, бравый землячок, – не зная кому, ответил Макар. – А сущая правда, токо о ней не хотят говорить, а больше, можа, боятся, как чёрт ладана. Кому охота и за праведное слово попасть в Александровский централ? Да я всё ж скажу – загребут, так старому всё одно, где умирать, лишь бы по-человечески предали земле…

Макар, оглядывая немую толпу, почесал косматый затылок. Слушают. Знамо, ценят слово Макарово. Дак мотайте на ус. Опять поднял голову Макар:

– На всё про всё, что содеялось, я скажу так: революцию надобно защищать всем нам – и тем, кого ограбили, и тем, кого одарили награбленным, а тех, кто был безудержно рад грабить вопреки закону и совести, посадить за решётку…

– Одних посадят – другие явятся, ещё похитрей да порасторопней, – послышался голос из толпы.

Макар, услышав, ответил:

– Тогды надо ополченье самозащиты, как орудье народной власти!

Со всех концов встревоженной толпы понеслись жалючими осами сердитые голоса.

– Во-во!.. Надо!.. Пора!..

– Браво, «Пророк»!.. Хватит издеваться над нами! Начальникам любо глядеть, как заливаются бабы слезами…

«Пророк» поднял руку – дайте минуту, пока не забыл, закончить!

– Спасибо, земляки, за понятье. Но этого мало… Решим, кто будет во главе ополченья. Предлагаю поставить нашего славного селянина Фёдора Градова. По всем меркам мужик подходящ… А главно тут ево неуваженье ко всяким врагам – хорошу школу на войне прошёл с проклятым германцем.

Опять толпа загудела и, будто в ожидании что-то поймать, замахала над головами сотнею рук.

– Ф-Фёдора! Фё-одора!.. Яму наше полное доверье! Пущай скажет сам, што думат… На то и позвали, с работы, можно сказать, сорвали.

Фёдор поднялся на приваленные к забору сутунки и собрался говорить – послышался зычный выкрик:

– Е-е-дут!..

Всадники, человек десять, покачиваясь в сёдлах, подъехали к бурлящей толпе на рысях. Рядом, стремя к стремени, на иноходцах сходной карей масти держались прокурор Гвоздилин и начальник уездной милиции Зитов. За ними, чуть поодаль, последовали милицейские работники и продотрядовцы. Среди продотрядовцев бабка Журиха опознала своего обидчика Алёшку Мутина и было собралась во весь голос крикнуть: «И ты, варвар, тут!..» – да, обратившись к народу, опередил Зитов.

– Граждане! – оглядев присмиревшую толпу, сказал Зитов. – Уездное руководство благодарит вас за почтение… вы дружно собрались на сход, штобы услышать важные распоряжения во имя упрочнения режима новой власти… Теперь она, когда вся Сибирь освобождена от вражеских колчаковских и прочих сил, может вздохнуть свободно и устраивать жисть свою, как утверждает наша революция, согласно ученью Маркса и воле нашего вождя Ленина…

Оратор сделал паузу.

Бабка Журиха, тихонько пробравшись с середины круга поближе к Зитову, осмелев в окружении знакомых баб и мужиков, спросила:

– А кто ж это такой Маркс? Откеда он взялся, штоб учить нас, как убирать навоз за скотиной да пахать землю?..

Кто-то украдкой хохотнул.

– Вопросы после, граждане! – напряг Зитов хриплый голос. – Сейчас по делу. Слушайте!.. – И начал читать поданную начальником продотряда Зубаковым бумагу. – За упорное сопротивление местным властям в выполнении заданий по продразвёрстке подлежат выселению и ссылке в красноярские края к дополнительно ранее отправленным такие граждане… Слушайте!.. Ефим Горностаев с женой и четырьмя детьми… Прохор Берёзкин с семьёй… Игнат Сапожников…

Толпа, подстёгнутая надрывным женским голосом, словно под упругим напором вдруг налетевшего ветра, тяжело раздвинулась кругом и хмельно загудела. Трое дюжих мужиков кинулись к изгороди старика Якима Зайцева за кольями, но Фёдор остановил их. Плач, стон, ругательные выкрики слились в одну тяжко дышащую жаром течь.

Фёдор, всё ещё стоявший на сутунках, будто сторожевой, увидев, как дядька Игнат, сухощавый, болезненный мужичок, молясь, склонился перед Зитовым, прося пощады (в ссылке долго не проживёт – умирать, так лучше дома), крикнул:

– Дядя Игнат, не ваше дело – кланяться! – отвёл старика в сторону. – Наше дело – стоять за оглашённые революцьей права и свободы… Первым после революцьи Ленин издал декрет о земле. О земле как о главном национальном богатстве… В етом декрете отражён общекрестьянский наказ о том, чтобы все помещичьи, царские и другие земли конфисковать вместе с инвентарём и постройками и передать крестьянским комитетам для распределения между крестьянами… Распределили. Ладно!.. Пашите, сейте хлебушко! А кто будет пахать-то да сеять, ежели крестьян-то с покрытой их потом землицы сгоняют в угоду всяким врагам революцьи и посылают умирать в глухие места… Я, Фёдор Градов, как потомственный земледелец, протестую решительно! Дядя Егор, дядя Ефим и другие мои земляки, не тревожьтесь, живите, как жили. А ежели вас возьмут под конвой, то и на конвой управа найдётся, – Фёдор провёл пространно рукою над головами людей. – Они – ваша опора и защита.

– Провоцируете народ на восстание, гражданин Градов! – остановил Фёдора прокурор Гвоздилин. – Забыл разговор про санкцию на арест?.. Просите – исполним…

– Про санкцию я не забыл, гражданин прокурор. Но што она, эта бумага? Голос вашей совести! Противу народа, как против ветра, не плюнешь… Стращаете расправой?! Народу дано право противостоять чиновному самоуправству и произволу. Поэтому сегодняшний наш сход граждан постановит создать народное ополчение… Так, земляки?!

– Правильно! – дружно вознеслись над площадью звонкие голоса.

– А теперя скажите, кто кого провоцирует? Не вы ли мужиков? Штоб те взбудоражились… А вы бедного мужика-то за его правильную злость – за решётку! Нет, такая игра не годится. А посему принародно и привластно оглашаю задачи ополчения.

Первое: помирить жителей заимок Бумашкинской долины путём возврата отобранного имущества… Но ежели сам ограбленный хозяин пожелает отдать часть своего добра, то пусть будет так, как ему угодно.

Второе: впредь считать личную-частную собственность неприкасаемой. Никому не позволено без согласия хозяина трогать на его подворье даже и соломинку… Но сам хозяин нажитым своим трудом богатством по воле Божьей волен поделиться с добрым соседом.

Третье: чинить препятствия вредным революцьи чиновникам в их неуёмной страсти обижать трудового человека.

Четвёртое: препятствовать ссылке людей в погибельные места; применять оружье только в случае, когда стреляют в повстанцев.

Пятое: на заимках Бумашкинской долины, сообразуясь с законами революцьонной власти, установить общенародное самоуправление, когда всякий волен делать то, что полезно всем…

– Как умно да складно, соколик! – Бабка Журиха, перекрестившись, поклонилась. – Дай бог тебе, соколик, здоровья да счастья!

– Рад слышать!.. – свой орлиный взор Фёдор устремил навстречу осиянным надеждой взорам земляков. Прохор. Ефим. Пантелей. Илья. Федора. Марфа. Евдокия. Фёкла…

Недвижимо, будто приросла к взрастившей её земле, стоит Варвара. Её широко открытые глаза ловят каждый жест Фёдора. Чувством несказанной радости наполняется её тоскующая по ласке мужицкой тёплая грудь. «Фёдор! Фёдор, – шепчут жаждущие поцелуя розовые губы. – Коснулся ты меня одним своим крылом орлиным и улетел… Гляжу на тебя… Видишь ли меня?.. И неужели, не увидев, скроешься опять за горами, за долами?..»

* * *

Зитов и Гвоздилин переглянулись.

– Куда тянет царский унтер? – шепнул на ухо прокурору Зитов.

– Против диктатуры пролетариата… Вишь, чиво захотел – деревенского мужика-чирошника поставить вровень с рабочим-революционером. Каково?

– Я те што, зря подавал представление на арест?! Сразу, с первого взгляда, почуял неладное. Человек со своим уставом лезет в чужой монастырь. С гордостью носит царские награды, будто не знает, в какой стране теперя живет. Просил санкцию – отказал!.. Сейчас поздно…

– Почему?

– Будто не видишь! За него на дыбы поднимется вся округа. Разнесут в пух и прах не только нас, доберутся и до губернского начальства. Што скажешь?

Прокурор сжал скулы – на розовых щеках выпрямились тугие желваки. «Желчный тип этот Зитов – кукушкин подкидыш. Привёз его губернский начальник Подрезов и подкинул, как кота в мешке, называя надёжным защитником завоеваний Октября. Не успел осмотреться, прошло каких-то три месяца, а уж подал десять представлений на арест. Посмотришь – а отправлять за решётку человека не за што. Не лишать же свободы, если кто-то в обиде сказал, что новые чиновники, хоть и называются советскими, ничем не лучше царских, если не хуже. И взятки берут с улыбкой, и нужную бумагу выдать просителю вовремя не разбегутся – постой, мил, у порога… А Зитов рад заковать такого человека в кандалы… Уж не из тех ли этот подкидыш, кто, прикрываясь ярым борцом за Советы, на самом деле воротит против них?.. Время покажет…»

Люди устали, а ждут, чем закончится сходка. Из толпы кто-то громко крикнул:

– Бей начальников! Пощады от них никому не будет!.. Всех спровадят на Соловки… Фёдор, клич в атаку.

– Тихо, земляки! – поднял Градов руку. – Это горланит провокатор. Про атаку забудьте!.. Дело имеем не с германцем. Послушам, што молвит прокурор.

Гвоздилин не порадовал – только и всего, что сказал о возможной отсрочке, если согласится большой губернский чиновник Полукруглов, назначенных к ссылке семей, да не возражал против возврата при согласии хозяев отнятого у них имущества.

Люди расходились с тяжёлыми думами и не знали, что их ждёт в грядущем дне. Но кто-то из неподатливых к панике мужиков сказал, что при сборе в поездку дорогу, по которой надлежит ехать, выбирает каждый загодя и по своему усмотрению. И многие старожилы Бумашкинской долины, услышав зов дальней стороны, загодя, с вечера, стали готовиться в путь. И никто – кто куда? – не знал. Жили, зная друг друга, а как стали собираться, будто и рядом не были. Спросит при случае Роман Пахома:

– Ты куды, сосед, навострился?

– А куды заведёт тропа…

– Не боисся? Калачей там готовых не подадут.

– И здесь оставаться – сошлют на погибель…

* * *

Та необыкновенно тёмная и тихая, одна из бесконечно многих, июньская ночь была суматошной. Макар Тимофеич, хотя и не приговорённый к ссылке, тоже спать не ложился, сидел на лавочке возле калитки и прислушивался к голосам, то и дело возникающим то в одном, то в другом конце заимки. Шорохи. Звон. Крик. Притаённые вздохи. Некоторые голоса «Пророк» улавливал отчётливо, будто кто сидел с ним рядом. Вот донеслось ругательное слово – это вознегодовал Егорша Нарышкин. Бывало часто и раньше, когда запрягал своего работягу, выносливого конягу Рыжку. Упрямился надевать хомут. Кто не заупрямится? Но пригрозит хозяин, тогда Рыжка смирится и потом, чтобы искупить вину, хозяйскую волю выполняет беспрекословно. Сегодня Рыжка (Егорша бранил раза два-три) бунтовал дольше, чем обычно.

Видно, чуял своей большой мешковатой головой, что двор, где родился от тоже рыжей и работящей кобылы Звёздочки с белой заплатой на широком лбу, покидает навсегда.

Сердито рыкнул пёс. «Пророк» понял, чей – Прохора Берёзкина! Собака охотничья и сейчас возмутилась, зачем хозяин нарушает её привычку – собирается на облаву тёмной ночью, а не как обычно, на заре ранним утром. Как же, думает «Пророк», поступит Прохор – возьмёт друга с собой или кому подарит? Предложит, так и он, Макар, не откажется. Такая собака, кто в них толк понимает, стоит дорого.

Где-то встревоженно наперебой гогочут гуси и, как на чурке, чуя, что скоро отрубят голову, ошалело голосят петухи.

По улице близ заборов, стоная, тенью промелькнула женщина. Кто? В темноте не разглядел. Куда и зачем наладилась в такую пору?..

С укором себе, что он, «Пророк», не угадал, что будет после революции через два-три года, Макар ушёл на повети уснуть. Встанет с рассветом да посмотрит, чьи дома опустели.

* * *

Фёдор распорядился пригнать оставшихся на Медвежьей поляне двух лошадей. На рассвете одну подводу с матерью и кое-какими манатками собрал на полустанок к жене Анисье.

Не спрашивала мать, почему отправляет её Фёдор к невестке и что собирается делать он сам – всё поняла, прислушиваясь к своему чуткому сердцу. И теперь оставалось жить, помня житейскую заповедь: чему быть, того не миновать. Она, сдерживая слёзы, трижды перекрестила сына и попросила помнить о ней и беречься от всякой беды.

Вторую лошадь Фёдор отвёл на постой к Макару. Понадобится – возьмёт в любое время в целости и сохранности. Фёдору пока хватит Гнедыша… Макар, услышав частый стукоток молотка, вскочил с лежанки, как ужаленный, и не сразу разобрался, кто стучит так настойчиво и задорно, словно весёлый церковный звонарь Парамошка, созывая народ на молебен по случаю большого христианского праздника. И только выйдя за калитку, «Пророк» уразумел, что неурочный стук-гам учинил Фёдор – с соседским парнишкой Ганькой заколачивают драньём окна и двери дома. Всё не каждый, видя запрет, сунется хозяйничать… Освободится отец, думал Фёдор, так будет где приютиться.

«Пророк», будто предстояло встретиться со сказочным чудом, нетерпеливо ожидал рассвета. А когда молодая утренняя заря заполыхала по всему горизонту, пошёл посмотреть, какой стала родная заимка после страшно беспокойной ночи. Идёт и считает опустевшие подворья… Покинули насиженные гнёзда все десять семей, объявленные к ссылке, да ещё две-три, ждавшие, не понимая за что, сурового приговора.

Возле усадьбы Фёдора Градова «Пророк» остановился. Онемели ноги. Что за причуда?! «Пророк» останавливаться не хотел и сейчас не хочет торчать воробьиным пугалом посреди пустой улицы. Будто кто-то невидимый хваткими руками взял за плечи, держит и говорит. Макар и голос незнакомый слышит, властный, покоряющий.

– Ты, Макар Тимофеич! «Пророк»!

– Я… Слушаю.

– Отвечай!.. – пригрозил невидимый.

– За што?

– Сам знаешь… Кто ходил по заимкам и ландыши напевал? Ты! А вместо ландышей увидел будылья сухой полыни. Вот и отвечай!..

– Дак я-то тут ни при чём… – вздрогнув, очнулся Макар и, отпугивая злые мысли, вялыми шагами потрусил домой.

Глава XXIII. И ворон ворону…

Колчаковцы, теснимые бойцами Пятой Красной армии, продвигались на восток. Наибольшая часть ополчения с длительными остановками на запруженных иностранными покровителями станциях тянулась следом за самим адмиралом по железной дороге, другие же на лошадях и пешие выходили на просёлки. На них, в деревнях, у крестьян, легче было, нередко с угрозами и побоями, раздобыть пищу людям и корм лошадям, да и для ночлега нужна была, хоть и дырявая, а крыша.

Выше Балаганска, обойдя втихомолку заслоны Первой партизанской дивизии под командованием Николая Зырянова, изреженная в боях с партизанами под Тулуном и Зимой рота штабс-капитана Резакова перешла по устоявшемуся льду Ангару и после привала в Евсееве по прибрежной дороге взяла курс на Подкаменское. Позади были тысячи вёрст трудного пути, десятки оставленных на произвол судьбы товарищей – раненых и тифозных больных. Но люди, по-мальчишески подталкивая друг друга локтями, идут. Это в основном парни колчаковского призыва. У них совсем недавно обозначились признаки бородки, многие ещё не успели поцеловать девичьи уста, а их обязали идти в ополчение нового Верховного правителя России адмирала Колчака.

Движется серая толпа. Она будто и не движется, а среди однообразно белой прибрежной долины стоит на одном месте, колышась. Изредка в толпу, как раскат грома, камнем падает голос штабс-капитана:

– Т-торопитесь!..

– Ш-шире шаг!..

А куда торопиться? Не знают парни – куда. В какие-то неведомые им края – за кордон! Так сказал им, когда началось отступление, адмирал Колчак, и потом часто говорил, настраивая спасаться от злых по-волчьи партизан и штабс-капитан Левон Резаков.

Штабс-капитан едет в красиво расписанной, с резными отводами кошеве. Её, как знак почтения защитнику царского престола, подарил купец из Тракто-Курзана, что раскинулось вдоль Московского тракта на подходе к Тулуну. Позади – крестьянская санная упряжка, нагруженная трофеями, среди которых особому надзору подлежит прикрытый кошмой и сеном небольшой, но тяжёлый сундучок. Что в нём, толком никто не знает. Только догадывались, что штабс-капитан, доверивший стеречь поклажу самому старшему в роте, воевавшему с немцами усатому солдату Кузьме Пронину, везёт не что иное, а самое бог весть как и где добытое золото.

Тихо опустилось за чёрную стену островного сосняка тусклое в зимней дымке холодное солнце, и быстро стало темнеть. С низовья Ангары оживший вдруг ветер добавил мороза. Штабс-капитан плотнее укрылся медвежьей шкурой и было задремал, как услышал осторожный голос адъютанта, расторопного из новобранцев с Урала паренька Петра Румянцева:

– Ваше выскоблагородье… позвольте!

– Слушаю…

– Гляньте-ка направо… Што там?

Штабс-капитан приподнял краешек шкуры и, мелькнув косым взглядом в ту сторону, где маячил сосновым бором среди навороченных рекоставом ледяных глыб большой остров, вяло ответил:

– Ш-што? Рази не видишь?.. Охотники жгут костры…

– А дыму не видно.

– Далеко…

– Не… Это… похоже на яркие звёзды.

– Дурень! Лапоть вятский! Звёзды?! Кто видал, чтоб они над землёй колыхались?..

Между тем в густеющей темноте огни разгорались всё ярче и ярче. Волнуемый любопытством, штабс-капитан распорядился послать к загадочному месту солдата, вдохнувшего порохового дымку на войне с германцем Демьяна Гричкова. Демьян, солдат бывалый, на гнедом молодом жеребчике, подумал штабс-капитан, обернётся туда-сюда в считанные минуты, если, конечно, сразу найдёт пробитую среди торосьев ледяную дорогу. Однако скоро не вышло. Дорогу заприметить было не трудно, она на фоне торчащих корявисто ледяных глыбин выделялась голубой строчкой, но вся во впадинах и выступах. Так что гнедой, вначале было привычно рванувшийся рысью, тут же остепенился и перешёл на шаг. Демьян понял лошадиное решение, погонять не стал. Остановился лихой всадник у плотины после того, как миновал неширокий островной изголовок. И залюбовался представшим перед его глазами каменным мостом – межостровной плотиной. Из её утробы доносится приглушённый гул падающей воды. В свете электрических огней мельтешат люди.

У коновязи с десяток осёдланных лошадей. В избе и на улице суетятся люди. Кто? Зачем они тут? Наверно, как и Демьян, заехали взглянуть на яркие огни. Откуда взялись такие?

В ночной стылости различимо слышны голоса.

– Плотина? А зачем?

– Генератор поставил. Построит мельницу…

– Это на Ангаре-то?

– Да говорят, этот промышленник Гладышев шибко смел человек…

И Демьян, довольный тем, что увидел и услышал, поторопился догонять удалившийся версты на три и уже скрывшийся в ночи отряд.

…Штабс-капитан, выслушав рассказ Демьяна, спросил:

– И што там за огни? Узнал?

– Электрические…

– Ну?! Откуда им взяться?

– Видел плотину. Между двух островов… Местный промышленник на плотине-то установил генератор и мельницу будет строить…

– Сам?

– Не знаю, выскоблагородье. Не спрашивал.

– Дело не простое. Сможет ли без помочи друзей? Наши-то бородачи горазды лишь дуть самогон да плодить нищету, – и штабс-капитан, довольный тем, что изрёк толковую мысль, натянул на голову сползший угол медвежьей шкуры. Дальше разговор вести не хотелось – хитрой лисой подкрадывалась ласковая дремота. Но долго быть в забытьи не пришлось – кто-то из чутких солдатиков пугливо крикнул:

– Погоня! Вон с острова верховые.

Следом раздалась команда приготовиться к бою. Солдатики разбежались вдоль берега и, будто куропатки от ястребиной атаки, спасаясь, попадали в рытвины да канавы. С десяток ополченцев заняли «вторую линию» обороны – на реке среди ледяных глыб. Началась перестрелка. Стреляли наугад, без ясно видимой цели. Одиночные винтовочные вспышки взрывались с нападающей стороны, обороняющиеся время от времени отпугивались пулемётными очередями. Пуля-дура, а мишени нет-нет да и находила. Вот уж с обеих позиций послышались стоны раненых и дикое конское ржание.

Перестрелка с короткими тревожными промежутками продолжалась часа полтора. Из деревни, с противоположного берега Ангары, в минуту затишья донёсся переливный колокольный звон. И странно – то ли божественно-чудный напев колоколов, то ли потому, что кончились боеприпасы – налётчики, спохватно собрались в кружок, подняли на сёдла раненых и, пришпорив коней, умчались обратно. Налетели беркутом, поклевали добычу – теперь до новой поживы!

Отряхнувшись от снега (лежал в глубокой канаве), штабс-капитан перекрестился и прошептал: «Слава те, Господи!.. Спасай и храни». – Подумав, спросил рядом стоявших адъютанта и солдата Демьяна:

– Наши убитые-раненые есть?

– Имеются те и другие, ваше выскоблагородье, – отозвался Демьян. – Как с ними?

– Раненых в обоз, до села выдюжат… Мёртвых собрать… Гроб им – льдины, могила – река…

Живые стояли молча, склонив головы, и у каждого была одна тяжёлая дума о том, что их тоже ожидает такая же участь. Не завтра, так послезавтра. Не в Прибайкалье, так в Забайкалье. А ради чего?.. Перед тем как сесть в кошёвку, штабс-капитан спросил:

– А из чьего отряда это вороньё? Зырянова? Зверева? Говорят, тут ещё буйствует со своими дружками какой-то бородатый грузин с карандашной фамилией.

– Каландаришвили, – подсказал кто-то из сведущих ополченцев.

– Вот-вот… Так кто же? Чьи?..

– В темноте рази познать…

Село Острожное, ниже которого была перестрелка, колчаковцы прошли перед рассветом, не тревожа людей. Только одна конная подвода остановилась у крайней избы, чтобы пристроить двух тяжелораненых (по их желанию), в том случае, если окажется хозяин сговорчивым. Жил тут в одиночестве чудаковатый мужичок Карп Карпыч Наседкин. Чудачество, а может быть и добрая привычка, виделось в том, что вместо нательного креста за его отсутствием постоянно носил на груди поверх рубашки небольшую иконку Божьей Матери. И гордился тем, что в Острожном, а поди и во всей Сибири, он есть такой единственный человек и оказывать ему соответственно обязаны должное почтение.

Был Карп Карпыч примечателен ещё и тем, что умудрялся держать полон большой двор разной домашней птицы. Горластые гуси, кроткие, с вкрадчивой походкой индейки, разномастные говорливые куры и модные красавицы южных широт цесарки – и странно, всё это хозяйство Карп выхаживал только для того, чтобы полюбоваться красотой. С подворья не выводились азартные до бесплатной диковинки со всей деревушки ребятишки.

В ворота постучал адъютант. Хозяин, уже догадавшийся, кто беспокоит, спрашивать не стал, открыл скоро и сказал:

– Чем могу быть полезен?..

«Сразу видно, – подумал адъютант, – наш человек… Другие прячутся, как черти от ладана. А этот, вишь, как: «чем могу быть полезен?.. Жива Русь святая…»

– Чем надо, батя. Раненых приютить бы.

– Много?

– Двоих…

– Эт-то можно. Для двоих место найдётся… Рядом живёт старушка-лекарка.

Раненых занесли в избу и положили рядом на широкий деревянный топчан. Адъютант, не спрашивая, стоит или не стоит, положил на стол золотую десятирублёвую монету, вышел на улицу. Небо начинало наливаться жиденьким светом, а на востоке по всему горизонту обозначилась розовая полоса. По селу от края до края началась перекличка вечных стражей времени – беспокойных петухов. И все ещё на противоположном берегу звенели колокола, созывая народ на рождественский молебен во славу добра, мира и спасения человеческой души.

Весть о прошествии по Острожной каппелевского отряда разнеслась утром скоро. Это событие породило разные толки. Одни мало-мальски смыслящие, что происходит вокруг, перед Уралом и за Уральским хребтом, полагали, что настала пора спокойной жизни – побесились, попроливали кровушки, хватит горюшка помнить на века вперёд. Другие, посмышлёнее да порасторопнее до поездок в ближний задымлённый шахтёрский городишко, судили по-своему – что на место каппелевцев придут, наподобие их, какие-нибудь интервенты. Русь, как сдобная булочка, постоянно манила и впредь поманит к себе гостей.

А самую главную новость поведал возвратившийся вечером этого дня с протоки с полным мешком рыбы дед Палей. Проверить поставленные возле плотины сети поехал раненько утром и, надо же, к удивлению и страху, верстах в трёх от Острожной, возле глухой Хинской пади, увидел застрявших в сугробах да среди ледяного тороса людей. Не грабители ли уж подстерегают бедного мужичонку? Остановился. Присмотрелся. Люди лежат недвижимо. Мёртвые! Кто же сложил тут свои головушки буйные? Осмотрев, старик определил четверых в новых шинелях к ополчению Колчака, а троих было вначале причислил к лихим партизанам, но узнав в одном из них Сеньку Чиркова, своего соседа, недавно ставшего тоже колчаковским солдатом, в растерянности развёл руками. Вот дак так – в слепой ярости и вороны повыклевывали глаза друг другу. Обезумели люди!..

На третий день Рождества острожницкие мужики собрали убитых, отвезли на кладбище и похоронили в сколоченных гробах в одной могиле. И один на всех поставили вековечный лиственичный крест.

Глава XXIV. Разведчики из «эшелона смерти»

Кирсан, опасавшийся угрозы от колчаковских карателей, хотя после побега прошло полгода, сидел на табуретке и, прищурив глаза, искоса поглядывал на сидящих напротив двоих пришельцев. Кого приютил? Добрых людей? Бандитов? Сибиряков или иноземельных?

Долго брели мужики по заснеженным просёлкам левобережья, устали и, завидев одинокий, показавшийся в ночи совсем близким мерцающий огонек, обрадовались, что скоро найдут пристанище – отдохнуть и погреться. Но огонёк оказался не близко. Пришлось перейти в торосах материк Ангары и лишь тогда по оконечности острова приблизились к тому манящему огоньку.

Кто настойчиво стучит в промёрзшую дверь, хозяин зимовья не спрашивал – время такое, правду едва ли скажут, – разрешил войти. Переступив порог, гости, их было двое, поприветствовали хозяина и назвали свои имена – Тихон и Тимофей. По фамилии Подзины.

– Братья? Видно: оба одной масти…

– Ага, – ответил тот, что был повыше, полнощёкий, и держал в правой полусогнутой руке барашковую папаху. Это был рыжеусый и рыжеволосый, как и брат, Тихон. – Погодки мы. Я постарше Тимохи. А на службу в солдаты пошли одним шестнадцатым годом. Родом из Пензенской губернии.

– Во как, – будто одобряя поступок братьев, сказал Кирсан и поведал о себе, что он тоже был призван на службу в девятьсот восемнадцатом году в колчаковскую армию, но по болезни был отпущен. А сейчас приставлен известным в здешних краях промышленником Яковом Гладышевым к делу – строительству мельницы на ангарской протоке между двумя островами. Правда, само дело лишь в зачатке. Поставлена межостровная плотина да установлена динамо-машина, поэтому в зимовье-то и светит электрическая лампочка. Это для того, сказал хозяин, чтобы народ издали видел: что Яков обещал, то и делает! Слово его – гранит. А Кирсан приставлен сейчас наблюдать, как плотина держится зимой.

Кирсан разжёг самовар и позвал гостей к чаю. С мороза братья пили жадно, а Кирсан, глядя на них, подумал о том, что гости-то люди странные. Родом зауральцы и там пошли служить царю-батюшке, а очутились в далёкой Сибири и – уж вовсе смутно – забрели на ангарский остров к Кирсану, словно Кирсан им давний друг или товарищ – надо попроведать да узнать, как поживает. Теперь они уж и не солдаты. Разве солдаты бывают в крестьянских полуизношенных шубёнках да в починенных валенках? И навевало от молчаливо сидевших братьев смиренно-покорной виноватостью. Так бывает, когда человек по какой-то оплошности попадает в неприятную историю. Стыдно признаться, но волей-неволей приходится. И Тихон, допив чай, вытер ладонью рыжие усы и сказал:

– Попали мы с братцем, как кур в ощип. Уж извини нас, хозяин, за беспокойство.

– Да о чём разговор? Дело житейское, – махнул рукою Кирсан. – Пустяки!

– Всё одно нехорошо… Позазря побеспокоили. Понял, как огляделся да прислушался – вокругом никово и тишина…

– Што-то ожидали такое суетное? Братья, переглянувшись, усмехнулись.

– Ожидали… – говорил всё тот же Тихон. – Мы из партизанского отряда Николая Зырянова. Слыхали што о нём?

– Малость.

– Дак вот… значит, идём в разведку… Места-то для нас незнакомые. Всё спрашивам, где што… значит, где колчаковцы днюют и ночуют. Говорят, то там, то эвон – всё бестолково. А тут подвернулся возля деревушки, называли её, кажется, Балухар, мужичок, с бородкой, в тулупчике, везёт сено из ближайшей пади и толкует, что колчаковцы готовят засаду на острове… И указал туда, где поскору в сумерках замерцал яркий огонёк… А тут вон чё – никаких колчаков…

Кирсан, хохотнув, улыбнулся – вот так разведчики! С такими вояками за колчаковцами гоняться придётся долго…

Однако немного погодя братья показались Кирсану не столь уж простаками, которых легко обвести вокруг пальца. Это когда Кирсан мельком услышал, что Тихон и Тимофей вместе с командиром отряда были узниками «эшелона смерти», о котором говорили много страшного. Слухи часто обрастают домыслами так, что затмевают истину, и Кирсан, охочий слушать всякого собеседника, не упустил случая и тут.

Рассказывать вызвался Тимоха.

– Давай, паря! – подмигнул задорно Кирсан. – Только не ври!.. – и навострил уши.

Тимоха, хитровато прищурив глаза, как бывалый странник, окунулся в воспоминания.

– По-од Сызранью, – напевно, окающим голосом начал Тимоха, – началась наша до-олгая до-ор-ога в Сибирь. Тамо-ока наша ро-ота ишо до октябрьских событьев перешла на сторону Со-оветов… Революция! Радости нету-ка предела… Ликуем, салютуем. Читам, ажно как Божью заповедь, декреты советской власти. О земле… О мире… Што ожидал народ! А радость померкла. В бою с белогвардейцами под Сызранью же в сентябре восемнадцатова предательски попали в плен. Самарская тюрьма. И следом этот проклятый «эшелон смерти». Собрали по распоряжению колчаковского правительства из тюрем Самары, Сызрани и Уфы сторонников советской власти – в теплушки и отправили на Дальний Восток. Тамо-ка на каком-то острове подготовили для нашего брата концентрационные лагеря. Но эшелоны, всего их было восемь, задержали в Благовещенске. Атаман Бочкарёв повернул их обратно на запад… – Тимоха, щурясь, поскрёб волосатый затылок и, взглянув на Кирсана, спросил, не надоел ли грустным рассказом.

– Сказывай, – ответил Кирсан. – На то и язык Богом даден… Ежели не брешешь.

– Боже упаси… Баю, што бывало.

– А чё обратно-то эти эшелоны отправили?

– Да, видно, японцы, они тады хозяйничали там, привечать опасных людей тоже боялись… А што бояться-то было нас, полуживых? Пока возили полуголодных туды-сюды, тысяч шесть померли… Мёртвых выбрасывали ночью на маленьких станциях. Кто помер, кого пьяные конвоиры ради потехи расстреляли… Оставшихся узников со станции Тельма угнали в Александровский централ…

– Батюшки! И тама-ка побывали! Знамо, тепери ничё не срашно, – отозвался Кирсан. – Говорят, кто повидал централ, тот как морской пират, шибко храбр и смел.

– Не знаю, – ответил Тимоха. И братья рассмеялись. Чудно показалось слышать, что знаменитый на полмира суровым содержанием людей мрачный, в два этажа каменный короб, прибавляет храбрости и смелости. Скорее гнева и злости!

– Как же вы там жили-были? – спросил Кирсан.

– Лучше не говорить – мурашки по телу разбегутся… В камерах человек по сорок, раза в два больше, чем должно быть, да ишо крысы ночами…

– Спаслись побегом, што ли?

Тимоха покрутил головой:

– Побегом?! Бачут – из централа никто сам не убегал. И мы надеялись вырваться лишь после того, как прогонят Колчака. Но посчастливилось раньше. Не поверите – помог сам управляющий губернией Яковлев.

– Сам колчаковский наместник?

– Ага. А дело так было. В конце апреля девятнадцатого года он посетил централ и вроде посочувствовал печальной участи его узников – предложил вступить в отряд для борьбы с партизанами…

– Вишь как! Под видом свободы захотел переманить вас в лагерь колчаковцев.

– Выходит, так.

– И што братья-заключённые?

– Единого мнения не было. Одни такой шаг считали предательством, другие, набралось человек сто пятьдесят, с дозволения губернской партийной организации решили согласиться… Отправились по Ангаре на север, к границе Енисейской губернии, где уже началось партизанское движение… И двинулись вместе с партизанами в атаку на колчаковцев.

– Ловко сыграли! – похвалил Кирсан.

– Так и движемся с севера на восток к Байкалу – где нас поколотят, где мы покажем штыки…

Время перевалило далеко за полночь. Кирсан расстелил на полу овчины диких коз и предложил гостям отдохнуть. Те согласились охотно и улеглись, накрывшись своими шубами. Поглядев на них, Кирсан подумал, что, не оставь колчаковское ополчение, где-нибудь и ему на полу в холодной хибаре был бы уготован не лучший ночлег.

Утром разведчики заторопились в дорогу – промешкали, надо было до света пошариться вокруг, чтобы позаприметить подозрительное. Командир в пух и прах разнесёт, если явятся с пустыми руками. Кирсан едва уговорил сесть за стол и попить чаю.

Уже за порогом Тихон, не надеясь, что Кирсан чем-то утешит, сказал:

– У вас тут, Кирсан, место возвышенное и открытое, обозрение кругом далеко. Колчаковских обозов не замечал?

– Временами идут, да рази отседова разберёшь чьи – колчаковские аль партизанские? Не надо бы ни тех, ни других.

– Пока не обойдёшься…

– Да, если к слову… Позавчерашним вечером наблюдал… Вон к той деревушке, Федяевской, мелькали конные и пешие. Может быть… приглядитесь.

– Это добрая примета! – и братья с тощими котомками за пригнутыми плечами, будто неприкаянные странники, направились к намеченному ориентиру.

* * *

Пламя Гражданской войны разгоралось. Скованный в кузнице народного гнева и ненависти к колчаковскому режиму булатный меч грозно вознёсся над всей Сибирью. Множились партизанские ряды, крепла воля ополченцев.

Зыряновская рота «особого назначения» пополнялась – приходили парни с дедовскими дробовиками, тщетно просились подростки – и скоро она стала дивизией сибирского Северо-Восточного фронта. Ударный её отряд под командованием Макара Якимова приблизился к деревушке Федяевской в сумерках спустя двое суток после того, как побывали здесь братья Подзины, и расположился в густом лесу. Перед атакой надо было уставшим ополченцам восполнить силы и осмотреться. Командир отряда собрал помощников договориться о тактике наступления. Последние две операции под Балаганском и Мучной, с окружением противника, прошли успешно. Внезапная вечерняя или утренняя атака, где с пулемётными очередями, а где и с трещотками, и зажим в кольце бросали колчаковцев в панику и, теряя оружие, те сдавались в плен. Что покажет Федяевская?

Говорили, переча друг другу. В конце концов пришли к согласию, что прежде, чем начать операцию, нужны свежие разведданные – те двухдневной давности устарели.

Разведчики возвратились к полночи. И, дивясь тому, что удалось разузнать, рассказывал Тимоха.

– Чудно устроились наши «друзья»… Топят бани, парятся, пьют самогоху, ловят любопытных бабёнок… Похоже, задержались, не чуя скорого конца, надолго.

– Ну и пусть… Нам на руку.

– Да собралось их роты две. Не мене. Кишат ажно мураши в тихом местечке-то. Што забавно – готовятся сёдни отмечать день рождения атамана Тимонкина. Батюшке Андронию из соседней ближней деревни Бейтановской заказали в полночь прослужить молебен во здравие…

– Пышно! – кто-то из взводных подал голос. – Вот и поздравим!

– Теперь понятно, – сказал командир. – Караул по местам! Остальные – на отдых! В атаку – ранним утром! Окружение с трёх сторон, четвёртая – для выхода с кручи на берег Ангары. Вопросы есть?

– Нету!..

* * *

Светало. Пропели последние в эту ночь третьи петухи. Из Бейтановской донёсся запоздалый колокольный напев (звонарь забыл про полночный наказ), и в этот час напутствуемые благословенным звоном партизаны поднялись в атаку. Шли, всё плотнее и плотнее сжимая кольцо и не встречая малейшего сопротивления. Что за фокус? Разом вся деревня – и хозяева, и гости – вымерли, что ли? Или после весёлого застолья спят крепким сном? Только в большом доме-пятистенке местного богатенького крестьянина Луки Скворцова, догорая, светилась керосиновая лампа, и в её бледном свете Якимов видел смутно обрисованные фигуры людей. На бодрые голоса партизан вышел сам поручик Тимонкин и спросил, кто его побеспокоил. Ответу, что партизаны, не удивился.

– Я знал, што придёте, – сказал Тимонкин. – Только напрасно решили наступать… Я приказал своим солдатам оружие сложить…

– Надолго ли?

– Посмотрим… Ежели нас не тронут, то и мы…

На третьи сутки партизанский отряд Макара Якимова, так и не начавший бой в окружённой деревне Федяевской, соединился с подошедшими частями Пятой Красной армии.

* * *

Дотошные историки, привыкшие оценивать события той давней тревожной поры с позиции злодейского противостояния, могут упрекнуть автора в отступлении от правды. Но правда в душе тех, кто мудр дружески протянуть руку и некогда ярому, но покорённому врагу. Да и кто-то рано или поздно всё равно поставил бы золотой крест на чёрной грани.

Глава XXV. Варварина тревога

Привыкла Варвара в любое время года вставать рано. Не залеживалась в детстве – надо было помогать матери управляться с хозяйством. И всякая домашняя работа – подоить, накормить, напоить корову, прибрать во дворе, хлопотать в сенокосную пору – всё-всё стало обыденным, принося удовлетворение и радость. Это и скрашивало жизнь, когда Варвара овдовела. Муж её Тарас, весёлый работящий парень, живший до женитьбы в соседней деревушке Кутанке, ушёл на германскую войну и не вернулся. Родители один за другим, сначала отец, а вскоре и мать, умерли. Вихрь мятежный вскружил головы двум братьям-погодкам Вахрамею и Луке – накинули на плечи дробовики и подались в партизаны. Долгими вечерами вспоминает Варвара про братьев. Не видела три месяца. Соскучилась. Где, бедные, мотаются? Ни слуху ни духу. И ещё часто по утрам чувствует Варвара украдчивый поцелуй незнакомого попутчика. Только и знала всего, что он офицер и возвращается с большими наградами с германской войны. В знак благодарности за то, что ехал рядом с молодой красивой бабой в кошёвке, при расставании поцеловал – что тут особого? – а поди ж ты помнится, будто коснулся впервые любимый человек, и теперь тот поцелуй вечно будет хранить тронутое небесным чувством встревоженное сердце. А в доме, где-то поблизости от Варвары, или по семейному праву рядом с нею вдруг является Тарас, улыбается, шутит, говорит, что рад встрече, которая могла и не состояться, но по воле Божьей вышла. Проходит минута-вторая, наплывает, как ранним утром над травянистым лугом, окутывая Тараса, густой туман.

«Тарас показывается, – думает Варвара, – для того, чтобы не забыла… Пока жива, буду помнить…» Наполняется душа лёгким дыханием и жаждет, чтобы повторился прожитый день.

А иногда выходит и вовсе чудное – и Тарас, и Фёдор сидят друг возле друга, перемигиваются. Хитрая улыбка, играя, озаряет их просветлённые лица. Варвара догадывается, что парни, пускаясь угадать её будущее, любуются…

После встречи с Фёдором на постоялом дворе в Подкаменском и краткого дорожного соседства в дороге минуло года полтора. Хотя и вспоминала Варвара, но не верила, что когда-либо снова выпадет такой случай. Мало верила и не утихающим разговорам о том, что в ихней местности объявилась группа протестантов и что возглавил её бывший унтер-офицер с заимки Динской. Уже прокатилась молва о том, что эти люди грабят и убивают, и революционная власть призывает вести с ними решительную и беспощадную борьбу. Не верит Варвара, что её такой внимательный и скромный попутчик, тоже бывший офицер, стал главарём разбойной шайки. Плохая молва?! А что если правда? Выбросит тогда Варвара память о нём из своей шальной головы.

…Сегодня к Варваре заглянула соседка Агна, жена рудниковского долго ходившего холостяком Ефрема Самодурова. Ефрем привёз её, молодую красивую женщину цыганских кровей, из губернского города. Поехал на базар с продажей и, к удивлению рудниковцев и самому на диво, возвратился, сразу подхватили шутники-острословы, с покупкой – «живой куклой». И откуда-то выкатилась молва, будто Агна – особа с отвратно пошлым прошлым. Обиталась в развратном доме – и вот те, нашла степенного работающего мужика и, глядишь, станет порядочной женой. Некоторые бабы ей завидовали, желая семейного счастья, а были и такие, кто не возлюбил то ли за цыганскую красоту, то ли за то, что жила в блудном доме. И только к Варваре Агна приходила желанной соседкой. Варваре нравилось, что её новая знакомая любопытна, прислушивается к советам и желает научиться всему, что умеет она сама. И радовалась, что Агна скоро обретает навыки управляться с многообразным домашним хозяйством – и обиходить жилище, и управиться со скотиной, и содержать в надлежащем порядке огород. А что ещё нужно деревенской женщине-крестьянке, пока не обзавелась детьми? Обзаведётся, так и забот-хлопот удвоится-утроится.

Варвара поставила на стол только что вскипевший самовар, пригласила Агну выпить чаю со свежими шаньгами. Разговорились. Агна, не стесняясь, рассказывала смешное об Ефреме – как наставляла ухаживать за женщиной и ворожила, предсказывая ему счастливую судьбу.

– Ты и гадать умеешь? – удивилась Варвара. – А я думала, что не можешь – молода ишо, не научилась.

– Ворожба у нас от природы. Хошь не хошь, а велит небесная сила, даёт она и слово разумное, и умение читать потаённое на душе…

– Вон как! А люди думают, что цыганки врут.

– Так думают потому, што все хотят, чтобы цыганка сказала доброе, а оно бывает не всегда.

– А верно, Агна, так и есть, – соглашается Варвара. – Я вот тоже хочу хорошего, а оно, может, далеко и неизвестно, придёт ишо или не придёт – цыганке же надо говорить правду… А ты много уже гадала?

– Раза три-четыре.

– Бабам? Мужикам?

– Мужикам. Сами просили.

– Угадывала?

– Ага.

– Интересно! Как это можно разгадать чужую судьбу?

– Хошь послушать? Послушай – узнаешь.

– Давно хотела, да стеснялась спросить, штоб не обидеть. Время-то, знаешь, какое – всяким ворожеям-гадалкам смущать людей запрещено.

– А мы, Варя, потайно сделаем… Садись поближе и посмотри хорошенько, убедись, што рядом со мною, кто может што подсказать, никого нету. Я одна сама буду видеть и говорить.

– Да я уж безо всякого поверю тебе. Сколь знаю – не обманывала, не грешила.

Раскинула Агна карты и удивилась их расположению. Рядом с Варварой – два короля, слева крестовый, справа червонный. Кто червонный (слышала от Ефрема), поняла сразу – Тарас. Он, сгинувший на войне, и отдалился, ближе к сердцу стал король крестовый. Он со своим откровением в любви и радением скорой встречи. Задумалась гадалка, молчит – кто это такой король крестовый? Даже и не думала, что у Варвары есть, не видела, чтоб приходил. А есть! Есть! Сколь ни тусуй карту – всё рядом и рядом.

Варвара ожидает, что скажет ворожейка, а та как в рот воды набрала, в растерянности – говорить или какое-то время подождать? Лучше сказать! Что терзать бабу, раз согласилась поворожить. Что выпадет, плохое или доброе, так Агна не виновата. Осмелилась рассказать.

– Был у тебя, голубушка, в жизни интересный случай. И не чаяла ты, а случилось – как бы украдкой поцеловал тебя мужчина. Не друг, не товарищ – совсем малознакомый человек. Было такое, Варюша?

– Правда. Было. На постоялом дворе в Подкаменском встретились. Он возвращался с войны в свою заимку Динскую, попросился попутчиком…

– Вот видишь – угадала?

– Ага.

– И запал те в чистую душу тот поцелуй. Лежит тёплым комочком, греет. Правду баю?

– Ага.

– Ну вот, знаю, што говорить, – улыбается Агна. – И всё те на радость…

– А што про попутчика молвишь?

– И про ево скажу… Попервости жил дома, вёл хозяйство. Сейчас странствует твой попутчик. Колышется туда-сюда, как в бурю одинокое дерево…

– Батюшки! Што-то страшное говоришь, милая?!

– Не бойся… Не надо! Страх не подмога.

– Што же мне остаётся?

– Помнит тебя твой попутчик. Не забыл. Скоро увидитесь…

А гадалка, будто была и есть живым свидетелем, всё раскрывала потаённое.

И потекли долгие дни в ожидании встречи.

Временами, когда выдавалось отвлечься от домашних забот, Варвара, размышляя, вспоминала гадание. Не скажи Агна, что Варвара помнит единственный в тот зимний день поцелуй, не поверила бы и сказанному другому.

Глава XXVI. Поверьте цыганке…

Когда в покрытые инеем окна просочился робкий утренний свет, Варвара, присмотревшись, в безмолвно лежавшем на деревянной кровати, накрытом Тарасовым зипуном мужике узнала Фёдора. Батюшки! Кого послал Господь! Он, как таёжник, обросший, в овчинном полушубке и в тёплых бурятских унтах, как положили, так и лежал недвижимо, и лишь редкие глубокие вздохи подавали знак, что жив. Откуда же залетел ты, голубчик? С кем? Не с той ли вороньей стаей, о которой прокатилась, будто колючий клубок перекати-поля, жгучая молва. Что же теперь будет-то, если узнают, кого приютила? Кто поверит, что не сама.

Стуча в окна, подняли только что заснувшую бабу горластые мужики: «Прими раненого!.. Спаси!» Спрашивать, кого, когда на дворе злая стужа, было грешно. А мысль «что будет, если узнают?..» – молотом стучит в виски. Узнают и, грозя расправой за утайку, донесут.

Недавно, не прошла и неделя, приезжал начальник волостной милиции Зитов, собрал рудниковцев в большом пятистенке высланного с семьёй в Туруханск крестьянина Егора Куропаткина и зачитал выдержки из приказа реввоенсовета о том, что…

– семьи не явившихся бандитов неукоснительно арестовываются, их имущество конфискуется и распределяется между верными советской власти крестьянами;

– семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и выселению из губернии, имущество конфискуется…

– семьи, укрывшие членов семьи или имущество бандита, рассматривать как бандитские и старшего работника этой семьи расстреливать на месте…

Не просто так приезжал большой волостной начальник – значит, вокруг Рудника и, бог весть, куда дальше, идёт война. Красноармейцы по всей Сибири дерутся с колчаковцами. Люди одной веры, живут на одной своей земле, а враждуют… Ну, тут идут друг на друга два ополчения. И вовсе уж уму непостижимо – подняли руку друг на дружку мужики-крестьяне. Им-то чего не хватает? Не понимает Варвара, и кажется ей, что дружелюбных сибиряков подстрекнули к бойне чужие, издалека люди. Подстрекнули, чтоб они, мёртвые, не смогли подняться на защиту родной земли…

Варвара успокоилась – будь что будет! Двум смертям не бывать… Торопясь, вышла во двор. Позвала промычавшая корова. Подумала, что Красулька ходит последнее время, собралась телиться – посмотрела: нет, рогом подцепила висевшую на заборе мешковину, мотает головой, а сбросить не может.

– Дурёха! Кака холера это тебе надоумила? Стой! – ругает Варвара, храня в душе ласку к своей кормилице. Сдёрнула лохматину, набросала сена. – Ешь, проказница. После напою, вода подогревается…

Фёдор очнулся и, осмотревшись, удивился: куда занесло? Светлые окна, высокий потолок. Крашеные стены – представились не во сне. Видит наяву… Странно! Должен быть в низенькой, окраинной на заимке Силкиной, полуживой избушке! И в мгновение в просветлённой голове, связываясь отрывками, встала такая картина… Его отряд, как успели уже окрестить в народе градовских абреков-ратоборцев, двигался по Бумашкинской пади в сторону Подкаменского на подмогу восставшим мужикам и наткнулся на засевших в берёзовом перелеске возле Сватковской заимки чоновцев. Перестрелка длилась часа полтора. Сгустились сумерки. Растворились в темноте цели – палили в азарте (встретились впервые) наугад. Потому, как часто раздавались выстрелы из перелеска, Фёдор понял, что его абреков-щитоносцев значительно больше, чем чоновцев, и приказал перелесок окружить, оставив проход для выхода на заимку. Сдавайтесь, храбрые гаврики, если хотите остаться живыми, или перестреляем, как воробьёв на гумне! Молчат, сдаваться не помышляют – не для того пошли в часть особого назначения. Умри, а не покорись!.. Фёдор пошёл по цепи посмотреть, как устроились его ополченцы в ожидании решительной схватки. Громыхнули подряд несколько выстрелов. Фёдор упал, уткнувшись головой в снежную заметь…

Что было дальше, узнает от приехавших помочь ему волостного фельдшера, худощавого, с седой козлиной бородкой старичка Арсентия Карпыча и сопровождавших его двух ополченцев.

* * *

Вернулась Варвара. Заметив, что Фёдор лежит с полуоткрытыми глазами и если заговорить, то отзовётся, спросила:

– Не спите, сударь?

– Давно уж. Лежу и думаю, где?

– В моём доме, сударь. В Руднике.

– В Руднике?! Неужели?

– Да, сударь.

– А вы што – Варвара Петровна?

– Представьте: так, сударь. Скоро забыл… Не виню. Мужчины почему-то всё скоро забывают, – она, улыбнувшись, легко вздохнула и подошла поближе. – Посмотри, может, узнаешь.

Фёдор тяжело повернул голову и шире открыл сонливые глаза.

– Да, милая, вспомнил… Простите… Да я и не забывал… Заезжий дом в Подкаменском. Раннее утро. На столе горячий самовар и вы за столом, молодая красивая дама… Потом зимняя дорога… Еду в кошёвке рядом с прекрасной дамой и при расставании успел её поцеловать. Было такое?

– Было… Был ещё и ночной разговор у костра на Медвежьей поляне. – Варвара заслонила улыбчивое лицо своё уголком косынки. – Тоже помнишь?

– В сердце. Навеки.

– Неужели?

– Правда. Поверь – и мне станет веселее. – Фёдор помолчал, а потом, будто на первом свидании, притаённо вздохнув, сказал: – Вижу, ты ждала этой встречи…

– Подруга Агна, цыганка, говорила, што будет…

– Такая безвестная, вроде бы заявился какой-то мужик – принимай, хозяйка, дорогого гостенька.

Варвара рассмеялась:

– И такой радоваться надо…

– Ага… И её, угадай пуля в сердце, могло не быть. Прошла сквозь предплечье…

– Рана-то болит?

– Когда лежу недвижимо, утихает…

– Помочь? У меня трав всяких много.

– Пока не надо – рану забинтовали…

– Поправляйся… Дай бог, штоб беду отнесло мороком, – и спохватившись, будто что-то забыла, спросила: – А ты знал, што ли, што я живу в этом доме?

– Нет.

– Как же тогда вот так?

– Не знаю. А ты?

– Есть, видно, тайная дорога. Она и привела, – подумав, весело взглянула на Фёдора. – Души наши ищут друг друга.

– Наверно, – вполголоса ответил Фёдор.

… Вечером двое ополченцев, два видных дюжих парня, привезли из волости фельдшера, худенького старичка Арсентия Иваныча. С морозу, тряся козлиной бородкой, едва отогревшись, он принялся за своё дело. Рана показалась ему не опасной, без признаков осложнения, и просил больного всячески соблюдать меры предосторожности. Наставление – каждодневно менять луковые повязки и постоянно пить настой трав – больше касались Варвары Петровны, ей надлежало следить за больным, как настаивал Иваныч, недели полторы, так как перемещение его куда-либо может сказаться плохо. От посторонних глаз переместили Фёдора в дальний угол избы и прикрыли занавеской. Набирайся сил, атаман, в тепле и покое!

Довольного содеянным Иваныча и ополченцев Варвара попросила за стол. Пока пили чай, парни рассказали, чем закончилась схватка градовцев с чоновским отрядом.

– Чем?.. – похохатывая, чтобы слышал Фёдор, говорил ополченец с надвинутым на правое ухо чёрным чубом. – Окружили в перелеске, те сами выбрали место, разоружили, отняли лошадок и пеших отправили по домам… Да, видно, шибко драться парни не хотели…

– И всем другим-то, слышно, много их стало, помириться бы, пока далеко не зашло, – отозвалась, радая, что не смолчала, Варвара. – И што делят мужики? Землю? Так много ли её человеку надо? Жён-баб? Так на них Господь Бог велел токо любоваться.

Арсентий Иваныч весело посмотрел на Варвару и, колыша козлиной бородкой, сказал:

– Разумно, хозяйка!.. Спасибо за хлеб-соль. Берегите себя и постояльца. Нам пора в путь-дорогу. До свидания.

Варвара проводила гостей до калитки и задвинула её на запор – отворить может сама только в случае крайней необходимости и то знакомому человеку.

Полторы недели Варвара, не подавая вида, жила в тревоге и за себя, и за Фёдора. Сердце ловило каждый доносившийся с улицы близкий и дальний звук, будь то скрип саней или топот лошадиных копыт. Несколько раз, бросая на окна пытливый взгляд и придерживая коней, проезжали вооружённые конники. Да, слава Богу, всё мимо.

Разговорами, стесняясь потревожить, Варвара Фёдора не донимала, хотя нет-нет да и приходила мысль спросить, как жил этот манящий к себе, будто собравшийся завянуть, ещё недавно дививший летней красою, цветок. Светлая мысль набегает и, находя потаённое место, скрывается. Не может задержать её Варвара надолго. И надо ли? Зачем? Три встречи – они могли быть и не быть. И один-единственный попутно мимолётный поцелуй…

И первые несколько дней в присутствии Фёдора Варвара говорила сама с собою. И что за причуда?! – стоит лишь потревожить память, тут же появляется Тарас, садится рядом весёлый и говорит: «Вот, Варюша, и я… Ты уж не ждала, а я возвратился…» Оглядывается вокруг Варвара – никакого Тараса нету, а в глазах мерещится, что поблизости. Может, и в самом деле придёт. Фёдор, слышала, тоже терялся, а нашёлся же – так, дай господь, может, найдётся и Тарасушка. Не встречал ли Фёдор его на войне?..

Рассмеялась Варвара и удивилась самой себе, когда вдруг вспыхнуло, как пламя, озарившее душу чувство. И словно далёкое эхо, услышала она тихий голос – ласковый шёпот любви. Но не новой была эта её любовь – к ней протянулась не истлевшая нить старой. Чему удивляться? Варвара, какой была, такой и осталась – с сердцем, близким к святому чувству. И осторожно посмотрела на Фёдора – это он занял рядом опустевшее, но не забытое место Тараса.

Однажды Варвара присела на край лежанки у ног Фёдора и окинула его любопытным пронзительным взглядом. Лежит мужик, по-богатырски раскинувшись, словно Илья Муромец! Муромец когда-то сражался со своими недругами, оберегая русскую землю-матушку. Воевал с врагами и Фёдор. И опять воюет. С кем? На чьей стороне? Спросила, больше не для того, чтобы разобраться (пусть разбираются начальники!) – вызвать Фёдора на разговор. Всё-таки просто интересно, чем может быть занят мужик-крестьянин, если он не на своём подворье.

Фёдор долго, хмурясь, молчал. Рассказывать, пусть и припавшей к сердцу бабе, что и как началось, не хотелось. Незачем знать ей чисто мужицкое дело, но вспомнил, что на германской войне видел немало женщин рядом с солдатами и на передовой и в обозе – отозвался. Краткий ответ, чтобы не замутить бабе и без того туманную голову, свёл к тому, что назвал себя предводителем крестьянской группы под названием «За честь и вольность». За честь потому, что собрались те, кого местная власть лишила нажитого за многие годы добра. За вольность потому, что та же власть, забыв о жизни сибирского крестьянства по своим нравственным законам, силком обязала его следовать правилам в угоду сиюминутным интересам новоявленных чиновников…

Варвара поводила полуоткрытыми плечами и, украдчиво рассмеявшись, сказала:

– Думаешь, начальники, раз власть тепери в их руках, попустятся.

– Конечно, не скажут: возьмите! Но, Варюша, безропотно терпеть произвол и самоуправство нельзя… Все, кто пришёл в отряд, настроены решительно вернуть людям ограбленное.

– Не зряшная ли это затея? От награбленного поди уж ничё не осталось – съели да износили.

– Тогда пусть возместят убытки!

– Ох-ха! Тяжела работа-забота! Тяжельче крестьянской… – и Варвара вспомнила тот жаркий летний день, когда увидела Фёдора на залежной поляне за двухлемешным плугом с парой припотевших лошадок. Какая сила-буря снесла тебя, пахарь, с одного насиженного места и унесла, не спрашивая, надо ли, на другое чужеродное? Услышит ли она на немой свой вопрос скорый ответ?

…Лежит богатырь Илья Муромец и тяжёлые думы, словно вековые камни-валуны, ворочаются в его ошалелой голове. Перекрестив и бессчётный раз прошептав молитву о спасении, Варвара попросила Фёдора к столу поесть, как подобает настоящему мужику. Который день пьёт-ест полулёжа. Разве скоро поправится?

Не загадывали, а вышло так, как сидели напротив друг друга за самоваром в подкаменском постоялом доме. Тогда Фёдор, любуясь и радуясь, завороженно глядел на Варвару и не обронил ни слова. Не надо! Не мальчишка соваться, не спросясь, с первой встречи в чужую душу! Но те же не высказанные когда-то слова (они потаённо сопровождали Фёдора) вымолвил он сегодня.

– Ты, Варя, красива!.. Приглянулась с первого взгляда… Она тихо рассмеялась.

– Ты мне тоже.

– Правда?

– Ага… – задумчиво склонила голову. – Только зачем это всё? Счастья у нас всё равно не будет.

– Почему?

– Я знаю: у тебя есть жена и сын…

– Они помехой не будут… В моём теперешнем положении, хошь не хошь, чтобы остаться в живых, им надо быть от меня отторгнутыми…

– Это же страшно?!

– Страшно, Варвара Петровна. Но роковая грань переступлена. К прошлому, как сказал Есенин, возврата больше нет…

– Кто такой Есенин? А, вспомнила… Разгульный поэт!

– Наш, крестьянский…

– Мало ли што он сказал. У тебя своя голова. Опомниться ещё не поздно. Хошь, я помогу тебе.

– Чем?

– Буду молиться за твоё спасение и дома, и в церкви. А сам перейди к нашим, в партизаны. Будешь храбро, как с германцем, драться с врагами советской власти, простят старые грехи.

Фёдор, сдвинув, нахмурил чёрные брови – вороновы крылья. В груди зажглось чувство обиды. Заговорил огрубевшим голосом:

– Предателем-перебежчиком, сёдни белый, завтра красный, Варя, я быть не смогу. Это самое подлое дело… Умирать, так уж с тем, чем жила душа, – остановился, подумал и, глубоко вздохнув, поглядел на Варвару. – Ты думаешь, я, как ребёнок, затеял детскую игру. Нет, милая! Меня обязали люди, земляки, пахари, крестьяне… Попросили защитить их от произвола местных, обезумевших от революционных проповедей чиновников…

Варвара отрешённо махнула рукой. Фёдор умолк, ладонями обхватив голову, глядит на не допитый стакан чая.

– По-твоему, выходит, виноват и Ленин, что дал чиновникам безудержную волю, – ломким голосом, через силу вымолвила Варвара. – Чиновники действуют по его законам.

– Ленин далеко. И знать всё, что творят на местах, не может… Узнает, так ретивым активистам несдобровать. А пока чиновники любы-рады, как мужики, будто разъярённые петухи на просторном подворье, мечутся из угла в угол и рвут друг у дружки перья.

Фёдор выпил один большой глоток чая и отодвинул стакан. Не хочется ни еды, ни чая. От безделья даже и аппетит пропал. Спросил, нет ли у Варвары в заначке тарасуну – говорить про водку безденежной вдове было смехотворно. У самой никакой горилки не оказалось, найти могла у соседей, но Фёдор попытку её, понимая, что это опасно, решительно отклонил…

День ото дня Фёдор всё нетерпеливее ожидал посыльных, чтобы отправиться в свою штаб-квартиру, расположившуюся на одном из возвышенных участков матаганской тайги. Варвара, видя его тревогу, тоже не находила себе места. Лишилась покоя. Ещё вчера-позавчера баба думала, что тёплое нежно-грустное чувство, как пришло, так и уйдёт, не оставив следа, а оно, наоборот, углубилось, найдя в душе своё уединённое место. Нашло и повелевает: «Говори и делай, Варвара, что суждено судьбой!»

И то, что хотела сказать Варвара, и чему пришло время, Фёдор услышал накануне отъезда. Они сидели за столом, всхлипывал остывавший самовар, и Варвара, сиротливо глядя на Фёдора, ошеломила его вдруг исторгнутым из груди возгласом:

– Фёдор! Я обезумела! Смотрю на тебя, а чудится, что передо мной Тарас.

– Думаешь – вот и чудится…

– Нет, это что-то другое… Всё это время я гадала, почему в моём сознании живёте и Тарас, и ты? И вот открылось, тайна не тайна – ты всем своим существом похож на Тараса. Строен, высок, крепкоплеч. И лицом – ну, прямо, близнецы близнецами. Чудно!

– Это чудеса природы… Она и открывает людям мир, озарённый вечным светом любви.

…За Фёдором в сумерках явились те же два добрых молодца. Собрались быстро. Варвара положила в холщовую суму подорожников – испечённых утром душистых шанег – да жаренную в русской печке мясистую петушью тушку.

На поздний вечерний огонёк по-свойски заглянул знакомый читателю кучер Варвары Петровны, милый старичок Карпыч и, удивившись присутствию бывшего некогда в соседстве попутчика унтер-офицера и двоих вовсе незнакомых парней, было хотел извиниться и уйти – остановила Варвара.

– Не стесняйся, Крапыч… Здесь люди свои.

Что за свои это были люди, довелось узнать, когда по их следам прискакали пятеро вооружённых бойцов-чоновцев и, грозя страшными пытками, стали расспрашивать, где скрываются повстанцы – градовские абреки.

Глава XXVII. Вещий сон

Трепетно радовалась Варвара, когда приходила проведать её соседка Агна. Присядут рядышком на скамейку возле окошка на людную улицу и, ласково взглянув друг на дружку, начинают неспешный разговор. Первыми приходят на ум, конечно, деревенские события: кто куда отлучался да что привёз; у кого прибавилось какой на подворье живности; на каком урочище пас сегодня коровье стадо несменяемый уж который год пастух Роман Иваныч; кто куда ушёл – в партизаны или в градовское ополчение. На каждый случай у подруг своё суждение, которое так и остаётся с ними, пока не придёт черёд новой встрече и новых вестей. И разговор ведут бабы своим особым манером – одна скажет, а другая, будто тоже была свидетелем события, согласится да ещё и осветит толковым словом.

Но сегодня Агна усомнилась: Варвара ходила за грибами, где-то пропадала двое суток. Всполошила всю деревню, старого и малого. Пятеро мужиков снарядились на поиски, да беглянка, слава богу, объявилась жива и здорова. Что-то видела же, пока ходила! А вернулась – полгода ни слова! Уж не наказал ли ей лесной Хозяин строго-настрого хранить молчание о том, что он с лица земли не исчез и свою роль, хотя за это и клянут, выполняет добросовестно. Что-то таит Варвара! Спросила:

– Тебя, Варенька, будь не в обиду, после ходьбы за грибами будто подменили – на слово заскупилась уж шибко. Чё-нибудь расскажи.

– Да чё те рассказывать? Ходила да ходила. Сама знашь, как за грибами бегают – от перелеска к перелеску, где попадёт, а где и сроду ничё не бывало, одна пустота. Так и не заметила, как почти трое суток прошло.

– Чё ты говоришь, – возразила Агна. – Рази не заметишь? Помнишь же, где была и чё видела. А ежели забыла, я те скажу.

– Ворожила?

– Ага. На все дни и две ночи разбрасывала колоду. Сказать, чё выпало или ты сама всё откроешь? Потом сравним – интересно, совпадут твоё и моё али нет?

– Вон чё она придумала?! Ребячью игру…

– Штоб жить веселей было.

– Ну-ну. Давай весели.

Агна раскинуто улыбнулась и сказала, что первую ночь Варвара прокоротала, сидя на валежнике возле векового огромного-преогромного лиственничного пня, было тепло, днём великан набрал много тепла, будто ожидал гостя, и теперь, дыша, не жалея, отдавал его.

– Было, милая? Говори!.. Скажешь другое – не поверю.

– Было, Агна, куды денешься, ежели было.

– Я и дале, чё ты делала, знаю, – Агна, глядя на подругу, по-детски задорно рассмеялась.

– Боже мой! Откуда чё берется?

– Твоя червонная дама водит меня туды-сюды. Берёт за руку и ведёт – смотри!

– Шибко уж всё потайно, не видя, знать, чё было, – всплеснула вялыми руками Варвара.

– Всё вокругом нас, дева, потайно. Ты и сама-то себе, подумай-ка лучше, тайна.

– А ты?

– И я така же. Пошто другой буду?.. Скоко ты хранишь свою тайну?

– Каку?

– Знаешь, каку. И я знаю – полгода. Где провела ночь вторую?

– Спала в балагане…

– И я то же увидала. Темно было, а увидала. Рядом с давним твоим попутчиком…

– Батюшки!..

– Не страшись, милая… Дело житейское.

– Вот те – прилепила грех на душу. Чё Тарасу скажу, ежели вернётся?

– А чё б ты сказала, окажись на моём месте?..

И Агна, подтвердив бродившие по закоулкам слухи, рассказала о своём постыдном прошлом – что обманным путем её, молодую красивую девушку, заманили в публичный дом, и пробыла она там несколько месяцев, пока не вызволил Ефрем.

Варвара, стыдливо прикрыв глаза, спросила:

– Как там?..

– Не дай бог!.. Грязная греховная работа. Хошь не хошь, а служи… Твоё с моим равнять не надо… Ты была с человеком, о котором помнит душа твоя… Так-то и сам Господь велел…

– Спасибо, Агна, успокоила, – Варвара домовито подобрала распустившиеся концы косынки. Высветилась её постоянная улыбка. – Он, Фёдор-то, как и Тарас, поселился в сердце надолго.

– Пусть живёт. Доброму человеку и местечко уютное надо.

– Часто вижу его во сне… Разные сны-то приходят. Чё к чему? Говорят, и предвестные бывают.

– А то нет, чё ли? Бывают.

– Знашь, какие?

– Услышу, дак скажу – пустой или вещий. Говори, коли надо.

Глубоко вздохнув, Варвара принялась рассказывать:

– Приснился ишо на прошлой неделе, и всё думала, сказывать или нет. Скажи – просмеют: чё баба придумала. Делать шибко нечего, вот и сочиняет… Сон-то уж очень чудный. Ему чё? Сам себе господин, хозяев нету над ем – каким захотел, таким бабу и подивил. Ты слушаешь?

– Ну-ну, рассказывай.

– Стою будто я на берегу Ангары. Берег крутой, обрывистый. Над рекой – редкий туман. Смотрю: на самой быстрине человек бьётся плыть против течения. Машет руками, чуть сдвинется, а его опять относит. Чудак какой-то, думаю, – силы напрасно тратит, их у Ангары в тысячи раз больше. Кричу: «Оставь, молодец, затею! Зряшная она». И слышу в ответ: «Буду держаться до конца!» – И скрылся в тумане.

– Кто ж это был? – спросила Агна.

– По голосу, кажется, Фёдор.

– Знать, шибко упористый он мужик. Взвалил на свои плечи трудную работу. А осилит ли, не скажу…

– Почему?

– Он скрылся в тумане.

– И не покажется?

– Не спрашивай. Мне не всякую тайну велено открывать… Откроется сама, когда придёт время. Поживи, дева, пока спокойно…

Но тайна осталась для Варвары сокрытой навсегда.

Глава XXVIII. На переговоры

После угрозного схода жителей с заимок Бумашкинской пади и бессонной опустошительной ночи в Динской прошёл год.

И хотя прокурор Гвоздилин дал санкцию на арест Градова на второй день после схода, не было даже явных признаков к тому, что его найдут и посадят за решётку. И всякий раз, когда Гвоздилин знакомился с сообщениями о происшествиях в волости, возмущаясь, удивлялся тому, как ловко и хитро орудуют градовские абреки-повстанцы.

Донесений скопилось много, лежат в папке мёртвыми бумажками. Мер никаких не принято. Как примешь, если всё, черное и белое, смешалось в одном клубке – где што, и сам аллах не разберёт. Но почерк абреков-повстанцев Гвоздилин все-таки узнаёт. Вот депеша от 20 сентября 192… года… «Довожу до вашего сведения, что в ночь с 18 на 19 сентября с.г. в селе Подкаменское ограбили магазин… Похищены все выставленные на продажу конфискованные у кулаков и купцов всякие вещи, как-то: дорогие собольи шубки и овчинные полушубки, шёлковые и кашемировые платья и кофты, сепаратор, две швейные машинки «Зингер» и другие предметы… Преступник устанавливается. Начальник волостной милиции Р. Зитов».

Прокурор, играя желваками, откинулся на спинку кресла и сонно прищурил глаза. «Балбес этот Зитов! Преступник устанавливается!.. Смешно! Што, Зитов не знает, кто преступник? Это же градовская установка – возвращать награбленное бывшим хозяевам… – и Гвоздилин расхохотался. – Вор у вора украл дубинку! А Зитов, как слепой котёнок, не видит. Или видит, да скрывает. Санкция на арест выдана давно, а Зитов всё ссылается на какието причины – то Градов прячется где-то в глухой тайге, то сумел скрыться с глаз сыщиков».

Из того же сундука и другая докладная: градовские абреки остановили на Александровском тракте пять подвод с людьми, отправленными в ссылку. Конвоиров разоружили. Людей на этих же телегах отправили по домам: поезжайте, бедняги, да не будьте овечками, не поддавайтесь, гоните ухватами мутиных и зитовых! Защита от насилия и произвола – это ваше людское право!

Понятно, чья это работа. Градовских ополченцев!

А о чём думал Зитов, когда писал о том, что рудниковскую красавицу и солдатку, по слухам любовницу Градова, Варвару Петровну, убил из ревности какой-то другой её любовник. Бред несёт Зитов! Гвоздилин знает точно – кто: гнусавый Кешка Рузицкий за связь с противником новой власти Фёдором Градовым! Не Зитов ли стоит за спиной убийцы?.. Гвоздилин задумался.

Зитов (прокурор не знал) оказался мастером рассказывать мистические истории. Прокурор чуть горячую слезу не пустил, прочитав о том, как Градов прощался с покойной любовницей… По вечерней сумеречи, рассказал ему на допросе рудниковский старожил Пахом Овсянкин, на погосте появились трое конных всадников. Разрыли Варварину могилу, и Фёдор положил на домовину пуховую шаль. Зарыли могилу и ускакали. В деревне поднялся переполох. Бабы голосят: «Нагрянула нечистая сила! Всё оттого – миру меж собой людям нету-ка! Боже спаси и сохрани…»

А докладная о пожаре в деревне Тыргетуй?! Вместо делового разбора одни предположения и догадки, будто поджёг, мстя за двух убитых своих товарищей, совершили неугомонные градовские абреки. А не валят ли на них тяжкие грехи других злодействующих людей? Убийства, грабежи, поджоги… На сходе Градов ими не угрожал!

Прокурор перечитал градовскую декларацию на сельском сходе:

«Помирить жителей Бумашкинской долины путём возврата отобранного имущества… но ежели сам ограбленный хозяин пожелал отдать часть своего добра, то пусть так, как угодно ему…»

Призыв благородный, не годится средство его исполнения – отрицает наличие классового противостояния в деревне…

«На заимках Бумашкинской долины, сообразуясь с законами революционной власти, установить общенародное самоуправление, когда всякий волен делать то, что полезно всем…»

Пойми! Градов вроде за революцию, но против диктатуры пролетариата. Значит, и против революции. Сам запутался и народ тянет за собой. В общем, конечно, заключил прокурор, Градов элемент вредный, но если остановится, то под надзором можно оставить и на свободе… Но раз санкция на арест выдана, то за последствия пусть отвечает Зитов.

О том, как удалить саднящую занозу, размышлял не только Гвоздилин – в это же время, когда он гадал, в Ново-Николаевске уже было решено: на усмирение градовских абреков поедет человек, имя которого стало легендарным, – Иван Яковлевич Стродов.

Градовское вольнодумство и, как следствие, непокорность не столько страшили, сколько занозливо будоражили тех, кто за всё сметающей бурей не хотел узреть созидательного затишья…

* * *

В дороге из Ново-Николаевска в Приангарье Стродова мучило сомнение – не напрасно ли согласился с предложением Коссиора. Можно было, сославшись на плохое здоровье (ещё ныло пулевое ранение в грудь), и отказаться. Но предложил не кто-нибудь, кого можно ослушаться, а секретарь Сибирского бюро ЦК РКП(б). Заворожил Стродова умнейший Коссиор:

«Кому, как не Стродову, бесстрашному и опытному командиру, уже награждённому двумя орденами Красного Знамени, замахнуться на третий?» Поймал на крепкий крючок! И леска прочна – не порвётся!

Иван, уже не видя пути к отступлению, спросил:

– А кто там, в Приангарье, позвольте, воду мутит?

– Докладывают: бывший унтер-офицер Градов. Фёдор Павлыч… Возглавил крестьянское ополчение… Как Болотников или Емелька Пугачёв, и буйствует.

– Градов?! – сорвалось непрошеное слово.

– А што?

– Да фамилия знакома…

– Таких в Сибири пруд пруди… Желаю удачи! – напутствуя Стродова, Коссиор крепко пожал ему костистую руку.

Теперь Стродов знал, что встретится с тем, кто шёл рядом с ним на войне против давнего врага России – кровожадного германца. Встретятся не за дружеским столом! А потом? Что будет, бог знает… От тревожной мысли бросило в дрожь… Записку, в которой Стродов, не надеясь на согласие, предложил Фёдору выйти для переговоров, передал пастух Терентий Пауков. Градов, к радости Ивана, ответил согласием и поставил свои условия: сходятся на заимке Сватковской в доме крестьянина Василия Исакова вечером в грядущую субботу. В составе делегаций по пяти или семи человек.

Стродов встретил Фёдора на высоком свежевымытом и застланном домоткаными цветастыми половиками крыльце, протянул руку и, скупо улыбнувшись, сказал:

– Здравствуй, старый дружище!

– Здравия желаю, – чуть наклонив голову, ответил Фёдор. Стродов пригласил Фёдора присесть на скамейку.

Крыльцо заливало светом яркого предзакатного солнца. В просторной ограде квохтали куры, а вокруг них, хорохорясь, как флаг, распустив налитый кровью гребень, по-генеральски стуча шпорами, горделиво расхаживал расцвеченный радугой коренастый петух. Изредка хозяин подворья вскидывал голову и, глядя на чужих людей, тревожно кокотал.

– Не думал, што встретимся? – после недолгой паузы спросил Стродов.

– Мысли о встрече, скажу, не было. А вспоминать иногда вспоминал. Есть што. Один Брусиловский прорыв што значит. Рядом шли на редуты немецкие. Рядом стояли, когда сам генерал Брусилов вручал по третьему Георгию…

– Было, – отозвался Стродов.

– А счас? Сам пожелал этой встречи? Или тебе приказали?

– Сам… Видно, судьба… – Стродов, глубоко вздохнув, кашлянул. – Я приехал сказать тебе спасительное слово.

– Смотрите-ка! Спасительное… Как Исус Христос.

– Не смейся! Я серьёзно… Но об этом чуть позже. Когда, как положено, сядем за стол поговорить по существу дела.

Хозяйка (звали её Татьяной), приземистая, русоволосая, полногрудая, на лице с лукаво-весёлой улыбкой старалась накрыть стол. Сковорода с гусятиной, тарелки с рыжиками, квашеной капустой, варёными яйцами, салом и посреди блюд литровая бутылка пшеничной водки – представились взору проголодавшихся гостей как дорогой подарок хлебосольных хозяев.

За столом уместилось по три человека с обеих сторон, остальным хозяйка наладила в прихожей.

Стродов налил водкой полные гранёные стаканы (выпьют по одному, зато по полному, переговоры надо вести, не замутив рассудок) и, встав во весь рост, огласил тост:

– За славных сибиряков, за их вечную дружбу!.. Пойдёт, Фёдор Павлыч?

Фёдор не возразил, но подумал: «Ловко придумал… Песня старая, а подходит и к новому времени».

Звякнули стаканы. Выпили кто сколько мог разом осилить – Стродов и Фёдор, как сговорились, по полстакана, другие (их дело второстепенное) – полностью. Зато ели все дружно. Тарелки пустели одна за другой, и Татьяна, радуясь тому, что гости не спесивы, подносила и подносила еду.

Из поездки за сеном с шестилетним сынишкой Санькой возвратился хозяин, поприветствовав, оглядел гостей: «Все молодые крепкие мужики, всем бы за плугом места хватило, на што тратят силушку, непонятно». Кто-то из гостей пригласил Василия, как хозяина, сесть за стол, но тот, подумав, рассудил, что сейчас и в своём доме быть за столом некстати. Извинился и вышел во двор разгружать поклажу. Санька, смекнув, что дяденьки собрались о чём-то поговорить, крадучись забрался на полати послушать.

Когда мужики поутихли опустошать тарелки, Стродов сказал:

– Пора начать… Но прежде вот о чём… Теперь очевидно, как молвил мятежный Сергей Есенин, к старому возврата больше нет. Советская власть утверждается, а посему всякое ей противодействие не то што вне закона, оно, прямо говорю, бессмысленно, – Стродов взглянул на Фёдора. Фёдор сидел, склонив голову на ладони. Почти касаясь столешницы, повисли его Георгиевские кресты. – И я от имени советской власти обращаюсь ко всем крестьянским ополченцам, верховодит которыми мой старый храбрый сослуживец Фёдор Павлович Градов, остановиться. Порезвились – пора и успокоиться… Предлагаю принять такие условия. Вы заявляете: 1. Мы прекращаем сопротивление. Дробовики – в чуланы. Заряжать для охоты на зайцев. 2. Мы полностью признаём и выполняем декреты советской власти. 3. Советская власть гарантирует нам сохранение жизни и охрану гражданских прав…

Вот главное, что позволит вам жить и радоваться в большой семье свободных народов. Теперь ваше слово, Фёдор Павлыч…

Градов встал – звякнули на груди Георгии, и все сидевшие за столом невольно посмотрели в его сторону. Иван, потрогав свои Красные Знамёна, подумал, что и Фёдор мог носить такие. Теперь опоздал. Даже если и отречётся от бредовых мыслей, наверстать упущенное всё равно не удастся…

Впрочем, дороже та награда, которая ближе к сердцу. И которая греет душу. Фёдору его Георгии прибавляли и сил, и тепла.

– В народе говорят: плевать против ветра негоже, – начал Фёдор. – Негоже и хулить прижизненную власть. Она этого не позволит. Но вредно и молчать, если власть, не понимает, што хорошо, а што плохо…

Революцьей мы удивили весь мир. Смыли с несчастного народа позор острогов и цепей. Это хорошо? Хорошо! А што пошло дальше? Для крестьян, кормильцев России, чиновники придумали новые остроги и цепи. На первом же году своего существования новая власть давай мужика разорять да высылать на гибель в необжитые места. Горе! Слёзы! Народ в отчаяньи: зачем нужна была революцья, если принесла тревоги и страдания?

Революцью надо было спасать. Власть посулила начать новую экономическую политику…

Стродов нахмурился и покачал головой. Он, герой Гражданской войны, явился в Приангарье не для того, чтобы услышать сумбурный монолог человека, не согласного с новой властью. Стродову надо услышать из двух то или иное слово – да или нет. Тогда он решит, что делать: взмахнуть направо-налево саблею или, связав, передать Градова в руки местной милиции. И было желание сказать: хватит, дружище, плести паутину! – поостерёгся. Градова, коль закусил удила, не остановишь. И Стродов сказал:

– Продолжайте… Я слушаю. Да покороче и по делу…

– По делу… так вот, известно, продразвёрстку заменили продналогом. Возродили частную торговлю, предпринимательство, аренду земли и мелких капиталистических предприятий… Выходит, одной оглоблей повернули к проклятому капитализму. Надолго ли? Ленин в пику ярым большевикам сказал, что «НЭП всерьёз и надолго», но хватит ли у вождя сил и твёрдости одолеть противников? Политика и политики меняют окраску, а с крестьянина как драли три шкуры, так и дерут. Мол, крепок сибиряк, смирен и послушен – выдюжит…

Воля крестьян Бумашкинской долины изложена в петиции, она принята сельским сходом на заимке Динской. Прошу ознакомиться, – и Фёдор подал Стродову поставившую последнее на переговорах слово крамольную бумагу…

«Чево захотел, мятежник? Не трогать классового врага?.. Пусть он, как хочется, хозяйничает в деревне. Не пойдёт!..

Позволить бумашкинским бородачам организовать свободное сообщество земледельцев?.. Это, выходит, всю Сибирь-матушку надо поделить на крохотные удельные княжества? Не годится!..

Помирить озлобившихся друг на друга земляков?.. Сама по себе мысль хороша! Все хотят жить в мире и согласии. Но как предлагает сделать Градов? Путём возврата конфискованного имущества! Нельзя! Это путь к дискредитации советской власти…»

Прочитав петицию, Стродов сказал, что он уполномочен её отклонить и немедленно доложить об этом Коссиору. Иначе поступить он не может, как не может бежать и по команде закованный в кандалы человек. По означенному маршруту надлежало идти до конца. Но ни Стродов и ни Градов пока не знали, где и скоро ли оборвётся тропа.

Глава XXIX. Роковая перестрелка

Вечер показался долгим. Они некоторое время сидели молча напротив друг друга в полусвете керосиновой лампы. «Слава богу, – подумала хозяйка. – Наговорились! А согласия не нашли и тепери оба мучаются, как быть дальше?..» – И Татьяне померещилось, будто и свет от лампы эти два человека поделили пополам, оттого и видать их стало смутно. Утром при солнце снова предстанут во всём обличии.

Санька (какой вездесущий зайчонок!) всё лежит на полатях – смотреть на мужиков с орденами (только, почему ордена у них совсем разные?) и слушать, о чём говорят, не надоело. Ждёт, когда опять начнут спор. Дождался. Только разговор пошёл тихо, и парнишке пришлось высунуть голову – так звонче слышно слова.

– А помнишь, Иван, што сказал нам генерал Брусилов, когда вручал по третьему Георгию? – спросил Фёдор.

– Как не помнить?.. «Вам, славным сынам России! От России! За мужество и верность!!!» – отвечал Стродов.

– И кто же, скажи, мы с тобою сегодня?

– Кто? Странный вопрос… Всё те же. И для тебя, и для меня, где бы ни оказались, Россия была и останется Родиной. Дороже её на свете нет ничего.

– А всё-таки… – Фёдор глубоко вздохнул. – Как быть, если в этой дорогой и единственной родине есть ты и я. Люди разных понятий добра и зла… – и выпалил. – Ты, дружище, позволь уж открыто, той родине изменил!

– Я? Может ты!

– Я своих Георгиев, видишь, не снял. А ты их, наверно, выбросил… Тебя приласкали красными Георгиями… За смерть людскую. А мне видеть её надоело, как и на германской.

– Я тоже не хочу…

– Тогда, прошу доставить решение сельского схода товарищу Коссиору. Если он человек здравого рассудка, то поймёт, што надо простому мужику…

Стродов, прикрыв сухой ладонью лицо, задумался…

В прихожей раздался выстрел. По всей избе кисло запахло порохом. Как вспугнутые медвежьим окриком, заметались люди. Пристыли, молясь, у божницы хозяева.

И в эту сутолоку, настежь распахнув двери, влетел запыхавшийся пастух Терентий и, впившись горящими глазами в лицо Градова, выпалил:

– Фёд-р Павлыч!.. Спасайтесь!.. Они скачут. Уж близко… Зитов и милиционеры…

Фёдор, оттолкнув было намерившегося задержать его Стродова, пулей вылетел на крыльцо. Гнедыш стоял за воротами, у коновязи, обязанный ожидать хозяина свободно брошенным на неё поводом узды.

– За мной! – крикнул что есть мочи товарищам.

Вдогонку послышалось несколько пустых выстрелов. Стреляли слишком охочие показать свою удаль молодцы – стрелять с надеждой сразить противника, когда темень выколи глаз, было без толку.

– Утёк! Как налим из рук ускользнул, – объяснил Стродов подъехавшему Зитову.

– Это уж который раз. Уходит, будто его спасает сам Бог.

…На долгую память о встрече двух именитых людей Василию с Татьяной осталась пулевая пробоина в потолке.

Тот выстрел в прихожей, как настораживающий сигнал, сделал совсем без умысла бесшабашно озорной стродовский чоновец Демка Шатунов. Ему играть бы в оловянные солдатики, а он вознамерился стать красногвардейцем. Будь, да не шали! Но разве удержится. Схватил чью-то стоявшую в уголке за занавеской винтовку и давай крутить ею туда-сюда, как проделывал это с игрушками. Задел спусковой крючок – и бабахнуло. Да ладно что в потолок.

* * *

На след Градова стродовцы напали спустя месяц после переговоров на Сватковской заимке. Собираясь скрыться на время смуты за Саянским хребтом, он с тремя ополченцами завернул на заимку попрощаться с земляками. Перестрелка завязалась в переулке возле градовского дома. Выход с обеих сторон ограждённого высоким забором коридора заслонили чоновцы. На сей раз шальная пуля нашла Фёдора и в темноте.

Стродов и в потёмках узнал Фёдора, прислонившегося к заплоту в попытке ухватиться руками, чтобы перескочить, за верхнюю плаху.

– Сдаёшься? – спросил Стродов. – Давно бы так!..

Фёдор не ответил и обрушился на землю, как подпиленное, но могущее было стоять ещё долго, ядрёное дерево.

В эту минуту Стродов припомнил, как несколько суток подряд, одержимый верой в победу, ещё не зная, что она даст народу, преследовал противника и мысль, кто кого порешит, тоже отмеряла версту за верстой.

И не было больше призывов к перемирию. Всё было сказано там, в крестьянской избе на заимке Сватковской.

Но далека ещё была от Стродова мысль: того ли поверг врага? Не знал (прости его, Господи!), что истинный враг лишь зародился в чреве «молодой матери», а как вырастет, смертельно ранит её в сердце острым кинжалом.

Утром Стродов распорядился похоронить непокорного, некогда сослуживца, как подобает хоронить всякого христианина, на его малой родине. На могиле, видный издалека, возвысился вытесанный из лиственницы высокий крест.

* * *

Смерть Градова, на что рассчитывал прокурор Гвоздилин, спокойствия не принесла. Начальник волостной милиции Раис Зитов не переставал докладывать о грабежах и убийствах, поясняя, что это мстят градовские абреки за убийство своего предводителя. И всё утихло лишь после того, как удалось задержать одного из преступников, который на допросе открыл тайну, что он и его сообщники, относя вину на градовцев, шкодили под защитой их покровителя – самого начальника волостной милиции. Это событие, как и следовало ожидать, породило в народе много слухов. Всякие догадки и предположения то возникали, то не найдя в людских умах пристанища, забывались. Но одна молва, родившись в ту пору, прожила долгую жизнь и обрела святость правды, как отражение истины.

Молва о том, что мутины и зитовы, вредя становлению советской власти, в безудержной страсти вершили над людьми неправедный суд, а после, уйдя в глубокое подполье, готовили ей смертельную удавку…

* * *

После тревожных событий в Бумашкинской долине прошло много лет. Однажды на погосте возле заимки Динской люди видели седого как лунь старика, на груди которого висело шесть потускневших от времени орденов – три Георгиевских креста и столько же – Боевого Красного Знамени. Не все уж знали теперь, кто этот согбенный старичок. И зачем он, совсем незнакомый, появился на полузаброшенном деревенском кладбище? Посмотреть и себе местечко для вечного покоя? И только ордена выдавали их владельца – герой трёх войн, двух с германцами и Гражданской – в России с контрреволюционерами – Иван Стродов.

Склонившись над опалой могилой с чёрным, обуглившимся крестом, он беззвучно и стороннему вовсе не понятно шевелил сухими губами.

Может быть, это была его исповедальная молитва о том, что две правды, как два медведя, в одной берлоге и в одно время жить не могли. И не напрасно ли он так отчаянно и бесстрашно сражался за свою правду, если теперь она канула в Лету, а его имя, как и тысячи других, попрано и забыто. Но не стёрлась черная грань, когда-то разделившая мир на две половины, так и оставшиеся чужими в ожидании гласа Всевышнего вымостить дорогу друг к другу.

Вечер наступил скоро. С долины нахлынули серые сумерки. И уж совсем потухла закатная заря, потерял свои, чёткие днём, очертания горизонт. На погосте, будто приблизившись друг к другу, сдвинулись в плотный круг старые и свежие кресты. Взглянув на них с замиранием ослабевшего сердца, старик по едва видимой в траве узкой тропе пошёл, пока не застала тьма, найти знакомую дорогу, но сколько ни шёл, ему всё казалось, что дорога совсем не та, какую надо. И только потому, что где-то над руслом Ангары собирается гроза, чёрные тучи уже высоко поднялись в небо, ему мерещилось, что травянистая тропа скоро, вот-вот кончится. До большака осталось всего несколько шагов…

Послесловие. Лицом к лицу…

Так уж, видно, суждено всякому автору, независимо от того, мал он или велик, оставлять некоторых героев книги на полпути. Всех их, какие волей или неволей явились на свет божий, в одну карету не посадишь – вот и приходится высаживать где-то порой на заброшенных полустанках. Но нередко читателю страсть любопытно узнать, что же сталось с ними по прошествии многих лет? Ну что ж, надо, так посмотрите. Начнём со старших по возрасту, а стало быть, многое повидавших на своём долгом веку… Иван Стродов дожил до глубокой старости и до конца жизни все пытался найти ответ на тревоживший его вопрос: за какую Россию воевал он дважды с германцем? За советскую или всё ту же царско-капиталистическую? Если за последнюю, то стоило ли, не щадя ни своей и ни чужой жизни, сражаться на поле Гражданской войны?

Милый, бескорыстно по-христиански коротавший свой век старичок Кирсан Изотыч жил в островном зимовье до той поры, пока не подступила вода. Зимовье отдал на разграбление пронырливым шабашникам, а сам, собрав немудрящие пожитки, отправился на лодке искать ночлег в Подкаменском. Не доплыл. Поднялась внезапно, что бывает на Ангаре часто, страшенная буря, лодку опрокинуло крутогорбой волной, и Кирсан Изотыч, как ни старался, перебороть стихию не смог. Видно, позвали встретиться мать с сынишкой. Да старик и сам говорил, что лучше закончить свой земной путь, как и его самые близкие родные. С судьбой не поспоришь.

Кучер Илья, по совместительству возглавлявший бригаду каменщиков, по настоянию Якова женился на дочери Хогдыра красавице Агнии. Нэпман, на удивление всему приангарскому краю, устроил молодожёнам весёлую свадьбу и одарил богатым приданым.

Якову с Ильёй удалось допытаться, что на марахтуйском берегу во время рекостава, когда плотине грозила ледовая атака, стоял в ожидании её разрухи конкурент нэпмана Собольков. После неудачной попытки построить наплавную мельницу (половину сруба снесло наводнением) Собольков ещё пуще озлобился в зависти и хотел, чтобы и нэпмановское дело тоже провалилось. Не дождал.

А судьба самого смелого нэпмана завершилась печально. В годы разгула репрессий его по подозрению в якобы давних связях с колчаковцами заточили в Александровский централ, откуда на волю выходили немногие.

Вскоре после того, как узнала о гибели сына Фёдора, занемогла и его мать Евдокия Ивановна. Невестка Анисья и внук Гришутка похоронили её на родине рядом с сыном. Не возвратился из заключения и отец Фёдора Павел Градов – погиб при аварии в шахте. Градовский род остались продолжать бедовая девка, сестра Фёдора Зинка и Гришутка. Коммунарка Зинка вышла замуж за командира партизанского отряда Николая Рязанова, поостыв от шумных разговоров о революционных преобразованиях, остепенилась и нарожала кучу детей. Гришутке, как и отцу, довелось участвовать в боях с Германией – в Великую Отечественную. И вернулся с войны полным кавалером ордена Славы.

Счастливо сложилась жизнь москвички Алины и коренного сибиряка Сергея Кашина. После путешествия по Ангаре они поженились. Серёга, не оставляя журналистского поприща, занялся литературным творчеством и с помощью вездесущей жены издал несколько интересных книг.

Прокурор Гвоздилин предъявил начальнику милиции Зитову обвинение в покровительстве бандитской шайке под руководством главаря из Подкаменского Кешки Рузицкого.

Сам по себе никто не понукал, распался коммунарский хутор. Отвергнув старые и не обретя новые житейские правила, коммунары разбежались кто куда. Но ещё долго их жилища, также сиротливо стоявшие на не обжитом месте, временно служили пристанищем колхозных пахарей.

Спросите, а что же с остальными героями книги? Попутешествуйте по Сибири и где-то наверняка встретите если не самих, то их потомков уже на новом, бог весть, верном ли витке кружения.

* * *

Сошлись лицом к лицу два незаурядных человека, проявившие себя храбрыми защитниками Отечества во время Первой империалистической войны. Тогда они были в едином строю, но октябрьский вихрь разметал их в разные стороны. Отважный Иван Стродов сражался с врагами новой России, Фёдор Градов в душе с крестьянской закваской, считая, что выращивать хлеб – это тоже старание за Россию, предпочёл заняться свободным крестьянским трудом. Но того, что обещали марксисты, крестьянин не получил. Не был он свободным хозяином на земле всю дореволюционную эпоху, не стал им и после. Далёкие от истинных понятий о крестьянской жизни, модные интеллигенты марксисты посчитали, что на плечи простого мужика лапотника, как и прежде, можно валить, сколько угодно – выдюжит, а если и заропщет, то найдётся полицейская дубинка. Убаюканные революционными догмами теоретики нового уклада жизни впопыхах, ограничившись посулами, до поры до времени даже и не пытались позволить крестьянину жить по его выстраданному веками здравому умыслу.

Так было. И не всегда пахарь терпеливо сносил притеснения. И, пытаясь сбросить ярмо угнетения, не раз грозил обидчикам жестокой расправой…

А что ныне, когда новоявленные горбачёво-ельцинские реформаторы снова поставили на повестку дня крестьянский вопрос и решили его не лучшим образом – под предлогом неэффективности разогнали колхозы и совхозы – главных поставщиков сельхозпродуктов. Из огня да в полымя – пустили деревню без государственной поддержки, без руля и без ветрил в свободное плавание. И что же? Итог печален. Миллионы гектаров пашни выпали из оборота и заросли сорняками. Катастрофически сократилось поголовье скота. И как следствие, по признанию главного агрария России Алексея Гордеева («Российская газета» от 8 ноября 2007 г.), мясной и молочный рынок связан с заграничными поставками соответственно на 40 и 25 процентов. И грустно смотреть на порушенные в деревнях производственные постройки и потерявших кровную связь с землёю-кормилицей и будто осиротевших людей. Мало заметны перемены к лучшему. Деревня была и пока остаётся пасынком у государства. Грабили крестьянина и в советское время, но те времена в сравнении с нынешними можно назвать сочувствующими крестьянину. Тогда государство поставляло ему по сходной цене технику и удобрения, позволяло даже, правда, в исключительных случаях списание долгов. Государство не допускало, чтобы всякие скупщики-перекупщики наживались за счёт праведного труда земледельца. Как тут не возмутиться и не вспомнить, почему крестьянский люд восставал против несправедливости.

Тут и пришёл момент спросить, кто был Фёдор Градов, когда возглавил крестьянское ополчение, да где? – в Сибири, не знавшей крепостного права – враг советской власти или сторонник её, с открытой душой воспротивившийся тем, кто, маскируясь революционной фразеологией, утаивал враждебные помыслы. Пора их выйти из подполья пришла в 90-х годах минувшего столетия. И вот спустя полтора десятилетия стали очевидны результаты. Лучше других, доступнее и более понятно поведал о них, находясь осенью 2007 г. в г. Красноярске, сам президент Владимир Путин.

Цитирую – «Российская газета» от 15 ноября 2007 г.: «В нашей стране есть давняя застарелая проблема – отчуждение власти и граждан, недоверие граждан к органам власти. Так было и в царские времена, и в советские… Сегодня ситуация кардинально поменялась. И всё-таки многое из негативных примеров прошлого, к сожалению, было перенесено и на нашу почву. Достаточно вспомнить начало 90-х годов – обещали одно, а сделали совсем другое. Обещали благоденствие в течение двух-трёх месяцев, а получилось всеобщее обнищание, ваучеризация, возникли олигархи, за счёт миллионов людей накопившие миллиардные состояния, довели страну до Гражданской войны, поставили государство вообще на грань развала. И, конечно, мы всё это помним, и недоверие к власти имеет место быть…»

Что ж, спасибо президенту за откровение! И всё же простому гражданину России интересно узнать, возможно ли при новокапиталистической системе, когда олигарх явно не товарищ бомжу, устранить это недоверие? Это они, ретивые реформаторы, жаждали увидеть противное русскому духу состояние общества, а увидев, обрадовались удаче? Это они так долго держали тяжёлый камень за пазухой и ударили им, когда почуяли полную волюшку, в самое темя Руси?

В откровении президента таится его желание отгородиться от тех не поименованных «реформаторов», по сути врагов России. Тогда совсем непонятно, почему он продолжает начатое ими дело.

* * *

Один мой, весьма одарённый, но столь же отдалённый от всяких политических воззрений коллега, прочитав рукопись, спросил, зачем я оставил в живых Ивана Стродова, а природного крестьянина Фёдора Градова отправил в могилу. Не потому ли, что спустя многие десятилетия после революции, я хотел повторить некогда дежурные слова о том, что идеи её непобедимы. Но ведь в России произошло то, чему снова удивился весь мир. Удивился и огорчился содеянному.

Я сказал любопытному коллеге, что вообще убивать не хотел ни друзей, ни врагов – никого! – ибо эти понятия в зависимости от времени взаимозаменяемы, как две пары сделанных в одной мастерской кирзовых сапог. Но что поделаешь? Герои произведения после того, как автор назвал их имена и позволил им заговорить, в дальнейшем живут своей жизнью и сами выбирают свою судьбу. Автор только и всего что помогает проторить им свою тропу. А если говорить конкретно, почему остался Стродов, а Градов ушёл в могилу, то уместно напомнить, в какое время они жили. Могло быть и наоборот. К сожалению, противостояние в человеческом обществе, разумеется, в иной форме и в иных проявлениях, может, даже в более жестоких, чем прежде, сохраняясь, проявляется и сейчас.

За волю и лучшую долю – вечная мечта трудового народа. И вечное противостояние добра и зла. Патриции и плебеи… Рабовладельцы и рабы… Помещики и крепостные… Капиталисты и рабочие… Олигархи и ограбленные ими миллионы людей-создателей материальных благ… Звенья одной не разорванной до конца цепи. Не проржавели или не наступило время?

Иной читатель может задаться и таким вопросом – зачем автор взялся писать о событиях почти вековой давности, о чём уже много книг других признанных авторов? Тема, можно сказать, как завидная невеста женихами, осмотрена со всех сторон. Ответ прост: оставляю читателю право сказать самому. Наверняка он найдёт повод согласиться или поспорить. Автору равно будет интересно и то, и другое.

И ещё. Автора обязательно спросят, зачем предал земле тело адмирала Колчака, на совести которого лежит тяжкий грех? И вообще были ли те похороны, факт которых, хотя и названо место, установить сейчас невозможно (оно стало дном Братского моря). Разговор интересный, потому что спорный. Но что спорить, если всякому человеку после смерти подобает быть там, где положено Всевышним. Могилу под каменным покрывалом Серёге Кашину с Алиной показал дед Кирсан. После этого и пошли разговоры о некой долго хранившейся тайне. К ней и прикоснулся автор своим пером, ибо умолчать было грешно.

Залари – Иркутск. 3 ноября 2007 г.

Подпасок

* * *

Седовласого дядю Сашу часто на закате солнца видят на берегу рукотворного Братского моря. Придёт старичок, присядет на выброшенную крутой волной причудливую корягу и, глядя вдаль, туда, где на сотни вёрст вдоль и вширь, согнав с обжитых на новые, указанные властью места, разлилась хмурая ангарская вода, уходит в воспоминания.

Чудная и радостная витает перед его затуманившимся взором картина. Мудрено!.. Иной раз уж и не верится: было всё это, сокрытое временем, или оно пригрезилось? Да однажды представилось видение сказочное – будто он мальчишкой идёт по залитому водою берегу, но под ногами не скрипучая галька, а эта затопившая пади и долины вода. Идёт, как чародей, которому подвластны все пути-дороги.

А чаще маячит, будто он весь летний денёк, от восхода до заката солнца, шагает по вековой тропе и уставший останавливается около одинокой берёзы. Берёза выросла на склоне прибрежья и любуется своим отражением в весёлой Ангаре. Рядом шалаш пристроен… Дотлевает костёр…

Дальше дороги нет. Там – далёкий и пустой горизонт, туда идти Саньке не надо, потому что никто не звал. Звал и ожидает пастух дядя Роман… Вот он сидит возле костра, дымит вырезанной из заматеревшего берёзового корня, пропахшей самосадом трубкой.

– Здравствуй, дядь… Пришёл.

– Здравия желаю… Ожидал… Тревожился за тебя… дорога ит дальняя… Ну, слава те господи!..

Как легла в память давным-давно та первая встреча, когда быстротечная Ангара жила в первозданном наряде, так и осталась по сию пору – видит дядя Саша и опустившую до земли серёжки берёзу, и приткнувшийся к ней лёгкий шалашик, и потухающий костёр. О берёзке думает постоянно больше всего. Сколько раз рисовал её! Когда учительница Серафима Яковлевна просила показать самый интересный рисунок, Саня, не стесняясь, подавал всё ту же берёзку. Она, конечно, была разной – то сияющая радостью в солнечный день, то хмурая под дождём, и самая беззащитная – в момент полного затмения солнца. «Что ты, Саша, рисуешь всё одну и ту же берёзоньку?» – спрашивала, дивясь постоянству юного живописца, учительница. – «Да она же ведь разная, – отвечал смело, – разве не видите?» Может, Серафима Яковлевна и впрямь различия не видела, ибо художник только воображал в голове, а показать на рисунке не хватало умения.

Всё теперь уж пропадает, теряется в тумане, только одна одинокая берёзка на прибрежье стоит, как и прежде, маня в жаркий полдень посидеть под её прохладной тенью.

И страсть хочется дяде Саше узнать, что стало с нею, когда подступила большая вода – затопило её, бедняжку, живую или кто, пожалев, срубил на дрова. Остаётся лишь гадать – никто не скажет тебе, бывший подпасок! И самому не побывать на памятном месте. Только и утехи, что память о нём веселит, радуя старческую душу.

«Чудачит старик! – скажет иной читатель, бывавший на Ангаре и видевший Братское море. – Жаль ему одинокую берёзку, будто не знает, сколь их, берёз и сосен, легло на дно гнилью. Тысячи, миллионы!»

Да вот так повелела судьба, что запомнилась человеку одинокая берёза на всю его долгую жизнь. О ней и это, озарённое правдой и совестью, повествование.

Переправа

Санька предчувствовал: как только закончится учебный год, то ему или старшему брату Лёхе надо будет идти в Калачное помогать дяде Роману. Сейчас у него в помощниках сестра Танюшка. Ей бы уже учиться где-нибудь ремеслу, да судьба распорядилась по-своему. В лихие тридцатые годы, когда Танюшке пришла пора в школу, семья оказалась в страшной беде – отца осудили на три года за срыв твёрдого задания по хлебосдаче и забрали всё, что было в доме и на подворье. Жили на заимке, начальная школа – в отдалённом селе; ни одежонки, ни харчей. И осталась Танюшка помогать матери. Так прошло три года. Возвратился отец. Семья перебралась на жительство в большое село Подкаменское. Тут семилетка – иди учись, да постыдилась взрослая девчонка сидеть в первом классе с малышами.

Жребий, кому первым идти подпаском к дяде Роману, выпал Саньке. Родители, отец Василий Иванович и мать Александра Дмитриевна, могли распорядиться по-своему: раз старший из сыновей Лёнька, то ему и следует начинать пастушескую службу. Но, послушав горячие споры, отец решил успокоить ребят – пусть рассудят их цветные листки бумаги. Кому попадёт красный листочек, тот и отправится.

Санька удачей возгордился: вот те, Лёнька, хоть ты и старший, а победа за мной! Хватит тебе верховодить. Лёнька обиженно хмыкнул: «Ступай, думаешь, там тебе калачей приготовили – на, Санечка, кушай сколь хочешь».

Ночь прошла в предчувствии дальней незнакомой дороги. Что только во сне ни грезилось парнишке: то окликнул из дремучего сосняка невидимый Лесной хозяин; то вышел на тропу и сидит на задних лапах, поджидая и сверкая огненными глазищами, матёрый волчина; то встречает страшный бородатый мужик и спрашивает зачем-то, куда бредёт…

Проснулся задолго до восхода солнца. Мать уже хлопотала на кухне. Отец суетился в ограде. Санька в окошко видел, как он взял под сараем вёсла и поставил возле калитки. Смекнул: чтобы не задерживаться в ограде – выйдут из дома, вёсла на плечо – и на берег.

Есть в рань утреннюю шибко не хотелось, что обеспокоило мать: как же пускаться в дорогу полуголодному? Настаивая, предлагала поесть то, другое, но парнишка отказывался упорно. Успокоил мать тем, что еду возьмёт с собою и, как только проголодается, присядет на обочине тропы обедать. Он на мгновение даже представил, как это будет. Сидит на травянистой кочке, на которой никто никогда не сидел. Мёртвая, на весь горизонт, тишина, её не колышет даже стрёкот кузнечиков. И он, Санька Костров, вспоминая мать, уминает такие вкусные на чистом вольном воздухе подорожники.

Вошёл отец и спросил жену, всё ли собрала парню в дорогу. Александра Дмитриевна назвала приготовленное: рубашка, штанишки, полотенце, кусочек мыла; лепёшки и яйца завернула в тряпочку из белой ткани отдельно – и всё положила в сшитую накануне холщовую суму. Посмотрела, затаив грусть, на сына и сказала:

– В сумке будешь носить в поле пищу… что подадут… Хозяева разные, да еда, скорей, похожая – хлеб, молоко, яйца, а может, у кого случится кусочек мясца или сальца. Что дадут, то и бери. Сам много не проси…

– Ладно, мам… Понял, – и, взглянув на отца (ожидает, когда кончит завтракать!), поднялся из-за стола.

– Ну, путешественник, готов? – Василий Иванович положил на Санькино плечо руку.

– Ага…

– С Богом, родной, – перекрестила мать. – Будь осторожнее, ни с кем, если кто встренется, не связывайся, иди тропинкой своей.

Когда вышли на берег, из-за Угольской горы поднялось солнце, и речную долину, открыв глазу её широкий простор, озарил яркий вольный свет. В его купели изредка появлялись над водой разрозненные кудельки тумана и, поиграв, пропадали бесследно.

– Не помешает… – подумал Василий Иванович и оттолкнул лодку от берега.

Лёгкая лодка-плоскодонка шла ходко. Саньке, сидевшему на корме с шестом, казалось, что её тянет на канате невидимый богатырь Водяной, а не отец с натугой гребёт вёслами, упершись ногами в поперечину.

Санька, будто почувствовав, что за его спиной кто-то стоит и наблюдает, как лодка, удаляясь, приближается к западному берегу, вдоль которого растянулась на добрую версту деревня Бейтоново, оглянулся. На родном крутосклонном прибрежье увидел машущий поднятыми руками силуэт человека в белой рубашке. Лёха!.. Прибежал проводить – ранним утром-то спал крепко и не чуял, как братка собирается в дорогу. Машет – доброго пути желает и счастливой встречи с дядей Романом. В ответ Санька помахал шестом.

Пристали к пологому берегу выше мостков для причаливания катера, служившего переправой Подкаменское – Бейтоново. Санька вспомнил, что об этой переправе учитель говорил интересное: что она такая, где катер с керосиновым двигателем, единственная на обширную округу и соединяет несколько правобережных сельскохозяйственных районов с шахтёрским городом и крупной железнодорожной станцией; что на этом пароме переправлялся известный командир чоновского отряда Иван Стродов, чтобы усмирить повстанцев во главе с унтер-офицером царской армии, трижды георгиевским кавалером Фёдором Градовым…

В груди дрогнуло, запершило в горле, отяжелели веки. И Санька, сдерживая слезу, всхлипнул – жалко расставаться. Как они тут все – и мать с отцом, братишки Лёха, Толян и Кольша, маленькая сестрёнка Маша – будут жить без него? Кто наловит на Иде ельцов и накормит?.. Да што теперь? Не возвращаться же обратно? Вернись – поднимут на смех, и клеймо труса останется на всю жизнь. И Санька, повесив на правое плечо сумку, сказал:

– Ну, тять, я пойду… Надо торопиться, а то скоро жара наступит.

– Держись берега, от Ангары далеко не отходи, чтоб не заблудиться. Так до самого Калачного. Храни тебя Господь.

Санька поглядел в синеющее низовье Ангары и подумал о том, что мог бы в это село Калачное, соорудив плот, легко добраться и по воде. Так-то уж точно не заблудился бы. Жаль, поздно хватился! Будь наперёд умнее.

У церкви стояла карета…

Идёт Санька по верстовой бейтоновской улице, где дома большей частью окнами на Ангару, и удивляется – ни одна собака, слыша шаги, не тявкнула. Высунет из подворотни морду и спрячется. Боится гавкнуть или отдаёт дань уважения юному путнику с походной сумой? Санька, зная собачьи повадки ожидать подачку, приготовил лепёшку – не понадобилась: улица, будто кто её прямо на Санькиных глазах отсёк огромной секирой, кончилась. И, словно белая лебедь, справа на прибрежной возвышенности показалась церковь. Это на неё всякий раз, когда выходила на свой подкаменский берег, подолгу смотрела и тихо читала молитвы мать. Свою деревянную церковь подкаменцы разрушили в тридцатых годах, а бейтоновская, конечно, разграбленная, сохранилась и на расстоянии, через Ангару, откликалась богочтимым людям.

Санька, завороженный благостью «лебёдушки», приостановился. Стоит и, затаив дыхание, смотрит. Белостенное здание с пустыми провалами окон, с поблекшим куполом и покосившимся крестом навеяло чувство грусти и благоговения. Хочется зайти вовнутрь и посмотреть. Заходи! Паперть цела, приоткрыты двери. А наказ отца никуда не сторониться? Так ведь церковь-то рядом, не в стороне…

Ранили душу леденящая пустота и осквернение того, что некогда наполняло её красотой.

В южный проём окна, напомнив Саньке о его долге идти к дяде Роману, заглянуло солнце. А мысли, жужжа, ошалело кружат, как в медоносную пору пчёлы… Вдруг послышался тихий звон. Почудилось? Насторожился. Нет, слышит. Вот он, коснувшись чуткого уха, разросся и, постепенно теряя силу, растаял за горизонтом. Колокольный звон показался, чтобы известить, что он жив, только долгое время таился. Помнит, сказывала бабушка Прасковья: колокольный звон – голос небесной власти. Когда в Подкаменском сошлись в ярой драке белые и красные, то батюшка Кохандий погнал звонаря Игнашку на колокольню. Тот, радый благостному делу, ударил во все пять колоколов. Услышав звон, супротивцы прекратили стрельбу и разбежались в разные стороны.

…А бывало, вспомнил, мать, глядя на церковь, напевала песенку о богатой свадьбе:

У церкви стояла карета,

Там свадьба богатая шла.

Все гости нарядно одеты,

Невеста всех краше была…

На ней было белое платье,

Венок был приколот из роз.

Она на святое распятье

Смотрела сквозь радугу слёз.

Наверное, и в этой церкви бывало так: под венцом красивая девица и её неприглядный пожилой жених. Жалко – напрасно сгубили девицу. Будь Санька рядом, взял бы её за руку и увёл из церкви… Как вырастет, так возьмёт в жёны тоже красивую, но своих лет честную девицу.

Светит в оконце солнышко: пора! Путь далёк лежит.

По вековой тропе

За полусонной Бейтоновой дорога, сторонясь Ангары, потянулась в гору. Вот те фокус! Отец наказал от реки не отклоняться, а тут вот што: по берегу хода нету, там ниже отвесная скала оборвалась прямо в воду… А в воду не суйся, не зная броду. И дорога бог весть куда – как в поднебесье. Спросить не у кого – ни попутчиков, ни встречного. Ты сам себе хозяин – вот и решай, что делать, зная, что обратного пути нету. Только вперёд, туда, куда тысячи-миллионы лет течёт Ангара. Она сегодня твой путеводитель, и потерять её из виду, считай, что лишиться ориентира. И ходи-блуждай, как в потёмках.

Не по себе стало Саньке, хоть плачь, да разве слёзы помогут? Больше нагонят страху. Лучше присесть да подумать. Время подскажет выход. Да и перекусить пора – зычно засосало под ложечкой. Примостился обочь дороги на бугорке, вынул из сумки две лепёшки и одно яйцо – пока хватит! Остальное приберечь надо. Скоро полдень, а дорога, считай, только началась, до Калачного шагать да шагать. Останавливаться на отдых не раз придётся… А што в сумке осталось? Пошарил и заодно со съестной поклажей нащупал обёрнутый платочком конверт. Развернул и обрадовался – образок святой! Положила, не оглашая, мать – напутствие на благополучную дорогу. Вот почему бейтоновские собаки не то что напасть, даже, чуя божественный оберег, не посмели гавкнуть.

Поел парень, и будто прибавилось смелости – пойдёт берегом, если у скалы неглубоко, снимет штаны и перебредёт. По жаре подниматься в гору тяжело, да и потеряет время, если дорога уманит куда-нибудь в бурятские степи.

Подойдя к прижиму, Санька со страхом поглядел на свитый воронками стремительный поток. Это тебе не тихоня Ида, которую исшарил всю вдоль и поперёк бродом. Это матушка своенравная Ангара! Радуйся и сторожись. Чуть оступился на гальке – подхватит течением, и поминай как звали… Нет, безвестно погибать не годится. Лучше пойти в бурятские степи. Буряты народ дружелюбный, в беде не оставят…

Дорога вывела на большое плоскогорье. Саньке показалось, что поднялся высоко-высоко – тут совсем близко и солнце, и ночью луна со звёздами, а уж что говорить о тучах и облаках – они повиснут над самой головушкой. Не зря облюбовали это местечко переселенцы из Зауралья. Вот оно село Каменно-Ангарск, о людях которого знал и рассказывал бывалый подкаменец глуховатый пастух Платон. Говорил, удивляясь, будто они, не ведая о шалостях Ангары, поперву поселились в землянках на прибрежной равнине пред плоскогорьем. Понравилась Ангара – быть рядом с нею весело, пей чистую водицу, лови рыбку. А она, когда настал в декабре рекостав, показала им свою волю – разлилась. Шуга поплыла, руша дворовые изгороди. Перебрались зауральцы на безопасный участок. Построили на свой лад глинобитные крытые соломой хаты. Завели большие огороды, расплодили скот, живи – не тужи.

Любопытные односельчане Платону, природному шутнику, верили и не верили. И Санька, конечно, не думал, что когда-либо придётся побывать в селе, вознёсшемся на крутояре у самой Ангары. А вот теперь всякому, кто посмеет усомниться, Санька скажет, что дядьке Платону надо верить.

Заросшая спорышем дорога пошла в обход селения по западной его окраине, мимо означенных изгородью из жердей пока ещё пустых огородов. Зазеленеют, украсятся в начале июля, когда будет, отслужив свой срок, возвращаться домой. Белые хаты там-сям – кто где хотел, там и ставил. Говорят, так и надо, не по чьей-то глупой сторонней указке, а чтобы жилец старался чувствовать себя настоящим хозяином. Идёт, поглядывая на соломенные крыши-шапки (чудно парнишке), и слышит певучий из огорода голос:

– Ит, хлопец, не заплутался? – окликнула распрямившаяся возле грядки женщина, одетая в широкую триковую юбку и ситцевую кофту с короткими рукавами.

– Не знаю, – приостановился путник. – Сказано было идти возле берега Ангары, вот и иду.

– В екую ж деревню?

– В Калачное.

– Далече…

– Приду – узнаю: далече или нет.

– Сам-то откуда?

– Из Подкаменского.

– Кто ж это тебя такого одного снарядил? Поди, бродяжка? Из дому убёг?

– Не, тётенька… Я не убёг. Иду помогать дяде Роману пасти коров…

– Да ну ти!..

– Правда.

– Гарно, хлопец, если не брешешь. А чи, больше кому нима?

– С братом Лёхой на двоих место поделили.

– Поди, проголодался? Пойдём, покормлю.

– Некогда. Надо идти. Скажите, по этой тропинке к Ангаре выйду?

– Доведёт. Тилько вот… – и старушка, довольная случаем погутарить, рассказала, что придётся пройти по глухой лесистой пади, где вековые сосны. Место таинственное, заповедное, и прежде чем пройти его, следует спросить Лесного хозяина.

«Вот ещё чего не хватало, – задумался Санька. – А если этот Лесной вредный и злой, как главный подкаменский артельщик Иоська Середков, откажет? Что тогда? Возвращаться к броду?»

Санька, удивлённый загадкой, спросил:

– А што надо сказать Лесному?

– Ране перекрестись. Потом проси: милый добрый хозяюшко, позволь мине пройти по твоему царству к Ангаре. И ежели он зазвенит колокольчиком – скажи, поклонясь, спасибо и шагай…

Ощетинилось густым сосняком жилище Лесного хозяина. Санька, будто перед ним встала стена-невидимка, остановился. Ноги спутаны – не шагнуть. Огляделся – вокруг ни души. Не видно и никакого Лесного… Да тебе, сколь ни смотри, он и не покажется. А-а! Забыл – весёлая старушка наказывала попросить разрешения пройти по волшебной пади. Прошептал, судорожно дыша. Сосняк откликнулся протяжным звоном: «Иди, отрок, дальше!» Большой чародей этот Лесной! Ведь почуял, что Санька собирается в дорогу и не минует его владение – напомнил о себе: показался в преддорожную ночь во сне. «Ждёт, беспокойный, нового гостя, – подумал Санька, – значит, позволит пройти к Ангаре». И несказанно обрадовался, когда в просвете меж высоченных сосен в конце пади огнисто сверкнула чистой голубизной было потерянная река.

Выйдя на широкую прибрежную лужайку, Санька, будто только что явившийся на белый свет, огляделся: всё ново и всё приметно! Не страшит обойдённый по плоскогорью хмурый утёс; дивит заросший сосняком, словно бородатый предок, остров-красавец Марахтуй – разделил Ангару на две протоки и радуется тому, что они, лаская, не устают омывать его берега. Лужайка не лужайка – далеко-далеко простёрлась равнина: поди, до самого Калачного? Хорошо бы.

Здесь и Ангара-шалунья совсем другая: шибко быстрая, течёт по матёрому руслу. Барашки-калачики сверкают серебряными монетами. Калачики рождаются на глазах и скоро же, тесня и сбивая друг друга, навсегда пропадают. И так, представляет, по всему материку от Байкала до самого Енисея.

А вот и нырнула в траву по равнине тропа. По ней идти дальше. Сегодня ещё никто не шёл – свежая трава, не примятая. Первым оставит след Санька. А кто был вчера и много-много лет назад? Страшно подумать! А узнать хочется. Может быть, узнает, когда вырастет – сейчас будет рад и тому, если вековая тропа не оборвётся. Завораживает тихое журчание воды под утёсом. Склонила истома, и Санька, положив отяжелевшую голову на суму, задремал. Скоро все близкие дивные звуки – и журчание воды под утёсом, и вздохи старых сосен из пади – замолкли. Зато послышался голос другой – далёкий, но тоже ласковый:

Ангара, наша реченька,

Живоструйная красавица!

Сколько лет тебе – не считано.

Сколько воды утекло – не меряно.

Твердь гранитная – берега.

И вода чиста, как слеза.

В полночь тихую с неба ясного

Ходит гостьей к тебе звезда…

Тянется с небесной высоты, навевая блаженный покой, такой близкий, будто материн, желательный голос. Отдохни, путник, – устал! А пока ещё не одолел и половину пути. Отдохни да поторопись – денёк-то не бесконечен. Кто тебе в потёмках подскажет, по какой дорожке идти?

Встрепенулся от весёлого наговора кукушки. Звонкое «ку-ку» донеслось, будто заиграл пионерский горн, из тенистой пади.

«Спасибо, бездомница, напомнила!» – подумал, благодаря беспокойную птицу. Не грешно – мог и проспать, парнишке простительно.

Кукушка, не услышав просьбу посчитать года, умолкла – будто обиделась, что лишили природной забавы.

Усыпанный разноцветной галькой, будто застланный ярким цыганским платком, берег напомнил – после сна надо умыться! С ладоней плеснул на лицо, обмыл шею – холодная водица взбодрила. Сума на плече – достал лепёшки, яйцо, съел, запивая почерпнутой ладошкой водой. Взглянул на солнышко – ушло далеко за полдень! И куда торопится? Саньке не надо, чтобы спешило. Сегодня денёк такой – оно должно быть рядом с Санькой, в его власти, как и всё, что окружает – река, сосновый лес, прибрежная равнина и вековая тропа, – потому что сегодня Санька единственный, кто видит это и хочет, чтобы оно было с ним всегда…

Утёс, захмурев, накинул на Ангару серую тень. Смолистым настоем пахнуло из пади. По-прежнему играя серебристыми барашками-калачиками, течёт Ангара. Снова закуковала кукушка. Вот проказница! И как она знает, что Саньке мешкать нельзя, а он, как завороженный, не торопится. Услышал сигнал? Отправляйся!

Напутственное «ку-ку» тянулось следом до той поры, пока не скрылся из виду великан-утёс… До свидания!

…К прибрежному стойбищу, куда в полдень на водопой приходит стадо, Санька подошёл перед закатом солнца. Сейчас здесь было пусто. Стадо ушло пастись. Только одинокая берёзка с примкнувшим к ней шалашом да потухший костёр указывали, что пастушья служба дяди Романа продолжается. Завтра приступит и Санька. Из балагана поманил дурманящий аромат разнотравья. Залез и, присев, задумался. Забавно представить себя подпаском. Сумеет ли? Не шутки день-деньской с раннего утра до вечера быть возле стада! Это тебе не игра в городки – помахал битой и доволен! Что мучиться догадками? Скоро всё наяву увидит…

Торопился Санька прийти в желанное село, а, оказавшись на его окраине, почувствовал себя чужеземным пришельцем. Скорее бы встретиться с дядей Романом – развеет тревожные мысли! Он-то знает, конечно, где будут ночевать и ужинать. И про село многое знает. Первыми облюбовали это хлебородное место переселенцы-столыпинцы. Потом потянулись и коренные сибиряки с правобережья и других окраин. Говорят, что мастеровой Анчугин приплыл из селения на реке Белой. Кто-то обидел мужика, и он из раскатанного за ночь амбара сделал плот, собрал скарб и выгрузился на калачинском берегу. Из бревён поставил избу и живёт – не тужит. В колхозе построил мельницу, маслобойку, зерносушилку…

Из-за плетня, за которым виднелась белёная хата, показалась полногрудая баба и пристально поглядела в сторону Саньки – не жулик ли прибрёл к вечеру за добычей?

Странным вопросом: «Откуда придёт сегодня стадо?» – опередил Санька. Женщина покачала головой с завитыми куколкой чёрными косами.

– А зачем это треба?

– Хочу дядю Романа с сестрой Танюшкой встретить.

– Пришёл помогать?

– Ага.

– С Красной горы нынче пойдёт. Вчера шло с Осиновой пади… Был ты возле неё, там гарная растёт берёзка…

– Видел.

– А вона и стадо! – махнула в сторону горы баба. – Иди ближе, встречай. Опершись на посох, пастух наблюдал, как сытые коровки, лениво помахивая хвостами и подавая сигналы хозяевам, чтобы встречали, расходились по своим подворьям.

– Я пришёл, дядь! – размахивая сумой, крикнул Санька и побежал навстречу.

На то она и жизнь – удивлять, радовать и печалить. Встречу с сестрой Санька ожидал в Калачном, но оказалось, что вышли они в один день и разными дорогами. Дядя Роман отправил домой приболевшую помощницу по правому берегу, где есть селения – идти веселее и безопасней; Санька же шёл по левобережной вековой тропе. Хотя отец и объяснил, как надо идти, да пока своими глазами не увидишь, дорога всякий раз покажется чужой.

Да и что ни говори, а не гоже девчонке быть пастушкой, хотя Танюшка и согласилась сама. Проводил её отец на лодке с надёжным человеком, знакомым ещё со времени службы в колчаковской армии.

Утро раннее, утро гулкое

Детство… Детство… Голубой небесною птицей прилетело оно, озарив светлым ликом. И на всю жизнь, какая она ни будь, досталось в памяти ему самое заветное, несравнимое ни с чем другим место.

Что из того, что Санька пошёл вместе со старшим братом Лёнькой учиться в первый класс и окончил похвально. В школу все идут, кому подошло время. Правда, не все так хорошо, как Санька, начинают и потом, как ни трудно, не охладевают к знаниям. И так ли значимо, что пятилетним мальчишкой поймал на Ангаре первого харюза и принёс его в котелке живым показать матери; или что сплавал с отцом на знаменитую ангарскую мельницу Прорву и пробовал там с ладони тёплую пшеничную муку, такую ароматную и вкусную, что подумал: зачем тратить силы и время на выпечку хлеба, если мука и без того сказочно чудесная еда? Или что с отцом пилил и помогал складывать в поленницу дрова для сельповской пекарни и тем самым, хотя и немного, пополнял скромную семейную казну. Да разве всё это и многое другое поставить рядом с тем, что начинается ранним и гулким сегодняшним утром?! Не всякий поверит, что поднялся совсем рано, ещё до восхода солнца, наравне с дядей Романом.

Вышел на улицу. Свежо. Над полусонным селом висит влажная зыбкая сыпь. Клубится играючи над Ангарой туман. И вот, позавтракав поданным на стол молчаливой, будто немой, хозяйкою, хлебом, варёными яйцами и творогом со сметаной, идёт с нижнего края по прибрежной улице с хворостиной в правой руке, а левой придерживает дудочку, которая будто сама, вроде какая-то незнакомая голосистая птичка, весело напевает:

Хозяева, хозяйки!

Коровок выпускайте.

Травка за ночь подросла,

И блестит на ней роса…

И открываются одна за другой, скрипя ржавыми навесами, тесовые калитки, из которых, подгоняемые повелительными голосами: «Ну, шагай-шагай, ленивица», – вываливаются рогатые на улицу и направляются на просторную луговину перед Красной горой. Здесь, понял подпасок, когда дядя Роман пригонит коров с верхнего края, соберётся всё стадо.

Бабы смотрят на Саньку, загадочно покачивая головами – откуда взялся? День или больше пробудет? Свой или чужой Роману Иванычу? Спрашивать некогда. Проводят скотину, считая, что без присмотра не останется, и по своим дворам – заканчивать домашнюю работу да на колхозное полюшко. Только одна хозяйка, краем уха услышал Санька, по имени Мавра, задержалась у ворот и, не отрывая больших глаз, осторожно тихим голосом, будто боялась напугать, спросила:

– Откели ж ти, хлопчик, к нам прибуди?

– Из Подкаменского. Знаете?

– Слухала… Там где-то… – махнула рукою в верховье Ангары.

– Там, на правом берегу, – будто бы уточнил Санька, соображая, что бабке всё равно, где это Подкаменское, не бывала она и, может, никогда не будет. Незачем и знать…

Между тем Саньке показалось, что бабка не такая уж простодушная – хотя и говорит, на забаву произнося слова. Подумал: нет, в Подкаменском подобных женщин не видел. Не видел? Так полюбуйся! Природа во всём способна на великое чудо. Даже неприглядное она может представить в благообразном виде, и вы поверите тому, что всякое божье творение появилось на свет лишь для того, чтобы радовать. От Мавры, посмотришь, изливалось что-то неуловимо-таинственное, и резко грубые черты во всём её облике, страша оттолкнуть, в то же время пленяли противной этому силой. Вот и попробуй понять такого человека! Взрослый не разберёт, а что говорить о Саньке. Ему просто интересно посмотреть на нового собеседника, хотя бы потому, что над образом Мавры природа радела с умыслом показать белому свету своё умение – впопыхах кинула на голову охапку ржаной соломы (рыжая причёска готова), на круглое лицо прилепила молодую продолговатую картофелину (вот те нос, увидев который, невольно улыбнёшься), на грудь положила два гладко окатанных валуна (вот те, матушка, перси), из густого теста вылепила холмистые бёдра – ходи и хвались! Но, как стало известно Саньке позже, обособляли Мавру не только названные приметы…

Пока Санька гадал о внутренней сущности Мавры, стадо, побродив по луговине, стало подниматься на плоскогорье. Следовали за ним и пастухи. Вышли на чистую равнину. С горы, поглядел Санька, открылся бескрайний простор. Над Ангарой, всё ещё забавляя шалостью, клубится туман. Иногда сквозь туман выглядывает остров Шинтэй, как и Марахтуй, гордый вековым сосняком.

– Так и пойдём, – сказал Роман Иваныч. – Дале по редколесью, к Осиновой пади. В полдень, когда стадо нагуляется, по пади выйдем на берег Ангары отдыхать – и коровы, и мы. Там берёза и шалаш…

– Видел, – живо откликнулся Санька.

– Небось, и догадался, что это местечко наше?

– Ага… А у кого мы сёдни ночевали?

– В хате переселенца с Украины Остапа Кацубы. Его дома не было… Санька расхохотался – смешной показалась фамилия «Кацуба» – куцая, как обрубленная, наверно, и мужик с такой фамилией коротконогий и ходит мелкими шагами. Спрашивать не стал. Слышал, что хозяйка говорила, мол, Остап приедет со стана вечером мыться в бане. Живёт там безвыездно уже целую неделю. Явится, как кочерга, прокопчённый, работа такая – тракторист… Вот тогда-то и увидит Санька, каков на самом деле Остап.

А про затайную Мавру хотел бы спросить сейчас: что за особа? Остановила – и отвечай ей, кто такой и откуда? Какое её дело? Выпустила из калитки свою бурёнку – и отваливай. А сам-то Санька тоже чуден! Мавру винит – такая-сякая, шибко любопытна, а про неё саму норовит разузнать. Помялся, помялся, а всё ж не стерпел, спросил дядю Романа, бывал ли он в доме Мавры раньше.

– Ныне очередь только подходит, – сказал Роман, – а в прошлое лето тоже обошёл. Мавра болела, принять не могла.

– А чё знаешь?

– Да можно сказать, мало. И то шибко не верю – всё какие-то страшные слухи. Тебе о них и знать-то бы совсем не надо.

– Почему?

– Говорю: страшные!..

– Не скажешь – от других услышу!

– Ишь ты какой?! Много знать будешь – скоро состаришься.

– Мне всё интересно, дядь. Вот насмотрюсь, пока побуду с тобой, наслушаюсь интересных историй и напишу, как приду в школу. Перед походом к тебе видел учительницу Серафиму Яковлевну. Она пожелала доброго пути и попросила, чтоб я потом написал сочинение.

– Ого-го!

– Это, дядь, по программе. У нас каждый учебный год начинается так.

…Между тем чистое пастбище кончилось, и стадо, замедлив движение, пошло по редколесью. В жаркие дни такое угодье, где прохлада держится дольше, животным нравится, и потому они далеко друг от друга не расходятся. Это, к удивлению бывалого пастуха, заметил и Санька. Пастьба, показалось парнишке, даже забавна – вроде игры: «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать». Смотрит пастушок – коровки нету, надо бежать искать, а она пряталась за деревом и, подобрав вокруг вкусную травку, показывается, довольно помахивая хвостом.

Скоро полдень. Стадо облюбовало поляну и улеглось на кратковременный отдых, образовав живой разношёрстный ковёр. И вот уж пороз Март, поднявшись с лежанки, подаёт сигнал спускаться к водопою, и лихая «конница» с упруго натянутыми хвостищами несётся по склону Осиновой пади на берег Ангары. Зрелище достойное кисти художника!

Тайна заветной берёзы

Чудак этот Санька – пообедал и, разлёгшись барином на травяной постели в шалаше под тенью раскидистой одинокой берёзы, вообразил себя первобытным человеком… Бородатый, в сплетённой из трав и веток надевашне, сидит у костра при входе в пещеру. Под причудливыми сводами пещеры, будто в одичавшей бейтоновской церкви, слышатся таинственные голоса. Силится Санька понять их смысл, но никак не может – прячется где-то далеко-далеко… А што, может, и правда, когда-то на этом месте, где сейчас раскинулся, блаженствуя, Санька, тоже бывал тот древний предок? Всё может быть – учёные находят такие места – стоянки. А стойбище? Слово – родное «стоянке», и вовсе ничего плохого (так и скажет ребятам, когда вернётся домой) нету в том, что лежал в балагане, будто древний землянин. Им-то никогда не увидеть такого – пусть позавидуют. Иногда и зависть тоже полезна – на поступки добрые побуждает…

Вдруг Санька, вздрогнув всем телом, насторожился – услышал шёпот-напев берёзы. Близкий, рядышком. И такой ласковый, стройный, что кажется: все листочки, взявшись за руки, стоят в хороводе и поют. Вот чудо! Да оно живёт здесь, похоже, постоянно! Вчера-то Санька, когда впервые сидел в балаганчике, слышал тот же шёпот-напев. Может, только завораживает Саньку – понравился ей мальчик, вот и кружит его головушку. Спросил дядю Романа:

– Дядь, а ты слышал, как напевает что-то берёза?

– А как же! Токо иногда. Когда качает её ветерком.

– Она какая-то шибко забавная! – покачал взъерошенной головой Санька. – Мне первый раз, и ветра не было, а всё одно шептала, как живая.

– Ну это што б обратили на неё внимание, – Роман поворошил скомканные на затылке волосы и, взглянув на Саньку – не засыпает ли? – продолжил: – А правду сказать – история этой берёзки печальна. Не самой её, сама она, вишь, будто невредима. А вот с теми, кто был с ей рядом, судьба распорядилась жестоко… Сказывают, берёзку посадила девушка-пастушка, звали её Наида, в память о большой любви к бойкому с пышным чубом парню-гармонисту Игнату. Было это перед началом Гражданской войны. Игнатка, бают, ушёл в партизаны, ну, знай, штоб воевать с колчаковцами. И погиб где-то ближе к Братским порогам. Наида, конечно, шибко переживала и всё плакала-плакала, сидя возлё берёзки… Смачивала её корешки горючими слезами. Потому и выросла она такой печальной. Редко бывает весёлой.

Роман, докурив, сунул трубку в карман пиджака и, задумчиво прищурив глаза, погладил ладошкой усы. Санька, будто его кольнули в сердце, спросил:

– А сама Наида куды девалась?

– Да, слышно, будто бы в Ангаре утонула… Сплоховала, или Водяной увёл – никто не знает. Не видели…

Солнце коснулось вершины высоких осин на правой стороне пади.

Скоро, отдохнув, засуетится стадо.

Ранняя побудка да полудневная ходьба со стадом утомили, и как только Роман прервал разговор, Саньку окинула такая неодолимая под чистым небом дремота. И уж словно ожидал этой минуты, пришёл весёлый сон. Чудо дивное! – во сне что только не представится! Выходит из Ангары на галечный берег красивая девушка в белоснежном платье с лёгшими на плечи русыми волосами. Подходит и говорит:

– Долго я ждала тебя, Саша. Хорошо, что пришёл… Здравствуй!

– Наида?

– Я.

– Где ж ты блуждала?

– В Ангаре купалась… Хочешь, я те песенку спою? Вместе с берёзкой.

Вот… Слушай.

Живу надеждою на встречу.

Приди, дружок, развей печаль.

Я сохраню, – поверь! – навеки

Тобой подаренную шаль…

Проснувшегося Саньку охватила тревога: нет рядом красивой девушки! А кто же пел такую душевную песню? Взглянул на берёзку и, догадавшись, обомлел: это она, берёзонька, нашептала!

– Дядь! – воскликнул, пылая от радости. – Во сне я видел Наиду. Вышла из Ангары, как русалка, и песню с берёзкой пела.

– Неужли?

– Я запомнил… Послушай! – и Санька, заворожённый чудодейством, повторил услышанное.

– Порадуйся! Осенило тебя небесное знамение, – сказал Роман, улыбаясь, – напутствием к добру.

Почитаемое дело

Скажу без малейшей прикраски – в нашей приангарской деревне пастушья работа, как никакая другая, в довоенную пору, то есть тогда, когда Санька Костров стал подпаском, была почитаемой. Все селяне от мала до велика, особенно деревенские бабы, за редким исключением, встречали и провожали пастуха с уважением. Как не уважать, если, считай, на полгода отдают ему досматривать за кормилицей-коровой. Чтят даже больше, чем охочего до горилки колхозного бригадира Егорку Горева или заезжего милиционера.

Деревня Калачное, где и в трудную годину не живут без хлеба, ищущим удачу давала приют. Задерживался здесь только не всякий. Кому быть пастухом, каждую весну решали всем миром. Набиралось по три-четыре претендента. И всякий, конечно, старался представить себя в лучшем образе – дескать, не пьющий, в еде умеренный, на скотину матом не закричит и много за пастьбу не потребует. Говорунов, как мякину от зерна, калачинцы отметали.

В этот сезон, а дело было за три года до начала войны с немецкими фашистами, Роман отшиб соперников, их было двое, Гошка Бузыка из Каменно-Ангарска да казачинский Пронька Машкин, как говорится, одним махом – бескорыстием. Те субчики в азарте ухватить куш побольше потребовали оплатить за два месяца ещё не начавшейся пастьбы. Эко куда метнули! Вроде люд деревенский не понимает, что хорошо, а что плохо. Оплати, а они шапку в охапку и ищи ветра в поле. Роман определил расчёт осенью, после окончания пастьбы. Сдаст скотину хозяевам живой-здоровой – получит заработанные фунты муки и рубли деньгами.

Пастухи-ухари Бузыка и Машкин пригрозили Роману расправой. Роман подумал о самообороне – и местный кузнец Никодим Мухлаев сковал для берёзовой трости стальной крестообразный наконечник.

…С Красной горы коровы, спеша разойтись по подворьям, спускаются на луговину. День на исходе! Солнце вот-вот скроется за тёмной лесной стеною. От горы на село уже надвинулась тень. Пастух, остановясь на средине склона, попридержал и Саньку:

– Посмотри на вечернюю Ангару, на село, отсюда ещё не видел!.. Санька было отмахнулся – устал, скорее бы до постели и спать беспробудно, но, увидев, что Роман не торопится, будто никуда и не надо, стоит и улыбается, – рассмеялся. Удивил дядя Роман – взрослый человек, а ведёт себя как мальчишка! Залюбовался видом Ангары да села на закате солнца. Такой картиной, когда река чётко и ярко в свете заходящего солнца блещет синевой, а над притихшим селом подпирают небо столбы дыма, залюбуешься.

– Красотно! – покачал, дивясь, головою Санька. – Вот так бы нарисовать… Время есть, когда отдыхаем на стойбище, – и, глубоко вздохнув, задумался: – Дело за малым – добыть бумаги да красок…

– Эт-то уж потом, Сань… Когда домой явишься, – отмахнулся, возражая, Роман.

– Конечно, потом. А ты што подумал – сейчас собираюсь? Только мечтаю. Когда мечтаешь – жить интересно, – подумал, глядя на Романа. – А ты, дядь, когда был такой, как я, мечтал?

– А то нет?! Все тогда мечтают – кто о чём. По-разному.

– Ты, видимо, как стать пастухом?

– Эт-то пришло само собой позже. Когда ходить за сохой стало невмоготу. А ране-то крестьянствовал. Об этом была и мечта…

Саньку не шибко удивляет такая мечта. Што мечтать, если земля под твоими ногами и не спрашивает никого ни о чём – ходи да радуйся.

За разговором Роман чуть не забыл приглядеться, на чьей усадьбе дым из банной печки валит гуще. День сегодня субботний – надо попариться в бане, натопленной жаркими берёзовыми дровами – они хвалятся густым дымом.

Обвёл взглядом село – на ловца и зверь бежит! – столб чернее чёрного висит над усадьбой Остапа Кацубы.

Одно к одному – поужинают, помоются в бане и вторую ночь отведут, а завтра придут квартировать на два дня к соседу Ондрону Попельняку, у него, как и Остапа, в стадо уходит тоже две головы – корова да прошлогодний бычок…

Парились Роман с Остапом, надев шапки и рукавицы, не щадя себя. Санька только и знает плескать воду на раскалённую каменку, а мужики, огокая от удовольствия, хвалят парнишку за усердие. Закончить банную утеху поторопила хозяйка Степанида. Она уже успела подоить корову и приготовить ужин, пора садиться за стол, а мужиков всё нету. Пошла звать, иначе не дождёшься!

Остап принёс из чулана бутылку самогона. Сибиряку рюмку после бани сам Бог велел. Выпили по одной, даже не отказалась и Степанида. Поели тушёной баранины. Остап налил по второй, а скоро (Степанида не перечила!) не обошлось и без третьей.

Хмель, пусть даже и в меру, не спрашивая, надо ли, соблазнил на разговор. Роману выпал случай рассказать, как он сутки, окружённый противником, мыкался в Пинских болотах да сторожил пленного немецкого солдата Курта. Курт этот, мужичок лет тридцати, немного понимал по-русски и всё просил Романа отпустить его на родину. Дома остались жена Марта и двое детей – Ганс и Эльза. Ожидают они, скучая и жалея, отца домой. Роман только и всего, что объяснял: выполнить просьбу Курта не может. Роман и сам тоже хочет домой, и окажется, если останется жив, когда цари закончат войну…

Любопытно Саньке смотреть, как два солдата (дядя Роман – участник Первой мировой, Остап – Гражданской) судачат о войне. Остап, найдя в Саньке внимательного слушателя, сел на своего партизанского «конька».

– Было делов, Сань… Вот и счас будто всё перед глазами – вижу себя таким, как ты, огольцом. Ты вот подпасок, а я был партизаном, воевал с колчаковцами. Скажешь – врёт дядя Остап?! А чё мне врать? Документ – партизанский билет – имею. И бердана со мною осталась, вон на стене висит. Слушаешь? Во орёлик! Любо поглядеть! Так вот как было… Я тогда в Забайкалье жил. В ночь на Пасху восемнадцатого года семёновцы заняли нашу деревню. Звонили колокола. Церковное богослужение затянулось до самого утра… Подошёл отряд красноармейцев. Заняли огневые рубежи. В отряде пулемётчиком – мой старший брат Егор. Он ещё в самом начале года, когда начиналось противоборство красных и белых, ушёл в партизаны. А я тогда, значит, батрачил у кулака Крутикова. Узнаю, вся деревня голосит:

«Лазо! Пришёл Сергей Лазо!» Мы, нас набралось человек пять, – к нему, проситься в отряд… Встретил нас один из партизан. Повёл в ограду. Дал винтовку и говорит: «Видишь под сараем мазницу, лагушок с дёгтем?» – «Вижу». – «Попадёшь, может, Лазо и возьмёт». Выстрелил. Попал. А в отряд, конечно, не взяли… Вышел из штабной избы Лазо и, лукаво посмеиваясь, спросил: «В партизаны?.. А оружье имеешь?» – «Нету… В вашем отряде мой старший брат Егор…» – «Погоди… Навоеваться ещё успеешь…»

– А чё было дале? – насторожился Санька.

– За самовольную отлучку хозяин отстегал ременной плетью и запер в тёмный амбар. Лежу на потнике и думаю: «Зря сказал Лазо, что оружья нету. Есть же отцовская берданка! Висит без дела. Скажи, может, в отряд бы и взяли…» Прошёл год. Стоял лютый морозами 1919-й. Утрами густой туман. Замерзают на лету воробьи. В такой день хозяин отправлял меня ехать за сеном. Я, словно предчувствуя перемену, отказался. Хозяин тем вечером ушёл на поминки родственника. Собрал я свои скудные вещички, приготовился бежать. Придёт хозяин, крепко уснёт – и поминай меня как звали. И слышу с улицы знакомый голос: «Остапка! Выходи!» – позвал брат Егор… Всё, други, хватит! Про то, как свои убивали друг друга, говорить не буду, – повелительно махнул рукою Остап. – Гости устали. Завтра вам на работу. Пора отдыхать…

Степанида было поднялась идти готовить пастухам постели – остановилась.

– Ты, Остап, не сказал, как отец Стефаний, который вёл богослужение в двадцатом-то на Пасху, стал партизаном.

– А это интересно. Батюшка тот совсем ишшо молодой для службы, лет двадцать пять тогда ему было, в трудном положении оказался. Колокола звонили по случаю Пасхи. Колчаковцев вытеснили из села наши, красные. Вот наш командир и спрашивает батюшку, что он приветствовал звоном колоколов: приход колчаковцев или выдворение их из села? «Колокола звонили, – ответил батюшка, – во славу жизни людской, во имя благодати».

«Молодец! – похвалил командир батюшку. – А спрошу, не приказывая, не послужите ли своему народу, став партизаном?»

И ушёл Стефаний, поручив молебствовать псаломщику Феофану… Пастухи спали беспробудно до самого утра. Позавтракали. И день их пройдёт, сверкнув искрой в бездонной вечности, но останется в памяти что-то новое и неповторимое.

Чудное мгновенье

Луговина сверкает серебряными искрами – пала, пригнув траву, обильная роса. Висит блестящими горошинами – шевельни травинку, и горошина падает наземь, не оставив следа. Зато, хоть выжимай, до колен набрались влаги штаны, отяжелели ботинки. Мокрота непривычна, но чудодейственно приятна. Санька не знает, только догадывается, что живительная ласковость возникла от соприкосновения с росой. Щедро, и прося лишь ценить дарованное, наделяет целительной силою росистое утро! Любо Саньке, как никогда, видеть его красоту, и стоит он на луговине с хворостиной и сумой на плече перед коровьим стадом, будто полководец перед войском, ожидая, когда пригонят своих бурёнок проспавшие срок бабы. Санька ещё их не знает.

Знает дядя Роман, потому он и маячит возле подножия Красной горы впереди стада, сдерживая его. Отпусти – засонливые бабы поднимут нестерпимую брань: такой-сякой, не мог подождать! Оставил корову без присмотра! А свяжись с ними – будет и того хуже. Во гневе не постесняются и плюнуть в лицо.

Засонливых хозяек Роман узнаёт издалека. Вот, подгоняя свою камлуху Зорьку, семенит, размахивая длинными обезьяньими руками, Полунька Мазулина, или просто Мазулиха. Семьёй не обременена, живёт с одним косоглазым сыном Сёмкой, а проводить скотину вовремя опаздывает частенько. Однажды Роман попытался усовестить, так Полунька, фуфыристо подбоченясь, говорит: «А те што, Ромаша, нельзя постоять у ворот? Подожди, когда подою! На то и пастухом называешься». Что ответить такой бабе? Лучше обойти стороной. Да сегодня обойдёшь, а завтра?..

Ещё одна, под стать Полуньке, плетётся – Сарка Ёжикова – Ежиха. Этой не угодить, даже если и подождать, пока копошится! Вроде кулёма кулёмой, а язык – не дай бог слушать. «Што чёртом уставился? – скажет, открыв калитку и узрев пастуха перед собою. – Не видела твою бородатую рожу?!»

Да ладно, на Ежихе свет божий не сошёлся… Санька, думает Роман, пока ещё ничего не знает ни о Мазулихе, ни о Ежихе. И нарочно говорить о них не надо. Поймёт сам, так ладно, не поймёт, так и не надо…

Не подходя близко, бабы пугнули бурёнок в стадо, постояли, приглядываясь к Саньке, и, перекрестившись, повернули домой.

* * *

Девица, постояв некоторое время, ничем не выдавая своего присутствия, окликнула:

– Здравствуй, милый пастушок!

Санька, вздрогнув, оглянулся – за спиной, улыбаясь, красуется незнакомка. Будто не шла она, шлёпая босыми ногами по холодной росе, а выросла в одно мгновенье вот тут, рядом – земля расступилась, и девица выпорхнула птичкой. Разве это не диво?! Диво, да ещё какое! Вовсе нежданное. Не верим, а вот так и рождаются сказки.

Опешил пастушок, растерялся, даже не сказал: «Здравствуй, добрая девица!» – только смотрит удивлёнными глазами, не находя слов.

– Ну, чё ты молчишь? Скажи чё-нибудь.

– Зачем ты пришла?

– Провожала Майку. Вон она, белоспинная, с прямыми рогами. Посмотри.

– Так она с самого утра в стаде. А тебя вот только увидел.

– Я долго ждала, пока не обернулся… Стоишь, как потерянный.

– С чего взяла?! Первый раз видишь, а говоришь.

– Не обижайся… Я не люблю тех, кто сердится. Может, тебе помочь надо? Я девушке, до тебя тут была, Тане, помогала.

– Мамке с отцом помогай… Мне не надо. Управлюсь сам. С дядей Романом.

– Потом… когда-нибудь.

– Ну, если?..

– А Таня – твоя сестра?

– Ага. Старшая, – Санька нахмурился. – Я хотел застать, а она ушла раньше срока.

– Её отправил дядя Роман, плакала – шибко по дому соскучилась.

– Плакса!.. А чё скучать – каждый день видишь новое – людей, деревья, птиц…

– О, какой любопытный!.. И в школу, поди, уж ходишь?

– А то как? Сейчас все ходят. Всем надо… Третий класс кончил. На одни «отлично».

– А я второй… Только одно «хорошо».

– Ну и валяй теперь в третий… Не мешай. Видишь: стадо пошло в гору… И мне надо!

Отойдя несколько шагов, оглянулся и крикнул:

– До встречи! – и попенял себе за то, что не спросил имя. – «Могла сказать и сама или спросить моё – тоже не догадалась. Не научили!..»

Дядя Роман переместился на задний план – стадо теперь пойдёт по знакомому месту, смотри лишь за тем, чтобы не разбрелось в стороны – и, подойдя к Саньке, спросил, какое дело привело к нему девчушку.

– А, говорит, провожала коровушку Майку да задержалась.

– Э-э, тут, Сань, какая-то хитринка! Её коровку взял от калитки, провожала мать Дора Семёновна. Знаю эту девушку – Даша. Бывало, ходила за стадом с Таней.

– Чудная! Чё ей дома нету занятья?

– От природы такая. Станет хорошей хозяйкой, – рассудил Роман. – И женой, и матерью.

День, как и полагал Роман по старой примете (утром была обильная роса), набирал жары. Яркий жгучий свет разъярённого солнца слепит глаза. Вяло склонили листву берёзы и осины. Стадо должно (ждёт не дождётся Санька!) сорваться на бег по левому склону пади к Ангаре. Пока ходит, щиплет обмякшую траву. Но уж если стронется, говорил дядя Роман, то не остановит никакая преграда – сломит, сомнёт! И с разбега кинется к воде, чтобы утолить жажду. Дядя Роман разведёт костёр, и пока кипятит чай, Санька посидит на берегу, наслаждаясь прохладой.

Голос вечности

О, вечный мир! Прими меня, дитя своё, навеки в тёплые объятья… Сидит пастушок на берегу Ангары, завороженный бесконечной её течью. К быстроводной реке, кажется, стекаются все живущие возле прибрежья голоса. Напомнит ли о себе безгнёздая кукушка, протрубит ли гортанную песню лесной голубь, промычит ли, вспомнив о своём теляти, корова или запоёт листвою берёза – всё примет в своё лоно река и унесёт в дальние неведомые края.

Полон Санька раздумий о жизни. Откуда он взялся? И зачем? Откуда – старики говорят, что дал Бог. Зачем – чтобы жить. А что такое жизнь сама? И хочется заглянуть, что будет завтра, послезавтра и когда закончится лето.

Роман позвал чаевать. Ел Санька с охотой, полудневная ходьба разожгла такой аппетит, что, не раздумывая, умял, запив чаем с молоком, пару яиц и пластик сала. Кусок куриного мяса оставил на паужин. Глядя на помощника, Роман радовался – раз ест жорко, то и будет работать не ленясь, станет держать в руках дело любое, а это самое главное в жизни всякого человека. Роман слышал, что какой-то большой учёный толкует, мол, человека создал труд. А Роман знает ещё и о том, что только честный труд – стержень здорового бытия. Ежели стержня этого нету или надломлен он – нету и настоящего человека – человек тогда сродни трухлявому дереву.

Бывает же, не сговариваясь, они сошлись сейчас в раздумье к одному. Дядя Роман молчит; когда ел, ни слова не проронил и, закончив, тоже помалкивает. Саньке стало интересно узнать, спросил:

– Дядь, а ты сейчас о чём думал?

– Да о чём?.. О чём ни думай – сходится всё к одному – к раздумью о жизни. Што да как есть и будет?

– Чудненько! – рассмеялся Санька. – Мы, дядь, с тобою будто сговорились. Я, когда сидел на берегу, тоже размечтался… Понимаешь, слово «жизнь» показалось таким огромным-преогромным, што мне стало аж страшно…

– Ты, Саня, шибко далеко убежал. Страшиться нечего: слово это и сама жизнь, в моём понятии, есть существо… Живёшь – значит, существуешь. Значит – ты есть… И будешь, сколь на роду написано.

– А потом?

– Потом?.. И потом жить будешь!

– Так люди умирают!..

– Не совсем – память о них остаётся…

– Так это што получается – жизнь как вроде переходит быть в смерти?

– Ну, оно так выходит… Было и будет…

– А што, дядь, тебе об этом в школе говорили?

– Сам так подумал, – Роман закурил трубку. – В школе я, Саня, не учился. Спросишь – пошто? Некогда было – с семи лет встал за соху – надо было хлеб добывать. Прошло до солдатской службы… А тут началась война с Германией. Три года провёл в окопах. Потом снова с хлебопашеством…

– Будь ты парнишкой в наше время, в школу пошёл бы. Сейчас все ходят. Обязаны по закону.

– Это хорошо. Грамотному прожить легче…

– И ты мог стать каким-нибудь начальником… Роман, к удивлению Саньки, сдержанно рассмеялся.

– А счас рази не начальник? – кивнул в сторону пёстробокого стада. – Ём, чтоб править, тож надо уметь. Побудешь со мной – научишься.

– Не, дядь, долго пастухом не буду – наскучит. Похожу ишо лета два-три – и хватит. Найду другое занятие…

Бык, видя, что стадо зашевелилось, вышел на тропу, ведущую к соседней пади Еловой. По этой пади он поведёт бурёнок на свежее пастбище.

Смертельная схватка

Выход к свежему пастбищу сначала по прибрежному редколесью, затем по Еловой, соседней с Осиновой, тенистой пади. Роман не пускал туда стадо два дня и, зная, что трава (пырей и овсяница, клевер и вязиль) подросла, ожидал сытный выпас. Доберутся коровки до богатого разнотравья, покружат на поляне – скатерти-самобранке – и на Красную гору, поближе к дому. Оно так бы и вышло – не окажись на равнине возле Еловой пади колхозный коровий гурт. Прибрежная луговина хороша для пастьбы и удобна для водопоя. Колхоз наладил здесь летний лагерь, и доярки с песнями приезжают на телегах утром и вечером доить коров. Пастух Гарма Балдаев, кривоногий, с редкими поседевшими усиками на широком смуглом лице шустрый бурят, обычно после обеда держал скот в дальнем от пади углу – знал, что близко сходиться гуртам нельзя. Перемешаются – греха не оберёшься. Сегодня как бес попутал. Сидит Гарма на высокой кочке, трубкой дымит. У ног в старых просмоленных ичигах – сума с харчем и туесок с самогоном. Весел Гарма – стадо пасётся послушно, умеет найти подход. Бабы судачат, что Гарма знает волшебное слово. Стоит ему махнуть хворостиной, и стадо, словно рота солдат по команде, двинется туда, куда надо. Сегодня Гарма подать сигнал опоздал… Хватился, когда быки, утробно мыча, ударились лбами. Дал маху и Роман – замешкался направить своё стадо в падь.

Санька прибежал к месту сражения в испуге. Боже мой! Быки стоят лоб в лоб в ярой страсти пересилить друг друга. Сильнее, кажется, артельский Май – теснит Санькиного Марта к откосу. Март уже лишился правого рога. Рана на передней лопатке. А не сдаётся, держит оборону крепко. В яром бешенстве осилить друг друга нипочём быкам ни собачий лай, ни угроза пастушеской тростью с кованым наконечником. Устали?! Нет, чуть отступив, сошлись с новой силой. Подбежать бы да разогнать! Ни Роман, ни Гарма не решаются. Не надо. Быки, натешась природной страстью, разойдутся сами. Но тревожится Санька – не пошла бы драка стадо на стадо. Пойдёт, если быки скомандуют… Санька в отчаянье машет хворостиной, а быки упираются пуще прежнего, и, видя, что они топчутся на краю обрыва, закричал:

– Куда лезете, глупые! Уп-падёте!..

И будто вняв тревожному голосу, как одобрению: вот так надо драться! – оба рогача друг за другом рухнули с обрыва на берег.

Смятение… Гарма мечется в бессилии:

– У-юй! Беда! Тюрьма будет!.. – и, стоя над откосом, стращая непослушных «хозяев» стада, хлещет бичом.

Между тем быки, опомнясь, поднялись на ноги и устало побрели по берегу в поисках места для выхода на равнину.

Когда стадо с побитым вожаком вышло на богатую разнотравьем поляну, Роман спросил:

– Боялся, Сань, глядя, как дерутся быки?

– Не шибко… А што же не поделили они?

– Тут хитрая штука. Должно, каждый охраняет своё стадо: наш Март – частных хозяев, Май – колхозных.

Санька, рассмеявшись, покрутил головой:

– А што быки понимают это?

– Видел: как-то чуют… от людей понятья набрались.

– Чудно в жизни бывает…

Отбитый рог Роман принёс показать, если кто спросит, почему Март ходит, вскидывая мордой в левую сторону. Но, к радости пастуха, в первые дни никто особого внимания на бычью особенность не обратил. Взбудоражились после того, как Март привалил за краснобокой коровой на подворье Сарки Ежихи. Сарке порадоваться бы, что её краснобокая, уже не молодая бурёнушка не останется яловой, а она (всяк при своём уме), увидев быка с отбитым рогом, понесла несусветное: «Марту рог откусив бис! Екий був красавчик! Теперь коровы ни взлюбут…»

Ведь знает баба, что вожатому коровьего стада не обязательно иметь крутые рога, был бы природный зов – и ладно. Да Сарке скучно жить без хулы, ставшей поводом для жарких разговоров.

Исповедь колдуньи

Вот так новость (не было такой со времени коллективизации) – природная бычья страсть вволюшку пободаться, не страшась обломать рога или покорёжить рёбра, стала поводом для разноликих разговоров. Затмившей наглухо другие стала весть об отбитом правом роге пороза Марта.

– Знаменье это, знаменье! – крестясь и глядя на бездонные небеса, голосит Полунька Мазулина. – Вот поглядите – беда нагрянет!

– Чё ты, сорока, ворожишь? – откликается подружка Сарка Ёжикова.

– Посмотришь… Пастух носит в сумке рог, моля, штоб держать в сохранности стадо, а оно может в одночасье сгинуть…

– Бредишь, Полушка! Как это оно всё может сгинуть?

– Как? А вот так – стоит стадо на берегу Ангары, на водопое – и вот, говорят, там, где у Байкала начинается река, лежит агромадный камень, называется Шаман… Ежли он сдвинется, то вода потопно рванётся по руслу и снесёт всё, чё есть на береге…

– Не городи, Полушка! – не соглашается Ежиха. – Будто после похмелья…

– Вспомянешь ишо меня.

Утолив жажду посудачить, бабы расходятся до следующей встречи.

На чужой роток не накинешь платок. Предсказатели, зная о том, что их занятие лишено здравого понятия, всё одно не унимались, и порой доходило до того, что всё село вставало на дыбы.

Самый злой промысел, де пороз с отломанным рогом никакого приплода не даст, стало быть, все поголовно калачинцы на год-два останутся без молока и мяса – относят к бабке Мавре. Она, мол, старая колдунья, нашла способ лишить покоя всех недругов, а заодно с ними и тех, кто ей не вредил. Больше некому – мстит за вымазанные смолою ворота, не зная толком, кто это сделал. Галдят недруги, грозя Мавре небесной карой, а толком тоже не знают, кто пустил дикую молву. Жгучая свара, встревожившая Романа, могла продолжаться ещё долго, не окажись пастухи в скором времени на постое в доме Мавры…

– Ах, милый хлопчик явивси! – стоит возле калитки Мавра, всплёскивая, словно птица крыльями, руками. – И Роман Иванч! Пожалте, милыи, у хату.

– Пройдём, раз очередь постовать, – посматривая на Саньку, сказал Роман. – Он у меня главный – как скажет… Вчера не хотел.

– Що ж так? А, милый?

– У дяди Остапа лучше. Интересно рассказывает, как он был партизаном.

– Я, милый, тож многи сказок баю. Заслушаешься. И борщу варю, що не ел такива, – Мавра, вздохнув, замолкла – ждёт, что ответит Санька.

А Санька тем временем залюбовался ухоженной Мавриной усадьбой. Всё у бабки особенное, доселе невиданное. Дом называется хатой. У Саньки в Подкаменском домик тоже не красавец, но крыша драничная, не промокает. И стены бревенчатые, крепкие, сотню лет сохраняются. А хата? Говорят, вместо брёвен положена глина. И надо же – стоит хата, не падает! А крыша? Копна соломы! Чудно. Видно, в Калачном дождей не бывает? Да как не бывает? Погляди огород! Там, как на дрожжах, поднимается всякая грядка – морковь, лук батун и, на навозной подстилке, огурцы. А подсолнухов! Стоят, задрав головы к небу. А што в беленой хате? Манит неодолимая сила побывать. Мавра заворожила?! «Околдовала, – думает Санька, – старая ведьма! Зря што ли говорят?!» Не пойдёт в хату Санька – там, наверно, живут злые духи, утащат в свою берлогу…

– Шо, милый, задумавси? Вспомнив о мамке с тятькой? – воркуя, наклонилась над взъерошенной головой Мавра.

– Ага-а, – слукавил хлопчик.

– Не скучай, милый. Пийде до хаты, в хате буде свитло, – и взяла за руку.

Не хватило смелости отказаться, и, переступив низкий порог распахнутой двери, оказался Санька в сказочном тереме. На стене в переднем углу – большая икона Богородицы, и лик её такой приветливый, что показалось, будто Санька услышал: «Проходи, мальчик – будь благодарным гостем!» Дышит Санька щемящим грудь сладостным ароматом сушёных трав. Собрала их Мавра, наверно, там, куда скот пасти не гоняют. На земляном полу – пружинящий травяной ковёр. Санька видел у бабушки Прасковьи красивые домотканые половики – нравилось бегать по ним босиком. А у Мавры (вон што придумала!) половик травяной и тоже, как снопики сухого разнотравья по углам хаты, благоухает.

Роман, посидев в ограде, вошёл в хату, и Мавра поторопилась с ужином. Усадила пастухов за хлебосольно накрытый стол – поставила всё, что хранилось: огурцы и помидоры, копчёное сало и баранье мясо. Над столом держался соблазнительный запах налитого в алюминиевые тарелки борща. Хозяйка подала Роману Иванычу чарку черёмуховой настойки. Налила в гранёный стаканчик и себе.

Выпили и принялись за еду. Мавра заметила, что Санька стесняется, робко тянется к пище, съел всего-навсего несколько ломтиков огурца да пластик сала, а тарелки с борщом даже и не коснулся. Не ведома Саньке эта хохлацкая еда – борщ – обожает щи, похлёбку, пельмени. А борщ, раз варит, пусть и ест сама Мавра.

– Милый хлопчик, борщ-то попробуй, – просит встревоженная Мавра. – Походи-ка день-деньской – проголодавси.

Санька, притаив дыхание, взглянул на Мавру – беспокоится, словно родная мать. Не поешь борща – обидится, плохо накормит утром и в поле соберёт кое-как, отправив с полупустой сумой. Нет, на день надо, чтобы Мавра дала пищу крепкую и вдоволь. Так лучше поесть борща вот сейчас, когда от всей души просит хозяйка. Красиво раскрашенная деревянная ложка рядом, протяни руку, не поленись!

– Попробувай, попробувай, милый! – повторила Мавра. Обещала – пусть… Мавра знает, что такой еды хлопчик не видывал, потому что приготовлена по рецепту, о котором в Калачном мало кто ведает.

Взял Санька красивую деревянную ложку и, скоро работая ею, тарелку опорожнил.

– Спасибо, тётя Мавра! – скуповат на откровения Санька, а похвалил.

– Расти здоровый да счастливый! – рассиялась Мавра улыбчивым лицом.

Отозвался и Роман Иваныч:

– Ну, Мавра Федотовна, удивила ты нас – поужинали, как на пиру в царском дворце!

Мавра, посмеиваясь, махнула рукой – чем удивлять-то? Привычное бабье дело приветить гостя! Отблагодарит когда-нибудь. Это гора с горою не сходятся, а для человека мир всегда тесен.

Мавра овдовела на втором году замужества. Накануне Рождества Ларион поехал на базар в ближний шахтёрский город продать два мешка пшеничной муки и стегно говяжьего мяса. Ждёт молодуха, тоскуя, мужа с подарками да какой-то суммой денег. Уж поздний вечер – пора бы и приехать. Подвода, прислушалась, приткнулась к воротам в полночь. Вышла встречать – на пустых санях в тулупе, уткнувшись лицом в солому, Ларион. Окликнула – молчит. Мёртв!.. Спустя недели три, после многократных напоминаний, Мавруше сказали, что смерть наступила в результате переохлаждения. И ни слова о том, что сталось с поклажей – от продажи у Лариона не оказалось ни полушки.

Наплакалась Маврушка (и откуда набралось столько слёз!), да решила, что слезами горю не поможешь. Беду скрадывала неустанной работой. Соседи удивлялись, как успевает и в колхозе слыть не последней и ладить всё по уму на личном подворье. Да взбесились от лютой зависти, Бог им судья, сплетницы Полунька Мазулина да Сарка Ёжикова…

Сегодня Мавра Федотовна уж и не припомнит, когда было с нею такое, полна чувства блаженной радости. Ещё вчера тосковала сиротливой кукушкой, думая, что божий свет затмился, а, погляди ты, озарило. Нет и будто не было никогда на душе печали…

И совсем не хотела Мавра утомлять воспоминаниями. Да выпадет ли ещё такой случай, когда будут в хате такие добрые люди – пастух Роман Иваныч и его помощник Санька Костров? Упустить момент побоялась. И услышали, не торопясь на ночлег, гости Маврину исповедь. Вся от сердца, вся к месту… Насторожился Санька, навострил чуткие уши. Не слышал он до сей поры, с каким душевным настроем стали жить вольные от природы селяне сообща. Сообща пахать землю, сеять и убирать урожай, сообща держать скотину на общественном дворе.

У Мавры, к той поре, когда началась коллективизация, уже овдовевшей, идти в колхоз большого желания не было. Кормит, одевает себя со своего подворья – другого и не нужно. От добра добра не ищут! Что будет делать в колхозе Мавра, привыкшая к своей коровёнке и к своему огороду? А председатель, такой обходительный, весёлый, посмеиваясь, говорит: «У тебя, Мавруша, огород будет не в два аршина, а в десятки гектаров. И целая бригада женщин-огородниц!»

– Так вот и объявилась начальницей, знать, бригадиром овощеводческой бригады. Дела наладились. Урожай берём богатый! Нас хвалят – не нахвалятся. В Москве на выставке побывали, золотую медаль получила…

Мавра, словно кто ей шепнул на ухо: «Хватит, голубушка, тешиться!» – умолкла. И Санька заметил – по её смуглой щеке соскользнула слеза. Моргнул усом, недоумевая, и Роман Иваныч – на каком же крутом изгибе Мавра Федотовна оборвала рассказ? Не узнать – всё одно, что видеть свою рубашку с одним рукавом, зная, что другой оторвали. Рассказывать дальше или нет – дело хозяйское. Но, видно, тем и жива душа, что благословенна правдой. И движимая ею, она спросила, не устали ли слушать гости – время к полночи, пора отдыхать.

– Говори, тёть Мавра… Интересно! А дядя Роман, если устал, пусть ложится, – настроил Санька.

И опять, будто ранним утром певунья синичка, Мавра встрепенулась.

– Потемнел свет белый – рано загорелась, да скоро потухла зоренька. Покатилась тяжким камнем под крутую горушку… Работала, не ленясь, наравне с бабоньками помоложе, но всё, видно, до поры до времени, старалась отплатить долг за награды. Совсем забыла, здоровье беречь надо, его за деньги не купишь – и подхватила болезнь. Занемели, как деревянные, руки и ноги. Лежу на печке колодой в тревоге – что ж будет-то, ежли навек останусь калекой? До врачей в город далеко, да было бы и близко, так не добраться; местный фельдшер совсем молодая девчонка, мало смыслит в болезнях. Сама как-то догадалась, должно, надоумил ангел-спаситель – париться в бане да купаться в настое целебных трав… Поднялась, да, видно, не на радость злым людям. Пошли по селу разговоры, мол, Мавра-то чо, без всякой подмоги сама себя избавила от смертной хвори. Другие, как только слягут, так и домовину заказывают. А она, гляньте-ка!.. И на подворье, да и в огороде завидный порядок. Откуда чо берётся? Шаманит!.. С детства колдовать научилась…

И осмелилась Мавра, взглянув на Романа, спросить:

– Иванч, скажи – слыхал ли, как меня нарекают?

– Как окрестили – теперь Мавра Федотовна. Как больше ишо могут?

– Ой, Иванч, раз не слышал – лучше не спрашивать. Легче самой сказать, как знаю, – и выпалила из стонущей груди чужеродное слово.

– Напрасно, Мавра Федотовна, глаголят так. Не верь! – задумчиво качает головою Роман Иваныч. – Наветы из зависти да от злобы. Ими злые люди хотят навредить другим, да сами себе беду кличут.

– Нашлось разумное слово, – подняла Мавра совсем было сникшую голову. – Так и есть, Иванч. Тем, кто злобствует и завидует, Господь не благоволит.

– И не надо.

– Господи! – просит Мавра. – Прости им, длиннохвостым сорокам, Мазулихе и Ежихе, за грехи тяжкие. Это они в страсти греховной разносят по селу жуткую нечисть. Пал у Надьки Каперовой бычок. Пал от истощения, не кормила, не поила, сама зельем заливала глотку. Мазулихе с Ежихой дайся! – понесли: Мавра прошла по улице, заглянула во двор, нашептала. И вот те на! Животинки нету! Не уродили у кого грядки, сплоховала хозяйка – виновата Мавра: сглазила! У самой грядки, как на дрожжах, пухнут, а душеньку, если видит хорошее у других, гложет зависть… Побывал у Мавры, прося помочь, чтоб не обижалась жинка, какой-то мужичок, – был любовник. И опять полетели сороки, разнося новую весть. А на Мавриных воротах, к утехе злонравных, появляются дегтярные росписи – знак того, что живёт, мол, здесь любвеобильная женщина…

Но страшно Мавре подумать, что уйдёт в мир иной (срок всё равно когда-то придёт!) невинной грешницей.

– Надо поговорить с народом, – сказал, подумав, Роман Иваныч. – Не все же в Калачном такие, как Мазулиха да Ежиха. Больше-то добрых. Вот пусть и скажут…

– Да где кто скажет?

– На сходе. Соберутся и скажут. Сама-то прийти не против?

– Да я, Иванч, хоть в пекло, лишь бы от наветов очистить измученную душу.

Не пастушье это дело – разрешать людские споры – есть местная власть, есть колхозное управление, им видеть и знать, чтоб люди жили в согласии. Но скажет пастух, по рукам не ударят, что негоже молчать, когда разрывается сердце, слыша злодейские вопли.

Стали готовиться ко сну. Постель пастухам Мавра наладила в сенцах – пусть спят на вольном воздухе здоровым сном. Роман Иваныч ушёл, а Саньку попросила задержаться.

– Я те на добрый сон скажу чудную байку, хлопчик, – гладит по головке. – Що, послушаешь?

– Ага…

– Так увсякий вечер, гладя мине по голове, ворковала моя бабушка Агрофена… Лицанько-полицанько, где було? – На меленке. – Що робили? – Кросна ткали. – Що зробыли? – Кусок сала. – Где то сало? – Кошка покрала. – Где та кошка? – Под пол убежала. – Где тот подпол? – Вода залила. – Где та вода? – Волы попили. – Где те волы? – Черви поисточили. – Где те черви? – Куры поклевали. – Где эти куры? – За море поулетали. – Где это море? – Цветами заросло. – Где эти цветы? – Девки порвали. – Где эти девки? – Замуж повыдавали… Кто сказку слушав, тому Боже пошлёт короб радости… Спокойной ночи, милый хлопчик!

Горькая встреча

С располоху Мавра растерялась – кого Бог послал? Стоит, не верит своим глазам – у калитки человек в милицейской форме, которого видела по весне мельком возле колхозной конторы и узнала потом, что это сам районный начальник Левон Авдеич Чуркин. Тогда, слышала, расследовал факт кражи из колхозного хранилища семенной пшеницы. А какая холера привела его на Маврино подворье? Не отпугнёшь! Пришёл, значит, надо. И калитку, раз открыла, не запрёшь. Попросила войти в ограду. Левон Авдеич объясняет, мол, в милицию пришло письмо, в котором называются примеры противозаконных действий со стороны гражданки Мавры Федотовны Горовец, что сия гражданка всякими наговорами-заклинаниями наводит ужас на людей, тем самым разлагает их трудовую дисциплину, а вдобавок к этому ещё и, привечая мужичков, гонит самогон.

Вот те, голубка, и сон в руку – видела минувшей ночью, уже на утренней заре, что собирает на Ягодной поляне клубнику. Увлеклась – ягодка спелая да крупная, лукошко наберёт скоро – и домой. И вдруг слышит храп. Огляделась – неподалёку большой кабан, крючья-клыки выворотил на морду, дыбом по всей спине жёлтая щетина. Сердце дрогнуло: зверь же совсем рядом! Машет руками: уходи! Що те надо? Стоит, похрюкивает. Не добрав лукошко, Мавра поторопилась домой…

Зорким оком Левон Авдеич оглядел подворье. Понравилось – всё прибрано, всё на месте. В огороде буйствует овощами всякая грядка. По ограде важно бродит рогатый бычок. Вот те баба! Не у всякого мужика хватит усердья так содержать хозяйство.

Между тем, пока хозяйка пытается понять, Левон Авдеич решил, с чего начнёт привычное дело. Он не любит ходить вокруг да около (право дано большое), и попробуй только возразить – будто невзначай тронет рукою блестящую коричневую кобуру – взял быка за рога. Спросил строго:

– Мавра Федотовна, не таите… Ворожите-колдуете?

– Ворожу-колдую…

– То-то и оно… Видно – в огороде, будто не в Сибири, а где-то на юге, всякая зелень ширится. Скажи наговор – хочу послушать…

– Що наговор? Его всяк знае – встаю утром пораньше да спать иду попозже. Смотрю, чему що треба. Вот який и наговор. А що гуторят, так то и е злая хула. Яко плесень в глухом подполе. Кто депешу-то наскрябав – скажете?

– Не положено. Чтоб не разжигать ссору между людьми.

– Екой порядок? Бачить хулу – бачь, а знать того, кто вре бесстыдно – нема. Що так жить-быть будем и дале?

– Не скажу, потому што не знаю.

– Екий начальник, ежли… – заикнулась Мавра, поглядев на Левона Авдеича.

– Я маленький начальник, Мавра Федотовна, – тихо сказал Левон. – А то, о чём спрашиваете меня, знают большие…

После короткой паузы Мавра спросила:

– А про Володимира Самуиловича, Егория Подкову да Гришку Седельца бумага глаголит? Що поумирали от мени?

– Сказано…

– И то хула страшняя! Сами се смерть накликали. Во зле сгорели своём. Смертное зло причинить мени шибко хотели. Не приняла. Кто примет? Дума горькая их источила. Природа сущей правдой жива. Так было, так и будет всегда…

Левон Авдеич удивлённо пожал плечами – вон в даль какую заглянула баба! Повяжись – она и тебя уведёт за собою. Однако удержаться, как ни противился, не смог. И, осанясь (пусть видит, кто задаёт вопрос), спросил, где Мавра варит самогон.

– Да и где ж, милый, могу? – дивясь, всплеснула руками хозяйка.

– Хочу посмотреть. Пишут – в летней дощатке.

Повела Мавра любознательного гостя в летнюю кухоньку, давным-давно сколоченную из дранья. Драницы почернели, но, как и новые, дурманяще дышат сосновой смолью. Левон, чуткий нюхом, уловил ещё и слабый винный запах и спросил, откуда несёт. Из самовара? Стоит ведёрный пузач на лавке, кроме него никакой посуды нету, и хвалится, чем богат. Мавра накануне вечером, почуяло сердце, вылила в него остатки, пару литров черёмуховой настойки, чтоб лишний раз не вводить себя в грех. А, видно, не убереглась. Левон Авдеич – сыщик опытный, под землёй найдёт спрятанное. Подходит к самовару, стучит кулачком по боку – отзвук глухой, значит, кипятильник не пустой. Открыл кран – в стоявшую кружку потекло. Левон, улыбаясь, покачивает головой: попалась баба с поличным. Не отвертится! Составит акт, предъявит штраф, а то и передаст дело в суд… Как повелит сам себе, так и сделает, всё в его власти. Строго взглянул на Мавру: что – и теперь скажешь – ни при чём?! Нет, не открутишься! Пора отвечать.

– Давно бедокуришь?

– Случаем… На поминки мужа ставила. Трохи осталось.

– Крепка?

– Да ни, що квасу… спробуйте сами, штоб ведать – какая. Закусить принесу, – и Мавра, видя, что Левон шевелит весёлыми губами, поспешила в погреб. Принесла солёных огурцов, копчёного сала и четвертинку свежего калача. Поставила возле самовара. Подвинула табуретку. Садитесь, Левон Авдеич! Будьте гостем! Хоть и незваный, да чтимый.

Выпил Левон Авдеич стакан и, весело крякнув, сказал:

– Хороша!..

Мавра не поняла – её похвалил гость или выпитую настойку? – и спросила, не желает ли ещё: Бог любит троицу…

И затянуло мужика в омут – пьёт, хваля, стакан за стаканом да ест, будто с голодного мыса. Мавра в тревоге – что делать, не знает. Надо бы сказать: хвате, Авдеич! Що скажут, увидя, люди? Не поворачивается язык. Да будь что будет… Кончится зелье – сам поймёт, что пора восвояси. Не было печали, так черти накачали… Славе те Господи! Самовар опустел.

– С-с-спасибо, М-мавра Ф-фед-т-на, – напрягаясь, сказал Авдеич и, грузно поднявшись с табуретки, двинулся к выходу. Ему бы вздремнуть час-полтора – и, глядишь, хмель бы прошёл, а он, выйдя в ограду, с пьяных глаз наткнулся на кочерика (Мавра третий день не выпускала его в стадо – лечила пораненное копыто), и тот, любивший яро пободаться, пошёл в атаку. И давай лоб в лоб упираться. Не устоять Авдеичу против набравшего силу годовика – подкашиваются ноги, но всё ещё держится, когда ухватится за рога. Авдеич устал, а бычок только вошёл в раж, ему в радость бодать ослабевшего противника. Загнала Мавра разбойника в клеть, а сникшего гостя, спасая от позора, уговорила прилечь да проспаться.

…Солнце уже спряталось за Красную гору, когда пастухи пригнали стадо и пришли к Мавре ужинать. К приходу пастухов Левон Авдеич успел оклематься и с видом почтенного человека, не причастного к визиту на Маврино подворье, удалился.

Мавра, вздыхая, как теснимая неизбывным горем, рассказала Роману Иванычу о встрече с милицейским начальником. Хотела, чтоб отлегло на душе – камнем лежит тревога. Сегодня ещё ладно – покуролесил спьяна-то Левон, да, слава богу, невредим остался, а могло кончиться вовсе плохо, пропори ему кочерик живот или лиши глаза. Бычку позабавиться – начальник ты какой или бродяжка – всё одно. Обошлось, а чё завтра будет? Пошлёт этот Левон человека с прокурорской росписью – и поезжай, Мавра Федотовна, в неизвестные края. Слышно: приходят и уводят. Зачем?.. Куда?.. Никто не знает. И никто ничего не говорит – только одно на устах: прячут врагов народа, каких-то «трохтистов». Чудное слово «трохтисты»! И думает Мавра, что это появились на свет божий какие-то новые страшные люди и, может, они взаправду вредят.

– Що ж за таки человечи ти трохтисты, Роман Иванч, знамо?

Много не знал и Роман Иваныч, но объяснить попытался. Не важно, скажет ли, как говорят учёные, – пусть Мавра услышит, что молвит почтенный пастух, который был солдатом царской армии в Первой мировой войне, бился с немцем за Расею. Пусть услышит и успокоится.

– Чё те молвить, Маврина? – начал рассказ Роман Иваныч. – А вот чё. По истории слышал. Был у власти у Владимира Ильича, значит, у Ленина строгий революцинер Лев Троцкий. Много книг написал. И всё про революцию, мол, она пройдёт по всей земле. Сёдни в Расеи, завтра у французов, послезавтра в Китае и так дале. Везде сметут буржуев-эксплуататоров и установят, значит, власть народную. Ну, в Расеи, знать, получилось, установили. А дальше застопорилось. Не пошло. Не пришло, видать, время. А Троцкий, раз заядлый революцинер, стоит на своём, дескать, перелом надо двигать, под лежачий камень вода не течёт. Голоса резделились – одни «за», другие «против». Троцкого пригвоздили, мол, мутит бредовыми мыслями белый свет – враг народу! И пошло: врагами народу кличут и тех, кому Троцкий и во сне не снился… А какой из человека троцкист, если он, к примеру, пашет землю или в шахте, задыхаясь в пыли, добывает уголь?.. А Левон не грозил те арестом?

– Нема. Ушёл, ни слова не молвил.

– Так и будет. Шуметь не станет. Человек, надоть, не глупый – понимает, что всякие разговоры обернутся против него. Знай и повода, виня себя, не давай.

Мавра согласно кивнула и благодарно посмотрела на Романа Иваныча – пастух, а рассудил толково!

Санька сидел, присмирев – Мавра и дядя Роман ведут разговор от него далёкий, будто донесло ветром из-за крутых Саянских гор, – вмешиваться не надо. Но когда увидел, что тётка Мавра лицом хмура, понял, что её обидели. Дядя Роман – мудрый человек, сказал ей хорошие слова. И стало обидно, что сейчас Санька помочь не может…

Единоличник Ондрон Попельняк

Не окажись Санька в подпасках, разве узнал бы, как неоглядно огромна его Сибирь: иди от Подкаменского на все стороны, пройдёшь тридцать… пятьдесят вёрст, а дальше – всё та же бесконечная даль с горами, лесами и широкой долиной, по которой тысячи лет, не иссякая, течёт Ангара. Прошло каких-то пять дней, а увидел столько, что хватит писать сочинения на год-два, если, конечно, учительница Серафима Яковлевна будет задавать и читать. Напишет прежде, как в первый день в мелком березняке встретился с выводком тетеревят. Мать улетела, наверно, добывать детёнышам пищу, а они, юркие, в пёстреньком оперении, подняв головки на вытянутой шее, кружатся по полянке. Санька слышал, что тетёрки откладывают яйца и выводят потомство в потаённых местах на земле и, обрадовавшись, аж крикнул: «Тетерята!» Попытался поймать – не враг же! – да погладить пушистые крылышки – не тут-то было: мгновенно отбежали, насторожась защищаться… «Берегитесь! Недругов у вас много – собаки, волки, коршуны… А кто защитит, пока не летаете?» Мог бы Санька – поставит неподалёку балаган и будет сторожить, если дядя Роман согласится… Подумал так и, спохватившись, рассмеялся: далеко завела мысль шальная!.. И чудно – никто, кроме Саньки, так не подумает, потому что тетеревят не видел.

А кто держал в руках серенького зайчонка? Никто! А Санька держал. Сам прибежал. Кто поверит? Зайцы, завидя человека, дают такого стрекача – не успеешь моргнуть глазом, а он за три версты от тебя. А вот случилось так – стадо спускалось по Осиновой пади к водопою. Санька идёт позади по тропе с радостью скорой встречи с прохладой в тени заветной берёзы. Зайчонок – навстречу и уткнулся между ног. Санька, вздрогнув, остановился: что за чудо?! Взял зверька на руки: не вырывается! Дышит запальчиво и тревожно крутит ушами… Подбежал пёс Разбой, Санькин помощник. Это он напугал зайчонка. Погрозил Санька Разбою и отпустил зайку на волю – валяй, глупый, в своё царство! Набирайся силы да храбрости!

Бесконечна жизнь в показе чудностей. Только начало, а сколько впереди ещё будет!

Желанным гостем побывал Санька у двух приветливых хозяев. Сегодня встретится с третьим. Дяде Роману это привычно, а Саньке всё в новинку; ему даже пройти по заросшему жгучей крапивой возле покосившейся изгороди из жердей узкому переулку – и то диво!

Ондрона Попельняка, к кому скоро придут, Санька будто бы уже знает. Ещё в первое утро, проходя по главной набережной улице, обратил внимание на весёлый деревянный дом, на углу которого висел щиток со словами:

«Здесь живёт единоличник Ондрон Михеевич Попельняк»…

Странно! За что такое внимание? В Подкаменском ни на одном доме такого не видел. Странно! Да что морочить голову? Значит, заслужил человек – пусть всякий чужак из соседней деревушки, окажись прохожим в Калачном, увидев щиток, почешет затылок да про себя скажет: «Эко, який знак зрячий!» – и потом ещё долго, пока не попадёт на глаза что-то приметное другое, станет пытать себя без ответа – что человек сотворил, чтобы его почитали?..

Вот и Ондроново поместье – высокий дом на каменном фундаменте, окна большие, блестят чистыми стёклами, крыша – не как у Мавриной хатки соломенная – гладко лежат плотно одна к другой, желтея, тесины. У отделанных несомненно искусным мастером ворот – сам хозяин Ондрон Михеевич Попельняк. Здоровается за руку – сначала с дядей Романом, потом с Санькой. Вот мужик так мужик, не встречал Санька таких – богатырь, как Илья Муромец. Дядя Роман пред ним вроде лилипута. Громадный, а, погляди, какой приветливый! Саньке кажется, будто дядю Ондрона он видел на рисунке в книге. Только подпись под рисунком другая: «Запорожец Тарас Бульба». Почему не Ондрон Попельняк? Усы такие же – ниже подбородка висят две соломенные пряди. Высок, и плечи раздвинулись широко. Спросит Санька потом дядю Ондрона, не напутали ли книжники, подписав под его рисунком другую фамилию?

Вышла жена Ондрона Ирина, женщина с моложаво красивым лицом, русые косы лежат картинно на приоткрытой груди. Смотрит на пастухов и улыбается: пришли гостюшки! Ещё вчера, думала, придут. Уж больно хотелось поглядеть на бравого пастушка: слышала, что тридцать вёрст до Калачного шёл один-одинёшенек. Какой сметливый да расторопный! Спросила:

– По дому-то, сынок, не скучаешь?

– Иногда… если вспомню. Дома всегда лучше, – покрутил курносым носом. – Здесь тоже интересно… – сказал, чтобы не обидеть приветливых хозяев, чтобы не подумали плохо. Санька пришёл с добрым намерением помочь дяде Роману лучше управляться с большим стадом, а, значит, сделать доброе всем калачинцам.

Ирина, пригласив гостей в дом, спросила, не хотят ли поужинать. К столу всё готово – правда, на дворе уж густые сумерки, но много ли времени надо выпить стакан молока или чаю?

– Спасибо, хозяюшка, – сказал Роман Иваныч, думая, где отведут ночлег. – Поужинали у Мавры Федотовны.

Ночлег лучше в местечке под высокой крышей на жёсткой постели – с твёрдой лежанки легче вставать утром. Хозяйка настояла устроиться на двух кроватях в просторных сенях. Засыпая, Санька подумал о том, что завтрашний день должен быть интересным и весёлым – спросит дядю Ондрона, не родня ли, раз очень похож, Тарасу Бульбе, и почему называют единоличником? Воткнулось в голову колючкой это странное слово «единоличник». И кто придумал его? Сам дядя Ондрон или кто-то ушлый на придумки другой? Не затмили дневные хлопоты Санькино чаяние встретиться вечером с дядей Ондроном. И вот он – сидит на фигурной софе возле прорубленного в ограду окна, раскинув колени и гладя широкой ладонью правой руки пышные усы. Рядом на табуретках пастухи. Они, поужинав, остаток времени до сна готовы посвятить житейскому разговору.

В деревне не обходится без того, чтобы, прожив день, не посудачить, какое оставил на память событие.

– Што, Роман Иванч, со стадом было ладно? – спросил Ондрон, размышляя. – Слышно, горит саянская тайга – зверь бежит туда, где спокойно.

– Слава богу, пока не видели.

Ондрон, не виня пастухов, полюбопытствовал, как шёл бой быков. Роман рассказал. Расхохотался Ондрон, когда, услышав, представил картину: пёс, надрывно гавкая, мечется вокруг, раз кинулся разнять, да чуть не угодил под тяжёлое копыто Мая. И отступился.

– А чё нового в артели? – спросил Роман Иванович.

– Што нового? Новое это аль старое – хлебец растёт, стадо обчее полнится. Доярка Софья Пахомова да тракторист Константин Проскурин вернулись из Москвы, были на Выставке достижений народного хозяйства. Получили золотые медали.

– Это хорошо, что трудолюбивых колхозников ценят.

– Дак иначе нельзя – не цени, разбегутся!.. Санька, уловив момент, сказал:

– Вас, дядя Ондрон, тож в пример другим ставят – всяк, проходя, видит, кто живёт в этом доме.

Ондрон рассмеялся – взмахнули орлиными крыльями усы. Удивило Санькино любопытство – ему вся забава играть в городки да в лапту, а он норовит в разговор взрослых. Ну, коль уж тебе интересно, то дядя Ондрон расскажет такое, что помнить всю жизнь будешь.

– Хочешь послушать? – спросил Ондрон.

– Сказку?

– Быль-сказку.

Какой хлопец не согласится – сказка всякая, весёлая или грустная, трогает. А дядя Ондрон придумал ещё и быль-сказку – вроде «веришь – не веришь». Мало того, что дивит народ схожестью со знатным запорожцем, так ещё и быль-сказкой хвалится. Чудён дядя Ондрон!

– Вы Муравья моего видели? – спрашивает, хитро улыбаясь.

Санька ширит глаза и недоумённо пожимает плечами: какой муравей?

Откуда взяться? Муравьи – жители лесные.

– Да как же не увидеть?! – размахнул на всю Сибирь Ондрон руками. – В загороди за скотным двором Муравей мой – целая гора стоит у кормушки! Расхохотался Санька, смутив хозяйку – та подумала, что Ондрон затеял какую-то глупую игру, а он взялся рассказывать о своём работяге – верном воле. Всё у дяди Ондрона вроде бы как нарочито смешно. На удивленье носит усы Тараса Бульбы. Забавляет странной табличкой на красивом доме. А вот ещё додумался назвать крохотным муравьишкой громадного вола.

Обидно работяге! Каждый день возит фургон с тяжёлой поклажей – мильон мурашей не потянет, а кличут Муравей…

– Дак вот, – тряхнул Ондрон усом. – Вся история началась с Муравья. Верьте не верьте, а было. Роман-то Иванч знает, што было. Самое дивное и тревожное в жизни крестьянской – сходились в колхоз. Люди, будто вихрем подхваченные, мечутся, толком не зная, что делать. Вступать – больно расставаться, у кого есть, с животинкой, а не вступать – то ж как оторваться от мира и не смотреть, что деется вокруг. По селу шастают агитчики, все будто с одной умной головой, речистые, сулят будущим артельщикам златые горы. Кто не согласится, если даже дадут американский трактор «Фордзон»? Он один заменит на пахоте десяток волов, скроет вековые крестьянские межи. И повалили заявления с просьбой принять в коллективное хозяйство. Повели на общий двор скотину, полагая, что где ей быть – всё равно…

Ондрон прервал рассказ и, сдвинув на переносье смолевые брови, посмотрел на пастухов. Что тратить время на разговоры о свершившемся? Живут люди в колхозе. Уже попривыкли работать сообща. С полей, с фермы едут с песнями…

– А вы-то, дядя Ондрон, пошто от колхоза отшиблись? – спросил Санька.

– Не хотел, Саня, сторониться… Отвёл Муравья на общий двор. Привыкай, друг, к новой жизни!..

Не помогло и доброе напутствие. Стоило Ондрону уйти, как Муравей затосковал, уткнулся рогами в угол забора и стоит понурый. А потом начал буйствовать – корёжит кормушки, ломает изгородь. Не подходи – насмерть запорет! Отвёл Ондрон Муравья на своё подворье. И стал хозяйствовать по своему условию – вол в общем дворе быть не может, но будет работать в артели рядом с хозяином по обоюдному трудовому договору. Не друг артели Ондрон Попельняк, но и не враг: свободный крестьянин! И чтобы сказать о его особом положении, местная власть распорядилась установить знаковую рамку.

Ондрон догадывался, что табличку, как знак осуждения, выбрав время, когда хозяев не было дома, пригвоздил по указке начальства не кто-то другой, а клубный работник, беззлобный шутник Кеха Тютрин, но протестовать не стал. Ему даже понравилось быть на виду – смотрите, добрые люди, живёт тут не какой-то приблудный мужичонка, а природный пахарь.

Спустя года полтора председатель, видя непоколебимость Ондрона, спросил:

– Не пора ли, Ондрон Михеич, афишку-то снять?

– Мне она, Фомич, не мешает.

– Пример плохой другим подаёт. А тебе, вижу, душу тешит… Извини, ошиблись.

– Угадал: веселит. Будто я и в самом деле хозяин земли.

Хозяин не хозяин, а чтят мужика односельчане за бескорыстие. Вол его Муравей работает на общий котёл, а оплаты не требует – довольствуется, что вольным ходит с большим фургоном, каких в селе больше нету. Ондрон и гроша не берёт за то, что его породистый бык Март покрывает хозяйских бурёнок.

– Вот вся быль-сказка, – вздохнув, сказал Ондрон. – Пора отдыхать… Перед сном Санька вышел на улицу. Низкое чистое небо, оживая, мерцало звёздами. Кто породил их такое множество? И зачем? Хватило бы солнца да луны! Как и днём, синим огнём блистала Ангара. И какая награда, какая радость видеть этот чудно-таинственный мир!

Где-то на облюбованном местечке возле завалинки собрались парни и девчата. Играет гармошка, и слышны звонкие девичьи голоса. Сходить бы да послушать!

Живую картину молодецкого веселья увидел Санька уже во сне…

Весёлая гроза

Когда стадо, придя на разнотравную поляну, набросилось поедать свежий корм, Роман Иваныч заметил над Еловой падью синеватое облачко. Что-то запоздал утренний туман – поднялся в полдень! Неужели гроза собирается? Не должна бы сегодня: утро не предвещало. Да што ей, грозе, сама себе хозяйка, когда вздумает, тогда и разыграется. Попугать трусливых землян ей в потеху. Не тронула бы Саньку – в поле грозу под открытым небом парнишка не видел. Загремит, спрятаться негде. Говорить не надо, может, никакой грозы и не будет, повертится облачко над падью, потом спустится в речную долину и уплывёт, подхваченное течением. Нет, видит Роман, облачко, темнея, растёт. Синие кудели, сминаясь, наплывают и наплывают – и вот уже над всей падью повисла огромная чёрная туча.

Подбежал Санька. Увидел тучу и занемел от восторга: крокодил крокодилом! Голова – целая коряга, лапы – крючья, хвост – толстенная плеть…

– Дядь, видишь: туча!

– Давно стоит… Пусть… Можа, уйдёт в долину.

– А если к нам повернёт – што тогда?

– Повстречаемся. Вместе пойдём да разойдёмся.

– Бывало так?

– А што нет… И раньше, и ноне было. С Танюшей пережидали, как раз на этой поляне.

– Таня шибко боялась – девчонка?

– Да вроде нет. Виду не показывала.

– Она у нас смелая – бойче мальчишки.

Между тем западным краем туча повернула на поляну. Огненной змеёй блеснула молния, и следом, будто с неба на землю рухнул громадный камень, ударил гром. Туча вспенилась, и стал накрапывать дождь. Если разойдётся, то было бы лучше переждать ненастье на стойбище – там есть балаган, можно укрыться. Но стадо, лениво побродив, улеглось – ожидает, когда Март подаст голос подниматься.

Напрасно беспокоился Роман – в кою пору Санька предстал перед ним в серой накидке. Не страшен дождик – голова и спина покрыта… Роман даже удивился – откуда взялась накидка? Да разве не видел, что перед тем, как подниматься на Красную гору, принесла Даша. Послала её мать Дора Семёновна. Почуяла (солнце едва взошло, а такое жаркое) – быть грозе и послала девчонку помочь славному пастушку. Даша согласилась с радостью – вчера Саньку не видела и сегодня утром помешала мама – сама, жалея будить рано дочку, проводила корову в стадо.

Любо стоять под дождём в накидке и видеть, будто наяву, Дашу. Потешная девчонка! По луговине, роса не роса, заполошно носится босиком. Увидит – заворожит разговором. Да не пустяшными байками. Спроси о бабке Мавре или Ондроне Попельняке, да о ком хочешь – копнёт такое, будто стоит за её спиною, подсказывая, мудрый старец. Удивила даже Романа Иваныча, спрашивает однажды:

– Дядя Роман, скажите – вы Бога видели?

– Нет, не видел.

– Он што, невидимка? А наша учительница говорит, что никакого Бога нету. Его придумали богословы.

– Бог высоко на небе…

– А-а, потому и не видим…

Гроза разошлась во всю силушку. Санька, конечно, видывал грозы, но те разгуливали где-то далеко, наверное, за Саянскими горами, и больше ночью. А эта буйствует совсем рядом, над головой. Дядя Роман присел сбоку лежащего быка Марта и покуривает трубку, гроза его будто не трогает – привык. А Саньке любо смотреть, как, вспыхнув в бездонном небе, весело летят к земле огненные стрелы, и потом слышать скачущие по вершинам сосен гулкие раскаты грома. Бабушка Прасковья говорила, что гремит разъезжающий на огненной колеснице небожитель Илья-пророк. Взглянуть бы на него, грозного повелителя, да сказать, чтобы чересчур-то, пугая ребятишек, не грохотал. И вспомнил Санька про тетеревят и зайчонка. Где они, бедняги, спасаются от проливного дождя?

Последний порыв грома пропал над ангарской долиной. Был он короток, но его прощальное эхо, прячась в овражках, долго оставалось в Еловой пади.

Жажда правды

Прозрачен в своей повседневности деревенский житейский мир. И было чему Саньке дивиться. Минула половина отведённого пастушить срока, а узнал и наслушался всякого много. Что ни переулок, то и весть-новость. Да просто чудно – разносятся из края в край большого села молниеносно, хотя не видно, чтобы кто-то сновал по улице и призывал слушать. Приутихли вроде даже сверкучие сороки Ежиха с Мазулихой. А село гудит потревоженным ульем. Шибко любопытные бабы сгорают в догадках: что случилось с милицейским начальником Левоном Чуркиным на Маврином подворье? Говорят, напоила таким зельем, что мужик связался бодаться с кочериком и чуть не погиб. Что её обелять? Колдовала и колдует! Ворота исполосовали смолой, а она посмеивается: просмолённые простоят дольше!.. Не берёт Мавру никакая холера! Да какая возьмёт шаманку? Говорите, если язык чешется… Мазулиху с Ежихой, хоть брось в кипяток, не остановишь. Санька теперь знает о тётке Мавре больше, чем Мазулиха и Ежиха и другие сплетницы. Вот будет сход, так молвят с дядей Романом своё слово. И о тётке Мавре, и о потерявшем порозью стать быке Марте.

Пора бы об обломанном роге и забыть – пороз ходит в стаде, нюх бычий не потерял, а молва о том, что коровы останутся без приплода, не утихает. Пастуха склоняют на всех перекрёстках – не доглядел, а может, и нарочно устроил бойню Марта с вожаком колхозного стада и грозит бросить пастьбу – ищите пастуха другого, коль Роман Иваныч потерял доверие.

О сходе, что назначат, Санька слышал давно, но когда, узнал только сегодня утром. Идёт мимо колхозной конторы и видит на стене объявление:

«25 июня сего года созывается сход граждан с. Калачного.

Повестка: 1. Правда о Мавре Федотовне Горовец и о бычьем роге.

2. Прочее…

Приглашаются все желающие. Начало в 19 часов».

Объявление Саньку рассмешило. Сочинил, конечно, природный клоун Кеха Тютрин, клубный работник. Поручил председатель колхоза Никита Петрик, дескать, сход нужен по поводу всем известных разговоров о Мавре и пастушьих делах, остальное было во власти Кехи, знавшем, как привлечь народ к важному событию. И ведь будто советовался с всемогущим магом – написал два совершенно простых обиходных слова «о бычьем роге», а они оказались главными соблазнителями.

На сход, чего после коллективизации не было, собрались дружно и многолюдно. За столом, поставленным у конторского крыльца, – председатель артели Никита Фомич, высокий, крутоплечий мужчина лет сорока. На нём триковая косоворотка, собранная на пояснице розовым шёлковым пояском. Крутой лоб прикрывает русый кустистый чуб. Сесть за столом пригласили Мавру Федотовну и Романа Иваныча.

– Уважаемые земляки, – открывая сход, сказал председатель. – Село наполнено плохими слухами. Напоминать не буду – сами знаете… Пора разобраться – негоже, когда люди, таясь, поливают друг дружку, не знамо за што и про што. Говорите вот так – лицом к лицу. Кому слово?

Толпа колыхнулась в ожидании смелого оратора. Выходи, крой правду-матку. По переулкам-закоулкам шепчете, не боитесь? Прилюдно дрожат коленки!

– Прошу… Запрета никому нету. Не было и нету…

– Не скажи, Фомич, – подал из толпы голос Никанор Добробаба. – Кому-то, верно, нету, а кому и есть. Кто такие «стукачи»? Какая-то особая порода людей? Вот их слушают. А тому, кто сердцем чует правду, платок на роток…

– Где так?.. Тя просют – гутарь, – голос затерявшейся в толпе старушки.

– Не блуди вокругом да околь.

Задело гордого Никанора. Раздвинув толпу, вышел на обозренье к столу. Не держал камень за спиной, когда был партизаном в тылу Колчака, не держит и сейчас, зная, что правда не сегодня так завтра возьмёт свою силу.

– Хулу разносят две наши кумушки Полуня Мазулина и Сарка Ёжикова, – махнул Никанор в толпу рукой. – Вон они стоят под ручку и посмеиваются. Про меня наплели – будто ходил к бабе Мавре любовничать… Ходил! Токо совсем по другому делу. Спросите мою жинку – она врать не будет, зачем ходил…

Толпа оживилась. Послышались удивлённые голоса.

– Вот те на! Объявилось…

– Чё деется?!

– В амбар тёмный сплетниц! Хватит мутить воду!

Толпа колышется. Взгляни со стороны – люди, будто взялись крепко за руки и не хотят расходиться.

– Люди! Послушайте: это Полуня трясёт подолом, – крикнула Ежиха. – Ей не один Никанор бельмом на глазу.

– Ах ты сволочь! – вспенилась длинновязая Мазулиха. – Сама плетёшь, а… – и схватила низкорослую подружку за волосы. Трясёт, как конопляную кудельку.

Ежиха пытается ухватить Полуню за косы, но где там, Полуня высока, не достанешь…

Толпа, дав круг для чудного поединка, расступилась. Вот потеха. Любуйтесь! Ежихе досадно – никак не может уцепить Полуню за волосы. Достань

– повисла бы гирей и успокоилась. Но не всякому и не всегда доступно то, о чём страждет онемевшая душа.

Но кто-то из мужиков, омрачённый неприглядным зрелищем, зычно воскликнул:

– Бабоньки, вы што, сдурели?! Опомнитесь! Не позорьте село родное… И подбежавшие двое парней развели выбившихся из сил соперниц на стороны. Отдохните да послушайте, о чём пойдёт речь дальше.

Никита Фомич, вздохнув облегчённо, смахнул ладонью со лба капли пота. Слава те господи, одна загадка-молва осветилась. Теперь, может, сплетницы языки прикусят – дальше народ наводить тень на плетень не позволит, побаловались – хватит!

А вот ещё один клубочек намотан – не дают сплетни покоя Мавре Федотовне. С той поры, когда Мавра овдовела, повелось: что ни случись в Калачном, во всём виновата Мавра. Дошло совсем до смешного. Сходила в лес и принесла полную корзину крупной спелой клубники. Где набрала? Другие бабы идут с пустой корзиной – нет нынче ягод, лето засушливое! Мавра находит, потому что колдует!.. А всё колдовство в том, что знает такое место, где ягодка родится в любое лето. Ходила-ходила однажды, блуждая по берёзовому пролеску, и набрела на поляну, где ягоды, охраняясь, прятались в траве, неприметные для других… Не утихает молва о посещении Мавриного подворья милицейским начальником Левоном Чуркиным. Не утихает, обрастая новыми подробностями. Было ли что на самом деле или придумали Мазулиха с Ежихой? Спрашивайте – Мавра Федотовна перед вами.

Никита Фомич зорким взглядом окинул толпу, притихшую в ожидании нового скандального дива. Молчок – шёпота даже не слышно. Люди будто оцепенели. Вот вам вся правда наяву, – перекликаются Ежиха с Мазулихой.

– Окинула Мавра колдовским взглядом толпу и заворожила. Но вот, постояв в раздумье, толпа шевельнулась – выскользнула из плотного окружения браволикая женщина в ярко-цветастой кофте с короткими рукавчиками, повязанная голубой косынкой – Устинья, жена Никанора. Баба на слово меткая, правдивая – что скажет про своего Никанора и Мавру?

– Тут мой Никанорушка коснулся семейной тайны, – заявила Устинья. – Я не хотела, чтоб о ней знали… Ну, раз коснулись, неча скрывать. Чё было, то было… Стал Никанорушка жаловаться на слабость. Не получается, как раньше бывало. Бьётся, бедняжка, изо всей силушки – не выходит…

– Ты о чём, Устя, головы людям морочишь? – громкий мужской голос из толпы: – Гутарь прямо!

– Всяк знат – о чём… Так вот… чё делать? Подвернулась к разговору Мавра Федотовна. Говорит этак уверенно – на всякую хворь природа запасла снадобье. Знать тока надо – какое. Мавра знат. Пообещала Никанору помочь. И ведь помогла!.. Не наговорами-заклинаниями – настоем какого-то целебного корешка! Вот и всё колдовство! А слухи бог весть о чём… – Устя закончила речь, довольная тем, что её люди слушали, кивая головами.

Мавра Федотовна перекрестилась: слава, Господи, – есть же на белом свете добрые люди! И зная, что про Левона Чуркина обязательно спросят, принялась рассказывать сама. Что хотела, то и молвила – что Левон по долгу своей ответственной службы приходил узнать, гонит ли она зловредный самогон. Никакого аппарата для этого запретного дела не нашёл, чему даже обрадовался (не надо бабу Мавру мучить допросом и заводить уголовное дело). За столом в летней кухоньке, выпивая ягодную настойку, сидел. Ну и что – какой мужик откажется выпить? Упоминать про кочерика и вовсе не хотела. Никто, кроме Мавры, не видел, как было – незачем и накликать на себя беду…

Слушали Мавру, не прерывая – утешила до поры до времени души любопытных.

И надо же, в эту минуту благоразумного согласия выскочил на круг пред народом пастушок Санька и, комкая слова, затараторил:

– Я тож скажу… Мне надо… О тётке Мавре. Она добрая. Всё у ней ладно. Умеет варить вкусный борщ. Знат интересну сказку… Боле её не ругайте! – выпалил и, как в кусты зайчонок, юркнул в толпу.

– Спасибо те, сынок! – перекрестившись, тихо молвила Мавра. – Дай бог те здоровья да счастья!..

Подивились люди Санькиной смелости и стали ожидать, что скажет Никита Фомич дальше. Собрался что-то поведать – уже держит, разглядывая и шевеля губами, в руках развёрнутую бумагу.

Толпа нетерпеливо пошатнулась – наговорились, пора расходиться по хатам. Да вот напасть – житейская история, которой в иное время не придали бы серьёзного внимания, стала предметом политического смысла. Накануне схода Никита Фомич получил из района депешу с указанием «разобраться и доложить по существу…». Разбираться надлежало с жалобой, подписанной безымянным «очевидцем».

– Слушайте, – сказал Никита Фомич и стал читать: – «Артельский пастух Гарма Балдаев и пастух частного стада Роман Иваныч организовали бой быков – одолела страсть увидеть, какой сильнее, колхозный или калачинский. Победил артельский бугай. Слава ему, а стало быть, и колхозному порядку!.. Но чему радоваться – что ни говори, а бычью драку пастухи затеяли для подрыва колхозного движения… Не это ли среди нас прячутся явные «враги народа»? Главный из них – царский солдат – и есть враг советского народа…»

Никита Фомич, положив крамольную бумагу на стол, оглядел онемевшую толпу. Ни шороха, ни звука – окаянная тишина! Никита Фомич, конечно, знал, что жалоба – бесподобная кляуза – сжечь да плюнуть, однако отвечать надо, доказывая её сущий бред. И право вынести приговор представил людям.

Роман Иваныч вынул из сумки рог и положил на стол. Прибрал с поля ярого сражения, будто кто сметливый подсказал хранить на случай, если станут досаждать укорами за недосмотр. Тогда пастух, показав обломок, хотя бы объяснит, что ничего столь вредного уж и нету, ибо бычья утрата день-деньской ходит рядом с хозяином. Роман Иваныч, тревожась, даже размышлял о том, нельзя ли злосчастный рог прикрепить к торчащему пеньком корню, о чём спрашивал ветеринара Герасима, но Герасим, хотя и был под хмельком, ответил твёрдо: ни в старинных, ни в новых книгах по этому делу указаний не видел…

Объясняет пастух, как случилось, что быки по своей природной воле вызвали небывалый переполох, что Гарма Балдаев, увлёкшись забавой, нарушил уговор не подходить в этот день со стадом близко к Еловой пади; что сам Роман, понадеявшись на собрата, тоже оплошал; и что, если люди его винят вплоть до объявления врагом народа, он готов уйти в отставку.

И, о боже, какой грозный поднялся тут шум, слившийся в один устрашающий голос. Люди в пылу жажды правды грозили жестокой расправой неизвестному им «очевидцу» и сокрушались, не видя его рядом. И какая радость – не нашлось глупца подлить в распылавшийся огонь масла!

Из толпы вырвался зычный голос:

– Земляки, простим тем, кто, живя правдой, ошибается… – говорил Остап Кацуба. – Не треба на виселицу тех, кто, творя доброе, оплошал. Можа, и те, кто нашёл врагов народа, тож заблуждаются, яко слепые котята… Гражданская война закончилась. И надобно россам жить в мире… Врагов народа, зрю сердцем, зробили ево враги, ибо сам народ быть врагом себе не рождён… Спасибо, що слухали.

– Браво, Остап! Браво!.. – понеслась со всех сторон гулкая здравица.

Санька стоял, прислушиваясь к ликующим голосам и думая о том, что его ждут дома мать с отцом, братишки Лёха с Николкой, сестрёнки Таня и Маша; что сегодня узнал много нового, чего не увидят его сверстники.

В сумерках, у черёмухового куста

Звонкое протяжное «ку-ку, ку-ку» Санька услышал, когда вошёл в переулок, взявший своё начало почти от самого крутосклонного ангарского берега и протянувшийся сажень на двадцать возле осевшего от старости плетня до хохлатого черёмухового куста. Откуда прилетела безгнездица? В экою-то пору! Вечером да ещё в деревне быть кукушке – неслыханное диво! Слышат её призывный голос чаще в начале лета.

Санька, чуть вздрогнув, остановился и поглядел вокруг – никакой птицы ни на плетне, ни на соломенной Мавриной хате. Уж не Мавра ли (поди, говорят не зря!) пугает своими причудами?

«Да що ж ты, милый, придумав? – будто слышит в ответ Санька. – Я ж тоби, яко мать родненькая»…

Загадочное кукуканье повторилось и, насторожившись, Санька уловил, что идёт оно от черёмухового куста. Подошёл и видит: на толстой сучковине сидит в белом платье девчонка. Дашутка? Она! Распустила, как русалка, длинные русые волосы. Утром носилась по луговине, размахивая косами с алыми лентами. Зачем распустила сейчас? Рада подичиться!

– Ты што это по кустам вздумала лазить? Не маленькая! – с видом строгого пастушка сказал Санька.

– Испугался?

– Чего пугаться-то? Не в тайге дремучей…

– А я подумала, што, как услышишь «ку-ку», побежишь к бабе Мавре спасаться.

– Нашла труса! Не зайчонок… Я в грозу ничё не боялся. Над головой – молнии, гром, а мне смотреть на всё любо. Ты-то в грозу, наверно, пряталась под одеялом, а я вот так… Слезай! Раз встретились, скоро стемнеет, никто не увидит – поговорим. А то, может, больше не удастся – скоро пойду домой. Противиться Даша не стала, Саня подал руку, и она увёртливой козочкой спрыгнула на землю. В радостном испуге дрогнуло Санькино сердце – никогда ещё не стояла с ним рядом, держась за руку, ни одна девчонка. Подбегали в играх, не дотрагиваясь, и у него не возникало желания быть поближе – што же случилось сейчас? Хочется понять, но мысль такая радостная и светлая, едва родившись, улетела куда-то в бездонную даль и возвращается оттуда похожим на Дашин голос весёлым эхом. И опалило оно ребяческую душу несказанно ласковым и живительным чувством…

– Чё задумался, пастушок? – спросила Даша. – Пришёл такой смелый и вдруг загрустил.

– Да так… просто.

– Хочешь, я стихи прочитаю. Про тебя сочинила.

– Ого! Вот новость… стихотворка явилась! Стихи пишут Кольцовы, Никитины, ну и Пушкины…

– Не веришь?.. Послушай:

Саня-Саня, пастушок,

Не гуди рано в рожок.

Просыпаться не хочу.

Не тревожь меня – прошу…

Помолчала и, глядя на Саньку, добавила:

– Приходи хлебать лапшу… – Сказала и тихонько, словно смешок таится глубоко, рассмеялась: – Про лапшу, знаю, скажешь: глупо! Но зато правда… Я лгать не умею.

«В её распахнутой душе, – подумал Санька, – поселилась какая-то вечная загадка – её не скоро откроешь, может понадобиться вся жизнь, и всю жизнь она будет пленять своим таинством…»

И верно, Даша, ничуть не стесняясь, стала рассказывать, и, казалось, откровениям конца не будет, обо всём, что накопила… Ну, разве это не диво, что читать и писать научилась задолго до школы. Мать страшно удивилась, когда четырёхлетняя дочь после игры в прятки с соседскими ребятишками прибежала домой с книгой сказок. «Откуда?» – «Из библиотеки…» – «Раноставная, будто родилась в руках с книжкой…»

Боже, храни! Всё-то ей интересно, всё узнать хочет. Зачем ей Подкаменское? Ну, пусть там живёт Санька… Она не была и, может, не побывает, а всё одно спрашивает, какие там дома, деревянные или слепленные, как у бабы Мавры, из глины? Далеко ли от Подкаменского большой город Иркутск, где, слышала, совсем недавно построили на Ангаре красивый мост… Что знает Санька (он-то должен знать, потому что живёт поближе) о сказочном Байкале… Удивила молвой о чудо-мельнице, построенной на протоке меж двух ангарских островов. Говорят о ней, удивляясь и восхищаясь… – побывать бы!.. А знает ли Санька старинные песни, какие поют сегодня взрослые и то редко, только по большим праздникам? Дашуня знает – не отказывайся, послушай. Тебе понравится…

Сонце низенько, вечор близенько,

Cпешу до тебе, лечу до тебе,

Моё серденько!..

Ой, як я прийду, тебе не застану, —

Згорну рученьки,

Згорну бэленьки —

Та й нежив я стану…

– Скушновата, – заметил Санька с видом знатока. – Люблю повеселее.

– А вот… слушай:

Стоить гора высокая

Попид горою гай, гай…

Зэленый гай, густэсенький,

Нэначе справди рай!

Пид гаем вьется риченька,

Як скло вода блестить,

Долыною зэленою

Кудысь вона бижыть.

Край берега, у затышку

Привьязани човны,

А три верби схилилися,

Мов журяться воны.

Шо пройде красне литечко,

Повиють холода,

Осыплэтся их лыстячко

И понесэ вода…

Журюсь и я над ричкою,

Бижить вона, шумыть,

А в мэне биднэ сердэнько

И млие, и болыть.

Болыть воно та журыться,

Шо вэрнеться весна,

А молодисть не вэрнеться,

Не вэрнеться вона!

– Эта песня, Даша, умна и красива, – задумчиво покачав головой, сказал Санька. – Ты молодец, Даша! А я песен не знаю…

– Не беда… Захочешь – узнаешь. Слышала, одна цыганка говорила: «А, дорогой, если захочешь, то на гору вскочишь, а не захочешь, то и под гору не сойдёшь».

Санька рассмеялся – умная поговорка. Цыганок слушай – не переслушаешь. Они тебе нагадают златые горы, а уйдёшь, если што было, с пустым гомонком. Дашутка, попроси, споёт не только русские да украинские, а даже татарские и бурятские песни. Наслушалась материнового пения, когда та напевала зимними вечерами, сидя у камина за прялкой.

– Тебе рассказать былину про горькое яблоко? – не веря, что Даша согласится, спросил Санька.

– Горьких яблок не бывает!

– В Подкаменское привозили… Мы с братом Кольшей покупали.

– Наверно, вас обманули… Забавно – горькое яблоко?.. Ну, расскажи, – насторожилась Дашутка слушать.

– Скопили мы с Кольшей серебрушек и пошли в сельповский магазин. А што купить и не знаем. Што-то надо – и вся забота… Магазин на возвышенном месте, с высоким крыльцом, бывший купца Пашкова. Заходим, будто взаправдашние покупатели. Хочется какого-нибудь фрукта, сроду не пробовали. А вот и попали на глаза жёлтые колобки – не иначе какой-то фрукт, может, даже желанное яблоко. Денег хватило на один колобок покупки. Откусываю первый – во рту загорчило, будто огнём опалило. Не говоря ни слова, передаю колобок Кольше, тот, откусив, сморщился: купили отраву? Да не может быть! Бросаем колобок через ворота в сельповскую ограду – ешьте сами! А колобок по наклонной площадке из подворотни скатился к нам. Ещё пуляем – опять у наших ног. Хотели – ешьте! Третий раз, видно, попал в канавку – застрял.

– А я догадалась, што вы купили! – воскликнула Дашутка. – Лимон!.. Угадала?

– Ага…

– Пастушком тебе нравится?

– Нравится не нравится – надо… У нас семья большая, помогать надо. Заработаю, тогда куплю настоящих яблок.

– Желаю, чтоб много-много…

Даше радость сподобиться в суждениях наравне со взрослыми… Мама Дора Семёновна отговаривает старшего сына Николку идти на войну с японцами. Николка совсем ещё молод – какая война?! Попадёт под первую пулю. Не унимается храбрый парень. Жжёт сердце обида – отвернулась любимая девушка, прилипла к другому. Пусть знает, кого отвергла… Дашутка рядом с мамой. Жалко, если Николка, такой ласковый и внимательный, уедет. И, сдерживая слёзы, говорит: «Коленька, родной, послушай меня! На войне убивают… Если тебя убьют, я изведусь горькими слезами. Не уходи! Будь рядом со мной и с мамой…»

И вдруг, словно закружило вихрем, Даша спросила:

– А ты, Сань, дома с девчонками дружишь?

– Не…

– Пошто?

– Не знаю.

– Наверно, робеешь?

– Ага… Как-то страшусь прикоснуться – непривычно.

– Привыкать надо… – и будто жалея потерять случай, сказала: – А ты про любовь что-нибудь слышал?

– Говорят, а сам не видал…

Даша мило улыбнулась – вот он какой Саня, любовь, как яркий платок, хочет увидеть. Да она, кто-то мудрый молвил, приходит чувством, будто зарево вечной тайны.

– Все люди любят, – пожимая Санькину руку, сказала с придыханием Даша. – Полюбишь кого-нибудь и ты…

Растревожила Дашутка чистую Санькину душу, но светлая мечта сегодня казалась ему далёкой-далёкой…

* * *

Закукарекали первые петухи. Заголосили с короткими промежутками времени один за другим, будто на строевой перекличке солдаты. На чьём подворье веселье, Санька угадывает легко – бывал и видел задиристых драчунов, иных даже соблазнял подраться. Вот задиристо трубит, натужась, старый кочет на Маврином дворе. Сорвался, едва начав, молодой петушок Остапа Кацубы – щеня лает, на старших глядя. И сторожевой петушиный хор, обойдя всё село от края до края, замолк в ожидании нового срока… А на восточном ангарском берегу, над темнеющими в сумерках лесистыми сопками, уж махнула розовой метёлкой, осветив низкий край неба, утренняя заря. Прячутся, сторонясь её света, звёзды. Заря, хмелея от радости, разрастается и, охватив весь восточный горизонт розовым пламенем, окунается в Ангару. Повеселела, приветив желанную гостью, река…

Дашутка, вспугнутая заревом, спохватилась:

– Приду домой, а дома спросят: «Ты где же, доченька, была?» А я скажу: «В саду гуляла, цветочки аленьки рвала…»

И Даша, чуть коснувшись горячими губами Санькиной щеки, сорвалась с места и скоро пугливой ланью скрылась в утренних сумерках.

Чуден был вечер. Чудное наступило утро. Ночи как не бывало – потерялась! В памяти – черёмуховый куст и сидящая на суковине ликующая Дашутка…

Скоро уж и собирать на росистой луговине стадо, но чудно – спать Саньке не хочется. Выспится в балагане под волшебный шёпот заветной берёзы, когда придут на стойбище…

Рядом с человеком-волшебником

Этот воскресный день (был он по Санькиному рабочему календарю тридцатым) запомнится событиями, которым, расскажи, и поверит не всякий. Утром, провожая коров, встретились на луговине Мазулиха с Ежихой и давай, обнимаясь, целоваться, как давние неразлучные подруги. Стоявшая поодаль тётка Мавра, увидев дивную картину и повернувшись лицом на восток, перекрестилась. Кто видел это, подумает, что после сельского схода в Калачном наступил долгожданный мир.

В полдень, когда стадо паслось в перелеске, возле знаменитой борозды, впервые проложенной трактором, где Санька оказался тоже впервые, он увидел заросшее высокой ветвистой травою поле. Стоят рядом два приметно оформленных щита с надписями. Надпись на первом гласит: «Здесь 20 июня 1929 года тракторист Фёдор Исаков на тракторе «Фордзон» проложил первую колхозную борозду»… На другом: «Опытное поле учёного П.Л. Гончарова». Про «Фордзон» Саньке понятно – дали колхозу трактор. Радости нет предела… Молодой тракторист Федя Исаков под возгласы ликующей толпы на тракторе с трёхлемешным плугом прокладывает глубокую борозду. А что за опытное поле учёного Гончарова? Зачем оно тут? Санька не знает, да узнать особого желания нету – что забивать голову пустяками?

Пока пастушок рассуждал, стадо накинулось было на ярко-зелёную траву.

– Отгоняй, Сань, отгоняй! – кричит дядя Роман. – Туды нельзя!

Почему же нельзя? Корм-то отменный! Наедятся коровушки вдоволь и на радость хозяюшкам прибавят вкусного молочка. Но раз дядя Роман подпускать стадо к красивому полю не велит, значит, оно какое-то особенное. Допытываться сразу не стал, а после скоро и забыл – ну, видел поле с пышным травостоем, и что особенного? – пусть все видят да любуются…

А на стойбище удивила змея. Санька, с полчаса полежав в балагане, ушёл на берег порыбачить. Ельцы на свежих кузнечиков брались хватко. Не заметив, сколь прошло времени, выбросил десятка полтора и пошёл к костру жарить. Взглянул на балаган, а с перекладины, подняв точёную голову, уставилась змея. Обомлел Санька, стоит недвижимо, не зная, что делать. Потом замахал руками, дескать, уползай, заблудилась што ли, никто тебя, кусачую, сюда не просил. А змеюга, слушая, уходить не торопится и, кажется, будто даже смеётся, ожидая от Саньки подарок. Дождёшься – возьмёт хворостину да пришибёт! Ага, нашёл простушку! Пока пастушок подглядел потяжелее хворостину, змея скрылась, словно тут же, возле балагана, провалилась сквозь землю.

Пришёл дядя Роман – отлучился добыть в ближнем прибрежном леске берёзовый корешок, чтобы смастерить новую трубку. Сообщение о появлении опасной гостьи не удивило.

– Показывалась мне эта хитрунья, раза два, вот, как ты, видел, – сказал дядя Роман, выбирая из-под пепла живой уголёк, чтобы разжечь трубку. – Посмотрит да и уползает в свою обитель… Наверно, это хитроглазый уж, а не ядовитый змей. Уж, говорят, даже припадает к коровьему вымени добыть молочка.

– У, какой хитрец! То он и быстро скрывается, штоб не убили, – сгоняя остатки страха, сказал Санька и принялся зажаривать на ожившем костре ельцов.

Водимый дядей Романом, к исходу четвёртой недели Санька обошёл подворий пятнадцать. Интересно было впервые посмотреть на дома, хозяйственные постройки, послушать речи хозяев.

Дома, большей частью из выстоявшегося сосняка, особо не отличались друг от друга изящной отделкой. Зато село обрело славу хлебного края. Шли и идут сюда люди за милостыней и с желанием поселиться на жительство. И что ни подворье, то и прозвище – без него хозяин вроде не хозяин, подворье не подворье. Прозвище, как богатое состояние, затмевая иной раз природное имя, передаётся по наследству… Вот вам Мутины – Безруковские – пошло от того, что хозяину оторвало руку молотилкой; Сарган – Турусановские – потому что хозяева большие мастера на досужие разговоры, турусы разводят… И так – всем сёстрам по серёжкам…

Сегодня пастухам предстояло идти на ночлег к председателю колхоза Никите Фомичу Петрику. Встречу в его доме Санька, стыдясь показаться в полинявшей добела ситцевой рубашке и обшарпанных ботинках, ожидал с беспокойством. Приходила даже мысль о том, что лучше ему не ходить, пусть явится дядя Роман один, а Санька побудет у дальней материной родственницы Насти Серёдкиной. Но дядя Роман сказал, что обходить неудобно – хозяева настроились пастухов принимать и могут обидеться, если обойдут стороной.

Солнце только что спряталось за Красную гору, когда они подошли к председательской усадьбе. Дядя Роман присел на крашеную лавочку возле тоже покрашенной тесовой калитки, а Санька, отступив на два-три шага, стал рассматривать дом. Конечно, председателю молодого, но уже овеянного славой колхоза, негоже было бы ютиться в хохлацкой мазанке. Сам строил или поселился в кулацкий готовый? Как бы то ни было – дом всё одно красовался нарядом, как бравый жених перед свадьбой… Вышла молодая красивая женщина в нарядном сарафане и, назвав себя Марьей Дмитриевной, попросила пастухов подождать хозяина в доме.

– Спасибо, хозяюшка. Побудем здеся, – польщённый вниманием, ответил Роман Иваныч и закурил трубку.

Никита Фомич и незнакомый Роману представительный мужчина лет тридцати в льняном пиджаке с наружными карманами и светлых брюках подъехали на карем жеребчике, запряжённом в ладно сработанный тарантас на мягком ходу. Летний загар и густые чёрные брови придавали лицу незнакомца иконообразный вид. Кучер, седобородый в триковом армячке старичок, весело подмигнув Роману Иванычу, отправился восвояси – кучерское дело такое, вовремя подать снаряженную подводу да чтоб в пути она была надёжной.

– Ну-с, друзья, прошу, – открыв калитку, сказал Никита Фомич. – Не стесняйтесь. Роман-то Иваныч бывал. А малый?.. Познакомимся. Правда, на сходе уже виделись. И зовут, слышал, Саней, но это мимоходом. Сёдни сойдёмся поближе. Так, пастушок?

– Ага, – робко ответил Санька.

– Этому рад будет и наш почтенный гость. Зовут его Пётр Лазаревич Гончаров… Имя звучное.

Вот он какой «П.Л. Гончаров», имя которого прочитал Санька на щитке возле опытного поля! Учёный! Хотел увидеть? Так посмотри! Загорелась жадная к новизне мальчишечья душа – разве когда в Подкаменском встретился бы с учёным – человеком-волшебником?

Гостей ожидал накрытый разными блюдами стол на просторной веранде. За едой Никита Фомич и почтенный гость время от времени заводили разговор об опытном поле. Председатель бывал там часто, последний раз – позавчера, и свои впечатления выдавал кратко и образно, что де люцерна выглядит отменно, испытание выдержит на отлично и непременно будет признана за сорт, в Приангарье ещё невиданный. Учёный при этих словах сдержанно улыбался и благодарил Никиту Фомича за содействие в работе, которая позволит колхозам, да и всем, кто держит скот, повысить его продуктивность в виде молока и мяса… Слушает пастушок, насторожившись, разговор старших, а в голове, толпясь, кружат и кружат смутные мысли. О чём-то загадочно тайном и далёком, думает Санька, толкует Пётр Лазаревич, а ему, похоже, невидимое представляется в зримой сути. Наверно, кто-нибудь подсказывает свыше, а он, исполнительный, делает…

– Надо было, – говорит учёный, – поставил перед собою цель – вывести морозоустойчивый, многолетний и дающий полноценные семена сорт люцерны. Думал об этом ещё в студенческие годы. Думал, потому что видел: в Восточной Сибири нет нужных ей сортов люцерны, а «чужие» малонадёжны. В иные годы они не дают сена, а о семенах и говорить нечего…

«Зорок был, рано познал, что «надо», – уловил Санька весёлую мысль, – и пошёл напролом».

– Знакомлюсь с документами… Основатель Тулунской опытной станции Виктор Евграфович Писарев говорит, что изучение трав началось в 1914 году. Для посева использовались завозные из Америки и европейской части России семена, но растения вымерзли… Свою люцерну Писарев вывел в 1923 году, но и она оказалась нестойкой к перезимовке… Значит, поиски надо продолжать!.. Обратил внимание на гибрид, полученный ещё моими предшественниками Звездкиной и Назаровой. Они скрещивали местный сорт люцерны из Аларского района с Камалинской из Красноярского края. Посчастливилось – он-то и стал исходным материалом для создания надёжного сорта… Моя «таёжная» благополучно переносит суровую зиму, богата белками и даёт полноценные семена…

Наступила пауза… Тишину огласил Санька:

– Дядь Петь, я видел вашу люцерну… спасал от потравы, а то бы… Мужики рассмеялись… Марья Дмитриевна подала пастушку стакан парного молока.

– Спасибо, Саня, за помощь… Вместе с тобой-то осенью возьмём богатый урожай.

В занятной беседе прошло часа полтора. Пётр Лазаревич, на то он и учёный, мог рассказывать ещё долго, но, зная, что вставать рано, всем на работу, пожелал спокойной ночи.

…Во сне Саньке явилась чудная картина: опытное поле, грохочет жатка – идёт уборка созревшей люцерны… Пётр Лазаревич насыпает в кулёк семян и, напутствуя, передаёт Саньке:

– Унесёшь домой в Подкаменское и посеешь… Соберёшь семена и опять в землю. И порадует тебя богатым урожаем большое-большое поле…

Потерянное солнце

Не ожидал пастушок – с Осиновского бугра, когда стадо уже спустилось на стойбище, на прибрежной меже увидел обращённую лицом к Ангаре девушку. Кто – издали не угадать. Наверно, Дашутка. Да што ей здесь делать? Даже в шутку не говорила, что когда-нибудь придёт. А другой девчонке быть на стойбище вообще никакого повода нету.

Санька спустился с бугра, прошёл мимо балагана и остановился позади гостьи. На ней ниже колен широкое платье в ярких узорах, цветастый платок – цыганка цыганкой! Оглянулась и ойкнула.

– Чё испугалась?

– Испугаешься – подкрался совсем не слышно…

– Да я шёл, как обычно… пугать не хотел. Это ты, Дашутка, о чём-то задумалась и не слышала…

– Может, и правда, – улыбнулась она. – Я стояла и наблюдала, как вода играет… Думала, што играют только люди. Дивно смотреть: воронки закручиваются бесконечно и на глазах, будто и не было, исчезают. Посмотри!

– Насмотрелся – в глазах рябит, – поморщился Санька – ему не до воронок. За полдня уже находился за стадом, пообедать бы да отдыхать. Спросил: – А ты, Даша, чё пришла?

– Ой, Саня, не спрашивай!.. Пошла по Красной горе, поискать клубнику, и запуталась в перелесках… Оказалась в Осиновой пади… Направилась к берегу. Решила подождать, когда пригоните стадо. Разве плохо?

– Да не… Угостишь ягодой?

– Ягоду не видала… Вишь, лукошко пустое… только узелок с оладьями.

– Век ходила бы – не нашла, – рассмеялся Санька. – Почему, наверно, знаешь сама.

– Знала б…

– Клубника созревает в конце июля – начале августа. Сейчас июнь, – подумав, пастушок покачал головой. В Дашином рассказе что-то не вяжется. Разве мать, Дора Семёновна, век прожившая в Калачном, не знает, когда собирают лесную клубнику?..

Не за ягодой ходила Дашутка! Пришла на стойбище по прибрежной дороге…

– Даш, а мама тебя тогда ругала? – неожиданно спросил Санька.

Дашутка пожала плечами – что было «тогда»? Или сам пастушок, спрашивая, готов на любой ответ?

– Ну, когда утром на заре домой прибежала, – уточнил Санька.

– А-а! – смеётся Дашутка. – Я сплю в завозне, на свежем воздухе, мама не слышала, когда пришла. А потом ей всё рассказала…

– И что ж она?

– Просила глупостей больше не делать.

– А я думал – ремешок показала, – обрадовался Санька. – Тогда я дам свой наказ – просила по утрам тебя не будить… Послушай:

Не будить-то я могу,

Но тогда уж извини,

Коль с бурёнкой на верёвке

Быть придётся на лугу…

– Славно! Люблю умные шутки, – отозвалась Дашутка.

Дядя Роман давно разжёг костёр, уже вскипятил чай, присел возле балагана и, закурив трубку, позвал ребят. Обедали молча. Дядя Роман и Санька, казалось, уже переговорили обо всём на свете, а Даша не затевала, стесняясь своего появления на стойбище. Был загадкой её приход и для пастухов, хотя положенные на обеденную скатерку оладьи были явным признаком того, что принесены не случайно.

После обеда пастушок пригласил Дашутку ловить ельцов – пошла с радостью, а когда поймала блестящего красавца, да такого крупного и скакучего, сама запрыгала от восторга. Кто не возгордится, если впервые берёт добычу древним промыслом из водной стихии. Выловив несколько рыбин, Дашутка спросила:

– Сань, а куда денем ельцов?

– Отнесёшь домой… Дора Семёновна послала оладий, а мы ей на уху отправим рыбки…

Довольные удачной рыбалкой, они приютились у костра. Санька подбросил сучьев, и пламя огненным столбом взвилось высоко к небу. Никто не оспорит – быть у костра приятно и в солнечный день. Выпал час – Санька разоткровенничался. О пастушеском деле. Как удержаться, если уж занят более чем четыре недели. Пусть знает Дашутка – Санька радуется тому, что пастушок. Пришёл один за тридцать вёрст по берегу Ангары, чтобы не заблудиться. Родной дом оставил, разлучился с дружками… Посмотрел на заснувшего в балагане дядю Романа – поди, слушает, что думает племянник, и может осудить за бахвальство. Ты, скажет, порасторопней смотри за коровушками, знаешь, какой дядя твой: участник Первой мировой войны, с ранением в правую ногу, а не хвалится, ходит да ходит. Дядя Роман только и отдыхает в то время, когда уснёт, а то всегда чем-то обеспокоен.

Вдруг Санька заметил, что вокруг стало сумрачно. Вечеру быть рано. Стадо на месте. Почему темнеет? Взглянул на небо – батюшки! На солнце надвинулась чёрная заслонка… Мрачно нависло небо, и скоро всё вокруг потонуло в грязно-сером тумане. Потянуло, как из заброшенного подвала, стойким холодом… Испуганно замычали коровы. Повизгивая, припал рядом с Санькой встревоженный пёс Разбой. Дашутка подвинулась поближе к Саньке и, тревожно дыша, обняла его за плечи.

– Сань, што это?..

– Не знаю, Дашутка…

– Солнце-то потерялось!

– Поди, найдётся – оно большое…

– А если…

– Вдвоём веселее будет, – загадочно ответил Санька и подбросил в костёр сучков. – Замёрзла – погрейся. И шибко не бойся. Подождём, что будет дальше…

Очнулся дядя Роман и, поглядев в проём балагана, не понимая, что случилось, сказал:

– Проспали мы, Сань… Вечер, должно, наступает.

– Я не спал, дядь, с Дашуткой ельцов ловили. А вечеру быть рано – стадо-то, как всегда после полудня, на месте.

– Ну-ну, а откуда тады сумеречь?

– Не знаю, дядь… Стало темнеть и потемнело. Думал: солнце ушло за тучу – тучи не видели…

Пастуху тревожный сумрак напомнил о войне, о том, как небо затягивало пороховым дымом. И представилась ему давняя картина, когда впервые увидел он взорвавшиеся неподалёку, у самых окопов, немецкие снаряды. Было это под Пинском. Подошли на исходную позицию. Готовились наступать. А немец перехитрил: опережая, саданул ярыми пушечными залпами. Ошалело и долго хлестал проклятый вражина – на снаряды не скупился. Всё вокруг беспроглядно застилось дымом, казалось, настал конец света. Сегодня взрывов не слышно, а, похоже, как и тогда, деется что-то страшное. Может, землю кромсают какие беззвучные бомбы?

Санька с Дашуткой сидят у костра, сжав друг другу руки, и блики огня мелькают на их задумчивых лицах.

– Солнышко, покажись! – шепчет Санька, отбиваясь от страха. Боится пастушок и за дядю Романа, и за Дашутку, за отца с матерью, за сестрёнок и братишек, за зайчонка и тетеревят – что будет с ними, если солнце спряталось надолго?

Дядя Роман, глядя на присмиревших у костра ребят, радый осенившему его откровению, сказал:

– Не страшитесь, дети!.. Случилось затмение солнца… Не вините, что не молвил сразу.

Что поделаешь, впопыхах забыл старичок, что ещё подростком, приходя с дружками в церковную обитель, слышал от евсеевского дьячка-грамотея, что бывает такое чудное природное явление – затмение солнца, когда его, наводя тень на землю, закрывает луна…

И вот солнце стряхнуло остатки сизой тени и вспыхнуло неоглядно разгоревшимся костром по всему небу. Отовсюду понеслись весёлые голоса. Гудят серебряной звенью берёзкины сёстры-серёжки. Весело кукует безгнездица-кукушка. И, хмелея от тепла и света, пошёл по-молодому резвиться было уснувший в сумерках лес. Санька с Дашуткой отбегают на берег Ангары и, ликуя от радости, плещут водою друг на друга. А дядя Роман, глядя на них, улыбается – старику любо вспомнить, что когда-то и сам был молодым и тоже любил порезвиться…

Эхо родной печали

С утра хмурый, с позывом на ненастье, к полдню день разгорелся – хмарь рассеялась, и небо открыло взору бездонную голубизну. Смотри час, второй – устанут глаза, а отяжелевший голубой поток льётся на тебя, не иссякая. Тишина. Сморённые солнцем, молчат берёзкины серёжки. Добравшись до водопоя, присмирело стадо. Только в густой траве звенит стрёкот кузнечиков.

Сегодня у пастухов праздник – день рождения дяди Романа. Саня, поздравив, вручил ему скромный, да очень нужный подарок – носовой платочек. Но Роман Иваныч ещё вчера забежал в винополку и купил четушку пшеничной водки. Утром хозяйка Христина Прокопьевна, жена кузнеца Никодима Мухлаева, собрала праздничный обед (ненароком проговорился дядя Роман), кроме обычных пастухам молока и яиц с куском сала, положила блинов и сметаны.

За столом – накрытой едой скатертью – дядя Роман выпил стопарик водки и, пожевав понемногу того-другого, принялся (что случалось с ним весьма редко) рассказывать байку – про цыгана-конокрада Конопельку.

– Што с им было до базара, Санёк, не знаю, только догадываюсь, што конягу увёл от небогатого мужика и, как потом понял, с какой-то хворью. Известно, ворованному коню, как и дарёному, в зубы не смотрят. Чё делать? Одно – сбывать! Выкупал в речке конягу, вдоволь накормил овсецом, повёл на людный городской базар. Шум. Гам. Кипит торговый котёл… Конопелька с конягой в сторонке возле широко распахнутых входных ворот. Держится по-хозяйски – на торжище не новичок. Улыбается, приветствуя прохожих – дескать, подходите, друзья, поглядите конягу: не сопата, не горбата, животом не надорвата… Продаётся, может и поменять, если замена лучше… Подходит мужичок в сером поношенном армячке и, не говоря ни слова, берёт конягу за повод.

– Ша! Спроси, што стоит, – говорит Конопелька.

– Лошадь моя… Ты украл её, варвар!

– Видел, што ль?..

– Видел!..

– А што ж, родной, не сказал?

– Думал, што чужую уводишь.

– Ну, родной, так и думай – печалиться не будешь…

Отошёл мужичок от Конопельки с думой о том, что вести спор с конокрадом всё равно, что бросать камни в глубокий омут…

Санька слушал байку внимательно, но ни одна смешинка не пробежала по его задумчивому лицу. Дядя Роман и на байку-то соблазнился ради того, чтобы развеселить Саньку – ещё позавчера заметил его скованность, но вопросами досаждать не стал. Не развеселил и цыган-конокрад Конопелька.

Как-то вдруг нахлынула жгучая тоска по дому. Надо бы прибавиться радости – скоро в родной край, вот придёт на смену брат Лёха, и отправится к отцу с матерью… Будет веселья-радости от встречи с дружками – наверно, ждут, чтобы услышать о том, каково быть пастушком. Нет, тоска-печаль ходит-кружит, не отставая. Даже ночью, ей бы тоже спать, не даёт покоя. Минувшей ночью видит сон, будто мать, выйдя ранним утром на берег Ангары и глядя на бейтоновскую церковь, молится: просит Богородицу уберечь её сына от всякой лихонапасти. Мать кроткая, чуткая, ранимая, конечно, беспокоится – где спит-ночует сынишка, что ест-пьёт? Где и как укрывается от дождя?.. Вот откуда пришла печаль-то – от тоскующей материнской души! Издалека, а дотянулась. Пришла по вековой тропе, по которой держал путь Санька в Калачное. И нет силы отмахнуться. А надо ли, если она родная? А тоска, хоть пусть и родная, невидимой силушкой сжимает сердце, и кажется Саньке, что всё вокруг тоже охвачено вселенской печалью. В пути со стадом ещё спокойней – отвлекают то птичьи голоса, то вдруг показавший голубую головку звонкий колокольчик, то древний, в ширь саженью, лиственничный пень. Встанет пастушок возле такого богатыря и представит, что когда-то здесь, подпирая голубую высь, росло могучее дерево. Но осталось от него то, что давало ему долгую жизнь – смолистые корни; и дядя Роман говорит, что если их не потревожат, то могут лежать в земле вечно. Всё, что хранит земля, долговечно…

Когда приходит на стойбище, душевная смута оживает. Взглянет пастушок на Ангару, и предстаёт перед его тоскующим взором брат Лёха – хотя срок ещё и не вышел, осталось всего каких-то два дня, но мог бы явиться и пораньше, чтобы порадовать Саньку. Эх, братишка, братишка, видно, увлёкся ты интересным занятием, если не спешишь заменить охваченного липкой печалью брата. Санька не догадался, а ты-то постарше, можешь сообразить, что от Подкаменского до Калачного можно легко и быстро по Ангаре – нету лодки, так сколоти плот… Вот было бы диво! Да хоть весточку какую послал бы… Да откуда ему знать-то, что зловредная жалость-печаль скрутила Саньку верёвками – вести об этом никакой не подавал… А пастушку даже ловля ангарских ельцов стала скучной, и Дашутка вспоминается реже. Одно постоянно близкое желание – поскорее бы встретиться с братом.

И забавно случилось – будто встреча уже была много раз: появлялся Лёха и на лодке, и на плоту. Однажды даже на пассажирском пароходе «Сибиряк» причалил. Вниз по течению пароходы плывут ходко, а тут, видит, «Сибиряк» ход сбавил, с палубы слышна весёлая музыка, и гудок весёлый донёсся. Пароход пристаёт к стойбищу. Пастухов приветствует улыбчивый капитан: «Принимайте помощника!» – и по трапу спускается на желанный берег Лёха… Воображение (на то оно и создано) рисует картины всякие, а вот того, чтобы заметить Лёху, идущего по вековой тропе, не видел. Не решился, видно, идти пешком. Появится – скажет…

Солнце заметно склонилось за полдень. Жарко. Дядя Роман прилёг в балагане вздремнуть. Санька настороже – сегодня должен прийти Лёха – так положил жребий накануне сбора в поход. Может, застанет со стадом на стойбище. Хорошо бы – вместе побудут до вечера на пастбище, рядышком переночуют, а утром Санька проводит Лёху за стадом на Красную гору и, радый исполненному долгу, отправится домой.

Лёха тоже, желая по наитию застать пастухов на стойбище, торопился. Шёл, не сомневаясь, что дорога может увести в сторону. По этой дороге шёл Санька, не заблудился – и сейчас Лёха, будто видя его след, шагает смело, хотя и несёт тяжкий душевный груз.

Вдали на прибрежном склоне в дрожащем мареве показалась серая точка. Пригляделся Санька: силуэт человека! Лёха?! Идёт!.. Это он! – Опалило несказанной радостью душу. Пошёл пастушок навстречу. Хочется быстрее, а ноги, будто чародей накинул путы, немеют. Прочь, проклятая немочь! Санькины ноги не хилые – прошагали тысячу вёрст, в утренней здоровой росе, как железо в огне, закалились. И кинулся бегом…

Встретились, крепко обнялись. Ликует скинувшая печаль чуткая Санькина душа, но почему хмур, словно осенний ненастный день, Лёха? Утомился по жаре в долгом пути?.. Нет, омрачает что-то другое. И хочет, видит Санька, брат что-то сказать, но только смиренно посмотрит и, словно в чём-то виноват, опускает глаза.

– Што, Лёш, мрачен? – наконец спросил Санька. – Устал?

– Устал, Саня, – тихо ответил Лёха, и по его дрогнувшей щеке, светясь, покатилась крупная слеза. – Как вы тут с дядей Романом?

– Да ладно… всё в порядке… А дома как?.. Што-то в последнее время больно заскучал по отцу с матерью и по всем вам. Сам не свой ходил от печали.

– Беду, видно, чуял… – и Лёха, сдерживая слёзы, рассказал, что в деревне случилось взбудоражившее и малого и старого громкое событие – арестовали пятерых работников сельпо по подозрению в зловредном заговоре… Попал в группу «заговорщиков» и их отец, мастер из местной пекарни. Арестовали (стало скоро слышно – сам хвастанул в пьяной компании) по доносу сельповского же рабочего, кривоглазого Проньки Сопилкина. И пошли, не утихая, по переулкам-задворкам разговоры, что в сельпо притаились «трохтисты» – враги народа, замышлявшие неслыханные злодеяния…

Страшная весть, будто отрава, ошеломила.

Какой же враг народа отец? Всю жизнь горбатится ради детей, ради семьи! Люди хвалят за то, что печёт вкусный хлебушко…

Роман Иванович, глядя на сникших племянников, задумался. Погасла забава-трубка. Затухает костёр. Что сказать ребятишкам? Какое слово смоет их горе? Есть ли оно?.. И что-то прошептав вялыми губами, перекрестился.

– Ты, дядь, слышал, что-то сказал? – спросил Лёха.

– Попросил вам спасения – как ни трудно, жить и радоваться тому, што живёшь. Верьте – на свете есть правда и добрые люди…

* * *

Утро настало светлое, весёлое. Серебристо сверкает каплями росы озарённая солнцем луговина. Стадо уже поднялось на Красную гору. Дядя Роман и Лёха машут руками: «Счастливого пути, Саня!»

Проводить пастушка вышли баба Мавра, дядя Ондрон, Остап – Тарас Бульба… Дашутка шла рядышком до окраины села и потом ещё долго смотрела вслед, до тех пор, пока Санька не скрылся из виду.

…Идёт подпасок, отмеряя широкие шаги. Дорога знакома, да и домой – стала будто короче. Домой и коня погонять не надо – сам торопится… И уж маячат перед Санькой вышедшие встречать на берег мать Александра Дмитриевна, сёстры Танюшка и Маша, братишки Николка и Толян. Будь дома, вышел бы и отец… А тропа, словно смотанная в огромный круг лента, расстилается, увлекая вперёд.

22 октября 2011 г. – 28 января 2012 г. Иркутск

Среди полей

Заимка, обнесённая поскотиной, и колодец с водой родниковой чистоты – только ли дань это прошлому? Нет, оно и сегодняшнее, настоящее.

Несколько лет подряд мы отчаянно шумели об исчезновении «неперспективных» сёл и деревень. Было о чеём беспокоиться: с лица земли выжигали её родимые пятна. И среди печальных откровений того времени совсем редко, да и то между строк, говорилось, что же надо сделать, чтобы «родимые пятна» сохранить. Охали, ахали, жалели. И только после, когда обнажилось явное зло, послышался голос разума. Потеряно не всё. Надо сохранить и возродить то, что ещё осталось. Ради ныне живущих, ради памяти и нравственного здоровья новых поколений.

Вот и этот очерк зародился под впечатлением от поездки в места, где прошли мои детские и юношеские годы. С тех пор, как говорят, немало воды утекло. Многое изменилось и в родном краю. Но писать потянуло не о новостройках. О старой заимке. О заимке, помнящей себя и всё, что было связано с нею.

1. Заимка

День был обычный, какие нередко выпадают в Приангарье в конце октября: солнечный, ласковый. Кое-где в тени лежал не поддавшийся оттепели робкий снежок – первый признак предзимья; небо же высилось, как летом, и земля дышала его последними запахами.

И вот запечатлелся же в памяти этот обычный день.

Утром мой старый знакомый, шофер-любитель Илья Проскурин сказал с намёком на мою виноватость, мол, долго не бывал в родных краях и теперь, чтобы почувствовать их, надо увидеть своими глазами.

– Изменились?

– Есть перемены. Дорога новая пролегла – от Каменки через Буреть, Олонки до самого Иркутска.

– Ну и что? В Подмосковье, в Грузии видывал не такие. В асфальте, с зеркальным блеском.

– То где-то, а я толкую о наших местах, где предки сотни лет в ненастье месили ичигами глину. Что предки – и сами-то помним те времена.

«Москвич» легко выскользнул на Каменскую гору. Отсюда широко открывается по течению речная долина. На левом берегу Ангары видится Макарьевский порт и по соседству с ним – посёлок.

Километры летят незаметно. Торопливо всматриваюсь в окрестные места. Изменились! Там, где раньше стояли на взгорьях лесные массивы, теперь – пашня.

На межах в ворохах соломы топчется, выискивая посъедобнее остатки жнивья, деревенский скот. Далековато уходит в поисках корма: поблизости от села не найти, пастбища и летом-то скудные, сейчас опустели совсем, а ставить животных на зимний постой рано. И выпускают хозяева скот до снегопадов на «божью волю».

Стоп! От тракта – отвилок вправо, тоже со свежим грунтовым покрытием. Куда? Уловив мой вопросительный взгляд, шофёр молвил:

– Это на Калашникову – центральную усадьбу отделения совхоза «Каменский».

Калашникова… Название знакомое. Чуть поодаль, вспомнил, на взлобке, кажется, была заимка Махонькина, домов восемь – десять. Сохранилась ли? Спрашиваю попутчика.

– Стоит, – отвечает.

– Обезлюдевшая? Или кто остался?

– Старожилов, верно, не много. А так всё, как было…

– А другие, окрестные сёла как? Не исчезли?

– Другие? Какие?

– Может, слышали… Девяшиха, Коробов, Семёновская. Ещё Грицкая.

– Э, брат, этих селений давно нету. Одни названия помнятся.

– Нету… А сёла-то были многолюдные, богатые…

– Да «неперспективные»…

– А Махонькина заимка, оказалась той, перспективной, что ли? Какая же сила её сохранила?

Попутчик покачал головой, мол, ответить не готов, не знает, что ответить, потому что до сей поры особо не задумывался, живёт заимка, ну и слава богу, пусть живёт.

…Мне той минутой представилась картина поры, отдалённой тридцатилетием. Осенью 1955 года мы с корреспондентом «Восточно-Сибирской правды» Владимиром Козловским приехали сюда, в колхоз «Совет Сталина», готовить страницу с уборочного фронта. Здешние колхозники одними из первых в области выполнили свою главную заповедь – рассчитались с государством по хлебозготовкам. Событие! Праздник! Люди в добром настрое. Встретили нас приветливо, охотно рассказывали о делах, об урожае.

В полях, на току пробыли до самой ночи. И так получилось, что последний привал наш выпал на затерявшейся среди полей заимке. Ночевать собрались в доме бригадира тракторной бригады Александра Фёдоровича Исакова. Хозяйка, мать шести детей, Татьяна Васильевна, радушно приняв гостей, взялась готовить ужин.

Умылись на улице холодной колодезной водой и сели за стол. Разговаривали о деревенском житье-бытье, о хлебе, хозяйских делах-заботах. Томила усталость, и, поужинав, поспешили на отдых – спать в сенях, подышать свежестью ночной прохлады.

Утром поднялись раненько, вслед за хозяйкой, нас, как и её, поторапливала работа. Во дворе, почуяв чужих людей, встревожились гуси и индеи – горласто загоготали, заквохтали. Ну, прямо беда! Хозяйка заругалась на беспокойное хозяйство и скрылась за забором с подойником на полусогнутой левой руке.

Мы вышли в сопровождении хозяина за ворота поглядеть на селение. Дома, не свыше десятка, в одну улочку и то больше в ряд с одной северной стороны. Стало быть, окнами к солнцу. Так больше веселья в доме, больше радости и уюта. Поинтересовались: давно ли поселились здесь люди?

– Прадеды место облюбовали.

А оно, как показалось нам на первый взгляд, и особо-то ничем не примечательно. Не у реки. Ангара далековато, надо спуститься с бугра, шагать километра три. Правда, лес поблизости и само место возвышенное, весёлое. Далеко вокруг открывается окрестность – и пади, и поля. Даже город Свирск виден, чудится и стоит-то совсем рядом. Но это только для взора – расстояние скрадывает высокий бугор, он же закрывает и речную долину, пройти с километр вниз по бугру, и покажется синяя равнина Ангары.

Такие вот впечатления навеяла тогда заимка. В ту пору и в голову не приходило, что позднее навернётся мысль об её исчезновении.

* * *

Давнюю нашу встречу хозяйка припомнила не сразу. Минуло-то ни много ни мало тридцать лет. Люди всякие в доме побывали, всех разве в памяти оставишь. Выручило упоминание о причастности к газете – журналисты наведывались сюда не часто.

– Пошто же я забыла-то, – виновато всплеснула руками хозяйка. – Память вянет. Верно ведь, двое мужчин из Иркутска ночевали тут, спали в сенях. Один высокий, стройный. Едва головой потолка не касался.

Уточняю:

– Это был журналист и писатель Владимир Козловский. Ныне его нет в живых.

– Царство ему небесное, – вздохнула хозяйка и, помолчав, вернулась к прерванной мысли. – А потом в газете о колхозе читали. На целой странице говорилось. Откуда чё и набралось. Газетка-то долго хранилась, да рази от ребятишек убережёшь. Добрались и расклочили.

В доме тишина. Слышно только, как в старой печи потрескивают сухие лиственничные дрова да с улицы доносится приглушённый птичий гомон. Подумалось, что, как и раньше, подворье не пустует – водится всякая живность. Не посчитал это дивом. Деревенская жизнь тем и радостнее, когда выйдешь во двор и видишь горделиво поднявшего голову петуха с пурпурным серповидным гребнем. Ходит петька, ребрится, жёсткими шпорами бухает о землю. Тут он хозяин! Попробуй-ка ущеми его в чём-нибудь – прошибёт клювом кожаное голенище. Петька не струсит схватиться и с царственно оперённым грозным индеем. Но щадит, будто понимает соседа по подворью как заботливого отца большого индюшиного семейства. Вывела индейка детёнышей, а сама погибла, защищая их от хищного коршуна. Взялся индей опекать осиротевших птенцов… Живёт подворье своей таинственной не таинственной, но интересной и содержательной жизнью.

Хозяйка суетится на кухонке, в закутке за печкой, а всё слышит и представляет, что творится на её подворье. Пеструха, ещё не старая корова, да её такой же масти дочь подошли к крыльцу, ждут, когда вынесут пойло. В загородке под навесом лежат бок о бок в соломе поросята. Внук Сашка приехал из Тайшета и удивил бабку природной крестьянской сметкой. В первый же день, как появился, заглянул в загородку и с видом знатока приметил: «Это у тебя, баба, всё больше кабанчики… Кабанчики!» – «Ага». – «На базаре их лучше берут люди». – Чувствовала, подговаривается внучек к подарку.

«Хошь, Саша, я тебе дам кабанчика». – «Хочу… Только как увезти его… Далеко везти! А надо было бы… Папка купил поросёнка, да пожил тот недолго – пропал». – «Где покупал-то?» – «А цыган продавал…»

Расхохоталась бабка, аж до слезы проняло. Когда это было слыхано-видано, чтоб цыгане поросятами торговали?! Что ты поделаешь: новые времена – новые песни.

…Хозяйка заставила стол деревенскими съестными припасами: жаркое из птичьего мяса, солёные огурцы, капуста, варёные яйца. Принесла самовар. Всё так, как и в ту давнюю пору. Было по-другому одно – тишина. Настороженная и тревожная.

– Обезлюдел дом, – заговорила хозяйка, когда сели за стол. – Ране, бывало, места не хватало, как все разом сядут обедать. Бабушка, муж. Шестеро ребят… Знай подавай. Пеки да вари. Некогда было залеживаться. А счас заленилась.

Хозяйка кротко улыбнулась, поправила повязанный узлом на затылке ситцевый цветастый платок.

– Одной чё надо – сварю супу утром и на весь день. Маловытна стала. Да ешьте, шибко-то меня не слушайте… Сама-то и посля поем, – замолчала и посмотрела на нас. Глаза помутнели грустинкой.

– Где же теперь, люди ваши родные?

– А кто где… – глубоко вздохнула. – Бабушка, Ефросинья Григорьевна, стал быть, свекровь, и муж померли. Бабушка-то по старости, Богом велено. Мужу Александру Фёдоровичу надо было ишшо пожить. Болесь скрутила – от фронту осталась. Долго не поддавался, работал тракторным бригадиром, богатую кукурузу выращивал и хлеб хороший, знал толк в земле. Любил её и всё говорил: земля в наших местах отменна от других, в любой год в беде не оставит. Ежели, конешно, поработать как надо – по-хозяйски. Посля-то, как опустела заимка, одно время куды всё это девалось. Не стало ни доброй кукурузы, ни хлеба… Потом опять чуточку оклемались.

Про детей чё сказать? Оне нонче такие, по своим дорогам разошлися. Трое сыновей в Иркутске, четвёртый – в Тайшете. Этот, Владимир-то, дома был трактористом, в совхозе работал на К-700. Да леший его знат, чё сорвался. Отец-то перед кончиной наказывал ему дома оставаться. БАМ этот заманил! А чё БАМ? И там робить надо. Щей готовых не подадут. Теперя поговаривает вернуться. Скучает по своей земле-то. Да вроде неудобно. А чё неудобного – на родину-то. Никто не попрекнёт, не осудит. И управляющий этак думает: пущай Вовка приезжает, работа найдётся – не на К-700, так механиком. И такой специалист у нас нужон позарез, – она отпила глоток уже остывшего чаю и опять прислонила в мечтательном наклоне щеку к ладони правой руки. – А двух дочек Ларису и Нину всё-штаки, хоть и не сразу, а удержала при себе, рядом. Зятья здеся. Муж первой-то дочери, Ларисы, Александр Вантеев родом пашковский – вёрст двадцать это село Пашково отсюда, а приехал, робит на разных машинах. Прошлой осенью хлеб лафетил, второе место взял по совхозу. Так бы и Вовка, сын-то, мог… У второй дочери, у Нины, сама она на ферме дояркой, муж бригадиром в отделении. Живут в соседней деревушке неплохо. Хозяйство держут. Легковушка есть. Троих детей ростят. Чё ишшо надо. И мне поблизости с имя радостно. Как налетят внучата в избу – цирку не надо. И рассмешат, и потешат, а где и до голика понудят. Ребятишки есть ребятишки.

Скрипнули ворота, следом звякнула задвижка сенных дверей. Хозяйка обернулась к порогу. Вот они, лёгкие на помине, внучка и внук! Встречай баба, потчуй.

– Это Ларисины детки, Надюша и Сергунька. Ну, проходите, – извинилась и скрылась на кухне, позвала туда внучат, посадила попить чаю – и тут же вернулась, села за стол. Заметил: у хозяйки прибавилось радости, каким-то живучим внутренним светом озарилось лицо и, казалось, совсем сгладились морщины.

Пора было поблагодарить её за гостеприимство и оставить в таком радостном состоянии – приятном и для неё и для нас. Но едва она успела присесть – и опять заворожила рассказом. Приметила, знать, внимательных собеседников. В голосе отзвук тревоги:

– Одно время было чуть с тоски не сгинула. Опустела, совсем обезлюдела заимка. Говорила уж, одне жильцы отошли в царство небесное, другие – поразъехались. Два дома жилых осталось. Мой да старика дяди Миши Махонькина, ещё вместе с ём сын Александр, нынче стал он управляющим отделения. Уж силилась представить житьё своё где-нибудь у детей. И в Иркутск звали, и на БАМ. Ладу нигде не выходило. Боже упаси томиться в «коммуналке». Чё там увидишь? Куда выйдешь? Земля мне нужна. Земля! Чтоб всегда была под ногами. Ежели нет её у человека – нет и самого человека. Одно название остаётся.

А чё делать? И здесь, на заимке, хоть не так далеко от неё деревушка Калашникова – центральная усадьба отделения – и видно огни Свирска, жить тревожно. Люди всякие, бывает по недоброму делу бродят и пожар, не дай бог, случится, страшен. Загорит какая постройка – дотла. Не отстоишь. Некому.

Являтся как-то вечером управляющий. Для совету, говорит, пришёл, тётка Татьяна. Ну, сказывай, раз пришёл. Для смелости налила ему рюмочку – тогда ишшо это шибко не возбранялось. Принесла закусить. Давай беседовать. Смотришь, толкует он мне, что кажут по телевизору. И кажут, и говорят. Смотрю, мол, и слышу. Всё? А всё зачем? Вредно. К чему вот такое смотреть, как кроют матушку-деревню. В ней и скука, и грязища, и жижей нестерпимо навозной воняет. Каким-то ещё словом непонятным называют – неперспехтивной, чё ли. Зовут, стал быть, к переселению в большие сёла – там будто посыпят манную с неба, знай подставлять лукошки. Тут бы сказать людям учёным, чё сделать, чтоб сохранить ту деревушку, а оне своё: век свой отжила.

Сижу и думаю: чё же будет с нашей-то заимкой. Смелости хватит – подгонят бульдозер да спихнут все постройки, раз опустели. Испуг нет-нет да и вспыхнет – от той поры он ишшо остался, когда «коллективисты» устрашали крестьянина ссылкой на Соловки. Потом суди-ряди – виноватого найти не просто…

Управляющий будто и зашёл, штэб это ему сказала, штэб он ответил. А чё надо сделать, спрашивает, ежели знаешь. Отвечаю: пусть не рушат опустелые дома. Пусть их купит совхоз по сходной цене да приведёт в божеский вид. А ежли какой человек подвернётся да попросится на работу – вот ему и жилой угол.

Поблагодарил за совет и ушёл. А я опять осталась со своей думой: останется заимка аль нет? Тревога берёт, ежели не останется. Чё я стану где-то в чужом крае делать? Здесь всё, чё надо, при тебе – и земля с небом вроде своя, и работа-забота – тоже.

Вскорости всё решилось. В мою пользу. Совхоз купил опустелые дома. Теперя их снова обживают. В один дом, рядом-то с моим, и поселилась дочь Лариса с семьёю. Будет жилой угол и сыну Владимиру, ежели решится вернуться.

Расстраивается и соседняя деревня, Калашникова-то. Видели: двухквартирные дома потянулись по бугру на встречу с моей заимкой. Ставят деревянную двухэтажку для малосемейных. Может, когда Махонькина и Калашникова сольются, одним селом станут. Тогда заимка будет вроде б предместья. Как в городе бывает.

2. Колодец

– Так и осталась заимочка. И я – с ею. Рада. Всё тут родное, близкое. Земля и дом, колодец и поскотина. В другом-то каком месте этого бы со мною не было. Где найдёшь? Родное оно и есть родное, – потянулась рукой к самовару, отвернула краник, налила в пузатую чашечку чаю погорячее. – У нас и вода-то сподобья ранешной ангарской. Попейте-ка. Чудо-водица. Колодешная, а попробуй найти где такую. Прямо чудо! И как такая оказалась под землёй-то, никак в толк не возьму. Будто канал с русла реки к колодцу-то прорыли – натекла вода-то, много натекло, и черпаем до сего дня. А с колодцем-то с тем чё было! История целая. Побегали мужики по распадку до поту. Туды-сюды. В двух местах копали, уходили в глубь метров до десяти – двенадцати – напрасно. Уж было махнули рукой – пропади всё пропадом. Лучше найти другое место для поселения. А потом подвернулся знающий человек, сказал, что угадает мокрое место. Наши-то мужики сначала не поверили, подумали, что тот «колодезник» хвастает. Дело – до спору. Я, говорит «колодезник», много по спору не возьму. Больше отдам, ежли проспорю. Сколько всё ж таки? Барана да четверть хлебного кваса. Посмеялись мужики. Видно, над тем, что запросил знаток товар вроде б несовместимый, а про себя подумали, что вместо квасу, если выйдет доброе, поставят напиток покрепче, и согласились.

Переночевал «колодезник» у кого-то на сеновале, а утром ни свет ни заря метнулся на зады дворов – в распадок к березняковому рукавчику. Видели, поди, березняк и до се сохранился, там же рядом и колодец. Походил по тому местечку, понаблюдал – тем же разом вернулся. Мужики – вокругом его, пытают, побаиваясь оказаться простаками. «Ну чё нашёл? Чёрта два найдёшь! Сами не дураки… искали». И слышат: «Нашёл!» – «Где?» – «Там, где вы не раз проходили…» – «Ну и мастак! Как учуял-то?»

Объявил знаток секрет. Место, где над поверхностью земли задерживается по утрам туман, а если положить на грунт вверх дном сковороду, то изнутри она отпотеет – значит, на глубине этого пятачка есть водоносная жила. Мужики от удивления рты поразевали: как же не знали о таком пустяке. Ан на деле-то не пустяк. Вырыли колодец.

– А что же поселились здесь предки ваши, если даже и воды попервости не было. Где её брали?

– С Ангары возили, а бывало и носили… Капусту садили там, на бугре, – махнула рукой в сторону реки. – Поближе к берегу. – А чё поселились тут, сама не знаю. Слышала. Может, это притча, может, правда было да стало притчей.

Кто-то из потомошных жителей заимки искал место для поселения. Ходил-ходил да устал. Приостановился, знать, на бугорке отдохнуть. Подстелил под бок зипунишко. Уснул. Крепко уснул с устатку. Пробудился под утро. Зябко стало. Огляделся вокругом. Окрест – сумеречно и туманно. А тут, где отдыхал, светло, весело. А как чуть показалось из-за дальней лесистой кромки солнышко, совсем празднично стало. Вот оно где, долгожданное местечко! Лучше не надо. И зародилась заимка…

Хозяйка попивает чай, а сама вроде бы чего-то сторожит. Гости-то, хоть и старые знакомые, да кто их знает, какие сейчас… На глазах меняются люди. Был человек вроде бы как человек, умный, порядочный, слушались его и верили, а через какое-то время обнаружилось – с глубокой червоточиной, барин барином, надёжный кандидат в каталажку…

3. Поскотина

Солнце к закату. Показываю своему спутнику на часы – не пора ли собираться в обратную дорогу. Пора-то пора, а я не уяснил ещё главное – как осталась живой заимка. Не узнаю да уеду – останется в душе недомолвка. Что и когда заполнит пустое место? Оно вроде бы уж и не совсем пустое. Сказала же хозяйка, тут её родная земля, дом родной, где выросли дети. Всем существом своим она связана с обжитым, ухоженным местом. А мне казалось, осталась ещё какая-то тайна. Жду, может, скажет о ней сама хозяйка. Нет, не говорит. Видно, вымолвила всё, что накопилось. Настал час – навеялись другие думы.

Вышли из-за стола. Сердечно поблагодарили хозяйку. На душе радостно – от соприкосновения с истинным радушием и гостеприимством.

За воротами приостановились проститься. К сердцу подкралась грустинка: удастся ли когда ещё встретиться? Окидываю пристрастным взором заимку – стала ближе и роднее! – и вдруг ловлю себя на мысли: как содержат скотину? Кругом пашня, посевы. За потравы, знаю, не жалуют.

Какими ж бываем мы недогадливыми. Или вернее, забывшими уклад деревенской жизни! При въезде на заимку отворяли и закрывали ворота, а мне было невдомёк спросить себя, для чего же они тут. Теперь вижу не только ворота – от них по широкому кругу тянется изгородь. Хозяйка заметила недоуменный взгляд и, махнув рукою в сторону столбиков с проволочной вязью, шутливо сказала:

– Наша защитная полоса… поскотина. Ране-то имя огораживалась всякая деревушка. Ныне забыли. С ей спокойно. Скотину, как пригонят с пастбища, стеречь не надо. А телята могут кормиться круглые сутки.

– И травы хватает?

– Поскотина больша… гектара два, а то и поболе захватила. Некоторые хозяева с центральной усадьбы просют пригнать молодняк. Да много-то нельзя. Своей бы живности хватило корму. Как вся-то заимка возродится, то, пожалуй, и хватит.

– Скот держите – себя кормите. А другим-то остаётся?

– Как же не остаётся?! В кооперацию мясо сдаём, а другой раз и на базар вывозим, ежели с транспортом подгадает. И сама, и дети. Вот только што зять Александра сдал бычка, деньги копит на «жигули»… Продовольственная программа – забота каждого.

Поскотину-то, поди, охота посмотреть. Поглядите. Боле, наверно, нигде не увидите. Ни наяву, ни в музее.

Столбы выстроились в прямой ряд на пять-шесть метров друг от друга. Прожилины в пять навесов – проволока. Рубить лес на жерди было жалко – остановила хозяйская расчётливость.

– Мужики, когда ещё жив был мой хозяин, – пояснила тётка Татьяна, – собрались да изладили. Баб да ребятишек от лишней беготни за скотом избавили. Выкроили время на другое дело. В деревне дел-то всяких полно. То покос, то картошка… Да и отдохнуть надо, у телевизора посидеть.

Вспомнила один случай и рассмеялась.

Приехал сын Валерий из Иркутска. На своей «Ниве». Приехал помочь прополоть картофель. Мать приготовила грабли, тяпки. Борону, говорит сын, надо. Зачем? Для чего её сделали – поле боронить. Так лошади-то нету же у нас! Найдём. Через полчаса вышла мать на улицу, а Валерий по полю-то на «Ниве» разъезжает. Прицепил борону на крюк и ездит туда-сюда. Мать было напустилась: кончает картошку, варвар, кончает! Посмотрела: проборонил! Голь на выдумки хитра.

А ребятишки, внуки-то – все на лето слетаются. Хлопот, озорства – все закутки и крыши пообшарят. Стащили с чердака старинную утварь – самопрялку, безмен, самокованную двухпудовую гирю. Дивятся: что за предметы? Бабушка теперь перед ними вроде экскурсовода. Уносит ребятишек её рассказ в старину седую. О находках прослышали краеведы Каменской средней школы и пополнили ими свой музей. Не зря детвора шастала по чердакам.

…Мы идём вдоль поскотины рядом с хозяйкой, старейшей жительницей заимки. Следом – тянутся её старшие внуки – Светка, Иринка, Надюша, Санька, Женька. Младшие ходить ещё не научились.

Солнце вот-вот окунётся за горизонт. А мне видится восход. Огненное светило, едва выкравшись из-за горизонта, озарило крыши домов, заиграло искристо на росной траве. Заимка встретила новый день. Он будет рождаться и завтра, и послезавтра.

На фронт

I

Я ожидал паром, надо было переплыть с правого на левый берег Ангары. Раньше, в довоенную пору, здесь, в старинном селе Каменка, тоже держали переправу – плавал неказистый катер, на пять-шесть конных подвод, да среди них, прямо по выходу, втискивали полуторку.

С первых дней войны паром стал ходить круглые сутки. Переплавлялись и следовали на железнодорожную станцию, потом далее на фронт – новобранцы, техника, транспорт. Всё стало беспрекословно служить фронту. Служил и паром. Он всякий раз оповещал об этом после очередного рейса победным гудком. «Всё – для фронта! Всё – для победы!» И мысли уносились туда, где пылала грозным пламенем война.

Ныне ходит судно с могучим дизельным двигателем. Так понадобилось. Теперь это была не прежняя с пологими берегами синеструйная река. Зажатая в крутоскалистые ладони, она мрачно темнела глубинною водою. Вода поглотила плоскоспинные острова Уткин и Берёзовый, а оставшийся, до затопления поросший густым сосняком, десятикилометровый «корабль» Конный ещё виднелся пустынно голый.

Уйму забот доставила жителям приангарских деревень Братская ГЭС. Переселялись на новые места, строились, обживались. Всё тут, на давно обжитых местах, творилось и стало на современный лад. И новое поколение, прерви оно нить времени, может молвить: как видим, так и было! А старожилы ещё хранят память о прошлом. В ней не поблекшей с годами метой будут сказания о времени Великой Отечественной войны.

…Полдень. Небо чистое, высокое. Солнце, как расплавленное, полощется в воде.

Стою на берегу, стараюсь сладить с непривычной мыслью. Река это или море? Спрашиваю у кучившихся у причала односельчан. Отвечают: не река и не море… Водохранилище. Слово такое совсем ни к селу, ни к городу. Грубое, не вживчивое. Выручает кто-то из ловких на придумки: «Река-море!» Соглашаюсь. Пожалуй, лучше и не скажешь.

Еле заметный в сизой дымке, легко скользит по водной глади «Метеор» – быстроходный теплоход. Волны теряют силу, до берега не докатываются. Слышу весёлую музыку. Громкоговоритель – над капитанской рубкой, разносит вести по всему фарватеру от Братска до Иркутска. Слушайте, люди, песню моря-реки!

Сегодня паром – плавучий мост – нарушил график. На подходе к правому берегу листвень-топляк повредил рулевое управление. Часа два матросы суетились на корме, а надежды на скорое отплытие не предвиделось. Ожидание было в тягость, а тут, как шальной, подхватил ветер – нагнал дождевую тучу. Понадобилось укрытие.

Я прошёл к стоявшему на отшибе приземистому дому и постучал в обращённое к реке-морю весёлое окно.

Хозяин, преклонных лет мужчина, с поседевшими усами, вышел в ограду в накинутом на плечи поношенном пиджаке и, отворив калитку, спросил:

– Ко мне, мил-человек? – внимательно оглядел – хотел понять, кто пожаловал.

– Здравствуйте! – вошел я в ограду и подал хозяину руку.

– Маньков, Игнатий Петрович, – ответил старик. Я тоже назвался.

В ограде, за плотным забором, было затишье. Дождь поливал, но слабее, чем на берегу – капли летели отвесно и, казалось, миновали нас.

– Приютите странника, Игнатий Петрович?

Хозяин улыбнулся. Из-под усов сверкнули чистые крепкие зубы. Дюж мужик!

– Проходите, – показал на открытые двери сеней. – С парома?

– Нет, на паром. На тот берег, да вот застрял.

– Промок уж небось?

– Не совсем. Терпимо.

– В хате тепло. Чайку скипятим.

Чай поспел скоро. Игнатий Петрович поставил на стол электрический самовар и примолвил:

– Ноне в момент кашу сварим. Этой силы, электричества, вдосталь. Удало трудится Ангара, – отпил несколько глотков. Потом, взглянув на меня (всё ж каков собеседник!), сказал:

– У моря житьё весёлое. Одно не в лад… – помолчал, вынашивая мысль.

– Дороги да тропы старые позатопило.

– Ваши?

– Наши – стариков и старух. Молодые наторили новые – свои. То к молочному комплексу, то к витаминному агрегату. Кто как, а я по своим тропам скучаю. На старости лет пройти было бы в радость. Туды вон, к слову… – хозяин показал в окно. – На взгорок. Мэтээс там ране стояла. Всю войну работал при ней токарем и после – тоже, пока пенсию не назначили… Сходил бы когда к её развалинам, да вода путь отрезала. Издали поглядываю и вспоминаю, как жили да работали.

– В войну-то?

– В войну, сынок… Те времена вспоминаются чаще. Как же забыть-то!

Нельзя и невозможно. Доброе вечно.

Видел: хозяин, найдя собеседника, оживился. Желание его рассказывать было неутешимо… Отплытие парома откладывалось – я сидел, пил горячий чай и слушал.

II

Разбудился Игнатий Петрович от прихлынувшего разом тревожного чувства. Упругим обручем стиснуло сердце, оно будто бы окаменело.

Было рано, когда поглядел в окно, небо ещё туманилось густою, не полинявшей полночной синью. Отчего же поднялся в несусветную рань! Он по первости, как встал с постели и пошарил в потёмках под кроватью шлёпанцы, неясно представлял, почему это случилось… И только потому, что в голове мелькнуло что-то знакомое и близкое, догадался – покой в самую приятную пору расшатало сонное видение. Сначала возник в памяти его конец – будто бы районный прокурор, в очках с оправой из дорогого металла, исподлобья глядит на Игнатия Петровича и роняет камни-слова:

– Вы, гражданин Маньков, совершили преступление… Оно определяется статьёй…

Вон как! И стоит будто бы Игнатий Петрович ни жив ни мёртв, ожидает, что, спустя несколько минут, поднимется судья и огласит приговор. Пощады от судьи не жди. Просит прокурор наказания, тот супротив не пойдёт…

Игнатий Петрович легко вздохнул. Пошёл в куть умываться и, позавтракав, надел промасленную до глянцевитого блеска на рукавах и полах рабочую куртку.

Хорошо, что был это сон! Случись позор наяву, не смог бы перенести. В его крестьянской родословной ни на ком не лежало грязного пятна, сам он даже и не представлял, как человек может дойти до того, чтобы заклеймили преступником.

На работу пошёл раньше обычного.

Идёт, мысли кружат, то в прошлое канут, то уведут наперёд.

На третий месяц войны, в сентябре, он попросился на фронт. Написал заявление, пригласили в военкомат на комиссию.

– Как чувствуете себя, товарищ Маньков? – спросил врач, внимательный, средних лет мужчина.

– Здоров! – бодро ответил Игнатий.

– А ну! – положил пациента на кушетку, попросил приподнять колени.

Игнатий едва оторвал пятки от кушетки.

Врач погрозил пальцем.

– Страдаете радикулитом. Сколько лет вам от роду?

– Тридцать восемь.

– На фронт пока не годитесь.

– Хочу!

– Все хотят. Не всех берут.

Успокоили: в белобилетники не зачислили, наложили бронь, мол, человек полноценный, без всяких изъянов, но только в тылу. Игнатий Петрович рассмеялся:

– Бронь?! От фронта. Она на фронт нужна, чтоб фриц об неё расшиб свою чугунную голову.

– Весёлый вы человек, – сказал райвоенком. – Есть и фронтовая бронь. И фриц расшибётся. А вы покажите себя по-фронтовому в тылу. Когда понадобится, призовём.

Тих и светел в Приангарье сентябрь. Утро дышит прохладой, а днём умеренно тепло. Любит эту пору Игнатий Петрович. Дышится легко и свободно. Если бы не война. Сводки Информбюро ранят. Солдаты наши отступают. Там, на западе, представлял, пылают города и сёла, в крови земля, а здесь, в Приангарье, тихо. И войны будто бы нет. Мучает ожидание, что же будет дальше? Хочется заглянуть вперёд. Хотя бы месяца на три. Нет, мало! Что сделаешь за три месяца? За это время фашиста не одолеешь…

Вечером, уже в потёмках, механик Константин Проскурин принёс заказ – отремонтировать полувал.

– Завтра к вечеру надо, – сказал и ушёл.

– Ладно.

Игнатий Петрович подумал, что с работой управится раньше. Явится механик справиться о делах, а он скажет:

– Возьмите, Константин Дмитриевич! Готово.

III

Утром осмотрел полувал повнимательнее и понял, что обновить нельзя.

Шлицы как бритвой срезало, будто их и не было вовсе.

Присел возле станка, задумался. Впервые такое случилось: обнадёжил токарь механика.

Константин Дмитриевич заглянул попутно в токарный цех часа через два.

– Ну, что Петрович!

– Плохо, Константин Дмитриевич, – токарь повертел в руках закоптевшую от нигрола увесистую железяку, невесело обронил: – Отслужила своё эта штука. Только в утиль гожа.

– Не для того принёс. Ничего нельзя сделать с нею?

– В наших условиях – невозможно.

– А ты покумекай, паря. Полувал нужен позарез. Приказано срочно отправить в действующую армию «натик», а он без полувала стоит.

– На фронт?! М-да. Сложная задача… – прикинул. – Есть один новый полувал. Поставьте.

– На фронт новый поставим. Нам нужны ещё такие части для других тракторов. Готовить придётся, пока есть образец.

Весь день до поздней ночи, без отдыха, простоял Игнатий Петрович у токарного станка. Кроить деталь пришлось из двух изношенных – вырезал поначалу живые куски, потом срастил их резьбой, выбрал шлицы-канавки.

Ужинал тут же, на верстаке. Съел несколько варёных картофелин с солёным огурцом, два яйца. Хлеба – тоненький ломтик. Склонив голову на колени, с полчаса вздремнул.

Проснулся, когда в мутные от копоти окна мастерской несмело просочился рассвет.

Спохватился: деталь надо закалить. Пошёл в кузницу, расшевелил горн и положил полувал в огонь. Не ошибиться бы, до какой температуры держать. Припомнил: сталь, из какой заводские умельцы мастерят полувалы, положено накалить до бордового цвета и опустить в автол. Вода не годится – металл от быстрого охлаждения получится хрупкий, не выдержит натугу. Когда всё, что следовало, сделал, залюбовался воронёной поверхностью детали. Легонько тронул молотком – зазвенела тонко и ровно, словно натянутая на балалайке струна. Закалка удалась: сростной металл взялся в единое целое. А после шлифовки полувал стал походить на заводской.

«Молодец Игнатий Петрович, – думал он про себя. – Отгрохал на диво! Только большой спец отличит самоделку от заводского изделия».

Горд был Игнатий Петрович – благодаря его умению не простоит трактор в колхозе, а тот, что назначен к отправке на фронт, тоже уйдёт вовремя и в надёжности.

Весь день жил Игнатий Петрович под впечатлением радости. Светло-карие глаза сияли, озаряла по-детски кроткая улыбка осунувшееся лицо.

IV

И было бы всё так же светло и празднично на душе, если бы не разговор с кладовщиком Яшкой Трофимовым, худосочным от частых попоек, рябым мужичонкой. Скараулил Яшка ввечеру Игнатия Петровича у выхода из мастерской, остановил:

– С уговором к тебе, Игнатий. Подпиши накладную…

– Это ещё какую?

– Обыкновенную, – Яшка лепетал вполголоса. – Што ты, Игнатий Петрович Маньков, мэтээсовский токарь, взял из склада новый электромотор.

– Я ничего у тебя не брал, Яков Гордеич. Почему должен подписывать?

– Какой ты непонятливый, Игнатий. У меня потерялся электромотор. Чтобы с меня не взыскали, надо бумагу.

– Нет, Яков Гордеич, подложный документ удостоверять не буду. Не могу!

– Не можешь? Ладно! – Яшка скривил губу. – А сам дрянную свою самоделку на фронтовой «натик» подсунул. Тебе можно?! – Яшка сбивчиво чмокнул заслюнявевшими губами. – Я… я, Игнатий, промолчу. Взаимно, с уговором.

– Прочь, негодяй! – пробасил Игнатий и пошёл своей дорогой. Под высоким навесом с драничной крышей механик с двумя трактористками хлопотали возле разобранного трактора.

Глянул Игнатий: на полу, возле гусеницы – полувал. Не его работы. Заводской!

– Это какой трактор готовите – в колхоз или на фронт? – осторожно спросил Игнатий Петрович.

– В колхоз, – зыркнула остроглазая, в примаранной мазутом косынке, девушка. Это мой трактор и Надин. Мы с нею работаем.

Игнатий Петрович оцепенел в недоумении.

– К-константин Д-митрич… вых-ходит, правда… «Натик» на фронт отправили с самодельным полувалом?

– Неужели?

– Заводской полувал остался. Вот он перед вами.

Механик взял изделие, оглядел:

«Д-да, промахнулись… – подумал».

– Так вышло. Собирали трактор в потёмках, спешили, детали, видно, перепутали. Кто виноват? Тракторист Прокоп Горбунов или кто другой – не знаю.

– Што ж теперь-то?

– Ошибка непоправима. Трактор уже на железнодорожной станции.

Ушёл в момент, как только собрали и опробовали. Ночью же.

– Как он работал?

– Хорошо. Не горюй, Игнатий Петрович, думаю, твой полувал окажется не хуже заводского.

– Рад буду. А всё же позволь мне, Константин Дмитриевич, провести одну операцию. – Игнатий Петрович умолк, размышляя, стоит ли ещё говорить о том, что он надумал в поисках выхода. – Может, Прокоп ещё на станции, застану его и отдам в запас полувал. Совесть наша будет тогда чиста.

– Согласен. Только вряд ли что выйдет. Фронтовую технику на станциях не задерживают.

V

В путь! Железнодорожная станция недалеко – в восемнадцати километрах. Подводы не случилось, шёл Игнатий пешком, к месту добрался пополудни мокрый от пота. Остановился в стороне, окинул взглядом составы. С бугра они виднелись как на ладони. Тракторов на платформах не заметил. Разыскал затерянную среди строений товарную контору, спросил дежурную, не знает ли она о пригнанном из Каменской МТС «натике».

– Кто ты такой? – вместо ответа строго спросила глянувшая в полуприкрытое квадратное оконце женщина.

– Игнатий Маньков. Токарь Каменской мэтээс.

– А што надо?

– Узнать, где наш трактор. На службу мы его снаряжали…

– В армию, хотите сказать?

– Да-да, на фронт.

– Не скажу, гражданин Маньков… Военная тайна… Может, вы…

Игнатий Петрович понял, о чём хотела сказать и не сказала строгая женщина. Она заподозрила его в чём-то, и он попытался рассеять её сомнение.

– Мне трактор не нужен… Я принёс к нему запасную деталь, надо было бы её отдать трактористу.

– Вы, гражданин, опоздали… На три часа. Трактор ушёл с составом.

Он хотел попытать, на какой ближайшей станции приостановится состав и долгой ли будет стоянка, но сообразил, что спрашивать об этом бесполезно. Безнадёжно поглядел на окошечко и бесшумно вышел из конторки.

Станция жила своей беспорядочно-суетной жизнью. Дымят паровозы, грохочут составы. На платформах орудия, танки… И солдаты, солдаты… В небо отрывисто тычут басовитые гудки. По перрону снуют люди.

Он тоскливо посмотрел на ускользающие вдаль рельсы: катит по ним и катит Прокоп и, должно быть, не знает, какую тревогу заронил в душу Игнатия Петровича.

Игнатий Петрович имел право успокоиться, он предпринял свой последний, оказавшийся безнадёжным, шаг, чтобы поправить совершённую кем-то ошибку, а может быть, и подлог, но и в пути со станции, и после дома он по-прежнему ходил растерянный и всё чего-то ему не хватало. За работой ещё отходил от душевной сумятицы, а если выдавалась свободная минута, вновь как бы стоял возле трактора и разговаривал с Прокопом. Прокоп казался ему сердитым и грубым.

– Ты что такой, паря? – спрашивал Игнатий Петрович. – Не в духе.

– Подвела твоя поделка…

И всякое грезилось тогда Игнатию Петровичу: то видел, что тягач с подцепленной пушкой, перебираясь с одной позиции на другую, застрял из-за поломки полувала на взлобке… По чёткой мишени дунул немецкий снаряд – трактор и орудие разнесло на куски. И от солдат следа не осталось. То будто бы трактор не успел подойти в урочную минуту, что-то в нём надломилось и хрустнуло. Встал, омертвел. И опять Прокоп недобрым слово помянул токаря.

Вот почему сон-то тревожный к Игнатию Петровичу тот раз явился. Будто и не во сне всё это померещилось. Слушай и судейский строгий выговор, Игнатий Петрович… Пока не свершился, но он может быть. Пришлёт Прокоп грозное письмо, что известные эмтээсовские мастера снарядили на фронт ненадёжный трактор, и тогда суд не минует. Над кем-то свершится, потому что виновник есть – тот, кто мастерил полувал.

Тревожно, беспокойно спит ночами Игнатий Петрович. Скорее бы отправил Прокоп письмо. Пусть что угодно напишет – только бы знать исход. Потом всё остальное решит сам. Если поставят в вину – окупить постарается. Не обвинят, так ещё лучше. Тогда Игнатий Петрович добра сделает вдвое больше. Сейчас не выходит из мастерской по тринадцать-четырнадцать часов, потом будет у станка целыми сутками. Хватит сил. Куда их беречь, если требует война расходовать…

Первая неделя стёрлась совсем незаметно. Пошла вторая и тоже кончилась без особых изменений, если не считать, что Игнатий Петрович сумел поставить в строй два безнадёжных трактора.

VI

Письмо от Прокопа пришло на третью неделю. Читали в обеденный перерыв, собрались все, кто был в мастерской. Игнатий Петрович облегчения не почувствовал. Письмо Прокоп отправил с дороги, с середины пути, и сообщил коротко: едет, дежурит на платформе возле трактора и ждёт не дождется, когда прибудет к месту назначения…

В ожидании известия с фронта прошло два месяца. Ни в житейской домашности, ни в работе перемен у Игнатия Петровича не произошло. Приутихла душевная сумятица. Но вскоре пришло новое письмо. Его, свёрнутое треугольником серой бумаги, принёс в мастерскую замполит.

– Наш Прокоп Горбунов, – собрав ремонтников возле слесарного верстака, сказал замполит, – воюет под Москвой. Отлично идёт у него работа фронтовая. Вот он пишет: «Орудие, кое придано моему «натику», раздолбило пять немецких танков, а фрицев побило бессчётно… Будем и дальше колотить ненавистного врага так же… Спасибо Игнатию Петровичу… Нашему складскому хозяину Якову Гордеичу тоже моя благодарность – что помог быстро собрать «натик» в дальний поход…»

В мастерской стало совсем тихо.

Яшка стоял позади столпившихся товарищей. Стоял, опустив голову, и нервно шевелил губами. От Прокопа он ожидал вести, полной гнева и проклятия Игнатию Петровичу, и теперь боялся, что Игнатий Петрович, если увидит его лицо, сразу поймёт, почему фронтовой «натик» оказался с самодельной деталью.

Когда замполит кончил читать письмо, Игнатия Петровича поздравляли. Кузнец Николай Коновалов одним махом поднял его на руках, тело подхватили ещё полдюжины мужиков – качать.

– Ура! Ура! – дружный возглас, казалось, колыхал низко сереющий потолок мастерской.

В тот день Игнатий Петрович шёл с работы, как обычно, поздним вечером. Опять до потёмок возился с неотложным заказом.

Впереди маячило робкими одинокими огоньками родное село. Вокруг сторожила тишина, чуткая, ранимая, и он отчётливо слышал свои усталые шаги. К ним ещё в промежутки, будто бы примешивался чёткий рокот «натика». За ним на прицепе, представлял Игнатий Петрович, тянется, выпятив длинный воронёный ствол, орудие, которое, казалось, вот-вот полыхнёт смертельным огнем по еле различимым немецким окопам.

1985 г., п. Залари

Тепло погасшего костра

Санька очнулся от толчка в затылок, устало приподнял лежавшую на полусогнутых коленях голову и сонными ещё глазами окинул тускло освещённый посторонним светом тамбур. Рядом стоял разбудивший его мужчина. Санька видел его широко расставленные ноги и кисти длинных рук. Поза напоминала отцовскую. Отец, когда приходил из пивнушки под изрядной дозой хмельного и, найдя причину придраться, брал за шиворот, зажимал между колен и стегал ремнём. Этот дяденька, если у него есть ребятишки, тоже, наверное делает так. Вишь, какая у него манера – безо всякой надобности разбудил задремавшего парнишку. Мог бы обойтись повежливее.

Санька приподнялся, но и тогда дяденька казался ему выросшим из-под днища тамбура сказочным великаном. Тот, усатый, в одежде железнодорожника, насупясь, спросил:

– Куда едешь, пацан?

– В Тайтурку, – теряясь от неожиданной встречи с незнакомцем, ответил Санька.

– В гости? Домой?

– К б-бабушке.

– Билет?

Санька пошарил в карманах, пожал хрупкими плечами и тихо ответил:

– Нету… П-потерял.

– Врёшь, – погрозил пальцем. – Не покупал!

– Н-не, дядь, покупал. Честное слово.

– Покупал, так ищи.

Санька посмотрел себе под ноги: на полу валялись истёртые подошвами бумажки, билета, как ни старался, не увидел. Безнадёжно повторил:

– П-потерял, – вывернул карманы пиджачка. – Продырявились.

– Што такие? Зашить некому? Мать-то, отец есть?

– Есть.

– Понятно: не смотрят. Забутыливают?

Санька виновато опустил голову. Дяденька потрогал его за подбородок:

– Што делать с тобою? Едва на свет вышел, а уж попал в нарушители. Знай, безбилетников наказывают…

– Простите, дядь… Так вышло первый раз.

– Знаю… Врать-то научился! Пошли! – контролёр взял Саньку за руку и повёл.

Они прошли несколько людных вагонов. Санька готов был провалиться сквозь землю, когда, глядя по сторонам, замечал настороженно-удивлённые лица пассажиров. В душе он молил: заступитесь! Санька не виноват! Билет покупал. Вредный дяденька не верит. Значит, сам он человек лживый, если не внемлет честному слову.

Санька окаменел, не сказать ему своего заступного слова. И сейчас думал только об одном, как избавиться от опротивевшего ему дядьки.

Пока тянулись, переходя из вагона в вагон, Санька смекал. Перебрал несколько способов спасения. И все они относились к тому моменту, когда окажется с дядькой на остановке. Поведёт же Саньку в какое-то помещение разбираться. Станут спускаться с подножки вагона, освободит дядька Санькину руку – и поминай как звали.

Случилось раньше, чем он думал. Поезд вышел на поворот в низменном месте и замедлил ход. Дяденька, оставив Саньку, приоткрыл дверь и наклонился посмотреть, скоро ли станция. Вот и настала минута. Санька почему-то верил, что она настанет. Не такой уж он опасный нарушитель, чтобы ревизор следил неотступно. Ловкий прыжок в пространство между дядькой и дверью – и дело кончено. Всего один прыжок! И Санька, пересилив робость, пружинисто скользнул навстречу струе свежего воздуха и захолодевших сумерек.

– Стой, ш-шельмец! – великан запоздало выбросил руку за поглощённой сумерками Санькиной спиной. В крике слились негодование и диво.

Упал Санька скользяще – боком на густую траву. Удар смягчило, но всё же в правой ноге чиркнула боль.

Поезд прогромыхал. Рельсы минуты полторы-две гудели, подрагивала земля – и вскоре стало тихо.

Санька вздохнул облегчённо – в безопасности: никакой ревизор теперь не прицепится.

Санька отполз метров на пять, на бугорок, и прилёг. Потрогал ногу. Шевелится! Значит, перелома нет – зашибло. Отойдёт! Не сегодня, так завтра, к утру, когда уходить с открытого места.

Ошибся. Через несколько часов стало невмоготу. Нога взялась опухолью – ни ступить, ни поднять. «Перелом!» – догадался смутно. Слышал от кого-то, что при переломе боль резучая: кость о кость трётся. Снял рубаху, перевязал колено. Попробовал идти.

Подпрыгивая, сделал несколько шагов и упал, сражённый нестерпимой болью. Морила усталость. Окунулся головою в траву и заснул.

Сон был короток. Едва забылся – густеющая прохлада коснулась оголённого тела. Взбодрился, приподнялся на бок. Где он?.. В безлюдном месте. Из дома сорвался и к бабушке не попал. Натворил! Матери с сестрёнкой – горе, и сам попал в беду. Запершило в горле, вот-вот из глаз хлынут слёзы. Надо крепиться. Санька не из плаксивых. Пощады не просил под хлёстским отцовским ремнем, а тут, подумаешь, ушиб ногу… Мать бы сказала, до свадьбы далеко – заживет. Оно так и будет. Всё будет – впереди. Только не скоро придёт такое время, дорога до него длинная. Потом покажется короче, только бы пережить сегодняшнюю ночь, тянется, тянется. Самая долгая в Сашкиной жизни ночь. Приподнял голову, посмотрел на небо. Синее-синее. Низом громадного купола касается земли. Кажется, совсем недалеко. Протяни – и рука коснётся нависшего покрывала. И звёзды на небе – тысячи искр. Яркие. Когда впервые увидел Санька такой же вот звёздный простор? Когда мать его, совсем маленького, двух-трёхлетнего, несла из бани укрытого пуховой шалью, а он руками раздвинул повязку на лице и упёрся глазами в небо. Чудо! От удивления затаился, а мать подумала: заснул. И сейчас звёзды такие, какие видел тогда. Не затухают: живые! Вечно будут такие или нет?..

На рассвете Санька услышал негромкий собачий лай. Огляделся и в редко поднявшемся из низины тумане заметил на соседнем пригорке вставшую на задние лапы собаку. Чья?! Прибежал Волчок! Почуял, где хозяин. Чуток, понятлив верный друг Саньки. Позвал:

– Волчок! Волчок!

Пёс откликнулся беззлобным лаем. С места не тронулся. Не узнал. Боится чужого человека. Хитрый Волчок, не обманешь.

– В-вол-чок! Это я, Санька!

Санька, собрав силы, поднялся на ноги. Подыскать бы бодожок, с ним можно идти. Дранощепину углядел поблизости в траве. До неё – два-три прыжка. Вот и в руках. Шагай, Санька, хоть по-стариковски, шагай. Метров десять – пятнадцать одолел смело, будто обе ноги были невредимы. Только на это и хватило силёнок. Опустился на колено здоровой ноги.

– В-вол-чок!

Собака сделала несколько шагов навстречу и притаилась. Санька разгдядел – не его собака. Мастью похожа, но не Волчок. Тот покрупнее, уши – топориком, у этого – несоразмерно длинные, обвислые.

– Ну, иди же! Не трону, – Санька вяло махнул рукой.

Ушастый нехотя гавкнул. Санька подумал, что это значило. Наверное, недоволен его поведением. Он, похоже, живёт тут давно и по праву хозяина считает, что всякому, кто появится рядом, кланяться не обязан. Хотите подружиться – не против. Пёс, распластавшись по земле, положил голову на вытянутые передние лапы.

– Заманивает!

Минут пять Санька и пёс понятливо смотрели друг на друга. Расстояние между ними будто исчезло. Саньке на миг показалось, что собака рядом, преданно лизнула шершавым языком по руке и норовит обнять лапами колени. Видение рассеялось, когда заметил, что разделявшее их пространство и в самом деле сократилось. Пёс, играя, успел скатиться с бугорка и лёгкими прыжками поскакал к Саньке.

Парнишка замер в ожидании. А ну как подбежит да вцепится зубами! Не справиться с четвероногим. Не равняться ему, можно сказать, щенку, с волкодавом, а прыть собачью никто не отнял.

Первое, что заметил Санька, когда пёс очутился у самых ног и поднялся на задние лапы, – глаза, удивительно чистые и открытые. Глаза его любимца Волчка помутнее, на них будто лёг и пристыл туман.

Пёс энергично вилял коротким хвостом, глаза его сияли и будто спрашивали Саньку:

– Ты откуда тут взялся?

– С поезда. А ты?

– Бездомный…

– Так и знал. Давай подружимся.

– Давай.

– Я домой тебя отведу. У меня есть Волчок. Рядом тебе конурку поставлю. Есть хочешь?

– Тяв-тяв…

Санька нашарил в кармане зачерствевший ломтик хлеба.

– Возьми.

Пёс, обнюхав, осторожно взял хлеб зубами, есть не стал, положил на траву.

– Ешь. Берёг себе… Доброй собаке не жалко, – Санька присел на колено здоровой ноги.

– Тяв-тяв, – пёс, кося глазами на Саньку, принялся грызть. С едой не спешил. Видно, был сыт и взял хлеб лишь из уважения – чтоб не обидеть незнакомого друга.

Ушастый вспрыгнул на ноги весёлый и шустрее прежнего заиграл хвостом.

– Что дальше будем делать? – спросил Санька.

Ушастый понял: обращаются к нему – и не замедлил с ответом: тронув Саньку за рукав, задорно тявкнул и побежал по тропе, оглядываясь. Санька приотстал и вскоре остановился, опёрся на бодожок – отдохнуть.

– Тяв-тяв… – крутит хвостом Ушастый. Сразу не поймёшь речь собачью: зовёт или бранит за то, что отстал.

Санька всё же допытался, чего пёс хочет. Конечно же, чтобы следовал за ним. А куда? Леший его знает. Заведёт в какую-нибудь трущобину – живым не выйдешь.

– Не пойду я с тобою, Ушастый, – сказал Санька. Пёс, немного помедлив, вернулся.

– Тяв-тяв…

– Не могу идти. Вишь, нога покалечена.

Умница пёс: вник в Санькину беду. Присел рядом. Участливо смотрит открытыми глазами, мол, готов помочь, особого труда это не представляет. Возьмёт бодожок в пасть – держись, Санька, за бодожок – и потянет за собою. Санька найдёт другую тросточку и, опираясь на неё, пойдёт за поводырём.

Вышло, что намерение Ушастого совпало с Санькиным. Тот и другой искали выход из трудного положения, и каждый шёл своим, понятным только ему, путём. Ушастого вела природная преданность человеку. Саньку – вера в собачью доброту. Поддерживая друг друга, они выбрались на бугорок, с которого Ушастый, показавшись Саньке, беззлобно залаял.

С возвышенности открылась просторная, вся озарённая солнцем, падь. Посреди неё была чистая равнина, а вокруг стояли берёзы. Издали деревья казались поставленными великаном зелёными куделями. Возле них пестрели палатки. Санька всмотрелся вдаль. В дневном свете слабо дымились костры. Цыганский табор!

О цыганах Санька слышал ранее много разных историй. Говорили о них и как о весёлых людях, и как о изворотливых обманщиках. Этому Санька верил и не верил. Верил потому, что слышал от порядочных своих односельчан. А сомнение вкрадывалось потому, что ничего не видел своими глазами. Не видел Санька ни того, как, разменивая сотни или покупая что-либо, цыганка ухитряется остаться в барыше. Не представлял и того, как это может цыган выменять хорошую лошадь за никудышную. Видно же ведь каковы и та и другая.

Санька даже было интересно слышать, что цыгане умеют обвораживать других людей. Попробуй так – и не получится. Цыганская ловкость – от природы. За что же их винить тогда, если они хитрее других хитрецов? Санька успел повидать людей и похуже… Подумалось, что в удаче цыганам всё-таки сопутствует волшебная тайна.

– А ты как думаешь, Ушастый? – спросил Санька приумолкшего рядом пса.

Ушастый моргнул глазами, мол, ничего на сей счёт не толмачит, хотя провёл поблизости от цыган целое лето. Но всё же пёс не бездельничает, как может подумать о нём посторонний, он при деле – стережёт лошадь старого цыгана Тут она, почти рядом, на лужайке за берёзками пасётся. Пора Ушастому бежать к старику и сказать, что его верная спутница цела и невредима. Пёс чуял, время уже просрочил и, боясь наказания резучей ременной плетью, забеспокоился – потянул Саньку за бодожок по тропе к шатрам.

Встреча с цыганами страшила. Среди незнакомых людей Санька представил себя отчуждённым. Дома всё-таки лучше! Не всегда же колотят и впроголодь держат. Мамка, когда она в добром духе, даже молока из магазина приносит. А чужие-то совсем ничего не дадут. И было в то же время любопытно узнать, что это за люди – лучше или хуже тех, с кем пришлось повидаться на коротком своём веку. Не обязательно заходить в табор. Ушастый согласится, можно скрыто, по-за берёзами, подкрасться к шатрам и понаблюдать.

Пройти незаметным было не просто, но Санька, натренированный в таких делах, изловчился на глаза цыганам не попасть. Роль провожатого Ушастому на этот раз не доверил – пёс с радости мог выдать Саньку и всполошить мирный табор. В проводники вызвался сам.

Прошли по тенистому распадку и остановились за кустистой берёзой напротив шатра, возле которого перед затухающим костром, ссутулясь, сидел седовласый цыган. На солнце блестела его атласная, с закатанными по локти рукавами, закрывшая колени рубаха. Рядом со стариком был молодой цыганок, пружинистый и подвижный, он ходил перед старцем и бойко говорил ему что-то, путая цыганские слова с русскими. До Саньки доносились отрывочные фразы. Часто цыганок повторял одно и то же слово «нет» и, как челноком, водил от плеча до плеча правой рукою. Старый Цыган смотрел на него хмуро. Саньке хотелось, чтобы сказал что-нибудь, но старец словно набрал в рот воды, молчал. Однако молчание теперь длилось недолго. Старец поднялся, вынул из нагрудного кармана рубахи лист бумаги и показал парню.

– Поедешь к начальнику… самому старшему… в район.

– А какой старший?

– В большом светлом доме.

– Самому бы тебе лучше, тато…

– После поеду сам. Пусть сначала посмотрит бумагу начальник да подумает…

– Ладно, тато.

Старик глянул на парня участливее:

– Поедешь на Буланом. Сейчас его приведу, – и крикнул: – О-рло! О-рло! Ушастый встрепенулся, взглянул на Саньку, утробно взвизгнул и, ошалело сорвавшись с места, побежал к старику. Вот какая кличка-то у пса – Орло!

Не добежав до старика метров десять, пёс приостановился, потом повернулся обратно – старик пошёл следом за собакой.

Буланый пасся неподалёку – ходил между берёз и с хрустом срывал свежую, ещё не отошедшую от ночной росы густую траву.

Ушастый и старик прошли мимо Саньки, притаившегося за кустом. Пёс даже не посмотрел в ту сторону. Неужели успел забыть друга? А может, не хочет преждевременно выдавать. Просрочил явиться на место, и если напомнит о Саньке, то старик сразу поймёт, почему это случилось, и снимет с оглобли плеть.

Буланый попривык к воле, в узду не давался до тех пор, пока Орло не взял пастью за путо. Буланый присмирел, и старик набросил ему на шею с косматой гривой ждавшую удобного случая отяжелённую бронзовыми бляхами узду. Натянув её на морду, старик похлопал лошадь по передней лопатке и, ловко наклонясь, снял намокшее путо. Орло отошёл в сторону с видом свершившего доброе дело. Старик зачем-то огляделся по сторонам и повёл лошадь в поводу к табору. Орло выждал, когда подальше отойдёт хозяин, и побежал следом за ним.

Всё время, пока старый цыган и Орло усмиряли Буланого, Санька наблюдал за табором. И всё думал, думал. Чудно же всё-таки живут люди. Дом – открытая, полная солнечного света поляна. Шалаш домом не назовёшь. Живут в этом большом доме какие-то таинственные люди, о которых Санька знает совсем мало. Добрые ли эти люди?

Вот в тени шалаша присела девочка, примерно таких же лет, как и Санька. На руках у неё – маленький ребёнок. Девочка баюкает малыша и тихо-тихо, Санька еле слышит, тянет песенку. Прислушался: какая песня – русская или цыганская? Русская колыбельная! Только девочка поет её по-своему, на цыганский лад.

Возле костра – пожилая цыганка. Наклонилась над парящим котлом, в руках – длинная поварёшка. Подол цветастого платья опустился до земли. Старуха мешает варево, а сама то ли от дыма, то ли, чтобы присмотреть, поминутно отворачивает лицо и наблюдает за девочкой – смотрит, так ли, как наказывала, управляется молодая нянька с малышом. Всё как у русских. Все люди, должно быть, во всём повторяют друг друга. У каждого есть дела и заботы, радости и беды. Все хотят жить и не хотят умирать…

От этой мысли Санька повеселел. Близость чужих людей отозвалась в нём тревожной радостью. Сейчас вот Санька подойдёт к ним, скажет: «Здравствуйте!» – и поведает, как и зачем очутился рядом. Сядет у костра и будет долго-долго рассказывать про всё, что знает. Его заслушаются, потому что будет говорить правду-исповедь про дяденьку железнодорожника, про отца с матерью, про сестрёнку Манятку, про всех, кто любит его и не любит. Чиста всей душою к нему, кажется, только одна Манятка. Санька это чувствует и доверяется ей во всём. Только последний раз сделал плохо. Не сказал, что поедет к бабушке. Манятка теперь убивается искать и спрашивать – куда пропал братишка? Бегает по всему селу, а он будто бы и не жил тут – никакого следа не оставил.

Мать, может, тоже хватилась – где-то долго шляется Санька, – если не умиротворилась рюмкой горькой. Отец?.. Этот, наверно, рад, что «сопляк» и «несмыслёныш» не попрекает за попойки.

Санька на минуту представил себя в классе. Учительница Надежда Григорьевна, строгая, всё знающая о Саньке и его семье женщина, подняла с места и спросила, почему не ходил в школу. Санька растерялся и не знает, что ответить. Молчит. Стыдно признаться, в какую попал историю, и сказать не хватает духу. А учительница во власти своего положения, распекает, не утихая: «Вот ты, Егоров опять пролодырничал… В тетрадях одни кляксы… Видеть надоело!..»

Такое, припомнил Санька, было всегда, с самого первого класса. За три года раза четыре, не больше, похвалила Надежда Григорьевна Саньку. А могла бы не скупиться на доброе и ласковое слово. Сколько раз тянул первым руку, чтобы ответить на трудный вопрос. Не замечала. Отвечали другие и хуже, но учительница говорила, что так надо всем…

Костёр взялся густым чёрным дымом – старая цыганка подбросила свежего смолья. Саньку приманило к теплу и к горячей воде.

Ушастый, как чуял Санькино желание, отвернул с тропы, по которой шёл старый цыган, ведя в поводу Буланого.

– Ор-рло! – окликнул старец. – Куда?

Пёс, не оглядываясь, успел тихо тявкнуть, подавая знать Саньке, что не потерялся, и присел. Ласкового голоса Орла было достаточно, чтобы старик понял, что поблизости таится какое-то близкое ему существо. Старец приподнял голову и, прислонив ко лбу ладонь, посмотрел вперёд. Санька стоял на коленях, опершись рукою о берёзу. Спину его освещало яркое солнце.

– Кто там, Орло?.. Пойдём посмотрим.

Старик, подойдя к Саньке, несколько минут смотрел на него, не вымолвив ни слова. Невзрачный вид мальчишки не внушал доверия. Спросил, как можно было в его летах, построже:

– Ты чаво тут, дитя, блуждаешь?

Ушастый хотел было заступиться – встать между старцем и Санькой, – но старец отвёл его ногою в сторону.

– Ша!

Санька не сплоховал, нашёлся, что ответить:

– Я, дедо, упал с поезда. Идти не могу. Хромаю.

– Чаво с ногой? Ушибло, ль што хуже?

– Не знаю.

– Покажь, – старик потрогал запухшее колено. – Вывихнуло. В табор надо. Моя Анна лечит, – старик, не спрашивая согласия, изловчился поднять Саньку и посадил на лошадь. Буланый принял седока дружелюбно.

Старуха всё ещё сидела у костра, занятая варевом.

– Привечай гостя, Анна, – сказал старец, осторожно снимая с лошади Саньку. – Поврачевать его надо – должно, вывихнул ногу. А поперву накорми. Варево готово?

– Готово.

Санька, боясь выдать любопытство, украдчиво осмотрел табор. Обычное житьё кочевое. Шатёр – залатанная парусиновая палатка. За ним – со скривобоченными колёсами телега. Поношенная сбруя лежит на оглобле. В коробе телеги сушатся на солнце в сатиновых наволочках большие квадратные подушки. Саньку посадили за низкий дощатый столик на стул – отрезанный от сосны чурбан. Случись такое в другое время, Санька постеснялся бы взять чужую ложку, а тут всё получилось так, будто бы сел за домашний стол и ожидает, когда мать нальёт в тарелку горохового супу. Такая еда случалась дома чаще.

От полной чашки горячих щей с бараньим мясом Санька разомлел – сковала усталость. Анна убрала чашку, увела в шатёр, положила на шубу и принялась врачевать. Крепко сжимая ладонями, поправила и натёрла колено какой-то мазью. Велела полежать не шевелясь с вытянутой ногою. Боль, обострившись в момент врачевания, утихла.

Санька стал было засыпать, но услышав осторожный разговор старого цыгана с молодым, напряг слух. Толковали о нём, о Сашке: откуда да чей? Как и почему очутился в таборе?

Цыгане рассудили, что Санька из ближнего села. Завтра утром табор снимается. Старик возьмёт парнишку с собою и доставит домой.

Санька смутно догадывался, почему в таборе лошадь. Она принадлежит старому цыгану – средство его передвижения. Молодые предпочитают теперь ездить по железной дороге.

Тихий разговор вскоре перевалил грань осторожности. Завязался спор.

– Зачем тебе, тато, коняга? С ним одни хлопоты. Пора расстаться, – говорил молодой цыган.

– Хлопоты – моя радость… Дед кочевал с лошадью. До конца жизни был с нею отец. Может, с нею умру и я.

– А што нам тогда?

– Вам? Было молвлено што: бросить кочевье. Тогда я сделал плохо – ослушался начальника…

Хозяину табора, по всему видать, захотелось поговорить обстоятельно обо всём, что жило за пределами его крохотного мирка. Давно он услышал тревожную весть об установлении оседлого образа жизни цыган. Слухам не верил, как не верил тому, что какая-то волевая сила может успокоить морскую волну. Но разве тот строгий человек в милицейской форме шутил?..

Случилось это, когда табор кочевал по Западной Сибири. Роман выехал промять своего любимца с белыми бантиками на щиколотке, буланого коня – Месяца. Конь играл, как резвый котёнок. То пускался вскачь, пока хозяин не попритянет за удила, то рассыпал дробь – иноходь.

У деревушки старого цыгана подозвал человек в синей шинели, в фуражке с красным околышком. Показал рукой спешиться с лошади.

– Зачем это, батенька?

– Спускайся – увидишь?

– Не хочу я ничего знать, батенька, вот разомну лошадку – и к табору…

– Ишь какой – разомну! А если я эту лошадку за повод и на колхозный двор?..

– Не дозволено так делать, товарищ начальник.

– Ладно. Не дозволено. За закон спрятаться хочешь? А читал бумагу об оседлости. Отныне все цыганские семьи должны…

– Этого, батенька, не чаял. Не может быть такого закона. С зарождения жизни мы кочевые люди – ни сарая у нас, ни десятины земли. Куда же приютиться-то?

– Россия, отец, везде примет… Это верное слово. Решайте, в каком селе распрячь лошадей…

– Да убей ты лучше меня сегодня, легче будет, чем ожидать смерти завтра…

Вконец расстроенный разговором, Роман приехал в табор. Подряд две ночи не мог сомкнуть глаз, ходил возле шатра, задумчиво глядя на тихую, безмолвную луну, плывшую величаво по небу в окружении хоровода звёзд. Ходил, и тревожные думы всё лезли и лезли, будоражили сникшую к покою душу. Старик даже не разговаривал с родичами. Только однажды обронил предостережение:

– Последний это наш табор… Последний! Искать надо место на вечную зиму.

– Вечной зимы, батя, и здесь, в Сибири, нету, – не понял намёк сын.

– Эка, нету. Сказали, что явится. Мне-то и вечная зима к одному концу, а молодым каково привыкать к низкой крыше.

Припомнил старик тот случай и поругал себя за упрямство. Послушай тогда начальника в синей шинели – сегодня не было бы хлопот о средствах на пропитание в старости. Дадут ли какой прок хлопоты о государственном пособии?

На днях Роман встретил на перепутье человека чужой крови – жителя бурятского улуса Егорку Болтунаева. Слово за словом – разговорились. Незнакомец привлёк Романа открытостью души и тревогой за свою судьбу. Человека обидели: исключили из колхоза – частенько выпивал и не выходил на работу. Страннику Роман посочувствовал и на свою судьбу посетовал – пристигла старость, кочевье уже не по силам, пора бы душе и телу побыть на покое, а кто подаст кусок хлеба. Егорка старого цыгана утешил:

– Однахо горевать не надо… Государство стариков обижать не должно. Пиши челобитную…

– Не учён я грамоте. Если можешь, составь бумагу от имени моего. Егорка на просьбу откликнулся тут же. Старик озарился надеждой и подарил Егорке за его старание новый жилет – не поскупился.

Теперь одна дума из головы не выходит: что молвит старший начальник в районе, у которого, по мнению Романа, большие права и который всё может сделать, если его хорошо попросить.

– Вот бумага. Поезжай. Димао. Время дорого, – напутствовал старик сына.

Молодой цыган сноровисто вскочил в седло. Буланый с места взял размашистой рысью. По высокой росной траве лёг тёмный след.

– Дай бог удачи! – тихо, Санька едва расслышал, сказал старик и пошёл осматривать сбрую.

Ещё несколько минут Санька слышал разговор Романа с Анной и девочкой, всё продолжавшей нянчиться с младенцем. Говорили они о чём-то своем и по-своему. Санька ловил только слова и не понимал их значение.

Вскоре Санька потонул в отстранившем его от всего окружающего крепком сне. И представлялось ему, что возвращается домой. Не пешком и не на поезде – на буланом иноходце. На нём – новая узда с медными бляхами, они подрагивают и звенят монетами. Вниз от седла, к самым лопаткам, спускаются блестящие скобки стремян. Буланый недовольно пофыркивает, мотая головой и кося на незнакомого седока большие глаза. Санька щурится от наступающего со всех сторон света – яркое солнце выходит к полдню. Падь провожает последними каплями росной воды на траве, ленивыми волнами тёплого ветерка и всегда испуганно-надрывным криком уже стабунившихся галок.

…Молодой цыган вернулся к вечеру. Уже закатилось солнце. В пади копилась прохлада. Возле табора запылал костёр.

Санька разбудился от оживлённого разговора собравшихся вокруг старика сородичей. Откуда-то явились новые люди – двое мужчин с двумя женщинами и четверо подростков. Санька предположил, что взрослые – либо сыновья, либо дочери Романа с Анной, маленькие наверняка – их внуки. Где и что они делали целый день? Покупали что или продавали? Работали ли в колхозе?

От думы об этом Саньку отвлёк рассказ молодого цыгана. Он стоял напротив отца, скуластое его лицо с крючковатым носом освещало пламя – говорил весело и речь свою изредка украшал сдержанным хохотом. В рассказе что-то казалось ему смешным.

– Еду по селу… Как боевой генерал. Буланый цокает коваными копытами. Люди по сторонам дивятся: «Едет цыган на коне верхом…» Будто вовеки не видели лошадей и цыган. «На какой праздник?» – слышу голоса.

– «Не на праздник. К высокому начальнику. Где его увидеть?..» Показали на большой двухэтажный дом. По главной улице.

На площади перед этим каменным домом – вереница автомашин. Коновязи нет. Поставил буланого возле тополя – и в дом. Коридор длинный, пол – паркетный. Прямо как во дворце. К начальнику попал не сразу. Посидел в комнате у его секретарианки. Девушка вежливая, обходительная. Предупредила: «Подождите! Григорий Прохорович занят…»

Жду. И вот – просят. Начальник пожал руку, смотрит внимательно и улыбается, мол, по какому случаю пожаловал. Подаю бумагу. Глянул начальник и расхохотался. Перевёл дыхание, спрашивает: «Кто отправил послание?» – «Мой отец, – говорю. – Человек преклонных лет». – «Во здравии он?» – «Во здравии», – отвечаю. «А пишет ерунду… Сам-то ты, мил-человек, читал, что он пишет?» – «Не велено было открывать бумагу»… – «Тогда послушай…» И начальник прочитал: «Уважаемый гражданин, руководитель районной советской власти, прошу наказать меня плетью… Я заслужил сей участи за то, что всю жизнь не работал, а хочу просить государственное пособие по старости…» – «Так и сказано?!» – спрашиваю начальника. – «Так. А что у старика в жизни по-другому?» – Врать не стал. Согласился с тем, что вышло. Тогда начальник сказал: «Пособие отцу назначить нельзя. Для пособия нужен большой стаж работы. А старого человека можно устроить в дом приюта». И за то поблагодарил начальника.

Табор затих, онемел. Цыгане, переглядывались, не находили, что сказать друг другу.

Злой человек Егорка. Над старым человеком надругался. Обманул. За что? Разве кто когда и ему навредил лживым словом.

Роман сник, устало подошёл к костру, протянул поближе к огню руки, тепло отвлекло от тяжёлой думы. Рядом присел Орло. Табор всколыхнул пронзительный голос. Он звал к отмщению.

– А Егорку вешать надо!

– Рубить! – один из цыган, пришедших в табор вечером, схватил топор.

– Где эта рожа поганая? – опомнился: горячится зряшно. Врага поблизости нет. И вроде бы теперь уже похвалил Егорку. – Чёрт, ловче нас оказался. За враньё жилетом обогатился.

Саньке жалко стало старого цыгана, а помочь чем-либо был бессилен, может, думал, когда станет большим человеком, тогда будет сподобен облегчить его участь. А пока он может сказать ему только доброе слово:

– Дедо, не горюй. Люди свои и чужие одного тебя наедине с бедой не оставят.

А старик тем временем уже думал не о себе – о судьбе своего древнего рода. Пришёл час сказать сынам своим и внукам выношенное за долгую жизнь слово: Сибирь велика и многолика, но самое родное и близкое маленькое место надо иметь каждому человеку.

Роман задорно шлёпнул ладонью по голенищу хромовых сапог, бодро поднялся и крикнул призывно:

– Эй, петь будем и гулять будем…

– С чего это, батя? – невесело спросил сын.

– Напоследок. Под новой крышей смолкнут цыганские песни, – было заметно, что старик уже понимал неизбежность судьбы. Она сжимала его грудь железным обручем, усмиряла страсти, звала увековечить в памяти прелести беззаботных летних ночей. – Неси, сын мой, по чарочке!

Юркий цыганок побежал в шатёр и вернулся с бутылкой тёмно-розового вина. Глухо звякнуло стекло гранёных стаканов. Табор потерял спокойствие. Но и сейчас в центре сцены веселья оставался старый Роман. Курень толпился возле него, готовый услужить всеми возможными почестями. От внимания старейший добрел, как обласканный материнской рукою ребёнок. Он не решался выйти на круг и, как бывало в буйно-цветущей молодости, покорить соперника в бойкой пляске. От молодости время оставило старику одни песни. Они перекликались в долгой дороге с напевами жаворонков, с эхом стремительных летних гроз, с шумом неудержимых водопадов и с ласковым всплеском ленивых волн.

Старик запел. Из груди вдруг вырвались сильные протяжные звуки. А струны гитары бросали горстями задорный, огневой перебор. Песня плясала языками племени.

Горит костёр средь табора,

Гитара в ночь поёт.

Сидит цыганка старая

И ловит звездолёт.

Кочевая, дырявая кибитка нэ, нэ, нэ.

Над табором заря моя

И песня при луне…

Такую песню Санька ещё не слышал. Она лилась полноводной рекой. Санька видел перед собою сильного человека. И эта сила, казалось ему, вынеслась из души с могучим напевом.

Опустилось в морщины мглистых распадков эхо песни. Стих на минуту, как шум морского прибоя, табор. Роман молча поклонился людям, молча отступил за круг – и всё было ясно: он разрешил занять место другим. И сразу же из-за повозки выскочил парнишка, закрутился волчком, взбил босыми ногами тучки пыли, устремился в пляс. В одно мгновение он воплотился в дрожащий комочек, выткал витиеватое полукружье, выгнул несколько замысловатых колен. Плясуна поощряли: «Джя, Гринь! Джя…» – а он кувыркался над землёю, как выпущенный в вольное небо стрижёнок.

Роман одобряюще посмотрел на Саньку. Старику польстило его дружеское внимание к обычаям и быту цыганского рода.

– Замечаю, по душе тебе табор наш, – старик подошёл ближе.

– Нравится.

– И песни, и пляски?

– Всё, дедо, нравится. Цыгане скучать не умеют.

– О! Мы – дети природы. Она дала нам жажду веселья. Оставайся, Сане, в таборе. Места и для тебя хватит.

– Не могу, дедо, мать и сестрёнка ожидают, – ответил Санька.

– Вольному воля… Не затаи зла какого на нас. Может, когда ещё сойдутся наши тропы-дороги.

– Пусть сойдутся.

Табор затих в полночь. Цыгане разошлись устраиваться на ночлег.

Санька лёг в шатре с цыганятами.

Падь дышала росной прохладой. На небо выплыл и, красуясь, весело засиял молодой остророгий месяц.

Проснулся Санька, когда уже светило солнце. Прячась в ветвях берёз, щебетали на разные голоса неугомонные птицы.

Цыгане собирались в дорогу.

Костёр затухал, пламени не было, тускнели, испепеляясь, угли. Порхнул ветер – и на месте костра зачернела плешина огнём обнажённой земли. Но Саньку всё ещё согревало тепло погасшего костра.

Закат

(Случай из таёжной жизни)

Люди давно заметили: в медвежьих проделках есть какое-то таинство. Недаром про этого таёжного проказника понаписано всяких былей и небылей.

Вот и этот случай в усть-удинской тайге, рассказал о котором мне бывший райвоенком в Заларях Даши Балданович Сабхандаев, невольно привёл к одной догадке. Медведь в какой-то момент подобно человеку способен понимать добро и зло. Дано, видно, природой такое.

1

Рику, медведю-двухлетке, нравилась благотворная пора, когда тайга полнится дыханием лета. Что хочешь, то и верши. Ягод, орехов ешь вволю, купайся и лови в реке рыбу.

Но можно ошибиться, если сказать, что время проводил Рик беззаботно. Инстинкт подстрекал поглядеть и наперёд. Чувствовал, что как ночи станут дольше и холоднее – подкатит зимушка-зима. А сохранилась ли берлога?

Словом, Рик и лето жил своими таёжными заботами. На других, зверей-соседей не надеялся, рассчитывал сам на себя.

Рик нёс обычную службу – обходил околоток. Шёл и наслаждался покоем. Всё видел вокруг и примечал. На тропе обозначился разлапистый след. Изюбринный?! Успел скрыться рогатый. А то бы Мишка отважился попугать: надо же когда-то привыкать к природному ремеслу. Дальше – жёлтый горошинами помёт. Безобразный зайчишка! На вред сделал, чтобы рассердить, или без злого умысла?

Рика остановил долетевший издалека гром. Вскоре гром затих, и теперь лишь протяжный гул, слабея, всё ещё тянулся по пади, будто искал место спрятаться. Рик огляделся: никого из опасных ему существ поблизости нету. Успокоился.

Вокруг деревья, разросшийся багул, розовый, будто поднявшийся напоказ иван-чай – всё это в понятии Рика были добрые соседи. Одни – кедры да сосны – спасали от дождя, другие – заросли багула и иван-чая – стерегли от глаз любопытных прохожих. Всякие таёжные обитатели и пришельцы осилить косолапого, может, и не осилят, а напугать сонного могут.

Бывало, Рик уходил в глушь и сидел там подолгу, если распознавал среди привычных чужие голоса. Чаще такое случалось под осень, когда поспевали ягоды. Разом наплывало много людей, шастали по примеченным местам, и от того Рик яро сердился.

Люди, угадывал медвежонок, обкрадывают его. С раннего лета приглянулась ему поляна с рясной брусникой, она, ещё зеленая, набирала сладость, и он ждал часа, когда поспеет, а тем временем пришельцы выскребли ягоду подчистую. Конечно, потом находил он другие места не хуже и, радуясь удаче, забывал про обиду. Даже случалось такое: когда люди убирались с большими горбовиками, Рик скучал в одиночестве, пока не всплывала страсть хозяйничать. Не зря всё-таки нарекли медведя властелином тайги. Понимал ли Рик это, сказать трудно. Возможно, пока не понимал, потому что был неопытен. Мало значили два прожитых года. Право верховодить они не давали – были таёжные жители и постарше.

Мать кое-чему успела научить Рика. Она провела его окружьем и растолковала, что и как обязан он делать. Медвежонок старался прислушаться к материнским наказам, и в его чуткой памяти они отложились стойко. Запомнил и ягодные места, и заросли малинника, и пригорок с кедрами. В кедровнике медведиха задерживала дитя подольше. Внушала:

– Смотри и запомни: поешь орехов перед берложным покоем и сыт будешь всю зиму.

Но Рик вроде бы замечал: мать всегда чего-то сторожится, ухватисто водит ушами, а чуть что – находит тихое место и таится.

2

Хмурым осенним днём, когда в тайге, казалось, наступило затишье, раскатился выстрел. Рик сидел на стволе кедра и с любопытством слушал, как блуждает, виляя по распадкам, тягучее эхо. Хотел спрыгнуть, поймать уплывающий отзвук и поиграть им, как ореховой шишкой. Окликнул мать – спросил разрешение на забаву, но ответа не услышал. Подождал и позвал снова – хотел, чтобы указала место, где спряталась. Мать не подала голоса и сейчас. Рик смекнул, что она спряталась где-нибудь за валежиной. Может, захотела, чтобы медвежонок поискал её. Случалось, увильнёт в сторону, выждав момент, когда Рик отвернётся, да и притаится. Побуждаемый привычкой, Рик стал спускаться с кедра. Цап-цап – хваткие когти впиваются в кору и держат на весу. Вёрток зверёныш! Мать, поди, посматривает из закрадки и радуется. Поймать бы её взгляд!

Кто-то шевельнулся за чернеющим пнём. Мать-хитрованка! Рик, хмелея от радости, спрыгнул с кедра и, пригибаясь, рванулся к пню. «Ры-ры», – голосил незлобно, приближаясь к цели. Хотел кинуться сильным прыжком на материнскую шею, но из-за пня вдруг поднялось такое чудо, какое видел издали много раз, и наставило в упор длинный поблёскивающий предмет. Остановился медвежонок, припал к земле. Надо же случиться такому – бежал к матери, а очутился рядом с волосатым чужаком. Рик услышал странные звуки.

– Не бойся, пестун. Не трону.

– Пожалел?

– Поживи. Мне пока хватит…

Заподозрил Рик тревожное: странные слова выдохнуло чудо. Рявкнул, хотел застращать, но получилось визгливо и нестрашно. А чудо изволило обидеться и распорядилось:

– Марш отсюдова, косолапка! – и замахнулось поблёскивающим предметом:

Рик упёрся:

– Не пойду, хозяин тут я.

Чужак рассвирепел. Громыхнул выстрел. Хлынуло по распадкам эхо. Рик с испугу пустился наутёк, остановился у ближайшей сосны, вскарабкался повыше и спрятался меж лохматых ветвей. Он не видел, что происходило позднее, только слышал: люди, теперь их было несколько, суетно толпились, звякали железом. Когда легли плотные сумерки, всё утихло.

Утром Рик обошёл округу. Стояла пустынная тишина. Прислушивался, не раздастся ли где материн голос – все ещё верилось, что старая медведица увалисто поднимется из-за мшистой колодины и радостная кинется навстречу.

3

В малодоступье, по логам и крутосклонам, было спокойнее. Но на этот раз всё равно не везло. Как-то поутру, когда над верхушками деревьев уже показалось солнце, уловил отдалённое гудение. Странное гудение – то свистящее, то стонущее. Рик идти туда побаивался, но соблазн пересилил – побрёл.

Гудела бензомоторная пила. Всосавшись в комель кедра, еле-еле переводила дух, а всё же с каждым вздохом вгрызалась глубже и выплёвывала ядрёно пахнущие смолью опилки.

Рик подкрался довольно близко. Люди работали хватко. Медвежонок рассмотрел пришельцев и составил на свой лад «описание» их. Ярче других вырисовался перед глазами волосатый мужик. Знакомая фигура! Этот чужак выскакивал из-за пня с ружьём, когда Рик мчался к матери. Лицо мрачное, потное. Волосы на голове торчат перестоявшей болотной осокой. Чудо чудищем! Тогда беды натворило и опять заявилось. Пойти да разогнать? Мать-то наказывала кедр беречь: вдруг объявится да спросит, почему плохо сторожил.

Медвежонок вытер лапою морду: обидно за себя стало. Какой же хозяин, если у тебя на глазах губят кедр, а остановить бессилен. Удерживала Рика не робость. Он трезво оценил обстановку. Идти на схватку с тремя чужаками – дело гиблое, всё равно что самому, видя, что наставили, броситься на рогатину.

Надрывное гудение смолкло. Люди разошлись в разные стороны. Рик насторожился. Кедр, качнув вершиной, повалился на землю. Медвежонок тоже прижался к траве, будто так велел кедр.

Люди снова сбежались и засуетились. Рик приподнялся и стал наблюдать. Чужаки проворно обрывали шишки. «Торопитесь, гостюшки! Скоро стемнеет». В эту минуту Рик чутьём озарился. Выдался случай расплатиться. Лови, Рик, момент, не упускай!

Страсть подгоняла. Припал к земле медвежонок, подполз к берёзовой жердине, приподнял, чтобы отворотить от корня – хруст раздался. Чужаки оторопели. Один из них крикнул: «Ружьё?! Где ружьё?»

Зверь почти безошибочно перевёл слова на свой язык. Конечно, зовут не в гости. Своё замышляют. Рик теперь не простачок.

Хватко поднялся зверь во весь рост, захватил лапами дубину и частыми энергичными рывками побежал к кедру. Одна-две минуты – и возмездие совершится. Так казалось чужакам. Рик все действия расценивал по-своему: казалось ему, что мчится не на схватку с противником, а позабавиться на игрище лесных жителей.

Он бежал, места удобного не выбирая, колдобины и завалы перемахивал легко, под лапами хрустели ещё не издрябшие до трухлявости оставленные лесорубами сучья.

У лежачего кедра ружьё кедровники не нашли. Вот растяпы! Оставили на стоянке. Сбегать? Да разве успеешь?

Первым бросился в побег, схватив подвернувшийся под руки сучок, чужак Гришка Безродный. Наткнулся на дерево, забрался повыше, на вершину. Поглядел вниз. В медведе узнал пестуна, которого год назад хотел попугать выстрелом из дробовика.

– Ты что, белены объелся? – опамятовавшись, сказал беглец. – Я тебя пожалел! А ты?

Рик будто бы внял упрёку и, бросив дубинку, присел, огляделся по сторонам. Опасности не видел: два других чужака скрылись из виду.

«Сиди, – посмотрел Рик на Гришку. – Я вокруг похожу». Таким показалось Гришке намерение зверя.

И в самом деле, через некоторое время Рик, будто не замечая притихшего врага, отдалился. Поманил откуда-то наплывший сдобный запах. Рик соблазнительно поводил носом – где? Тянуло от места, где расположились чужаки.

Бивак оказался поблизости от поваленного кедра, на поляне, и чужаки не завернули сюда за ружьём – со страха метнулись в противоположную сторону, только бы скрыться в густом сосняке.

На стоянке, к удивлению, и нашёл много забавного. Удивил, прежде всего, огромный, зелёного цвета паук-мотоцикл. Блестит, переливается солнечными бликами. Глаз один, но большущий. Тронул лапой за «ус» – отвилок рулевого управления – отклонилось в сторону переднее колесо и вроде «паук» при этом стронулся с места. Приглянулось. Ещё приналёг. Мотоцикл покатился… Из-под люльки, еле приметный в траве, показался знакомый предмет. Рик припомнил, что видел его в Гришкиных руках прошлой осенью. Напугал тогда шельмец Гришка оглушительным выстрелом.

Рик поднял ружьё, повертел и обнюхал: ничего привлекательного. Только приклад удобно к лапам пришёлся. Пошёл к сосне – показать находку Гришке.

Гришка всё время наблюдал за медведем, но момента спуститься с дерева и скрыться не улучил. Казалось, что зверь, хоть и бродит поодаль, стережёт неотступно. Только спустись на землю – очутишься в лапах. Он и отошёл для того, чтобы заманить. Хитрый зверюга! Гришка тоже не дурак, замысел разгадал. Добро, что на приманку не польстился – вышла бы явная промашка.

Тешась мимолётной удачей, Гришка, однако, не видел благополучного исхода. Опять прихлынуло чувство страха, когда заметил неторопливо идущего к дереву медведя с ружьём. Вот же, чертяга, что придумал?!

Гришка стал припоминать, какое оставил ружьё – заряженное или пустое? С патронами! В одном стволе – картечь, в другом – жакан. Для безопасности, предполагал, а получилось себе в угрозу – вдруг, вспугнутый догадкой, зверь сладит с двустволкой. Слава богу, Рик, видел Гришка, не стал допытываться, как выходит, что какая-то железяка способна распаляться громом. Зачем же он тогда косолапит сюда опять?

Гришка прикипел к суку, сидит ни жив ни мёртв, а намерение зверя в толк не берёт. Дума одна – подзывает спуститься поближе, чтобы выстрелить наверняка: близко не промахнётся.

– Р-р-ры-ы! – тянется Рик. – Бери!

Гришку страшит отмщение, не верит в добрый порыв медвежонка.

Рик взапятки отошёл от дерева, снова посмотрел на Гришку: «Слезай. Не трону!» Гришка ждал, чтобы кто-нибудь прибежал на выручку и пригвоздил дубиной умиротворённого зверёныша.

Прошло минут пять, в течение которых медвежонок так и не разобрал, почему чудо безмолвствует. Затевает что-то против Рика? Вишь, глаза сверкают зловеще.

Рик зазлобствовал. С дюжего размаху шибанул ружьём по комлю – дерево дрогнуло. Звякнул калёный ствол, изогнулся коромыслом, отвалился от ложа. В лапах осталась расколотая деревяшка – пустил ею в Гришку, не долетела, застряла в разлапистых ветвях. Хватит буянить! Что скажут другие звери, если застанут?

Рик вернулся к стоянке, нашёл в люльке увесистый кусмень изюбринного мяса (вот отчего тянуло вкусным запахом), половину съел, остальное положил, где было, и забросал валежником.

4

Прозимовал Рик в новой берлоге. Мастерил сам, по своему чутью и наитию, и вышло ладно. Спал прямо-таки по-барски на подстилке из сухого мха – на зависть любому лесному жителю. И слышать ничего не слышал – плотно накрыл жилье валежником. Правда, однажды ему показалось, что земля около логова вроде бы обозначила тяжёлые шаги. Кто-то прошёл. Но Рик даже не поднял головы, не встревожился – знал: берлога скрытная, глазу человеческому недоступна, нащупать может лишь собака, да и то не всякая – только смелая и сноровистая, та, которая способна отважиться на крупного зверя. У человека, прошедшего мимо берлоги, такой ищейки наверняка не водилось.

Так и продремал Рик зиму, объятый уютом и покоем. Вышел из берлоги, когда ещё кое-где держался снег, взялись сыростью только рваные проталины на взгорках. Земля там пахла плесенью – Рик не терпел её запаха и ходил по засиневшему рыхлому покрову – нравился плавно оседавший под лапами тёплый снег.

Далеко от берлоги не уходил дня два. Нельзя было: надо послушать, всё ли привычно в тайге. Путешествие назначил на утро третьего послеберложного дня.

На поляны прокрадывались весёлые лучи солнца, когда взял направление по чуть обозначившейся тропе. Шёл неторопливо, любопытствуя, чем подивит весенняя тайга. Вот под кронами деревьев, путаясь в ветвях, покатилась барабанная дробь. Не смутился: понял сразу – взялся за своё трудное дело красночубый дятел. Озорно пипивикнула птаха-невидимка. Рик порадовался: выжила зимой хрупкая синица! Перенесла мороз (позавидовал), не прячась в подземельное логово. А вон метнула с дерева на дерево белка. Порезвись, шалунья! Весело пискнул бурундук… Погоди, пестробокий разбойник, – угодишь на поживу. Что там, в сторонке? Голубеет холмик. Рик прибавил шагу. Под подтаявшим ворохом снега показался кедр. Ветви торчат головешно. Тронулась цветом осенней травы обвялая хвоя. Лежит богатырь… На земле, возле самого ствола нашёл целую шишку.

Вспомнилась старая медведиха-мать. Поначалу утробно рычала она, когда видела медвежонка боязливым к высоте. Потом стала рычать по всякому поводу. Тогда-то и распознал зверёныш, что нарекла его родительница Риком. Значит, она не сердилась, просто хотелось повторять доброе слово – имя своего медвежонка.

Весенняя тайга возбудила звериные страсти и наполнила смыслом жизни. Рик бодрился ожиданием лета, сладких ягод и пахучих кедровых орехов. Лето с обильными по утрам росами, томительным полдневным маревом подкатилось незаметно. Давно ли, кажется, полыхали в цвету ягодники, а сегодня сплошняком усыпаны плодами – то бордовыми, то тёмно-синими. Ешь, Рик, что хочешь: малину, чернику, голубику. Хватит всего. Тебе и другим.

Уже около недели Рик, выбирая лакомство поспелее, пасся на ягодниках. Однажды в ясный полдень забрёл в заросли малинника и, не сходя с места, наелся – пузо готово было треснуть. Отдуваясь, выполз на тропу, подглядел поблизости поудобнее место – покрытый густой травой взгорок – и соблазнился отдохнуть. После обеда прилечь не грешно – сам себе хозяин. Устроился поудобнее, чтобы спина не прогибалась, а под головой была невысокая кочка-подушка, и задремал.

Пригрезилось ему не что-нибудь, а его новая берлога. Лежит будто он в ней и ждёт благодатного лета…

Гришка мотался по тайге вторые сутки без веской добычи. Не пришлась на выстрел ни одна завидная тварь. Хотел осадить на лету глухаря – осеклось ружьё. Не случалось такого, сглазил кто-то. Заяц тоже увильнул от мушки – не успел даже курок взвести. А табунок козуль вспугнул сам неосторожной ходьбой, и те удалились, не подпустив на ружейный выстрел. Зол Гришка, свиреп. Тайга кажется чужой, неприветливой, остаётся пошариться в ягоднике. Приостановился, посмотрел окрест – до малинника подать рукою. Всё не пустой домой явится.

Ещё заприметил на пригорке коричневое пятно. Похоже: лежит человек. Разморило – на отдых устроился. Нога на ногу, руки – под головой. Человек! Кто ж тут объявился? Свой? Чужой? На всякий случай сдёрнул Гришка с плеча ружьё. Отмерил шагов тридцать, когда заметил, что пятно, за которым наблюдал, вроде бы шевельнулось.

Медведь! Надо же – распластался, как мужик после бани! Сковала на мгновение робость, но охотник тут же взял себя в руки.

Громыхнули два выстрела. Медведь тяжко рявкнул, перевернулся на бок и вздыбился. Гришка ждал, что сгоряча вскочивший зверь рухнет на землю, но Рик, озираясь, стоял. На левом боку обозначился кровоподтёк.

– Г-г-господи, пощади! – пролепетал Гришка, не решаясь перезарядкой ружья выдать себя.

Прошло полминуты, а Гришке показались они вечностью. Стоит Рик на поляне, высится, как статуя, и поза его будто говорит:

– Стреляй, гад, ещё! Чего медлишь?

Не шевелится Гришка, боится попасть на глаза очумелому от картечи зверю. Недолго стоять тому – всё равно рухнет на землю обвально. Это он перед смертью красуется.

Направление бега Рик уловил по запаху пороховой гари, всё ещё наплывавшей от места, где безмолвствовал стрелок. И не зная, далеко или близко враг, зверь, сколь оставалось в нём сил, рванулся к опознанной цели. Гришка пошатнулся и, ловя широко открытым ртом горячий воздух, побежал.

Обеспамятовавшего охотника Рик настиг на том месте, где тропа сворачивала в распадок, и сдержанно злобствуя, подмял под себя. Сопротивляться Гришка не мог, только норовил прикрыться рюкзаком, и медведь, пятная добычу уже загустевшей кровью, что хотел, то и делал: повалял с боку на бок, грудь пообминал лапами да пробороздил когтями по лицу.

Зверь наконец Гришку отпустил, отполз в сторону, привалился на обвислый зад и зализал раны. Однако они сочились, и Рик чувствовал, что силы с каждой каплей крови убывают.

Наделила природа зверей чутьём находить целебное средство. Где-то недалеко мать показывала источник с целительной водой. В распадке из-под огромного валуна бьёт ключ. К нему и надо. Берлога рядом, заляжет выздоравливать, никто не помешает. Родник близко – хватит ли сил добраться? Как на грех, вывернулась толстенная валежина – растянулась метров на десять. Не обойти. Рик поднялся на задние лапы и хотел перескочить. Прыжка не получилось, лёг на колодину и переполз. Гришка осмелился шевельнуться – услышал: медведь удалился. Рик удалился от валежины метров на пятнадцать и лёг. Распластал полумёртвое тело по мягкому настилу бархатного мха, подобрал к шее передние лапы и положил на них голову. Пришла минута блаженного покоя, даже будто бы поутихли раны и всё вокруг стало мутнее. Близко, совсем рядом, обступили в полунаклоне и сделались неохватно громадными кедры и сосны. Видел Рик: ниже надвинулось в тёмно-голубой сетке до этого мало приметное небо. В промежутке между кронами деревьев показалась яркая полоса – пробились лучи предзакатного солнца.

Гришка подкрался к зверю, когда тот засмотрелся на занимавшуюся зарю.

– Слава те… усмирился! – вынул из кожаного чехла нож. Пальцем попробовал лезвие – остро! – и коснулся шкуры над грудью.

Живо почуяв свежую рану, зверь очнулся, вздыбился и, обняв Гришку лапами, придавил к земле… В подреберье вонзился нож. Сладить на этот раз охотник не сумел.

Гришка, изнемогая от боли, выпростал голову из-под брюха неподвижного зверя и заметил, как и прежде медведь, выступивший на помутневшем небе отблеск заходящего солнца.

Так совпало.

И в смерти сошлись почти одним часом. Шли к ней по-разному. Гришка ни за что ни про что клял медведя. Медведь кружился, будто привязанный на аркане, вокруг одной мысли, что ввалилось под его тело.

* * *

Вскоре в прогале между деревьев, снижаясь и каркая, замедленно пролетел ворон.

Тайга темнела и остывала закатом.

Савелов бушлат

1

Случилось это весёлым летним днём на базарной площади в тихом притрактовом посёлке. Нельзя сказать, что событие было уж слишком особенным – некто Савел Сурчин, местный житель, будто бы продал свой фронтовой бушлат за внушительную сумму. Но оно, задвинув на задний план недавние другие (что посёлок помпезно отметил трёхсотлетний юбилей и что на главной площади покончила жизнь самосожжением молодая женщина, мать двоих детей), вздыбило всю муниципальную округу.

– Вот так чудо!..

– Надо же – продать дорого старую дерюжку!..

– Здорово подфартило Савелычу… Не знал старик, что родился в рубашке.

И причиной буйства догадок и сомнений был, конечно, фронтовой Савелов бушлат. Ну, если уж вещь стала объектом столь пристального внимания, то стоит посмотреть, что было в тот весёлый летний денёк на базарной площади…

Поднялся Савел, как всегда, когда лишь начинало светать. Собраться было недолго. Бушлат ещё вечером вынес в сени – это, чтобы не беспокоить старушку. Узнает: в час неурочный взял с постоянного места – встревожится. И калитку закрыл осторожно, без шума, сказав перед тем набожное слово: «Богородица впереди, Иисус Христос позади, я посередине – помогите!» Идёт Савел тенистым проулком и размышляет, как вести себя на базаре. Зазывать покупателей или не надо? Где занять местечко – на самой базарной площади или у ворот? Главный вопрос: сколько просить за бушлат? Или самому назначать цену не стоит? Вещь не новая и называть цену самому не разумно. Так вроде и покупателю приятно, вот, мол, продавец какой уважительный, в чужой карман не заглядывает. Словом, не жадный.

Свёрнутый подкладом наружу бушлат – на полусогнутой левой руке. Взглянул, и душу опалила мысль: «Жалко! Не повернуть ли обратно?» Остановился, подумал: «А как быть с Егоркой, безотцовым внуком, сынишкой старшей дочери? Парень надумал стать археологом, скоро в город. Учиться – надо тысячи… За бушлат столько не возьмёшь, но рубль к рублю тянется… Будь что будет».

Читатель, чую, уже досадует: бушлат, бушлат!.. Зачем автор вытащил его из чулана на свет божий? И Савела потянул за ним, как бычка на верёвочке, на торжище в обыкновенном посёлке?

Погодите, не торопитесь. Если вы не лишились бесценного дара видеть и ценить то, что облагораживает и величает человека, – поймёте.

Поэтому автор считает нужным сказать о бушлате подробнее. Не потому что скроен и сшит из какого-то очень дорогого материала. По-особенному чем-то фасону. Да нет, никаких таких признаков, когда Савел взял его в руки новый, он, конечно, не имел. Простая солдатская одежда. Ткань защитного цвета, подкладка тёмно-синего сатина. На вате. Ваты порядком – мороз доймёт только клящий. Прямого покроя. Воротник. Хлястик. Пуговицы со звездой медные. Пожалуй, всё, если не брать во внимание, что одеяние пришлось по размеру, хотя готовилось без всяких примерок. Набросил Савел обнову на плечи – орёл орлом, статный, бравый! Комроты, старший лейтенант Березов, глянул на солдата и аж воскликнул: «Молодец! Одних генеральских погон не хватает!..»

Домой Савел вернулся после окончания войны в новом обмундировании с погонами старшего сержанта. Бушлат привёз в рюкзаке. Теперь он был, конечно, повидавший и переживший многое. Мало сказать, что пропах землёй и пороховым дымом; были у него особые приметы: семь почти одинаковых дырок. Как образовались – прожжены или проткнуты? – сразу не поймёшь. И располагались тоже особенно – на спине да по левому рукаву. Савел замаскировал дырки аккуратными заплатками. Десять – пятнадцать дореформенных лет бушлат хранился в тишине и покое тёмного чулана. Иногда хозяин показывал его новому гостю. Даже помнит – кому. Одной даме средних лет, пытливой, любознательной – директорше местного краеведческого музея. Приходила узнать, правда ли, что ходит по посёлку молва – загадка о какой-то фронтовой вещи. Савел сказал – дама чуть не всплакнула… Что сравнивать собранные экспонаты – горшки, самовары, полуистлевшие купеческие вещи – с этим? Живым свидетелем страшной войны. Просила подарить музею. Савел отказался.

Помнит визит соседа (живёт на ближайшей улице, через три переулка) – Михаила Лесикова. Тогда он заведовал сиротским домом. Пришёл будто бы справиться о здоровье, о том о сём. На самом деле хотел чего-нибудь на тяжёлое похмелье – водочки, самогона или, наконец, бражки. Горячительных самоделок Савел никогда не держал, магазинскую только, «Столичную». Порой рюмку выпивал после бани. И сейчас в кутьевом уголке бутылка водки тоже стояла. Принёс, поставил на стол, наполнил рюмки. Себе – лишь бы поддержать компанию. Лесиков выпил одним глотком – повеселел, разговорился. Собирал всякую всячину: и вроде бы удачно охотился на медведей, и баб всяких ловил, как паук насекомых…

«Ловкоязыкий, – молча слушая, думал Савел. – Такой и в начальники сгодится».

Искоса взглянув на бутылку, Лесиков насторожил внимание к Савелу:

«Странный мужичок этот Савел Сурчин! Прошёл, сказывают, всю войну, а попроси рассказать – отнекивается. Не хочет ворошить пережитое? Или не было такого, что запало бы в душу? Кто знает?.. Ходит на людях бомж бомжем. Это, конечно, его дело, коль нравится, так и ходи. Не диво! Бомж явление нынче такое, которому не удивляются и не возмущаются».

Лесиков выпил вторую рюмку, улыбнулся, наверно, тому, что радовался простодушному Савелову гостеприимству. «Добрый человек Савел Сурчин! И такой скромный, а, поди ж, байку какую выдал. Занятно, а кто поверит? Семь дыр на бушлате – семь пулевых зарубин. Пуль могло быть и больше. Если летели одна другой вдогонку. Заливает Савелыч. Как охотник или рыбак – те страсть охочи прибавить». И Лесиков спросил:

– А, видно, Суворов правду сказал: пуля – дура?

– Как судить? По-тогдашнему, можа, и правильно. Оружье-т какое было? Метишь в лису – попадёшь в небо. А в наше время было уж не то…

– Ну вот, – снова прицепился гостюшка. – Тогда что? Из семи пуль ни одной умной? Не нашла своего места?.. И хорошо… А то б не сидели мы тут вдвоём.

– Я те, Михал Михалыч, не брехун! – Савел вскочил, обнажил плечо и показал Лесикову рубцы от ранения. Потом снял с привычного места бушлат. – Вот те, посмотри как!..

Не хотел Савел, а пришлось. Рассказал, как всё случилось.

– Дело было не под Москвой или Сталинградом, далеко от них – на польско-прусской границе. Готовились к наступлению. Разведчик Ильюха Левиков, роста невысокого, шустрый глазозоркий паренёк, тоже сибиряк из приангарского села, вернулся уже поздним вечером. Сходил удачно. Языка хотя не привёл, зато засёк на высотке огневую точку… Комроты Березов решил накрыть её перед самой атакой. Ну, чтоб на какое-то время, пока немец очухается, сберечь своих солдатиков от погибели. Кому идти? Жребий пал на меня. Да… Ребятушки улыбаются: «Ещё одним Матросовым прибавится!» Да, что говорить, Саня Матросов был для нас, мало сказать, примером – былинным богатырём, навроде Ильи Муромца. Природа бессильна сотворить всех такими, а вот его, Саню Матросова, породила. После, скажу, ещё десятки, сотни явились… Ну, раз, думаю, жребий выпал – судьба.

Собрался перед рассветом. На бушлат – белую накидку. Начало февраля, снег кругом. Ползу по распадку. Две гранаты – по бокам на поясе, третья – в левой руке. Она у меня рабочая, правая хуже. Час, ежли не более, полз ужом, разгребая снег до земли. Гляжу, цель уж близка. Броском с полулёжа гранатка достанет… Да кого тут винить? Немец не дремал, открыл автоматный огонь. Пули по каске – дзинь, дзинь. Ожгло плечо левой руки – выпала граната. Ну, думаю, хана. К матери-земле прижался плотнее. И вдруг вижу: на месте, где быть бы моей гранате, грохнуло… В небо кинуло комья земли и чёрного снега. Браво, ребятки! Мина угодила прямо в цель. По цепи раздалось громкое «ура». Дружки мои рванулись в атаку… В землянке разглядел: пуля прошла навылет сквозь бушлат и левое плечо, не повредив кости…

Савел, подумав, вздохнул: «Кому рассказал? Этому человеку моё слово, что попу гармонь… Да ладно, если уж так получилось».

Лесиков, хмыкнув, сказал:

– Ваш бушлат, Савел Савелыч, дорого стоит… Да. Ежли кому предложить. Да кому? Наши музейщики сами нищие, ходят с протянутой рукой. То у Жириновского просят, то у Сороса. Кое-какие червонцы подкидывают. Но это, знаете, люди какие?.. Может, местные коммерсанты заинтересуются, если смекнут, что это значит… Чем чёрт не шутит? Сходи на базар.

– Туды мне стыдно, как-то непривычно.

– К рыночной суете, Савелыч, привыкать надо. Иначе – каюк. Говоришь, стыдно? Стыдятся глупцы да ленивцы… Все нынче торгуют… Спасибо за горилку. Помогла – легче стало…

Подходя к базарной площади, Савел попенял себе: «Може, о продаже сосед намекнул тогда спьяну? Кому поверил?» Но возвращаться было поздно, и Савел, выбирая свободное место, влился в людской поток. Идёт, поглядывая, где примоститься. Надо, чтобы люди видели. Не в мусорном закутке стоять. Околесил центр площади. Всё забито, всё занято! Над прилавками яркие вывески: «Г. Сидорчук и Ко», «У А. Лаптина», «У Д. Тевосяна» и другие подобные зарубки. Савелыч, хотя и не сразу, а догадался: сюда, братец, с продажей не подходи! Что купить – можно. Было повезло: подглядел квадрат свободной площадки возле торговки семечками, серой, другой мелочью. А когда спросил, можно ли стать рядом, та ожгла таким взглядом, что стало страшно.

– Так я с другим товаром… Не помешаю… – смиренно вымолвил Савел.

– Мне одинаково, с другим или не с другим. Тебя сюды никто не просил… Отваливай!

Вставать по соседству с теми, кто промышлял манатками, и вовсе было не ко двору. Те, ещё Савел думал, уже махали руками: проходи, дядечка, проходи. Ты здесь – белая ворона. Откуда-то из толпы доносилось и такое: «Бич бичом, а метит в калашный ряд». Ругали нещадно. И за то, что портит картину чудного базарного торжища, и даже за то, что омрачает весёлый и ласковый июньский день. Одна напомаженная, обвешанная золотыми побрякушками, с виду вроде и почтенная дама, запомнил Савел, пульнула самую гремучую фразу: «Тебе, старый хрен, со своей лохмотиной быть на свалке!» Казалось, что все, кому попадал на глаза, хотели, чтобы Савел разгневался. Но он только и всего, что размышлял про себя и порой даже находил минутку улыбнуться: «Мрачное, туманное время настало. Переломилось… Тепереча как понять? Савел не щадил живота своего, защищая власть советскую, социализм, а довелось, говорят, век доживать при капитализме. Выходит: с немцем воевал за капитализм этот, что ли? Вроде бы сделался врагом сам себе? Ладно. Савел как-нибудь доживёт век свой. А другие-то?! Што деется? Как зверьки какие, грызутся… Зависть гложет? Как понять – зависть не зависть? Явились на свет божий какие-то абрамовичи – примером стали, у них в загашнике миллиарды. Тянитесь за ними, не миллиардерами, так миллионерами будете! Напишите Галкину или Якубовичу – помогут…

Переломилось время… Всё переставилось с ног на голову. Савел пошёл на базар не ради богатства – выручить какую копейку да отдать внуку Егорке. А вы, люди, гоните! Вы-то лучше, что ли? Тоже торгуете. Может, много хуже. Я хочу продать вещь свою знаменитую. А вы – чужие! Спекулянты!»

Место наклюнулось. Метрах в пяти перед проходом между мясными рядами маячит столбик. Поставили оградить путь машинам. Людей вокруг нету. Повесит бушлат с медалью на столбик, кому надо, подойдут.

Минут пять стоял Савел, поглядывая по сторонам. Топчется народ там, где привык раньше. Но вот поодаль кто-то остановился, высокий в светлой куртке, и будто обратил внимание. Савелу показалось, что даже кивнул лысой головой. Знакомый? Нет, лысый пошагал дальше – люди уступают дорогу. Большой начальник! Савелу кивнуть не должен.

С криком: «Во, дядя Сурок!» – подпорхнула стайка чумазых ребятишек.

Не стесняясь, попросили денежку.

– Нету, орлики, – ответил Савел. – Вот, ежели бушлат сбуду, може, и дам.

– А медаль?

– Она вам совсем ни к чему.

– В цветмет отнесём…

– Медалями, орлики, торговать грешно.

– А сам?!

– Я не продаю. Она тут вроде свидетеля мне и бушлату, что на войне против немецких фашистов побывали вместе.

– Во как! – и метнулись, будто вспугнутые воробьи, между мясными рядами.

Осторожно ступая вялыми ногами, подошла седая сгорбленная старушка. Огляделась.

– Кажись, Савелыч? – подала тихий голос.

– Я, Ивановна, не узнала?

– Ага. Долго не виделись. С продажей какой вышел, што ль?

– Да вот, пришлося… – кивнул на бушлат. – С этим…

– А я, грешным делом, подумала, что жарко те стало, снял да повесил, – помолчала, потом добавила: – Да ноне старые-то вещицы на базар почти не выносят. Новых хватает.

– Оно так, Ивановна. Хватает, да купить не всяк может.

– Ну-ну… И это правда. Желаю удачи, – и, спросив, как поживает Агроня, старушка отправилась дальше – не то чтобы что-либо купить, а встретить знакомого да перемолвиться словом.

Из толпы вынырнула дама, пышногрудая, с копной рыжих волос на гордо поднятой голове, и сурово осадила:

– Ах, вон где пристроился! Здесь с вещами нельзя. Видели, где надо?

– Да там всё занято, милая. А хозяева быть рядом с ними не позволили. Побуду тут.

– Нельзя!

– Да я… скоро… Час-полтора и уйду.

– Ну и старик! Уйдёт! А кто за место оплатит? – пышногрудая вынула из сумки талон.

– Да я ж, милая, ишшо ничё не продал.

– Пришёл с продажей – пожалуй пошлину…

Выручил Савела смело подруливший чуть позднее бравый мужичок…

Солнце, распаляясь, подкатывало к обеду. Базарная площадь всё гуще наполнялась весёлыми голосами. Чаще ради любопытства стали проходить возле Савела люди. И уже молва коснулась чуткого уха базарного люда: «И продаёт тот самый… и продажа та самая». А никто, хотя бы ради базарного правила, не спросил, сколько вещь стоит.

Савел уж было собрался идти домой – подошёл мужичок среднего возраста, крепкотелый, волосы ёжиком, и на румяном лице такая улыбка, что кажется, как с нею родился, так с нею и живёт.

– Здравствуй, батя!

Слышит Савел ласково-бархатный голос. Долго такого не слышал. Будто донёсся из другого мира. Незнакомый человек, а поздоровался, как с родным отцом.

– Здравствуйте, мил-человек! – по морщинистому лицу Савела скользнула совестливая улыбка.

– Слышал ваше имя… Савел Савелыч?

– Ага. Где ж это?

– Да весь базар знает…

– Неужели?

– Да-да, – взглянул на бушлат. – Эту вещь продаёте?

– Как видите.

– Говорят, его история интересна?

– Кому как, мил-человек… Мне – больше дорога. А другим, може, вовсе никчёмная. Вы-то что, по сурьёзу?

– Да есть намерение… А сколько просите?

– Как просить? Вещица не с иголки. Скоко дадут, столь и ладно.

– Ну, не сотню же рублями? Что сотня в наше время? Прежней копейки не стоит.

– Это правда.

– Тогда вот что, Савелыч. Давайте устроим аукцион. На них цену набивают, дай боже! Начинают с сотни, догоняют до миллиона.

Савел покачал головой. Ловок пошутить весёлый дядечка. Аукцион?

Аукционы объявляют, когда продают заводы да фабрики…

Народу вокруг Савела и весёлого мужичка прибывало. Теперь они встали рядом, и можно было подумать, что оба продают одну, всё ту же, овеянную мистической молвой, фронтовую вещь.

А весёлый мужичок прибавляет задора:

– Даю сотню долларов. Кто больше?

– Десятку рублями.

– Господа! Не смешите… Две сотни!

– Кто кого смешит? Двадцать целковых.

– Эти, господа, оставьте себе… Савел Савелыч и без них проживёт.

И весёлый дядечка, расстегнув висевшую на груди сумочку, вынул пачку купюр.

– Вот, Савелыч, цена вашего бушлата… Савел растерялся. Стоит, не зная, что делать.

– Возьмите! – и, видя, что старик не спешит протянуть руку, покупатель снял со столба бушлат и набросил на плечи Савела, прежде положив в карман пачку купюр.

– Теперь, батя, можно идти в атаку! – подмигнув, сказал весельчак и озорно рассмеялся. Потом махнул рукой – из толпы выбежал паренёк с кожаным пиджаком и тоже подал Савелу.

– За что ж, мил-человек, всё это, ежели бушлат не хотите?

– Награда, батя, за ваш ратный труд… От чистого сердца.

Ошеломил Савела весёлый мужичок, и, будто околдованный всесильным магом, унёсся он в столь желанный душе, но столь далёкий и тайный мир. Знать, не перестала земля родная выносить на свет божий достойных себе сыновей! А из притихшей толпы доносятся голоса:

– Повезло старику!

– Да зачем ему это? Скоро на вечный покой…

– Покупатель-то, должно, человек шибко щедрый…

Не понимал и Савел весёлого мужичка. Соблазнился на покупку, а вышло, что она ему совсем не нужна. Нет, во всей этой истории есть нечто такое, что Савелу не понять. И с какой планеты занесло на радость старику чудака-незнакомца?!

– Да за што всё ж честь такая, мил-человек? – остановил Савел собравшегося было проститься незнакомца.

– Тайны нет, батя… Увидел вас и вспомнил своего деда Романа Иваныча. Тоже солдата. Домой не вернулся, сгинул без вести. А приходит ко мне во сне, будто живой. Разговариваем… Бывает, придёт, постоит молча – будто чего-то ждёт… Будто я ему чем-то обязан… Ну, ясно, конечно, обязан. А совесть мучает, что отплатить не могу. Теперь вот и рассчитался…

Вязко прильнувшая к Савелову следу чудость открылась! Базарная площадь притихла. Люди, молча переглядываясь, пытались понять объяснение странному событию. И долго ещё они будут мучить себя догадками – почему? И не с ними?

Небывалый случай, в ту же пору ставший известным многоликой базарной толпе, оглушил её, как раскат грома средь ясного неба. Генеральный чиновник Барчук, изволивший на диво поселковцам полюбоваться базарным зрелищем, очнувшись от шока, взмахнув над помутневшей головой руками, крикнул:

– Это колдун! Мошенник! Л-ло-в-ви-те!

У въездных ворот он остановился, вынул из кармана мобильник и вызвал милицию. Задержать Савела не удалось. Скрылся невидимкой…

В чём его вина? За место не заплатил? Стал где не положено? Но почему тогда «мошенник»? Да ещё и «колдун»! Беспокоила и мысль о том, что весёлый незнакомый человек одарил слишком богато… К добру ли?

«А, ладно! – уже подходя к дому и оглянувшись, не ловят ли его действительно, решил проблему Савел. – Отдам доллары дочери для Егорки, и будто их и не было!»

Едва открыл калитку, навстречу со всех ног кинулся рыжий пёс Разбой.

– Ну, Разбоюшко, сторожи лучше, – гладя загривок, уже весело наговаривал Савел. – Теперя, похоже, есть что стеречь. Работы прибавилось.

Отдышался Савел и, сидя на лавочке возле крыльца, окликнул копошившуюся в огороде жену:

– Агроня! Поди, меня потеряла?

Старушка, как увядшая берёзовая ветвь, в полинявшем ситцевом платочке на склонённой к правому плечу голове, во всём облике которой проглядывали и всё ещё привлекали черты былой красоты, остановилась, настороженно глядя на мужа. Он – хозяин, или кто другой? Ушёл рано утром, не сказав куда, и вот те на – сидит в новой одёжке и держит на коленях, прикрыв обеими руками, свёрток. Подошла, присела рядышком и всё глядит-глядит ласково, будто вернулась в пору первых лет замужества. Спросила:

– Где ж это был, Савелушка, порхал воробышком с утра раннего?

– На базаре.

– Чё ты там забыл?

– Ходил с бушлатом. Хотел продать.

– Чё придумал? Кто его купит?

– А вот… Будто купили.

И Савел рассказал по порядку о базарной истории. Агроня засомневалась: шутит Савел. Он и раньше, в молодости, бывало, любил сказать что-нибудь близкое к правде, но смешное. Поразмыслив, старушка тихонько, притаившись, усмехнулась.

– Да кто ж такой чудак нашёлся, чтоб положить тебе в бушлат кучу денег?

– Вышло… Вот они! – Савел показал толстую пачку купюр, обёрнутых крест-накрест лентами блестящей бумаги. – Доллары!

– Батюшки! – старушка, встряхнув о подол руками, перекрестилась и будто испугалась. Она знала, что на Руси когда-то водились «катьки», «керенки» и ещё какие-то деньги, а тут доллары откуда-то взялись. Откуда? Зачем? Есть свои – рубли, в сотнях и даже последнее время в тысячах, а эти – чужие какие-то. Хотя какие чужие, если водятся у россиян уже миллионами да миллиардами? Правда, не у местных, местных она всех знает, а это берёзовские какие-то, абрамовские… И обзывают их чудно как-то – лягархами… Лягаются, небось, как черти копытами… Так что ж, подумала, и её Савелушка стал лягархом? Тревоги прибавилось: непонятное слово показалось, как диавол, страшным.

– Оборони, Господь! – сказала полушёпотом, но Савел разобрал и спросил:

– Что погрустнела, Агроня?

– Дак чему радоваться?

– Хоть бы тому, что сидим рядом и пока живы-здоровы… – похлопал ладонью по пачке с заморскими купюрами. – Да этим…

– Там, может, чёрт знает что. Подсунули пустые бумажки, а ты и рад. За них тя ишшо запрут в каталажку.

– Эк, куда метнула! В каталажку? Неужели тот весёлый мужичок мог выкинуть такую штуковину? Чтоб старика туды?

– Кому нынче верить, Савелушка? Кругом обманщики. И президенты, и всякие министры. Помнишь, как первый-то Ельцин божился, что цены, ежли попрут ввысь, то ляжет на рельсы… Цены-то эвон где, а он, батюшка, вместо рельсы угнездился в богатом поместье. Вот и радуйся.

– То, скажу, дело прошлое. Говорил, можа, и сам не знал что. А скорей так, что надо – утешил народ и ладно.

– Небось, сам-то?! Ему на содержанье, слышно, из казны дают миллионы. Гулят, родной, под большой охраной… Кого боится? Обобранный народ?

– Ныне, Агроня, чиновников и больших и малых охраняют. Судить-рядить об этом, можа, дело не наше?

– Чьё же? Наше что ль – платить налоги да обивать пороги чиновников?

Савел зная, что, если старуха продолжит разговор, уплетётся в глубокую даль, умолк и, задумавшись, склонил к груди седовласую голову. Агроня снова ушла в огород допалывать морковную грядку – после дождя сорняков высыпало, как из лукошка, видимо-невидимо, не вырви сегодня – завтра слабым глазом не отличишь двуусый остренький росточек морковки от похожего на него вредного соседа.

Савел, побыв несколько минут на лавочке, ушёл в избу попить чаю, но, вспомнив, что хозяйка три дня назад поставила квас, углядел в уголке на кухне покрытый полотенцем ведёрный бочонок и почерпнул полный ковшик. Жаркий день, ходьба туда-сюда, а больше опалившая душу обстановка на торжище среди шумевшей и метавшейся толпы охватили такой жаждой, что опорожнил ковшик, не отрываясь. Есть не хотелось, сидеть за столом одиноко не привык – придёт Агроня, отобедают вместе. За столом, слышал от матери давным-давно, быть с добрым человеком веселее. Даже самая простая еда, картошка с капустой, кажется лучше изысканной в ресторане. О ресторане, правду сказать, Савел лично никакого понятия не имел, потому что бывать не приходилось. Слышал только от сведущих мужиков, мол, есть такие заведения, где подают по заказу любое блюдо отменного вкуса, но и заворачивают такую цену, от которой впервые попавшему сюда глаза на лоб выворачивает. Однако ж, между прочим, шаловливая мысль, если теперь каким чудом случится быть в городе, посетить ресторанчик, показалась Савелу заманчивой.

От благостных рассуждений отвлекла вернувшаяся с огорода Агроня. Уставшая, она с оханьем да аханьем присела на низенький стульчик напротив мужа и, заметив на лице его искру довольства, тихо улыбнулась. Спросила:

– Что ж ты, Савелушка, не пообедал? Как стояла кастрюля полная, так и…

– Я побывал в ресторане, пока ты шарилась в огороде, – взглянул на жену – та улыбнулась, значит, шутку разгадала.

– Небось, с этими самыми?..

– Ага. Побыл рядом с богатыми.

– Всё смешишь. Пора бы и образумиться… – ткнула пальцем с налипшей землёй в пачку с купюрами. – Брось ты их в печку. А то с еми греха не оберёшься.

– Греха, я те скажу, быть не должно. Не украл и не обманул, а базарная сделка – так она по закону, как и у всех, кто это дело крепко взял в руки, – рассудил Савел. – Их, по-твоему, всех в грешники? Кто ж тогда в рай попадёт, ежли нынче все поголовно что-то продают да покупают. Не бушлат, как я, – землю, реки, озёра…

Савел отрешённо – лучше об этом и не думать, потому что бессилен изменить что-либо к лучшему, – махнул рукой и нахмурился. Агроня поняла его нахлынувшее душевное волнение, досаждать разговором больше не стала и, тихая, покорная, стала накрывать на стол.

2

Всему головой был в районе генеральный чиновник Гаврила Петрович Барчук. Очень довольствовался он тем, что в новой жизни своим умом выстрадал всё объединяющий в одно целое мудрый подход: не возмущаться тем, что творится вокруг. Растаскивают по коммерческим углам животноводческие фермы, машинные дворы и даже административные здания колхозов и совхозов – Гаврила Петрович тешится мыслью: всё, что рушат, было поставлено когда-то на каком-то зловещем месте, а потому и должно быть снесено… Доволен Гаврила Петрович и тем, что уже долгое время ему удаётся главное – не быть в долгу перед людьми, то есть теми, кто позволил ему второй срок сидеть в кресле главного чиновника района. Хитрого нету, всё довольно просто – сперва и потом, пока не надоест, утешай и обещай… Ну, а когда выйдет срок, примени, но только к месту, магическое словцо «Исполнено!». Уж и забылось, когда оно нашло своё удобное место.

Пришла секретарша, подала пухлую папку с заявлениями и просьбами. Заявление Сироткиной нашёл сразу – запомнилось, держал в руках, гадая, что сказать посетительнице, многократно. И не счесть, сколько раз выручало Гаврилу Петровича могучее слово «Исполнено!». А сегодня садануло кинжалом прямо в сердце. Хоть убей, не подходит оно к трагическому случаю с бесшабашной бабёнкой. Не скажешь, что просьба её «исполнена»! А сказать надо непременно! Заглянет какой-нибудь чинуша в папку и ткнёт пальчиком: «А тут у вас, уважаемый Гаврила Петрович, пробел». Объясняйся! И пошёл разгуливать этот пробел в актах из канцелярии в канцелярию. Смотря кому попадёт – может всё и кончиться весьма плохо.

Выручил генерального подоспевший ко времени, уже знакомый читателю, не так давно ставший вторым замом, ловкоязыкий Михайло Лесиков. Стоило намекнуть, тот взял в толк, и слово «ОКОНЧЕНО» (о, великий и могучий русский язык!) вылетело, как снаряд из пушки. Гаврила Петрович весело улыбнулся и сказал: «Чудно! Махом двух зайцев…»

Ко всему надо добавить, что генеральный чиновник словно обладал магическим даром внушения, хотя мать-природа способностью такой наделить его поскупилась. Дорогу к чародейству нашёл сам. Раз, два получилось, и он внушил себе гаденькую мыслишку, что жизнь не что иное, а глупая игра судьбы (сегодня одно, завтра другое), и человеку вовсе не обязательно знать, какая открывается тайна за утешительным словом.

…Что помпезное торжество по случаю юбилейной даты в истории посёлка?! Что убийства, грабежи, пожары, о коих из номера в номер пишут местные газеты?! Генерального чиновника не на шутку встревожил загадочный мошенник. Как чёрт, вынырнул из преисподней и взбудоражил старого и малого. Найти! Пресечь! Нарушать общественный порядок никому не дозволено.

Вернёмся и мы к стержневой канве рассказа, то есть к главному его герою Савелу Савелычу Сурчину. Раз затеял он кутерьму, то надо посмотреть, что будет дальше.

После обеда, когда Савел успел отдохнуть, полежав на стареньком диване, Агроня подала голос:

– Савелушка, не забыл?

– Что, Агроня?

– Да про эти доллары… Будь они не ладны. Собирался с емя куда-то…

– А-а… да-да. Спасибо, напомнила.

Собирался Савел за покупками, чтобы отметить удачный поход на базар. Поразмышлял, хотя было и лишне, какую лавку посетить лучше. Ныне коммерсанты настроили их много. И у каждой приветливые названия: «Шанс», «Удача», «Русь», «Гвоздика», «Теремок» и прочее. Названия нравились, но коммерсантские магазины Савел обходил стороной, считая, что там, если не прямым, просто на глазах, то косвенным путём обманывают, то есть берут за всякую безделушку больше, чем следует. Поэтому Савел посещал ещё сохранившиеся райпотребсоюзовские точки. Не всегда и там покупка обходилась дешевле, но зато было спокойнее на душе – считал, что цена не придуманная, а государственная, значит, справедливая.

Сейчас обуял соблазн побывать в коммерсантском заведении. Чаще, слышал, называют какого-то Переплясова, у него, мол, целый торговый городок. Хитрым манером купец отхватил большую территорию бывшей торговой базы со складами и другими постройками, добавил к ним новые из материалов заброшенных совхозных ферм, оборудовал «пятачки», то есть уголки для сдачи в аренду другим торговцам. Зажил богато, собирая щедрую дань.

Пошёл Савел смело – не с пустым кошельком, в кармане не пустяковое – вроде десятки или серебряного пятака – стодолларовая купюра. Сколь в ней рублёвых десяток или пятаков? Можно сбиться со счёту!

С такими мыслями Савел поднялся на высокое крыльцо, с натугой открыл тяжёлую железную дверь и оказался в царстве великого соблазна.

«Пятачки» сплошным порядком, будто приклеенные друг к другу, направо и налево. Блестят стеклянные витрины. Продавцов больше, чем покупателей. Савел даже порадовался тому, что стоять в очереди не надо – страшно не любил, когда приходилось. Пошёл по проходу между «пятачков», приглядеться, а уж потом сделать выбор. Да что было выбирать? Везде всё приглядно, красиво, будто и устроили лишь для того, чтобы поглядеть.

Странного покупателя наконец заметила молоденькая, круглолицая, с завитыми локонами русых волос на висках продавщица.

– Дядечка, вижу, затрудняетесь? Что хотите купить?

– Да… правда, смотрю.

– А что надо?

– Да по одному случаю…

Что за случай, деваха, конечно, не ведала, а вот что надо странному покупателю, догадалась. Взглянула на полку с бутылками:

– Вам какую? Есть «Ржаная», «Отборная», «Беленькая», «Путинка», «Жириновский»… Может, «Путинку»? Берут. Хвалят. Приятная.

– Не, эту не надо. А то, чего доброго, своротишь с пути да в яму…

– Тогда, может, «Жириновскую»? Некоторым, которые скоморошные, она по вкусу.

– Эту? Ну её, – Савел решительно махнул рукой. – Она, слышал, шибко вредная. Даже какой-то губернатор, вроде друг Жириновского, ради него стаканами глушил эту дрянь и попал в психушку. Пусть глотает её сам хозяин. Может, «Московскую»?.. – взяв из рук продавщицы отлитую с рисунком бутылку, Савел спросил, сколько стоит, прочитал про себя слова на этикетке и согласился купить. Потом попросил три селёдки, триста граммов хороших шоколадных конфет да полкилограмма пряников.

Савел подал продавщице купюру, та, взяв её, пожала хрупкими плечами:

– Заморская?! Ого! Круто!.. – а про себя подумала: «У старика-то откуда?» – Она ещё не слышала о том, что совсем недавно случилось на базаре, и, удивлённая, не сразу сообразила, что делать.

– Извините, принять не могу.

– И одну?

– Даже одну.

– А как те, богатые? У них миллиарды в долларах. Куда девают?

– Не знаю. Наверно, меняют на рубли.

И, подумав, продавщица посоветовала сходить к хозяину. Хозяин – человек бойкий, прошёл огни и воды. Как решит, так и будет. Поди, старику уступит и позволит расплатиться долларами.

Поплутав по закоулкам, Савел наконец наткнулся на простенок с броской табличкой «Директор торгового дома Герман Моисеевич Переплясов». Постучал в дверь рядом и, не ожидая ответа, открыл. Войдя в кабинет, кивнул головой – поздоровался. Переплясов тоже кивнул и будто бы, шевельнув губами, что-то сказал. Не понял Савел мимического жеста, он лишь почувствовал душою, что это было не ответное приветствие, а нечто загадочное. Хозяин нынче – полновластный барин. Работодатель!

– Вы ко мне? Не ошиблись? – спросил он, оглядывая стоящего у дверей Савела.

– К вам.

– А что?

– Да… вот. По делу. Был в магазине. Продавщица, соседка, кажется, называла её Зоей…

– Обсчитала? Нагрубила? – прервал Переплясов. – Накажу!

– Деньги за товар принять отказалась.

– Это как? Не бывало такого. Мы бьёмся за каждый рубль, так сказать, соревнуемся с коллегами… – Переплясов похлопал ладонью по столу.

– Деньги – какие: крупные, мелкие?

– Сотка.

– Поди, рваная, помятая или в луже побывала? Раньше купчишки жгли тысячи, как мусор, чтоб норов свой показать. А нынешние: испортись какая купюра – выбросит на помойку. Люди всё одно подберут. Да и пойдут по магазинам с такой дрянью.

Монолог Савел выслушал терпеливо и подумал о том, что зашёл напрасно. Скорее бы уйти с глаз и больше с этим господином не встречаться. На ощупь поймал ручку и хотел было перед тем, как открыть дверь, сказать «до свидания». Переплясов остановил:

– Минутку… Извините – не спросил ваше имя-отчество.

– Савел Савелыч… Да это вам ни к чему. Пойду. А то потеряет старушка.

– Погодите. Хочу взглянуть, что там у вас за сотка. Может, с нею ещё можно сладить, если вид вовсе не потеряла. Не покажете?

– Это можно, – согласился Савел. – От показу хуже не станет, – и положил на стол купюру с изображением лика известного американского президента.

Хозяин тотчас взял её в руки, быстро перевернул с одной стороны на другую и весело взглянул на посетителя.

– Новенькая! По рукам, скажу, не ходила, – не выпуская из рук купюру, напевно вымолвил Переплясов. – И такую моя Зойка не приняла? Сожалею… Старого человека, так сказать, огорчила. Бывает. Что поделаешь – такие времена, Савел Савелыч. Зойка правила не нарушила. В нашем обиходе сотенки-тыщи – русские. Иностранные, скажу, на наши деревянные менять надо. Можно в Иркутске или другом большом городе. Обменяете, тогда… Тогда хоть весь мой магазин вместе с Зойкой берите. По закону. И тоже, как я, хозяином станете, – Переплясов, подмигнув правым глазом, игриво хохотнул.

Савел хмуро качнул седой головой:

– В город? Туды теперя не по силам. И замены счас пока нету. А купить что надо сёдни. Пошёл, старушка наказывала, сама далеко ходить не может, принести того-другого, а я приковыляю с пустыми руками.

– Дома што, вошь на аркане? – опять хохотнул Переплясов.

– Была бы десятка какая, не пошёл бы с этой.

– Понятно… Обменять надо сейчас, не откладывая?

– Если сможете – не воспротивлюсь.

– Тогда вот что, дорогой Савел Савелыч… Нам остаётся, как говорят банкиры, установить курс обмена. Это штука такая… весьма деликатная. Колеблется, как часовой маятник. Словом, может быть то меньше, то больше. – Переплясов умолк и взглянул на Савела – встретились глазами.

Что ответить, Савел решительно не знал, ибо то, о чём толковал Переплясов, было мало понятное и совсем далёкое. Хотел, подумав, сказать, что обменять готов как угодно, опередил Переплясов:

– Ладно, дорогой Савел Савелыч, сделаем просто: сколько вы там должны? Чего гадать: больше – меньше? Без обиды ни для меня, ни для вас.

Савел назвал сумму. Переплясов открыл сейф, положил американскую сотку, потом отсчитал, не заглядывая вовнутрь железного колодца, российские купюры и подал Савелу.

– Спасибо! – склонив голову, сказал Савел. – Попотчую теперь свою старушку. Она тоже скажет спасибо.

Хозяин потоптался на одном месте, раз-другой шевельнул жирными губами, будто хотел что-то вымолвить, но, слово, испугавшись, спряталось за щекой. Помявшись, всё-таки спросил:

– А сколько же у вас таких бумажек, Савел Савелыч? Если не секрет.

– Это тайна. Моя. Вы ж не скажете, сколько у вас в сейфе или в банке? Я – тожа.

– Ну, если понадобится, приходите, – хозяин проводил Савела до дверей и на прощанье, хотя особого желания не было, пожал руку.

Не на беду ли бесхитростному люду дано право жить тем, кто ради своего ненасытного живота готов обокрасть и затоптать в грязь собрата-земляка? А потом пойдёт в церковь и упросит батюшку простить великий грех. Переплясов, довольный удачной сделкой, выпил рюмку армянского коньяка, и мысль, придёт или не придёт когда загадочный старик, ещё витала в голове, лишая покоя.

Между тем Савел, придя домой, застал Агроню печальной. Старушка, несмотря на то, что Савел поставил на стол покупки, к которым уже перед расчётом присовокупил банку маринованных яблок да пакет сливового соку, сидела в задумчивости.

– Что ты, Агроня, угрюмая? – подал Савел сникший голос. – Порадуйся… Вот принёс, а ты не верила.

– Как думала, так и случилось. Сердце чуяло.

– Да всё по уму… Стол накроем, – и уже с вдруг прильнувшей досадой спросил. – Да скажи ж, што за беда?

– Ох, Савелушка, даже не знаю, чё и ответить. Вскоре, как ты ушёл, появились люди, два молодых мужичка, спросили, здесь ли живёшь. Ответила: здесь. Хотели о чём-то поговорить. Подождали-подождали – тебя всё нету. Ушли, не сказали, кто и откуда, а у меня мелькнула догадка – из милиции…

– Ну и што? Посмотрели: всё в порядке… Воров-бандитов нету – и ладно. Пошли смотреть дальше. Работа у них такая.

– Ежли бы так-то – какая тревога? А то видь пообещали явиться и завтра, наказали, чтоб ты с утра никуда не отлучался. Вот и гадай, что к чему. Как не встревожишься?

– Ничё, Агроня! Придут, встретим, объясним што надо.

Агроня начала собирать на стол. Савел мешать не стал и, сидя на диванчике, наблюдал, любуясь, как она, будто в молодости, ладит с нужной, да всегда хлопотливой повседневной работой.

3

Послебазарная ночь прошла тревожно. Ворочаясь с боку на бок, Савел в полусне видел, как наяву, сменявшиеся, чудно нарисованные картины. Иногда он вздрагивал, и видения, будто посовестясь, что будоражат старика, на какую-то минуту скрадывались, а потом набрасывались снова, по-вражьи зло и упористо. Савел собирал силы, чтобы отбиться, но скоро выдыхался и, как срубленное дерево, валился с подкошенными ногами на землю. Правда, поначалу сонные видения были даже вроде бы душе приятными…

Базарная площадь. Вот она, будто сотканный хорошей мастерицей разноцветный ковёр. Повсюду – на стеллажах, на заборах, под тентами и просто на постланных на землю полотнищах – всякие модные одежды, предметы домашней утвари. Музыка… Шум… Гам… Людской говор – однообразно монотонный поток льющейся бог весть из какой трубы мутной воды. Изредка – пронзительный визг. Мужики, иногда и бабы, несут в мешках, а то и в руках, прижав к груди, как младенцев, бунтующих поросят. И он, Савел Савелыч, тут, среди сборища живого и неживого, тоже отвоевал себе местечко и встал с «панцирем», то есть со знаменитым бушлатом… И тут вмиг, не успел Савел глазом моргнуть, вся торговая площадь предстала уродливо-причудливым зрелищем. Взметнулся гигантский вихрь, и всё, что стояло и лежало, поднялось в небо. Кто куда разбежались люди. Диво дивное! Потом нахлынул густой туман – и снова площадь заполнил народ. Тот ли, что был недавно? Не узнать! Люди в маскарадных костюмах или зверьё очеловеченное?! Огромная кабанья рожа роет зеленую лужайку. Ходит, руша постройки, лохматый медведь. Стаями снуют хитрые лисы и крысы. Явилось чудище, похожее на ящера, и, оскалив чёрные клыки, берёт саженной рукой-лапой бушлат и уносит… Савел испуганно замер и даже голоса не подал.

Зато послышался другой голос – чужой и знакомый: «Мошенник! Л-лов-вите!» – Эхо?! Таилось где-то в глухом распадке? Вернулось?

Савел проснулся в смятении и некоторое время не понимал, где он. Явь и сонные видения смешались. Савел засомневался даже: уж правда ли и то, что вчера ходил на базар? Путаница!

Взглянул на то место, где на деревянном тычке привычно обитал бушлат – успокоился. И даже обрадовался тому, что вместе с ним будет продолжаться и его с Агроней, подаренная Всевышним жизнь.

Однажды у Савела промелькнула забавная мысль: ту медаль «За отвагу» следовало присудить бушлату – бушлат спас от смерти Савела. А лучше было бы без обиды – тому и другому. Да ладно и так, если не догадались, когда писали наградную бумагу…

«Смешной человек, – подумал о себе Савел, – всё тебе чего-то не хватает. Пора бы успокоиться. Дожил: правду с призраками перепутал, сунул в одну чашу, перемешал, и вышло такое, отчего душе покоя нет. Вроде в одном коме зло и добро слепилось. Хотя… Слышал, какой-то мудрец сказал, мол, весь видимый мир есть призрак, коего существенность заключается в мире духовном… Спорить с мудрецами – надо голову шибко умную». Спорить Савел не будет. Только скажет: «Хочу видеть правду сущую…»

Правда нужна не только Савелу. Знать её торопится и читатель. Ему мало того, что автор сказал мимоходом – бушлат Савела оценен дорого. Ему поведай и о том, какие события последовали дальше. А развёртывались они таким образом, как бывает в том случае, когда чиновникам страсть хочется показать величайшее усердие на своём поприще. Так уж скроен по чужому заказу нынешний российский чиновник – ему чуждо знать, будет ли прок от дела, за которое взялся, главное для него, как говорится, пустить пыль в глаза. И поразвелось охочих до этой приманки, как вшей на гашнике.

Пускать в ход тяжёлую машину-конвейер с первого оборота позволялось только генеральному. Поднимет телефонную трубку да нажмёт нужную кнопку – пошло-поехало! Или просто лишь скажет: «В погоню!» – и завиляли хвостами ищейки там, где искать вовсе нечего. Нечто подобное и наблюдалось на известном муниципальном пространстве назавтра после бурного базарного дня.

Савел, обеспокоенный предстоящей встречей, ожидал гостей в ограде. Разбоя, большого охотника попугать иногда чужого человека резвым прыжком, когда тот позволял себе вольность назвать его другом, запер в конуре. Наказал сидеть, не подавая голоса. Всякому встречному и поперечному знать о том, что у Савела надёжный страж, необязательно. От нечего делать переместил поближе к огороду пустую бочку. Прикрыл дверь пустующей уже лет пять-шесть коровьей стайки. И, не найдя больше, чем заняться, сел на лавочку.

Из сеней вышла Агроня.

– Гостюшек ожидаешь, Савелушка? – спросила, глядя на калитку.

– Только вот што, мать… Ты это, как узришь, те или не те, скажешь. Те, так кивнёшь и уйдёшь, будто твоё присутствие лишне. Ну а ежели какие другие, будь тут, не отходи. Ноне повада – явятся к старикам, как добрые, помочь, а кончается тем, что отправляют на кладбище.

В ворота калитки постучали. Савел поторопился открыть.

Как дубки, успевшие набрать силушку от щедрой матери-земли, предстали перед Савелом двое парней. На обоих одинаковые куртки-ветровки. Один повыше ростом, с коротко подстриженными усиками, другой безусый, но с бакенбардами до мочек ушей.

Поздоровались.

– Проходите! – указал Савел на скамейку. – Присядьте, коль позволяет время.

Поближе подошла Агроня, внимательно посмотрела на гостей и скрылась в сенях.

– Время дорого, – сказал усатый. – На службе. Вот удостоверение – ознакомьтесь.

– Власть и так за версту видать, хоть во что одень, – отмахнулся Савел.

– Чем это я сподобился, что не к себе зовёте, а сами ходите?

– Пришли кое-что уточнить… Вы ведь Сурчин? Савел Савелович?

– Он самый.

– И на базаре вчера были вы? Армейский бушлат продавали.

– Как есть, я… Другой быть не мог. Бушлат, ежли хотите знать, такой, может, на всю Сибирь-матушку – один.

– Ого! – погладив правый бакенбард, сказал безусый. – Как же это продавать-то надумали такую вещь редкую?

– По надобности, как ишшо. Не по злому ж умыслу.

– Это хорошо, что не по злому. Да вот с куплей-продажей неясно вышло.

Савел пожал плечами:

– А што ж тут неясного? Продавал своё. Дорого не просил, а сколь дали, столь и взял.

– Долларами?

– Емя.

– И сколько? Считали?

– Кажись, сто соток.

– Немало! А нет ли тут какого подвоха? Ну, скажем, не подсунули ли вам фальшивые бумажки? Ради забавы.

– Об этом, ребятки, не думал. Дело имел с человеком вроде порядочным.

– Вроде… А может, он аферист дремучий? Найдём – посадим. И вам неприятно будет…

Савел перевёл дыхание и, сумрачно сдвинув линялые брови, посмотрел на гостей. Ребята годились во внуки, а разговаривают так, будто он юнец нашкодивший и должен им в чём-то признаться. Кольнуло в сердце. Ничё! Бывает. Выпроводит гостей – отдохнёт.

А гостям – дай позабавиться: не отступают, подкидывают вопрос за вопросом. Почему не расплатился за пребывание на базаре? Зачем вместе с покупателем устроил аукцион? То и другое не по закону.

Не вытерпел Савел, спросил:

– Да кто ж, сынки, натравил вас на меня? Или сами?

– Это, Савел Савелович, дело служебное. Мы – исполнители. Нам сказал наш главный начальник, нашему – самый главный. Всё по закону… Как велит вертикаль власти, – внушительно говорил усатый. – Работы всем по горло. Вы думаете, что и к вам так просто пришли? Нет. У нас не бывает такого. Всякие противозаконные действия стараемся приглушить в зародыше… Вот и с вашим аукционом – пример явно плохой! Попрут на базар чёрт знает что, ещё и цены набивать станут. Они и так до небес вознеслись. А с иностранной валютой – вопрос вообще сложный…

– Што ж тут сложного? – прервал монолог усатого Савел.

– Ладно если не подделка!

– Ну и што, пусть подделка. Брошу в печь – сгорят. Были – нету. Вот и весь сказ.

– Спешить жечь не надо. Проверим, какие, а если липа, тогда и костёр поможет. Без экспертизы, Савел Савелович, не обойтись.

– Это што, в город надо?

– Не беспокойтесь. Вам ехать не придётся. Сами сделаем, как положено. По закону.

Савел понял, чего хотят бравые молодцы – вынул из-за пазухи базарную выручку и подал усатому.

Тот пересчитал купюры.

– Девяносто девять, – строго взглянул на Савела. – Одна уж того – сгорела?..

– Да. Ходил в магазин узнать, примут или не примут? Хозяин, вы его знаете, Переплясов, обменял. На рубли купил старушке гостинцев.

– Интересно! А по какому курсу обмен состоялся?

– Про курс не знаю. На бутылку и закуску хватило.

– Вот плут так плут! И тут успел погреть руки! Обманул старика! Придёт время – расплатится. И вам отдаст, что положено.

– Да я о том шибко не беспокоюсь. Ладно, што выручил. А што обманул, говорите, так это ноне будто и не постыдное…

«Странный старичок, – подумал усатый. – Его бьют-колотят нещадно, а он ещё просит добавить…»

Усатый написал расписку.

В ней, как положено, удостоверялось, что от Савела Савеловича Сурчина, проживающего в районном центре, улица Новая, дом 24, принято на экспертизу девяносто девять стодолларовых купюр, кои, коли окажутся настоящими, будут возвращены их владельцу. Были на сей бумаге, конечно, роспись получателя и дата её появления.

– Храните, – сказал усатый, передавая Савелу расписку, – как зеницу ока. Дорого стоит эта бумажка.

Проводив гостей, Савел, уставший, как после тяжёлой работы, вошёл в избу. Агроню застал в хлопотах на кухне.

– Ну, што сказали гостюшки? – вздохнув, спросила старушка.

– Отдал «клад» на проверку. Результат обещали деньков через пять.

– От не было печали, так черти накачали…

– Ничего, Агроня! Двух смертей не бывает…

Савел сел за стол и, размышляя о том, что будет завтра-послезавтра, нехотя принялся за еду.

* * *

Прошло три дня. Что три дня, когда почти восемьдесят годков позади маячат верстовыми вехами! Ничего особенного не случилось, если не брать во внимание то, что минувшей ночью чуть не сорвался с цепи Разбой. Минут пять, как бешеный, по ограде носился, норовя метнуться через забор. Бывало такое, когда чужой подкатывался близко к изгороди. Выходить на улицу Савел поостерёгся – посмотрел в окно: поодаль во тьме мелькнул и пропал луч фонарика.

«Молодец, Разбой! Отпугнул какого-то шатуна… – подумал Савел. – Шибко уж буйствовал, чертяка, зато до зари в покое побудем».

Заснув, который раз Савел шёл фронтовыми дорогами. Сталинград… Курская дуга… Киев… Румыния… Венгрия… Всплывали в памяти друзья-товарищи, живые и мёртвые…

А уж какой была четвёртая ночь, узнать Савелу судьба заказала. Только Агроня спустя две недели припоминала с трудом отдельные моменты, и то лишь тогда, когда спрашивали.

…Соседка, говорливая, улыбчивая, почтенных лет старушка, Марфа Ивановна, как всегда ранним утром, понесла Агроне двухлитровую банку молока. В недоумении остановилась у приоткрытой калитки. Сколько раз подходила, а не видела, чтобы воротца в рань-раннюю были открыты. Савел и Агроня хозяйственные люди, всегда держали своё подворье в порядке. Может, хозяин вышел на минуту посмотреть, цела ли усадебная изгородь? Или кто уж приходил, да, уходя, поленился брякнуть щеколдой?

Марфа Ивановна перекрестилась и, отгоняя тревожные мысли, вошла в ограду. По сердцу, как ножом, резанула тишина. Приветливо встречавший старушку Разбой лежит возле конуры на правом боку, прямо вытянув ноги.

– Разбойка! Разбойка! Не откликается. Мёртв!

– Савел! Агроня! Встречайте, молочко принесла…

Ни шороха, ни звука. Всё та же, режущая сердце тишина. Боже мой!.. Пролетел над оградой, гортанно каркнув, крыластый ворон. Знала Марфа Ивановна: вороньё летает над домом, каркая, на беду. Да разве виноваты птицы, если природа наделила их чутьём угадывать, что плохого делают люди.

Марфа Ивановна, поставив банку с молоком на столик в сенях, подошла к двери в избу. Прислушалась – хотелось уловить хоть малейший признак жизни – топот ли ног, звяк ли посуды или даже стон уставшего от тяжёлой болезни человека. Как ни старалась, ничего не услышала. Осторожно открыла дверь и, переступив порог, увидела лежащих на полу бок о бок Савела и Агроню…

Автор не умеет изображать шибко страшные картины. Да и не надо!

Пусть останутся старички такими, каких видел читатель прежде…

Всё, что было после, когда похоронили Савела, а спустя две недели возвратилась из больницы в опустевшую избу помутневшая умом Агроня, так или иначе помечено в милицейских бумагах, где на скорую руку, где просто со ссылкой на какой-то циркуляр, и если кто заинтересуется, вероятно, найдёт там много интересного.

Автор ограничится лишь замечанием о том, что в материалах следствия записано, будто смерть Савела наступила вследствие отравления грибами. Следователь (фамилию его называть необязательно, ибо таких можно встретить во всякой муниципалитетии) не знал, что грибы Савел сроду не ел, поэтому Агроня их не запасала.

«Я ни при чём, – скажет обиженный следователь, – такова экспертиза…» А что молвит эксперт? Автору неведомо.

Уголовное дело, после того как, изнемогши в догадках, поутихла людская молва, закрыли. За отсутствием состава преступления…

Не страшна смерть в своей сути природной. Страшно, когда погубленная человеческая жизнь перестаёт быть достойной даже того, чтобы поведать правду…

На этом можно было бы поставить точку и позволить читателю самому домыслить, что могло произойти дальше. Но он может подумать и не о том, что было на самом деле. И не волен автор отступиться, потому что всякое событие, забытое сегодня, завтра потянет за собой новые другие, и нет силы, чтобы оставить их на обочине. Слишком уж дико страшен и чуден стал мир наш на загадки и тайны!

4

Минуло три месяца. В известном читателю посёлке наступила довольно интересная всякими забавами и придумками предвыборная суета. Занять вертячее кресло главного чиновника, не страшась порвать гужи, ринулись семеро дюжих мужичков. В избирательных бюллетенях оказались: элдэпээровец Никифор Перевёрткин, единоросец Фёдор Перебезчиков, родинец Кузьма Нефедов, аграрий Резван Шахметов и выдвиженцы других партий-клонов. Первым значился единоросец же Данила Барчук. Плакаты с призывами и портреты кандидатов на должность главы муниципальной администрации появились всюду, где только можно махнуть кистью с клеем.

Особо надо сказать о портретах. Кому не мило, чтобы на тебя волей-неволей взглянули тысячи людей, да ещё и сказали: «Глянь-ка, какой красавец сидит и улыбается!» Портреты были разные по размеру и исполнению: одни едва ли в половину тетрадного листа на чёрно-белом фоне, другие покрупнее и цветные. Всё зависело от того, сколько у хозяев есть в кармане целковых.

И, конечно, выделялся из всех портрет действующего головы. Портрет не хуже президентского, а уж что говорить о губернаторском! Ставь рядом, любуйся и почитай! Большой мастер фотоискусства навёл объектив на его, излучающий радость и спокойствие, овальный благопристойный лик. Да и лысина в половину фарфоровой тарелки как бы просит посмотреть на неё! Порой и губы, кажется, шепчут: «Вот я, земляки, перед вами! Голосуйте! Не ошибётесь. Я могу… Я… Я…»

Два срока Барчуку удалось просидеть на вертячем кресле. Восемь лет! Сидел и наблюдал!.. На его глазах закрывались животноводческие фермы, помещения рушили и развозили на строительство коммерсантских магазинов. Сокращались площади посевов, а пашня зарастала сорняками. Видел ведь, что творится!

Ему бы возмутиться, а он успокаивал себя: «У других что, лучше? По всей не краше великой Руси!»

Бог любит троицу… Вспомнив доброе присловье, Барчук вознамерился угнездиться на вертячем кресле на третий срок. Стреляный воробей знает, что и как делать. И понеслись по просёлкам, деревням и заимкам словоохотливые доверенные лица. Падких на даровые рубли сыскалось много…

Самое привлекательное случилось чуть раньше дня голосования. Сплошь и рядом в почтовых ящиках, а там, где их не было, в притворах калиток, а то и просто заброшенными в ограду вместе с пригласительными письмами, люди обнаружили конверты с долларовыми купюрами.

Одни радовались, что довелось подержать в руках драгоценные бумажки, другие, отчаянно негодуя, рвали и бросали в печь. Греха нету – природа наделила людей чувством тем и другим. И было тоже всем удивительно: откуда появилась куча живых долларов?

Про те, Савеловы, столь нашумевшие на всю муниципалитетию, молва прокатилась да схлынула – ищи звон, где он. Люди собирались группами и, сникшие от безделья, судачили. В одной кучке возле пивного киоска на главной улице скопилось шестеро здоровых горластых мужиков.

– Он эт-то, он, жириновец учудил! – суетился прапорщик в отставке, седобородый кавказец.

– Не-не… Это, скорее, подарок грызловский…

– Единоросцы это – ищут средство укрепиться во власти.

– А может, Фрадков раскошелился?

– Не, братцы, энтот пока ишшо партию не родил…

И разошлись мужики в дремучем недоумении, какой мудрец подкинул загадку.

Не опоздал выйти на проторенную тропу и поселковый пророк Глеб Будилов, хромой мужичонка в вечно заплатных кирзовых сапогах или валенках, с вечной, будто пришитой за правым плечом, холщовой сумой. Он не упускал ни одного случая, чтобы не сказать о нём своё суждение. Встретив поселковца, он непременно пускался завести разговор. В ответ чаще слышал «отвяжись», но всё же успевал сказать два-три слова.

В день выборов люди шли навстречу Глебу один за другим. Больше привлекали его внимание дамы, весёлые и улыбчивые, а иногда, шедшие с причудами, молодые мужички. А вослед – грозный Глебов клич: «Чему радуетесь?»

Чему? Савеловой смерти? Или ожиданию, когда генеральный чиновник Барчук третий раз угнездится на вертячее кресло равнодушно созерцать, как буйствует вокруг разрушительная сила?

…У памяти свои петли-дороги.

На третью после возвращения из больницы бессонную ночь Агроня вспомнила, что пенсию свою и Савелову, около семи тысяч рублей, завернула в старый платок и накануне роковой ночи положила в тумбочку, стоявшую возле окна на кухне. А после? После, уж вечером, и Савел попросил прибрать свой «клад»…

Отгоняя непокорную немощь, старушка поднялась с кровати, босоногая, мелкими шажками пробралась на кухню, пошарила в тумбочке – поклажи, как ни силилась, не нашла. В голове прибавилось шуму… Бегут мимо, страшась найти пристанище, рассеянные мысли.

В ожидании Савелушки (он жив – не видела, чтобы его хоронили!) стоит Агроня, охваченная вдруг осиявшим её светлым чувством… В ограде послышались шаги. Вот уже в сенях. Открываются двери – в избу входит высокий седовласый человек.

– Здравствуй, Агроня!

– Савелушка?

– Я… Кто больше будет?

– А я уж заждалась тебя… Спросить надо… не перепрятал ли пенсию и те… клад свой из тумбочки в другое место?

– Не трогал я их, Агроня…

Вернувшись на кровать, старушка ещё некоторое время жила в представшем в её сознании призрачном мире, таком родном и таком близком, но потерянном навсегда.

Долго, утомлённая бессонницей, силилась она припомнить, кто и когда вернул Савелу долларовые бумаги.

…В тот вечер кто-то из сидевших за столом с Савелом мужиков попросил квасу – то ли один из милицейских, то ли Лесиков с соседней улицы. Она принесла наполненный кувшин, поставила на стол рядом с бутылкой водки.

Усатый мужичок встал, суетясь над столом, отдал Савелу доллары, затем налил в четыре рюмки водку, в пятую – квасу, и сказал, что предлагает тост за торговую удачу и за здоровье хозяев дома.

Агроня, пока гости, держа рюмки наготове, нахваливали Савела за его славные ратные дела и благопристойную мирскую жизнь, сходила на кухню и положила базарную выручку в тумбочку, где хранила и пенсионные рубли.

Савел не радовался ни приходу гостей, ни тому, что вернули после проверки доллары. Поздний вечер, старикам отдохнуть надобно, а гости сидят и, подбадривая, под разными предлогами неволят выпить…

К тому, что назавтра утром увидела Марфа Ивановна, автору надо сказать лишь о том, что Савел умер, не сознавая происходящего, Агроне же досталась горькая участь доживать век свой больной и без надежды увидеть доброе и светлое.

Скоро и смерть Савела, и выборы затмятся новыми событиями. И опять поползёт повсеместно, как змеи после зимней спячки по пригретой весенним солнцем лужайке, стоустая молва. С базарной площади – далеко вокруг неё, будоража людские души до той поры, пока не скажет слово своё Правда!

Март 2005 г.

Завещано и верой, и судьбой

Автобиографический очерк

Родился 9 января 1926 года в селе Евсеево Боханского района Иркутской области в многодетной крестьянской семье. Вскоре родители перебрались поближе к земельному наделу на заимку Сватково. В школу пошел восьми лет в селе Каменка, куда семья переехала в 1934 году. О причине переезда сюда скажу позже.

Учился прилежно, из класса в класс переводили с похвальными грамотами, троек и двоек не знал и удивлялся, почему их ставят другим. Стыдно было тянуться в хвосте. А может, и обидно. Подгоняло, наверно, самолюбие. Первая книга, держал которую в руках, рассматривая картинки, была о царской семье, и то в чьем-то соседском доме. Грамотных рядом не оказалось, так что ни одного слова из этой книги узнать не удалось. Неведенье в грамоте продолжалось, пока не пришел в школу вместе со старшим братом Алексеем. Брат был старше меня на два года, но учиться раньше возможности не было. Не училась и старшая сестра Татьяна.

…Каменка старинное сибирское село, расположено оно тогда было, до затопления Братским морем, на каменистом полуострове, образованном рекой Ангарой и впадающей в нее речушкой Идой.

Новая обстановка, новые, не легче прежних, заботы. Родителям добывание средств на содержание семьи, детям учеба. Отец устроился работать в бригаду, рабочие которой были заняты выемкой гравия со дна Ангары напротив хлебоприемного пункта. Надо было подготовить здесь место для причаливания пароходов с баржами.

Каменский период жизни памятен школьными годами и одновременно почти постоянным в свободное от учебы время физическим трудом. Сразу же после окончания занятий я с братом Лехой поочередно в каникулы помогали дяде Роману пасти коров. Уходили из Каменки за тридцать километров в село Мучная, расположенное на левом берегу Ангары. Бывала в подпасках и сестра Татьяна. Пастушили подряд пять лет. Кормились, как заведено повсеместно, поденно сколько у хозяина за пастухом голов скота, столько дней и кормит. Не помню, какая была плата за пастьбу, знаю лишь, что и деньгами, и мукой. Поздней осенью дядя Роман собирал «дань», а когда замерзала Ангара, привозил целый воз кулей с мукой, из нее матушка пекла вкусный хлебец. Пастушество закаляло, приучало к выносливости и, может, главное настраивало видеть и ценить красоту природы. Утром, на восходе солнца, когда на лугу собирали стадо и потом поднимались с ним на гору, наблюдал, как начинается день, то веселый, то хмурый. В полдень по Осиновой пади стадо спускалось на берег Ангары к водопою. В жаркие дни стояли по три-четыре часа. Обедали, отдыхали. Успевал даже порыбачить на крючок, наживленный кузнечиком, попадали добрые ельцы. Вытонишь с десяток и в костер. Через несколько минут лакомое блюдо готово. Вряд ли вкуснее сыщешь. И все время отдыха перед взором была Ангара, ее магистральная судоходная протока с бакенами. На быстроструйную красавицу насмотрелся вдоволь. Она и сейчас передо мной все та же, с бесконечно льющейся изумрудно-голубой водой. И тогда, глядя на это завораживающее течение, думал, откуда берется ее, воды, столько течет и течет. Тысячи лет. Сейчас думаю, что в этом видится какой-то таинственно-живой знак бесконечности существования мира.

* * *

Хорошо помню свою первую учительницу Серафиму Яковлевну Иванову. Она учила нас с Лехой с первого по третий класс. Она нас часто приводила в пример, как добрых учеников, а меня находила повод отметить особо. «Вот посмотрите, ребята, на Ваню Фетисова, – как-то сказала Серафима Яковлевна, – полгода ходит в одной рубашке, а рубашка всегда чистая». Особого тут ничего не было во-первых, не пачкал, после школы надевал другую, похуже, а если примарается, не ожидая, когда соберется мама (ей дел хватало всегда), брался стирать сам. Что же, похвалой учительницы надо было дорожить и старался. И это шлифовало какую-то черту характера, может, упорство или терпение, трудолюбие или постоянство. Скорее всего понемногу.

Однако одна из этих черт, видно, была уже в крепи с раннего детства. В памяти, как настаивал сшить рубашку из цветистой скатерти. Уж очень понравились всякие яркие рисунки, не знаю как, но матушка устояла, усмирила мою прихоть. В другом же это ей не удалось. На Пасху она, мастерица стряпать, напекла печенюшек-шанег, пирогов-коньков, заварных калачиков. Всю стряпню унесла в амбар и на замок. Придет праздник, будет и угощенье. Мне же шибко захотелось отведать пряников пораньше. Поднялся с постели, стараясь не потревожить спящих сестренку и братишек, вслед за матушкой, и так надоел, что она отдала мне ключи с тем, чтобы пошел сам и взял, чего хочется. Едва светало. Амбар открыл без труда – это делать умел. Осмотрелся: приманка на полке в сельнице. Потянулся через сусек, чтобы достать, рук не хватило, и я кулем ухнулся в ворох муки. Барахтаясь, обволокся ею с ног до головы и, как потом ни отряхивался, в избу явился будто снегом обсыпанный. Стою у дверей понурый, с наклюнувшимися слезами. Слезы, может, были для хитринки, чтоб не ругали. И матушка, видя перед собою смиренного отрока, только и вымолвила с жалостью:

– О, мой лебеденок, выкупался? Лучше б сама сходила…

Проснулись Танюшка и братишки. Полусонными глазами смотрят на меня, свесившись с полатей и не понимая, что случилось. Откуда это Ванька явился в такую рань в белой одежде? Разобрались, когда сползли с полатей. Танюшка предложила переодеться – она сейчас же возьмется стирать испачканную одежду, а Леха после недолгого молчания спросил, принес ли я ему ватрушку.

– Сам не пробовал, – ответил уже подобрев, видя, что не один я хотел отвести душу неукротимым соблазном.

Осудил мой промах, казалось, только младший брат Колька. Он позыркал на меня острыми глазми и сказал:

– Ты, Ванька, мастер дразнить собак… Я бы в муку не плюхнулся.

– Рассказывай… Я не хуже тебя лазю по заборам.

Конфуз обошелся миром. А мог шалун, будь дома отец, получить и ремня. Однако и без того проказливый случай утихомирил меня надолго, предостерегая от неприятностей. Сам себя и наказал, и научил тоже.

После семилетки без экзаменов поступил учиться в Черемховский горный техникум, а брат Алексей в педагогическое училище. Уже шла война, и тяжелое ее эхо слышалось и здесь, в глубоком тылу. Средств у родителей для нашей нормальной учебы не было. Вытерпел полгода и техникум оставил. Брат держался год, а летом 1942 года его призвали в армию. На фронте он пробыл начиная с Курской дуги до дня Победы. Пришел домой с ранением и многочисленными наградами.

Мне оставалось одно работать. А где? В Каменке, кроме пункта «Заготзерно» да закутка мастерской, где сидел один сапожник, других рабочих мест не было. И мне почти повезло. У нас квартировал дядя по матери Константин Дмитриевич Проскурин, механик местной Идинской МТС. Жил он в другом селе, сюда приезжал в зимнее время ремонтировать технику. В МТС уже месяца два велись курсы трактористов. Сидим как-то вечером, разговариваем. Тускло горит лампа-пятилинейка. Дядя Константин, степенный, покладистый, еще молодой мужичок, рассказывает о только прочитанной им «Поднятой целине». Хвалит автора за правду, мудрое слово. И как бы в продолжение разговора о хлебе, о земле дядя Константин молвит:

– Ванек, а трактористом стать хочешь?

– Как?

– В мэтээсе идут курсы. Начались, правда, давненько, подумал. Да ты догонишь. Память дюжа. Учебник по тракторам принесу.

– Ладно.

И так вот стал трактористом. Посадили меня на «Универсал». С весны до осени пахал, боронил, сеяли другие «натисты», так называли тех, кто работал на тракторах «СХТЗ-НАТИ».

Был один неприятный случай – выплавил подшипники. Подвела еще жившая во мне самоуверенность. Видел, что стрелка манометра указывает на падение давления масла в двигателе, я не остановился. Заправочная была недалеко, на меже, вот, думаю, доеду и там помеху устраню. А через минуту коленчатый вал застучал. Взрослых за такую оплошность наказывали тогда строго, меня простили. Потом – двухмесячные курсы в Заларях и в течение года работа электрослесарем в мэтээсовских мастерских. Работа по 12–14 часов в сутки и часто без выходных. В начале ноября 1943 года призвали в Красную армию, направили учиться в Иркутскую военную школу авиамехаников. К сожалению, в связи с отклонением в состоянии здоровья закончить ее не пришлось.

До поступления в Тулунский учительский институт на отделение русского языка и литературы полтора года работал военруком в Каменской семилетней школе. Учебу в пединституте совмещал с работой учителем в Свирской средней школе. Удовлетворения в учительстве не нашел. Дикая погоня за всеохватной успеваемостью и споры по этому вопросу на уровне школьного руководства и выше вывели из равновесия. С учительством расстался решительно и навсегда.

Началась пора освоения журналистского мастерства. Попервости со скромной должности в районной газете-двухполоске «Кировская правда», издававшейся в селе Олонки, последнем пристанище декабриста В. Раевского. Через год стал ее редактором. И потянулась журналистская дорога дальше во времени, шире и выше по масштабу; собственный корреспондент областной газеты «Восточно-Сибирская правда», редактор тулунской межрайонной газеты «Путь к коммунизму» и последние до выхода на пенсию годы редактор заларинской районной газеты «Сельская новь».

За заслуги в развитии советской печати и многолетнюю журналистскую работу в феврале 1982 года присвоено звание заслуженного работника культуры России.

* * *

Серьезное приобщение к журналистике началось с публикаций в «Восточно-Сибирской правде».

Спустя месяца полтора после прихода в районную двухполоску послал в «Восточку» коротенькую заметку. Тогда только что начали внедрять где под нажимом, где по убеждению раздельную уборку хлебов. Механизатор морозовского колхоза Гудаев скосил за день сорок гектаров пшеницы. Рекордная выработка! Информация не залежалась. Следом звонок из редакции. Заведующий отделом сельского хозяйства Иван Тимофеевич Желудев поздравил и попросил присылать новые материалы. Телефонный звонок, порадовав, стал для меня еще и загадкой.

Позднее, когда стены «Восточки» стали родными, я спросил Ивана Тимофеевича, что значил его звонок ко мне в Олонки и почему он поставил на первый план информацию, когда при зачислении в штат состоялось мое первое знакомство с редактором.

– Все просто, мил-человек, – широко улыбнулся он. – Я увидел запечатленную в заметке душу автора. В слове. Оно наше оружие.

Так сказать, Иван Желудев имел полное право, ибо сам владел словом на добрую зависть умело.

Меня, пришедшего в газету без надлежащей подготовки, напутствие старших коллег окрыляло.

Приходилось разговаривать с коллегами по поводу того, как торили они свой путь. Одни брали «быка за рога» – начинали с объемной корреспонденции, другие – с очерка, третьи заявляли о себе фельетоном.

В кругу счастливых дебютантов я бы выглядел чем-то обделенным, если бы не знал, что паролем в «Восточку» явилась обыденная информация.

Благодарен бывшим своим товарищам по газете Владимиру Козловскому, Ивану Желудеву, Евгении Шварц, Евгению Бандо, Виктору Коневу, Михаилу Дэвидсону, Георгию Поносову, Виктору Маккавееву, Анатолию Рудых, Андрею Ступко за их целительное великодушие.

И, конечно, утверждению в журналистике благоволила жена Клавдия Васильевна, верная спутница моей беспокойной судьбы. Она не перечила, когда приходилось по долгу службы переезжать с места на место, часто на длительное время в период моих командировок оставалась с тремя детьми, не прерывая работу в школе учительницей биологии.

Поиски своего места в жизни в конце концов свелись к тому, чтобы сказать, каким словом отзовется виденное и пережитое. Истоки этого душевного настроя нахожу там, где прошло раннее детство – на заимке Сватковой. Таких заимок в Сибири было без счету. И что удерживает ее в памяти до сей поры? Часто об этом спрашиваю себя. Ответы приходят разные, но один, кажется, главенствует, затеняет остальные. Неуемную работу душе заронила природа, ее в любое время года неизбывная красота.

Заимка стояла на возвышенном месте в широкой долине, берущей начало с ангарского правобережья, было в ней десятка полтора крестьянских дворов. Место просторное, светлое. Наш дом встречал окнами солнце с восхода и провожал чуть ли не до самого заката. На восточной стороне долины, в лесистом взгорье весенними утрами токовали тетерева, их чувышканье в тихую погоду доносилось в заимку. Летом долина утопала в разноцветье жарков, колокольчиков, саранок, а зимой отливала голубизной, казалось, что лежит не снег, а застыла вода.

Навыки, привычки да и в целом характер конечно же складывались и под влиянием уклада крестьянской жизни. Летом чаще с матерью, чем с отцом, все мы, кто мог топать на своих ногах, уходили на ближние поля то пропалывать посевы, то жать. Матушка хорошо владела серпом – только и слышно было «вжик-вжик». Правая рука с серпом ходит челноком, в левую – набирает сжатые колосья. И вот уж, глядишь, один за другим ложатся тугие снопы. Теперь и нам работа носить снопы и ставить их в суслоны. Наработаешься за день, еле притащишься домой. И думаешь, завтра ни шагу. А утром – опять если не хлебное поле, то на ягодные поляны.

…Все стронулось с обжитого места в начале тридцатых годов. Началась коллективизация. Некоторые сватковцы, в их числе были и родители, вступили в колхоз, но вскоре он распался, не устоял. Отец, как и прежде, решил жить и кормить большую семью (к тому времени было шестеро детей) личным хозяйством. И угодил под суд: какую-то часть хлеба утаил, не выполнив задания по продналогу. Приляпали мужичку три года и отправили в Читинскую область добывать уголек.

Здесь, на заимке, впервые детскими глазами увидел детскую смерть. Умерла двухлетняя сестренка Нина. У матушки уберечь ее не было сил. Я не плакал, только думал о том, почему она тихая. И все казалось, что вот-вот встанет и побежит. Смерть представлялась просто – раз пришла, то должна и уйти.

Заимка пустела, люди уезжали. Куда? Неизвестно. Это было какой-то тайной. Да, видно так уезжали в поисках спокойного места. Жить в эту пору было трудно и тревожно. Уже после отца всю имевшуюся в хозяйстве живность отняли. Каким-то чудом осталась одна годовалая телочка и та была недолго. Явились все те же продзаготовители и, будто одурманенные бесовским ядом и потому совершенно не понимающие, что творят, оставляя большую семью ни с чем, накинули ей на шею веревку и увели. Матушка, от природы робкая и стеснительная, тут было попыталась воспротивиться, да что могла она сделать? Послала вслед грабителям проклятье да умылась горькими слезами.

А белый свет над заимкой был все тот же: высокое небо, то чисто-голубое, то крапленое ватно-белыми облаками. Простиралась с востока на запад в безмятежном покое долина. То в ярком разноцветье, то в первозданной снежной голубизне. По-прежнему токовали весной косачи. Где-то за горизонтом, казалось, над Ангарой, иногда возникал и скоро пропадал протяжный гул. Это было для нас, ребятишек, выбегавших послушать, загадкой, пока не взялся объяснить дядя Роман, солдат царской армии, участник войны с Германией в 1914 году.

Эроплан это, ребята, летит, сказал дядя Роман. Птица такая железная… Но и после объяснения загадка долго так и оставалась тайной. Не верилось, что какая-то железная птица может летать, как орел или беркут. Зато верилось, что и где-то далеко от нашей заимки есть другой мир, другие люди, которые и посылают друг к другу диковинную птицу.

Надо было жить и нам. Выжить, чтобы остаться живыми. Главная забота была тогда о хлебе насущном. Дядя Роман, волей судьбы оставшийся жить с нами после возвращения с германского фронта (жена, пока он был на войне, завела другую семью), старшие сестра Татьяна и брат Алексей уходили за Ангару в хлебные нельхайские края собирать колоски. Весной с таким расчетом, чтобы запасти хлебца на лето, осенью на зиму. Зерно мололи на самодельной ручной мельнице два чурбака, на их стыке набиты чугунные пластины. При вращении верхнего «жернова» зерно, попадая между пластин, измельчалось. Грубоват помол выходил, но после просева на сите получалось что-то вроде муки, из которой матушка как-то умудрялась стряпать даже калачи. Крупные частицы годились на кашу. Случалось, приносили из-за Ангары и настоящую муку, если удавалось договориться с мельником. Запас хлебца, конечно, был невелик, ели по строго определенной пайке, недосыта. Самое страшное, пожалуй, было то, что приходилось скрывать, что в нашем доме еще жив запах хлеба. Таились не от врагов. Чудовищно подумать: от тех, кто в наших краях слыли проводниками новой власти. Буйствовали «активисты» братья Мутины. Бог весть, как очутились они в числе борцов за советскую власть, и уже тогда было ясно, что такие люди несут вред.

Один из братьев Ильюшка появлялся на заимке часто. То нарочито заявится, то завернет проездом в села подальше. Вдоволь потешил он свою дьявольскую душонку. Однажды появился зимним вечером и потребовал еды. Хмельной, проголодался в дороге. Потчевать дорогого гостя, кроме картошки, было нечем. Скормить ему хлеб значило оставить голодной на день-два всю семью, и матушка отказала. Ильюшка не огорчился, отказ будто прибавил смелости – он сам залез в чулан и стал шариться.

…Вот тут и выпал случай свершить задуманное мною и старшим братом: напугать грабителя да так, чтобы на заимке больше не появлялся. За неделю до его приезда мы сделали трещотку и пугач-самострел. Пока Ильюшка крутился в чулане, мы собрались и тягу к черемухову кусту, что рос на околице заимки, неподалеку от дороги. Спрятались. Вскоре услышали топот лошадиных копыт. Когда всадник поравнялся с кустом, открыли «огонь»: затрещал «пулемет» и ударила «пушка». Ильюшка, не останавливая коня, выстрелил из нагана по кусту. Пуля звянькнула меж ветвей и рикошетом угодила в сугроб. Прибежали домой. Матушка сказала, что грабитель увез три калача. Ладно, что не все.

– Он больше не появится, – заявили мы.

– Наповадился, не отучишь.

– Нет, мама, побоится. Мы напугали его трещоткой да самострелом.

– Ой, вы мои деточки-защитнички! – не то радуясь, не то сожалея, сказала матушка.

…Зимой ходил в лес ставить петли на зайцев. Изредка зверьки попадали. Идешь к заветному местечку, и, глядишь, припорошенный снежком скакун-трусишка, если еще не успела позавтракать им лиса. Застывшую добычу берешь, как бескорыстный дар сочувствующей нам природы. И радости, разговоров о том, на какой тропе попался зайчишка, на целую неделю. Но вот один случай понудил «охоту» оставить.

Петли поставили дня за три до Рождества в негустом молодом осиннике на Сватковском хребте. На трех плотно натоптанных тропинках. Проверять пошли с братом Лехой на второй день. Идем гадаем, есть ли добыча. Есть, так будет к празднику сытная еда, а мех на шапку сгодится, шкурки выделывать умеет дядя Роман, ну, а нет, так обойдемся, не привыкать. Леха шагает, опираясь на железную трость, нравится ему ходить с нею, наверно, потому, что можно побаловаться, представив себя воином с пикой. В лесу тишина. Рыхлый снег лежит толстым слоем. Под ногами ломаются корявые тени от сучковатых деревьев. Первая уловка оказалась пустой. Предчувствие удачи не покидает. Ни меня, ни Леху. Идем, не спуская глаз с тропы. Впереди, возле осинки, что-то белеет. Невидаль! На задних лапах, подняв голову и свесив длинные уши на выгнутую спину, сидит заяц. Красные глаза навыкате, устремлены на нас. В них немой вопрос: душегубы пришли или спасители?

Картина была такая. Попав в петлю, зверек не стал затягивать ее на шее, сделал только оборот-полтора вокруг осины и, не пытаясь освободиться, остановился. Он не знал, что ожидает его в таком положении: могла подкрасться лиса или налететь хищная птица, и тогда бедняге неминуемый конец, но все равно, видно, чуял, что артачиться дальше гибельно. Умница! Сообразил, что надо… Пришли люди. Что сделают они?

Леха, одержимый страстью прийти домой с добычей, ударил тростью по проволоке, чтобы петля затянулась потуже. Заяц, почувствовав боль, огласил лес пронзительным криком.

– Не надо! – лихоматом взгорланил и я. – Не трожь его, Леха!

– Че, отпустим? – опешил и Леха.

– Ага, пусть живет, ему жить тоже хочется…

Снять петлю с шеи стоило большого труда. Пленник вертелся, царапался, хлестал задними ногами, ему все еще не верилось, что освобождают его от смерти. Но вот петля разъята, остается сдернуть ее с шеи, и, удивительно, зверек, словно понял, что рядом с ним спасители, присмирел. Петля уже снята, а заяц сидит. Рванулся с места спустя минуты полторы. Рванул так, что позади себя оставил ленту снежной пыли. Позднее я догадался, почему косой некоторое время сидел и после того, как освободился от удавки. Ему надо было очухаться от страха и набраться силенок, чтобы унестись от страшного места.

И мы, чтобы не повторилось только что пережитое чувство, сняли, к счастью, оказавшиеся свободными петли и, как будто свершившие что-то великое, с легким сердцем отправились домой.

Дома история с зайцем навеяла разные толки. Матушка похвалила нас за благородный поступок и сказала при этом, что мы, отпустив бедного зверюшку, избавились от греховного навета… Сестренка Татьяна и самый младший братишка Саня слушали рассказ с удивлением, и, казалось, что они сожалеют, что случилось такое не с ними. Брат Кольша упрекнул Леху, как старшего и более сообразительного, за то, что зайца отпустили. Его надо было принести домой живого, сделать большую клетку и посадить. Была бы забава, не то что кот Антошка, ленивый, но страшно царапучий. А дядя Роман попытал нашего ума.

– Кто из вас, охотники, струсил-то? – хитровато щурясь, спросил он.

– Ванька! – ответил Леха.

– Не струсил, а пожалел, – сказал я, поправив Леху.

– Ну, тогда ладно…А на войне, знай, паря, жалость тебе же во вред. Ежели ты противца своего пощадишь, то он тебя может лишить жизни.

– То на войне, дядя Роман…

Рождество обошлось и без лесной дичи, только и всего, что вспомнили случай с зайчишкой да посмеялись. А чтобы сгладить неудачу, матушка приготовила к праздничному столу вкусные картофельные котлеты и пирожки с клубникой да брусникой.

* * *

Тихий июльский вечер. Из потемневшего леса наплывают синие сумерки. Мы еще на улице, играем в прятки. Интересно скрыться за лежащими под окнами толстыми сутунками. Отец привез их из кутанской тайги на дранье, но располосовать не успел, лежат три года, и вот сутунки лежат и вроде бы тоже играют с нами. Из долины, где пролегает дорога с правого берега Ангары на Бильчир, донесся в заимку громкий голос с бурятским акцентом:

– Холчака и-идет, встречайте!

Это было известие о том, что буряты, старые друзья отца, ехавшие обозом из Черемхова на груженных горючим арбах, довезли его попутно до заимки и первыми подали радостную весть. Но почему Колчак? Прозвище пристало в связи с тем, что некоторое время пришлось служить ему в колчаковской армии. Оставил ее, когда подошли к Тайшету. Выпал удачный случай, и несколько молодых солдат с евсеевских заимок, в их числе и отец, бежали на родину жить крестьянскими заботами.

…На долгожданную встречу среди крапивы и полыни, стеной окаймивших тропу, неслись один за другим сломя голову. И вот он, отец, с сумой на плечах… Дыхание притаилось в радости и надежде.

А заимка к приходу отца вовсе опустела, остался живой один-единственный наш дом. Возрождения не предвиделось. И выход был один – искать новое место жительства, где есть куда устроиться на работу, где можно учиться в школе. Выбор пал на Каменку. Все имущество уместилось на две подводы. Погрузили – и в путь. Прощай, ранняя милая родина! Прощайте, цветущая долина, белые снега, зайцы и тетерева! Расставание с ними было тягостным и грустным от неизвестности, придется ли когда встретиться вновь.

* * *

Летом, бывает, в нашем старом доме на центральной улице Заларей, собираются все шестеро внуков: Денис с Михайликом из Рубцовска, Катя с Ильюшей из Иркутска и Марина с Захаром, мамы из грузинского города Гори. Народ разный, каждый со своим характером, привычками и желаниями. Их детство несравнимо с детством людей нашего поколения. Хорошо, что они не знают такого, когда человек считает себя счастливым, если может вдоволь поесть хлеба, не плохо, что не представляют, какой ценой достается он тем, кто выращивает его. Сопоставления того и другого ряда можно выстраивать до бесконечности. Но это тема для особого разговора. Хочу лишь сказать, что детство внуков богаче и духовно, и материально. Народ бойкий и пытливый. Ходят внуки возле моей рабочей комнаты и пытаются понять, чем занят почти поседевший дед. Сидит за простым канцелярского стиля, давно списанным из употребления, столом и что-то пишет. Письма родным? Заметки в газету? Так много и так часто?

Спросить смелости не хватает. Но вот однажды Захар, прочитавший немало произведений известных грузинских писателей Шота Руставели, Нодара Думбадзе, Константина Гамсахурдия, Важи Пшавела и других, стоя у дверей, что-то сказал по-грузински. Спрашиваю что? Улыбается.

– Перевести на русский?

– Надо.

– Дениска попросил спросить, что все пишет и пишет деда.

– Книги, – коротко отвечаю.

– Книги?!

– Да.

– О чем?

– О том, как жили и живут люди.

Посмеиваются внуки, не верят, что дед, совсем простой человек, постоянно возящийся то с чурбаками, коля их на поленья, то с поросятами, кормя и чистя стайку, как-то умудряется составлять книги. В их понятии писатель, человек особой породы, вроде небожитель.

– А сочинять всем можно? – спрашивает Денис.

– Пишут те, кто может, и те, у кого душа этого просит.

– Да это же простое дело, – воспламеняется Захар. – Садись и строчи!

– Нет, Захар, так не получится. Книга, как ценное плодовое дерево, выстраивается и выстаивается многие годы на долгую жизнь.

Слушают внуки. Те, кто постарше, Марина, Захар и Денис, кажется, понимают, что говорит дед, младшие, Минька, Катюша и Ильюша, зыркают глазенками, им тоже вроде бы хочется понять, но время для этого еще не пришло. А придет, так, может быть, кто-нибудь из них, вспомня дедовское напутствие, возьмет его в свой жизненный путь.

Content

Иван Фетисов
Крест на чёрной грани
(Повести, рассказы)

Колос жизни и тревоги Повествование

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Из записок Соснова

Зимовье на Ние

Таёжная находка

Нехоженой тропой

Возмездие

Клад в пещере

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIХ

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

От автора

Крест на чёрной грани Исповедь

Вопрошая прошедшее

Глава I. По Ангаре

Глава II. Ангарский робинзон

Глава III. И крест на поляне

Глава IV. На мельницу

Глава V. Богатый край

Глава VI. Знак небесного послания

Глава VII. В юрте Хогдыра

Глава VIII. После кабацкой ночи

Глава IX. Подводный порог

Глава X. Ледовая атака

Глава XI. В гостях у нэпмана

Глава XII. Знакомство

Глава XIII. Уворованный поцелуй

Глава XIV. Подлёдный пловец

Глава XV. На родном подворье

Глава XVI. Валькино озорство

Глава XVII. Судьба Гнедыша

Глава XVIII. Кирсанова песня

Глава XIX. Провокационная листовка

Глава XX. Нечаянная встреча

Глава XXI. Коса на камень

Глава XXII. Угрозный сход

Глава XXIII. И ворон ворону…

Глава XXIV. Разведчики из «эшелона смерти»

Глава XXV. Варварина тревога

Глава XXVI. Поверьте цыганке…

Глава XXVII. Вещий сон

Глава XXVIII. На переговоры

Глава XXIX. Роковая перестрелка

Послесловие. Лицом к лицу…

Подпасок

Переправа

У церкви стояла карета…

По вековой тропе

Утро раннее, утро гулкое

Тайна заветной берёзы

Почитаемое дело

Чудное мгновенье

Голос вечности

Смертельная схватка

Исповедь колдуньи

Горькая встреча

Единоличник Ондрон Попельняк

Весёлая гроза

Жажда правды

В сумерках, у черёмухового куста

Рядом с человеком-волшебником

Потерянное солнце

Эхо родной печали

Среди полей

1. Заимка

2. Колодец

3. Поскотина

На фронт

Тепло погасшего костра

Закат (Случай из таёжной жизни)

Савелов бушлат

Завещано и верой, и судьбой Автобиографический очерк