Сергей Кузнечихин

Никола зимний

© Кузнечихин С.Д., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

Повести

Никола Зимний

Я северянин, зимний человек,

Я каждый день ищу себе ночлег.

Варлам Шаламов

Колян никогда не видел, чтобы взрослые мужики подтягивались на турнике, а эти загорелись, на спор, и зачинщиком был его отец. Поддевал, задирал дядьку Павла Овчинникова, батьку Тулупа, посмеивался, что ослаб он на конторской работе. Слово за слово – и пошли к школьному турнику. Они с Тулупом увязались за спорщиками, Тулуп корчил рожи и крутил пальцем у виска за спинами отцов. Мужики долго торговались, кому начинать. Отец хотел идти вторым, но дядька Павел заявил, что по всем правилам начинать должен тот, кто затеял спор. Отец поплевал на ладони и повис на перекладине. Первые два раза подтянулся легко, подбородок на трубу вешал, а потом вдруг ослаб, третий раз тянулся вверх, дергаясь всем телом, а четвертый – согнул руки в локтях и, разжав пальцы, шмякнулся на землю. Лежал под турником и ворчал:

– Занедужил я что-то, Павел Филиппович, все силы работа высосала.

– Да знаю я, какая у тебя работа.

– Много будешь знать, будешь туго срать.

– А это мы сейчас посмотрим, у кого туго.

Дядька Павел подпрыгнул, но с первого раза не смог ухватиться, низенький и руки короткие. Рядом валялся чурбачок, подставил его и цепко повис. Подтянулся пять раз, не корячась, мог бы и больше, но не стал зря надрываться.

– Получается, что бутылка с тебя.

– Так я и не отказываюсь, коли сам наскреб.

Ему показалось, что отец нисколько не расстроился, хотя проигрывать не любил. Стало стыдно за отца. Толкнул Тулупа в бок и предложил:

– Давай и мы с тобой, кто кого.

– Молодец, сынок, заступись за папку.

– Бесполезно, бутылку-то все равно ставить придется.

– Поставлю, никуда не денусь, но пусть и челядята покажут себя.

Тулуп стоял со скучающей рожей, словно и не слышал вызова. Тогда он сам забрался по столбу на перекладину и стал подтягиваться, но начал слишком резво и запалился. Одиннадцатый раз осилил с трудом, а двенадцатый уже не дотянул.

– Одиннадцать с половиной! – гордо заявил, спрыгнув с турника.

Только зря старался, Тулуп даже подходить не собирался. Проигравшего нет, значит, и победа вроде как не считается.

Выпивать мужики любили на берегу – вода глаз радует, ветерок комаров отгоняет. По дороге отец завернул в стайку и прихватил из нее черную кожаную сумку, в которую еще днем, хоронясь от матери, укладывал какие-то свертки. Получалось, что заранее готовился проиграть – непонятно как-то, зачем тогда спор затевать.

Колян любил крутиться возле выпивающих мужиков. Каких только историй ни наслушаешься – и про войну, и про медведей, и про трехпудовых тайменей. Но на этот раз отец цыкнул на них и велел идти домой. А что дома делать? Они отошли к каменному мыску, который далеко заползал в воду, обычно они ловили с него ельцов и налимов, но иногда попадались и хариуски. Удочек с собой не прихватили и от нечего делать стали запускать «блинчики». То ли руку сорвал, пока подтягивался, то ли не везло, но Тулуп постоянно выигрывал. Хитрый дружок, выбирал камешки подолгу, оттого и прыгали они, как жучки-водомеры, а он торопился, и больше двух-трех отскоков не получалось. Соревноваться с Тулупом – сплошная мука, сразу начинал спорить, убавляя противнику и прибавляя себе.

– Какие семь, когда всего четыре!

– Ты что, слепой?!

– Никакой не слепой, ты просто считать не умеешь.

Они были одногодки, но Тулуп родился в августе, а он в ноябре – и в школу его не взяли. Да и не больно-то и хотелось в нее, ничего интересного: полдня сидеть за партой и проситься выйти, если вдруг приспичит, стыдно же. А Тулуп важничал, он уже первый класс закончил.

– Эй, челядята! – окликнул отец. – Давайте сюда. Мы тут поспорили, кто кого из вас заборет. Вон там, на мелком песочке, чтобы рубахи не испачкать, вставайте – и в бой за родину.

Язык у отца не заплетался, но голос был уже громкий.

– Только без подножек, по всем правилам французской борьбы, – предупредил дядька Павел.

Тулуп был выше его и толще. Весь в мать тетку Полю, которой ни ухвата, ни сковородника не требовалось, чтобы мужика в чулан загнать. Им и раньше доводилось бороться, но Тулуп побеждал чаще. Если на длинных руках можно было подергать его туда-сюда, раскачать, потом выбрать момент, когда на один бок наклонится и вовремя подставить ногу, тогда получалось уронить на землю, а если браться крест-накрест, сдвинуть тяжелую тушу не получалось. И все равно сдаваться заранее он не собирался. Но долгого поединка не получилось. Тулуп облапил его и хитро завалился набок. Он и сообразить не успел, приготовился, что его будут приподнимать, чтобы потом сразу на лопатки, а его без всякой подготовки – кувырк, и на песке. А там попробуй сдвинь такого борова. Извивался, пытался выскользнуть из объятий, но Тулуп даже без раскачки медленно перевалил его на лопатки. Да и упали неудобно, берег с его стороны шел под уклон.

– А ты упирался, мой ловчее, мой жилистее, – смеялся дядька Паша, – а мой оказался и здоровее и умнее.

– А умнее-то почему?

– Потому что победил.

Отец от переживаний и от обиды совсем запьянел. Разлил остатки самогонки и объявил:

– Зато мой плавает быстрее. Пойдем, столкнем их с камней, и пусть один с левой стороны мысок обходит, а другой – с правой. Спорим еще на бутылку.

– Спорим. Чужой выпивки не жалко, мой все одно победит.

После того как хитрый Тулуп заборол его, очень хотелось отыграться. Он даже забыл, что почти не умеет плавать, но готов был утонуть, лишь бы не посчитали трусом. Других пацанов учили старшие братья, а у него только младшая сестра. Приставать к большим ребятам стеснялся, надеялся, что научится без чужой помощи, но случай не подворачивался: то вода холодная, то погода плохая. Вышли к большому крайнему камню. Тулуп прыгнул сам, а он все-таки замешкался, но времени для страха отец ему не оставил, подхватил на руки, качнул два раза и бросил прямо перед собой. Сверху вода была прогретой, но чем глубже опускался, становилась холоднее и холоднее. С перепугу принялся отчаянно месить руками и ногами. Ему повезло, что течение прижимало к берегу. Колотил не жалея ладоней. Когда нога почувствовала дно, решил, что уже выплыл, открыл глаза, но увидел только серые камни, которые почему-то шевелились, стало страшно. Оттолкнулся от «живых» камней и поплыл, судорожно загребая воду под себя. Второй раз осмелился открыть глаза, когда ударился коленом о камень. Тулуп стоял на берегу, выжимал трусы и самодовольно улыбался. А его колотил озноб, и было безразлично, кто победил.

Дома подслушал, как отец оправдывается:

– Дура ты! Ничего не понимашь бабьей головой. Надо было обязательно выпить. Я и проспорил для этого. Зато шабашка мне достанется. И пушнину осенью не кому-нибудь, а ему сдавать. Ничего баба не понимат.

И Колян ничего не понял, а вот запомнилось же…

* * *

Но это запомнилось навсегда. И как такое забудешь?

В то лето он сильно вытянулся. На физкультуре стоял левым в строю. И неудивительно, если припомнить, что в третьем классе отсидел два года. Был старшим и на вид, и по интересам. Усишки начали пробиваться, да и на девок поглядывал со смутными желаниями.

По осени все путные мужики уходили в тайгу на промысел. Ему тоже не терпелось, просился, но отец не брал, велел доучиваться, хотя бы восьмилетку закончить. Скучно полдня валять дурака, да еще и краснеть, когда училка вызовет к доске. А после уроков с урчащим животом бежать домой. Вроде не уработался, а жрать хочется. На рыбалке почему-то терпеть намного проще. Пока мать разогревает щи, рука с ножом сама тянется к шмату сала. Прибежал, а в избе гостья, тетка Лиза. Овдовела два года назад, дочка в городе замуж вышла, тоскливо ей одной – вот и ходит к ним поболтать. Если мать делом занята, в помощницы напрашивается. Тетка старательная, аккуратная, зато и сама, если в хозяйстве мужские руки потребуются, не стесняясь, приходит попросить помочь. Пока хлебал щи, тетка Лиза молча смотрела на него и кивала головой, а когда отодвинул чашку, спросила:

– До отвороту нажабался? Молодец, работяшшим мужиком вырастешь. Так ить и вырос, однако, уже и теперь мужик. Я и проглядела, как вымахал.

– Позавчера вроде здоровались. За два дня, чё ли, вырос?

– Дык позавчера голова была другим забита, по-другому и смотрела на тебя, а теперь нарочного нашла, чтобы гостинцы в город отправить. Нинка-то родила, свинню надо забить, вот и смотрю, што мужик за столом.

– Да не управицца он, – засомневалась мать.

– А кого там управляцца, видел, поди, как папка делат.

– Не только видел, но и помогал, – загорелся он.

– Ага, помогал, из пузыря мячик надуть, – засмеялась мать.

– Так это когда совсем челяденком был.

– А теперь мужиком стал.

– Готовый мужик! – вступилась тетка Лиза и, не ослабляя напора, взяла его под руку. – Так, может, сейчас и пойдем?

– Запросто.

– Вы посмотрите на него! Запросто ему! Ой, подруга, натворит парень дел, потом не обижайся.

– Никово не натворит. Вечером печенки принесу. Собирайся, Николай.

– Сейчас пойдем, только мне к Тулупу забежать надо, обещал ему.

Тулупу он ничего не обещал, но дома не было тозки, отец унес в тайгу, а запасливый дядька Павел на промысел не ходил, но ружье в чулане держал, на всякий случай. Застать Тулупа нетрудно, он целыми днями сидел дома.

– А зачем тебе тозка?

– Тетка Лиза попросила свинню забить, – небрежно отмахнулся он.

– Взаправду, чё ли?!

– А чё, я и прошлой осенью, считай, один управился, папка с похмелья болел и только мешался. – Не хотел врать, но как-то само с языка сорвалось. – Если не веришь, пойдем со мной, сам увидишь.

– Не, лучше почитаю, и не люблю я смотреть, как беззащитных животных убивают.

Тулуп сходил в чулан и принес тозку, завернутую в тряпку. Отдал легко, словно лопату какую-нибудь. Не любил он оружия, не было к нему интереса. Когда еще совсем челядятами были, нашли на берегу настоящий охотничий нож, вместе увидели, но Тулуп стоял ближе и поднял первым. Он выпрашивал, но тот зажмотился, а через день увидел у него прожигательное стекло и сам предложил сменяться. При этом каждый считал, что обхитрил приятеля.

– Вечером верну.

– Не надо, вечером отец с работы придет, ругаться будет. Приноси днем. Он все равно не хватится.

Так вот запросто отдал оружие в чужие руки. А сам он вряд ли бы доверил.

Тетка Лиза уже вывела свинью из хлева, поставила греться два бачка воды, чистые тазы приготовила и дощатый щиток под тушу помыла и ножом отскребла. Все продумала – дело оставалось за ним. Пока хвастался, был уверен, что справится, представлял себя взрослым мужиком, а увидел, как складно подготовилась хозяйка, и уверенности поубавилось. Тетка Лиза плеснула в тазик пойла и, присев на корточки около свиньи, чесала ей брюхо и приговаривала:

– Поешь, поешь напоследок…

Он зарядил тозку. Наметил звездочку на лбу, как делал отец, а с выстрелом тянул.

– Теть Лиз, ты бы отошла на всякий случай.

– А ково отходить-то, так она спокойнее, когда я рядом. Свиння-то мелкая, ей много не надо.

Выстрел получился точный. Свинья молча ткнулась носом в таз. Когда убирал его, увидел дырку от своей пульки.

– Извини, теть Лиз, таз нечаянно прострелил, ошибся маленько.

– Да ладно, он все одно поганый, залеплю чем-нибудь. Спасибо, што со скотиной легко управился, не мучал беднягу.

Когда нес домой печенку, чувствовал себя героем.

Телефонов у деревенских не было. Все новости узнавали в магазине. На другой день возле школы его окликнула продавщица Ольга Шумакова.

Он побаивался эту Шумакову. И не только он. И другие пацаны, и взрослые парни. Не похожая была на деревенских, хотя здесь и родилась и выросла. После школы поступила в институт на экономиста, но не доучилась, вышла замуж. А через год вернулась в деревню, потому что мужа посадили, и был он, по слухам, в большом авторитете. Поговаривали, что и она в одной шайке с мужем ходила, но вовремя успела уехать. Болтать можно что угодно, если правду не у кого узнать. А сама она в откровенные разговоры не ввязывалась. Даже с бывшими школьными подругами. Жила на отшибе. После работы шла домой, в клубе не появлялась. Выпившие мужики в магазине пытались подкатываться, но она сразу осаживала, предупреждала, что жене передаст, и руки распускать неудобно – прилавок мешает. Но все-таки надежнее сдерживало наличие загадочного мужа-бандита – пусть он и в зоне, да мало ли, руки у них длинные. Вернулась из города, но хозяйство держала.

Окликнула, по-взрослому имени назвала.

– Николай, дело к тебе есть. Тетка Лиза похвасталась, что свинью забил, может, и меня выручишь?

В магазине бывал редко, но как-то заскочил украдкой купить папирос, а она припугнула: не боишься, мол, что папке заложу. Папиросы все-таки продала и ни папке, ни мамке не пожаловалась, но при этом как-то странно смотрела на него, словно что-то пыталась вспомнить. И голос был без привычной холодной резкости. А тут вдруг подошла к нему, мальчишке, и попросила забить свинью. Красивая. Одетая в рыжую дубленку и черный платок в больших красных розах и с кистями. Таких нарядов у деревенских молодок не было.

– Что молчишь, испугался?

– А ково мне пугаться?

– Не знаю. Так выручишь или кого другого искать?

– Конечно, выручу. А когда надо?

– Да хоть сегодня. Приходи часа через два, а я пока все приготовлю.

– Воды нагрей обязательно, – сказал и поперхнулся от волнения.

– Знаю, не вчера родилась. – И засмеялась.

А он думал, что она не только смеяться, но и улыбаться не умеет. Всегда гордая, с отпугивающим взглядом.

Отдать тозку он не успел, собирался после школы, как договаривались, но получалось, что договор придется нарушить. По-хорошему надо было бы предупредить приятеля, но решил не ходить, вдруг потребует принести, придется объяснять – зачем, для кого? – не говорить же, что его попросила Ольга Шумакова. И матери ничего не сказал. Да и не до него ей было, стояла, процеживала молоко, не заметила, что он как на иголках, только посмеялась, что тетка Лиза убоины принесла и шибко его хвалила. Пока мать стояла к нему спиной, он прихватил тозку и крикнул из сеней, что пошел к пацанам.

Дом Шумаковых стоял на другом конце деревни, с самого края, аж за механическими мастерскими. Отец Ольги после армии работал у старателей, вернулся с деньгами и построился ближе к тайге. Народ его уважал, не считая забулдыг и завистников, все отзывались, что Мишка Шумаков, хоть и бирюк, но мужик правильный и вдобавок самый удачливый охотник в округе. Он утонул в Ангаре четыре года назад. Весной поплыл проверять самоловы, ночью в темноте напоролся на всплывший осенец. Жену успел схватить за фуфайку и перевалить в лодку, а сам подняться не смог. Мотор заглох, лодку отнесло километра на три. Жена в набрякшей мокрой фуфайке едва доплелась до деревни. Тело Шумакова нашли через неделю. Мать от переохлаждения и от горя слегла и за полгода угасла, отмучилась. Говорили, что дочь приезжала на похороны, но он ее не помнил, хотя и приходил на кладбище с родителями, да там вся деревня была. А через год она вернулась насовсем.

Когда подошел к избе, свет горел и на кухне и в горнице. Не успел дернуть за кольцо, а Ольга уже показалась на пороге.

– Проходи, не бойся.

– А чего мне собак бояться, они меня любят.

– Моя не всех любит. Не разувайся.

На печи стояли тазы с горячей водой. В кухне было жарко. И ножи были приготовлены. Четыре штуки, на выбор. Он потрогал пальцем лезвия. Чтобы показать себя матерым мужиком, спросил с усмешкой:

– Брусок в доме имеется?

– Есть, наверное, пойду поищу.

– Ладно, я свой нож принес. Острый, хоть брейся.

– А ты что, уже бреешься?

– Давно, – соврал он и с гордостью протянул ей красивый отцовский нож – не терпелось похвастаться оружием перед женой бандита. Подмывало спросить, за что посадили мужа, но слышал от старших, что об этом спрашивать не принято. Тем более что Ольгу нож не заинтересовал.

При тетке Лизе он чувствовал себя увереннее. Боров у Ольги заупрямился и не захотел выходить на снег из теплой стайки.

– Мужика первый раз увидел, ревнует, наверно. Ты не бойся, Боря – он парень хороший, пойдем, Борюшка, пойдем, похлебки попробуем, вкусная похлебка, – ворковала Ольга. Если б кто-то из посетителей магазина услышал ее, не поверил бы, что ее голос может быть таким мягким.

Когда нервный Боря соблазнился хозяйкиной похлебкой и окунул пятак в кастрюлю, он выстрелил, но боров не упал. И только после второго выстрела в упор дернулся и затих. Он оглянулся на Ольгу, она стояла спиной к нему.

– Не могу смотреть на эту живодерню. Я же целое лето с ним разговаривала, как с другом. Вы, мужики, с ними не общаетесь. Потому вам и проще убивать. Ладно, пошла за водой и чашками.

Когда она вернулась, он уже спустил кровь и раскочегарил паяльную лампу.

С разделкой туши провозились допоздна. Печь топилась весь вечер, и в избе стало как в бане.

– Ты разболакайся, сопреешь в фуфайке-то. Мы еще ужинать будем.

– Может, не стоит, я не голодный.

– Положено после такого дела. Я сейчас убоины нажарю. Матери сказал, куда пошел?

– Вот еще, я давно уже не отчитываюсь.

– Самостоятельный, значит. Это хорошо. Проходи в горницу, магнитофон включи, а я пока мясо жарить поставлю.

В горнице было прибрано. На кровати аккуратной горкой возвышалась пирамида подушек с вышитой думкой наверху. На столе, накрытом белой скатертью, стояли чашки с конфетами, рыжиками и солеными огурцами, а с краю отдельной стопочкой мелкие блюдца.

– Ты почто музыку не заводишь? – крикнула Ольга из кухни.

– Я не знаю, как включить, – сознался он и почувствовал, что краснеет. Стыдно было признаться, что видит эту штуковину первый раз.

Боялся, что станет надсмехаться, а она потрепала по плечу, взяла его руку и ткнула пальцем в клавишу. Закрутилась бобина, но звука не было, только шипение.

– Здесь Высоцкий стоит, может, тебе эстраду?

– Нет, лучше Высоцкого.

– Я тоже его люблю, каждый вечер слушаю. Звук регулируется вот этим колесиком. Потерпи немного, через пару минут будет готово, – забрала тарелки и вернулась на кухню.

А из магнитофона хрипела любимая песня:

Если парень в горах – не ах.

Если сразу раскис – и вниз…

Он попробовал прибавить звук, но сдвинул регулятор слишком далеко. Голос взревел так, что собаки, наверно, всполошились и хозяйка перепугалась. Стал убавлять и сбросил до молчания, еле отрегулировал.

Он три раза смотрел «Вертикаль». Сам певец ему не понравился, хотелось видеть высокого и плечистого, но хриплый голос матерого парня лез в душу и не замолкал, даже когда песня кончалась. За таким парнем хотелось идти. О таком связчике он мечтал, когда отправится на промысел. Заслушавшись, он даже забыл, что на кухне для него готовят ужин. Ольга вошла бесшумно и поставила перед ним горячее пузырящееся мясо, от которого исходил дразнящий дух. Потом достала из шкафа две бутылки красного вина: одну высокую, другую низкую и пузатую. И только после того, как она села напротив, заметил, что успела переодеться в легкое летнее платье. Ольга почувствовала его взгляд и, как бы оправдываясь, пожаловалась:

– Взопрела в кофте у печи. И надо же как-то причепуриться, чтобы садиться за праздничный стол.

– А какой праздник?

– Мяса на зиму заготовила. Это разве не праздник? Отец, когда с охоты возвращался, всегда велел маме наряжаться к столу.

– А мой сразу в баню. Потом выпьет стакан и бежит к кому-нибудь из мужиков сезон обсуждать, а возвращается под утро.

– А как же мать, не обижается?

– Так ей же забот полон рот и грязной одежки ворох.

– А мой папа только с виду суровый был, и с мамой очень ласковый. – У нее сорвался голос, зажмурилась и, сдерживая слезы, замотала головой, потом выдохнула и прошептала: – Тебе этого не понять, твои живы-здоровы. Ты коньяк пил?

– Нет. Только самогонку.

– Значит, надо попробовать. – И она налила ему полстопки из пузатой бутылки. И себе налила. – Давай помянем моих.

Он настроился на сладкое вино, а коньяк оказался крепче самогона. Поперхнулся от неожиданности, закашлялся, хорошо еще сопли не полезли, со стыда бы сгорел.

– Не смущайся, это бывает. – Она подцепила рыжик и, не выпуская вилку из руки, протянула ему, потом придвинула тарелку. – Теперь горяченького, мужику надо мясо есть, чтобы силы были, наваливайся.

Он хотел попробовать кусочек, для приличия, Но мясо было нежным и сочным. Не заметил, как смолотил почти всю тарелку, видимо, действительно проголодался.

– Хорошо готовишь, лучше, чем мама. В городе научилась?

– Ладно тебе. А в городе совсем другому учат. Еще рюмку будешь? Или сухого?

– Кислятина, мы с пацанами пробовали.

– Как прикажешь, слово мужика – закон.

Вторая рюмка прошла легко, и он осмелился спросить, какие из песен Высоцкого ей больше нравятся. Надеялся услышать, что про блатных, и уже потом расспросить о муже, очень уж волновала его эта романтическая тайна. Он и на ужин остался, надеясь разузнать что-нибудь интересное. Отсидевших срок среди деревенских хватало, но были они такими же обыкновенными мужиками. С одним из бывших он даже схлестнулся, едва до драки не дошло. Жена пристыдила мужика и увела. А сам он отступать не собирался, страха не было. Но ответ Ольги его удивил:

– Сказки люблю и про цветы на нейтральной полосе.

Потом Ольга налила еще по одной. Сама она пила легко, не морщась и почти не закусывая. Да и он не чувствовал опьянения, наоборот, появилась легкость и в голове и в теле, как будто и не было долгой нервотрепки с тушей борова. Когда Ольга поднялась, чтобы принести чайник, он встал помочь, но его почему-то качнуло и повело вбок. Ольга успела подхватить его и прижать к себе, чтобы не упал.

– Ничего страшного. Пять часов на ногах да на нервах. Я же видела, как ты волновался. Чаю крепкого выпьешь, и все пройдет. А лучше полежать немного.

– Да нормально. Просто за половик зацепился.

– Конечно. И все-таки лучше прилечь.

Она отдернула одеяло, склонилась над ним, сидящим на стуле, и попробовала помочь, а он, неожиданно для себя, схитрил, сначала привстал, потом покачнулся и обвис, прижимаясь к ее груди.

– Держись, держись, – успокаивала Ольга, – сейчас приляжешь, поспишь полчасика – и все пройдет, ложись, миленький, и разденься, чтобы тело отдохнуло.

Получалось так, что она сама раздевала его, а он не сопротивлялся и только слегка помогал ей. Потом она выключила свет и вышла на кухню. Голова кружилась. Он закрыл глаза, но в сон не клонило. Было стыдно, что так быстро опьянел и с ним пришлось возиться, как с ребенком. Настроился полежать минут десять и бежать от позора. Подумал, чем занимается Ольга – наверное, посуду моет. Прислушался, но ни плеска воды, ни стука тарелок не услышал. Потом прошуршала занавеска, и в комнату вошла Ольга.

– Спишь? – прошептала она еле слышно.

– Не получается, – ответил таким же шепотом и почувствовал, что она отогнула край одеяла и легла рядом. Одежды на ней не было. Совсем голая. Тесно прижалась, обхватив за плечи, потом легла на него и жадно поцеловала.

Он даже не понял, как все случилось. Лежал рядом с ней и боялся пошевелиться.

– Все хорошо, – шепнула Ольга, – у тебя первый раз?

– Конечно. – Он даже обиделся.

– Поздравляю, мужиком стал, не переживай! – Она погладила его, тесно придвинулась и, щекоча волосами, стала быстро-быстро обцеловывать его лицо и грудь. Эти беглые легкие поцелуи незаметно прогнали опустошение, которое только что случилось, и снова нахлынуло желание как можно сильнее обнять ее. Второй раз тянулся намного дольше, и падение в незнакомую невесомость уже не испугало, а показалось сладостным. И после этого он заснул.

Когда проснулся, в комнате горела настольная лампа. Неодетая Ольга сидела за столом с фужером вина.

– Проснулся, миленький? – сказала она, поймав его взгляд. – А я вот сижу, думу свою горькую думаю. Ты уж прости меня.

– За что?

– Тебя такого юного совратила. Сама не знаю, что нашло. Морок какой-то. Прости, если можешь.

– За что, да я…

– Знаю, самым счастливым себя чувствуешь. Мужиком сделала. А теперь собирайся, а то мать хватится, искать по деревне пойдет.

– Меня и челяденком не искали. Сам все время приходил.

– Самостоятельный, молодец. Ладно, пойду оденусь, а то ослепнешь.

Она допила фужер и встала, позволяя рассмотреть себя во весь рост. Он никогда не видел обнаженной женщины, и ему нестерпимо захотелось снова обнимать это тело. Ольга повернулась к нему спиной, намереваясь уйти. Он схватил ее за руку и потянул к себе. Она усмехнулась и послушно легла к нему.

Он надеялся, что это будет продолжаться и продолжаться, но когда он, обессиленный, блаженно замер рядом с ней, она выскользнула из-под его руки и вышла на кухню, а вернулась уже в халате.

– Ты еще лежишь? – таким голосом она разговаривала с мужиками у себя в магазине. – Вставай, пора.

– Я никуда не пойду. Мне еще хочется.

– Не надо, Николай, давай не будем ссориться. Одевайся, а я в кути подожду. Время уже одиннадцать. – Сказано было строго и холодно, упрашивать было бесполезно.

– А завтра?

– И на завтра, и на послезавтра… Запомни, чтобы ни одна живая душа не узнала об этом. Я верю в твою порядочность. Забудь сюда дорогу. Не пущу. Не позорь меня. – Вышла с ним в сени, чтобы закрыть дверь, потянулся поцеловать. Отстранилась. – Запомни, чтобы ни одна живая душа…

– Почему? Разве ты меня не любишь?

– Это не любовь. Это грех. После когда-нибудь поймешь. Ружье не забудь.

Почему после, если было так хорошо, не понимал. Пальнул в небо, но тозка не ружье, а хотелось громкого раскатистого выстрела.

На улице шел снег. Ветра не было. Крупные мохнатые снежинки падали очень медленно. Возле клуба горел единственный фонарь. Он посмотрел под ноги и увидел, что по дороге бегут черные шустрые букарашки, бегут в одну сторону, но не прямиком, а перепуганными зигзагами. Сколько ни всматривался, не мог понять, откуда они возникают и, еще интереснее, куда пропадают. Бежит, петляет и вдруг исчезает, словно проваливается или закапывается. Он попробовал поймать их, черпанул ладонью, а в пригоршне оказался чистый снег. Но букарашек не распугал, они продолжали выписывать перед ним свои непонятные зигзаги. Долго стоял не двигаясь и наблюдал за ними, пока не понял, что никаких букарашек нет, просто каждая снежинка, пролетая под фонарем, бросала тень, бегущую по снегу, а когда приземлялась, тень исчезала. Понял и от радости рассмеялся, а потом запел: «Парня в горы тяни, рискни…» Когда проходил мимо дома Тулупа, вспомнил холодный голос «чтобы ни одна душа». А хотелось.

На другой день после школы завернул к магазину. Надеялся, что Ольга отмякнет. Долго топтался у крыльца, выжидал, когда Ольга останется одна. Выждал и натолкнулся на раздраженный вопрос:

– Зачем пришел?

– Увидеть захотелось.

– Посмотрел, и довольно. И к дому не смей подходить. Ну, пощади ты меня.

Подходил, но под окнами не задерживался.

* * *

Он и не догадывался, что существует бессонница. Обычно добирался до кровати и сразу же проваливался в глухую ночь. Теперь перед глазами стояла Ольга. Однажды проснулся перед рассветом и почувствовал под собой мокрое липкое пятно.

Потом спохватился, что еще с осени влюблен в Юлию Полынскую из десятого класса.

Сначала в деревне появилась ее мать – красивая, строго одетая женщина. Поговаривали, что сбежала из города от мужа. Устроилась учительницей немецкого языка и получила квартиру при школе. Юлия приехала перед самым началом учебного года. Прошла по деревне в голубых обтягивающих брюках и легкой полупрозрачной кофточке бирюзового цвета. А деревенские девчата носили сатиновые шаровары и платья, которые шили матери или сами, у кого руки росли откуда следует. Выгоревшие до пшеничной желтизны густые волосы были распущены и доставали до половины спины. Легкая голубоглазая райская птица прилетела на берег холодной Ангары. Все лето она жила у брата матери, который работал в торговом флоте то ли старпомом, то ли стармехом, но точно не рядовым матросом. Заглядывались, но влюбиться боялись. Такую и Юлькой назвать, даже за глаза, язык не поворачивался. Только Юлия.

На его удивление, первым к ней подкатил Тулуп. Такой прыти от приятеля он не ожидал. Никчемный парень, ни рыба ни мясо, за что ни возьмется, любая работа из рук валится, да и не брался он ни за что, приходил из школы и валялся весь вечер с книжкой в руках, правда, учился хорошо. Когда в школе проводили викторины, он всегда побеждал, по любому предмету, даже в район ездил на химическую олимпиаду и занял первое место. Почетная грамота в горнице на стене висела. Учителя надеялись на его золотую медаль. Первую в истории школы.

Юлия выбрала в друзья будущего героя. Колян не раз видел, как они подолгу разговаривают возле школы. Осмелился, подошел и зачем-то поздоровался.

– Да вроде виделись на переменке, – удивился Тулуп.

– На всякий случай, думал, что не заметил меня.

– Это он может, постоянно в своих фантазиях витает, – засмеялась Юлия, потом хитренько взглянула на него и добавила: – С какой стати десятиклассник на восьмиклассника должен внимание обращать?

– Да он всего на два месяца старше меня, – буркнул Колян, и как-то по-дурацки получилось, словно оправдывался или доказывал, что они ровня. И с кем, с Тулупом, которого всегда считал ниже себя!

– Так ты у нас второгодник, оказывается. А я удивлялась – такая дылда, а всего лишь в восьмом классе.

– Не твое дело, – огрызнулся он и, круто развернувшись, пошел, но не в сторону дома, как собирался, а в противоположную, успев услышать за спиной девичий смех и удивленный голос Тулупа.

– А чего это он?

Приятель недоумевал, а Юлия все поняла, да и как не понять, если сама хотела окоротить. И Тулуп хорош, друг называется, слушал и ухмылялся. Забыл, сколько раз за него заступались. Да без него деревенские пацаны давно бы заклевали недотепу.

В новогодние каникулы учительнице привезли дрова. Три дня ходил, присматривался к сваленной у забора куче сосновых чурок, потом подкараулил мать Юлии возле калитки и предложил:

– Татьяна Робертовна, давайте я вам дрова поколю и уберу, а то прямо на дороге валяются, растащить могут.

– Мне вроде обещало начальство, да что-то не торопится.

– Обещанного три года ждут.

– А тебе не тяжело?

– Да мне в удовольствие. Дома на всю зиму заготовил, пока отец в тайге.

– Ну, если в удовольствие, буду благодарна. Только на пятерки по блату не рассчитывай.

– Да нужны мне эти пятерки, я и на тройках до конца года доеду.

– Только до конца года, а потом?

– Работать пойду, и в тайгу хочется, там интереснее.

– Может, ты и прав, занятие для настоящего мужчины. Подожди, я топор вынесу.

Он придирчиво осмотрел топор и забраковал:

– Слабенький, и топорище расхлябанное. Сразу видно, что мужика в доме нет.

– Так уж получилось.

– Не переживайте. Я домой сбегаю и свой принесу, тут рядом.

Колоть дрова он любил и умел. Особенно ему нравилось, когда чурки разлетались с одного удара. Хотелось, чтобы Юлия вышла и посмотрела, как ловко у него получается. Но она не выходила. Татьяна Робертовна догадалась, о чем он думает, и сказала:

– Юля у меня приболела, пойду чаем с малиной отпаивать.

На всякий случай он выбрал толстенный чурбак, высмотрел метик, тюкнул по нему топором, удостоверился, что в нем наметилась щель, в которую оставалось ударить колуном, чтобы чурбак развалился, и откатил его в сторонку, надеясь, что Юлия все-таки выйдет и он сможет показать свою удаль. Но вышла только мать, переодевшаяся в старое осеннее пальто, и стала собирать в поленницу колотые дрова.

– Не надо. Я сам все сделаю.

– Должна же и я свою лепту внести. Юля тоже хотела, но ей переодеться не во что.

– Так болеет же. Зачем рисковать. – Но в отговорку не поверил: если бы хотела, могла бы и выйти.

– Кстати, почему тебя Коляном дразнят?

– Потому что я и есть Колян.

– Некрасиво как-то, – поморщилась Татьяна Робертовна, – словно беспризорник из ночлежки. А ты вон какой статный парнина. Тебе же по святцам имя давали. Существует два праздника – Никола летний и Никола зимний. Овчинников из Юлиного класса родился в августе, значит, он Никола летний. А ты в ноябре, значит, Никола зимний. У вас даже характеры соответствуют. Он мягкий и покладистый, ты – сильный и волевой.

– Я и не знал.

– Теперь знаешь и требуй, чтобы звали Николой.

– Как я потребую?

– Характер покажи.

Когда стало темнеть, Татьяна Робертовна сказала:

– Хватит. Согласно законодательству у школьников укороченный рабочий день. Этак меня и привлечь могут.

– Да тут немного осталось.

– Все, все, все, никаких разговоров. Пойдем чай пить.

– Неудобно как-то, – начал отказываться, хотя самому не терпелось увидеть Юлию.

– Это мне неудобно отпускать работника, не угостив.

Он почему-то думал, что в квартире приезжей учительницы должен быть какой-то особый порядок и особые вещи, но ничего особенного не увидел, разве что свободного места больше. Без лишних ведер, чугунов с кастрюль. Стол в горнице был уже накрыт. Юлия разливала чай. Каждая чашка стояла на блюдце. Его мать блюдца под чашки не ставила. А радиола «Рекорд» такая же, как и у них. Но этажерки с книгами в его избе не было. Над кроватью, чуть выше подушки, приколот портрет бородатого мужика. Сестра Верка тоже вешала открытки с артистами, но этот на артиста совсем не походил. Юлия была одета в махровый халат с капюшоном, как у брезентового плаща, и он никак не мог понять, зачем капюшон домашней одежде, неужели на случай дырявой крыши? Но спросить постеснялся. А про мужика спросил.

– Это Папа Хем.

– Чей папа, твой?

– Близкие так звали, а в историю он вошел как писатель Эрнест Хемингуэй.

– Не слышал о таком.

– В школе его не проходят. А он, между прочим, в Африке на львов охотился. А за рассказ, как старик голубого марлина поймал, Нобелевскую премию получил. Самый модный писатель. Дядя мой обожает его.

– Дашь почитать?

– У меня книги нет, и в школьной библиотеке тоже. Я ее у дяди читала.

– Не ожидал, что ты про рыбалку любишь.

– Думал, что я сентиментальными романами увлекаюсь. Заблуждаешься, я предпочитаю настоящую литературу.

Дома она была совсем другая и не казалась задавакой. Нормальная девчонка, с которой можно разговаривать. Так бы мирно и разошлись, если бы ее не потянуло расхваливать Тулупа, какой он умный и как много знает.

– Так он же ничего делать не умеет, – не выдержал он.

– А ты хочешь сказать, что мастер на все руки?

– Не на все, но кое-что могу.

– Например?

– Валенки подшивать могу, а он не может.

И в Юлию сразу же вернулся ее привычный гонор надменной городской красавицы. Расхохоталась и, давясь смехом, спросила:

– А зачем ему валенки подшивать, он после школы в университет поступит. В городе жить будет, а там в валенках не ходят.

Задело. Прищемило. Поблагодарил за чай и быстренько выскочил на улицу. Но домой не пошел, сделал крюк, чтобы посмотреть на окна Ольги, женщины, которая выбрала его, царицы, с которой городская пигалица ни в какое сравнение не идет. Постоял, но вспомнился почему-то не жаркий шепот в постели, а металлический голос в магазине. Понимал, что если постучится, нарвется еще на одну обиду. С раздраженной мстительностью помочился в сугроб и повернул к своему дому.

А Юлия и Тулупу разболтала про валенки. Тот подошел на другой день и спросил:

– Значит, валенки умеешь подшивать?

Чего смешного они в этом нашли, он не понимал.

С Юлией не разговаривал до конца года. Делал вид, что не замечает. Если случайно оказывались рядом, демонстративно отворачивался. Она в ответ равнодушно посмеивалась без гримас и эмоций.

В такой молчаливой ссоре дожили до ее выпускного вечера. Торжественную часть чужого праздника он пересидел дома. Слушать поздравления с напутственными речами парторга и учителей желания не было. Тем более, что его поздравлять было не с чем. Но появиться на танцах имел полное право. На углу возле школы рос большой куст белой сирени. Единственный на всю деревню. Говорили, что его привезла из Красноярска приезжая учительница. Посадила, и сирень принялась. Ухаживала за ней, поливала, убирала сухую листву. Отработав положенные три года, вернулась в город, а на следующую весну кустик зацвел. Разрастался, богател. Любители пробовали отсадить в свои палисадники, но не получалось. Кто-то из ее учеников назвал сирень Анной Сергеевной, и прижилось имя. Еще на днях на сирени назревали всего лишь бледные бутоны, а к выпускному, как по заказу, куст дружно зацвел. Засмотрелся. И тут его окликнули. Повернул голову. В двух шагах от него стояла Юлия и улыбалась.

– Любуешься!

– Красиво цветет! Почему бы и не полюбоваться.

– А подари мне ветку с пятилепестковым цветком. На счастье! – И протянула ему холодную узкую ладошку.

После такой нежной улыбки и ласкового голоса глупо было вспоминать старые обиды. Он шагнул к кусту, выбрал пышно цветущую ветку и протянул Юлии.

– Считать будем?

– Я верю, что он есть, дома обязательно найду, – сказала срывающимся голосом, потом обвила его шею оголенными руками и поцеловала. Мягкие и горячие губы долго не отпускали его. Ветка сирени в ее руке царапала шею. Голова кружилась.

Когда Юлия опустила руки, он поднял голову и увидел, что Тулуп стоит на школьном крыльце и смотрит на них.

– Тебя ждут, – еле выговорил он.

– Я знаю, – нисколько не смутившись, беспечно прощебетала Юлия и помахала Тулупу.

Смотрел на уходящую и продолжал слышать, как билось ее сердце.

Что это было? Не понимал он Юлию. Не понимал.

* * *

В девятый класс он не пошел, да его никто и не уговаривал ни дома, ни в школе. Отец выпил с леспромхозовским начальником, и парня пообещали пристроить, а пока гулял на свободе. Чтобы жизнь медом не казалась, отец плотно запряг в домашние дела и муштровал так, что ни охнуть, ни вздохнуть. Никола не мог дождаться, когда выйдет на работу, там хоть вечера свободные и выходные положены. И зарплату, как взрослый мужик, получаешь.

Вечером с парнями сгоношились на выпивку и уперлись в поселок на танцы. Да еще и леспромхозовская деваха попросила проводить, а сама возле дома даже поцеловать не дала. Вернулся среди ночи, не успел заснуть, а отец уже будит. Недовольный, ворчит, подгоняет. Мать пытается заступиться.

– С вечера надо предупреждать.

– А где его с вечера до утра носило.

Он помалкивал. Надо было пораньше вернуться, да не хотелось от компании отставать. А ведь знал, что поднимут.

– И тебе работа есть, с нами поедешь, – приказал матери, – Верка пусть дома управлятся.

Понягу собрали неподъемную. До берега брел, запинаясь. Окончательно проснулся только в лодке, на свежем ветру.

Отец работал бакенщиком. На берегу у него была избушка, приспособленная под мастерскую. По договору с колхозом он должен был сделать десять саней, за это ему разрешалось заготавливать сено.

Приехали, разгрузились, попили чаю – и сразу за дело. Сначала проверили сети. Мать оставили разбираться с рыбой, а сами отправились в лес. Пока выбирали жерди для оглобель, отец показал небольшую, но чистую полянку и велел вечером скосить.

Ужинать сели уже в сумерках. Заснул сразу. Где-то под потолком занудствовал шальной комар, по другую сторону занавески храпели на два голоса мать с отцом, но спать не мешали.

Истеричный лай разбудил, когда уже светало. Поднялись все трое. Ему показалось, что мать первой подбежала к двери. Отец сразу понял, какого зверя встретил кобель, схватил свое ружье, а второе не раздумывая протянул ему.

– Ребенка-то оставь!

– Пусть идет, – оборвал отец и, не оглядываясь, выбежал на улицу.

Движением ладони отец приказывал держаться у него за спиной. Сразу за избушкой начинался редкий подлесок. Медведя было не видно, но пес лаял так громко, что казалось, будто они совсем рядом. Когда между сосенок мелькнула белая шкура кобеля, он даже приостановился от неожиданности. А пес мелькнул и снова пропал в темноте. Но воинственный лай не прекращался, а сквозь него проступал грозный медвежий рык, похожий на хрюканье. Отец остановился, когда до схватки оставалось метров пятнадцать. Пес бросался на медведя, норовя вцепиться ему в ляжку. Зверь сбрасывал его, уворачивался, отбегал и сам бросался на собаку. Отец выждал момент, когда перед ним задержится медвежья спина, и выстрелил. Зверь взревел и встал на дыбы. Он был уверен, что после отца добивать нет надобности, и все-таки не удержался, пальнул в медвежью грудь, и так получилось, что рухнул он после его выстрела. Собака первой поняла, что медведь неопасен, и кинулась к нему, рвала за бока и давилась шерстью. Он тоже сделал шаг, но отец загородил дорогу и придержал за руку.

– Погодь, не торопись. Всяко может случиться.

Потом, когда разделывали тушу, спросил:

– Струхнул, поди?

– Да вроде нет.

– Значит, не успел.

– Наверное. – Такое объяснение его устраивало. – Все так быстро произошло, я даже не понял, как выстрелил, но прицелиться не забыл.

– Ладно. Герой. Ловко управились. И пес геройский. Бобка, Бобка, иди ко мне.

Но того никакие похвалы не могли отвлечь от бурой туши. Остервенело рычал и отфыркивался от выдранной шерсти.

– И куда стоко мяса девать! Битый центер. Ты знаешь, где бригада взрывников русло чистит?

– Конечно, знаю.

– Газуй к ним, скажи, чтобы водки взяли и приезжали за мясом.

В лодке ему не терпелось рассказать, как они с отцом добыли медведя, но от волнения рассказ не получался: залаял Бобка, разбудил, отец схватил ружье, побежали, Бобка рвет медведя за ляжки, отец выстрелил первым, медведь поднялся на дыбы, и тогда пальнул он, и медведь рухнул к его ногам. Боялся, что мужики не поверят, но они слушали, не перебивая, и понимающе кивали.

Когда привез взрывников, отец уже разделал тушу и, сидя на чурбаке, бросал Бобке куски мяса и нахваливал его самыми нежными словами, которых даже детям не говорил. Мать стояла у плиты и варила медвежатину. Мясо еще не успело дойти, но отцу не терпелось налить гостям.

Он еще ни разу не выпивал при родителях. Отец протянул стакан.

– Ребенку-то пошто, – неуверенно встряла мать.

– Какой ребенок, если зверя завалил! – отмахнулся отец и, обращаясь к гостям: – Не струсил, мужиком себя показал. Осталось только бабу попробовать, – потом заглянул ему в глаза и, усмехнувшись, спросил: – А может, уже?

Он не понял, от чего загорелось лицо – от водки или от смущения.

* * *

Служилось легко. Сначала стыдился, что попал в стройбат. Надеялся, что возьмут в пограничники, все-таки сибиряк, охотник, но в военкомате решили, что крепкий парень с восьмилетним образованием в стройбате нужнее. Осмотрелся, освоился и случайно приглянулся «старику» из мастерских. Сибиряк сибиряка чует издалека. Леха вырос на Чулыме, в леспромхозе. Метил в чокеровщики, но, к счастью, промахнулся, попал в ремеслуху и больше года успел потокарить на военном заводе, многому выучился. Разговорились о рыбалке. Чулым, конечно, не Ангара, Леха и не спорил, но стерлядка и в Чулыме водится. Когда пришла посылка с ангарской рыбой, принес похвастаться, наша, мол, и жирнее, и крупнее. Леха отрезал кусок, скривился, сказал, что пересоленая, и пошел в свой тайник за спиртом. Пока выпивали, Леха завернул в газету половину рыбины и сказал:

– Это старшине. – И, наткнувшись на вопросительный взгляд, объяснил: – Пойду договариваться, чтобы тебя ко мне в ученики определили. Хороший токарь – специальность хлебная, все время со спиртом будешь. А я хороший токарь. И тебя научу.

– Так, может, целую старшине отнести? У меня осталась одна.

– Хватит ему и половины, он такого деликатеса у себя на Донбассе отродясь не пробовал. А целую, если не жалко, я Валюхе в санчасть презентую, чтобы спиртом бесперебойно обеспечивала.

Он думал, что земляк хвастается, но Леха слово сдержал. Через неделю его перевели в мастерскую, а обмывали новое место медицинским спиртом и закусывали тушенкой, которую Лехе принесли за левый заказ.

– Рыба хорошо, а тушенка лучше, – пошутил он, чтобы не впадать в откровенный подхалимаж, довольный, что все так ловко получилось.

– Не скажи. Валюха говорила, что подруги визжали от удовольствия, когда пробовали. И сама была очень ласковая со мной.

Терпения Лехе не хватало. Учил нервно, порою казалось, что издевается над ним. Доводил до того, что хотелось врезать учителю между глаз, но сдерживал себя, терпел, и через месяц стало получаться. Сам понял, а потом и Леха признал. Сели перед дембелем, суровый наставник запил водой глоток неразбавленного, обнял ученика и заявил, что из него получится классный токарь.

Лехин дембель отпраздновали хорошо, а со своим все пошло наперекосяк. Началось с дурацкой самоволки. Чувствовал, что не надо рисковать – отпуск обещали. Так нет же, побежал, нарвался на патруль, и отпуск заменили «губой». Но самое страшное ждало впереди.

Оставалось меньше ста дней. Когда из дома перестали приходить письма, особой тревоги не появилось, полагал, что ленивая Верка все новости приберегает до встречи. Мать стеснялась малограмотности, поэтому переписку доверила Верке. Раз в полмесяца она исправно сообщала старшему брату о деревенских новостях, передавала приветы от знакомых и от своих одноклассниц. В одно из писем вложила записку от подружки Галки, которая тоже хотела переписываться с ним. Он смутно помнил эту Галку, но обижать девчонку не хотелось, и он ответил. Веркины письма были короткие и сухие, а Галка писала намного подробнее: рассказывала, как отелилась корова Февраля, как смешно учился ходить теленок, как ждали ледоход на Ангаре, как льдины громоздились друг на друга, а потом, подтаяв, рушились и осыпались, издавая музыкальный перезвон, как ходила собирать первые подснежники. Он понимал, что девчонке хочется понравиться взрослому парню, посмеивался, но ждал ее писем и радовался им больше, чем весточкам от сестры. Последнее письмо было от Галки коротенькое, без привычных историй. Потом совсем перестали приходить. Особой тревоги не появилось, да и почта никогда не отличалась порядком. А душа рвалась домой.

Когда садился в Ан-2, осмотрелся, надеясь увидеть кого-нибудь из своих деревенских, но никого не высмотрел. С дембельским чемоданом не разбежишься, но шел ходко, аж взмок. Первой увидел Верку. Она несла домой два ведра воды и остановилась перед калиткой. Хотел подкрасться сзади и напугать, но не выдержал, окликнул. Сестра оглянулась, ахнула, потом, чуть не споткнувшись о ведро, подбежала к нему, уткнулась в грудь и заплакала, но это были не детские слезы радости, а бабьи рыдания.

– Что-нибудь с мамой? – закричал он.

Не в силах говорить, она отрицательно замотала головой и зарыдала еще громче.

– Отец?

– Пойдем в избу, все узнаешь.

Мать сидела на табуретке спиной к печи и вязала носок. Увидев его, спросила:

– Совсем отпустили?

– Конечно, совсем!

– Хорошо, – выговорила с тусклой радостью, – потом все-таки отложила носок, обняла и бессильно заплакала.

– Где отец? – тихо спросил он.

– Пусть Верка рассказыват. – Вернулась на табуретку и взяла носок.

Сестра вывела его на двор.

– Не могу при маме. Не хочу лишний раз напоминать. Нет у нас больше папки.

– Да где он? Что вы тянете?

– В бане угорел.

– Как угорел? – не понял он.

– Не знаешь, как угорают? Ольгу Шумакову помнишь, она продавщицей работала?

– Конечно, помню. – «Она мне всю службу снилась» – чуть было не сорвалось с языка, но как-то не соединялись отец и Ольга, да еще и баня. Несуразица какая-то.

– На третий день нашли их. Валяются растелешенные. Ольга на полке, отец на полу, – у Верки сорвался голос, и она замолчала.

Обнял сестру, погладил по спине. А перед глазами стояла Ольга. Без одежды. Склоненная над ним, лежащим на кровати. Он даже чувствовал касание грудей. Ольгу – видел. Отца – нет. Даже представить их вместе не получалось. Тем более в бане. Не верил.

– Так таились, что и подумать никто не мог. Мать догадывалась, что гуляет, но терпела. Да и бабы на похоронах болтали, что у него в леспромхозе шалава была. Но Ольга, ее и представить рядом с деревенским мужиком невозможно. Да еще и старым ко всему. Мало ли, что в шелковые платки наряжается, а никому ни разу не улыбнулась, лицо словно каменное, все думали, что мужа тюремного боится, слухи-то и до зоны могут доползти. Вот и пряталась в бане со стариком. Мать не то чтобы умом тронулась, по дому управляется, но все молчком, редкое слово скажет, а по ночам стонет. Это она вызывать на похороны не велела. От позора берегла. И Галке приказала не писать.

– А я-то гадал, почему писем нет.

– Мать запретила. А что писать? Врать – глупо, а правду – стыдно. Решили дождаться приезда. Слушай, а может, мне за Галкой сбегать?

– К нам, чё ли, звать? Да я и не помню ее.

– Так пойдем к ним, увидишь – и сразу вспомнишь, она, пока ты служил, расцвела, хорошенькая стала. У дядьки Миши самогонка есть, выпьете за встречу.

– А как же мама?

– Ей одной лучше. Пойдем, предупредим, что в гости уходим.

На их предупреждение мать рассеянно кивнула и продолжала вязать. Сестра успела привыкнуть к такому поведению матери, а он даже смотреть на нее боялся и все-таки оглянулся с порога, увидел сгорбленные плечи. Захотелось сказать что-нибудь утешительное, но к горлу подкатил комок, да и слов подходящих не находилось.

Галка засмущалась, засуетилась, рассаживая гостей. Она и впрямь выросла во взрослую девушку. А дядя Миша совсем не изменился, все такой же суетливый и матерящийся через слово.

– Никола, ну, красавец вымахал. Орел.

– Да я, дядь Миш, вроде и призывался таким.

– Не ломайся. Будто я не помню. Возмужал, в плечах расширился. Галина, ты пока развлекай жениха, а я быстренько на стол соберу.

– А кто тебе наплел, что жених? – зарделась Галка.

– К слову пришлось. Но с другой стороны, лично я не против. Ты, кстати, в каком звании пришел?

– Рядовой.

– Тоже хорошо. Чистые погоны – чистая совесть. Мать, а ну-ка, поторопись. Все, что в печи, на стол мечи, а рыбки сам в дуплё спушшусь и достану, я и краснухи добыл, и тугун имеется. Соскучился, поди?

– Еще бы!

Дядя Миша вернулся с плошкой тугуна и шматом осетрины, бутылку самогонки с водочной этикеткой достал из-под рубахи.

– Чуть не разбил, наставили банок, ступить некуда. Ладно, Никола, с увидом. И за отца твоего, Василия, пусть земля ему будет пухом.

– Ты бы попридержал свое ботало, – буркнула жена.

– А ково я сказал? Хороший был мужик – и охотник фартовый, и мастер на все руки, и хозяйственный, все в дом.

– Не чета тебе. Вчерась сковородник взяла, а у него ручка отвалилась.

– У них порода такая. Дедушка, царствие небесное, когда ноги заболели, все одно не мог без дела, сапожничал на всю деревню.

– И Васька тоже не мог без свово дела.

– Ково теперь вспоминать. Держись, Никола, назад ничего все одно не воротишь.

Веселья не получалось. Самогонка не брала. И Галку не рассмотрел, даже спасибо за письма не сказал. А собирался.

* * *

Прячась от позора, мать отвадила гостей, а сама не выходила за ограду. Невыносимо было смотреть на нее сидящую, с вязаньем на коленях. Случалось, она засыпала, спицы соскальзывали на пол, она вздрагивала, испуганно поднимала их и начинала торопливо накидывать петли. И ни слова. Хоть бы расплакалась или пожаловалась. Ему даже стало казаться, что обиду на отца она переложила на него. Не знал, куда деть глаза. В избу заходил только по необходимости. Искал заделье на дворе или на реке. Готовился к сезону. Ондатры для накрохи добыл с полуторным запасом. Почистил ружья, хотя после отца проверять было необязательно, он всегда содержал их в порядке.

Когда погода начала портиться, посоветовался с мужиками. Да и сам понимал, что завозиться рановато, но не терпелось, и решил все-таки смотаться до базовой избушки. Мотор тянул, не задыхаясь и не чихая, да еще и по течению, и все равно казалось, что лодка идет слишком медленно. Когда увидел знакомую корягу на берегу, обрадовался, словно друга встретил. От коряги надо было подняться на сотню метров. Разгрузил лодку. Провиант и одежда про запас уместились в рюкзак и понягу. Первой ходкой решил отнести рюкзак, он был полегче, оглядеться, перекурить, а потом уже вернуться за остальным.

Отца не стало, а избушка стояла такая же, как и прежде, разве что справа от лабаза росла молодая березка, но отец почему-то срубил ее, видимо, на что-то понадобилась. Он выпростался из-под рюкзака, но заходить внутрь не решался. Присел на чурбак у входа. Отец любил на нем покурить. Говорил, что он приносит удачу и не велел пускать на дрова. Он достал сигарету и присел на отцовское «кресло», только не лицом к тайге, как любил отец, а лицом к избушке. Сигарета погасла, а он все еще не мог собраться войти. Выкурил вторую, и только после нее встал и осторожно толкнул дверь. Внутри было выметено, возле печки лежали колотые дрова и тонкие завитки бересты. На столе рядом с топчаном стояла почерневшая алюминиевая кружка, остальная посуда, аккуратно расставленная на полке, прибитой к стене, ждала хозяина. Вот только старый хозяин, любящий порядок, ушел далеко-далеко и заблудился.

Притащив понягу к избушке, он поднялся в лабаз и увидел неизрасходованную муку, завезенную отцом, и аж горло перехватило. Второй приступ случился, когда вернулся в избушку, увидел на полке запас махры и початую пачку «Севера». Достал из нее папиросу, хотел понюхать, но пересохший табак высыпался на пол. Невелика потеря, если в кармане пачка сигарет, но такая тоска подступила, что не выдержал и простонал:

– Эх, папка, папка, что же ты наделал!

Без обиды, без обвинений, только с болью.

* * *

Погода капризничала, дурила, но выждал неделю и все-таки добрался до ближней избушки. Путик вдоль ручья забила ольха. Пришлось вырубать, чтобы потом не цепляться за нее и не запинаться. Возле первого капкана достал тушку ондатры, нюхнул и похвалил себя – удачно заквасилась. Вспомнил любимую присказку армейского друга Лехи: «Сам бы ел, да денег надо». Пока вырубал ольховник, пока наживлял ловушки, стало темнеть, да и проголодался. С утра не терпелось на путик, волновался до мандража, даже еда в рот не лезла.

На другой день заправился основательно и решил двинуться ко второй избушке. Не прошел и километра, как залаяла Дамка. Свернул на ее след. Лай то прекращался, то взрывался с неудержимой яростью, и казалось, что собака совсем рядом. Он прибавил ходу, но по бурелому больно-то не разбежишься. Дамкин след спустился к ручью, заросшему тальником, а дальше предстояло пыхтеть в горку, огибая сучкастые валежины. Соболь сидел на верхушке сухостоины, снег возле нее был вытоптан, мелкий кустарник поломан, кора с дерева содрана. Дамка от нетерпения прыгала на ствол, словно сама собиралась добраться до загнанного зверька. Он выстрелил и, глядя, как добыча падает меж ветвей, смачно крякнул. Соболюшко оказался молоденький, светлый, но почин был сделан.

Едва вернулся на тропу, Дамка снова залаяла. Голос был не такой жоркий, как на соболя, звонкий с подвизгиванием – белочку загнала. Однако петлять до нее пришлось еще дольше, через другие расщеперенные валежины.

Спустив чулочек шкурки, разделил тушку пополам и бросил переднюю часть Дамке. Собака поймала добычу на лету и встала перед ним, заглядывая в лицо преданными глазами. Не выдержал просящего взгляда и отдал вторую половину. Расщедрился, а потом уже подумал, что отец бы не одобрил.

Вторую белку добыли где-то на середине пути к избушке, и сразу после этого он наткнулся на чужой след. Откуда ему взяться на их участке?! След от сапога сорокового размера. Ну, может, сорок первого. Не очень крупный гость. Да какая разница, если внутри все закипело. Захотелось плюнуть в этот поганый след, но слюны во рту не было. Он принялся топтать отпечатки чужих сапог, и тут залаяла Дамка, совсем рядом, разохотилась собака, во вкус вошла. Идти к ней не было никакого желания, но не бросать же, старается подруга – грех обижать. Перевозбуждение – плохой помощник. Когда целился, чувствовал, что промажет. И промазал. Попал только с третьего раза. Такого с ним и в детстве не случалось.

Набегался за день, разбираться с гостем было уже поздновато, и непонятно еще – куда уведет след. Вернулся на обжитое место. Посидел в любимом отцовском «кресле», пытался обмозговать, как вести себя с незваным соседом. А чего думать, если не знаешь, кто и зачем – надо утром идти знакомиться, а там видно будет.

Чужая свежесрубленная избушка стояла на их участке, чуть не доходя до большого ручья, по которому считалась граница. Еще на подходе выскочил рыжий пес и кинулся на Дамку. Чувствуя себя хозяином, прыгал нахраписто, но Дамка не отступала. Избушка была небольшая, но аккуратная. Лабаза пока не стояло и дрова не заготовлены – видимо, не успел. Увидев дымок над трубой, понял, что ждать не придется. Надеялся, что до стрельбы не дойдет, но ружье на всякий случай зарядил. Услышав собачью грызню, вышел мужичок лет сорока, невысокий, но крепенький. Смотрел удивленно, явно не ждал.

– А ты кто?

– Сосед.

– Ну, проходи. Чай будешь?

– Буду, – согласился, потому как с чаем разговаривать спокойнее.

Чайник стоял на краю печки и еще подпаривал. Мужик взял чистую кружку. Налил наполовину чуть ли не чифира и придвинул банку с песком.

– Сласти по вкусу.

От сахара он отказался. Чай был слишком горячий.

– Сосед, говоришь? Что-то я тебя раньше не видел, – спросил без намека на подозрение, скорее из любопытства.

– Из армии недавно вернулся. А ты в курсе, что построился на чужом участке?

– Почему на чужом? У меня разрешение имеется. Охотовед приезжал и выписал. Справка с печатью дома лежит, могу предъявить, – оправдывался мужик.

– Да мало ли что твой охотовед с пьяни напишет. Вся деревня знает, что мы здесь тыщу лет охотимся. И дед мой, и папка.

– Так это твой, значит, с девкой в бане угорел? – И уже с нагловатой уверенностью стал объяснять: – Вот видишь, все по закону, потому охотовед и выписал справку. Батьке-то участок уже без надобности.

Мужику, видимо, понравилась собственная рассудительность, и он примиряюще улыбнулся. Но улыбка получилась какая-то гаденькая. Захотелось врезать в улыбающуюся рожу, но сдержался. Отодвинул чай. Встал и выложил:

– Раз уж так получилось, до конца сезона промышляй, а на следующий год проси своего охотоведа, чтобы он тебе другой участок выделил.

– Я на твои путики не полезу. Только по своему.

– Будем считать, что договорились. Но я предупредил.

Когда вышли на улицу, Дамка игриво обнюхивала чужого рыжего.

– Видишь, – сказал мужик, – собаки помирились, надеюсь, и мы поладим.

Незваный сосед не наглел. Следы иногда пересекались, но как без этого на охоте. Раздражало, но, коли договорились, терпел.

Надеялся, что человек понял. Но на следующую осень к нему подошел отец Галки и обрадовал:

– Слышь, Никола, а твой-то снова завозится. Вчера утром видел его лодку. Не понимат по-людски.

Дядя Миша не советовал, что надо делать, знал, что обойдется без подсказки.

Дождался дождливого дня и отправился к чужой избушке. Наколол мелкой лучины и разжег три костерка. Два – по углам и один возле стола. Потом выбил окно и распахнул дверь. Огонь лениво лизал стены, и он пожалел, что не прихватил бензина – было бы без лишних переживаний. Когда пламя стало вырываться в дверь, бросил в него окурок и зашагал к лодке, уверенный, что в дождливый день тайга не загорится. На душе – гадко, словно в дерьмо вляпался. Избушку было жалко, но не мужика – сам виноват.

* * *

Случай, который постоянно вспоминал, когда что-то не ладилось и начинало казаться, что невезуха не собирается уходить.

Совсем челяденком был. Училка пришла к отцу и пожаловалась, что Коля прогуливает уроки, не делает домашние задания, и, если не исправится, придется оставлять на второй год. Отец был выпивши и понял, что училка учуяла запах, застыдился и, как только она ушла, зажал его между коленей и отходил ремнем, приговаривая: «Если оставят, выпишу еще одну порцию, с двойной добавкой». Не плакал, не обещал, но сумел вырваться и убежал на берег. Хотел заночевать в лодке, простудиться и заболеть, но сидеть без дела не умел. В лодке нашлась удочка и банка с остатками червей. Закинул, ни на что не надеясь. Пока шарил глазами по воде, высматривая пробочный поплавок, удилище резко дернулось в руке и хвост его согнулся в дугу. Откуда на мели крупная рыба?! Кроме пескарей и ельчиков на этом месте никто не клевал. Неужели шальной налим заблудился на мелководье? Чтобы не упустить добычу, он выбрался из лодки и вытащил рыбину на плоский берег. А когда понял, что поймал не налима, а настоящего ленка, побежал домой хвастаться отцу, забыв про недавнюю порку.

Почти так же получилось и с женитьбой. Не ждал, не гадал.

Верка чуть ли не за полгода стала требовать, чтобы он пришел на их выпускной вечер. Обязательно в костюме и при галстуке. Пообещал, чтобы отвязалась. И на галстук согласился – как откажешь младшей сестренке? Платья для «первого бала» шила Галка и себе, и ей. Примерки и подгонки затянулись до последнего дня. Когда оставалось до выхода меньше часа, его в очередной раз выгнали на улицу. Возле калитки прогуливался дядя Миша, уже при орденах и медалях, тоже маялся в ожидании.

– А ну-ка, паря, загляни ко мне, кое-что покажу. – А что он мог показать, кроме бутылки? Завел в стайку, достал стаканы и чашку с солеными огурцами. – У меня самогонка лучшая в деревне. Я два раза не ленюсь перегонять, потом молоком чищу, потом на травках, корешках настаиваю, но главный секрет в змеевике, мне его в городе из особой нержавеющей стали выгнули, марка где-то дома на бумажке записана, большого осетра отдал. А раньше, когда знакомых в городе не имелось, стволом от старой берданки пользовался, клал в корыто со льдом, и капало, но качество, конечно, не то.

– Серьезно, что ли, стволом?

– Какие могут быть шутки, у бабки моей спроси, токо она, поди, не помнит. А дефки-то наши какой переполох устроили. Взрослые уже, невесты. Ну, давай по чуть-чуть, чтобы силы на праздник сэкономить.

Но экономить не получилось. Возле клуба заманили за угол знакомые парни. К началу танцев был уже навеселе.

Верка, держа подругу за руку, подошла к нему и заявила:

– Сейчас будешь танцевать со мной. Хочу, чтобы видели, какой у меня красивый кавалер. Смотрели и завидовали.

– Так все знают, что я твой брат.

– Кто-то и не знает. Наши девчонки говорят, что ты похож на артиста Киндинова.

– Из какого кина?

– «Романс о влюбленных».

– Да брось ты, совсем не похож.

– Со стороны виднее. А как тебе наши платья?

– Красивые. Сразу и не поймешь, что самодельные.

– Галка молодец. Только пока шила, мы два раза в усмерть переругались. Но она отходчивая. Значит, первый танец со мной, а потом с ней. Пусть и она похвастается.

– У вас что, своих ребят нет? – засмеялся он.

– Хватает, но ты лучше.

Галке достался медленный танец. Она была чуть ли не на голову ниже его. Ее волосы щекотали ноздри. Оба молчали. Чужая пара задела их, и Галку качнуло к нему на грудь. Нечаянно прильнув к нему, девчонка не спешила отстраниться. Пока меняли пластинку, она стояла рядом, пришлось приглашать на следующий танец. После третьего танца подряд запросился на перекур. Возле клуба толклось много народу, в основном леспромхозовские – парни в джинсах, девицы в кримпленовых платьях. Поискал взглядом знакомых. Вернее – знакомую, Марину из бухгалтерии. Полгода назад он впервые переночевал у нее, а до этого месяца два обхаживал. Высокая, с длинными черными волосами и крутыми бедрами, могла зазывающе улыбнуться, но за любую попытку дотронуться била по рукам. Дразнила, а близко не подпускала. Только после сезона сама подошла и спросила, как поохотился.

– Нормально добыл, больше, чем в прошлом году.

– Так подарил бы девушке на шапку.

– Думаешь, пожалею?

– Кто тебя знает, обещать все горазды.

Подарил, и оставила на ночь. Удивился, что вышло так просто, даже осадок нехороший в душе остался. Говорила, что недавно исполнилось двадцать четыре года, но замуж пока не собиралась – не за кого здесь выходить. Мечтала уехать в город. О любви не заговаривала, но обнимала жарко.

Договорились встретиться на танцах, но она почему-то задерживалась. Выкурил пару сигарет, поговорил со знакомым парнем и уже направился в клуб, но все-таки высмотрел Марину. Близкие отношения она велела не выказывать, поэтому махнул рукой и свернул в тень дерева. Она подошла сразу и, уклонившись от поцелуя, предупредила, что ждет подругу. Договорились встретиться после того, как он проводит сестру. Но до клуба снова не дошел. Наперерез ему выдвинулись трое леспромхозовских парней.

– Эй ты, дай закурить.

Ребята были пьяные, и он сразу понял, что миром дело не кончится. Не хотелось портить вечер, и он протянул пачку.

– А чего ты «Приму» куришь, на хорошие сигареты денег жалко?

– Привык.

– А со шмарами нашими тоже привык шушукаться?

Надеялся разойтись мирно, так вынудили. А если от драки не отговориться, надежнее начинать первым. Ударил самого наглого. Хлестко врезал. Парень крутанулся волчком и встал на четвереньки. И тут же получил сам откуда-то сбоку. Прилетело в нос. От нового удара сумел уклониться и успел точно ответить. Выжидал следующего. Но тот, который поднялся с четверенек, закричал:

– К нему на помощь бегут, рвем отсюда.

Никто на помощь не бежал. Померещилось дураку или понял, что не на того нарвались. Верхнюю губу саднило. Провел рукой под носом и увидел кровь.

Девчонок встретил, когда шел умываться.

– У тебя лицо в крови, – перепугалась Галка, – ой, и рубашка, и галстук.

– Кто это тебя? – спросила сестра.

– Шпана леспромхозовская прицепилась. Только не они меня, а я их.

– С кем же мы танцевать будем?

– Ладно, Вер, не капризничай, иди танцуй, а я твоего брата в порядок приведу.

Возвращаться домой и пугать маму окровавленной мордой не хотелось, и он повернул к реке, чтобы умыться.

– А те, с которыми дрался, их трое было?

– Трое. А ты откуда знаешь?

– Один с черными усиками?

– Точно, с усиками. Самый наглый.

– Они к нам приставали, усатый меня по заду хлопнул. Ты из-за нас подрался?

Не признаваться же, из-за кого вышел сыр-бор, а врать язык не поворачивался, и он утвердительно кивнул.

Какая сила тянула его на реку, он понял только после того, как умылся. Освежил голову и вспомнил, что в береговой избушке у него заныкана бутылка. Предложил Галке продолжить выпускной на другом берегу. Согласилась она радостно, а в лодке притихла, сидела молча, но он не обратил внимания. Мотор лежал дома, шел на веслах, лодку сильно сносило, а хотелось подогнать прямо к избушке, поэтому греб без роздыху. Ткнувшись в береговой песок, выскочил из лодки, чтобы вытащить ее подальше. Но Галка поспешила встать, и когда он в очередной раз поддернул, она взмахнула руками и упала в воду. Плашмя. В красивом белом платье. У него сорвался матерок. Подбежал к девчонке, но она уже встала и вылавливала на дне слетевшие туфли. Он ожидал истеричных слез и обвинений, но Галка рассмеялась:

– Прости дуру, не устояла.

– Это я виноват, дернул, а не посмотрел, что ты поднялась.

– Хотела, чтобы тебе легче было вытаскивать лодку.

– Пошли сушиться. Придется и тебе самогонки принять, от простуды.

– А чё я, не пробовала, чё ли! С Веркой отлили у папки, а в бутылку воды добавили, чтобы он не заметил.

– Не бойся, не продам. Бежим в избушку, печку затоплю. – Затолкал весь запас бересты и лучины. Оглянулся на Галку, девчонка стояла, обхватив себя обеими руками, ее трясло. – Мокрое скидывай, в мою рубаху оденешься.

Он вышел на улицу. В ботинках чавкала вода. Надо было переобуваться. Озверевшие комары лезли в глаза и уши. Переждав минут пять, постучал в дверь. Галка не ответила. Чуя неладное, резко вошел. Аккуратно развешанное платье белело на вешалах. Галка, не успевшая надеть рубаху, стояла спиной к печке, грелась. Он попятился к двери, но она поймала его за руку. Грудь и живот у нее были холодными, а спина под его ладонями горячая.

И не смог удержаться. Когда понял, что он у нее первый, мелькнул испуг, но Галка так доверчиво прижималась к нему, что страх перед утренними объяснениями не отогнал желание обнять ее как можно крепче.

День назад она была для него обыкновенной соседской девчонкой, на которую почти не обращал внимания, а утром, глядя, как она, одетая в его старую рубаху, разливает по кружкам чай, сказал:

– Давай поженимся. – И удивился, что она восприняла предложение как должное.

В лодке ее потянуло на песни, и не какие-то молодежные, а старинные – «Из-за острова на стрежень», «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал»… Не удержался и стал подпевать, там, где знал слова.

На берегу она встала перед ним и, заглядывая в глаза, спросила:

– Ты понял, что я специально в воду упала?

– Правда, чё ли?

– Не хотела признаваться, но нельзя начинать с обмана, ты же со мной по-честному.

– И платье не пожалела?

– А чё его жалеть, другое сошью.

* * *

Слухи о затоплении появились еще до армии. Потом Верка с Галкой делились новостями. Писали, что начали строить поселок для строителей новой ГЭС и дорога к нему проходит мимо деревни. В их магазине скопились полные стеллажи консервов. Зачем деревенскому народу тушенка, если у них настоящего мяса хватает? Или кальмары какие-то, на них смотреть противно, тем более – кушать. Не говоря уже про морскую капусту и мидии. И все это залежалое добро заезжая шоферня за неделю с полок смела. Но он не воспринимал сплетни всерьез – надо же девчонкам о чем-то писать солдату. Когда вернулся домой, взрослые мужики подтвердили, что деревню действительно собираются затопить, только непонятно когда, мало ли что на верху планируют – сегодня одно, завтра другое. И все-таки те, кого в деревне ничего не держало – ни тайга, ни хозяйство – воспользовались случаем и стали перебираться ближе к городу. Рядом с Красноярском построили завод автоприцепов и при нем большой поселок Сосновоборск. Матери Юлии дали в нем однокомнатную квартиру со всеми удобствами, так она с радостью переехала. Дядя Миша был уверен, что Овчинников знакомства свои подключил. Парень его с учительской дочкой в университет поступили и пожениться собрались, вот он и подсуетился, чтобы мать за молодыми доглядывала. Он и себе переселенческую квартиру устроил, только уезжать не торопился, не хотел заработки терять.

Еще до смерти отца дядя Миша уговорил его встать в очередь на кооперативную квартиру – напишем, мол, на всякий случай, а там видно будет, отказаться никогда не поздно, не оштрафуют, поди. Тот сгоряча послал его, заявив, что уезжать не собирается: «Чё я в этом городе буду делать, тухлую убоину жрать да глаза телевизором портить?» Но дядя Миша не успокоился, зашел с тылу, переговорил с матерью, и та предъявила свои резоны, напомнила, что Верка скоро подрастет, учиться в город уедет, а там, глядишь, и замуж выйдет. И совсем добила обвинением, что он, куркуль, денег для дочки жалеет. Сдался мужик. Подали заявление и успокоились, очередь-то длинная, а крыша над головой не течет и подворье обустроено.

Другая очередь его волновала, очередь на машину. С армии заболел.

Заработки в леспромхозе были хорошие, и удача в тайге не обижала, особенно после того как женился. Он даже подшучивал над Галкой, уж не знает ли она какого волшебного слова. Молодая жена поднимала над головой годовалую дочку.

– Это Анютка знает. Ну-ка, скажи папке волшебное слово.

– Кака.

– Деда Миша научил, старый безобразник.

– Значит, правильно научил, коли фарт идет.

На охоте фартило, а с очередью – не очень. Закусило, как шест в речном пороге. Дергаешь, а он ни в какую. Подводные каменные челюсти не разожмешь, намертво держат. Поток гонит вперед, а ты крутишься на месте. Бросить шест – страшно, неизвестно, что впереди, понимаешь, что надо сдать назад, а теченье – не позволяет. По правилам талоны выдавались передовикам производства. С этого боку к нему было не подкопаться – второй год на Доске почета красовался, в черном костюме и модном цветастом галстуке, который Галка сшила. Не помогло. Машина ушла к какой-то тетке из профкома, которая, по слухам, сразу же переоформила ее на зятя.

– Ей нужнее, – рассудил отец Галки, – они в город намылились. Тебе-то на кой? Куда на ней ездить будешь? Из одного конца деревни в другой? Даже до леспромхоза не доберешься, если погода испортится.

Тесть был прав. Он и сам понимал, что нужды в машине не было. Но хотелось. Чем наглее задвигали, тем сильнее хотелось.

И все-таки дождался. Но когда прилетел в Красноярск, обрадовали, что машины подорожали и надо отстегивать еще тысячу. При этом очень обходительно предупредили – если он не согласен, имеет полное право отказаться от машины.

Прокатился по деревне, распугал собак и поставил в ограде. Накрыл брезентовой попоной и больше месяца не выгонял. Но, возвращаясь с работы, всегда останавливался полюбоваться. Собственная машина.

* * *

Разговоры о закрытии леспромхоза тянулись долго, а закрыли быстро. Если точнее, сменили вывеску: лес как валили, так и продолжали валить, но уже силами заключенных. Из леспромхозовских оставили только тех, кто обслуживал дизельную, крановщиков и главных специалистов, остальным дали полный расчет и полную свободу. Куда податься с этой свободой, каждый искал сам, только выбор не утешал разнообразием.

На первое время нашлось место у токарного станка – спасибо армейскому другу, которого потом еще не раз придется благодарить. Но надо было что-то решать. Размеренная жизнь в деревне оживилась, но не в лучшую сторону. Мужики посадили лодки на цепи с замками. Раньше-то даже бензин в баках оставляли, чтобы утром не тратить время, а теперь тащили в стайки не только моторы, но и весла. Бабы, чтобы сходить по грибы или по ягоды, сбивались в кучки и в лесу сильно не разбредались.

Дядя Миша, не думая о крутых переменах, нечаянно оказался провидцем. Но коварные сюрпризы от кооператива выплывали один за другим. Когда подавали заявления, пришлось прилагать липовые справки, что у них нет собственного жилья: будто бы и отец, и дядя Миша продали свои дома родственникам. В деревне любую справку получить нетрудно. Выдали, выпили и забыли. И вдруг председателю колхоза позвонили из города и попросили подтвердить, проживают ли такие-то в деревне. Он даже удивился, куда, мол, они денутся! Тогда его спросили:

– А у кого они проживают, в чьих домах?

– В своих, – ляпнул председатель, не подумав.

И только после этого вспомнил, что сам подписывал справку о продаже. Понял, что их могут выкинуть из очереди, и побежал к дяде Мише. Мужики запаниковали. Открыли бутылку. Громче всех причитал председатель. Боялся выговора по партийной линии. Всех удивила Галка, самая молоденькая и неискушенная в их компании. Отобрала бутылку и четко растолковала, что делать. Приказала подниматься и шагать в контору. Рабочий день уже кончился, но ключи-то у председателя при себе. Надо найти амбарную книгу, расшнуровать ее и вставить страницы с актами о купле и продаже, помеченные нужными числами и заверенные печатями. Галка оставила Анютку на бабушкин догляд, а сама пошла с мужиками, чтобы они ничего не напутали и не оставили следов.

Отдала выпивку только после того, как вернулись домой. Понимала, что им надо отдышаться после переполоха, и сама с ними полрюмки выпила. На другой день председатель позвонил в район и доложил, что виноват, напутал. Но когда внимательно пересмотрел документы, обнаружил, что дома действительно проданы, и копии расписок в получении денег имеются. Потом рассказывал, как на него матерились, кричали, что передали очередь другим людям и вступительные взносы уже взяли.

– Ну, про взносы, допустим, они сочинили, а что новых покупателей нашли, не сомневаюсь, – закончил рассказ председатель и кивнул дяде Мише на подпол.

* * *

Посадив стариков и Галку с Анюткой в самолет, остался ждать баржу, чтобы загрузить весь домашний скарб. Вроде и не жадничал, когда сортировал, что оставить себе и что раздать знакомым, но куча получилась внушительная. Глянул на нее и задумался – как рассовать все барахло в городской квартире, где ни стайки, ни амбара, ни летней кухни. Откинул полог, укрывающий «москвича», потрепал его по крыше, словно коня по холке и, как бы отвечая на шуточки тестя, подумал, что в городе машина не застоится, хватит ей работы, и запчасти, если приспичит, найти проще.

Баржа, хоть и по течению, но ползла медленно. Фарватер лежал рядом с берегом. Привычные места не пролетали мимо, как перед окнами поезда, а тихо наплывали и стояли перед глазами. Их береговая избушка пряталась в кустарнике, но эти родные кусты были настолько знакомы, что он узнал бы их, даже если бы они переселились в другую тайгу. Ему даже показалось, что сумел высмотреть сквозь ветки угол избушки. Вспомнил, как нес туда Галку в мокром платье, как пела она в лодке: «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал». Подумал, как добрались они до города – наказывал ей не экономить и взять в аэропорту такси, а если старики будут уговаривать ехать в автобусе, не слушать их. Как доехали? За поворотом выполз валун, рядом с которым он столько раз вытаскивал лодку на берег и уходил к базовой избушке. За валуном показался высокий пень с ободранной берестой. Когда отец первый раз взял его на серьезную охоту, береста еще оставалась.

Поселок гидростроителей увидел издалека. Ровные ряды новых духэтажных домов, еще не облепленных подсобными постройками. Его поразила безлюдность – ладно, взрослые, они не успели вернуться с работы, но где попрятались ребятишки, сколько ни вглядывался, не заметил. Смотрел на поселок – сначала наплывающий, потом отплывающий – и ничего не шевельнулось в душе. Ни горечи, ни обиды, ни зависти к людям, которые приехали на новое место, приехали с большими надеждами, что здесь им наконец-то обязательно повезет и кому-то наверняка заживется лучше.

Они приехали, а он уезжал. Никакие большие надежды ему не грезились, но и страха не было. А чего бояться – молодой, здоровый, он не сомневался, что обязательно выплывет, деваться-то все равно некуда. Успокаивал себя – а кому легко?

Поселок скрылся за очередным поворотом, и вместе с ним перестали донимать воспоминания о деревне, отпустили до времени. Вдоль берега зеленела привычная глазу тайга, но уже чужая. «Надо думать о новой жизни», – в который раз подбадривал себя. На его памяти переселились в город не меньше десятка знакомых. И прижились, прилично зарабатывают, на курорты ездят, детишек в кружки и спортивные секции водят. У Сереги Мамаева дочка мастером спорта по акробатике стала. За границу на соревнования возят. С подарками оттуда возвращается. А его Анютка чем хуже – на фигурное катание можно отдать, а потом вся страна будет любоваться ею по телевизору. И к сеструхе поближе. Недавно Галка получила от нее письмо, и та, по секрету, похвасталась, что после училища вышла замуж за доктора. Он невысокого роста, но добрый и врач хороший. Работают в одной больнице. Не расписались, но живет в его квартире. И, главное, ждут ребенка. Просила пока не говорить матери, потому что непонятно, как она отнесется, что живет без регистрации. А мать так и не оправилась, по-прежнему не выходила за ограду. Даже на свадьбу к нему не пошла, единственный раз улыбнулась, когда Галка внучку к ней принесла. Вот он и подумал, что, может быть, в городе, где никто не знает о ее позоре, она воспрянет. Не очень верил в такую перемену, но надежда появилась.

Баржа шла только в светлое время, а по ночам стояла. Перед остановкой его окликнул рулевой с буксира, белобрысый парень, чем-то похожий на его армейского дружка Леху, и пригласил к себе в рубку на уху. Дорога предстояла долгая, мало ли что может случиться, так что с командой лучше дружить, чем ссориться, да и флотские разговоры хотелось послушать, народ-то бывалый, побольше его успели повидать. Ходить в гости с пустыми руками было не в его характере. Дядя Миша, упаковывая баулы и мешки для погрузки на баржу, рассовал все запасы самогонки по мягким углам, чтобы не побились, но для знакомства брать самогонку не решился – кто их знает, этих городских, вдруг побрезгуют. Достал магазинную из своих запасов. Удивить его ухой было трудно, однако флотские рыбу не экономили. В юшке из окуней плавали добрые лафтаки щучины.

Белобрысого звали Кешей. На Енисей он попал после речного училища, а служил на Тихом океане. Слушать его было – не переслушать. Осмелев, попросил порулить, и Кеша не испугался, доверил. Очень хотелось посмотреть Казачинский порог, историй о котором наслушался от новых знакомых. Но проспал. Когда стал пенять – почему не разбудили, Кеша успокоил – на Ангаре пороги не слабее.

В порту Кеша поймал знакомого шофера и помог не только загрузиться, но и до дома проводил. Вещи были распакованы не полностью, но плита работала, и кастрюля с горячими щами была очень ко времени. Щами тоже хорошо закусывать.

Очень хотелось что-нибудь подарить Кеше, но как разобраться в груде вещей, сваленных в кучи? Не совать же бутылку, как случайному грузчику. Вспомнил, что любимый нож лежит в кармане рюкзака. Жалко было расставаться, но подарок и должен быть дорогим – для себя, а не «на, боже, что нам не гоже». Кеша отказывался, но он настоял.

Пока они с Кешей выпивали, Галка сбегала к автомату и позвонила Верке. Беременная сестрица приехала с мужем на такси. Охи, ахи, обнимахи. Мать подошла к ней и ласково погладила живот.

– Когда родишь, возьмешь водицца.

– А кому же еще, если не тебе. – И, посмотрев на мужа, сказала: – Эдик будет очень благодарен.

Муж был одного роста с Веркой, сразу бросалось в глаза, что русская кровь разбавлена хакасской. Худенький, но с широкой крепкой ладонью. От рюмки отказался, объяснил, что у него ночное дежурство. Пообещал, что выпить за знакомство и за рождение племянника они успеют, и не раз. Держался ровно, не корчил из себя ученого, но и не заискивал, не старался понравиться с порога. А понравился. Особенно теще.

– Очень хорошего мужа нашла, – сказала мать, когда они ушли, – шшупленький, по дефкам бегать не будет.

Помог все-таки переезд. Когда мать окончательно переехала к Верке, сестра забежала в гости и поделилась переменами.

– Ожила бабушка без деревни, будто помолодела. Подруг во дворе нашла. Интересы к жизни появились, но уже новые, городские. Я к лавочке подошла, где она по вечерам со своими бабулями судачит. Послушала, а они, оказывается, съезд обсуждают. Спорят чуть ли не до скандалов. Одной подруге Собчак нравится, а мама его терпеть не может, у нее академик Сахаров больше доверия вызывает. Домой возвращается, с Эдиком беседу заводит. Тот с ней на полном серьезе, он и с пациентами высокомерия не позволяет. Если что спросит – растолкует, кто из депутатов перестроился вовремя, а кто свои принципы отстаивает. В «Санта-Барбаре» он, конечно, не советчик, бабушка в ней лучше разбирается, но Эдик все равно слушает внимательно. А я заметила, что маме не нравятся те герои, которые напоминают отца, красивые, самоуверенные. Сказала Эдику, и он согласился. И ты уж не обижайся, Но ты ей тоже папку напоминаешь, потому она и замкнута с тобой.

Странно было слышать такие рассуждения от младшей сестренки. Живя с умным мужем, и сама вроде как повзрослела. Может быть, она и права. Но соглашаться с ней не хотелось.

* * *

Переезд занятие хлопотное – пока с документами вошкался, пока на барже телепался, пока деревенское барахло по закуткам распихивал… Заглянул в трудовую и за голову схватился – после увольнения прошло двадцать пять дней. На раскачку оставалось меньше недели. Для сохранения непрерывного стажа надо было срочно устраиваться на работу. Это в деревне всегда можно было договориться, чтобы оформили задним числом, а в чужом городе никто с ним цацкаться не станет. Дом достался на окраине города. Через дорогу стоял глухой заводской забор. Дошел до проходной, а там турникет и толстая некрасивая баба в будке. Догадывался, что существует отдел кадров, где ему все растолкуют, но посмотрел на вахтершу с брезгливо отвисшей нижней губой и подумал, что кадровичка может оказаться еще злее. Намного полезнее переговорить с работягами напрямую. Пока огибал забор, видел пару тополей с ветками, нависающими над территорией, да и заборчик, хоть и бетонный, но в его рост. Вернулся к тополям и без лишней волокиты оказался на заводе. Нашел механический цех. Разговаривать с народом проще и полезнее, чем с начальством, ему врать никакого резона. Заработками недовольны всегда, но успокоили, что на соседних заводах приблизительно так же. Постоял возле токарей и решил, что не опозорится – можно смело идти к мастеру.

– А где на токаря учился?

– В армии, в стройбате служил.

– Армейская выучка – это хорошо, а деревенская практика развивает смекалку и делает универсалом. Давай пропуск подпишу, и можешь устраиваться.

– Да я без пропуска.

– А как ты прошмыгнул?

– Через забор перелез, – сознался и тут же пожалел: напогляд вроде и добрый мужик, но все-таки начальник.

– Партизанщины не хватало. Подсудное дело, чтобы знал, но мне, в общем-то, фрезеровшик нужен, не пробовал?

– Нет, но если Родина прикажет, могу попробовать. Если пару деталей запорю, надеюсь, не посадите?

– Обязательно, лет на пять, с конфискацией. Только не думай, что я такой добренький. Пить будешь – выгоню.

Понимал, что мастер доверяет, а при доверии работать легче, особенно учиться. Встал к фрезерному станку. Не без подсказок и не сразу, и без брака не обошлось. Даже штраф за испорченную деталь высчитали – тоже наука. Терпел. А куда денешься? Уже через год выполнял сложные заказы, а через два и «левые» прихватывал. Семью-то кормить надо.

Потом был краевой конкурс «Лучший по профессии».

– А почему бы и не выиграть? – засмеялся он, когда предложили принять участие. Для форсу сказал, но в победе почему-то не сомневался.

Работал под наблюдением нормировщицы с секундомером и двух конторских мужиков, оба в новенькой спецодежде, но при галстуках. Мастер тоже присутствовал, для моральной поддержки. Дело привычное, а вспотел. Нервничал, пока нормировщица не щелкнула секундомером. Комиссия забрала горячую деталь для замеров. Проверки и согласования тянулись долго. Делал вид, что забыл про конкурс, но все-таки ждал. Наконец-то мастер подошел после планерки, пожал руку и заявил, что с него армянский коньяк.

Почетные грамоты вручали в Доме культуры. В президиуме сидели ветераны, увешанные медалями, в основном юбилейными. Шестеро пожилых мужчин и одна женщина, рослая, с бородавкой на щеке. Приветственных слов было много, но запомнилась только она. Без призывов к новым рекордам, без воспоминаний, как трудились они в военные годы, не выходя из цехов, она лишь позавидовала молодым, что работают они на современных сверхскоростных станках. Когда подошел к ней получать грамоту, рассмотрел и грубое лицо в глубоких морщинах, и пучок белых волос вокруг бородавки. На лацкане пиджака тускнели всего две медали: «За трудовую доблесть» и «За трудовые заслуги». Всего две, но заработанные на войне, юбилейный «иконостас», в отличие от стариков, не надела. А наверняка имелся. И ему подумалось, что и женское счастье обошло ее.

При заполнении конкурсных документов выяснилось, что у него всего-навсего второй разряд. Выговорили мастеру. Пришлось заступаться, говорить, что сам отказывался, потому что платили с выработки. Сложность конкурсной детали вытягивала на шестой, но требовался экзамен по теории. Зубрить учебники не любил с детства, сошлись на пятом.

Вместе с грамотой выдали 50 (пятьдесят) рублей и право на личное клеймо. Это уже серьезнее, зарплата увеличивалась на десять процентов. Потом бухгалтерия посчитала, что рядовой работяга зарабатывает больше начальника цеха, и десять урезали до пяти. Но не успокоились. Если сначала проценты насчитывали на общий заработок, то по новому приказу стали платить от тарифа. По документам поправка почти незаметная, но для кармана весьма чувствительная. Ходить по профсоюзным придуркам, жаловаться и выяснять отношения – стыдно, особенно если все равно зарабатываешь больше других. Ворчал, конечно, но даже подумать не мог, что подкрадываются времена, когда станут задерживать зарплату. От соседей поползут слухи, что потихоньку свертывается производство, закрывают вспомогательные цеха.

А их завод закроют сразу.

* * *

Дело всегда можно найти – и дома, и в гараже оно само в глаза лезет и в руки просится. Вот только зарплату за него не платят. Деньги дома водились. Транжирой Галка не была, но и не скупердяйничала: и Анютку баловала, и с него отчета за каждую копейку не требовала, потому что была уверена, что мужик два раза в месяц принесет приличный заработок. Но когда регулярная подпитка прекратилась, в квартире стало как-то молчаливее, не замолкал только телевизор.

На прощание с родным заводом посидели с мужиками, выпили, пьянка получилась кособокая, со склочными воспоминаниями, двое даже поцапались, еле растащили. День отлежался, чтобы «выхлоп» выветрился, и поехал искать работу. Тряс перед кадровиками грамотой «Лучший по профессии», правом на личное клеймо, в ответ сочувственно кивали и уныло разводили руками – сокращение, своих ветеранов приходится увольнять. Ждал у проходных конца смены, чтобы поговорить с работягами. Ничего утешительного не услышал, кроме совета наведаться на «биржу». Объяснили, как туда добраться. Биржей называли улочку, на которую съезжались в поисках временной или одноразовой работы. Находилась она почти в центре города, рядом с речным вокзалом.

Не думал он, что придется изведать подобное. Мужики с унылыми лицами стояли по обе стороны дороги в ожидании удачи. Когда подъезжали машины «хозяев», кто-то из безработных резво подбегал, чтобы первым успеть предложить себя, потом, опустив голову, брел на свое место. Но суетливых было немного. Основная масса вроде бы как и не жаждала найти работу, а пришли, чтобы не маяться дома и отчитаться перед женами и тещами. Аккуратно одетый мужичок прогуливался вдоль переулка с табличкой на шее. На табличке ровными буквами было написано: «ЭЛЕКТРИК» и стоял восклицательный знак. Чаще всего требовались грузчики, и уставшие ждать соглашались. Возле него остановилась красная иномарка. Моложавая женщина, зависая над пассажирским сидением, выглянула в окно.

– Картошку на даче выкопаешь?

Первое, что бросилось в глаза – грудь, просящаяся наружу из глубокого выреза кофты. Подумалось: а не надеется ли дамочка рассчитаться натурой?

– Мне нужна мужицкая работа.

– Я могу и мужицкую предложить, – засмеялась она и медленно тронулась дальше, а метров через десять все-таки посадила работника.

На этих двоих он сразу обратил внимание: слишком придирчиво разглядывали строй желающих им понравиться. Один сухопарый, в джинсовом костюме, другой – тяжелый, с медвежьей походкой, одетый в камуфляжные штаны и такую же майку, легковатую для осени, заросший густой черной щетиной. Сухопарый скользнул по нему взглядом, но не остановился. Никого не высмотрев, повернули назад, и небритый крикнул:

– Нам нужен опытный тракторист.

Он оказался единственным.

– Где пахал? – спросил сухопарый.

– В леспромхозе.

– В самый раз. Только работа с выездом. – И, предвидя логичный вопрос, уточнил: – Около ста километров.

– Надолго?

– Как работать будешь, если не сачковать, за пару недель управитесь. День на сборы хватит?

– Попробую.

– Придется постараться. Сроки поджимают. Завтра в восемь подъезжай к автовокзалу, Михал Иваныч тебя заберет. Кстати, «Михал Иваныч» не только имя, но и погоняло. Жить будете в балке, кормежка за свой счет. Ящик тушенки, чтобы не искать, даю авансом. Крупу и макароны бери с запасом, мало ли что случится, вдруг дожди пойдут?

– Можете не объяснять, я по месяцу в тайге промышлял.

– Тем лучше, только учти, что бегать за рябчиками времени не будет.

– И сколько заработаю?

– Хорошо заработаешь. За две недели больше чем за два месяца на алюминиевом. А понравишься Михал Иванычу, и на следующую шабашку выдернем. Адресок продиктуй и телефончик, если имеется. – Он раскрыл папку. – Главное чуть не забыл: не вздумай брать водку, Михал Иваныч алкашей не любит. Верно говорю, Михал Иваныч?

– По существу.

Галка чувствовала, как мается он без работы, поэтому обрадовалась новости:

– В тайге поживешь, молодость вспомнишь.

– Да с удовольствием. Всяко лучше, чем на алюминиевом. Да и не возьмут меня туда, там очередь на каждое место, а здесь обещали снова пригласить, если справлюсь.

– А чего бы ты не справился?

– И я про то, дело-то знакомое.

Галка сходила в магазин, принесла гречки, макарон и курицу, чтобы приготовить в дорогу. Когда собирала сумку, поставила в нее банку малосольных огурцов и полсетки молодой картошки – напарника домашним угостить. За ужином выставила бутылку отцовской самогонки.

– Только рюмочку, не дай бог, связчик учует. Высадит из машины и уволит, – засмеялся он.

– Правда чё ли?

– Не знаю, говорит, что трезвенник, но мне кажется, что врет или запойный.

– А я хотела положить для знакомства.

– Не стоит рисковать.

Когда приехал на автовокзал, Михал Иваныч был уже там. Курил, стоя у грязной «Нивы», одобрительно глянул на пузатую сумку и сам поставил на заднее сиденье.

– Теперь вижу, что бывалый человек. Прежний тракторист приезжал со сменной одеждой и запасом курева.

– Потому и расстались?

– Слабак оказался. Если бы даже не запил, все равно бы пришлось нового искать.

– За балком куда будем заезжать?

– Хватился. Пока ты вчера с бабой прощался, я и балок и трелевочник на место отогнал.

– Так позвал бы.

– Сам управился.

– А как твоего начальника зовут?

– Он не начальник. Он субподрядчик. Предприниматель. Находит заказчика и организует процесс. Мы валим лес в тайге и вытаскиваем к дороге, а другая бригада грузит и вывозит.

– Не маловато ли двух человек для валки?

– На двоих проще делить, чем на троих или четверых.

– А твой предприниматель, случаем, не кинет нас?

– Гарантировать в наше воровское время никто не может, но я с ним четвертую командировку, пока расплачивается честно. Сколько себе оставляет, не спрашивал. – А помолчав, добавил: – И тебе не советую.

– Ясно, что не меньше, чем нам.

– Так у него и работа рискованнее.

На дорогу от города потратили около двух часов. С асфальта свернули на грунтовку, потом ползли по лесной дороге, и около километра пришлось идти пешком, обходя глубокие лужи в разбитой колее. Балок и трелевочник стояли в кустах, с дороги их было не видно. Михал Иваныч открыл замок и вытащил из балка бензопилу «Урал» с присохшими опилками и бачок с бензином.

– Когда работал в леспромхозе, у нас были «Дружбы».

– Эта мощнее, но все равно тяжелая. Лучшего мы пока не заслужили. Так что переодевайся и, как говорил Никита Сергеевич Хрущев, обещающий, что мы будем жить при коммунизме, – «За работу, товарищи»!

– Может, перекусим перед трудовым подвигом?

– А у тебя есть готовое?

– Курица, жена в духовке запекла.

– Доставай, а я пока чаек соображу. Готовить будем на костерке, а то потом в балке не продохнешь.

Несмотря на медвежью громоздкость, Михал Иваныч двигался ловко и все делал аккуратно.

– А баба-то у тебя заботливая, вон какой тормозок сочинила.

– Так в деревне воспитывалась. Она и молоденькой картошечки положила, вечером сварю.

– Молодой картофан обожаю.

Выпили по кружке чаю, перекурили. Михал Иваныч поднялся, молча кивнул ему на трактор, а сам направился к пиле.

– Я тут осмотрелся, а делянку-то наш предприниматель выбрал не лучшую. И тонкомера полно, и коряжника.

– Есть такой анекдот: мальчик подходит к милиционеру, протягивает грецкий орех и говорит: «Дяденька милиционер, раскуси, пожалуйста». Милиционер раскусил, мальчик сказал спасибо, убежал, а через пять минут возвращается с другим орехом. Милиционер и его раскусил. А когда мальчик принес третий, говорит ему: «Что ты по одному таскаешь, неси все сразу». А мальчик отвечает, что на помойке они кучкой не лежат.

– А мальчик здесь при чем?

– И нам тоже приходится на помойках искать. Там, где на халяву или подешевле.

– Теперь понял – фирма «воруйлес».

– Теперь все воруют в меру возможностей, и Ельцин лозунг выдвинул: «Обогащайтесь кто как может». Только приехали мы сюда не философствовать, а мантулить.

Дело было несложное и знакомое с молодости. Цеплял тросом десяток шестиметровых баланов, залезал в трактор, тащил их на площадку, отцеплял и возвращался за новой порцией. Когда трудился в леспромхозе, без нужды из трактора не вылезал. Волохал трос и зацеплял баланы чокеровщик. А здесь все приходилось делать одному. Зацепил, залез в трактор, отвез, вылез из трактора, отцепил. И так – с утра до вечера день за днем. Хорошо, что с вальщиком повезло. Баланы после Михал Иваныча лежали ровно, без поперечин и углов. Коряжник он или пропускал, или брал из него по одному балану. Вершинник оставлял, так его и раньше бросали не только шабашники. Леспромхозовских вальщиков хватало часов на шесть, а он держался до восьми, случалось, и от девятого прихватывал. Хотелось предложить перекур, но самолюбие не позволяло. Вечером готовили ужин и сразу засыпали. Разговаривать Михал Иваныч не любил. Никола даже не знал, женат ли напарник и откуда родом.

Работы оставалось на два-три дня. Уже нестерпимо хотелось увидеть Галку с Анюткой – чувство, подзабытое за годы городской жизни, когда не отлучался из семьи. Как в молодости, в конце охотничьего сезона. Не видел своих какие-то две недели, а казалось, что целый год.

Дождь пришел не ко времени и не к настроению. Сначала брызгал мелкенький, и они продолжали работать, но быстро промокли и убежали сушиться в балок. Надеялись переждать, но он разошелся и не хотел останавливаться. Пришлось устраивать ранний ужин, после которого Михал Иваныч прилег отдохнуть и сразу же захрапел. Дождь лил всю ночь, а с утра припустился еще сильнее. Михал Иваныч, подобно своему таежному тезке, впал в спячку. В обед спустил ноги с лежака, открыл банку тушенки, запил холодной водой и снова завалился лицом к стенке.

В балке стало душно. Он приоткрыл дверь, но брызги залетали на пол. Пришлось мириться с духотой. Думал, что не заснет, однако усталость еще не выветрилась. Проснулся на рассвете. Дождя было не слышно. Михал Иваныч оставался в той же позе. Не надевая брюк, чтобы не мочить их о сырые кусты, сунул ноги в сапоги и пошел искать сушняк для костра. На лежавшей чуть в стороне от трактора спиленной верхушке сосны сидел бурундук и смотрел на него. Любопытный и доверчивый. Вспомнил, как в один из сезонов такой же полосатый сосед прижился возле его избушки на целый месяц. Подпускал к себе так близко, что при желании можно было поймать, но желания не возникало, боялся, что зверек испугается, а если не давать волю рукам, можно полюбоваться и даже поговорить. Он сделал шаг к нему, но бурундук спрыгнул с ветки и пропал из виду. В надежде снова увидеть полосатого сделал еще шаг. Наступил на мокрый ствол, нога поехала и провалилась между ветками. Его повело вбок, но удержался, не упал. Осмотрелся – бурундука не было. Стал освобождать ногу и почувствовал резкую боль. Наступать уже не мог. Прыгая на одной ноге, добрался до балка, но надо было как-то одолеть две ступеньки. Крикнул Михал Иванычу, тот не отозвался, спал. Присел на ступеньку, огляделся. На костровище лежала недогоревшая ветка, годная чтобы опереться, снова пришлось прыгать, каждый скачок отдавался болью. То, что у него перелом, а не вывих, он уже не сомневался. Пока добирался до топчана, о работе не думал, но стоило лечь, и в голову сразу же ударило – как быть дальше?

Михал Иваныч осмотрел ногу и с брезгливостью спросил:

– И какого ляда тебя туда понесло?

– Отлить вышел, – говорить о бурундуке не решился.

– Мог бы и с порога, – покачал головой, хмыкнул и снова покачал, словно прикидывая что-то в уме. – Подвел ты меня, паря, ты представляешь, сколько мне теперь одному кувыркаться: навали, потом залезай в трактор, таскай и снова вали. Ни в какие графики не лезет. А люди-то ждут.

Он все понимал и виновато соглашался:

– Подвел. Подвел и меня и себя. Процентов тридцать, считай, потерял. – Подумал и утвердил: – Верных тридцать процентов. Да и с тобой надо что-то делать. Сейчас вырублю тебе костыль, доковыляем до машины, вывезу тебя на трассу и лови попутку до города.

И возразить нечем, не тратить же на него рабочий день. Действительно, подвел. Хотя штрафной процент мог бы и снизить.

– Адрес напиши, или у тебя визитка при себе? – и хохотнул, довольный собственной шуткой.

– Откуда?!

– Да кто тебя знает, может, ты шпион.

– Так я предпринимателю твоему адрес давал.

– Пусть и у меня будет.

Чистой бумаги не нашлось, записал на обрывке газеты. Дал и адрес, и телефон. Михал Иваныч вложил бумажку в паспорт, потряс им перед его глазами и спрятал в карман.

– Как только расчет получим, сразу привезу. Но тридцать процентов, извини, сам виноват, подвел ты меня. И сегодня полдня теряю.

Свой адрес дал, а его – не попросил, подумал, коли честно предупредили о штрафе, остаток должны выплатить. Через десяток дней подползло беспокойство. Если даже Михал Иваныч будет работать в три раза медленнее, все равно должен закруглиться. Каждый звонок в дверь заставлял хватать костыль, но гостя с деньгами почему-то не было. Прождал еще неделю.

У Анютки появился ухажер, крепкий парнишка, играющий в регби. Жили в одном доме, Витек учился на два класса старше, и когда девчонка подросла, безжалостно отваживал всех ее воздыхателей. Характер у нее был дедовский, сначала ей не нравилась излишняя напористость, гнала парня, но постепенно обуздала и полностью подчинила себе. Витек был рад потакать любому ее капризу. И ей стало нравиться, что у нее в услужении не просто самый здоровый парень во дворе, но еще и спортсмен, который ездит по всей стране и привозит подарки, на зависть подругам.

Попросил дочь, чтобы привела жениха в гости. Витек пришел к обеду, но есть отказался, поскромничал.

– Ты машину водишь?

– Конечно, – обиделся парень.

– Не испугаешься без прав на моей свозить за город?

– Почему без прав, у меня есть права. И зачем на вашей, у меня своя во дворе стоит.

– Какая?

– Пока жига.

– Откуда?

– По доверенности, товарищ отдал, она ему не нужна. А куда ехать?

– Меньше сотни километров, но асфальт не до конца.

– Там, где лес воровали?

– С чего взял, что воровали?

– Я что, совсем наивный?!

– Когда сможешь?

– Да хоть сейчас.

Вел Витек уверенно, как опытный мужик. Доехали быстрее, чем с Михал Иванычем. Когда начались глубокие лужи, он велел остановиться. Ни трактора, ни бензопилы не было слышно. Стал вылезать из машины, но парень остановил:

– Ну, куда на костылях! Покурите, а я быстренько сбегаю, не заплутаю небось, дорога-то одна. – Он вышел из машины и достал бейсбольную биту.

– А это зачем?

– На всякий случай.

– Ты что, заранее запасся?

– Товарищ в багажнике возил, а я не стал выбрасывать, вещь денег стоит.

Ходил Витек, наверное, не очень долго, но пока ждал, извелся. Понимал, что надежды нет, а прислушивался, вдруг заработает трактор. Но в лесу было тихо, разве что ворона села на дерево и закаркала.

– Ну, чего привязалась? Как, как – хреново, вот тебе и «как».

Зря гонял парня.

– Ни балка, ни трактора, ни бревен – все увезли. Уехал цирк, – отчитался Витек, – только вот что я нашел там, где балок стоял. – И протянул пистолетную гильзу. – Случайно заметил, я даже поискал, нет ли трупешника. В бурелом, что вы наворочали, соваться не стал, чтобы ноги не поломать, но по краям посмотрел. У него пистолет был?

– Да я откуда знаю, – выматерился и как можно бодрее предложил: – Поехали домой, самогонку пить.

– Да я же крепкое не пью, только пиво. Может, на «биржу» заглянем?

– А толку?

– На всякий случай.

Заглянули – бесполезно. Потом заезжали и караулили с утра до обеда.

Пропали денежки.

– Вот тебе и тридцать процентов. Лихо успокоил и обнадежил.

Но Витька зацепило. Спортивный азарт взыграл. Попросил описать внешность жуликов, чтобы съездить еще раз. Михал Иваныча обрисовать легко, такого и в толпе не перепутаешь. А предприниматель – ну, в джинсовом костюме, сухопарый, среднего роста – да мало ли таких? Три дня отдежурил на «бирже», Михал Иваныч не объявился.

– Не все потеряно. Пацанам, у которых есть знакомые среди торгующих лесом, передам приметы. Если найдут, они не только штрафные проценты спишут, в двойном размере заплатят. Но откуда эта гильза? Что хочешь, то и думай.

Слушал и удивлялся, откуда у парня такая хватка? Неужели будущий зятек из тех крепких ребят в спортивных костюмах? И догадывается ли об этом Анютка?

* * *

Искать работу на костылях – занятие бесполезное. Спустился во двор поиграть в карты. Компания была постоянная. Удивились, почему долго не показывался, а чего удивляться, если человек на костылях?

– Теперь тебе, хромому, прямая дорога в сапожники, – пошутил Сашка Сорокин, забулдыга из их подъезда.

Сашка работал в обувной артели, но пил, и его постоянно выгоняли оттуда, а потом звали назад. Видимо, мастером был действительно неплохим, сам-то он считал, что равных ему – два-три человека во всем городе, самое большое – пять.

– А что, у меня дедушка сапожничал, кое-чему научил. Чирки могу сшить.

– Чирки? Что за модель и почему я не слышал о ней?

– Деревенская обутка, кстати, очень удобная и практичная.

– Чирки – это, конечно, высший пилотаж. После них сшить дамские сапоги – раз плюнуть.

– Дамские сапоги – не пробовал. А ты научи, авось и получится.

– Ну, наглец. Ты хоть представляешь, сколько материала надо извести, чтобы научиться? А кожа нынче дорогая. Хром еще дороже.

– Да и сапоги недешевые. И нет их в магазинах, только на барахолке. У моих девчонок совсем разбитые. Галкины, ладно, сам подлатал, а дочку в латаных не отправишь, невеста уже.

– Сам, говоришь, подлатал? А ну-ка, покажи.

– Что я тебе – на костыле побегу за сапогами? Приходи, если покритиковать хочется, дома покажу.

И Сорокин пришел через день, знал, что нальют хорошей самогонки. Но для солидности изобразил профессиональный интерес, попросил показать заплатку на сапоге. Осмотрел, посетовал, что цепляться за подгнившие края очень трудно, и это звучало как похвала.

– Руки у тебя умные, могу взять в ученики, если вступительный взнос нальешь. Только не казенную, а ту, которая на травках настояна. – И, увидев бутылку, добавил: – И огурчики твоя Галя хорошо солит, лучше, чем моя городская супруга.

После третьей рюмки разговорился.

– На костылях даже при моей рекомендации могут не взять, но первые уроки я тебе на дому проведу. У меня дома все оборудование: и машинка заводская, и фурнитура любая, и хром высшего качества. А начнешь самостоятельно хромать, отведу к начальству, зарплата у нас небольшая, а зарабатывать можно хорошо, если руки нормальные. Хотя и безрукие тоже зарабатывают.

– Воруют, что ли?

– Не совсем. Химичат. Сапоги, которые шьем по заказу для передовиков производства и прочих профсоюзных деятелей, наши тетки из Дома быта через родственников сплавляют на рынок. Нам начисляют за пару семь рэ, они толкают барыгам за семьдесят, а те – уже в зависимости от спроса. Я, из любопытства, заглядывал на базар. Стоят мои, родненькие, свою-то работу завсегда узнаешь. Где справедливость? Так и вынуждают нарушать Кодекс строителя коммунизма.

Когда сменил костыль на палку, Сорокин отвел хромого в мастерскую и устроил своим учеником – «посадил на липку». По плану мастер должен был сдать двадцать пар, а через полгода больше половины плана Сорокина приходилось тянуть ему. Левые заказы у великого мастера постоянно переходили в загулы, а загулы заканчивались болезнью и трясущимися руками. Но обойтись без учителя он не мог, потому что колодки, каблуки, хром и прочую фурнитуру добыть самостоятельно не хватало связей, да и жалко было мужика. Пахал за двоих. Это большое начальство постоянно жалуется, что вынуждено работать круглые сутки. Сапожник круглые сутки работать не может, ему обязательно надо поспать, чтобы руки уверенность не теряли и глаза не мутнели от клея, иначе брак пойдет, а платить за материалы из собственного кармана приходится, опять же в отличие от большого начальства, у которого за брак платит государство.

Поначалу без промашек не обошлось, но приноровился. Сдавал два плана и выкраивал время, чтобы мать с тещей переобуть и Галку с дочкой. Анюткины сапоги вышли на загляденье, и нога в них пряталась, как в раю.

А Сорокина все-таки уволили – не за прогулы и не за левые заказы, за которые можно было гнать любого мастера. Приперся пьяный на работу, попросил у приемщицы денег, а та пожадничала, и понесло мужика. Высказал, как пристраивает она сапоги своим знакомым, а те несут их на барахолку. Раскричался на всю мастерскую, не обращая внимания на заказчиков, резал правду-матку о всех махинациях. Такого простить не могли. Даже среди своих нашлись особо ретивые, чтобы угодить начальству. Заступаться за учителя было бесполезно, но камня в него не бросил. Тем более что перед этим попался сам. Пообещал сестре помочь с ремонтом. Ее умный муж ничего не умел делать по дому. Взял на три дня отгулы и с утра до ночи кроил и клеил плитку на потолки. А в это время в мастерскую нагрянула комиссия. Открыли его стол и обнаружили четыре неучтенных пары. Составили акт. Оправдываться было противно и стыдно. Простили на первый раз как мастеру, которому можно доверить «особый элегант» из белого хрома, к тому же и план сдавал регулярно.

Заводскую сапожную швейную машинку урвал при случае, через главного механика обувной фабрики, когда те после хитрой приватизации без лишнего шума распродавали оборудование. Новенькая досталась, целый день подходил любоваться. И обошлась примерно в двадцать пар сапог. Но сапоги сносятся, а своя машинка останется надолго. С таким сокровищем можно было организовывать семейный подряд. Галке доверил машинку, Анютку назначил главным модельером, а сам затягивал в готовые сапоги все, что помощницы накроили и сшили. Кроме того, приходилось мотаться по городу в поисках сырья. Узнал от Сорокина, что на алюминиевом заводе организовался кооператив по литью пряжек. Съездил, закупил по дешевке большую партию, поделился с Сорокиным, но себе осталось столько, что Анютка смеялась, как бы не пришлось эти пряжки передавать по наследству ее детям.

Случались клиенты, которые выходили прямо на него, но без перекупщиков не обойтись. Самому торговать было стыдно и девчонок впрягать не хотелось, жалел. А барыги наглели. Сбивая цену, канючили, дескать, слабо покупают. Уступал. Со ста семидесяти снизил до ста пятидесяти. Потом решил проверить. Послал Анютку прицениться к своим же сапогам. Торгаш запросил двести пятьдесят. Почти в два раза наварил. Пришлось искать нового купца. Через неделю барыга позвонил, поинтересовался здоровьем, обрадовал, что рынок наладился, готов брать по сто восемьдесят за пару. Скандалить не стал, сослался, что подвернулся новый посредник, даже извинился. А тот, конечно, все понял. Барыги народ догадливый.

* * *

Он сидел в цветных ситцевых штанах и в фартуке, когда Анютка привела ему гостя.

– Вот, папа, человек, говорит, что из вашей деревни, только на деревенского не похож.

– Почему из вашей? – засмеялся гость, – Ты вроде тоже в нашей деревне родилась. Нехорошо отрекаться от родины.

– Я не отрекаюсь, просто с языка сорвалось, – смутилась дочь, разглядывая представительного мужчину.

– Тулуп, ты, чё ли?

– Я! Овчинников Николай Павлович собственной персоной.

– Встретил бы на улице – мимо прошел.

Лукавил, конечно, глаз-то цепкий. Хотя изменился сильно. Считал, что он обязательно растолстеет, девчонки в школе Пончиком звали, а он подобрался как-то, ни живота, ни второго подбородка, даже подрос. И одет солидно – двубортный серый костюм, галстук, очки, впрочем, очки он и в школе носил.

– А ты ничуть не изменился, а прикид вообще зашибись. – Открыл портфель и выставил бутылку. – «Хенесси» будешь?

– Буду, хотя и предпочитаю самогонку.

– Это почти одно и то же.

– А я вас в универе видела. Вы к нашему декану приходили, – встряла Анютка.

– Учишься там? Филолог?

– Обижаете, математик.

– Молодец, коллега.

– Слушай, математик, иди-ка на стол собери, нам с дядей Колей обняться надо, столько лет не виделись.

– Однако не меньше двадцати.

– Вижу, в большие люди выбился.

– Есть немного, но не в самые большие.

– Погоди, я слышал, ты в ученые подался?

– Подался, а потом за место под солнцем бодался. Диссертацию быстро защитил, самый первый из выпуска, и остался в универе преподавать. Докторскую написал, но тебе это, полагаю, неинтересно.

– Почему же, рассказывай.

– Долгий разговор. Короче, написал свою докторскую, но не защитил.

– Не пропускали?

– Скажем так, тормозили. Стандартная история. Не я первый, не я последний. Потом перестройка грянула. Для защиты деньги понадобились, а где их взять? Те, что отец оставил, царствие ему небесное, инфляция сожрала. Помнишь то время, сам, наверное, пострадал?

– Кто его не помнит. Больших запасов у меня не было, но все-таки шибануло.

– Всех шибануло, кроме торгашей и хозяйственников, которым было что прихватизировать и продать. А что может продать преподаватель универа? Зарплату нам все-таки платили, но нищенскую. Представляешь, «челноком» в Китай смотался, но и там «кинули».

– Прошу к столу, дорогие гости, выпивайте, закусывайте, вспоминайте. – Анютка явно кокетничала с Тулупом, старалась произвести впечатление на влиятельного человека. Такой свою хулиганистую дочь он еще не видел. Девчонка превращалась в женщину.

– Накрыла и шагай к своему вязанию, не мешай мужикам материться.

– А ты разве умеешь?!

– Остроумная девушка, – засмеялся Тулуп, – ну ладно, давай за встречу.

– Кстати, а как ты меня разыскал?

– Я разве не сказал, что в администрации губернатора подвизаюсь.

– Ничего себе! Уж не замом ли губернатора?

– Можно сказать и так, а если точнее, замом зама. Поэтому адрес нашел без проблем.

– А как Юлия поживает? Деревенские говорили, что вы поженились.

– Был такой период. Со школы дружили, сам знаешь, но на третьем курсе она сошлась с актером из ТЮЗа, хорошо еще не из кукольного театра. Богема засосала. Зарабатывают провинциальные актеры гроши, перспективы, что заметят киношные режиссеры, мизерные, а самомнение огромное. К тому же, по ее словам, психопат был и дикий ревнивец. Когда устала, пришла ко мне. Я к тому времени к защите созрел. Три института сватали, но дело не в этом, не выгоды она искала. После актера ей покоя хотелось. Мы даже расписались. Я о сынишке мечтал. А она или не могла, или не желала. Но я готов был терпеть. Защитился, стал прилично, по тем временам, зарабатывать. И она востребована. В город фирмачей понаехало. Красивая женщина с тремя языками нарасхват. Жаль, китайского не знала, на китайца она бы не польстилась. Но американец уболтал, уехала в Штаты, на родину любимого Хемингуэя. Три года в Чикаго прожила. У нее, как по тарифу, – на каждого мужика ее хватает только на три года. В Америке, вот уж чего не ожидал, возненавидела избыточный американский патриотизм и стала русской патриоткой. Но хватит об этом. Когда в Штаты улетела, я даже запил.

– Ты вроде как противником был?

– Я и сейчас противник. А тогда запил. Месяц дурил, но не мое это, и одноразовые бабы – не мое.

– Один, чё ли, живешь?

– Когда Юлия в Германию перебралась, женился, сынишка растет. Балбес балбесом. И хватит обо мне. Ты что, как выбрался из деревни, все время сапожничаешь?

– Сначала на заводе работал. Теперь закрыли завод.

– Наломали дров, энтузиасты хреновы. Я, собственно, по делу приехал. На рыбалку не хочешь слетать?

– Куда, на Ангару?

– Нет, на Фатьяниху.

– Не слышал о такой. Далеко?

– Под Туруханском.

– Далековато и дороговато.

– Не беспокойся, фирма платит за все. Главное, чтобы ты согласился.

– Согласен, а когда?

– Дня через три. Проясняю ситуацию. Московский профессор сделал операцию матери моего шефа и в качестве гонорара просит организовать рыбалку. Нужен опытный и неболтливый человек. Лучшей кандидатуры, чем ты, я придумать не мог. Но у шефа отыскался дальний родственник по линии жены, бывший геолог, у него и лодки есть, успел заныкать, когда в хозяйстве раздрай пошел. Он, кстати, и речку предложил, гарантировал тайменей.

– На рыбалке гарантировать нельзя, – усмехнулся он не без ревности к незнакомому геологу.

– Это ваше дело, я не специалист. Вопрос в другом. Выяснилось, что профессор оперировал в Швеции, и ему подарили какие-то дорогие снасти, хочет опробовать их в Сибири. Но снасти в Москве. Поэтому вызвал ассистента, чтобы тот привез их. На мой взгляд, каприз, а приходится ублажать. Троим в лодке тесновато, для комфорта потребовался второй экипаж. Вторым Дерсу Узалой будешь ты.

– Я не гордый, согласен и на третью роль.

– На речку вас забросит вертолет. Порыбачите, потом туруханцы выдернут вас в Верхне-Имбатск, там пересядете на катер. Профессору, видите ли, Енисей хочется посмотреть. Дойдете до Бора, а оттуда на вертолете в город. Он сначала хотел до Красноярска доплыть, но мы образумили, сказали, что две недели скучать придется.

– Оно и так на пару недель растянется.

– И я про то. А катер не туристический лайнер. Да и в лодке, полагаю, не очень комфортно для избалованных москвичей. С ума сойти можно. Лично я ни за какие шанежки.

– Тебя и в деревне с дивана без бульдозера не сковырнуть было, а после городской жизни и подавно.

– Речь не обо мне. Твой бизнес не пострадает?

– Ково там! Работы почти не стало. Сапог в магазинах полно.

– А чего за нее держаться? Давай к нам устрою, в администрацию.

– Кем? Ботинки вам чистить?

– Зачем? Хозяйственным рабочим. Столяром, например. Будешь ремонтировать все, что ломается. Зарплата меньше, чем у губернатора, но регулярная.

– А я возьму и соглашусь. Тогда что будешь делать?

– Сейчас поздновато, и выпили уже, а завтра с утра напишем заявление и поставим первый рабочий день. А рыбалку оформим как производственную командировку.

Самое удивительное, что и заявление подписали, и командировку выписали.

* * *

Тулуп провожал их на джипе. Заехал на территорию порта и подогнал машину прямо к вертолету. Человек из администрации, видимо, имел право. После погрузки отозвал его к джипу.

– От родственничка разит, хоть закусывай. Ты будешь за старшего. Пойдешь в лодке с профессором, ассистенту и геолог подойдет. С москвичами поаккуратнее, гонор попридержите, продемонстрируйте легендарное сибирское гостеприимство во всей широте. Я пару литров поставил в коробки с едой. Надеюсь, в первый день все не выжрете, – подошел к гостям и пожелал «ни хвоста ни чешуи».

В вертолете он летел в первый раз и боялся опозориться. Кто-то из друзей пугал, что выворачивает наизнанку страшнее, чем в Ан-2. Но оказалось не так и страшно. Геолог прилег на мешки с лодками и заснул. Гости прилипли к иллюминаторам. Все молчали, знакомство сдвинулось на удобное время. Когда под ними завиляла речка, геолог перебрался в кабину, чтобы выбрать место для посадки. Приземлились возле воды. И вверх и вниз по реке лежало широкое плёсо, почти без течения. Берег был ровный и сухой. Разгружались при работающих двигателях. Мешки и коробки сбрасывали под крутящимися лопастями, вжимая головы в плечи. Геолог задержался в кузове для проверки, потом спрыгнул на землю и приказал лечь на барахло, чтобы ветер от винта ничего не унес в воду.

Помахали вслед улетающему вертолету и начали знакомиться. Профессора звали Юрием Федоровичем. Невысокий мужичок в потертой куртке, похожий больше на деревенского жителя. Зато его ассистент Василий прилетел в модной кожанке, видимо, для рыбалки ничего попроще не нашел. Холеный брюнет с голубыми глазами. Самоуверенная вальяжность не то чтобы подсказывала – кричала о его успешности. Рука у него была мягкая и вялая. Геолога звали Геной.

– А я думал, что сибирские геологи все бородатые, – сказал Василий.

– По молодости в поле запускал, да она у меня реденькая, чего народ смешить.

– Как у телушки на пи…шке, – хохотнул Юрий Федорыч.

Гена, пропустив обидную шутку, поднял руку.

– Господа браконьеры, поздравляю с высадкой на берег одной из красивейших речек Сибири.

– Почему браконьеры? – возмутился ассистент.

– Потому что у нас все нормальные рыбаки – браконьеры, кроме рыбнадзоровцев, ментов и партийных работников, или… как их теперь обзывать. Дело в другом – благополучное прибытие надо отметить, чтобы и обратная дорога не подкузьмила.

Геолог достал из кармана фляжку и протянул профессору. Тот отказался. Ассистент последовал примеру старшего товарища. Никола понял, что Гена затеял ритуал не из жажды опохмелиться, выпить он мог и в вертолете, пока гости глазели на пейзажи, мужик хотел показать характер. Не поддержать Гену было бы предательством, что бы там ни наказывал Тулуп.

– Теперь второй вопрос, – продолжал геолог, завинчивая крышку фляжки, – здесь рыбы нет. Плёсо кончается за поворотом и начинается длинная шивера, там настоящая рыбалка. Можем накачать лодки и двинуть туда, но пока навьючиваем груз, пока плывем по медленной воде, пока выбираем место для табора, времени на рыбалку почти не останется. А здесь сухо и дрова рядом. Выбирайте. Как скажете, так и будет.

– А змеи здесь есть? – спросил Василий.

– Здесь точно нет, а дальше могут быть.

Все смотрели на профессора.

– В Горыныча мать, без бабей ночевать. Здесь остаемся. Васька, ты буржуйскую пилу не забыл?

– Как же я забуду! Вы же изматерите и пешком в Москву отправите.

– Дай Николе дров напилить и чурбачков нарезать, чтобы у костра посидеть, коли рыбалка срывается.

Ассистент долго рылся в куче выгруженных из вертолета вещей и наконец-то принес футляр с бензопилой. Такую красавицу держать в руках еще не приходилось. Не то что наша «Дружба» или «Урал». Легонькая, как детская игрушка, не терпелось быстрее заправить ее и бежать в лес пилить чурбачки для профессорской задницы. Геолог занялся палаткой, а он пошел искать дрова. Остановился у первой попавшейся на глаза валежины и опробовал пилу. Не работала, а пела. Под горячую руку навалял столько, что за неделю не сжечь. Заодно присмотрел и тоненькие березки на шесты. Тоже спилил. Гена успел поставить палатку и накачивал лодку. «Лягушка» насоса тяжело вздыхала под его ногой, а ссохшийся ниппель трескуче попердывал.

– Больше года не пользовался, но дома проверил. Нормальные лодки, не травят.

– А где москвичи?

– По берегу пошли, не терпится.

– Да я и сам бы не вытерпел, – хотел пожаловаться, что давно не был на рыбалке, но вдруг услышал вопль.

– Попалась! Поймал! – К ним бежал Василий и тряс над головой рыбиной. – А некоторые асы уверяли, что рыбы здесь нет. Для вас нет, а я поймал.

– Так это же щука.

– А щука разве не рыба?

– Сорная. Настоящая ждет нас в шивере.

– Лучше синица в руках, чем журавль в небе, – бросил щуренка им под ноги, – почистить надо, а я побежал еще ловить.

– Почистить ему. Поймал, пусть сам и чистит, – проворчал Гена, продолжая давить на «лягушку».

– Не обращай внимания. Меня просили не обижать их.

– Я и не обижаю, терплю.

Гена спустил лодки на воду и стал перетаскивать в них вещи. Фляги ставил с особой тщательностью. Он предложил помощь, но геолог отказался.

– В шивере потрясывать будет, надо понадежнее навьючить, чтобы не растерять. Занимайся костром.

Никола перетаскал дрова к костру, попилил их, нарезал чурбаков для сидений. Ошкурил четыре шеста.

– А зачем четыре? – засмеялся Гена. – Ты думаешь, они за шесты возьмутся?

– На всякий случай. Ты покури, а я пойду профессора встречу, помогу рыбу донести.

Он вроде как пошутил, а профессор и впрямь вытащил четыре щуки, и одну из них приличную.

– Как думаешь, Никола, на полпуда потянет?

– Запросто, – согласился он, хотя в щуке было не больше пяти кило.

Василий поймал еще одну щучку. Уху варил геолог, не сбивая чешую, порезал рыбу кусками и бросил в котелок. Туда же спустил и промытые потроха. Профессор предложил выпить за почин по 50 миллилитров, и, когда подняли кружки, Василий заявил:

– А что, Юрий Федорыч, получается, что без нашего улова пришлось бы консервами закусывать?

Гена поперхнулся водкой, но стерпел, даже приободрил:

– Между прочим, щуки в горных речках намного вкуснее, нежели в равнинных, потому что вынуждены питаться исключительно хариузом и ленком.

Наливая уху в чашку, Василий увидел чешую на куске рыбы, закричал на Гену:

– Ты что, совсем одурел, почему рыба в чешуе? Вот она, русская лень-матушка.

– Я всегда так делаю, для навара, а чешуя легко снимается вместе с кожей. – Он достал кусок рыбы, легко снял кожу и бросил в костер. – Видишь, все просто, юшка чистая, настоящая рыбацкая уха. А наутро будет отличное заливное плюс ко всему.

Гена с Василием отчалили первыми. Профессор дошел до лодки и почувствовал, что сбилась портянка. Пока возвращался к чурбачкам, чтобы сидя переобуться, пока пытался выловить шальную щуку, сыгравшую на середине реки, более расторопные снимали сливки с шиверы. Гена с удочкой стоял на камнях, а Василий махал спиннингом чуть впереди. Словно по заказу, Гена выворотил здоровенного черного хариуса у них на глазах. Профессор схватился за спиннинг, но берег был завален курумником, и он причалил метров через двести, к мелкому пологому галечнику. Помог выбраться профессору из лодки, показал, куда бросать блесну, объяснил, что в буруны кидать нежелательно, а таймени стоят под камнями. Катушка у москвича была безинерционная, импортная. Не без удивления отметил, что со спиннингом управляется он уверенно и умело. Блесну кладет туда, куда направлял. Первого хариуса поймал не сразу, нервничал и слишком быстро крутил катушку, опасаясь зацепа, зато, когда взялся, вывел спокойно, дав глотнуть ему воздуха. Перед тем как опустить рыбину в кан, который уступил ему Гена, взвесил ее на руке и, довольный собой, выматерился. При следующей поклевке удилище согнулось в дугу, а потом резко выпрямилось. Профессор выматерился вслед ушедшей рыбине, и матерок был по-прежнему восторженным. Сам Никола начал бросать только после того, как профессор один за другим выловил двух ленков. Сделал несколько бросков, но поклевок не было, а профессор не мог налюбоваться своими ленками.

– Красавцы, почти как форель!

– Не знаю, форель у нас не водится.

– Зато у вас таймени. Надеюсь, повезет.

– Куда они денутся. Шивера не последняя. Потом и парочка порогов будет, Гена карту смотрел. Вы идите первым, а я следом, на зачистке.

Далеко профессор не ушел. Блесна все-таки зацепилась. Надо было помогать. Попытался забрести в воду, но рано началась глубина. Велел держать леску внатяг и побежал за лодкой. Подплыл со стороны реки, подцепил леску шестом, и блесна, застрявшая в донных камнях, освободилась.

– Спасибо, Никола, блесенка дорогая, за валюту покупал, и уловистая оказалась. А ты что, ни одной не поймал?

– Не берет пока, не беспокойтесь, успею.

– Ну-ка, покажи снасть. – Осмотрел, крутнул пальцем катушку. – «Ленинградская», если бы ты знал, сколько «бород» я на ней сделал, распутывать никаких нервов не хватало. У меня запасная буржуйская в коробке лежит, хочешь попробовать?

– Спасибо, я к своей привык.

– И блесна прям-таки на акулу. – Достал из кармана пластмассовую коробочку, покопался в ней и протянул желтую блесенку. – Дарю.

– Да не надо.

– Бери, не стесняйся. У меня целый арсенал, из каждой поездки привожу.

Было неудобно. Только глаз-то загорелся, захотелось попробовать. Пока стояли, к ним подошел Василий. Профессор при нем вывалил рыбу в лодку. Показал на ленков.

– Смотри, какие красавцы!

– Вы бы видели, сколько этот крокодил Гена наворочал. На простую удочку, даже без червей, на какую-то обманку, «мушкой» называется.

– Хариусы?

– И ленки тоже. Один даже крупнее ваших. Говорит, что и таймешонка поймал, но в речку выпустил, маленький якобы. Может, и наврал.

– Маленьких таймешат положено отпускать, пусть растут и плодятся.

– А маленькие – это какие? – полюбопытствовал профессор.

– Где-то до трех кило.

– Не слабо. – И предложил подождать, пока Гена подгонит лодку забирать Василия, чтобы посмотреть на его ленков. Присаживаясь на камень, подстелил куртку.

– Простату надо экономить.

После шиверы началось длинное мелкое плёсо. Никола толкался шестом, а профессор, сидя на носу, кидал блесну, но никто не брал, даже щуки. Под лодкой просвечивало дно, выложенное ровным замшелым плиточником. Ловить было бесполезно, но разуверять самолюбивого старика не стал. Гену догнали в перекате, но тот махнул рукой, чтобы плыли дальше. Причалил, когда речка сузилась и шест едва доставал до дна. Улово на изгибе реки показалось ему обещающим, отправил туда профессора, а сам решил опробовать «буржуйскую» блесну, не отходя от лодки. На первом же забросе взял крупный ленок. Пока его вываживал, профессор добрался до улова. В надежде, что ленки стоят парами, бросил еще несколько раз. То, что у профессора взял таймень, сначала услышал, а потом увидел, как большая рыба с красным хвостом делает свечки над водой. Побежал помогать. Забыв, что всю дорогу обращался к нему на «вы», начал командовать:

– Помучай его, только не давай слабины, попробуй приподнять башку, пусть воздуха глотнет, отпусти его речнее, коли рвется туда, потом подтащишь, но леску держи в постоянном натяге, а я за ружьем слетаю.

Пока стаскивал полиэтилен, которым Гена укрывал вещи на случай дождя, пока вытаскивал мешок с ружьем… Когда подбегал к лодке, услышал гремучий камнепад профессорского мата. Спиннинг валялся на галечнике, безвольная леска уходила в воду.

– Все делал, как ты велел. Подвел уже, он и сам навстречу ко мне подался, потом резко развернулся – и в реку. И п…ц.

– К берегу рано подвел. У берега он звереет.

– Как думаешь, сколько в нем было?

– Не меньше пуда.

– Мне кажется, больше. Но прочувствовать настоящего тайменя все-таки успел.

– Может, и больше, – не стал разочаровывать и закурил.

– Пять лет назад бросил, но по такому поводу разреши стрельнуть.

– Да ради бога.

– А вот Бога поминать всуе нежелательно.

Табориться пришлось рано. Василий поскользнулся на камне и сел на задницу, промок до трусов. Пострадали все, кроме Гены. Профессор, как ни осторожничал, умудрился попасть в яму, а сам он черпанул, пока отцеплял блесну.

Гена поставил палатку и спустился к реке обрабатывать рыбу. Никола занялся дровами, соорудил вешала для портянок, развел костер и пошел помогать геологу.

Над водой чувствовался легкий ветерок, а на берегу роилась безжалостная голодная мошка, лезла в глаза, в уши и за ворот рубахи, даже мазь не спасала. Гости постояли возле них, полюбовались уловом.

– Серьезно поработали, – хмыкнул профессор, – жаль, что я своего тайменя упустил. Никола виноват, долго за ружьем бегал. Шучу, конечно. Вась, идем сушить портянки с твоими штанами.

– А Вася-то наш никакой не ассистент, он вообще не медик, – прошептал Гена. – Я его спросил, где работает, начал юлить. Полагаю, что в КГБ. Нормальные люди никогда не скрывают, где работают, чего им таиться? Не удивлюсь, если он подгоняет Федорычу подпольных пациентов.

– Я не скрываю, что неделю назад был сапожником.

– Оригинально. Значит, и пить должен как сапожник. У меня фляжка с собой, закуски груда. Интересно, они там что-нибудь готовят? Жрать уже хочется, а работы часа на два, не меньше. Ладно, профессор, ему не только простату, но и руки экономить надо, а Васька мог бы и подключиться.

– Не переломимся, меня просили не обижать гостей.

Про ужин москвичи все-таки не забыли. Василий запек в фольге каждому по хариусу.

– Ну и где ваш стратегический запас? – потребовал профессор. – Надо помянуть моего тайменя.

– Я смотрю, Юрий Федорыч, сибиряком становитесь, – засмеялся Гена и щедро плеснул ему из бутылки.

Перед тем как выпить, профессор перекрестился. Все вешала были заняты одеждой Василия. Поужинав, гости сразу пошли спать, устали с непривычки. Профессора пошатывало. Они с Геной остались у костра – надо было сварить уху из ленковых голов и подсушить портянки. Допили остатки водки из халявной бутылки, а зажевать не успели: из палатки выскочил ошарашенный Вася и заорал:

– Спасайте Федорыча!

Из откинутого полога палатки полз вонючий дым. Спальник с профессором вытащили волоком из палатки. Он, полусонный, ничего не понимал. Пытался высвободиться из мешка, но не мог найти молнию. Василий сунул руку в палатку и выкинул дымящийся сапог.

– Кто его туда поставил? – закричал, глядя на Гену.

– Некому, кроме тебя, наши здесь еще.

– Не может быть! – поднял с травы сапог, выдернул обгоревшую портянку. – Как это получилось?!

– Слишком старательно сушил и заботливо в сапог прятал, чтобы за ночь не отволгли. И вообще-то извиниться перед связчиками не мешало бы за ложное обвинение.

Василий не ответил. Осмотрел сапог – в подъеме зияла дыра величиной с кулак.

– Как теперь рыбачить? Не ходить же целый день с мокрой ногой.

– С берега будешь кидать. Или ставь Николе коньяк, может, он и придумает, как тебе помочь.

Утром Никола отдал Василию свои сапоги, отправил гостей с Геной, а сам остался на таборе. Подъем не самое удобное место для заплатки, проматерился не меньше трех часов. Догонять пришлось долго. Первым увидел Василия. Стоял возле лодки, пытаясь выловить тайменя под скалой.

– Здесь Федорыч с Генкой здоровенных крокодилов вытащили, и у меня хватал, но сошел.

– Если укололся, значит, уже не возьмет. Поплыли дальше. Я возле того берега пару ключей слышал. Гена не проверял?

– Нет, они в боковой приток завернули.

– Давай сплаваем. Сапогами меняться здесь будем или на таборе?

– Лучше здесь. Твои великоваты, тяжело таскать.

Оказалось, что и сыроваты – успел зачерпнуть, но сознаться постеснялся.

Возле первого ключа останавливаться не стали, вдоль берега шла широкая полоса лопухов, бросать блесну да и выводить рыбину, если возьмет, неудобно. Второй ручей звенел громче. В устье образовалась продолговатая чистинка. Попробовал пальцем – вода была ледяная. Пропустил Василия вперед.

– Там должны стоять ленки. К самой воде не подходи и далеко не кидай, в траву попадешь. Они должны стоять под берегом.

Ленок взял с первого заброса. Василий вытащил рыбину к его ногам и нетерпеливо ждал, когда снимут ее с тройника. Бросил – и снова удачно. И так шесть раз подряд. И ленки словно калиброванные. Красавцы, каждый килограмма по три. Василий подтаскивал, он отцеплял. Седьмой бросок был неудачный, блесна улетела в траву. Забрал у Василия спиннинг, попробовал освободиться от зацепа – не получилось. Пришлось пройти вдоль берега и дергать под другим углом. Блесну освободил, но рыбу распугал. Василий попросил поискать новый ручей. Плыли вдоль берега, пока не увидели лодку Гены. Тот вышел из воды, чтобы вывалить тяжелую сетку с хариусами.

– Удачный сегодня день. Главное, что Федорыч трех таймешат поймал, теперь успокоится. А я жрать хочу. Вчерашних печеных хариузей надолго не хватило.

– Я бы тоже подзаправился. Пока Васька хвастается ленками, чайку сгоношим и тушенку разогреем. Двух банок хватит или каждому по штуке?

– Грей четыре.

Когда подошли москвичи, чай был уже заварен и Гена открывал тушенку.

– А это что такое? – спросил профессор, показывая на банку.

– Тушенка.

– Да вы что, мужики, пост еще не кончился.

– Какой пост, он же весной, перед Пасхой? – удивился Гена.

– Августовский. Яблочный. Человеку с высшим образованием надо бы знать.

– Так я же комсомольцем рос. И отец у меня коммунист, на фронте в партию вступил. Да вы и сами, наверное…

– Время такое было.

– Может, китайской лапшички заварить или вчерашнюю уху разогреть?

– Которая из голов? Давай, только греть не надо, заливное поем.

Василий от тушенки тоже отказался. Гена садистски выскреб свою банку у всех на глазах и принялся за вторую.

Обижать профессора не хотелось, и он сказал, что отнесет открытые банки в лодку Гены, но ложку все-таки сунул в карман.

На другой день на хариуса напал жор. Обловили два переката и боковую речку. Шел сплошной крупняк. Черные, каждый под килограмм. А после обеда как отрезало. Гена менял «мушки», профессор – блесны, и все равно не клевало. Чтобы не тратить нервы и время, он предложил искать место для табора. Довольные уловом москвичи радостно согласились. Но берега тянулись сначала болотистые, потом каменистые. А когда припустил дождик, выбирать уже не приходилось. Встали на сухом, но сильно покатом месте. В спешке поставили палатку и накрыли ее полиэтиленом. Разжигать костер было бессмысленно. А рыбу солить обязательно, иначе пропадет. Ловили вчетвером, а обрабатывать на пару. Пока солили, промокли насквозь. В палатке переоделись в сухое и выпили по стакану водки – профессор посоветовал.

Утром Гена выскочил на берег набрать воды и с кислой физиономией сообщил, что камень, лежавший вечером на сухом месте, затопило, а дождь не перестает. Надо было одеваться и топать в мокрый лес за дровами. Еще в первую ночь профессор достал из рюкзака литровую банку с крышкой и, если подпирало, журчал прямо в палатке, но в сухую погоду это даже Гену не раздражало, а в дождь нестерпимо хотелось присоединиться к его журчанию, сон пропадал, и – сколько ни крутись – приходилось вылезать из спальника.

После еды профессор достал из рюкзака Евангелие и начал читать им вслух, но света не хватало и книгу пришлось отложить.

– А рыбалки уже не будет, – обрадовал Гена, – вода поднимается. Корму с берегов намыло, рыба разбежалась по всей ширине реки. Ждать, пока спадет, времени у нас нет. Остается молиться, чтобы «вертушка» в срок прилетела.

– А что, может задержаться?

– Запросто. И на день, и на три – в авиации все возможно.

– Тогда будем молиться.

Получилось так, что молитвы профессора достучались до небес. Дождь перестал, они еще и порыбачить успели, хотя клевало слабенько, но, главное, вертолет забрал вовремя и катер поджидал у пристани. Капитан отозвал Николу и сказал, что человек из администрации вышел на связь и попросил, чтобы профессору из Москвы приготовили царский ужин.

– А почему ко мне обращаешься?

– Обрисовал, кто главный экскурсовод. У нас и банька есть, не шикарная, но после тайги сойдет.

– Баньку Юрий Федорыч обожает.

– Первый пар профессору – по чину положено.

– Карьеру сделал. Из сапожников в начальники, – засмеялся Гена, когда остались одни, потом толкнул в бок и шепнул: – Полюбуйся, мужской стриптиз начался.

На палубу выбежал профессор без трусов и крикнул:

– Вась! Посмотри у меня в сумке деревянный крестик, а то золотой грудь обжигает, он в левом боковом кармашке должен быть.

– Видишь, какая глубокая вера, даже в баню с набором крестиков идет, а ты во время поста втихаря тушенку жрешь.

Следующим пошел мыться Василий. Профессор накинул на плечи куртку, попросил стул и пристроился на корме читать вслух Евангелие. Подошел капитан, послушал, но времени у него не было, и он кивком отозвал «главного экскурсовода».

– У нас пара хорошеньких стерлядочек есть, решили подарок гостям сделать, чтобы помнили енисейских речников. Но их на всякий случай разделать надо, дорога впереди длинная. Сам справишься или матроса прислать?

– Справлюсь, дело привычное.

– Сейчас принесу, чтобы от книги тебя не отвлекать. А что за книгу он вам читает?

– Евангелие.

– Вона как! Профессор.

Капитан принес рыбу в мешке и доску. Стараясь не стучать ножом, чтобы не мешать чтению, приступил к делу. Отходы бросал за борт. Сразу же налетели чайки и устроили базар. Профессор с раздражением отложил книгу и, увидев Василия с полотенцем на плечах, крикнул:

– Тащи берданку, я им сейчас покажу.

Стрелять из тозки по мельтешащим птицам приспособиться не просто. И все-таки после пятого или шестого выстрела одна из чаек дернулась в воздухе и упала на воду, потом попыталась взлететь, но не смогла. А сестры ее продолжали свой базар.

– Попал! Молодец, Федорыч!

– Рука крепка и пальцы наши быстры. Учитесь, молодежь.

– Птичку жалко, – криво усмехнулся Гена.

На царский ужин подали стерляжью уху, малосольную осетрину и строганину из налимьей максы. Осетрина для москвичей не в новинку, пусть и в ресторанных порциях, а на катере можно не стесняться. Но больше всех восторгов досталось максе, которую пробовали впервые. Захмелевший капитан, чувствуя, что ужин удался, осмелел и приобнял профессора.

– Вы, Юрий Федорыч, передайте в свою больницу, что капитан Нестеренко умеет быть благодарным. Работа у нас нервная, от болезней никто не застрахован.

– От триппера, что ли?

– Ну, вы шутник, Юрий Федорыч! И ты, Никола, в своей администрации замолви словечко. Ежели что, всегда готов помочь.

– Никола обязательно замолвит, у него доступ к телу губернатора, – заверил Гена.

Когда вышли на воздух покурить, Василий протянул ему футляр с пилой:

– Прими, Никола, в благодарность за сапоги и особенно за «аквариум» с ленками. Незабываемое впечатление. И вообще знакомство с настоящим сибирским мужиком – это подарок судьбы. Дарю на память! – обращался к нему, а посматривал почему-то на Гену.

– Насовсем, чё ли?

– Я же сказал, дарю. Видел, с каким вожделением ты на нее смотрел и как ласково гладил.

– Спасибо! – И чуть не ляпнул, что не ожидал такой щедрости.

– Но с подругой своей на рыбалку тебя бы не пригласил – влюбится.

– У меня своя хорошая.

Свободная каюта была одна. В нее поселили гостей. Они с Геной постелили спальники в шлюпке, но ложиться не хотелось.

– Заметил, с каким аппетитом Пидорыч поглощал осетрину, забыв про пост?

– Почему Пидорыч?

– Ну, Федорыч, какая разница. Осетринка, пожалуй, скоромнее говяжьей тушенки. И как тебе стрельба по чайкам после чтения священной книги? Ханжество все это, фарисейство.

– Да ладно тебе, нормальный мужик.

– Видел я, как он вставал спиной к реке, сгибался в коленях, словно срать готовился и ждал, когда ты лодку под его задницу подгонишь.

– Пожилой человек. Меня и позвали, чтобы о нем заботился. А кому легко?

– Ваське, наверное.

– Ладно тебе. Добрым парнем оказался, пилу подарил. Если честно, не ожидал от него.

– И я не ожидал. Видимо, легко досталась, если не пожалел. Может, конфискат какой?!

На другой день дул ветер. Стоять на палубе было прохладно. Гости быстро устали от красот Енисея. Осиновский порог их не впечатлил. Василий маялся с похмелья и первый спустился в каюту. Профессора тоже на долго не хватило, забеспокоился, как бы не продуло.

– Пойду подремлю. Могучая, конечно, река, но по Волге плыть интереснее, там берега поближе, деревеньки рассмотреть можно, церквушки глаз радуют – исконная Россия. Насытился экзотикой, хочу на винтокрылую птицу.

* * *

Тулуп лично повел его знакомиться с непосредственным начальником. Маленький кабинет, заставленный по углам коробками, коробочками и рулонами, совсем не казался захламленным. Угадывалось, что при необходимости хозяин сразу достанет нужную коробку.

– Вот вам, Анатолий Петрович, столяр-краснодеревщик, введите в круг обязанностей – и можете смело запрягать. Вы же сами жаловались, что работы невпроворот.

Дождавшись, когда Тулуп выйдет из кабинета, хозяин, не вставая из-за стола, мрачно выговорил:

– Что же вы, уважаемый товарищ столяр-краснодеревщик, начинаете работу с прогулов? Не успели устроиться – и пропали на две недели.

Уверенный, что командировка была обговорена заранее, он растерялся, не зная, как оправдываться и стоит ли, чтобы не сболтнуть лишнего, но начальник не выдержал игры, засмеялся и шагнул к нему.

– Шутка. Я в курсе, кто тебя рекомендовал и где ты прогуливал. С улицы к нам не попадают.

Первое, что бросилось в глаза: аккуратный серый костюм с жилеткой, ботинки, начищенные до блеска, и очень белые зубы.

– Зовут меня Анатолий Петрович, это если при начальстве, а при работе просто Петрович. Работа у нас такая, забота наша простая. Видел по телевизору, как Рязанов в гостях у Ельцина шуруп задницей почувствовал.

– Я редко смотрю.

– Был такой прецедент. Наш губернатор пока не Ельцин, но подобного не простит. Остальное начальство – тем более. Так что бери по вечерам ключи на вахте, я распоряжусь, чтобы давали, и досконально осматривай мебель, чтобы не шаталась и не скрипела. Мебелишка-то старая, с советских времен. Каждый новый начальник, заняв кабинет, планирует ремонт, а сделать не успевает. Последнее время большая текучка кадров.

Потом провел его в рабочую каптерку познакомить с напарником, но того на месте не было. Краем глаза Никола осмотрел инструмент и удивился, что в таком солидном заведении стамеска в зазубринах, а у молотка сосновая рукоятка в потеках смолы.

– Дедушка где-то по территории ползает, – объяснил Петрович, – он у нас ветеран. Я здесь тринадцать лет, а он раньше меня устроился. Пенсию госслужащего заработал, потому что лишнего не болтает. Пункт из должностной инструкции. Но ты, как мне рекомендовали, мужик надежный. Надеюсь, сработаемся, а если еще и северной рыбкой угостишь…

– Какой базар, завтра же привезу.

Набрал большой пакет отборного хариуса и большой кусман таймешатины положил. Удивил Петровича.

Обслуживали здание человек двадцать, не больше. Электрики, компьютерщики – особые спецы со своим гонором. Напарник Данилыч с ними не дружил, ну и он, за компанию, в друзья к ним не навязывался, даже по имени знал не всех.

– Ты поосторожнее с ними, – предупредил Данилыч, – наверняка кто-то постукивает. Здесь это принято, снизу доверху, интеллигенция, так сказать.

Не верилось. Не привык он к такой осмотрительности в отношениях ни в тайге, ни на заводе. Правда, и народ там был другой. Да и здесь глухого молчания не замечалось. Вечером заглянул в ларек пива выпить, а там парень из компьютерщиков. Сам подошел. Разговорились. Он и просветил, что больше половины обитателей серого дома шарится в рабочее время по сайтам с голыми девицами. Даже дамочки не гнушаются порнухой. Или сидят перед компом с умным видом, а сами пасьянсы раскладывают. Он рассказал про это Данилычу.

– Проверяли тебя. А как парня зовут, не запомнил?

В один из понедельников Петрович позвал к себе и предупредил, что для деликатного поручения. Это означало, чтобы помалкивал. «Уж не связано ли с парнем из пивной?» – подумал он.

– Дождись вечером, когда уйдут из двадцать седьмого кабинета, и врежь новый замок.

– Заедает, чё ли?

– Заедает, и очень сильно. Человека уволили, а он продолжает ходить на работу.

– Может, надеется, что остынут?

– Не остынут. Хозяину донесли. Разорался и велел срочно заменить замок, иначе и меня погонит. Сделаешь, а утром отдашь ключи лично мне. Хочу посмотреть, как он будет возле двери психовать.

Караулил до восьми вечера. Увидел, как запирает кабинет. Солидный с кожаным портфелем и приятным, умным лицом. Ключи на вахту не сдал. Зачем ему эта игра? Важные документы наверняка давно изъяли, секретные копии снимать не с чего. Неужели хочется лишний день посидеть в высоком кресле, но, скорее всего, прячется от жены, не хочет признаваться, что выгнали. Кто их поймет, этих госслужащих! О возможных мелких командировочках Петрович предупредил еще в первые дни. При случае отправлял в квартиры больших (и не очень больших) начальников заменить кран, повесить картину или мебель передвинуть, и предупредил, чтобы на чаевые ни в коем случае не намекать, а если будут предлагать – отказываться. Да и не шибко-то предлагали. Все эти работы учитывались в премиальных, и недоработки – тоже.

Новая командировка в один день не укладывалась. Требовалось отделать лоджию в новой квартире.

– Тетка строгая и на хорошем счету. Губернатор ее ценит, шикарную квартиру в кирпичном доме дал, но отделку лоджии она забраковала. Потребовала заменить рейку на кедровую, так что материалы поедешь отбирать сам.

Ожидал увидеть суровую тетку в толстых очках, а серьезная финансистка оказалась моложавой блондинкой в юбке выше колен. Но когда привела его в лоджию и стала указывать на щели между рейками, плохо подогнанные стыки и выпавшие сучки, прорезался брезгливый начальственный голос. Пожеланий о качестве не предъявляла, уверенная, что для нее халтурить не посмеют.

– А куда старую рейку девать?

Посмотрела, не понимая, о чем спрашивают. Пожала плечами.

– На свалку, наверное.

Везти домой было ближе, чем на свалку. Обмерил свою лоджию. На стены хватало, а на потолок требовалось добавить. Когда заказывал рейку для хозяйки, как и любой мастер, брал с запасом, экономить на хозяйском материале себе дороже, всегда случается какой-нибудь строительный косяк – без резерва оставаться рискованно. Если вдруг не хватит, придется объяснять, куда потратил. Лишние вопросы, несправедливые подозрения. С запасом не наглел, но по врожденной привычке не шиковал материалом, и в конце работы остались лишние рейки. А это уже другие вопросы. Чтобы избежать ненужных объяснений, решил увезти остаток на свою лоджию. Но обсчитался. Последние штрихи в отделке всегда требуют больше времени и больше материала. Поехал домой забирать. Рейки, пролежавшие ночь в собственной квартире, казались уже своими.

– Словно от сердца отрываю, – жаловался Галке.

Хозяйка заходила с проверками каждый день, но в лоджии задерживалась минут на пять, осматривала, сдержанно хвалила, потом подолгу беседовала с электриком, который менял проводку во всей квартире. Звали его Володя. Иногда он заглядывал к нему в лоджию, смотрел на сделанное и хвалил:

– Я бы, наверное, так не смог, придется уроки у тебя брать.

Никаких уроков брать он, конечно, не собирался. Хвалил, чтобы сделать приятное, но получалось у него очень естественно. И улыбка с ямочками на щеках всегда была искренней и уместной. Красивый мужик. Подтянутый, выбритый до синевы, чем-то напоминающий комиссара Каттани из сериала «Спрут», может, поэтому и любила беседовать с ним хозяйка.

В тот день Петрович позвонил с утра и велел зайти на службу. До лоджии добрался только вечером. Еще в коридоре почувствовал запах духов хозяйки. На всякий случай, не подавая голоса, прошмыгнул к себе, но Володя сам явился к нему с початой бутылкой вискаря.

– Не составишь компанию?

– С удовольствием бы. – А ему действительно хотелось познакомиться поближе. – Но не могу, за рулем.

– Жаль. У меня сегодня настроение расслабиться. Может, зайдем в мой апартамент, покурим, там есть где присесть. Не люблю курить стоя, удовольствие не то.

Провел в комнату, где оставлял инструменты и рабочую одежду. На подоконнике стояла тарелка с дольками лимона и консервная банка с окурками. Когда выносил банку, Никола успел заметить – окурок в губной помаде. Значит, хозяйка успела навестить объект и электрик пил виски не в одиночку.

– Лоджия, смотрю, почти готова к сдаче?

– Начальство торопит. А ты разве не из нашей службы? Что-то раньше не встречал.

– Нет. Меня через задний проход провели. У хозяйкиной подруги приводил в порядок электрику, она и порекомендовала. – Сделал глоток, зажевал долькой лимона и кивнул на бутылку. – Может, все-таки примешь?

– Боюсь. Штрафы очень большие.

– Ладно. Сам никогда не настаиваю и не люблю, когда это делают другие.

– Что-то смотрю на тебя – не похож ты на простого электрика.

– Да я и не электрик. С таким же успехом и печником могу назваться. Камин не желаешь?

– Ставить некуда.

– Может, знакомые богатые имеются? А вообще-то, я радиотехник. Кончил военное училище.

– Выправка и сейчас чувствуется.

– Молодость в шинели и юность перетянута ремнем. Это на всю жизнь. Вальс, например, умею танцевать. Но армейская субординация оказалась не по характеру. Демобилизовался. Погорячился, наверное, сейчас бы уже пенсию получал. Работал в конструкторском, на военном заводе. И вроде успешно, гордились, что с Байконуром связаны. С деньгами тоже проблем не было. Существовало дурацкое мнение, что советские инженеры за сто двадцать рублей штаны протирают. Инженеры разные были. Я не протирал. В половине городских кабаков охранную сигнализацию установил. Благодаря сигнализации любые деликатесы имел по госцене. Когда магазинные полки опустели, садились с напарником в машину и ехали по окрестным деревням. Я с паяльником телевизионные внутренности врачую, а у него руки-крюки, зато язык медовый, бегает по дворам, великого мастера рекламирует. Домой возвращаемся с полным багажником сельхозпродуктов – и мясо, и сало, и мед, и сметана. Замечательный напарник был. Сам я о цене договариваться не умею, а он настоящий коммерсант. В иных деревнях, стучалось, и о ночлеге договорится с горячими вдовушками. Вроде и лысенький и пухленький, а уговаривать умел. Доярки – кровь с молоком! Но это для него вроде хобби. Первым делом самолеты, а девушки потом. Заказчика нутром чувствовал, с кого сколько потребовать, чтобы не напугать и не продешевить. Другого такого напарника не попадалось. Мне его и теперь не хватает. Но когда началась перестройка и оборонка с грамотными специалистами стала выпускать кастрюли и перестала платить зарплату, он уехал на Землю обетованную. Чем он там промышляет – понятия не имею, но, полагаю, не бедствует, иначе бы вернулся. А мне уезжать некуда. Но проблема в том, что меня без моего участия переселили в другую страну. На закате Советской власти, благодаря урокам напарника и с помощью моего паяльника я оброс блатом, как волк шерстью: что надо – достать, где требуется – утрясти. Даже в милиции свои люди были. Если впадать в подробности, не одна бутылка потребуется. Но грянул рынок – и все мои связи, которые годами создавал, рассыпались на глазах. Само понятие «блат» исчезло из человеческих отношений. Плати деньгу – и забирай что хочешь, так проще и, может быть, честнее. Но в понятии «достать по блату» была все-таки своя романтика. И так совпало, что электроника перешла на другой уровень. «Нужные люди» перестали ремонтировать отечественные телевизоры и покупают корейские. А мне куда податься? Не в челночники же? С детства внушили, что спекуляция – презренное занятие. Сначала стеснялся после работы на космос печки класть. Спрашивал себя: «Где же, Володя, твоя профессиональная гордость? Совсем опустился!» А потом как-то сложил камин, посмотрел на него и залюбовался – красавец! Не стыдиться, а радоваться надо, что руки выросли из нужного места. Выпил и понял, что всю жизнь занимался не своим делом. Пыжился, ломал голову над дурацкими схемами, гнался за престижем, а настоящего удовольствия не получал. А теперь получаю. Самое главное, что, когда протрезвел, остался при этом же мнении.

– Так мы с тобой коллеги. Я тоже всю жизнь шабашничаю.

– Не совсем. Ты – всю жизнь, а я только после сорока. Ты счастливчик.

Не знал, что и ответить о своем счастье, да и Володя, по всей видимости, не очень сожалел о временах работы на космос. Бутылка у него опустела, но оставался трезвым. Собираясь домой, опустил бутылку в пакет, туда же высыпал окурки.

– Не стоит оставлять следы преступления. На улице в урну брошу. А насчет камина имей в виду.

– Обязательно, если в подсобники возьмешь.

– Быстро научу. Уверен, что у тебя получится.

Понравился мужик, о помаде на окурке спрашивать не стал, зачем ставить человека в неловкое положение?

* * *

Тулуп намекал, что без нужды афишировать их дружеские отношения нежелательно, хотя мог бы и не предупреждать, сам понимал. Да и не было никаких близких отношений. Столько лет не виделись, прожили разные жизни, интересы разные – и поговорить-то не о чем. Удивился, когда сразу после майских праздников Тулуп заглянул к нему в каптерку и позвал к себе в кабинет.

– У меня две новости: одна – плохая, другая – хорошая.

– Начинай с плохой.

– Я тоже так думаю, хорошее оставим на десерт. Объявился твой компаньон по рыбалке.

– Профессор, чё ли? Так это хорошая новость. Я с удовольствием слетаю.

– Не торопись, пока что его ассистент. И знаешь, по какому вопросу? – Тулуп явно манежил, отодвигал неприятную новость. – Требует, чтобы ты возвратил пилу, которую он оставил до новой рыбалки.

– Так и сказал?

– Не он, а его доверенное лицо, которое прилетело к нам в командировку и завтра улетает. Так он ее точно подарил тебе или я что-то путаю?

– Подарил при свидетелях, в любви клялся. Вот тебе и любовь до гроба. Правда, на следующий день был мрачный и молчаливый. Наверное, переживал, что сильно расчувствовался. Надо будет Генке позвонить, обрадовать, что его предсказания сбылись.

– А пила стоящая?

– Отличная пила!

– В принципе, ты можешь сказать, что у тебя ее украли.

– Да пусть подавится. Просто хотелось бы ему в глаза посмотреть.

– С этим проблема. Командировку в Москву тебе не выпишут. А если бы даже и прорвался к нему, твой презрительный взгляд его бы не испепелил.

– Пожалуй, ты прав. – Другие слова наполняли его, кипели внутри, но выхода не находили.

– Прав без вариантов, а в морду дать вроде как и не за что. Ты на колесах?

– На автобусе приехал.

– Повезло. В таком состоянии за руль лучше не садиться. Сейчас дам тебе машину, возвратишь подарок в гостиницу и снова сюда.

Съездил в гараж, вынул пилу из футляра, полюбовался на прощание. Мелькнула шальная мыслишка – не испортить ли красавицу, но тут же отогнал ее – инструмент не виноват. Да и рука не поднялась бы.

Доверенное лицо оказалось откормленной заспанной ряшкой. Передавать какие-то претензии не стал, просто сказал, что очень благодарен Василию и век не забудет его доброты. Лицо пообещало обязательно передать.

Про хорошую новость, оставленную на десерт, вспомнил на обратном пути, но ничего серьезного от нее не ждал. Когда вошел в кабинет, увидел, что спиной к нему сидит белокурая дама с сигаретой. Повернулся уйти, но Тулуп призывно махнул рукой. Посетительница встала, и он увидел Юлию. Она подбежала к нему и, закинув руки на плечи, повисла на шее, прижимаясь всем телом. Когда опустила ноги на пол, отступила на пару шагов. Отдышалась.

– Ни х… себе сюрприз. – И тут же закрыла рот ладошкой. – Ой, мальчики, я что-то не то сказала. Извините. Сорвалось. Привыкла в Германии материться по-русски. А тебя, Овчинников, убить мало, мог бы и предупредить. Чуть инфаркт не трахнул.

– Хотел устроить настоящий сюрприз.

– Считай, что получилось. Экспериментатор. Спрячься под стол, иначе снова материться начну. А Никола у нас почти не изменился, только поседел. Никола, ты почему молчишь?

– В себя прийти не могу. Столько лет не виделись.

– Много. Только давай без арифметики, а то выяснится, что я древняя старуха.

– Да ты еще… – начал Тулуп.

– Давай без твоих комплиментов. Я их за долгую жизнь столько наслушалась. Беседы о математике у тебя интереснее. Представляешь, Никола, на его лекциях у студенток оргазмы случались.

– И это говорит серьезный представитель солидной зарубежной компании! Ты знаешь, зачем она прилетела?

– По Родине затосковала.

– Может быть. Но фирма послала ее прозондировать почву по случаю смены нашего непредсказуемого губернатора. Она у нас не только переводчица, но и серьезный аналитик.

– Не преувеличивай. В лучшем случае – дипломат, как и подобает красивой женщине.

– Наш бывший губернатор в женской красоте не разбирался. Ты видела его фаворитку?

– Страшненькая, но каждый день меняла шубы.

– А он доверил авантюристке экономику огромного края.

– Сами выбирали.

– Лично я голосовал против. Выбрала его определенная группа олигархов. Они его поставили, и он широким жестом отдал край на разграбление. Кстати, характерный случай. Оказался я в одном застолье с директором нашей оперетки. И тот для поддержания разговора, и чтобы собственный статус приподнять, рассказал, как сидел он в высокой приемной, рядом с ним нервничали три директора завода, так вот губернатор первым пригласил его, а потом уже производственников. Заявил с гордостью и уважением к хозяину. Когда я подсказал, что правильнее было бы приглашать в другом порядке, он сначала не понял, а потом обиделся. Опереточный губернатор, но с огромной харизмой.

– И ты служил ему верой и правдой.

– Насчет веры промолчу, а правдой стараюсь служить всегда и везде. А как тебе наше новое начальство?

– Давай не будем торопиться, да и Николе, мне кажется, это совсем не интересно.

– Почему же, он у нас тоже карьеру сделал. Сорок восьмой заместитель губернатора. Это мне в ближайшее время могут сказать, что обойдутся без моих услуг, а без него обойтись трудно, он у нас непотопляемый. Помнишь, как сопляками наперегонки плыли?

– Помню, ты меня обогнал, а я чуть не утонул.

– Так выплыл все-таки. Говорю – непотопляемый.

– Овчинников, не заводись. Ты вроде не в проруби плаваешь.

– Пока не в проруби, а завтра – не знаю. Вон шеф у Николы при смене позапрошлого губернатора так перепугался, что в реанимацию на скорой увезли. В этой конторе для повышенной пенсии надо отработать определенный срок, как на вредном производстве, а у мужика несколько месяцев не хватало…

– Да какое мне дело до этого несчастного. Я выпить хочу. Поехали ко мне в гостиницу. Посидим, молодость вспомним.

Тулуп поднял руки.

– Я пас. У меня совещание и вечером серьезная встреча. А ты, Никола, езжай. Не пить же ей в одиночку. Петровича я предупрежу. Машину дать?

– На такси доберемся.

Когда проезжали мимо гастронома, он попросил остановиться, но Юлия велела ехать дальше.

– Если ты о выпивке беспокоишься, то у меня в номере все есть. Овчинников к тебе до сих пор ревнует.

– Какие мы с ним соперники?

– Давние.

Она открыла холодильник, забитый бутылками от литровых до шкаликов.

– Вот видишь, на любой вкус. А о закуске я с вечера позаботилась. Ты не против, если я приму душ? Только не подумай, что соблазняю. Просто в офисе жарко было и здесь тоже. Отопление не отключили. Россия экономить не приучена. Немцы такую расточительность не позволяют. Я быстренько.

Вернулась в коротком легком халате. Голову не мочила и прическа осталась нетронутой. Волосами гордилась еще девчонкой, и они не потеряли пышности.

– Если ты до сих пор не налил, придется этим заняться мне.

– Неудобно чужим распоряжаться. Ты – хозяйка, я – гость.

– Но бутылку-то откроешь, это мужская обязанность. Не стесняйся.

Она пила коньяк и быстро захмелела.

– Не пугайся. Я в таком состоянии могу долго держаться – тринкен-дама.

– Это как понять?

– Тринкен по-немецки – пить, значит, я – выпивающая дама, но это не значит, что я алкоголичка, контроля над собой никогда не теряю. Скажи честно, я сильно постарела?

Шторы были задернуты, в номере полумрак, но и в хорошо освещенном кабинете Тулупа она выглядела намного моложе своих сорока семи. Чувствовалось, что следит за собой и, в отличие от деревенских баб, не изработалась.

– Что молчишь, боишься обидеть?

– На выпускном вечере ты была немного стройнее.

– Молодец, выкрутился! У меня еще и ножки хороши, и попка упругая, а вот грудь на выпускном была, пожалуй, привлекательнее, тренажеры не во всем помогают. А пластику делать боюсь. Не то я говорю…

– Говори, о чем хочешь, если накипело. Может, легче станет.

– Жизнь прошла и не могу ответить ни себе, ни другим, на что ее потратила. Детей не родила, а ведь хотела. И знаешь, от кого – от Овчинникова. Девочку, такую же красивую, как я, и мальчика, такого же умного, как он. Овчинников очень умный, гордилась им. И добрый, все мне прощал. Первый мужчина у меня был в Одессе, когда к дядюшке на каникулы ездила. Красавец, любимец публики, на гитаре играл и Окуджаву пел. Я его капитаном Гэем звала, а он уверял, что я красивее Анастасии Вертинской, но я и без него это знала. Идем по набережной – все бабы оглядываются. А мне, дурочке, лестно. Капитан голову от любви потерял, а я – от любопытства. Не он меня соблазнил, а я его. Когда узнал про беременность, расписаться уговаривал. Не потому, что дядя Эдик избил его, а потому что любил до безумия. А мне замуж не хотелось. Сделала аборт. Убедила дядюшку, чтобы матери ничего не говорил. А куда ему деваться, виноватым себя считал, хотя и не был виноват. Всю жизнь подарками задабривал. Помнишь, какие платья у меня были?

– Вся деревня тобой любовалась.

– И мне это очень нравилось. О капитане у дядюшки не спрашивала, и он боялся напоминать. Как будто его и не существовало – красивого капитана. Теперь мне кажется, что их вообще не было – ни мужей, ни любовников. Да и не любила я никого. Это они теряли головы, осыпали цветами, восторгами. Мне было приятно, и я уступала. Потом страсти прогорали, я переставала быть для них женщиной несбыточной мечты. Я это чувствовала. Особо примитивные начинали ревновать к бывшим мужчинам, и, чтобы спастись от их истерик, я уходила сама, но чаще всего к этому моменту созревал новый воздыхатель. Видишь, какая расчетливая. Последнее время часто вспоминаю смерть твоего отца и продавщицы Ольги. Теперь мне кажется, что это было самоубийство.

– Папка? Самоубийца? Ерунду городишь. У него двое детей оставалось, Верка совсем школьницей была.

– Не он, а Ольга. Мужик на такое не способен.

– Ольге-то с чего? Молодая, красивая, дом полная чаша…

– Да при чем здесь деревенская полная чаша? Во всем виновата красота. У меня она легкая, легкомысленная, можно сказать, а у нее трагичная. Потому и поняла безысходность раньше меня. Не знаю, каким был уголовник, в которого она влюбилась, но подозреваю, что крах случился еще до того, как его посадили. Сбежала в деревню. Надеялась отогреться, а в деревне еще холодней, чем в городе. Оттого и появился твой отец. Назло обманутым надеждам.

– Все ты напридумывала.

Никому не говорил, держал слово, данное Ольге, а здесь не выдержал, выпил для храбрости рюмку и рассказал, что она была его первой женщиной.

– А ты знаешь, я не удивлена. Это нисколько не противоречит моей версии. Отчаяние загнало ее на топчан грязного деревенского мужика, а потом, чтобы полностью прочувствовать глубину падения, она совратила его сына.

– А с чего ты взяла, что отец грязный? – обиделся он.

– Извини, не грязный, разумеется, это для образности. Не исключаю, что в ту трагическую ночь Ольга призналась твоему отцу, что совратила тебя.

– Ну, наплела.

– Мужикам этого не понять. Но она любила своего уголовника. А я не любила никого, потому и живу до сих пор. Ни-ко-го. Даже тебя.

– Я-то с какого боку?! Ты Тулупа в ухажерах держала.

– Держала. Он отличник был, а ты второгодник. Его держала, а тебя хотела. Но вы были сопляками, а я – женщиной. Или ты хочешь сказать, что не был в меня влюблен?

– Так в тебя вся деревня была влюблена.

– Что ты заладил про всю деревню. Все меня не волновали, а ты волновал. Помнишь, как я тебя поцеловала на выпускном вечере?

– Еще бы. Впилась губами ни с того ни с сего, а потом оттолкнула и убежала к Тулупу.

– Дурак! Ничего не понял. Я надеялась, что ты сгребешь меня своими лапищами и унесешь на сеновал.

– Ага, сгребешь такую. Издевалась надо мной постоянно. Я и дотронуться до тебя боялся.

– Говорю же – дурак. – И расплакалась, потом пересела к нему на колени, обвила шею, руки у нее были гибкими, как щупальца, а губы мягкими, но требовательными. Оторвавшись, чтобы вздохнуть, прошептала: – А теперь неси на сеновал.

Лежала и плакала.

– Обещала не соблазнять, а не удержалась. Извини.

– Да ладно.

– Спасибо, что понял. Если бы ты оттолкнул меня, не знаю, что бы с собой сделала. Теперь вызываю такси и отправляю домой, к жене. Она у тебя не ревнивая?

– Да повода не было.

– Не ожидала.

Ехал и рассуждал сам с собой: надо же такое придумать. Несчастная баба, надо же так жизнь исковеркать. С Галкой такого случиться не могло. И в постели Галка ласковее.

* * *

Умный Тулуп, не дожидаясь, когда новая власть приведет на его место своего человека, нашел должность в банковской системе.

– А мне тоже увольняться?

– Не суетись, до сорок первого зама подковерные толчки не докатятся.

– Ты вроде говорил, что я сорок восьмой зам?

– Принимай как повышение. Карьерный рост. А если серьезно, извини, что сорвал с места.

– Ничего страшного, место для себя всегда найду, выплыву. Буду потом внукам хвастаться, что в губернаторских замах служил. Только неуютно мне здесь, слишком холуйская работа, буду что-нибудь попроще подыскивать.

– Она здесь и на моем уровне холуйская.

Уходить следом за Тулупом не стал. Надеялся прокантоваться до весны, но объявился электрик Володя и предложил взяться за отделку большого коттеджа. Совмещать не получалось, работа была дневная, и он согласился. Коли заноза попала – чего терпеть и ждать, когда воспалится. Петрович прочитал заявление и сильно удивился.

– Чего испугался, пока я здесь, не тронут тебя. Работай спокойно, в тепле и зарплата регулярная. По собственному желанию от нас никто не увольняется.

– Уже пообещал.

– Вот за это и уважаю тебя, что обещаниями не разбрасываешься. Коли не сложится, возвращайся, с удовольствием возьму. Если самого на пенсию не отправят.

Сложилось, и очень удачно. У Володи была умно подобранная бригада. Маленькая, но дружная, каждый был мастер в своем деле и доказывать свое превосходство никому не приходило в голову, поэтому работалось легко, даже весело.

Успевшие наворовать вкладывали деньги в недвижимость. Новые коттеджи брали город в кольцо. Не просто особняки – настоящие замки. Едва заканчивали один объект, переходили на другой. Работы хватало, но главное, что перестал быть обслугой напыщенных начальников, которые сами не знают чего хотят. Когда нет нужды оглядываться, работается намного легче. Наступили размеренные ровные дни, но ухабы появились там, где не ждал.

Всю жизнь был спокоен за Анютку – нарадоваться не мог. Самостоятельная девчонка росла, некапризная. Когда в семье было туго с деньгами, ничего лишнего не требовала. И училась хорошо, в свой универ без блата поступила. Это он был второгодник, а Галка без троек школу закончила. В мать пошла. А характером – в деда. Самолюбивая, властная. Особенно стало заметно, когда появился Витек. Выбор дочери ни он, ни Галка особо не одобряли. Парень видный, но какие нормальные родители хотят иметь в зятьях бандита? Правда, выяснилось это не сразу. Когда спохватились, дело к свадьбе шло. Смирились, а если бы и возражать начали, она все равно бы поступила по-своему. Тем более что хлопнуть дверью и уйти она могла, ничем не рискуя: у Витька была своя квартира, оставшаяся от дедушки. Понадеялись, что Анютка с ее характером сможет образумить молодого мужа, направить на верную дорогу. В какое-то время им стало казаться, что у дочери получается. И сама Анютка уверовала, что сделала его ручным.

После рождения сына Витек заявил, что они с пацанами открыли свое серьезное дело, и больше никакого криминала. Но пока Анютка ходила беременной, его хватало, чтобы нянчиться с женой, а когда жена стала нянчиться с маленьким Николкой, терпение у парня кончилось. Аукнулись все бывшие унижения. Загулял, то ли с друзьями, то ли нашлась покладистая утешительница, не задающая лишних вопросов. Ночевать все-таки приходил. Потом осмелел, начал пропадать на день-другой, объяснял поступлением или отправкой груза, который надо проконтролировать. Догадывалась, какие там ценные грузы, но на прямой разговор не решалась. Вышла после декретного отпуска на работу. Видимо, тяжко было сидеть в четырех стенах, гадая, придет муж или нет. Да и по работе соскучилась. Честолюбивая, боялась, что привыкнут обходиться без нее.

В тот день попросила забрать ребенка на ночь. Сказала, что надо явиться на службу очень рано. Ничего толком не объяснила, а они и не допытывались – рады были поиграть с внуком лишний раз. Пошли за ним вдвоем. Из подъезда Никола вынес его на руках, а на улице мальчишка захотел самостоятельности, попросился на землю. Пробежал метров пять, запнулся и захныкал, пришлось брать на закорки. На горбу деда повеселел и отказался слезать даже в лифте. Дома потребовал любимую машинку. Галка порылась в сумке, но Анютка забыла ее положить. Никола стал искать, чем бы заменить игрушку, под руки попалась коробка с блеснами. Высыпал их перед внуком на пол и сам уселся рядом. Малыш дотронулся до «мыша», но испуганно отдернул руку, а блестящие игрушки его заинтересовали, да и самому было что вспомнить, почти за каждой тянулась своя история. Уже в городе нашел возле дома утюг, снял с него корпус из нержавейки, соорудил простенький пресс и наштамповал десяток «байкалок». Несколько лет пролежали, опробовать довелось только в «командировке с профессором». Взял в руки большую блесну, сделанную из серебряной ложки еще в деревне. Поехали с отцом в ближнюю избушку, вышел перед сном на берег. Щука взялась чуть ли не пудовая, сопротивлялась, не хотела сдаваться, сама норовила стащить рыбака в воду. Испугался, что перекусит поводок и уйдет. Крикнул отцу, тот прибежал с тозкой, выстрелил. Щука ослабла. Когда вывел на песок, оказалось, что пуля пробила голову и попала в блесну. Отец хвастался метким выстрелом, а он переживал, что блесна покорежена. Сам отец спиннинг в руки не брал, считал баловством, но, узнав пропавшую у матери ложку, его не продал.

От воспоминаний отвлек телефон. Звонил Володя, сказал, что договорился встретиться с заказчиком, и утром надо ехать закупать материалы. Пока болтал с ним, Галка заглянула в комнату, увидела внука с блесной в руках и закричала:

– Дед, ты что творишь?

– А что такое? – не понял он.

– Оставил ребенка со своим богатством. А если он в рот потащит?

– Он что, дурак! Смотри, с каким интересом рассматривает. Мужик растет. Через десяток лет на Ангару его повезу. Рыбачить научу.

– Размечтался. Там уже гнилое море будет, и никакой тебе рыбалки.

– Щука-то всяко-разно останется.

– Помнишь, какое заливное из нее делала?

– А ты – строганину из таймешатины.

– Не трави душу. Давай укладывай внука, а потом по рюмке выпьем.

– Тебе же завтра за руль садиться.

– Пара рюмок не помешает. Нахлынуло.

Николка услышал, что его собираются укладывать, стал просить, чтобы дед покачал его на ноге. Пришлось садиться на стул и качать.

– А тяжеленький уже. Тебе не кажется, что он на меня похож?

– Не знаю, в таком возрасте я тебя не видела, а фотографий не осталось.

– Откуда им взяться, если в деревне не было ни одного фотоаппарата?

– Ладно, уговорил. Сейчас Николку уложу, выпьем и сами пораньше ляжем, – подошла, прижалась к нему, теплая, уютная.

Ему захотелось сказать ей что-нибудь нежное, но ударил истеричный звонок. Он вышел в коридор. Кто-то, не переставая звонить, колотил в дверь ногами и дергал за ручку. На пороге стояла Анютка, бледная, в распахнутом плаще.

– Папка, Витька убивают!

– Где?

– В нашем сквере.

Кое-как засунув ноги в ботинки, в рубашке и домашнем трико выскочил на площадку с молотком в руках, первое, что попалось под руку. Лифт успели угнать. Побежал по лестнице. Увидел, что Анютка увязалась за ним, крикнул:

– Дура, иди к ребенку! – И, пробежав пролет, добавил: – Скорую вызывай.

Сквер начинался сразу за крайним подъездом. Они и не думали скрываться. Напали прямо на тропе. Витек в белой куртке корчился на земле, а три мужика охаживали его бейсбольными битами. Ясно было, что это не случайная шпана, а очередная разборка братвы. Если бы он догадался подкрасться молча, тогда бы двое, как минимум, не увернулись бы от его молотка, а он сдуру заорал, но разве их напугаешь криком? И все-таки успел увидеть, как один из братков падает после его удара. Потом в глазах потемнело, и он куда-то надолго провалился. Может, и не очень надолго, но показалось, что вся жизнь прокрутилась в памяти: отец на турнике, Ольга без одежды, мать с вязанием, Галка в мокром платье, Михал Иваныч, профессор, стреляющий по чайкам…

Когда очнулся, рядом с ним лежал только Витек. Братки сбежали. Он тронул лежащего за плечо и то ли прохрипел, то ли подумал пригрозить:

– Если бросишь Анютку с внуком – убью.

Голова кружилась, и его вырвало. Мимо проходил мужик.

– Помоги, – еле выдавил он.

Мужик оглянулся и прибавил ходу.

Встал сначала на четвереньки, потом кое-как распрямился. Но не устоял и снова потерял сознание. Очнулся от запаха нашатыря. Приехала скорая. Анютка помогала довести Витька до машины.

– У вас сотрясение мозга.

– Ерунда, откуда мозгам взяться!

Встал и шатаясь направился к подъезду. Надо было успокоить Галку.

Крестовый дом

1

И, как бы между прочим, она говорила:

– Вот еще! Буду я плакаться из-за несчастной прописки. У меня в Качинске крестовый дом. Наследственный.

Следом ей приходилось объяснять, что карточная масть не имеет к ее дому никакого отношения. Крестовый – потому что перегородки расположены крест-накрест. Для пущей наглядности вспоминала известный почти каждому пятистенок. Пятистенок большой, а крестовый – еще больше.

– Наследственный замок, можно сказать, – добавляла она, смеясь. – Родовое поместье.

А тем, кто не слышал о славном городе Качинске, советовала перелистать на досуге учебник географии. И это убеждало.

Но прежде чем заговорить о доме, она не забывала встать и пройтись, чтобы незнающие тонкостей деревенской архитектуры смогли рассмотреть и прочувствовать, что женщина с такой роскошной фигурой не могла вырасти в завалюхе с двумя кривыми окошками, равно как и в железобетонной коробке.

Этому научил ее Анатолий. А Настя верила своему учителю. Она и Настей-то стала с его слов. Мать нарекла ее Надеждой. И в паспорте было записано – Надежда. Но Анатолий полагал, что имя Надежда слишком немощно и легковесно для нее. Надежда – это нечто зыбкое, отдаленное; женщина приятных грез и горьких разочарований при ближайшем рассмотрении. А Настасье нет нужды закутываться в туман, она может смело входить в ярко освещенную комнату или, еще лучше, на поляну, залитую солнцем. Она может позволить рассматривать себя сколько угодно с любого расстояния – ей нечего бояться. Пусть боятся другие, те, кто смотрит. Даже в песнях заметна разница между Надеждой и Настасьей.

– Надежда – мой компас земной, – кривился Анатолий. – Хорошо еще осциллографом не обозвали.

– Так это же о другой надежде, – пыталась возразить она.

– Какая разница, все равно нельзя. То ли дело: «Ах, Настасья, эх, Настасья, отворяй-ка ворота». Здесь уже без обмана, здесь сразу ясно, что Настасья не какая-нибудь штучка на ремешке, а именно та женщина, которую не терпится увидеть и обнять.

И Анатолий обнимал ее или сажал на колени и еще раз повторял: «Ах, Настасья, ах, Настасья…»

Он любил петь. Но «Настасья» у него получалась не очень хорошо, в ней он ограничивался одним куплетом, не потому, что не знал слов, просто мотив не подходил голосу. Чаще всего Настя слышала от него «Бухенвальдский набат». Стоило собраться компании, выпить немного, и Анатолий заводил: «Люди мира, на минуту встаньте…», а повторенный несколько раз «колокольный звон» из припева – звучал не хуже, чем по радио у настоящего артиста.

В компаниях они бывали часто. Анатолий не прятал ее от людей. Настя замечала, что мужчины его круга в основном конспираторы и стесняются своих любовниц. Анатолий и здесь оставался настоящим мужиком, мало того, что не стеснялся, он даже гордился Настей. И она старалась не подводить своего любимого. Если и приходилось немного подправлять ее, подучивать, то в самом начале, в первый месяц. Настя не вынуждала его пускаться в долгие разъяснения, стоило лишь намекнуть, направить – подробности она угадывала сама. Она быстро поняла, что за образованными девицами ей не то чтобы не угнаться, но и гнаться нет нужды. Анатолий по горло сыт переученной женой. А девицы эти лезут со своими рассуждениями, только мешают мужикам разговаривать.

– Умная женщина показывает свои достоинства, а грамотная – недостатки, – сказал Анатолий о приятельнице одного из своих дружков.

И Настя помалкивала. Зато могла спеть подходящую к случаю песенку, а если очень просили и у нее было настроение, могла и сплясать под соленую деревенскую частушку. Впрочем, и песенки и пляски были уже сверх программы. Настя легко обходилась и без них, достаточно было пройтись по комнате, и ее уже замечали и запоминали, и не надо было бегать для этого по барахолкам и модным портным.

– Там, где достаточно намека, кричать совсем не обязательно, – подсказывал Анатолий. – Будь естественной. Ты же – дитя природы, к тому же самое балованное дитя. Твой шарм в натуральности.

Он вообще любил подчеркивать свое неприятие всевозможных заменителей. Когда ему предложили путевку в солидный пансионат на искусственном море, он целую неделю возмущался: «Нет уж, лучше я буду купаться с жуликами в натуральном море, нежели с министрами в искусственном». Он не признавал никаких салатов, требовал, чтобы овощи подавали штуками, брал помидорину или огурец и кусал, не разрезая. Смеялся над любителями коктейлей. Не выносил женщин с мужскими замашками, никакой угловатости – обязательно с высокой грудью, обязательно с покатыми плечами, непременно с длинными волосами и желательно с певучим голосом.

Это в теории. А в жизни иногда случались уступки, кому-то что-то прощалось. Например, той девчонке с пляжа, которая попала в него мячом и побежала к воде, вроде как испугавшись, но, может быть, и зазывая догнать. У нее была мальчишеская прическа и мальчишеские повадки, но все-таки бросился догонять. Она легко выгребла на середину реки, а когда до берега оставалось метров пятнадцать, пропала под водой, а вынырнула уже возле кустов и притаилась, наблюдая за растерянно озирающимся мужчиной.

– Что же вы на помощь не зовете? Боитесь, что кто-нибудь другой спасет?

– Угадали. Красивых девушек я предпочитаю спасать без помощников.

Анатолий пригласил ее в кино. Она отказалась, но сразу же объяснила, почему не может – за ней полгода ходит парень и грозится прирезать любого, кого с ней увидит. Анатолий снисходительно улыбался. А она закатывала глаза, прижимала руки к груди, почти как взрослая, и заклинала его не связываться с этим бандитом, убеждала, что зря Анатолий думает, будто справится с ним, потому что честной драки не будет, его обязательно подкараулит целая шайка. Лучше уж она сама придет к нему в гостиницу.

И пришла. Отважилась ради забавы поиграть в разбитную девицу, поучиться кокетничать, навестила из любопытства к заезжему принцу. Пришла покуражиться и уйти. Но уйти не смогла.

А наутро попросила забрать ее с собой, потому что невмоготу жить у сестры, которая постоянно ревнует к своему задрипанному хахалю. Попросила опять же ради куража, преувеличивая ревность сестры, как преувеличивала при знакомстве ревность и необузданность своего придуманного поклонника. Не говорить же, как первая поцеловала робеющего перед ней одноклассника. Попросила, надеясь хоть немножечко напугать, или хотя бы смутить слишком уверенного в себе мужчину. А он возьми да и прикажи собираться.

Первый месяц она жила на чьей-то даче, а к осени Анатолий снял для нее однокомнатную квартиру и устроил на работу, свободную и непыльную. Насте даже нравилось быть страховым агентом. Анатолий уже тогда лучше Насти знал, что ей надо. Не сидеть же целый день в четырех стенах, одичать можно и с ума сойти; с ее характером обязательно с людьми надо быть, а сам он человек занятой, семейный все-таки, и должность серьезная тоже отвлекает. Настя верила ему и большего, чем он давал, не требовала. Знала, что, как бы его ни теребили, ни растаскивали, все равно лучшие часы он бережет для нее.

Так пролетело шесть лет. Сгорели, как сухой хворост: с треском, с жаром, с искрами и без дыма. Насте пошел двадцать пятый год, Анатолию – сорок второй.

Настя не надоела ему, если бы это случилось, она бы сразу заметила. Просто подвернулось очень выгодное предложение. У Анатолия подрастали дети, надо было позаботиться об их будущем, и он собрался на Кубу, может, на три года, может, на пять, он еще не знал, одним словом – надолго, и настаивать, чтобы Настя ждала его, он не хотел, он даже сказал: «Не имею права», – вроде и слишком красивая фраза, но каких мучений оца ему стоила, Настя видела. Все-таки Анатолий был настоящий мужик, и она считала, что ей здорово повезло – попасть мячом именно в него. Окажись на его месте какой-нибудь прохвост, и осталась бы она в своем Качинске, жила бы с каким-нибудь забулдыгой с гидролизного завода, выгребала бы из его карманов заначенные рублевки и считала бы такую жизнь вполне нормальной. Что бы она увидела без Анатолия? За хорошее не обижаются. А если настало время прощаться, так ничего не поделаешь. Не могла же их любовь тянуться бесконечно. Такого не бывает. Настя знала, что когда-нибудь все кончится, храбрясь, уверяла себя, что готова к расставанию. Вот только подкралось оно как-то неожиданно. И непонятно было – что делать дальше.

– Не знаю, – сказал Анатолий.

И Настя сказала:

– Не знаю.

– Может, три, но вероятнее – пять. Тебе тридцатый пойдет. Может, замуж выйдешь…

– За кого? Открой еще бутылку.

– Это я запросто. Тут я герой.

– Нет, подожди, не хочу шампанского. Налей и мне коньячку, помирать – так с музыкой.

Ей было жалко Анатолия. Он впервые не мог ничего посоветовать, впервые не мог угадать, что ей нужно. Да и как угадать, если она сама не знала. Зато она знала, как помочь ему, как спасти от тяжелых, но обязательных разговоров, ведь квартиру сдавали ему, а не сомнительной провинциалке… Знала, как помочь, но сначала надо было хотя бы опьянеть.

– Слушай, нашел бы ты мне мужичонку на первое время, чтобы в себя прийти, потом я уж соображу, как выпутаться. Какого-нибудь состоятельного и в возрасте, но не избалованного, без гонора, чтобы я для него последней радостью была…

Говорила, как с обрыва прыгала, с закрытыми глазами, задыхаясь, но не замолкая, боялась остановиться, потому что не знала, хватит ли духу на повторный прыжок.

Выслушал, не возразил, не ударил – все стерпел. Выпил полный стакан коньяка и спешно засобирался домой; Даже не поцеловал на прощание. Побрезговал дотронуться. Вот и спасай, вот и взваливай на себя самое грязное и тяжелое.

Правда, утром прилетел чуть свет. Прощения просил. Да чего уж там…

А замену подобрал.

Сменщика звали Николаем Филипповичем. Мужчина в возрасте, но не обрюзгший, с возможностями и не скупой – в общем, какого заказывала, такого и получила. Анатолий никогда не выполнял ее просьбы наполовину.

После отъезда Анатолия Настя постриглась под мальчика и купила джинсы.

Аккуратный до занудливости Николай Филиппович приезжал к Насте раз в неделю в один и тот же день, в четверг, и в одно и то же время, в семь вечера.

– Жди меня в девятнадцать ноль-ноль, – предупреждал он.

– Буду ждать в девятнадцать ноль-ноль, – передразнивала она.

В двадцать три ноль-ноль за ним приходила машина. Появляться в компаниях, где Настю видели с Анатолием, ни он, ни она не хотели. Когда он приходил голодный, а Насте нечем было его угостить, они выбирались в ресторан, у Николая Филипповича имелось укромное заведение, где для него всегда находился столик. Но больше всего он жалел, что не может пригласить ее на дачу.

– Грядки, что ли, некому полоть?

– Они у меня прополоты. О тебе забочусь. От города бы отдохнула, там свежий воздух, лес рядом, речка… А с грядками я сам с большим удовольствием занимаюсь, наверное, корни крестьянские ожили на старости лет.

Иногда Настю подмывало сказать ему, что на грядки он ездит с большим удовольствием, чем к ней. И сказала бы, если бы разозлил. Но мужик он был безвредный, и поводов для скандала не случалось – как тут не вспомнить Анатолия? Раз в неделю, при четком расписании, без неожиданных проверочных визитов – такую плату за уютную квартирку можно было терпеть. Остальным временем распоряжалась как хотела. О скрашивании жизни заботилась сама. Появились новые подруги и друзья нашлись, если, конечно, партнеров можно называть друзьями. Жить-то надо. А ответ ей держать не перед кем. Не заслужили, чтобы она оправдывалась.

Между тем любовь к дачным грядкам постепенно оттеснила Настю. Грядки оказались желаннее. И все-таки у Николая Филипповича хватило благородства и уважения к Анатолию, чтобы не бросить женщину посреди улицы или в ресторане с неоплаченным счетом. Он передал ее одному из своих заместителей по службе – молодому, холостому, подающему надежды. А ордер на квартиру, полученный заместителем, был чем-то вроде приданого. Насте он подарил на прощание серебряный браслет, даже сострил, вручая, сравнил его с кандалами, потому как планировалось, что заместитель его, Селиванов, зарегистрируется с Настей и пропишет ее, а потом могут разводиться, а могут и детей рожать, как получится. Браслет был аляповатый, шутка – неуклюжая, но то и другое от чистого сердца.

Откуда ему было знать, что скромный Селиванов окажется последней сволочью?

2

Она бы нашла что ему ответить. Она бы многое могла сказать. Но стоит ли спорить с насекомым? Конечно, насекомое. Комар малярийный. И голосок писклявый, и носик шильцем, и постоянное желание в кого-нибудь впиться исподтишка. Хватануть кровушки и улететь. Ах, он что-то узнал. Колумб Америку открыл. Первооткрыватель выискался. Из него первооткрыватель, как из нее английская королева. В поджилках жидковат для Америки. Молодец среди овец. Характер вздумал показать. Где же он был, этот характер, когда с Николаем Филипповичем разговор, а точнее, договор, шел. Характер – он или есть, или нет его, это не гитарная струна, которую при надобности можно подтянуть или ослабить. Был бы с характером, он не стал бы строить из себя подслеповатого и тугоухого. Неужели ничего не знал? Неужели не видел? Все знал. И кто перед ним был, и кто – до того. Знал и все-таки взял, потому что в квартирку хотелось въехать. Вот и получил по заслугам. Не она виновата, что заслуг этих маловато набралось, что хватило только на квартирку с подселением, с квартиранткой так называемой. Без квартирантки-то и разговаривать бы не стали. На таких условиях и давали. Николай Филиппович джентльмен – на приданое не поскупился. Или не было такого уговора?.. То-то. Не поздновато ли ревность проснулась? Пока она спала, столько снегу намело, что все следы перепутались. А он с вопросами: кто этот, кто – другой? Носится по городу, досье собирает. Даже про Лариску выведал. Ну, дружили. Ну, выслали Лариску из Москвы в Лесосибирск. Хотя какой там Лесосибирск, когда всю жизнь Маклаково было, Маклаковым и осталось. Только мужики-то для нее и там найдутся. А что до Олимпийских игр, так их и по телевизору можно посмотреть, если желание появится. Да вряд ли у Лариски появится оно. У нее к спортсменам свои счеты. Как она их костерила, физкультурничков наших славных. Гера у нее был, футболист из класса «Г». Кроме дворовой шпаны никто не знает, а гонору на семерых: он – звезда, а она… – неприличное слово. Только, если разобраться, какая между ними разница? Оба числятся в одном месте, а зарабатывают в другом, чем Бог наградил. Но ее за это честят кому не лень, а его в школы приглашают перед юными пионерами выступать. Гера этот в двадцать девять лет опустился до грузчика в продовольственном магазине, не «подснежником» уже, а самым настоящим амбалом заделался, пузыри в неурочное время выносил, пьяных работяг обсчитывал. Но Геру перед Олимпиадой в Маклаково не выслали. Он вроде как безвредный, некоторые его жалеют даже – форму человек потерял. А если Лариска форму сохранила, значит, ее в Маклаково? Справедливость называется.

И этот прощелыга, Селиванов, туда же.

– А что у тебя с Николаем Филипповичем было?

– С каким Николаем Филипповичем? Который нам с тобой квартиру сделал?

– Квартиру я честно заработал.

– Только я почему-то в нее первая въехала.

– С пенсионером.

Тогда он еще не был пенсионером. Недавно стал. Оттого и осмелел Селиванов. Оттого и про Лариску вспомнил, и про Лесосибирск. Не хочется ли к дорогой подруженьке в гости съездить? А что, с него станется, ради квартиры на все пойдет. Стукнет куда следует, и подхватят под белы рученьки, вещи собрать не дадут. Поневоле задумаешься. Лариску в принудительном порядке отправили. Если выехать добровольно, будет, пожалуй, спокойнее. Тем более что в Качинске дожидается крестовый дом. Может быть, и не очень ждет, но хотя бы на одну из комнат она имеет право. А большего ей и не надо, отсидеться до конца лета, переждать Игры Доброй Воли, а там – видно будет. Самостоятельно уехала, самостоятельно и вернется. С деньгами, жаль, туговато. А по чьей вине? Опять Селиванов. Путается под ногами. А без подарков ехать нельзя – сестрица сразу неладное учует. Надо обязательно что-нибудь купить для нее. А для племянницы можно выбрать из своих тряпок, невелика принцесса.

До свидания, комарик, век бы тебя не видать.

А река зовет, бежит куда-то, плывут сибирские девчата навстречу утренней заре, приезжай ко мне на БАМ…

3

Она не узнала родной вокзал, засомневалась, замешкалась в тамбуре и только после тычка в спину от нервной землячки сообразила, что к старому зданию успели пристроить коробку из стекла и бетона. Остальное, как в прежние годы: и продуктовая лавка на перроне, и пакгауз, и туалет – все деревянное, все та же бугристая и растресканная коричневая краска. И ранетки на привокзальной площади остались все такими же низкорослыми и разлапистыми. Все те же улочки одноэтажных домишек и водонапорная башня из красного кирпича. Разве что такси возле автостанции появилось, но, может, оно и раньше было, только не про нее.

Женщина с ребенком на руках обогнала Настю и подбежала к такси. За ней тащились мужчина, обвешанный сумками, и мальчик с пучком бамбуковых удилищ. Наверное, отпускники. Спешат показать внучат деду с бабкой. И не стесняются, что глаз у старшего внучонка залеплен пластырем. Разве такие дети были бы у Насти? Но их пока нет, никаких. Да и есть ли кому показывать? Как там еще примут?

Когда девчонкой жаловалась Анатолию, что сестрин муж домогается ее, она сочиняла. Разве что подглядывал за ней. Но надо же было как-то разжалобить. Другое дело, что в крестовом доме не больно горевали о беглянке и ждут ли теперь?

Крестовый дом оказался не таким большим и красивым, как ей вспоминалось в Москве. Но все-таки дом. И не хуже соседских. Дом, в котором выросла. «Родительский дом, пускай много лет горит твоих окон…» – вспомнился далеко не мужественный голос певца. И робость подступила, или неуверенность? Или даже стыд?

А на окнах занавески. И ничего сквозь них не видно.

Настя еще топталась возле калитки палисадника, когда из родительского дома вышел незнакомый мужчина. С вороватой торопливостью он прошмыгнул мимо Насти, мягко перепрыгнул через заросшую травой канаву и только с дороги, с нейтральной территории, оглянулся, уже оценивающе.

Но что мог делать этот хлюст в ее доме? От кого он возвращается?

Для сестры вроде моложав, и свой мужичонка, плох или хорош, а все равно не позволит. Неужели от племянницы? Так не при матери же?

Племянница, чего доброго, и не узнает.

И тогда она спросила:

– Людмила дома?

– Дома. А у вас к ней дела?

– А у вас?

И смутился кобелек, завилял, озабоченность на лице появилась.

А Настя уже распахнула калитку. Не до него. Теперь не терпелось увидеть сестру, о которой в Москве вспоминалось гораздо реже, чем о крестовом доме, – родовой замок, по ее выступлениям, принадлежал только ей, Насте.

Сестра сидела на кухне и пила чай, нечесаная, в самошитой ночной рубахе серо-голубого цвета. Чай был налит в большую красную чашку, которую Настя сразу вспомнила, сестра всегда ворчала, если кто-то брал ее. Уцелела чашечка, только ручка откололась. Может, и рубаха на Людмиле с тех же доисторических времен. А вот сама – встреться на улице и не узнала бы, прошла бы мимо и не оглянулась. Все-таки не из ее постели выбрался этот любознательный в галстуке.

– Надька, что ли? – неуверенно протянула Людмила, а потом уже во весь голос: – Сеструха, ядрена вошь! Родная сеструха прикатила!

Сколько радости в голосе. И руки распахнула, приглашая младшенькую к себе на грудь.

Настя легко подалась вперед, прижалась к ней, что-то бормоча, ткнулась губами в мягкую, соленую от пота щеку.

А за спиной уже стукнула дверь – кто-то спешил на радостный крик.

– Любаха, смотри, какая мадама к нам заявилась! Самая настоящая мадама.

Племянницу звали Верой, значит, у сестры еще кто-то живет. Настя оглянулась и увидела миленькую на мордашку, но коротконогую, как тумбочка, девицу.

– Нет, Любах, ты только посмотри, какая мадама. Сеструха моя, что характерно.

Девица выглядела лет на двадцать, даже постарше, но очень походила на Людмилу, и Настя засомневалась, не забыла ли имя племянницы.

– Да посмотри ты!

Но Любаха и без подсказок прилипла взглядом к столичной даме так, что в пору было одернуть – чего, мол, уставилась.

– Сеструха моя, – повторяла Людмила не без гордости, даже с превосходством каким-то, и тут же напомнила: – Ты на автобус не опоздаешь?

Все-таки не дочь, с дочерью бы так не разговаривала, – решила Настя. А потом и сестра подтвердила, что Любаха – всего-навсего квартирантка.

Она и выпроводила ее до того, как Настя стала доставать из сумки столичные подарки.

4

– Ну, как ты там?

– Да, нормально. Жить можно. А как вы тут?

– Живем понемножку.

Одна вздохнет, потом – другая.

Насте все-таки полегче: что ни скажи – проверять некому, если сама не запутается, а чтобы не путаться и не плутать, надо держаться поближе к своей тропе: работает страховым агентом, муж – большой начальник, уехал на полгода за границу, жила как за каменной стеной, одна беда – с прежней семьей развестись не может, боится неприятностей в главке.

– Так живет-то с кем?

– Со мной, с кем же ему жить. Просто не расписаны. Развод затевать – себе дороже. После развода не только за границу, с работы полететь можно. А мне штамп необязателен, главное, что любит.

Настя вытягивает руку с обручальным кольцом. Рука гладкая, кольцо широкое. Вроде бы и убедительно, однако в губах у сестры какое-то недоверие, хотя и поддакивает. Но зависти не видно, потому что не находит чему завидовать. Если бы привезла своего, за которым как за каменной стеной, да еще бы и паспорт с печатью показала, – тогда другое дело, а так, язык без костей, а уши с перепонками. Сама она своего законного скоро четыре года исполнится как выставила, совсем запился, стоило бы посадить, да пожалела, дочку не захотела позорить. Верочку – год уже как в город проводила, на бухгалтера выучила. Серьезная девка, в общежитии жить не захотела, комнату снимает, сорок рублей в месяц платит. Потому и самой приходится квартирантов держать, хоть и хлопотно, да без приварка не вытянуть. Зарплата в столовой маленькая. Перебивается с латаного на перелицованное.

– А у калитки встретила? В галстучке выходил… тоже постоялец?

– Любахин ухажер. Командировочный с гидролизного. Я не встреваю. Пусть уж лучше здесь, чем под кустами. Солидный мужчина, не чета нашим.

Вздыхает Людмила и Настя – за компанию.

– Может, к маманьке на могилку съездим?

Людмила, не сказать, что с большим желанием, но соглашается.

Закручивают пробку на коньяке, привезенном из Москвы, благо что бутылка с резьбой, и недолго собираясь – в путь. По дороге заворачивают в столовую – сестренкой похвастаться и выпросить отгул.

Могилу находят не сразу. Сиротская могилка, без цветочка, без деревца, с гнилым штакетником оградки. Людмила садится на траву, глаза ее влажнеют, голос дрожит.

– Что молчишь-то? Выговори мне: такая-рассякая оградку поставить не может, у других вон серебрянкой покрашены, а там вон, смотри, даже плита мраморная стоит.

– С чего я тебе буду выговаривать?

– А ты найди с чего. Найдешь, если захочешь. Только не забудь спросить, как я все это без мужика смогу сделать, на какие шиши-барыши.

– Перестань, что я, не понимаю, что ли, вчера на свет родилась?

Настя присаживается рядом с сестрой, достает из сумки бутылку, яблоки.

– Давай помянем маманьку.

Людмила пробует яблоко.

– Сладкое. Почем брала?

– Не помню.

– Значит, хорошо живешь, раз не помнишь.

И всхлипывать перестала и в голосе какое-то сомнение, если не подозрительность. Шумно понюхала стакан.

– За маманьку. – У Насти подступили слезы.

– Помянем великомученицу. – Людмила легко проглатывает коньяк и с жадностью вгрызается в яблоко. – Нет, ты скажи, почему у нас доля такая?

– Какая?

– Ломаная. С батькой моим она двух лет не прожила. Я на четвереньках ползала, когда его на войну забрали. В двадцать пять лет овдовела. А уж от какого красавца тебя принесла, одному Богу известно. Ей тогда под сорок подкатывало. И оставила. К доктору идти постыдилась.

– А может, не от стыдливости? Может, от любви?

– Какая любовь в ее годы? Сказанула.

– А что…

– Да то. Будто не знаешь, какая пытка – к доктору идти. Откуда ей здоровья было взять?

– Помню, как волосы расчесывала. Красивые были волосы у нее. Платье в синий горошек помню, а вот слов ее, о чем говорила – не помню.

– Откуда тебе ее помнить, когда я с тобой всю дорогу нянькалась. Ты же мне руки-ноги связала. Матери-то некогда. Днем – работа, вечером – хозяйство. Попробуй без мужика дом содержать. Теперь своим горбом поняла. А тогда, был грех, обижалась, на улицу к подружкам хотелось.

– Дом, конечно, большой.

– Единственное, что осталось от папаньки. От твоего – красота, а от моего – дом. Дедушка с расчетом на двух сыновей строил. Откуда было знать, что война никого не пожалеет. А дедушка мой работящий был.

Уточнила. Напомнила все-таки, что дом именно ее деда, которому нагулянная Настя седьмая вода на киселе. Поставила ударение. Настя вроде и повода не давала, так она и без повода поспешила намекнуть. И намек – толще некуда.

А что Насте делать? Не рассказывать же о том, как хвасталась московским знакомым своим родовым замком. Не поймет сестрица ее куража, не поверит, что чужих людей дразнила, а претензий на свою половину и в думах не держала – не поймет, не оценит ее юмора.

– Дедушка и о внучке подумал, – говорит Настя с простецкой улыбочкой.

– Этим и выжили. Тут и курята, и поросята. Куковали бы в казенном, с голоду бы сдохли. Да что теперь об этом вспоминать. Я ведь вот о чем начала – мать, считай, всю жизнь без мужика сохла, мой тоже груш объелся, тоже мыкаю.

– Сама же, говоришь, прогнала.

– Какая разница.

– А где он сейчас?

– Алименты из Абакана приходили. Слезы, а не деньги. Другие мужики на БАМ едут или в Норильск, а этот устроился на сто двадцать рубликов – ни вару, ни товару. Знала бы, что так получится, родила бы от какого-нибудь красавца залетного, на ночь-то бы нашла уж, чтобы девчонка красавицей выросла, навроде тебя.

– Так не уродка же.

– Других не хуже. А красота, она тоже бывает не впрок.

И снова вопросительный прищур в Настину сторону. Только зачем, когда и без прищура тошно. И место не совсем подходящее. И злорадства надо бы поубавить – родная все-таки. Если по-доброму да с пониманием, неужели бы она таилась, ей ведь и самой хочется душу облегчить. А так – нет. Извини, сестрица. Обидчиков и без тебя достаточно. И поумнее, пожалуй, были – такие кобры, такие гадюки, не говоря уже о шакалах… Да не на ту нарвались.

– Давай еще по одной да поехали, а то разморило малость на жаре, да и поспать с дороги не мешает, – говорит Настя и встает, не хватало еще поругаться на могиле матери.

5

И пыль дорожную смыла, и на прохладной простыне вытянулась, и уснула, а поспать не дали. Гостей принесло.

И каких!

Встретились утром у калитки и разбежались, вроде бы и достаточно для первого дня. Да зацепило, видать, ходока. Заявился касатик и дружка с собой привел. Стеснительный, без чужой спины не может обойтись, уверенности не хватает. Дружок на вид посмелее. Мелковат, правда, помощничек, но с черными усами и при галстуке. Вроде как Любашу проведать пришли, только зачем же вдвоем, да еще и с шампанским! С Любашей, поди, портвейнчиком обходились.

– Она же через день вернется, – не может докумекать Людмила. – Память, что ли, отшибло?

– Действительно, совсем считать разучился, – мямлит гость и на дружка косится, приглашает оценить приезжую кадру.

– Эх ты, арифметика дырявая, – игриво упрекает усатый и спрашивает, обращаясь уже к Насте: – А как быть с напитком? Вдруг испортится? Только вопросик не по адресу – хозяйка в доме – старшая. Настя опускает глаза. Она здесь Золушка. Однако Людмиле не до церемоний, если с утра попало, то почему бы не продолжить? Раньше за ней такого не замечалось, а теперь, не теряя времени на отговорки, тащит на стол закуску. Правда, не слишком щедра на угощение. Банка посеревшей капусты в мутном рассоле, желтое, опять же прошлогоднее сало. Разве что редисочка хороша: веселая, свежая, сама в рот просится, но она появляется на столе в последнюю очередь.

Настя не вмешивается, с подсказками не лезет, привезенные гостинцы уже отданы и не ей ими распоряжаться, хотя там и конфеты есть, и колбаса, и консервы. Настя и с гостями не шибко вольничает. А если при знакомстве усатый ручку ее к губам поднес, так Настя его не просила, – пусть, если галантностью хочет блеснуть.

Усатый назвался Андреем, второй – Виталием. Приятные мальчики, красивые имена.

Андрей открывает шампанское уверенно, с легким хлопком и без брызг. Можно в официанты принимать. Только не пойдет, слишком самолюбив для официанта. Такой готов просидеть до пенсии сторублевым инженеришкой, но ни за что не согласится на лакейскую работу. Это не Селиванов, который за лишний четвертак сортиры чистить не побрезгует. И с легким хлопком, и без брызг, но все-таки с напряжением душит пробку. До Анатолия ему далековато, тот говорил, что открывать шампанское и раздевать женщину – искусство, доступное редким мужчинам.

Опять Анатолия вспомнила? Сколько можно?

Есть у Насти примета: если начала сравнивать мужчину с Анатолием, значит, знакомство закончится постелью. Обнаружив такую странность, рассердилась на себя, пробовала бунтовать – не получилось, словно бес на аркане подтаскивал.

И теперь, если по-честному, ей больше нравится Виталик, не то чтобы влюбилась, пульс пока нормальный, и вообще не до приключений, но если бы вздумала выбирать… поманила бы – и никуда не делся. Но с Анатолием почему-то сравнила другого, случайного и не в ее вкусе. А может, и не совсем случайного? Может, ей показалось, что Виталий пришел ради нее? Может, он ее дружку пообещал или, еще хуже, начальничку своему? Неужели и этот такой же?

И Настя спрашивает:

– А вы, ребята, вместе работаете? – Невинный вроде бы вопросик.

Виталий молчит, словно дорогу уступает, а дорога-то к ней, к Насте.

– Живем в одном номере, а работа разная. Виталик – проектировщик, я – дефектоскопист.

– Дефективный?! – Настя уже передразнивает, забыв о роли Золушки. – Первый раз вижу мужчину, который сам себя называет дефективным.

– Ну, зачем же так?

Андрей начинает объяснять, в чем смысл его работы. Он обижен. Только Насте наплевать на его обиды. У нее нет желания слушать скучные разговоры. Тяжеловато притворяться скромницей. Навыков не хватает. Не хочется, чтобы мальчики думали, будто в столице ее по чуланам да подпольям прятали. И Виталию хочется отомстить.

– Проектировщик, говоришь, цивилизованный, значит, мужчина?

– В некотором роде.

– А к женщине относишься хуже конюха.

– Почему? – Виталий даже покраснел. – Я вроде ничего неприличного не сделал.

– И приличного тоже. Как ты с Любахой обходишься? Посмотрела я утром на нее. Молодая девка, а халат под мышками рваный. Тебе уже под сорок, наверное? А ей двадцать. За такую разницу доплата полагается.

Виталий молчит, соображает, чего больше в словах Насти – укора или розыгрыша. Андрей исподлобья наблюдает за ней, но пока выжидает. Первой подает голос Людмила, тоскующая и зевающая, она вдруг оживает.

– Неужели доплата?

– А вы как думали? В приличном обществе такие развлечения недешево обходятся.

– В Париже, например, в Рио, в Сингапуре…

Виталий иронизирует. Ему выгодно свести разговор к шутке. Рыльце-то в пушку. Настя видит его желание увильнуть и наступает еще настойчивее.

– Зачем же так далеко забираться? У нас и свои города есть.

Людмила то на Виталия уставится, то к Насте голову повернет, силится понять, о том ли идет речь, о чем ей показалось.

– У нас доплата не практикуется. У нас психология другая.

– Правильно он говорит, – подхватывает Людмила. – Наши девки так не приучены.

– Может, приучать некому.

– Это же позор какой, страмотища. – Людмила даже приосанилась от возмущения. – Скажите, мужики, нет у наших таких привычек?

С Виталия уже сошла лишняя краска. Если не переходить на лица, он согласен продолжать щекотливую тему.

– Молодец, Людмила, истинная патриотка. Наши девушки все делают по велению сердца и не ищут выгоды в любви. Деньги унижают достоинство не только женщины, которой их предлагают, но и мужчины, который платит.

– Ох, мы какие! У нас оказывается и достоинство есть. Вот бы посмотреть на него.

– Кроме шуток, от одной мысли, что тебя любят за деньги, всякое желание может пропасть. Если человек с дефектами, тут еще можно понять, а если нормальный мужик… Правильно я говорю, Андрей?

Заботится о товарище, помнит, для чего привел, и дает возможность показать себя, заработать победные очки. А товарищ не торопится поддержать. У него своя игра. Соло. Такие работают только на себя. Частенько за счет других. И пока Виталий сидит с глупой физиономией и ждет его поддержки, он неторопливо достает из портфеля новую бутылку, с наслаждением душит пробку, стравливая лишнее давление, ждет, когда осядет первая пена в стаканах, потом доливает, кивком приглашает выпить и только после этого изрекает:

– Почему же. Я бы, например, предпочел заплатить деньги, чтобы не тратить нервы и время на обхаживание и соблазнение. Во-первых, это честнее, никаких обещаний, никакого лицемерия, во-вторых, дешевле, на рестораны, цветочки и прочие ухищрения тратишь гораздо больше.

Виталий не возражает, не мешает товарищу забавляться. Настя тоже молчит, ей-то что, пусть болтает, она и не такое слышала. Одна Людмила опускает глаза и рдеет чище гимназистки.

– Более того, существуй у нас публичные дома, сократились бы разводы и семьи бы стали крепче.

– А крепкая семья – оплот государства.

– Зря иронизируешь. Я абсолютно уверен, что цивилизованность страны и количество публичных домов на ее территории – прямо пропорциональны.

Высказал сокровенное и ждет. Настиных возражений ждет. На нее смотрит. А она редисочку чистит. Очистила, солью посыпала и в рот. Волнуется одна Людмила, ей такие речи в диковинку, а шампанское удваивает страсть.

– Ну, наколбасил! Может, ты скажешь, что и дома терпимости открыть следует?

Андрей не спрашивает, что она подразумевает под терпимостью. Держится не хуже артиста, в голосе и намека на иронию нет. Он соглашается, заманивает.

– Дома терпимости – это нехорошо, я имею в виду обыкновенные публичные заведения. Вот представьте: приходит парень из армии, ему двадцать лет, кровь играет, от физиологии никуда не денешься, не мы ею управляем, а наоборот; у парня по ночам бессонница, работа на ум не идет – что ему остается?

– Ясно чего, искать.

Правильно. Только не у каждого получается. Иного эти поиски так вымотают, что он женится на первой, которую сумеет уговорить, поскольку в этой гонке чувство бдительности притупляется, если не атрофируется. А через год-другой паренек спохватывается. Хочется погулять. И начинается счастливая семейная жизнь – скандалы, драки, разводы… А потом – дети без отцов.

– Гляди-ка ты, верно. Детей без отцов теперь больше, чем собак бездомных.

– И все потому, что сервис отсутствует, – торжественно, разделяя каждое слово, говорит Андрей. – Имейся он – получил парень зарплату – и в заведение. Все честно. Все довольны.

– А сервиз-то для какой нужды, кофе, что ли, пить перед этим делом полагается на заграничный манер?

Андрей и тут выдерживает игру. Людмила морозит одну глупость за другой, а он, ехидна, только поддакивает.

– Правильно, хозяюшка, кофий они для отвода глаз применяют, а если нет кофия, можно и чаек из стаканчика.

– И сколько же платят за такой сервиз?

– Не знаю, не приходилось, но попробовал бы с удовольствием. Жаль негде.

– И все-таки лучше, когда по любви, – уточняет Виталий, для Насти уточняет, вроде как в союзницы зовет.

А зачем ей такой союзник? Ей защитник нужен. Расфилософствовались, кобели несчастные. Не с той стороны подъезжаете. От такого зелья она не хмелеет. Скучно ей. И она спрашивает:

– Хочешь сказать, что у тебя была возможность сравнить?

– Нет. Просто мне так кажется.

– Или денег жалко! – радостно кричит хмельная Людмила. – Все мужики – жмоты! Жмоты!

От такой радости и до истерики недалеко. Настя как-то просмотрела, когда Людмила успела напиться, может, к шампанскому не привыкла, разошлась, того и гляди скандалить начнет, а это уже совсем ни к чему – многовато для первого дня.

Настя первая встает из-за стола. Пора, ребятушки, пора закругляться, хорошего понемногу. Людмиле завтра с утра на работу. Сейчас она их проводит до калиточки, не дальше. Проветрится перед сном.

У калитки Виталий ускоряет шаги. Без прощаний, без намеков, как бы по рассеянности, оставляет дружка с красивой женщиной. Ну и черт с ним. Пусть катится, Настя не думает окликать его.

– Хороший Виталик мужик, надежный, – говорит Андрей.

– Тебе лучше знать.

Поддерживать пустую беседу ей лень. Если мужчина хочет развлечь ее, пусть напрягает извилины, помогать ему она не собирается.

– Кстати, очень толковый специалист.

– Молодец.

Рука Андрея крадется к ее руке. Настя как бы не замечает его ухищрений. Она не отстраняется. Она его понимает и оттого не боится. К тому же на улице свежо. Пусть поиграет. Это он на людях храбрец, о публичных домах рассуждает, над полуграмотной Людмилой издевается, а дошло до дела – и прыти поубавилось. Анатолий таких героев теоретиками называл и не то чтобы презирал их, скорее жалел, они постоянно крутились возле него: и научные теоретики, и деловые, и такие вот, сексуальные, – сам их приваживал, интересный народ и безопасный.

Опять Анатолий. Опять взялась сравнивать. Вот уж, действительно, бесовская сила, хуже щекотки: сначала смех, смех, а потом нет сил остановиться, даже слезы не помогают.

– Значит, говоришь, всю жизнь мечтал попробовать за денежки?

Настя слышит свой голос и не то чтобы не узнает – ее голос, чей же еще, только слова чужие, не собиралась она такое говорить. Но интересно же посмотреть, как он себя поведет. Очень интересно. Вон как растерялся, как онемел от волнения или поглупел с перепугу.

– Ну так мечтал или нет?

Теперь можно прильнуть к нему. Ненадолго. На секундочку. И сразу же отшатнуться, чтобы успеть рассмотреть.

А посмотреть есть на что – вон как неуверенно растянулись губы, улыбочкой хочет прикрыться, да не очень-то получается, усы топорщатся, вздрагивают, а проку мало, еле-еле вымучивает коротенький смешок, а за ним и смятые слова.

– Не сказать, что мечтал…

– Да не стесняйся.

– Я нестеснительный. – Голос понемногу возвращается. – Мечта – слишком громко сказано, а желание такое есть.

– Тогда я могу помочь.

– Как?

Настя медлит – не из кокетства, не ради игры, она не знает, какую таксу потребовать с командировочного инженеришки, чтобы не перепугать беднягу, но и не слишком уронить себя. Сложная математика, однако решать надо, иначе не стоило затевать спектакль.

– Давай пятьдесят рублей и пошли.

Говорит, а сама во все глаза на клиента, и самым краешком, на всякий случай, на окна в комнате сестры, не горит ли свет? Интересно наблюдать за растерянным мужчиной. А рассмеяться и свести все к шутке она всегда успеет.

– Пятьдесят? – переспрашивает Андрей.

– А ты думал – пять?

– Я ничего не думал.

– А ты подумай, только недолго. А то и я думать начну.

– У меня с собой всего сорок два рубля.

Видно, что слова срываются помимо его воли. Голосок такой несчастный, что хоть самой плачь от жалости. Но она смеется, и с удовольствием, от души. Она и вспомнить не может, когда еще так безудержно смеялась.

– Что же делать, давай сорок два. Или жалко?

– Я это добро никогда не жалел.

– Тогда давай.

Червонцы у него лежали в бумажнике, а рубли ищет по карманам, две линялые бумажки с надорванными краями.

– Слава богу, что не мелочью.

Жестковато немного, а что делать, и она тоже рискует, и она открыта для удара. Настя кладет деньги в карман и направляется к дому.

Андрей стоит у калитки.

– Пойдем, что же ты?

Она пропускает его вперед, идет следом. Походка у Андрея пугливая, недоверчивая, ожидающая подножки или удара. Пусть понервничает. В сенях Настя берет его за руку и ведет в свою комнату. Еще днем она видела в доме радиолу, но не перетаскивать же ее среди ночи, а музыка не помешала бы – негромкая, на полушепоте. Пьяная Людмила все равно ничего не услышит. В комнате Андрей смелеет, проходит к кровати и садится – молодец; не стоять же возле двери. Настя и сама рядышком присядет, она и обнимет его, и поцелует, но не крепко, крепче – немного погодя, им некуда торопиться, сначала она разведет его руки и отбежит к двери. Не затем, чтобы выключить свет – нельзя же и без музыки, и в темноте. Ей очень хочется станцевать для него, он и не подозревает, как легко она танцует, такого танца он еще не видел. Туфли, конечно, придется сбросить, чтобы не разбудить старшую сестру, такие танцы не для ее нервной системы, но не только поэтому, если честно, Насте хочется, чтобы он увидел, какие ровные пальчики у нее на ногах. Пальчики у нее изумительные, но колени еще лучше. Точеные колени, пока она кружится, он может ими любоваться, как мимолетным видением. Потом у него будет время их рассмотреть. А сначала она обнажит плечи, прикрытые материей, они все-таки не так соблазнительны. Кофточку можно снять, не прекращая танца, снять и бросить рядом с ним на кровать, даже не бросить, а уронить, проплывая мимо. Живописные плечи и белье, достойное этих плеч, вряд ли он видел подобное и уж точно никогда не прикасался к нему, а теперь может дотронуться, немного терпения, и она небрежно освободится от него, не нарушая танца, потом небрежно уронит на колени своего повелителя, но не все скопом, мужчина должен быть терпелив, сначала упадет сорочка. Теперь он может оценить, насколько щедра была к ней природа, но когда тело лишится последних мешающих его свободе тряпочек, оно станет еще прекраснее. Жаль, что голова слегка закружилась и надо присесть. Только на минуточку и, конечно, рядом со своим повелителем. Только зачем он торопится? Это недостойно его. Ни к чему хозяину воровская суетливость. Еще немного, и все будет хорошо. Голова перестала кружиться, и она снова может танцевать. Неужели не нравится танец? Еще два или три круга и к ногам победителя упадет самая интимная вещь ее туалета. Ее можно поднять, не надо стесняться, притворство не идет мужчине – если хочется, надо поднять и положить к остальному белью, но можно и подержать в руках, пока не кончится танец. И совсем необязательно раздеваться самому – для этого существует женщина. Еще немного терпения – и она освободит его от ненужной одежды. Сначала она снимет с него пиджак. Жалко, что в комнате нет стула… она не бросит его на пол, она повесит его на гвоздь, пусть повисит на гвозде. Теперь надо снять галстук. Он не умеет завязывать узел? Не стоит печалиться – она не допустит, чтобы утром он уходил без галстука. Теперь рубашка… Но сначала можно поцеловаться. Не желает ли он поцеловать вот здесь? Крепче.

Голый по пояс Андрей отталкивает Настю и падает лицом в подушку.

– Все! – рычит он.

– Что все, миленький? – Настя присаживается рядом и гладит его по спине.

– Уйди!

– Ах, вот оно что, это бывает; не переживай.

– Уйди!

– Уйду, мой хороший, но прости – сдачи в этом деле не бывает.

Издевка срывается, как пощечина, хлесткая, со всего плеча.

Андрей молча натягивает, рубаху, сует скомканный галстук в карман пиджака. Лицо словно у ребенка перед слезами. Хотелось проучить, чтобы не важничал, не болтал лишнего. И проучила, а теперь и самой жалко.

– Ну, что ты, право, как маленький?

Андрей не отвечает.

– Присядь, успокойся, и все будет нормально.

Чтобы не встречаться с ней глазами, он старается держаться спиной к ней. Она подкрадывается на цыпочках, сжимает ладонями его голову и пробует повернуть к себе. Но Андрей уже не верит ей.

Не накинув халата, Настя идет проводить его и закрыть двери. Она останавливается на крыльце. Он, сутулясь, вышагивает к калитке. Ну и пусть катится, невелика потеря…

6

В маленьком городе случайных встреч почти не бывает, и не хочешь, да встретишь, а если хочешь – тем более.

К приходу Людмилы Настя решила прогуляться по магазинам, взять что-нибудь к столу, чтобы не чувствовать себя нахлебницей.

Промтоварный магазин ее ничем не порадовал, а в продуктовом был Андрей. Он покупал сигареты. Увидев Настю, он отвернулся, но она сама подошла к нему.

– У воспитанных людей, между прочим, принято здороваться со знакомыми, – сказала вроде бы с некоторой обидой, но тут же примиряюще улыбнулась.

– Здравствуйте, Настя.

Не обращая внимания на сухость голоса и убегающий взгляд, Настя взяла его под руку и повела к выходу.

– А я вот решила посмотреть, не торгуют ли здесь медвежатиной. Раньше, помню, выбрасывали.

– Не знаю, не встречал.

На улице дождик. Настя раскрыла зонт и, чтобы на Андрея не капало, плотнее прижалась к его руке.

– По такой погоде не разгуляешься. Может, сходим в кино?

– С удовольствием бы, но меня ждут.

– Кто, женщина?

– Товарищ по работе.

– Виталик, что ли?

– Нет, Жора, из нашей лаборатории. Взяли на службе канистру спирта, он пошел к своей подруге, а я за куревом. Подлечиться надо.

– А меня пригласить ты стесняешься? Может, меня стыдно людям показать?

Она не выпрашивала комплименты и задавала глупые вопросы с единственной целью – защититься и, может быть, слегка подразнить Андрея, а он вдруг стушевался.

– С чего ты взяла? Просто там не совсем изысканная компания.

– Андрюшенька, милый. – Она чмокнула его в щеку. – Я же выросла на этой окраине, меня здесь ничем не удивишь.

Андрея поджидали в доме Нинки Тумановой. Дружбы с ней Настя не водила, но знала, учились в одной школе только Нинка на три класса впереди, тоже – безотцовщина, но из тихонь, вечно на школьных вечерах в углу скучала. Мать у нее работала проводницей. Когда Настя убегала с Анатолием, боялась, как бы не напороться в поезде на тетю Таню, но обошлось.

Скособоченная, хибарка Тумановых вросла в землю чуть ли не по окна. Именно с такой завалюхой сравнивала Настя свой дом, когда называла его родовым замком.

– Мы на полчасика, – предупредил Андрей.

– Не суетись, все равно не помешаете, – сказал рыжий мужик и, посмотрев на Нинку, засмеялся.

– Болтаешь много, – одернула Нинка.

Она почему-то нервничала. Едва кивнув гостям, сразу же замкнулась. Жорка усаживал их за стол, мыл для них рюмки, а хозяйка сидела, забившись в угол. Настю она не узнала, а когда вспомнила, не проявила ни интереса, ни радости. Раздраженность ее можно было принять и на свой счет, но шипела она только на Жорку. Этот кудрявый бугай успел до их прихода серьезно приложиться к стакану и балагурил, не замолкая. За некоторые шуточки его, действительно, стоило бы одернуть, но очень уж добродушна была его круглая физиономия с белыми бровями, а синие глаза – удивительно невинны. Хотя у его подруги могли быть свои счеты к этому невинному добродушию. Когда хохот Жорки набирал силу, она пихала его в бок острым локтем и показывала пальцем в сторону занавески, отделяющей кухню от комнаты.

– А что я могу поделать, если у меня голос такой?

– Разбудишь, она тебе покажет, что делать.

– Суровая у меня теща. А если ей дать законные права – даже мне представить страшно.

– Оборзела совсем.

– Милая моя Нинулечка, нельзя так о матери.

– Пожил бы ты с ней.

– Теща, как теща. У меня и хуже бывали. Эта хоть выпить со мной не отказывается.

– Потому и не отказывается, что у тебя спирту полно. Попробовал бы ты с пустыми руками сунуться.

– А зачем? Для тещеньки отравы не жалко. Канистра кончится, новую принесу.

– Ей хоть весь завод перетаскай, – не унималась Нинка. – Часа не прошло, как Жорка ей почти полный стакан выпоил. И думаете долго проспит? Как же. Попробуй пройди в комнату – сразу вскочит.

– И что бы не спалось под шум дождичка, – вздохнул Жорка.

– Тебе бы все хиханьки.

Пока они переругивались, Настя подсматривала за Андреем, видела, как он мрачнел, и гадала, что его сильнее угнетает – вчерашний конфуз или вид некрасивой, издерганной Нинки. Она была уверена, что запросись она домой и Андрей с радостью кинулся бы ее провожать. Но оставаться с ним вдвоем ей пока не хотелось, не было вчерашнего куража.

А Жорка тем временем развел новую банку спирта и поставил ее в морозилку.

– Может, уже остудилась? – напомнил Андрей.

– Слишком хорошо думаешь о тещином холодильнике. Это же «Саратов». А в Саратове не до качества. Там сплошные страдания. Парней так много холостых, а я люблю женатого…

– Взял бы и подарил «Бирюсу».

– Подарю, Нинулечка, с первой шабашки подарю.

– А жене что обещал с первой шабашки?

– Жене, моя кошечка, я зарплату отдаю. Сейчас проверю, если напиток не остыл, то обязательно подарю.

Он пошел к холодильнику, и в это время на пороге комнаты появилась мать Нинки. Глаза у нее были открыты, но, словно слепая, она вытягивала руку вперед, чтобы ощупывать дорогу перед собой, а может быть, и для страховки, надеясь, ухватиться за что-нибудь, если непослушные ноги поведут в ненужную сторону. Не обращая внимания на гостей, она прошла к умывальнику, задрала подол халата и присела над помойным ведром, но не устояла и плюхнулась в него. Из переполненного ведра полетели брызги. Упираясь руками в пол, она все-таки сумела приподняться и справить свою нужду. Потом, на ходу вытирая подолом мокрый зад, двинулась к столу, но пошатнулась и, если бы Жорка не успел подхватить ее, врезалась бы головой в печку.

– Спокойненько, Татьяна Ивановна, баиньки надо.

Она вскинула голову, посмотрела на Жорку и, сложив худые пальцы в сухонькую дулю, сунула фигуру ему под нос.

– Хрен тебе, а не моя дочка.

– Мамка, заткнись!

– Не кричи на меня. Тоньку Петракову монтажники в горсаду хором драли, и то замуж вышла, а ты, раскрылетенная, до сих на моей шее сидишь.

– Спокойненько, Татьяна Ивановна, сейчас мы вам лекарства нальем. – Жорка взял ее за плечи и усадил на свое место. – Подлечитесь и баиньки.

– Неразведенного давай.

– Не учите ученого, для любимой тещеньки самого чистого, как моя слеза. – Жорка плеснул прямо из канистры и вложил ей ковшик в руку.

Старуха отхлебнула воды, потом, лихо запрокинув голову, вылила в себя спирт и снова приложилась к ковшу.

– Ну как, полегчало?

– Хрен тебе в нос, а не моя дочка.

– Понял, Татьяна Ивановна, а теперь баиньки. – Жорка хотел ее приподнять, но она шлепнула его по руке и повернулась к Андрею:

– Женись на моей дочке, с этого рыжего алкаша все равно проку нету.

Андрей нагнулся к канистре, налил в свою рюмку, выпил и накинулся на закуску. Но пьяная поняла его уловку.

– Не хочет, тогда пусть выметается.

– Мамка, заткнись!

– И ты выметайся. Кому я говорю… Все катитесь!

– Не слушайте ее.

Но Андрей уже встал. Он словно боялся, что к нему подобреют и раздумают выгонять. Настя на всякий случай пошла за ним. Жорка догнал их в сенях.

– Подождите, ребята, она сейчас угомонится. Еще пятьдесят миллилитров – и захрапит.

– Угробишь старуху.

– Что ты, Настенька, она сама кого угодно угробит. Железная теща.

– Слушай, Жора, бери в одну руку свою канистру, в другую – Нинку, и пойдем к нам.

– А удобно?

– Время еще непозднее. Посидим, песни попоем.

– За песнями – хоть на край света. Сейчас зазнобу переодену – и вперед.

До края света они дошли за пятнадцать минут, могли бы и быстрее, но Нинка в дороге раскапризничалась, надумала убегать, и Жорке пришлось ловить ее и уговаривать.

Дома, усадив гостей, Настя вызвала сестру на улицу.

– Слушай, у них целая канистра спирта. Ты же говорила, что дом собираешься ремонтировать, теперь будет чем рабочих угостить.

– Водки на ремонт не напасешься, это уж точно.

– И я про то. Так что пусть Жорка с подругой здесь ночевать останутся. Койку не продавят.

– Пусть остаются. А канистра-то полная?

– Почти.

– Ну, так отлить надо.

– Успеется, вечер долгий.

Места для ночлега хватило всем, расщедрившаяся Людмила готова была выделить каждому по отдельной комнате, даже Андрею, но он промямлил о каких-то срочных делах в гостинице и ушел еще засветло. Может, подумал, что с него снова потребуют деньги, а денег в конце командировки не бывает; может, спасался от новых розыгрышей Насти – уточнять она не стала, пожалела.

7

Нинка убежала чуть свет, а Жорке спешить некуда. Он всем доволен, аж морда лоснится от блаженства. По дому ходит, как по собственному – мало того, что никого не стесняется, но и не стесняет никого.

– Первый раз по-людски с Нинкой переспал. Зря смеетесь. Вы представить себе не можете эту шехерезаду: только приляжешь – бабка поднимается и в крик. Приходится вставать и снова к столу. Наливаю ей стопаря, укладываю баиньки, дождусь пока захрапит, и возвращаюсь к Нинке под бочок. Лежим, дышать боимся… и все равно, только дело до горячего доходит, храп прекращается. Голову поднимаешь, а она уже к выключателю ковыляет.

– Совсем совесть потеряла, – возмущается Людмила.

– Я-то ее по-человечески понимаю, а Нинка вот извелась совсем, оттого, наверное, и худая такая.

– И понимать нечего, – наседает Людмила.

– Ну, почему же, каждая мать мечтает выдать дочку замуж. Я бы и сам на Нинке женился, да боюсь, посадят за многоженство. Если б был я турецкий султан – другое дело.

– И султанша бы у нас появилась…

Людмила вроде как ревнует. Для Нинки приличного слова найти не может, а вокруг Жорки словно наседка. И рассольчику ему с утра из погреба, и к холеной своей редисочке в огород вывела. Стоят у грядки, шушукаются, секреты заводят. А когда провожала – аж на дорогу выползла.

– Чего это ты вокруг него вьешься? – спрашивает Настя.

– Да мужик больно хорош. Жалко, что стиральной доске достался.

– Отбить, что ли, надумала?

– Чего болтаешь-то, – пугается Людмила, – с ума сошла? Я ему сдобную кралю устрою, век будет благодарить.

– Других забот у тебя нет.

– А ты думаешь, с плохоньким литром, который после вчерашней гулянки остался, можно избу отремонтировать?

– Вот оно что. А вдруг он крале не понравится? – О том, что в канистре должно было остаться гораздо больше, чем литр, Настя не напоминает – пусть хитрит. – Вдруг ей рыжие не по вкусу?

– Как это – не понравится? Здоровый мужик с дармовой выпивкой.

– Мало ли их с дармовой выпивкой.

– У нас немного, – не без намека отчеканила. – И отдельная комната на ночь – это разве не в счет? Ты пойди поищи для этого дела комнатку.

Крыть нечем. Для игры в подкидного – козыри самые надежные. О существовании других игр Людмила не догадывается, зато здесь считает себя мастерицей.

Краля появляется на следующий вечер. Настя приходит из магазина и застает их с Людмилой за чаем. Сидит кралечка, воркует, а нормальным голосом двух слов связать не может и чуть ли не половину букв с трудом выговаривает. Головка с кулачок, волосики, что цыплячий пух. И только потом, когда она приподнимает с табуретки свое сокровище, Настя угадывает, чем новая краля собирается оттеснить Нинку.

А Жорке что, он не привереда, ему без разницы.

– Неужели ты себе приличную девку найти не можешь? – спрашивает Настя утром, с глазу на глаз – не дай бог, сестра услышит, как хают ее товар.

– А этим куда деваться? Им тоже ласки хочется.

Не понимает ее Жорка. Редкостный мужик. Стоит перед ним Настя, разомлевшая спросонья, а спросонья она еще соблазнительнее, об этом ей многие говорили, стоит перед ним избалованное дитя природы в халате, наброшенном на голое тело, а ему хоть бы что. Морду, конечно, не воротит – балагурит, смеется, но жадности в глазах нет. Языку можно приказать говорить что следует и руки утихомирить можно, а с глазами так просто не управишься, глаза всегда выдают. А этим синим – никаких забот. Непривычно такое Насте и немного обидно, и очень даже любопытно. А любопытной Варваре на базаре… в том-то и дело.

И на Любаху глаз не загорелся. А ей всего двадцать. Не подействовало. Чужого не надо. Удивительный мужик. И какой все-таки рыжий! В жарках, наверное, нашли, а не в капусте.

Любаха вернулась из деревни как раз в тот момент, когда Людмила устраивала на ночлег Жорку с новой кралей. Не помешала, но все-таки лишний свидетель мог бы спугнуть, окажись бабенка поприличнее. А этой девчонка не помеха, она бы и ее Виталия не постеснялась.

Виталий приходит на другой день, но встречают его неласково, на двери пока не указывают и к чаю зовут, и тут же говорят, что гости замучили, отдохнуть в собственном доме нельзя.

– Ты что-то переменилась к нему? – спрашивает Настя.

– Ходит, ходит, а толку, что с козла молока, – ворчит Людмила. – Пудрит девке мозги за здорово живешь, а я ему за это улыбаться должна.

– Он сам хорошо улыбается.

– Что мне его улыбки на зиму солить или в погреб складывать посоветуешь?

В погреб она складывала подарки любимого Жорочки. За кралю он пожаловал трехлитровую банку. Правда, на следующее свидание заявился с бутылкой водки в кармане. Принес только для стола. Может, посчитал, что краля с косой саженью в бедре не стоит второй трехлитровки, может, не подвернулось случая достать спирта. Людмила не допытывается, находит более тонкий подход – обещает новую подружку.

– Такую шалунью приведу, за которую тремя литрами не отделаешься.

– Веди, а за мной не заржавеет.

И приводит. Если сравнивать ее с той, курдючной овцой, новая – писаная красавица. У Жорки никаких претензий. Недовольна сама Людмила, – девчонка, на ее взгляд, плохо себя ведет, слишком похабно: после второй рюмки за пазуху к Жорке лезет, целует на виду у всех.

– Последний стыд потеряла.

– Для того и приглашала, – удивляется Настя.

– Так не при людях же. Под рубаху к нему полезла. Все равно у мужика там ничего нет. Зачем тогда шарить?

– Захотелось, вот и залезла.

– А если захотелось, для этого отдельная комнатка предназначена.

Не понравилась и получила отставку. Излишней прытью напугала. Такая быстро разнюхает, что к чему, и своей доли потребует, а Людмиле компаньонки не нужны. Ей проще новую девицу подыскать. За новую и лишнюю банку потребовать не стыдно.

Жорка против новой не возражает. Дают – бери, бьют – беги. Почему Андрей носа не кажет? – спрашивает у него Настя.

– Командировка кончилась, четыре дня как отчалил. Может, передать что-нибудь надо?

– Передай привет, больше вроде нечего.

– Постой, постой, – настораживается Людмила. – Ты разве тоже намылился?

– Начальство требует.

– И когда вернешься?

– Кто его знает. Когда вызовут.

На Людмилу находит грусть. Некстати это прощание. Система только отладилась, притерлась едва, самое время набирать обороты, и вдруг – вынужденная остановка.

– Как же мы без тебя? Меня девки живьем съедят. Я стольким наобещала, – на ходу сочиняет Людмила.

– Ничего, пусть потомятся. Приеду – спелее будут.

– Когда приедешь-то?

– Может, через месяц, может, в конце года.

– К концу года я тебе новых найду. А ты бы, если такой добрый, взял бы и подыскал себе сменщика.

Людмила прет напролом, считает, что с Жоркой можно по-родственному. Опасаясь, как бы сестра не наговорила лишнего, Настя спрашивает:

– Слушай, Жора, если не секрет, как ты ухитряешься добывать спирт? Насколько я помню, ты не кладовщик, неужели большой начальник?

– Не начальник я, Настенька, я вроде врача-рентгенолога, только для железок, но дело в другом – я слово петушиное знаю.

– Теперь за слово не больно-то расщедрятся.

– Слова, Людмила Батьковна, разные бывают, и не каждый умеет волшебное слово шепнуть. Андрея с Виталиком взять – много разных слов знают, а за спиртом ко мне идут.

– Виталик – размазня.

– Зачем же так, Людмила Батьковна, парень толковый, но для добычи другие способности нужны. А знаете, как местные работяги спирт добывают?

– Знаю наших алкашей. Выудил червонец у бабы и – на добычу.

– Не всегда. Есть и похитрее дельцы. Заливают, к примеру, цистерну. Залили, шланг повесили, цистерна поехала, начальство потопало. И тогда заливщик снимает шланг, опускает в ведро, и в ведре появляется то, что можно перелить в банку.

– А откуда берется?

– Из шланга. Когда вешают, ему дают провиснуть. В прогибе и скапливается.

– И что они с ним делают, со спиртом?

– Ну ты, Людмила Батьковна, как маленькая. Неужели не знаешь, что делают со спиртом?

– Знаю. Насмотрелась на таких за свою жизнь. Ты приведи самостоятельного, вроде тебя.

– Второго такого рыжего во всей Сибири не найдешь.

– Необязательно рыжего, – сердится Людмила. – Мне, что лысый, что кудрявый, лишь бы к спирту поближе. А кралечками я всегда обеспечу, сам убедился – зря трепаться не буду. Девушки у меня все чистенькие, с гарантией: две с хлебозавода, из детского сада одна, потом еще медсестра не против, все через три месяца в больнице проверяются, у каждой справка на руках.

– Убедила, Людмила Батьковна.

– Только смотри, чтобы солидные мужики были. Местных алкашей и в чушкины ясли не пущу.

На прощание Людмила еще раз напоминает требования к будущим клиентам, но к солидности прибавляет еще одно условие – молчаливость.

8

Жорка уехал, и в доме стало совсем скучно.

После ужина Людмила убирает со стола и достает распухшую колоду линялых карт. Любаха, из уважения к хозяйке, присаживается рядом. Настя отказывается. Играть в карты без мужчин – все равно, что пить в одиночку, неинтересно ей. Из Любахи партнерша тоже неважная. Не тем голова у девки забита. Тоскует о своем Виталике. В письме бы тоску облегчить, да адреса не оставил. Обещал через месяц приехать, так в месяце-то тридцать дней и тридцать ночей – со счета собьешься.

Людмила каждый день ждет гостей, обещанных Жоркой, а гости не идут.

– Натрепался, рыжий.

– Он тебе ничего и не обещал.

– Как не обещал, при тебе же разговор вели.

– Потому и говорю, что при мне. Он пошутил, а ты губы раскатала.

– Ничего себе шуточки. У одинокой бабы дом разваливается, а ему шуточки.

Людмила прибедняется – для ремонта спиртовый запас уже накоплен, если, конечно, не ставить по рюмке за каждый забитый гвоздь. Банки и бутылки со спиртом стоят и в погребе, и в сарае. Но разве нельзя говорить о ремонте, а мечтать о свадьбе доченьки, ее тоже насухо не сыграешь, так почему бы не запастись дармовым зельем, если подворачивается случай.

Побластился и пропал, наобещал и скрылся, поневоле затоскуешь. Хозяйка тоскует по барышу, квартирантка – по любви, а Настя вынуждена каждый вечер смотреть на их озабоченные постные лица, это еще тоскливее.

Когда попадается объявление; что ресторану «Кедр» требуется официантка, Настя не раздумывает, деньги нелишние, не с чулком червонцев приехала, к тому же будет место, где можно отдохнуть от унылых физиономий сестры и Любахи.

Директор ресторана, худенький, ухоженный до чопорности, услышав от Насти о желании поработать, усаживает ее в кресло и начинает варить кофе.

– Всегда мечтал набрать штат из молодых и обаятельных девушек.

Настя вздыхает обреченно, и чуточку неестественно, с усталостью, красивой, пресыщенной вниманием женщины. Вздыхает так, чтобы не отпугнуть, но и не обещать лишнего.

– Нет, нет, вы неверно поняли. Мне шестьдесят три года. Просто я люблю свою работу и хочу, чтобы люди в моем ресторане получали истинное удовольствие. Хочу, чтобы швейцар был двухметрового роста и с окладистой бородищей, чтобы у официанток самым выпуклым местом был, простите, не живот, а бюст.

После таких слов живот втягивается помимо воли, инстинкт. Хотя саму Настю такие требования пугать не должны – с фигурой у нее все в порядке. Ей вообще нечего пугаться, тем более – заранее. Сначала надо устроиться на работу, а там видно будет…

Желания у меня большие, а возможности – увы. Провинция.

– Понимаете, – говорит Настя как можно доверительнее. – У меня некоторая неувязка, с документами. Трудовая книжка лежит на прежней работе, в другом городе. Ехала на неделю, но пришлось задержаться, может быть, до конца года пробуду. Туда я позвонила, договорилась, чтобы место за мной осталось…

– Но паспорт у вас есть?

– Конечно.

– И чудненько. С завтрашнего дня можете приступать.

Ресторан небольшой, в будние дни почти пустует, настоящее веселье только по пятницам и субботам, с таким режимом много не заработаешь, но все лучше, чем дома сидеть. Можно, конечно, и на стройку пойти, штукатуром-маляром, например, почетнее должность, а может, и денежнее – Настя с удовольствием посмеивается над собой. Вспоминается Лариска, высланная в Лесосибирск. Как она там? На какую должность ее определили?

Жорка все-таки не обманул.

Пришли его посланники. Пришли, как по заказу: и солидные, и со спиртом. Небогато, правда, принесли, но после стольких дней уныния, когда уже казалось, что предприятие лопнуло, Людмила и принесенному рада.

Разволновалась, каждый зубчик на вилках полотенцем протерла. Разохалась, что не предупредили заранее, потому как время вечернее, девочки у нее молодые, могут в кино уйти, могут и на танцы усвистать. Обещать она не обещает, сбегать ей нетрудно, накинет плащ и побежит, но никаких гарантий, вот если на завтра – тогда уже без осечки. Распинаясь перед гостями, она делает Насте знаки, чтобы та вышла на улицу.

– Как ты думаешь, Любаха согласится с ними?

Зачем спрашивать такое у Насти? Девка свою голову имеет. Или сестрица надеется, что Настя пойдет уговаривать? Зря время теряет. Чужие грехи на душу брать она не собирается – своих достаточно. А может, надеется, что Настя…

– Мужики видные, не хуже ее Виталика.

– Вряд ли согласится.

– Это почему же? – в голосе и возмущение, и недоумение.

– Ей Виталик нужен.

– Ишь, какая барыня. Вот получит собственную квартиру, тогда пусть водит, кого хочется. Может, все-таки сходишь, поговоришь с ней?

– Бестолку.

– Не хочешь. Тогда пойду сама.

Настя остается на крыльце, вытягивает ладонь вперед и подставляет ее под дождь. Днем было жарко, а вода с неба идет почему-то холодная, и густо сыплет. Вытереть мокрую руку нечем, надо возвращаться в дом, к Любахе заглядывать необязательно пусть сами разбираются, но понимает; что не удержится, встрянет, жалко девку.

Людмила выходит в плаще и в сапогах, злая.

– Я ей устрою порядочную жизнь.

– Говорила тебе: не ходи.

– Теперь пусть попробует привести кого-нибудь. Я ей устрою свиданьице.

– Не трогала бы ты ее.

– Ладно, посмотрим. Надь, не в службу, а в дружбу: посиди с гостями, пока я за девчонками сбегаю, поухаживай за ними.

– Не, боишься, что после меня они на твоих краль смотреть не захотят?

– Это уж твое дело.

Не испугалась, не обиделась, даже голос отмяк.

Настя болтанула для затравки, а она и поверила, рада-радешенька на чужом горбу через болото. Но не рановато ли радоваться? Настя еще свой норов не показала. Она такой концерт может устроить, если захочет. И уж последнее слово всегда за собой оставит. А для начала отвлечет гостей от Любахи.

Да не так просто отвлечь. Иные мужики любопытнее баб.

– Кого это вы во флигеле прячете? – интересуется тот, что постарше, Николаем Николаевичем которого зовут.

– Горе у девчонки, не трогайте ее.

– А Володя у нас для чего? Он ее быстро утешит. Великий умелец, – хвалит другого, но и о себе не забывает. Володе – пугливую девицу из флигеля, а сам спешит приобнять ту, что рядом.

Настя хитрит, плечи у нее доверчивые, скучающие по крепкой мужской руке.

– Смелее, Володя.

– Не спешите, Володя, не в форме она.

– Как понять?

– Вы что, совсем маленькие, или вам по-медицински объяснить?

– Дальше не надо, прошу пардону.

Вот и хорошо. Считайте себя крупными знатоками женских тайн. Тешьтесь, а Настя будет смотреть, как вы радуетесь. Она очень любит наблюдать за самонадеянными мужчинами. И что ей надо, она увидит. Ей это не трудно. Ее ничего не отвлекает. Это у вас, уважаемые кобели, пора волнений. Это вас надежды туманят и ожидания томят.

Хотя и у Насти имеются некоторые волнения – вдруг Людмила прибудет порожняком? Кому тогда рассчитываться за спирт? Может быть, понадеяться на благородство мужчин? Николай Николаевич наверняка на такие подвиги не способен. Он уже все распределил. Себе Настю наметил, а напарнику – кошку в мешке. И тот смирился, даже взглядом коснуться не смеет, словно забыл, что и постатнее будет и помоложе лет на десять. Да, видно, знает свое место. И еще он знает много анекдотов, смешных и вполне приличных. Трещит без умолку. Заливается Настя. Хохочет Николай Николаевич. Смех у него красивый, полный достоинства, смех, к которому невозможно не присоединиться. А вот ручка – того, ручка излишне любопытна.

Людмила приводит курдючную кралю, ничего более приличного не нашла. Возвращается удрученная, но, увидев, что дорогие гости вроде как и не в обиде, смекает, и юлой вокруг Насти. Только обхождение какое-то странное, будто и не сестра она, а подружка или квартирантка. Норовит поближе к Николаю Николаевичу придвинуть – короля от валета отличить великого ума не надо.

Курдючная от Володькиных анекдотов морщится, а стоит Николаю Николаевичу голос подать – все внимание на него. И этой солидные больше нравятся.

А коли нравятся, так почему бы и не уступить.

Чудить – так чудить. Это ничего, что любознательная ручка успела привыкнуть к ее колену. Это даже хорошо, что Николай Николаевич торопится закруглить застолье, а Людмила уже хлопочет в комнатах, ночлег для гостей готовит. Всем все ясно. Даже когда Настя уводит Володьку из-за стола, у них ни беспокойства, ни подозрений – настолько уверены, а как же иначе – оба хозяева жизни: и смешливый Николай Николаевич, и заботливая сестрица.

Какими будут у них физиономии, когда спохватятся? Насте, к сожалению, не подсмотреть, зато с Володей настоящая комедия. Настя заводит его в комнату, дверь на защелку и руки вокруг шеи, а он к двери пятится. Настя его целует, а он губы поджимает. Такого с ней не случалось. Смех. Жаль только смеяться нельзя – доигрывать надо. Молодой, здоровый парень, а боится. Не ее, конечно, шефа своего боится. Но она заставит его осмелеть. Или себя уважать перестанет.

А в комнату уже скребутся. Володя поворачивается к двери. Настя зажимает ему рот, не руками – для этого у нее губы есть, и жаркие губы.

– Надька.

Не по-родственному как-то получается, нельзя же так с младшей сестренкой, нельзя указывать ей, с кем спать.

– Надька!

Она умеет целоваться, губы у нее, наверное, особенные, невыпиваемые, как говорил Анатолий. И в Володе начинает просыпаться мужик. Руки его уже не болтаются вдоль тела, вцепились в неожиданный подарок.

– Надька! – не отстает сестра.

Настя не отзывается. Володька немного осмелел, языком ключицу щекочет.

А за дверью шушуканье. И вдруг голос Николая Николаевича:

– Владимир, я пошел домой.

Так-то еще интереснее. Побрезговал, значит, курдючной. Такой победы Настя не ожидала. Экий верный мужчина. Теперь очередь за Володей. Молчит, красавчик, удрать уже не пытается, но и на ласки сил не достает, все ушло на борьбу с трусостью. Настя его понимает и не беспокоит, дает отдышаться. Пусть помучается, пусть погадает – что слаще.

– Владимир! – еще раз окликает Николай Николаевич, но без прежней требовательности.

Володя склоняется над Настей и жадно целует ее, излишне жадно.

Устоял. Честно заработал. И Настя не поскупится на заслуженную награду, она не из тех, кто нарушает правила игры.

Настя провожает его около шести утра, запирает двери и заходит на кухню попить воды. А на пороге уже поджидает Людмила.

– Вот бы мужик сейчас на тебя посмотрел.

– Какой мужик?

– Твой, который за границей.

Вот оно что: не верила, не верила в существование мужа, а теперь вдруг поверила. Где же ты вчера была, когда под Николая Николаевича подталкивала? Для начальника, значит, одинокая, а для заместителя – верная супружница.

– Из-за границы, сестра, не видно.

– Увидит, если захочет, а не увидит, так поймет.

– Не захочет, не до меня ему. Негритяночки-то пожарче нас.

– Неужели и с негритянками? – пугается Людмила.

– Для того и едут за границу, – дразнит Настя.

– Вот позорник. Так он и заразу может привезти.

– Зараза к заразе не пристанет. Да и врачи там получше наших, – добавляет Настя, чтобы сестра, чего доброго, не погнала ее за справкой к венерологу.

– И ты его подпустишь после черной?

Спрашивает, а сама уверена, что подпустит, никуда не денется. После таких ошеломляющих откровений она перестает злиться на беспутную сестру за вчерашний концерт, она ее почти жалеет, как не пожалеть беднягу, которая не смогла найти путного мужа. Но надо же на ком-то разрядить накопленное за прошлый вечер, и Людмила вспоминает о квартирантке.

– А эта, потаскуха, целку из себя надумала строить. Припомнится ей. Приведет она своего Виталика, я ему укажу, с какой стороны двери закрываются, – повторяет Людмила прежние угрозы. – Он эти двери лбом будет открывать, и она вслед за ним полетит.

– Какая она потаскуха, если верность хранит?

– Знаем мы эту верность. Сейчас пойду разбужу и отправлю новую квартиру искать.

– А она возьмет да и расскажет, что ты ее вчера подставить хотела.

– Это еще доказать надо.

– Он что, спирт вчера забрал?

– Так бы я и отдала. И не такой он мужчина, чтобы забирать.

– Тогда чего разоряться?

– Так ведь уважить хотелось порядочного человека, глядишь, еще раз придет, а этот с пустыми руками постесняется заявиться.

– Тогда жди, а я пошла досыпать.

И заснула, сразу же, едва вытянулась на постели, провалилась в густую черноту, такую глубокую, что едва не опоздала на работу.

9

В ресторане свободнее, чем дома. Меньше порогов, о которые спотыкаешься. Меньше углов, за которые задеваешь. Больше уверенности в себе.

– Вас рассчитать или обсчитать? – спрашивает Настя у симпатичного дядьки.

– Мне – первое, а вот тому столику – второе, – показывает он на трех офицеров.

Веселый мужчина, он и в прошлую смену садился к ней. Веселый и жадничать стесняется, сдачу не ждет. Но с трезвых чаевых шубы не сошьешь.

Клиент уходит, а за соседним столиком поджидает новый.

– Виски? Джин? Бренди?

– Пива, девушка, если можно – пива.

Лицо опухшее, белки глаз в красных прожилках, однако на забулдыгу не похож – упакован в самые модные шмотки, скорее всего – приезжий.

– Виски, стало быть, не желаете?

– Виски я в Сингапуре выпью, а сейчас пива хочу, помираю, девушка.

– Что так? Из виража не можете выйти?

О вираже она знает из опыта Анатолия. После многодневной пьянки он ничего, кроме пива, не признавал.

– Войдите в положение.

– Вообще-то пива сегодня нет, но у меня в заначке немного найдется. Я вам в сетке вынесу, а вы, если кто спросит, скажете, что в магазине брали или с собой привезли.

– Не беспокойтесь, все сделаю как надо.

Пива в ресторане действительно нет, но еще в прошлую смену она купила десять бутылок. Людмила заказывала для каких-то своих делишек, но после утренней стычки она даже рада, что поленилась отнести пиво в тот же день – куда приятнее помочь страдающему. И опять же, Анатолия вспомнила. Ох, уж этот бес…

Стараясь не греметь, она ставит сетку возле стола и достает из кармана передника открывашку.

– Только помните, что вы принесли его с собой. Сетку я потом заберу.

– Как можно забыть. Спасибо вам огромнейшее.

Настя косится на офицеров – не заметили. Лейтенантам уже не до пива. Им теперь спиртику бы не помешало. Жаль, что не догадалась прихватить. Спирта полный погреб и теперь она имеет полное право на свою долю за честно отработанную ночную смену. Сестрица помогла. В следующий раз надо обязательно прихватить бутылки три, развести дома до нормы, и выпьют как миленькие, и не догадаются, чем напоили.

Офицеры подзывают ее и просят очередной графин.

Нет, если серьезно, совсем не лишнее иметь спирт на такие случаи – удивительно, как раньше не сообразила.

А ресторан почти пустой: столик с лейтенантами, в углу два болтливых командировочных третий час, не могут управиться с бутылкой вермута, за тремя столиками по человеку – ужинают, и тот, что собирался пить виски в Сингапуре. Может, и не хвастается?! Вполне может быть моряком.

– Как наше пиво, не хуже, чем в Сингапуре?

– Превосходное, и, главное, ко времени. Целительница вы моя.

– Зачем так гробить себя?

– Приехал отца хоронить, да опоздал на шесть часов, а вчера девять дней было.

– И у меня здесь мать похоронена. – Настя присаживается с краешку. – Недавно ходила могилку проведать.

– А я думал, что вы приезжая.

– Теперь – приезжая, но когда-то местной была. К зиме снова уеду.

– Мимо Таллина, случайно, не будете проезжать?

– Не знаю, всякое может случиться.

– Тогда, – он достает из пестрого бумажника визитную карточку, – вот вам мои координаты. Если окажетесь в Таллине, звоните. Я постараюсь быть таким же гостеприимным, как вы.

– Вряд ли приеду, но все равно спасибо. Аппетит еще не появился?

– Вроде бы, несите еще один антрекот.

Перед уходом он напоминает, что всегда будет рад ее звонку, и, не спрашивая расчета, опускает в карман передника четвертной, без лишних слов и без вольностей.

Точно так же рассчитывался в ресторанах Анатолий.

А дома ее ждет сюрприз.

На кухне сидит Николай Николаевич. Удивительное упорство. Неужели настолько серьезно?

Явился, разумеется, без Володи.

Едва кивнув, Настя скрывается у себя в комнате. Надо перевести дух, переодеться для продолжения поединка, а потом можно будет посмотреть, что он приготовил после позорной отставки, чем собирается удивить.

Для переговоров является Людмила.

– Твой-то целый вечер ждет.

– Ну и что?

– Присушила, видать. Теперь не отстанет.

– А вдруг муж узнает?

– Так он же все равно с негритянками.

– Спирту принес? – спрашивает Настя как можно наглее. – Или вчерашним решил обойтись?

– Принес, принес, – обрадованно шепчет сестра, – много принес. Эх, присушила.

– Тогда зови. Удивить ему все равно нечем. Хотя подожди.

– Неужели прогонишь?

– Ладно уж, зови, черт с вами.

Удивить ему нечем. Придется удивлять самой. Она раздевается и садится на подоконник – самое видное место, чтобы сразу же ослепить. А потом сказать, что для первого дня достаточно, и выставить.

Только день-то уже второй.

Тогда пусть встает на колени и ползком через всю комнату.

Глупости, разумеется, но надо же хоть чем-то разбавить кислятину…

10

Спирт – хорошо, но деньги – надежнее. Людмила с этим не спорит.

Для начала Настя берет на работу четыре бутылки. Ставит в сумку и прикрывает полотенцем, чтобы не бросались в глаза. Бутылки с проштампованными этикетками – все продумала.

Готовилась тщательно, а избавилась от них за полчаса. Разлетелись, как птички из клетки.

Вечер в полном разгаре, народу по случаю пятницы полный ресторан, а сумочка уже опустела, даже неинтересно стало, пресно как-то. Народец в основном простой, непривередливый, ему только подноси, ему без разницы; самогон или пулемет – лишь бы с ног валило. Впрочем, одна компания выделяется. Сдвинули два стола и словно отгородились от всего ресторана, им бы в отдельный зал, там бы они гульнули от души, но отдельного зала нет, поэтому они чинно ужинают. Над столом ровный гул делового разговора, ни выкриков, ни песен. Дамы танцуют только со своими, мужчины не рыскают по чужим столам в поисках случайных знакомых. Таких спиртягой лучше не дразнить. Эти быстро унюхают. Анатолий рассказывал, что на дачах они чаще всего глушат спирт или настойки на нем, всегда находятся товарищи, имеющие доступ к огненной водичке. Уроки даром не проходят. Разбираться в людях ее научили. Компания Настю не интересует, только один из женских голосов вроде как знакомый. Настя приглядывается повнимательнее и узнает Светку Тимченко. В одном классе учились. Ее глазенки с другими не спутаешь: черные и круглые, как по циркулю, этакая двустволка из-под челки выглядывает, того и гляди пальнет. И голосок остался прежний, вечно горло на собраниях драла. Голос и глаза выдают, иначе бы не узнать, такая кобылка выгулялась. Но одеваться не научилась, ладно в детстве ходила растрепой, тогда выбирать не из чего, но теперь пора бы и свою фантазию иметь, не залезать в полумужской пиджак при таком-то бюсте. И на соседке по столу такой же – местная мода что ли… а может, форма?

Настя задерживается возле компании, однако одноклассница занята беседой. Приходится окликать:

– Здравствуй, Света!

Поворачивает голову, но не узнает.

– Можно тебя на минуточку?

– Меня?!

Неужели так изменилась? Может, притворяется?

– Тебя, Светочка.

Встает, вскидывает двустволку, прицеливается, потом очень медленно говорит:

– Неужели Надежда?

– Угадала.

– Мне говорили, что ты в Москве, – не спеша выходит из-за стола, берет Настю под руку и ведет из зала.

Может, от взглядов друзей? Может, от трескотни оркестра?

Но и в тишине разговаривать не о чем. Какими ветрами? Давно ли? Надолго ли? Бегло по верхушкам, а двустволка не мигая держит на прицеле, входную дверь. Одноклассницу тянет к новым товарищам. Не ко времени встреча.

– Ну, ладно, заходи, теперь знаешь, где меня найти, – говорит Настя. – Посидим, детство вспомним.

– Неплохо бы отвлечься, – рассеянно соглашается Светка.

Но пригласить к себе забывает. Или стесняется водиться с официанткой – городишко маленький, а она, небось, на виду?! Ну и пусть, коли так. Настя переживет. Чихать она хотела на всю эту знать, похлеще видала.

Расстраиваться по мелочам – не в ее характере. Однако к концу смены наваливается усталость, состояние словно перед запоздалыми месячными, когда измотанное безразличие легко переходит то в страх, то в агрессивность. И вот уже чья-то вороватая рука ползет по ее талии, в другой бы раз и увернулась, и никаких нервов, а теперь психанула и наотмашь по наглой руке – брак в работе. Увидел бы директор – не похвалил.

Дотащилась до дома, а на крыльце Людмила поджидает. Нет, это уже слишком, превращаться в многостаночницу она не собирается, и веселить чужих гостей не намерена, кто их звал, тот пусть и ублажает.

Но тревога ложная. Сестрица чуть под хмельком, привалилась к стене и напевает вполголоса: «А мне мама, а мне мама целоваться не велит…» У нее прибыльный вечер – три мужика пожаловали и каждый со своим взносом, и девчонок быстро собрала, и по комнатам без капризов устроила – как по нотам, разложила. Только вот Настину койку пришлось занять. Потому и дожидалась, чтобы Настя голубков ненароком не спугнула, а переночевать можно вместе, кровать у нее широкая.

– И все-таки здорово ты, Надька, придумала, золотую жилу нашла, вот что значит городская наука, – шепчет сестра, укладываясь. – Ну, куда бы я без тебя, так бы и сгноила дом. А теперь и сруб подновлю, и внутри кое-что сделаю. Эту комнату, пожалуй, так и оставлю, а в остальных, думаю, перегородочки смастерить. Шесть пар можно будет разместить. Слышь, Надь…

Настя слышит, но не отзывается, хочется быстрее уснуть.

Утром она узнает, что ушла Любаха.

– Выгнала, что ли?

– Вот еще не хватало, сама сбежала. Вернулась с работы, собрала чемодан – и в общежитие. Ни спасиба, ни до свидания.

– А чего сказала?

– Ничего. Меня дома не было. Я в это время как раз за девчонками бегала.

– Ты ее что, с мужиками оставила?

– А то она с мужиками не оставалась.

– Смотри, разнесет по всему городу, не отмоешься.

– Я ей разнесу.

– Поздно будет.

Людмила молчит, соображает, потом потяжелевшее от обиды на неблагодарную квартирантку ее лицо радостно светлеет.

– Она мне деньги за последний месяц не заплатила. Пусть только пикнет.

11

И понеслись денечки.

– Карусель да и только.

– Какая такая карусель?

– Обыкновенная. Знаешь, когда карусель ходу наберет – юбки у девок задираются, голова кружится. – И, дождавшись одобрительного кивка старшей сестры, Настя добавляет: – И подташнивает слегка.

– Постой, неужели залетела?

Насте смешно – об этом она как-то и не подумала.

– Я другое имела в виду.

Теперь Людмила понимает ее намек, но отмалчивается, к чему пустые разговоры, когда дело раскрутилось.

Гости идут хорошо. И не с пустыми руками: иной – с канистрой, иной – с банкой, иной – с грелкой. Особо ушлый тащит подразбавленную поллитровку, которую сам же и выпить норовит. На такую хитрость у Людмилы хватает надежной простоты, – если не решится выгнать пьяного, в следующий раз выпроваживает еще с порога, отговорка у нее безотказная: нет девушек – и вся недолга.

Из каждой промашки извлекается урок. Два раза об одну кочку она не спотыкается. Не успела спирт вовремя убрать, вернее, убрала, но недалеко, на окно поставила. Пока утром вошкалась у плиты, гости банку высмотрели – и за стаканы, торопиться им некуда, народ вольный, командировочный, – опохмеляются, уничтожают продукт. Стала выгонять, не внаглую, под предлогом, что ей на работу, они послушались, люди культурные, но недопитое в гостиницу прихватили.

С тех пор, если гости не внушают доверия, Людмила устраивает подъем в семь утра, уходит сама и Настю с собой уводит, чтобы дом запереть. Потом Настя огибает квартал или два и возвращается досыпать.

Посетители разные и к каждому свой подход требуется. Кому кралю привести, кому на дверь указать – не сразу сообразишь, наметанный глаз нужен. По первости выбирать не приходилось, негусто шли. Иногда и по неделе комнаты пустовали, тут уж не до выбора. Иных принимала, не сказать, что себе в убыток, но и без особого навара, закуску, пусть и домашнюю, а выставлять приходилось. Потом приехала на завод бригада наладчиков по электрической части. Чего они там ладили, Людмила толком не понимала, но спирту для зачистки контактов им выписали, хоть залейся. Четверо их было. На разведку прислали самого здорового. Петенькой звали. Пришел он, будто бы радиолу починить. Жорка, дескать, передал, что обещал хозяйке мастера найти. Вот он и заглянул с грелкой спирта, Людмила как раз одна была. Оставила его радиолу чинить, а сама за кралечкой. Боялась, конечно, как бы на жулика не нарваться, но без риска в таком деле не обойтись, но и на Жорку надеялась, на его нюх. Бежала, аж сердце из груди выскакивало. Не скрылся Петенька, дождался своей крали. Лицо у него большое, простоватое, да сам не так прост. Отремонтировал радиолу, весь вечер гоняли: «Вот и свела судьба нас». На другой день захотела Людмила послушать свою любимую «Уральскую рябинушку», включила, а из радиолы одно шипение. До прихода Петеньки опять без музыки.

– Не доделал что-то, молчит твоя музыка.

– Значит, сломала, техника грубостей не терпит.

Починил. Комнату с подругой на ночь занял, а утром радиола снова замолчала. Людмила в панику. Но Настю на такой кривой не обойдешь.

– Ты сам ее перед уходом испортил, – перебила она, когда Петенька в третий раз начал пудрить сестре мозги.

– Ах ты, кабанище, мало того, что за несчастную грелку все пружины на матрасе промял, так еще и дурить вздумал.

– Ничего, хозяюшка, реабилитируюсь. Готовь завтра двух подруг, а я приведу своего шефа с полным портфелем.

– Ему что, развратнику, сразу двух подавай? Здесь не дом терпимости, здесь приличные люди.

– Видишь ли, он мужик разборчивый, не чета мне, ему надо, чтобы выбор был.

– Тогда ладно, а то бы и на порог не пустила.

Разборчивый шеф оказался только на словах, но спирту не жалел, широкая натура. Таких Людмила отмечала особым расположением. Однако милость ее легко могла смениться гневом. Привел этот шеф дружка, вполне приличного, но из местных. Его не предупредили, что наличие таких друзей для Людмилы означало то же самое, что наличие родственников за границей для кадровика военного завода. Людмила вызвала его на улицу, отчитала, как пацана, и заявила, что никаких девушек ему не будет, пока не сплавит из дома опасного человека.

Самым скромным из гостей был Колобок. Прикатился этакий кругленький с лысиной и вздернутым носиком, по сусекам скребеный, по амбару метеный, и метеный старательно, до землицы, из последних крох слепленный. Перевалился через порог и застыл на кривеньких ножках, на громадного Петеньку уставился, лысина от волнения взмокла, а промакнуть стесняется. Людмила Петеньку с подругой в комнату отправила и ждет объяснений.

– Егор Васильевич порекомендовал.

– Какой Егор Васильевич? – не поняла Людмила.

– Дефектоскопист, рыжий такой, с кудрями.

– Жорка, что ли?

– Я и говорю, Егор Васильевич.

Портфельчик у Колобка малюсенький, детский, наверно, а в нем три бутылки коньяка: одна для стола, а две в подарок за гостеприимство, спирту достать не смог и решил заменить в эквивалентном количестве. Людмила коньяк убрала, усадила гостя за стол и сама присела – только что вернулась с подругой для Петеньки, отдохнуть надо перед вторым рейсом. А Колобок решил, что именно она для него и предназначена. Не Настю же ему охмурять. В отличие от Колобка из сказки, он себя не переоценивал. Пока Людмила раскачивалась, он осваиваться начал, приятности ей говорить.

– Какие у вас ручки пухленькие…

Людмила не сразу и поняла, куда он клонит. Сидит, прикидывает, кого позвать для клиента. Но под лежачий камень коньяк не течет. Сказала, что скоро вернется, и пошла. Настя за ней.

– И охота тебе снова тащиться. Взяла бы сама да приголубила.

Людмила от такого предложения мимо ступеньки шагнула, чуть с крыльца не сверзилась.

– Да ты что? За кого ты меня принимаешь? – И бегом.

Минут за двадцать обернулась, рекорд по бегу на длинную дистанцию установила.

Не потерялся и Николай Николаевич. Приехал не в командировку, а специально, чтобы увидеть Настю.

Идет она с подносом по своему ресторану, и вдруг перед ней встает представительный мужчина и улыбается. От неожиданности Настя не сразу узнает его. А глаз у него заинтересованный, все замечает. Видит око, да радости от такой зоркости мало, лишние думы, лишние муки.

Но терпит. Ручной, поставленный на колени противник. А как начинал, сколько гонору было! Настя здоровается и проплывает мимо. Не стоять же возле него с полным подносом! Николай Николаевич терпеливо ждет. За свой столик никого не пускает! Но она все равно не подсаживается. Некогда ей. Николай Николаевич ждет до конца смены. У него номер в гостинице.

– Какой? – спрашивает Настя.

– Одноместный.

– Это понятно. Какой номер у вашего номера?

– Триста шестой. А что?

– Если бы тридцатый был.

Хитрит Настя. Ее интересует триста двадцатый, в который она приходила к Анатолию. В триста двадцатый она, пожалуй, поднялась бы, может быть, даже осталась, для интереса потоптаться, по воспоминаниям. Подниматься в триста шестой не соглашается, даже на подарки взглянуть не хочет. Разрешает проводить домой, там и подарки посмотрит. Но один у него при себе, в кармане. Николай Николаевич достает коробочку с сережками, аванс. Только не носит она сережки. У нее и уши не проколоты. Об этом, она, конечно, не говорит – вещь дорогая, может сгодится на черный день. Второй подарок он разворачивает уже в ее комнате – платье. Красивейшее платье, в Москве такое днем с огнем не отыщешь, разве что по великому блату. Николай Николаевич просит, чтобы Настя примерила при нем. Она доставит ему такое удовольствие. Она умеет быть благодарной. Заодно и Людмиле похвастается.

– Ну, как подарочек? Миленький, не правда ли?

Хмурится хозяйка дома, ревнует, не нравится ей, что встречи проходят за ее спиной, без ее участия, холостые для нее встречи. Не стоило бы злить сестру, но не прятать же платье в чемодан, для того и дарят, чтобы любоваться. Про сережки Настя молчит. Николай Николаевич все понимает, видит, что старшая поостыла к нему.

Кипят скрытые обиды, но через край не выплескиваются, Людмила знает, с кем можно, а с кем – осторожно, на кого нахрапом, а перед кем – сироткой обиженной о ремонте дома вспоминать.

Куда проще с Жоркой. С ним Людмила отдыхает, к нему она, как к брату, со всей душой. Да он и поводов для обид не дает. Раз приехал на два дня и полную канистру принес. А подругу не потребовал. Нинку свою костлявую притащил – жалостливый. Потом еще раз нагрянул и опять, как тот мужик, что в Тулу со своим самоваром ездил, обошелся своим товаром, да такую красотку заманил, такую цаплю, даже Настя придраться не смогла. Да и какие могут быть придирки? Порадовалась за него. Ну, может, самую чуточку приревновала, самую-самую. Людмила ради такой принцессы лучшую комнату и свежее белье выделила. Своих она не балует. Она и для этой не разбежалась бы, много чести, только из уважения к Жорке. И пусть он пренебрег ее девушками, она негордая, ей даже удобнее – хлопот меньше и никакого риска.

Подружек Людмила держит в строгости.

Наглую Зойку отвадила после первого раза. Поняла, что проныра будет совать нос куда ей заказано, и – от ворот поворот. Зойка непонятливой прикинулась. Прибегала без приглашения, будто бы посудачить от скуки. Людмила садилась, как статуя, посреди кухни, лицо ее делалось каменным, не оживающим даже при широком смачном зевке. И ни чайку для гостьи, ни рюмочки.

Еще одну подружку звали Томкой. Свела ее Людмила с мужичком, на ночь приютила, а та возьми да и назначь ему встречу в новом месте. Мать у нее как раз в больнице лежала, квартира была свободна. И обитал клиент в той квартире до конца командировки, туда и спирт носил. Когда он уехал, а мать выписалась из больницы, Томка затосковала. И снова к Людмиле – не познакомишь ли еще с кем. А Людмила – нет. Нет у нее таких мужиков и где их берут – понятия не имеет. С одним случайным познакомила, вот и надо было держаться за него. И никаких лишних объяснений, гуляй, Томочка.

Самой надежной и самой удобной была курдючная Ольга. Эта не крутила хвостом за спиной у благодетельницы и бежала по первому зову. Имей она деньги – сама бы приплачивала за ночлег, но ни денег, ни отдельной квартиры не имелось.

Еще две подружки не первой свежести жили в общежитии, где в комнатах по четыре таких же страдалицы. Когда требовалась пара, Людмила шла к ним. Поодиночке не беспокоила, боялась, как бы не поцапались подружки. Лишние обиды – лишний шум. Соображала, что делала, не с бухты барахты.

Выделялась из всех детсадовская воспитательница Татьяна, мать двоих детей, сохранившая статную фигуру и свежесть лица. С ней Людмила осторожничала, приглашала только для особо ценных гостей, голос на нее не повышала и спиртишком иногда делилась, из сочувствия к вдовьей доле ставила в сумочку бутылку разведенного, якобы спрятанного от мужиков, Чтобы те не перепились. Татьяна была молчунья, сама ни о чем не спрашивала, а на вопросы отвечала чаще всего едва заметным кивком или туманной улыбкой. И мужчинам этого хватало. Интерес к подробностям ее жизни как-то незаметно исчезал и оставалось единственное желание – дождаться милости этой полусонной женщины, желание, которое почему-то не казалось безнадежным.

Об этих тонкостях Настя узнала от Жорки. Его тоже взволновала Татьяна. Он попросил, чтобы ее пригласили для более близкого знакомства. Отказать Людмила не посмела, но и не привела, соврала, что не застала дома. Испугалась, как бы не вышло чего серьезного. Жорке смешно. Серьезные отношения с женщинами ему вроде как не грозят. Храбрится мужик. Потому что за спиной семья. А одинокая баба, не смотря ни на что, продолжает верить и надеяться. Даже Людмила.

Сколько бутылок уносит Настя в ресторан, старшая сестра не пересчитывает, но помнит. Она и о душе ее не забывает, и о муже, который пусть и с негритянками путается, но все-таки муж. Вспоминает о нем, когда очередной сластена начинает заглядываться на столичную красотку. Разве можно пускать младшенькую сестренку на такую дорожку?. Разве можно равнять ее с какими-то потаскушками? Трогательная забота, разрыдаться впору от благодарности, если забыть о Николае Николаевиче, если не понимать, что Людмила стала побаиваться, как бы ее не оттеснили от дела – начни Настя развлекать гостей и получится, что старшая не имеет к товару никакого отношения или почти не имеет. Потому и повторяется чуть ли не каждый день гимн дедушкиному дому, в котором хозяйка пока еще старшая сестра. Значит, и доля ее за проданный в ресторане спирт должна быть больше. Настя не торгуется. Не для нее такая бухгалтерия. Труднее будет, когда заподозрит буфетчица – та еще пройда – но хитрости ее хватает только на дураков, ей бы в большой город, постажироваться – сразу бы налогом обложила. Хотя и налог можно выдержать.

Карусель идет полным ходом, легкое головокружение становится все привычнее, а если и подташнивает по утрам, так мало ли от чего может тошнить.

О ремонте дома Людмила вспоминает только при гостях. Когда остается с Настей, она мечтает о переезде. Надоело одиночество, а дочь возвращаться в зачуханный городишко уже не хочет, неплохо бы скопить денег и купить в областном центре кооперативную квартиру. Выдать Верочку замуж и жить при ней, внуков нянчить. Очень даже хорошо бы, но без ремонта все равно не обойтись, за гнилые венцы больших денег не заплатят.

За материалами Людмила едет в леспромхоз. Коньяк, принесенный Колобком, и вольный спирт облегчают хлопоты. За день она выписывает и бревна, и брус, и доски, и с грузчиками договаривается, и с шофером. Но с ремонтом решает подождать, время не совсем удачное – строители все грядки вытопчут. И опять же разведешь ремонт, а прибыль потеряешь. Сегодня люди идут, а завтра… откуда знать, что будет завтра, вдруг на заводе порядок начнут наводить, тогда не только для продажи, лекарство настоять ста граммов не найдешь. Лес она планирует завезти зимой, пока дорогу не развезло, а ближе к теплу, перед огородными делами, позвать плотников венцы заменить и перегородочку, хотя бы в одной комнате поставить, забор тоже не помешало бы сменить, заодно и стайку подновить, чтобы товар не стыдно показать, если до продажи дойдет. А деньги и на свадьбу нужны, и на черный день, и внуков поднимать.

Сколько ни говорит Людмила, что не любит загадывать, но стоит вспомнить о дочке… и размечтается.

12

А та возьми да прикати.

Настя приняла ее за новую кралю. К вечеру ожидали богатого снабженца, она и решила, что Людмила пригласила для него это создание, размалеванное гуще индейца, безгрудое, в джинсах, и с мужиковатым лицом. Но уверенность новенькой удивила Настю. Подружки обычно держались скромнее. А эта распахнула дверь и уставилась, ее вроде как озадачил домашний вид Насти.

«Что еще за цаца?» – спрашивал ее взгляд.

Такие смотрелки Настю не пугали, она могла ответить тем же взглядом: «Твое какое дело?»

Девицу, похоже, не устроил ответ, и она пригрозила: «Отвечай, чувырла, а то хуже будет».

Терпеть оскорбления от каждой сопли Настя не привыкла.

«Угомонись, дура, сначала в зеркало на себя посмотри, а потом задирайся».

Могла бы и больнее хлестануть, но не успела. Из-за шторы выбежала Людмила и сгребла гостью в объятья.

– Верочка, доченька моя, что же ты не предупредила?

Настя почему-то была уверена, что пухленькая девочка вырастет толстухой, в матушку. Оттого и не узнала. Неловко получилось, но, что поделаешь, не вымаливать же прощения у строгой наследницы.

У Людмилы осложнения куда серьезнее – любимое чадушко прибыло не на день, не на два, а в отпуск.

Хорошо еще сразу убежала к подругам, дала матери отдышаться от сюрприза.

Верка за порог и мать следом – дежурить возле калитки. С минуты на минуту обещала подойти подружка для снабженца, и сам он должен быть уже в пути. Надо срочно трубить отбой. Обстоятельства изменились, карты перепутались.

С подружкой она управляется без лишних объяснений – нет кавалера, значит, и говорить не о чем. А снабженец пришел под градусом, тяпнул, видать, для храбрости. Или спьяну, или от дурости он долго не мог понять – почему нельзя в дом и при чем здесь хозяйкина дочка.

– Не собираюсь я трогать твоего ребенка.

– Я тебе трону. Так трону, что и трогать больше нечем будет.

Ошарашенный снабженец попятился было под таким напором, но пьяное самоуважение взбунтовалось.

– Ты что, баба? – выговорил он. – Кто ты такая, чтобы на меня голос поднимать?!

– А ну, проваливай, пьяная рожа, пока милицию не вызвала!

Мужчина выматерился, но на всякий случай подхватил портфель – и на другую сторону дороги, не дожидаясь скандала.

А портфелище был внушительный. Пока препирались, снабженец его на землю поставил, чтобы руку не оттягивал. Уплыл продукт.

На следующий вечер – новое дежурство. Конкретного уговора ни с кем не было, но мало ли случайных гостей перебывало за последнее время. Дежурство – допоздна, а потом бессонная ночь, попробуй усни, когда и Верка с подружками загулялась, и дело рушится – надо что-то придумывать.

И придумала отправить доченьку на курорт. Только путевку для нее никто не припас. Единственный человек, способный помочь – начальник из леспромхоза, который выписывал материалы для ремонта. Хозяйство там богатое, а местные работяги не больно-то любят по курортам прохлаждаться, осень на дворе, путные люди заготовками занимаются.

Ехать решила в пятницу – к концу недели командировочные появляются реже – хоть какая-то надежда, что не будет гостей. В четверг еще отдежурила, а наутро собрала сумку потяжелее – и в дорогу, наказав Насте присматривать за племянницей.

А как за ней присматривать: привязать к ножке стола и караулить? Или на работу с собой взять? Попробуй присмотри, когда пора бежать в ресторан, а она еще дрыхнет после гулянки.

13

На крыльце гостиницы стоит вальяжный дядька. Смотрит Насте в глаза и улыбается.

– Ну, как вы сегодня настроены: рассчитывать или обсчитывать?

Дядька обедал у нее в самый первый официантский день. Столько времени прошло, а помнит. За такую память не грех и на улыбку ответить.

– А вы приходите и узнаете.

– Обязательно приду.

– Тогда можете надеяться на самое внимательное обслуживание.

– Тем более приду.

Какое у него веселое лицо. У больших начальников таких лиц почти не бывает. А этот явно не из простых – вон уже и «Волга» под самое крылечко подкатила.

Перед тем как сесть в машину, он машет ей рукой. Приятно, когда такие мужчины оказывают внимание не на какой-то явочной квартире, а в людном месте, на глазах у собственной свиты. На крыльце еще одна группа гостей, должно быть, тоже поджидают машину. И Светка Тимченко с ними.

Настя не здороваясь идет к себе. Обжигаться второй раз она не намерена – у каждого своя работа, у каждого свое место. Но у входа в ресторан Светка догоняет ее.

– Здравствуй, Надежда.

– Привет.

Настя незлопамятная. Она торопится, но может и задержаться ради разговора с одноклассницей.

– Как живешь, встретиться бы надо, посидеть.

– Я хоть завтра.

Это для проверки, узнать, так ли уж хочется подруге детства посидеть с ней, или опять необязательные слова для поддержки разговора.

– Можно и завтра, – неожиданно соглашается Светка и тут же спрашивает: – А ты давно Саратонова знаешь?

– Какого Саратонова?

– С которым сейчас любезничала.

– Давно, а что? Он, кстати, не из больших шишек?

– Будто бы не знаешь?

– Представь себе, не интересовалась, не имею привычки.

– Ладно, сделаем так, приходи завтра ко мне и его пригласи, скажи, что у меня день рождения.

– Пригласить могу, но пойдет ли… Может, у него свои планы на завтра.

Говорит Настя уверенно. В конце концов она ничего не сочинила о своем знакомстве и пригласить ей, действительно, нетрудно, язык не отсохнет, а дальше – не ее забота. Пусть Светка переживает или воображает себе, что угодно.

– Попробуй на всякий случай. Потом вечером позвонишь. – Светка выдирает листок из блокнотика и записывает телефон. – А сейчас, извини, люди ждут. Замоталась с этими делегациями. Я же в горкоме комсомола работаю.

Непыльно пристроилась подружка. Значит, не только Настя не пожелала идти в штукатуры-маляры.

Саратонов приходит перед самым перерывом.

– Что так поздно обедаете? Режим надо соблюдать, – журит его Настя.

– А вы, оказывается плюс ко всему и заботливая.

– Притворяюсь такой. На самом деле я очень коварная.

– Ну, что же, чистосердечное признание всегда учитывается.

– На это и надеюсь. Потому что готовит у нас мужчина, а мужчины только хвастаются, что они лучшие повара.

Настя довольна собой, про повара она очень вовремя ввернула, теперь можно будет приглашать и на домашний обед. Ловко получилось, главное, без натуги, как бы само собой.

– Придется терпеть.

– Сегодня придется. А завтра, если хотите пообедать по-настоящему, могу взять с собой, меня на день рождения пригласили. Именинница – лучшая повариха в Качинске. Двух мужей до смерти закормила.

– Отравила?

– Нет, от обжорства умерли.

– Не может быть.

– Рискните проверить.

– А много народу будет на дне рождения?

– Я да именинница – две пожилые, никому не нужные женщины.

– Заманчиво.

– Значит, договорились?

– Не знаю прямо как быть…

– Неужели боитесь?

– Удар ниже пояса.

– Я на такое неспособна.

– У меня, видите ли, дела с утра, а вечером я уже отбываю.

– А я разве не сказала, что в обед пойдем?

– Тогда нет вопросов. Остается одна благодарность.

Она звонит Светке и не может удержать наставительные нотки, да и не хочет, пожалуй, надо же выставиться перед работницей горкома. Но Светка, похоже, не очень-то вслушивается в ее тон, она просто боится поверить ей. И это делает голос Насти еще капризнее.

– Я сказала, что ты лучшая повариха, смотри не опозорься.

– Об этом не беспокойся.

– Мне-то с какой стати беспокоиться? Говори адрес и начинай беспокоиться сама.

Доведись до Насти, она бы не стала терпеть такую наглость от несчастной официантки. Она бы сообразила, как поставить ее на место. А Светка покорно щебечет:

– Я в центре живу, первый дом от кинотеатра, девятая квартира. Запиши. Жду ровно в два. Если, конечно, не шутишь.

Сомневается активисточка, боится, как бы ее стряпня даром не пропала и проверить нельзя. А Настя такие сомнения век бы слушала. То ли еще завтра будет…

Домой возвращается с легкой душой и легкой сумкой. Пять бутылок приносила и все успела пристроить – вот так надо работать. Осталось хорошенько выспаться, чтобы идти на званый обед и свежей, и веселой.

Только в доме почему-то светятся все окна, и музыка даже с улицы слышна. Неужели сестрица отважилась принять гостей?

Гости… да не те. Настю встречает Зойка. Та самая, которую Людмила упорно отваживала от дома. Разгадать-то разгадала, но отвадить не смогла. Унюхала лиса, где вкусным пахнет, и подкопала с другого бока. С матерью сорвалось, она дочку подкараулила.

Верка принимает своих друзей. Она сегодня, если не царица, то, самое малое, атаманша. Сидит в широкой мужской рубахе, завязанной узлом на животе, и курит. Рядом с ней голый по пояс парень. На плече у него яркая татуировка. Крепкий парнина, только физиономия очень тупая. Выставляясь перед Настей, Верка обхватывает парня за шею, а потом, посчитав, что этого недостаточно, забирается к нему на колени.

– Ну, что уставилась, тетушка, мужика в первый раз видишь?

– Ладно, Верк, не выступай, – успокаивает Зойка, – всем хватит и выпивки, и мужиков.

И верно, по другую сторону стола сидят еще двое, словно заранее о Насте позаботились, знали ведь, что к ночи вернется с работы.

– Я, девка, нежадная, – смеется Зойка, – одного могу уступить. Любого, на выбор.

– Только не меня. Я не бабник, я алкаш, – предупреждает парень с челкой, нависающей на раскосые глаза. Для убедительности он сгребает со стола ополовиненную банку и прижимает к груди.

А спиртик-то из запасов Людмилы. Отыскала доченька маменькин тайник.

– Не ломайся, Толян, посмотри, какая у меня тетушка и мужик у нее в Америке.

Верка заводит Толяна, а заводится парень, у которого она сидит на коленях.

– Симпотная. Не тетушка, а мечта.

– Я тебе покажу мечту!

Верка хватает его за волосы и старается повернуть лицом к себе. Парень медленно поднимает руку, кладет ладонь Верке на плечо и давит, пока она не отпускает волосы.

– Спокойно, кроха.

– Отпусти, паразит.

– Еще раз вцепишься, хуже будет.

И атаманша помалкивает, не по нутру ей такое молчание, – тушь на глазенках от злости расплавилась, а губа все равно закушена, знает, видно, характерец своего кавалера.

– Да поставь ты банку, дурак, прольешь! – кричит Зойка.

Пьяный Толян еще крепче прижимает банку к груди, а уязвленная Верка старается напомнить, что хозяйка в доме все-таки она.

– Лей, Толян, не жалей. Одну кончим, другую начнем.

– Мать приедет, она тебе начнет.

Верка пропускает оскорбление. Сообразила, что, цапаясь с теткой, она только привлекает к ней внимание. Напуганная мрачным холодом своего парня, она ластится к нему и шепчет что-то в самое ухо.

– Мое дело предупредить, а там, смотрите, немаленькие уже, – говорит Настя и проходит в свою комнату.

Среди ночи к ней стучат. Защелка на двери ненадежная, если Толян навалится плечом, она не выдержит. Но стук очень уж вкрадчив, а Толяну таиться не от кого. Больше похоже на парня с татуировкой, дождался, наверное, когда Верка уснула и решил полакомиться. Настя лежит и ждет, пока ему надоест, и на всякий случай вспоминает, где стоит утюг – вроде бы оставляла на подоконнике. Стук не унимается. Вот и надейся выспаться в родном доме. Прихватив утюг, она подходит к двери.

– Что надо?

– Открой.

Голос Веркиного хахаля. С этим посложнее, чем с Толяном, войдет – не вытолкаешь.

– Иди проспись.

– Открой, хуже будет.

– Перепугал! У меня топор в руках. – Настя не сдерживает голос, надеется разбудить остальных.

– Сука.

– А ты сутенер. Завтра Людмила приедет, она устроит вам опохмелку.

Парень еще раз обзывает ее, но от двери отходит. Чуть погодя с кухни слышится разговор, наверно, поднял Толяна, а спирту хватит надолго.

Настя возвращается в постель. Лежит с закрытыми глазами, пробует считать слонов, но говор в кухне сбивает со счета. Так и засыпает с утюгом под рукой.

Поднимается она после десяти. На кухне хозяйничает Зойка, опохмеляет своих кавалеров. Верка еще спит или вышла – Настя не спрашивает, никуда не денется ее разлюбезная племянница. У Насти не так много времени, чтобы выяснять, зачем к ней стучались ночью, а желания – и того меньше. Надо помыть голову и собираться в гости. Она ставит на плиту большую кастрюлю с водой, потом берет из холодильника бутылку молока и уносит к себе, молча, словно не замечая гостей, а им тоже не до нее.

Моется она в комнате, из тазика, кое-как. А сушить волосы уже некогда, хорошо еще, нет нужды мучаться над прической, достаточно помыть с шампунем, об остальном позаботилась природа.

Торопилась, боялась опоздать – нервничала. Пришла на место за полчаса до встречи – опять неуютно. Будешь веселой от такой жизни, как же! Хорошо еще магазин рядом, есть где время убить. Вроде и не тряпичница, да пока одно посмотришь, пока другое. Вышла на улицу, а Саратонов мерит шагами площадь перед кинотеатром и уже на часы посматривает. Так-то оно лучше.

14

Настя не успевает донести руку до звонка, а дверь открывается сама. Взволнованная хозяйка заждалась, вместе с нею томятся в ожидании гостей и затемненная шторами уютная комната, и щедро накрытый стол, и красивые цветы в красивых вазах.

И еще один букет из портфеля Саратонова. За ним – духи. Успел раздобыть. А может, постоянно возит с собой для таких вот комсомолочек.

– Встречают, как французских дипломатов. Я же обещала прием на высшем уровне, – говорит Настя Саратонову.

Не без ехидства прозвучало, а надо бы добрее. У Светки действительно уютно. И сама она очень даже недурна. Саратонов и без Настиных шпилек поймет, для кого старалась хозяйка, поймет и оценит. Настя, конечно, не хуже. Разве можно в этом сомневаться? Она бы и гостей сумела достойно принять, приличных гостей, не каких-то официанток. Одна беда – принимать их негде. Нет у нее угла, где бы она чувствовала себя настоящей женщиной.

И начинается мелкая официантская месть: налей, пожалуйста, этого, подложи, пожалуйста, того… Капризы совсем необязательные, но удержаться трудно. Светка терпеливо сносит их, и временное превосходство вроде бы греет.

У Светки свои заботы. Ей надо понравиться, надо показать себя. Отвлекаться на капризы посредницы ей некогда.

Саратонову тоже непросто. Глаза разбегаются. Но себя не роняет – тертый калач. Язык без костей, мелет что попало. Однако выспросить успевает все и у Насти, и у Светки.

– А я смотрю, лицо вроде знакомое.

– Да встречались в общих коридорах.

– Тесен мир, девушки, тесен. И мне это нравится. Тихушников теснота пугает, а мне, наоборот, кровь горячит.

Для Светки, должно быть, говорит. Дает понять, что общие коридоры ему не помеха. На авансы не скупится. А когда Светка уходит варить кофе, подсаживается к Насте на диван, берет за плечи и спрашивает:

– Ну что, красавица, какие планы на будущее?

– На какое будущее?

– На ближайшее.

– Еще раз выйти замуж.

– Молодец.

Смеется. Не верит. Словом, его не обманешь, красотой не удивишь. Один такой в Москве говорил Насте, что любой красавице предпочтет горбунью. Сытые люди. Голодный на царевну зарится, а этим – лягушку подавай.

Светка приносит кофе, видит их рядышком, Саратонов не смущается, ему даже руку с плеча лень убрать. Может, надеется остаться с двумя? Видит, что Светка начинает нервничать, и ее рядом усаживает. Одна – по левую руку, другая – по правую. Кофе пьют. Ароматный кофе из китайских чашечек. Молодец, Светка, старается. Но в том-то и дело, что Светка старается, а Настя играет.

И доигрывается.

Светка выманивает ее на кухню, хватает за руки, задирает к потолку свою двустволку, чтобы в глаза не смотреть, и горячечным шепотом в лицо:

– Зачем он тебе, Надежда?

– Так просто.

– Вот видишь, а для меня это последний шанс отсюда выбраться. Последний шанс…

– Ты что – замуж за него собралась?

– Да тише ты, что я, дура? Мне бы только понравиться ему. А он человек слова, от обещаний не отказывается. Два года назад подругу мою в город перетащил, квартиру ей сделал. Он никаких сплетен не боится.

– А чем тебе здесь плохо?

– Возраст комсомольский кончается, через год-другой никому не нужна буду. А в городе я и работу приличную найду, и мужа.

– Да, замуж нам пора…

– Не трогай его, Надежда. Не для баловства прошу, для дела.

– Хорошенькое дельце.

Анатолий как-то говорил, что мужику проще вывернуть душу, чем выйти к друзьям без трусов. У женщин все наоборот. С одинаковым удовольствием она выставит перед подругой и красивую комбинацию, и красивое тело. Сбросив белье, она не испытывает неловкости – самое потаенное и самое постыдное упрятано гораздо глубже, замуровано так, чтобы оно и носа не показывало, особенно перед подругами. И если уж это самое оно выглянуло на свет – значит, женщина загнана в угол, значит, отчаялась и у нее нет сил следить за собой. Анатолий любил поболтать о женской душе.

Светкины пальцы впиваются в ее руку все сильнее и сильнее.

– Хорошо, я могу уйти, но вдруг он провожать увяжется?

– Помоги, век не забуду.

Разве откажешь, если так просят? Настя так просить не умеет, не научилась. Зато она может придумать как уйти. С такими задачками она хорошо знакома.

– Сейчас я с ним немного потанцую, потом пойдешь ты, и не отпускай его как можно дольше, а я в это время смоюсь. Пусть думает, что приревновала.

И не надо благодарных объятий, тем более – поцелуев. Чужого ей не жалко.

Когда Настя пригласила Саратонова танцевать, брови его удивленно дернулись вверх. Скорее всего, догадался, о чем девушки секретничали на кухне, кого делили, и даже вычислил кому достался. Удивился своей ошибке, но не расстроился. Насте казалось, что даже обрадовался. Но уж точно не разомлел от самомнения. Мужик, привыкший к вниманию, знающий себе цену. События не торопит, обходится легкими любезностями, посмеиваясь про себя над щекотливой ситуацией. И Настя посмеивается. Одна Светка напряжена, сидит возле проигрывателя и не замечает, что рука тянется укоротить танец. И все-таки дождалась паузы.

– Мне кажется, что именинница тоже имеет право.

– Несомненное! – смеется Саратонов.

Дверь открылась и закрылась бесшумно. Не заметила, как сбежала по лестнице. А на улице остановилась. Засомневалась – стоит ли одноклассница такого щедрого жеста. Кому из них нужнее этот покровитель? Захотелось вернуться. Увидела перед собой мальчишку лет двенадцати. Нагнулась к нему и спросила:

– Мальчик, как ты думаешь, я добрая или злая?

Мальчишка испуганно поднял глаза.

– Скажи, а я тебе мороженое куплю.

– Нету его в киоске и закрыто уже, – буркнул пацан и, нырнув мимо нее, отбежал в сторону, а увидев, что странная тетя оглядывается на него, покрутил пальцем у виска.

– Истина в устах младенца, – усмехнулась, вздохнула и пошла.

Сделала доброе дело, помогла подруге, а радости никакой. Тоска зеленая и податься некуда. Если сестра уже вернулась и разогнала дочкиных дружков, легче не будет, сколько разговоров придется выслушать, сколько жалоб и причитаний, а там и до упреков недалеко. Идти домой никакого желания.

Зашла в свой ресторан. И словно в первый раз его увидела – шалман, забегаловка, ни одного приличного мужика, тупые пьяные рожи. Пока с подносом бегала, все казалось приличнее. Получку отрабатывала и надбавку за их слюнявость собирала – некогда было приглядываться. Но терпеть бесплатно – поищите другую.

Надеялась отсидеться до закрытия – сбежала.

15

А дома еще хуже. Заплаканная Людмила забилась в угол, а у порога ее комнаты пьяный Толян улыбается во сне, разлегся, как у себя в общежитии.

– Ты зачем их пустила?

– Ага, пустила. Побежала на улицу, поймала и привела.

– Кто привел – я знаю. Зойка взбаламутила.

– Может, и Зойка. Я с работы пришла, они уже сидели.

– Зойка с панталыку сбила и кобелей созвала. Не моя же.

– Может быть.

– Моя не знает, где что растет у мужика.

– Откуда ей знать, – лениво соглашается Настя, видела бы сестрица свое чадо прошлым вечером.

– Моя позже десяти вечера спать не ложилась.

– А где она сейчас?

– Зойка увела, лиса рыжая. Вот уж, прости господи, чья бы корова мычала… Прикрикнула на них, и сразу же обиженную корчить, а банку со спиртом в сумку затырить не забыла.

– Черт с ней, с банкой.

– А ремонт. Вдруг больше не принесут? Ты сколько вчера брала?

– Пять.

– Сколько?

– Пять.

– А куда остальное делось? Неужели этот козел выхлебал?

Сонный Толян вздрагивает от пинка и приподнимает голову, Людмила отбегает к столу, поближе к Насте. Толян что-то бормочет, но, к счастью, не просыпается.

– Ты как хочешь, а я спать пошла.

– Спи, если можешь, твое дело маленькое, а я Верку дождусь. И этот вдруг среди ночи покурить захочет, никакие пожарники не спасут.

Утром война продолжается.

Толян с мокрым пятном на брюках стоит посреди кухни, а Людмила, отгородясь от него столом, кричит:

– Катись отсюдова, пока милицию не вызвала!

– Дай опохмелиться.

– Мильтоны приедут и опохмелят.

– Не приедут. На свою шею звать не станешь. Налей, говорю.

– Нету у меня.

– Есть, в погребе. Верка вчерась хвалилась.

– Проваливай отсюдова!

– Пусть лезет в погреб, а мы его там закроем, – подсказывает Настя.

– Дайте опохмелиться, и я уйду.

– Зойка последний унесла.

– Рассказывай. Сами ночью перепрятали.

– Поищи, если такой умный, авось шею своротишь.

– Да налей ты ему и пусть катится, – не выдерживает Настя.

До Людмилы наконец доходит, что просто так от Толяна не отделаться, она выбирается из-за стола, открывает настенный шкаф и достает почти полный стакан.

Опохмелка прибавляет Толяну наглости. Стакана ему мало. Людмила кричит еще злее, а он сидит, как истукан, и требует повторения. Вчерашние опивки кончились, и теперь Людмиле надо идти в потайное место, но она боится, как бы этот придурок не увязался за ней. Концерт продолжается. Слушать целое утро, как разоряется сестра, и нюхать вонь от порток забулдыги Настя не намерена, она идет к себе, берет бутылку, приготовленную для ресторана и, показав ее Толяну, выносит на улицу. Поставив бутылку на мостки возле крыльца, Настя возвращается к двери.

– Хитрая, стерва.

– А ты как думал, – говорит Настя и, выждав, когда Толян переступит порог, торопливо запирается на крючок.

Уставшая Людмила садится у окна и снова ждет Верку.

– Шла бы спать.

– Не хочу. Дернуло меня поехать за этой путевкой. И не достала, и девку прозевала.

– Придет, никуда не денется.

– Кто знает.

Людмила вытирает занавеской глаза и переходит к другому окну. Настя смотрит на неубранный стол, к тому же еще этот запах от порога… Она греет воду и принимается за уборку.

Людмила молча выходит на улицу и садится на лавочку под окнами.

Приготовив завтрак, Настя выходит позвать сестру, но Людмила отказывается. Сидит, кивает головой своим мрачным думам, совсем как старуха.

Оставлять сестру в таком состоянии одну тяжело, но и помочь ей не чем. Где искать Верку, Настя не знает, да и знала бы – за волосы не притащишь, а уговорить не сумеешь. И все равно уходит на работу с чувством вины, поэтому, когда ее зовут к телефону, она уверена, что звонит сестра и бежит, ожидая самого худшего, оттого и не сразу узнает голос Светки.

– Спасибо, Надежда, у меня все нормально.

– Значит, скоро переезжаешь?

– Это длинный разговор, я по другому вопросу звоню. Тебе дубленка нужна?

– Какая дубленка?

– Импортная. Знакомая для меня достала, а моя попа для нее широковата.

– Монгольская?

– За кого ты меня принимаешь? Французская. Госцена семьсот шестьдесят.

Настя не знает, наскребет ли денег, но, если придется зимовать в Качинске, тогда…

– Она еще раздумывает, – наседает Светка. – Бери гаманок и ко мне, пока не перехватили.

У Насти не рассчитан один столик. Она просит напарницу – услуга необременительная. Еще бы такси взять. Но попробуй поймай, когда на весь город три с половиной машины, из которых две в ремонте.

На автобусной остановке она без особой надежды машет жигуленку. И тот останавливается. По дороге Настя сочиняет трогательную историю просит, чтобы шофер не уезжал, обещает управиться за три минуты.

А из растворенного окна рвется на улицу «Удалой Хазбулат», и мужской голос заметно выделяется из женских. Принесла кого-то нелегкая.

Людмила сидит в обнимку с дочерью, по другую руку – новоявленный жених, даже Зойка с парнем. Один Толян потерялся. Спелась родня. Помирились. Ну и слава богу, а вернее, черт ними.

У нее не набирается и шестисот рублей. Надо было не в сумочке бутылки на работу носить, а в бауле. Теперь уже дубленку хочется позарез. У сестры просить бесполезно, при людях она не даст. Можно перехватить у Светки. Или… Или продать той же Светке сережки, подаренные Николаем Николаевичем.

Настя протягивает водителю пятерку. Мужчина качает головой, грубит, чтобы скрыть смущение.

– В большом городе шоферы не стесняются брать деньги и у красивых женщин.

– Мы, слава богу, в маленьком живем.

– Тогда спасибо вам огромное.

Дубленка словно специально на нее скроена! Светка с подругой пьют шампанское. Еще на пороге она предупредила Настю, что о дне рождения при посторонних вспоминать нежелательно. Махровый халат ее полнит и вообще она сегодня совсем другая. Но смотрит весело. Значит, дубленка – нечто вроде благодарности за помощь. Сгодились и сережки. Сделку надо обмыть. Жалко, что Насте надо возвращаться на работу.

Светка все понимает, она не настаивает, чтобы Настя засиживалась с ними. Другое дело – по бокалу шампанского на прощание, Светка очень обидится, если она откажется. По бокалу – и до свидания.

А когда оно будет, это свидание, и будет ли оно… Светка не уточняет.

В ресторане Настя еще раз примеряет дубленку.

– Такое чудо. Ну, прямо как украла, – воркует напарница.

– Сестра с дочерью облезут от зависти.

– И облезут, и полысеют.

Одного Настя не может решить, при гостях показаться в обновке или дождаться, когда они уйдут.

16

Дожидаться не приходится. Дубленка остается упакованной в бумагу. Людмиле не до развлечений.

– Ты во всем виновата.

– Кто же, кроме меня, – соглашается Настя.

– Она еще смеется.

– Жених, что ли, от Верки сбежал, меня увидев?

– От тебя не сбежишь. На тебя они, как мухи на навоз.

– Давай, давай, я сегодня добрая.

– От тебя все началось. Жили спокойно, забот не знали. Свалилась на нашу голову.

– Может, все-таки расскажешь?

Настя видит, что сестра не столько обозлена, сколько перепугана. В доме подозрительно тихо и никаких следов недавнего пира: стол чистый, посуда составлена в шкаф, даже пол вымыт, обычно Людмила не спешила с уборкой, а тут расстаралась.

– Верка-то где?

– В постели, где же ей быть в это время. Виталий приходил.

– Зачем?

– Я откуда знаю. Раскричался, как в собственном доме. А ребята наши терпеть должны?! Он первый и ударил. Мы все можем подтвердить.

– Кого ударил?

– Веркиного. Нос ему разбил и рубаху порвал. Он тогда ему и двинул. Один раз или два, я не заметила. А много ли сопле надо?

– Только и всего? А паники-то. На то они и мужики, чтобы драться.

– Никакой драки не было. Съездили друг другу по разу, один упал и голову расшиб, потом я их разогнала. А Виталия твоего мы с Зойкой до гостиницы проводили.

Не совсем складная история. Людмила путает недосказывает, словно говорит не с младшей сестрой, а с милицейским следователем.

– Ты хоть сказала ему, где Любаха живет?

– Я почем знаю, где. Может, в общежитии, может, в деревню умотала.

– Сильно его избили?

– Ушибся он, говорю, упал. Только откуда знать, что он наболтает, если спрашивать начнут. Так что, дорогая Надежда, вещи твои я кое-как собрала, проверь, может, недоглядела чего, и топай на вокзал.

– Привет! А мне с какой стати?

– Ты эту кашу заварила. Может, он и не к Любахе шел, а к тебе? А тебя не будет и спросить не с кого.

– Ловко придумала.

– Придумала или нет – проверить трудно, а если потребуется подтвердить, что он тебя спрашивал, так Зойка здесь была, она скажет.

Выговорила. Нелегко, видать, было с таким булыжником дожидаться. Устала сестрица, вон какое дыхание тяжелое, аж с присвистом. Запыхалась, а лицо замороженное, хоть бы мускул дрогнул, хоть бы взгляд отвела.

– Да черт с вами! – кричит Настя. – Раньше без вас не пропала, а теперь и подавно не пропаду.

– Вот и хорошо. В три часа ночи поезд идет. Вещей у тебя немного, успеешь.

Чтобы убедиться, действительно ли на дворе ночь, Настя раскрывает окно. Все верно – самая настоящая ночь и звезды по всему черному небу. После этого ей хочется переспросить сестру о поезде, на котором она должна выметаться из Качинска. Неужели так быстро? В милиции и то дают двадцать четыре часа на сборы, а из родного дома – среди ночи, не дав на дорожку присесть. Может, это шутка? Тогда почему так намертво заморожен взгляд Людмилы? А коли так – Настя подходит к сестре и складывает пальцы в тугую дулю.

– Нет уж, дудки. Мне еще с работы надо уволиться.

– Ты временная и материально не подотчетная. Я схожу и объясню, что срочно вызвали.

– Все равно – ночью не поеду.

– Тогда утром, на десятичасовом. Людмила вроде как оттаивает, соглашается на мелкие уступки, голос ее теряет прежний напор. Она тоже устала. Ей тоже нужна передышка, чтобы набраться твердости и, подняв Настю на рассвете, довести дело до конца. Только утренняя твердость подкрашена заботливостью.

– Вдруг билетов не будет. Надо бы пораньше очередь занять.

– А ты бы съездила и привезла билет.

– Нельзя мне отсюда отлучаться, вдруг милиция нагрянет, ты уж извини. Не за себя боюсь, за Верку. – Людмила всхлипывает. – Не поминай лихом.

– Да ладно тебе, без билета не останусь. – Настя и сама чуть не плачет от жалости.

И вроде откуда бы взяться этим слезам, а они возьми да подкати.

Не сегодня, так завтра все равно собиралась уезжать. Но лучше все-таки завтра, потому что сегодня, после покупки дубленки, денег у нее еле-еле наскребается на билет. Если ехать в общем вагоне, останется на скромные обеды, только невесело в общем. Просить у Людмилы не хочется и бесполезно – не поверит, что у Насти пустой кошелек. Можно заскочить к Светке, но этой надо объяснять причину отъезда, к тому же и дубленку может назад потребовать. А уж если продавать, то намного выгоднее доехать до областного центра, там больше дадут. Но это на крайний случай. Сначала надо найти Жорку и попросить в долг. С Жоркой всегда можно договориться.

Или все-таки сесть в общий?

Сомнения разрешает кассир – десятичасовой до Москвы не идет. Выбирать не из чего. Настя звонит директору ресторана, хочется проститься по-человечески, поблагодарить за помощь, извиниться за неожиданный отъезд. Недовольный женский голос отвечает, что мужа нет дома. Настя не успевает назваться, а из трубки уже гудки. Может, и к лучшему, что не смогла поговорить, долгие проводы – лишнее вранье, пусть даже и вынужденное.

Остается искать Жорку. Единственный открытый мужик, остальные – внуки подпольщиков, потомственные конспираторы: ни фамилии, ни адреса, ни места работы. Где, к примеру, отлавливать того же Николая Николаевича? Адрес Жоркиной конторы у Насти в сумочке. Велел записать на всякий случай, вот он и выпал этот случай, неожиданный и не самый приятный.

Ищет адрес, а находит визитную карточку таллинского капитана – второй раз за последние сутки, сначала, когда перетряхивала вещи, собирая деньги на дубленку, и теперь – подскребая на дорогу. К чему бы такая назойливость, дорогой капитан? Уж не мечтаете ли вы о внезапном визите прекрасной незнакомки? А что, можно и в Таллин – городишко вполне культурный. А какие рестораны – любимое воспоминание Анатолия.

Но сначала надо найти денег на билет.

Если хорошего человека не оказывается на месте в нужный момент, значит, это не самый лучший из хороших людей. Или он удачно притворялся хорошим человеком. Жорка не притворялся. Жорка очень хороший. И манеры у него самые прекрасные и мужественные – кругом конторщики с умными физиономиями снуют, дамы очками сверкают, а он, как дома, никого не стесняется и не спешит затолкать гостью в укромный уголок, подальше от любопытных.

– Значит, деньги нужны?

Попросила, не виляя, с ходу, без бомбежки слезами. Зачем темнить с открытым человеком? Могла бы начать с рассказа о Виталике, предупредить, чтобы сам был поосторожнее на подходах к дому сестры, она и предупредить не забудет, но пришла она, прежде всего, за деньгами, с них и начала:

– Рублей сто. Я отдам. Самое позднее – через два месяца пришлю.

– Сейчас что-нибудь придумаю, подожди здесь.

Он приносит пачку затрепанных трешек и пятерок, собранных из разных рук. Заставила мужика побираться.

– Извини, миленький.

Настя целует его в щеку, просто из дружеской благодарности, ну, может быть, чуточку нежнее прильнув, но не зазывно, едва прильнула, а ловкая и уверенная рука Жорки уже придерживает ее, не дает отстраниться.

– Если хочешь, я могу остаться на денек.

– Необязательно.

– Я не долг имею в виду.

– И я тоже. Мы же друзья. Сегодня я тебе помог, завтра ты меня выручишь.

– Удивительный мужик. Встретить бы тебя чуть пораньше.

– Тебе так кажется. Во сколько твой поезд отходит, может, проводить приду.

– Поздно будет, не стоит.

– Тогда удачи тебе, Настенька!

17

В Новосибирске подсаживается новый пассажир. И оживает женское купе. У одной из попутчиц отыскивается колода карт, а такая вся и себя грамотная сидела, носа от книжки оторвать не могла. Ее подруга спускается с полки и уходит в туалет – прихорашиваться. Остатки завтрака сдвигаются к окну, накрываются газетой. И вот уже две девицы и мужчина учат Настю премудростям преферанса. А ученица из Насти неважная. Образованные девицы увлеченно и серьезно, будто на работе, растолковывают правила игры и удивляются ее девичей памяти и ее непонятливости. Настя не обижается на их шутки, пусть порадуются, если им так нравится учить, она специально может сбросить не ту карту. У нее своя игра. Мужчину вряд ли интересуют ее математические способности. А постоянные поучения умненьких соседушек только помогают ей держаться в центре внимания.

Маленькая женская война, в общем-то необязательная, за бесполезный клочок ничейной земля Им ехать в Москву, ему – в Челябинск. Встретились и разошлись. Но даже в такой войне никто не хочет проигрывать. Не хочет и Настя. Ей позарез необходимо лишний раз утереть нос добропорядочным дамочкам. К тому же мужчина чем-то напоминает Анатолия. Только чем? Она, как всегда, не может сразу понять.

– Опять Анастасия неправильно сходила. Неужели трудно запомнить: под игрока – с семака.

– Простим неопытной, – заступается мужчина. – Пусть переходит. Дорога длинная – научится.

– Я предупреждала, что не умею. Играйте лучше без меня.

Она не капризничает, она просится выйти из игры. Ее начинают уговаривать. Особенно старается любительница почитать. Настя уступает, но на вторую партию уже не соглашается. Она выходит из купе и останавливается возле окна, подышать на прощание сибирским ветром, уверенная, что мужчина не засидится с картежницами.

И он приходит.

А за окном выгоревшая сентябрьская степь. Потом выплывает село. Поезд, не замедляя хода, бежит дальше, торопится.

– Видите, большой дом? – спрашивает Настя, не оглядываясь. – Он называется крестовым. Нет, Настенька, это всего-навсего пятистенок.

– Вы не успели рассмотреть. У меня точной такой же в Качинске. Но спорить бесполезно, уже проехали.

– А я думал, что вы из Москвы.

– Последнее время – да. А в Качинске у меня родовой замок, построенный дедом. Сейчас там живет сестра, одинокая, больная. Попросила помочь с ремонтом. Взяла отпуск, выпросила месяц за свой счет и поехала.

– Закатали рукава, топор в руки – и за работу.

– Шутить над женщиной проще всего.

– Простите, но я без умысла.

– Я и сама не белоручка. А в городе у меня много одноклассников, кое-кто в начальство выбился, соседка по парте в горкоме комсомола работает. Помогли организовать малый БАМ.

– Мне кажется, вас очень любят друзья.

– И я их тоже. Сейчас загляну домой и, если все нормально, поеду на неделю в Таллин, подруга что-то захандрила.

– А муж отпустит?

– Отпустил бы. Но его пока нет. Не выходить же замуж ради московской прописки. И надоело мне в Москве. Суматошный город, подруга в Таллин зовет. Съезжу посмотрю, если понравится – останусь. У меня, кстати, и в Челябинске одноклассница.

– Может, соседи? Я на улице Сони Кривой живу.

– Нехорошо смеяться над наивной девушкой.

– Я не смеюсь.

– А улицы Соньки Золотой Ручки у вас нет?

– Это в Одессе надо искать. А у нас действительно жила революционерка Соня Кривая, замученная белогвардейцами.

– А я бы в то время тоже в революционерки пошла. Похожа я на революционерку?

– Ни в коем разе. Они же все страшненькие были. Ваше место не в подполье, а на балах.

– Спасибо за доверие.

– Пожалуйста. А все-таки в каком районе подруга-то живет?

– Мы не переписываемся. Но адрес всегда можно в справочном узнать. Пойду-ка я чайку закажу.

– Ну, что вы пойдете – сейчас исполню.

– Нет, я сама.

Настя идет к проводнице. Вагон сильно шатает, но она идет красиво, она в этом уверена и еще она уверена, что мужчина смотрит не в окно. Она оглядывается. Конечно – на нее. Точно так же смотрел на нее Анатолий в первые дни их знакомства.

А до Челябинска еще больше суток пути.

Ноль пять

Михаил не оглядывался и смотрел только вперед, даже не вперед, потому что не увидел бы ничего, кроме замшелых камней и редкого корявого кустарника, он смотрел вверх, туда, где камни граничили с небом, на мнимую линию, которая в школе называлась горизонтом, – там шла дорога. Мокрая от подола до ворота рубаха липла к телу. Сосульки волос и едкий пот лезли в глаза. Горячий воздух застревал в пересохшем горле и не доходил до легких.

Сначала он еще бежал, но хватило его лишь до середины подъема, а последние метры приходилось одолевать уже почти на карачках. Он цеплялся за жесткие колючие прутья и подтягивал себя к ним, но прутья то и дело обламывались, едва не опрокидывая его назад, к разбитой машине. Сил уже не было. Хотелось выпрямиться и прогнуть затекшую спину, еще нестерпимее хотелось пить, но с тупой озлобленностью он гнал и гнал себя вверх, словно это могло что-то изменить или чем-нибудь помочь. И все-таки упал. Рядом с лицом торчала кочка, заросшая брусничником. Впору было обрадоваться – кислые ягоды хоть немного, но освежили бы. Но его хватило только на ленивое удивление: откуда взялась брусника на такой высоте? Как бы нехотя, он сорвал кисточку и еще не донес до рта, а внутри уже все сжалось от подступившей тошноты. Потом он увидел, как дрожат его пальцы. И чем дольше смотрел он на руку, тем сильнее она вибрировала.

Но карабкаться на такую крутизну не было никакой нужды. Он не удержал руль уже за поворотом, за «тещиным языком», почти на ровном месте. Глупейшая случайность. Остальное доделал страх. Когда, оглохший от тряски и скрежета, вывалился он из кабины и увидел огромный валун, упирающийся в бампер, тогда и чесанул напролом, только бы подальше от машины. Бежал и втягивал голову в плечи в ожидании взрыва за спиной.

А сверху его «Урал» казался целеньким.

Михаил скользнул глазами по только что взятому склону и вдруг представил, чем все могло кончиться, случись авария пятью, даже нет, пять много – какой-то минутой раньше… Здесь, на самой крутизне. Выходит, что ему еще повезло. Могло быть гораздо хуже…

А может, и нет? Может, лучше бы, если машина, кувыркаясь, полетела с верхотуры? Тогда бы обязательно был взрыв, красивый и страшный, как в детективном кино. Взрыв, потом тишина, потом карканье ворон. Зато ни перед кем не пришлось бы отчитываться – это уж точно.

Ветер хлопал полами расстегнутой рубахи. Разгоряченное тело остывало, и чувствовалось, как подсыхающий пот стягивает кожу. Прохлада незаметно превращалась в холод. Михаил стащил рубаху и принялся выкручивать ее, но влага не уходила из ткани, а лишь едва проступала темным налетом на самых крутых извивах жгута. Скрученной рубахой он растерся докрасна, потом надел ее. И все равно знобило.

Надо было идти. Но в какую сторону? В артель? А может быть, в город?

Он успел проехать километров семь – час хорошего ходу, и он в артели. Всего час. А хотелось идти далеко-далеко, чтобы долго-долго никого не видеть. Но для этого надо топать в город. Тогда и впрямь никого не встретишь. Ни души на целые сто восемьдесят километров. Почти две сотни верст, опротивевшие за два сезона, по которым осталось мотаться месяц, самое большее – полтора, а потом никакими калачами, никакими тысячами не заманишь его сюда. Хватит. Наездился. А может, и на самом деле в город? Забуриться в ресторан… а потом и трава не расти.

Чем меньше оставалось до артели, тем приятнее мечталось о городе.

Путь знакомый, но пешком Михаил тащился по нему впервые. Слева – скала, справа – крутой откос.

Со спокойной усмешкой он поймал себя на том, что трусливо жмется к скале, и даже не попытался отогнать страх. Каблуки задевали за каменистый грунт, и стук их был единственным звуком на дороге.

Шум мотора за спиной застал его врасплох. Он резко оглянулся. Машина шла где-то за поворотом. Он еще успевал спрятаться. Ему и в голову не пришло, что в этом нет нужды. Ничего позорнее для себя, чем возвращение в артель на чужой машине, он и представить не мог. Скала тянулась голая, без единого выступа или щели, в которую можно забиться. Он торопливо перебежал дорогу, спустился с откоса и присел за кустом. Но когда машина, шурша камешником, проползла мимо и перед глазами запрыгал удаляющийся задний борт – сразу же появилась досада, словно его силком выбросили одного на голую дорогу и никому он теперь не нужен.

Водителя он узнал. Это был Паршин, трусоватый мужичонка, который боится оторвать взгляд от дороги, где уж ему заметить человека на обочине, да еще и прячущегося. Но Михаилу не хотелось этого понимать. Теперь все артельщики казались ему врагами, особенно лучший друг Васька. Ну и лихо же он пел: «Тридцать лет – это возраст вершины, а потом начинаем спускаться, каждый шаг осторожненько взвесив…» – душевно получалось. И угораздило же его родиться в этот день. Проклятые именины. Как было хорошо и спокойно без них. И ведь отговаривал же и отказывался. Куда там! И слушать не захотели. А наутро пожалуйте, Мишенька, бриться. Приехали. Ваське что, ему и сейчас не пыльно, темнит у себя в дизельной и напевает про возраст вершины, а спускаться другу пришлось, и не в песенке, а на трассе, и было некогда взвешивать каждый шаг. Окажись на его месте кто-нибудь другой, да тот же Паршин, наверняка бы всю кабину «желтой кровью» устряпал. Но Паршин не окажется. Он «тещин язык» пешком проходит, а машину, словно кобылу, за уздечку ведет. И Паршин не будет перед рейсом пить до утра за тридцатилетие кореша.

На шею Михаилу упала капля дождя, и он обрадовался ей, словно помощнице. Появилась смутная надежда на какое-то оправдание. Крупные капли шлепались в пыль и вышибали серые фонтанчики. Но с нарастанием шума дождя фонтанчиков становилось все меньше и меньше, а дорога набирала густой темно-коричневый цвет. Идти стало труднее, но холодный дождь заставлял ускорять шаги.

Не заходя в барак, он прошмыгнул к дизельной.

Васька сидел в боковой пристройке и обтачивал какую-то деталюшку на черный день. Хозяйственный мужик. Где остановится, там и корни пускает. И мастерскую себе оборудовал, и топчан для отдыха поставил – все продумано, все со вкусом. Сколько раз Михаил нахваливал эту обстоятельность друга, а теперь вдруг обозлился на нее.

– Привет хозяину!

– Вот те раз! Вернулся, что ли?

– Ага, с божьей помощью. – Михаил увидел, что глаза у Васьки ясные и даже слегка поблескивают. – А может, и с твоей, сам-то, я вижу, подлечиться успел?

– Сурен принес. Мы и за твое здоровье тост поднялии. Разве не полегчало?

– Шутник. Мне, разумеется, не оставили?

– Чуть не успел. Сурен перед самым дождем ушел.

– А я, дурак, торопился, летел сломя голову.

– Да объясни ты наконец, что случилось? Только разденься сначала, пусть тряпки просохнут.

– Гробанулся я, Васятка, на «тещином». Не знаю, как жив остался.

– На «тещином»?!

– Не на самом, уже на выезде. Сейчас вспоминаю – и ничего вспомнить не могу. Наверное, все-таки успел руль вывернуть и наискосок пошел, а потом в камни уперся. На дорогу выбирался напрямик – еле выполз, мокрый, как мышь. А может, еще в кабине взмок, пока под откос летел, не помню. Очухался только наверху. Даже не посмотрел, что от «Урала» осталось.

– Главное, сам цел.

– Смотря для кого. Что я Кондрату скажу? Единственная надежда: свалить на дождь. Может, поверит? – сказал и тут же понял, что глупее и наивнее трудно придумать; понял и разозлился еще сильнее.

– А может, простит по старой дружбе, вспомнит, как вместе по болотам на газике ползали? – успокаивал Васька.

– Тоже мысль. Я знаю о нем то, что другим не следует знать. Я, Васятка, о нем очень много знаю.

– Пугать собираешься?!

Васькино удивление только подхлестнуло.

– А что – нельзя? Некрасиво, да? Тормоза не выдержали, и понесло, поехало, куда сам не хотел и о чем не думал. …Ну тогда подскажи, что мне ему говорить? Как пил с тобой всю ночь? Спросит, где водку брали. Сказать, что полгорода в рюкзаке хранили. Так он и поверит.

– Ничего особенного. У меня день рождения и отказываться я не буду.

– Ах, какие мы хорошенькие! И праздник справили, и на работе ничего не случилось, и подлечиться успели. Все путем – сами не болеем и другим больно не делаем. – Михаил захохотал. – Все хорошие, а Козлов плохой. Гуляли вместе, а расплачиваться ему одному досталось. Вот он и будет платить тем, чем может.

– Чего порешь?

Попытки образумить были уже бесполезны. Михаила одинаково раздражали и сочувствие друга, и его праведное возмущение.

– Что порю, спрашиваешь? А то, что хочу! Так есть у тебя выпить или нет? – Он знал, что нет, и все равно спрашивал, а чтобы Васька своей ленивой добротой не помешал ему распаляться дальше, ответил за него сам: – Ты же, Мишаня, вчера еще все выкушал. Вот ежели бы не жадничал, то и аварии бы не сделал, и на сегодня осталось бы…

– Ну и дурак же ты.

– Конечно, дурак. Разве я теперь могу быть умным. Вот Сурен – совсем другое дело. Для Сурена и лекарство нашлось, потому что он может еще пригодиться. А с меня какой теперь прок? Возьмет Кондрат и выгонит завтра из артели. Зачем на меня добро переводить?

– Не заводись, Миша, а то я терплю-терплю, да и… – Васька посмотрел на ветошь, которую держал в руках на протяжении всего разговора, и швырнул ее в ящик на полу.

Когда он замахивался, Михаилу показалось, что его сейчас ударят. Ветошь мягко и бесшумно ткнулась в стенку ящика. А как раз грохота, звона, стука жаждала душа Михаила, сжимаясь и замирая – ими должен был закончиться замах Васькиной руки. И, не услышав их, он ощутил тупую и тяжелую боль. Он стоял и смотрел в лицо старого друга, все еще надеясь, что его ударят. Он даже встал поближе. А Васька развернулся и пошел к дизелям. Доругиваться при гудящих двигателях было несподручно.

– Иди спать! – прокричал Васька. – К вечеру что-нибудь придумаем.

Михаил как можно громче хлопнул дверью и потащился в барак.

Низкая тяжелая туча, приосев, закрывала кромку гор и, словно заклиненная, висела над распадком. Промежуток между камнями и тучей заполнял дождь, а по камням ползли желтые ручьи.

В луже около барака стоял Паршин и мыл сапоги, шаркая пучком травы по грязной кирзе. Не разгибая спины, он поднял голову и радостно поздоровался.

Михаил не ответил ему, но остановился.

– Смотри, как льет, – продолжал радоваться Паршин. – Еле успел проскочить, у самого дома на хвост попало. Ох, не завидую тому, кто сегодня утром снялся. Ох, не завидую.

Михаил мялся возле двери, оттягивая встречу со старателями. Паршин в счет не шел. Никто не мог понять, каким образом мужичонка проскользнул в артель, чем он умаслил Кондратьева, но все знали, что на следующий сезон его в ней не будет – слабоват он для такого дела. Вот и теперь – всего и везения, что от дождя увернулся, другой бы отмахнулся и забыл, а у него радость через край хлещет и разговоров на неделю. Болтовня журчала, как дождевая вода, и Михаил не обращал на нее внимания, пока она не прекратилась. Заметив, что из привычного шума выпал какой-то звук, он насторожился. Паршин продолжал стоять буквой «Г» и, задрав голову, смотрел на него, скорее всего, поджидая ответ на свой вопрос.

– Что ты сказал? – переспросил Михаил.

– Я говорю, ты выехать не успел или как? Почему на базе?

«И этот сует свой нос», – обозлился Михаил, а вслух добавил:

– А почему ты не тормознулся, когда мимо шпарил?

– Когда? – искренне изумился Паршин.

– Перед началом дождя. Струсил?

– А где ты был? – Он выбросил истертый пучок и, стараясь ступать на чистые места, подошел к Михаилу.

– На дороге стоял с нашей стороны «тещиного языка».

– Не видел, честное слово, не видел.

– А-а-а, брось ты, все вы слепые, когда видеть не хотите.

– Точно не видел! Неужели ты думаешь, что я проехал бы мимо, если бы увидел?

Жалкий вид Паршина не вызывал желания скандалить, пугать и без того перепуганного.

– Ладно, нечего мокнуть, айда в барак.

Бубня ему в спину, Паршин дошел до середины коридора и отстал. Михаил, как назло, жил в самом конце барака. При каждом шаге хлипкие половицы грозили заскрипеть. Он ступал как можно мягче. Двери были закрыты, и за ними глухо шумели голоса, но из любой комнаты могли выглянуть на его шаги.

– Козлов!

Не хватило нескольких секунд. Голос доктора, дока из комнаты Паршина.

– Давай пулю распишем! – летело на весь барак.

– Чего орешь? – прошептал Михаил.

– Не понял! – еще громче крикнул доктор и затопал к нему. – Давай пульку распишем. Вся надежда на тебя. Толпа – кто в двадцать одно, кто в дурака, а интеллектуальному человеку приходится оставаться без развлечений.

– Баня горячая?

– Перекрестись, голубушка, о чем ты говоришь, какая сегодня баня, да и зачем тебе баня после дождевой ванны, и так чистенький, наверное…

Он закрыл дверь перед носом доктора, но не успел отойти, а настырный голос уже гремел в комнате.

– Пятидесяточку, Миша, я уже и бумагу расчертил. И Носов там ждет, а третьего, кроме тебя, некого позвать.

– Сказал, не буду! И тише ты, не ори – людей разбудишь, им делом заниматься, а не портянки стирать.

О портянках и о том, что людям, которые спали, придется заниматься делом, он сказал специально, чтобы поставить доктора на свое место, а место его было рядом с Паршиным и определилось в начале сезона. Кичась ординатурой, доктор вздумал отказываться от стирки одежды артельщиков и обязанностей банщика. «Это в Питере ты был ординатором, а у нас будешь ординарцем», – сострил Васька. И Кондратьев его поддержал, уже без шуточек объяснил, что для артели хороший дизелист гораздо нужнее кандидата медицинских наук, а если это оскорбляет доктора, то его никто не держит, потому что за деньги, которые Кондратьев платит, можно выписать двух лекарей и не то что из Питера, а даже из самой Одессы.

Не дожидаясь, пока уберется обиженный доктор, Михаил начал раздеваться и развешивать мокрую одежду на спинки коек. В комнате спало три человека. Васька дежурил в дизельной, а еще двое, наверное, играли в карты у соседей. Сменщик Михаила, Жорка Савчук, храпел в своем углу. Одеяло с него сползло. Заросшая черной шерстью грудь опускалась и поднималась в такт храпу. В комнате было прохладно, и Жорку следовало бы укрыть, но Михаил боялся, что сменщик проснется. Спать ему не хотелось, но надо же было куда-то девать себя.

Перед глазами крутились белые и зеленые огни, напоминающие вспышки сигнальных ракет. Он открыл глаза и снова что есть силы зажмурился – огни не пропадали. Храп Савчука по переливчатому многоголосью не уступал весеннему лягушачьему концерту. Михаил удивился, почему он раньше не обращал внимания на его трели и сначала по ошибке приписал обычной усталости после смены, но потом вспомнил, что они почти всегда спали в разное время.

Огни сменила то ли ящерица, то ли гусеница, или, пожалуй, ящерица с головой гусеницы. Ядовито-зеленая и огромная, она сидела между камнями и, удивленно приподнимая хвост, смотрела на него. Михаил замотал головой и открыл глаза. Лицо было мокрым от пота. Он вытер его о наволочку, потом посмотрел на часы. Время едва плелось.

Еще в начале недели Кондратьев уехал на рудник для каких-то важных переговоров, а вернуться обещал именно в этот злополучный для Михаила день, к вечеру. Он мог бы и задержаться, мало ли какие заботы могут всплыть на руднике, всего не спланируешь. Мог бы, но пошел дождь, значит, артель выбивалась из привычного режима, значит, хозяин должен быть на месте. Он всегда боялся оставить артель без работы, и не снижение выработки беспокоило его, а свободное время у старателей, считал, что состояние безделия самое опасное для артели. Тайга – не город, развлекать в ней некому. Чтобы пять человек смеялись – шестой должен быть смешным. И в поисках шестого вытряхивается наружу чересчур много из того, что людям не нужно знать ни о себе, ни о тех, с кем идут в общей упряжке. А это кончалось плохо. Были случаи намного сложнее, чем в басне Крылова про Лебедя, Рака и Щуку. Мало того, что воз не тянули, так и за ножички хватались. В самом начале сезона Кондратьев повредил плечо, и Михаилу пришлось целый месяц водить его газик. Тогда-то он и узнал председателя: и повадки его, и заботы. Два раза они вынуждены были пробиваться к артели по размытым, полузапущенным дорогам. И если приходилось буксовать, Кондратьев не раздумывая выскакивал из кабины и, стоя в ботиночках по колено в грязи, упирался в машину здоровым плечом и торопил, чуть ли не умоляя. Он панически боялся тайфунов, боялся оказаться отрезанным от артели. Случись, конечно, такое, он бы и вертолет зафрахтовал, не посмотрел бы на кругленькую сумму, но Михаил его не подводил.

А ящерица все не уползала и с прежним удивлением пялилась на него, разве что цветом стала немного водянистей. Ее рыльце едва не задевало нос Михаила. Он повернул голову, но пресмыкающееся успело перебежать на другую сторону и уже поджидало его, опять в каких-то сантиметрах от лица.

Михаил так и не понял, спал он или нет, когда пришли от Кондратьева. Стоило дотронуться до одеяла, и он сразу вскочил. Посыльным был доктор.

– Шеф требует, – сказал он.

Надевая брюки, Михаил запутался в штанинах и, сделав несколько клоунских судорожных подскоков на одной ноге, снова плюхнулся на койку.

– Вставай, нечего рассиживаться. Шеф не в духе и велел поторопиться.

Михаил только усмехнулся в ответ. Взяв рубашку, он понял, что одежда еще не просохла. Все его «приданое» умещалось в рюкзаке и портфеле – рабочая и выходная тара. Чистое складывалось в портфель, но раздраженная рука почему-то схватилась за рюкзак. Он вытаскивал тряпки одну за другой, но попадались не те, которые нужны, он совал их обратно, и лишь когда белая рубашка с большим пятном попалась на глаза в третий раз – вывалил содержимое рюкзака на кровать и отобрал подходящее. Доктор нервно топтался рядом и все поторапливал.

– Иди, кто тебя держит, или боишься, что без тебя дорогу не найду?

– Мне приказано привести.

Никто ему, конечно, не приказывал, просто хотел поиздеваться, отомстить за прежние шуточки.

На улице Михаил пожалел, что надел на себя все сухое. Туча так и не сдвинулась с места, а в сумерках казалась еще темнее и ниже. Доктор пропустил его вперед и шел, словно конвоир.

– Вот, Олег Михайлович, доставил голубчика, – отрапортовал он и подтолкнул шофера к Кондратьеву.

– Поосторожнее, парень, – сказал Михаил и резко двинул локтем, надеясь достать живот конвоира.

– Садись, – указал Кондратьев на стул, – а ты, док, свободен, мы тут как-нибудь разберемся.

Михаил злорадно оглянулся. Доктор понял, что он лишний, но уходить не спешил, пытался сохранить достоинство, он вроде и улыбался, но было в улыбке что-то мстительное, намекающее на очередную, более выгодную для него, встречу. Однако, несмотря на все старания, вид у доктора был пришибленный. И это обнадежило Михаила. Неожиданно для себя он успокоился и даже уверовал, что ему все простится. А когда Кондратьев, устав от их игры в гляделки, кивнул доктору на дверь, Михаил осмелел окончательно.

Кондратьев сидел в своем любимом кресле и курил.

О председательском кресле ходили легенды. Все рассказы об артели начинались с него. Даже музыканты из городского ресторана знали, что Кондратьев привез его в артель с первым бульдозером и только после кресла стал завозить основное оборудование.

– Ну, давай рассказывай, – предложил председатель, но слушать, похоже, не собирался. Интересовало его совсем другое. За окном кучка старателей спускала металлические листы для грохотов. Мужики налегали на ломы, и в открытую форточку влетало: «Раз, два – взяли, а ну еще разок, и – раз, два…»

Михаил ждал.

– Так в чем же дело? В окно нечего заглядывать, там для тебя ничего интересного нет. Рассказывай, как ты дошел до жизни такой.

– А что рассказывать, ты же знаешь «тещин язык».

– Как не знать, знаю – злой, ну и что дальше?

Еще на улице, когда доктор уверенно вел его на председательский суд, Михаил решил рассказать обо всем начистоту, и пусть Кондратьев думает сам – ему сверху виднее. Все расскажет, ничего не утаит, единственное, о чем попросит перед этим – выставить доктора, при нем было стыдно. Но просить не пришлось. Кондратьев избавил от лишних унижений, подал надежду, совсем было уж раскисшему штрафнику. Но с надеждой вернулась воля, и уже не хотелось сдаваться без боя, захотелось попробовать выпутаться с меньшими потерями.

– В дождь попал.

– Ай-яй-яй! – Кондратьев даже привстал от такой наглости. – Какой несчастный. Так знай, что я только сейчас проскочил через «тещин». Мало я, следом за мной груженая машина прошла, и не наша, а рудниковская. На их водилу смотреть противно, хуже нашего Паршина. Я и к твоему «Уралу» спускался, видишь, как уделался. – И он показал на перепачканные брюки. – И место посмотрел, где ты с дороги вылетел.

– Со стороны оно всегда и виднее, и проще.

– Это я-то со стороны…

Кондратьев сначала было засмеялся, но вдруг лицо его перекосилось. Михаил не успел сообразить, в чем дело, а девяностокилограммовый мужик в два прыжка взлетел на подоконник и, застряв плечами в форточке, закричал:

– Ломы, ломы, через колено вас разэтак! Ломы где?

Грузчики остановились, они явно не понимали, за что на них кричат. Кондратьев бодал головой в сторону машины с чихающим мотором и, как попугай, повторял:

– Ломы, растяпы, через колено…

Артельщики в недоумении разводили руками.

– Ломы в кузове забыли!

Один из грузчиков кинулся к машине, но она уже тронулась. Он бежал за ней, а колеса швыряли в него грязью.

– И поделом, – злорадствовал Кондратьев.

Перед выездом на дорогу машина забуксовала, и грузчик изловчился, уцепился за борт. И только после того, как он перевалился в кузов, Кондратьев спрыгнул с подоконника.

– Сколько вас можно к порядку приучать? Так вот по ломику можно и всю артель разбазарить. Знаешь, сколько мне нервов пришлось потрепать, сколько наврать и наобещать, чтобы этот металл сюда доставить, не отвлекая вас от дела, не гробя свои машины и не тратя свой бензин? Привыкли к бардаку и ничего не хотите понимать! – Он сел в кресло и принялся соскребать ногтем пятнышки грязи с брюк.

– Я однажды видел лом со знаком качества, – сказал Михаил, чтобы не молчать. Придумывать, как он не удержался на скользкой дороге, уже не хотелось, да и не было смысла.

– Значит, хороший лом. – Кондратьев сосредоточенно соскребал грязь: поскребет, поскребет, щелкнет ногтем, сбивая пыль, и снова начинает царапать.

Выпачкаться можно было, и не спускаясь к его «Уралу», мало ли грязи в дождливую погоду, но Михаил воспринимал это уже как намек, очередной укор и снова начинал распаляться, хотя и уговаривал себя быть спокойнее.

– Ты знаешь, во что влетит тебе этот дождичек? – спрашивалось без нажима, как бы между прочим.

– Знаю.

– Допустим, что знаешь, хотя я и сомневаюсь. Ты пойми, что здесь не автобаза, не завод какой-нибудь, здесь каждый чувствует себя хозяином – не на словах, а на самом деле, добреньких за чужой счет здесь не найдешь и воспитательной демагогии не дождешься…

Очередное «знаю» звучало уже не виновато, а с наглинкой. Собственные уговоры уже не действовали. Уже несло. И предупреждения или, еще хуже, запугивания вызывали обратную реакцию, он не уходил в защиту, а нападал сам, дразня пугающего.

– Вот и хорошо. Хотим мы с тобой этого или нет, а собрание собирать придется, как раз и погода сегодня больше к разговорам располагает, чем к работе. Предупреди в бараке, что сбор в восемь, там и расскажешь про свой дождь.

– Можно идти? – спросил он с нескрываемым вызовом.

– Да, разумеется, – невозмутимо ответил Кондратьев, поднялся, отошел к окну и встал спиной к Михаилу.

Надо было уходить.

Для собрания подготовили самую большую комнату. Койки сдвинули наподобие скамеек, а в середину вытолкали стол, за который сел Кондратьев. Михаил нашел место в углу, чтобы взгляды не цепляли его.

Васька и Сурен пришли почти последними.

Когда Кондратьев встал, у Михаила почему-то защекотало в носу. Он сжал ноздри и все равно не удержался – чихнул, потом, не в силах остановиться, повторил, громко, на всю комнату. Это почему-то рассмешило всех. Словно по команде, вылетело: «Будь здоров». Кондратьев дал народу вдоволь посмеяться и сказал:

– Будем считать, что собрание Козлов открыл. Только не пойму, почему он забился в угол. Выходи, героя должен видеть каждый.

– Чего на меня смотреть.

– Ну ладно, что я с тобой, торговаться буду?

Кто-то тронул его за руку, он привстал, и тут же исчезло свободное место на его койке. Люди, поджимая ноги, освобождали проход.

– И еще, – командовал Кондратьев, – кто там ближе к окну, откройте его, а то надымили – дышать нечем, башка раскалывается. – Он подождал, когда закончат греметь рамой, и, шумно втянув хлынувший в комнату воздух, одобрительно кивнул: – Совсем другое дело. Значит, приступим. Надеюсь, все знают, что случилось у Козлова? Вот и решайте, а я послушаю.

Как заведено на всех собраниях, сначала никто не хотел говорить, а точнее – говорили многие, но каждый себе под нос или на ухо соседу. Снова пришлось вставать Кондратьеву.

– Сами знаете, машин у нас лишних нет. Но случиться такое может с каждым, тем более на «тещином языке», на мокрой дороге, в дождь. – Он скосил глаза на Михаила. – Так я говорю?

– Так.

– Конечно, – подскочил Сурен. – В такой дождь там пешком идти страшно, не то что на машине. Погорячился Мишка, хотел быстрее. Он же не на свидание ехал!

– Подожди, Сурен, – встал бригадир Носов, – свидание здесь ни при чем и «тещин язык» ни при чем. Другой дороги у нас нет, и кто ее боится, может уходить в таксопарк или на троллейбус. Козлов хороший водитель – это все знают. Я о другом. У нас было две машины, осталась одна, плохонькая. Надежды на нее мало. А мы должны работать надежно. Все знают, из какого утиля собрано наше хозяйство. Если не будет надежных рук, мы вылетим в трубу.

– Я уже лечу! – закричал Савчук. – На чем я работать буду? Кто мне завтра трудодень поставит? Для чего я под ней на брюхе валялся!

– Не знаю, что можно делать под машиной на брюхе? Под машиной лежат на спине, – ехидно вставил Сурен.

Артель загоготала вместе с Кондратьевым, но распаленный Савчук не обращал внимания на смех.

– Мало ли что я скажу. Я сюда не разговаривать приехал, а работать. Говорить дома с бабой буду, когда сезон кончится и гроши получу. Машину по болтику перебрал, из дерьма конфетку сделал, а теперь что делать прикажете?

– Можно подумать! – Михаил оттолкнулся от стола и шагнул в сторону сменщика. – Герой, ну герой. Он под ней валялся! Он до ума доводил. А Козлов только гробить мастак. Какой ты, Жора, молодец.

– Оба делали, оба. Только гробить ее ты меня не позвал.

– Да, хорошая машина была. Как теперь ее вытаскивать? – поддакнул Паршин.

– Заткнись, тоже мне ценитель нашелся. Хозяин.

Паршин покраснел и опустил голову.

– А ты ему рот не затыкай! – взвился Савчук. – Герой выискался. Сегодня одну, завтра вторую. Ничего не ценит. Правильно Нос говорит. Вылетим в трубу с такими героями, а в конце сезона придется на обратную дорогу пятаки на вокзале сшибать. Короче, по системе: «Лето без бабы, а зиму – без денег». Ноль пять за это врезать, сразу геройство пропадет.

Услышав «ноль пять», старатели сразу затихли.

Савчук и сам растерялся, замолчал, заоглядывался, а потом и вовсе сел, спрятавшись за чужие спины.

Михаил проработал в артели два сезона, и не было такого случая, чтобы кого-нибудь рассчитали по ноль пять. В июне Кондратьев выгнал двух мужиков, и правильно сделал. Они мешали работать своим нытьем: «А вдруг пролетим, а почему у вас на олове не так, как у нас на золоте, а если бы так, то было бы лучше, а почему у председателя двойные трудодни…» И пили мужики часто, сначала одни, но кто выдержит, если рядом поддают, – раз вытерпишь, два, а на третий и у тебя слюнки потекут. И кто-то должен работать за страдающего с похмелья. Но даже их рассчитали полностью. Если старателю давали ноль пять, значит, он получал только половину заработанных денег. Чем больше заработал – тем больше терял. Это была самая крайняя мера в их артели, и Михаил считал, что не заслужил ее. Все видели, как он пахал. Сезон уже кончался, и он ни разу не выехал «развеяться». В отличие от большинства мужиков, у которых поблизости были семьи или подруги. Пять месяцев – и половина из них насмарку за одно утро.

В тишине раздался голос Васьки, и Михаил обрадовался: несмотря на утреннюю стычку в дизельной, он верил, что Васька не даст друга в обиду:

– Я считаю, что Козлова нужно наказать…

Дальше он уже не слушал.

Глаза бегали по грязному полу возле ног, по столу председателя, словно отыскивая камень или еще что-нибудь, чем можно запустить в говорящего. И Михаил запустил бы, если бы нашел чем. Он видел, как шевелятся Васькины губы, и злорадно ждал, когда он побольше наплетет на него. Пропуская смысл чужих слов, он старательно подбирал свои. Вскакивал Савчук и что-то говорил, разводя руками. Кричал с места Сурен. Михаил не обращал на них внимания.

А Васька продолжал:

– Ты, Жора, слишком круто полез. Наказывать за лихачество надо, но чтобы гнать из артели, да еще по ноль пять – мне кажется, это лишнее. – Он повернулся к председателю и, увидев, что Кондратьев утвердительно кивает, продолжал: – Я думаю, нужно дать ему возможность попробовать вытащить машину. Конечно, я в этом деле секу не слишком, но попытка – не пытка. Тем более он сам толком не знает, что с машиной. Может, и делов-то меньше, чем разговоров. А ты сразу – ноль пять.

– Да вы меня не поняли, – улыбался и разводил руками Савчук. – Я, к примеру, сказал, для острастки, а то гонору у него дюже много. А это, – он замялся, – ну наказанья этого он, конечно, не заслуживает. Нет-нет, наказывать нужно, обязательно нужно наказать, но не в такой мере.

– Кто говорит, что не нужно? – примиряюще улыбался Сурен.

Михаил не слушал, о чем они говорят. Он, затаясь, поджидал, когда в спорах старателей появится пауза, и, поймав ее, крикнул:

– Ну, Вася, «тридцать лет – это возраст вершины», в дерьме ты, а не на вершине. Пьяный целоваться лезешь, а дошло дело до ответа – сразу: Козлова нужно наказать. Чего ты выкручиваешься? Ты думаешь, кто поверит, что я из-за дождя гробанулся. Я что – Паршин какой-нибудь? Я же с тобой перед рейсом всю ночь водку хлестал. Но я не выкручиваюсь. Я не кричу, что тебя нужно наказывать. Разве можно тебя наказывать, ты же чистенький. И ручки у тебя вот они – чистенькие. А дыхнуть тебя заставить, так сразу понятно будет – чем из тебя пахнет.

– Какая чушь, – не выдержал Кондратьев, – он же тебе друг.

Слова председателя только подхлестнули.

– Конечно, друг. Ты тоже почти друг. И тоже чистенький. Святой, можно сказать. – Михаил уже не понимал, что он делает, нес в одну кучу и были, и сплетни, и то, что сам выдумывал на ходу: – Все вы святые, а две бабы – одна на руднике, другая в городе – тоже от святости завелись? И купаются в святом шампанском. Если половину артели по ноль пять распатронить, то можно и не две, а двадцать содержать. Молчишь. – Он смотрел прямо в лицо председателю, подойдя к нему на расстояние вытянутой руки.

Кондратьев поднял на него глаза и долго не отвечал, улыбаясь краем рта.

Михаил не выдержал и закричал:

– Ну, что молчишь, скажи, что я вру!

– А зачем? И вообще, отойди немного подальше, а то всего слюной забрызгал. – И, словно в подтверждение своих слов, Кондратьев достал платок и вытерся.

Михаил послушно отошел. Запас злобы иссяк.

Он стоял обмякший и безразличный ко всему, не чувствуя ничего, кроме жалости к себе, кроме нелепого и незаслуженного одиночества. Ведь еще вчера все было нормально, а теперь… вот он, а вот они: Кондратьев устало сидит за столом, Сурен спорит с Васькой, сидящие вокруг Носова молча кивают словам бригадира – нормальные люди, каждый в своем деле ас, всякое, конечно, случалось за два сезона, но находили же общий язык, и вдруг все лопнуло.

Носов, запинаясь о ноги сидящих, пробрался к председателю и, согнувшись, зашептал. Сначала Кондратьев, соглашаясь, кивал ему, потом поднялся.

– У Носова – предложение, прошу выслушать.

– Я предлагаю ноль пять, давайте проголосуем. – И он первый поднял руку.

Поднял Кондратьев. Поднял Савчук. Разом взлетели руки в углу, где сидел Носов. Доктор. Паршин. Сурен… Все, кроме Васьки.

– Сам напросился, – тихо сказал Кондратьев. Михаил махнул рукой и пошел из комнаты. Вслед за ним, расталкивая столпившихся старателей, выбежал Васька.

– Подожди!

Михаил упрямо вышагивал прочь от барака. Под ногами хлюпала грязь. Васька догнал его и схватил за плечо.

– Ты что, с ума сошел?

Михаил попробовал вырваться, Васькина лапища держала крепче капкана.

– Ну что молчишь? Там надо было молчать, а то все дерьмо наружу полезло. Я почему говорил, чтобы тебя наказали, потому что, если бы я первый предложил меру наказания, ее бы и оставили и все было бы в порядке, отделался бы каким-нибудь пятком трудодней. А ты в бутылку сразу.

Михаил поднял ватную руку и ткнул кулаком в белеющее в темноте лицо. Васька не ожидал и не успел уклониться. Но удар все равно не получился, бабий тычок, а не удар. Зато после короткого взмаха Васькиной руки сам Михаил оказался в луже.

– Хватит, Миша, целый день терпел, но и моя терпелка сломалась.

Вода начала просачиваться через рубашку. Он попытался встать, но не успел выпрямиться, как получил новый удар. Бил уже не Васька, а подбежавший Сурен. Михаил знал, что, если останется лежать, его не будут бить, и все-таки он вставал и чуть ли не с удовольствием лез под кулак Сурена.

– Шакал, мы за него заступаться, а он помои на нас лить.

– Ладно, хватит, – удерживал его Васька, – он свое получил.

– Шакал, убивать таких надо!

Васька пробовал оттащить друга, но тот вырывался и наскакивал на Михаила.

– Хватит, кому сказал, а то сейчас и тебе врежу! – обозлился Васька.

Мимо шли артельщики: кто-то отворачивался, кто-то стоял и ждал, чем все кончится, но никто не вмешивался.

– Пойдем, хватит народ смешить.

– Это я, что ли, смешу? Я что, обезьяна? Это Мишка обезьяна! – Сурен словно оправдывался, как бы он ни горячился, а Васькину угрозу мимо ушей не пропустил, знал, с кем имеет дело.

Они ушли. Говор возле барака быстро затих. Перестала хлопать входная дверь. Михаил с неохотой выбрался из лужи и побрел наугад, лишь бы подальше от всех. Оказавшись рядом с речушкой, он спустился к ней и, стоя по колено в воде, долго умывался. Когда ноги занемели от холода, он выбрался на берег и присел на поваленное дерево. Сигареты в брючном кармане размокли, пока он валялся в луже, пачку пришлось выбросить. Хотелось курить, знобило, но двигаться было лень, и он сидел, уставясь на чернеющий силуэт высокого корявого ильма, сидел и мечтал заснуть.

Когда Михаил доплелся до барака, окна в нем уже не светились. Соседи по комнате спали. Он влез под одеяло с головой и все равно не мог согреться. Озноб, начавшийся с ног, постепенно захватил все тело, хотелось даже подвыть этой трясучке, но страшно было разбудить мужиков.

Утром дождь перестал. Михаил проснулся поздно. В комнате никого не было. Очень сильно болела голова. Он достал зеркадо, на лице не оказалось никаких следов, разве что нижняя губа слегка вздулась – от этого голова не заболит, и он решил, что простудился. На стуле грязным комом лежала одежда. Не дожидаясь, пока просохнет, Михаил скрутил ее в узел и спрятал в рюкзак. Что делать дальше, он не знал и, стесняясь выйти к людям, просидел в комнате до обеда. Накурившись до тошноты, он торопливо прошел на кухню и молча встал перед поваром. Кок так же молча налил ему щей, потом поставил гуляш и удалился. Михаил сидел в пустой столовой, стараясь не звякнуть ни ложкой, ни вилкой. Уже в дверях он встретил Паршина и хотел пройти мимо, но тот окликнул:

– Меня к тебе послали. Вот. – Он протянул конверт. – Кондрат на дорогу велел передать, остальное получишь в конце сезона.

Михаил сунул конверт в карман и расписался в листке, протянутом Паршиным. Председатель расщедрился на двести пятьдесят рублей.

– В три часа я выезжаю, велено и тебя до перекрестка подбросить.

– Ну, ежели велено.

Он пытался иронизировать, но сам еле удерживал дрожь в голосе, до того противно стало внутри от напоминания, что ему нечего здесь больше делать и уезжает он не добровольно, а его гонят, как поганого пса, отвозят подальше и выбрасывают на перекрестке, чтобы не нашел дороги назад.

Машина медленно ползла по «тещиному языку».

Украдкой заглядывая через плечо Паршина, Михаил ждал, когда появится его «пострадавшая».

– Савчук с утра ушел осматривать. Как думаешь, вытащат?

– Вытащат, куда она денется, – ответил Михаил и покраснел, словно Паршин застал его за неприличным занятием.

– Хорошо бы.

Сверху, как и вчера, машина казалась целой и невредимой, а здоровенный Савчук – школьником.

– Может, тормознемся? – спросил он неуверенно.

Паршин промолчал. Втянув голову в узенькие плечи, он вперился в дорогу, сжимая баранку побелевшими пальцами. Михаил не настаивал, глядя на Паршина, ему и самому стало страшновато ехать по проклятому зигзагу, на котором до вчерашнего дня не снижал скорости. Лицо водителя отмякло только после «тещиного языка», на прямом участке. Он перехватился и, держа баранку одной рукой, заговорил снова:

– А груз наверх, наверное, на горбу придется вытаскивать?

– Можно и на горбу, а можно и подумать.

– Скорее перетаскаешь, чем додумаешься.

– Попробуйте прицеп на тросе спустить, если получится – раз в пять быстрее управитесь.

– И то верно. Голова у тебя здорово варит, обязательно подскажу Носову.

– Подскажи.

– А зря ты вчера. Смолчал бы, и все обошлось – все так говорят.

– Ладно, ты лучше нажми, а то до вечера будем пилить.

– Тише едешь, дальше будешь.

– А то давай подменю.

– Нет, мы уж как-нибудь сами.

Он замолчал и крепче вцепился в руль, но скорость немного прибавил.

Навстречу плыли вызубренные за два года повороты, подъемы, спуски – хорошая, веселая дорога без гаишников и светофоров.

Километра за четыре до перекрестка они увидели женщину, скособоченную бельевой корзиной с грибами. Она стояла посреди дороги и махала рукой. Паршин просигналил. Женщина заметалась и, едва успела выскочить на обочину.

– Тормозни.

– Некогда.

– Полминуты.

– И так опаздываю. Дотащит, они – народ выносливый.

На перекрестке он остановился.

Михаилу стало жалко себя, да так, что слезы чуть не выступили, как в обед в столовой.

– Может, подбросить? – сказал Паршин.

«Сначала остановился, а потом предлагает, как милостыню».

– Чеши, пока я сам тебе не подбросил.

– Ты чего, псих?

Михаил поправил рюкзак и пошел. Какое-то время машина стояла, потом он услышал, как хлопнула дверца.

Он не задавал себе вопроса: почему рудник, а не город? Наверное, потому, что рудник ближе и спокойнее. В городе пришлось бы искать гостиницу, разговаривать с людьми, упрашивать, а у него не было сил. Единственное желание шевелилось в нем – отползти в сторонку и отлежаться несколько дней в тихой норе. А на руднике была такая нора с хозяином-заикой, который мог целыми днями молчать. Странный человек Антипов, не способный к нормальной, на взгляд Михаила, человеческой жизни, жил своей, замкнутой в полупустом доме и охотничьем зимовье. Год назад Михаил спас его от тюрьмы, выбив ружье, за которое схватился отшельник в пристанской закусочной, когда трое пьяных гавриков решили покуражиться над одиноким, пришибленным на вид мужичонкой, пьющим чай. Потом несколько раз ночевал у Антипова, когда возил шефа, покупал у него мясо для артели, помогал с патронами.

Калитка, закрытая одновременно на кольцо и щеколду, встревожила Михаила. Придерживая сползающий с плеча рюкзак, он подбежал к двери и, увидев замок, уже не удивился. Для очистки совести сходил к соседям и узнал, что в доме дней пять, а может, и десять по вечерам не зажигался свет. Он возвратился, нашел за наличником ключ и сел на крыльцо. В дом заходить не хотелось. Сама по себе, неожиданно и неизвестно откуда пришла мысль, будто он только затем и ехал к Антипову, чтобы отправиться с ним в тайгу. Не плелся с надеждой спрятаться и отлежаться, а специально, как настоящий промысловик, к началу сезона. И ему очень понравилось видеть себя звероловом, для которого охота не баловство, а дело – хлеб, можно сказать, и вся его жизнь состоит из постоянной погони за удачей. С такой высоты артель показалась ему обыкновенной комплексной бригадой.

Какая у них может быть погоня за фартом? Они и забыли, что такое фарт. И зачем им фарт, когда бригадный подряд намного надежнее. А он фартовый. Он очень фартовый. Невезуха только в мелочах, но так и должно быть. На то он и фарт. Настоящая удача – это когда перед ней долго не везет. Соболя – вот где его фарт. Соболя – не касситерит. Кондратьев хвастался, что его олово дороже золота. Ерунда его олово по сравнению с пушниной. Он добудет рюкзак, а то и два легоньких рюкзака шкурок с красивым переливающимся мехом, и с двумя тяжелыми карманами придет к старателям и посмеется. Они думали, что он пропадет без них, а он чихать хотел. Пусть подавятся его ноль пятью, он и вторую половину может пожертвовать в пользу разорившейся артели. Он добудет много соболей и одного медведя, очень большого и очень лохматого. Кондрат, конечно, будет выпрашивать шкуру, будет предлагать бешеные деньги, он привык брать все не торгуясь, но не на того нарвался. Шкуру Михаил положит у себя и посадит на нее такую женщину, которая Кондрату и не снилась. Антипов научит его добывать соболей, он быстренько разберется в таежных премудростях, потому что всегда был толковым и ловким. Охотник возьмет с собой, а он поможет ему выгодно сбыть пушнину.

Сколько женщин мечтает о хорошем соболе. Он придет к женщинам Кондрата и загнет такую цену – пусть раскошеливается…

Когда стемнело, Михаил зашел в дом, не включая света, лег на кровать Антипова и снова думал о соболях, о медведях, о фарте, который искал всю жизнь, и только теперь понял, где нужно искать.

Утром он осмотрел нехитрое жилище Антипова: выметенная щербатая крышка верстака на кухне, вымытый пол, ни крошки на столе и в столе тоже ни крошки – и понял, что опоздал. Охотник забрал с собой даже численник, и на голой картонке, прибитой к стене, чернели две расхлябанные прорези, в которых он крепился, да темнел четкий невыгоревший прямоугольник на том месте, где он висел. Михаил поискал оторванные листки, надеясь по ним узнать, когда ушел Антипов, но в доме не было никакого мусора. Газет хозяин никогда не читал. Михаил спустился в погреб, срезал копченую рыбину, увидев кучку опилок, он догадался, что это холодильник, покопался в опилках и достал два куска льда. Ко льду требовалось шампанское. Быстренько освободив портфель, он побежал в магазин.

В конверте Кондратьева одна к одной лежали десять четвертных. Считая, что так эффектнее, он достал прямо из конверта сиреневую бумажку и протянул продавщице.

– Шампанского!

Она поставила на прилавок бутылку в рваной бумажной обертке и принялась уже набирать сдачу, но Михаил небрежным голосом добавил:

– На все.

– Так бы и говорил, – проворчала ленивая и ничему не удивляющаяся бабенка. – Четыре, что ли?

– Пять.

– Откуда пять? Цену не видишь?

– Ну ладно, тогда четыре.

– Пять штук ему. Дурочку нашел.

Он поскидал бутылки в портфель и вышел на улицу.

Знакомых на руднике было много, и ему просто повезло, что он никого не встретил возле магазина, а то пришлось бы разговаривать, отвечать на вопросы, а там, глядишь, и в гости приглашать.

У Антипова не нашлось даже стаканов, только одна кружка с облупившейся на донышке эмалью и пятнами ржавчины. Михаил бросил в нее лед и, хлопнув пробкой, налил по края.

– Что мы, не старатели, что ли? Что мы, не можем заработать на благородные напитки? – говорил он сам себе и, как ему казалось, не спеша отпивал шипящее вино. Когда лед загремел о донышко, он снова налил. Шампанское было теплым. Он добавил в кружку льда и, чтобы ускорить охлаждение, помешал «коктейль» почерневшей от времени алюминиевой ложкой. Вино быстро ударило в голову. Стало досадно, что не застал Антипова. О том, что желание уйти в тайгу появилось у него только в пустом доме охотника, Михаил даже не вспомнил. Он думал о соболях, словно капканы и кулемки были уже насторожены, а он присел перекурить перед тем, как пойти собирать добычу.

– Охота самое прекрасное и самое мужское занятие, плохо только, что в тайге нет женщин. А сколько женщин в артели? Две официантки в городском ресторане, переходящие от одного старателя к другому, когда те вырвутся после сезона дикой и голодной толпой, не зная за которую талию держаться – женскую или рюмочную. Здесь не было равных Ваське – он удерживал и то и другое. Очень крепкий мужик. Васька, Васька – почему так все получилось? Столько лет были друзьями. Интересно, как Антипов обходится без женщин?

Михаилу захотелось хоть что-нибудь узнать об охотнике. Его злило, что он ничего не мог вспомнить о нем. В памяти блуждало расплывчатое пятно неопределенной величины и неопределенного цвета.

Он поднял крышку самодельного сундука в надежде найти письмо или фотографию. В сундуке лежала какая-то одежда и две книжки: том «Жизнь животных» Брема и «Жерминаль» Эмиля Золя. Книги удивили Михаила. Он считал Антипова чуть ли не безграмотным, а тут еще Золя, о котором у него самого было очень приблизительное представление, помнил только, как в школе одни и те же страницы мальчишки читали вслух в своей компании, а девчонки – в своей. Ни фотографий, ни писем в книгах не оказалось. На картонке от численника выгоревший Дед Мороз поздравлял с новым, 1967 годом – единственная дата в биографии Антипова, но она говорила только о том, что картонка провисела в этом доме двенадцать лет.

Остался последний кусочек льда, гладкий, с острыми прозрачными краями. Спускаться в погреб он поленился. Подходила к концу третья бутылка. Михаил порядочно захмелел, и ему становилось все скучнее в пустом доме. Вспомнились «тещин язык», собрание, лужа около барака – все были против, артелью на одного. В тайге такого не бывает.

Со спасительной думой о таежном промысле Михаил возвратился к сундуку и достал «Жизнь животных».

Это был третий том издания 1893 года под редакцией магистра зоологии К.К. Сент-Илера. От старинного переплета тяжелой книги и слова «магистр» веяло чем-то сказочным и религиозным. И сразу же четче обозначился расплывчатый образ хозяина дома, принявший вид маленького лесного колдуна, сутулого, сморщенного, с глубоко запрятанными глазками.

Михаил просмотрел оглавление и, не найдя ни соболей, ни медведей, решил, что нужный том Антипов забрал с собой. Бизоны, зебры, кенгуру – он с удовольствием рассматривал картинки, пока на глаза не попались выделенные жирным шрифтом слова «БЛАГОРОДНЫЙ ОЛЕНЬ, или МАРАЛ». Слухов о дорогом и целебном пантокрине хватило, чтобы заинтересоваться красивым животным, обитающим в здешних местах. В интересном и удивительно подробном описании Михаила особенно поразило место, где рассказывалось о характере оленя, он перечитал несколько раз: «… Добродушным его назвать никак нельзя. Самец эгоистично помышляет исключительно о своей выгоде и этому чувству подчиняет все остальное. Он постоянно грубо и черство обращается с самкою, и в особенности во время течки. Привязанность к теленку обнаруживается только у самки: самцу же это чувство чуждо. Пока молодой олень нуждается в посторонней помощи, он податлив и восприимчив к ласкам, но едва он начинает сознавать свою силу, как забывает об оказанных ему благодеяниях. Других животных он боится или относится к ним равнодушно, а часто даже и неприязненно; с более слабыми существами олень обращается дурно…»

– И это животное называется благородным? – бормотал Михаил. – Что же тогда остается неблагородным?

Ночью он несколько раз поднимался и, сходив куда надо, подолгу лежал с открытыми глазами, медленно засыпая, потом так же медленно и незаметно просыпался, а к обеду встал хмурый и разбитый, с отвращением посмотрел на остатки вчерашней рыбины и засобирался в столовую, решив, что нужно больше двигаться, а не валяться в ожидании Антипова.

Пропуская выруливающий с остановки «икарус», Михаил посторонился и увидел бегущую женщину. Она кричала водителю, просила остановиться и отчаянно частила ногами, пытаясь добежать до кабины. И все-таки не догнала, запнувшись, упала на дорогу. Михаил помог ей поднятья.

– Спасибо.

– Разве так можно? – Он увидел, что она совсем девчонка, и продолжал уже наставительным тоном: – Чуть не расшиблась из-за какого-то автобуса?!

– Уж лучше бы расшиблась! Столько старалась, столько искала это лекарство – и все зря.

– Зачем так расстраиваться?

– Да мама у меня болеет. Земляк обещал отвезти посылку. – Она кивнула на сумку. – А я растяпа…

– На следующем отвезешь.

– Следующий к поезду не успевает. Ну почему я такая! – Она обхватила дерево и снова заплакала.

– Подожди. Стой здесь. Я сейчас. Догоним твой автобус. – Отбежав несколько шагов, он оглянулся и погрозил: – Только смотри не уходи, я скоро…

Михаил долго не размышлял, что делать. На руднике жил Васькин дядька, Анатолий, – хороший мужик, выпивоха и песельник, – мотоцикла он не пожалеет.

Мотоцикл стоял около сарая. Здесь же, в ограде, играл со щенком сын Анатолия, имя которого вылетело у Михаила из головы.

– Где отец?

– А где Васька? – Мальчишка узнал Михаила.

– В городе. А отец где?

– На работе.

– А мать?

– На работе.

Щенок с разбегу ударился в ногу. Михаил поднял его на руки и погладил.

– Мотоцикл нужно, дядя Вася просил.

– Папка заругает…

– А ты скажи, что дяде Васе позарез нужно было.

– Он и Ваську заругает.

– Мы с ним как-нибудь договоримся, скажи ему, что вечером вернусь. Где шлем?

– А меня возьми с собой.

– Некогда, вечером покатаю, а из города наган привезу…

– А что такое шлем?

– Ну каска! – Михаил раздраженно постучал по голове.

– А почему ты ее «шлем» зовешь? – Мальчишка приподнял брезентовый полог коляски. – Вот они. Наган водяной нужен.

Ключа у мальчишки, конечно, не было. Пришлось соединять зажигание напрямую.

Девушка так и стояла около дерева.

– Заждалась?

– Я не ждала. Плакала, как дура.

– Ладно, поехали. Лезь в коляску и держи крепче свои лекарства.

– А успеем?

– Успеем. Никуда не денется твой земляк. Поехали!

Теперь оставалось самое простое – догнать автобус, остановить и пересадить в него девчонку. Через двадцать километров, а может, и раньше, водитель «Икаруса» увидит его спину. Прекрасный мотоцикл. Вот и перекресток, на котором его выкинул Паршин. Выгнать из артели аса и оставить Паршина! Вожжи ему от пожилой клячи, а не баранку держать. В селе на полуторке навоз развозить.

Какой упругий ветер.

Девушка притихла в коляске, до шеи прикрытая брезентовым пологом, она изредка поднимала на него глаза. Михаил чувствовал ее взгляды, и мотоцикл набирал скорость. Мелькал кустарник. Шелестящий асфальт вытягивал под колесами ровную высокую ноту. Нервно подрагивал руль. «Икарус» показался слишком быстро. Еще несколько минут, и все кончится: и скорость, и ветер, и робкие взгляды. Еще тридцать – сорок метров и придется возвращаться в унылый дом Антипова.

В обгоне есть особенная сладость; если встречная машина проносится так быстро, что ничего не успеваешь разобрать, кроме резко налетевшего и оборванного рева, то здесь тягучие, как мед, мгновения: с одной стороны – почти неподвижный борт соперника, с другой размытые контуры придорожных деревьев. Метр, два, три… тридцать, и пока неизвестно – кто кого.

Михаил скосил глаза на пассажирку. Она, приподнявшись на локтях и развернувшись к автобусу, показывала водителю язык, розовый и длинный. Впереди оставалось две остановки, на которых делать пересадку намного сподручнее. Когда подъезжали к первой, Михаил решил прокатиться до следующей. А там и до города оставалось всего ничего.

– Куда в городе? – крикнул он.

– На Красноармейскую.

– Подождать?

– А можно?

– Со мной все можно. Землячок-то, может, и жених заодно?

– Что вы, он старый уже.

– Тогда я здесь подожду.

– Я быстренько.

Она вышла с земляком. «За такого старика еще не одна молодая обеими руками ухватится», – беззлобно отметил Михаил, но тут же невольно сравнил земляка с собой, получалось, что и он старик в ее глазах.

– Спасибо, – сказал земляк и протянул руку. – Очень большое спасибо.

– Не за что, – от чистого сердца засмущался Михаил. – Сам с удовольствием проветрился.

– Может, зайдете, поужинаете с нами?

– Нет, нет, спасибо.

– Вам спасибо. Ну, не смею задерживать.

На окраине города Михаил увидел продовольственный магазин и остановился – нужно было подумать о расчете с Васькиным дядькой. Девушка вопросительно посмотрела на бутылки, и ему стало неудобно, словно первый раз в жизни держал в руках эту пакость.

– За машину отблагодарить, – объяснил он, стараясь побыстрее засунуть водку в коляску.

– А он что, не ваш? – спросила она восторженным голосом. – Вы его угнали?

– Можно считать, что так. Правда, у знакомого, но без разрешения.

– Здорово! Теперь я причастна к детективной истории с угоном мотоцикла.

Михаил вспомнил, как она падала на асфальт, ее рыдания, грязное, ободранное колено, и довольно улыбнулся.

– Как тебя зовут?

– Надя. А вас?

– Миша. Поехали?

– Поехали!!!

Знакомство продолжалось на скорости. Она задавала вопросы, но ветер подхватывал ее слова и растаскивал на отдельные звуки, которые Михаил никак не мог соединить между собой и просил повторить. Надя кричала, а он снова ничего не понимал и отвечал наугад, как при игре в испорченный телефон, отчего она смеялась, а ветер дробил смех на мелкие звенящие осколки и разбрасывал их по придорожным лиственницам. Звенел воздух. Синело небо. И солнце тонуло в ярко раскрашенных сентябрьских сопках.

Смеющаяся Надя легко выпрыгнула из неудобной коляски. Михаил оставался на мотоцикле. Оба молчали. Ровно работал двигатель. Раздраженный его монотонностью, Михаил несколько раз газанул, но не уезжал. Надя, низко наклонив голову, разглядывала валяющийся под ногами фантик. Потом присела и подобрала его – и вдруг тихо засмеялась.

– А чего мы стоим?

Михаил пожал плечами.

– Пойдемте ко мне.

Михаил не ответил.

– Вы стесняетесь?

– Нет.

– Ну тогда пошли. – Она дотронулась до его рукава.

– И правда, так бы и разбежались по своим углам.

– Я тоже об этом подумала.

– Машину надо отогнать, а то хозяин будет беспокоиться.

– Ну, отгоняйте и приходите, я в пятнадцатой комнате живу, на втором этаже.

– Попробую, если не задержат, а то, может, устроят самосуд, как конокраду.

– А вы кричите, и я приду на помощь, тогда им не поздоровится. А если вас посадят в тюрьму – я буду носить вам пряники из нашей булочной, они там черствее сухарей.

Все было прекрасно. Мотоцикл с места взял скорость. Можно смело пьянствовать с Анатолием, и девушка не обидится, если он не придет. Приключение красиво началось и красиво закончилось. Так будет лучше.

Чтобы избежать объяснения, он с ходу выставил бутылки, и большое лицо вышедшего навстречу мужчины от улыбки стало еще больше.

– Куда ездил?

– В город. Срочное дело.

– Ну как машина? – Наклоненная бутылка повисла над столом.

– Зверь!

Хозяин самодовольно крякнул и начал разливать.

– Если бы баба не гудела, я бы тоже к вам рванул. Кондрат меня взял бы – я хоть варить, хоть слесарить, хоть кузнечить.

– У нас кто слишком много умеет – на мониторе стоит, – не выдержал хвастовства Михаил.

– А я негордый, за такие деньги я и на монитор встану, силенка, слава богу, не перевелась.

– Ты не обижайся, я к слову. Шеф о тебе часто спрашивает.

– Олег Михалыч дело знает, – легко поверил вранью Анатолий. – С ним не пропадете. Небось опять тыщ по восемь рассчитает, а то и больше?

– Наберется, – не сразу ответил Михаил.

И как отрубило. До того противно было вспоминать о проклятых тысячах. Какое, собственно, дело Анатолию до того, сколько он заработает. Как хорошо было час назад. Он встал.

– Я пойду, ты уж извини.

– Куда ты на ночь глядя?

– Надо. – Он едва не сорвался на крик.

– А это? – Удивленный Анатолий показал на стол.

– Не могу.

Михаил выскочил из ограды и побежал по улице, бормоча под нос: «Тысячи, тысячи. Какие они, к чертовой матери, старатели. Шабашники, возомнившие, что умеют работать лучше других».

Он постучал и услышал обрадованное: «Ну, входите же!» Надя, улыбаясь, распахнула перед ним дверь.

– Я же говорю: входите. Вы что, не слышите? Это нечестно. Я жду, жду и чай давно согрела, а потом решила, что вы не придете, и в душ побежала. Но на двери на всякий случай записку оставила. Пришла и снова жду, боюсь, что приходили и ушли, записку не заметили. Что вы молчите? – Но, спохватившись, что держит гостя за порогом, сконфузилась: – Да входите же, Миша.

За руку подвела его к стулу и усадила. Михаил молчал.

– Что-нибудь случилось? За мотоцикл влетело?

– Нет, не обращай внимания, все нормально, это я просто так, все нормально. – Для доказательства он улыбнулся.

– Правда? Не обманываешь? Даже не поругали? – Надя не заметила, как перешла на «ты».

Он понемногу отходил, но говорить все еще было трудно, поэтому отвечал на ее болтовню кивками и улыбками. Улыбался Михаил не разжимая губ, стараясь не показывать кривых зубов (пожалуй, только они и мешали назвать его красивым парнем).

А Надя, сияя свежестью розового лица, суетливо порхала по комнате. Пестрый халатик, украшенный замысловатыми кружевами и оборочками, еще сильнее подчеркивал ее легкость. Она то и дело переставляла с места на место три несчастных тарелки, перекладывая с одной на другую конфеты с печеньем, и засыпала гостя бесконечными вопросами:

– А ты нездешний. Я сразу так подумала.

– Почему?

– А вы не похожи на местных парней. Вы к кому приехали?

– К Антипову.

– А где он работает?

– Нигде. Конечно, он работает, но не как обыкновенные люди. Он в тайгу ходит – осенью рыбу ловит, зимой пушнину добывает, летом – травы лекарственные.

– Это такой страшный? Я его видела, мне девчонки показывали. Говорят, он баптист?

– Врут, он Эмиля Золя читает. Я тоже хотел с ним в тайгу, да опоздал.

– Ты – в тайгу?

– А что особенного?

– Ничего, только вы с ним такие непохожие. А ты кто по специальности?

– Механик.

– Тоже не похож.

– Может быть, но я, серьезно, механик, и говорят, неплохой. Правда, надоедать начинает. – Михаил понемногу распускал хвост, разыгрывая из себя романтического мальчика, почувствовав, что Надя хочет видеть его таким. – Скучно становится, а я скуки не терплю, вот и решил плюнуть на свой автодорожный техникум, запрятать диплом, чтобы глаза не мозолил… и в тайгу.

– Вы мотоцикл здорово водите, как гонщик.

Перескакивая с «ты» на «вы», она порхала по комнате в своих непонятных заботах, а Михаил все дольше задерживал взгляд на кружавчиках и оборочках ее халата, туго перехваченного в узкой талии. Почему он и не любил выезжать из артели на два-три дня, как другие мужики, – постоянной подруги у него поблизости не было, а ехать на авось – только душу травить, насмотришься на улицах, особенно в жаркий день, когда у них и там что-то выглядывает, и там что-то, а потом в бараке целую неделю снятся, хоть кричи от злости, хоть плачь от зависти.

– А все-таки здорово сегодня получилось. Пока ты за мотоциклом бегал, я чуть с ума не сошла: посылку на почте не принимают, мама болеет, на автобус опоздала. А как я на дороге растянулась! Коленку ободрала и даже не почувствовала. Вот смотри, как здорово.

Она отвела полу халата. Полоска загорелого тела, почти глянцевая кожа и голубая извилистая жилка… «Речушка на географической карте», – успело промелькнуть в мыслях, и он почувствовал, как лицо наливается тяжелой краской и кровь раздувает вены на висках.

– А я только и заметила, когда в душ пошла, – щебетала Надя.

Михаил тупо смотрел в пол, а отяжелевший мозг уже подыскивал нужные объяснения ее беспечной болтовне. Оглушительно бухало в висках: «А что, если под халатом ничего нет, она же только что из душа». Не поднимая головы, он видел перехваченную талию и круто уходящую сначала в стороны, а потом вниз легкую ткань.

– А соседка где? – спросил он хриплым вибрирующим голосом.

– Танька, что ли? На свидание убежала, теперь только к утру явится.

«И соседку выпроводила». Наконец закипел чайник.

Михаил тяжело подвинулся к столу. Он боялся, что, если дотронется до стакана, будет видно, как дрожат его пальцы. Разливая заварку, Надя склонилась над столом, и вырез халата стал еще глубже. «Ну конечно же, под ним ничего нет». Михаил осторожно взял чайник из рук девушки, и пока одна рука металась над столом, отыскивая место для фаянсовой безделушки, другая уже сжимала девичий локоть потными пальцами. «Ей, должно быть, противно от моих липких рук». Он потянул болтающийся на спине конец пояска, с замиранием ощущая, как мягко выходит он из петли. Плотно обтягивающая спину ткань ослабла, и Михаил потянул полы в разные стороны.

– Что вы делаете?

Под халатом у нее оказался купальник. Глаза Михаила жадно шарили по обнаженному телу, задерживаясь то на груди, держащей на себе узенькую цветную тряпочку, то на слегка выпуклом животе с темным плавным углублением посередине.

– Что вы делаете, зачем вы так? – шептала Надя, пятясь от него. – Зачем вы? – И, уже ничего не понимая от страха, запрыгнула на кровать и встала к стене.

«Куда ты, дура, лезешь», – мысленно предостерегал Михаил и тяжело надвигался на нее, стягивая пиджак. Швырнув его на пол, он перегнулся над кроватью и подхватил девушку на руки. Но тут же весь обмяк и, чуть не выронив ее, опустил на одеяло.

– Предатель.

Ему стало все безразлично: и лежащее перед ним тело, и проклятия.

– Предатель, предатель, – глухо рыдала Надя. Он нагнулся за пиджаком, чуть в стороне от него валялся выпавший из кармана кондратьевский конверт. Он подобрал деньги и с пиджаком в руках вышел из комнаты.

На первом автобусе Михаил уехал в город. Чтобы не толкаться у дверей кассы, дожидаясь открытия, он вышел за несколько остановок вперед и отправился пешком. На газонах еще в полную силу цвели астры, а по асфальту уже носилась тополиная листва, не успевшая пересохнуть и зажестенеть, она мягко и почти бесшумно перекатывалась вдоль бордюров, не раздражая слуха.

На красной стороне ордерка он написал прописью: «одна тысяча пятьсот» И молча протянул его в окошко. Седая женщина в черном бархатном платье и серых сатиновых нарукавниках долго сравнивала подписи, а потом спросила:

– Будете закрывать счет?

– Да.

– У вас паспорт при себе? Дайте, пожалуйста. Ордер придется переписать, сейчас я скажу сумму.

Деньги лежали с прошлого сезона.

Артель к тому времени уже встала на ноги. Кондратьев знал свое дело. Его старатели заработали на олове не меньше, чем забайкальцы или магаданцы на золоте, и если в первые годы к нему шли с оглядкой, то к началу прошлого сезона попасть в артель мог далеко не всякий. Но Васька не забыл армейского дружка. Еще зимой он прислал Михаилу письмо о своих приключениях, он отработал в артели сезон и не жалел, а звал к себе, обещал, что дальше будет еще лучше. Михаил не ответил. Он и поверил, и сам был не прочь испытать судьбу, да никак не мог собраться дать ответ. Но в начале весны пришла телеграмма, и Михаил сразу же взял расчет. Уже от Кондратьева он узнал, сколько красноречия потратил Васька на рассказы и доказательства, что лучше Миши Козлова им специалиста не найти. Васька не обманул – они заработали по восемь тысяч. И понеслись веселые деньки. Лихо им гулялось. С Васькой не заскучаешь, но в шальной путанице рассветов и закатов Михаил выкроил-таки трезвую минуту-другую, чтобы забежать в кассу.

– Одних процентов на ресторан хватит.

Паспорт, распухший от пачки десяток, оттопыривал карман. Михаил прикинул, что надежнее всего идти не в магазин, а прямо к Полине Ивановне и последний раз воспользоваться авторитетом Кондратьева среди торговых людей.

Пожурив избалованных ее добротой неблагодарных мужчин и выпросив комплимент своей неувядающей красоте, Полина Ивановна без обиняков спросила, что ему нужно, а услышав о нетяжелой и компактной швейной машинке, понимающе улыбнулась и погрозила пальчиком. Усиленно подчеркивая свое глубочайшее уважение к настоящим рыцарям, она предложила, а точнее, посоветовала ему взять импортное белье, которому обрадуется самая избалованная женщина. Едва скрывая смущение, Михаил долго объяснял на пальцах размер, пока не увидел за окном девушку приблизительно похожую.

Машинка оказалась намного дешевле, чем он ожидал, а белье, наоборот, стоило не меньше «настоящей» одежды, но деньги его сейчас не волновали, тем более при Полине Ивановне экономить или торговаться было не принято. Вяло поблагодарив, он взял покупки и поехал в порт. Выстояв длинную, медленную очередь, сначала в камеру хранения, потом за билетом, Михаил семь часов просидел на жестком диване в зале ожидания, лишь изредка отлучаясь покурить, потом долго и бессмысленно смотрел в иллюминатор на белые горы облаков. И снова ожидание, но теперь электрички на вокзале областного центра. Уже в вагоне робко толкнулась мысль, что, может быть, рановато купил машинку и как бы не пришлось искать покупателя. Все могло случиться, но Михаил пытался заставить себя думать о чем угодно, о той же Полине Ивановне, как она будет злиться, когда узнает от Кондратьева обо всем, только бы не заглядывать вперед. Он закрыл глаза и попробовал возвратиться в полусонное состояние, но не получилось. Появилась надежда найти картежников и скоротать время за подкидным. Он обошел два вагона и вернулся ни с чем.

Он выбрал электричку, которая приходит в поселок поздно вечером, чтобы не маячить на улицах, перед любопытными глазами и, главное, сразу определить уместность своего приезда. Он почти не сомневался, но так, на всякий случай, если вдруг… если вдруг ему откроет мужчина, у Михаила были приготовлены красивые извинения, исключающие скандалы ревности и прочую чепуху. Но был уверен, что они ему не понадобятся. Почти уверен…

Поселок так и не разжился автобусом, и с вокзала пришлось идти пешком. Машинка оказалась все-таки тяжелее портфеля. Нина долго не могла понять, кто к ней стучится. Она переспрашивала через дверь несколько раз, и Михаил стал нервничать. После длинной безрадостной дороги оказаться третьим лишним ему не хотелось. Напрягая слух, он со страхом ждал, когда за дверью объявится мужской голос. Приготовленные заранее извинения казались мальчишеской глупостью.

Наконец начали щелкать замки, и Михаил услышав свое имя. Он нетерпеливо толкнул дверь, но Нина все еще маялась с ключами. Михаил представил, как ему придется выламывать дверь или забираться в окно по связанным простыням с рюкзаком на спине, и его разобрал смех. С ним он и вошел в квартиру.

Нина, как обычно, плакала. А Михаил ничего не мог сделать со своим глупым смехом. Надеясь успокоиться, он начал затаскивать вещи. Нина, освобождая проход, прижалась к стене и смотрела, как он мечется по коридору. Михаил с трудом заставил себя обнять ее. Но когда руки почувствовали тепло вздрагивающего тела, густая и тяжелая сила хлынула в них и ничего не осталось, кроме все нарастающего желания как можно сильнее прижать к себе всхлипывающую женщину.

– Приехал, миленький. Вернулся.

– Навсегда, – шептал он и верил своим словам.

Они прошли на кухню. Нина принялась греметь кастрюльками, собираясь разогревать ужин. При мысли, что придется сидеть за столом и давиться картошкой, Михаил содрогнулся и умоляюще посмотрел на хозяйку. Она сразу оглянулась.

– Не надо, Нина.

– А как же?

– Не полезет ничего.

Нина послушно выключила газ.

– А что делать? Может, помыться хочешь?

– Сил нет. Попозже.

– Все так неожиданно. Я пока ничего не соображаю. Замок еле открыла, чуть пальцы не ободрала. Запираюсь, словно добра полон дом. И смешно, а страшно.

Михаил не отрываясь смотрел на нее и радовался глупой, немой радостью. А Нина вдруг замолчала.

– Я что-то тебе привез. – Он открыл футляр и сам залюбовался аккуратным поблескивающим агрегатом.

– Ой!

– Ну как?

– А я думала, что это чемодан! Где ты ее взял?

– Места нужно знать.

Она опустилась на корточки и осторожно одним пальцем тронула маховичок.

– Какая красивая!

«Ребенок с желанной игрушкой». Михаил сверху подглядывал за ней, а сумасшедшие ноги гоняли его по кухне. Он, конечно, знал, что Нина обрадуется, но чтобы так! А стоило ему только представить, что будет с Ниной дальше, когда он вручит ей легонький пакет… и Михаил готов был визжать от удовольствия. Визжать и прыгать. Ничего не подозревающая Нина не могла оторваться от машинки. Он даже дыхание ее слышал. Оставалось придумать, как посмешнее вручить подарок. Но попробуй тут придумай, когда в голове сумятица и самого колотит, как в лихорадке. В конце концов он просто подхватил ее под локти, поставил на ноги, молча сунул под мышку пакет и подтолкнул в сторону комнаты. А сам плюхнулся на стул и закурил.

Она плакала, смеялась и вспоминала, вспоминала, словно хотела еще раз пройти через все свои неурядицы и невезения, пройти, чтобы после никогда к ним не возвращаться.

– Конечно, во всем виновата сама, но, Мишенька, если бы ты знал, как я тебя любила! Как ждала тебя из армии! Я календарь специальный завела, сама нарисовала на три года. Последнюю неделю красным вывела, а остальные все черные были. Смешно. И вычеркивала по денечку. Каждый вечер по красному крестику на черную цифру ставила. Ну зачем ты меня тогда на проводинах пожалел? Зачем? Я же тебе чуть ли не словами говорила, что не жалей меня. Я знаю, что ты тогда думал, хотел приехать и удостовериться – верной ли я тебе была. Верной, Мишенька, милый мой, верной. У меня и в мыслях никого, кроме тебя, не было. Все три года ждала. – Она говорила ему об этом не раз и, наверное, каждый раз думала, что последний. – А ты приехал со своим Васькой – и то к одним, то к другим. Ну и обида меня взяла. И вышло, что берег ты меня для Сашки. Конечно, я сама виновата.

– Дурак я был, молодой слишком.

– А я умнее?

– Боялся, думал, что с женитьбой будешь приставать, а мне погулять хотелось, попутешествовать. Думал, побаловаться я и других найду, а тебя боялся.

– Ты одного боялся, я – другого. Вот и набоялись на горе себе же. А Сашку я не любила. Если бы он и захотел, я сама бы не смогла с ним жить. Конечно, когда Славку родила, испугалась. Страшно стало. Я тебе тогда письмо на Дальний Восток написала, а ты не ответил…

Михаил вспомнил, как получил письмо, как смеялся над ним Васька. Он и сам смеялся над собой и уж никак не думал, что примирится с Нинкой. Она не оправдывалась в письме, она вообще никогда не оправдывалась перед ним, только твердила, что любит. Михаил долго собирался ответить на письмо, но так и не придумал, о чем писать. А когда прилетел на материк в свой длинный северный отпуск, взял да и заехал к ней по дороге из Крыма, благо жила недалеко от его родителей. Пришел пьяненький, куражистый, и она терпела. А утром, шагая к поезду, напевал: «Ну и дела же с этой Нинкою, она жила со всей Ордынкою». Побыл у матери две недели, не вытерпел и прикатил снова. И она пустила, и оставила, и только тогда он понял, что такое женщина, ничего подобного с ним раньше не случалось. Где она только научилась? Потом, когда напивался, он спрашивал у нее – где? Но Нинка одно твердила, что этому не учатся, и сваливала все на то, что любит его. На другой день он не уехал и остался на неделю, потом на месяц, а когда кончился отпуск, написал Ваське, чтобы тот выслал трудовую, и устроился механиком в автохозяйстве. Жил у Нины, отдавал зарплату, но не расписывался. К Славке относился нормально, покупал ему игрушки и водил гулять. Но забыть, что он чужой, не мог. Иногда забывал – по неделе, по две ходил и радовался за свою семью, и казалось – нет на свете никого лучше его Ниночки ни по доброте, ни по красоте. А потом какое-нибудь неосторожное слово, а то и вообще в кино увидит или в книге прочитает что-нибудь похожее, а порою и совсем непонятно, откуда находило, – только начинал он вспоминать о Славке и о его отце по нескольку раз на день. Становился раздражительным, в каждом слове искал издевку над собой. Придет с работы и думает, думает, и жалость к себе все острее подступает. Выходило, что он хуже других. Кому-то можно побаловаться и бросить, а кому-то объедки подбирать. Он ведь тоже мог, но не стал, однако, пожалел, не захотел грех на душу брать, и что из этого вышло – остался в дураках, только и всего. Думал и молчал. День, два, три копилась обида на душе, словно гной, а потом не выдерживал и устраивал допрос. Ненавидя себя, проклиная себя, требовал подробностей. Нина плакала и рассказывала, но ему казалось, что она не договаривает, он умолял ее выложить все, ничего не утаивая, и тогда он перестанет мучить и ее, и себя. Случалось это обязательно ночью и обязательно в постели, потому что и ночь, и постель были началом его страдания. А утром он просыпался с чувством вины и головной болью, но такая боль проходила к вечеру и снова наступала тишина до следующего припадка, пока не начинало казаться, что Нина сказала не все. В один из таких припадков появилась вторая Нинка. Аптекарша Нинка, известная всему поселку. Ему особенно нравилось, что у них одинаковые имена – в любом «задумчивом» состоянии можно было называть имя и не бояться, что ошибешься. За глаза он называл аптекаршу Шуркой, а всех ее поклонников – Шуриками. Эту манеру он перенял у Васьки, но в поселке так выражался только он. Аптекарша не любила его и пускала просто так, от скуки, впрочем, как и других. Высоченная, с длинным носатым лицом, неизвестно, чем она притягивала мужиков. Не считая броской одежды, красивыми у нее были только волосы: чернющие, густые и длинные. На работе она прятала их под колпак и разговаривала с посетителями с таким важным видом, что подумать о ней как о женщине было страшно. Зато дома она сбрасывала всю кучу на спину, и жуть брала от этой черноты. Он знал, что аптекарша пускает к себе и других, но ему и в голову не приходило ревновать ее.

– Мишенька, ты спишь?

– Нет, а что?

– Мне показалось, что уснул.

– Как Славка учится?

– Он так тебя ждал. Глупенький. Все: «где папа», да «где папа» – ничего еще не понимает. А учится плохо.

«В папочку пошел», – чуть не ляпнул Михаил, но вовремя удержался. Нина почувствовала, как его тело сначала напряглось, а потом расслабилось.

– Ты что-то хотел сказать?

– Нет, ничего, – поспешно успокоил Михаил.

– Когда ты в ноябре прошлого года деньги прислал, я подумала, что и сам следом приедешь. Каждый день иду с работы и на окно смотрю, а сама еле удерживаюсь, чтобы не побежать. Дверь распахну – и никого, целый вечер корешок от перевода изучаю.

При упоминании о деньгах Михаил едва не свистнул.

Он никак не ожидал, что «потерянные или украденные» пятьсот рублей окажутся у Нины. Теперь он ясно вспомнил, как их не хотели принимать на почте у пьяного, а он плел, что от этого зависит жизнь человека. А тогда, утром, он выворачивал карманы и грешил на других. Васька уговаривал его успокоиться и подумать, где мог их потерять, уверяя, что свои не возьмут. А он только хрипел, что нигде не терял, и порывался устроить обыск, пока Васька не разозлился и не достал свои. Васька совал деньги в его карман и кричал, что из-за какого-то навоза нельзя плевать людям в душу. Михаил деньги не взял и сделал вид, что поверил в потерю, но продолжал подозревать всех, кроме Васьки.

Как бы его били, если бы узнали, что деньги ушли по почте.

– Я их целый месяц тратить боялась. Потом сразу два пальто купила, Славке и себе.

– Зря боялась. – Михаил протянул руку и достал из кармана пачку денег. – Держи! – И рассыпал их по одеялу.

– Много, – сказала Нина, не радуясь и не удивляясь.

– Не из Кисловодска привез, – обиделся Михаил и, собрав рассыпанные бумажки, положил их на стул. Мог бы и больше.

– Да по мне хоть вообще – копейки, только никуда не уезжай.

– Не нужно, Ниночка. – Ему показалось, что Нина собирается заплакать. – Теперь уже никуда не уеду, разве что вместе с вами.

Утром в комнату вбежал Славка, все такой же маленький и жидкий, как лозинка. Ничего не подозревая, мальчишка полез к матери.

– Славик… – Нина растерялась, не зная кого стесняться. Не замечая, как рука тянет одеяло к подбородку, она умоляюще смотрела то на сына, то на Михаила.

– Приехал, – неуверенно улыбнулся Славка. – Папка приехал.

Михаил притянул его к себе и неумело чмокнул в ухо. Ребенок затих под рукой.

– Ну ладно, сынок, иди одевайся, я сейчас приду. – А когда он ушел, шепнула: – Глупенький, ничего не понимает. Я так испугалась.

– Он что так мало вырос?

– Это тебе кажется, уже второклассник. – Она пошла собирать Славку в школу, потом вернулась. – Я сейчас на работу слетаю, отпрошусь. Я быстренько.

Она ушла, а Михаил все думал о Славке. Тощенький, ласковый; конечно, обижают и во дворе, и в классе. Силенок нет, злости нет – мамочкин сынок. Конечно, мамочкин, если нет папочки. В поселке считают, что ребенок его, и Славка в этом уверен. Так за чем же дело встало? Совсем не любуясь собой, спокойно и твердо он решил, что с Ниной нужно расписаться, а Славку усыновить.

С любовью и кропотливым старанием он наводил в квартире мужской порядок: подтягивал капающие краны, склеивал рассохшиеся стулья, ремонтировал розетки и выключатели, мастерил полочки – не спеша и смакуя. Когда в комнатах не осталось предмета, к которому можно приложить руки, Михаил перебрался в подвал, провел электричество, вытащил несколько десятков ведер земли и мусора и заменил прогнившие доски. Для банок с соленьями он сколотил удобные полки, а для картошки – вместительный ларь. Славка был превращен в самого незаменимого помощника. В конце ремонта мальчишка уже лихо пилил доски, орудовал рубанком и, не загибая, забивал гвозди. Вдвоем они выкопали картошку и перенесли в подвал, освободив Нину от неженской работы.

Михаил пополнел и стал походить на солидного семьянина. В движениях его появилась плавная степенность. Изредка, как бы глядя на себя со стороны, он удивленно качал головой и улыбался во весь рот, забывая про корявые зубы. Из дома выходил только по делам – никакого пива, никаких друзей. Один раз чуть было не столкнулся с аптекаршей, но не заюлил, не стал отворачиваться, а запросто поздоровался и пошел дальше.

Славка поджидал его около подъезда. Он шмыгал носом и тер красные заплаканные глаза. Рядом пыхтел румяный крепышок, примерно таких же лет.

– Пап, а они дерутся.

– Кто, он? – Михаил указал на мальчишку.

– Нет, я за Славку, – испугался румяный. – Технические лезут.

– Какие «технические»?

– С Технической улицы.

– Мы галку поймали, а они отняли ее.

– А зачем отдали?

– Они дерутся.

– Так нужно не ябедничать, а сдачи дать. Галка-то у них?

– Она улетела. – Славка не выдержал и заплакал.

– Ну ладно, пошли домой. Новую поймаем.

– Что с ним? – испугалась Нина.

– Да галку у них отняли сначала, а потом она улетела. Как же вы дрались, если ни одного синяка нет?

– А мы не дрались, это они хотели драться, а потом галку отняли.

– Это же хорошо, что галка улетела. Пусть себе на воле живет, – неуверенно сказала Нина.

– Ну вот, тоже мне мужики называются, вас припугнули, и вы в слезы. А вместо того чтобы сдачи дать, ябедничать побежали.

Славка заплакал снова. Михаил увидел, что Нина незаметно кивает ему головой на коридор, и вышел за ней.

– Не надо, Мишенька, с ним так. Ты как-нибудь по-другому. Он так обрадовался, что у него защитник появился. Мне он никогда ни на кого не жаловался. Он хороший, нежный такой.

– Дурочка ты, я же совсем о другом. Я ему добра хочу. Славка!

Мальчишка продолжал тереть глаза.

– Мать, стели одеяло на пол.

– Зачем?

– Стели, говорят.

На него как нашло. Он не знал, куда девать энергию. Стащил покрывало с кровати. Долго путался в пододеяльнике, то и дело оглядываясь на ничего не понимающих сына с матерью. Потом, когда «ковер» был готов, снял рубашку и, напрягая мускулы, встал в стойку.

– А ну, подходи по очереди. – Славка засмеялся.

– Давай, давай, только ботинки сними. Я из тебя сделаю настоящего мужчину, чтобы вся Техническая улица перед тобой дрожала.

Славка разулся и ступил на одеяло. Михаил знал приемов пять и начал с простейшего. Поставил мальчишку на середину, чтобы тому было куда падать, и медленно пошел на него. Побледневший от волнения Славка с интересом ждал, заглядывая ему в лицо. Нина, скрестив руки на груди, стояла в дверях.

– Допустим, что я – это ты, а ты – это хулиган с Технической, теперь внимательно смотри, что нужно делать. Да ты не в лицо мне смотри, а на руки и ноги. Я подхожу к тебе. Наступаю на ногу… и толкаю в плечо, а можно и в подбородок.

Славка упал, но вскочил бодро.

– Не ушибся?

– Нет.

– Ну, смотри еще раз. Приготовься. – Михаил повторил все движения сначала. – А теперь давай наоборот. Я буду хулиган, а ты будешь Славкой Козловым. Начали. Ну что же ты, нападай. Смелее.

Славка пошел, глядя на ноги. Михаил сделал страшное лицо.

– Ты не под ноги смотри, а в глаза. В глаза и смелее, пусть другие боятся. Наступай на ногу. Наступил. И резче… – Он упал на одеяло и, зацепив Славкину ногу ступней, легонько нажал ему на колено другой ногой. – И ты упал, вот видишь! Это на будущее, чтобы знал. А теперь давай повторим. У тебя здорово получается.

– Поддался ты, я знаю.

– Зачем «поддался». Все чисто сработано. Ты только бей сильнее.

– Ты большой, у тебя и силы много.

– А ты такой будешь. Были бы кости, а мясо нарастет. Главное, нужно упорно тренироваться, а еще главнее – быть смелым. Понял?

– Понял.

– А что ты, сынок, понял? – спросила Нина.

– Кто будет смелым, у того мясо нарастет.

– Молодец, – засмеялся «тренер». – Ну, давай повторим пройденный материал и пойдем ужинать.

Все шло хорошо, только по утрам было неудобно отправлять Нину на работу, а самому оставаться за домохозяйку. Он добровольно взял на себя приготовление обеда в рабочие дни; не находя в этом ничего зазорного. Но не все же время крутиться у плиты? Пора было подумать и о подходящем месте, поискать, поспрашивать, от хорошего механика никто не откажется.

Но Михаил все тянул, откладывал, оправдывая себя тем, что работой в артели заслужил право немного посачковать. После всех неприятностей, избитый и оскорбленный, он наконец дополз до тихого домашнего рая, и жалко было с ним расставаться. Нервишки все еще пошаливали, а «собачья» должность механика спокойной жизни не сулила.

Нина первая заговорила о работе. Она долго мялась, не зная, как подступиться и с чего начать, но Михаил сразу заметил ее нерешительность. Слишком часто она стала острить по поводу его хозяйственных забот. Прибежит с работы и скорее спрашивать, что он для нее сварил, то нянькой назовет, то кормилицей. Он понимал, куда гнет Нина, и пока она собиралась начать разговор, в нем зрели и перезревали свои возражения.

Дождавшись, когда уснет Славка, Нина начала издалека, делая вид, что говорит просто так, вроде того что нужно о чем-то разговаривать, вот она и спрашивает, даже не спрашивает, а рассказывает сама:

– Миша, а ты знаешь, кто вместо тебя механиком работает?

– Не все ли равно.

– Говорят, Краснухин…

– Кто? – удивился Михаил. – Паршивенький слесаришка. Да он собственный велосипед собрать – дядю приглашает.

– Говорят.

– Механика нашли!

– А как же ты теперь?

Михаил видел, как замерла она в ожидании ответа, и специально не спешил, подыскивая, чем бы ей отомстить, чтобы не лезла не в свое дело.

– Понятия не имею. Деньги пока есть, куда мне торопиться.

– Ну, Миша, разве только деньги?

– В ноябре еще получу. Мне кое-что причитается.

Может, пару штук, может, больше. Так что не беспокойся, на твоей шее сидеть не буду. – Последнее было явно лишнее, но его уже начинало заносить.

– Зачем так говорить? Да ну тебя, с тобой как с человеком, а ты…

– А что я?

– «Что я», «что я»! Надо мной бабы смеются, содержантом тебя называют.

– Я содержант?!

– А ты иди к ним и объясни.

– Ты меня по бабам отправляешь. – Он попробовал обнять Нину, но она забилась к самой стенке, оставляя ему всю ширину кровати. – Нина, зачем скандалить?

Не дождавшись ответа, он тоже отвернулся. Так молча и лежали, притворялись, что спят.

Краснухин встретил его радушно. Вышел из-за стола и долго тряс руку.

– Сколько лет, сколько зим. А я-то слышу, что Козлов приехал, и думаю, чего не заходит. Рассказывай, как там на Севере.

– Я на Востоке был.

– А нам, нищете, везде Север, где большие деньги платят.

– Деньги заработать надо. За просто так их не платят.

– Ну, тебе ли жаловаться, ты же мастер на все руки и человек рискованный, а риск – дело благородное, так я считаю.

– На работу вот пришел к тебе проситься. Возьмешь? Кем угодно пойду.

– Ты! Ко мне! Да брось шутить.

– Я серьезно.

– А трудовая при себе?

Михаил достал потрепанную и располневшую от вкладыша книжку.

– Поинтересоваться можно?

Вздыхая и морщась, Краснухин прочитал ее от начала до конца.

– Да, дела! Географический справочник. – Помолчал, подбрасывая книжку на ладони. – Дела, говорю, неважнецкие. Мы что, мы тебя знаем, а вот отдел кадров… Может, слесарем возьмут, но не пойдешь ведь ты слесарем?

– Пойду.

– Да брось ты, у тебя вся жизнь впереди. Тебе расти нужно. Ты же как-никак специалист.

– А ты, дерьмо, с чистой трудовой книжкой.

Михаил вышел на улицу и, срезая углы, направился в магазин.

…Поздно вечером с бутылкой шампанского в кармане он заявился к Шурке. Она молча встретила его и пошла ставить вино в холодильник, слегка покачивая головой, отчего волосы, закрывающие спину, струились и казалось – вот-вот закипят, а что будет с ними дальше, невозможно и страшно представить.

– Я знала, что ты придешь, – сказала она не оборачиваясь.

Михаил прошел в комнату и развалился в кресле. В квартире ничего не изменилось.

– Как съездил, как попутешествовал?

– Прекрасно.

– Что же вернулся?

– Тебя захотелось увидеть.

Она усмехнулась.

– Молодец, правильно сделал. Ну и как я?

– Все так же.

– Надеюсь, и ты не изменился.

Михаил никогда не задерживался у аптекарши до утра, а здесь как-то получилось, что оба уснули. Может, получилось, а может, и нет, он же все время помнил, что нужно идти домой, да мало ли что нужно. Она разбудила его в половине шестого и велела быстренько одеваться. Свежее осеннее утро выгнало остатки сна и вчерашней пьяной дури. Идти домой не хватало смелости. И вообще непонятно, откуда на Михаила навалилось тоскливое и паническое равнодушие. Самыми короткими переулками он выбрался из поселка и зашагал в сторону леса. Загребая ногами густую листву, он бродил между деревьями и пробовал доказать себе, что ничего особенного не случилось: собственно, кто такой Краснухин – пешка, которая ничего не решает, пусть себе пыжится и раздувает перышки, как индюк, стоит ли обращать внимание, а работа найдется не сегодня, так завтра, того же Краснухина могут потеснить; к аптекарше сходил – эка новость, раньше, что ли, не ходил или Нина не знала, давно знала – так молчала же прежде и теперь промолчит, а поднимет волну – ему собраться только подпоясаться, дорога до вокзала проторенная, этим его не испугать. Михаил храбрился, но состояние тоскливой невесомости не отпускало его. Совсем бездумно он сломал несколько осиновых веточек с уцелевшей густо-красной листвой, сложил их в букет и резко тряхнул его – одна из веточек сразу облетела, но Михаил оставил и ее; потом нашел три крепких подосиновика и, выдернув их прямо с землей, засунул в карман. Но когда возвращался, выбросил у первых же домов сначала букет, а немного подумав, и грибы. Он знал, что дома никого не должно быть, но уже в подъезде засомневался, а вдруг? Однако обошлось. Он быстренько разделся, лег и сразу уснул.

Его разбудил взгляд. Михаил лежал лицом к стене и боялся повернуть голову. Он был уверен, что смотрят уже давно и видят, что он проснулся. Попробовал всхрапнуть, но не получилось, тогда он забормотал, и ему поверилось, что мычание вышло похожим на сонный бред. Рядышком, почти над самым ухом, раздавалось мальчишечье посапывание: чуть свистящий вдох и мягкий глухой выдох. А в стороне такой же размеренный ход будильника. Зачесался затылок. Михаил проклинал себя, но повернуть голову боялся. Вдох – выдох. Тик-так. Вдох – выдох. Тик-так. Минута, вторая, а может, все еще первая. По голове словно насекомые ползают…

Посапывание стало перемещаться, а потом и вовсе прекратилось, но он все еще боялся шевелиться. Лежал, вспоминая, где оставил одежду, на случай, если придется вскакивать и бежать из дома, пока не успели задать ни одного вопроса. Хлопнула дверь, и сразу перестал чесаться затылок.

Торопливо свернув за угол дома, он встретил Витьку Матюшова.

– Вот ты где попался, – облапил его старый знакомый. – Чего, поросенок, носа не кажешь? Как ты хоть себя чувствуешь?

– Неважно.

– Что так?

– Хотел на службу определиться, да Краснухин в трудовую полез. Жизни начал учить. Вы что, поприличней механика не могли найти?

– Да я там уже не работаю. Год как в СМУ перевелся. Через три дня отпуск кончается. А ты куда?

– А может, в СМУ попробовать?

– Чего ты сейчас потащишься? Говорю же, через три дня выйду на работу и все улажу. Айда со мной, там ребята в «козла» стучат, а меня как проигравшего гонцом снарядили. И Генка там, помнишь Генку? Он, как и ты, фармакологией одно время увлекался.

– Теперь вспомнил.

Играли на высадку, а когда требовалось – посылали «козлов» принести чего-нибудь для бодрости духа.

Встретив старых знакомых и пропустив пару стаканов портвейна, Михаил отмяк, а через десяток партий ему казалось, что он никуда не уезжал из поселка, все было таким родным и привычным. Чтобы не докучали воспоминания о вчерашнем дне, он барабанил по столу, не жалея рук, и, войдя в раж, врезал на «рыбе» с такой силой, что костяшка, повернувшаяся при замахе ребром, пробила мякоть на подушечке под большим пальцем. Михаил увидел кровь и гордо понес ладонь по кругу. Игроки внимательно и восхищенно смотрели на ранку. Кровь жидкой струйкой стекала в пригоршню и расползалась по линиям на ладони. Появилась легкая пульсирующая боль, но она только радовала, прибавляя удару весомость. Чтобы унять кровотечение, он прижал рану к губам.

– Хлесткий ударчик, ничего не скажешь, – хвалили игроки.

– А вы как думали. Может, кто-нибудь повторит иди слабо?

– Вытри, – сказал Витька Матюшов, – всю бороду устряпал, герой.

Михаил достал старательно отутюженный Ниной платок и вытер лицо.

– Все?

– Еще немного на скуле.

А над ранкой так и стоял красный бугорок, от которого сбегала в горсть тоненькая ниточка крови.

– Не сворачивается.

– Это потому, что водки много пьешь. Видишь, какая жиденькая она у тебя, – объяснил пенсионер Никитыч.

Михаил не посчитал нужным отвечать ему. Он с любовью посмотрел на ладонь и снова поднес ее ко рту.

– Подорожник нужен, – сказал Витька и пошел искать.

А гонец все не возвращался. Доминошники начали беспокоиться. Садиться за новую партию никто не хотел. Все поглядывали на дорогу.

– Как бы не заблудился ваш снабженец, – подзуживал Никитыч. – Вино нести помощников найти нетрудно.

Пенсионер волновался больше всех, хотя его денег у гонца не было. Он вообще никогда их не давал и участвовал в компании как «банкомет». Разливал он, конечно, мастерски, на любой заказ, даже по взносу умел разделить: дал шестьдесят копеек – получи на шестьдесят, дал восемьдесят пять – нальет на восемьдесят пять. Подгулявшие мужички порой специально бегали за ним, чтобы Никитыч продемонстрировал свое искусство зачастую – на пари. Случалось и Михаилу угощать старика, но теперь широкая спина почетного «банкомета» раздражала его.

Пришел Витька Матюшов и вывалил на стол пригоршню пропыленных листьев.

– На, вместо подорожника… Может, и у тополя целебные свойства есть. – Потом, увидев унылые лица игроков, добавил: – Скучновато без бормотухи-то?

– Наверное, Генке пришлось в дежурный бежать.

– А может, встретил кого на обратной дороге, – не унимался Никитыч.

Михаил выбрал самый большой листок, слил на него остатки вина из стакана и прилепил к ранке. Края заплатки загнулись вверх. Он стал приглаживать их пальцами. Из-под листка выступила кровь.

– Не сворачивается. – Он и не хотел, чтобы сворачивалась, ревниво замечая, что ожидание Генки ослабило интерес к нему.

– Мне, наверное, премия полагается?

– За что? – привстал Никитыч.

– Даже две. Одну – как пострадавшему, а вторую – за классный удар.

– Ударчик действительно классный, – подтвердил Матюшов.

– Дурное дело – нехитрое.

– Нет, я считаю, что стакан заслужен в честном и беспощадном бою.

– Мое дело стариковское. Я свое отгулял. А вон и гонец.

Генка шел прямо на Михаила, и герой, сорвав ненужную заплатку, с гордостью протянул ему ладонь.

– Во, шестерочным на «рыбе» врезал – и до крови. Мужики премию присудили.

– Пацан у тебя сгорел!

– Какой пацан?

– Твой Славка.

– От чего сгорел, от водки?

– Дурак ты, Миша, на стройке соляркой облился и вспыхнул. Беги скорей.

– Врешь.

– Беги, говорят.

– Ладно, наливай.

Никитыч потянулся к бутылке, но Генка сам выдернул зубами пластмассовую пробку и круто опрокинул спасительницу. Его рука дрожала. Густой красный портвейн булькал и пенился. Вино текло по кулаку и капало на стол, но Генка все еще держал бутылку горлышком вниз.

– Добро льешь.

Генка резко повернулся к Никитычу, но сдержался.

Михаил отставил пустой стакан и снова спросил:

– Врешь?

– Беги, кому говорят.

Михаил пошел, медленно, еще надеясь, что его вернут, прислушиваясь к разговору за спиной.

– Может быть, ты пошутил, чтобы нам больше досталось? – спрашивал Никитыч.

– Старый ты человек, а то бы следовало…

Наконец Михаил побежал.

Строили на краю поселка. Улица, поворот, еще один поворот. В боку сильно закололо, и пришлось перейти на шаг. Его никто не окликал, никто не останавливал, впрочем, с чего бы случайные встречные должны заговаривать с ним, но Михаила это встревожило: «Какие могут быть шутки с горючим и зачем пацану тащиться на стройку? Ведь ни одной книжки за, красотища кругом, а ему приспичило на стройку грязь собирать. И сторож хорош, пальнул бы в одного солью, чтобы другим неповадно было, так нет же, давит ухо в укромном уголке смену напролет и никакого дела до того, что шпана по стройке шастает. Горючке что, ее для того и гнали, чтобы она горела, а пацанов хлебом не корми – дай со спичками побаловаться…»

Страх подгонял, и было уже не до боли в боку. Здание стояло почти готовым, оставались только отделочные работы. Запинаясь за комья перепаханной колесами земли, Михаил обежал вокруг него, но не встретил ни души. Он заглянул в окно и позвал Славку, будто мальчишка мог прятаться. В неоштукатуренных стенах заметалось громкое эхо.

Рядом с подъездом стоял чан с холодным битумом.

Под ним серела кучка золы и головешек, сразу было видно, что горели дрова, а соляркой здесь и не пахло.

Этого оказалось достаточно. Как-то сразу пропал страх. Михаил успокоился. Даже на заполошного Генку не злился. Возвращался домой и прикидывал, что сейчас, под шумок, всего удобнее помириться с Ниной.

Дверь была распахнута. «Мало ли что – тепло же». Он осторожно прикрыл ее за собой и на цыпочках прокрался в комнату. Первое, что бросилось в глаза, кровать, которую Нина успела заправить после его поспешного бегства. «Значит, Генка что-нибудь напутал». Из ванной доносился шум льющейся воды. Посреди кухни стояла стиральная машина. Рядом с ней лежала куча белья. «Ну конечно, Генка баламут. Ношусь, как угорелый, а она спокойненько стирает». Он приоткрыл дверь в ванную. Нины там не было. Вернулся в комнату, потом вышел на площадку. А по лестнице уже бежал, не всегда попадая на ступеньки и хватаясь за перила, чтобы не упасть.

Откуда-то еще брались силы. Теперь надо было попасть в другой конец поселка. И, как назло, ни одной машины, не до попутной уж, он бы и встречную заворотил, встал бы посреди дороги и шагу бы не отступил – пусть давят или останавливаются, но ни легковой, ни грузовой, ни самосвала, хоть бы велосипедишко плохонький забыли у подъезда, он бы и на двух колесах долетел.

Тяжело дыша и озираясь, он остановился в больничном коридоре, не зная, где искать своих. В обе стороны уходили белые стены и двери – все одинаково белые. Белизна и тишина отдавали холодом. Михаил не выдержал и крикнул. Из комнаты напротив выбежала сестра.

– Где Славка?

Сестра испуганно посмотрела на него и засеменила по коридору. Михаил догнал ее и схватил за плечо.

– Славка где?

Она осторожно высвободилась.

– Сейчас, сейчас мать позову. Подождите, она сейчас.

Михаил пошел следом. Сестра остановилась.

– Туда нельзя. Вы подождите, пожалуйста. – И убежала.

Смягченные тапочками шаги быстро затихли. Снова белые стены, тишина, холод. Михаил стоял и ждал. Теперь уже идти за сестрой или звать кого-нибудь еще не хватало смелости.

Девушка возвратилась одна.

– Сейчас придет. – Бочком, почти прижимаясь к стене, она юркнула мимо, а возле своей комнаты успокаивающе добавила: – Она молодец.

В глубине коридора появилась женщина в белом халате. Михаил решил, что это врач и ему наконец-то все объяснят. Он оглянулся на сестру – та стояла у приоткрытой двери и не уходила. Один на один разговор получается всегда откровеннее. Сестра могла помешать. Михаил хотел прогнать ее, но женщина в халате уже подошла. И он узнал Нину.

– Зачем пришел?

– Как зачем? Славка же?

Бледная, осунувшаяся, она казалась просто усталой, словно после ночной смены.

– Что с ним? Что для него нужно?

– От тебя ничего.

– Может, пересадку кожи или переливание крови, так у меня ее море, первая группа, она для всех пригодна. – Он что есть силы надавил на ладонь возле недавней ранки. – Вот видишь, у меня ее море.

– Вино это, Миша.

Нина хотела уйти, но он загородил дорогу.

– Ну скажи, чем я могу помочь, я все для него сделаю, в доску расшибусь.

– Ты уже сделал, драться научил.

– Где он?

– Не кричи, там.

Нина повела головой, и Михаил понял, что она показывает на потолок. Но зачем ей показывать туда? Второго этажа в больнице нет. Там только небо.

– Что ты тянешь кота за хвост, где он?

Лицо у Нины вдруг покраснело, сморщилось, и она тоже закричала:

– Уходи! Сколько раз можно повторять! Ведь ты же…

Она не договорила и побежала – и уже скрылась не то за поворотом коридора, не то за одной из дверей, а Михаил все еще собирался догонять ее.

– Бедный мальчик, как его знобило, все тельце тряслось. Отец называется, постыдились бы, на всю больницу разит, – добавила сестра.

– Уйди! – Михаил замахнулся локтем, но не затем, чтобы ударить, просто ему нужно было на кого-то замахнуться.

– Милицию вызвать?

– Вызывай, хоть роту вызывай.

Сестра ничего не сказала и ушла в свою комнату.

Милиции он не боялся. Ему даже хотелось, чтобы за ним приехали. Он подождал, когда сестра запаникует в телефон. Но было тихо. Тогда он постучался и крикнул:

– Ну, где же твоя милиция, долго я буду ждать?

Сестра вышла, и Михаил увидел красную розу на кармане ее халата, старательно вышитые красные лепестки, очень красные. Раньше он их не замечал.

– Вы еще не ушли?

– Ты что, за пацана меня держишь? Я тебе сказал, вызывай, а там видно будет.

– Идите же, сами видели, какая она сейчас.

В голосе ее не было ничего, кроме жалости. Михаилу стало стыдно. Он послушно вышел и поплелся по улице, бормоча под нос:

– Драться научил, вот он и осмелел, а дружкам не понравилось – был теленочком, да вдруг набычился – кому же понравится, ясно, что по рогам надо. Вот и толкнули в огонь, а кто виноват – конечно, папочка так называемый. Раньше-то терпел, наверно, когда шпыняли, а теперь разве можно, папочка объявился, защитник, да еще и драться научил…

Через полчаса, закрывался магазин, а деньги лежали дома, но идти туда было страшно – можно нарваться на соседей или подруг Нины, начнутся упреки, проклятия – и никакого понимания, никакой жалости к нему. А хотелось, чтобы поняли и пожалели. Но идти за этим было не к кому. Разве что к аптекарше.

– Они меня выгнали, – пожаловался он еще в прихожей.

– А я здесь при чем?

– Молчи, все вы ни при чем! – моментально вскипел он. – Один я виноват.

– Не пойму: или ты перебрал, или, наоборот, до кондиции не хватает.

– Дура, не поймет она, понимальщица выискалась. Что за привычка соваться куда не просят.

– Я ведь и выставить могу.

– Ладно, дай лучше выпить.

– Нет у меня.

– Найдешь.

Она нервно заходила по комнате. Полы ее халата разлетались от резких движений и обнажали ноги. Михаил презрительно хмыкнул и опустил голову, чтобы Шурка видела, как ему все безразлично. Он даже глаза прикрыл и сидел, покачиваясь в такт своему дыханию, пока о столешницу не стукнула склянка со спиртом. Он поднял голову. Аптекарша молча прошла к окну и скрылась за шторой.

– А закусить?

– Не в ресторане, обойдешься.

Голос был глухой, словно шел с другой стороны окна, откуда-то издалека.

– Ты чего спряталась?

Штора не шевелилась. Плотная ткань полностью скрывала человека.

– Не прячься! У меня Славка сгорел, ты понимаешь?

Она не отозвалась.

– И все из-за меня. Если бы не приехал, все шло бы нормально, не попал бы он ни в какую солярку, а попал бы – не нашлось бы рядом огня. Ведь лазил же он раньше по стройкам, и все обходилось. А тут не успел вернуться – и на тебе, все сразу: и огонь, и солярка, и пацан. Подлая жизнь, вот как закрутила, чтобы меня извести – мальчишку не пожалела. Знала, с какой стороны ударить. Ох как знала!

Аптекарша резко повернулась и запуталась в шторе. С грохотом упала гардина. Волоча по полу дорогой материал, женщина подошла к Михаилу, с шумом выдыхая воздух, словно сделала не пять шагов, а махом влетела на пятый этаж. Михаил смотрел на нее снизу вверх и ждал, когда его ударят. И он не собирался защищаться.

– И ты пришел ко мне?

– Они меня прогнали. Я был в больнице. Я и на стройку бегал. А они меня прогнали.

– И он заявился ко мне.

Она опустилась в кресло.

– Ну что ты на меня уставилась. – Михаил видел, что она не смотрит на него, но все равно кричал: – Что уставилась? Наслаждаешься тем, что есть люди хуже тебя?

Она не ответила.

– Что я вам такого сделал? За что? Работаю в артели сезон, а получаю за половину, женюсь на женщине, которая меня обманула, делаю для нее все, что могу, и она прогоняет, прихожу, когда трудно к тебе, и ты гонишь. Ну почему так, что я вам сделал?

– Наверное, ничего. Тебе же дела до других нет. Пока не прижмет. – Она подошла к серванту, достала рюмку и налила себе и ему. – Давай выпьем, и все. Иди к ним.

– Нина.

– Шурка я, Шурка. С Ниной тебе еще разбираться придется.

Рука с рюмкой зависла над столом, и Михаил решил, что аптекарша собирается чокнуться с ним. Ему стало страшно. Сначала противно, а потом страшно. Не отрываясь, он смотрел на нос аптекарши. Он казался уже не просто длинным, а костлявым и огромным, еще немного, и она клюнет его этим страшным носом.

– Уходи! – закричал Михаил.

– Я?! Спятил, Мишенька…

– Да, да, – усмехнулся он, понимая, каким сумасшедшим было его требование. – Я к тебе больше не приду, никогда.

– Слава богу! И спирт можешь с собой прихватить, только быстрее.

– Сейчас, сейчас, – заторопился он, вдруг догадавшись, что Шурке тоже тяжело.

Больница была заперта. Михаил постучал казанками пальцев по стеклу. Очень долго никто не отзывался. Он забарабанил еще сильнее. В коридоре появилась сестра.

– Опять вы?

– Позови жену.

– Нет ее. Ночь уже.

Михаил не поверил и хотел протиснуться в дверь, но сестра успела захлопнуть ее.

– Открой на минуточку. Да постой же, не уходи.

Сестра не остановилась. Какое-то время он еще надеялся, что Нина выйдет. Но ждать ему быстро надоело. В сердцах он саданул пяткой, так что зазвенели дверные стекла, и пошел домой.

Нина в квартире не появлялась. Дверь была по-прежнему настежь. В ванной продолжала шуметь вода. Михаил закрыл кран и прошел на кухню. Пробка у склянки была неплотной и от промокшего кармана пахло спиртом. Он посмотрел на ворох белья на полу, и ему захотелось перестирать его до прихода Нины, но он, механик, не умел пользоваться стиральной машиной. Чтобы хоть чем-то заняться, Михаил собрал белье и перенес его в ванну. Но этого оказалось мало. Тишина бесила его. Тогда он открыл воду и слушал, как она льется. И вроде успокоился. Теперь можно было представить, что Нина полощет в ванной белье, он жарит картошку, и у них все хорошо.

Но ванна быстро переполнилась, и Михаилу пришлось браться за тряпку и собирать воду с пола.

Он проснулся за столом. В окно светило яркое солнце. Увидев в углу еще не просохшую тряпку, Михаил все вспомнил, весь вчерашний день.

Надеяться оставалось только на то, что спьяну кого-то недопонял и сам все запутал. Страшно болела голова, словно тяжеленные шары с острыми шипами перекатывались в ней. В стакане оставался не выпитый ночью спирт, морщась и втягивая живот, в предчувствии чего-то страшного, Михаил проглотил тепленькую жидкость. В стакане оказалась вода. Он торопливо плеснул из склянки, с ужасом думая, что и в ней то же самое. Но на этот раз был спирт. Неуверенно ступая, он обошел квартиру. Кровати остались несмятыми. Будильник стоял, стрелки показывали пять часов. Он уже собрался на улицу, но присел за стол и не заметил, как снова заснул.

Но проспал он мало – не больше часа. Голова болела еще сильнее. Во рту пересохло, и язык еле умещался в нем. А в склянке ничего не оставалось.

Чтобы не показываться в людном центральном магазине, Михаил отправился в дежурный, на окраину поселка. На пути к нему стояла школа. Там Михаилу и пришло в голову поговорить с дружками Славки, они-то наверняка знали все.

Перемену Михаил ждал недолго. Но когда после звонка на школьный двор высыпала галдящая орава, он растерялся. Трудно было кого-то отыскать в этом муравейнике. Он так бы и ушел ни с чем, если бы двое мальчишек не вздумали от него прятаться, бочком-бочком они пробирались к школе. Михаил сразу узнал румяного крепыша из соседнего дома.

Догнал он их уже на крыльце.

– Вы были вчера на стройке?

Оба захныкали.

– Говорите, были?

Извиваясь, мальчишки рвались из рук.

– Кто его толкнул в огонь?

– Никто не толкал, – верещал крепышок.

– Прекратите! Что вы делаете?

Михаил оглянулся и увидел учителя. От неожиданного окрика он разжал пальцы. Мальчишки полетели на землю, но тут же подхватились и кинулись в разные стороны. Учитель шел прямо на него. И тогда Михаил побежал, так же трусливо, как эти мальчишки.

Если с утра он еще верил, что сумеет выбраться в больницу и разыскать Нину, то после этого бегства у него оставалось единственное желание – как можно быстрее набрать водки, а потом запереться дома и никого не видеть.

А день все не кончался. Снова появилось чудовище с головой гусеницы и телом ящерицы. Оно выползало из-за камней и разглядывало его, пока он не засыпал. А просыпался он оттого, что эта поганая тварь щекотала его своей мохнатой мордой. Он вздрагивал, плевался и кричал. Звал Нину.

Один раз в полусне он слышал, как заходили в квартиру, но он затаился, и к нему никто не подошел. А может, никого и не было.

Потом он вдруг догадался, что его обманули. Ведь сестра вспоминала, как Славика знобило, но почему его должно знобить, если он обгорел? Просто Нинка решила попугать его, чтобы он впредь никуда не уходил. А он и поверил. Но теперь-то он не такой дурак. Разве может сгореть здоровый человек, пусть даже мальчишка? Эка невидаль – солярка. Всегда успеешь погасить огонь. Надо упасть в траву и кататься по ней. Или еще лучше – сбросить одежду и затоптать пламя. А не затопчешь – и черт с ней. Он же заработал в артели кучу денег. Пусть горит одежда.

С коробком спичек, зажатом в кулаке, хорошо знакомой дорогой он прибежал к гаражу и остановился возле бадьи с грязным бензином для мытья рук.

«Сбросить одежду и затоптать ее. А не затопчешь – и бог с ней. Пусть горит одежда…»

Михаилу показалось, что он просто спал, а теперь вот его разбудили голоса и он лежит с закрытыми глазами и слушает.

– Глупая ты.

– Ничего вы, теть Зин, не понимаете, только сильная личность может совершить такой поступок.

– Молодая ты еще, вот и видишь личность в каждом дураке, чем дурнее, тем личность больше. Нинке-то каково.

– Нет, теть Зин…

– Конечно, герой. По пьянке они – все герои.

Голоса куда-то уплыли. А когда Михаил снова пришел в сознание, он увидел молоденькую сестру с розой, вышитой на кармане халата.

– Нина, – позвал он.

– Молчите, молчите, – забеспокоилась сестра, – придет она. Все будет хорошо.

Глаза у Михаила закрылись. Сестра замолчала. Но перед тем как снова потерять сознание, он услышал, что сестра плачет.

Игры на интерес

Часть первая. Пруха

1

– Пика.

– Пас.

– Мизер.

– Опять! Прет карта, и вся в одни руки.

– Мизера, мальчики, ходят парами. – Орехов нежно улыбается партнерам.

Волосы «мальчиков» пеги от седины. Один из них – Олег Васильевич, начальник управления, второй – Бельский, такой же, как Орехов, шеф-инженер, а если точнее – бывший шеф-инженер, потому что по новому штатному расписанию они числятся старшими инженерами, но «шеф» звучит все-таки посолиднее. Рука Орехова зависает над прикупом. Они играют втроем, но есть в компании и четвертый – Вадим Демидов, тоже шеф-инженер. Неделю назад он уехал в командировку. Им вообще редко удается собраться полным составом – частые разъезды и всякие бытовые заботы отвлекают не одного, так другого. В прикупе трефовый туз и бубновая девятка. Орехову впору сделать облегченный выдох, но он прикидывается удрученным и ждет, как поведет себя Бельский, и тот попадается на удочку, но тоже не злорадствует в открытую, а так, исподтишка.

– Туз, он и в Африке – туз! – говорит ободряюще и подмигивает начальнику, сейчас, мол, мы его.

Орехов старается выдержать кислую мину. Он медленно вставляет туза в конец длинной масти, а девятку между семеркой и валетом. Он с удовольствием позабавился бы неведеньем Бельского еще минуту-другую, но хорошего помаленьку. Неэтично долго томить товарищей, и он бросает на стол раскрытые карты.

– Неловленый.

Бельский не верит, низко склоняется над столом и пытается сосредоточиться, все еще надеясь поймать, пока начальник не соглашается, что мизер действительно неловленый.

– Интеллект бессилен против прухи, – говорит Бельский.

Может, ему хотелось поиронизировать, но получилось у него озлобленно. Нервишки, ничего не поделаешь.

– Да, Борису сегодня прет, – соглашается начальник.

Игра идет дальше. Только Бельский никак не успокоится. Стоит Орехову замешкаться с определением козыря, и он уже пускается в рассуждения, при этом боже упаси упрекнуть прямо. Обращается он к начальнику и говорит, как бы между прочим:

– Вадим считает варианты со скоростью компьютера. Ему достаточно посмотреть в карты десять секунд, и можно сдавать снова, ему уже ясно, кто сколько возьмет и кто сколько отдаст. Преферансный Боби Фишер.

Орехов молчит, он и без напоминаний знает, что Демидов – классный игрок, высшая лига, можно сказать, но непонятно: Бельскому-то какая от этого радость. Что за манера хвастаться чужими способностями и пытаться принизить ими своих соперников? Мало ли что Демидов считает со скоростью компьютера, пусть даже так, хотя это и явное преувеличение, и у него есть слабые места, и ему случается проигрывать, но все-таки с Фишером-то сравнивают Демидова, а не Бельского, так чем же гордиться Бельскому? Но Орехов не спорит. Игра идет мирно, пока он не ошибается на собственной сдаче.

– В гору! В гору подымайся! – кричит Бельский.

И опять Орехов не извиняется, не клянчит прощения, а безропотно плюсует к своей горе. Конечно, карта слезы любит, но мужчине быть нытиком не пристало, тем более что и без слез прет. Тут не плакаться надо, а рисковать и рисковать, все мелкие залёты окупятся сторицей. И Орехов говорит:

– Темню.

И заказывает восьмерную игру – и выигрывает, хотя мог бы остаться «без лапы», но начальник пожадничал, погнался за вистом. Ошибка была грубейшей, и Бельский имел полное право напомнить о канделябре, по которому скучает голова Олега Васильевича, но смолчал. Он считает себя хитрым, хотя хитрость его на виду. Орехов тихо посмеивается. Кому-то угождают, а он остается в выигрыше.

А начальник уже смотрит на часы.

– Пора закругляться. Время два часа, а завтра на работу.

– Я и вчера не спал, тоже во втором с дачи прикатил. В гроб меня вгонит эта стройка.

– Ничего, Борис, как-никак – недвижимое имущество, так я говорю, Олег Васильевич?

Начальник не отвечает. Быстро подбивают бабки. Орехов кладет в карман семь рублей с мелочью, и они спускаются вниз. У Орехова машина, ему развозить, но здесь никакого подхалимажа – дом начальника по пути.

2

Какое там выспаться, пока машину поставил, пока поел – четвертый час пошел, а к половине девятого на службу: голова, как тыква, завтрак не лезет, движения неуверенные, переходить дорогу – сплошное мучение. Но надо. Играть с начальником в преферанс – одно, а работа – совсем другое. У Орехова свои соображения об этике. Опаздывать нежелательно и раскисать нельзя.

От дома до гаража четыре остановки. Автобусно-трамвайная встряска давно уже заменила большинству горожан утреннюю гимнастику. За рулем к Орехову возвращается реакция. Он готов продолжать очередной этап гонки. На одной из остановок он замечает женщину из планового отдела и тормозит.

Она, обрадованная, бежит к машине, неуклюже усаживается, возится с ремнем, а машина уже тронулась. Начинает дребезжать дверь. Орехов на ходу дотягивается до ручки. Его плечо плотно прижимается к женщине, разумеется, невинно, однако она зарделась. Орехову весело.

– Ну как, будет реализация в этом месяце? – Он знает, что будет, но спрашивает, не молчать же.

– Обязательно, Борис Николаевич, с такими опытными инженерами, как вы, без премии не останемся.

Откуда бы ей знать, какой он инженер? Разумеется, лесть. Или благодарность. За что? За то, что избавил от автобуса? За то, что прижался плечом? Не все ли равно? День начинается хорошо, и это главное, такие дни урожайнее. К чему плодить врагов?

А Бельский не пришел – очевидно, успел пошептаться и выпросить дообеденный отдых. Но это его дело. Орехову же, по народной пословице, путь не древней, да и не мудрой, – приходится жить в борьбе – до обеда с голодом, а после обеда – со сном. Раньше было легче: начинают закрываться глаза – скорее из-за стола в курилку, подымил, глядишь, и дрему разогнал. Но уже год как он бросил. Собирался долго. Перечитал кучу статей, выслушал множество советов от тех, кто прошел через подобную пытку, но все не устраивало. И мешало ему не легендарное мужское слабоволие, а страх перед полнотой. Маялся, пока не выдумал собственную теорию – бросать надо летом в самую жару, в самый разгар огородно-дачного сезона. А если еще и любовницу завести, тогда и старые килограммы растрясутся.

Чтобы не клонило в сон, приходится быть на ногах. Сидячая работа у них переложена в основном на молодежь. Пусть чертят, пусть делают расчеты – им положено учиться. У Орехова в избытке других дел. Ему приходится вроде как исполнять обязанности начальника. Почему «вроде как»? Да потому, что прежний начальник отдела ушел в конструкторское бюро, а нового пока не назначили. Официального приказа на Орехова не было. Претендентов на место трое: Орехов, Демидов и Бельский.

Орехова еще восемь лет назад сватали на должность главного инженера, совсем зеленый был, но отказался. Теперешнее предложение можно расценивать как понижение. Правда, сильно его не уговаривают – просто попросили на время. Может, надеются, что войдет во вкус? Пусть надеются.

С Демидовым – другое, начальство сомневается. Администратор, который не держится за свой пост, для вышестоящих неудобен. А они знают, что он не будет держаться – слишком капризен или принципиален – это смотря на чей взгляд. Но есть и второе, более простое, объяснение – найти человека на место начальника отдела все-таки нетрудно, однако на место Демидова, точнее, не на место, а вместо, подыскать инженера, которому можно поручить самые сложные работы и быть уверенным, что их выполнят, тут придется поискать.

Так что будет точнее назвать их возможными кандидатами, а претендент остается один – Бельский. Этот не откажется от должности. Мало того, он жаждет ее получить. У него на лице написано.

Но в том-то и дело, что сытого зовут к столу чаще, чем голодного. Орехов давно заметил закономерность; когда он приезжает в командировку и пытается найти женщину, то их оказывается или много, или ни одной. Потому что, когда их нет, начинается суета, торопливость – и вся энергия, вся изобретательность, а иногда и деньги уходят впустую. Женщины чувствуют, что он на мели, у него это на лице написано. А зачем им мужчина, который никому не нужен? Но стоит появиться подружке, и уже ощущаются заинтересованные взгляды других. Этим открытием Орехов делится с друзьями, и после некоторых раздумий старые волки подтверждали: да и у них такое случалось. Однако у Бельского с женщинами все в порядке. Вид у него импозантный, и работницы всяческих бытовых служб его чуть ли не боготворят. Случалось, в гостиницах его селили в люкс, а главного инженера объединения отправляли в общий номер.

Но здесь, в управлении, из Бельского так и лезла суетливая жажда хоть маленькой, но власти. Сам он этого не замечал. А если бы заметил – ушел бы в снабжение, в торговлю или куда-нибудь еще в родственном направлении. Ушел бы и быстро продвинулся. Орехов не сомневался в его деловых качествах.

И при таком раскладе исполнять обязанности приходится Орехову.

3

– Орехов, на провод!

На управление два телефона: один начальника, другой – главного инженера, и оба выведены в приемную. У секретарши Марии скучающе-рассеянное лицо, но Орехов замечает у скуки напряженный и чуткий оттенок – любознательная девушка – но и у него соответственный тон:

– Да, это Орехов.

Он узнает голос, но Марии незачем знать фамилию его собеседника.

– Да, есть у нас такие специалисты. – Он долго слушает молча. – Надо сначала посмотреть объект, потом уже заключать договор.

Напряженная скука с лица Марии пропадает. Ей уже незачем притворяться, чисто служебные разговоры ее не интересуют.

Орехов кладет трубку и кивает на дверь начальника. Мария таким же молчаливым кивком подтверждает.

В кабинете он застает Бельского. Орехову непонятно, почему тот оказывается здесь, минуя рабочее место.

– А, везунчик наш, – улыбается начальник.

– Прушник! – подхватывает Вельский.

– Мне через часок надо будет отлучиться, жена какую-то малую механизацию для сына присмотрела и требует консультации.

– Ну конечно, да присядь ты. Куда все время торопишься?

Орехов садится, присоединяется к разговору, вроде как и о деле, но все равно о пустом. Месяц закончился, план выполнили, и начальник благодушен. При первом удобном случае Орехов уходит. Но случай выбирает тщательно – глупо и небезопасно слишком приближаться к начальству, потому как близость подобная всегда односторонняя, но удаляться из поля зрения тоже нет смысла. Однако Орехову действительно надо спешить. Мария по-прежнему скучает. Приходится идти на улицу к автомату, когда наконец управление разживется телефонами на каждый отдел?

– Позовите, пожалуйста, Орехову… Надежда?.. Тут вот какая петрушка получается… Надо срочно съездить на один объект… Начальство просит… Нет, не только машина, но и она тоже… Придется продать, пока в таксиста не превратили… Если задержусь, не беспокойся, но может, и быстро обернусь.

Он вешает трубку, возвращается в управление и заходит в комнату химиков. Но там одни химички. Спрашивает, где мужчины, и узнает, что Гущин в бухгалтерии. Орехов поджидает его в коридоре. Химиков-мужчин – трое, и Юра Гущин, пожалуй, самый подходящий для него.

– Привет, Юра!

– Привет, как жизнь молодая?

– Ничего, только молодая – это у тебя, холостяка, а у меня какая может быть жизнь?

– Не прибедняйся, знаем вас. Ты в Калангуе был?

– Нет, а что, скоро лететь?

– В понедельник.

Орехов морщится и прикидывает, стоит ли заводить разговор о деле.

– Слушай, за сколько времени ты обычно чистишь котел?

– Что это тебя вдруг заинтересовало?

– Да спрашивал один энергетик.

– А почему он спрашивал тебя?

– Просто никого из ваших не оказалось.

Орехову не нравятся вопросы Гущина, их насмешливый тон, но он терпит, старается казаться беспечным чтобы в любой момент превратить все в случайный разговор, праздное любопытство.

– Так я сказал ему, что за три дня вы управитесь.

– Раз на раз не приходится. Если все готово, можно и за сутки.

Орехов молча идет рядом с Гущиным. Спускается с ним по лестнице и уже возле двери спрашивает:

– Деньги тебе нужны?

– Деньги всем нужны, но чистить котел перед отъездом я не пойду. Ты уж извини.

Гущин, видно, сразу понял истинную причину разговора и отвечает напрямик. Тем и хорош старый работник, что ему нет надобности задавать наводящие вопросы. Однако котел надо чистить, и Орехову приходится упрашивать:

– Может, выкроишь сутки? Я все организую. За тобой только техническое руководство.

– Нет, личная жизнь для меня важнее, ты же знаешь.

Орехов начинает злиться. Сейчас бы он даже и закурил.

– Тебе что, лишняя сотня помешает?

– Я же сказал, некогда.

Чтобы химик не ушел, Орехов осторожненько придерживает его за локоть и ласково заглядывает в лицо.

– Ладно, тогда нарисуй схему, я им отдам, и пусть сами ищут людей. Понимаешь, очень хороший мужик, не хочется портить отношения.

Гущин явно не верит ему. Но Орехову терять нечего, и он продолжает говорить о хорошем человеке, к которому ну никак нельзя прийти с категорическим отказом, так пусть эта схема будет клоком шерсти с паршивой овцы, а паршивая овца, конечно, он, Орехов.

Гущин не успевает ответить, а ему уже подсунуты и записная книжка, и авторучка, и ему приходится рисовать, а потом и рассчитывать реагенты.

– Спасибо, Юрочка, ты меня здорово выручил. Теперь не стыдно человеку на глаза появиться.

– Ты загляни в общагу, может, Сережа еще не улетел, он тебе наверняка поможет.

Гущин уходит. В общем, он нормальный парень. В молодости случалось вместе донжуанить и лучшего напарника Орехову не выпадало. Только лодырь непревзойденный, и притом с убеждениями. Однако – не дурак, все понял как следует.

И снова Орехова зовут в приемную. Потому он и не хочет быть начальником, даже временно – в любую минуту о тебе могут вспомнить вышестоящие. Но это опять телефон. Звонит его подшефный молодой специалист, Славик, и приглашает на свадьбу.

– На свою? – смеется Орехов.

– Обижаешь, начальник. Нас, то есть меня и Гену, пригласили, а мы сказали, что придем с тобой, как же мы без чуткого руководства.

– Ждите в общежитии до семи, если не появлюсь, идите одни.

Славик продолжает говорить, но Орехову некогда. Быстрее вниз, к машине, пока снова не задержали.

Возле речного вокзала он глушит мотор. Минут через пятнадцать подходит грузный мужчина лет сорока пяти. Дыхание у мужчины тяжелое, пиджак под мышками в белых солевых разводах. Это инспектор котлонадзора Новоселов. Он садится в машину и приказывает трогаться. Потом достает сигарету и закуривает. Орехов видит, как падает пепел на коврик. В машине пахнет дымом и кислым потом. Орехов опускает стекло.

– Закрой. Сквозит. Сколько раз можно говорить, что сквозняки для меня опасны, тем более когда вспотел.

– Я не понимаю, зачем было тащиться по жаре. Я бы подъехал к подъезду и забрал.

– А не понимаешь, тогда ничего не говори.

Новоселов в который раз начинает объяснять, что им незачем афишировать знакомство. Говорит он назидательно. Орехов молчит. Он почти не слушает. Пусть человек потешится, пусть покажет, какой он дальновидный и хитрый. Орехов и о подъезде-то сказал специально, чтобы дать ему возможность произнести мудрую речь и выставить себя этаким крупным дельцом, на самом же деле все намного проще: инспектор узнал, что предприятию необходимо срочно почистить котел от накипи, и сообщил Орехову. Ну какая в этом хитрость? Так или иначе предприятие нашло бы нужных людей, может быть, и его, Орехова, только без посредничества инспектора.

– Показываться вместе нам нельзя, – продолжает Новоселов, – сейчас оставишь меня на одной базе, это почти по пути, а сам поедешь к ним, найдешь энергетика и все обговоришь, а на обратном пути заскочишь за мной.

База оказалась овощной. Орехов однажды уже привозил сюда инспектора. Ему даже дыня перепала, может, и теперь что-нибудь достанется. Новоселов еще раз повторяет, чтобы его имя не упоминалось, и скрывается за воротами.

Орехов отъезжает и на ходу приспускает оба стекла, чтобы проветрить. Дорога хорошая, стрелка на спидометре ползет к восьмидесяти. Скорость требует внимания, и он напряженно смотрит вперед. Губы его кривятся в улыбке. Что ни думай и сколько ни усмехайся, а после встреч с Новоселовым настроение портится.

А энергетик, оказывается, ничего, – или действительно прижало с котлом, или от природы такой собранный, но за час, который Орехов пробыл на котельной, он успел напоить гостя чаем и поставить людей варить схему прямо с листа, вырванного из записной книжки. Договорились, что завтра к обеду можно подъезжать и начинать чистку.

4

В начале седьмого он подъезжает к гаражу. Хорошо иметь площадку, где не ступает нога жены. Он даже рад, что этот уголок отделен от квартиры четырьмя остановками. В гараже, может, и не слишком уютно, не хватает времени закончить отделку, но зато все под руками и на свадьбу он пойдет в свежей рубашке и гладко выбритым, не заезжая домой.

На заднем сиденье машины лежат пять апельсинов, презентованных Новоселовым. Орехов долго не может разделить их на две кучки, вернее, не знает, которую из них взять с собой. А стрелка подходит к семи. Он кладет в карманы два апельсина и закрывает гараж. Рядом выезжает «запорожец». Орехов приветливо машет хозяину. Они знакомы не сказать что близко, но достаточно, чтобы можно попросить подвезти, если, конечно, по пути. И снова ему везет.

Ехать до общежития недалеко, и на всю дорогу хватает разговора о ценах на запасные части. Было бы дальше, пришлось бы говорить о бензине, о гаражах.

В начале восьмого Орехов уже на месте.

– Привет, мальчики, заждались?

– Опаздываете, шеф, дам расхватают.

– А что за свадьба? Кто женится?

– Партнер Гены по теннису. Так, мелкая сошка. Но невеста живет в общаге квартирного типа – четыре комнаты подруг и ни одного вахтера. Мы и решили, почему бы не угостить шефа приятным вечером.

– Я разве против? Кстати, вы Сережу-химика не видели? У меня разговор к нему на пару минут.

– Полчаса назад он в душ пошел, может, и вернулся.

– Вы пока готовьтесь, а я мигом, он в какой комнате живет?

– В седьмой.

Орехов идет договариваться. Сережа, друг Вадима Демидова, такой же пижон, вдобавок еще и стишки пописывает, но в отличие от Гущина не слишком печется о своем здоровье и выпить не промах. Только поди узнай, что у него на уме – возьмет и откажется…

Сережа сидит в трусах и пьет пиво.

– Тебе когда в командировку?

– В понедельник. Пиво будешь?

– Давай. Я к тебе по делу. Тут один мужик просит котел почистить. Ты сможешь выкроить вечер? У них все готово, завтра в обед можно приступить. Понимаешь, нельзя человека подводить, вот так вот нужно. Плата по семьдесят пять колов.

– Прекрасно. Я как раз уничтожил почти все командировочные. Пей пиво, не стесняйся. Может, тебя шокирует мое волосатое тело, так я могу прикрыться. Бери пиво.

– Нет, спасибо, я побежал, значит, завтра, в половине двенадцатого, я за тобой заеду. Только смотри не подведи.

– Об чем речь, я же говорю, что у меня микрокризис.

На прощанье Орехов протягивает ему руку, как бы скрепляя уговор.

А ребята уже готовы. Нервничают: где-то веселится свадьба – и без них.

– Вы подарок взяли?

– Пока только горючим запаслись. Думаем по дороге в магазин заглянуть. Времени не было, – оправдывается Славик.

– И не только времени, – добавляет Гена.

– Ясно, промотались, голубчики.

Орехов достает апельсины и кладет на стол. Апельсины катятся и падают на пол. Гена поднимает их и бросает в портфель. Орехов замечает его нервозность, но вида не подает, он осматривает комнату. На стене висит картина с осенним пейзажем.

– Сними ее, – говорит он Славику.

Славик встает на спинку кровати. Шпагат намотан на гвоздь и затянут путаным узлом. Приходится искать нож. Орехов осматривает картину. Хмурится. Багет немного облуплен. Обратная сторона черна от пыли.

– Неси мокрую тряпку.

Славик уже понял и командует Геной. Через пару минут подарок завернут в миллиметровку. Первотолчок дан, и Славик присматривается к настольной лампе.

– Подарим луч света в их темное царство?

– Сообразительный мужик, – смеется Орехов.

– Слушай, а ты не думаешь, что кому-то придется рассчитываться с комендантом за твою сообразительность? – урезонивает Гена.

– Ерунда, – отмахивается Славик.

– Нет, ребята, лампа, пожалуй, лишняя, – пробует примирить их Орехов, – и в портфель не уместится.

– Упакуем, а насчет коменданта – так лично я увольняться не собираюсь, а соберусь, так видно будет.

Гена не спорит, только губы кривит, а когда на улице не находят машины, совсем замыкается, Орехов тоже молчит. Удивляется только Славик – сама непосредственность.

– Слушай, шеф, а где твой блестящий лимузин, сейчас бы мы подъехали, как белые люди.

Орехов косит глаза на Гену, парень молчит. Выдержанный.

– Вы что, мальчики, преступника из меня хотите сделать?

Они садятся в такси, и Орехов дает последние наставления:

– Приходим и складываем подарки в общую кучу. Сделаем так, чтобы все видели, как мы их достали, но совсем необязательно, чтобы хозяева смогли их потом опознать. Вино сразу не вынимайте, а держите в резерве.

5

Пока для опоздавших выкраивают места, Орехов, чувствуя, что на них смотрят, поднимает палец и ворчит:

– О, чуть не забыл.

Потом возвращается в коридор и приносит апельсины. Он держит их на вытянутых руках. Два ярких плода, почти запретные в это время для обыкновенных людей. Молодые берут фрукты с его ладоней, и гости радостно кричат:

– Ура!

Орехова и Славика усаживают недалеко от молодых, Гена втискивается рядом со смуглой девушкой. Орехов незаметно и неспешно оглядывается. Свадьба, в общем-то, скромненькая; если бы на невесте не было фаты – застолье выглядело бы обыкновенной вечеринкой, ну самое большее – днем рождения. Женишок, если смотреть придирчиво, – сероват, да и невеста так себе. Смугляночка рядом с Геной намного интереснее. И еще он отмечает, что парней большинство.

Орехова заставляют сказать тост, он охотно встает и говорит с грузинским акцентом что-то витиеватое и глупое, но всем нравится. Стакан свой он ставит в стороне, между тарелок, чтоб не заметили, сколько он не допил. Славик же осушает не моргнув. Потом поднимается какой-то парень из друзей жениха. Его тост про кучу детей и ежовые рукавицы слушают неважно. Гена шепчется с соседкой.

Взгляд Орехова скользит дальше и останавливается на долгоносенькой блондинке, сидящей напротив. Лицо у нее красноватое, словно обветренное, и годиков, наверное, уже под тридцать, а может, и за. Орехов улыбается ей. Блондинка отворачивается и кричит:

– Горько!

Клич подхватывают. Молодые целуются. Орехов вызывает своих воспитанников на лестничную площадку якобы покурить, а сам объясняет:

– Расклад, значит, такой. Вы боялись, что нашего пола будет мало, а получается, как видите, наоборот.

– Такой прогноз получили, – оправдывается Славик.

– Ничего страшного, только действовать надо соответственно обстановке. Алкоголем пока не увлекайтесь, пусть напиваются другие, мы свое наверстаем. Сейчас форсированно прогоним пару тостов и начнем танцы. Только с ходу не бросайтесь на тех, кто вам нравится, а танцуйте со всеми подряд, дайте возможность поревновать. Учтите, если выбрали мы – это еще ничего не значит, надо ждать, когда выберут нас, и успех, можно сказать, гарантирован.

Славик утвердительно кивает, но Орехов не уверен, что его слова доходят до подшефных. Гена помалкивает. Он сегодня не очень нравится Орехову.

И наконец – танцы. Тут уж Орехов на коне. Громче музыку и ритмичнее, ритмичнее! Надо еще посмотреть, кому двадцать пять, а кому сорок. Он еще и не то может. Хотите лезгинку? А не угодно трепака? Только кто бы подыграл? Кто бы гармозу растянул? Нет гармони? А чья гитара? Жениха. Ну, давай, женишок, вдарь по струнам, выдай русскую-народную-блатную-хороводную. Эхма! Ас-са! Чавела! А ну, поддай парку, женишок…

Все довольны. Кто-то даже захлопал. Орехов и жених в героях. Они улыбаются друг другу.

А потом танго. И это вовсе не для передышки. Дыхание у него ровное. Но пора начинать знакомиться. Орехов приглашает долгоносенькую. Через голову партнерши он высматривает своих. Гена танцует со смуглянкой, Славику никого не досталось. А Гена – молодец, даром что медлительный.

– Как вас зовут? – шепчет Орехов.

– Раиса.

Голос у долгоносенькой надсаженный. Ох уж эти общежитьевские перестарочки.

– Вы, наверно, с невестой вместе работаете?

– Нет, я живу рядом. У меня за стеной однокомнатная квартира. А работаю на стройке, мастером.

Вот что значит правильно задать вопрос – одним ударом семерых. Исчерпывающая информация. И главное – однокомнатная квартира.

– А тебя как зовут?

– Борис. Если в доме много писка, это значит – встал Бориска, слышала такое классическое произведение?

– Ты любишь стихи?

– Конечно, а кто их не любит?

– Да многие. А пляшешь ты лихо, случайно не руководитель ансамбля?

– В некотором роде.

Следующий танец с невестой, только предварительно надо расшаркаться перед женихом. Тот не в претензии. Чуть ли даже не польщен, видно, что Борис ему нравится. Сидящие за столом поднимают рюмки. На здоровье, дорогие. Орехов возвращает невесту. Следующая вон та, пухленькая, в красном платье. Ее зовут Галина. И Галине у Орехова есть что сказать, у него маму так зовут. Орехов очень любит свою маму. Она у него уже старенькая. Живет недалеко отсюда в районном городке. Галина живет с невестой в одной квартире. Кто ей больше нравится, Гена или Славик, она не знает. Она смеется. Все полненькие смешливые и добрые. Галина, Галочка, Галчонок – разумеется, самая веселая и самая добрая. Но встречаются и злые. Когда Борис жил в секционке, у него за стеной обитала толстая ведьма, Валентиной, правда, звали, мужа своего била. А Гена и Славик очень хорошие ребята, орлы. Гена – тот, который повыше. И лишнего не пьет, на это тоже необходимо обратить особое внимание, и спортсмен, и мастер на все руки. Золотой парень. Галя немного смущена, однако в глазах появилось нечто вроде заинтересованности. Реклама – залог успеха.

Орехов подзывает ребят. Знакомит их с Галей. Она дерзит Гене, называет его длинным ребенком и спрашивает, чем он бреется, не полотенцем ли. Славик поддакивает Гале, уточняет, что щетину с Гены сдувает ветер. Сам он обладатель добротных черных усов, но Галю они не волнуют. Славик злится, мешается у напарника под ногами. Снова музыка. Орехов стоит между Славиком и Галей, блокирует подступы, пока Гена не уходит с ней танцевать. Славику он поручает Раису. Друзья жениха принесли из кухни добавки. Они почти не встают из-за стола. Орехов подсаживается к жениху. Интересуется, где тот собирается жить с молодой женой. Оказывается, жених давно наслышан о Борисе. Орехов предлагает выпить за знакомство и за мир в будущей семье – это уже для невесты. Жених выключает магнитофон и зовет гостей к столу. Орехов разливает всем по полной. Чокается с женихом, с невестой, дотягивается до смуглянки. Она улыбается – наверно, не ему, но все равно приятно. Орехов подходит к своим. Славик так и не отстает от Гали, пытается захватить инициативу – анекдотики, шуточки. Гена не из говорунов. Однако некоторым нравятся именно такие псевдоскромники. Орехов отзывает Славика покурить. Берет сигарету, но от спички отказывается.

– У Раисы, между прочим, отдельная квартира.

– У этой блондинки?

– Вот именно. И всего в двух шагах. Кстати, беленькие любят черненьких, а полненькие – худеньких.

Можно было сказать – худеньких и высоких, но Орехов щадит парня.

– А ты как же?

– Обо мне не беспокойся. У меня дома своя блондинка. Скоро придется сматываться. О вас, дураках, пекусь. Ты сам посуди – заклеишь ты молоденькую девочку, походишь неделю, держась за ручку, потом уедешь в командировку, и вся любовь. Выбирай реальные цели.

– Ты же сам говорил, что право надо предоставлять им.

– Правильно. Только и пассивность должна быть активной. Ну ладно, пошли, музыка заиграла.

Ребята распределены. Теперь Орехов может пригласить соседку Гены. Он уже подслушал, как ее зовут, но все равно спрашивает.

– Елена, – отвечает она и смеется.

На щеках миленькие ямочки. В отличие от Раисы танцует легко и раскованно.

– Елена Прекрасная, Елена Премудрая или Елена Ивановна?

Она снова смеется.

– Михайлова.

– А Михаил это кто? Ваш воинственный и ревнивый муж?

– Прадед. Воинственный муж был у другой Елены. Всем мужчинам почему-то кажется, что женщины мечтают, чтобы из-за них разгорались троянские войны.

– Почему троянские?

– Как из-за Елены Прекрасной.

– Не знаю, я в армии не служил. У меня плоскостопие.

– По тому, как вы танцуете, – незаметно.

– Я же в ансамбле танца Сибири работаю.

– А Гена говорил, что вы его шеф.

– Мы сейчас пойдем и уличим его во лжи. Присоединяйтесь к нашей компании.

– Мне домой скоро.

– Мы выделим вам самого отважного провожатого.

А на столе уже почти ничего не осталось. Орехов незаметно выходит на кухню и на всякий случай прячет бутылку.

Хмельные гости уводят танцевать то одну, то другую их девушку, но компания уже не рушится. На другом конце стола кто-то давит капли из бутылки и громко считает: «…девять, десять, одиннадцать…» Магнитофон не замолкает.

Леночка смотрит на часы и начинает прощаться. Орехов не задерживает, он предлагает своим кружком проводить ее и заодно прогуляться. Славику он показывает взглядом на портфель, тот все понимает. Они выходят.

– Так где ты, Раечка, живешь, там, что ли? – Орехов показывает на первую попавшуюся на глаза дверь.

– Нет, там трехкомнатная, моя вот эта. Может, зайдем на минутку?

– Конечно, зайдем! – кричит сообразительный Славик.

Они рассаживаются у Раисы. Типичная квартира одинокой женщины, где легко уживаются чистота и беспорядок. На кухне капает кран. Орехов предлагает починить. Хозяйка находит разводной ключ. Пока он возится с ремонтом, Гена раскрывает портфель – и веселье продолжается в более узком кругу.

– Шеф, ты гений тактики и стратегии, – шепчет Славик.

– Когда больше двух – говорят вслух, – возмущается Галя.

– Я предлагаю выпить за Бориса, нашего любимого предводителя!

Орехов смотрит на Лену.

– За вас, – кивает она и улыбается, теперь уже точно – ему.

На лестничной площадке поднимается шум. Раиса сбрасывает туфли и босиком бежит запирать дверь. Все затихают. Гена пользуется моментом и выключает свет. Когда глаза привыкают к темноте, Орехов видит, как Гена целуется с Галей.

Леночка показывает на часы. Он согласно кивает. Они подходят к двери и прислушиваются, потом, стараясь не шуметь, на цыпочках выбираются на улицу.

– Ты где живешь? – спрашивает Орехов все еще шепотом.

– На берегу, недалеко от Речного порта, – так же еле слышно отвечает она и заливается громким смехом.

Орехов ловит такси, и они подъезжают к ее дому, прямо под окна. Машину он отпускает.

– Зря, надо бы ехать.

– Мне торопиться некуда.

Он видит, что девушка приняла слова с подозрением, но оправдываться или объяснять не спешит.

– А как ты попал на свадьбу?

– Я – случайно, а ты?

– Мы с Танюшкой, с невестой, в одной группе учились.

– Ты уже закончила институт?

– Год назад. Мне двадцать четыре года. А тебе?

Орехов задумывается, но говорит правду. Глупо скрывать, все равно узнает, если захочет.

– Сорок, в этом году будет сорок.

– Ничего себе. Я считала, что сорокалетние намного солиднее. Послушай, – она замялась, – а как жена отнесется к тому, что ты гуляешь бог знает где?

– Да никак.

Она смеется.

– Может быть, ты скажешь, что неженатый?

Орехов опять отвечает не сразу. Лена ждет.

И да, и нет. Мы, можно сказать, соседи по коммунальной квартире. Никак не найдем подходящий размен. Но мы не враги. Живем мирно, даже помогаем друг другу по старой привычке. Просто разлюбили, и все – разве так не бывает? Конечно, если бы воевали, то давно разменялись – квартира большая, трехкомнатная, в кирпичном доме, в центре города… а тянем, тянем… Мне некогда, она в этих вопросах – человек неискушенный.

– Интересно. Я и не догадывалась, что так может быть, мне казалось, если люди разошлись, то частые встречи становятся мучительными.

– Не знаю. У нас пока так. Вот видишь, теперь ты все знаешь обо мне: и где работаю, и как с женой живу.

– Еще мне Гена говорил, что тебе предлагали стать главным инженером управления, а ты отказался, это правда?

– Что-то Гена слишком много говорит. Подозрительно, на него это непохоже.

– Он просто не знает, о чем говорить с девушками, вот и рассказывает про работу.

– Ну с Галей он вроде нашел общий язык.

Упомянув о Гале, Орехов ждет реакции. Девушка только плечами пожала. Он не заостряет внимания, просто обмолвился, без всякого умысла, к слову пришлось. Он может спросить и о другом.

– А где вы все познакомились?

– В спортзале, я ведь тоже хожу в теннис играть, и Танюшка ходит. У меня и разряд есть, второй.

– А у меня даже юношеского нет, ни по какому виду.

– Просто ты, наверно, не хотел. У тебя и сейчас вполне спортивный вид. А насчет того, почему отказался от карьеры, можешь не говорить, если не хочешь. Я ведь так, из любопытства… Да и пора уже.

– У тебя есть телефон?

– Есть, можешь позвонить. Кстати, Танюшка на завтра приглашала, я, наверно, приду. Ну, счастливо. Не боишься так поздно?

– Ерунда. Я быстро бегаю.

В дверях она оглядывается и машет ему рукой.

Орехов бредет по улице. Ни души. Какие хулиганы могут быть в четвертом часу? Они давно спят. Дураки, такая славная ночь, вернее, утро. Но глаза у Орехова совсем отказываются смотреть, ноги гудят.

6

В восемь утра его будит жена. Орехов мычит, прячет голову под одеяло, но жена не отстает, и он сдается. Оказывается, он должен съездить на базар и купить продуктов для праздничного стола – в воскресенье сыну Юрке исполняется четырнадцать. На базар так на базар. Он разве спорит.

Но не нравится здесь Орехову. Пирамиды лакированных сверкающих яблок, сочные разрезы гранатов, вызывающие обильное слюновыделение, золотые дыни… и цены, взятые словно из другого измерения, – все это подталкивает к размышления о куцем сибирском лете, о молодости, потраченной на изнурительную гонку непонятно за чем, или за кем, об усталости, якобы неизвестной сидящим за прилавком мужчинам в громадных черных кепках и ярких тюбетейках.

Орехов покупает сметану, мед, орехи, вспоминает про апельсины, взятые у Новоселова, и дома, перед женой, включает их в общие затраты. Юрка просится в лес. Щенок-акселерат Патрик кладет тяжелые лапы на плечи хозяина и заглядывает ему в лицо. Орехов целует его в нос и гладит мускулистую спину. Он понимает и сына, и собаку, ему самому хочется в лес, но, к сожалению, должен ехать на работу, иначе он подведет людей. Жена и сын молчат, Патрик ластится, заигрывает. Жалко щенка, но пора, время уходит. Для пущего спокойствия он одевается в рабочую одежду, в рабоче-спортивную.

Сначала в гараж, потом в общежитие, потом? Потом по обстоятельствам. Сережа еще не умывался. Лежит на кровати и курит натощак.

– Неужели набрался вчера?

– Было дело. Душа потребовала. А ты что так рано, я еще не завтракал.

Орехов подозревает, что Сережа называет завтраком, и смотрит на часы, дает понять, что дело серьезное и кататься в поисках пива им некогда.

Пока Сережа одевается, он заглядывает к своим подшефным. Ребят в комнате нет. Значит, продолжают веселиться. И Леночка уже с ними.

– Ладно, так и быть, вылечу тебя, только поторапливайся.

Они садятся в машину. Сережа сидит молча, но стоило свернуть на окраину, где нет ни ресторанов, ни забегаловок, и он уже беспокоится:

– Куда ты меня везешь?

– Сейчас мы навестим Славика и Гену.

– А на кой черт они мне сдались?

– Они гуляют на свадьбе. Кстати, я познакомился там с очень милой девушкой. Не ухмыляйся, без всяких грязных целей. Чисто платоническое чувство.

– Платонические чувства – это извращение.

– Остришь?

– Так же, как и ты насчет чистых целей. А ты уверен, что наши доблестные фендрики не уничтожили остатки огненной воды?

– Исключено, я ее спрятал вчера.

– Найдут.

– За кого ты меня принимаешь? Я снял крышку со смывного бачка, поставил бутылку в воду и снова закрыл. Только не проболтайся, а то неудобно будет. Преподнесем ее так, будто не они нас, а мы их угощаем.

– Так она же холодная будет.

– Разве плохо?

– Наоборот. Однако вы оригинал, батенька. Не ожидал.

– Слушай, это по твоей части, из-за чего началась Троянская война?

– Из-за красивой бабы по имени Елена. А далеко до той хаты, где унитаз водкой моют? Представляешь, как оригинально будет, если она там разобьется. Мы не слишком медленно едем?

– Уже прибыли, вон желтая пятиэтажка.

– Воистину – желтый дом.

Орехов останавливает машину под окнами и запирает дверцы. На лестнице он пытается проинструктировать спутника, но замечает, что его не слушают, и обиженно замолкает. Распинайся перед каждым, когда своих проблем невпроворот.

У Славика могло разладиться с долгоносенькой, и тогда он с утра начнет домогаться Лены. Или Гена, тот хитрее и, уж совсем непонятно почему, болтливее. По простоте душевной может ляпнуть лишнего и все испортить. Но может и не только по простоте.

Он звонит в квартиру Раисы.

– Нам, наверно, туда, – говорит Сережа и показывает на соседнюю дверь, – слышу возгласы индейцев.

Им открывает жених. Особой радости на его лице не видно. Сережа отступает, пропуская Орехова для объяснений. Но из комнаты уже слышно величальную.

– К нам приехал, к нам приехал шеф наш, Боря дорогой, – поет Славик.

Орехов извиняется перед хозяином и говорит, что он на минуточку, и сам оглядывает поредевшее застолье – Лены нет. Гены и его подружки – тоже нет.

А Славик дирижирует, трясет чубом и призывает повторить величальную, и его поддерживают, сначала Раиса, а потом и остальные.

– Шеф наш, Боря дорогой, – подтягивает жених.

Их пытаются усадить. Сережа сразу же просит, чтобы ему разрешили сходить в «укромное место» и возвращается с поллитрой в руках:

– Простите, у меня такой ритуал.

– Поэты, как всегда, оригинальничают, – смеется Орехов.

– А вы пишете стихи? – оживляется Раиса.

– Случается.

– И печатаетесь?

Все смотрят на нового гостя. Тот широко улыбается, Орехов уже не рад, что привез его сюда, чего доброго напоят работника.

– Нет, – смеется Сережа, – я пишу в основном неприличные стихи.

– Ой, почитайте.

– Это не для женских ушей.

– Да я на стройке работаю, хочешь частушку расскажу. – Она обнимает его за шею и шепчет на ухо.

– Прекрасно, ты обалденная баба, дай, я тебя поцелую.

– Но-но! – поднимается Слава.

Раиса не обращает внимания и подставляет губы.

– А теперь читай.

– Ну ладно. Вот, пожалуй, самое невинное:

Признаться, устаю

От бытовых проблем.

С одними только пью,

С другими только ем.

И не сказать, что юн

И в меру бесшабашен,

Но с теми, с кем я пью,

Увы, не сваришь каши,

А с теми, с кем я ем,

Там полон стол закуски,

Но те не пьют совсем,

А пьют, так не по-русски.

Не знаю, как и быть,

Хожу в заботах весь.

И трудно бросить пить,

И надо что-то есть.

– Браво, знайте наших! – кричит Славик и обнимает долгоносенькую, подчеркивая свои права на нее, чтобы новый гость не надеялся понапрасну.

Раздается звонок. Орехов бежит открывать. На пороге стоит Гена, за ним прячется его подружка. Она в том же красном платье. Вчера, при электрическом свете, она казалась милее. Теперь Орехов замечает и узенькие глазки без ресниц, и пористую кожу. В руках у Гены ведро с пивом. Орехов смотрит на часы.

– Торопись, – говорит он Сереже, но сам садится за стол.

– Раиса протягивает ему рюмку.

– Не могу. За рулем.

– У тебя машина? Тогда почему не везешь нас кататься? Ребята, поехали в лес.

Ее поддерживают. Всем хочется на природу. Рассудительный Гена быстренько подсчитывает, что за два рейса Орехов забросит всю компанию. Следом за Геной завздыхала о лесной свежести его подружка. Даже невеста подает голосок и напоминает о каких-то своих правах на этот день. И пока он отнекивался, оправдывался и, прикладывая руку к сердцу, обещал, что завтра обязательно отвезет, в квартире появилась Леночка.

– Орехов замечает ее не сразу, а заметив, смущается.

– Не пора ли нам? – напоминает Сережа.

– Здравствуй, Борис, что тут происходит?

– Ленка, уговори его отвезти нас в лес, – капризничает Раиса.

Очень много крику. Лена рассеянно улыбается, наверное, не может понять, о чем спор. Загорелая, аккуратно причесанная, в легоньком ситцевом платье – она кажется Орехову случайной в этой шумной компании.

– Так мы едем? – уже с издевкой спрашивает Сережа.

– Конечно, через пять минут.

– Если не хочешь катать нас, тогда пусть поэт читает стихи. Нет, правда, что-нибудь лирическое.

Орехов видит, что Леночка с удивлением и интересом поглядывает на его приятеля. И Сережу она явно заинтересовала. Еще бы… Орехов подходит к Лене и берет ее за локоть.

– Нам действительно пора уезжать. Я тебе позвоню.

– Неужели так срочно?

– Старые обещания, и некрасиво получится, если подведу людей.

7

Орехов обгоняет одну машину, другую. Они опаздывают. Конечно, энергетик никуда не денется, он заинтересован больше их, но все равно надо спешить.

– Твои пацаны знают, куда мы поехали?

– Нет, а что?

– Незачем баловать младенцев.

– Слушай, Сережа, почему вы их не любите?

– Кто это «вы»?

– Ты, Демидов и прочие.

– Глупости, почему я должен любить их или не любить? Им безразлично, как я к ним отношусь, а мне они неинтересны. Так что разговоры о любви беспочвенны. Я просто старше их на восемь лет и несколько иначе смотрю на жизнь.

Орехову смешно.

– Я старше на пятнадцать и считаю, что взгляды на жизнь у всех одинаковые – и у них, и у меня, да и у тебя, если присмотреться.

Последние слова Орехов говорит для затравки и ждет, в какую сторону понесет подвыпившего компаньона.

– Глупости, у каждого поколения своя судьба. Мы – последние романтики в этом веке. Нас зачали хмельные солдаты-победители и женщины, стосковавшиеся по любви.

– Общие слова.

– Самые конкретные. Романтизм нам достался по наследству, но не от родителей, а от времени, которое нас родило. Хмельное и радостное время между войной и воспоминанием о ней. Когда первый страх остался позади, а о втором не хотелось думать, все отодвигалось на завтра, всё – кроме нас.

– Слишком расплывчато, но допустим, ты прав, тогда в чем выражается ваша романтика, чем она отличается от нашей? Тот же Вадим, он что, никогда не калымит?

– Боренька, ты же отлично понимаешь, о чем я говорю. Зачем передергивать карты? К Вадиму приходят и упрашивают: «Сделай, пожалуйста, потому что никто, кроме тебя, этого не сделает». А твои фендрики еще не успели ничему научиться, а уже носятся, как наскипидаренные, в поисках глупого заказчика, которого можно ободрать и при возможности ничего не сделать.

Орехов не знает, что означает слово «фендрики», но ему не нравится тон Сережи. Вполне возможно, что и его самого причисляют к этим фендрикам. Он пробует увести разговор в сторону.

– А как тебе невеста?

Но Сережа завелся и вопроса не слышит, или делает вид, что не слышит.

– Ты помнишь наших стариков? Мне кажется, зря их разогнали. Вместе с ними из наладки ушел дух гусарской романтики, и я считаю, что это деградация. Они были одновременно и распутны, и целомудренны. В них умудрялись уживаться эти крайности. Но самое главное – эти забулдыги в первую голову ставили профессиональную честь. Они не позволяли себе работать под диктовку, они диктовали сами…

– Ну конечно, работать они умели, – спешит согласиться Орехов, он уже не рад, что подзуживал Сережу. Человек помешался на своих теориях. Поколения какие-то?! Ерунда все это. Водки надо меньше пить и философствовать меньше. Сами не знают, чего хотят, вот и напустили дыму вокруг себя. А какая польза? Сами в нем и задыхаются. Смысл жизни ищут, а чего его искать – когда он на поверхности. Хочешь начальником быть – делай карьеру, хочешь красиво жить – делай деньги, а если такой умный – делай кандидатскую диссертацию. Надо что-то делать, а не дым пускать. А то – «поколение», «поколение». Нет никаких поколений, а есть молодость и старость – унылое время, когда ничего не остается, кроме издерганной жены, телевизора и болезней. И весь смысл в том, чтобы такие дни наступили как можно позже.

– Все-таки как тебе невеста?

– Да так же, как и жених. А рассуждать о чистой любви тебя заставила та девушка, что пришла последней?

– Понравилась?

– Ничего, миленькое создание.

– Достойна чистой любви?

– Опять ты. Бессмысленное понятие рождает бессмысленное словосочетание. Если уточняют насчет чистоты – значит, подразумевают существование грязной любви. Как тебе нравится: «Я хочу грязной любви»?

– Не в словах дело.

Но Орехов доволен. Леночка произвела впечатление. А все эти рассуждения – обыкновенная игра слов, маскирующая обыкновенную зависть к более удачливым и более энергичным. Бывает чистая любовь или не бывает – об этом ли гадать сорокалетнему мужику? Главное, что на душе становится приятнее от произнесенного вслух имени: Леночка, Аленка, Елочка – прекрасно звучит.

8

Они подъезжают к проходной. Ворота закрыты. Орехов дает долгий гудок. Ждут. Не открывают. Неужели не дождались их, они ведь опоздали всего на полчаса. Орехов выходит из машины, и в это время возле проходной появляется молодая высокая женщина.

– Вы к энергетику? – спрашивает она почему-то с удивлением.

– А что, не похожи?

– Мне сказали – химик приедет. – Она рассмеялась и пошла открывать ворота. – Проезжайте, они ждут.

Энергетик пересчитывает бутыли с кислотой, расставленные почти правильными рядами. На плече его белой рубашки ржавое пятно. Лоб блестит от пота.

– Столько хватит? – спрашивает он не здороваясь.

Вот у нас главный спец, лучший в городе, а может быть, и в крае.

Орехов знает, что говорить: один будет доволен комплиментом, другой – работником. Все довольны, всем хорошо.

Работник скромничает, кривится, но все-таки просит листок бумаги и карандаш. Подсчитывает. Все нормально. Они осматривают схему. По ходу Сережа делает кое-какие замечания, но энергетик то и дело поглядывает на Орехова, ждет подтверждения – с кем начинали работу, с того и спрос. Впрочем, недоделки незначительные, практически можно приступать. Пока Сережа занимается с рабочими, Орехов обговаривает организационные вопросы. Выясняется, что на заливку кислоты им выделяют всего двух человек. Планировалось – четверо, но двое не пришли. Почему их нет, Орехову не интересно. Люди нужны. Вдвоем не управиться. Энергетик намекает, мол, не возьмутся ли они. Орехов уточняет, что в договор это не входило. Паузы, слова, паузы. Энергетик бросает последнего козыря – дополнительная сотня. Орехов соглашается. Внешне это выглядит как явная уступка. Он не вымогатель, он – человек, готовый прийти на помощь, но он знает цену своему труду и, наконец, он не один. Они идут на склад за спецодеждой. Высокая молодая женщина стоит возле проходной.

Что это у вас работницы в домашних халатах ходят?

– Сторож. Мать-одиночка, подрабатывает у нас. Орехов встречает ее взгляд. Интересная женщина, высоковата разве. На обратном пути его глаза сами по себе обыскивают окна сторожки. Женщина вынесла стул и греется на солнышке, в книжку смотрит. Но не время, не время заглядываться на матерей-одиночек. Дело есть дело.

И наконец приступили.

Сто рублей не деньги, но возле бака с кислотой не сладко. Орехов поглядывает на Сережу – ничего, пыхтит, мужиков подбадривает, наверное, еще градусы действуют, в самую вонь лезет, противогаз сбросил, лицо красное, потное и бездумное, губы шевелятся, шепчет что-то. Неужели стихи сочиняет? А бутылям конца и краю нет.

Энергетик собирается домой. Ну конечно, он свое сделал. Орехов, разумеется, его подвезет. Нужному человеку не зазорно оказать уважение. Правда, живет он далеко. Так не на горбу же его потащит, на то и машина имеется.

– Отмоете? – спрашивает энергетик.

– Должны.

Забегать вперед с обещаниями Орехов не собирается. Всякое может случиться.

– Смотрите не подведите.

– Все, что от нас зависит, сделаем.

Возвращается Орехов через час. Высокая женщина открывает ворота.

– Водичкой, хозяюшка, не угостишь?

– Может, чаю хотите?

– На вид ей около тридцати. Орехов смотрит на дверь, за которой она скрылась, и с нетерпением ждет. Вроде как не успел рассмотреть. Она возвращается с зеленой эмалированной кружкой. И на ее халате – зеленые цветы. Орехов залпом выпивает холодный жиденький чай и просит повторить. Она приносит еще кружку.

– А имя у доброй девушки есть?

– Есть. Роза.

– Оно вам идет.

И зарделась – не балуют, наверно, комплиментами. Привычнее видеть розы под охраной, а эта – охраняет сама. Но Орехову нравится, что она сторожит, что у нее ребенок и нет мужа. Интересно, как у этой розы насчет шипов? Несколько раз он, как бы нечаянно, дотрагивается до ее плеча. После каждого прикосновения она пугливо отстраняется, но молчит. И Орехову уже ясно, что она не такая уж недотрога. Он давно усвоил – уверенные в себе женщины чаще всего спокойно позволяют приобнять себя и могут даже притулиться к мужчине податливым плечом, зная, что в любой момент смогут восстановить необходимую дистанцию. Локоток Розы от прикосновения сразу напрягается и дергается от чужой руки. Орехов не спешит, осторожничает. Да и пора ему – люди упираются, а он чаи гоняет, не по-мужски это.

Без разговоров, он с ходу подключается к работе. Пока он ездил, пустых бутылей заметно прибавилось, сразу и не сосчитаешь. Но считать некогда. Главное – не суетиться и не путаться под ногами. А если надо, то работать он умеет не хуже других. Однако все устали и садятся перекурить.

– Тяжко, – говорит Сережа, вытирая мокрое лицо. – Слава богу, что котел маленький.

– У вас что – всегда такая гонка?

– В общем-то, мы не грузчики, но здесь особый случай. Когда чистишь как представитель фирмы, сама собой разводится такая волокита, хоть святых выноси. А когда ты частное лицо, совсем другие пироги. Темп так взвинчивается, что впору тормозить. И объяснение следует искать не только в безвыходном положении заказчика, сроки подпирают почти всегда, просто атмосфера, создаваемая при работе двух контор, располагает к топтанию на месте. Большое количество передаточных звеньев ослабляет связи. А здесь все жестко, поэтому и темпы хорошие.

У него гаснет папироса, он чиркает спичку. Пальцы его трясутся – может, после вчерашнего загула, но скорее, после сегодняшней гонки. Орехов уже рад, что выпало работать именно с Сережей. Согласись Гущин – еще неизвестно, как бы все образовалось. Тот бы ни за какие деньги не стал таскать кислоту, слишком печется о своем здоровье. Лично Орехову работать с пьяницами намного удобнее. Ему опять повезло.

– Под горку пошло, – говорит слесарь и подмигивает Сереже.

У них уже наладились отношения. Орехов даже немного ревнует. Его самого пока вниманием не балуют. Но это только здесь. Чаще он быстро находит с людьми общий язык, и с начальством, и с рабочими, жаловаться грех. Но бывает, случается, что словно зверюга страшная пробежит между… и все, сколько ни бейся – никаких контактов. А без них много не наработаешь. Сегодня другое дело: закончили и распрощались. Просто для пользы дела кто-то из них двоих должен был добиться расположения людей. Лучше получилось у Сережи. Да иначе и быть не могло. Орехов то на машине раскатывается, то с Розочкой лясы точит, а они вместе кислотой дышат.

Но до очередного перекура он работает не хуже других, даже поторапливает, все-таки пока он мотался, другие выматывались. Время между перекурами становится все короче, а сами перекуры – длиннее, но Орехову не сидится. Тянет его в сторожку – видно, слишком долго смотрел вчера на Леночку и сегодня слишком много думал о ней. Теперь его угощают горячим чаем. Кружка обжигает губы, и он больше говорит, чем пьет, вернее, расспрашивает и слушает.

Сын у Розы в сентябре идет в школу. Работает она в бухгалтерии на соседней автобазе, а сторожить начала недавно, сначала стеснялась, потом привыкла. С мужем прожила полтора года, разошлись, потому что пил и распускал руки. Орехов понимающе кивает, соглашается, что во всем виноваты мужчины. Грудь у Розы едва заметна, резко торчат ключицы, зато длинные ноги очень стройны, видно, что сильные. Орехов заводит разговор о спорте. Роза подхватывает, конечно же, она спортсменка: играла в сборной школы и училища, ездила на соревнования. Она рассказывает про первенство города по волейболу, но Орехову пора идти.

Финишный рывок – и с заливкой кислоты покончено. Сережа объявляет большой перерыв. Собственно, черновая работа уже позади, остальное дело мастера, все могут отдыхать. Рабочие готовятся к обеду. Сережа отзывает Орехова.

– У мужиков тормозки по пуду. Наверное, и нам не мешает за чем-нибудь съездить.

– Не беспокойся, я обо всем позаботился, сейчас принесу из багажника.

Садятся все вместе, вчетвером. Орехов ест много и быстро. Сначала, он пробует чужое, потом смотрит, к чему тянутся руки, и налегает на самое вкусное, пока не растащили, а что похуже – никуда не денется, это в последнюю очередь. Он ест и нахваливает.

– Пореже мечи, желудок заболит, – предупреждает Сережа.

А следом за ним и слесарь вставляет с важным видом затертую шуточку:

– Люблю повеселиться, особенно пожрать.

– Грешен, мужики, грешен, – сознается Орехов, – дурная привычка, всю жизнь на ходу заправляюсь, иначе не получается.

– Да ты не стесняйся, вот сальцо еще, деревенское, – успокаивает слесарь.

– Хорошее сало, с чесночком, в деревнях все время с чесноком солят.

– Сейчас и в городе чеснок есть. Важно, чем чушку кормят: если хлебом – сало мягкое.

– Деревенское, оно сразу чувствуется.

Он ничего не чувствует и отлично знает, что в городах давно умеют солить сало, но разве жалко подпустить маленького леща? Пока мужики курят, он идет к машине, надо посмотреть двигатель, что-то в нем дребезжало. Роза стоит рядом, скучно ей в дежурке. Орехов дослушивает рассказ о ее волейбольных подвигах и предлагает в следующее воскресение сходить на пляж, где они вволю порезвятся с мячом. Впереди еще целая неделя. Орехов не уверен, что он вспомнит о назначенном свидании, но сейчас очень приятно смотреть на обрадованную Розу. Она жалуется, что уже давно (тысячу лет) нигде не была (кавалеров нет, а одной неудобно). Она так и говорит: «кавалеров». Старомодное словечко вселяет в Орехова уверенность, что его ухаживания не пропадут даром. Розе надо сходить домой поесть и покормить сына, она обещает вернуться через полчаса и просит присмотреть за «постом». Орехов, конечно, заверяет, что можно не беспокоиться, все будет в порядке.

Приходит Роза часа через два. Орехов с Сережей занимаются схемой. Роза угощает их семечками. Орехова она называет по имени. Сережа смотрит на сторожиху с нескрываемым интересом, а когда они остаются одни, ехидненько спрашивает:

– Это что – примесь к чистой любви?

– При чем здесь чистая любовь и какая-то примесь?

– Не я же вздыхал о чистой любви. А в природе ничего не существует в чистом виде, все с какими-нибудь примесями, и зачастую примесей больше, чем основного продукта. Хотя случаются исключения, например:

Бог обделил гусынь красивыми ногами,

Но гусаки, однако, моногамы.

– Какие, ты сказал, гусаки?

– Моногамы.

– Как понять?

– Если популярно – это самцы, способные любить только одну самку, единственную. Когда она гибнет или пропадает – они обречены на безбрачие.

– Это что – болезнь?

– На мой взгляд – да, а как ученые думают, я не знаю.

– Какой только ерунды ни придумают, а ты все читаешь.

– Не только ерунду.

– Слушай, кто-то и за стихи деньги получает – мне кажется, и ты мог бы неплохо зарабатывать.

– Разве что в пивной, но я для этого не приспособлен. Однако ты не виляй, тебе не кажется, что эта длинноногая фея с семечками несколько заманчивее той, что вдохновляет на «чистую любовь»? Вот только росточком повыше тебя…

– Сам глаз положил и валишь с больной головы на здоровую.

– Я и не отпираюсь. Весьма прекрасная незнакомка.

Теперь уже Орехову неудобно отлучаться в сторожку, но Розе скучно – и она приходит сама. Орехов отмалчивается. Сережа пробует развлекать даму, но получается у него неважно. Вроде и язык у парня подвешен как надо, но женщины почему-то или обижаются на него, или боятся. Попроще с ними надо и, главное, меньше разговоров о пьянстве. Орехову сдается, что в жизни Сережа намного трезвее, чем в своих россказнях.

Но не для разговоров же они приехали сюда. Орехову проще, сегодня он выступает вторым номером, однако если есть возможность чему-то научиться, то пренебрегать даровыми уроками не в его правилах. Он старается запомнить все, что делает напарник, и переспросить лишний раз не стесняется. Около одиннадцати вечера Сережа отпускает слесарей по домам и велит прийти им утром. Ночью работы совсем немного, он и Орехову предлагает бросить жребий, кому спать, а кому дежурить. Орехов отказывается. Если уж такое дело, то оставаться ему. Он начинал, ему и заканчивать, все равно завтра сдавать котел энергетику, да и по справедливости – его вклад намного скромнее, не он же вытянул основную работу, значит, ему и дежурить, а Сережа пусть отдыхает. Только пусть сначала напишет адрес, куда ему выслать деньги, а потом он мигом доставит его в общежитие, и сразу возвратится. Сережа не ломается. Быстренько объясняет, что требуется делать дальше, за чем следить внимательнее, чем можно пренебречь. И через пятнадцать минут они уже в машине. Теперь уже Орехов просит Розу посмотреть за их хозяйством. По дороге Сережа дает последние советы. Орехов внимательно слушает. Возле общежития он разворачивается и, не выходя из машины, спешит обратно.

Окна сторожки темны. Орехов торопливо и раздраженно сигналит. Но против ожидания сразу же появляется Роза. Оказывается, свет был потушен, чтобы лучше видеть. Орехов помогает ей закрыть ворота, и они молча идут чуть поодаль друг от друга. Пока Орехов занимается схемой, она сидит в сторонке и ждет. Конечно, ей страшновато караулить одной и совершенно нечего делать. Но и Орехов скоро освободится. А ему бояться нечего, кроме взрыва, – случается, что их железки взлетают на воздух. Роза не верит.

Он подсаживается к ней. Тихая звездная ночь. Удивительно тихая и светлая. Они молчат. Орехов прислушивается к дыханию женщины. Ему кажется, что сидят они уже долго-долго. А сказать совершенно нечего. Куда что девалось. Роза со вздохом встает и направляется к своей будке. Орехов слышит, как шуршат мелкие камешки под ее тапками. Он поднимается и идет за ней. Между ними два-три шага. Она открывает дверь. В коридорчике совсем темно. Орехов протягивает руку и сразу же находит Розу. Губы у нее холодные, но жадные, и, отдышавшись от первых поцелуев, Орехов начинает потихоньку теснить ее к топчану. Роза молча льнет к нему. Руки Орехова нежнее и убедительнее любых слов. Зачем лишние слова и ненужные вопросы – у каждой розы есть шипы, но не для каждого они колючие.

К приходу энергетика котел вскрыт и готов к осмотру. Все получилось хорошо. Орехов и сам не ожидал такой чистоты. Теперь уже можно и похвастаться.

– Фирма веников не вяжет, – повторяет он излюбленную поговорку Славика.

Но особой радости на лице заказчика он не видит и не удивляется. Энергетик радовался, когда нашел людей, радовался, когда люди работали, потому что боялся: сначала – вдруг не возьмутся, потом – вдруг не справятся, и был готов на все, лишь бы сдать оборудование инспектору. А когда волнения остаются позади, появляется забота о расчете, теперь уже кажется, будто запросили слишком много, а работы на одни сутки. Орехову это давно знакомо, и он считает это нормальным. Но жалость и стеснительность здесь излишни, надо сразу напомнить о дополнительной сотне и еще раз уточнить, когда приехать за деньгами.

– Жить-то надо.

– Пользуетесь моментом.

– Если вы их создаете, что нам остается делать? Тем более – это разве заработок, а когда разделим, так и вообще слезы.

Орехов чуть было не проговорился о третьем компаньоне. Новоселов – вот кто действительно пользуется моментом. А они что? Они рядовые труженики. Они получают за свою работу, и не такую уж легкую. И энергетик должен это почувствовать.

– Можно подумать, мы здесь развлекались. Вы спросите у мужиков, как пахнет наша работа. Я еле напарника нашел. Первый отказался, для него здоровье дороже. А то – «моментом пользуемся». Застали врасплох, повязали, набили карманы и ушли…

– Ты меня неправильно понял, я же не говорю, что вы грабители, спасибо огромное, что помогли, куда бы мне без вас, – смущается энергетик.

– Да ладно, свои люди, сочтемся. Может, еще придется работать вместе. С деловым заказчиком работать одно удовольствие, мне, например, очень понравилось, как у вас все быстро организовали. Редко у кого так получается. Так что если снова будет нужда, звоните прямо мне. Запишите телефон.

Расстаются добрыми знакомыми. Орехову это важно. Розу уже сменили. Наверное, оно и к лучшему. Да не, наверное, а точно. Однако страсти взахлеб. Стосковалась мамочка. Не исключено, что дорожные знаки сами вывернут руль к ее сторожке. Орехов выезжает из проулка и включает радио на полную громкость. Машины одна за другой обгоняют его, он не спешит. «Когда в меня вселился этот бес, и до-ре-ми, и си-ля-соль, и фа-диез», – надрывается приемник. Заезжать в гараж нет сил. Он ставит машину возле дома. Но перед тем как подняться к себе, подходит к автомату и набирает номер Леночки. Никто не отвечает. Орехов долго слушает гудки, словно не знает, что делать с гудящей трубкой. А глаза уже закрываются.

9

Совсем рядом залаял Патрик. Орехов еще надеется снова заснуть, лежит с закрытыми глазами, но через стену и через дверь на него накатывается такой вал детского гомона, что он испуганно вскакивает. Только теперь он вспоминает про день рождения сына. Он идет в ванную и через полчаса, гладко выбритый и добродушный, сидит за столом. Голова Патрика лежит на его колене. Орехов чешет собаку за ухом и думает, как бы выбраться из этого невинного веселья, никого не обидев.

Надо обязательно позвонить Леночке и незаметно, неназойливо выведать, где она была утром, не оставалась же в этом вертепе, а потом уточнить через Гену и Славика. Они-то уж точно еще там – счастливая безотчетная пора.

А шум в комнате стоит неимоверный. Хорошо веселятся дети. Им не надо взбадривать себя ни вином, ни женщинами, ни танцами. Им надо одно: чтобы не мешали. Жена, правда, пытается направить праздник по какому-то своему руслу, но у нее не получается. Так ей и надо. А Орехову хочется уйти, но он никак не может подыскать удобный предлог.

Голова Патрика поднимается, на какое-то время собака замирает и бежит к двери. Сын догоняет ее. Мальчишки притихли. Но гость не к ним, взрослый, сослуживец жены. Иногда он заглядывает к Орехову поиграть в шахматы. Играет он неважно и вообще – очень скучный человек, но жена всегда просит Орехова быть с ним порадушнее – он помог достать шпалы для постройки дачи.

Они располагаются в другой комнате, и жена неизвестно из каких тайников достает полбутылки коньяка. Играют они долго, до самой темноты. Мальчишки уже разошлись. Утомленный сын уснул. Коньяк кончился. А сослуживец жены не торопится. Орехов играет почти не думая и проигрывает несколько партий, не до гордости ему.

Наконец он идет провожать гостя.

Звонить полузнакомой девушке, живущей с родителями, поздновато. Он проходит мимо трех автоматов, но не выдерживает и у четвертого останавливается, именно у четвертого – он считал. Загадывает: если телефон неисправный – возвращается домой, а если дозванивается – значит, все будет хорошо. Отвечает мужчина – наверное, отец. Густой приятный баритон. Совсем молодой голос. Интересно, сколько лет ее отцу, на много ли он старше ухажера дочери?

– Прошу прощения, нельзя ли пригласить Елену? Можно было назвать и Леной, и Леночкой, но он выбирает имя поофициальнее.

– А кто ее спрашивает?

– Орехов.

Лена подходит очень быстро – наверно, тоже шла на звонок.

– Борис, это вы?

– Да, как догуляли свадьбу?

– Плохо, скучно было, потом молодые ссориться начали, и я ушла в кино.

– А со мной в кино ты не хочешь сходить?

– Смотря какое.

– Хорошее, разумеется.

– Если хорошее, то почему бы и не сходить. Борис, вы извините, но мои укладываются спать, позвоните завтра.

Но трубку она не кладет, и это несколько утешает Орехова, скрашивает прохладный тон.

– Спокойной ночи, извини, что поздно позвонил.

Спросить, где она была утром, он не успевает, и остается только гадать… Не самое приятное занятие перед сном.

10

Взятое из жаргона картежников – не профессионалов, а просто людей, играющих на досуге в карты – слово «пруха» только вначале кажется очень грубым, а когда к нему привыкают, оно звучит почти нежно, согревающе звучит.

Пруха – это когда везет, прет валом, как рыба на нерест, когда только и остается, что подставлять сачок и вываливать улов на берег, грести не отвлекаясь, а потом уже сортировать и отделять нужное от лишнего, потом, когда рыба пройдет, времени будет предостаточно, а пока – постараться удачнее выбрать место и не прозевать момент.

Правда, все реже и реже встречаются рыбные реки. Но Орехов уверен, что в пределах дозволенного стихию можно всегда подправить, подрегулировать. Больше активности – и тогда: если не найдешь сам – найдут тебя.

Утром возле управления к нему подходит Тарасов. Видно, что он дожидался специально. Орехов не успевает выбраться из машины, а он уже рядом. Сидит как в собственной.

– Разве твой отпуск уже кончился? – спрашивает Орехов, не понимая, с какой стати Тарасов оказался здесь в такое время.

– Дело есть.

У Тарасова всегда дела. Но общих дел у них никогда не было – слишком разные люди.

Два дня назад в аварию попал – и сейчас без колес.

Орехов понимает, что его будут просить, и пытается побыстрее придумать повод для отказа. Связываться с Тарасовым ему не хочется, разумнее держаться подальше от сомнительных компаний. Но отказать прямо он не может, не в его привычках, и, чтобы выиграть время, спрашивает:

– Здорово пострадал?

– Прилично, ремонта на месяц и разбирательств на полгода. Но мне пока не до этого. Мы с товарищами в одном совхозе подрядились монтаж сделать. Темнить не буду – работа большая, а ездить не на чем, последний автобус уходит в четыре, считай – в середине дня, поэтому нужен человек с машиной. Присоединяйся к бригаде.

– Мне же каждый день на работу.

– Ну и ходи на здоровье, мы и без тебя управимся. Твоя забота – оттартать нас туда утром и вечером домой доставить. Езды – тридцать минут в один конец.

Орехов задумывается. Тарасов расценивает это как желание поторговаться и сразу называет сумму, услышав которую Орехову приходится сдерживать себя, чтобы скрыть удивление. Он слышал, что Тарасов работает с размахом, но считал сплетни преувеличенными.

– Ехать надо сегодня, через полчаса, – говорит Тарасов, не дожидаясь согласия.

– Но ведь я на работе, – оправдывается Орехов и тут же отмечает, что взял немного не тот тон, с Тарасовым надо жестче.

– Ты, Боря, как ребенок. Можно подумать, что за какой-то час без тебя все остановится. Кому ты здесь нужен?

Тарасова следовало бы послать подальше, но удовольствие окажется слишком дорогим.

– Ладно, если никому не нужен, попробую быть полезным для тебя. Подожди, я схожу отмечусь и молодых делом займу.

– Вот и заметано, а я пока Бельского в шахматы надеру.

Орехов поднимается в отдел переговорить с ребятами и расспросить, чем закончилась свадьба, но из приемной его окликает Мария:

– Борис Николаевич, шеф звонил и велел вам обязательно дождаться его.

– Откуда звонил?

– Из объединения, он там с утра на планерке.

Сглазил Тарасов – зря уверял, что никому не нужен. Понадобился, и все карты спутались. Но деньги терять жалко – и надо что-то придумывать.

– Как провели выходные дни? – спрашивает Орехов.

Мария поднимает выщипанные скобочки бровей и молчит.

– Ну, если вспоминаете – значит, есть что вспоминать, а если есть что вспоминать – значит, хорошо.

– Плохо.

– Скромность украшает, но нельзя быть слишком красивой, красивее уже некуда.

– А что это вы меня на «вы» начали называть?

– Только из любви и уважения. А шеф не сказал, когда он вернется?

Ничего не сказал, но велел обязательно разыскать вас и передать, чтобы дождались.

Он уговаривает себя быть спокойнее, но трудно успокоиться, когда и хочется, и колется, и мама не велит. Вернее, не мама, а папа, если иметь в виду начальника. Олег Васильевич не очень жалует Тарасова – это существенно, но важнее, что Тарасов неудобен и самому Орехову. Обычно ему удается регулировать отношения с тем или иным человеком, а здесь – осечка. Сразу как-то не получилось. Орехов чуть ли не робеет перед ним, но, если разобраться, перед кем робеть? Уважающие себя люди не принимают его всерьез. Правда, этих людей тоже можно спросить: не слишком ли они себя уважают? А Тарасова об этом не спросишь – он работает под простачка. Не то чтобы в начальники лез, он даже не ропщет на скромный оклад рядового инженера, это при его огромном опыте и завидной энергии. Но не ропщет, не клянчит копеечку на бедность. Потому что имеет больше любого начальника. Может, и Олег Васильевич робеет перед ним? Иначе как объяснить почти полную свободу Тарасова. На глазах у Орехова он сумел приучить и начальство, и коллег не задавать ему лишних вопросов: почему он опоздал на службу, почему ушел раньше других, почему не поедет в одну командировку, а поедет в другую – никаких почему. Значит, так надо. Надо, естественно, Тарасову. Но за какие заслуги – этого никто не мог понять. А сам Тарасов до объяснений не опускался. Надо, и все. Кому не нравится – может пожимать плечами, может смотреть сквозь пальцы, может презирать и думать что угодно и как угодно завидовать. Но можно и поучиться. Кое-что Орехов уже перенял, приспособил к своим методам. Нет, он, конечно, не будет работать «на грани фола», не будет обзаводиться полууголовными знакомыми, но почему бы вслед за Тарасовым не пригреть незаметных мальчиков и не заставить их вкалывать на себя? Ничего зазорного нет в том, что ты прост с молодежью. Это и естественно, и благородно. Нечего кичиться перед ней своими заслугами и опытом. Пусть Бельский хранит и холит нейтральную полосу между собой и теми, кто, по его мнению, находится несколькими ступеньками ниже, пусть заставляет называть себя по имени-отчеству. Отдаляя себя от низов, к верхам он все равно не приближается. Еще неизвестно, кто смешнее выглядит: он или Тарасов, отделяющий себя от верхов.

Он звонит в объединение, но и в приемной «генерального» не знают, надолго ли затянулась планерка. И тогда он решается.

– Слушайте, Мария, поеду-ка я шефу навстречу, у меня там дела в конструкторском, утрясу и его по пути прихвачу, а если мы случайно разминемся – передайте, что я ждал его и не потеряюсь.

Теперь его искать не будут, бесполезно искать в лабиринтах объединения. Он спускается к дизелистам, в отдел, где нет женщин, где разрешается курить и нет нужды стесняться в выражениях. Ютятся они в тупиковой комнатке на первом этаже, самой удаленной от кабинета начальника. Еще на подходе он слышит гвалт – значит, баталия еще не кончилась.

Игры Тарасова с Бельским постоянно собирают вокруг себя кучу народу. Все болеют за Бельского, даже те, кто терпеть его не может, а таких среди бичеватых дизелистов большинство. Однако всем хочется, чтобы Тарасова проучили, неважно кто, лишь бы загнали в угол и поставили мат. Слишком уж хвастливо и нахраписто он играет. Понять их нетрудно – все они слабаки перед ним, а слабенькие вечно жаждут справедливого возмездия. Но Орехову интересно другое: почему постоянные издевки за спиной нисколько не мешают Тарасову? Над ним улюлюкают, а ему хоть бы что, балаганит, отругивается налево и направо, а сам расчетливо плетет, свои силки и ловушки. Сам бы Орехов в таком окружении давно испсиховался и запаниковал, а Тарасов лишь посмеивается, для него это естественная среда, и только в ней он способен оставаться бодрым и деятельным, в отличие от любого нормального человека.

– Тарас, опять ты делаешь два хода подряд! – кричит кто-то из болельщиков.

– Почему два? Я же поставил ладью на место, а теперь хожу пешкой.

– Взялся – ходи! – не унимается болельщик.

– Он тоже перехаживал. А если не согласны, можно начать новую партию.

– Какая новая партия, когда тебе сдаваться пора! – возмущается Бельский.

– Сливай воду, Тарас!

– Нет, вы посмотрите, он еще на что-то надеется, сдавайся, Тарас.

Издевки и советы летят со всех сторон. А Тарасов спокойненько напевает:

– Это мы всегда успеем та-та-ра та-ра-та-та. Это мы всегда успеем та-та-ра та-ра-та-та…

Орехов заглядывает через головы и видит, что фигур у Бельского чуть ли не в два раза больше.

– Сдавайся, Тарас, и поехали.

– Подожди, Боря, гвардия умирает, но не сдается.

Среди болельщиков Орехов замечает Славика, расспрашивает, как догуляли свадьбу, и ненавязчиво уточняет, что Леночка действительно ушла раньше всех. Славик начинает рассказывать, как носились они на такси в поисках пива, но разочарованный гул вокруг шахматной доски обрывает его.

– Пат! – кричит Тарасов. – Это называется головокруженье от успехов.

– Если бы ты ладью с места на место не дергал, если бы не перехаживал по десять раз.

– Теперь будем вспоминать… Но без меня. Нас ждут великие дела.

– Они заезжают к Тарасову. Бригада ждет возле дома. Орехов никого из них не знает, но тратить время на знакомства у Тарасова нет желания. Он торопит:

– Ну что вылупились? Машину не видели? Залезайте и погнали. Золотое время теряем.

11

В управление он возвращается раньше начальника. Опять везет. Олег Васильевич появляется буквально следом за ними, требует срочно разыскать Орехова.

Оказывается, на них повесили еще один подшефный объект, котельную свинокомплекса. Начальник не знает, как выкручиваться – нет людей. Бельский по привычке темнит, ссылается на отчет по Надеждинскому комбинату, и ссылка достаточно весомая: самый богатый и самый капризный заказчик, отчет должен быть «на уровне». Но, с другой стороны, сколько можно с ним тянуть? Просто человеку не хочется связываться с неудобным объектом: «свинокомплекс» и звучит неинтеллигентно, и гостиницы приличной там нет, а мотаться каждый день в переполненных душных автобусах Бельский давно отвык. Всю его хитрость начальник видит насквозь, но как быть с отчетом? Остальные «шефы» в командировках. Гену или Славика посылать самостоятельно еще рано. Орехов чувствует, куда клонит Олег Васильевич. Можно запросто предложить отправить Бельского на свинокомплекс и заставить доделывать отчет в процессе работы. До такой премудрости шеф смог бы дойти и без его подсказки. Но почему-то не захотел. И тогда Орехов предлагает:

– А что, если мы сделаем так: бог с ним, с Бельским, пусть занимается писаниной и заодно присматривает за порядком в отделе – давайте пошлем ребят, не такие уж они несмышленыши. Надо натаскивать. Сначала с ними поеду я, направлю их в нужное русло, а потом буду периодически навещать их. Дадим им подконтрольную самостоятельность.

– Пожалуй, ты прав. Другого выхода у нас нет. Только ехать придется уже завтра?

– Завтра так завтра, нам не привыкать. Может, с утра не получится, талоны у меня кончились, но к обеду выедем.

– За бензин не беспокойся, вечером талоны у тебя будут.

Начальник доволен. Должно быть, в объединении он отпихивался от объекта руками и ногами, а решилось все очень быстро и без потерь. Он жмет Орехову руку и намекает:

– А не пора ли мне отыграть прошлый проигрыш?

– В принципе, можно, только в половине десятого у меня… в общем, в половине десятого я должен быть в одном месте.

– Ну и шустряк ты, как я посмотрю. Значит, есть еще порох в пороховницах?!

Орехов разводит руками, дескать, что поделаешь, жизнь есть жизнь. Начальник довольно похохатывает.

– Ну, с полшестого до полдесятого я успею отыграться. И наверно, молодая?

– Два года как институт окончила.

– Герой, так и держи. Главное – форму не терять.

Орехов считает, что дальнейший разговор может напортить. Мужчина должен быть скромным. Он уходит в отдел. Славик с Геной мусолят кроссворд.

– Ну что орлы, не надоело в мальчиках ходить? С завтрашнего дня берете на себя котельную свинокомплекса, проводите там работу от начала до конца, готовите отчет, и тогда я уже смогу хлопотать о повышении ваших окладов. – Он дает парням прочувствовать сказанное и продолжает: – Жить будете у меня на даче, она в трех километрах, рядом озеро. Короче, все сто четыре удовольствия.

– А командировочные нам дадут? – интересуется Гена.

– Конечно, это же за чертой города. И суточные, и квартирные, если сумеете раздобыть чистые квитанции в тамошней корчме.

– На это у нас Славик крупный специалист.

– Вот и хорошо. Я бы вас отвез, но буду занят с утра, так что к обеду подъезжайте к их конторе, я постараюсь там быть. Ну а вечером поедем на дачу.

Ребята довольны – он тоже. И дача, и место тарасовской шабашки – все по пути, маленький крюк в пять-шесть километров не считается. Он собирается дать последние наставления, но Мария зовет его в приемную. Орехов морщится. Неужели переигровка?! Всякое может быть. Принесли телеграмму – и собирайся в какой-нибудь Алдан или Магадан. Прощай, дача, прощай, лето, и до свидания, Тарасов. Мария показывает на телефон. Орехов сразу вспоминает про Новоселова, в утренней беготне он совершенно забыл, что должен позвонить, отчитаться. Ну конечно, это инспектор. И начинается разговор из полунамеков: «Да… нет… конечно… разумеется… постараюсь… в четверг… Как договорились». Деньги за чистку Орехову обещали в четверг. Новоселов стережет. Новоселов готовит бумажник. Неплохо устроился Новоселов. А Орехову еще ехать, выдерживать взгляды бухгалтеров, а потом делить полученное на три части.

Озадаченный и серьезный Бельский важно таскает папки из своего отдела в производственный, из производственного в приемную, из приемной в плановый и снова в производственный. Орехова он называет по имени-отчеству и так старательно расспрашивает о состоянии работ, словно пришел с другого предприятия, словно принимает не маленький отдел, а все управление, и на долгое время. Официальность не спадает с него до половины шестого, пока не садятся за преферанс, здесь уж важничать неприлично, это он наконец-то усвоил.

Первые сдачи Орехов отмалчивается, карта не идет. Зато Бельский лезет напролом, рискует и влетает в «гору», но марку держит, старается казаться спокойным. Везет пока только Олегу Васильевичу. Тут бы и посмелее можно, да не решается шеф, осторожничает, скорее всего, ему и в голову не приходит, что надо попробовать полнее использовать везение, обнаглеть на время. Нет у человека азарта, и значит, не будет крупного выигрыша. Видно, действительно настроился на отыгрыш. Возвратить проигранное и выйти в маленький плюс – вот и все помыслы. Как играет, так и работает. Сложились обстоятельства – назначили начальником управления, и он доволен. План выполняется, рекламаций нет, не хуже, чем было у предшественника. Но и не лучше. Мог бы рискнуть, но не рискует. Не потому, что боится – просто доволен тем, что есть.

Однако Орехову долго ждать нельзя. Надо ехать за Тарасовым. Названная утром сумма уже не кажется такой крупной. Теперь он связан договором и уже не может свободно распоряжаться своим временем. Жесткая трудовая дисциплина. А если захочется пригласить Елену в театр? Нет, каждый вечер в половине десятого они должны будут расставаться. Впрочем, пока им хватит и коротких прогулок, только бы она не подумала, что он спешит к жене. Она должна считать его свободным человеком. Глупо будет, если договор с Тарасовым помешает.

– Темню, – говорит Орехов, – надо ломать карту, если она не идет.

Он выигрывает. А через кон у него неловленый мизер. Олег Васильевич только качает головой.

– Ничего не скажешь, прет Борису.

– Интеллект бессилен против прухи, – повторяет Бельский свою любимую поговорку.

Орехов может согласиться насчет бессилия интеллекта, только какое отношение к интеллектуалам имеет Бельский? Не слишком ли часто подобные типы объясняют интеллигентностью свою обыкновенную неприспособленность к жизни? Орехову хотелось бы сказать об этом вслух, вернее, очень хотелось, чтобы об этом сказал Олег Васильевич, но шеф молчит, сопит себе над картами и переживает, что везение перекинулось к Орехову.

Однако уже начало десятого.

– Мне пора.

– Некрасиво уходить с выигрышем, не по-гусарски, – протестует Бельский.

– Мы же договаривались, – оправдывается Орехов и смотрит на Олега Васильевича.

– Да, был такой разговор.

Орехов видит, что начальник недоволен. Но что делать. Он и так опаздывает.

12

Утром он отвозит Тарасова и едет на дачу.

Дача – слишком громкое слово для коробки из шпал, пусть и добротных, никакого комфорта, никакого вида – ни товарного, ни эстетического. Давно пора закончить стройку и ездить сюда отдыхать, а не работать, но некогда, вечный цейтнот. Где находят время соседи – непонятно.

Орехов глядит на стопку уже посеревших досок, приготовленных для отделки, и злится. Развал уже надоел. Пора плюнуть на все побочные заботы и сосредоточиться на строительстве, хотя бы израсходовать завезенный материал, пока не сгнил или не растащили.

Плохо, что нет опыта. Самый лучший вариант доделать дачу – продать и приступить к следующей, – она будет и дешевле, и удобнее, и практичнее. Пока приходится исправлять на ходу свои же ошибки, ни об экономии, ни о качестве, ни о скорости думать нечего. А нервов сколько! Но психовать некогда и бесполезно. Нервы – не гвозди, их не выпрямишь, не прикупишь у знакомой кладовщицы, не позаимствуешь.

Орехов переодевается и до обеда без перерывов то пилит, то колотит. Только несподручно одному.

К двум часам он подъезжает на объект. Ребята уже прибыли, молодцы, не опоздали, сидят на лавочке, аккуратно одетые, приятные молодые люди, не стыдно и на люди вывести.

– Привет, орлы! Как настроение?

– Кони сытые, бьют копытами, – рапортует Славик.

– Ну и хорошо. Политика наша будет такой: я утром подумал и решил не показываться заказчику без вас, чтобы не выпячиваться. А теперь кто-то из вас… – Орехов делает вид, что задумывается, на самом же деле он давно сделал выбор. – Хотя бы ты, Вячеслав, берешь на себя руководство. Только учти, ты не Геной должен командовать, он знает не меньше тебя, ты должен руководить работами и вести все переговоры с местным начальством.

– Понятно, Генашей командовать не разрешается. А жаль.

– Острить будешь потом, а пока слушай. Держись с достоинством, но не наглей. За первые два-три дня постарайся сделать выводы, определить, что за люди, с которыми тебе придется работать, и уже в соответствии с ними строй свое поведение.

– А мне кого из себя строить?

– Кого угодно, Геночка, лишь бы делу не вредило.

– А если мы все-таки не тех будем строить и нас раскусят?

– Нежелательно, конечно, но несмертельно, – успокаивает Орехов и продолжает наставлять Славика: – На одном объекте ошибешься, на другом есть возможность исправиться. Наладка тем и хороша, что объекты меняются, а ты остаешься, и накопление опыта происходит не так болезненно, как, например, на заводе. Там, допустим, повел себя с начальником или даже с подчиненными несоответственно, позволил подмять себя, а это с каждым может случиться, так и останешься под ними надолго, выкарабкаться уже трудно, легче сменить работу. А здесь проиграешь первому, проиграешь второму, с третьим сможешь бороться на равных, а там, глядишь, и сам будешь ими помыкать.

– Это он с удовольствием.

Но Орехов, словно не замечая укола, продолжает:

– Правда, не всегда надо стараться взять верх – иногда, особенно если заметишь, что заказчик с гонором, можно для видимости смириться, позволить ему думать, будто он всему голова, даже разрешить ему выдавать твои идеи за собственные, только нужно знать, какие идеи ему подкидывать. Понятно я говорю?

– Понятно, понятно, – спешит согласиться Славик.

Гена молчит. Заело парня. Деревенские – они обидчивые. Ничего, злее будет. Орехов еще даст ему возможность отличиться.

Выдвинув Славика вперед, они идут к начальству, потом осматривают оборудование. Проверяют тщательно. Орехов не вмешивается, но для себя отмечает все, что предстоит доделать. Работы много, хватит до осени, но пока ребятам делать почти нечего, разве что изредка приходить для контроля и консультаций.

– Ну как, шеф, какие будут указания? – спрашивает Орехов у Славика, когда они остаются втроем.

– Да есть некоторые замечания.

– По-моему, тут конь не валялся, – заключает Гена.

– Работы воз, и вы – молодцы, что не спешите с выводами и не спорите при посторонних. Зарубите себе на носу, что все внутренние споры заказчик не должен знать, идите в гостиницу и там спорьте хоть до драки, но при нем ни гугу. Его интересует единственное мнение. Это как у врачей, они же никогда при больных не дебатируют по поводу диагноза, а вы тоже врачи, только для техники. Понятно?

– Понятно.

– А сейчас ты, Славик, пойдешь к энергетику и скажешь, что к концу недели мы выдадим дефектную ведомость. В принципе, я могу написать ее прямо здесь, но вам от этого толку мало. Пишите сами, а я проверю и что пропустите – подскажу. А теперь поехали на дачу.

По дороге он заезжает в магазин взять продуктов и вина. Хозяин должен быть хлебосольным хотя бы в первый день, да и поговорить есть о чем. Вино покупается только для парней. Хотя и самому не мешает расслабиться, но впереди ямщицкая работа.

– Вот и мой дворец. Гена, поди опять скажешь, что и здесь конь не валялся.

– Есть немного.

– Времени, ребятушки, времени не хватает, но когда-нибудь я ее доконаю, если она меня в гроб не вгонит. А пока главное – пожрать. И кое-что мы сумеем снять со своих грядок. Вы, например, ели в этом году свежую картошку? Нет. А сейчас мы ее отведаем, и лучок есть, и редисочки добудем. Под них и по рюмочке не грех пропустить. Жаль, что мне сегодня в город ехать, а вам как раз в жилу.

Орехов ведет Гену осматривать постройку, жалуется на отсутствие опыта, спрашивает совета. Выясняется, что Гена помогал отцу строить свой дом. Гена даже говорит: «Строил». Вроде как на равных, как мастер. Походя он указывает Орехову то на одно, то на другое упущение. Оказывается, и венцы положены не лучшим образом, и дверь сделана не там, где следует, и пол не стоит жестко связывать со срубом. Когда Орехов рассказывает, какую он собирается делать мансарду, Гена смеется. В голосе у него появляются издевательские нотки, но Орехов и не думает обижаться на мальчишку, наоборот, показывает самые неудачные узлы своей конструкции, путает названия и задает наивнейшие вопросы. Гена важно и с удовольствием поправляет и объясняет, что и как надо делать.

Потом, уже за столом, Гена уверяет, что к осени из этой коробки можно отгрохать вполне приличный терем. Орехов подливает вино. Решают приступить к работе завтра же. На котельной сможет управиться один Славик.

После ужина они идут смотреть озеро. Пользуясь, что ребята под хмельком, Орехов пытается поподробнее расспросить о Леночке. Но сами они мало знают о ней. Разве что осмелевший Гена докладывает:

– Слышь, Боря, а она в субботу тобой интересовалась, спрашивала, почему ты не захотел стать главным инженером…

– И что ты ей ответил?

– Хозяин – барин.

– Правильно, молодец, незачем женщин производственными разговорами утомлять.

– Кстати, шеф, а почему ты правда отказался?

– В двух словах не объяснишь.

– Сейчас бы сидел в отдельном кабинете и командовал, – мечтательно рассуждает Славик.

– А мы бы старались тебя надуть, – добавляет Гена.

– В том-то и дело, что я не люблю, когда меня стараются надуть. Ты, Гена, очень тонко подметил. К тому времени, когда мне предложили, я уже понимал, что чем выше должность, тем меньше свободы, хотя на первый взгляд кажется наоборот, особенно снизу. Тем более фактический заработок поднимался несущественно. Один из наших доморощенных философов утверждает, что при отсутствии любви работу и должность нужно выбирать, как жену: она должна быть достаточно богатой и неревнивой. Но только при отсутствии любви.

– А почему Бельскому не предложили, у него вон какая фактура, – не унимается Славик.

– Бодливой корове бог рог не дает, – вставляет Гена, опережая Орехова.

– Вот видишь, товарищ тебе все четко разъяснил. И вообще, что это ты усиленно приглядываешься к административным постам, уж не метишь ли в верха?

– Он уже продвинулся немного! – кричит Гена и с разбега ныряет в озеро.

А Орехов снова отмечает, что парня зацепило, и не слегка, а довольно глубоко. И еще раз повторяет про себя: «Злее будет».

Вода в озере теплая, берег в мягкой зеленой траве.

Если в одно из воскресений, когда ребята уедут в город, пригласить сюда Леночку, можно хорошо провести время. Собственно, зачем он выпытывает у мальчишек сплетни о ней? Что они могут знать? Ровным счетом ничего. Ну был, разумеется, какой-нибудь воздыхатель на первом курсе, на четвертом его сменил другой – какое значение имеет это для сорокалетнего мужчины, отца семейства? Чем меньше он знает о ней, тем лучше, тем проще будут их отношения. Ему же ничего не требуется, кроме возможности отдохнуть рядом с ней. Остальное он может найти где угодно. Настоящая чистая любовь, и нечего разным пьяницам издеваться. Цинизм нисколько не оригинален. Орехов и сам был таким в тридцать два года и думал, что уже не изменится, но сколько воды утекло за восемь лет, вроде ничего не изменилось, да вдруг огляделся, всмотрелся в тех, кто помоложе, вспомнил себя, и оказалось – нет, оказывается, другой уже стал. И если раньше в спешке гнался за количеством, то теперь не мешает подумать и о душе. Однако пятнадцать лет разницы с ума сойти можно. Страшная цифра. Но если не думать о ней, то разницы совсем не чувствуется. Просто пугает цифра, и только. Но главное – чтобы годы его не пугали Леночку.

Орехову не хочется заводить машину и ехать с Тарасовым в город. Он с удовольствием бы завалился спать здесь, на даче, а утром взял удочку и просидел зорьку на берегу. С местом для дачи ему повезло. Только кому расскажешь об этом везении, не мальчишкам же. Пока они здесь, надо постараться привести дом в порядок. Нельзя упускать случай. И опять же – доставай материалы, а значит: мышкуй, шустри, химичь, лезь из кожи. А что делать?

И все-таки интересно, есть ли в озере караси, наверно, есть, вон какая осока у противоположного берега.

13

Тарасов спит сидя. Голова его опущена, тяжелые руки темнеют на фоне застиранных рабочих брюк. Бригадники тоже спят, один даже всхрапывает. Мужики устали – видно, спешат управиться за отпуск. Орехов останавливается возле дома и дает короткий гудок. Тарасов вздрагивает и хмуро смотрит на него.

– Ну ладно, Борис, до утра.

– Буду без четверти семь.

Дисциплина у Тарасова поставлена жестко, никаких вольностей, никаких опозданий. Калымная бригада – не какая-нибудь шарага, в ней без строгости нельзя.

Когда Орехов подогнал утром машину, его уже поджидали.

– Не опоздал?

– Годится для первого раза.

Утро тихое и солнечное. Благодушно кряхтя, Тарасов садится в машину и опускает стекло.

– Хороший денек будет, скажи, Борис, самое время отдыхать.

– У тебя же отпуск, что же ты не отдыхаешь?

– Нам, алиментщикам, летний отдых противопоказан. Хорошо идет колымага. Сколько уже накрутил?

– Сорок тысяч.

– Года три как купил?

– Нет еще.

– Много ездишь, значит, по мелочам сшибаешь. Крупнее работать надо, иначе на бензине разоришься. Кстати, видишь голосуют, ты их на обратном пути прихватывай.

– Можно подумать, ты не прихватывал?

– Обязательно. Гоняться за ними не гонялся, но если трешка на дороге стоит, подобрать не поленюсь, зачем привередничать. Пусть интеллигенция мучается – взять или не взять, а мы с тобой другого замеса люди.

Тарасов дружески приобнял его. Орехов стряхивает руку.

– Не мешай вести машину. На новую у меня денег нет.

Ему не нравится, что Тарасов уравнивает его с собой и противопоставляет интеллигенции. Разумеется, он не прочь посмеяться над ней в спорах с Сережей или Бельским, потому что их интеллигентность слишком однобока. До слов Тарасова он как-то и не задумывался, причислять себя к этой группе людей или нет, но теперь другое дело, с бичами ему не по пути.

На дачу Орехов приезжает в плохом настроении.

Квартиранты еще спят. Он покрикивает на них, особенно на Славика, которому давно пора быть на работе. Торопит, даже чаю попить не дает, и увозит. А когда возвращается, не находит Гену. Помощничек появляется через полчаса с мокрыми волосами. Оказывается, ему очень понравилось озеро. Но на этого кричать нельзя. Орехов молча берет двуручную пилу и начинает пилить брус. Пила гнется, виляет, но он насупленно продолжает ее дергать.

– Брак гонишь, начальник, смотри, как рез в сторону увело, – смеется Гена.

– А ты взял бы и показал.

– Запросто, одной левой.

Сноровки у молодого действительно побольше, чем у него. Но работает парень с ленцой. Орехов его понимает: парень деревенский, себе на уме, и вкалывать на дядю не хочет.

Тогда он сам задает темп и держит до самого вечера. После ужина работают уже втроем. Настроение у Орехова поднялось. Дело сдвинулось с мертвой точки, если не расслабляться, то к осени дачу будет не узнать.

14

В четверг он должен показаться в управлении ввести начальника в курс дел на объекте, потом получить деньги за последнюю шабашку, рассчитаться с компаньонами и постараться встретиться с Леночкой, пусть на немного, лишь бы увидеть ее…

В коридоре управления он сталкивается с Демидовым.

– Привет, Вадим, быстро ты обернулся.

– Зачем надоедать людям.

– Все скромничаешь.

– Зачем, это не моя тактика. Просто не было работы и партнеров по картам.

– Главное, конечно, карты?

– Естественно. Кстати, наслышан о твоих громких победах, нет ли у тебя желания собраться вечером полным составом?

– Нет, сегодня, пожалуй, не смогу. С удовольствием бы, но вечером уже занят, обещал… Разве что позвонить и извиниться. Знаешь, если договорюсь – я подойду. И, нескромный вопрос, кто тебя информировал насчет побед? Бельский?

– Кто же еще.

– Вот трепло. Неплохо бы наказать его сегодня. Ты, пожалуй, меня уговорил, но точно не обещаю. Совсем, Вадим, закрутился. Быт заел. Туда-сюда…

– Понятно.

Орехову кажется, что Вадим понял его неправильно, вернее, не так, как хотелось бы, догадался, что вечером он не придет, а сейчас выкручивается, потому что боится сказать прямо. Но он действительно хочет увидеть Леночку, это же приятнее мужской компании в прокуренном кабинете. А если бы Леночки не было? Ну да, он не хочет играть с сильным соперником, не любит проигрывать. А кто любит? Он трезво смотрит на свои способности. Он знает, что у везения три составляющих: первая – собственные возможности, вторая – возможности противников (компаньонов, друзей, врагов, коллег…) и третья – удача как таковая. Самая ничтожная из них – третья, об этом Орехов никогда не забывает, и пока ему везет.

Он еще несколько раз встречается с Демидовым, но уже спокойнее, не суетится, к месту шутит – может, ему только показалось, что Вадим его раскусил. А если и так? Делить им все равно нечего, они давно разделили: Демидову – маленькую славу, Орехову – маленькие удобства.

Маленькие удобства требуют иногда больших нервных затрат. Особенно при выколачивании денег.

Выруливая к проходной, он вспоминает о сторожихе Розе. Он же обещал вывести ее на пляж. Он не забыл, но где взять свободный день? И вообще у него пока нет настроения разговаривать с ней. Не вызрело… может, потом. Но не искать же дыру в заборе, чтобы прошмыгнуть незамеченным – не солидно, не по-мужски. Если Роза на вахте, придется разговаривать, придется извиняться. Но ему везет. Пока все еще везет.

Труднее – с энергетиком, у него совещание, и Орехов вынужден сидеть в коридоре и ждать.

Сидеть в коридоре вообще унизительно, а если ждать долго – тем паче. А тут еще и присесть не на что. Торчать возле двери, как швейцар, не будешь, и приходится прогуливаться. Сначала на Орехова не обращают внимания, потом возле него начинают останавливаться и чисто из благих побуждений спрашивать:

– Вы к кому?

Орехов может и не объяснять, но он все-таки успокаивает, заверяет, что к нему сейчас выйдут, умалчивая на всякий случай должности и фамилии нужных ему людей. Но к нему никто не выходит, и появляются новые доброхоты и новые любопытные. Но это пока только ягодки. После совещания выясняется, что бухгалтер требует очной ставки. Энергетик весь в заботах, его где-то ждут, он приводит Орехова в тесный кабинет и оставляет перед грузным, тяжело дышащим мужчиной. Очередная неожиданность и неудобство. Он ожидал увидеть на месте бухгалтера женщину, с ними он чувствует себя свободнее, больше возможностей для маневров: не получается с одного края – можно попробовать с другого, а против мужика остается только лобовая атака. Для кого-то это и лучше, но не для Орехова. Точно так же он не любит попадать к мужчинам-стоматологам, где неприлично кокетничать трусостью и приходится терпеть.

Бухгалтер исподлобья посматривает на Орехова и улыбается. Лицо у него выбрито до сине-красного цвета и улыбка кажется зловещей. Зачем так улыбаться? Если понадобилась смета, он составит ее – на столько, на сколько требуется, здесь у него все в порядке. Только за прейскурантом придется съездить. Все время возил с собой, а сегодня выложил, потому что разговора о смете не было, потому что в подобных случаях чаще всего обходятся без смет. Можно напомнить бухгалтеру, что сметы положено составлять до начала работ, если уж он такой законник, но Орехов пока терпит.

Опять лишний бензин, лишние километры на счетчике. «Много ездишь, значит, сшибаешь по мелочам». Легко Тарасову рассуждать. Все-таки лучше, если бы на месте бухгалтера сидела женщина. Хотя и с ними бывают осечки. Три года назад нарвался он на одну. Даже имя запомнил – Марина Владимировна (в народе Марина Влади). Массивная, словно стекающая со стула, дама. Даже не бухгалтер, а всего-навсего кадровичка. Шел затянувшийся пуск на одном из северных рудников. Чтобы не сидеть зря, он договорился о временном устройстве на работу и принес к ней заявление, подписанное влиятельными людьми. Шел после предварительного звонка, с легким сердцем и обаятельной улыбкой, а она: «Как вам не стыдно получать деньги за одну и ту же работу из двух организаций?» И уже как самый последний козырь: «Хотите, я вам свои личные сто рублей отдам?» Что ему оставалось делать… Доведись до Тарасова, тот бы не моргнув сказал: «Давайте».

Но тогда у Орехова была полоса невезения, а сейчас – пруха. Тем более все чисто – аккорд сделан хорошо и вовремя, деньги честно заработаны.

Он приносит смету, составленную строго по правилам, и бухгалтеру придраться не к чему. Но смета без виз – обыкновенная бумажка. А визировать не у кого, «лучший друг» энергетик успел скрыться. В улыбке бухгалтера есть что-то садистское.

Орехов проходит мимо кассы. Близок локоток… Но бог с ними, с деньгами, никуда они не денутся. Времени жалко.

Пустая беготня выматывает намного сильнее тяжелой работы. Орехов заезжает домой поужинать, ложится на минутку отдохнуть и просыпается без четверти десять. Не то что встретиться, даже позвонить Леночке некогда – Тарасов наверняка уже клянет его последними словами.

15

Начальство надежнее всего ловить по утрам, поэтому Орехов возвращается в город, не проведав своих работников на даче, – за двумя зайцами не угнаться, сначала надо гнать того, который ближе.

Энергетик уже знает о его мытарствах. Не дожидаясь упреков, он забирает у Орехова смету и сам идет в бухгалтерию. Своему всегда проще договариваться. Энергетик быстренько все утрясает, но деньги можно будет получить только после четырех. Еще один день потерян. Так-то они достаются, левые рубли.

Времени до четырех еще много, и Орехов едет к себе на службу. Надо внушить начальству, что будущую неделю полезнее провести на объекте безвылазно. Если все получится, он запряжет Гену на пять дней – и с отделкой можно расквитаться. Еще он прикидывает, что не лишне будет заскочить вечером на дачу и попробовать уговорить ребят остаться на выходные.

Но поездка на дачу отпадает. Гена заявляется сам.

– С какой стати? – спрашивает недовольный Орехов.

– За газоанализатором приехал.

– Ну и послал бы Славика.

– Как я могу его послать, если он мой начальник?

– Он что, уже командовать начал?

– Вот еще не хватало. Просто у меня дела в городе. Но ты не беспокойся, мы вчера тройную норму выгнали, – говорит Гена, а потом уточняет: – Я стройку имею в виду.

Такие вести, пусть и с намеком выложенные, не могут не радовать.

Потом к ним подходит Бельский. Лицо у него праздничное.

– Что же ты не приехал на вчерашнюю игру?

– Некогда было. Замотался, – с неохотой отвечает Орехов, но не удерживается и спрашивает: – Ну и как Вадим, не сильно вас обидел?

– А почему обязательно он? К Олегу Васильевичу друг приезжал, и мы расписывали «классику», а там свои законы.

– И друг шефа вас ободрал.

– Глупости. Он из начинающих, дилетант из второй лиги.

– Кто же тогда выиграл?

– Я, – признается Бельский и, склонив голову в полупоклоне, смотрит на Орехова, словно хочет добавить: «Вот так-то, Боренька, учись, пока я жив».

В кабинете Олега Васильевича Орехов узнаёт, что Бельский затемнил на тройной бомбе и ему пришла девятерная игра. Случай такой же редкий, как пять угаданных номеров в спортлото. Орехову подобного не выпадало ни разу. Но каков Бельский…

Ситуация веселит Орехова, и он не может отказать себе в удовольствии растолковать ее Гене.

– Видел, как зайчился Бельский, когда рассказывал про свою победу?

– Видел, а что?

Гена любит наставления такого рода и слушает всегда с интересом, чувствуется, что парень хочет разобраться в механизме взаимоотношений. Потому Орехов и объясняет – приятно все-таки сознавать, что уроки твои кому-то нужны.

– Очень интересный случай. Человек за одну сдачу сорвал такой дикий куш, после которого, даже при сильном желании, нельзя проиграть.

– Значит, повезло.

– В том-то и дело, что всего-навсего повезло, а он сразу же возомнил себя великим игроком.

– Индюк. Но куш все-таки ему достался.

– А у тебя губа не дура, как я посмотрю. В преферансе, между прочим, человек раскрывается полностью. Достаточно посмотреть, как он играет, и можно ставить диагноз, уже видно, кто он – авантюрист, дурак, трус, эгоист и так далее, – полный спектр.

Ушки у Гены – топориком, усваивает урок. Орехов мог бы и продолжить, однако не все сразу. Ему еще хочется переговорить с Вадимом, посмотреть, как воспринял фаворит чужую удачу. Но некогда. Время подходит к четырем, и надо торопиться в кассу.

Наконец деньги получены.

Он едет к Новоселову. Заждался, наверное, волнуется. Но что стоят его ожидания по сравнению с простаиванием перед кабинетами, и какие могут быть волнения – имя его нигде не упоминается, подписей его нет ни на одном документе. Орехов останавливает машину недалеко от инспекции и звонит по автомату. Он действует строго по инструкции, разработанной Новоселовым. Дал о себе знать и ждет, посмеиваясь над игрой в конспирацию. И тупым, и трусливым, и жадным кажется ему Новоселов. Разумеется, при встрече он будет корректен. Зачем плевать в колодец? Полезнее потерпеть, особенно если это не очень обременяет.

Новоселов пересчитывает деньги. Более наглого грабежа Орехов не видел. И хоть бы на грамм неловкости, не говоря уже о благодарности, берет как должное.

– Вы как там, чисто сработали?

Орехов понимает, о чем спрашивают, но позволяет себе поиздеваться и начинает объяснять, как чистили котел, рассказывать технологию процесса. Слишком баловать Новоселова тоже нельзя. В конце концов, он никуда не денется: и делать ничего не может, и, опять же, трусоват…

– Я другое имею в виду, – перебивает его инспектор.

– Что именно?

– Документацию.

– Не волнуйтесь. Все написано от моего имени, конечно, определенный риск…

– Какой там риск. Сделали работу – и до свидания. Вы люди свободные. Смелее надо быть. Кто не рискует – тот не пьет шампанского.

– Двумя руками – за!

Орехов не удивлен. Он привык. Хотя давно пора снизить процент любителю шампанского. Перетопчется. Но это уже в следующий раз. Такие вещи делаются заранее. Иначе пойдет дурная слава. А сумма заметно уменьшилась. Посредник, разумеется, паразит, но что делать, пока он необходим, но и помощник – тоже необходим. Только, если разобраться, так ли велика роль помощника? Человека подняли с кровати, посадили в машину, завезли в приятную компанию, опохмелили, доставили с комфортом до места работы, а к ночи, опять же с комфортом, возвратили домой. У человека никаких забот, никаких унижений, никакого риска и расходов на бензин тоже нет.

Справа Орехов видит вывеску почтового отделения, но остановка под знаком запрещена – и он едет дальше. Свернув в переулок, он останавливается возле телефона. После разговора с Новоселовым хочется услышать что-нибудь нежное.

– Елену можно?

– Здравствуйте, Борис, видите, я уже узнаю вас по голосу.

– Леночка, это ты, а я думал, что мама, прости уж меня. Ты не хочешь покататься?

– Как это понять?

– Очень просто. Я подгоняю к подъезду «мерседес-бенц», и мы едем, куда тебе хочется.

– Не хочу.

– Почему? Провинилась и не пускают гулять?

– Меня тошнит в машине.

Орехов немного ошарашен такой откровенностью.

Он молчит. Он был уверен, что она согласится, прием безотказный, многократно проверенный, правда, на женщинах несколько другого разряда. Ему даже немного приятен ее отказ, и опять же, какая трогательная непосредственность. Впрочем, и это еще ни о чем не говорит, все может оказаться умной игрой. Он готов ко всему. Но долго молчать неудобно, если прогулка на машине не устраивает, надо срочно предлагать другой вариант. Можно позвать в ресторан. Бокал шампанского большого вреда не принесет, а на пути к бригаде Тарасова постов ГАИ нет. И еще ему очень интересно, как Леночка относится к ресторанам.

– Тогда, может быть, сходим, посидим где-нибудь, потанцуем, музыку послушаем?

– Это что, в ресторан?

– Можно в кафе.

– Стоит ли париться в душном зале? Давайте встретимся просто так. Через полчаса я выйду.

Орехову остается пристроить машину. Загонять в гараж – несподручно. Он ставит ее в многолюдном дворе девятиэтажного дома. Все равно до наступления темноты ему придется забирать ее. По дороге он заглядывает и на почту – он помнит, что должен отослать деньги, но возможное посещение ресторана окончательно склоняет его к мысли, что Сережин труд стоит не больше семидесяти пяти рублей, обещанных в самом начале. О добавке, выторгованной Ореховым, Сережа вроде бы не знает. Но он все же сомневается – говорил или нет. И немудрено, где там упомнить, когда мысли были заняты сторожихой. Скорее всего, не говорил. В крайнем случае можно свалить на энергетика, сказать, что тот надул их. Проверять Сережа не пойдет, он же из гусар.

На почте неожиданно много народу. Стоять в очереди некогда, и здесь уж Орехов не виноват – он же помнит свои обещания, и он обязательно отправит, не завтра, так послезавтра.

Рядом с подъездом Лены, под акациями, стоит уютненькая лавочка. Орехов садится и ждет. Немного волнуется. Загадывает, на сколько она задержится и в каком платье выйдет. По платью можно догадаться о ее планах на этот вечер. Он согласен, что предложения покататься на машине или сходить в ресторан могут показаться неиспорченной девушке из хорошей семьи слишком торопливыми и двусмысленными. Но, с другой стороны, откуда неиспорченной девушке знать, чем заканчиваются катания на автомобиле? Из рассказов подруг? В рассказы подруг никто не верит, до тех пор пока не убедится на собственном опыте.

Леночка появляется без опоздания. На ней платье, в котором можно пойти и в театр, и в ресторан, и просто погулять по улицам. Она стоит на тротуаре и ждет. Пока его не заметили, он подглядывает за Леночкой: вот она посмотрела на часы, вот поздоровалась с пожилой женщиной, и та приветливо улыбнулась в ответ (значит, в доме ее уважают), вот проходит вторая женщина, с которой Леночка не здоровается (вполне естественно – весь дом может знать девицу только с дурной славой), вот Леночка прошла к углу дома (волнуется, почему его нет), вот отвела прядь со лба (сейчас достанет зеркальце, нет, не достала, а зачем – уверена в себе – ей же всего двадцать четыре года), вот оглянулась, засмеялась и подняла руку.

Орехов живо поднимается и спешит к ней.

– Вот и состоялась долгожданная встреча!

– Так я и поверила, что вы постоянно думали о нашей встрече.

Орехов не берется доказывать. Зачем?

Они огибают дом и выходят на улицу. Идут легко и свободно, как добрые знакомые, как брат с сестренкой. Внешне Орехов раскрепощен, но на самом деле он следит за каждым жестом спутницы, вслушивается в каждое слово, и безобидные с виду вопросы имеют одну цель – узнать о девушке как можно больше.

– Куда же мы все-таки пойдем?

– Давайте к речному вокзалу. Я люблю смотреть, как уходят корабли. Правда, я неверно выразилась, у нас по реке плавают не корабли, а теплоходы, и, опять же, не плавают, а ходят. Видите, какая осведомленность.

Леночка смеется, а Орехов уже прикидывает, откуда бы она могла знать о теплоходах и о том, что они не плавают.

Они идут по набережной, нарядной и ухоженной, свежесть от широкой и быстрой реки приятно бодрит.

– Хорошо, что много островов. У меня есть друзья с лодкой, можно куда-нибудь выбраться в воскресенье.

– С удовольствием, я так люблю воду. Я вообще хотела распределиться во Владивосток.

«Почему именно во Владивосток, а не в Севастополь или Таллин?» – хочет спросить ее Орехов, но не успевает.

Сначала он слышит радостный, очень знакомый лай, потом видит рвущегося к нему Патрика, а за ним и жену. Надежда пока еще ничего не понимает и тянет поводок на себя. Но скрыться ему все равно некуда. Собака рвется к хозяину. Надо срочно что-то придумывать, чтобы не опозориться перед Леночкой. Дома он готов выдержать любой скандал, любую истерику, но не здесь. Однако Надежда уже заметила его и больше не сдерживает Патрика.

Часть вторая. Знать бы прикуп

1

– Темню!

– Экий ты настырный. Совесть надо иметь, молодой человек.

– Совесть для молодых понятие устаревшее. Они, Олег Васильевич, по другим законам живут.

– Темню! – упрямо повторяет Гена и еще раз стучит ладошкой по столу.

Бельский подмигивает Олегу Васильевичу. Тот снисходительно улыбается.

Гена все видит, знает, что прячется за улыбочками и взглядами, но не тушуется. Прошло время быть мальчиком на побегушках, и партнеры должны это понять.

После его увольнения минуло уже полгода. Теперь он здесь гость, а гость может позволить себе некоторые вольности. В пределах разумного. Имеет право. Прежде – не имел, не имел бы и теперь, если бы не уволился. Но он рискнул, и нет уже мальчика Гены, а есть Геннадий Владимирович. Дело, впрочем, не в отчестве, называть можно и по-прежнему, но отношение придется изменить. Потому что мальчик стал самостоятельным человеком, у него уже и люди есть в подчинении. Конечно, невелика фигура – начальник котельной, но и годы его – не велики. Да и не должность пока для него главное, а комната, которую он сумел получить. Пусть на окраине, пусть в коммуналке, зато всего добился сам, без помощи папочки или мамочки. Не каждый сможет похвастаться таким в двадцать шесть лет. А он может. Потому и сидит здесь на равных. И если к этому еще не привыкли, то пусть привыкают. Деваться им некуда. Он добьется, чтобы Бельский начал с ним здороваться, а Олег Васильевич перестал путать со Славиком.

– Я, Олег Васильевич, не растемняю.

– Я тоже, пусть летит.

Гена смотрит прикуп. Карты пришли не в масть.

– Такой прикуп только в морду бросать.

– Увы, некому. Был бы здесь Орехов, была бы хорошая мишень.

– Из Бориса без нас мишень сделали, – ворчит Олег Васильевич и смотрит на часы.

– Задерживается Борис.

Гена тоже поджидает Орехова. Он и оказался здесь благодаря его звонку: назначил встречу и почему-то не идет.

Так совпало, что они увольнялись одновременно.

Вместе бегали с обходными листами. Бегали вместе, но с разным настроением. С тех пор они не виделись. Новости Гена узнавал через Славика, хотя и другие бывшие сослуживцы знали о делах Бориса больше чем достаточно. Последнее время любой разговор сводился к разводу Орехова. Вадим Демидов даже предложил вывешивать на доске объявлений регулярный информационный листок, сообщающий подробности о ходе процесса. Жена Бориса, которую никто близко не знал и вообще редко кто видел, стала вдруг самой популярной личностью. Еще бы: немолодая и некрасивая женщина, прожив за Ореховым, как за каменной стеной, полтора десятка лет, неожиданно подала на развод. Если мужчины воспринимали эту историю по-разному, то женщин она сильно взволновала, и все они без исключения были на стороне Орехова. В обеденные перерывы они спешили из столовой в плановый отдел и разбирали ситуацию, как болельщики шахматную партию, даже не партию, а целый матч, потому что интрига разворачивалась в несколько этапов. Сначала Мария-секретарша подслушала, что Орехов ушел от жены в общежитие. Поделилась, конечно, с подружками, да подобным секретом не больно-то кого удивишь. И до Орехова топтали эту дорожку. Отлежатся неделю-другую после семейной ссоры и возвращаются. Но холостяцкая пауза Орехова затянулась, и начались гадания. Выгнать его из дома не могли, рассуждали подружки, такими муженьками не разбрасываются, не пьяница какой-нибудь, но, с другой стороны, Орехов не похож на мужчину, способного в сорок лет бросить все и начать с нуля, слишком избалован, да и дом – полная чаша. Неясности, неувязки и прочие «белые пятна» подогревали интерес. Постепенно дознались о существовании Леночки кто-то встретил Орехова на улице с молодой и красивой. Потом их видели в кино, и мнения о красоте разлучницы разделились. Уж не с разными ли его встречали? Такое больше подходило Орехову. И снова сомнения – да не будет он бросать семью из-за какой-то вертихвостки, сколько их на него вешалось, молодой не бросил, а теперь и подавно. Тогда почему же ушел и не возвращается? Загадка на загадке…

И тогда Орехов уволился.

Но разговоры не прекратились. Славик передавал их Гене, очень похоже передразнивая то секретаршу, то плановичку, то кладовщицу.

Потом был развод, после которого даже последние враги Орехова прониклись к нему жалостью. Кого не потрясет человеческое коварство? Каждому приходилось встречать скандальных в склочных женщин. Ничего приятного в этом нет, но понять их все-таки можно. Не от хорошей жизни портится характер: гулящие, пьяные, ленивые, грубые мужья или глупые, капризные дети плюс работа плюс очереди – да мало ли причин, в конце концов, обыкновенная зависть или глупость. Ну, сорвалась, наскандалила, написала жалобу, изменила… всякое может случиться. Но чтобы вот так, по-змеиному терпеть и притворяться много лет, рассчитывая наперед каждую мелочь в ожидании подходящего момента… Ведь что она сделала. Орехов построил дачу. Правдами или неправдами – это уже другой вопрос. Но мужик крутился, как заведенный, – все видели, все знают, одних помощников больше десятка наберется. Например, Сережа рассказывал: «Пожаловался я Борису, что на рыбалке давно не был. А тот, приезжай, мол, ко мне на дачу, там речка в семи километрах, мужики хариуса ведрами таскают. Я и уши развесил. Приезжаем. Надо червей добывать. Бориска помощь предлагает, гостеприимный, как горец. Берем по лопате – и на огород. А куда же еще идти за червями – все логично, все по науке. Пока искали этих беспозвоночных, половину картофельного поля вспахали. Борис, в благодарность, банку рябиновой настоечки выставил и сам за компанию приложился. Опять же – логично. Только рыбалка накрылась. Пьяный за руль он не сел. А я с расстройства и вторую половину участка перекопал». Сережа, конечно, присочинил, однако суть передал точно – Борис просто так на дачу не приглашал. Побывали там многие, но никто не встречал там жены Орехова, этакая сугубо мужская обитель. И вдруг она по суду переходит к женщине. На самом что ни есть законном основании. Орехову и претендовать не на что. Его вклад в постройку минимальный. Он всего-навсего рабочая сила, которую жена могла нанять на стороне, и весьма недорого. А вот материалы были приобретены без его помощи. Все это подтверждается документами. И брус, и доски, и шифер, и гвозди, и цемент для фундамента, и транспорт – оплатила она. Да и не дача это вовсе, а домик в сельской местности для мамы-пенсионерки. Мама в нем и прописана. Ей нужен свежий воздух, в городе она задыхается. Так что претендовать на домик у Орехова нет ни юридических, ни моральных прав. Подумала она и о машине. Загодя подумала. Когда покупали и не хватало двух тысяч, деньги занимали опять же у бедненькой мамочки. И теща не постеснялась взять расписку у любимого зятька. Расписка, которую Орехов считал давно потерянной, неожиданно выплыла на суде. Жена простила ему долг, сделала красивый жест, произвела эффект, но машину потребовала себе, потому что не может обойтись без личного транспорта, и это не каприз, не тяга к роскоши, а жизненная необходимость – у нее и ноги больные, и одинокая мать в пригороде. Права на вождение может предъявить в любой момент. С документами у нее всегда порядок. Потом уже выяснилось, что она заранее проконсультировалась, узнала, что без прав машину отсудить труднее, и пошла учиться: терпеливо вызубрила правила уличного движения, материальную часть, научилась водить – и все это украдкой, без лишнего шума. Забрав себе дачу и машину, жена согласилась, что на одну из комнат в их квартире Орехов имеет право, пусть врезает замок и приводит девку, если потерял остатки совести, если ему безразлично, кем вырастет его сын, насмотревшись на этот разврат.

Орехов спрятался от позора на ТЭЦ, где его никто не знал. После развода он сразу расписался с Леночкой и жил в квартире ее родителей, со старыми знакомыми старался не встречаться. И вдруг – позвонил.

– Борис задерживается, но игра продолжается, – напоминает Бельский.

– Ну что ж, если прикуп бросить не в кого, пишите мне в гору. Не повезло сейчас, повезет на следующей темной.

Гена не просто храбрится, не строит из себя лихого картежника, он говорит искренне, он уверен, что должен выиграть. Имея на руках четыре взятки, он торгуется до семи, надеясь, что в прикупе его ждут недостающие тузы.

– Так нельзя, молодой человек, – сердится Олег Васильевич, – мало того что вы проигрываете сами, но вы и другим не даете играть.

– На то она и игра, – оправдывается Гена, не понимая претензий. – Я ведь не мухлюю, я иду на риск и рискую своим.

– Рисковать надо красиво и в пределах этики.

Гена снова не понимает, что имеется в виду, при чем здесь этика, прикидывает, как бы прояснить намек, но Бельский влезает с назиданиями.

– Ты, Гена, случайно не в компании Тарасова учился играть?

– Нет, – настороженно отвечает Гена.

– Странно, у них тоже принято буром переть. А в приличном обществе принято уважать соперников. При случае посмотри на игру Вадима Демидова. Вот у кого надо учиться высшему пилотажу.

Бельский ему никогда не нравился, это он перенял от Бориса, а у того нюх безошибочный. Гена пока вообще не может обойтись без ореховских оценок и сам, конечно, приценивается, тренирует глаз, но свериться не забывает. Того же Демидова Борис не очень любил, но уважал всегда. И Гена спрашивает:

– Кстати, где сейчас Вадим?

– В командировке.

– Жаль.

– Что так, вы вроде бы в друзьях не ходили? – Бельский и удивлен, и заинтригован.

– Шабашка для него есть.

– Станет он пачкаться с твоими самоварами.

– Он почти обещал.

Демидов ему ничего не обещал, у них и разговора не было, но Гена Видит, как оживился Бельский при упоминании о шабашке, и сказочка о разговоре с Демидовым появляется сама собой, трудно удержаться, чтобы не поддразнить, не пощекотать чужие нервы, а заодно и показать свой вес.

– Не похоже на Вадима, – сопротивляется Бельский.

– Почему же, с оплатой я договорился, а за приличные деньги можно нанять любого специалиста.

– Что же ты своего учителя не привлечешь?

– Бориса имеешь в виду?

– У тебя здесь один наставник был.

– Ему теперь некогда. Видишь, даже сегодня договорились о встрече, а он задерживается.

– На производстве работенка похлопотнее, – смеется Олег Васильевич. – Там в рабочее время своими делишками заниматься не позволят. Это я вас баловал. Как, Гена, не жалеешь, что ушел?

– Нужда заставила. Сначала угол надо было получить, теперь отрабатывать приходится. Но там и свои плюсы находятся. Могу, например, шабашку для хорошего человека организовать. Или еще кое-что.

Что именно – он и сам не знает, но не в этом дело. Ему хотелось поднять себя в глазах бывшего начальства, и он своего добился. Удочка заброшена, теперь надо поводить приманку перед носом и вовремя отдернуть, чтобы потом действовать наверняка.

Когда Олег Васильевич предлагает выпить чаю, Гена идет за водой. Бельский догоняет его в коридоре и предлагает свою помощь, если Вадим вдруг откажется. Гена манежит. Не говорит ни да, ни нет. Собственно, и время-то для окончательного ответа не подошло, и шабашка еще под вопросом, она вообще может сорваться, но очень уж ему интересно наблюдать за Бельским. Давно ли ставил Демидова в пример, а теперь уже уверяет, что человек он ненадежный, способный в любой момент закапризничать. Гена ждет, когда усомнятся и в знаниях Вадима. Но Бельский не так прост.

2

Борис появляется после девяти часов. Расписывать новую «пулю» уже поздно.

– Ну и что будем делать? – спрашивает Олег Васильевич.

– Вы продолжайте свою игру, а я посижу, поболею.

– Неудобно как-то, негостеприимно.

Заботливость бывшего начальника бросается в глаза. Вскочил, придвинул кресло. И никакого внимания картам. Смотрит только на Орехова, взгляд нежный, словно младшего брата встретил из тяжелой экспедиции или из армии. Для Гены это непривычно, он и не подозревал, что отношения между Борисом и Олегом Васильевичем такие теплые, впрочем, раньше его не подпускали так близко и возможности присмотреться у него не было. Но Бельский-то мог? Рядом крутился, да проглядел, а теперь насупился ревниво и подначивает Бориса.

– Ну как, Боренька, наш гегемон? Бренчит на нервишках?

– Ничего, терпимо.

– Вытерпеть все можно, только ради чего? У нас вроде и по шабашкам крутился, и девочек не забывал, а усталости в глазах не замечалось?

– Значит, старею, – говорит Орехов, глядя в карты Гены и показывая, что надо сносить.

Но Бельский не улавливает, что он не расположен к таким разговорам, и не отстает.

– И у него хватает кокетства плакаться на старость… Это при молодой и красивой жене.

– Ладно тебе, – обрывает Олег Васильевич, – ты за игрой лучше смотри, а не на чужих жен.

Но и сам он играет рассеянно. Гена еще не знает, зачем понадобился Орехову. Догадывается, что его будут о чем-то просить, но о чем? На людях Борис разговор не заводит, выжидает, когда они останутся вдвоем. Но ждать приходится долго. Олег Васильевич и Бельский старательно расспрашивают гостя о житье-бытье, один с искренним участием, другой – с притворным. Орехов говорит односложно, половину вопросов вообще оставляет без ответов и настроения своего не скрывает. Первым это замечает Олег Васильевич.

– Не клеится игра, мужики. Давайте укоротим «пулю», пересчитаем – и по домам. И голова у меня что-то разболелась.

Интерес к игре действительно пропал, и жалоба на здоровье была лишней. Задерживаться никто не уговаривал. В проигрыше оставался один Гена, ему после авантюрных «темных» полезнее было помолчать.

До центра всем по пути. Автобуса долго нет, но задержка нервирует только Бориса. Бельский, да и Олег Васильевич не прочь потоптаться на прощание. Но Борис останавливает такси. В машине всего два свободных места.

– Гена, садись, подвезу, у меня дела в твоем районе, – говорит он и, уже усевшись, будто спохватывается: – Извините, Олег Васильевич, на днях заскочу и поговорим, и поиграем.

– Да брось ты извиняться, дела есть дела. Отложим игры до лучших времен.

Соседей по такси Орехов не стесняется и спрашивает, едва захлопнулась дверца:

– У тебя комната сколько квадратов?

– Девять.

Цифра, повторенная за последний месяц не меньше сотни раз, выскакивает, как на отлаженном кассовом аппарате.

– И у меня тоже девять. Давай меняться?

– Как меняться?

– Очень просто. Пойдем в бюро по обмену и оформим документы.

Гена не знает, что ответить. Предложение как-то не воспринимается всерьез. Он считал, что о таких солидных сделках на ходу не договариваются. К тому же он только что въехал в долгожданную комнату, выигранную в хитроумной, но честной комбинации, после которой он зауважал себя. И вдруг ни с того ни с сего…

– Конечно, в твоей квартире кухня побольше, но у меня центр и кирпичный дом. Знаешь, сколько сейчас доплачивают за кирпичный дом?

– Знаю, что доплачивают, но…

Орехов не дает договорить.

– Люди задыхаются в бетонных стенах. А если кухня на несколько хозяев, она всегда будет тесной. Ты же не собираешься всю жизнь куковать в коммуналке, а мою комнату обменять легче. За небольшую доплату всегда можно найти вариант.

Гена согласен, что комнату Орехова обменять легче, но не нравится ему такой разговор на колесах, когда за рулем сидит человек с бычьей шеей и татуировкой на веснушчатой руке, а два других пассажира старательно делают вид, что им ничего не интересно. Сговора, конечно, нет, а все равно неуютно. И он спрашивает:

– У тебя действительно дела на нашем берегу?

– Нет. Придумал, чтобы отвязаться от Бельского.

– Я так и понял. Тогда, может, сойдем в центре, что ты будешь раскатываться взад-вперед.

– С удовольствием. Я просто хотел тебя подвезти. Они выходят из машины возле моста, и Орехов сворачивает к набережной. Гена рассчитывал, что его пригласят в гости, интересно было посмотреть на Елену в роли молодой жены, но Борис, видимо, еще не освоился в чужой квартире. Трудновато, наверно, в его возрасте. Прожить столько лет хозяином и вдруг по собственной глупости оказаться в примаках. Незавидное положеньице.

– Ну, так меняемся?

– Подумать надо.

– О чем здесь думать! Тебе прямая выгода! Ты почитай объявления, чуть ли не в каждом приписка: «Черемушки не предлагать», а здесь, как по заказу, даже окна выходят во двор, а старики страшно не любят шума проезжих улиц.

– Так-то оно так, но почему же тогда сам не разменяешь?

– Неужели и это надо объяснять? Видеть я ее не могу. Боюсь, что сорвусь, а она только этого и ждет.

– Да уж, судя по тому, как она провела раздел имущества…

– Вот именно! Для полного счастья осталось только посадить меня за решетку.

– Они такие.

– Потому и прошу. Она меня ненавидит. А тебе бояться нечего, к тебе у нее претензий нет и быть не может.

– Детей с ней крестить я не собираюсь.

– Правильно. Всю беготню с документами я беру на себя. Готов обивать любые пороги, лишь бы ее не видеть. Ну что – по рукам?

– В принципе, можно. Только дай мне еще ночь на размышления. А завтра созвонимся.

– Ох, тугодум. А может, ты прав, так и надо поступать. – Орехов хлопает его по плечу. – До завтра так до завтра. А сейчас я побежал. Ленка там, наверное, с ума сходит.

3

Документы им оформили быстро. Орехов постарался – подключил многочисленных знакомых и не просто взял на себя основные хлопоты, он полностью освободил Гену от каких-либо забот, а когда дело было сделано, чтобы поставить последнюю точку, пригласил отужинать в ресторане.

Можно было переезжать. Но на работе подоспел аврал, обязательная суета перед началом отопительного сезона. И совсем некстати навалились дожди, нудные, разводящие непросыхающую грязь. Какой уж там переезд! Орехов его тоже не торопил. Когда они сидели в ресторане, Борис несколько раз повторил, что время терпит, и просил только об одном – избавить его от встреч с бывшей благоверной. Размягченный хорошим угощением и доверительным воркованием, Гена пообещал обойтись без его помощи, да и как отказать, когда все остальное Борис провернул в одиночку.

Пока крутился целыми днями на работе, задержка с заселением не тревожила, но стоило появиться свободному времени, и что-то заскребло, заныло – все-таки не в ресторане стоило отмечать новоселье, а в новой комнате, за собственным столом, сидя на собственном диване, и необязательно с Ореховым, можно и без него, с тем же Славиком, например.

И Гена едет в общежитие.

Хорошо возвращаться победителем. Вахтерша приподнимается над стулом, здоровается, в голосе уважение, не сравнишь с прежними временами, когда он заодно с другими обитателями мельтешил перед склочной старухой, а она поглядывала на них свысока, словно на людей второго сорта. И поделом, если разобраться, уважающие себя мужчины не станут задерживаться в этом случайно уцелевшем в центре города полуподвале, прозванном «кошарой», они найдут более достойное место, передохнут годик, от силы – два, и подыщут. А если кто задержался – считай, пропало: пять лет незаметно растягиваются в десять, и чем дальше, тем труднее выбраться. И вязнут, и опускаются, стараясь прикрыть гонором безволие и неприспособленность.

– Что, Гена, соскучились? – тает от внимания дежурная.

– Делишки заставляют. Славик здесь?

Спросил, и от приветливости на лице дежурной ничего не осталось, старушечий рот поджался, глаза словно замерзли.

– Сидят, разговаривают.

В гостях у Славика – один из старожилов «кошары», Сережа. Стол заставлен пустыми пивными бутылками. Теперь Гена понимает причину резкого охлаждения вахтерши. Сережа не в чести у общежитьевских властей, слишком много посторонних шляется к нему, и ведет он себя чересчур вызывающе, хотя и знает, что о всех его выкрутасах докладывается начальству.

– Сидите здесь, балаболите, а вас подслушивают.

– На здоровье, нельзя же стукачей без работы оставлять. А как твои дела, комбинатор?

Гена смотрит на Славика, вроде просил помалкивать про обмен. Сережа понимает его взгляд.

– Это не он мне сказал, об этом вся контора говорит.

– Делать им нечего.

– Здесь ты прав. Твоя ошибка в другом.

– В чем? – торопливо спрашивает удивленный Гена.

– Нельзя потомственному крестьянину пускать корни в городской асфальт.

Вот, оказывается, что его беспокоит, а Гена и впрямь засомневался, начал гадать, в чем его просчет, а тут всего лишь попытка ущипнуть, обыкновенные завидки, потому что сам не способен на такие «ошибки».

– Приходится, коли у вас цепкости нет. Надо кому-то и в городе работать.

– А что станется с вашей хваленой пейзанской целомудренностью? Ей не выжить в этом Содоме.

– Ты попроще выражайся, мы же деревенские.

Сережа неожиданно скучнеет. Гена это видит, хотя и не может понять, чем его достал. Но главное, что напор остановлен и теперь надо наступать самому.

– Ну, так что ты имел в виду под целомудренностью?

– Как тебе сказать… – Сережа зачем-то вздыхает и говорит, словно извиняясь: – Город все-таки развратен, ленив, блудлив, а крестьяне у нас честные, трудолюбивые, с чистой душой… Неужели не жалко растерять такое богатство?

– Что ты о чужом богатстве переживаешь, о своем лучше подумай, – выговаривает Гена и, чтобы надежнее припечатать, добавляет: – Или не думается в общаге, в любимой «кошаре».

– Мне общественное дороже личного.

– В том и дело, что считать чужое слишком много желающих развелось.

– Ты прав, Геночка, больше не буду.

Сережа переводит разговор на смешочки, делает вид, что ему лень спорить, может, и так, может, Гена если и не выиграл, но, во всяком случае, не проиграл, в этом он уверен.

«Но Славик-то, Славик» – и слова не проронил, сидел скалился, выжидал и только на улице, когда остались одни, спросил:

– Я что-то не понял, при чем здесь потомственный крестьянин?

Стоило бы и Славику выговорить, но Гена благодушен, как настоящий победитель.

– Да ну его! Послали нас как-то свеклу полоть, и понесся он сослепу или с похмелья теребить все подряд. Я его пристыдил. А ему, видать, не понравилось.

– Из-за такой ерунды?

– А чему ты удивляешья? Все эти любители высмеять других не очень-то любят, когда их самих трогают. Привыкли смотреть с прищуром, Они думают, что их все боятся, а с ними просто связываться не хотят, потому что тронешь такое добро – и сразу вонища пойдет, что сам не возрадуешься.

А Славик вроде бы и слушает, вроде бы и соглашается, но без интереса, без желания понять. В конце концов, он тоже застрял в общежитии и неизвестно когда еще выберется, когда найдет свой угол. Пока перемен не ожидается, разве что перейдет из одной «кошары» в другую, сменяет шило на мыло или в лучшем случае женится и будет «воевать с тещей за мужскую независимость», как любит говорить Сережа. Они одного поля ягоды, потому Славик и помалкивает, слабачок. Но он еще не совсем потерянный, у него еще есть время выкарабкаться.

4

Дом Орехова рядом с остановкой. Точнее, уже бывший дом Орехова, а теперь его, Гены. Они идут через зеленый двор, и глаз уже по-хозяйски отмечает отсутствие гаражей и хоккейной коробки – все это нравится Гене, значит, будет тихо. Нравится, что рядом центральная улица с множеством автобусов и троллейбусов и в то же время дом отгорожен от изнурительного шума тесной магистрали длинной девятиэтажкой… Нравится, что по пути притулилась маленькая булочная, а с другой стороны дома (он это и раньше знал) есть большой продуктовый магазин и почта. Он даже на время забывает, что не собирался задерживаться в комнатушке. Отыскивает свое окно, рядом растет береза, но затеняет она только кухню, на которой Гена не собирается рассиживаться. Важнее, что дерево именно береза, а не тополь – сколько пуху летело бы в форточку каждый июнь.

Возле подъезда они останавливаются. Надо собраться с духом, все-таки миссия не совсем привычная и немного щекотливая, было бы проще, если бы шли в незнакомый дом к чужим людям. Гена еще раз осматривает двор.

– А что мы, собственно, минжуемся? – бодрится Славик. – Все по закону. Придем и скажем: здравствуйте, соседушка, посидим рядком, заживем ладком.

Гена утвердительно кивает, все верно, какая может быть неловкость – законный размен, он за Орехова не ответчик и в разводе их не виноват. Она еще благодарна должна быть, что избавляется от неприятных встреч.

Дверь им открывает белобрысый мальчишка, сын Бориса. Славик с преувеличенной радостью кричит:

– Здравствуй, Юрочка!

Ответного чувства на лице мальчишки не появляется, смотрит с недоумением, как на совершенно незнакомых. Славик пытается погладить его по голове, но он уклоняется от протянутой руки.

– Кто там? – слышится из комнаты.

Ответить мальчишка не успевает. В коридоре появляется мать. Одета она очень по-домашнему: заношенный халат не прикрывает обшириую грудь, голова сверкает от металлических бигуди. Гена видит ее впервые и сразу же вспоминает жадные взгляды бывшего шефа на их ровесниц. Если к Борису он обращался запросто, то жену его назвать без отчества язык не поворачивался. Гена подталкивает Славика вперед, лучше, если начнет переговоры незаинтересованный человек, к тому же и более-менее знакомый.

– Понимаете, Надежда Александровна, мы с Борисом обменялись комнатами, то есть не мы, а конкретно он, Гена, – поправил себя Славик в ответ на удивленный взгляд. – Так что прошу любить и жаловать.

– Когда это случилось? – сразу же спрашивает жена.

– Две недели назад.

– Ах, вот оно что. Вы, ребятки, меня извините, я в таком неприглядном виде. Вы подождите на кухне, я приведу себя в порядок и все вам объясню. Чайку с клубничным вареньем выпьем…

Они идут на кухню. Там, громко прихлебывая из чашки, уже чаевничает Юрка. Славик снова пытается с ним заговорить, но мальчишка упорно не желает восстанавливать былое знакомство. Гена по инерции ощупывает квартиру глазами, а мысли его уже заняты странным поведением Ореховой – что она собирается объяснять, какие могут быть объяснения, когда дело уже сделано…

Надежда Александровна возвращается на кухню преображенная. С ее лица исчезло тяжелое выражение. Теперь это была совсем другая женщина: радушная, веселая и не такая уж великовозрастная. Дождавшись матери, Юрка поднялся и, прихватив чашку с недопитым чаем, ушел в комнату.

– Значит, говорите, две недели назад.

– Если точнее семнадцать дней.

– Ах, Борис, Борис! Совсем, бедняга, закрутился.

– Вы когда видели его в последний раз?

– Когда размен оформляли…

– Ну как же так?! Сорок лет мужику, а в голове ветер. Неужели трудно было предупредить?

– О чем предупредить? – вмешивается Славик. Гена раздраженно зыркает на него: не лезь, мол.

– Мы же с ним помирились, ребятки.

Гена не сразу понимает смысл сказанного и переспрашивает:

– Как вы помирились?

– Ну что вы не знаете, как мирятся мужчина и женщина? – И она улыбается им лукаво, по-молодому.

– Поздравляю! – вырывается у Славика.

Жена Орехова беззвучно смеется. Чтобы скрыть растерянность и не накричать глупостей, Гена пытается поддержать ее, но смех получается какой-то болезненный, словно у припадочного.

– Вы, конечно, извините, ребятки, я все понимаю, но жизнь есть жизнь.

– Разумеется, – снова влезает Славик, – столько лет прожили – и вдруг разводиться из-за какой-то ерунды.

Гена злится на него, понимает, что Славик не виноват, вся путаница целиком на совести этого баламута Бориса – понимает, и все равно злится.

– А кошечка ваша хороша. Ловких молодых специалисток выпускают современные институты. Вы случайно не вместе учились?

– Нет, что вы! Мы с Геной другой факультет кончали и на два года раньше.

– Ну ладно, я тоже думаю – вроде серьезные люди, а моего, видите, на свежатинку потянуло. Седина в голову – бес в ребро. Хорошо еще – вовремя раскусил. А нам терпи. Такая уж бабья доля. Но кошке этой я прощать не собираюсь! Так и передайте, если встретите.

– Мы, пожалуй, пойдем, – говорит Гена и поднимается из-за стола.

– А как же чай? С вареньем? Вы же помогали Борису на даче. Надо вкусить плодов своего труда.

– В другой раз вместе с Борисом, – удачно вставляет Славик.

– Дело ваше, неволить не смею.

По лестнице они сбегают, словно за ними гонятся, и через двор, ходом, не задерживаясь и молча, потому что одного душит смех, а другого – злость, и только на проспекте сбавляют шаг, и то вынужденно, чтобы не сталкиваться с прохожими.

– Ну Борис, ну шутник! – распаляется Гена.

– Человек в семью вернулся, а ты злишься.

– Тебя бы на мое место.

– Не надо терять чувства юмора, особенно в смешных ситуациях.

– Дурак ты, Славик.

– Может быть.

– Я ему сейчас позвоню и все выскажу. Он у меня услышит…

Мелочи в кармане нет. Гена матерится. Наверное, громче, нежели хотел. Проходящий мимо старичок оглядывается на них, смотрит укоризненно, с обидой, однако пристыдить не отваживается и уходит, шаркая каблуками по асфальту.

– На. – Славик протягивает три гривенника. – Звони на ТЭЦ, он обычно допоздна задерживается.

Телефон в кабинете не отвечает, Орехов наверняка мотается по цеху. Гена звонит в приемную и узнает номер машинного зала. Звонит на щит. Там занято. Почти не выжидая, он заново набирает номер. Потом еще раз и еще, и еще. Металлический диск автомата крутится туго, режет палец, но Гена крутит и крутит, отмахиваясь от предложений Славика подменить его. И все-таки дозванивается, но ему отвечают, что Орехова в машинном зале нет.

– Наверняка уже смотался. Надо звонить домой.

– Не стоит. Скорее всего, дежурному лень оторваться от стула и поискать, не знаешь их, что ли. Брякни в слесарку.

Обзванивать все телефоны станции Гена не намерен, тем более что осталась единственная монета. Славик еще что-то советует, но он и без подсказчиков знает, что ему делать, благо квартирный телефон помнит хорошо.

– Здравствуй, Елена, ты случайно не знаешь, как найти Бориса? – Услышать ответ он не успевает. Славик нажимает на рычаг и прерывает связь.

– Ты что?! – кричит Гена.

– А ты! Зачем ее сюда впутывать?

– Здравствуйте, защитничек, а что мне прикажете делать, должен я где-то жить, или в общагу возвращаться?

– Успокойся. Прежде всего надо найти Бориса. Честное слово, неприлично как-то, сначала с одной покинутой бабой посудачили, теперь с другой… Все равно от них правды не добьешься.

– Не надо было столько заводить.

– Это уж у кого как получится. Давай сделаем так: ловим такси и катим к нему на службу – через час все прояснится. Заварил кашу – заставим отвечать.

– Через весь город киселя хлебать? Спасибочки. Если не терпится поговорить с этим баламутом – катись один.

– Могу и один.

– Только передай ему, что пока не проведет обратный обмен, пусть мне на глаза не показывается.

Славик не уходит, ждет – видимо, надеется, что страсти утихнут и они вдвоем отправятся на поиски Бориса. Пусть ждет. У Гены нет желания видеть Орехова, да и Славик уже надоел. Он садится в автобус и едет к себе. В свою комнатку.

А собственно, чем плоха его комната? Когда вселялся – страшно было смотреть, а после ремонта потеплела, ожила. Для себя делал. И побелочка ровная, и обои веселенькие наклеил – и словно площадь прибавилась. К подоконнику стол откидной прикрутил – красиво, удобно и места не занимает. Со временем можно и кровать такую же смастерить. Ведь не косорукий какой-нибудь, не чета некоторым штатским. И нечего слишком расстраиваться. Из центра, конечно, проще перебраться в отдельную квартиру, но что поделаешь, если с дерьмом связался. Урок на будущее.

Славик возвращается неожиданно быстро, чуть ли не следом. Гена и чаю не успевает попить, а он уже барабанит в дверь.

– Ну и лопухи мы с тобой!

– Особенно я. Нашел с кем дела заводить.

– Не в ту сторону гнешь, юноша.

– Да не юли ты, выкладывай, где он прячется, или уговорил не выдавать?

– А мы ушки развесили, глазки такие доверчивые, у-тю-тю-тю…

– Ты что, пьяный?

– Я когда Борису рассказал, у него челюсть отпала. Никуда он не собирался возвращаться, он и не видел любезную Надежду Александровну после развода.

– Не понял.

– А если не понял, то незачем паниковать. Ленке названивать начал.

– А он не врет?

– Ему-то какой смысл?

– Ну и лиса, если так, ловко провела. Всем лисам лиса.

– Она самая, Патрикеевна. Даже Борис не ожидал от нее такого финта. Ох, нелегко тебе будет въехать.

– А ты чему радуешься?

– Мне-то с чего радоваться? Констатирую.

– Ничего, мы тоже не лыком шиты, ключи у меня есть, завтра в рабочее время завожу вещи и устрою ей такой рай, она у меня первая размениваться побежит, если по-доброму не захотела.

5

На следующий день поездка срывается.

На работе поджидают начальство из треста. Гена отлучками не злоупотреблял и отпроситься имеет полное право, предлог найти нетрудно, однако ему самому хочется присмотреться к высоким гостям. Он почти уверен, что кроме привычных проверок у начальства должно появиться дельце конкретно к нему. По радио передавали о неожиданных трудностях уборочной страды, о сорванных сроках, а у него на котельной работает слесарь, умеющий водить комбайн. Трест уже отправил людей в колхоз, но появился слушок о новом наборе, значит, заберут его слесаря. Заберут, не спросив согласия, и присутствие Гены ничего не изменит. Но слесарь-то все-таки его. И потому выгоднее предложить самому, не дожидаясь приказа. Проявить сознательность и заодно поближе познакомиться с влиятельными людьми. Небесполезно. Мало ли что он не планирует задерживаться в системе этого треста, как узнаешь, куда повернет завтрашняя дорога и что там, за поворотом, может, именно это знакомство и пригодится. А уж он постарается, чтобы его запомнили не болтуном, а деловым человеком. Он не намерен стелиться перед ними и заглядывать в рот, они сами начнут его расспрашивать, хотя бы из вежливости, а у него найдется что ответить.

А комната? Может, и к лучшему, что нет времени?

Жена Орехова наверняка их ждет, и разговор после вчерашнего фокуса может получиться излишне горячий. А надо спокойнее.

Он звонит Славику и договаривается перенести поездку.

И попадает в цель. Все выходит, как по писаному: вовремя появляется рядом, чтобы не примелькаться, но сразу же оказывается на глазах, в нужный момент подключается к разговору и уж совсем негаданно заполучает дополнительную запорную арматуру, пока, правда, на словах, но слова достаточно весомые, сам главный механик пообещал. Как в сказке. Случайно приходит в голову сказать, что этот бывший комбайнер сидит у его на ремонте арматуры, подпустил, чтобы дать почувствовать, на какую жертву идет ради общего дела. А механик тут же успокаивает:

– Будет все, что попросишь. Исходя из наших возможностей, разумеется.

– Что я, грабитель? – смущается Гена. Смущается от чистого сердца – слишком неожидан поворот и щедр подарок. Он может перебиться без этой арматуры, другим она нужнее, но запас карман не тянет, и главное, что трестовские тузы увидели в нем хозяина. Чем больше берешь, тем больше уважают.

6

Вещи они привозят на такси. Не слишком тяжелые, всего-то чемодан и рюкзак с рабочей одеждой, но такси все-таки представителънее, тормознуть с шиком у подъезда, чтобы все видели. Славик подсказал, и Гена согласился, хотя и подозревал, что помощничку просто лень толкаться по автобусам.

Гена достает ключ, но для начала решает проверить, нет ли Ореховой дома, и нажимает на звонок. Им отвечает лай, громкий и не очень приветливый.

– А собачку-то мы, Генаша, не учли.

– Может, она тебя вспомнит, ты же играл с ней?

– Кто ее знает, хотя бы сахару кусок прихватить для начала дипломатического разговора. Давай попробуем приоткрыть немного дверь.

– Это ведь щенок еще, – бормочет Гена, стараясь успокоить и Славика, и себя.

Он понимает, что утешение неубедительно и даже глуповато, но ничего не может с собой сделать, расписаться в собственном бессилии перед хитрющей бабой у него нет сил.

– Я оставлю узенькую щелочку, и посмотрим, как поведет себя псина, – оправдывается он.

Но ключ не подходит. Гена приседает, рассматривает скважину, пробует еще раз вставить ключ… бесполезно, замок заменен. Надежда Александровна и здесь переиграла его. Он поднимается с корточек, поддает носком ботинка рюкзак и понуро смотрит на Славика, молчит, опасаясь, что его бросят одного возле запертой двери.

– Мне кажется, разумнее всего оставить вещи у соседей. Пусть народ привыкает. И отношение к потенциальному противнику не мешает узнать.

Гена молча соглашается, он все еще заторможен после урока с дверью. И выбирать ему, собственно, не из чего – не тащиться же с вещами через весь город восвояси.

На площадке третьего этажа на их звонки не ответили.

– Пойдем наверх.

– Почему именно вверх? – спрашивает Гена, задетый уверенностью Славика, но вспышка самолюбия быстро гаснет, и он уже оправдывается: – Вниз все-таки проще.

– Мало ли что проще. Нам нужна объективная информация, а поводы поворчать на того, кто живет над тобой, всегда найдутся. Верхний сосед и топает у тебя над головой, и половики трясет с балкона, когда у тебя белье развешено, и затопить может. Когда нижний обижается на верхнего – это вполне естественно. Согласен?

– Согласен.

– Значит, если мы пойдем на второй этаж, нам нарисуют внешний портрет: скажут, какая она хозяйка, часто ли бывают у нее гости, и т. д. А на четвертом нам выдадут психологическую характеристику. Если, к примеру, твоя будущая соседка по коммунальной кухне раздражительна – значит, замучила их скандальными визитами или стуком железным предметом по батарее.

– А почему не шваброй в потолок?

– Потолок самой белить придется, а если нервы подкачают – и штукатурить. Ты совсем не разбираешься в психологии городского человека.

И этот туда же. Давно ли из грязи вылез. Если его Канск считать городом, то что же тогда деревня? Нахватался мудреных словечек от Сережи с Вадимом, пообтерся возле пройдохи Орехова – вот и вся городская психология. Стоит выдрючивается, а спать пойдет в «кошару» на казенных простынях под надзором вахтерши. Как он при девочках себя называет – экзистенциалистом, что ли, язык сломать можно. Пусть называет, пусть успокаивает себя, если не надоело ходить в мальчиках при разных проходимцах, говорить чужие слова и перетаскивать чужие вещи на чужих новосельях.

А Славик, не подозревая о его раздражении, довольнехонько улыбается.

– Пойдем, что ли?

– На кой дьявол мне твоя информация, когда и без нее все ясно, – ворчит Гена, поднимаясь по лестнице.

– Информация – залог успеха, это девиз большинства процветающих японских фирм.

В квартире, выбранной Славиком для сбора данных, никого не оказывается. Гена стоит на верхних ступеньках лестницы и, облокотясь на перила, ждет с безучастным видом. А Славик завелся, хлопочет, словно за кровное. И добивается своего. Из третьей квартиры выходит пожилая женщина. Обзывая Гену закомплексованным скромником, он объясняет ситуацию, просит приютить вещи и, получив разрешение, исходит на улыбки и благодарные слова.

– Что же ты информацию по японскому методу не стал собирать?

– Не все сразу, скажи спасибо, что от вещей избавились. – И, помолчав, добавляет: – Может, и навсегда. А что, вдруг они из одной шайки?

– Кончай шутить.

– Я серьезно, в чемоданчике-то небось все богатство?

– Ладно тебе, – отмахивается Гена, – давай думать, как дальше быть.

Следующую попытку они решили провести вечером, но не сразу после работы, а часам к девяти, чтобы с гарантией застать дома, но и за вещами зайти было не поздно.

Когда они подошли к дому, в окнах квартиры горел свет.

– Теперь мы ее тепленькую, в гнездышке, возьмем.

– Не говори гоп, пока не перепрыгнул, – опасаясь спугнуть удачу, осаживает Гена, хотя освещенные окна успокаивают и его. Он вообще собран и, в отличие от утреннего визита, готов ко всему.

На звонок им снова отвечает собачий лай. Они ждут, рассчитывая, что следом за собакой к двери подойдет хозяйка. Лай не унимается. Гена вторично нажимает на звонок. Собака заливается еще громче.

– Дави сильнее, пока ей не надоест эта серенада.

– Кто там? – наконец-то раздается за дверью, но голос не женский, а мальчишеский.

– Это я, дядя Гена, ваш новый сосед, открой, пожалуйста.

– Мамы нет дома и открывать она никому не велела.

– Как «не велела»! Я же ваш сосед.

– Не велела, и все, – упрямится Юрка, а после паузы добавляет: – И откуда я знаю, кто вы, мне сквозь дверь не видно.

– А ты открой, – подсказывает Славик.

– Много хотите.

Продолжать уговоры бессмысленно. Если он даже и откроет, с ним ничего не решишь – нужна мать. Они поднимаются на четвертый этаж и просят подержать вещи еще день.

– Да ради бога, место не пролежат, – отмахивается женщина от извинений. – Только странно как-то, я ее полчаса назад видела, она собаку выгуливала.

– Может, у соседей?

– Она ни с кем особенно не дружит. Но в такое время надолго не уходят. Может, подождете у меня?

Гена отказывается. Не хочется надоедать, к тому же он почти уверен, что Орехова прячется дома.

Спускаясь вниз, он звонит еще раз. И снова отзывается Юрка.

– Давно мать ушла? – спрашивает Гена.

– Недавно. – Однако отвечает мальчишка не сразу, а после раздумья. Или подсказки.

На другой вечер Гена едет один. И все повторяется: сначала залаяла собака, а после настойчивого звонка мальчишеский голос сообщил, что матери дома нет. Гена уже не упрашивает впустить его, не интересуется, где мать и когда она вернется, он идет в столовую, потом смотрит кино, а после кино снова звонит и обещает повторить визит часика через три. Торчать возле дома до полуночи он не собирается, но пусть мадам понервничает. А сам он поднимается на четвертый этаж, чтобы еще раз извиниться за вещи, которые загостились в чужой квартире, и на всякий случай поискать подход к хорошему человеком. Война с Надеждой Александровной затягивалась и не лишне было позаботиться о союзниках.

Старушка встретила его сочувственной улыбкой и сразу же поинтересовалась:

– Как наши успехи, все утряслось?

– Нет, все по-старому. Давайте хоть познакомимся. – Меня зовут Гена. Я одно время работал вместе с Борисом Николаевичем. Он для нас вроде учителя был.

– А меня Елизавета Петровна. Боренька прекрасный человек, всегда поздоровается, если по лестнице вместе поднимаемся, обязательно сумку заберет и отдаст только возле двери.

– Он и нам всегда помогал.

– Есть в нем что-то от прежних мужчин, этакое рыцарское, теперь уже, простите, вымирающее. Оттого и женщины любят. А вот супруга, да что я вам буду говорить, сами видите.

– Через закрытую дверь не очень рассмотришь.

– Не знаю, что вам и посоветовать.

– Ничего, разберемся, бог даст. Вечером не могу застать – попробую с утра зайти.

Про утро он говорит случайно, как бы для красного словца, но быстро прикидывает, что утро – действительно то время, когда Орехова обязательно должна быть дома. Странно только, почему раньше не додумался. И Славик не подсказал.

– Утро вечера мудренее, – радостно говорит он и прощается с Елизаветой Петровной.

– По дороге домой, а потом и в постели, мучаясь от непривычной бессоницы, Гена многократно прокручивает план утреннего визита, просматривая его со всех сторон, чтобы избежать случайностей. Если Орехова вечерами отсиживалась дома и не пускала его в квартиру, это же самое она может повторить и утром. Значит, звонить не стоит. Надо заставать ее врасплох, стоящую с ключом возле двери. Тогда ей некуда будет отступать.

Утром он просыпает, немного, минут на двадцать, но это почему-то вводит его в лихорадочное возбуждение, и, не позавтракав, он бежит ловить такси. Но спешка оказывается напрасной. В окнах Ореховой нет света. Гена сразу вспоминает вечерний разговор с Елизаветой Петровной. Неужели она предала его? Такая интеллигентная бабулька – и такие непорядочные поступки. Неужели Славик прав и он действительно не разбирается в психологии городских людей? «Кому же тогда верить?!» – хочется крикнуть ему на весь двор. Но в это время в кухонном окне закрытой для него квартиры зажигается свет. «Все нормально, главное – не паниковать», – запоздало успокаивает себя Гена.

Для засады он выбирает площадку перед третьим этажом. Нужная дверь с нее не просматривается, но все хорошо слышно. Ожидание растягивается на долгие пятнадцать минут. И все-таки небесконечные. Дверь хлопает. Гена бесшумно поднимается по лестнице, встает за спиной Ореховой и ждет, когда она запрет квартиру и повернется к нему лицом.

Он надеялся, что она испугается, увидев его, замечется, закричит, а потом станет оправдываться. Но Надежда Александровна разве что немного удивилась:

– У тебя дело ко мне?

– Небольшое, – пытаясь иронизировать, отвечает Гена.

– Юра передавал, что ты заходил к нам. А у меня приятельница ремонт развела, вот и пропадаю у нее. Я ей помогаю, она – мне, когда приспичит. Взаимная выручка. В нашем возрасте одиноким женщинам иначе нельзя. Так в чем дело?

– Вещи кое-какие привез.

– А где они? Не вижу.

– На четвертом этаже, у Елизаветы Петровны.

– Порядочная женщина. Иди забирай, только побыстрее, а то на работу опаздываю.

И Гена послушно бежит на четвертый этаж, нервничает, слушая через дверь просьбы Елизаветы Петровны немного подождать, и вместе с тем чутко вслушивается – не застучат ли по лестнице каблуки убегающей Ореховой.

Но все обходится. Надежда Александровна, придерживая пса, проводит Гену в комнату. Лицо у нее спокойное, голос – ровный, словно ничего не случилось, обычная деловая встреча.

– Здесь кое-какие мои тряпки, ты не обращай внимания, вечером я все уберу. Давай договоримся так: сегодняшний день у меня расписан под завязку, а завтра после работы приезжай с остальными вещами и, наверное, с шампанским – надо же отметить новоселье. Устраивает?

– Угу, – на более полный ответ у Гены не хватает духу, голова у него идет кругом, он окончательно сбит с толку.

На остановку они идут вместе, как добрые соседи, и Надежда Александровна доверительно жалуется на мужа.

– Этот бабник снова меня обманул. И перед вами выставил бог знает кем. Сколько раз зарекалась не верить ни одному его слову. Ты думаешь, почему я не велю сыну дверь открывать? Боюсь. Тебе, конечно, трудно понять материнское чувство.

Гена вымученно улыбается. Ему вообще трудно понять ее, и не такое у него состояние, чтобы ломать голову над женскими переживаниями – сам напереживался, наглотался страху, как водички утопающий… Но выплыл же, перехитрил.

7

Трудная победа требует праздника. Гена звонит Славику. Секретарша Мария долго ищет его по кабинетам, но не находит. Однако услужливость ее не совсем бескорыстна, ей хочется выведать, как продвигается обмен. Откровенничать с Марией – занятие безнадежное, и Гена вешает трубку. А похвастаться все-таки не терпится, и тогда он вспоминает, что давно не виделся с Галей – лучшего слушателя трудно представить: она знает и Бориса и Елену, ей не придется растолковывать, какими хитрыми тропами он оказался в комнате Орехова, и вместе с тем можно быть спокойным, что история не дойдет до тех, кому ее знать не следует, хотя бы потому, что дороги их не пересекаются.

Галя не сразу узнает его по голосу.

– Звонишь редко, я уж думала, что и дружба врозь, комнату получил и зазнался.

– Я уже в новую переезжаю, в центр.

– Шустро ты.

– Уметь надо. Так приедешь?

– В новую, что ли?

– Пока в старую. Посидим, поокаем, чайку похлебаем.

Она обещает приехать к восьми, но заявляется на час раньше и застает его за уборкой. Появление дамы не очень-то смущает Гену, но Галя не приучена сидеть сложа руки, когда мужик ползает с тряпкой. Но мыть пол в выходном платье неудобно и платья жалко. Она просит тренировочный костюм, чтобы переодеться. Переодевание заканчивается тем, что они оказываются в кровати, а пол остается недомытым.

Галя поднимается первой, но, едва она успевает расчесать волосы, раздается стук в дверь. Она торопливо забирается в платье, ищет, куда бы спрятать чулки, только все равно: неубранная постель, недопитая бутылка вина на столе, ведро с перекинутой через край половой тряпкой – все это не для посторонних глаз.

А стук не прекращается.

– Кто там? – спрашивает Гена.

Гость не отзывается. Шуточки в стиле Славика. Гена открывает дверь и от неожиданности отступает назад. На пороге стоит сын Орехова. В руках у мальчишки чемодан и рюкзак, которые Гена оставил утром в своей новой комнате.

– Ты чей, мальчик? – сюсюкающим голоском спрашивает Галя.

Юрка поднимает на нее глаза, но не отвечает, ставит перед Геной вещи и четко, словно хорошо выученный урок, докладывает:

– Мама уехала в командировку и просила отвезти чемодан с рюкзаком, чтобы вы не беспокоились.

– Чтобы я не беспокоился?

– Мама просила отвезти, – повторяет Юрка и, не дожидаясь новых вопросов, уходит.

– Кто это? – спрашивает Галя, но уже не растерянно, а с некоторой издевочкой.

Гена молчит. Какое-то время он соображает, что ему делать, потом натягивает рубашку и, на ходу заправляя ее в брюки, бежит за мальчишкой. Но не догоняет.

– Он на машине уехал, я в окно видела, – объясняет Галя и не удерживается от вопроса: – Сколько лет твоей любовнице, если у нее такой взрослый сын?

– Дура ты!

– Еще какая.

– Это сын Бориса.

– А за рулем, значит, была его жена? Ты точно видела?

– Лицо не рассмотрела, но за рулем сидела женщина.

– В командировку, значит, уехала.

– Ай да Борис! Вот это я понимаю, настоящий мужик.

– Ловко придумала.

– Я сначала Ленку осуждала, а теперь понимаю.

– Настоящий мужчина и должен быть таким. Полюбил – и плевать ему на дачи и машины, портфельчик в руку – и айда. Не каждый на такое способен. А ты бы, Генаша, смог так?

– Только проку мало от ее ловкости, я ей такое устрою…

– Ты о чем? Я тебя спрашиваю, смог бы ты, как Борис?

– Дерьмо ваш Борис!

– А на меня чего кричишь? Я тебе кто?

– Подсунул мне обменчик. Он свои делишки будет прокручивать, а я должен расплачиваться. На кривой захотели объехать, со мной это не пройдет. Сейчас позвоню ему и все выскажу.

– Ты объясни толком, что случилось?

– Я же говорил тебе, что на центр обменялся. Сегодня утром вещи отвез, а вечером – сама видела. На черта мне такая свистопляска?

– А мальчишку зачем впутывать? Мать называется.

– Сейчас пойду и позвоню Борису. Ты подожди здесь, я недолго.

– Поздно уже, а утром отсюда трудно выбираться.

– Тогда пойдем, провожу, на остановке как раз телефон есть.

Они приходят на остановку, но у телефона оторвана трубка, разговор с Борисом оттягивается. Галя, расстроенная приездом мальчика, ругает потерявшую совесть мамашу. Гена почти не слушает ее, насупленно молчит и не пытается скрыть дурного настроения. И добивается своего, Галя замолкает и садится в первый подъехавший автобус.

Ближайший телефон возле кинотеатра. Гена бежит туда, спешит, опасаясь, что накопленные упреки быстро перегорят. А когда наконец дозванивается, натыкается на радостный голос Бориса:

– Слушай, здорово, что ты меня разыскал. Есть приятная новость.

– Ну докладывай, чем ты еще можешь порадовать, – крепится Гена.

– Я нашел обмен – двухкомнатная в Железнодорожном районе и однокомнатая в Северном…

Орехов длинно и цветисто расписывает выгоды найденного варианта, не забывая при этом выставить себя заботливым и надежным товарищем. Гена не выдерживает, перебивает его и вываливает, без разбора, все накопившееся за последние дни, не виляя, не церемонясь, с какой-то пьяной жестокостью и безоглядностью.

– Мальчишку-то зачем впутываете?! – кричит он напоследок, припомнив возмущенные слова Гали.

Борис отвечает не сразу. Гена слышит, как он просит кого-то из домашних подождать, потом в трубке раздаются неопределенные звуки, похожие на приглушенное перханье.

– Слушай, Гена, – начинает Борис и снова умолкает, чтобы прокашляться, – ты не совсем прав. По-твоему, выходит, что я тебе все это подстроил и чуть ли не дирижирую действиями Надежды.

– Какая мне разница, кто. Это уж вы сами разбирайтесь.

– Нельзя так. Поверь, что для меня это такая же неожиданность, завтра я позвоню ей на работу и узнаю: действительно она в командировке или темнит. Второе, кстати, вероятнее.

– Узнай заодно, когда она в отпуск собирается.

– В отпуске она уже была. До конца учебного года она вообще не должна отлучаться надолго. Но это ничего не меняет, если повела такую политику – значит, добром не кончится. Я уж и не знаю, как нам быть. Может, назад отыграем?

– В милицию пойду, другого выхода нет. Сначала принудительно вселюсь, потом принудительно разменяюсь.

– Слушай, ты прав, милиция ее успокоит, а мне и в голову такое не пришло. Молодец.

Голос Орехова наливается бодростью. Но у Гены нет ни малейшего желания слушать эти расшаркивания, он уверен, что все просчитано заранее на сто рядов, просто Борису потребовалась дурная шея, на которую можно перевесить неудобный хомут, и Борис нашел ее, а ему. Гене, ничего теперь не остается делать как признать, что его одурачили, запомнить урок и постараться выкрутиться из проигрышного положения без лишних потерь.

8

Милиционер, «выделенный для вселения», всю дорогу подшучивает над ними, и языкастый Славик оказывается очень кстати. Потеряв надежду на мирный исход, готовый к любым выходкам Ореховой, Гена заранее позаботился о свидетеле (если возникнет необходимость) и прихватил сумку с инструментами: молоток, стамеску. отвертки и даже электродрель – все учел. Лежали в сумке и замки, один для комнаты. давно подаренный Борисом, и второй для входной двери, купленный два дня назад. Гена показал милиционеру свой арсенал и попросил, чтобы тот при Ореховой дал разрешение на замену замков.

– Значит, не смогли с женщиной совладать без помощи органов, – смеется милиционер.

– С органами у нас вроде в порядке, но ваши все-таки надежнее, – внаглую льстит Славик.

И угадывает. Милиционер самодовольно ухмыляется.

– Молодая?

– Около сорока.

– Вполне приличный возраст, самый жадный, а вы растерялись.

– Да понимаете, – Славик показывает на Гену, – вот он собирается невесту в квартиру привести, ему нельзя, а я человек свободный, но мелковат для нее, боюсь опозориться.

Милиционер хохочет. Славик чувствует, что взял верную ноту и разыгрывает из себя рубаху-парня.

Милиционер сам звонит в квартиру. Сразу же отзывается пес.

– Какой породы собака?

– Понятия не имею, но значительно крупнее болонки, – предупреждает Славик.

– Кстати, у жильца имеется полное право потребовать ее выселения.

– А вашей власти не достаточно для этого, чтобы лишний раз не беспокоить жалобами? – Славик, не маскируясь, щекочет самолюбие. И достигает цели.

– Вполне достаточно. Но я должен переговорить с хозяйкой домашнего животного, а ее пока не слышно. – Он звонит еще раз. – Придется взламывать дверь.

– А как же собака? У вас пистолет с боевыми патронами или холостыми?

– Холостыми стреляют только в цирке, а я не клоун.

– Извините, – торопливо соглашается Славик.

Гене кажется, что дружок его сильно переигрывает, он прижимает палец к губам, но Славик не замечает предупреждающих жестов.

– А ну-ка, давай молоток с долотом, – громким начальственным голосом приказывает милиционер.

Гена протягивает раскрытую сумку. Милиционер берет стамеску, но, подумав, отдает ее Славику, а молотком простукивает дверь возле замка. И тут же слышится голос Ореховой.

– Кто там?

– Откройте – милиция!

– Подождите минуточку, я оденусь. Из постели подняли…

Довольно ухмыляясь, милиционер отзывает парней в глубь площадки и тихонько разъясняет:

– Я нарочно постучал. Она подслушивала под дверью.

– Предупредительный выстрел сделали, – подсказывает Славик.

– Правильно понимаешь. Сыграл на нервах. А если бы нервы выдержали – пришлось бы нам прекращать операцию, в жилом доме мы имеем право стрелять только в исключительных случаях.

– Тонко рассчитано.

– А вы думали, что даром деньги получаю?

Надежда Александровна выходит к ним в халате, но вид у нее совсем не заспанный.

– Чем обязана такой высокой чести?

– Требуется вселить… – Милиционер достает бумажку и читает: – Бочкарева Геннадия Владимировича.

– Он давно уже вселился. Гена, ты почему такой, зачем ты в милицию побежал? Я же тебе передала, что уезжала в командировку.

– Значит, со вселением никаких осложнений больше не будет?

– Нет, конечно, да их и не было.

– Тогда второй пункт. Завтра приду проверю, чтобы собачки в квартире не находилось, поскольку имеется заявление Бочкарева.

– Я что, на улицу должна ее выгнать?

– Если завтра собаку не уберете – будете платить штраф.

– И сколько?

– Да сколько бы ни было, мы ведь не только оштрафуем, но и собачку с собой уведем. Так что советую не затягивать – дешевле обойдется.

– Между прочим, – припоминает Гена, – когда мы приходили в самый первый раз, собаки в квартире не было.

– Ну и что, она у мамы на даче гостила.

– А вы жалуетесь – девать некуда, нехорошо, гражданочка.

– Других претензий нет?

– Претензий нет, а вопросик небольшой имеется. У вас есть запасной ключ от входной двери?

– У меня один, а он пусть сам себе заказывает.

– Тогда, товарищ Бочкарев, ставьте свой замок, у вас, надеюсь, не единственный ключ?

– Четыре.

– Два отдайте гражданке Ореховой – и разрешите с вами попрощаться. – Он подносит руку к козырьку и уже с порога напоминает: – Насчет собачки я завтра загляну и проверю.

Милиционер уходит. Собака тявкает ему вдогонку и укладывается на циновку рядом с дверью в комнату Гены. Проход остается и перешагивать через нее нет нужды, но собачья морда лежит возле самого порога, и при желании она легко дотянется до ноги входящего. Собака украдкой рассматривает новоселов, а хозяйка, подчеркнуто не замечая их, молча проходит мимо и закрывает за собой дверь.

В отличие от его ухоженной и обжитой комнатки новая – и неудобна, и запущена. Без ремонта не обойтись, прикидывает Гена, и делать его придется до переселения, потому что Орехова вряд ли разрешит заставлять вещами общий коридор. А пока в комнате ни прилечь, ни присесть. Единственное, что осталось в ней после Бориса – недоделанный шкаф, напоминающий складской стеллаж.

Отрядив Славика на входную дверь, сам Гена занимается комнатным замком, берет на себя более сложную работу. Когда он включает дрель, перепуганный пес с визгом шарахается из коридора, летит под защиту хозяйки, словно капризный ребенок жаловаться. И тут же выскакивает Надежда Александровна:

– За что ты ударил щенка?

– Не трогал я его, он дрели испугался.

– Что он, дрели раньше не слышал! От страха он так не заскулит.

– Я же сказал… – начинает было Гена, но не договаривает, отворачивается и продолжает работу. Если женщина не желает понимать, то объяснять ей бесполезно, а если она хочет поскандалить, то единственное, чем ее можно успокоить – молчанием. Этим премудростям учил его Борис давным-давно, когда еще сам жил в этой квартире с Надеждой Александровной.

Система срабатывает. Ореховой быстро надоедает смотреть на его спину, и она уходит, успокаивая пса: «Пойдем, Патрик, дядя злой, пойдем, миленький, к себе». Но победа дается не даром. Напускное спокойствие стоит нервов, и сразу после ухода Ореховой у Гены «летит» сверло. Запасного в сумке не находится, и комнатный замок остается неврезанным.

9

С ремонтом он решает не затягивать, раз уж дело стронулось с мертвой точки, значит, давление снижать нельзя, любая остановка может привести к тому, что все придется начинать сначала.

Необходимое для ремонта подобралось без особых хлопот: инструменты и кое-какие материалы он выпросил у себя на работе, что-то оставалось в старой комнате, что-то пришлось купить. Не хватало только обойного клея. Гена обегал и магазины, и знакомых, наслушался всевозможных советов и без особой надежды завернул на работу к Славику.

Он не успевает раздеться, а его уже останавливают, окружают с расспросами. В управлении свеженькая новость и одним из ее героев, на удивление Гены, оказывается – он.

На Бориса пришел донос. Прислала его, разумеется, Надежда Александровна. Написала в самых сочных красках о его развратном образе жизни. Поведала, что он, бросив больную жену и ребенка, ушел к молодой особе сомнительного поведения, но на этом не успокоился и продолжает обманывать уже новую сожительницу, ожидающую от него ребенка. Отсудив у оставленной семьи комнату, совершенно для него не нужную, потому что соблазнившая его особа жилплощадью обеспечена, он тайком обменял эту комнату с дружком своим Бочкаревым. Бочкарев переселился в ее квартиру, а свою, освободившуюся, совместно с Ореховым превратил в дом свиданий, и мало того, что сами пользуются этим подпольным борделем, но и сдают его на ночь жителям общежитий и неверным супругам. Для доказательства она описала, как подросток-сын, приехав повидаться с отцом, застал в комнате нетрезвого Бочкарева и полуобнаженную девицу.

Сочинение пришло в профком ТЭЦ, а там нашлась активистка, решившая справиться о новом работнике на его прежней службе, где его лучше знали. Исполненная жаждой справедливости, она позвонила в отдел кадров управления и, расспрашивая об Орехове, зачитала письмо. Ей, конечно, сказали, что в письме несусветная глупость, навет, истерика покинутой женщины, заверили, что Борис Николаевич не только хороший специалист, но и глубоко порядочный человек.

Активистку успокоили, а сами пришли в возбуждение. Сначала шушукались женщины. Но веселенькой историйке, подобно огню, для поддержания жизни необходимо пространство и свежий ветерок, иначе все выгорит и потухнет. Мария-секретарша поделилась новостью с Бельским. Бельский рассказал у себя в отделе. И цепная реакция началась. Никто, конечно, не верил, что комната сдается клиентам. Но и в активности Орехова никто не сомневался. Тот же Славик, пока о письме и речи не было, не скрывал, что частенько берет у Гены ключи.

Если бы Гену предупредили, что его ожидает такой заинтересованный прием, он бы проехал мимо. Но никто не предупредил, и он вынужден отбиваться от желающих повеселиться возле чужих неприятностей.

– Болтовня, – раздражается он. – Неужели не ясно, что Борису сейчас не до приключений.

– Это из нас в его возрасте будет песок сыпаться, а он отхватил себе трепетную лань, и сам вместе с нею помолодел. Да еще и фору даст нынешним мальчикам.

Гена не понимает, с какой стати Бельский намекает на возраст Бориса, если они почти ровесники, и кого он имеет в виду под «мальчиками». Уж не его ли? Может, Славик натрепался, что он, Гена, когда-то приглядывался к Елене? А может, и сам Борис приревновал? Но ни Славик, ни пуще того Орехов не станут откровенничать с Бельским.

– Кстати, вы знаете, что одного нашего сокола в Горном Зерентуе чуть не пристрелил ревнивый муж? – спрашивает Бельский, ни к кому не обращаясь. – Но ведь фокус в том, что мужик ошибся…

И опять не понятно, к чему эти безымянные соколы. Намеки Бельского туманны и загадочны, зато сам он со своей завистью – весь как на ладони.

Но именно у Бельского находится нужный Гене обойный клей. Гена у него не просит. Бельский сам узнает у кого-то и предлагает. Довольно-таки неожиданное внимание.

Но по дороге причина выясняется.

– Ну и как ваша сделка с Демидовым, состоялась? – спрашивает Бельский.

– Какая сделка? – не понимает Гена.

– А помнишь, когда играли в карты, рассказывал, что у тебя имеется приличный «левый» заказ?

В суете переселения Гена совсем забыл о намеченной реконструкции. Конечно, если бы ее начали, забыть бы не удалось. Но до дела так и не дошло, завязли в разговорах. Пока мечтали да раскачивались, подкатила осень, а когда навалился отопительный сезон, уже не до новаций, абы перезимовать. И реконструкцию внесли в план следующего полугодия, и то с оглядкой, вписали тоненьким карандашом, чтобы при случае незаметно стереть, если снова сил не хватит.

– Пока отложили до весны.

– А с Демидовым ты говорил?

– Зачем? Сроки определим, тогда и поговорим.

– Ты имей меня в виду на всякий случай. Вадим, вероятнее всего, откажется, а мне деньги нужны, в долгах увяз.

– Я и не собираюсь его уговаривать. Какая мне разница, с кем работать.

Но здесь Гена лукавит. Работать с Демидовым не сладко, так ведь работать, а не чаевничать. Зато будет полная гарантия: и в расчетах не напутает, и документацию грамотно оформит, и дело проведет самым коротким и дешевым путем, и, кроме того, помогая Демидову, сам чему-то научишься, если рот не будешь разевать.

А Бельский ждет.

Связываться с ним у Гены нет никакого желания. Но и отказывать не время – не Демидов обещал поделиться клеем. Невелика услуга, но все-таки…

10

Чтобы не таскаться с клеем из одного конца города в другой, Гена решает завести пакет сразу в новую комнату, а заодно и проверить: не приготовила ли Орехова очередной подарок. Она и замок могла заменить или еще что придумать, ума на пакости ей не занимать. Чем ближе подходил он к дому, тем навязчивее становилась тревога. Но ключ легко вошел в замок, и дверь легко открылась, даже привычного тявканья не раздалось, разве что по-прежнему шибало псиной.

Но предчувствие не обмануло. Сюрприз ждал его в комнате. Конструкция, напоминающая складской стеллаж, в его отсутствие превратилась в самодельную «стенку». На каждой ячейке появились дверцы из полированной плиты, навешенные на дефицитные рояльные петли, подогнанные пусть и не очень тщательно, но без бросающихся в глаза перекосов.

Гена смотрит на обнову и ничего не может понять. Голова отказывается искать объяснения этому невероятному превращению. Из любопытства он открывает крайнюю дверцу. Внутри сработано намного топорнее – из неструганых перегородок торчат пробитые насквозь гвозди, фанерные полки покороблены. Сами собой приходят соображения, что и как можно переделать. Но переделывать можно только собственную вещь. А чья эта? И как она здесь появилась?

За ответом надо идти к Ореховой.

– А что, нравится? – спрашивает Надежда Александровна.

– Грубоватая работа.

– Ты, наверно, привык к импортным гарнитурам?

– И все-таки откуда это взялось? – повторяет Гена вопрос.

– Мастера сделали. Сосватала я их давно, еще до всей этой канители, а вчера они пришли. Я женщина деловая. Уговор для меня – дороже денег. Аванс они еще раньше получили.

– А дальше что?

– Плати шестьсот рублей и пользуйся!

– Сколько-сколько?

– Шестьсот, глухой, что ли?

– Может, шестьдесят?

– Ты что, издеваешься?

– А ты?

– Да здесь материала на четыре сотни и на столько же работы.

– И это ты называешь работой? – Гена открывает дверцу и указывает на полку: – Занозы упаришься вытаскивать после такой работы. Если хочешь посмотреть, что называется хорошей работой, съезди в мою комнату и посмотри, что я Борису оставил.

– Нечего мне делать в вашем бардаке. Еще заразу какую подхвачу.

– Как хочешь. Только я торговаться не намерен. Менялся я с Борисом, с ним и определим – кто кому должен.

– Этот развратник отсудил у меня комнату, а мебель принадлежит мне и сыну.

– Ну и забирай ее себе. Дарю на бедность.

– Как я ее заберу? Она же капитально встроена.

– Сама говорила, что ты деловая женщина.

– В общем, так. Базарить я с тобой не собираюсь. Я знала, что этим кончится. Не хочешь добровольно – заплатишь по суду.

– Ну это мы еще посмотрим.

– Как миленький заплатишь.

Она круто разворачивается и уходит. Гена намеренно громко смеется ей вслед. Он уже знает, что надо делать.

Вычислив время, когда Орехова на работе, а Юрка в школе, он отпрашивается у своего начальства, приезжает, осторожненько, чтобы не поцарапать полировку, разбирает шкаф и складывает его по частям аккуратными стопочками в коридоре, даже шурупы собирает в полиэтиленовый пакет, но оставляет его у себя, чтобы вручить в присутствии представителя власти.

Работает он без перекуров и за три часа успевает вынести шкаф и закончить врезку замка. Возле подъезда он встречает Елизавету Петровну с четвертого этажа.

– Ну как, обживаетесь? – спрашивает бабушка.

– Все отлично! – отвечает Гена.

Настроение у него приподнятое, и незаметно для себя он начинает петь.

Вечером к нему заявляется Борис.

Когда в дверь постучали, Гена подумал, что идет открывать разъяренной Надежде Александровне, и заранее придал лицу невозмутимое выражение, собираясь сказать нечто вроде – какими судьбами, в такой поздний час, уж не случилось ли чего. Хотелось еще сильнее разозлить ее.

Но пришлось утешать.

Усталый, потерянный, совершенно непохожий на себя, Борис плюхается на стул и с каким-то собачьим подвывом кричит:

– Не пойму, чего она добивается! Убей меня – не пойму. У тебя случайно выпить нет?

Гена видит, что Борис уже успел принять. Раньше за ним такого не замечалось. Если и выпивал, то исключительно ради деловых знакомств или с девицами, и то осторожно, а в одиночку, с тоски, да чтобы еще выпрашивать – никогда.

– Было до вчерашнего дня, да Славик завалился. Разве после него уцелеет.

– Знаешь, какую телегу она сочинила про меня?

– Знаю, был вчера в управе.

– И туда дошло. Но бог с ней, с управой, за последний год мои косточки там и перемыли, и выполоскали. Меня другое бесит – какого дьявола мои теперешние коллеги носятся с этой писаниной?

– Неужели поверили?

– Нет, конечно, последним идиотом надо быть, чтобы поверить в такую галиматью. Но не нравится мне это.

– Кому такое понравится.

– Эта стерва не остановится. Она и Ленке на службу может написать.

– Кто ее знает?.. От нее все можно ожидать. Она и мне подарочек приподнесла. Потребовала шестьсот рублей за мебель.

– Какую еще мебель?

Гена рассказывает историю появления в его комнате полированной «стенки».

– С мастерами, значит, договорилась. – Борис заходится плачущим смехом. – Ну молодец, эти полки я сгородил три года назад. И полировки я натаскал. Помнишь, в управе ремонт делали? Смотрю, Тарасов прикручивает к багажнику что-то плоское, завернутое в бумагу. А я что – хуже его? Собирался закрыть, да руки не дошли.

– Значит, полировка ворованная?

– Ты имеешь в виду, есть ли на нее документы? Есть, Генаша, Надежда такие штучки наперед видит. Но городьбу начинал я, уже и дверцы напилил, они на балконе лежали, шарниров достать не мог.

– Я сразу понял, чья работа. Фасад еще туда-сюда, а внутри как в дачной времянке. В деревне сортиры лучше отделывают. Привыкли заботиться о внешнем лоске. Да что теперь говорить, я разобрал по досточке и сложил у нее под дверью эти шестьсот рублей.

– Слушай, ты молодчина! Лучше с ней не связываться.

– Поздно предупреждаешь – уже связался. Теперь надо думать, как развязаться.

Гена специально задевает Бориса, но тот упорно не замечает уколов и переводит разговор на свои беды.

– Коварная баба. Откуда что взялось. Последняя телега, например. Зачем? Все, что хотела, получила. Все ей оставил. Вроде бы и успокоиться пора. Какая ей польза от моих неприятностей? Выживет меня с работы, уйду в какую-нибудь шарагу, и станет она получать тридцать рублей по исполнительному листу.

– В будущее смотрит. Алименты все равно скоро кончатся, четыре года она перебьется, а дальше ты один будешь страдать.

– Вот именно, кровная месть…

И вид Бориса, и голос его – откровенная мольба о сострадании. Но у Гены ни сострадания, ни жалости. Не верит он ему. Пусть рассказывает другим про свои несчастья и перед другими разыгрывает из себя жертву, перед теми, кто не видит, что жертва эта прежде всего рассчитывается за собственные удовольствия. Но с какой стати за эти удовольствия должен платить он, Гена?

Борис продолжает свои излияния. А Гена прислушивается к шагам в коридоре. Ему почему-то кажется, что с минуты на минуту должна ворваться Надежда Александровна, не может она не приехать, не в ее это характере. Влетит она, разъяренная, и увидит муженька, то-то выйдет разговорчик, будет чего и посмотреть, и послушать, и прояснить кое-что можно будет.

Но Орехова не приезжает.

11

Если не приехала – значит, должна позвонить, узнать рабочий телефон для нее не проблема. Гена ждет. Звонят из треста, звонит Славик, звонит жена сменного электрика – Орехова затаилась. Он начинает нервничать. Не нравится ему неожиданное затишье, и сразу после работы он едет на разведку.

Разобранный шкаф покоится в коридоре, разложенный на все те же аккуратные стопочки. Орехова даже и не прикасалась к нему. Дверь в его комнату целехонька, и в комнате ничего не изменилось. Гена немного обескуражен, не может он поверить, что соседка оставила его выпад без ответа. Он слышит, как Орехова проходит на кухню и отправляется на переговоры.

– Видите, как все складно получилось, а вы боялись, – говорит Гена, стараясь выдержать невинно-шутливый тон.

– Куда я дену этот хлам, чулок об него уже порвала.

– В комнате можно поставить или на дачу увезти. Дача у вас приличная, места в ней много.

– Без советов обойдусь.

– Дело хозяйское.

Орехова поворачивается к нему спиной и сосредоточенно строгает на терке морковь. Она словно забыла про шестьсот рублей, которые требовала за шкаф. Или сдалась, или выжидает подходящий момент, чтобы ужалить побольнее. Гена не очень верит в покорное смирение, но напоминать о деньгах воздерживается, не хочет лишний раз дразнить – может, и вправду обойдется. Орехова трет морковь, подчеркнуто не обращая внимания на Гену, но стоит ему направиться к выходу, и она заговаривает:

– Что же ты – шкаф разобрал, а про пол забыл? Я тебе его не дарила.

Гена останавливается, не совсем понимая, о чем идет речь, ждет, когда Орехова объяснит, но она замолкает, и ему приходится спрашивать:

– Что я еще должен?

– Деревоплита с пола мне и самой пригодится, – говорит Орехова, по-прежнему не оборачиваясь.

– А может, и двери снять, и рамы выставить?

– Двери и рамы казенные, а плиту для пола я сама покупала, документы у меня в сохранности. Так что пока ремонт не начал, советую снять ее, потом неудобно будет.

– Нет уж, снимай сама, если на то пошло, – говорит Гена, надеясь, что все кончится простой угрозой.

– Юрка, иди быстрей сюда!

Мальчишка не заставляет себя ждать, вбегает на кухню и встает между матерью и Геной. В глазах его откровенная ненависть и решительность.

– Найди топор, – объясняет Орехова, – и отдери плиту с пола, Потом отвезем ее на дачу.

Гена не вмешивается, прислонясь к косяку, смотрит, как уродуют его комнату. Топор мальчишке явно не по руке. Пытаясь убрать плинтус, он сначала царапает пол, потом пробует подцепить его со стороны стены и скалывает штукатурку. Мать топчется рядом, кричит на него, но делу ее крик не помогает. Юрка нервничает, торопится и обламывает угол плиты. Орехова вырывает у него топор, пробует сама, но и у нее ничего не получается. Бросив топор, она убегает к себе и возвращается с клещами. Пробует начать с вытаскивания гвоздей и снова натыкается на осложнение – шляпки вбиты так глубоко, что с клещами к ним не подобраться, она старается подковырнуть их топором, топор срывается и оставляет на полу глубокий след. Вторая попытка заканчивается новой царапиной. Нервы у нее не выдерживают, и она всаживает топор в пол…

– Пойдем, сынок, пусть он подавится этой плитой.

– Менять придется, – на всякий случай предупреждает Гена.

Орехова словно не слышит его и, отшвырнув с дороги обломок плинтуса, уходит. Изрубленным полом она вроде как отомстила за шестьсот рублей, не полученных за шкаф. Но Гена совсем не уверен, что для нее этого достаточно.

Выйдя на улицу, он звонит Борису, ему все-таки лучше знать повадки бывшей супруги.

– Правильно сделал, что рассказал, – говорит Орехов и предупреждает: – Она, вероятнее всего, подала в суд. Я завтра позвоню туда и узнаю.

– А если подала – мне что делать?

– Подавай встречное заявление. Испорченный пол, штукатурка – имеешь полное право. Только свидетелей найди.

Борис угадал. Заявление Ореховой лежало в суде. В свидетельницы Гена решает позвать соседку с четвертого этажа. Елизавета Петровна встречает его с привычным вниманием, но, услышав про суд, морщится.

– Извините, Гена, но я не могу. Попросите кого-нибудь другого.

– Я никого не знаю здесь. А от вас ничего страшного не потребуется, только подтвердить. Сейчас спустимся, и я вам покажу, что она там насвинячила.

– Нет, увольте, не люблю я эти склоки.

– Так не я же склоки развожу. Не я начал.

– Я знаю, характер у Надежды Александровны тяжелый, но можно, наверное, обойтись без суда. Молодой человек – и вдруг судится с женщиной – некрасиво как-то.

– А что мне остается делать?

– Не знаю. Борис Николаевич более достойно вышел из этого положения.

Напоминание о достоинствах Бориса отбивает желание продолжать разговор. Просвещать интеллигентную бабулю насчет видимости этих достоинств уже поздно – и в склочники можно попасть, да и времени на бесполезные разговоры у Гены нет.

От Елизаветы Петровны он отправляется в жэк. Этот путь ему нечаянно подсказал Бельский, когда, с обычной своей барственностью, удивился, что Гена собирается сам делать ремонт, зачем, мол, возиться в грязи, когда можно использовать специальную службу, которая и материалы найдет, и качество обеспечит. Ни в добротные материалы, ни в качество работ ремонтников Гена не поверил. Его заинтересовало другое: если заключить с ними официальный договор, то бумага лучше любых свидетелей подтвердит, какие затраты потребовались на приведение комнаты в порядок. И не беда, если казенные мастера сделают что-нибудь не по его вкусу. Он уже раздумал жить в этой комнате. Никаких обоев, никаких встроенных шкафов ему не понадобится. Придаст комнате товарный вид и сразу же, не заселяясь, начнет искать обмен.

Бельский напутал. Ремонтной бригады в жэке не было. Гену отсылают в соседнее ремонтно-строительное управление, но предупреждают, что и надежнее, и выгоднее нанять шабашников. Гена благодарит за совет. Ему даже немного стыдно, что его принимают за человека не способного справиться с таким пустяком без посторонней помощи! Он не глупее этих конторских наседок и знает, что собственные руки надежнее любых шабашников, но не объяснять же кому попало, что ему нужен документ.

Бригаду он все-таки находит. И бумаги оформляет как положено. Вид у работничков весьма подозрительный, но он почти радуется этому – пусть попугают Надежду Александровну. Он и на завышение объема работ смотрит сквозь пальцы, надеясь, что платить придется не из своего кармана.

Копию полученного документа он прилагает к заявлению и несет в суд. И уже там, полагая, что таиться нет смысла, спрашивает о порядке принудительного размена, но ничего утешительного для себя не узнает. Совсем молодая девица-адвокат, насмешливо щурясь, бойко перечислила ему длинный перечень условий. Оказывается, Орехова вправе отказаться от квартиры в другом районе, и этаж она может забраковать, и площадь должна соответствовать. Но больше всего удивляет Гену, что до постановления о принудительном размене между соседями должно быть не менее трех судебных разбирательств.

– Этак у нас и до драки дойдет, – вырывается у него.

– Рассмотрим и драку, – невозмутимо отвечает девица, – драки разные бывают, после некоторых могут обеспечить и казенным домом на определенный срок.

Гена видит, что не нравится ей. Девица, скорее всего, вековуха и обижена на всех мужиков. С такой внешностью не адвокатом надо работать, а оперативником на барахолке, быстро бы всех спекулянтов разогнала.

12

Но первое разбирательство проходит очень быстро.

Не потому ли, что ведет его мужчина?

Когда Орехова начинает заверять, что стенка стоимостью в четыреста пятьдесят рублей превращена в гору исковерканных досок, а Гена утверждать, что выстроенный шкаф, за который Орехова требовала не четыреста пятьдесят рублей, а шестьсот, аккуратно разобран и сложен в коридоре, судья предлагает прервать заседание, сесть в машину и осмотреть все на месте. Орехову решение судьи не пугает, держится она уверенно, и тогда начинает волноваться Гена – уж не прогулялась ли она своим топориком по разобранному шкафу? Он пробует успокоить себя: в конце концов, всегда можно определить, что надрубы свежие, и не дураки же сидят в суде, должны понять, что ему нет смысла махать топором перед подачей жалобы. Собственная логика представляется ему железной, но страх пропадает только в квартире возле нетронутых стопок полировки.

Судья и заседатель осматривают детали шкафа. Конечно, отверстия от шурупов полировку не украшают, но они неизбежны при любой сборке. Обращается внимание и на сучковатые неструганые стояки. Гена не вмешивается, молча наблюдает за осмотром, слушает каждую реплику, ловит интонации фраз и выраженья лиц. А когда понимает, что судьи на его стороне, достает из портфеля пакет с шурупами и кладет перед Ореховой.

– Вот, все до единого, в полной сохранности.

– Подавись ты ими! – кричит она и поддает пакет ногой.

Шурупы разлетаются по коридору.

– Не надо, мама, – шепчет Юрка, прижимаясь к ней.

– Да что это такое! – кричит Орехова со слезами в голосе. – Что за произвол! Вламываются в квартиру кому не лень, пугают ребенка, после чего у него начинается ночное недержание мочи. Я до Верховного суда дойду, если потребуется.

Юрка жмется к матери. Он совсем не смущен, что посторонние люди слышат о его позорной для любого мальчишки слабости. Взгляд его налит недетской злобой. И Гена вспоминает, как три дня назад они столкнулись в коридоре и Юрка прошипел ему в лицо: «Я еще отомщу тебе за Патрика. Живым ты из нашей квартиры не выйдешь».

– Пойдем, сынок, пусть они договариваются без нас.

Орехова захлопывает за собой дверь, и оставшиеся в коридоре отчетливо слышат, как смачно, на два оборота поворачивается ключ в замке.

Если бы не эта выходка, суд, может быть, попытался их примирить или признать ущерб равноценным, но решение оказалось полностью в пользу Гены, и он был уверен, что пятьдесят рублей, которые Орехова должна была выплатить, назначались не за испорченный пол, а за распущенные нервы Надежды Александровны.

Однако участвовать в повторении такого спектакля не только за пятьдесят, но и за пятьсот рублей у Гены нет желания.

13

Славика такие приключения веселят.

– Теперь она будет тянуть волынку до свадьбы сына, чтобы делить квартиру на три семьи.

– Помолчал бы ты, – ворчит Гена, жалея, что приехал и рассказал.

– Женит его на девочке из деревни и пропишет всю ее родню, а потом приступит к разделу…

Славику лишь бы позубоскалить. А Гена злится, Шутки шутками, но все идет к тому, что Надежда Александровна и впрямь затянет обмен до морковкинового заговенья. И помешать ей Гена не сможет. Единственное, что ему остается – повторить трюк Бориса, обменять комнату втайне от Ореховой. Но для этого надо искать одинокую старушенцию с квартирой, желающую переселиться в центр или заработать на обмене.

Но где ее искать?

Гена просит знакомых присмотреться и порасспрашивать в своих районах. Старается и сам. Ищет так настойчиво, что едва не попадает в неприятный переплет.

Увидев на почте очередь за пенсией, он встал купить открыток и завел простенький разговор с симпатичной старушкой. Пока находились на людях, она охотно поддерживала беседу, но когда он догнал ее на тротуаре и попытался продолжить знакомство, пенсионерка поджала губы и, как показалось Гене, забегала глазами в поисках милиционера – испугалась, что ее ограбят. Его аж в краску бросило, оправдываться начал:

– Да что вы, бабуля, за кого меня принимаете…

– Иди, парень, своей дорогой, иди, родной, – зашептала она, не то успокаивая, не то предупреждая.

И Гена пошел – от греха подальше.

Искал далеко, а нашлось рядышком.

Работал у них сторожем пенсионер Меркулов. Гена с ним и парой слов не обмолвился, разве что здоровался, так же как с другими сторожами, нисколько не выделяя. Старик подошел сам – понадобилось вставить стекло в балконную дверь.

– Захотелось соленой капустки достать, а дверь примерзла – давно не открывал, дернул, стекло и зазвенело.

Чтобы не отказали, дедок старался разжалобить молодого начальника: одинокий, мол, старуху похоронил, сыновья – один офицер, другой в Средней Азии застрял, даже в отпуск не приезжает, к себе зовут, да куда со слабым здоровьем климат менять.

– Конечно, конечно, – соглашается Гена, прикидывая, откуда снять слесаришку: отказать неудобно, а отрывать от дела хорошего работника – жалко.

– А как зимой без стекла, – продолжает проситель, – батареи еле теплятся…

И тут словно кто-то подталкивает Гену – это же именно то, что требуется, протяни руку и забирай, только не дергайся, иначе спугнешь.

– Людей у меня сейчас нет. Но не замерзать же вам? Придется ехать самому.

– Вот спасибо, вот обяжете.

Гена ведет его на склад. Но Меркулов оказывается из тех городских стариков, которые, прожив долгую жизнь, так ничему и не научились – и руки кривые, и сметки житейской ни на грамм – пришел просить стекло, а размеры снять не догадался.

– Ну кто же так делает, – ворчит Гена.

– Я думал, на всех балконах одинаковые двери. У нас, я слышал, стандартизация.

– В теории – может быть, а на практике – лапоть туда, лапоть сюда. А если даже и по стандарту – дома у нас серийные, а в каждой серии, извините, свои технические условия. Ваш дом какой серии?

– Не знаю.

– Сами не знаете чего просите, – нажимает Гена, но, увидев, что старик совсем потерялся, смягчает тон: – Сейчас съездим и замерим. Дело поправимое.

Гена журит его, как мальчика. Не уступая в вальяжности самому Бельскому, старается внушить, что человек он с большими возможностями и во многом осведомлен, но вместе с тем и добрый человек.

Выпросив у диспетчера дежурную машину, он везет необрезанное стекло к Меркулову. На лестнице пенсионер услужливой трусцой бежит перед ним до пятого этажа, чтобы Гена со стеклом не топтался перед закрытой дверью. Задыхается, но бежит.

Квартира у него однокомнатная старой планировки с маленькой кухней и совмещенным санузлом. Но Гену это не смущает. Он даже рад, что квартира не очень удобная – легче будет торговаться.

Вставлять стекло он приходит уже после работы, чтобы не торопиться, чтобы осталось время посидеть за чайком.

Закрывая балконную дверь и приглашая хозяина оценить сделанное, Гена, как бы между прочим, спрашивает:

– Летом, наверно, плохо спится при таком грохоте с улицы?

– Неважно. С вечера не заснешь, а утром будят ни свет ни заря. Сон у нас, пенсионеров, хрупкий, да кто с этим считается.

– «Кирпич» по такому поводу, конечно, не повесят.

– Какой кирпич?

– Дорожный знак так называется – «проезд запрещен».

– Зачем такое внимание, мы народ неизбалованный, век отработали, отдали свой долг, и все равно не сидим сложа руки, и в очередях постоять не гнушаемся, не обращая внимания на ревматизм…

Гена терпеливо слушает жалобы соскучившегося по собеседнику старика, выжидает, когда ворчание на здоровье и магазины перекинется на квартирные неудобства или дрязги с соседями. Подталкивать Меркулова к нужному разговору он не спешит, знает по своей деревенской бабке, какой мнительный народ эти старики. И терпение вознаграждается.

– Мало того что поговорить не с кем, – продолжает пенсионер, – заболеешь – и стакан воды некому подать. Страшно по вечерам.

И тогда Гена решается.

– Так, может, сменяемся? У меня комната в трехкомнатной квартире. Соседка – интеллигентная женщина с мальчиком восьмиклассником. Будет с кем в шашки сыграть.

– С общей кухней?

– А что вам кухня? Это двум бабам у одной плиты тесно. Я, например, почти не бываю там.

– Я тоже не любитель стряпни, а некоторые любят кастрюлями погреметь. Я всю жизнь бухгалтером проработал, но был у нас один снабженец, тот любой домохозяйке сто очков вперед даст.

– Встречаются и такие. А комната у меня небольшая, но теплая, на третьем этаже, и окна во двор, улицы совсем не слышно.

– До третьего я пока еще без перекуров поднимаюсь.

– Вот видите.

– Подумать надо.

– Конечно, подумайте. Я не настаиваю. К слову пришлось, вот и предложил. Разницу в площади я, разумеется, оплачу. В таких случаях полагается рублей триста – четыреста.

– Я понимаю, но все-таки подумать надо.

Гена еще раз повторяет, что он не торопит с решением и начинает собираться домой. Главное – не перегнуть палку.

Когда Меркулов приходит на очередное дежурство, Гена здоровается с ним приветливее, чем раньше, знакомые все-таки, но про обмен не напоминает. Пенсионер заговаривает сам:

– Комнатку посмотреть бы надо. А то, как в армии, махнем не глядя.

– В любое время. Я недавно ремонт сделал.

Перед тем как привести гостя, Гена привозит в комнату кровать и стол с парой табуреток, и не только для того, чтобы придать ей обжитой вид. В основном это делается для Ореховой. Хочется показать ей, что он собирается жить, в квартире постоянно, чтобы она не заподозрила в тайных переговорах и не выкинула очередную пакость.

– Хорошее место, – сдержанно хвалит Меркулов, – здесь я буду приписан к центральной поликлинике, а в центре врачи намного лучше, у них начальники лечатся.

– Вот видите! – О подобном плюсе Гена не догадывался. На его чашке появляется лишняя гирька, очень нужная, и ставит ее сам Меркулов.

– Хорошее место, но надо подумать.

– А куда нам торопиться?

– Это вы, молодые, легко решаетесь, а нам, старикам, сдвинуться – дело нешуточное, каждая вещичка к месту приросла. Опять же силы для переезда не те.

– Об этом не беспокойтесь! Это я беру на себя.

– Вы не так поняли.

Чтобы нечаянно не рассердить Меркулова, Гена не уточняет, что имелось в виду, а приглашает его в кино.

Комната понравилась, но старик раздумывает еще две утомительных недели. И наконец решается:

– Пожалуй, надо меняться. Только, может, договоримся поднять цену до пятисот рублей?

– Ну что же, торговаться я не умею, попробую найти. Сто рублей не деньги.

– Тогда по рукам! – говорит Меркулов.

Говорит, может быть, не так решительно, как хотелось бы, но все-таки самое страшное остается уже позади.

– Значит, собирайте документы и приносите на следующее дежурство. А может, удобнее мне зайти к вам домой – завтра к вечерку, например?

– Нет-нет, я так быстро не успею. Нездоровится что-то последнее время, устаю. Давайте дня через три.

Такая отсрочка уже ничего не меняет. У Гены есть чем заняться в эти дни.

14

На книжке у него лежало шестьсот рублей. Искать деньги не требовалось, но позаботиться о восполнении расходов – не мешало. И Гена отправляется к главному механику, с которым успел не то чтобы подружиться, но стать довольно-таки близким знакомым. Идет не с просьбой, а с предложением. Отопительный сезон кончается, и самое время подумать о реконструкции, которую не успели провести прошлым летом. Не успели, потому что поздно хватились, а теперь Гена предупреждает загодя. Рассказывать, как они перезимовали, особой нужды нет, механик и без напоминаний знает их трудности, зато о выгоде реконструкции Гена докладывает и детально, и доказательно, благо это нетрудно, дело действительно стоящее. Но механика больше всего подкупает, что руководство работами и попутные хлопоты Гена берет на себя, помощь требуется только в давлении на бухгалтерию, и он обещает, что с оплатой затруднений не возникнет.

– Только смотрите не подведите, а то переговоры шли с людьми солидными, неудобно получится, а живем не последний день – обращаться к ним обязательно придется.

– А мы разве не солидные? – смеется механик.

Теперь, когда деньги остается только забрать, делиться ими с кем попало становится жалко. Смутное обещание Бельскому Гена всерьез не принимает, но и работа с Демидовым кажется теперь не такой заманчивой. Главное – не продешевить. И самым выгодным напарником для него при существующем раскладе может стать Олег Васильевич. Помощи от обленившегося начальника практически никакой, да и не нужен ему помощник, сам справится, приедет барин несколько раз, посидит с умным видом, продемонстрирует свою богатую теоретическую базу, и уже хорошо. Помощи мало, а пользу, если подумать, можно извлечь. Переехав в нормальную квартиру, надо будет думать о приличной работе. Не век же собирать копоть в кочегарке. Для разбега не зазорно возвратиться и в прежнее управление, не райское место, но обзор из него намного шире и сам на виду. К тому же кресло начальника отдела по-прежнему пустует. Ради надежного человека Олег Васильевич без сожаления отодвинет в сторону исполняющего обязанности Бельского. А повод, чтобы показать себя надежным человеком, – самый подходящий.

Секретарша Мария говорит, что Олег Васильевич занят. Гена идет поболтать со Славиком. Чтобы не мешали секретничать, он вызывает друга на лестничную площадку, где поменьше народу и откуда просматривается дверь приемной. Ему не терпится похвастаться переговорами с Меркуловым.

– Так что готовься перетаскивать вещи, но пока помалкивай.

– Это мы запросто. А старика тебе не жалко?

– Я же говорю, что ему понравилось. У них в районной поликлинике доктора плохие, а в центре – самый цвет. Обоюдовыгодная сделка.

– После знакомства с Надеждой Александровной ему и тибетская медицина не поможет.

– Да брось ты, пар из нее уже вышел. Тем более скандалить со мной или с Борисом – одно дело, а с пенсионером – другое. Он ветеран войны, и на его стороне все законы.

Гена так и не понимает, удалось ему переубедить Славика или нет – в коридоре появляется Олег Васильевич с инспектором Новоселовым. Гена дожидается, когда они простятся, и подходит.

– Здравствуйте, Олег Васильевич, у меня к вам маленькое дельце, но с глазу на глаз.

– Ну что ж, пойдем ко мне.

Гена знает, как начальник относится к Борису, и старается держаться в ореховоком стиле – раскованно, но не нарушая дистанцию.

– Помощь нужна. Самовары свои собираемся модернизировать, а силенок не хватает. Официального подрядчика искать долго, и гарантий никаких, а для вас работа знакомая. Оплата наличными.

– Предложи Борису, ему сейчас деньги нужны.

– Борису некогда.

– Цеховая лямка короткая, это верно. А с Вадимом не говорил?

– А вы сами не смогли бы?

– Я?!

– Вы. А что такого – я обещал солидного специалиста с опытом.

– Я уже давно отошел от практических дел.

– Долго ли восстановить. Да вам и не придется влезать в мелочи, всю черновую работу я беру на себя. За вами будут расчеты и кое-какие консультации.

– Значит, предлагаешь на пару?

– Вроде того, – смущается Гена и добавляет: – Деньги нужны. Два переезда равносильны одному пожару.

– Наслышан о твоих мытарствах. Изрядно нервишки помотала?

– Не спрашивайте, вспоминать тошно.

Олег Васильевич закуривает, листает перекидной календарь, делает в нем какую-то запись.

– В принципе, я согласен. А какие сроки?

– Начнем в ближайшие дни, а там как работа пойдет, все в наших руках. Насчет оплаты не беспокойтесь, кроме общего наряда я и рацуху оформлю – реконструкция все-таки с экономическим эффектом, и приличным.

– С эффектом оформить проще, только жадничать не стоит.

– Значит, договорились, на днях я позвоню. – Гена уже держится за дверную ручку, но вспоминает, что перед ним в кабинете был Новоселов, и спрашивает: – Это случайно не котлонадзоровец у вас был?

– Да, Новоселов.

– Познакомьте как-нибудь при случае, нужный человек.

– Надо было подойти, я бы, представил.

– Не решился. Но не последний день живем. В общем, я побежал.

Все складывается по-задуманному. Совместная работа уберет лишние перегородки между ними, а там уже найдется удобный момент и подберутся подходящие слова, чтобы переговорить о возвращении на приличное место.

Но замесец оказался крутоват. С шабашкой он немного поспешил, погорячился, разумнее было бы с недельку повременить. Теперь вынужден разрываться на части, мотаться и к механику, и в бухгалтерию, и к снабженцам, у которых вечно ничего нет, пока не прорвешься на склад и сам не отыщешь. В этой суете заботы о квартире не то чтобы забылись, но несколько приутихли. И вдруг, пробегая в очередной раз через проходную, Гена замечает на месте Меркулова другого старика. По инерции он торопится дальше, но уже прикидывает график выходов сторожей – и, по его расчетам, дежурить должен Меркулов. Гена возвращается и спрашивает, чем вызвана перестановка. Сменщик говорит, что Меркулов заболел. В болезни пенсионера нет ничего неожиданного, Гена идет в свою каптерку, готовит сводку о расходе топлива и даже насчитывает себе экономию, но червячок недоброго предчувствия уже проснулся и не дает покоя.

Вечером Гена едет к Меркулову.

– Разболелся вот, – говорит старик и почему-то прячет взгляд.

Гена видит, как трясутся руки у Меркулова, и пробует приободрить его.

– Весной такое случается, погода коварная.

– Да, весна. – И голос какой-то трясущийся.

– Я уже документы подготовил и денег раздобыл.

– Зачем мне деньги, что я их – в гроб с собой положу?

– Гоните вы эти мрачные мысли. Скоро листья на деревьях распустятся, травка зазеленеет. Переедете, там парк рядом и воздух на берегу почище.

– Не знаю, надо еще с детьми посоветоваться.

– Вы когда от них письма последний раз получали?

– Давно.

– Вот видите, и еще год будете ждать, ходить к плохим врачам и задыхаться на лестнице.

– Надо посоветоваться. И еще не знаю, как ваша соседка отнесется к моему переезду. Вы нас так и не познакомили.

– Да спокойнейшая женщина, ангел. Дача у нее в деревне.

Гена вспоминает о теще Орехова, прикидывает, не сказать ли про одинокую старушку, скучающую на даче, но замечает, что лицо Меркулова ожесточилось, старик весь собрался, словно и хворь с него слетела.

– «Ангел», говорите! Видел я этого ангела. Зашел вечером к вам, да не застал, зато с соседушкой познакомился. Так что извините, но меняться я не буду. Ни за какие деньги.

– Она просто не в духе была, – оправдывается Гена, но голос его не очень убедителен.

– Нет. Думайте, что хотите. – Меркулов начинает мотать головой и шмыгать носом. – Как вам только не совестно, мне еще пожить хочется.

Гена не знает, как быть дальше. Истеричные слезы Меркулова пугают его. Он пятится к выходу и бормочет:

– Успокойтесь, я потом приду, в другой раз…

– Не пущу! – кричит старик и захлопывает дверь.

15

Обидно терять уже найденное. Он все-таки надеется, что Меркулов еще оттает. После встречи с Ореховой и у здорового человека могут расстроиться нервы, не то что у пугливого пенсионера. Пройдет неделька-другая, и старику захочется получить обещанные пятьсот рублей, они же были почти в кармане, и пенсионер должен был привыкнуть к ним. В крайнем случае можно будет добавить еще сотню. Гена ждет, когда Меркулов выйдет с больничного, но на всякий случай возобновляет поиски новых клиентов.

И снова ему везет. И он уверен – везет, потому что не падает духом и не раскисает.

На этот раз обмен находит Славик. Вваливается в час ночи. Гена уже уснул, и вдруг гремит бесцеремонный звонок.

– Ты что, ошалел? – шипит Гена и кивает на дверь Надежды Александровны.

– Шампанского, сударь, извольте! Я надыбал вам железный вариант.

– Тише ты, идиот.

– Ах, пардон, конспирация – залог успеха, но вариант девяностопятипроцентный.

Заспанный Гена не сразу понимает, о каком варианте талдычит Славик. Первое, что до него доходит, это просьба о выпивке, и только боязнь поднять шум сдерживает его желание выставить незваного гостя.

– Показал бы я тебе сейчас шампанское, – шепчет он, заталкивая Славика из коридора в комнату.

– Он еще ворчит. Я, как проклятый, мотаюсь на такси с одного берега на другой, развел кучу квартир, а я, дурак, еще одну ищу. Обмен, говорю, подыскал, девяностопятипроцентный.

– Вот оно что, – говорит Гена без особой радости, не веря в обещанные проценты. – Выкладывай тогда.

– Значит, так. Заруливаю я к Раисе Прокопьевне, помнишь на свадьбе познакомились, заруливаю, значит, а у нее подруга, тоже одинокая. И в ходе задушевной беседы выясняется, что работает она в коммунальном хозяйстве, квартплату считает. И тогда меня осенило. Спрашиваю, нет ли у нее на примете злостных неплательщиков. Понимаешь к чему клоню?

– Давай дальше.

– Оказывается, их достаточное количество. Я сразу быка за рога и кую, пока горячо. Утром получаю адресок. Между прочим, женский. Пусть уж лучше бичиха воюет с разлюбезной Надеждой Александровной, нежели твой старик.

– Вот привязался, я и без тебя решил отыграть назад, так что оставь пенсионера в покое.

– Тем лучше.

– Думаешь, мне его не жалко? Но с чего ты решил, что бичиха согласится?

– Фирма веников не вяжет. Я уже с ней разговаривал. А предварительно попросил подругу Раисы Прокопьевны отправить очередное предупреждение. У нее полуторагодовая задолженность, не обессудь, но гасить ее придется тебе.

– Это понятно, а сколько она просит еще?

– Сказала, что переговоры будет вести с хозяином. Но, полагаю, много не запросит. С соседями отношения тяжелые и домоуправление давно держит ее на прицеле, так что ей выгоднее всего поменять район.

– И когда с ней можно переговорить?

Завтра вечером будет ждать. Прихвати с собой что-нибудь для смазки. По метрикам она Эльвира, но предпочитает, чтобы ее называли Вика.

– Может, она чужую квартиру продает?

– Свою, я узнавал.

– Тогда почему имя сменила?

– Я откуда знаю, обыкновенный женский заскок, но придется его уважать. Кадра что надо, сам завтра увидишь.

Они приходят к Эльвире точно в условленное время. Гена без подсказки определяет нужную дверь, обшарпанную, с грубой заплаткой из баночной жести.

Славик стучится каким-то замысловатым кодом, но им, в который раз за последнее время, не открывают.

– Это называется девяносто девять процентов?

– Во-первых, я тебе говорил про девяносто пять, – отругивается Славик. – А во-вторых, не паникуй, дамы с хорошими манерами всегда задерживаются минут на пятнадцать.

– Или до утра.

– Успокойся, я знаю, где ее искать.

– Тогда чего же мы стоим, как сироты, под дверью?

Славик ведет его к магазину и еще издали показывает на рослую женщину. Она стоит к ним спиной. На ней вполне приличное пальто, модное лет пять назад. Густые белые волосы, откинутые на плечи, непокрыты и перепутаны ветром.

– Привет, Вика! – окликает Славик.

Она оборачивается, и Гена видит широкое лицо с опухшими глазами и неровными карандашными линиями вместо бровей. На фоне белых волос лицо кажется почти лиловым – какое-то пугающее, нездоровое сочетание. Гена отводит взгляд. Пальто спереди засалено и в пятнах. Молния на правом сапоге застегнута на треть, и верх голенища стянут булавкой.

– Привет деловым людям! – говорит Эльвира, глядя на них чуть ли не с пренебрежением.

– Вот познакомься – Геннадий Владимирович.

– Очень приятно. Вика! – Она протягивает Гене узкую белую руку и, кивая на магазин, спрашивает: – Вы там уже были?

– У нас при себе, – успокаивает ее Славик.

– Тогда прошу в гости.

Пройти к дому можно дворами, срезав длинный крюк, но Эльвира идет строго по тротуару, демонстрирует свою воспитанность. Возле подъезда она останавливается и, удивленно посмотрев на Славика, говорит:

– А ваша миссия, простите, окончена. Дальше я обойдусь без маклера.

Обескураженный Славик не находит ничего другого как рассмеяться.

– Я не шучу, – обижается Эльвира, – в деловом разговоре лишние свидетели не нужны.

– Ладно, иди, – вмешивается Гена, чтобы угодить ей, и даже подталкивает непонятливого друга. – Завтра поговорим.

Славик смеется еще громче, но в подъезд не заходит, остается на улице.

– Так-то лучше будет, я не собираюсь каждого проходимца поить, – говорит Эльвира, поднимаясь по лестнице. – У меня маленький беспорядок, предупреждаю, чтобы не пугались.

– Меня этим не напугаешь, сам по неделе не убираюсь.

– Правильно, одинокому человеку в беспорядке уютнее.

Но, против ожидания, квартира не такая уж запущенная и пустая. В комнате стоят и диван, и шифоньер, и телевизор, на кухне – холодильник.

– Смотрите, оценивайте. Кухонька маленькая, но, когда с мужем жила, места хватало, а он был покрупнее вас.

– По себе выбирали, – льстит Гена.

– Да, выбирала я долго, да все равно подлецом оказался. Но вы, как я понимаю, не воспоминания слушать пришли.

– Пожалуй.

– У вас что – вино, водка?

– Портвейн.

– Тогда обойдемся без закуски и без музыки, холодильник и телевизор не работают.

Она залпом выпивает первые полстакана. Потом, не дожидаясь, когда Гена повторит, наливает сама и, перехватив его взгляд, успокаивает:

– Не пугайтесь, я женщина выносливая.

– Я и не пугаюсь.

– А голосок у самого дрожит. Ну ладно, выкладывайте свои условия.

– Комната у меня в центральном районе, третий этаж…

– Это мне обрисовал ваш маклер. Сколько даете сверху?

– Триста.

– Мало.

– Но мне еще и долг ваш выплачивать.

– Все равно. Пятьсот рублей, и ни копейки меньше. Привыкли пользоваться чужими бедами.

– Ладно, пусть пятьсот, не люблю торговаться. А беды, между прочим, у всех свои.

– Только не надо моралей. В попах я не нуждаюсь. Доставайте свой портвейн, выпьем и разойдемся красиво.

– У меня больше нет.

– Что?! – Лицо Эльвиры становится еще лиловей, она вскакивает и, низко наклоняясь над Геной, кричит: – Жмот, жлобина, на такое дело прийти с бутылкой несчастной бормотухи!

– Дело еще не сделано, – оправдывается Гена и на всякий случай тоже встает.

– Какая разница, ну и мужик пошел, придется даме угощать.

Гена видит, что Эльвира не собирается буянить, садится на диван и, чтобы загладить неловкость, говорит:

– Угощайте, я не против. – Говорит, уверенный, что в квартире ничего, кроме водопроводной воды, нет.

– Давайте четвертак, да не тряситесь вы, это в счет задатка.

– Я и не трясусь, но сейчас нигде не купишь.

– Найду. Вы подождите здесь, а через полчаса я вернусь.

Гена отдает три десятки – других денег у него нет. Отдает, растерявшись под таким неожиданным напором. Эльвира, зажав деньги в кулак, накидывает пальто и скрывается за дверью. Все происходит очень быстро. Ни отговорить, ни помешать Гена не успевает, можно было бы что-то придумать, но сплоховал – и теперь остается только ждать. Скрываться Эльвире нет смысла, она даже ключ в двери оставила. Лишь бы никого не привела. О подобных приемчиках Гена слышал много раз. Вваливается с каким-нибудь мордоворотом… Гена осматривает квартиру и выносит с кухни сковороду. Посудина не очень увесистая, но с удобной ручкой. Он прячет сковороду в коридоре, чтобы, если потребуется, встретить гостя не с пустыми руками. Но Эльвира возвращается одна. Настроение у нее приподнятое. Она снует по кухне и напевает: «Снегопад, снегопад».

– Извините, но разносолов к водочке предложить не могу, зато теперь я верю, что размен наш пойдет, как по маслу.

Она долго роется в кухонном столе, сначала присев перед ним на корточки, потом уже стоя на коленях, и достает-таки консервную банку без этикетки. Очень радуется находке и снова поет: «Снегопад, снегопад». Гена помогает открыть банку. Эльвира старательно моет вилки. Закусывать неизвестно сколько лет пролежавшей рыбой в томатном соусе Гена боится, жует черствый кусок хлебушка, но Эльвира не замечает его брезгливости. Удачная вылазка подняла ее настроение и возбудила аппетит. Когда на столе появлятся вторая бутылка, Гена накрывает стакан ладонью – все, хватит, дальше будет перебор, а это для него особенно чревато, стоит встретиться с Ореховой в коридоре, и та найдет повод для вызова милиции. Он встает. Эльвира хватает его за руку и тянет к себе.

– Останься.

– Мне уже пора.

– Останься, как человека прошу, – бормочет она, прижимая Гену к себе.

– Да ты что?

Руки у нее тяжелые, в горячем теле нервная дрожь.

Гена силится высвободиться из объятий, но Эльвира сама отталкивается от него, отбегает к двери, отрезая дорогу, потом срывает с себя халат, бросает его под ноги, а за ним и все остальное.

– Не отпущу!

В крике одновременно и просьба и угроза. И Гена верит, что его действительно не отпустят, а если он даже и вырвется сейчас из этой квартиры, то распрощается с ней навсегда. Он стоит с опущенными руками, гадает, как ему быть, а взгляд его помимо воли отмечает, какое сбитое и крупное тело у этой, казалось бы, запущенной бабы, совсем еще молодой, потому что не может быть у великовозрастной такого подтянутого живота. Гена берет бутылку и наливает себе водки, сначала совсем чуть-чуть, на донышко, потом доливает еще.

– И мне, – говорит Эльвира, отходя от двери. Гена садится и послушно наливает. Она пьет, стоя перед ним, и глаза его продолжают шарить по обнаженной глыбе, избегая подниматься к лицу. Отставив пустой стакан, Эльвира пробует снять с него свитер.

– Это уж я сам как-нибудь.

– Если ты боишься подхватить заразу, то зря. Когда я на заводе работала, к нам лектор приходил, плюгавенький мужичонка с огромной лысиной, так вот он говорил, что венерические болезни реже всего встречаются у больших начальников и бичей.

– Интересная компания.

– Хочешь, трусики покажу, они у меня чистенькие, без единого пятнышка.

– Вот еще не хватало, – ворчит Гена. – Иди лучше свет выключи.

Просыпается он первым. Осторожно сползает с дивана и не оглядываясь, на цыпочках идет в ванну. Больше всего ему хочется поскорее собраться и бежать из этого дома. Но в деловом разговоре не хватает последней точки, а для этого надо будить бичиху, привыкшую дрыхнуть допоздна.

– Ох, голова трещит, – стонет Эльвира, ежится от холода, но одеваться не торопится.

– А кто виноват?

– Да ладно… Давай лучше опохмелимся.

– На работу иду – нельзя. Нам осталось договориться, как действовать дальше.

– А может, комнату в центре и мою квартиру обменяем на двухкомнатную или, еще лучше, трех…

– С какой стати?

Гене хочется ударить ее, схватить за волосы – и об стол, чтобы выколотить из ее похмельной башки эти дурацкие мысли. Эльвира хихикает – разыгрывать дальше у нее не хватает терпения.

– Шучу, не бойся, может, я и плохая женщина, но человек я порядочный, в отличие от кое-кого, не буду указывать пальцем.

– А дальше что?

– Дальше – здоровья нет. А что касается документов – тебе надо, ты и оформляй – надеюсь, не обманешь.

На автобусную остановку он не идет: где-то рядом живет Галка, и Славик может заночевать у своей Раисы Прокопьевны, а встречаться с ними желанья нет – приходится раскошеливаться на такси.

16

Квартиру он ремонтирует с наслаждением, каждый раз, перед тем как взяться за инструменты, подолгу обдумывает, с чего начать, подо что покрасить или оклеить, потом тщательно подбирает материалы, а вечерами, перед сном, подолгу любуется своими трудами. Работа радует глаз, но еще большую радость приносит тишина и свобода делать у себя все, что захочешь и когда захочешь. Ему уже смешно вспоминать свое ликование перед заселением в коммуналку – жилище, где обязательно появляется любопытный, заглядывающий в твои кастрюли и стучащий в двери ванны, когда ты надумаешь помыться. И ведь не только ликовал, но и гордился собой, хвастался перед друзьями. Другое дело теперь. Завоевав отдельную квартиру, он словно в плечах раздался. Даже с Олегом Васильевичем стало легче разговаривать. На одном из перекуров Гена запросто предлагает себя на место, которого так долго и старательно добивался Бельский. И начальник управления удивляется не его наглости – собственной слепоте, сетует, как это ему самому не пришло в голову такое решение. Мало того что у него нет сомнений, он еще и уговаривает, боится, как бы Гена не передумал.

– После войны с Ореховой отдел из пятнадцати мужиков тебе покажется восстановительным курортом.

– Специфика маленько другая, – скромничает Гена.

– Не скажи. Бориса взять, вроде и лихой мужик, а оплошал. Он и отдел боялся брать, потому что не верил в свои силы. Нюх волчий, а лиса перехитрила. Но за тебя я спокоен.

Однако с переходом они решают повременить. Шабашку их узаконили договором, работа набрала хороший ход, и с места начальника котельной доводить ее до конца было легче.

Гена не очень-то спешит поделиться с приятелями своими планами, полагая, что и Олег Васильевич будет пока молчать, но при первом появлении на прежней работе узнает, что о его возвращении уже известно. Узнает от Бориса, который забежал в контору по пути на вокзал.

– Видишь, как все обернулось, – говорит Борис, – а ты боялся.

– Что ты имеешь в виду?

– И квартиру, и новую службу. Мне сейчас Олег Васильевич похвастался, что подобрал для отдела молодого и стоящего парня.

– А ты уверен, что он ошибся?

– Почему? Все правильно. Слушай, а как Надежда приняла новую соседку?

– Не знаю, не интересовался.

– Я ведь тоже место сменил, теперь в монтажной шараге, пока прорабом, но с перспективой.

Гена смотрит на Орехова и удивляется, что совсем недавно прислушивался к его мнению, ловил каждое слово, а теперь стоит перед ним молодящийся мужичок, рассуждает о каких-то своих перспективах, которых у него нет и не будет уже – поздно.

– В командировку сегодня уезжаю, – продолжает Борис, – первое время придется помотаться. Но это полезно, чтобы кровь не закисала от семейной жизни.

– Тебе все неймется?

Орехов загадочно улыбается, а потом неожиданно спрашивает:

– Слушай, мне кажется, ты на меня до сих пор обижаешься?

– Брось ты, какие могут быть обиды в наше время, – отмахивается Гена, хотя и просятся на язык накопленные претензии, хочется кое о чем напомнить. Но за спиною, совсем некстати, слышится голос Сережи:

– Учитель, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не я, а поэт Винокуров.

Гена уверен, что Сережа говорит неспроста, еще немного – и начнутся подковырочки, и потому спешит опередить:

– Винокуров, говоришь, подходящая вывеска, сама за себя говорит. У меня тоже слесарь есть, у него вообще фамилия – Пойлов. Я серьезно. И слесарь ее вполне оправдывает.

– Видишь, как он тебя, – смеется Борис, – а то ли еще будет, когда начальником над вами поставят.

«Вот вы себя и выдали, Борис Николаевич, заело все-таки, что местечко заняли, не надо было кочевряжиться, а теперь – прозевали», – хочется сказать Гене, и он бы не постеснялся, но ему вдруг становится скучно с ними. Взрослые мужики, а серьезности ни на грош и гордости ни на копейку – разве такими делами занимаются в их возрасте?

Борис начинает рассказывать Сереже о перспективах новой службы, и Гена, пользуясь этим, отходит от них. Ему нужен Славик.

Он старается выведать, о чем говорит народец. Славик хитрит. По его словам получается, что отделу безразлично – кто будет стоять над ним. Такого не может быть. Старики обязательно должны возмущаться. Первым завозникает Бельский. И Демидов, пожалуй, скривит физиономию, вечно он как собака на сене. И Тарасову это не должно понравиться. Ну и пусть злятся. Могут даже заявления об уходе подавать. Он уговаривать не станет. От Бельского толку немного. Демидов, конечно, спец, но кто пострадает от его ухода – разве что заказчики, Гена эту потерю переживет, ему даже спокойнее будет. А что касается Тарасова, так ему и уходить некуда, он не дурак, он знает, что такой вольницы для себя не отыщет.

– Значит, все молчат? – допытывается Гена.

– Почему молчат – разговаривают, переливают из пустого в порожнее. Ты лучше ответь: как на предмет новоселья? Зажать хочешь?

– Я не против. Можем в пятницу собраться. С деньгами, правда, не густо, но раздобуду.

– В пятницу – самое то. Жалко – Борис в командировке.

– Позвони Ленке и пригласи от моего имени.

– Я же сказал, что Борис будет в командировке.

– Ну и что?

– Кончай такие шутки.

– Ты не понял. Просто по старой дружбе. У меня там Галка будет! Кстати, ты говорил про свободную подружку – звони, с шефом познакомим.

– Так у него, по-моему, надобность отпала.

– Зови на всякий случай, на месте разберемся. – Он хлопает Славика по плечу. Ему и самому хочется побыстрее отгулять новоселье, повеселиться от души, отметить свою первую настоящую победу, подвести черту и уже от нее двигаться дальше.

Аварийная ситуация. Хроника одной командировки

1

Он лежит с полузакрытыми глазами. Волны подползают к ногам, и нежная кожа пальцев улавливает колебания воздуха над играющей водой. Рядом стоит розовая от первого загара женщина. Ее прохладная тень укрывает от солнца его лицо. Женщина смотрит на море и что-то говорит, но ровный гул воды и шелест песка гасят ее слова. И он рад этому. Ему не хочется разговаривать. Но вдруг шумы пропадают и он слышит четкий голос: «Спичек не найдется?» – мужской смех и похлопывание по плечу.

Еще не открывая глаз, испуганно подумал: «Где я?» И сразу вспомнил: аэропорт, мелкий холодный дождь, голос диспетчера: «По метеоусловиям… На четыре часа». Потом – еще на два. «Какой псих догадался разбудить человека из-за спичек?»

– Гущин, проснись. Самолет уйдет.

«Сейчас встану и врежу».

До него не сразу дошло, что его назвали по фамилии, а когда фамилию повторили, Гущин решил, что он все еще спит, и стал устраиваться поудобнее, потом вздрогнул, открыл глаза и увидел прораба Гену Саблина – легендарного человека и друга наладчиков.

Саблин смеялся, гоняя по лицу лучики морщинок. Дорогой и, по всей вероятности, недавно купленный костюм ладно сидел на его небольшом, но хорошо скроенном теле. Нелетная погода, аэропорт, забитый издерганными пассажирами, а ему хоть бы что – веселый и элегантный. Три года не виделись, а он – словно вчера сидели рядом на стадионе.

– Ну, слава богу, а то я думаю, что за ерунда, первый раз в жизни не встретил в порту ни одного знакомого. Пойдем наверх по соточке?

– Забыл, что я не пью?

– Так и не начал? Ничего, мы шампанского. Северный отпуск за два года. Да, ты знал, что я на Севере?

– Еще бы. Вся «ферма» хохотала.

– С кем не бывает.

И они поднялись в ресторан, переполненный по случаю непогоды. Гена оставил его возле дверей, а сам отправился прямо на кухню и вернулся с журнальным столиком на голове. За ним шла официантка с двумя стульями.

– Спасибо, Галочка. Спасибо, милая, – улыбался Гена, усаживаясь. – А теперь парочку шампанского.

Гущин посмотрел на уходящую девушку.

– Хороша? – Гена погрозил пальцем. – Эх, а я на юга, к морю.

– Мне тоже снилось море, когда ты разбудил.

– Серьезно?! Тогда прости. Может, двух извинений мало?

– Каких двух?

– Шампанских. Постой, а ты куда летишь?

– Сейчас в Михайловку. А могли бы и на море встретиться. Я как раз в отпуск собирался. Срочная командировка. Август – вспомнили о зиме. Ты не в курсе, что за берлога?

– Золотой рудник, и при этом райское место: соленые хариузы, моченые грузди и нежные вдовы. Но все равно жаль. Мы бы с тобой дали шороху!

– Ничего, я свое наверстаю.

– Еще бы, с твоими бицепсами и трицепсами. Слушай, ты действительно в командировку с гантелями ездишь?

– Да это Сережа сострил. Я что, больной?

– А я, по серости, поверил. У этого остряка не поймешь, где он врет, а где взаправду. Как он поживает?

– На Востоке сейчас.

– Лет пять назад мы сидели с ним в этом же балагане и пили три дня, а потом он стихотворение написал и посвятил мне. Хочешь, расскажу?

– Валяй.

– Так прямо и напечатал: «Гене Саблину». Говорит, в журнале показывал, только не взяли. Ты послушай:

А пролетающие ждут,

Ругая странствий переплеты.

Свою мечту, свою беду,

А если проще – самолеты.

За сутки ветра и дождя,

Усталым сердцем мир глазея.

Нашли, весь город обойдя,

Кинотеатр и два музея.

Знакомства все завершены,

В тоске до утреннего рейса,

Кто при деньгах и без жены,

Сидим и пьем, дабы согреться.

Правда, лето было, а погода промозглая, носа на улицу не высунешь, а девчата в музей ходили, они-то и повторяли каждый раз: «дабы согреться», но про них в конце, вот послушай:

Случайный дом, заезжий дом,

К себе остаться трудно строгим,

Гудит осиное гнездо

На тонкой веточке дороги.

Мой собеседник прост и мил,

Женат, и дочка в культпросвете,

Сосредоточенно дымит:

«Не подойти ли нам вон к этим?»

Собеседник – это не я, а мужик из Иркутска, какой-то кандидат наук, потом не выдержал и на поезд подался.

Гущин вытянул шею, наблюдая за официанткой Галочкой.

– Не нравится?

Вопрос Гены можно было отнести и к стихам, и к девушке.

– Нормально! – Пусть думает как ему удобнее.

– Мне посвящено, а под «этими» он имел в виду трех девчат. Веселые такие. Толпа киснет, а мы хохочем. Вон видишь, какие кислые рожи?

Из окна было видно трех мрачных типов, скучающих у заколоченного ларька.

– Это бичи.

– Ну и что? Тоже люди.

– Я не воспринимаю тех, кто ест чужой хлеб.

– Да брось ты эти красивые слова. Если на то пошло, то у нас в управлении половина, ну а четверть – точно ест чужой хлеб. Я у себя на участке таких орлов, как миленьких, приобщаю, и мантулят без лишнего звука. Конечно, не регулярно, на то они и бичи. А наш производственный отдел в конце месяца пару дней плотно поработает, так разговору о своем героическом труде как раз до конца следующего месяца. Лень становится воинственной, когда ее заставляют работать. А эти, – он махнул в сторону троицы, – это тихие люди, шелуха, конечно, но заставить их работать раз плюнуть. Хочешь, продемонстрирую?

– Пожалуй, не стоит. – Гущин видел – Гена заводится, и пожалел, что связался с ним.

– Нет, мне самому интересно. У меня идея.

Гущин не хотел вставать, но Гена, добежав до дверей, вернулся и потащил его за собой. На улице продолжало моросить. Они долго блуждали по дворам служебных зданий и наконец остановились у противопожарного щита. Гущину стало скучно. Он ничего не понимал, даже когда Саблин снял со щита лопату.

– Говорить буду я, а ты молчи и делай умную морду.

Те трое стояли на прежнем месте. Когда Гена прошел мимо них, Гущин решил, что он одумался, но не успел обрадоваться, как Саблин остановился и резко повернулся. От неожиданности Гущин чуть не наскочил на него. Саблин очень вежливо извинился перед ним и подошел к бичам. Под твердым взглядом человека в галстуке и с лопатой в руках они замолчали и опустили головы. Один, высокий, с густыми гуцульскими усами, на фоне которых серая щетина не так бросалась в глаза, попытался выдержать взгляд. Но надолго его не хватило, и он отвел глаза, только голову не опустил, а, наоборот, задрал вверх, делая вид, что не сдается. А Саблин продолжал смотреть и молчал. Его рука, выделяясь белизной на красном фоне, крепко сжимала черенок. Рыжий мужичонка украдкой взглянул на свои пальцы с неровными черными ногтями и сунул руки в карманы.

– Стоите? – тихо спросил Саблин.

– Сидеть пока не за что, – огрызнулся усатый.

Саблин не обратил внимания на ответ. Он снова молчал, и молчание было недобрым. Бичи переминались с ноги на ногу. Усатый незаметно сделал шаг назад.

– Да вот улететь никак не можем, – стал оправдываться рыжий.

– Я смотрю, ты второй месяц уже улетаешь. После вчерашнего болеете?

– А что лопатотерапию… – начал было усатый, но Саблин повернул к нему голову, и он замолчал.

– Я вижу, ты парень грамотный. Нужно пробить траншею для телефонного кабеля от этого столба вон к тому зданию. – И он указал на дом по другую сторону площади. – Пятерик авансом, чтобы работалось веселее, а после работы еще шесть пятерок получите.

– А инструмент? – подал голос рыжий, но усатый одернул его.

– Извините, я не совсем понял насчет окончательного расчета, это как: завтра в кассе или сразу?

– Завтра у меня связисты приходят. И если бы не время, то я своих рабочих перебросил. Сегодня начнете, сегодня закончите, и сегодня рассчитаю.

Он отдал деньги усатому и, называя Гущина по отчеству, заверил, что эти ребята не подведут. Гущин согласно кивнул, ладно, мол, и, не зная, как себя вести дальше, медленно пошел в сторону. А за спиной звучал деловитый голос Гены. Прораб объяснял, какою должна быть траншея, и обещал перед расчетом все проверить.

Когда они возвратились в ресторан и посмотрели в окно – бичей на площади не было.

– Может, удрали?

– Все, Юрочка, может быть. Посидим, увидим, нам торопиться некуда.

Чтобы посмотреть в окно, Саблину приходилось вставать и обходить стол. Через два или три таких обхода ему надоело или показалось неудобным, и он пересел ближе к Гущину. Разговор не клеился. Гена уже несколько раз подливал шампанского.

Мужики появились минут через двадцать, и было их уже пятеро. Усатый нес пожарную лопату, которую вручил ему Саблин. Бригада была тоже вооружена, даже лом достали.

– Что я тебе говорил! А ты «чужой хлеб», «не воспринимаю их». Пижон ты, Юрочка. Подход к людям нужен.

Гущин развел руками:

– Да я пока смотрел, как ты их обрабатываешь, не то чтобы смеяться, чуть сам за лопатой не побежал.

А усатый разделил бригаду на два звена, и они принялись за траншею. Сам он помогал то одной, то другой половине.

– Смотри, смотри! Учись красиво сачковать. Крутится больше всех, а спина сухая. Сразу видно, что человек прошел хорошую школу. Теперь нам, главное, не прозевать начало представления.

– А нам не нагорит? Они эдак всю площадь перекопают. Как же автобусы пойдут?

– Не успеют. Кто-нибудь помешает.

Правое звено продвинулось от столба метра на два. Гущину начинало казаться, что шутка заходит слишком далеко. Кучки выброшенной из траншеи земли все сильнее бросались в глаза.

Первыми заметили тех, кто копал возле здания. Мужчина в летной форме подошел и, видимо, что-то спросил. Не обращая на него внимания, бичи продолжали работать. Но вот рыжий поднял голову. Наверное, летчик повторил свой вопрос. Рыжий протянул ему лом и показал на яму, которая начинала принимать форму траншеи.

– Смотри, смотри, какой важный, – теребил его Саблин. – Предлагает покайлить. Осмелел, человеком себя почувствовал. Видишь, как может возвысить работа.

А с другого конца траншеи к месту недоразумения уже бежал усатый. Он почти наскочил на летчика, остановившись впритык с ним. Наверное, он кричал, потому как слишком энергично дергались его руки. Но постепенно резкость в его движениях стала пропадать.

– Молодец, летун! Работает как боксер: подкараулил момент – и по корпусу, чтобы дыхание сбить. Видишь, усы уже не петушатся. Отошел и голову опустил. Теперь нужно с длинной дистанции по глазам. Если на ханыгу жестко посмотреть, можно считать, что он в нокдауне. Видишь? – комментировал Саблин.

Усатый действительно обмяк после того, как не получилась психическая атака. Но все еще пытался сопротивляться, вскидывая голову при каждой фразе.

Из канавы наблюдали молча. Первое время они еще пытались долбить, но потом, видно, засомневались и уперлись подбородками в черенки лопат. Усатый снова принялся жестикулировать. Он поднял ладонь на уровне носа, потом, словно отмеряя высоту, то поднимал, то опускал ее. Потом еще несколько описательных жестов.

– Видишь, меня рисует. Эх, послушать бы. Однако нервный парень, вон как лопатой трясет, того гляди на летуна с ней бросится. Теперь же закапывать заставят. Ничего, как раз на пять рублей работы. Выпьем, что ли?!

– За то, чтобы нас не нашли благодарные труженики?

– Не найдут. Им сейчас выгоднее потеряться. Представитель «Аэрофлота» наверняка милицией пригрозил. Да и грех им обижаться, как-никак подлечились. Видишь, уже закапывают, а ты «чужой хлеб». Нет, ты посмотри…

Но Гущин не хотел смотреть. Он устал от Гены. Эксперимент с бичами казался ненужным и небезопасным ребячеством…

Когда спустились из ресторана, Гущин помимо воли украдкой всматривался в лица. Ему казалось, что кто-нибудь из троих бродит рядом. Не то чтобы боялся, но вдруг тот же усач или рыжий притащит за собой человека в летной форме и скажет: «Это они научили» – стыда не оберешься, а там, глядишь, и в самолет не пустят. Но стоило ему проводить Гену на посадку, и все опасения забылись. Он выследил свободное кресло, закрыл глаза и, выбрав удобное положение, снова увидел морской берег.

2

Когда Ан-2 начал выруливать на взлетную полосу, Гущин посмотрел на часы. Все складывалось не так уж плохо. Теперь он успевал добраться в Михайловку до конца рабочего дня. И даже к лучшему, что он не улетел вечером – в порту у него были и крыша, и кресло, а на руднике без вмешательства начальства мог бы остаться и без ночлега. Гущин повернулся к соседу спросить, как добраться от аэропорта до поселка, и увидел запрокинутое бледное лицо в крупных каплях пота. Неожиданно самолет бросило в яму. Полураскрытые губы мужчины сжались, щеки начали раздуваться, в углы рта просочилась слюна. Гущин отвернулся. И сразу же услышал характерный звук, а в нос шибануло сивухой. Он встал и прошел в хвост самолета, но запах продолжал досаждать.

При посадке в автобус они встретились лицом к лицу, и Гущин понял, что обидел человека.

…В кабинете с табличкой «Главный энергетик» стояло два стола, за каждым столом по работнику, но на главного был похож один. Гущин подошел к нему, поставил сумку и объяснил, кто он и откуда. Главный поднялся и протянул ему руку, сухую и крепкую.

– Ухов Иван Трофимович, – представился он и предложил сесть.

Гущин поблагодарил. Ему понравились и сильная ладонь, и большое лицо, и предупредительная вежливость.

Энергетик сообщил по телефону о его приезде и, называя поселок «нашей тмутараканью», поинтересовался, как он долетел.

– Нормально. – Жаловаться Гущин постыдился.

– Сейчас приедет Колесников, начальник энергоцеха, фактически мой зам по теплу, и мы потолкуем о деле. Сам я по электрической части и на его половину хожу как гость, так сказать. Знаете, не люблю мешаться под ногами. Спецам, как говорится, виднее. – Он раскрыл пачку «Казбека». – Угощайтесь.

– Не курю.

– Молодец. А я вот не могу бросить, как с пятнадцати лет начал – и сорок лет без перекура, так сказать, курю. И ничего, пока на здоровьишко не жалуюсь.

Гущин терпеливо прослушал рассказ о медвежьей натуре отца энергетика и, поборов неловкость, заикнулся о гостинице. Человек ему нравился, и начинать просьбами было неприятно. Но Ухов легко оторвался от воспоминаний и скороговоркой, словно оправдываясь, принялся объяснять, что для него это не проблема, тут же поднял трубку и приказал какой-то Юленьке приготовить кровать в комнате приезжих и зайти к нему.

Колесников приехал на грузовике. От него несло перегаром. Не заботясь о конспирации, он взял графин со стола начальника и прямо из горла сделал несколько глотков. Вода булькала, текла по его подбородку и дальше, оставляя на рубашке темные пятна. Поставив графин, он достал из кармана мятый платок, вытер лицо, мокрое от воды и пота, и, рухнув на стул, захохотал.

– Ничего у нас не получится. Ингибитора нет.

– Простите, неделю назад мы получили подписанную директором рудника телеграмму, в которой он заверял, что реагенты есть.

Ухов вопросительно посмотрел на Колесникова. Заместитель снова засмеялся.

– Неделю назад наш снабженец в присутствии главного энергетика заявил, что достанет. Я сейчас звонил, и он сказал, что нету.

– Что-то я не припоминаю такого разговора. Но если он у тебя был и тебе обещали, почему тогда не проконтролировал?

Колесников не оправдывался. Он будто не слышал обращенного к нему укора. Сидел, чему-то улыбаясь. Но Гущина удивило, что и начальник не настаивает на ответе. Ухов смотрел уже на него, словно он виноват в отсутствии ингибитора. А потом спросил:

– Я не совсем в курсе их дел, но что это за штука?

– Ингибитор, что ли? Если популярно – вещество, замедляющее реакцию кислоты с металлом.

– Да, серьезный вопрос, без него никак?

– Ну и что будем делать? – подал голос Колесников.

– Искать. Приложим все силы.

– Ну-ну, – ухмыльнулся зам.

Энергетик снова посмотрел на Гущина, но долго не мог начать фразу, а только беспомощно улыбался. Гущин понял, что он забыл его имя.

– Юрий Васильевич.

– Извините, Юрий Васильевич, а этот ингибитор, что он из себя представляет?

– Они разные бывают. Самый доступный – столярный клей, но лучше формалин или уротропин. Есть еще ряд специальных смесей.

– Столярный клей, говорите, так это же пара пустяков. Полгода назад мне Лемыцкий целый кулек приносил.

– Во-во! – оживился Колесников. – Я тоже надеялся. Но оказалось, его давно спустили на бытовые нужды населения. А сейчас хватились – и нету. Нету!

– Ну, с клеем как-нибудь утрясем. Я-то думал, дефицит.

– Вашими бы устами… – Колесников встал и обратился к гостю: – На котельную поедешь?

– Да мне устроиться нужно сначала. – Он кивнул на сумку. – С дороги только что, две ночи в порту просидел. Давайте завтра.

– Конечно, какой разговор, – вмешался Ухов. – Отдохните, отоспитесь, воспряньте, так сказать.

– Тогда я поехал, – Колесников кивнул на прощание и вышел.

За окном раздался длинный гудок, спустя минуту – другой, еще пронзительнее и нетерпеливее.

– Шофера зовет, – морщась пояснил Ухов. – Умный мужик, а нрав дурной и с людьми работать не умеет. Неделю назад заявление подал: если не уговорим – уволится. Прошлый раз уломали. К жене едет. Полтора года назад уехала в город. А женщина, я бы сказал, очень товарная.

Он задумался, и Гущин расценил паузу как борьбу с желанием добавить еще что-нибудь о жене своего заместителя, но совсем неожиданно прозвенело громкое «Здравствуйте». Они разом повернулись к окну. В него заглядывала глазастая, коротко подстриженная девчонка.

– Ах, Юленька, напугала старика. Почему не заходишь?

– Нечего делать. Зачем звали?

– Приготовила?

– А чего там готовить, там все на месте.

– Тогда проводи товарища, а то заблудится.

– Этого? – Она посмотрела на Гущина. – Ну пошли.

– Сейчас? – не понял он.

– А когда же?! Вечером и подавно заплутаешь. Да и парни наши не слишком любят приезжих.

– Много разговариваешь, – проворчал энергетик. – Ну ладно, Юрий Васильевич, отдыхайте.

Гущин взял сумку и вышел. Девушка ждала его на тротуаре. На ней были серые брюки и мужская клетчатая рубашка. Сначала она показалась ему старшеклассницей, но, когда присмотрелся, увидел, что ей больше двадцати.

– В командировку или насовсем?

– В командировку.

– Это значит – из Красноярска, котел кислотой мыть.

– А ты откуда знаешь? – Язык не поворачивался говорить ей «вы». – До гостиницы далеко?

– А что, сумка тяжелая?.. Недалеко, у нас все близко. Только это не гостиница, а обыкновенная квартира. Когда Женька первый раз собирался уезжать, ее для сменщика приготовили. Так и осталась для командированных.

Она привела его в трехкомнатную квартиру, показала, где оставлять ключ, и ушла.

Гущин осмотрел выделенные хоромы. Увидев на подоконнике телефон, поднял трубку и, не зная зачем, набрал ноль девять. Пока его ухо терзали длинные и чересчур громкие гудки, он вспомнил о бане и решил поинтересоваться. Но справочное не ответило. Случайная мысль превратилась в нестерпимое желание поскорее смыть с себя дорожную грязь. Он собрал чистое белье и отправился на поиски, намереваясь, на худой конец, помыться в реке. Но баня работала, и парная в ней была хорошая, а какой-то старичок отдал ему веник. Возвратился Гущин усталый, как после усиленной тренировки.

Он уже лежал, впервые за трое суток вытянулся, раздетый, на чистой простыне – и вдруг зазвонил телефон. Уверенный, что звонок заблудший, Гущин не поднялся. Но с подоконника не переставало трезвонить, да так громко, что плохо закрепленное стекло принялось подпевать. Он встал.

– Это Колесников. Чем занимаешься?

– Спать собрался.

– А то заходи, поужинаем, в шахматишки сыграем.

Ему показалось, что язык у Колесникова слегка заплетается, и он представил, как ему придется отказываться от выпивки, потом выслушивать поселковые сплетни.

– Как-нибудь потом, сейчас уже лег, да и рубашку постирал.

– А бигуди не накрутил?

– Нет, – машинально ответил Гущин.

– Ну и слава богу.

Пока он соображал, как вести себя после глупости с рубашкой, Колесников бросил трубку. Получилось не очень складно. Ссориться с заказчиком, да еще в первый день командировки, было не в его правилах. Но слово не воробей, и дело не в том, что его не поймаешь, а в том, что ловить его – самое глупое занятие. С этим он и уснул.

3

Каждое утро вместе с потребностью умыться у него возникала потребность разрядить скопившуюся за ночь энергию мышц, иначе он целый день ходил, как вареный. Шуточка насчет гантелей, которые он якобы возит с собой, имела вполне реальную почву. Пусть не гантели, но спортивный костюм, кеды, а то и лыжные ботинки он укладывал в сумку так же обязательно, как бритву или зубную щетку. Ребята из наладки не понимали его и посмеивались. «Старик, – говорил Сережа, друг Саблина, прикуривая папиросу от своего же окурка, – чрезмерное внимание к своему здоровью или одежде делает мужчину смешным, особенно в коллективе, где работают люди с организмами, измотанными бесконечными семейными неурядицами, никотином и алкоголем. И смотрят они на твое исполинское здоровье, если можно так выразиться, с нищенской гордостью. Как тот мужик, который увидел прыгающего со скакалкой барина и решил, что барин спятил».

А шеф-инженер Бельский, большой любитель давать ценные советы, вразумлял: «Юрочка, ну как ты не можешь понять, что наладочное управление не институт, не пожарная команда и даже не завод, которые считают своей обязанностью участвовать в спортивной жизни. Наладке нужны узкие специалисты. Здесь высокий лоб, переходящий в лысину, ценится дороже, чем широкие плечи и узкая талия. Спортсмены для них прежде всего лодыри и тупицы».

Говорить можно сколько угодно, а думать – тем более. Но тот же Сережа, называющий зарядкой опохмелку, хватится к сорока, если не раньше, и почувствует, что в его организме имеются и сердце, и почки, и печень, а врачи, как и наладчики, тоже умеют отделываться назидательными упреками типа: «О чем же вы раньше думали!» А что касается трудолюбия и глубокого ума Бельского, то они пропадают сразу после собрания. А седые волосы и выпуклый живот производят впечатление в основном на гостиничных администраторов. Пусть говорят и пусть посмеиваются, в конце концов, поговорку «плюй на все и береги свое здоровье» придумал не Юрий Васильевич Гущин и «смеется тот, кто смеется последним» – тоже не он. А возить за собой гантели совсем необязательно. Если человек уважает себя – гостиничного номера с двумя стульями вполне достаточно, чтобы держать свое тело в хорошем состоянии. Приспособиться можно к любым условиям – было бы желание.

Он уже закончил разминку, когда увидел в зеркале женское лицо, из-за дверного косяка его внимательно разглядывала Юля. Он не успел удивиться, а голова уже спряталась. Дверь захлопнулась, и послышались Юлькины заверения, что она только зашла и она не хотела подсматривать. На середине очередного извинения Юля замолчала. Гущин слышал, как она, нервничая, топчется по прихожей. Он засмеялся.

– Вы оденьтесь, пожалуйста.

Он взглянул в зеркало на загорелое тренированное тело в белых плавках.

– А чего ты испугалась?

– Оделись?

– Сейчас.

Юля сначала приоткрыла дверь и, увидев на Гущине брюки, вошла и остановилась поодаль.

– Ты почему не на работе? Женька, тот уже раза три из ТЭЦа на поселок и обратно смотался.

– Вот и я собираюсь. Тебя что, за мной прислали?

– Нет, я прибраться пришла. А зачем ты в стенку руками уперся и пыжился, словно сдвинуть хотел?

– Говорила, только зашла, а сама полчаса подглядывала.

Юля захихикала и отвернулась.

– А смеяться чего?

– Да я подумала, чокнутый какой-то. Нет, правда, я ни разу такого не видела, даже испугалась немножко. – И она снова засмеялась.

Когда он добрался до ТЭЦ, Колесникова в кабинете не оказалось. Там ругались, и, видно, давно: красивый, но какой-то запущенный парень, одетый так, словно пришел не на работу, а выскочил во двор наколоть дров, наскакивал на лысоватого мужичка с юркими глазами. На Гущина он даже не посмотрел. Зато второй обрадовался.

– А мы вас заждались. Я Евгению Матвеевичу объяснял, человек с дороги, отдыхает. А у того же горит. Да тут еще неприятности с кладовщицей получились.

– Чтобы он сам сгорел, – подхватил парень.

– Ладно, Коля, как-нибудь в другой раз съездишь.

– «Ладно», «ладно»! Кому ладно, а кому и накладно. У меня сено пропадет, если не вывезу, а ему на рыбалку приспичило. Не знаю, что бы сделал с этими рыбаками. Из-за двух несчастных гольянов на край света упрутся. Не мужики, а дети малые – смотреть противно.

– Не обращайте внимания, это у нас свои споры. Я пойду поищу Колесникова, он где-то здесь бегает.

Они ушли. Гущин так и не понял, с кем разговаривал. Молодой, по всей вероятности, был шофером, ну а постарше, с лысиной, старательно замаскированной остатками волос, наверное, мастер или снабженец. Зазвонил телефон. Кто-то настырно дожидался, чтобы ему ответили. Звонок тарахтел назойливо и громко. Наконец по коридору застучали шаги и в кабинет вбежал Колесников.

– Алло, фу черт, опустили. Ты чего не взял?

– А что я им скажу?

– Ладно, если нужно – найдут. Что так долго спишь?

Гущин не ответил, а Колесников не стал переспрашивать.

– Здесь Лемыцкого не было?

– Были двое, парень и один. – Гущин замялся, не зная, как потактичнее описать.

– С лысиной, что ли, тогда это и есть начальник котельной Станислав Станиславович. А куда он пошел?

– Тебя искать.

– К вечеру найдет. – Он застучал ботинком по полу, выбивая какую-то мелодию. – Анекдот у нас получился. Когда давали телеграмму, я спросил у кладовщицы про фтористый натрий. Она сказала, что есть. Я поверил. Сегодня проверил, и натрий оказался не фтористый, а углекислый. Такой вот подарочек. Теперь давай думать, как быть, может, без него обойдемся?

Гущин второй раз видел Колесникова, и оба раза он начинал разговор с неприятных вестей и выкладывал их с таким видом, словно испытывал удовольствие.

– Без фтористого нельзя. В вашей воде много соединений кремния, большинство из них перешло в накипь. Кроме фтористого, они ничего не боятся.

– Значит, будем искать, – опять чуть ли не с радостью согласился Колесников. – Ухова я уже озадачил. Он к снабженцам ближе сидит, и отношения у них братские. Значит, с реагентами два ноль не в нашу пользу. Теперь схема. – Он быстренько набросал ее на листке и протянул Гущину.

Первое, что бросилось ему в глаза, – чистота и четкость рисунка, сделанного от руки за одну-две минуты. Глядя на Колесникова, он ожидал увидеть пусть грамотную, но мазню, однако линии схемы оказались ровными, а подписи – красивыми и разборчивыми. Схема тоже была принципиально верной – стандартная схема очистки котла: растворный бак, к нему подведены пар и вода, от него идет линия к насосам (Колесников предусмотрел и резервный), от насосов к нижним коллекторам котла, из верхнего барабана в бак протянута сливная труба – «обратка», – все учтено, все задвижки на месте.

– Нарисовано правильно. Давайте делать, пока ищут реагенты.

– Внизу уже готово. Осталось пробросить обратку. Хотел, чтобы при мне закончили, да, наверно, не получится.

– А ты что, собрался уезжать? – спросил Гущин, не желая показывать, что он уже в курсе поселковых сплетен.

Длинный разговор. Кстати, ты не хочешь съездить на рыбалку?

– А там есть где поплавать?

– Искупаться можно, а плавать вряд ли. Горная речка, сам понимаешь. Но места красивые и рыба ловится.

– Я с удовольствием, только у меня ловить нечем.

– Тогда завтра после работы выезжаем, а в воскресенье будем дома. А теперь пойдем посмотрим, что мы натворили.

Идти в цех и собирать пыль настроения не было. Схему, как он понял, Колесников сможет смонтировать и без его помощи, а котельных он повидал достаточно, и любопытство его давно не мучило. Все можно посмотреть и проверить в любой другой раз, например, когда привезут реагенты, а без них и от схемы никакого проку.

– Стоит ли пачкаться?

– Пойдем, может, без меня придется доделывать. Мы быстренько, там и пачкаться негде.

Они спустились на нижнюю отметку, самую грязную и темную даже в хороших котельных. Пыльные стекла не пропускали свет. Темно-серые, почти черные плафоны освещали только потолочные балки и хребты пыли на верхних трубопроводах. И лишь там, где были выбиты стекла, в помещение прорывался дневной свет, яркий, словно от прожектора, и пыль, как мошкара, кружилась в его узких лучах. Колесников шел свободно, не обращая внимания на темноту, хлам под ногами и летящие из щелей в бункерах искры. А Гущин, как ни осторожничал, все равно попал ногой в кучу золы.

– Ну и грязь развели, неужели нельзя хоть изредка делать уборку?

– Ах, Марья Алексеевна, мне бы ваши заботы. Всю зиму пилили на одном котле. Загнали его так, что в апреле он еле вытягивал половину номинальной нагрузки. Все лето ремонтировались. Если ты вычистишь котел, у нас будет два. Но каких сил мне это стоило: работать некому, материалов нет и помощи ждать не от кого. А ты говоришь – грязь. Ты бы посмотрел, какой она мне досталась. После того как провели ЛЭП и законсервировали турбины, на ТЭЦ не ступала нога ни одного из верхних начальников. Если привести сюда Ухова и оставить одного, он заблудится и будет кричать «ау».

В схеме действительно оставалось на полдня работы, и Гущин с тоской подумал об отсутствующих реагентах: окажись они на руднике – через неделю он бы возвратился в управление и готовился к поездке на море.

– Интересно, сколько времени будут искать фтористый?

– А кто его знает. Я бы посоветовал тебе сходить к директору.

– Зачем же прыгать через головы?

– Тогда просидишь здесь до самой зимы.

На лестнице к ним подошел мужчина в спецовке без единого масляного пятнышка и отозвал Колесникова. При Гущине он говорить не хотел. Начальник вернулся в кабинет минут через двадцать. Лицо у него было мрачное. Он встал возле окна спиной к Гущину и долго молчал, а потом резко повернулся и внимательно посмотрел ему в глаза.

– Ты знаешь, сколько ему лет?.. Сорок четыре. И у него шестеро детей. У тебя сколько?

Гущину показалось, что вначале Колесников хотел сказать что-то другое.

– Ни одного.

– Тогда тебе не понять. А у него шестеро и, может быть, внука привезет. Героическая личность. И при этом он всего на семь лет старше меня.

Гущин так и не понял, к чему отнести сообщение о многодетном отце. Колесников что-то не договаривал, наверное, были причины, но не выпытывать же.

– Я домой пойду…

– Ну конечно, фронта работ нет, – сказал Колесников, кривя губы.

На подобные выпады Гущин давно не обращал внимания. Раньше стеснялся и, перед тем как уйти, выдумывал причины: то ему нужно было в техническую библиотеку, то на телеграф переговорить со своим начальством, то еще куда-нибудь – потом надоело. И Колесникова он тоже понимал. Кому понравится, что кто-то уходит с работы раньше, чем он. Но разве Гущин виноват, что ему пока нечего делать?

– Ты бы хоть образцы посмотрел. К твоему приезду вырезали.

В общем-то я, не заглядывая в них, могу сказать, какая там накипь, разве что в толщине немного ошибусь.

– Выходит, зря вырезали?

Почему зря, сами, например, удостоверились. Меня сможете проконтролировать.

– Все-таки доставать или нет?

– Ну конечно, посмотрю.

Колесников встал на колени и выкатил из-под шкафа четыре полуметровых обрезка. Чтобы не испачкаться, Гущин оторвал кусок газеты, поднял крайний образец и посмотрел на свет. Кроме ожидаемого кремния в накипи, по всей вероятности, был приличный процент окислов железа, уж слишком темная была она. Но говорить об этом Колесникову он пока не стал.

В гостиницу он возвращался пешком, чтобы поближе посмотреть речушку, которую утром видел из автобуса. Возле моста он свернул с дороги и пошел по берегу. За первым же поворотом Гущин издалека увидел песчаную косу. А небо над рекой было голубое и только у самого горизонта становилось белесым от редких полупрозрачных облаков, зато посередине высоко стояло слепящее солнце. Настроение сразу повысилось. При такой погоде и на таком песке ждать реагенты можно было целый месяц. Гущин стащил рубашку, прилипшую к влажному телу, и блаженно подставил его солнцу.

В воде барахталось около десятка мальчишек, а чуть в стороне, раскинув руки, лежала женщина. Лицо ее было закрыто книгой. Гущин повнимательнее оглядел купальщиков, высматривая возможного спутника женщины, но, кроме ребятишек, никого не нашел. Он подмигнул сам себе и подошел поближе. Ее голову закрывала пестрая косынка, сквозь которую топорщились бигуди. Книга была обернута газетой.

– Ну как водичка? – спросил он первое, что пришло на ум.

– Простите, я не термометр, – донеслось из-под книги.

– Не дождавшись нового вопроса, женщина приоткрыла лицо и посмотрела на него. Гущин с равнодушным видом короля пляжей выдержал взгляд и, немного помедлив, присел рядом.

– Почему не купаемся?

– А вы?

– Я сегодня не в форме.

С каждым якобы незаметным взглядом ее Гущину становилось веселее. Оставалось услышать, что она отпускница, и тогда хвала снабженцам, которые не достали реагентов.

– А откуда вы приехали?

– Почему обязательно приехал? Я здесь родился.

– Зачем кокетничать. Я знаю всех, кто здесь родился.

– Вы акушерка?

– Рассмешил. Разве я похожа? Просто я здесь выросла, а за восемь лет, которые прожила в городе, такие молодцы не вырастают. Так откуда?

– Из Красноярска.

– О-о! Красноярские столбы. Скажите, они правда такие живописные, как это подают на открытках?

– Я их живьем не видел.

– Опять кокетничаем? Вы не похожи на комнатного мальчика.

– Вполне серьезно. Я сторонник водного туризма: горная река, пороги, плот, внизу вода, вверху солнце.

На берег вылез десятилетний мальчишка и подбежал к ним.

– Люськ, это кто? – спросил он, разглядывая Гущина.

– Это дяденька, который очень сильный, а искупаться боится. А для тебя я не Люська, а тетя Люда. – И, обращаясь к Гущину, посетовала: – Никак не хочет называть меня тетей.

Любопытный мальчишка не уходил. Тетя Люда перевернулась на живот и раскрыла книгу. Гущин начал прощаться. Она повела бровями, словно удивлялась, мол, смотрите, это ваше дело. Он медленно пошел, надеясь, что она окликнет его, а когда готов был признать маневр неудавшимся и хотел остановиться, чтобы сменить тактику, – все-таки услышал:

– На завтра опять солнечный день обещали, так что приходите в форме.

А это можно было считать авансом, и немаленьким.

4

На рыбалку уезжали в шесть часов вечера. Из подготовительных мероприятий Гущину доверили добычу червей. Собственно, он сам напросился что-нибудь сделать, и Колесников, прикинув, что экипировкой сподручнее заняться им, живущим в поселке, оставил на его заботы червей. Отказаться Гущин постеснялся, не признаваться же, что боится их. Он пообещал, но как это делается, представлял в основном теоретически, точно так же, как и плаванье по речным перекатам на плоту, о котором говорил Людмиле.

После обеда он ушел с работы. По дороге в гостиницу появилась идея поймать пацаненка и за сто граммов конфет уговорить накопать. Он даже подумал, что было бы хорошо встретить племянника новой знакомой и заодно расспросить его о тетке. Но мальчишек на улице было мало и все какие-то не подходящие для такого дела: то совсем еще крохотные, то почти подростки, которые вряд ли согласятся копаться в навозе из-за конфетки. Одного он все же окликнул, но тот подозрительно посмотрел на него и скрылся за дверью, через минуту из окна выглянула женщина, и Гущин, не дожидаясь вопросов, пошел дальше.

В квартире не оказалось ни одной банки. Он послонялся из комнаты в комнату и с тоской пошел искать на помойки. Как раз в тот момент, когда он высмотрел чистую и вместительную банку, его окликнул женский голос:

– Ты что здесь лазаешь?

– Металлолом собираю. – Гущин думал, что это Людмила застала его за таким глупым занятием, но, когда оглянулся и увидел Юлю, обрадовался: – Юленька, выручай. Колесников поручил накопать червей, а у меня ни лопаты, ни тары, и вдобавок я не знаю, где их искать.

Он просил без всякой надежды, чтобы скрыть смущение. Но, когда она согласилась и приказала идти за ней, Гущин не удивился.

Длинной улицей, пересекающей поселок из конца в конец, Юля привела его в «Шанхай». По дороге она много смеялась и здоровалась. Они остановились у добротного дома. Ворота высокого забора были рассчитаны на автомобиль, а участок между ними и дорогой – забетонирован… Гущин удивился. Мальчишеская фигурка Юли в бессменных брюках и простенькой мужской рубашке казалась случайной перед фундаментальной усадьбой. Но, погремев щеколдами, она ловко открыла дверь. В дом Гущин не пошел. Она предложила самогонки и никак не могла понять, почему он смеется. Ей непременно хотелось угостить его хотя бы квасом, и, не обращая внимания на отнекивания, убежала в дом и вернулась с ковшом. Еще не попробовав, а только поднеся ко рту, Гущин почувствовал, какой он холодный и ядреный.

– Райский напиток, – выдохнул он, возвращая пустой ковш.

– Еще принести?

– Нет, хватит, так и ангину схлопотать можно. Он что, из морозилки?

– Зачем холодильник жечь. У нас подвал глубоченный.

– Хорошо живешь!

– А здесь все хорошо живут. Прииск раньше очень богатый был. Да и теперь кто покрепче по артелям ушли, золото моют. Мой дядька говорит: «Нужно знать, где ходить, чтобы золото к подметкам липло», а про Женьку Колесникова поет:

Тот, кто служит в ТВС[1],

Много пьет и мало ест,

А кто служит в КБО –

Морда – во! И пузо – во!

Только ну их всех.

– Что так?

– Женьку, дурачка, жалко, горбатится на работе, а хоть бы слово доброе от кого услышать. Чужой он в Михайловке, три года прожил – и все равно чужой. А ты что, в штиблетках на рыбалку собрался?

– Он мне сапоги обещал.

– Смотри, а то бы я нашла.

– Ты лопату давай быстрей. И так опаздываю.

– Зачем лопату? Видишь мостки? Поднимешь, там их море.

Гущин отворотил первую тесину. Спрессованная до блеска земля была изрисована извилистыми ходами. Червяки быстро расползались. Он кинулся искать щепку. А Юля уже сидела на корточках и собирала их в банку.

– Чего ты ищешь?

– Чем их цеплять.

– Пристраивайся рядом и обирай. Руки-то на что?

Гущин потянул одного, но червяк цеплялся за норку, он потянул сильнее и вытащил сплющенный обрывок. Выдавленная из него коричневая жидкость прилипла к пальцам. Гущин страдальчески сморщился и стал торопливо оттирать их о траву.

– Ой, да ты боишься, – обрадовалась Юля. – Такой здоровый, а боится. Хочешь, за шиворот положу!

Обхватив Гущина со спины, она, дразня, поднесла червяка к его лицу. Он резко оттолкнул руку. Но Юля не хотела уступать и сильнее обнимала его шею. Сердчишко ее заколотилось в спину Гущина, а дыхание стало тяжелым и горячим. С трудом сбросив ее, обозленный Гущин пошел мыть руки. Не глядя на Юльку, он долго бегал по двору, пока не увидел бельевой бачок под водостоком. Когда он вернулся, Юля насупленно пыталась приподнять следующую тесину.

– Ты обиделся?

– Что за идиотские шутки.

– Я не хотела. Подними доску, я сама наберу.

Когда банка была полной, она сходила на огород, пересыпала червей землей и закрыла сверху капустными листами.

Возвращались молча. Гущин услышал, как шаркают по земле ее босоножки, и ему стало стыдно.

– Ну ладно. Давай мириться.

– А я и не собираюсь воевать.

Через несколько шагов она снова смеялась.

Возле дома Колесникова уже стояла машина. Рядом, на лавочке, сидел Лемыцкий и с ним два незнакомых мужчины в болотных сапогах. Первый назвал себя Володей. Гущин видел его в кабинете энергетика в день приезда. Второй после фамилии Шелудько добавил: председатель цехкома. Сам Евгений Матвеевич застрял на работе. Но ждали его легко, без нервозности – помогали анекдоты Лемыцкого. Колесников прибежал в начале шестого, и сразу отправились. По пути шофер заехал домой. Лемыцкий спрыгнул за ним.

– Слышь, Николай, давай прихватим для костра твоей специи.

– Перетопчетесь, у меня ее с гулькин нос осталось.

– Брось жадничать, ты же два мешка привозил. Будь человеком!

– А чушку чем буду палить?

Лемыцкий прошел за ним во двор и там, наверное, уговорил, потому что вернулся с большим кульком. Николай вынес тулуп и бросил его в кузов.

Добрались засветло. Машина остановилась на самом берегу. Палатку решили не ставить и спать в кузове. Лемыцкий и Шелудько принялись готовить стол, Колесников и Володя – настраивать удочки, Лемыцкий достал из пакета кусок белого вещества и протянул Гущину.

– Интересно, у него формула есть?

– Гущин взял кусок в руки и ошалел.

– Где вы его достали? Это же уротропин. Как раз тот ингибитор, без которого мы не можем начать чистку.

– А мы им курей палили, – присвистнул Лемыцкий. – Лет пять на складе валялся, потом Никола попробовал случайно, а он горит. Вот смотри.

Лемыцкий чиркнул спичку, край куска оплавился, и над ним появилось ровное пламя.

Колесников отложил удочки.

– Что-то я не совсем понял, Стас.

– А почем я знал, что это и есть ингибитор. Коля, слышь!

– Я здесь ни при чем, сегодня последний отдал.

И тогда закричал Колесников. Голос у него стал тоненьким, и непонятно было: то ли смех, то ли слезы мешают ему.

– Курей палят! Представляешь, курей! А на очереди чушка на восемь пудов. Ее тоже палить нужно. Единственный хозяйственный человек в цеху. Так ведь на нас на всех не напасешься. Ну молодец, Николай. Теперь мы все в твоих руках. Юра, ты не подскажешь, где в народном хозяйстве фтористый натрий применяется?

– Тараканов травят.

– Коля, у тебя есть тараканы? Нет. Уже вывел, значит? Ну что, Стас, придется нам по поселку с шапкой ходить. Авось насобираем.

Лемыцкий забрал у Гущина уротропин, а кулек отнес в машину.

– Это все, что осталось? – спросил Колесников.

Лемыцкий молчал и смотрел на Николая.

– Я тебе, Стас, говорю, чего ты на Кольку уставился? Видел, наверное, когда брал.

– Ничего я не видел.

– Ну мешок еще… Сегодня распорол, чтобы на рыбалку отсыпать.

– Колесников перевел взгляд на Гущина.

– Мешка, пожалуй, хватит.

– А если бы и не хватило, у меня больше нет.

– Да ладно, Коля, – успокаивал Лемыцкий, – пойдем дрова собирать, раз такое дело.

– Формула ему понадобилась, деляга выискался, – ворчал шофер.

– Колесников взял удочку и указал Гущину на вторую.

– Пойдем покидаем, пока не стемнело.

Они вышли к перекату. Течение было сильное, и поплавок то и дело тонул в бурунах. Ему казалось, что клюет, он дергал, но червяк оставался на крючке. Вода просматривалась до самого дна, до пестрых обкатанных камушков, но рыбы он не видел. Напарник ушел дальше по реке. Гущин собрался догонять, но, когда подтаскивал к себе отнесенный течением поплавок, из воды выпрыгнула длинная узкая рыба, сверкнула серебристым боком и снова пропала. Гущин бросил в то место, но поплавок, подхваченный потоком, быстро отнесло. Он закидывал еще несколько раз, но та, которую он увидел, не клевала и в воде ее было не видно. Он перебрался ниже и остановился возле тихой, почти без течения, ямы. Осторожно подкрался к воде и закинул удочку. Червяк еще не опустился на дно, а поплавок уже заплясал, пуская круги. Гущин дернул. На крючке болталась рыбка чуть длиннее среднего пальца. Гущин закинул второй раз и тут же вытащил следующую, точно такую же. А третья была с мизинец. Он подошел к самой воде и увидел, что они там просто кишат.

Гущин поймал еще с десяток, и ему наскучило. Оставив очередного малька на крючке, в надежде, что на него клюнет большая рыба, он пробежался по берегу, но Колесникова не нашел. Купаться было мелко, но он все-таки разделся и залез в воду. Острые камни кололи ноги. Там, возле поселка, речка была намного уютнее, и Гущин пожалел, что связался с рыбаками, а не пошел на пляж, где его ждала Людмила, во всяком случае – могла ждать.

Колесников сразу спросил про улов. Взглянул на пакет с мальками и заторопился к машине. Гущина задело.

– Своих-то покажи.

Евгений Матвеевич наугад достал из холщовой сумки рыбину и поднял ее за верхний плавник, высокий и яркий. Гущин не успел рассмотреть ту, что видел на быстрине, но теперь ему казалось, что она была такой же.

– Это и есть хариус? И много их у тебя?

– Одного до десятка не хватает. Вместе с Володькиными, может, и уха выйдет.

Темнело быстро. Костер они увидели издалека. Отклоняясь от петляющего русла, пошли прямо на огонь.

– Прекрасная здесь рыбалка. Я только из-за нее и приехал. Сначала два отпуска здесь провел, а потом и совсем перебрался, – сказал Колесников и замолчал, так же неожиданно, как и начал.

А у Гущина роса промочила брюки выше сапог, и мерзли колени. Ему было непонятно, как можно переезжать в захолустье только из-за того, что там прекрасная рыбалка. Взваливать на горб ТЭЦ, от которой осталось одно название, тащить за собой семью… Костер был уже рядом. Искры над ним поднимались до верхушек деревьев и кружились в черном и одновременно чистом воздухе. Чуть выше сверкали крупные звезды.

Их встретили смехом. Оказалось, Володька поймал килограммового ленка и не разрешил Лемыцкому потрошить до прихода Колесникова.

Пока Гущин сушил брюки, сварили уху. Ужином командовал Лемыцкий, и это получалось у него увереннее, чем в цеху. Рыбаки быстро опьянели.

– А это здорово, что сидим мы, руководство цеха, и отдыхаем вместе взятые. Только вот Коля у нас подкачал. – Шелудько толкнул шофера в бок и засмеялся: – А ловко мы тебя с химикалием зацепили. Я ведь могу тебя и на профком вызвать за это дело.

– И объявить благодарность за то, что сберег ценный реагент, – подхватил Стас.

– Это как я посмотрю. Захочу – и в товарищеский суд подам.

Гущин сидел между Колесниковым и Володей и слышал, как он спросил:

– Все-таки уезжаешь, Матвеич?

– Уезжаю. При другом энергетике я бы еще подумал, но с Уховым не могу.

– А директору что сказал?

– И директору то же самое. А он: «подожди, не горячись». А чего ждать? Когда Ухов на пенсию уйдет – не дождешься. Крепкий, как дуб. «Красивый дуб, развесистый, как рекрут на часах».

– Не трогайте Трофимыча, он из меня человека сделал. Я его больше отца родного уважаю, – поднялся Шелудько.

– Профсоюзника, хочешь сказать. Вот, Юра, ты не обратил внимания на его глубокие познания в теплотехнике?

– Он мне говорил, что он электрик, – сказал Гущин нейтральным голосом.

Рядом захохотал молчаливый Володя:

– А электрикам он говорит, что он – теплотехник.

– Трофимыч – человек, это важнее, чем электрик и теплотехник, – заплетаясь языком, но громко сказал Шелудько.

– Хватит вам про работу, давайте лучше про рыбалку. Когда я в армии служил, вот где была рыбалка. Ротный у нас был один заядлый, хуже Матвеича.

Лемыцкого никто из местных не слушал, видно, он уже надоел им рассказом о ротном. Он подполз к Гущину и говорил для него одного:

– Берем с собой ящик гранат и ящик водки…

Он вдруг замолчал и поднял палец, другие тоже замолчали и услышали похрапывание Колесникова.

Утром Гущин слышал, как Володя спросил:

– Матвеич, командированного-то будить или не нужно?

Не открывая глаз, он сказал, что догонит их, и снова уснул. Второй раз его разбудил шофер и позвал есть. Шел десятый час. Гущин нашел в реке место, где вода доходила до подбородка, но удовольствия от купания не получил. И в воде, и на берегу было холодно. Он быстренько возвратился к костру. Шофер пил чай. Лемыцкий и Шелудько еще спали.

– А их чего не будишь?

– Они всю ночь о политике говорили. Мужики на рыбалку пошли, а они еще не отключились.

– И стоило ради этого ехать?

– А я про что! Сижу из-за вас, время теряю. Тучку видишь? То-то! Однако дождь будет, а у меня сено не убрано, если еще не сперли.

– Зачем тебе сено?

– Корова у меня и бычок. «Зачем сено». Ты знаешь, сколько весной за пуд дают? А я в этом году дом ставил. Поиздержался малехо. Видел мой дом? В Михайловке таких раз-два и обчелся. Все лето спины не разгибал. А дождь, однако, саданет.

Гущин не обратил внимания на дом. Может, там действительно хоромы. Но тон рассуждений паренька его изумил.

– Ты давно из армии? – спросил он, чтобы не спрашивать, сколько ему лет.

Позапрошлой осенью дембельнулся. Командира в твой Красноярск раз пять возил, мы там рядом стояли. В квартирках городских побывал – бедновато, хоть и офицеры. А инженеры, поди, еще хуже. Вот у тебя, например, сколько квадратиков?

И Гущин не смог сказать, что он живет в общежитии, в комнате на четыре человека, наврал про однокомнатную квартиру. А юный мужичок сочувственно улыбался и с тревогой посматривал на небо. И дождь все-таки начался.

5

В воскресенье продолжало моросить. Гущин сидел на кровати и ежился, глядя на мутные окна. Развешенная по стульям вчерашняя одежда еще не просохла. Тело, измученное болтанкой в кузове, ныло и не хотело слушаться. Нос заложило, и дышать было трудно. Осторожно, словно после травмы, он проделал облегченную разминку – и только тогда немного ожил. Появился аппетит, и Гущин обрадовался ему. На подоконнике в целлофановом пакете лежала рыба, посоленная вчера. Он вспомнил, как на берегу пьяный Шелудько вытаскивал из Володькиного мешка хариусов, рвал брюхо и выскребал потроха, а потом, обтерев пальцы о голенища, ел сырыми, и чешуя липла к его щекам. Словно в насмешку над вчерашней брезгливостью, Гущин почувствовал, как его рот наполняется слюной. Три штуки он съел, не отходя от подоконника, потом оделся и съел еще две.

Весь день он промаялся, а вечером, надеясь на встречу с Людмилой, пошел в клуб. Касса не открывалась до начала сеанса. Возле нее стояло три человека. Они объяснили, что в Михайловке утвержден лимит в десять зрителей – иначе кино не крутят. Пятой пришла старушка интеллигентного вида. Когда наступило время начинать, спустился киномеханик, пересчитал их и велел расходиться. Гущин предложил кинолюбителям взять по два билета на первый ряд, объяснив, что по цене это почти столько же, как один на последний. Старушка осуждающе посмотрела на него и покорно вышла. Гущин так и не понял, чем он не понравился ей. Пришлось возвращаться в гостиницу.

В понедельник зашел к энергетику, хотел сказать про найденный уротропин, но Ухов уже знал и про шоферскую хозяйственность, и про его успехи в ловле гольянов, и про дождь.

Посмеиваясь над рыбачками, он рассказывал байки о довоенном хариусе, которого мальчишки ловили на крючок, сделанный из булавки, а мужики черпали сетями – и не могли вычерпать. И считали его, разумеется, не штуками, а пудами. Насчет фтористого натрия он заверил, что к середине недели привезут. Вспомнив про реагент, он засмеялся:

– А Колька-то наш ну хват, химию – чушек палить приспособил.

На ТЭЦ он мог и не ехать, но на остановке стоял автобус – не ждать, не догонять, – и Гущин заскочил в него. К тому же не хотелось обижать Колесникова.

В кабинете сидел председатель месткома и сочинял «бумагу». Потел над ней в прямом смысле. Без конца перечеркивал, мял виски и шептал. Присутствие постороннего его раздражало. Так и не закончив, он собрал листы в папку и вышел. Куда уехал Колесников, он не знал.

Скучая, Гущин потихоньку издевался над проснувшимся трудолюбием. У него появилось подозрение, что Колесников, из-за которого он притащился на работу, в это время где-нибудь опохмеляется. Звонил Ухов и тоже искал Евгения Матвеевича. Он тяжело дышал в трубку, и голос у него был злой, – видно, после ухода Гущина ему успели испортить настроение. В кабинет заглянула девица, и ей тоже требовался начальник. Она решила подождать. Губы у девицы были ярко накрашены, а лицо бледное и опухшее. Увидев свое отражение в стекле открытой рамы, она стала расчесывать волосы. Потом попросила у Гущина ручку и листок бумаги, но тут же возвратила. Руки у нее тряслись.

– Напиши заявление на работу от Потаповой Светланы Ивановны, зольщицей устраиваюсь.

– Тот, кто служит в ТВС, много пьет и мало ест, так, что ли?

– Ты пиши, если женщина просит, а вместо того, чтобы издеваться, лучше бы опохмелил.

Гущин написал. Ждать ей было тяжело, она положила заявление на перекидной календарь и ушла.

Колесников приехал после обеда, раздраженный, с пятнами на лице.

– Шабаш. Завтра улетаю. Директор подмахнул заявление. Вместо двух недель пришлось отработать полгода. Не умею красиво расставаться… Я же и виноват оказался. Да черт с ними.

– Ухов звонил. И вот заявление на работу лежит, красавица одна оставила. Только руки с похмелья тряслись, и мне писать пришлось.

– И возьму, приходится брать. – Он прочитал заявление. – Тем более зольщицей. У меня двадцать человек по штатному расписанию не хватает. Все под землю идут, всем деньги нужны, а мне остаются те, кто никому не нужен.

– Теперь уже не тебе. Замену-то нашли?

– Стас Лемыцкий, на первое время, разумеется. – Его подметки начали выстукивать однообразный, но нарастающий ритм, а когда увеличивать частоту ударов стало невозможным, Колесников обессиленно откинулся на спинку стула и добавил: – Но тебе от него помощи ждать не следует, в среду или четверг вернется Федор Афонин, помнишь, многодетный, так вот он из тех людей, которые стесняются работать плохо. Если что, обращайся к нему. Организационные вопросы – Ухов. Ну а совсем тяжко будет – звони прямо директору. Хоть и обидел он меня сейчас, но мужик толковый. Просто руки до нас еще не доходят. Мне бы самому, конечно, надо довести дело до конца. Но от меня сейчас практически ничего не зависит. Все упирается в реактив, и черт его знает, когда он будет.

– Ухов обещал в среду или четверг.

– Обещанного три года ждут. И опять же весь вопрос – кто обещает.

– К понедельнику не будет, пишу акт – и до свидания. Мне еще в море покупаться хочется успеть.

– Кончай такие разговоры. Если не вычистить этот котел – зимой жизни не будет.

– Ты-то что беспокоишься?

– Ну как же… Хотя, конечно, чего я беспокоюсь. Дела надо сдавать.

Шелудько принес свою многострадальную «бумагу». Потом приехал Ухов, и Гущин понял, что сейчас не до него.

На другой день по дороге на пляж он встретил Людмилу. Она стояла с двумя женщинами у входа в магазин.

– Ну что, девочки, айда на речку?

Все трое переглянулись, пожали плечами, словно спрашивая: «Кто это?» – и молча пошли. При этом он видел, что Людмила шагнула первой. Одна из женщин оглянулась и покрутила пальцем у виска. Гущин поспешил уйти.

На берегу никого не было. Он плавал, пока не замерз, потом зарылся в песок, чтобы прогреть мышцы. Ничего страшного не было в том, что Людмила не захотела его узнавать. Сам виноват, незачем было навязываться при посторонних, такой непосредственностью можно и отпугнуть. Да хоть бы и так – значит, не судьба. Успокаивал себя Гущин и старался мысленно перенестись на три недели вперед, на цивилизованный южный пляж, но ловил себя на том, что и на море ищет ее, равнодушно пожимающую плечами и уходящую впереди подруг.

– Привет! – услышал он.

Рядом упала сумка, и смеющееся лицо Людмилы склонилось над ним.

– Как водичка?

Гущин молча смотрел на нее. Он дремал, когда она пришла, и теперь сидел с тяжелой, перегретой солнцем головой и ничего не понимал.

– Что же вы в пятницу не пришли? Ну ладно, не будем сводить счеты, полезли купаться.

Рискуя врезаться в дно, он прыгнул с берега и, только вынырнув, проснулся окончательно. Людмила трогала воду ногой, ойкала и смеялась. Он подплыл к ней.

– Только не брызгайтесь, а то волосы долго сушить.

– Ну конечно, зачем мочить такую красоту. Хотите, я завтра принесу вам свою шапочку?

Он снова нырнул и, выплыв на середину, продемонстрировал классический брасс. Река была мелкой, ноги то и дело задевали за камни. Но высоко вылетая из воды, Гущин бросок за броском удалялся от Людмилы, и течение помогало ему плыть еще быстрее и красивее.

– Возвращайтесь, куда же вы! Я одна боюсь.

И они поплыли рядом. Иногда их ноги соприкасались в воде. Людмила делала испуганные глаза и мотала головой, щеки ее смешно раздувались. Она, конечно, немного притворялась, он видел, что плывет она пусть просто, но очень легко.

– Мелковато здесь, – посетовал Гущин.

– Вы просто не знаете места. Я завтра отведу вас на такой омут, где никто из местных парней не может донырнуть до дна.

– С удовольствием.

– И вы, конечно, попробуете достать?

– Зачем пробовать то, чего никому не удается? Я не пижон.

– Напрашиваетесь на комплимент?

– Нет, вполне серьезно. Хотя и противник серьезных разговоров с женщинами.

Постепенно Гущин узнал, что отпуск у нее закончится через две недели, что она училась в педагогическом, но работает в библиотеке, а здесь ей не скучно и от города она устала. Он попытался щегольнуть перед библиотекарем модными именами писателей, о которых сам знал из болтовни бесчисленных гостиничных соседей, но Людмила не поддержала, сказав, что она – противница серьезных разговоров с мужчинами. Ленивая снисходительность в ее движениях и словах совсем не маскировались, но Гущин и не собирался обижаться. Он был уверен, что так она держится со всеми, и ему нравилось, что она держится именно так.

Через час Людмила собралась уходить, но провожать себя не разрешила, даже велела задержаться на пляже и объяснять ничего не стала. Но когда уже простились и договорились на завтра идти в одиннадцать часов на глубокий омут, она словно передумала, стояла над ним, склонив голову, и улыбалась. Гущин потянулся за одеждой. Она приложила палец к губам и пошла, уже не оглядываясь.

– В гостинице его поджидала Юля.

– Где ты пропадаешь?

– Дела, работа, – начал оправдываться Гущин.

– Какие дела, Женька тебя целый день искал.

– А я его.

– Не ври.

– Слушай, а что ты на меня раскричалась?

– Да он тебя как человека искал, с коньяком пришел. Целый час ждал – проститься хотел.

– Ничего не передавал?

– Передавал что-то про дядю Федю Афонина, да разве в этом дело, к тебе как человеку, а ты…

– Ну что же теперь… Самолет во сколько?

– Полчаса назад улетел. – Она вздохнула. – Ну я пошла.

– Ладно, спасибо, что сказала.

– Не скучно одному в четырех стенах?

– Ничего, я привычный, – сказал он и подумал, как было бы хорошо пригласить сюда Людмилу, если бы она согласилась, не испугалась сплетен. Такая хата пропадает.

Юля никак не могла собраться. Обошла комнаты, потрогала занавески на окнах. Подняла телефонную трубку и долго раздумывала, но так и положила не позвонив. Гущин, не дожидаясь, когда она уйдет, начал разуваться.

– Ну, я пошла, – шепнула она и прошмыгнула в коридор.

С утра Гущин решил навестить энергетика. Система была привычной и давно отработанной. Он придет в кабинет, скажет: «Здравствуйте, Иван Трофимович! Как дела?» – «Какие дела?» – поинтересуется энергетик, непременно поинтересуется, потому что знает, о чем говорит Гущин, но дела у него пока стоят на месте. Гущин напоминает, но не воинственно, не требовательно, а так: мол, желательно, конечно, но если уж нет, то он ведь все понимает, он может войти в их положение и входит в это положение. После чего он задерживается в кабинете и молчит. Ему нужно непременно помолчать. Вначале еще можно поболтать о разной ерунде, анекдотец там подбросить, футбольно-хоккейными новостями поделиться – но все это перед тем, как спросить: «Ну, как дела?» А под занавес лучше всего помолчать. Сделать так, чтобы человеку стало неуютно в своем кабинете, чтобы создать ему условия для осознания собственной вины, хотя таковой может и не быть на самом деле, но подтолкнуть в нем желание оправдываться. Во что выльется это желание, зависит от характера. Кто похлипче, начнет кивать на других, на снабженцев (как в данном случае), на проектантов, на монтажников, и так далее; крепкий мужик, разумеется, вслух оправдываться не станет. Он промолчит, а то и сам пойдет в наступление. И все равно где-то в глубине желание это у него промелькнет. И тогда Гущин машет рукой и с улыбочкой повторяет: «Я же сказал, что я все понимаю и вхожу в ваше положение». А уже после этого он может спокойно заниматься своими делами, изредка тревожа местные власти телефонными звонками, а то и вовсе не тревожа, и быть уверенным, что они не осуждающе смотрят на его безделье, а сочувственно, ведь никому, например, в голову не придет упрекать в лени человека, сидящего несколько суток в порту в ожидании летной погоды.

Ухов старался держаться приветливо, но Гущин видел, что настроение у него неважное. Причину энергетик не скрывал:

– Подвел нас Евгений Матвеевич, крепко подвел. Развалил ТЭЦ и удрал перед самым сезоном. Как теперь зиму зимовать будем?

– К семье человека потянуло.

– Какая там семья. Нужен он ей, как зайцу стоп-сигнал. То пьяный, то на работе, то на рыбалке. От хорошей жизни, что ли, она убежала?! Такой благородной женщине, как его жена, внимание требуется. А какое от него внимание? Сидел бы здесь и не рыпался. Я на все его грехи сквозь пальцы смотрел. Все условия создал, а он смылся.

Гущин молчал. Колесников уже уехал, и защищать его не было смысла. А если у энергетика возникла потребность поплакаться, то на здоровье, пусть плачется, нельзя обижать человека невниманием, с ним же придется работать. А касаемо Колесникова он твердо уяснил, что мужик и вправду работал за двоих, а то и за троих, включая главного энергетика.

Улучив момент, он спросил о реагенте. Ухов только скривился:

– Ищут, ищут, обещали к понедельнику.

Гущин не стал напоминать про первый срок. Он развел руками, улыбнулся и вышел, уверенный, что до вторника он никому не понадобится.

Людмила явно играла. На пляж она пришла, но обещанный глубокий и, как надеялся Гущин, скрытый от людских глаз омут – не показала. У нее появились срочные дела. Не раздеваясь, она бродила вдоль берега по колено в воде. На вопросы отвечала с большими задержками. О том, какие именно заботы отнимают ее время, она молчала. Гущин не настаивал. Он видел, что это игра, и уговаривал себя быть терпеливым. Через полчаса она ушла, как и вчера, не оглядываясь. Встретиться договорились через два дня. Но ее бесконечные недомолвки начинали уже надоедать. Да тут еще совсем некстати в Людмиле проснулась любовь к племяннику, и все последние дни они приходили вместе.

Мальчишка изводил его своей энергией, то и дело тащил в воду и просил, чтобы дядя Юра еще раз показал, как правильно плавать. Гущин плыл. Мальчик старался копировать, высоко выбрасывал руки, поднимал кучу брызг, захлебывался, глотая воду, сморкался и, забывая вытереть сопли, счастливо кричал: «Люська, смотри, еще раз покажу!» Теткиных похвал ему не хватало, и он вел за собой ватагу дружков. Людмила лежала на берегу, и Гущин почти не подходил к ней. И добился своего.

– Я смотрю, что кое-кому нравится барахтаться в грязи?

– Ты же так и не показала мне знаменитого омута.

– Но ты и не настаивал, я подумала, что тебе здесь интереснее.

– Мне интереснее с тобой, и ты это знаешь.

Разомлевшее от солнца лицо Людмилы оставалось спокойным. Она молча подобрала сумку и пошла. Гущин оделся и двинулся за ней.

Едва река повернула, а по берегу начался мелкий кустарник, Гущин поймал руку Людмилы. Она отстранилась и шепнула: «Ну зачем же так? – А потом сама поцеловала его. – Это же еще не омут».

А омут был и вправду красив. Река втекала в него узким журчащим на камнях ручейком и превращалась в степенное озеро с черной и прозрачной водой. С высокого противоположного берега свисали пучки рыжей травы, а у них под ногами она была по-весеннему зеленой и мягкой. Сразу за омутом река пропадала в густом ивняке.

Людмила вопросительно посмотрела на него. Гущин взял ее за плечи.

– Не надо, мне кажется, что мальчишки за нами следят. Посмотри, как здесь красиво.

– Не бойся, зайчонок ты мой, никто за нами не следит.

– Все равно мне кажется. Приходи сюда завтра, в обед. А сейчас иди.

– Но почему?

– Так надо. Вон та тропа прямо в поселок ведет. Иди, мой хороший, до завтра.

Она упрашивала его, словно он имел право не отпускать ее. И Гущин послушался.

Ночью пошел дождь. Гущин спал чутко и сразу проснулся. Мелко стучало по стеклам. В открытую форточку доносился шум тополиной листвы. В другое время это убаюкивало, но сейчас раздражало, и он ворочался, пока дождь не перестал. А утром, когда проснулся, он сразу подбежал к окну и посмотрел на небо. Но солнце баловало его. Гущин вспомнил, что уже вторник и нужно было зайти к Ухову, но побоялся испортить себе настроение.

Когда он пришел на омут, Людмила уже купалась.

– Давай быстрей ко мне. – Она поплыла навстречу. – Давай поцелуемся под водой.

– А это вкусно?

– Не знаю, не пробовала.

– А мы не утонем?

– И не стыдно тебе?

Они нырнули. Сначала он шел вслепую, а когда открыл глаза – увидел, что Людмила осталась далеко в стороне. Ее ищущие движения показались Гущину почти судорожными – он быстрее поплыл к ней и поймал за руку. Вторая рука ощупывала воду перед его лицом. Тела их на мгновение встретились и снова разошлись. Рука Людмилы вырывалась из его руки. Учащенно перебирая ногами, они приблизились снова. Ее губы заскользили по лицу Гущина. Он крепко прижал ее к себе, они начали медленно погружаться. Она первая оттолкнулась и, задев пяткой о его плечо, извиваясь, пошла вверх. Его ноги погрузились в холодные потоки. Гущин думал, что они опустились очень глубоко, но через три мощных гребка оказался на поверхности. Голова Людмилы едва поднималась над водой. Губы ее судорожно хватали воздух. Он испугался и заспешил на помощь.

– Прекрасно, я думала, что мы утонем. И даже было мгновение, когда мне по-настоящему хотелось утонуть, – шептала Людмила, стоя по колено в воде. – Со мной подобного никогда еще не было.

Гущин подхватил ее на руки. Сердце ее билось тяжело, а руки крепко обвивали его шею. Но вдруг Людмила выскользнула из его объятий и замерла. Совсем рядом девичий голос выводил: «Это снова, это снова – бабье лето, бабье лето…» Они оглянулись. На обрыве стояла Юлька. Она помахала им и прыгнула. На самом краю обрыва отвалилась кочка и, раскачиваясь на длинном корне, повисла над водой. Мелкие камешки и кусочки глины осыпались с нее и, булькая, падали возле самого берега.

– Здрасьте… Я думаю: кто здесь купается? А это вон кто. Вы чего молчите, онемели, что ли, или утопленника увидели?

– Шуточки у тебя, Юлия, – хмыкнула Людмила.

– А ты тоже хороша. Приехала в отпуск и к однокласснице не заглянешь. Забыла, как вместе на танцы бегали и от историка прятались? – Она повернулась к Гущину: – Ты знаешь, Юра, как наш историк за ней ухлестывал! Придем на танцы, а он тут как тут, разрешите на вальс, а сам ниже ее на полголовы. Помнишь, Люсь?

Людмила не ответила.

– Зазналась, совсем зазналась. Позавчера идет с мужем и никого видеть не хочет. Наверное, важная птица! Лоб-то какой, аж для волос места не осталось, и в очках прожигательные стекла. Наверно, все зренье на науку угробил. – Она словно не замечала их растерянности и продолжала щебетать: – Только больно тощой он у тебя. Ворот на три пальца от шеи отстает. Совсем засушила мужичка.

– Зато ты своего берегла, так что за решетку угодил.

Людмила стояла позади Гущина, словно пряталась за него. Он отыскал ее руку и хотел пожать, успокоить, но она убрала ее.

– А сердитые-то почему? – продолжала притворяться Юлька. – Тебя, кстати, Ухов искал.

– Обойдется. Найдет, если захочет. Устал от его обещаний.

Людмила молча зашла в воду и поплыла к одежде. Гущин зло посмотрел на Юльку. Сжавшись калачиком, она прятала под водой худенькое тело, а увидев его взгляд, окунулась и вынырнула уже на середине омута.

Людмила одевалась.

– Подожди, я тоже с тобой пойду! – крикнула Юлька.

В поселок возвращались втроем. Первой шла Людмила, за ней Гущин, и, приотстав, молчаливо плелась Юлька.

– Приходи в гостиницу, я там один, – сказал он как можно тише.

– Отстань от меня, – вспылила она и тут же обратилась к Юльке: – Юль, я завтра улетаю, а дома бутылка вина киснет, зайдешь?

В гостинице он, не раздеваясь, завалился на кровать и долго лежал с закрытыми глазами. Костерил Юльку – весь кайф сломала. Устав злиться, заснул, а проснулся поздно вечером. Людмила, конечно, не пришла. Очень хотелось есть. Он прошел на кухню. На подоконнике лежал пакет, в котором Колесников солил хариусов. От грязно-серого тузлука пахло рыбой. В квартире не было ни крошки. Воспоминание о рыбе раздражало. Он вылил тузлук в раковину и открыл воду, но пакет сохранял запах. Ресторана в Михайловке, разумеется, не было. Гущин разделся и лег. Через час ему все еще мнилось, что из кухни пахнет, он поднялся, выбросил пакет за окно. А уснул только под утро.

6

Чтобы выгнать остатки дурной ночи, он больше двух часов истязал тело: гнул и ломал его, падал на живот, поднимал ноги на стол и отжимался на руках, пока они не расползались, а щека не упиралась в шершавый прохладный половик, тогда он спускал ноги, переворачивался на спину и, зажав ступнями кирпич, начинал качать брюшной пресс, и тоже до изнеможения, после пресса – спину и потом все сначала, по второму кругу.

Телефон Ухова не отвечал. Гущин вышел из гостиницы к обеду. Солнце не жалело ни тепла, ни света. Яркие лучи вытравили всю зелень из лысых сопок, и они стояли унылые и желтые, казалось, что над ними не летает ни птиц, ни бабочек. И только там, где единственное на все небо облачко бросало тень, медленно плыло черно-зеленое пятно, создавая иллюзию какого-то оживления.

На берегу ему пришла мысль, что Юлька могла искать его по просьбе Ухова, чтобы сообщить о привозе реагента. Она и пришла без купальника. А застав Людмилу, решила поиздеваться над школьной подругой и забыла о поручении. Он не слишком верил в эту версию, однако решил, что пора закругляться. Пора перестать водить энергетика за нос или, точнее: тешить себя надеждой, будто водит он, когда на самом деле водят его. За час до конца рабочего дня Гущин пришел в контору.

Кабинет главного энергетика был заперт. Он поднялся в приемную и позвонил на ТЭЦ. К телефону долго не подходили. Он вторично набрал номер и узнал по голосу, что ему ответил шофер Николай.

– Ухова у вас нет?

– А чего ему у нас делать?

– Тогда Лемыцкого позови.

– Только что вышел. Не то в ремцех, не то на теплотрассу.

«Все ясно. И тут меня нет, и там меня нет. Где я? Старая загадка. Сейчас пойду к директору и скажу: “Или обеспечивайте нормальную работу, или пишем акт, и я улетаю”. Спрашивается, кому нужен котел – руднику или наладочному управлению? Кто будет мерзнуть зимой? Мы или вы? Управление не пострадает, если я завтра улечу. Чистка стоит гроши, и оно обойдется без этих денег. Начальство мне даже благодарность объявит, потому что вас давно надо проучить, чтобы в следующий раз думали, перед тем как приглашать людей».

Гущин обвел глазами приемную: обшарпанные столы, разнокалиберные стулья и табуретка – по его мнению, все это давно было нужно списать вместе с серенькой секретаршей, которой перевалило за пятьдесят. Ему стало стыдно идти к директору и надоедать своими жалобами. Больше всего его растрогала табуретка.

«Что вы так разбушевались, Юрий Васильевич, успокойтесь, нервные клетки не восстанавливаются. И людей незачем беспокоить, они не виноваты, что от вас ускользнула красивая женщина».

Возвращаясь в гостиницу, он увидел Лемыцкого, тот стоял возле промтоварного магазина, и Гущин решил подойти. Но пока перебирался через дорогу, Лемыцкий пропал. Гущин заглянул в магазин, но Станислав Станиславович словно испарился. Помещение маленькое, покупателей восемь человек – а Лемыцкого не видно. Гущин подождал на крыльце и, ничего не понимая, пошел дальше. Он был уверен, что не обознался, но и объяснить себе ничего не мог: куда спрятался Лемыцкий и зачем он прячется. На перекрестке Гущин остановился и решил покараулить. Его терпения хватило на десять минут, но пропавший так и не показался.

…На другой день, не повышая голоса, он спросил Ухова:

– Как чувствует себя фтористый натрий?

– Должен быть не сегодня завтра.

– Один охотник собаку завтраками кормил – знаете, что получилось?

– То собаку. А тебе что, командировочные идут, зарплата тоже. Водку пей, загорай. Смотри, какое солнце.

– В пустыне тоже много солнца, больше, чем в Ялте, однако едут не в пустыню. Была бы Михайловка на берегу Черного моря – я бы и год ждал.

Посидели, поболтали, разошлись.

После отъезда Колесникова Гущин не появлялся на ТЭЦ. За эти дни привезли много угля, насыпали высоченную пирамиду. Солнце подсушило его, и теперь даже легкий ветерок поднимал на территории черную пыль.

Гущин не стал спрашивать Лемыцкого про магазин. Сначала он поинтересовался схемой. Новый начальник, а точнее, временный начальник, был уверен, что схема давно готова, потому что на ней работали перед самым отъездом Колесникова. Они прошли в котельный зал. «Обратку», которую при Колесникове не успели пробросить к приезду Гущина, сделали наполовину, но и в том, что успели, Гущину сразу бросились в глаза грубейшие огрехи.

– Не пойдет, – показал он Лемыцкому.

– Почему?

– Диаметр колен слишком узкий.

– А где я другой найду?

– Это уж не мое дело. – И здесь он решил застать Лемыцкого врасплох. – Слушай, а куда ты в магазине испарился?

Он старался не пропустить ни одного жеста Лемыцкого, ни одного изменения на его лице, но ничего не заметил: ни растерянности, ни неловкости.

– Да своячка встретил, мы продавщице магнитофон чинили, она и поставила нам.

Гущин растерялся сам.

– Я же заходил в магазин и не видел тебя.

– А мы там, в закутке, не в дом же с продавщицей идти. Ты извини, что не пригласил, – сам был приглашенным.

Все получилось так складно, что Гущин согласился – и действительно, с какой стати Стас должен от него прятаться?

И здесь его тронули за рукав.

– Можно на минуточку? Дело есть.

– Какое дело? – Он почему-то решил, что невзрачный мужичок, подошедший к ним, будет просить на бутылку.

– Да так.

«Ну конечно, хочет выпить, а спросить при начальнике стесняется».

– Собственно, и дела-то никакого.

«Сказать ему прямо, что денег нет».

– Тут мне Матвеич записку оставил, очень просил, чтобы помог вам.

– Интересно, каким образом?

– Да я и сам не знаю. Может, сделать что нужно, может, дежурство организовать.

Гущин вспомнил его – человек с пятью детьми. Только в первую встречу на нем была чистая спецовка, наверное, парадная, а сейчас – линялая.

– Дежурить пока негде.

– А чего тянете?

– Во-первых, схема не готова, но это полдела, а главное, реагентов не хватает.

– А разве тот, что с города везли, не подошел? Фтор, или как его там?

– Откуда вы взяли?

– Я же из города через нашего снабженца на машину садился, сам же и сгружал эти бочки. Три штуки. Приехали поздно, грузчиков на складе не было. А мне что, лень? Все-таки довезли, на билете сэкономил.

– А где они сейчас?

– На складе, должно быть, если здесь нет. Неделя как привезли.

Гущин еще не был уверен, что реагент неделю лежит на складе, но возможность такого варианта его веселила. Веселила до бешенства. Получалось, что если бы Ухов не поленился сходить в соседний кабинет и поинтересоваться – котел бы к сегодняшнему дню стоял чистым, а он, Гущин, сидел бы в своем управлении в ожидании отпускных.

Порешили теперь же ехать на склад и проверить. Лемыцкий потрусил искать шофера. Гущин остался вдвоем с рабочим, обрадованный вестью, он не знал, куда девать энергию. А к человеку, который принес эту весть, проникся доверием и любовью, только имени его вспомнить не мог.

– Вы бы хоть сказали, как вас зовут, а то теперь целую неделю работать вместе, неудобно как-то, – заговорил он, немного заискивая.

– Афонин Федор Иванович, почти Шаляпин, только росточком пониже да голоском пожиже.

– Это у вас пятеро детей? – спросил он, надеясь сделать Афонину приятное.

– Шесть.

– Еще один родился?

– Давненько уже, просто напутали вы немного.

– Извините, пожалуйста, конечно, напутал. – Гущин приобнял его за плечи. – Пока нет дежурки, пойдем к схеме, я покажу, что нужно переделать. Вы же, кажется, бугром у них. – Он специально сказал «бугром», а не «бригадиром», подыскивая нужный тон.

– У кого это «у них»?

– Я имел в виду – здесь, но дело не в словах. Сейчас мы посмотрим, и я объясню, что дальше делать.

Гущин начал было растолковывать, почему нельзя зажимать сечение сбросной трубы даже в одном месте, потому как проход моющего раствора будет определяться именно этим узким местом, как бы дальше труба ни расширялась. Он старался говорить как можно проще, но, случайно взглянув на Афонина, увидел, что «бугор» ухмыляется.

– Да чего я вам объясняю. Вы сами больше меня знаете.

– Может, и не больше, только здесь-то чего мудрить?

– Ну тогда сегодня же и приступим, наверно. Сейчас только на склад съездим.

Лемыцкий с ними не поехал. Бочки были там, где их неделю назад сбросили с грузовика, рядышком три штуки, две на боку и одна стоймя.

Гущин пробовал дозвониться до энергетика со склада. Телефон был занят.

– Заскочи в управление, – попросил он Николая.

– Не могу, смену нужно везти.

– Тогда останови на перекрестке, я пешком дойду.

Он пытался представить лицо Ухова после такой новости. Он даже приготовил первую фразу: «Хотите, я вас обрадую» – и повторил ее несколько раз, не из боязни позабыть, а смакуя.

Дверь в кабинет была открыта, и сам энергетик стоял возле нее в коридоре.

– Проветриваю, накурили, – пояснил он и подбадривающе подмигнул: – Видишь, дела идут, контора пишет. Вот уж бы на кого не подумал, так это на Федьку Афонина, представляешь, целую неделю молчал, как партизан. Ну теперь ладно, не наказывать же его. Понимаешь, как дело вышло: Задорожный, снабженец нашенский, – чтобы поскорее, значит, – отправил этот несчастный химикалий, так сказать, машиной, а сам остался в городе вагон грузить. Вагон до сих пор где-то на разъездах болтается. Задорожный тоже до сих пор не вернулся, его дальше перекомандировали. А шоферу, конечно, до этих бочек никакого дела нет. Он и не знал, что везет. Привез, свалил, а дальше хоть трава не расти. Хорошо, Задорожный догадался в машину их бросить, а если бы – в вагон? Жди, пока он придет, да еще от станции пятьдесят верст.

– Складно у вас получается. До чего здесь у всех все складно получается.

– Народ у нас, видно, такой, – не понял или не захотел понять насмешки Ухов.

Получилось, что энергетик сам обрадовал его. Ругаться не было смысла: реагент на складе, завтра закончат схему, а послезавтра можно начинать чистку. Послезавтра выпадало на субботу.

– На субботу можете организовать людей?

Он никогда не начинал чистки даже по пятницам, последний день – работать лень, а в рабочее время, как правило, не успеваешь даже слить кислоту в бак, приходится просить людей, а кому охота возиться перед выходными? Но сегодня он решил рискнуть.

– А что ты у меня об этом спрашиваешь, это положено в цеху решать.

Возвращаться на ТЭЦ было поздно. Зато на другой день он приехал к девяти часам. Сразу же поднялся на котел. «Обратка» оказалась незаконченной. Зауженные колена были вырезаны, а новые стояли на прихватках. Гущин вспомнил, что по дороге с остановки видел, как возле цеха сверкала сварка. Он вышел на улицу. Рядом с боковым входом в цех гудел аппарат. Сварщик стоял на коленях и обстукивал швы. Когда Гущин подошел к нему, он опустил щиток. Под электродом застрекотало, и посыпались искры. Он окликнул. Сварщик не обернулся. Только искры порснули Гущину в ноги. Он отпрыгнул в сторону.

– Где Афонин?

Сварщик повернул голову, но щитка не поднял. Перед Гущиным, широко расставив колени, сидел человек с серым ящиком вместо головы. По центру ящика поблескивало черное стекло. За спиной человека поднималась еще не выкрашенная могильная пирамида с сизыми наплывами швов. А рядом сверкала воткнутая в землю никелированная звезда.

– В колхоз увезли, – прохрипело под ящиком.

Он не понял, какое отношение имеет Афонин к колхозу, но приставать с расспросами постыдился. Стеклышко в ящике пустило зайчика, и Гущин увидел пыльные волосы на затылке и тощую коричневую шею.

Лемыцкий, как назло, только что укатил на склад, пришлось ждать его, чтобы узнать и про колхоз, и про трагедию в семье сварщика. Он несколько раз выглядывал в окно, вроде как посмотреть, не едет ли машина, а глаза все останавливались на человеке, стоящем на коленях перед надгробием. Время бежало. Ни Лемыцкого, ни Афонина не было. Стрекот сварки напоминал ему шипенье сала на сковороде. Все это было некстати, он представить не мог, как теперь подходить к человеку и говорить о каких-то трубах, каких-то швах. Конечно, это можно было переложить на Лемыцкого, но, во-первых, его не было, а во-вторых, и Лемыцкий в таком деле не помощник.

Уже в обед Гущин услышал, как перед окнами остановилась машина. Но оказалось, что приехали к сварщику. Из кабины вышла женщина. На ней не было ни черного платка, ни черного платья, но Гущин понял, что это очень близкая родственница того, кому предназначалась пирамида со звездой, может быть, жена сварщика, может, сестра.

Вдвоем с водителем они погрузили памятник в кузов. Наверное, им было тяжело, но они никого не звали.

А потом женщина протянула сварщику деньги, несколько пятерок или трешек, Гущин не рассмотрел.

– А за оградку?

– Конечно, конечно, – забормотала женщина, – разве мне жалко.

Она побежала к кабине за сумкой, а потом долго копалась в ней. Когда машина уехала, сварщик достал деньги, пересчитал и снова спрятал.

Как только приехал Лемыцкий, Гущин набросился на него:

– Что у тебя творится! Сварной, вместо того чтобы схему готовить, на покойниках подрабатывает в рабочее время, Афонина в какой-то колхоз увезли.

– В подшефный. Здесь тонкая политика. Мы план по сенокосу не выполнили, а чтобы нам его скостили, Федор Иванович у них до понедельника слесарить будет, трактора им подшаманит и прочую технику. Он же у нас умелец. Так бы сколько народу на сено пришлось посылать, а здесь один человек на три дня. Кстати, моя идея, как обойти их на этом повороте.

– Себя ты обошел, а не их. Вот сейчас плюну на все и улечу в Красноярск, а вы оставайтесь на зиму с одним котлом.

– Нет, Юра, так не пойдет. Сколько ждал, а тут осталось начать да кончить. – Лемыцкий горько вздохнул и сокровенным голосом добавил: – Эх, надоело мне все, скорее бы начальника находили. Мы, пожалуй, вот что сделаем. Я выделяю тебе бригаду из пяти человек, и распоряжайся ими, как собственными – хочешь, котел чисти, хочешь, на калым подряжайся.

– Нет, начальник, так у нас дело не пойдет. Никакой собственной бригады мне не нужно, и распоряжаться я никем не буду. – И, передразнивая Лемыцкого, он горько вздохнул: – Не любитель я за других работать, сам вечно ищу, кто бы за меня поработал. Но если ты такой щедрый, то завтра четыре человека понадобятся. Трое загружать соду в котел, и сварщик схему доделывать, если сегодня не успеет.

– Завтра же суббота.

– А по мне хоть Новый год. Я уже и Ухова предупредил. И он приказал начать, – соврал он для надежности.

– Давай лучше в понедельник. Сварщик завтра точно не придет, да и других упрашивать нужно.

– Где понедельник, там и среда, и следующая суббота. Зови сейчас людей, я им проведу инструктаж по технике безопасности, потому что в понедельник с утра начнем заливать кислоту. Только поздоровее выбирай, там грузчики нужны, а сварщик пусть пока доваривает схему. Я с ним говорить не могу.

«Грузчики» появились через полчаса. Они гуськом зашли в кабинет и расселись вдоль стены. Одному, самому горластому, не хватило места. Он толкался и упрашивал подвинуться. Ему показали на пол, и он сел, загораживая проход длинными ногами, но, увидев пустой стул Лемыцкого, кряхтя поднялся и вальяжно прошелся перед бригадой.

– Теперь я за начальника. Петров, Иванов, Сидоров, слухай сюда, сейчас я вас буду учить жить и работать по-ударному…

Гущин смотрел на него, пытаясь припомнить, где они могли встречаться.

Парень сразу почувствовал взгляд:

– Что смотришь, не узнаешь?

– Пока нет, но где-то я тебя видел?

– В натуре не помнишь или картину гонишь?

– Ничего, вспомню когда-нибудь.

– Хозяин – барин. – И он повернулся к сидящим вдоль стены: – Значит так, сейчас приезжий начальник Юра-химик задвинет нам лекцию о влиянии серной кислоты на организм пищеварения. И о том, что цари пили не царскую водку, а коньяк «КВВК». Потом вы распишетесь в журнальчике, что не будете ее пить…

Манерой держаться парень сильно напоминал усатого бича, которого Саблин подрядил копать траншею. И тут Гущин ясно вспомнил, где он ее видел, – они летели в самолете, только тогда парня тошнило и он зеленел, а сейчас сидел краснорожий детина.

– Желудкам вашим от этой бурды ничего не сделается, а вот сапоги может разъесть, – говорил парень.

– Старые анекдоты рассказываешь.

– Расскажи новый, ты человек бывалый, много ездишь.

– Я в основном летаю, а там не до анекдотов, некоторых так травит, хоть противогаз надевай. – Он рассчитывал, что парень замолчит.

Но тот притворился непонимающим и продолжал:

– Кому не жалко сапог, расписывайтесь в журнальчике, а меня увольте. Я ученый – чтобы работать с кислотой, надо специальные курсы проходить, полугодовые.

– Полугодовые – это для особо тупых, – перебил его Гущин и начал рассказывать: что можно, что нельзя, чего нужно опасаться и как поступать, если кислота или щелочь все-таки попадут на кожу.

Закончив инструктаж, он велел каждому записать фамилию, год рождения и расписаться в последней колонке.

– Я пас, чего это я буду для дяди стараться. Дяде положено, пусть он и отвечает.

Гущин молча подвинул журнал на край стола и сидел, не глядя на людей, но прислушивался к каждому шороху, ждал, когда заскрипят стулья. В мыслях он костерил Лемыцкого, который должен был сам уговаривать своих рабочих. Парень тоже притих. Наверное, тоже выжидал. Второй с краю, рослый мужчина, не вставая с места, дотянулся до журнала. Положил его на колени. Теперь ему нужна была ручка, Гущин чуть не вскочил, чтобы подать ее, но удержался, – парень не упустил бы случая поиздеваться. Мужик шелестел страницами, Гущин понимал, что должен еще что-то сказать, и он решился:

– Дело ваше, можете расписываться, можете нет. Я пошел, а журнал отнесете начальнику. – Он встал и вышел в коридор.

В кабинете сразу зашумели.

Лемыцкий, наверное, специально, отсиживался в слесарке.

– Гудят твои мужики, – ответил Гущин на его вопросительный взгляд.

– Как гудят?

– Не желают за технику безопасности расписываться.

– Сейчас пойдем разберемся. Пошли.

– Иди один, я пойду схему посмотрю, там еще одно сокровище руку прикладывает.

Лемыцкий топтался на месте.

– Кто там выступает? Ходырев, наверно?

– Я откуда знаю, длинный такой.

– Он, известный болтун. Идем, сейчас уговорим.

– Иди один и заодно скажи, чтобы завтра пришли каустик загружать.

Лемыцкий не спешил.

– Может, завтра не будем начинать?

– Слушай, Станислав Станиславович, сколько можно говорить об одном и том же! Работы завтра на два часа – и два дня мы выигрываем. Я сегодня смотрел каустик, нам крупно повезло: в основном он поставляется с кристаллизованным монолитом, замучишься такой разбивать, а у нас гранулированный – сыпь в ведро и тащи в котел.

Сварщик пришел в слесарку вместе с представителем грузчиков.

– Вот, подписали.

– Подожди. – Лемыцкий взял журнал и начал многословно объяснять, чем они будут заниматься завтра, повторяя все, что услышал от Гущина, с теми же доводами и теми же словами.

Гущин заглянул в журнал. Последним в списке стоял Ходырев Г.В.

Сварщик сидел на лавке и, посмеиваясь, глядел, как начальник уговаривает на сверхурочную работу.

– Вы закончили? – спросил Гущин.

– Разговоров больше, чем работы.

– Тогда пойдем смотреть.

– Иди, если тебе надо. Я свое дело сделал.

Сделано было неряшливо, глядя на корявые в потеках швы, не верилось, что они окажутся надежными.

Гущин сразу же включил насос. Ему не терпелось увидеть, как швы побегут. Если бы даже из-за этого пришлось отложить работу на несколько дней.

Первый свищ появился уже за насосом, Гущин собрался тащить к нему сварщика и тыкать носом, но передумал – стык варили до его приезда, и он не знал, чья это работа. На всей линии от насоса до котла больше свищей не обнаружилось. Оставалось ждать, когда вода пойдет по «обратке». Чтобы ускорить, он включил второй насос. И все равно казалось, что котел заполняется медленно. Из-за выигрыша за одну, максимум три минуты он поднялся наверх, туда, где «обратка» присоединялась к барабану котла. И дождался: один стык сразу отпотел, а из другого брызнула струя воды. Он специально не выключил насоса. Пусть нальется как можно больше. Пусть этот подонок видит свою работу.

Лемыцкий из слесарки ушел, и сварщик лежал на лавке с закрытыми глазами. Вставать он не хотел. Гущин схватил его за плечо и потянул вверх. В коридоре он пропустил сварщика вперед, глядел на торчащие из-под кепочки клочки серых волос, на избытки коричневой кожи на тоненькой шее, на брюки, сползающие с тощего зада, и еле сдерживался, чтобы не ударить его.

Сварщик остановился.

– Иди, иди, сейчас ты увидишь собственную халтуру.

– Насос-то остановить нужно, чего зря мокнуть, – сказал сварщик, когда на них полилась вода.

Гущин тянул его в самую воду, сам попадал под грязные брызги и злорадно думал, что сварщику достается не меньше.

– Это тебе не памятнички на могилки усопших. Сварщик, называется. Линия без давления – и то половина стыков бежит. На чужом горе наживаться мы умеем, а вот паршивую трубу сварить не получается, ручки вибрируют, переживаем после похорон…

7

В субботу пришли все, кроме Гены Ходырева. Лемыцкий переоделся в робу и вместе с рабочими таскал ведра с каустиком. Он сетовал на мелкую тару, требовал насыпать с верхом, ему бросали лишнюю лопату, и он бежал, посыпая дорогу гранулами каустика. Покрикивал на людей: «Темпа, мужики, темпа!»

Гущин сидел за столом машиниста и писал программу предварительного щелочения. Когда возбужденные реплики Лемыцкого стихали, он поднимал голову и кричал: «Эй, на барабане, поторапливайтесь!» – и продолжал писать. А сверху снова доносилось: «Темпа, темпа!»

Потом Лемыцкий спустился к нему и сел рядом, тяжело дыша и блаженно улыбаясь. Лицо его раскраснелось и блестело от пота, а прядь, маскирующая лысину, свалилась на ухо.

– Вот так нужно работать. За час управились. Где должен быть командир? Впереди на лихом коне. Ты «солнце» крутить можешь? А я в училище крутил. И лейтенантом крутил. А старлея дали – и шабаш: звездочка стала перевешивать. Может, еще чего-нибудь на ура возьмем?

– На сегодня хватит. Сейчас, пока сварной свои грехи замазывает, котел растопим, и пусть потихонечку преет до понедельника. А в понедельник с утра привозим кислоту… и финишный рывок.

Возбуждение Лемыцкого давало повод надеяться, и Гущин начал прикидывать в уме приблизительный ход работы. У него получалось, что во вторник вечером он сможет положить на стол Ухова черновик акта об окончании работ.

– Щиплет чего-то, будто муравей по спине ползает или клещ, – пожаловался Лемыцкий.

– Ну-ка, покажи. – Гущин приподнял его куртку и увидел застрявшую за поясом гранулку каустика. Он показал ее. – Интересно, как она туда попала? Лихо ты поработал.

– Ты посмотри, хуже клеща! Ишь ты, козявка. Я сгоряча не почувствовал, а теперь жжет. Пойду мыться.

Гущин напоследок еще раз объяснил машинисту, как вести режим, и поехал в гостиницу.

Под вечер он решил «потрусовать», чтобы хорошо пропотеть и сходить в баню.

Сразу за сопкой начинался чистенький лесок. Жара уже спала. Воздух свежий, тропа ровная, без камней, и кругом ни души: бежать – одно удовольствие. Если считать в два конца, он отмахал километров шесть, по пересеченке, немного увлекся и, возвращаясь, боялся опоздать в баню.

Когда окликнули в первый раз, он не обратил внимания, думал, кого-то другого. Но следующий окрик относился точно к нему: «Эй, химик!» Гущин остановился. На скамейке под окном с яркими резными наличниками сидела компания.

– А ну-ка, подойди! – А когда увидели, что он отвернулся, тот же голос потребовал: – Эй, куда ты? Постой, кому говорят!

Гущин ждал. Один из компании встал. Улица была безлюдной. На лавочке притихли и наблюдали. Парень сутулился и шаркал по дороге тапочками. Обветренное лицо с густыми белыми бровями морщилось от солнца и казалось заспанным. Задники домашних тапочек были стоптаны, и на правой ноге из разлохмаченного носка торчал большой палец с черным, загнутым вниз ногтем, карманы брюк топорщились от неумещающихся в них кулаков.

– Ты почему не подошел? – спросил парень, осматривая Гущина.

– Думал, что не меня.

– А что ты на карманы-то уставился? Не бойся, железки не ношу. – Он вытащил руки, повернул их ладонями вперед, а потом похлопал по карманам. – Мне эти игрушки ни к чему.

– Я и не боюсь, с чего вы взяли.

– Вежливый, на «вы».

– Могу и на «ты».

– Тебя Юркой зовут?

– Допустим.

– Правда, что ты мастер спорта по боксу?

Гущин не ответил. Он никогда боксом не занимался. Ходил в школе в секцию гимнастики, добился третьего разряда и бросил, некоторое время ворочал штангу, но рельефные мышцы появились только от культуризма.

– А что, тренер нужен?

– Да нет, ни разу не бил мастеров спорта. Интересно попробовать.

«Сказать “нет” – подумает, что струсил; сказать “да” – придется драться, если, конечно, этот оригинал не шутит. А силенка в нем, видно, дремучая. Но драться просто так?!»

– А за что мы будем драться?

Парень с жалостью посмотрел на него.

«Неужели можно подумать, что я его боюсь?»

– Ты не бойся. – Он кивнул на дружков. – Один на один.

– Лодька, дурак, ты чего выдумал!

Они повернулись и увидели Юльку. Она подбежала, схватила парня за руку и потащила в сторону.

– Ишь ты, чего надумал. Я тебе устрою драку. Снова на три года захотел? Вот я матке-то расскажу, она тебе устроит драку.

– Да ты что, Юль, с чего ты взяла? Чё кидаешься! Мы же знакомимся.

Теперь Гущин вспомнил дом, во дворе которого он добывал червей. Юлька тащила за руку упирающегося парня. Его дружки поднялись и подошли поближе. На лавке остался один, и Гущин узнал вчерашнего знакомого Гену Ходырева. Теперь он начинал догадываться, откуда шел у парня интерес к мастерам спорта. Он стоял на месте и посматривал, как бы не обидели его спасительницу.

А Юлька упрямо тянула парня за руку.

– А вы чего, как на концерте бесплатном, выстроились! – кричала она.

– Да пусти, чего ты пристала.

– Иди домой, кому сказала.

– Да ладно тебе, разоралась, как на собственного.

Кто-то из дружков попытался шутить, но парень посмотрел на него – и тот замолк.

– Пойдешь домой?

– Иду, иду.

Разгоряченная Юлька возвратилась к Гущину.

– Пошли, я провожу. Ты не бойся его, теперь он не тронет.

– А почему я должен его бояться?

– Ладно, петухи. Пойдем уж. Его раз впятером поймали и то не могли справиться.

Юля замолчала и до самой гостиницы шла, глядя под ноги. Гущин вспомнил, что после пляжа он ее не видел.

– Может, заглянешь на чаек?

Она покачала головой, но, помедлив, зашла, осмотрела комнаты.

– Молодец, чисто у тебя.

– Слушай, а кем ты работаешь?

– Да в отделе кадров числюсь, а так в общежитии и здесь. Ты на меня сильно рассердился?

– За что?

– Ну за то?

– За что «за то»?

– Да ну тебя, будто не знает, за что. – Она отступила к двери. – За Люську, вот за что.

И убежала.

– За Люську, – повторил Гущин и засмеялся, вспомнив, что три дня назад он страдал из-за Люськи.

8

Лемыцкий встретил его разговором о заработанной в субботу болячке. Смеясь, он рассказывал, как испугалась жена, увидев язвочку, и чуть было не прогнала к врачу. Во время рассказа в кабинет заглянули шофер и Шелудько. Лемыцкий повторил историю и для доказательства оголил спину и продемонстрировал.

– За кислотой уехали? – спросил Гущин.

– Машины нет, – ответил Лемыцкий, заправляя рубаху и продолжая смеяться.

– Почему же вы сидите?

– А что, на себе теперь ее носить? – подал голос шофер. Он сидел, закинув ногу на ногу, и крутил на пальце связку ключей.

– Почему нет машины, когда твоя под окошком стоит?

– У меня крытая. Мне на ней народ возить.

– Обещали к обеду, – подсказал Лемыцкий.

– Процесс уже начался. Зачем она к обеду, нам останавливаться нельзя. – Гущин схватился за трубку и стал набирать номер Ухова. Диск заедало, и он медленно отрабатывал назад. – Иван Трофимыч, срочно нужна машина.

– Во-первых, здравствуйте.

– Ну здравствуйте. Понимаете, процесс уже начался и останавливать крайне нежелательно.

– Во-вторых, где вы, голубчик, раньше были?

– Ну знаете, это уже прямые заботы заказчика, только сейчас не время разбираться.

– Постараемся, только вы, молодой человек, слишком круто взяли: наши заботы, ваши заботы. Мы знаем свои заботы.

Оставалось ждать. Бездействие злило. Гущин нашел Федора Ивановича и пожаловался, как его страшно подвели с машиной. Он говорил так, словно Афонин может помочь ему, и на какое-то время поверил, что может. Но бригадир развел руками. Гущин не успокаивался. Ему необходимо было, чтобы велась какая-нибудь работа, чтобы Афонин ему в чем-то помогал, казалось, что если этот человек приступит сейчас к работе, к любой, лишь бы только относилась к чистке этого проклятого котла, и все сдвинется с мертвой точки: и машина успеет прийти, и к ночи начнут циркуляцию раствора.

– Пойдем, Федор Иванович, к насосам, сальники заменим, а то войлок кислоту не удержит. А еще «обратку» на щелочение отглушали. Заглушку нужно снимать.

Обе лампочки над баком не горели. Афонин послал его за электриком, а сам пошел искать набивку для сальников. Электриком оказался Шелудько. Гущин отвел его к баку и побежал на дорогу посмотреть, не идет ли машина. Машин было много, но на ТЭЦ ни одна не заворачивала. Он постоял и вернулся к Афонину. Федор Иванович сидел в слесарке возле раскрытого металлического ящика, тяжелого, как сейф.

– Слышь, Василий, ты мне растолковал бы, что за химию ты затеял. Как оно все будет происходить и каким способом.

– Способом, говоришь, способов много, только мы пользуемся одним и тем же. Старая отработанная схема: соляная кислота заливается в бак, туда же добавляют растворенный ингибитор, потом разбавляют кислоту и насосами качают в котел, во все нижние коллектора. Раствор по экранным трубам поднимается в верхний барабан и оттуда по «обратке», которую вы со сварным тянули, сливается в бак. И вот так будем циркулировать часов шесть, а может, двенадцать – я буду смотреть по анализам. Потом сливаем неотработанную кислоту, моем котел водой и проводим нейтрализацию щелочью. Потом еще раз моем и вырезаем контрольный образец. Старый и простой метод.

– А твоя-то роль какая?

– Рассчитать количество кислоты и учуять, когда сливать, чтобы не вымыть до дыр.

– И не ошибался?

– Да пока нет. А сегодня кто его знает. Сейчас кислоту привезут, света нет, в темноте заливать не будешь. Потом еще чего-нибудь не будет. Одним словом – свистопляска.

– Ты бы не мазался. Вот у меня роба здесь лежит. Практикант оставил.

На спине куртки, которую протянул ему бригадир, крупными буквами было написано: «Чего встал? Помогай или проваливай».

– Веселая надпись.

– Толковая. – Афонин опустил тяжелую крышку «рейфа» и закрыл на замок.

– Ну и куркуль ты, Федор Иванович.

– Будешь куркулем. В инструменталке хоть шаром покати, а снаряди машину с тремя мужичками покрепче да проедься по стайкам – и на каждого слесаря по два комплекта ключей наберешь, а насос там или движок какой нужно – потряси как следует, и тоже выдадут. А у меня, вот видишь, ключ – из велосипедного «бардачка».

Шелудько целый час не мог наладить свет. Телефон Ухова молчал. Лемыцкий, прячась от разговора, кружился по цеху. Время шло, и Гущин нервничал. Он несколько раз выбегал на дорогу. Машины тянулись одна за одной, громыхали на выбоинах, сорили рудой и шли мимо, обдавая Гущина гарью и пылью.

Лампочки над баком загорелись только после вмешательства Афонина. А машина так и не пришла.

Гущин уже и не ругался, и не требовал – устал.

На следующее утро все повторилось. Гущин позвонил энергетику, и тот его успокоил, сказал, что на складе – вторник – неотпускной день.

– Как зовут вашего директора? – спросил он у Лемыцкого.

– Николай Семенович.

– А как ему позвонить?

– Да ты что, брось эту затею.

Гущин набрал справочное. Ему сказали, что звонят через секретаря или по прямому. Рядом стоял аппарат без диска. Он поднял трубку. Лемыцкий нажал на кнопку.

– Кончай, говорю!

Гущин что есть силы сдавил его запястье и не отпускал.

– Николай Семенович, здравствуйте… – И он подробно объяснил ситуацию.

Через час под окнами кабинета Лемыцкого остановился грузовик. В кабине его сидела кладовщица.

Гущин поехал вместе с бригадой. На складе он не заметил, как в паре с Афониным пристроился таскать ящики с бутылями. Раньше он никогда не доходил до такого и ругал свою молодежь, если те вдруг кидались помогать, отводил в сторонку и объяснял, что должен делать уважающий себя наладчик и что – нет. А здесь все получилось само собой: у Афонина не нашлось пары, он указал на ящик, и они понесли – один, за ним второй, третий и так далее.

Колесников, конечно, был толковым инженером, но одного не учел. Бак и насос нужно было устанавливать не в подвальном помещении, а на улице. И кислоту подвозить удобнее, да и выливать ее из бутылей легче, все-таки на свежем воздухе.

Погрузкой и разгрузкой руководил Афонин. Гущин видел, как легко и непринужденно выходит у него: без крика, без суеты, почти незаметно для работающих. Где и матерок подпустит на чересчур неуклюжего, но не приказной, а в смысле: экий ты нерадивый, и чем ты думаешь, и откуда у тебя руки растут; и глядишь, мужичок уже потолковее начинает действовать, ящики на дороге не ставит и не пыжится городить их в три этажа, да и широко не разъезжается. И с машины лишние четыре руки согнал, пока там развернуться было негде, но только начала образовываться очередь внизу, на приемке, кивнул, мол, пора вам, голубчики, и в кузов подняться. И во второй рейс отправил только половину бригады да тех, кто послабее. Теперь они хоть час могут возиться с погрузкой, а мало – два. Основная работа уже здесь. С улицы нужно подносить ящики к баку, а там выливать, нюхать ее, заразу. А она вонючая. Дыхнешь пару раз, а потом трясет тебя в кашле, как чахоточного.

Лемыцкий бежал мимо – остановился, подбадривать принялся, поторапливать. У Гены Ходырева лопнула пробка на бутылке. Он чихнул, да, видно, решил, что чих не слишком внушительный получился, и давай он кашлять, да с надрывом, руки на груди скрестил, того и гляди траванет парень. Лемыцкий перепугался, а бригадир даже не смотрит. Потом, когда все остановились, на Генку пялятся, подошел к нему и спокойно так с улыбочкой говорит:

– Кончай представляться. Ничего тебе, лосю, не подеется.

А Генка уже перчатки стаскивает, а они, резиновые, к рукам потным прилипли, не слазят. Дернул посильнее – палец оторвал. Кое-как выворотил их, размахнулся – и об землю, а потом в крик. Да орет-то не на кого-нибудь конкретно, а просто так, в небо, от бригадира отворачивается, на Гущина после субботы вообще весь день смотреть не хочет, разве что изредка на Лемыцкого взгляд бросит, а в основном так, в небо лается:

– Чихал я на эту вонючку. В гробу ее видел. Я что, кислоту грузить к тебе нанимался! Люди для этого специальные курсы проходят.

– Кончай балаган, мужики на тебя, как на Читу из цирка, лупятся, а дело стоит.

И в это время из дверей выскочил «грузчик», который в день инструктажа первый взял журнал, а потом принес его в слесарку. Он встал перед Лемыцким и, давясь нервным смехом, захлопал себя по мокрой одежде. Следом прибежал его напарник.

– Что с тобой, Иван? Ваня! – закричал Афонин.

– Он ее в бачок вылить хотел, а она скользкая – и об ребро.

– Щекотит! – верещал Иван тоненьким голосом и, завалившись на землю, начал стаскивать сапог.

– Водой, быстрее! – потребовал Гущин.

– Да я его прямо на месте из шланга.

– Щекотит.

Гущин посмотрел на портянку. Она была сухая. «Значит, много в сапог не попало».

– Тута щекотит, – показал Иван на бедро.

– А зачем сапог стащил?

– Так я подумал, что туда налилось. А ведь пропадут?

– Кто пропадет?

– Штаны пропадут. Сапоги пропадут.

– Щиплет сильно?

– Да не дюже, она, зараза, почти вся на сапоги вылилась. Здесь рай, а там не продохнуть, противогазы нужно.

– Противогазы найду. У меня в кабинете после гражданской обороны остались. Отличные противогазы. Я в этом деле толк знаю. Федя, на ключ, принеси. – Лемыцкий, притихший до этого за спиной Гущина, оживился, забегал. – В противогазах, ребята, никакая кислота не страшна. Вон я в субботу тоже спину обжег.

– Чихал я на эту музыку. – Ходырев поддел ногой беспалую перчатку и подался в слесарку.

Снова поднялся базар. Афонин принес противогазы, сразу хватился Генки и послал за ним.

– Чего надо? – крикнул Ходырев из окна.

– Иди сюда.

– Я сказал, что не буду здоровье на нее гробить.

– Значит, не будешь? Станиславыч, скажи ему, чтобы писал заявление. Упрашивать дерьмо такое…

– При чем тут заявление? Я кем устраивался – слесарем. Вот слесарем и буду работать. – Он вылез через окно и подошел к Лемыцкому. – Вы меня слесарной работой обеспечьте.

– Да из тебя и слесарь-то отломай да выбрось, – сказал Афонин и протянул ему противогаз: – Пойдешь на заливку.

Генка подержал противогаз, потом отвернулся и стал его примерять.

– Заяц ты, целый час, как девка, ломался. Раз уж сказал «не буду», так и уходил бы, а то только языком молоть.

Гущин думал, что после таких слов Генка обязательно развернется и уйдет, уже навсегда. А тот ничего, проглотил молча, только рожу в противогаз спрятал.

Возвратилась машина со склада. Разгружали ее долго. Ящики в новой партии оказались разболтанными, у некоторых прогнили днища, и еще одна бутыль выскользнула из деревянного каркаса и грохнулась у ног. Но обошлось благополучно – никого не обрызгало. И все же главные заботы были впереди. Разгрузить машину и перетаскать ящики – это даже не полдела, а плохонькая четверть. Самое трудное – заливать кислоту в бак. Каждую бутыль нужно вытащить из ящика, а она весит около двух пудов, но у двухпудовки ручка есть, а у этой – горло, голой рукой не схватишься, кожу кислотой обожжешь; одну-другую поднять за горло можно, а их ведь больше сотни, приходится нагибать ящик и тащить бутыль из него, как распаренную ногу из резинового сапога: один человек держит за ящик, второй тянет. Держать, конечно, проще, чем тянуть, и тому же, кто вытянул, нужно еще поднять ее на подставку к ногам заливальщика, а тому, кто ящик держал, отнести пустой в сторону. Пока бутыль тянешь из ящика, из него стружка сыплется, вернее, уже не стружка, а разложившееся от кислоты дерево, оно спокойненько растирается между пальцев в порошок. Если человек очень впечатлительный возьмет такую стружку да увидит, как она у него в руках рассыпается, тут и мысли разные и домыслы.

А пока те двое бутыль из ящика вытащили и за новую принялись, третий, что на подставке стоит, берет эту бутыль, отворачивает пробку, поднимает и горлом вниз ставит на деревянную седловину, которая лежит на бортах бака. Если седловина сделана удачно, то бутыль стоит в «очке» сама, если нет – ее приходится поддерживать рукой и ждать, когда кислота перестанет выбулькивать из нее. Из бака воняет, и человек, придерживающий бутыль, делается похожим на жеманную девицу, кажется, он вот-вот скажет: «Ой, мне стыдно, я лучше отвернусь». А пока он жеманится, нижние ставят к его ногам новую бутыль. Иногда он не успевает вылить одну, а у ног уже три дожидается, и он виновато машет хоботом противогаза, не успеваю, мол. Тому, кто наверху, всех труднее. А всех легче четвертому, который принимает у него пустые бутыли и заворачивает на них пробки, но при этом голову крутит чуть ли не на 180°. Относит он бутыли далеко. Аккуратно устанавливает их в ящики и выстраивает в ровные ряды. С выравниванием рядов он возится очень долго, и поэтому у него ни одной свободной минуты.

Наверху сначала стоял Ходырев, потом ему попала на руку кислота. Он спрыгнул с подставки и закрутился в поисках шланга с водой. Иван, которого облило в самом начале, подхватил шланг и направил на руку струю. Ничего бы страшного не случилось, но Генка так сильно тер обожженное место, что расцарапал его до крови. Повертев рукой под носом у Афонина, он побежал к аптечке перебинтовываться. С половины дороги вернулся, стащил противогаз и ушел снова.

– Мастырку Ходырь забацал, – усмехнулся Афонин и полез на его место.

Бутыли с кислотой стал подавать ему Иван, а тот оттаскивал пустые, начал помогать поддерживать их. Теперь у него уже не хватало времени выравнивать их.

Дышать в зольном было тяжело, и мужики, опорожнив тридцать бутылей, пошли на свежий воздух покурить. Гущин долил бак водой и включил насос, чтобы к концу перекура перекачать все в котел. Когда раствор начал убывать, ржавые стенки бака и труба, подводящая пар в том месте, где был раствор, стали матово-белыми.

Ходырев возвратился с повязкой на руке. Увидел, что мужиков нет, и тоже ушел.

Гущин откачал раствор и посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось не так уж много.

Когда он плакался перед Уховым, а потом и директором о невозможности перерыва в процессе – он немного хитрил. Задержка была просто нежелательна. А сейчас действительно останавливаться было поздно, иначе придется все начинать сначала. Почти все.

Мужики успели перекурить, но осталось их всего двое: Ходырев и тот, что оттаскивал пустые бутыли, имени его Гущин еще не запомнил.

– А где остальные?

– На профком ушли.

– Какой профком?

– Обыкновенный, цеховой. Шелудько только что их увел. Ваську разбирать.

– Сварного, что ли?

– А сварного за что? Ваську Климова, он три дня шалаву свою по Михайловке гонял и с расстройства забыл, что на работу ходить надо…

Гущин не дослушал и побежал наверх. В кабинете Лемыцкого никого не было. Он заглянул в одну дверь, в другую, пока не влетел в красный уголок.

Стол для президиума стоял у самой стены. За ним, подперев щеку ладонью, сидел Лемыцкий. Шелудько в белой рубашке с мокрыми, гладко причесанными волосами стоял рядом и говорил речь. Лицо у него было розовым, то ли после душа, то ли от ораторского волнения. Остальные члены профкома расселись на стульях, расставленных в несколько рядов. Стульев было много, а их человек шесть, и сидели вразброс, так что Гущин еле отыскал бригадира. Между президиумом и членами профкома, низко опустив голову и сгорбившись, стоял молоденький паренек, похожий на старичка, худенький и белобрысый.

– Федор Иванович, ну что это за бардак! – начал возмущенный Гущин. – Я вас жду там. А вы?

– У нас, между прочим, заседание актива, – членораздельно выговорил Шелудько и перевел недоумевающий взгляд на Лемыцкого.

– Федор Иванович, там же работа стоит, а вы здесь лясы точите.

– Лясы точат бабы на базаре, а здесь, я еще раз вам повторяю, профактив собрался!

Лемыцкий успокаивающе протянул к Шелудько ладони.

– Минуточку, сейчас продолжим. Юрий Васильевич, у вас же остались люди.

– Семья-то большая, да много ли толку?

Афонин с Иваном поднялись и ждали, переглядываясь.

– Лясы точим. – Краска спала с лица Шелудько, и оно стало очень красивым. – Решайте, Станислав Станиславович, лясы мы точим, как утверждает командированный товарищ, или проводим мероприятие по воспитанию нарушителя трудовой дисциплины. – Шелудько отошел к окну и встал спиной к Гущину.

В красном уголке притихли. И вдруг засмеялся Иван. Тоненький смех не вязался с его крупной фигурой, и собрание не сразу поняло, откуда он исходит, а когда раздраженные люди уставились на Ивана, он засмущался и опустил голову, но смеха унять не смог и, прыская через каждое слово, изложил:

– Давайте вместо воспитательной проработки отправим Ваську на кислоту, вместо меня или Федюхи. Там у него быстро дурь выйдет. А если, к примеру, как я, выльет на себя бутылочку, так это того… может, и бабу гонять незачем будет. А чего? Запросто!

– Ладно, хватит, – оборвал председатель. – Что будем решать?

– Дело Иван говорит, позиция исторически правильная. Раньше делегаты съездов полным составом на работу уходили, мятежи подавляли, а у нас наоборот. – Впадая в неожиданный для себя пафос, отчеканил Гущин.

Шелудько оттолкнулся от окна и подбежал к столу.

– Если они уйдут, кворума не будет и собрание можно считать недействительным. А насчет истории пусть он нам на мозги не капает. Мы ее тоже читали. Она не только в институтах бывает.

Разбираемый Вася вздрогнул от его громкого голоса и еще сильнее покраснел.

Гущин постучал по циферблату. Лемыцкий кивнул на Шелудько.

– Тогда я пойду у директора рабочих просить.

На лестнице он встретился с Ходыревым.

– Ну что, можно мыться идти?

– Спрашивай у своего начальника.

В коридоре хлопнула дверь, и Афонин с Иваном догнали его.

– Нас отпустили, а Ваську – нет. Лучше бы наоборот.

– А ты перед следующей чисткой свою погоняй, вот и сачканешь, – посоветовал бригадир.

– Как сапоги? – спросил Гущин.

– Пока живы, может, не развалятся, а?

– Смотри, как бы ноги не отвалились, – попробовал подковырнуть Ходырев.

– Нет, Гена, я свои ноги уважаю и для того, чтобы сачка давить, калечить их не буду.

– Потому что ты дурак.

– Точно дурак, а Федюха еще дурнее, шестерых настряпал, ему и подавно руки-ноги портить нельзя.

9

После собрания Лемыцкий крутанулся возле бака и пропал. Так незаметно, что Гущин не успел заставить его организовать на время чистки дежурство со слесарем, сварщиком и шофером. И после заливки они остались вдвоем с Афониным.

Первый свищ объявился раньше, чем Гущин ожидал. Потекло из того шва, что подваривали в субботу. Они вырезали из резиновой перчатки узкий жгут и внатяжку замотали шов. «Хомут» оказался удачным. Струя кислоты пропала. Федор прищелкнул языком.

Но Гущин, чтобы не сглазить, пообещал, что через десять минут придется затягивать новый.

Реакция в котле шла рывками. Концентрация кислоты то вдруг начинала резко падать, и Гущин веселел, то стояла на месте, и он, не доверяя анализу, бежал за новой пробой и проверял еще раз. Пока он возился с колбами, Афонин присаживался на полу и тихо смотрел, как меняется окраска раствора.

– К зеленой водичке приливаешь светлую, и они краснеют – химия, сложная наука. А котел-то как, моется?

– Неважно, накипь очень крепкая. Кремния много, а это, считай, стекло, а солянка его не берет. В бутылях она же стоит и не проедает их.

– А что же делать?

– Вот я и надеюсь на фтористый натрий. Ты в город-то зачем ездил?

– Дочка у меня родила. Домой привез.

– Значит, теперь семеро стало?

– Зачем, двое в армии, старшая с мужем живет. А этой двадцать первый идет, училище медицинское кончила. Некрасивая она, в меня пошла. Я ее не ругаю и матке не велел. Некрасивых-то быстрей уговорить, чем она еще парня удержит. Мне-то все равно, седьмого кормить или девятого – ее жалко. Была бы красивая, выдрал бы и под замок посадил. – Он, видно, рассердился и запыхтел папиросой. – Однако у тебя на спине умно написано: «Помогай или проваливай». Говори, что делать.

– Успеешь еще, ночь длинная, а если не терпится, сходи за пробой.

Афонин принес. Анализ показал, что реакция ускорилась.

– Слушай, Федор Иванович, а что, Колесников действительно здорово пил?

– Да не больше других. У нас в Михайловке как: навалили на человека, сделай одно, сделай другое, сделай пятое, сделай десятое; он одно, другое, пятое сделал, а десятое не успел – и сразу плохим оказался. А некоторый всю жизнь дурака валял, а потом вдруг на субботнике больше всех металлолому соберет – и его на руках носить начинают, в пример другим ставят. Или еще инженер был – прибежит на котельную, бутылки пустые по углам ищет, кочегаров обнюхивает – да разве для того его пять лет учили? С такой работой любая баба управится, даже лучше, пожалуй. А Матвеич думал, перед тем как рабочему приказ дать.

Запах кислоты понемногу выдувало. Дышать возле бака стало легче. Гущин обошел котел. Прибавил пару на подогрев раствора. И вдруг услышал, а точнее, не услышал, как работает насос. Они побежали к баку. Рабочее колесо еле слышно крутилось в обратную сторону – раствор уходил из котла, и уровень в баке на ладонь не доставал до верхней кромки. Аронин бросился закрывать задвижки. Прямо в двигатель била струя кислоты. Гадать было нечего, она попала в обмотку, и двигатель сгорел. Осталось еще раз помянуть Колесникова добрым словом, за то что поставил резервный. Пока затягивали «хомут» на свище, принесшем столько хлопот, пока включили второй насос – прошло около часа. Но стоило подняться давлению, и на линии обнаружился еще один свищ – еще полчаса.

А потом самое страшное.

Сначала Гущин залез ногой в пузырящуюся лужицу. Он еще приглядывался, нет ли где-нибудь рядом пробудившегося дренажа, а догадка уже пугала его. Открыл смотровой люк и услышал, как струя кислоты ударяется в трубы и, не то шипя, не то шелестя, стекает по кладке.

Афонин стоял рядом и молча ждал приказаний. Луч фонаря пропадал в испарениях и брызгах, не доставая до места, из которого била струя. Но хлестало крепко.

– Продырявил я ваш котелок. Беги останавливай насос.

Это был первый случай в его практике.

На сколько позволил бак, Гущин спустил в него кислоту, он надеялся, что уровень в котле опустится ниже свища и его можно будет заварить, а если не спустится, то часть раствора можно сбросить в дренаж. Но нужен был сварщик.

Он позвонил Лемыцкому. Трубку подняла жена.

– На ТЭЦ – авария, разбудите, и пусть срочно приезжает.

– Не могу, он час назад пришел пьяный и будить без толку.

Он позвонил Ухову.

– Вы мне ответите! – закричал энергетик, узнав об аварии. – Ходить требовать все мастера, а жаловаться – директору… Вы ответите за то, что оставили поселок без тепла. Дайте ему то, дайте другое. Дали, и вот нам – подарочек перед самым сезоном. А у рудника государственный план. Вы знаете, что стране нужно золото! Паршивое колечко больше ста рублей стоит!

– Не паникуйте, ничего страшного, просто мне нужен сварщик.

– Сами прожгли, сами и заваривайте.

Гущин бросил трубку.

– Шумит? – тихо спросил Федор Иванович.

– Лозунги цитирует. Подожди, я скоро вернусь.

Он постоял возле бака. Поднялся на котел. Вышел на улицу и присел на пустую бочку из-под фтористого натрия. На небе светили августовские звезды, и ни одна не падала. Ни сна, ни усталости, ни тревоги – он прикинул время, и получалось, что циркуляция шла около шести часов; с предварительным щелочением, с температурой, с маленькими хитростями в расчетах и в технологии, и так далее, и тому подобное; он прикидывал, перебирал варианты, вспоминал предыдущие чистки, а может, просто внушал себе, что думает о котле, потому что между килограммами, часами и концентрациями проскакивали реплики Гены Саблина, Людмилы и шум прибоя на южном море… В итоге у него получилось, что паниковать рано, а если циркуляция стала невозможной, придется с часок «подергать» раствор, для чего достаточно спустить его в бак, потом снова закачать в котел, и так несколько раз – лишь бы кислота не стояла на месте. «Подергать, а там можно спускать и ждать до утра, до вырезки образца».

Пока сидел на улице, думал только о том – успел котел почиститься или нет. А вернулся в цех, пришла другая мысль, еще хуже и еще мрачнее: почему котел побежал, в скольких местах побежал, что будут говорить завтра и кто будет говорить завтра? И получалось, что будут говорить все, разумеется, кроме него, потому что сам он слишком много говорил перед чисткой, и если бы в последние дни в нем не проснулась дремавшая столько лет жажда деятельности, то и разговоров было бы намного меньше.

Он включал и выключал насос, «дергая» раствор, делал анализы, но все это по инерции, все через силу – легко работать, когда уверен в себе и уверен в успехе, а если восемьдесят шансов из сотни против тебя, то какая уж там работа.

То же самое, что в одиночку бежать последний круг, когда все давно финишировали, догонять больше некого, обгонять и подавно, а ты упираешься, и сам не знаешь, зачем…

Когда приехал энергетик, они уже спускали раствор.

– Ну, что вы здесь натворили? – обратился он к Афонину.

– Свищишка, Трофимыч, появился.

– Свищишка, а химик куда смотрел?

– Да нам было впору с хомутами управиться, потом насос полетел, и все – вдвоем.

– Кончай оправдываться, Федор Иванович, – не выдержал Гущин. – Процесс шел правильно, а трубу завтра вырежем, тогда и будем разговаривать.

– А я вас не спрашивал. Завтра с директором будете говорить, вы же с ним старые знакомые. Я ему уже сообщил о ваших успехах.

Он потребовал, чтобы Афонин показал ему все на месте. Гущин остался в лаборатории. Что интересовало энергетика, что он там собирался увидеть, кроме лужи возле котла, – ему было все равно.

Вернулись они быстро. Ухов распалился еще сильнее:

– Да, молодцы, нечего сказать. А чем сейчас занимаетесь?

– Спускаем раствор.

– Ну ладно, утро вечера мудренее.

Ухов уехал.

Подходило к четырем, и тащиться в поселок было бессмысленно.

– Я в раздевалке пересплю.

– А я к старухе пошкандыбаю. Пацана как раз на рыбалку разбужу, и внучка там…

Он зашел в бытовку и, не раздеваясь, вытянулся на лавке, только ботинки снял, чтобы ноги отдохнули.

«Смотри, у инженера ноги какие грязные… Говорят, крякнул котелок. – Как крякнул? – Кислотой спалил. – И здорово? – Десять или двенадцать труб. – Смотри, какая зловредная, а мужики ее вчера весь день лили. – У Ходыря на руку попало, так на три сантиметра внутрь прожгла. – Еще бы, если железо ест. – Зато гонору-то было…»

Говорили совсем рядом, но он не открывал глаз. Когда люди вышли, быстренько поднялся. Пятки были действительно черные. Кожа на ступнях пересохла, стянулась, и казалось, что стоит пошевелить пальцами – и она лопнет. Он хотел сходить в душ, но за стенкой поднялись голоса, застучали шаги, и он затаился. Когда в коридоре затихло, бочком выскользнул из бытовки.

Лемыцкий, низко опустив голову, сидел за столом. Перед ним лежал чистый лист бумаги.

– Ухов звонил. Я сказал, что ты спишь. Спрашивал: не пьяный ли, но я ничего лишнего не сболтнул. Делать что будем?

– Скажи сварному, чтобы вырезал образцы из трубы со свищом и, для уверенности, из соседней.

Пришел сварщик.

– Привет, начальнички. Говорят, вы сегодня ночью отличились.

– Заткнись! – рявкнул Лемыцкий. – Разговорился слишком! Сейчас тебе покажут, где сделать вырезки, и давай в темпе настраивай аппарат, чтобы к десяти образцы были готовы.

– И сразу же вставки на место образцов, – подсказал Гущин.

– Понятно? Давай действуй.

Показав, где нужно резать, Гущин отправился завтракать. После столовой в котельную не пошел. Делать там было нечего, а слоняться под насмешливыми или сочувственными взглядами – одинаково тошно. Он свернул в скверик и присел на лавочку. Голова клонилась вниз. Глаза закрывались. Он опустился на траву, отполз в тенек, под деревья, и снова заснул.

10

В кабинете гремел голос Ухова. Гущин помимо воли замедлил шаги, на ходу одернул мятую куртку со студенческой надписью на спине, поправил волосы, но тут же разозлился на себя за это глупое охорашивание и резко распахнул дверь. Непонятно, зачем вместе с энергетиком приехала Юлька. Образцы лежали на столе. Он протянул руку.

– Горячие! – крикнули в три голоса. А когда Гущин отдернул руку – все засмеялись. – Ох, Юрий Васильевич, и напугал ты меня сегодня ночью, а я, дурак, и поверил, начальство переполошил. Разве можно так шутить над стариком?

Внутренняя поверхность труб была как новенькая, ни одного пятнышка.

Свищ образовался в сварке. Обыкновенный заводской брак.

«Значит, щелочение и хитрый расчет сделали свое дело. Конечно, если бы не почистился, не закричали бы так дружно. Разве что Юлька».

– А ты чего здесь?

– Да так, по делам приехала.

– Какие там дела. Такой орел! Ты смотри не увези ее от нас, – заквохтал Ухов, – на ней вся золотодобыча держится.

Потом подошел к Гущину, взял его под руку и вывел в коридор.

– Понимаешь, Юрий Васильевич, у меня к тебе предложеньице, так сказать. У нас ведь еще три котла, ты нарисуй схемку, напиши, что сделать, что достать, и мы на пару недель увозим тебя на речку отдыхать, а хочешь, здесь живи, мы тебя оформим на работу, а когда подготовимся, ты чистишь, получаешь денежки и летишь к себе домой.

– Нет, у меня отпуск. Вызывайте других, отдел большой.

– Да были у нас другие, но у них не так чисто получается. Мы же тебе за это хорошо заплатим, что, в отпуске лишние деньги помешают?

– Нет, я настроился только на отпуск.

Он освободил руку и вернулся в кабинет. Ухов прошел за ним.

– Подумай все-таки.

– Ладно, подумаю.

…Если ночью его обуяла вялость от неуверенности и за каждым поступком волочился вопрос, мол, зачем я это делаю, когда все без толку и ничего уже не поможет, теперь он маялся от того, что страшное уже позади и эта нейтрализация обыкновенная формальность, которая ничего не изменит, однако приходится сидеть, пока она закончится. Он почти не подходил ни к котлу, ни к баку, только изредка посылал слесаря проверить работу насоса.

Лемыцкий, обрадованный счастливым исходом, как уехал, так и не возвращался. У него это называлось осмотром теплотрассы.

Дежурка стояла с открытым мотором – Николай делал профилактический осмотр. На перекур он поднялся в кабинет начальника, в котором, на взгляд Гущина, чувствовал себя вторым хозяином. Курить молча ему было скучно, и он рассказывал:

– Подвели меня ваши котлы. Когда строился – с кирпичом попался. Отобрал себе на голландку один к одному чистенькие, беленькие – загляденье, а не кирпичики! Целую неделю ковырялся. Привез во двор, с машины по штучке сгружал, чтобы не побить. С лучшим мастером договорился. Печурочка получилась – как на картинке. Веришь, нет – белить жалко было, а насчет топить, так совсем молчу. Но растопил. Тяга хорошая, варит-парит – только ставь. А тепла не дает. Дотронешься до нее, ну еле-еле душа в теле. Я туда, я сюда, прибегаю к Стасу, и выходит, что кирпич-то из этих проклятых котлов специально предназначен, чтобы тепло не выпускать. Пришлось рушить и по новой печника звать. Спрашиваю его, что же ты, подлец, мне сразу не сказал, печник, называется. Но его-то я понял, он нарочно молчал, чтобы двойную деньгу содрать. А вот Стас куда смотрел, родня называется.

– А что, Лемыцкий тебе родственник?

– Вона, а кто же, если на сеструхе моей женат. Да куда он без сеструхи! Кто он без нее был – ноль без палочки. Одни погоны блестящие, и те в чемодане. Вот и попался я с вашими котлами.

– И никто не подсказал, когда кирпич выписывал?

– Нашли дурака. Глотай угольную пыль да еще и выписывай после этого. Его там горы, несчитанного.

– Ну, если горы, тогда конечно.

Но Николай не понял подначки и продолжал жаловаться:

– Такая печурочка получилась. Руки не поднималась рушить, Стаса звал.

Расстроенный воспоминаньем, он смял окурок и пошел копаться в моторе. А Гущин стал готовиться к осмотру барабана. Натянул на себя какой-то узенький, словно изжеванный, комбинезон, переобулся в сапоги. И в это время снова заявилась Юлька. Увидела его и засмеялась:

– Ой, какой ты потешный.

– У тебя опять дела?

– Все может быть, – сказала она с непривычной кокетливостью, но сразу же стушевалась и совсем неуверенно спросила: – Хочешь, я тебя подожду?

– Брось ты ерундой заниматься. Что тебе делать в этой грязи.

– Да не здесь, я дома подожду, там, в гостинице. Ты же голодный придешь. Хочешь, я приготовлю? Ну скажи, чего бы ты хотел?

– Цыплят.

– Ну ладно. Я ведь и цыплят могу, – растерянно сказала она, а перед тем как уйти, задрала личико вверх, словно ожидая поцелуя.

– Смотри, чтобы тощие не попались! – крикнул он вслед.

Бригада еще смывала остатки шлама из трубной части, когда к Гущину подошел шофер.

– Я сейчас уезжаю, шел бы мыться, да в гостиницу отвезу.

Помощи от Гущина уже не было, люди давно занимались самостоятельной работой, и он даже удивился, почему не догадался уехать раньше.

Грязи за последние двое суток он собрал на себя больше чем достаточно. Шоферу, видно, надоело ждать, и он пришел в душ. Гущин как раз намыливал голову. Открыв глаза, он увидел, что Николай стоит, прислонившись к косяку и внимательно рассматривает его. Гущину сделалось неприятно от этого взгляда. Он торопливо тер себя мочалкой, старался отворачиваться, но все время чувствовал чужой взгляд.

– Чего тебе? – не выдержал он.

– Ты ведь химик?

– Да, ну и что?

– И в институте на химика учился?

– Конечно, только я не пойму – зачем тебе это?

– А как действует медный купорос на половую силу?

«Только этого мне еще не хватало», – брезгливо подумал он.

– У меня чушка бесится, а люди говорят, что если ей добавить в пойло медного купороса или прибить к лохани медную пластинку, то она перестанет. Желание у нее пропадет.

Гущин захохотал. Громко, надрывно. Он присел от хохота. Ноги еле держали его.

Теперь испугался Николай.

– Ты чего, чего ты смеешься?

Хохоча, Гущин умудрился наглотаться воды и закашлялся. Кашлял и хохотал. Обессиленный, он с трудом добрался до скамейки.

– Ну, уморил! Значит, чушка бесится…

– Чего смеяться. Она визжит второй день. Есть не хочет, а резать рано еще.

– Не знаю, но попробовать можно.

– Вот я тоже думаю. Правда, с купоросом боязно, как бы не отравить. А медяшку я, пожалуй, прибью.

Машина затормозила перед домом, и он увидел, как в окне качнулась занавеска.

Юля уже успела включить свет. Светленькое платьице с легкими голубыми цветочками и густой, ровный загар, удивительно живой блеск глаз и зубов – Гущин словно впервые увидел ее.

– Ну, что встал? Цыплята давно ждут.

– Какие цыплята? Дурочка, да я же пошутил. – Он только представил, как Юля носилась по Михайловке из-за глупой шутки, и ему стало стыдно. – Зачем же так? Их здесь и взять-то негде. Столько беспокойства.

– Никакого беспокойства. Я их у тетки украла.

– У какой еще тетки украла? Что ты городишь?

– У своей, у которой я живу. Помнишь, за червяками ходили. У нее их целое стадо, не обеднеет. Ой, если бы ты утром слышал, как Ухов ругался. Я так перепугалась. Теперь-то все нормально?

– А куда ты внутренности дела?

– Какие внутренности?

– Цыплячьи.

– В уборную выкинула.

– Их там никто не увидит?

– Да кто в нее полезет?

– А перья?

– Вон они, в платке лежат.

– Может, их сжечь?

– Ой, боится, а я и не поняла сначала. Ты не бойся. Я же говорю, у тетки их целое стадо, что ей, давиться этими цыплятами? Ну и рассмешил ты меня. Если бы мы перья сожгли, тогда бы вся Михайловка знала, такая бы вонища поднялась. А я завтра отнесу и положу к другим, у тетки их целый узел, она уже две перины продала. И я на перине сплю.

– Просто все так неожиданно, я, честное слово, пошутил.

– Знаешь, какие вкусные?!

Они сели друг против друга; Гущин откинулся на спинку стула – она облокотилась на стол, он говорил мало – Юля почти не замолкала и ничего не спрашивала о нем.

– Я в третьем классе училась, когда мамку мотоциклом сбило. Я даже не плакала, дура такая была. И с теткой жить согласилась, обрадовалась так, у них видел, какой домина, и самый первый телевизор был, антенна такая высоченная. Муж теткин по артелям мотался, ей одной скучно было. А папки у меня совсем не было. И мой муж за дядькой в старатели подался, а потом в тюрьму сел из-за какой-то городской сучки.

Юля не жаловалась. Подсмеивалась над теткиной хозяйственностью, над собой. Пытаясь прибрать на столе, уронила в соус ложку, и брызги попали на его рубашку. Пришлось разбавлять водой кипяток, приготовленный для чая, и застирывать ее. Обтерев руки от мыльной пены, она подошла к Гущину и дотронулась мокрым пальцем до четких грудных мускулов, которые он три года старательно качал, применяя не только журнальные упражнения, но и собственные, изобретенные для общежитьевских условий.

– Какие большие, мне бы такие. – А услышав его смех, отдернула палец. – Чего ты смеешься, правда, любая девка позавидует, кроме Люськи, конечно.

– А она здесь при чем?

– У нее вон какие телеса. Увидел – и сразу глазки загорелись.

– Да у нас ничего не было.

– Знаю.

– Следила, что ли?

– Я белье утром меняла.

– Ну, ты даешь. Дотошнее котлонадзора.

– А при чем здесь эти взяточники?

– Оговорился. Хотел сказать про полицию нравов.

– Да обидно просто, может, у меня есть то, чего у нее нет и быть не может… – И слезы появились.

Гущин положил руку на ее плечо. Юлька уткнулась лицом в его грудь и провела по ней сухим шершавым языком. Он легонько поцеловал ее выгоревшие желтые волосы.

– Хорошо мне. Я в комнату пошла. Приходи.

В комнате щелкнул выключатель, зашелестело ее платье, потом скрипнула кровать. Он задержался у окна, в котором ничего не было видно, кроме собственного отражения, и, усмехнувшись, подумал: «А может, и вправду в ней спрятано то, чего нет у Людмилы?»

Утром хотел сказать, что она была права, но Юлька убежала, не дожидаясь, когда он проснется. Наверное, на рассвете, чтобы не плодить сплетни.

11

Улетал Гущин на следующий день. На автобусной остановке он увидел Лемыцкого. Стас, облокотившись на заборчик, стоял с закрытыми глазами, и по лицу его ползла муха. Выпирающий живот растянул его рубашку, и майка нежно-голубого цвета выглядывала в прорехи, словно подчеркивая чистоплотность и заботливость жены.

Юльки на остановке не было.

Лемыцкий смахнул муху и шагнул Юра, я тебя жду. Вон и Николай с машиной.

– Приветствую. Ну как, прибил медяшку?

– Вчера, сразу как приехал.

– Помогло?

– Так не сразу же действовать начнет. Подожду, там видно будет.

– А я загулял, Юрочка, радость у меня. Матвеич возвращается. А тебя Ухов так и не уговорил?

– Нет, я в отпуск.

Они отвезли его в порт и – пока Гущин не взял билет – не уезжали.

Ан-2 сделал круг над Михайловкой. С высоты она казалась красивенькой и наивной, как рисунок на детской выставке: ровные зеленые улочки по склонам сопок, голубые зигзаги реки, а высокая труба в углу картинки была подрисована уже другой рукой, любителя старинных крепостей и баталий.

Рассказы

В разгар бабьего лета

Бабы курили. Вернее, курила одна Лилька Шабалова, бригадир Граня разводила теплинку из газет, оставшихся после еды, а остальные просто отдыхали. Второй день как они закончили ремонт путей на длинном болотистом участке. Теперь узкоколейка шла по суходолу. Сразу за линией весело цвел сентябрьский лес, скрашивая тяжелую однообразную работу и придавая коротким перекурам особую мягкость и полную расслабленность.

Лилька нежилась на солнце и любовалась природой. Охапка пыльного, просушенного сена грела спину, румяные, как яблоки, листья осин – глаза и душу, даже бабы из бригады излучали ленивое густое тепло. Далекое голубое небо казалось ей теплым утренним озером, и легкие редкие облака, словно остатки тумана, плавали над водой. Она закрыла глаза, но небо и осинки не пропадали… Месяц назад Лилька возвратилась из бегов и все не могла отогреться после Севера.

– Нет, бабы, куда ни мотайся, а лучше родного дома не найдешь. Лес-то какой, вы только посмотрите, ишь как накрасился! Недаром это время бабьим летом зовут. Вон осинки расфуфырились, каждым листочком трепещут. И мы точно так же, стоит только почувствовать, что завтра облетать начнем, как пускаемся красоту транжирить. Наизнанку выворачиваемся, если снаружи ничего не осталось. Все до грамма последнего. А чего жалеть? Для кого? Для себя, что ли? Сама для себя – что красивая, что облезлая – все своя.

Кто-то из лежащих чихнул, и Лилька резко замолчала, устыдясь своих слов. Граня сидела к ней боком и, покачивая головой, смотрела, как язычки пламени превращают скомканные газеты в черные цветы. Райка Вахрушина, рябая грудастая деваха из вербованных, лежала пластом. Ее рыхлое бескровное лицо лоснилось от испарины.

«И никакого ей дела нет до всей красоты», – подумала Лилька и окликнула:

– Ты, Райк, меня слушай. Живи, пока молодая. Живи и не бойся, а то осмелишься, да поздно будет. Нечего валяться с линялой мордой, вон сиськи так и прут, аж чересседельник трещит. Хватай мужичка, что по нраву, и души в объятьях. Да на сопляков не кидайся, с них толку на грош, и опять же, им мордашку смазливую подавай. А мужик, он понимает, что в темноте мы все красавицы.

Райка молча встала и пошла в сторону; неуверенно ступая, перебралась по бревну на другой берег валовой канавы и легла в кустах малинника.

– Допекла девку, – проворчала Граня, не отрывая взгляда от огня.

– Э-э, Граня, этим разве допечешь? Когда меня допекло, так я не за канаву, я на Север деру дала.

– Вчера после обеда как ушла в лес, так и не вернулась, боюсь, уж не скинула ли.

– Чтобы скинуть, надо заиметь сначала.

– Да вроде как тяжелая ходила.

– Райка, что ли? Да где ей! Просто брюхо распустила – жрать меньше надо, вот и вся тяжесть.

– Может, и так, только, вижу, мается.

– Это разве маета? Помотает на кулак соплей красных, как мы с тобой, тогда и узнает, по чем страдать и чему радоваться.

– А ты меня с собой не равняй. Я сына вырастила, а ты до тридцати пяти яловая ходишь.

– Я и не равняю. А что яловая, так, видно, поздно спохватилась. Тут рада бы в рай, да грехи не пускают.

– Сама виновата.

Лилька не ответила, только глубже затянулась сигаретой и выпустила по-мужски аккуратное кольцо дыма. Да и что было отвечать: сказать Гране, что сын у нее барахло и без зазрения совести гуляет на деньги, которые старуха зарабатывает не лопатой, так ломом, а когда не хватает материнских рублей, норовит поживиться у женщины старше его на пятнадцать лет. Но зачем? Ей, Лильке, от этого легче не станет, а Граня и без ее щипков натерпелась в жизни. И она спросила о другом:

– Правда, что осина, на которой Лева Питерский задушился, засохла?

– Правда, – ответила Граня. – Сама в воскресенье по грибы ходила и видела.

– Может, кто-нибудь корни подрубил?

– А у кого такая надобность?

– Ну мало ли, ведь не может дерево чувствовать?

– Я почем знаю, может или не может, только высохла, и все. Мужик больно хороший был. Сказывают, Тоська на могиле всю ночь выла, а чего выть, когда сама и угробила?

– Вот это любовь! Все бросил ради нее, а когда совсем невмоготу стало, и жизни не пожалел. Как в кино. Наверное, последний мужик от любви повесился. Теперь такие не родятся. – Лилька даже вздохнула.

– Ну ладно, бабоньки, подъем! – скомандовала Граня и принялась затаптывать теплинку.

Из-за поворота показался мастер Витя, которого Лилька успела обозвать Балериной. И кличка сразу прилипла. Когда Витя ходил, его длинные руки неподвижно висели вдоль тела, кисти он держал немного оттянутыми в стороны. Бригаде думалось, что балерины передвигаются именно так. Слишком уж несуразно выглядел он со своей застенчивостью на фоне путейских рабочих, этакой залетной, случайной птицей.

– Вон как свои чипилины передвигает! – сказала́ Граня, восторгаясь Витиной походкой. – Райку там шумните, он еще вчера обещал наказать ее за то, что после обеда усвистала.

– Ра-айк! Рай, Балерун идет.

Малинник не шевелился. Витя подошел совсем близко. Кричать еще раз было поздно.

– Здравствуй, начальничек! – выскочила вперед Лилька и сделала реверанс.

Слышал мастер или нет, как звали Райку, но хватился сразу. Он попытался нахмуриться, но лицо вместо сурового сделалось смешным. Лилька прыснула.

– Уж не влюбился ли в нее?

Балерина покраснел.

– А-а-а! На воре и шапка горит. – С трудом сдерживая смех, она перешла на серьезный тон: – Правильно, Витя! Девка молодая, здоровая. Это ничего, что рябая – с лица воду не пить. А то, что без института, так оно еще и лучше. Мужик ты слабохарактерный, грамотная тебя быстро оседлает, а эта сама на руках носить будет.

– Прекратите, Шабалова! – Всех в бригаде он называл по фамилии и только Граню, чтобы подчеркнуть ее положение, звал Аграфеной Ильиничной.

– Ну заладил: «Шабалова», «Шабалова», как на собрании. Я привыкла, чтобы мужчины меня по имени звали. Ты только послушай, какое оно красивое ЛИ-ЛИ-Я, цветочек. А то – Шабалова. Нет у тебя подхода к женщинам. Но если хорошо будешь себя вести, за Райку сосватаю. Сам ты все равно не сможешь. Райка не согласится – меня бери. А чего? Неужели откажешься?

– Прекратите! Аграфена Ильинична, где Вахрушина?

– Ага, все-таки Райка нужна. Ну конечно, она помоложе. – Лилька говорила намеренно громко, так чтобы за канавой было слышно.

– Придет твоя ненаглядная. По делам ушла. По нашим, женским. Райка!

Наконец кусты раздвинулись, и Вахрушина показалась на берегу. Бочком, мелко переступая и останавливаясь, чтобы удержать равновесие, она миновала бревна.

– Что ты, как вареная, телепаешься, не видишь, жених пришел… – Лилька хотела еще что-то сказать, но так и застыла, показывая рукой на суходол.

По полю к узкоколейке бежали двое мужчин. Один из них прижимал к груди грибную корзинку.

– Что это они? – неуверенно протянула Граня.

Вахрушина остановилась, так и не дойдя до бригады. А мужчины были уже близко. Механика Лукина Граня распознала по маленькому росту и кривым ногам. Второго, с корзинкой, она никак не угадывала. Лукин размахивал руками и что-то кричал на бегу. Слов было не разобрать, но бабы почувствовали неладное.

Райка так и продолжала стоять поодаль от всех. Почти у самой линии незнакомый запнулся, он падал, заплетаясь ногами и сильно кренясь вперед. И рухнул бы с размаху на корзину, но Лукин успел схватить его за рубаху. Полетели пуговицы, затрещала материя. Большое падающее тело дернуло Лукина, и он, не устояв, плашмя ударился о землю. Но товарищ его не упал, сделав по инерции несколько шагов, он остановился и осторожно опустил корзинку… Рубаха с вырванными пуговицами открывала широкую грудь в мокрых, скрученных в кольца волосах. Губы на красном потном лице казались белыми.

– Лахудры! Всех передавлю! – захрипел щупленький, перепачканный в земле Лукин.

Бабы не понимали, чем они виноваты перед этим маленьким, страшным человеком, но жались друг к другу, сбиваясь в кучу, и испуганно ждали.

– Все ваше отродье, переведу!

Лильку подтолкнули в спину, и, еще не зная зачем, она ватно шагнула вперед, но, оказавшись одна, почувствовала не страх, а, наоборот, – свободу, словно до этого ее кто-то крепко держал за руки и теперь отпустил. Она смело прошла мимо Лукина и заглянула в корзинку.

Там был ребенок.

Он лежал бочком на грибах. Его розовую головку опутывали редкие волосики, а на спине, словно родимое пятно, темнела прилипшая шляпка подберезовика.

Или механик перестал кричать, или она на время оглохла, но образовалась такая тишина…

Лилька медленно повернулась и пошла на бригаду.

Сделала несколько шагов. Остановилась и долго смотрела на баб, переводя взгляд с одной на другую, стараясь отыскать что-то нужное, очень нужное для себя. Она по очереди вглядывалась в них, растерянных и недоуменных, задерживаясь на ком-нибудь, возвращаясь назад, как бы сравнивая, но так ничего и не нашла. Отвела взгляд в сторону. Скользнула по красному лицу мужчины. Уперлась в одинокую нечеткую фигуру Райки. И услышала свой страшный крик.

Она подбиралась крадучись, стараясь ступать на шпалы, чтобы не шуршать галькой. Вахрушина стала медленно пятиться. Лилька насторожилась, готовая в любой момент к рывку. А когда Райка запнулась и упала, она вспомнила трусливый детский прием, где падают и кричат: «Лежачего не бьют». И вдруг она услышала за спиной топот ног – это бежала вся бригада…

Витя Балерина смотрел на кучу женских тел и не знал, что ему делать. От страха он что есть силы сжал веки, а потом и совсем отвернулся.

Первым опомнился напарник Лукина.

– Так и убить могут, – тихо сказал он и шагнул к свалке.

Большая часть ударов не доставала до Вахрушиной. Их принимали те, что были ближе к ней. Лилька чувствовала, как тянет кожу возле глаза. Ей было все равно, с чьим локтем она столкнулась, но распухший глаз не давал злости погаснуть. Ей хотелось мстить за этот синяк, за прежние, за которые отомстить не удалось, за исковерканную жизнь – во всем сейчас была виновата Райка. И с каким-то наслаждением месили острые кулачки мягкое, как тесто, тело.

Мужчины хватали взбесившихся баб и оттаскивали к канаве. И стоило отпустить вроде притихшую воительницу и отойти от нее, как та снова лезла в свалку.

– Прекратите это безобразие! Шабалова, как вам не стыдно? Это хулиганство! Самосуд! Вы ответите! – пытался уговаривать Витя. – Ну прекратите же!

Наконец он нашел слушателя. Из свалки выдавили Граню.

– Аграфена Ильинична, вам-то как не стыдно? Вы должны повлиять на них как бригадир, как ветеран труда.

Тяжелым дыханием Граня сдувала волосы с разгоряченного лба.

– Уйди, сосунок, не суйся в чужие дела.

Но в кучу не полезла. Увидев пустые попытки мужиков растащить драку, Граня сплюнула густую слюну и охрипшим голосом крикнула:

– Стойте! – А потом, словно по инерции, шепотом: – Стойте, бабы.

И, скорее всего, не крик, а шепот перехватил занесенные для ударов руки.

Расходились молча и не оглядываясь.

На рельсах остались Лилька Шабалова и Райка.

Лилька тянула ее за волосы, пытаясь заглянуть в лицо.

– Дай в глаза твои плюну, чтобы сгнили они, бесстыжие, – шипела она.

Мужчина поднял Лильку и повел, придерживая за плечи. Она не сопротивлялась.

Вахрушина лежала неподвижно. Ее растрепанные волосы шевелились от ветра, из-под задранного платья торчали грязные, в кровоподтеках толстые ноги и неряшливо выглядывали розовые трусы.

– Убили! – раздался удивленно-испуганный голос.

– Воды, – приказал побледневший Лукин.

Кто-то побежал на канаву. Лукин опустился возле Райки, брезгливо одернул подол и попытался повернуть ее лицом вверх. Подошла Граня.

– Вставай, будя дурочку валять.

Райка пошевелилась, затем приподнялась над землей и подобрала колени. Некоторое время она оставалась на четвереньках, опасаясь подняться. Потом, видно, поняла, что бить ее больше не будут, и попробовала встать, но локти ослабли, и она ткнулась головой вниз.

Лукин и Граня с трудом подняли ее и отвели на клетку шпал в сторону от бригады.

– Витя, мы побудем здесь, – продолжал командовать механик. – Мало ли что стрясется, а ты беги на разъезд и вызывай дрезину с врачом и милиционером, ребенок еще живой, может, удастся помочь, так что побыстрее.

И снова раздался Лилькин вопль:

– Стерва! Кошка толстомясая! На кого руку подняла, на ребеночка!

Она попробовала вырваться, но мужчина крепко держал ее. Тогда, изогнувшись, Лилька укусила его за палец. Мужчина ойкнул и отпустил. Оттолкнув пытавшегося помешать ей Балерину, она вцепилась в Райкину грудь. На пыльной кофте появилось темное мокрое пятно.

– Змея, вон молочище так и прет…

Лукин схватил ее за руку и ударил по щеке. Лилька тупо посмотрела на него, потом закрыла лицо и, покачиваясь, пошла, около канавы она медленно осела.

Совсем рядом безумствовали краски сентябрьского леса, и ей показалось, что среди нарядных деревьев мелькнула высохшая осина, на которой повесился из-за любви очень хороший человек.

Влюбленный в Лидию

Над окошком висела табличка: «ПРОВЕРЯЙ ДЕНЬГИ, НЕ ОТХОДЯ ОТ КАССЫ», но едва Хангаев расписался в ведомости, как его оттеснили. Он не боялся, что обманут, но если написано, значит, так и положено, значит, надо проверять. Народу в коридорчике набралось много. Хангаев на кого-то натыкался, его толкали, на него шикали, но он сосредоточенно пересчитывал зарплату, тем более что получал на своем складе намного меньше рабочих, денег всегда не хватало, и видеть их в куче было, кроме всего, приятно. Из кассы он сразу пошел к дядьке Намжилу в отдел кадров, где тот работал начальником уже много лет.

В кабинете у дядьки сидели посторонние, и Хангаеву пришлось ждать минут пятнадцать, а может, и дольше. Несколько раз он собирался уйти и отложить разговор на другой день. Собственно, и говорить-то было не о чем. Всего и дел – отдать долг. И он бы ушел, если бы верил, что деньги смогут продержаться до другого дня.

– Как дела, Ганс Моисеевич? – спросил дядька, отпустив посетителей.

– Получку сегодня давали. Должок принес.

– Возьму, когда принес. Только надолго ли?

Хангаев понял намек, но промолчал. Ссориться с дядькой Намжилом он не хотел. У него бы и язык не повернулся.

– Ехал бы ты, однако, домой, парень. Делом бы занялся. Сестра бы тебе невесту в улусе нашла. Я, когда летом в отпуске отдыхал, таких невест подсмотрел, красавицы выросли – пальчики оближешь. Эх, где мои семнадцать лет и правая рука! Не оставь, однако, все это на фронте – неужели бы я здесь брюки просиживал. Да ни за какие деньги! Разве здесь место настоящего мужчины?

Хангаев приподнялся со стула и положил перед дядькой долг, но тот сердито дернул культей и продолжал:

– Живи как знаешь. Самому скоро тридцать лет. Но если оставаться на заводе, тогда надо и специальность хорошую получать, так я, однако, думаю, Ганс Моисеевич.

– Мне и на складе неплохо. Все время на людях. По имени-отчеству называют. А денег всех не заработаешь. Вот если бы ты милиционером меня устроил. У них работа чистая, в галстуках ходят, и зарплату, я слышал, им прибавили.

– Я тебе не про зарплату говорю, а про специальность…

– Я пошел, дядя Намжил, некогда мне. Спасибо, что выручил.

Дядькины разговоры он слышал уже много раз. Знал, чем они начинаются и чем кончаются. Говорились, может, и правильные слава, но ему они не подходили. Что он не видел в своем улусе? Каких настоящих мужчин или – еще смешнее – красивых невест можно там встретить? Да и откуда старому однорукому дядьке знать, что такое красота? Конечно, на войне могли попасться ему польки или венгерки, но сколько времени прошло с тех пор. Старикан, однако, и не помнит их. И красота теперь другая стала. Вот если бы дядька на Лидию разок посмотрел – был бы настоящий разговор… Только и здесь Хангаев не шибко надеялся, что дядька Намжил сможет оценить новую красоту как положено. Поэтому он и не пытался ничего объяснять, не переводил слова попусту.

В общежитии дежурила Вера Ивановна. Ей Хангаев был должен два шестьдесят. Вахтерша взяла трешку, дала ему сорок копеек сдачи, а когда Хангаев пошел к телефону, спросила:

– Что, Ганс Моисеевич, опять будешь гостей собирать?

– Не знаю. Наверное, нет, – быстро ответил Хангаев.

Ему стало неудобно звонить Лидии при Вере Ивановне, набрав наугад несколько цифр, он подержал трубку возле уха и ушел.

«А может, и вправду не звонить? – подумал он на улице. – Сколько можно позволять издеваться над собой? Пойду лучше в кино».

Хангаев брел по тротуару и доказывал себе, что встречи с Лидией ни к чему хорошему не приведут, объяснял (опять же самому себе), какая она нехорошая, и полностью соглашался со своими доводами.

Только и в кино его не тянуло. Скучно было сидеть в душном зале и смотреть на жизнь, которую никогда не видел вблизи. Другое дело, если бы к ним приехала Эдита Пьеха или ансамбль танца Сибири, ансамбль даже лучше – там столько красивых девушек!

К Дому культуры он все-таки завернул. Ни Лидии, ни ее подруг там не было. Хангаев прошелся перед колоннами парадного и остановился возле Доски почета. Он внимательно рассмотрел все фотографии и не нашел ни одной красивой женщины. Единственная блондинка, воспитательница детского сада Новожилова Н.И. была курносой, а курносых Хангаев не уважал. Рядом с Доской почета стояла такая же – для лучших рационализаторов. Среди рационализаторов женщин не оказалось вообще. А как было бы здорово, если бы здесь висел портрет Лидии! И лучше – цветной. И тут же Хангаеву пришла мысль: а что, если навыдумывать штук десять рацпредложений и подать половину под своей фамилией, а половину под ее – тогда их сфотографируют и поместят рядышком, на зависть всему заводу. Он вспомнил свой склад, проходы, заставленные ящиками, и пожалел, что работает не в цехе.

Потом, даже не узнав названия фильма, он прошел к кассе и встал в очередь. Конечно, можно было бы взять два билета и «лишний» предложить самой красивой девушке, он слышал, что в больших городах так делают многие парни. Но в их городишке билетов хватало на всех, особенно летом. Могло, конечно, случиться и такое, что за ним займет очередь стройная блондинка и тогда само собой выйдет, что им достанутся соседние места. Но на место блондинки встал механик транспортного цеха. Хангаев увидел непробритую складку второго подбородка, лицо цвета непромытой моркови и оставаться в очереди ему стало невмоготу.

* * *

В магазине продавалось вино с названием «Лидия». Он несколько раз перечитал надпись на этикетке, и все время получалось «Лидия». Глаза радовались от случайной встречи с любимым именем. Он проверил на слух, и вышло еще лучше, еще нежнее. И здесь же, прямо возле входа, оказался исправный телефон. И в общежитии быстренько позвали Лидию.

«Приду, если пообещаешь хорошо себя вести», – ответила она.

Хангаев, не задумываясь, пообещал. Но когда повесил трубку, настроение сразу испортилось. Вспомнились последняя встреча и предпоследняя, и еще несколько похожих одна на другую. Муторно ему стало, до стона муторно, от стыда и злости на себя.

Из магазина он заспешил в общежитие. Надо было приготовиться к приходу гостей.

Сосед валялся на койке и уходить не собирался, хотя и обещал ночевать у своей «вдовы». Пришлось выставлять бутылку. Пить на двоих вино с таким названием Хангаеву было особенно неприятно. Он молча смотрел на стол и ждал, когда у соседа проснется совесть, а тот повеселел и нес без остановки всякую чепуху. О чем он рассказывает, Хангаев не понимал, но с каждым словом нервничал все сильнее. Сосед небрежно разливал вино, а Хангаев ругал себя за то, что не догадался взять на этот случай чего-нибудь попроще: «Вермута», например, или «Варны». И еще он сердился на дядьку Намжила, который до сих пор не помог ему получить квартиру, потому что, будь у него свой угол, все бы шло по-другому. Бутылка опустела, а сосед не вставал из-за стола, но поторопить Хангаев не осмеливался, боясь, как бы тот не раздумал уходить. Забыв, что уже полгода у него нет часов, он широко повел рукой, освобождая запястье от манжеты. Его не очень интересовало время, главное, он пытался дать понять, что надо торопиться: не хотелось, чтобы Лидия застала их вместе. Кто мог знать, какая блажь взбредет в ее шальную голову.

Когда Хангаев наконец-то остался один, спокойнее на душе не стало. Он суетился, хватался за ненужные вещи, ставил их обратно, забывал и, сделав с десяток кругов по комнате, снова тянулся к ним. За считанные минуты бедная пепельница успела постоять и на столе, и на подоконнике, и на тумбочке, и в шкафу. Доставая из чемодана фужеры, он чуть не разбил один. Это так испугало Хангаева, что он взял себя в руки. Быстренько навел порядок на столе. Достал из сетки десяток помятых ромашек, которые сорвал по дороге из магазина, и поставил их в пол-литровую банку. Не хватало только музыки, но свой магнитофон Хангаев давно продал, а купить новый никак не мог. Приходилось ждать до зимы, до охотничьего сезона, когда можно съездить домой и попросить у отца денег.

И вдруг он услышал голос Лидии. Ее и еще чьи-то голоса.

Все повторялось: опять Лидия притащила подругу, опять начнет издеваться над ним при людях и опять он же останется виноват, Хангаеву сразу расхотелось выходить к гостям, говорить какие-то слова…

С Лидией, как всегда, пришла Рита, а с Ритой, как всегда, новый парень.

– Ну показывай, где у тебя вино, названное моим именем? Прекрасно. Умничка, Ганс Моисеевич, а теперь поцелуй вот сюда. – Она указала пальцем на щеку и нагнулась.

Хангаев, не глядя на ее спутников, медленно подошел и поцеловал, куда велела.

– Когда ты научишься целоваться? И учти, на старости я с тобой все равно разведусь, потому что нагибаться с радикулитом – удовольствие ниже среднего.

– А он подставочку сделает, – осклабился парень.

– Умничка, Боб, ты спас нашу будущую семью!

Шутка Хангаеву не понравилась, но он промолчал.

– Хватит вам. Поцелуй и меня, Ганечка, ты же знаешь, как я тебя люблю.

– Ритка, учти: я не ревную, но предупреждаю. – И Лидия притворно погрозила пальчиком.

Но каким красивым был этот длинный пальчик, ровненький, без единой морщинки, с блестящим ноготком!

Хангаев смотрел на него и не знал, с чем сравнить свое изумление. Где и когда он видел подобное? Разве что в детстве, в лесу, когда неожиданно возникал в мокрой от росы траве стройный молодой подосиновичек с молочно-белой ножкой и малюсенькой шляпкой темно-красного цвета, еще не успевшей распрямиться. А голос! Какой голос! Не голос, а лесной ручеек, бегущий по чисто промытым разноцветным камушкам: зеленым, белым, малиновым. А волосы! И для волос ее Хангаев придумывал множество сравнений, то они казались ему мехом лисицы, то пенящейся на перекате водой, то степным ковылем.

– Ну, Ганечка, когда же ты меня поцелуешь? – надоедала Рита.

Вот у нее совсем не такой голос, глухой, словно холодной воды напилась, и волосы короткие, черные, жесткие, как у девчонок из его улуса. Одно непонятно, как она ухитряется часто менять парней.

А Борис уже совсем освоился в комнате, распорядился закуской, открыл вино и достал два стакана.

– Я как человек новый в этом доме буду пить из фужера, из второго, конечно, ты, Лидок, как будущая хозяйка.

Рита увидела, как смотрит Хангаев на парня, и крикнула:

– Боб, не борзей, это Ганечкин фужер.

– Молчу. Но предварительно, девочки, наведите маленький марафет: помойте тару, вытрите стол и потом по коням, как говорили предки нашего доброго хозяина.

– Ты моих предков не трожь!

– Прошу пардону. Все понял – предков необходимо уважать.

Когда сели за стол, Хангаев заметил, что исчезла банка с цветами, и сразу подумал на парня – только тот мог выкинуть их. Он почувствовал, как начинают мелко дрожать колени от злости и страха. Но злость перебарывала, и Хангаев почти поверил, что теперь даже Лидия не сможет помешать ему ударить губастого верзилу.

– Куда дел цветы?

– Какие цветы?

– Ромашки.

– Не видел я никаких ромашек.

– Ромашки? – спросила Лидия. – Ромашки спрятались, завяли лютики. Я выкинула их вместе с банкой. Там остатки кабачковой икры на стенках были. И хватит меня томить, хочу выпить моего вина…

Она говорила, а Хангаев молчал, и ему было стыдно, что он крикнул на гостя, стыдно за грязную банку и завядшие ромашки.

– А если машину назовут «Лидия»? «Ладой» же назвали – ты мне подаришь ее?

– Значит, обвинение с меня снимается? – поднялся Борис. – Все хорошо, все мирно. Грянули, девочки.

– Подарю, – шепнул Хангаев Лидии, – обязательно подарю.

Потом Борис начал вспоминать один за другим грузинские тосты, а когда Лидия предложила выпить за любовь, оказалось, что вино кончилось.

– Брось ты, какая в наш век может быть любовь. К тому же за нее поднимают третий тост, а у нас уже десятый, так я говорю, Боб? – Рита похлопала кавалера по щеке и многозначительно добавила: – А может, и больше.

– Второй, а не третий, если на то пошло, – капризничала захмелевшая Лидия.

– Нет, третий!

– Ерунда, для вас главное – первый, а потом хоть тысячный.

– И дурак же мне достался.

– Не верь, Боб, ты умничка. Ганс Моисеевич, дай ему денег, пусть он сгоняет.

– Ганечка, не давай.

– А я хочу – за любовь! И танцевать хочу. Когда ты наконец купишь магнитофон?

Хангаев достал деньги. Борис потребовал портфель и собрался уходить.

– А я пойду музыку раздобуду. Я хочу танцевать.

– Лидка, сиди!

– А ты кто такая? И ты молчи! Все молчите. Я хочу музыки и любви.

* * *

Когда они ушли, Рита присела рядом, с Хангаевым.

– Зачем она тебе, Ганечка? Ты же для нее пустое место.

Хангаев наклонил голову, зажмурил глаза. Но слезы все равно выступили и покатились по щекам. Он вытирал их, а они текли и текли. Попробовал встать, чтобы сходить умыться, но Рита не отпускала, а у Хангаева уже не было сил вырваться.

– Хочешь, я останусь у тебя?

– Уйди, пока не схлопотала.

– Глупый, я же тебе добра желаю.

Она не договорила. В коридоре зазвенел голос Лидии. Хангаев ждал, что Рита сейчас же отодвинется или встанет, или хотя бы уберет руку с его плеча, ждал, но она продолжала сидеть рядом, почти касаясь его грудью. Она улыбалась и заглядывала Хангаеву в глаза. Тогда он вскочил сам. И вовремя: Лидия стояла в дверях, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами. Отсутствие Бориса ее расстроило. Она передала магнитофон через стол, едва не уронив его, расслабленно села на кровать и закрыла глаза. Хангаев долго крутил пленку, пока не подобрал нужную мелодию. Но Лидия танцевать не захотела. Сказала, что танго повредит ее здоровью. Хангаева пригласила Рита. Пришлось идти с ней. И сразу же Лидия живо поднялась и стала танцевать одна, сама с собой.

Когда Борис вернулся, снова начались грузинские тосты: «…не за те рога, из которых мы пьем вино, и не за те, что украшают наши жилища, а за те, что украшают головы наших врагов», – говорил Борис, коверкая слова. Теперь после каждого тоста выходили размяться. Лидия продолжала капризничать: то ей надо было танцевать с Борисом, То с Ритой.

Через час за магнитофоном пришел хозяин. Его начали упрашивать, Рита принялась угощать, а Лидия положила руки ему на плечи и велела переставить пленку. Они танцевали, а Хангаев смотрел на них и подливал в свой фужер. Кончилось танго, и началось другое. Если после танца с Борисом Лидия всегда возвращалась к Хангаеву, то теперь она даже не оглядывались на него, словно пришла не к нему. Они бы танцевали бесконечно, если бы Рита не вызвала парня в коридор. Магнитофон остался в комнате.

– Боб, а ты не боишься, что он Риту заклеит? – поддразнила Лидия.

– Это ее дело. Не твое.

– Все вы мужики…

– Сами не лучше, правда, Ганс Моисеевич?

Хангаев не ответил.

– Я ведь не такая, Ганс Моисеевич? Ну, скажи?

– Да, – прошептал он.

– Что да? Такая или нет?

– Нет, – сказал он еще тише.

– Слышал, Боб? А если ты тряпка, то попроси меня. Я ее живо приведу.

– А сама останешься, – хохотнул Боб.

– Скотина! – крикнула Лидия и выскочила в коридор.

В комнате стало тихо. Подруги долго не возвращались. Боб предложил выпить. Хангаеву показалось, что парень переживает из-за Риты, и он попробовал его успокоить:

– А ну их всех, – отмахнулся Боб.

– Ритка хорошая, она добрая.

Боб засмеялся.

Потом в коридоре застучали каблучки.

– Наши идут, – обрадовался Хангаев.

– Я же тебе говорил, что никуда они не денутся.

– Это я тебе говорил.

* * *

– Слушай, Ганс, это правда, что у якутов есть такой закон, по которому хозяин укладывает гостя спать со своей женой? – спросил Борис, когда все уселись за стол.

– Я бурят, а не якут.

– А закон?

– Нет у нас такого закона. И у них нет.

– Рассказывай! Я же читал.

– Нет такого закона.

Тогда Борис перегнулся через стол и зашептал, почти касаясь губами его уха. Но шепот был достаточно громкий:

– Шух бабами. И по росту как раз подходят.

Хангаев долго соображал, о чем ему говорят, потом отпрянул от Бориса и, не удержав равновесия, упал, но быстро поднялся.

За столом хохотала Лидия. Хангаев размахнулся и хотел ударить Бориса, но тот легко, перехватил далеко отведенную руку.

– Да я же тебя щелчком прибью. – Борис действительно медленно и со смаком щелкнул его в лоб.

– Зарежу.

Нож лежал на столе, совсем рядом, но его никто не попытался спрятать, а Хангаев стоял, словно окостенелый, и только хрипел:

– Зарежу!

– Он что, юмора не понимает?

И Лидия, и Рита разом поднялись и начали успокаивать хозяина. Потом оказалось, что кончилось вино, и Бориса послали в магазин.

Снова пришел хозяин магнитофона, пообещал новые записи, и Лидия сразу же увела его в коридор. Ушла и пропала. Хангаев послал за ней Риту.

Потом отправился сам. Долго блуждал по общежитию, никого не нашел, а когда вернулся в свою комнату, все уже сидели за столом.

– Штрафную Гансу Моисеевичу! – закричала Лидия.

Борис протянул ему полный стакан.

* * *

Дверь в комнату была приоткрыта, динамик передавал утреннюю гимнастику. Когда разошлись гости, Хангаев не помнил. Но выпили все. Он позавтракал остатками вчерашней закуски и принялся убирать со стола. Сначала спрятал в чемодан фужеры. Бутылки он брал по одной, нес через всю комнату и ставил в угол. Закончив уборку, стал одеваться. Денег в пиджаке не осталось, одни медяки, и то не больше сорока копеек. Он спустился вниз, Вера Ивановна готовилась к сдаче смены.

– Дайте, пожалуйста, рубль, – почти шепотом попросил Хангаев, глядя в сторону.

– А что вчера говорил?

– Последний раз, Вера Ивановна.

– Два года уж про последний раз слышу.

Опустив голову, Хангаев направился к выходу. Оставалась надежда перехватить у кого-нибудь на складе и уж в самом крайнем случае у дядьки Намжила.

– Ладно уж! – окликнула дежурная и протянула трешку, ту самую, что он отдал ей вечером.

– Честное слово – последний раз.

– Последняя у попа жена.

Он хотел спросить, при чем здесь поп, но не решился.

Рыбачка Тоня

1

Когда Елизавета Семеновна перешла работать в научно-исследовательский институт, она коротко остригла волосы и надела очки с простыми стеклами. Антонина увидела преображенную свекровку и признала перемены удачными, разумеется, ее пятьдесят три не превратились в сорок, но в облике появилась некоторая интеллигентность, позволяющая принять машинистку за научного сотрудника.

Прежняя работа была рядом с домом, до новой приходилось добираться с двумя пересадками, зато вместе с Олегом. Мать надеялась хоть чем-то помочь сыну. В доме стало принято разговаривать об институтских делах. В будние дни беседовали за ужином, а в выходные прихватывали и завтрак, и обед. Начинали обычно с ничего не значащих сплетенок, а заканчивали обязательно диссертацией Олега, его многострадальным девятилетним трудом. Антонина говорила мало и слушала вполуха, но большего от нее и не требовали.

Они с Олегом начинали работать вместе. Но как только ровесник диссертации, маленький Олежка, пошел в садик, она бросила науку, устроилась в проектную организацию и теперь получала почти вдвое больше мужа. На взгляд Елизаветы Семеновны, ничего интересного в подобной службе не было. Да и сама Антонина считала свое дело обыкновенным, не хуже и не лучше других. За пять лет она доросла до руководителя группы. И порой ей так хотелось напомнить об этом дома.

В одну из вечерних бесед, а может, и обеденных, Антонина уже не помнила, когда и зачем, ее дернуло сказать о командировке на Дальний Восток, в которую некого было послать. Наверное, надо было заполнить паузу в разговоре или отвлечь Елизавету Семеновну от бесконечных планов и мечтаний – вот и сказала. А может, просто подумала вслух – в общем, сказала и тут же забыла. А свекровка запомнила. И через несколько дней, расписывая какой-то девичник, упомянула о красной рыбе и при этом посмотрела на невестку. Антонина не поняла ее взгляда. А Елизавета Семеновна продолжала восхищаться деликатесом и между «Ниночкиными внуками» и «Сонечкиным здоровьем» замелькали словечки: кета, горбуша, чавыча, семужный посол.

Антонину давно забавлял в свекровке процесс осваивания новых слов. Месяц назад она носилась с «экспрессией», которую произносила через «э», как «музэй и акадэмик». «Экспрессия» звучала и перед телевизором, и на кухне, и в разговорах с малограмотной соседкой, землячкой Елизаветы Семеновны, которая до сих пор по-вологодски окала и не стеснялась деревенской родовы…

Антонина посчитала, что настал черед словечек «горбуша» и «семужный посол». Забавляться над свекровкиными охами и ахами и обращать внимание на многозначительные взгляды было некогда. Заканчивался август, и пришлось просить отгулы на поездку к матери за маленьким Олежкой… Сбежать из деревни через день не хватило совести, и она прокатала все отгулы. И дома, и на работе – от чего уехала, к тому и вернулась. В одном месте завязший и не успевающий к срокам проект, в другом – гора стирки и слой пыли по всей квартире, да еще Олежку надо в школу собирать, а он на сельском молочке вытянулся так, что в прошлогодней форме – куда там в школу, даже во двор выйти совестно. А когда плохо-бедно выпуталась из очередной запарки – услышала, как свекровка упорно продолжает вспоминать семужный посол. Антонина только усмехнулась про себя. Но через день или два все прояснилось. Елизавета Семеновна улучила минуту, когда оба Олега смотрели телевизор, а невестка мыла посуду после ужина, прошла на кухню, закурила и, сделав пару глубоких затяжек, поинтересовалась:

– Ну как насчет командировки, нашелся доброволец?

– Какой доброволец? – рассеянно переспросила она. И вдруг все поняла: и про кету, и про горбушу, и про семужный посол.

Свекровка, склонив голову, внимательно смотрела на нее и стряхивала сигарету мимо пепельницы. Антонина отложила последнюю тарелку и молча вытерла пепел с подоконника – обычно это сердило законную хозяйку дома, но сейчас она не подала виду.

– Ну, помнишь, ты как-то говорила про Восток?

Антонина хотела обмануть, сказать, что уже уехали, но не получилось.

– Между прочим, в октябре твоему мужу исполняется тридцать три года, как говорится, возраст Иисуса Христа.

В комнате выключили телевизор, и маленький Олежка прибежал на кухню, Антонина обрадовалась, засуетилась возле него, повела умываться, но свекровка взяла ее за руку и крикнула:

– Олег, уложи, пожалуйста, ребенка! – А когда мужчины ушли, сделала скорбное лицо и зашептала: – Антошенька, хранительница ты наша…

Антонине стало скучно. Теперь свекровка начнет окать по-вологодски, рассыпаясь в благодарностях, унижаться. И не поймешь, где притворяется, где по-настоящему. А самое противное, что все из-за ерунды какой-то.

– Ты только Олегу ничего не говори, ты же знаешь, какой он. Ты же понимаешь. Ну где ему чего пробить, он такой интеллигентный. А тут день рождения, удобный случай. Нужных гостей позовем. Главное, повод хороший, никаких подозрений. Все естественно. Люди придут, а на столе дефицитная рыбка, а может, как-нибудь и красной икорочки добудешь. Я слышала, там продают, и не так дорого. Ну не мне же тебя учить. Ты же у нас вон какая…

«Какая?» – хотелось спросить Антонине. – Не слишком щепетильная?»

Ей тут же представилось, как свекровка смутилась бы от вопроса и начала выкручиваться. Смешно и неприятно.

– Если наша Антошенька улыбается, значит, она шутя все сделает.

– Разумеется, шутя.

Потом Антонина с трудом выслушала ворох благодарственных слов, то улыбаясь, то опуская голову, и бочком, бочком в свою комнату…

– Что это вы там рассекретничались? – полюбопытствовал Олег.

– Так, по-бабьи, – сказала она и попробовала засмеяться.

Он, конечно, не поверил, но расспрашивать не стал. Он никогда не вмешивался в ее отношения с матерью и не принимал ничьей стороны. И здесь не стал допытываться, только погладил, успокаивая.

2

Самолет улетал вечером, и до прихода Олега она успела съездить на работу, убрать квартиру и приготовить одежду на десять дней для обоих мужиков. Все в спешке, все бегом, все в ожидании, что Олег придет пораньше и они хоть часик побудут вдвоем. Она уже и в ванне поплескалась, и чемодан собрала, а когда муж пришел, времени оставалось только на дорогу до аэровокзала. Не снимая плаща, Олег начал оправдываться, что раньше не мог – неудобно было. Антонина видела, как он мучается и прячет глаза, представила, как он страдал на работе, собираясь целый день подойти к начальнику и отпроситься, изводил себя и, наконец, когда откладывать было уже некуда, поскребся в кабинет и, запинаясь, выпросил несчастный час, а потом долго благодарил, обещая отработать. Она с грустью посмотрела на мужа, присевшего на табуретку возле входа, и прижала к себе его опущенную голову.

– Ты ведь скоро приедешь?

– Ну конечно. Может, и за неделю обернусь. Олег посмотрел на часы.

– Ладно, присели на дорожку и пошли.

Заканчивался рабочий день, все ехали, все спешили. Олег попробовал поймать такси, тянул руку, оттопыривая два пальца, выскакивая на проезжую часть, но машины; не останавливались.

– Попробуй ты, они женщин охотнее берут.

– Да ну их. У меня деньги крупные. Вон автобус остановился, побежали.

Они заскочили почти на ходу в сравнительно свободный автобус. Антонина увидела два свободных места и села, муж устроился рядом с краю. На следующей остановке в дверях образовалась пробка. Олег заелозил на сиденье.

– Давай я пересяду к окну, пока не согнала какая-нибудь старушенция.

Меняться местами мешал чемодан, Олег стал вытаскивать его и ушиб Антонине ногу, сразу начал извиняться, оправдываться и двигаться к окну отказался. Потом ему пришлось уступить место беременной женщине, и его оттеснили к передней двери. Антонина посмотрела на соседку, на ее совсем детское лицо. «Сама еще ребенок, а собирается стать матерью. С таким животищем толкается в автобусах одна, а может, и вообще – одна, ведь совсем ребенок».

– Скоро? – спросила она, показывая на живот.

– Угу, – кивнула соседка и покраснела.

«Ну конечно, одна, бедняжка, и, видно, нездешняя». Перед тем как выйти, Антонина шепнула ей:

– К матери езжай, не бойся.

Беременная подняла на нее глаза, припухшие и часто моргающие. Испуганные глаза. И Антонина поняла, что не ошиблась…

На регистрации Олег нервничал. Его бесило все: обилие чужих чемоданов, провинциальные барахольщики, словно специально собранные на их рейс. С издевкой он показывал на женщину с двумя раздутыми баулами и уверял Антонину, что это типичная спекулянтка. А «спекулянтка», зажав под мышкой коробку с настольным хоккеем, таким же, что и у маленького Олежки, гнулась, поочередно передвигая свои чемоданы.

На улице Антонина сказала:

– Оставайся здесь, чего тебе в порту делать. – И, увидев, что Олег собирается возразить, рассудила: – Там все равно сразу в самолет. Зачем зря мотаться?

– Ну смотри, а то у меня времени достаточно.

Автобус не подавали. Двое парней в одинаковых куртках подошли к Олегу и попросили закурить.

– Не курю.

– И правильно делаешь, землячок. А куда летишь?

– Провожаю.

Парни посмотрели на Антонину и, отойдя в сторону, засмеялись. Может, их развеселило что-то другое, но Олег побледнел. Она видела, как муж шевелит губами, готовясь осадить шутников, и знала, что не соберется…

Началась посадка.

– Не переживай, все будет хорошо.

– Ты уж постарайся, а то мама расстроится. Каприз пожилой одинокой женщины.

– Постараюсь, – сказала Антонина и неизвестно почему вспомнила беременную девчонку, именно девчонку, иначе не назовешь, сколько ей, бедняге, еще колотиться! Она вытерла слезу.

– Не надо, – сказал Олег и заулыбался.

– Постараюсь, – повторила она.

Очередь подталкивала ее к дверям. Олег мешал пассажирам. На него зашикали.

– За Олежкой смотри, – сказала Антонина уже из дверей.

Олег подошел к окну.

– Я телеграмму дам.

Олег непонимающе замотал головой. Окно было закрыто, а кричать на весь автобус Антонина стеснялась.

3

В отделе, на который работала ее группа, Антонине объяснили, что за рыбой удобнее съездить в будний день, потому как в воскресенье не всякий мужик сумеет пробиться на «омик». Она спросила, что такое «омик». И услышала, что «омик» – это «омик». При этом на нее уставились, как на ненормальную. После долгих объяснений она поняла, что это речное суденышко. Сердобольные женщины растолковали ей все: и как найти надежных попутчиков, и как добраться, и как отличить прошлогоднюю рыбину от нынешней, а самца от самки, и сколько платить за хвост, посоветовали прихватить бутылки три водки, потому как бывает, что за нее отдают и по две рыбины. Женщины знали все, правда, ни одна из них за рыбой не ездила. Этим у них занимались мужья.

Антонина старалась, искала попутчиков. Подходила, спрашивала, не собираются ли за рыбой. Путина заканчивалась, и большинство уже сделали запасы. Некоторые собирались, но ничего определенного не обещали и, как Антонина поняла, сами искали, к кому бы присоединиться или надеялись на доброго дядю, способного достать рыбку без особых хлопот. Она продолжала упорно искать попутчиков, когда к ней подошел шофер начальника, веселый здоровячок с золотым зубом, и сказал, что в любой момент может отвезти ее в такую нанайскую деревню, где люди ходят по колено в икре. Фикса его сияла, а левый глаз подмигивал. И еще он добавил, что ради красивой женщины готов на любую жертву. Взгляд у него был откровенный и оценивающий. Антонина вспомнила, как подходила то к одному, то к другому и спрашивала, не возьмут ли ее за рыбой, и улыбалась, старалась понравиться. Наверно, чего только не думали о ней, а она, дура, и не догадывалась! Шофер продолжал светить фиксой и щурить глаз…

И Антонина решила ехать одна: чем она хуже этих мужиков. Договорилась на складе насчет фуфайки – не хотела пачкать плащ. Подобрав по себе аккуратненький ватник, Антонина подошла к зеркалу, повела плечами, подняла руки, потом уперла их в бока и засмотрелась. Оглянулась на кладовщицу. И зеркало, и лицо старой женщины говорили, что фуфайка Антонине идет. Она подмигнула своему отражению и, перекинув плащ через руку, пошла в гостиницу. Навстречу попадались мужчины. Антонина сердилась, что они не обращают внимания на нее. И тут вспомнила, как на преддипломную практику к ним приезжала Аллочка, Алла Михайловна, их куратор, красивая, независимая женщина, с кандидатской степенью… и (как она сама говорила) – толпой поклонников. Все мужчины оглядывались на нее. И вот Аллочка приехала и устроила экскурсию на сланцевую шахту. Их спустили в сухой и светлый подземный коридор, похожий на ремонтируемую станцию метро. Все было интересно и незнакомо… но не в этом дело. Аллочке пришлось вылезать из элегантной шубы и облачаться в спецовку, прятать под каску часовую работу парикмахера. И женщина «потерялась»! Все заметили, что она «стерлась». Парни удивленно переглядывались, а девчонки злорадствовали. Олег считал Аллочку эталоном красоты, но и он растерялся от неожиданной метаморфозы. Вечером в общежитии он пытался защищать ее, горячился, кричал, но все смеялись над ним, а он и сам не верил своим доводам…

В гостинице Антонина снова подошла к зеркалу и догадалась, на кого она похожа, – вылитая Тоська из деревни Воробьево. Надев фуфайку, она превратилась из усталой горожанки в румяную деревенскую девку. Ноги сами притопывали:

А мы не вашего села,

Не вашей категории.

Разрешите поплясать

На вашей территории.

Пропела она и глянула в окно – не слышал ли кто-нибудь, а то ведь и за чокнутую примут.

4

Ее предупреждали, объясняли, что за билетами надо ехать рано утром, что будет давка. Тоня, конечно, верила, но ведь и она появилась на свет не вчера и чего доброго, а очередей насмотрелась и натолкалась в них досыта.

Но здесь очереди не было.

Кому не хватало места в зале, топтались в коридоре, поднимаясь на цыпочки и задирая головы, с наивной надеждой высмотреть знакомого. Парень в синей куртке подпрыгивал и кричал: «Леха! Леха!» Но Леха не отзывался.

С третьей попытки Тоня отыскала более-менее податливую зону и, работая одновременно плечом и локтем, протиснулась вглубь человек на семь, пока не уперлась в узкую сутулую спину, которая двигалась навстречу. Спине помогало чье-то брезентовое плечо. Тоня удачно вклинилась между ними и, выскользнув, оставила их позади, но зажатая телами сумка потащила ее к выходу. Она попробовала удержаться, но испугалась, что оборвут ремни, потом еще чье-то плечо подтолкнуло ее… сумка перестала вырываться из рук. Дышать стало легче. И Тоня снова очутилась в коридоре, рядом с парнем, зовущим Леху.

Хозяин брезентового плеча вытер лицо о жесткий рукав и разжал кулак с мятыми билетами. Тоня догадалась, что пробовала пробиться против движения, и теперь надо заходить с другого угла и тогда толпа будет не выталкивать ее, а втягивать. Чтобы сумка опять не помешала, она отнесла ее в камеру хранения, а подумав, оставила и фуфайку, потом зашла с другого входа и увидела, что очередь все-таки существует, правда, очень широкая. Те, кому удалось проникнуть к стене, пусть медленно, но продвигались. Она с трудом отыскала последнего и отмаявшись полчаса переместилась метров на пять, в основном за счет того, что многие не выдерживали и уходили. Но она решила держаться до последнего. Устрашающий вид пестро одетой толпы подогревал азарт.

И какого только тряпья ни вытащили из темных чуланов, собираясь в эту поездку: китель моды конца сороковых на юном парнишке, старичок в порванной и засаленной молодежной куртке, Галифе, джинсы, кожаные куртки, плюшевые жакетки… И самое главное, что люди преобразились не только внешне. Обрядившись в полумаскарадное тряпье, они и вели себя, как ряженые. Тоня была уверена, что любой из них, возвратясь домой и, надев свой обычный костюм, постыдится орать матом на весь зал или хватать незнакомого человека за ворот плаща, вытаскивать его из очереди и считать это нормальным. Ну, если не любой, то большинство.

Возле Тони остановилась старушка. Она шмыгала носом и вытирала глаза пестрой тряпкой.

– Вытолкали. Целый день простояла, – жаловалась непонятно кому. – Взбесились люди.

– Куда же ты, бабуля? Неужели у тебя некому за рыбой съездить? – посочувствовала Тоня.

– Домой не могу попасть. Нужна мне ваша рыба, Как же я теперь? Вот угораздило, – причитала бабка.

Чей-то огромный рюкзак двинул ее в спину, и она ткнулась головой в грудь Тони, но даже не оглянулась на обидчика, приняла как должное. Тоня смотрела на запавшие губы с вертикальными морщинами и становилось чуть ли не до слез жалко старушку. И почему-то еще сильнее – жалко себя.

– Где уж мне с имя, молодыми, совладать. Еще раз бы жиманули – и отписки вон.

– Пойдем.

Старушка, будто ребенок, протянула ей руку и, не спрашивая – куда, пошла за ней.

– Где ты стояла?

– Там, у окошка.

– Господи, что тебя будут ждать? Ты же не за окошком занимала?

– У окошка меня как жиманули…

– Ну ладно, куда тебе плыть?

– До Черного ручья.

С остановками и скандалами, в которых кричала так, что самой было жутко, она все-таки пробилась к началу очереди и спросила как можно громче:

– Кто видел, где стояла бабуля? – Ей не ответили. Тогда она выбрала мужика поздоровее и обратилась прямо к нему: – Ты видел, что она стояла?

– Да вроде была, – проворчал мужик, – на всех вас смотреть – без билета останешься.

– А если вроде была, тогда возьми два билета до Черного ручья.

Мысль о том, что надо просить два билета, пришла без подготовки, словно свалилась на язык. Тоня услышала свои слова и, не успев похвалить себя за сообразительность, изловчилась протянуть над головами мятую пятерку. Мужик оказался тугодумом – сначала взял деньги, а потом заупрямился, тряс над очередью рукой и канючил, чтобы она забрала обратно. И тогда вмешалась бабуля:

– Ты же, окаянный, сзади стоял, табачищем на меня дышал, чуть не задохнулась.

Выдумала она или действительно вспомнила, Тоня выяснять не стала. Народу между ними и мужиком набивалось все больше, и отделаться от денег он уже не мог. Оставалось ждать – возьмет ли. Хорошо, что рослый подвернулся, маленький бы потерялся из виду, а этого караулить намного проще. И наконец-то отлип от кассы, но течение понесло его к дверям, через которые Тоня пыталась пробраться в зал в первую попытку.

– Сторожи здесь, а я побегу на перехват.

– Рупь писят за билетик взяла бы.

– Потом, может, он и не купил нам.

– Нет уж, мне так спокойнее, бери и вертайся побыстрее. А я здесь ловить буду.

Мелочь была завернута в рубль. От многочасового томленья в кулаке он стал мокрым и край двадцатика выглядывал из прорванного сгиба.

Возле выхода его не было. И в коридоре – не было. Оставалось ждать. Из зала выбирались, а точнее, выдавливались полуживыми. Измочаленные люди приходили в себя, словно после карусели, когда встают на землю, а она продолжает кружиться и трудно вспомнить откуда пришел и куда надо идти. Потом глаза их отыскивали дверь, и они спешили на свежий воздух, чтобы отравиться сигаретой, стряхнуть накопленную в очереди злость и почувствовать радость маленькой, но все-таки удачи перед главной добычей. Однако вид у добытчиков был далеко не геройский. Но ее, здоровенный, где-то застрял. Проскользнуть незамеченным он не мог. Тоня вышла к курящим. Стараясь вы выпускать двери из поля зрения прошлась между мужиками, увидела высокого человека в телефонной будке, подбежала к нему, но вовремя остановилась, по асфальту ползла черная змейка мочи. Да и обозналась. Начинало смеркаться. Без фуфайки было уже прохладно. А мужик словно растворился. «Почему все они такие мелочные? Ладно бы сама пролетела, так еще и бабку втянула, – ругала себя, – чего доброго, не поверит и решит, что зажилила ее билет. Но маячить у этого входа бессмысленно, надо возвращаться».

Старушку Тоня увидела сразу. Она блуждала по набережной и тоже заглядывала в лица. Тоже искала. Тоня уныло подошла и молча встала рядом, не зная как оправдываться.

– Ой, ну где ты пропала, бегает, а мне переживай! Вот билет и сдачу он велел передать.

Она чуть не заплакала.

А минут через пятнадцать к ним подошел вежливый юноша и предложил билеты, без всякой очереди, по пятерке за штуку.

5

Перегруженный «омик» отвалил от пристани раньше времени.

Поначалу Тоне казалось, что половина пассажиров останется без мест. Она продиралась между рядами деревянных диванов, стараясь переступать, но все равно запинаясь за чужие вещи, спрашивала – не найдется ли местечка, и недоверчиво выслушивала торопливые отказы, и при этом, чтобы не отчаяться взбадривала себя иронией, размышляла до чего ненасытна человеческая натура: пока не достала билет молила судьбу пропустить на несчастное суденышко, только бы плыть, даже стоя на одной ноге, но не успела вступить на палубу, стала искать местечко, самое плохонькое, лишь бы присесть, и ведь найдет и станет мечтать, как бы прилечь и вытянуть ноги, которые невыносимо крутит после суматошного дня, которым позарез необходимо принять горизонтальное положение, чтобы наконец-то отлила загустевшая кровь, но стоит дивану освободиться, он сразу покажется жестким, а голову не устроит подложенная под нее рука…

Увидев парня в брезентухе и рядом с ним полоску дивана, прикрытую шляпой, Тоня хотела сесть, но парень стал горячиться и кричать, что это место – для его «корифана».

– Перетопчется корифан, – обрубила Тоня и втиснулась на краешек, но сразу почувствовала, что ее теснят. Еще немного, и она окажется на затоптанном полу среди вещей. Вспыхнув от обиды, она что есть силы ткнула локтем прижавшуюся к ней брезентуху – парень отодвинулся.

В дверь заглянул мужик в тельняшке и крикнул на весь зал, что курить в салоне запрещается. «Дались им эти салоны, – разозлилась Тоня, – здесь салон, в обшарпанном автобусе тоже салон, как у мадам Шерер или у свекровки – «экспрессия с семужным посолом». А на палубе, наверное, красотища: лунная дорожка на воде, звезды отражаются, а берега, скорее всего, черные, таинственные. Сильнее, чем к звездам, ей хотелось на свежий воздух, от тяжелых запахов, но она боялась остаться без места. Словно чувствовала, что парень в брезентухе постарается найти своего «корифана».

Так и вышло. Вскоре он окликнул обрюзгшего мужчину в летнем пальто стального цвета. В таких пальто когда-то приезжало к ним в деревню областное начальство. Но это пальто все было в почерневших масляных пятнах и без одного кармана.

– Я для вас, Владимир Иванович, занимал, а вот эта села.

Владимир Иванович тяжело поднял голову и хмуро посмотрел сначала на Тоню, а потом на того, кто окликнул.

Он был пьян.

– Что-то я тебя не припомню, ты чей?

– Смусовский я, Селезнев из СМУ-3.

– СМУ-3 знаю, как же. А чего она тогда села. – Он еще раз посмотрел на Тоню и, шлепая толстой нижней губой, спросил: – Ты чего расселась?

– А ты чего раскомандовался?

– Ты как со мной говоришь? Ты знаешь, что я могу с тобой сделать? А ну, встань!

Мужчины, сидящие напротив, переглянулись, и один из них сказал:

– Топал бы ты отсюда, и так дышать нечем.

Владимир Иванович повернулся к ним всем корпусом, посмотрел, пожевал нижнюю губу и, не вспомнив про Селезнева из СМУ-3, пошел дальше, придерживаясь за спинки диванов.

– Это же Парамонов, – прошептал Селезнев, – какими делами ворочал. Большой человек был!

– Так что же он вместе с нами, маленькими, за рыбкой поехал? Большим ее привозят, – усмехнулась Тоня.

– Да вот подсидели завистники, анонимками доконали. А ведь две дачи имел, под городом и на море. И первую в городе «Победу». А ты ему место не уступила.

– Тоже мне, большой человек, с женщиной связался.

– А что женщина? Я вот как-то на курорт ехал. В купе – все чин по чину. Бабка входит. Я, конечно, свою нижнюю полочку уступаю. Я же сознательный. Молодой, и на верхней перекантуюсь, а старикам везде у нас почет. Она сразу матрасик раскинула и легла. Ладно, думаю, утомился человек: лето, очереди, пятое, десятое. Вышел в коридор и сижу на откидном, возле окошечка, природой любуюсь. Время почивать пришло. Полез наверх, ногой, что ли, ее зацепил, проснулась, разохалась, на совесть капает, будто я специально. Сама не спит и другим не дает. Проспал до обеда – она лежит. Сходил в ресторан – лежит. Стою возле дверей. Намекаю, что поесть пора, тут как раз щи разносили. Так она похлебала, не убирая матрасика, и опять на боковую. А ведь я не железнодорожник и за купе такие же деньги платил. Вот тебе и женщина!

Тоня закрыла глаза. И, кажется, задремала или задумалась, но слух ее оставался чутким. Как только из-под лавок стали доставать вещи, она вскинула голову. Люди пробирались к выходу. Она схватилась за сумку, но увидела, что соседи продолжают играть в карты, и успокоилась.

«Омик» причалил. Новых пассажиров на этой пристани не было.

Теперь за место можно было не беспокоиться, и Тоня вышла на палубу. Ни звезд, ни лунной дорожки она не увидела. Вдоль берега тянулась вереница горбатых от рюкзаков силуэтов. Люди шли к кострам.

– Пять таборов разбили.

Рядом остановился мужчина и закурил.

– А что, разве и здесь ловят? – спросила Тоня.

– Кто умеет – ловит везде. Только отсюда с рыбой уезжать плохо.

– А на Черном ручье?

– И на Черном ловят, но туда опасно ехать.

– Почему?

– «Омик» приходит в час дня, а в четыре уже возвращается, за три часа не все успевают купить. В Брусничном надо сходить, там надежнее. А вы что, рыбой решили запастись или для интереса?

– Какой там интерес. Для дома, для семьи.

– А что же муж? Я бы свою одну не отправил.

– Некогда ему. – Тоня испугалась, что мужчина станет расспрашивать ее дальше, как можно громче зевнула и пошла.

6

Ночью попали в туман и простояли больше двух часов.

В Брусничное пришли с опозданием. Оказалось, что большинство рассуждало так же, как ночной собеседник, – выходить надо здесь. Дальше «омик» уходил почти порожняком.

Еще не причалили, а «бывалые рыбаки» уже высматривали лодки, разбросанные по желто-серой воде, подсчитывали: одна, три… восемь, хмурились и говорили, что маловато, кто-то азартно вскрикнул: «Есть, попалась, мелкая, икряночка поди», а в ответ уныло отрезвляющее: «Мало, не то что в прошлый год, а с позапрошлым и сравнивать стыдно». Потом ускоряли шаги, раскачивая зыбкий трап, и, спрыгнув на песок, почти бежали вдоль берега мелкими группками в два-три человека. Выбрав место, останавливались. Однако Тоня не понимала, почему они останавливались именно в тех, а не в других местах. Из всех подслушанных реплик она уяснила, что желающих купить рыбу может оказаться больше, чем самой рыбы, а из-за ночного тумана времени у них в обрез.

Люди уходили от причала в обе стороны. Кому верить больше, Тоня не знала, и свернула туда, где больше народу. Вскоре она увидела мужчину, который посоветовал сойти в Брусничном. Он сидел на обгорелой колодине и жевал бутерброд, запивая из крышки термоса. Рядом стояла женщина. Тоня посмеялась над собой за ночные подозрения. Аппетитно завтракающий мужчина и его спутница, наблюдающая за рекой, выглядели такими уверенными и естественными на этом суматошном берегу, что Тоне захотелось прибиться под их крылышко. Надеясь, что ей предложат присоединиться, она поздоровалась с мужчиной и попросила подсказать, где надежнее всего ожидать рыбаков. Он промолчал, а женщина ответила сухо: «Да где угодно, берег большой». И Тоня пошла дальше.

Люди смотрели на воду, на лодки, и ей казалось, что они видят то, что для нее невидимо. Она совсем растерялась. Волоча рюкзак по песку, мимо прошел насупленный обладатель первой «Победы» в городе. Он не узнал Тоню, и ей стало еще тоскливее. Хоть дурной человек, но все-таки немного знакомый. Она же помнит, что его зовут Владимир Иванович, и подчиненного его в брезентовой куртке, Селезнева из СМУ-3, тоже помнит.

Когда подошла первая лодка, к ней бежали со всех сторон. Но какой-то мужичок, раскинув руки с растопыренными пальцами, кричал: «Это моя. Моя, кому говорят. Я первый забил!» Из-за сомкнутых спин не было видно ни лодки, ни рыбака, ни рыбы. Вторая лодка отвлекла толпу на себя, Тоня не побежала. Подошла к счастливчику. Тот держал на весу потяжелевший рюкзак и улыбался.

– Сколько взял?

– Четыре штуки.

– Показал бы хоть.

– А чего ее смотреть, рыба как рыба.

За ним уже занимали очередь. Оказалось, что он договорился с рыбаком и на другой улов.

«Мне бы пару штучек, – подумала Тоня, – и то хорошо бы».

К следующей лодке она снова не успела и решила действовать хитрее: выждать, когда рыбак выберет сеть, высчитать место, куда он причалит, и заранее подойти. Догадка приободрила ее. С беспечным видом поглядывала она по сторонам, а сама краем глаза держала на прицеле своего добытчика. Когда он повернул к берегу, Тоня подхватила сумку и, стараясь не привлекать внимания, ждала. Рядом закружили другие «охотники».

– Это моя, я забила!

С ней не спорили.

Тоня уже раскрыла сумку, но какой-то мужик уверенно вошел в воду, помог вытащить лодку на берег, и она увидела, что рыбак пересчитывает пятерки, а тихий нахал складывает кету в мешок.

На берегу появился костер. Кому повезло, подтаскивали к нему рюкзаки и располагались обедать. К Тоне подошли и спросили, не продаст ли она водку. Она отказала не потому, что надеялась на проклятые бутылки, а из принципа – подходили те, что успели набить рюкзаки и собрались весело провести остаток времени. К ней обращались: «Красавица, помоги». И хоть бы один предложил; «Не помочь ли, красавица?»

А время уходило. Через час-полтора возвращался «омик», но суетящихся на берегу, казалось, не убывало.

Наконец ей повезло. С горы от деревни спускался человек с рыбиной на плече. Тоня первая заметила его и побежала навстречу. Песок осыпался, и ей казалось, что она топчется на месте. Она не смотрела под ноги, а только вперед, где покачивалась морская фуражка и рябил полосатый тельник под расстегнутым пиджаком. Споткнувшись, она едва не упала. Потом увидела, что бежит одна, и все равно не остановилась, только подумала, что без конкурентов будет легче сговориться.

– Продаешь?

– Червонец.

Голос у него был хриплый. Мужик пошатывался на широко расставленных ногах, дышал перегаром и прятал глаза. Цена была явно завышена, и Тоня просто ради интереса решила поторговаться, заранее согласная с первоначальной, готовая отдать и червонец, если этот в тельняшке будет стоять на своем.

– Не дороговато?

– У меня же соленая, готовая к употреблению.

– Давай за семь.

– Уговорила, только быстрее, некогда мне.

Когда она доставала мешок, в сумке звякнули бутылки.

– Водка! Что же ты молчала?

– А что, надо?

Он сам достал бутылку из сумки, с сожалением посмотрел на оставшиеся, но требовать больше не хватило наглости.

Рыбак еще поднимался вверх, а Тоня не вытерпела, развернула мешок и вытащила рыбину. В ней было больше пяти килограммов. Она отщипнула кусочек темно-коричневого с белым налетом мяса и попробовала. Голимая соль и на вкус ничего особенного, единственное достоинство, что много. А когда вспомнила, какой жирной рыбой угощали ее перед отъездом женщины из отдела, появилось подозрение, что ей подсунули не то.

Настроение испортилось. Пропало желание гоняться за лодками. Сумка оттягивала руку, и Тоня никуда не успевала. Все обгоняли ее. Им было легче: кто бегал договаривался, кто относил купленную рыбу, кто караулил вещи, а она – одна.

Везде одна. Дома разве не так: если нужны деньги, не кто-нибудь, а она ищет и делает сверхурочную работу, заниматься с маленьким Олежкой, кроме нее, тоже некому, а мыть полы, стирать рубашки и бегать по магазинам – это уже само собой разумеется, везде одна. А как же иначе, охмурила интеллигентного мальчика, прописалась в самом красивом городе – вот и радуйся.

Совсем неожиданно раздались гудки. Люди потянулись к трапу. Тоня не знала еще, поедет она или нет, но тоже пошла. Возвращаться с единственной рыбиной бог знает какой породы было обидно, но надеяться на лучшее не оставалось сил.

«Омик» уже причалил, когда под трап, перекинутый с берега на дебаркадер, влетела моторка. Парень в оранжевом жилете приглушил мотор и крикнул:

– Десять штук, и все с икрой. Восемь рублей за хвост.

– Пять! Почему не пять? Все берут по пять.

– Следующих продам по пять. А эту по восемь.

– «Омик» – то уходит. Может, водкой возьмешь?

– Потому и рыба дорогая, – хохотал парень. – Зато уже вечером будете дома. А водку сами пейте. Если у кого шампанское найдется, тогда уступлю.

«Да бог с ними, с этими рублями», – решила Тоня и крикнула:

– Я пять штук беру.

Но стоило появиться первому покупателю, и к трапу кинулось сразу несколько человек. А самым первым оказался Селезнев из СМУ-3. Он выхватил из рюкзака большой полиэтиленовый куль и бросил в лодку.

– Нехорошо вперед женщины, она первая крикнула. Не по-джентльменски, – подсмеивался рыбак.

– Ну конечно же, я первая, первая я крикнула.

Мешок с рыбиной не вылезал из сумки.

– Ворона тоже крикнула, – передразнил Селезнев, ложась на трап и протягивая деньги, – сыр выпал, с ним была плутовка такова.

Тоня догадалась расстегнуть до отказа молнию на сумке, вытащила свой мешок, но парень уже спрятал деньги под жилет и отсчитывал рыбу. Поддразнивая толпу, он каждую поднимал над головой. Красная кисть его мокрой руки ярко выделялась на темно-серой чешуе. Сильные пальцы впивались в бока, и казалось, что в этих местах полопалась кетовая кожа и красное сочное мясо выпирает из ран. Пассажиры переступали через Селезнева, вытянувшегося поперек трапа. Они торопились занять лучшие места. Рыбак отсчитывал, и голова покупателя кивала каждому взмаху руки. Тоня глядела, как серебристые слитки пропадают в раскрытом зеве чужого мешка. Губы ее дрожали от обиды.

– Ну как же так, почему все такие, – шептала она.

Может быть, рыбак услышал ее, а может, и просто так, от веселого нрава или оттого, что для него не стоит труда смотаться на своей лодочке на середину Амура и выловить еще десяточек таких же слитков, чтобы утешить обиженного человека, но он поднял к Тоне лицо и крикнул:

– Не горюй, красавица, следующая будет твоей.

– Так пароход уплывает.

– А куда спешить?

Селезнев принял мешок и стал подниматься. Он уже почти выпрямился, но вдруг тело его дернулось назад, и он чуть не свалился. Внизу, под трапом, забухали глухие удары. Лицо Селезнева посерело, губы растянулись и стали почти синими, а глаза превратились в узенькие щелки. Он стоял, вытянув руки вперед, словно предлагал окружавшим его людям пустой мешок с разорванным днищем.

Все молчали, и только рыбак хохотал. Кудри падали ему на лоб, на черном от щетины лице сверкали крупные зубы – цыган да и только. Или разбойник.

Потом раздался всплеск, и Тоня увидела, что Селезнева нет на трапе.

Он стоял по грудь в воде и шарил перед собой руками. Шесть кетин упало в лодку, остальные плюхнулись за борт. Одну за другой Селезнев вытащил три рыбины. Но последнюю найти не мог. Он уже второй раз обходил вокруг лодки. На «омике» заканчивалась посадка. Оставшиеся на ночь собрались на берегу и на трапе. Кто-то бросил рыбаку рюкзак Селезнева, и тот, посмеиваясь, укладывал в него вторично пойманную рыбу.

– Я сетью не могу, а он руками достает. Хитрее выдры мужик. Ныряй за последней, а то не успеешь.

Селезнев окунулся с головой. На воде закачалась шляпа. Рыбак подцепил ее веслом. Селезнев вынырнул и встал, держась за борт лодки. Вода струйками стекала с него.

– Значит, живая, – посочувствовали с трапа. – Хорошо одна, а то плакали бы денежки.

Рыбак вытащил из-за пазухи червонец, бросил в шляпу и натянул ее на голову Селезнева.

– Заслужил. Приезжай в следующий раз, я тебя напарником возьму, если тренироваться будешь.

Он помог поднять рюкзак, и Селезнев побрел к берегу. Зрители поторапливали его. «Омик» дал гудок.

– А ты жди, я не обманываю! – крикнул рыбак, отыскав глазами Тоню.

7

«Омик» ушел.

Тоня сидела на трапе, свесив ноги, и ждала обещанную рыбу. Торопиться было некуда. Она уже не жалела, что пришлось остаться. Утренняя «Ракета» быстренько и с комфортом доставит ее в город, где она спокойно сядет в автобус и к обеду будет на руднике, в гостинице. А вот успеет ли к последнему автобусу тихоходный «омик»? Теперь ей уже казалось, что обязательно не успеет. И пришлось бы ей ночевать на лавочке возле автовокзала. А здесь и воздух свежий, и не так страшно, и не так скучно: костры, люди, река.

– Водка есть? – услышала она снизу.

– А что?

– Рыбы дам, что.

– Мне сейчас поймают.

– Две штуки за бутылку.

– Нет, я уже договорилась.

– Не все ли равно – у кого брать, из одной реки черпаем.

Лодка круто развернулась и пошла вдоль берега. А когда она причалила и ее окружили покупатели, уверенность у Тони пропала. Ведь предложи он пораньше, у нее вместо одной пересоленной оказалось бы две свежих, да и сейчас, вместо обещанных и не пойманных, в сумке лежали бы почти дармовые кетины. Только ей не хотелось думать, что тот цыганистый обманул ее, не похож он был на трепача, и до чего же красив, а вернее, страшен.

Народу на берегу оставалось все меньше. Зато костров, было уже три. Возле одного даже пели. Тоня всматривалась в раскиданные по воде лодки. Они казались одинаковыми – узкие черные прямоугольнички и бугорки над ними или посередине, или с краю.

Совсем неожиданно она услышала за спиной громкий рокот мотора и, не оглядываясь, почувствовала, что это он.

– Скучаешь?

– Жду. Один уже подъезжал, две рыбины за бутылку отдавал.

– Я же обещал самую отборную. А у Андрюхи слово железное, здесь это все знают. Тебя как зовут?

– Антонина. – Потом поправилась: – Тоня.

– «Рыбачка Тоня как-то в мае, причалив к берегу баркас», так что ли?

– Там Соня.

– А здесь Тоня. Слушай, а ты посолить ее сможешь?

– Это разве сложно?

– Тогда ясно. Придется выделить несколько штук малосола, чтобы попробовала и сравнила.

– Ну, если не жалко.

– Значит, жди, я еще пару раз смотаюсь.

Мотор запел, и оранжевый жилет замелькал над водой. Она даже ответить не успела.

Пришел он, когда начало темнеть. Сходство с разбойником в сумерках усилилось. Лямка рюкзака стянула на сторону его красную рубаху, и Тоня увидела смуглую костлявую грудь, выпиравшую ключицу и жилистое горло с резко выступающим кадыком. Лицо его совсем почернело, и улыбка пугала хищной белизной зубов.

– Крупная шла. Всю городским продал. Им, дуракам, кажется, чем больше – тем лучше. Пойдем, я покажу, какой должна быть настоящая рыба. – Он взял ее сумку. – Что у тебя там?

– Рыбина, за бутылку сторговала.

– Чего? Я же говорил тебе. – Не спрашивая разрешения, он вытащил мешок и, увидев, захохотал. – За пузырь?! Ей в обед – сто лет. Такую и свинья не будет кушать.

Держа за хвост, он крутанул рыбину в воздухе и запустил в сторону костра.

Тоня беспомощно улыбалась, чувствовала, что улыбка получается жалкой и глупой. Она боялась смотреть на этого парня, который, конечно, моложе ее, но держит себя не просто как старший, а вообще обращается с ней, как со школьницей.

– Кто тебе ее сбондил?

– Какой-то в морской фуражке. Червонец просил.

– Арканя, кто же еще. Ну, отколется шаромыге.

Тропинка круто поднималась вверх. Андрей остановился, и пока Тоня догоняла, он все издевался над ее приобретением, которое она таскала целый день и собиралась везти в такую даль.

Когда подъем кончился, Тоня оглянулась и увидела костры, высокие, ярко-красные, бросающие длинные отсветы на рябую воду. Сразу вспомнились родная деревня и речка по имени Корежечна. Вспомнила, как после первых уроков географии она загорелась отыскать свою речку на карте, разложенной на полу, старенькой, протертой на изгибах до марли и с разодранными верхними углами, так что дырки от гвоздей отступали от краев на две ее ладошки. Вспомнила, как ползала по карте битый час и не нашла ни Корежечны, ни районного центра, как расстроилась тогда двенадцатилетняя дурочка, как обиделась на свою деревню, на мать и отца, с которыми она жила в этой деревне, не нанесенной на карту. А деревня стояла на высоком берегу, и внизу текла красивая речка с песчаным дном. Летом, а особенно с появлением новой картошки, они уходили вечерами на заветное место и разводили костер. Потом подбрасывали вверх горящие головни и смотрели, как искры осыпаются в блестящую воду. А сейчас впереди Тони покачивалась черная спина человека, который, наверное, всю жизнь прожил в такой же неизвестной деревне, и она, не робеющая перед огромным, знаменитым на весь мир городом, чувствует себя школьницей, семеня за этим человеком.

В доме, перед которым он открыл калитку, не было света. Тоня остановилась. Она совсем выпустила из виду, что рыбак может жить один. Неуверенным и даже слегка развязным голосом она спросила:

– А вдруг жена приревнует?

– Не приревнует, не бойся.

Он провел ее в комнату, усадил на диван, включил магнитофон и, сказав, чтобы не скучала, вышел.

В сенцах хлопала дверь, стучали металлические крышки, плескалась вода. Тоня откинулась на спинку дивана и приходила в себя после вчерашней и сегодняшней встрясок. На столе валялся журнал «Сельская молодежь». Она взяла его, перелистала, часть страниц была вырвана. Наткнувшись на рассказ Соммерсета Моэма, которого любила со студенчества, она попробовала читать, но свет в комнате был очень тусклый. Тоня подняла голову. На лампочке лежал слой пыли. Она снова подумала о жене рыбака.

– Не скучаешь? – крикнул Андрей. – Ты сними фуфайку, а то взопреешь.

Тоня заглянула на кухню, но никого не увидела. Сумка по-прежнему стояла у порога. Это немного обеспокоило ее. Тоня надеялась, что, пока она сидит, ей готовят рыбу. Становилось непонятно, чем хозяин так долго занимается в сенях. Она прислушалась – никаких звуков, кроме тихой музыки из магнитофона. Сначала она не обратила внимания, а теперь ее поразила удивительная чистота звучания, да и мелодии не те, что записывают по оказии с радиоприемников, – играл известный европейский ансамбль.

– Есть хочешь?

– Хочу, – не думая, ответила Тоня.

Выбритый, в отглаженных серых брюках и красной рубахе, но не в той, что был на реке, а тонкой, переливающейся, Андрей стоял на пороге и весело смотрел на нее. Такая неожиданная перемена не только удивила, но и смутила Тоню, и она спросила первое, что пришло в голову:

– Откуда у тебя такие чистые записи?

– Да корешок по весне освободился, приезжал отдохнуть и привез.

– Наверное, из центра приезжал.

– Чудная ты, у нас до своего лагеря рукой подать.

– А при чем здесь лагерь?

– Я же говорю, весной освободился.

– Господи, а я бестолковая – «из центра». За что же его?

– За дело.

– И ты с ним дружишь?

– А что, выгнать надо было?

Он усмехнулся. И так плохо стало Тоне от его усмешки. «Ну что привязалась к человеку. Не хватало еще посоветовать встретить друга на пристани, дать билет на обратную дорогу и сказать: пока, мол, не искупишь вину, не приезжай». Тоня попробовала взглянуть на себя глазами Андрея, получилось примерно то же, что у нее со свекровкой, великой мастерицей на подобные восклицания. Прожив семнадцать лет в деревне, она к пятидесяти начала вдруг стесняться слова «навоз» и утверждать, будто ни разу не слышала, что это самое употребляют в качестве удобрения.

Такое сравнение вконец расстроило Тоню. Она пробовала оправдаться, пеняя на усталость, на непривычность обстановки, но легче не делалось.

Андрей снял с нее фуфайку и повесил на вешалку. Она покорно вытаскивала руки из узких рукавов. Но вдруг застеснялась, одернула свитер и засновала взглядом в поисках зеркала. На кухне его не было, а ей приспичило увидеть свое отражение. Горело обветренное лицо. Перед глазами металась вылезшая из прически прядь. И вообще она сегодня не умывалась. Андрей заметил ее беспокойство, но понял его по-своему:

– Вон фонарик на подоконнике, с крыльца свернешь направо и там в огороде увидишь.

– Да мне руки помыть.

Он засмеялся, и Тоня вместе с ним тоже засмеялась.

– Это в сенях.

Рядом с умывальником лежало автомобильное зеркало. Все оказалось в порядке: и прическа, и лицо не такое красное, как она думала. Вышел Андрей, снял с лавки ведро с водой и здесь же, на лавке, распластал здоровенную рыбину. Тоня смотрела, как самодельный кривой нож легко входит в мясо.

– А что это? – спросила она, показывая на полную миску.

– Печенка.

– Такая большая, вот не ожидала. Она прошла за Андреем на кухню.

– Не испугаешься есть мои кушанья?

– Если ты первый попробуешь.

Тоня смотрела, как ловко он работает ножом, разрезая рыбу. Она обратила внимание, что жарить он собирается не ту, из которой доставал печень, а другую – вполовину меньше. Одновременно он переворачивал, солил и пробовал со сковороды мелкие кусочки, поддевая их ножом. Все получалось легко, просто и, главное, аккуратно, в отличие от ее Олега. Если тот начинал готовить, поднимал страшный шум вокруг себя, а претензий появлялось столько, что легче сделать самой, чем все слушать.

– Давай помогу, а то подумаешь, что я совсем никуда не гожусь.

– Давай. – Он переложил печень в тарелку. – Жарь рыбу. А я тебе сумку соберу. Может, и мешок дать, а то в нее много не войдет, штук шесть от силы.

– Что ты, зачем, мне же такую даль везти, хоть бы сумку дотащить.

– Ну, смотри. Соленых-то много класть?

– Если можно, то все.

– Ты же говорила, что солить несложно.

– Каюсь, батюшка, виновата.

Он взял сумку и вышел в сени. И скоро оттуда донеслись громкие удары. Тоне показалось, будто он что-то рубит топором. Она хотела выйти посмотреть, но надо было следить за рыбой. Кета почти сразу меняла цвет и становилась нежно-розовой. Она едва успевала переворачивать куски. Андрей на этот раз вернулся быстро. Молния на сумке не сходилась, а бока круто выпирали.

– Сколько ты натолкал в нее? – спросила она с тревогой, прикидывая, хватит ли денег.

– Пять штук влезло, когда хвосты отрубил. И баночку с икрой – за то, что выкинул твою золотую рыбку.

Напомнив про выкинутую рыбину, он здорово помог Тоне, освободив от неприятных вопросов или нежелательных недомолвок. И хорошо, что в сумку уместилось пять штук, а не шесть или четыре – как раз четвертная, одной бумажкой и без сдачи, без лишних денежных процедур, от которых одна неловкость.

Она протянула деньги.

– Да брось ты.

– Почему брось? Это же твоя работа.

– Спрячь.

Тоня положила двадцать пять рублей на стол и придавила пепельницей, сделанной из раковины.

Ужинать он решил в комнате. Пока Тоня переносила из кухни тарелки, на столе появилась бутылка коньяка.

«Пировать, так пировать», – подумала Тоня. Ей даже захотелось немного выпить.

Андрей закусывал сырой рыбой. Отрезал тонкие ломтики и бросал в рот.

– Вкусно?

– Не ел бы, если бы не нравилось.

– А без соли почему?

– Соль, она убивает настоящий аромат.

– Дай попробовать.

Он протянул кусочек. Губы Тони нечаянно коснулись его холодных пальцев.

– Ничего не поняла.

– Дать еще?

– Нет, хватит.

– Здесь привычка нужна. Без привычки может и вырвать.

Андрей немного опьянел, но ей это нравилось. Еще бы, после такого адского труда: в воде, на ветру – другой бы давно свалился и захрапел, а он даже побриться не поленился.

– Тось, а ты родом – деревенская.

Ей понравилось, что он назвал ее Тосей. Ей надоело быть Антониной.

– А как ты узнал?

– Для городской сильно румяная да боевая.

И то, что боевой посчитал, – обрадовало.

– А сейчас где живешь?

– В Ленинграде.

– Вона как. Молодец!

– Ничего особенного. Окончила институт и осталась.

Про то, что вышла замуж и живет со свекровью, говорить не хотелось.

А хозяина, казалось, озадачило место ее прописки.

– А я Амур люблю, – сказал он после долгого молчания. – Не могу без него. После армии жил на Енисее. Хорошая река, но не то, мягкости в ней нет. А рыбу там самоловами ловят. Страшная штука. Выбираешь, бывает, а там мертвяк, синий весь, разбухший, двинешь каблуком, чтобы отцепился, и дальше выбираешь. А ты знаешь, что у нас в Амуре самое большое количество видов рыб? Не знаешь, то-то.

Когда он говорил про мертвеца, Тоня сразу поняла, что Андрей немного форсит – рыбак есть рыбак, вытащил ботинок, а сказал, что утопленник. И еще Тоне показалось, будто в нем что-то изменилось, когда он услышал про Ленинград, словно он обиделся на нее за это. Ей захотелось сказать ему что-нибудь приятное.

– А ты очень вкусно готовишь.

– Привык за четыре года. Жена сбежала от меня ровно четыре года назад, как раз в путину.

«Вот, значит, почему столько пыли на лампочке».

– Навыдумывала разных красивых отговорок. И все, что она навыдумывала, оказалось мурой, через полгода выскочила замуж, просто захотелось в город.

– Ничего, еще повезет. – Тоня погладила его руку. – Еще повезет.

Он встал и выключил свет.

Если бы она знала, что Андрей живет один, она бы не пошла к нему. В этом она была уверена. Только в этом.

8

Тоня проснулась рано. Андрей уже хлопотал у стола. Она стала одеваться и вдруг увидела, что он внимательно смотрит на нее, провожая взглядом каждое движение.

– Отвернись, а.

– Может, останешься еще на день?

– Не надо об этом.

– Не надо, значит, не буду. Давай кушать.

Они сели завтракать. Тоня смотрела, с каким удовольствием ест Андрей, и у нее самой появился аппетит. Хорошо было сидеть рядом с этим уверенным, знающим себе цену мужчиной. А если бы так вот каждое утро: без суеты, без капризов, без нытья? Такого быть не могло, но хотелось в это верить.

– Хорошо у вас здесь, спокойно.

Андрей не стал разубеждать. Он встал из-за стола и вернулся с большой эмалированной кастрюлей, поставил ее перед Тоней и вложил ей в руку массивную деревянную ложку.

– Ешь.

Кастрюля была полна до краев сочной, словно светящейся, оранжевой икрой. Андрей взял Тоню за руку и зачерпнул полную ложку.

– А теперь продолжай сама.

– Икру ложкой? Неоригинально.

Довольный своей шуткой, Андрей засмеялся. Смеялась и Тоня. Уезжать не хотелось. И это заставило ее поторопиться.

– Все, Андрей, давай прощаться.

– Прощаться, так прощаться. А может?..

– Нет. – И Тоня взялась за сумку.

Он указал взглядом на пепельницу, под которой лежала четвертная.

– Теперь-то уж возьми, нелишняя. Дорога впереди длинная.

– Пусть лучше останется, мне так спокойнее.

– Ну смотри. Тогда я положу ее в шкатулку с документами и буду хранить до новой встречи.

Она знала, что новой встречи не будет.

– Тось, у меня к тебе маленькое дельце. – Андрей подошел к ней совсем близко и взял за плечи. – У вас в Ленинграде хорошо со снабжением. Ты не могла бы прислать мне бандерольку-другую с этими вашими нижними тряпочками, такими, как на тебе.

Он потянулся к ее груди, но Тоня отвела его руку.

– Нет, ты не думай, что для себя. У меня никого нет. Но у нужных людей имеются жены – у инспекторов, у председателя. Да мало ли от кого зависишь. А я икорочки подошлю.

Тоня не знала, как защищаться от его слов, от их наивненькой жестокости. Оскорбить? Ударить? Лицо Андрея сделалось удивленным. Он растерянно смотрел на Тоню и силился понять, чем обидел ее.

– Зачем ты так? Ну почему вы все такие?

– Какие? – И лицо, и опущенные руки Андрея выражали полное недоумение, чуть ли не испуг, он не понимал чем обидел ее.

– А такие…

Губы у нее свело. Навалилась тяжеленная тоска. Сил на бесполезные объяснения не осталось. Она махнула рукой и пошла. Не оглядывалась, не останавливалась, пока сумка не разогнула пальцы.

Костры на берегу уже погасли, и только возле одного, который ближе к причалу, темнела неподвижная фигура. Тоня обошла костер стороной и остановилась у дальнего костровища. Стоя на коленях, она разгребла золу и отыскала горячую головню с седыми углями на обгорелом конце. Напрягаясь до боли в ушах, она дула на нее, пока не появились синеватые язычки. Не выпуская головни из рук, она собрала обрывки газет и развела теплинку. Сначала она подкладывала в огонь недогоревшие сучья, а когда пламя окрепло, пошла собирать дрова. Поблизости все подчистили. Пока она кружила, к костру подошел мальчик. Она бросила охапку в огонь и пошла за новой. Пламя уже поднялось в человеческий рост. Мальчик убежал к реке. До «Ракеты» оставалось полчаса, а она все бродила по берегу и собирала дрова для костра, возле которого никто не грелся.

«Ракету» увидела издалека. Расстояние скрадывало и размер и скорость. Если бы свекровка оказалась рядом, то обязательно воскликнула бы, что судно похоже на дельфина, хотя живых дельфинов никогда не видела. «Явилась, не запылилась, – усмехнулась Тоня. – Неужели почувствовала? И почему обязательно дельфин, свиньи тоже умеют плавать, – а следом подумала – как бы ручки у сумки не оборвались».

Начало оседлой жизни

Девушка словно убегала от кого-то. Она быстро села к Сивкову за стол и притихла. Вагон покачивался, плескались занавески на ветру, позванивала посуда. Девушка коротко взглянула на Сивкова и опустила голову. Он указал пальцем на свое заросшее лицо и спросил:

– Испугались?

– Значит, есть чего пугаться.

– Это потому, что вы не хотите есть. Голодный человек всегда смел.

– Интересно! – Она уже не прятала глаз и разглядывала Сивкова.

– Быть голодным – нисколечко. Сытым – намного интереснее.

– И трусливым – выходит по-вашему?

– Ого, теперь вижу, что вы голодны, даже меня не боитесь.

– Уже нет, хотя вы и страшный.

Подошла официантка.

– Прекрасно! Просто замечательно! Вы любите Иоганна Себастьяна Баха?

Девушка недоуменно приподняла плечи.

– Ну, если вы не знаете, кто такой Иоганн Себастьян Бах, тогда мы будем пить пиво.

– Ешьте больше! – посоветовал Сивков.

– Думаете, подобрею? – усмехнулась девушка.

– Обязательно и плюс к тому раздобреете.

– Это мне ни к чему.

– Дело вкуса.

– Плохого вкуса.

– Может быть, но все равно ешьте больше. – Он разлил пиво по стаканам. – Меня зовут Лева. Пейте пиво и не беспокойтесь, что я расскажу матушке о вашем пьянстве. Я умею хранить чужие тайны. Можете даже поведать о несчастной любви к женатому учителю пения.

– Не нужно.

– Что не нужно? Пиво?

– Не нужно глупых комплиментов. У меня сыну шесть лет, и выгляжу я не моложе своих двадцати шести. Ну а зовут меня Светлана, если вам так хочется познакомиться с кем-нибудь в поезде.

В город они приехали за полночь.

– Куда? – спросила она.

– Попытаюсь в гостиницу, – ответил он.

Она не уходила. Смотрела на него. Пробовала смеяться. Потом тряхнула волосами и с деланной бесшабашностъю сказала:

– В гостиницу все равно не пробьешься. Поехали ко мне! – И махнула подъезжающему такси.

Разбудили Сивкова рано. Он долго не мог раскрыть глаза, потом удивленно рассматривал обстановку, не совсем понимая, где находится, а когда вспомнил – захохотал на всю квартиру. Солнечные лучи горизонтально входили в окна, просвечивая насквозь пышные белые волосы, было удивительно, почему они не шевелятся от световых потоков. Уже одетая, подкрашенная и как-то официально красивая, она стояла возле кровати и молчала. Чем громче он хохотал – тем сильнее она сердилась. Увидев, что она собирается уйти, он поймал ее за руку и потащил к себе. «Пусти, дурень, мне же на работу». Тому, что слово «дурень» прозвучало скорее резко, нежели шутливо, он не придал значения. Он хохотал. Он радовался. Легко спрыгнув с кровати, он принялся делать зарядку, демонстрируя сильное прогонистое тело, которому до эталона не хватало разве что ровного пляжного загара. Закончив разминку, он пошел умываться и делал это долго, с громким блаженным урчанием. Потом потребовал «жрать» и, проглотив приготовленную на двоих глазунью, старательно вытер сковородку куском хлеба.

– Ты зачем приехал? – спросила она, вставая из-за стола.

– К тебе.

– Я серьезно.

Он наморщил лоб, словно припоминая, зачем же он действительно приехал.

– Ах, вот ты о чем. Прибор посмотреть. Начальник вычитал, что в вашем городе изготовили новый прибор, ну и послал меня на разведку.

– А у вас там все бороды носят?

– Нет, только те, у кого они красивые. Кстати, в городах небритых больше, чем в геологии, геодезии и на флоте вместе взятых.

– И долго ты будешь проверять прибор?

– Долго.

– Это сколько – неделю, месяц?

– Месяц, – соврал он и засмеялся.

Прибор оказался громоздким и капризным. В «домашних условиях» он еще годился, но таскать такую бандуру в поле было бы скучновато. С ним было все ясно. Оставалось выполнить заказы, перечень которых занимал три страницы в записной книжке, и купитъ билет восвояси.

В гостинице, где ему забронировали номер, о котором он вчера умолчал, Сивкова слегка пожурили за опоздание, но место все-таки нашли. Приходить вечером Светлана не велела и советовала отоспаться. Укладываясь, он с тоской вспомнил ее совет, однако уснул, не успев помечтать о новом свидании. Зато на другой день подъехал на полчаса раньше условленного.

Света открыла сразу, словно ждала его возле двери. Он с удовольствием отметил и то, что она одета не по-домашнему: выходное платье, лакированные туфли, тщательная прическа. Но безразличное выражение лица заставило его задержаться на пороге. Не отпуская дверной ручки, он внимательно посмотрел на хозяйку и дождался, когда она заметит и поймет его взгляд.

– Я только что пришла с работы. Устала.

Сивков нагнулся, чтобы разуться.

– Не надо. Во что я тебя переобую, Викторовых тапок тебе на полноги не хватит.

– Ничего, я в носках. Они, кстати, без дырок.

Света провела его в комнату и усадила в кресло к журнальному столику, а когда он достал вино – молча принесла фужеры и яблоки.

– Здорово!

– Мы же здоровались.

– Здорово еще раз.

– Ну, если тебе так хочется, здравствуй.

И снова замолчали. Он указал ей на рюмку и поднял свою. Он выпил. Она – подержала и поставила. Он налил себе еще раз и выпил, уже не приглашая ее. На улице темнело. Он подошел к окну и долго стоял спиной к ней. Она продолжала молчать. Он снял со стены гитару.

– Играешь?

– Нет, это Виктора.

– Хочешь песенку?

Она дернула плечиком, словно от холода. Жест, наверное, должен был означать, что ей все равно. Сивков немного помедлил, затем щипнул струну, прислушался к звуку, щипнул вторую и стал наигрывать простенькую мелодию, а потом вполголоса запел:

Разыграю в орлянку бездомную жизнь,

Вот смотрите, бросаю монету –

Рублик, белый цыган, ну-ка, правду скажи,

До какой остановки доеду.

Выпадает орел, ну конечно, я знал.

До свиданья, друзья, надо ехать.

Мне рукою махнет суетливый вокзал,

И колеса закатятся смехом.

Полнедели пути, полнедели вина,

Проводницы раскрытые губы…

– Клячкин?

– Нет, какой-то парень из дружественной организации – то ли геолог, то ли наладчик, а что, нравится?

– Что-то есть.

– Иди ко мне? – Он хлопнул рукой по своему колену.

Она подошла. Села. Обняла его за шею, даже не обняла, а просто положила руку на плечо. Сивков ткнулся губами в ее щеку. Она отстранилась, потом встала и включила проигрыватель, а возвратилась уже в свое кресло. Пластинка играла долго, а когда она кончилась, Света встала и передвинула головку снова на край диска. Тогда он тоже встал и выключил проигрыватель.

– Светленькая, что с тобой?

– Не могу. Не могу, как ты – приехал, побаловался, уехал. Боюсь привыкнуть. Зачем это мне? Через пять дней ты уедешь, а мне что прикажешь делать? Отвыкать? Привыкать к другому?

– Подожди…

– Что ждать? Когда раздобришься и позовешь отдыхать на Юг? Мне этого мало! Понимаешь, ма-ло! – Потом совершенно другим тоном: – Нет, ты не думай, я от тебя ничего не требую, да и как я могу требовать. Кто я – брошенная женщина. Пусть я сама выгнала его. Выгнала, потому что не любила. Но все равно в твоих глазах я – брошенная женщина, и притом очень доступная. Ты можешь думать обо мне как угодно, это твое дело, но нам лучше расстаться.

– Подожди.

– Только не упрашивай и ничего не обещай. Я не люблю таких мужчин. Они напоминают мне мужа, а я не хочу о нем вспоминать, я вычеркнула его из памяти.

Она долго не могла достать сигарету, потом долго мучила зажигалку и наконец поднесла ее к фильтру. Сивков резко задул пламя и, перегнувшись через стол, отобрал сигарету.

– Светленькая, не надо нервничать. Ты просто устала. Она всхлипнула. Сивков осторожно погладил ее волосы, потом поднял на руки и долго носил по комнате, укачивая, как ребенка.

Он уезжал через три дня, рано утром. Света его не провожала. На платформе рябили многочисленные лужицы. С крыш вагонов капало. В тамбуре наследили, и проводница ворчала.

Этот дождь он привез с собой. Лил целую неделю. Работы в поле пришлось прервать, а людей отпустить в отгулы.

На потолке комнаты приезжих образовалось большое серое пятно с желтыми краями. Он уже несколько раз просыпался, но, увидев пятно, снова закрывал глаза. Около пяти он пересилил себя и встал. Сосед Гошка ушел на рыбалку в его сапогах. гошкины были дырявые и на два размера меньше. В комнате стоял сырой и тяжелый дух. Он посмотрел на тарелку, заваленную окурками, но не тронул ее и вышел на улицу. От чистого, промытого воздуха закружилась голова. Тучи разогнало, и небо слепило непривычной синевой. На тротуары уже натащили грязи. То прижимаясь к забору, то прыгая с доски на доску, он добрался до столовой. После двадцатичасовой игры в преферанс и нескольких бутылок «Гратиешти», которое он разбавлял крепким чаем, аппетита не было. Торопливо, без хлеба, вычерпав из рассольника жижицу и поковыряв котлету, он подошел к буфетчице и велел ей передать рабочим, чтобы завтра выходили. Тоська попробовала сделать непонимающее лицо, но Сивков погрозил ей пальцем и отвернулся. В клубе шел старый фильм. На двери бильярдной висел большой зеленый замок. Возвращаясь домой, сколько ни прыгал, сколько ни старался выбирать места почище – все равно устряпал брюки по колено. После улицы воздух в комнате казался еще тяжелей. Он хотел разуться, но увидел на полу ошметья засохшей грязи и пошел прямо в ботинках. Снова попалась на глаза тарелка-пепельница. Он уже собрался идти к хозяйке за веником, но вернулся Гошка. Лицо у него было виноватое. Он мялся возле двери и рассеянно улыбался.

– Понимаешь, старик…

– Ладно, только свои заклеить пора.

– Да, конечно, обязательно, завтра заклею, понимаешь, такое дело…

Сивков увидел его бегающие блестящие глазки и все понял.

– Иди к черту! Надоело, никуда я не пойду!

– Левчик, это не по-мужски. Когда тебе нужно было, я же не рассуждал. Понимаешь, мокро везде.

Сивков стал молча переобуваться, а уже с порога брезгливо посмотрел на стол и растерзанные кровати.

– Приберись хоть перед тем, как бабу приводить.

– Сама приберется. Ты не беспокойся, в двенадцать ноль-ноль все здесь будет, как в детском садике.

Девица сидела на самом краешке скамейки и смотрела на дверь дома приезжих. Сивков видел ее впервые, но торопливо прошел мимо, даже любопытства не появилось.

По дороге в клуб, за одной из оград, он увидел белую гору березовых чурбаков и женщину с колуном возле нее.

– Работника не нужно?

– Хитрый Митрий.

– Серьезно, очень хочется дров поколоть.

– Всем вам хочется.

Кончилось лето.

Сивков приехал не предупреждая. Подергал запертую дверь и начал писать записку. – Ой, Лева! Левушка!

Света бросила сумочку и повисла у него на шее. Сначала они целовались на лестничной площадке, потом – в комнате.

– Подожди, – шептала она, вырываясь и смеясь. – Я же Игорешку от мамы взяла, ты пока раздевайся, а я пойду соседку попрошу, чтобы она его у себя оставила, она поймет, я этим не злоупотребляю, только если в театр с приятельницей соберусь.

– Зачем соседей привлекать к семейной жизни, пусть Игорешка идет сюда, я ему игрушку привез, конструктор.

– Нет, я не хочу, чтобы он видел, он уже большой.

– Тем лучше, значит, быстрее поймет, я же навсегда приехал.

– Уже рассчитался, могу и трудовую показать – сплошные благодарности! – И он полез во внутренний карман за документами. – Решил начать оседлую жизнь и по этому случаю прошу тебя взвалить на свои красивые плечи функции моей жены.

– Так вот сразу… Даже не знаю.

– А чего раздумывать? Веди Игоря, и будем знакомиться.

– Нет, давай лучше завтра. Подожди, к соседке сбегаю, я быстро. – Не похожая на себя, излишне торопливо – то ли по-детски, то ли по-старушечьи – она выскочила в коридор. Сивков прошел в комнату, опустился в кресло и закрыл глаза. Поскрипывала непритворенная дверь. С лестничных маршей доносились чьи-то шаркающие и редкие шаги. Света долго не шла, и ему показалось, что он может заснуть в кресле. Вернулась она с мороженой курицей в руках.

– В обмен на Игоря?

– Да вот попросила, и сама не знаю – зачем. Наверное, хочу похвастаться кулинарными талантами.

Пока она готовилась к демонстрации этих талантов, Сивков незаметно вывернул пробку. Света растерялась.

– Что же делать? – спросила она, прижимаясь к Сивкову.

– То, что делают все влюбленные.

– Холодильник разморозится.

– Ах да, холодильник…

Извлеченный из чемодана «конструктор» лежал под одеялом на детской кроватке. Утром Света отвела Игорешку в садик прямо от соседки. Сивков видел их только из окна. И теперь, дотерпев до половины шестого, то и дело поглядывал на улицу. А когда увидел красивую стройную блондинку в красном плаще и мальчика в красной курточке – залюбовался. Мальчик все время забегал вперед и нетерпеливо поджидал медлительную маму, а дождавшись, цеплялся за руку и тянул за собой. Мама наклонялась и что-то объясняла ему. У Сивкова вспотели ладони. Он пошел на кухню и вымыл руки с мылом, а потом долго держал их под холодной водой и ждал звонка. Прямо с порога мальчик сказал: «Здравствуйте». И замолчал. Сивков протянул ему руку. Мальчик подал крохотную ладошку.

– А я знаю, что тебя зовут Игорь.

Мальчик сказал «спасибо» и стал снимать курточку. Мама ему не помогала. Сивков поманил его, и ребенок пошел за ним. Мама тоже собралась было полюбопытствовать, но он сделал ей знак рукой.

Его подарку Игорь не обрадовался, и только тогда Сивков обратил внимание на семейство кукол в углу.

– У Максимкиного брата такой есть, он из него подъемный кран делает.

– Мы тоже сделаем подъемный кран и самолет, если надо, сумеем. А винтовку ты видел когда-нибудь?

Мальчик недоверчиво посмотрел на него. Сивков сделал обиженное лицо и велел подождать. Вернулся он с длинным брезентовым свертком. Игорешка оставался равнодушным, пока не увидел разобранную пневматическую винтовку, а когда Сивков собрал ее и сделал первый, холостой, выстрел – мальчишка уже не мог оторвать глаз от неигрушечного ружья. Счастливый, он качал его на руках, словно куклу. Сивков приложил палец к губам, прикрыл поплотнее дверь и, разжевав кусок газеты, сделал пульку. Долго не могли выбрать мишень. Переговаривались шепотом. Остановились на коробке из-под кубиков. Пока Сивков прицеливался, мальчик зажимал уши и втягивал голову в плечи, а когда коробка подпрыгнула, он радостно вскрикнул и побежал осматривать ее. В комнату постучались. Игорешка заговорщически показал на винтовку. Сивков быстро сунул ее под одеяло, и они оба уселись на кровать.

– Ну, как вы? – спросила мать, когда ребенок уснул.

– Нормально, хороший мужик, толк выйдет.

– А я вот чего нашла около твоего чемодана. – Она протянула черный конверт. – Я даже не подозревала, что ты такой фотогеничный. Подари мне ту, на которой ты в тельняшке?

– Зачем тебе фотография, когда я рядышком в натуре. Хочешь, тельняшку одену?

– Надену.

– Что надену?

– Тельняшку надевают, а человека одевают. Да, совсем забыла: у нас в субботу гости будут, приятельница напросилась. Они очень славные, интеллектуалы, особенно муж.

– А я хотел тебя на природу вывезти.

– Миленький, это же не последняя наша суббота.

– А вот еще про браконьера, – просила Света и загадочно улыбалась гостям, приглашая послушать нечто небывалое.

И Сивков повторял для гостей истории, день или два назад рассказанные Свете. Внимание слушателей не ослабевало. Несколько раз под различными предлогами Света заставляла его вставать из-за стола, чтобы гости лишний раз увидели, какой он большой и сильный. И приятельница, посмотрев на его огромный кулак, всплеснула ручонками от восторга и от ужаса одновременно.

А когда Света посчитала, что экзотики уже достаточно и перешла к своим городским проблемам, то про Сивкова словно забыли. С удивлением он узнал, что муж приятельницы работает в библиотеке. И скрыть удивления не смог. Муж сконфузился и объяснил, что у них работают не только библиотекари. Разговор за столом сразу скис. Сивков зачастил с тостами, а Света после каждого из них незаметно толкала его ногой. Потом она сняла со стены гитару и сказала, что Лев немного поет. Приятельница с мужем начали усаживаться поудобнее.

…Полнедели вина, а потом тишина,

И тоска не уходит на убыль.

От себя убежал и вернулся к себе,

Этот замкнутый круг нескончаем.

И опять во мне зреет трусливый побег,

И опять будет выбор случаен.

Может быть, повезет, а скорее, что – нет.

И кривится хмельная усмешка.

Словно волчьи глаза светофоровый свет.

Рубль лежит на полу кверху решкой.

– Клячкин? – спросила приятельница.

– Это Левин друг написал.

– Не друг, а парень из дружественной организации.

– Сколько бардов развелось в России, – ухмыльнулся муж.

– Не иронизируй, – вступилась приятельница. – Ну, грубовато немного, дилетантски, конечно, но в духе настоящих мужчин. Тебе этого не понять.

Когда гости ушли, Света сразу принялась мыть посуду. Тарелки громко стучали друг о друга.

– Ты что, расстроилась?

– Пить нужно меньше.

– Да что мы выпили – слону дробина.

– Вот именно – слону. Ты понимаешь, что это интеллигентные люди, а ты со своим блатным жаргоном. Библиотекаря нашел!

– Зачем ссориться? Я ничего не имею против твоих друзей, а тебя люблю. Хочешь, бороду сброю?

– Сбрею. Бороду бреют, а не броют. Но тебе не идет без бороды.

– Ты же не видела.

– Нет уж, оставайся таким, какой есть.

Осенний лес «шел» Светлане. Осиновые листья были одного цвета с ее костюмом, а березовые – с волосами. Сивков специально приотстал, чтобы полюбоваться со стороны. А Игорешке листья казались бабочками. Он гонялся за ними, радостно визжал, спотыкался, падал и не плакал. На берегу реки Сивков принялся обучать их стрельбе. Игорешка не попадал в цель, но хлопок выстрела и легкая отдача в плечо приводили его в восторг. Мама отнимала у него «игрушку» и целилась сама, а когда, после первых промахов, сбила подряд кусок бересты и спичечный коробок – радовалась громче ребенка. Обедали у костра. Пекли картошку. Ели ее, пачкая обугленной кожурой губы и щеки, и смеялись друг над другом. Потом собирали букеты из веточек и травы. Самый красивый получился у женщины. В нем угадывались и тонкий вкус, и чувство меры и цвета, и даже какая-то композиция. Оба мужчины признали ее победительницей. Она благодарно улыбалась и, не стесняясь сына, крепко целовала Сивкова, и шептала, что он ей открыл глаза на природу, и просила подарить осенний лес. В электричке и мать и сын прильнули к Сивкову и не просыпались до самой станции. Он слушал их ровное дыхание и боялся пошевелить затекшей рукой.

Таксист лихо затормозил возле подъезда ЗАГСа.

– Не уезжайте, мы через минуточку, – предупредила Светлана.

Сивков вопросительно посмотрел на нее. Таксист – на Сивкова.

– Зачем разводить бюрократию, заполним бланки – и домой.

Сивков отдал деньги и захлопнул дверцу. Света хотела что-то сказать, но такси тронулось.

– Зря, теперь новое ловить придется.

– Поймаем.

Они оказались единственными посетителями. За столом сидела пожилая женщина с красивым и очень добрым лицом. Здороваясь, она привстала и улыбнулась. Когда Сивков протянул документы, она предложила им сесть и ничего больше не спрашивала. Сивков заметил, что на ногах у женщины самодельные домашние тапочки на войлочной подошве и с меховыми отворотами. Там же, под столом, стояли туфли.

– Светленькая, тебе понравилась эта женщина? – спросил он уже на улице. – Я как будто дома побывал, у матери.

– Разжиревшая старуха, которой хочется выглядеть моложе.

– Ты видела, что у нее на ногах?

– Импортное?

– Импортное. Сама ты импортная.

– Что с тобой?

– Да так, ничего. Все нормально. Через месяц мы будем законными супругами. Ты родишь мне сына, и мы назовем его Мишкой. Михаил Львович – звучит?

– Тебя послушать – это верх удовольствия. Попробовал бы один из вас. Ты, наверное, хочешь, чтобы я разжирела, как свинья.

– Тебе можно.

– Полные и многодетные сейчас не в моде.

Сивков посмотрел на нее. Лицо у Светы было серьезным.

– Ну знаешь! – Он поперхнулся. – С каких это пор дети стали продуктом моды? Бог с ней, пусть она властвует над вашими тряпками, одевайте свои «мини» или «макси», чего хочете, но душу ведь нельзя укоротить или удлинить в зависимости от моды.

– Надевайте и хотите!

– Что хотите?

– Надо говорить грамотно. И вообще, что ты разбушевался? Жизнь покажет.

Возле дома они увидели Игоря, он что-то объяснял своему другу Максимке.

– Он большой-большой. – Игорь встал на лавочку и вытянул руку. – Даже больше еще. А борода у него, как у Деда Мороза, только черная, потому что сейчас осень, а когда на праздник елку принесут, она у него белой будет. Он за мной вчера в садик приходил. Марина Михайловна не хотела меня отпускать, а когда я сказал, что это мой новый папа – сразу отпустила. А в лесу он мне из ружья выстрелить давал.

– Врешь!

– Не веришь? Тебе просто завидно, что у тебя нет нового папы. Дядя Лева меня весной на рыбалку на настоящую возьмет.

Сивков крепко обнял Свету. Игорь увидел их и радостно побежал навстречу, не оглядываясь на дружка.

Гостей на свой маленький праздник решили не звать.

После ужина Света уложила сына, и они сели играть в подкидного. Сивков попытался заглянуть в ее карты и вдруг увидел, что Игорешка стоит в дверях и целится в них. Он не успел подумать, что винтовка не заряжена, что ребенку просто не хватит сил взвести курок. Опрокинув стул, он прыгнул навстречу Игорешке и, когда винтовка валялась на полу, в запале шлепнул мальчишку по попе. Пока Игорешка соображал – плакать ему или радоваться, что так здорово напугал взрослых, Сивков самодовольно отметил, как лихо и непринужденно у него получилось: не раздумывая, шлепнул нашкодившего пацана, словно своего собственного. И так радостно ему стало, до того родным сделался Игорешка…

Он даже не подозревал, что голос у Светы может быть таким визгливым:

– Как ты посмел?

Захныкал Игорь.

– Думаешь, если у ребенка нет отца, то с ним можно не церемониться?

Игорешка уже не хныкал, а орал на всю квартиру. Света подхватила его на руки и хлопнула дверью маленькой комнаты.

Сивков присел к столу и застыл, уставясь в одну точку.

Когда он оглянулся, свет в спальне уже не горел. Он встал, подобрал винтовку и повесил на гвоздь, который Светлана вбила для нее рядом с гитарой. Карты по-прежнему лежали четырьмя кучками: шесть штук его, шесть ее, отбой и наполовину разобранная колода с трефовым тузом внизу. Он собрал карты и лег на диван, но уснуть долго не мог.

Его разбудило позднее осеннее солнце. Сивков испуганно вскочил и чуть не запнулся – на полу стоял чемодан, с которым он приехал. Белье и рубашки лежали стопкой на столе. Светлана уже ушла на работу. Сивков поднял чемодан и сказал:

– Ваш тонкий намек понял.

Пока он укладывал вещи, винтовка несколько раз попадалась на глаза, но он все тянул с ее упаковкой. Она так и осталась висеть.

Ближайший поезд отправлялся вечером. С полчаса он мерил шагами перрон, потом вышел на троллейбусную остановку, доехал до кинотеатра, посмотрел подряд два фильма, посмотрел бы и три, если бы следующий кинотеатр был не так далеко.

Около вокзала его ждала Света.

– Лева, я вчера погорячилась.

– А сегодня?

– Что сегодня? Ну дура, что ты хочешь от глупой женщины.

Сивков увидел свободную скамейку и пошел к ней. Они сели. Рука Светы неуверенно коснулась его колена. Он накрыл ее своей ладонью и крепко сжал.

– А я смотрю: тебя нет. Только винтовку снять забыл.

– Игорю оставил.

– Левушка, ну нельзя же так из-за пустяков. В конце концов, я имею право, это мой ребенок, я его родила, я его воспитала, я даже родному отцу не позволяла…

Сивков поднялся. По вокзальным часам до отхода поезда оставалось десять минут. И он побежал в кассу.

Смотрины

Все было в моих руках.

Я сам устроил отъезд Насти с другой бригадой. Она улетала в Туву под раннее солнышко за первым загаром, а я – в промозглое Заполярье спасать план. Все выглядело как естественное мужское желание взвалить на себя самую грязную и тяжелую работу. Пришлось, конечно, долго объясняться: намекать на интриги верхнего начальства, придумывать собственные принципы и сулить, что в конце лета мы снова поедем вместе. В общем, плел с азартом. Не знаю, как сам не запутался в своих силках.

Но поверил, что убедил Настю.

А она все поняла и сделала выводы.

И вот я сижу и жду, когда подъедет такси с Настей и ее женихом. Сижу, листаю отчет и симулирую занятость. А народец в отделе оживлен. Всех разбирает любопытство. Понятное дело, интересно же – что за сокровище сумела отыскать двадцатишестилетняя Настя за две командировки. Кто-то говорит, что стоило девушке выйти из-под моей опеки – и у нее сразу устроилась личная жизнь. Говорит в шутку. Я в том же тоне соглашаюсь. Внешне я спокоен. Наших отношений здесь не знают. Если бы Настя жила в общежитии, разговоры бы обязательно появились. Впрочем, тогда ничего и не вышло. Но она жила у сестры, в другом районе города. В командировки мы ездили только вдвоем, я не люблю лишних помощников. А Настя именно из тех женщин, которые при всей разговорчивости и смешливости умудряются не сказать о себе ничего лишнего. За нее можно было не беспокоиться. У меня же репутация закоренелого и удачливого холостяка, и никому не приходит в голову меня жалеть, видеть во мне соблазненного и покинутого. Потому я спокоен. Потому и легко отвечаю на шутки.

Два года назад она сказала, что любит меня. А с этим, приезда которого все так ждут, она знакома меньше двух месяцев. Мне, конечно, тоже хочется его увидеть.

Окна словно медом намазаны: то один подойдет, то другой. Они уверены, что Настя прикатит на такси. Я про себя посмеиваюсь. Какая им разница – на такси, на троллейбусе, пешком? Вопрос – зачем? Кому нужны эти смотрины? Неужели Насте? А любопытные выглядывают. Я и сам кошусь на дверь. Назло всем мне хочется, чтобы молодые появились не с той стороны, откуда их ждут. Я бы даже загадал. Только на что? Не на свадьбу же – получится или расстроится?

Но вот взвывает автомобильный гудок, длинный и надтреснутый. Наши бегут к окну. Я толкусь в задних рядах. Мне ничего не видно. Кто-то из мужичков кричит пошленькое: «Горько!» Значит, они уже вышли из машины. «Горько!» – скандируется хором. Почти как на стадионе: «Шайбу!» Но вдруг разом стихает. Значит, уговорили, заставили. Я проталкиваюсь к окну. Они уже идут к парадному. Так себе женишок, ничего примечательного.

Но кому нужны эти смотрины? Ясно, не ему.

Один из наших доморощенных философов утверждал, что в жизни мужчины два великих события – рождение и смерть, а в жизни женщины всего одно – свадьба. Глупости. Дело даже не в том, что свадьба может повториться и раз, и два, и три – я говорю о мужчинах. Откуда мне помнить, как я родился? Где я буду – вспоминать свою смерть? А вот как женился – помню. Хотел бы забыть, да не получается.

Сейчас мне тридцать четыре, тогда было двадцать девять. Можно сказать, уже перегуливал.

Встретишь иного старого холостяка: петушится мужичок, ерепенится, свободой кичится, а присмотришься – и жалко становится. Молчал бы уж, не так бы никчемность в глаза бросалась.

Я о своей свободе помалкивал. Но берег ее. Бдительно охранял. При нашей работе иначе нельзя. Наладчики утверждают, что десять месяцев в году они мотаются по командировкам. Десять, пожалуй, многовато, но шесть – восемь набегает. Люди с нормальными семьями у нас не задерживаются. Почти все ведущие инженеры – алиментщики. К тому времени я ходил уже в ведущих, но алиментов сумел избежать. Осторожный был. Все мне казалось, что покушаются не столько на меня, сколько на мои заработки да на кооперативную квартиру, почти построенную, в которой, если нормально работать, жить практически не приходится.

В общем, знал где, когда и с кем. Чувствам воли не давал. Да не слишком-то они и рвались на волю, мои чувства. До поры, конечно.

* * *

Та командировка была обычной. Послали меня в районный городишко соседней области. Полудеревня. Крохотный заводишко да элеватор – вот и вся промышленность. Я занимался автоматикой на заводе, но пришел механик с элеватора и попросил помочь. С нищими заказчиками лучше не связываться – себе дороже, но когда готовишься к новоселью, забываешь все зароки и хватаешься за любой приработок.

На элеваторе трудились студенты-медики. И с ними была она. Сама недавняя студентка. Едва отличишь. Как ей доверили эту ватагу молодых козочек, вырвавшихся на свободу из-под контроля мамаш?

Я увидел ее в лаборатории. И она меня заметила.

Мы не решились заговорить, но встретились наши взгляды, и были они подозрительно беглыми.

В тот же вечер я выбрался в кино. Надеялся встретить ее. Но не встретил. Студенты жили в красном уголке конторы элеватора. Из клуба я пошел туда. Рассчитывал, что молодежь веселится, танцует, может быть. Но непривычные к тяжелой работе будущие доктора укладывались засветло. На скамейке у входа сидела единственная парочка. Я прошел рядом с ними, довольно-таки бесцеремонно разглядывая девушку. И ведь ничего не мог поделать с собой. А дальше еще смешнее. Обогнул контору с другой стороны и увидел под окнами стайку ребят, соперников, так сказать, совсем юных, может, даже школьников. Стыдобища!

Утром я заявился на элеватор и, не переодеваясь в спецовку, блуждал в поисках ее. Посидел в лаборатории, сходил на весовую – студенты узнавались легко, но ее не было. А спросить я постеснялся.

И только через два дня мы чуть ли не столкнулись у входа в магазин. Она ела халву из промасленного кулька. Я настолько растерялся, что поздоровался с ней. Она ответила кивком. Потом, правда, смутилась и быстро прошла мимо. Но я догнал ее.

Ее звали Анна. Аннушка. Анюта. Мне нравилось ее имя. И голос ее нравился. Нравилось ее лицо, особенно глаза. Но главное: имя, голос, глаза и даже легкая сутулость – не мешали друг другу, а очень естественно объединялись, чтобы уберечь ее открытую душу от злых людей. Трудно было представить, чтобы кто-то смог повысить на нее голос.

Если не в первый, то во второй день мне казалось, что я знаю о ней почти все. И дело совсем не в том, что она легко рассказывала о себе, а в том, что я легко верил. Такого со мной еще не случалось.

Она была моложе меня лишь на полтора года. Росла без отца. После восьмого класса поступила в медицинское училище. Отработала положенные три года в деревне. Институт закончила почти в двадцать семь лет. Она не жаловалась, но не стоило труда догадаться, что жилось на одну стипендию несладко. Приходилось подрабатывать, сначала в раздевалке, потом повезло и пригласили на кафедру. Там ее и уговорили пойти в ординатуру.

Деревня, где Анюта работала медсестрой, стояла всего в сорока пяти километрах от районного городка. Там у нее оставались друзья, и она позвала меня к ним в гости. Позвала на первые выходные, почти незнакомого мужчину, с замашками далеко не ангельскими.

Неполные полсотни километров обернулись нам двумя часами тряски по пыльной дороге в набитом до отказа автобусе. Билеты были без мест, но Анюту я все-таки усадил, зато самого меня сразу же оттеснили от нее. Стиснутый деревенскими бабками, постоянно натыкаясь голенью на острое ребро какого-то ящика, я глотал пыль и гадал, чем же закончится эта поездка – групповыми прогулками по берегу реки с вечерними посиделками перед телевизором или… А что делать? Видно, я так устроен – без этого «или» я не могу думать о женщине. Даже об Анюте. Я вроде не слишком сексуально озабоченный человек, но когда живешь в гостиничном номере с тремя соседями, а она вообще в красном уголке, то по дороге в гости мысль об этом приходит раньше других. И уже не отогнать ее. Хотя и понимаешь, что, во-первых, вы мало знакомы, во-вторых, чужие глаза, в-третьих, «она не из тех», следом идут «в-четвертых»; «в-пятых»… – но тем не менее.

А ребро ящика все терлось и терлось о мою ногу, и в автобусе свободнее не становилось.

Ее друзья Зоя и Григорий были бездетны. Муж работал бульдозеристом в колхозе, а жена – медсестрой. Он громоздкий, черный, рассудительный; она – миниатюрненькая рыжая щебетунья. Наш приезд наделал столько переполоху, что битый час в доме не смолкали: «Ой, да надо же… Ай да молодчина…» – и не прекращалась беготня в подвал, в стайку, на огород. Григорий даже баню топить порывался. Еле уговорили перенести это удовольствие на другой день. Разумеется, все внимание было на Анюте. Меня почти не замечали, но как-то по-свойски, не обидно, словно боялись напугать разглядываниями и расспросами. Наверно, их предупредила Анюта. Сама она чуть ли не сразу после объятий облачилась в фартук и сновала по дому, как по своему. В ответ на их деликатность я старался не выпячиваться, вышел на улицу, осмотрел усадьбу, потом забрал из ящика на калитке газеты и спокойненько почитывал у окна.

Стол был уже загроможден тарелками со снедью, а они все суетились, таскали взад-вперед какие-то банки, миски, мешочки.

Ужин затянулся за полночь. Тяжелый на раскачку Григорий разговорился, и уже трудно было его остановить. Особенно кода узнал, что я инженер не кабинетный и собственными руками собираю и схемы, и приборы. Он увидел во мне своего брата механизатора и хлынули накопленные молчуном обиды на глупых и безруких начальников. Зоя сердилась на мужа, но Анюта ее успокаивала. Ей нравилось, что Григорий проникся ко мне доверием.

Я и после замечал ее детское желание похвастаться моими достоинствами. И находила ведь. Отыскивала, где я и сам не ожидал. На другой день, когда я по дороге из магазина выпросил у девчонок, копающихся на пришкольном участке, десяток гвоздик и, чтобы букет казался повнушительнее, добавил к цветам сосновую и березовую веточки, она усмотрела в этом необыкновенно утонченный вкус и целый вечер требовала от Зои с Григорием подтверждения своего открытия.

Но до следующего дня надо было еще дожить.

В третьем часу, устав уговаривать мужа замолчать, Зоя начала убирать со стола. По субботам они работали. Пора было укладываться. Анюта отозвала меня в сенцы и спросила: «Ничего, если я постелила нам на сеновале?» И сразу же начала успокаивать, что там совсем не холодно. Ей было неудобно, она стыдилась предлагать ночлег в сарае. А оглушившие меня слова «постелила нам» слетели совсем естественно.

Мне было двадцать девять лет. Шесть из них я промотался по гостиницам и считал, что научился разбираться в женщинах. Опыта, слава богу, хватало. Порою все выходило очень просто. Может быть, в ком-то подобные встречи и вызывают брезгливость – может быть, но не во мне. Я был только благодарен, что меня избавляют от унизительных уговоров, нет ничего противнее пустых обещаний и клятв, когда на самом деле все очень грубо и просто. Хотя цену этой простоте я знал. И все-таки главное, что она не заставала меня врасплох.

Но с Анютой все вышло неожиданно. И тогда я подумал, что она любит. Иначе откуда взяться такой смелости?

И я сдался. Оттаял, что ли. Уже в первое наше утро у меня появилось подозрение – а не навсегда ли это?

Подозрение не пропадало до конца командировки, которую я продлил, взвалив на себя грязную и необязательную работу. Лишь бы не уезжать.

Вечерами Анюта приходила ко мне на завод. Я заранее брал у механика ключ от его кабинета. В нем стоял засаленный диван, зато окна выходили на глухую стену, а дверь надежно запиралась. Лучшего места для встреч в счастливом, но негостеприимном городишке мы не смогли найти. Случалось, что в самый неподходящий момент начинал названивать телефон. Как ни странно, но меня это пугало сильнее, чем Анюту. Я злился. А она тихо смеялась.

Так продолжалось восемнадцать дней. Каждое утро я с нетерпением ждал вечера, чтобы увидеть Анюту. Опять же – совсем незнакомое состояние. Обычно, добившись своего, я начинал уставать от женщины. Спасали постоянные разъезды. Они постепенно гасили любые надежды, связанные со мной. Тем более что обещаниями я не баловал. И меня вынужденно бросали, освобождая от бурных истеричных разрывов. Такие позиционные войны иногда тянулись годами. Я умел терпеть. Но если замечал, что моя свобода под угрозой окруженья, тогда уж рубил наотмашь. И потом обходил за семь верст.

Но Анюта ни разу не попыталась забрать в стирку мои рубашки и ни разу не похвасталась умением шить, вязать или мариновать помидоры. Надвигался срок отъезда, но она и словом не обмолвилась о том, что с нами будет дальше. Она молчала, и тогда заговорил я. Я сказал, что буду счастлив, если она пойдет за меня замуж. Долго подбирал слова, может быть, все восемнадцать дней, но ничего более умного не придумал. Она заплакала, и первый раз я услышал от нее «люблю». И тут же она повторила это слово еще раз двадцать. Одно голое слово. И никаких вопросов, никаких планов и загадываний. Я не выдержал и расхвастался почти построенной квартирой. Не забыл порассуждать и о работе: не мог же я раскатываться от семьи по командировкам, предстояли поиски нового места, но с моей практикой только свистни – и посыплются предложения одно другого заманчивее. В общем, распахивал ворота в тайники.

Мы разговаривали поздно вечером, а утром встретились уже на вокзале, и она целовала меня возле вагона, не оглядываясь на любопытных студенточек.

Она уехала, а я целый день не мог есть. Пища вызывала какое-то брезгливое отвращение. И это не беспокоило меня, а радовало, придавало уверенности, что я не ошибся, что я действительно не могу жить без своей внезапной избранницы. Я уже не мог представить себе лучшей жены, чем моя Анюта. А вот лечиться я бы к ней не пошел. Доктор, мне кажется, должен быть немного диктатором. А она была: не способна ни напугать ни внушить. По духу своему она оставалась сестрой, сестрой милосердия, призванной делать перевязки или сидеть с больными, отвлекая их от тяжких дум, – но не больше. Слово «сестра» словно прирастало к ней, а «врач» или «доктор» – казались уже чужими, и уж совсем не вязался с ней «ординатор» – честное слово, как оскорбление. Работы на заводе мне оставалось на неделю. Потом я должен был вернуться в свое управление, взять отгулы и приехать к Анюте. Так я обещал. Так я и сделал.

Она собиралась встретить меня. Но в порту ее не было. В общем-то, ничего страшного не случилось. Мало ли что могло помешать. Я все понимал, но почему-то подумалось, что я могу и не увидеть прежней Анюты. Бывает же – человек, выехав из города, расслабляется, отмякает душой, но стоит ему возвратиться в свою среду – и он сразу же подтягивается, врастает в прежнюю защитную оболочку. Но опасения не успели разрастись, потому что на первом же автобусе приехала Анюта и была она все той же, разве что непривычно возбужденной, но это легко объяснялось. И еще она попросила купить большой букет гладиолусов. Прежде она никогда не просила у меня что-нибудь купить. Но и это было понятно. Правда, из-за этих цветов мы чуть не опоздали на автобус. Точнее, опоздали, он уже тронулся, но водитель заметил нас, бегущих с букетом, и притормозил. И только когда мы уселись и отдышались, Анюта объяснила, зачем понадобились гладиолусы. Оказалось, ее отпустили с работы с обязательным условием – привести меня на смотрины. Я уныло вздохнул – веди, мол, раз надо, пусть смотрят, авось не полиняю. Шутка получилась не такой веселой, как хотелось бы. Расстроенная Анюта начала меня успокаивать и объяснять, какой хороший народ у них на кафедре. Но я-то видел, как ей самой хочется похвастаться женихом.

Когда мы вошли в ординаторскую, четверо или пятеро мужчин примерно моего возраста хором грянули: «Горько!» Послушная их приказу, Анюта не глядя сунула в чьи-то руки букет и обвила мою шею. Конечно, никакого приказа она не слышала, ничьей воле не подчинялась, кроме своей, но я воспринял порыв как торопливую покорность им. Что-то вдруг нашло.

С этого и началось.

Ее коллеги, так они себя величали, в основном мужчины, рассматривали меня, а я присматривался и прислушивался к ним. Хотя внешне все выглядело пристойно: собрали стол, говорили тосты, дружно хвалили невесту.

Может, потому, что сам в юности мечтал отпустить усы, но они росли жиденькими и бесцветными, я выделил из коллег двоих, усатых. Один был крупный, с костистым лицом и тяжелыми волосатыми руками, второй – сухонький, с тихим вкрадчивым голосом. Маленький все распинался: какой замечательный человек их Аннушка. Меня так и подмывало крикнуть, что она уже моя, а не их. Но боялся показаться смешным. Потому что уже сомневался. Может, они действительно имеют больше прав называть ее своей. А здоровый кривлялся, кричал, что я граблю их клинику, и лез к нам обниматься. Я смотрел, как его длинные толстые пальцы сжимают плечо Анюты, и улыбался. Старался казаться польщенным. Так, с глупенькой улыбкой, я и просидел все смотрины.

Из клиники мы пошли в общежитие. Анюта жила с соседкой, но обещала, что ее в комнате не будет. Однако соседка нас дождалась, и я увидел дамочку в больших круглых очках, совершенно плоскую и неестественно изогнутую. Бесцеремонно разглядывая меня, она долго извинялась за свое присутствие, но ей, видите ли, стыдно курить в чужой комнате. Придумать что-нибудь пооригинальнее, она не посчитала нужным. Решила, что для нас и этого достаточно. Берегла серое вещество для большой науки. А здоровье не берегла. Одна сигарета меняла другую. И пока тянулся перекур, она упомянула не меньше десятка мужских имен, но после каждого словно спохватывалась и рассыпалась в завереньях, что к ним в комнату ходили только ее поклонники. Все ее разговоры шли вперемешку с пошленькими шуточками и на прощание она пожелала нам «беспокойной ночи».

Койки в общежитии были узкие, и Анюта решила постелить на полу. Я как раз выходил из комнаты, а когда вернулся, увидел, что постель почти готова, только полосатый тюфяк почему-то не накрыт простыней. Сначала я ждал, когда появится простыня, потом решил, что Анюта забыла ее постелить. Пока Анюта задергивала шторы и раздевалась, во мне копилась и густела неожиданно подступившая брезгливость. Все мои думы упирались в эту несчастную простыню. Анюта уже выключила свет и легла, а я все еще соображал, почему не нашлось простыни. Потом, когда уже лег, я понял, что она была, просто, привыкнув к белому казенному белью, гостиниц и общежитий, я и не подозревал, что простыни могут быть и полосатыми… Но эта странная брезгливость. Почему она молчала в кабинете с засаленным диваном, а тут вдруг раскапризничалась?

Утомленная дневными переживаниями, Анюта быстро уснула. А я не мог. Лежал с закрытыми глазами и заставлял себя не прислушиваться к ее сопению. А в деревенском сарае я не слышал, чтобы она сопела. Может, я заснул первым, может, вместе, может, не спали совсем – я не мог вспомнить. Еще бы – раскрутилась такая карусель, что все плыло перед глазами. Но стоило карусели притормозить, и сразу появилась резкость. Четко вспомнились пальцы усача, привычно, по-домашнему сжимающие плечо моей невесты. Заворковал голосок того, второго, все-таки сквозило в нем что-то виноватое. Не будить же Анюту и не спрашивать: кто из них был до меня? А может, и после? Может, даже вчера? Не этот ли сухонький научный руководитель? У них, врачей, это запросто делается, без лишних условностей. На меня, что ли, внимание обращать? Мне всегда казалось, что врачи смотрят на нас, остальных людей, свысока. А ведь у меня тоже не купленный диплом, ко мне тоже постоянно бегут за помощью, да и зарабатываю я наверняка больше. Но от меня не зависит чужая жизнь. От меня не страшно. получить отказ. А от врача – страшно. Потому и боимся их. Мы же приходим к ним больными. Больными – к здоровым. Мы приучили их видеть в нас нытиков и слабаков. А это почти сословная разница. Вот и получается, что за человека второго сорта выдают перезрелую девицу. И пусть он радуется. А они найдут себе помоложе.

Как благодарно улыбался я на смотринах. Окажись я не в клинике, а, к примеру, в исследовательском институте, подобная дурь мне бы и в голову не пришла. На этих липовых кандидатов в ученые я сам посматриваю с высокого берега. А перед врачами занервничал. Холопская гордость взыграла.

Анюта застонала во сне. Конечно, денек вышел нелегким и для нее. Но она все же спала, а я маялся, воевал с непрошеными думами. Да еще духота. В общежитии включили отопление, и жарко было даже на полу.

Я встал открыть окно. Рама открывалась туго, стекло дребезжало, но Анюта не проснулась.

А дальше все вышло очень быстро. Я посмотрел вниз, вспомнил, что ночую на первом этаже, и без каких-либо колебаний, размышлений, угрызений совести, вернее – опередив их, я вернулся к постели, осторожно оделся и вылез из комнаты. Анюта спала.

Мой самолет улетал утром. Я успел к нему, и мне повезло с билетом, но рейс задержали, сперва на час, потом, как водится, еще на два, и так далее. Народ шебутился, толкался возле справочного, а я забился в уголок, прикрыл лицо газетой, поднятой с пола, и затих, замер и ждал, когда позовут на посадку. Что будет с Анютой, как объяснит она той же длинноязыкой соседке исчезновение жениха – такие вопросы меня еще не тревожили. Мне все мнилось, что с минуты на минуту заявится ее усатый коллега с огромными лапищами, ухватит меня за шкирку, вытащит на самое видное место и набьет морду. Набьет не потому, что он сильнее меня, а потому, что он здоровый человек, а я – больной. Я чувствовал себя очень больным, абсолютно разбитым.

Прилетел я уже вечером. Вздремнув в самолете, я немного ожил, но еще не настолько, чтобы стоять в очереди на рейсовый автобус, а потом телепаться в нем шестьдесят километров. Я сел в такси и велел ехать к центральному ресторану.

Официантку звали Мариной. Она работала давно и помнила, что я заглядывал к ним и раньше. День был будничный, и к десяти часам ресторан почти опустел. В порту мне было не до еды, но в своем городе, когда отступили глупые страхи, аппетит разыгрался. Принимая третий лангет, я пригласил Марину присесть и проболтал с ней до закрытия. Мы вышли вместе. «А у тебя есть куда поехать?» – спросила она. Я сказал, что живу в общежитии, но комната на одного. Соседа я надеялся выпроводить к друзьям. «Нет, голубчик, по общагам ты уж своих инженерш таскай, – засмеялась она и, махнув такси, крикнула: – Официантку подвезете?»

Через год я въехал в свою квартиру. И сразу после новоселья закрутился роман с Настей. Раньше я жестко держался «волчьего закона» и к своим не прикасался. Не мог представить, как можно вместе работать после точки в конце романа, или, хуже того, скандальных сцен в эпилоге? Разумеется, если бы появилось нечто серьезное, не напугал бы никакой «волчий закон». Но и к Насте ничего серьезного я не испытывал. Однако не испугался…

* * *

А теперь вот смотрю на нее, счастливую и нарядную, и не жалею ни о прошлом, ни о настоящем. Пусть радуется и, как любят говорить старики: дай бог ей хорошего жениха.

А хороший ли он?

Вон он сидит, наклонив голову, заросшую какими-то неуправляемыми кудрями, и смотрит исподлобья. Разглядывает нас. А что ему остается делать? Разглядывать и гадать, кого три месяца назад ласкали беззаботные руки хохотуньи Насти, кому она клялась в любви. Или он не догадывается, что для женщин это естественно? Особенно в пору цейтнота, когда уже нет времени ждать и надо действовать по законам лотереи спринт – забывать про скупость и тянуть билет за билетом, пока не выпадет выигрыш, а крупный или мелкий – это вопрос везения. Может, и впрямь не догадывается? Но не мне же вразумлять этого мастеришку из леспромхоза. Я не враг Насте. Я веду себя безукоризненно. Я не лезу к невесте с объятьями, а к жениху с советами. Я держусь в тени. Я человек-невидимка. Разумеется, для наивных глаз. Настя на меня не смотрит. Но жених добрался и до меня. Наши взгляды встретились. Он непрошибаем, и я отворачиваюсь. Какая у него самодовольная физиономия! Он смотрит как победитель. Мне уже не хочется оставаться невидимкой. Шепнуть бы ему и посмотреть, куда денется его самоуверенность. Неужели он крепче меня? В который раз гремит «горько». Он встает и уверенно целует невесту. Нет, он не лучше меня, он – глупее. Если ему подсказать, из него попрет такое, что всем тошно станет. Но он, не дожидаясь подсказки, благодарит нас за поздравления и уводит Настю.

Я выхожу на улицу и плетусь следом. Мне слышен их смех, от которого желание догнать и шепнуть становится еще нестерпимее. Но вот он оглядывается, а я трусливо заскакиваю в телефонную будку и жду, когда они скроются из вида. Потом снимаю трубку и набираю номер справочного Аэрофлота, чтобы спросить, есть ли билеты в город Анюты. Справочное занято. Я знаю, что никуда не полечу, – у меня не хватит смелости показаться ей на глаза. И все равно пытаюсь дозвониться. Но из трубки идут бесконечные короткие гудки.

Очевидец

Помнил ли он? Больше, чем помнил. Этот день неотвязно следовал за ним, чуть зазевался, а он уже перед глазами – здравствуйте, вы не забыли меня? Ладно еще, если один на один, так он и при людях норовит в самый неподходящий момент. Так врезался, что ни стереть, ни смыть, ни закрасить, ни вытравить.

Их рейс задержали на три часа, и самолет взлетел уже ночью. Сразу после набора высоты в салоне выключили свет. За иллюминатором было темно: ни звезд, ни облаков – сплошная непроглядная чернота. Он закрыл глаза и опустил спинку кресла, но под ребра уперлись колени сидящего за ним акселерата. Какой уж там сон. Пришлось доставать карты и раскладывать пасьянс, более надежного способа скоротать время он не знал. Включая лампочку индивидуального освещения, он по ошибке нажал кнопку вызова стюардессы. Извиняться за ложный вызов с картами в руках он посчитал неприличным и спрятал колоду в карман. Но стюардесса не спешила, и досаду на собственную рассеянность сменило желание нажать кнопку повторно и выговорить этой размалеванной девице, как следует обслуживать пассажиров. А когда в его спину очередной раз толкнулись чужие колени – подумал, что и этому длинноногому не мешало бы объяснить, что воспитанные люди должны думать о том, чтобы не докучать попутчикам излишками своего тела. Кнопку он, конечно, не тронул и выговаривать никому не стал. Только удивился своей раздражительности. Еще подумал, с чего бы такое или – к чему. Отгоняя дурные мысли, он вернулся к пасьянсу. И тут появилась стюардесса. Она подошла неслышно, и ее появление даже немного напугало его, ну, если не напугало, то привело в растерянность.

– Вы меня звали? – спросила она шепотом, чтобы не беспокоить спящих.

– Извините, пожалуйста, я нечаянно нажал на вашу кнопку, когда включал свет.

Она посмотрела на карты, разложенные на столике.

– Ну как? Сходится пасьянс?

Спросила и улыбнулась. И сочувственный голос, и простоватая улыбка словно застали его врасплох. Не ждал он такого интереса к себе. И ему захотелось вдруг понравиться девушке без всяких, разумеется, продолжений, просто оставить хорошее впечатление.

– Пока не сходится, но будем надеяться.

– А можно загадать на него желание?

– Конечно, можно.

Ей очень шла форма, подчеркивала и поразительно узкую талию, и высокую, еще не расплывшуюся грудь. Насчет размалеванности он тоже перегнул, совсем наоборот: очень приятное и свежее лицо, немного деревенское даже. Впрочем, это могло ему показаться из-за плохого освещения, недаром же оно размылось в памяти, а фигура и осанка запомнились четко.

– Загадывайте, – сказал он. – Пасьянс довольно-таки сложный, зато, если сойдется, желание обязательно сбудется. А я постараюсь, мне хочется, чтобы сошлось.

Ему и желание хотелось узнать, но спросить не решился. Жалко было, что место рядом с ним занято, иначе бы она непременно присела. Он же видел, как ей интересно. Но рядом с ним размеренно сопела пожилая и на самом деле размалеванная дама. В самолете вообще не оставалось свободных мест. Он сам видел, как люди просились на этот рейс, а им отказывали.

– А когда можно узнать, сошлось или нет? До посадки успеете?

– Буду стараться, а не уложусь – сяду в зале ожидания и не уйду, пока не получится, – пошутил он.

– Смотрите не обманите, я на вас надеюсь.

Стоять долго в проходе было неудобно да, наверно, и неприлично. Стюардесса ушла к себе, а вернулась уже перед началом снижения.

– Ну как? Сбудется мое желание?

Пасьянс не сошелся, но он все-таки обнадежил ее.

– Обязательно.

– Вот спасибочки. Не забудьте пристегнуться, идем на посадку.

Очень милая девушка, но ремнем он не пользовался никогда, из суеверия: «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет», – говорил он обычно в таких случаях.

Самолет сделал круг над аэродромом, но не сел и пошел на второй заход. В хвостовой отсек торопливо прошел человек в летной форме, скорее всего, бортмеханик. Потом появилась стюардесса с привычной программой.

– Граждане пассажиры, не забудьте пристегнуть ремни, температура в городе…

Договорить она не успела. Самолет дернулся от резкого удара. Стюардесса вскинула руки. Колени длинноногого врезались в его ребра. Он подскочил над креслом. И тут же погас свет. Но не надолго. Ему показалось – всего на секунду. И снова вспыхнул. Только это уже был настоящий, живой огонь.

Горели обломки самолета.

Он стоял по пояс в снегу и ничего не слышал, ничего не понимал. Снег от огня окрасился в бледно – розовый цвет. На нем чернели человеческие тела. Все казалось неподвижным. Все, кроме пламени над обломками. И тишина, подозрительная, совсем ненужная, пугающая тишина. Он крикнул, но голоса своего не услышал. Он крикнул еще раз, и еще, и еще. Плясал огонь, розовел снег, метрах в пяти от него стоял лысый мужчина и размахивал руками. И вдруг обрушился рев, мощный, до боли в ушах, словно где-то повернули регулятор звука на полную мощность: вой сирены, стреляющий треск пламени, стоны и чей-то дребезжащий голос, может быть, и его собственный.

Потом появилась машина, забегали люди с носилками, а за ними – и он: кому-то помогал, подставлял плечи под чью-то руку, вел к машине и снова брел на чей-то крик или стон.

Глубокий снег спас его и еще многих, но передвигаться по нему было невыносимо тяжело, особенно на обратном пути, когда приходилось тащить на себе человека. Это в кино красивый мужчина берет на руки больную женщину и несет без отдыха долгие километры, а здесь волоком, пятишься, вцепившись в воротник. Хорошо, если повезет и выберешься на уже проторенную тропу, а нет, тогда ползком, проклиная каждый метр.

Совсем рядом с одной из таких троп он увидел распластанное тело. Ему послышалось, что его зовут. Но он ошибся. Человек лежал неподвижно и уже успел закоченеть. Но не смерть его испугала, а вывернутые карманы: кто – то грабил мертвецов. Он начал присматриваться, надеялся застать мародера за его подлым занятием. Вот уж на ком следовало бы отыграться. Однако помощь была нужнее мести. И он снова тащил кого-то к машине, временами сам теряя сознание.

Потом ему рассказали, что их самолет разломился пополам, поэтому и уцелела часть пассажиров из среднего салона. Поиски раненых продолжались до утра. Но никто не смог объяснить ему, сколько времени продержался он сам. Час? Два? Очнулся он в больнице, через день. Последнее, что помнил из кошмарной ночи, – тело стюардессы. Верхнюю часть ее прекрасного тела. Разрубленного по талии.

Домой он возвратился спустя месяц. Посмотрел в зеркало и не узнал себя.

В больнице он с трудом вспомнил, что зовут его Александр Матвеевич, а фамилия у него Коншин. Зато слишком помнил другое. Больше, чем помнил. И уживаться с такими воспоминаниями, держать их в себе было страшно…

И вот он сидит в гостинице затерянного на отшибе от города рабочего поселка, а какой-то холеный красавчик рассказывает об этом рейсе, на котором якобы должен был лететь, но заболела супруга и так далее, и тому подобное. Рассказывает ему, Коншину. Что за несуразицу он несет? Какое имеет право? И тогда Коншин обрывает его.

Он – очевидец.

Нет, он не выставляет себя героем. И если упоминает, что помогал собирать раненых, то не с целью самовосхваления, а потому, что сам не понимает, за счет чего держался. Правда, врачи объяснили, что в шоковом состоянии подобное случается. Врачам виднее. Остается им верить, а что делать, иначе можно сойти с ума. Он почти не останавливается на том, как ползал по сугробам. Зачем? Холеный чистюля с породистым лицом наверняка думает, что и он бы так поступил. Коншин, конечно, сомневается. Но, опять же, не в этом дело. В памяти встает мертвый человек с вывернутыми карманами. А чему удивляться: северный рейс, и каждый второй бумажник туго набит серьезными купюрами. Денежки – они не пахнут. Вот для чего нужна смелость. Холеный собеседник смущен. Живых грабить страшно, а мертвых еще страшнее. Глаза мертвых страшнее суда и тюрьмы. Слушателю не по себе от таких слов, он не может понять, куда клонит Коншин. Не у всякого хватает смелости совершить подлость, а вот способных на подлость ради своей шкуры – предостаточно. Значительно больше ожидаемого. А это страшнее, чем мародерство. Он, Коншин, видел, как люди дрались из-за места в уезжающей машине. И не те, кому помощь нужна была в первую очередь. Те драться не в состоянии. А среди тех, кто дрался, было не только отребье, но и вполне уважающие себя люди. Вы думаете, если у Коншина – бельмо, значит, он ничего не видел. Все видел. Оно не смогло помешать. А может, его и не было – этого ужасного бельма. Коншин сам его обнаружил только после выхода из больницы. Так что, уважаемый счастливчик, случайно не попавший на аварийный рейс, не отводите взгляда, рассматривайте, не бойтесь обидеть Коншина. Вы, конечно, сочувствуете ему, жалеете. А кто дал вам право его жалеть? Жалеют бедненьких, слабеньких, обиженных. А Коншин не бедненький. Он богаче вас. Он сумел побывать в аду и вернуться оттуда. Сумеете ли вы? Холеный тяжело переваривает услышанное: впечатлительная натура. Он потрясен и растерян. И еще он напуган возбуждением, охватившим самого рассказчика. Он достает из портфеля коньяк, припасенный на случай делового визита. Он хочет помочь человеку, который оказался на том рейсе, может быть, вместо него. В возможности такого совпадения Коншин не сомневается. Он в него не верит, только и всего. Чудес не бывает. Ну а коньяк не помешает, вместо снотворного, но рассказывал он не ради выпивки. Да и откуда ему знать, что припрятано в чужом портфеле.

Рассказывал он для того, чтобы этот холеный мужик не завирался. Или знал свое место. Так ближе к истине. Но, главное, что ему не под силу держать в себе увиденное той ночью. Оно требует выхода. И он рассказывает…

Какой-то плешивый экспедитор ничуть не удивился появлению мародеров. И обнаженная грудь на обрубленном теле юной стюардессы нисколько не впечатлила его. Интерес вызвало совсем другое: возместил «Аэрофлот» убытки или нет? Ведь у пассажиров в аварии пропал багаж, могла пострадать и одежда. А если возместил, то каким образом? Можно признаться, что добра в чемодане было шиш да маленько, а можно и на солидную сумму замахнуться. Как проверить? Вопросы рассердили Коншина. Кого не оскорбит человеческая черствость? Но с другой стороны – кто про что, а вшивый про баню – стоит ли тратить нервы на всякое ничтожество? Коншин летел в командировку на пять дней, и в его портфелишке, кроме бумаг и смены белья, ничего не было. Да разве в этом дело? Разве о барахле он думал? Но экспедитор гнул свое и рассуждал о компенсации. Коншину даже показалось, что ему не поверили.

Кончилось тем, что они поссорились.

После встречи с мнительным экспедитором Коншин зачастил на барахолку и сумел купить форменный полушубок. Отдал месячную зарплату, а в его рассказе появилась новая деталь: когда его выбросило из кресла, пальто лопнуло на спине и, что характерно, не по шву, а поперек. Разумеется, он узнал об этом лишь при выходе из больницы, когда после долгих извинений ему вручили новенький полушубок. За потерянный портфель тоже обещали выплатить, но излишне бдительные бухгалтерши потребовали кучу справок. Их бездушная подозрительность оскорбила Коншина и он хлопнул дверью, сказав на прощание, что пусть они подавятся этими вонючими деньгами.

Находились и другие подробности, более яркие. Он почти не вспоминал о вывернутых карманах, зато появился щупленький мужичонка в мутоновой шубе с рукавами, свисающими почти до земли.

Но маловеры попадались редко. Да и не с каждым встречным делился Коншин своей историей, приглядывался, выбирал момент. Лучше всего располагали к беседе провинциальные гостиницы и привокзальные буфеты. И, конечно, обязательное отсутствие знакомых. И вообще, прежние знакомые стали его тяготить. Специально он ни с кем не ссорился, но раздражительность свою не старался сдерживать. Их разговоры казались ему скучными и пустыми. Если он оказывался в гостях, то чаще отмалчивался, сидел с мрачным лицом, листал газеты и разве что изредка зачитывал заметки о происшествиях. Никому не понятная новая манера Коншина быстро надоела, и его стали избегать. Разладилось у него и с сослуживцами. К тому же он стал попивать, пусть в меру, не теряя памяти и контроля над собой, но регулярно. Работу выполнял рассеянно, путал документацию, ошибался в расчетах. Натянулись отношения с начальством. После очередного объяснения он подал заявление и ушел работать заготовителем, без обид, без сожаления. Через месяц он уже и не вспоминал, что когда-то звался инженером-проектировщиком.

В новом коллективе Коншин старался держаться ровнее, не выделялся и с достоинством, но не грубо отводил любые попытки сближения. Потому и удивился, когда у дверей конторы к нему шагнул молодой парень.

– Здравствуй. Не узнаешь? – спросил парень.

Обращение на «ты» насторожило Коншина.

– Нет, не припоминаю.

– Странно. Год назад мы встречались в салаирской гостинице.

Коншин действительно не помнил его, хотя в Салаире он был, и время совпадало, но парень ему не нравился.

– Ошибаетесь. Я не знаю никакой салаирской гостиницы.

– Рад бы ошибиться. Только должочек за мной.

– Какой долг? – Коншин силился вспомнить и не мог, но усмешка парня его тревожила. – Вы спутали меня с кем-то.

– Ты же рассказывал, как в аварию попал?

– Какую аварию? – Коншин притворился удивленным.

На парня это не подействовало.

– Контору сменил. Следы заметаешь? А я в прошлом месяце в том же Салаире встретил человека с твоей прежней работы. Савельева знаешь?

Савельева Коншин знал и понял, что его продали, но отчитываться перед этим сопляком не собирался – много чести. Он развернулся, но парень загородил дорогу и цепко схватил его за руку.

– Постой! Я и так в третий раз прихожу. Так вот, Савельев сказал мне, что ни в какую аварию ты не попадал. Это был совсем другой человек. И было там совсем по-другому. А ты, гнида, если не видел, так не плети на людей напраслину. Тоже мне – мужик в женской шубе. Уж не с бельмом ли он был?

На них оглядывались. Коншин вырвал руку и шагнул было мимо парня, на тротуар, но тот успел ударить его в лицо. Коншин упал.

– Вставай!

Коншин услышал приближающийся топот и решил, что парень побежит: народ же видел, кто затеял драку.

– А ну, вставай! Легко захотел отделаться! – Убегать он явно не собирался.

И тогда побежал Коншин.

За ним никто не гнался. Но все-таки заскочил в первый же троллейбус, не обращая внимания на маршрут, лишь бы ехать, лишь бы подальше от опасного места. Очень хотелось пить и не чего-нибудь, а пива. Пива, и как можно больше.

А уже через неделю в тамбуре плацкартного вагона он объяснял простодушному деревенскому старичку, почему, несмотря на спешку, едет на поезде. Но в его истории появился новый герой – молодой парень, вырывающий сережки из ушей мертвой женщины. Коншин хорошо запомнил его лицо и надеется его встретить, вероятность, конечно, мала, но должна же быть справедливость.

Старичок торопливо соглашается. Взгляд его полон сочувствия. Он немного напуган, этот уставший от поездки в шумный город человек, но ему не терпится услышать, что было дальше.

И Коншин продолжает свой рассказ.

Блюститель

– Да бросьте вы, ребята, река с пологими берегами – это все равно что плоскогрудая женщина. Берега должны быть высокими. Вы оглядитесь, где вы еще такое увидите?

– Флотский чуть ли не обижался. Ему казалось, что окружающая их природа воспринимается без должного умиления. В каждой руке он держал по букету из кружек с пенящимся пивом. Кружки, нанизанные на каждый палец, были подняты над головой, и янтарный напиток светился от солнечных лучей. Его спутники, два скромненьких паренька в одинаковых обувках и вигоневых свитерах, покорно шли за ним. Компания выбралась из столовой и подыскивала, где бы пристроиться на свежем воздухе. Но поиски затягивались. Вечер выдался теплый, и париться в столовой никому не хотелось, публика окружила и столы, и лавки небольшого базарчика, притулившегося к пристанской забегаловке.

– Но вы, ребята, молодцы, что приехали. Уважаю романтиков. Кого ловить в какой-то Калининской области?

– Наконец им уступили перевернутый ящик. Флотский составил на него кружки и, радуясь, что руки освободились, широко раскинул их.

– Вы посмотрите, какая натура. Не так смотрите. Это понять надо. Жаль, что не имеете флотского образования, а то бы взял к себе на судно – тогда бы увидели. А люди у нас какие! Каждый из себя самородок. Хотя… постойте. Мне кажется, сейчас кое-что будет. Видите мужика?

– Пареньки дружно повернули головы.

– Флотский показывал на высокого сутулого дядьку в защитной офицерской рубашке и черной кепке.

– Иннокентич!

– Сутулый с кем-то разговаривал и не слышал его.

– Тетеря глухая! – обругал мужика флотский, на всякий случай не очень громко, а спутникам пояснил: – Он немного на ухо туговат, но вам, ребята, повезло – с таким экспонатом познакомлю. Глаза на лоб полезут. Только не удивляйтесь, когда я с ним разговаривать буду, и помалкивайте, а то спугнете.

– Грозишься удивить, а удивляться не разрешаешь?

– Я не о том. Удивляйтесь, сколько влезет, но молча.

– А кто он?

– Потрясающая личность, несмотря что работает обыкновенным сторожем и подкармливается дарами природы.

– Браконьер?

– Сейчас увидите, у вас таких наверняка не встретишь. – И он снова закричал: – Колян, толкни там Иннокентича, дело к нему имеется!

– Тот, кого звали Коляном, взял сутулого за плечи и повернул лицом к ним. Флотский обеими руками подгреб к себе воздух.

– Сейчас нарисуется.

– Иннокентич нес хозяйственную кирзовую сумку, не доходя трех шагов до флотского, он перебросил ее в левую руку, щелкнул каблуками и взял под козырек:

– Прибыл по вашему приказанию!

– Вольно, – разрешил флотский и протянул ему кружку.

– Будь здоров, капитан.

– Флотский, конечно, не был капитаном, самое большее – мотористом, однако поправлять не стал, осторожно дотронулся пальцем до черной сумки Иннокентича и спросил:

– Ну, как улов? Есть что-нибудь интересненькое?

– Спешка нужна при ловле блох, а здесь дело щекотливое, сначала след взять надо, а уж потом… и то не сразу.

– Флотский понимающе качнул головой, подмигнул Иннокентичу и указал взглядом на ребят.

– Они думают, что ты соболя промышляешь или красную рыбу на худой конец.

– Приезжие?

– С Волги, из Калининской области, – с готовностью ответил один их пареньков.

– Знакомая география. Было у меня два закройщика из Торжка.

– Гости думают, что ты браконьер, романтики, сам понимаешь.

– Иннокентич внимательно и строго осмотрел ребят, задержал взгляд на зауженных брюках, потом оглянулся на флотского, словно спрашивая: надежны ли его новые друзья, можно ли с ними откровенничать. Флотский вместо ответа протянул новую кружку.

– Охотник заботится о питании, а мы о воспитании, – с расстановкой изрек Иннокентич и только после этого старательно приложился к пиву.

– Поняли что-нибудь?

– Да вроде бы, – прозвучало не слишком уверенно.

– Ничего вы еще не поняли. Иннокентич у нас блюдет.

– Что блюдет?

– Моральную чистоту поддерживает. Прошлой осенью кошка бухгалтера сплавной конторы принесла котят. Кошка была белая. Через забор жил такой же белый котик. Хозяином его был начальник кирпичного завода. Высватывалась вроде бы приличная кошачья пара, кошки одного круга, одного положения в обществе. Только закавыка вышла: жених и невеста беленькие, а котятки родились пегие, серо-буро-малиновые с проседью. Так я говорю, Иннокентич?

– Так точно, закавыка. Увидел котенка и почуял, что пахнет распутством. И, стало быть, дело нуждается в следствии. Но с этим фактом голову ломать не пришлось. Здесь и признаний вышибать не надо, масть сама себя выдала. И поганцы эти еще не пуганные были. Недели не прошло, а виновный был пойман. Пегий котяра из детского сада, натуральная безродная тварь, иждивенец.

– Видите, какая чистая работа? – подхватил флотский, довольный пафосом Иннокентича. – И как вы думаете, какой был приговор? Ну, смелее.

– Пареньки во все глаза смотрели на блюстителя и молчали.

– Ни за что не догадаетесь… Шестьдесят восьмая широта. Иннокентич законы знает туго, а если законов не хватает, он их сам придумывает, сам ведет расследование, сам выносит приговор и сам приводит в исполнение. Правильно я говорю, Иннокентич?

– Никак нет. Сдаю под расписку.

– Ах да, чуть не забыл. Поймал он, значит, детсадовского котяру, принес к нам на судно: так, мол, и так, в результате чего такой-то приговаривается к высылке на шестьдесят восьмую широту. И расписочку с нас.

– Без расписочки нельзя. Документация должна содержаться в порядке.

– А почему на шестьдесят восьмую?

– Иннокентич не ответил. В лице у него тяжелая, окаменевшая строгость. Взгляд словно у гипнотизера. И смутил мальчишку, задвинул за широкое плечо дружка, только и у дружка на носу испарина выступила.

– Ладно, Иннокентич, не томи, они ребята надежные.

– Мера наказания должна соответствовать тяжести преступления, – отчеканил Иннокентич и снова замолчал.

– Теперь понятно? – спросил флотский и, не дожидаясь ответа, принялся разъяснять: – У Иннокентича разработана специальная шкала. Допустим, безродный кот соблазняет кошку рабочего сплавной конторы – за это ему полагается ссылка на остров Тальниковый, наказание почти условное, двадцать километров вниз по реке, пешком можно возвратиться. Правильно я говорю?

– Не совсем. За рабочих кочегарки и уборщиц мера ограничивается высылкой на правый берег.

– Все, вспомнил: а рабочие, удостоенные Доски почета, приравниваются к мастерам, и коты, совратившие их кошек, высылаются на шестьдесят четвертую широту. Дальше следуют начальники цехов и учителя, за них – ссылка на шестьдесят шестую. Главные специалисты, я уже говорил, на шестьдесят восьмую. Вроде не ошибаюсь?

– Так точно. Шестьдесят восьмая широта, зона лесотундры.

– А работники правоохранительных органов приравниваются к главным специалистам.

– Рядовые работники, – немного раздраженно поправил Иннокентич.

– Следующий пункт ссылки – семидесятая широта, зона тундры. Она полагается за совращение кошек заместителей директора и главного врача. Ну а те мерзавцы, которые посягнут на честь самого директора и начальника милиции… Что им полагается?

– Высшая мера социальной защиты.

– Поставив такую жирную точку, Иннокентич внимательно посмотрел на притихших ребят, и долгий взгляд его, наставленный в упор, был неподвижен. Надо же напомнить безусой зелени, мнящей из себя несгибаемых героев, что их пока еще не гнули. И доказал, заставил содрогнуться, а потом уже, с прежним юродством, попросил:

– Еще бокальчик, не откажете?

– Какой разговор, – заторопился флотский. – И вы, ребята, наваливайтесь, пока не выдохлось. Это прикончим – нового возьмем.

– Но ждать свежего пива Иннокентич не захотел, поставил опорожненную кружку на ящик и вскинул руку к козырьку.

– Благодарю за угощение, но вынужден отбыть по секретным делам. До встречи.

– Ну вот, а сначала говорил, что никаких дел. Скромничаешь, а досье на кого-то потихоньку собирается.

– Бродит один котяра, но пока никаких улик.

– Так, может, еще по кружечке?

– Не могу, капитан, дела. Разрешите отбыть?

– Тогда не смею задерживать.

– Иннокентич развернулся на каблуках и строевым шагом направился к пристани. Но далеко не ушел. Одна из сидевших на берегу компаний заманила его к себе.

– Ну как, встречали у себя подобных оригиналов?

– А он случайно не того?

– Кто его поймет – философ. Очень любит, когда угощают, но пьяным его не видели. Мужики столько раз пробовали накачать, не получается. Всегда вовремя уходит.

– Он вроде бывший военный, может, контузия?

– У военных с Колымского фронта контузий не бывает. Один старый боцман рассказывал, будто в те годы, когда народец на Север толпами гнали, ввалился к нему на пароход мальчонка и щенка на веревке притащил. Притащил, значит, и утверждает, что это кулацкое отродье укусило его на классовой почве, поэтому подлежит ссылке. Высказал свой приговор и протягивает расписку. Боцман знал, что папа у мальчонки – большой активист, ну и подмахнул от греха подальше, а пса выпустил на первой же пристани. Выпил по такому случаю, мужикам рассказал, чтобы повеселить, а через какое-то время загремел на десять лет.

– Неужели правда?

– Кто его знает. Боцман тот – старый забулдыга, с три короба наврет и недорого возьмет. Да и было это на другой реке. Хотя Иннокентич тоже нездешний. Уши на Севере застудил, комиссовали, а тут сестра вдовая, к ней и прибился. Сестра, правда, без придури, обыкновенная тетка. А этот – философ, видите, как все по полочкам разложил. Я же предупреждал, что у нас десяти шагов не сделаешь, чтобы о самородок не споткнуться. Вода у нас в реке особенная, а все зависит от качества воды, не только пиво.

– Взгляд у него какой-то странный, раза два такая злоба промелькнула, повторения не пожелаешь.

– Это брюки ваши ему не понравились. Я уж испугался, что уйдет. Он такой, чуть что подозрительное – сразу в кусты. Между прочим, могу с уверенностью сказать, что брюки зауживали сами. Когда в ателье делают, распарывают весь шов, и они ровные получаются, а у вас, как галифе. Сколько сантиметров?

– Пятнадцать.

– Я свои портнихе отнес, просил сделать тринадцать – любимое число у меня. А может, все-таки к нам на флот пойдете?

– Нет, мы к геологам мечтали.

– Жаль, хорошие ребята. Подождите, хоть рыбки возьму у Коляна.

– Искал флотский долго, но нашел, принес двух полуметровых ленков.

– Водится такая живность в Калининской области? То-то! Сейчас в газетку заверну. Вот как раз вчерашняя, за четырнадцатое июля шестьдесят второго года. В нее и завернем. Но вы учтите, если у геологов сорвется, ищите сразу меня. Пропасть не дадим.

Дунькина радость

Толкаются, лезут, всем надо, все спешат, плевать им на других, лишь бы самим втиснуться, а мать еще не выбралась, ей, толстой, и в пустом автобусе тесно, а этот набит пропотелым людским фаршем. Дуська изнервничалась, бегая от задней двери к передней, и когда мать кое-как, задом, выпятилась и чуть не растянулась на асфальте, Дуська сразу же напустилась на нее:

– Говорила тебе, дуре, не садись, стояли бы у входа и никаких проблем…

Мать все еще не могла отдышаться, охала, поставив сумку на скамейку, долго одергивала кофту, потом стала искать платок, чтобы вытереть пот.

– Ну, скорее! Время-то идет.

– Да погоди ты, надоела.

– Ага, погоди, тебе что, а я опять серию не посмотрю. – И она пошла одна, ворча под нос. – Прихорашиваться надумала, тоже мне путана…

Так и не отыскав платка, мать, отдуваясь, заковыляла следом, но догнать не смогла, и Дуська, оглянувшись, остановилась и даже двинулась навстречу.

– Ну что ты еле плетешься?

– Закрой поддувало.

– Ага, закрой, сейчас развернусь и назад поеду.

– Закрой, кому сказала, домой вернемся – я ремень возьму.

– А я завтра совсем не поеду. Уроки делать когда?

– Знаю твои уроки.

– Чего ты знаешь? Ты бы сама попробовала и туда, и сюда. И в школу, и с тобой, и по магазинам… Отдохнуть некогда. Ну что ты опять остановилась, только ворчать может…

Мать болела диабетом. Ходила она медленно, а полы мыла еще медленнее. Сначала ей помогал Генка, единственный брат Дуськи, но осенью его забрали в армию. Сестра Анжела сидела дома с ребенком, другие сестры жили отдельно, семья-то большая, да много ли толку, отдуваться за всех приходится Дуське. Пусть и работа нетяжелая, но дорога муторная. Вот если бы не каждый день, она бы с удовольствием, если бы сестры иногда подменяли, ладно старшие, а Наташка просто обязана, ее короед неделями обитает у них, мало ли что без мужа, без него, наоборот, времени больше должно оставаться. И Анжелка могла бы иногда промяться, не целыми же днями она кормит своего живоглота…

Мать снова завязла, заблудилась в трех прохожих. Дуська остановилась было подождать, но терпенья хватило разве что на минуту. Да и ради чего ждать, ради старухиного брюзжанья? Нет уж, лучше быстрее начать, пока еще можно успеть к серии. И она побежала.

К концу рабочего дня два-три кабинета обычно уже пустовали, и в них можно было приступать к работе. Обычно, да не всегда, как назло, все задержались, хуже того – даже с участков съехались, в коридоре, как на вокзале. Сначала Дуська испугалась, решив, что в конторе совещание, но, увидев людей возле двери профкома, поняла, что идет отоварка, и побежала занять очередь, хотя суетиться было уже поздно: перед ней стояли женщины-программистки, самые бедные в конторе, они и одевались-то хуже других, не сравнишь с мадамами из отдела распределения или девицами из профкома, даже с бухгалтершами не сравнишь, они и на отоварках всегда были последними, за ними только уборщицы и сторожа. В этот раз давали сгущенку – под зарплату и недорого, чуть ли не в два раза дешевле, чем на базаре.

– А по сколько банок?

– По десять, но твоя мамаша выцыганит.

– Она из рук вырвет, – подпустил кто-то из глубины очереди.

– Нам положено, мы – многодетная семья.

С ней вроде бы согласились. Никто не стал оспаривать ее право, но она посчитала нужным добавить:

– А вы бы попробовали родить шесть человек. Думаете, просто?

– Заставишь их, как же, они умные.

Это подоспела мамаша и встряла, как всегда, некстати, в такой помощи Дуська не нуждалась, она и сама смогла бы осадить этих бабенок, показать, на что способна. Теперь ей стало неинтересно.

– Работы все равно пока нет. Пойду мороженое куплю.

Она знала, что мать сделает вид, будто не расслышала, ей и не требовалось ее согласия или разрешения, и даже отказ ее не удручил бы, потому что следующая фраза была уже заготовлена:

– Деньги у меня есть, – громко сказала она, чтобы в очереди услышали, и побежала на улицу.

Денег у нее не было. Те, что выклянчила у матери утром, утром же и потратила, но упрямо вышагивала в сторону киоска, чтобы все было по-настоящему.

Мыть начали уже после шести. Больше часа потеряли, теперь хоть забегайся, хоть заползайся – к началу серии все равно не успеешь. Оставалось просить сторожа включить телевизор в приемной директора. Она поднялась на второй этаж посмотреть, чья смена. Дежурил Евгений Иванович, самый занудный из сторожей. Дуська никак не могла понять, боится она его или жалеет. И с дядей Володей, и с тетей Зиной всегда можно было поболтать, а этот вроде и не молчун, случалось, и сам заводил разговор, но спрашивал о какой-то ерунде, словно с недоразвитой разговаривал, не сказать, что его вопросы пугали, но было как-то неуютно и хотелось поскорее уйти. Но это еще не все, была и другая причина ее настороженности. Давно, когда мать собиралась в декрет, сторожем работал какой-то студент, он-то и подсказал назвать девочку Дусей, наобещал, что старые русские имена в скором времени обязательно войдут в моду. И мать, дурочка, поверила. Сестрам, как людям, – Марина, Альбина, Наталья, Анжела, а ей… Словно имен приличных не осталось.

– Евгений Иванович, можно будет «телек» включить?

– Включай.

– Чуть попозже.

– Как хочешь.

Вроде и разрешает, а губы кривые. Вредина. Не зря же Дуське кажется, что именно он и был тем студентом, который подбил глупую женщину обозвать неприличным именем ни в чем не повинного ребенка.

А мать внизу старательно гремит ведром. Сердится, что она до сих пор не взялась за дело. А чего сердиться?

Дуська не отстанет, она и свои кабинеты вымоет, и серию посмотрит, а потом еще и ей поможет, она шустрая, одна нога здесь, другая – там.

Начала с самого затоптанного, с профкома. Быстренько опрокинула стулья на столы, но, увидев газету с гороскопом, не удержалась, прочитала. Овна предупреждали, что последние дни недели принесут значительные расходы, возможен обман. Первое Дуську не испугало, потому что расходовать ей было нечего, а возможность обмана – насторожила. И не напрасно. Едва заглянула в шкаф и увидела три коробки из-под импортных сапог – обманули, не дожидаясь последних дней недели, обманули уже сегодня, когда заверяли, что отоваривают копеечной сгущенкой. Кому-то цветочки, а кому-то ягодки. А в холодильнике обнаружилась открытая банка с печенью трески, тоже не в магазине купленная. Рот сразу же наполнился слюной. Чтобы не дразнить себя, она захлопнула дверцу и с удовольствием сплюнула на пол. Елозила шваброй и ворчала: «И дефицитные консервы им, и сапоги им…» Потом представила, как придет домой и откроет банку дешевой сгущенки, и стало немного легче.

До начала серии она успела вымыть и комнату программистов – там коробок из-под сапог не было. А мать все еще ковырялась у юристов.

– Мамк, сегодня и сапогами отоваривали.

– Да знаю, только денег все равно нету.

– Под зарплату бы взяла.

– На кой тебе сапоги, в старых проходишь.

– На барахолку бы снесли.

– Чего уж теперь, если прозевали.

– А ты не зевай. Раньше бы пришли…

– Заколебала, – устало огрызнулась мать и, как бы в оправдание своей нерасторопности тут же спросила: – А ты куда навострилась, опять к ящику?

– Ага, сама-то еще утром посмотрела! Не бойся, со мной проблем не будет, все успею.

Прыгая через ступеньки, она взбежала на второй этаж. В приемной было тихо. Телевизор не работал.

– Евгений Иванович, включайте быстрее, началось.

– А я не знаю, где он включается.

– Вы что, никогда его не смотрите?

– Я хожу сюда, чтобы от него отдохнуть.

Дуська сообразила, к чему он клонит, но не смутилась, наоборот, с удовольствием нажала кнопку и прибавила громкость.

Серия была, в общем-то, не очень интересная, ничего не происходило, нужно было смотреть внимательнее, но не получалось, мешало противное молчание зануды Евгения Ивановича. Дуська не выдержала и спросила:

– А вы сапоги сегодня не брали?

– Какие сапоги?

– На отоварке. В профкоме три пустые коробки нашла. Нам сгущенку, а себе – сапоги.

– Может, им сгущенка не нужна.

– Ага, наверняка по ящику хапанули. У моей знакомой девочки мать тоже уборщицей работает в каком-то институте, и там вообще не бывает отоварок. Представляете? Зачем такая работа, убирай после них за голую зарплату, нищие конторы пусть дур ищут, а я не пойду.

– Ты что, уборщицей хочешь стать?

– А разве плохо? Сюда бы я с толстым удовольствием. Лишь бы мамка не подвела. Ей через год на пенсию, а мне еще шестнадцати не будет. Ноет, ноет, а чего ныть, я же помогаю. Ничего тяжелого здесь нет. Нельзя такое место терять, упустишь, а потом локти кусай.

– Уроки-то успеваешь делать?

– Не каждый день. И вообще не х… голову ерундой забивать.

– Слушай, а ты почему материшься?

– Когда?

– Только что.

– Не заметила. Да, понимаете, жизнь такая нервная, сплошные проблемы, мамка постоянно охает, и с сапогами кинули, и серия какая-то скучная, думала, что он сегодня использует ее, а они все еще объясняются да целуются.

– Проблемы, действительно, серьезные.

Дуська видела, что ее подначивают, но отвечать не стала: был бы путный мужик – другое дело, а этот все равно ничего не поймет, ученый в стоптанных башмаках, но все-таки решила спросить.

– А вы, Евгений Иванович, когда студентом были, здесь, случайно, не работали?

– Я в другом городе учился. А что такое?

– Да работал тут студент, когда мамка беременная ходила, и подбил ее Дуськой меня назвать.

– Мне кажется, очень хорошее имя.

– Ага, хорошее… Дуся-Бздуся.

– Тогда скажи всем, чтобы тебя называли Дуня или Дуняша, звучит очень нежно, а если хочешь солиднее, называй себя Евдокией.

– Все равно как-то по-деревенски.

– Тогда Долли.

– А разве можно?

– Конечно, можно, барыни раньше так себя называли. А Лермонтов Евдокию Ростопчину звал Додо.

– Нет, мне больше нравится Долли. Спасибо, что научили.

После такого открытия работалось намного веселее. Впрочем, кабинет заместителя директора она всегда мыла с удовольствием. Вот кто был настоящим мужчиной, на «тойоте» ездил. С Евгением Ивановичем не сравнишь. Разговаривает просто, дурацких вопросов не задает. Но хитрющий. Сколько раз бросал он под стол или под кресло монетку, чтобы проверить уборщицу. Любил чистоту и сам аккуратист – ни единой бумажки на столе после себя не оставлял. Она перевернула стулья, но никаких подловок не нашла. И все равно терла старательно, не жалея порошка. Вымыла пол, расставила все по местам и уже собралась было переходить в следующий кабинет, но вспомнила, что не протерла подоконник, отодвинула штору и увидела в углу возле рамы пару дохлых мух. Вот, значит, на чем ее хотели поймать. Да не на ту напали. Не так-то просто ее провести, она и сама, если захочет, кое над кем подшутить может. Осторожненько, чтобы не раздавить, взяла мух и побежала в профком, а там подбросила их в банку с печенью.

– Ты чего носишься, как лошадь?! – крикнула мать.

– Знаю, чего… У меня только в отделе снабженья не помыто, я еще и тебе помогать приду.

Оставалось действительно совсем немного. Через полчаса можно будет собираться домой, она еще и с подругами во дворе погулять успеет, рассказать им про сгущенку, импортные сапоги, про мух, которые в банке с печенью трески поджидают расфуфыренных девиц из профкома, и, главное, похвастаться новым именем. Долли – это не какая-нибудь там Алла или Наталья.

Морозов

Морозов я. Павел Морозов. Если угодно – Павлик. Да, нарекли в честь героя. Старшая сестра придумала. У нас в школе пионерская дружина была имени Павлика Морозова, и она решила, что братику с таким именем будет легче отличиться. Когда я родился, она в пятом классе училась, а уже соображала что к чему. И не ошиблась. Когда в пионеры вступил, председателем совета отряда выбрали. Кто выбрал? Одноклассники, разумеется. Может, им и подсказали, я не знаю, но какой-то авторитет среди ребят у меня всегда был. Учился средне, но в деревне это не главное. Рос в работящей семье, сноровки поднахватался и за себя всегда мог постоять. Самостоятельным был, а это заставляет уважать. Имя, конечно, помогало, но и обязывало. Особенно в молодости. Гордился своим именем. Когда с кем-то знакомился, представлялся не просто Павлом, а Павлом Морозовым.

Но наступила пресловутая перестройка с переоценкой ценностей. Павлик Морозов из героя превратился в предателя. Не скажу, что мне это повредило. Какой может быть вред? Я взрослый человек и крепко стою на ногах. Могу твердо сказать, что жизненную программу выполнил – воспитал сына, построил дом и посадил дерево. Сын поступил в институт, не пьет, не колется, У меня четырехкомнатная квартира почти в центре города, недалеко от работы и дача. Не какой-нибудь щитовой домик, в котором дует в щели и капает с потолка, а добротная изба, в которой можно жить круглый год, крыльцо высокое, рядом жаркая баня, и теплица на фундаменте, чтобы не гнила. Все своими руками, в отличие от соседа, который пригнал работяг с завода. Слепили быстро, да толку-то – чужое на совесть строить никто не будет. Я бы тоже мог студентов запрячь, все-таки проректор, не рядовой преподаватель, но переделывать после них – себе дороже.

Соседство у нас двойное. Дачи на одной улице, мои окна против его окон, но мои – в резных наличниках, а у него стандартная вагонка. И живем в одном доме. Мой пол является его потолком. Познакомились на строительстве дач. А через год въехали в один дом. Не сговаривались. Получали от разных организаций. Он у себя на заводе зам по сбыту. С директором, по его словам, вась-вась. И, скорее всего, не врет, умеет он держаться в компаниях, а чем берет – непонятно – хвастовством или грубостью, анекдоты похабные при женщинах и евреях позволяет, и никто не обижается. Верхушек нахватался и за умного слывет. И артистки у него в любовницах, и журналисты в собутыльниках. Пить, конечно, умеет, не потому, что знает меру, а не берет его ни водка, ни коньяк, ни рассыпуха (он и ею не брезгует). Сколько бы ни выжрал, а лишнего по пьянке не сболтнет, хоть и балаболит без умолку, ни с кем не поскандалит, анекдотиками отделывается, расскажет и первый начинает хохотать. Случалось и зацепит кого-нибудь глупой шуточкой, но на него почему-то не обижаются – все сходит с рук любимцу публики.

А я обиделся. Не хочу притворяться, что есть, то есть. Наверное, просто назрело. Терпел, терпел и лопнул нарыв.

Хорошо помню, что был вторник. В институте случился неприятный разговор. Преподаватель принес заявление и сказал, что надоело вкалывать за гроши «на дядю» и он уходит в кооператив. Молодой, толковый мужик и возразить ему нечем, и пообещать нечего. А вечером позвонил сосед, сказал, что статейку интересную обо мне прочитал и предложил спуститься к нему. Моя услышала про статью и тоже засобиралась, даже бутылку вина прихватила, дескать, неудобно в гости с пустыми руками. Я засомневался – с какой стати появится статья, если ни с какими журналистами я не встречался? Но мало ли… В газетах обо мне никогда не писали – любопытно все-таки. Пришли в благостном настроении. Бутылку дорогого вина выставили. И на тебе – по роже. Читал он, что называется, с толком, с чувством, с расстановкой. При моей жене. И при его. А это, как бы по правильнее выразиться… В общем, у меня с его женой роман. Нет, ничего такого позорного, без всяких пошлостей. Платонический роман. Она мне нравится, и я почти уверен, что нравлюсь ей. А почему бы и нет? Мы с соседом ровесники, но я выгляжу намного моложе, я намного выше, я не разжирел, а у него пивное пузо. Единственное его достоинство – густые кудри с благородной проседью, а мои волосы изрядно поредели. Я укладываю их, стараясь прикрыть недостатки длинными прядями, но все равно заметно. Это у меня наследственное. Я почти не переживаю. Его жена – умная и добрая женщина, глупых намеков на мою прическу не позволяет. Она всегда ставит меня в пример: и то, что я держу себя в спортивной форме, и то, что на даче у меня порядок, шланги для полива смонтированы удобно и надежно, дорожки между грядок аккуратные, каждый куст смородины огорожен, малина вырезана. И все сам, в одиночку. Не люблю беспорядок. Моя на дачу почти не ездит, у нее аллергия на цветущую смородину или черемуху – она сама толком не знает, короче, не любит в земле копаться, и все мои старания ей до лампочки. А его жена откровенно любуется моим участком. Я не слепой, не глухой, не идиот какой-нибудь, чувствую, что нравлюсь ей, но она порядочная женщина, мучается, наверное, но допустить, чтобы между нами произошла физическая близость, она не может, не в состоянии она переступить черту. Даже если узнает, что муж изменяет налево и направо. Подонкам и бабникам почему-то достаются верные жены. А вот моя бы, подозреваю, не удержалась бы. Нет, я не ревную к нему. Он ее терпеть не может, хотя она полностью в его вкусе – высокая, с богатым телом. Получается, что я влюблен в его жену, а он на мою не обращает внимания, почти презирает и не очень скрывает это. Конечно, если бы я узнал, что между ними какие-то шашни, даже подумать боюсь, что бы я с ними сделал, но и его безразличие к моей почему-то злит меня.

Ну, зачитал он грязную статейку из в желтой газетенки где пионера-героя называют предателем. Мне-то, казалось бы, что с того? Не на меня же помои льют. Подобная грязь рекой текла. Дорвались журналюги до дешевой кормушки. Если им верить, то и героев-панфиловцев не было, и Александра Матросова, и Зои Космодемьянской. Дай им волю, они все обгадят.

Огласил сосед газетную пошлятину и объявил тост: «За то, чтобы наши дети нас не предавали!» Выпили, а на закуску предложил повеселиться и начал зачитывать из той же газеты объявления «Службы знакомств»: «Мужчина, 45 лет, рост –160, вес – 80, хочет познакомиться для создания семьи с девушкой не старше 25 лет, с проживанием на ее жилплощади». Потом еще одно зачитал, третье, четвертое – давясь смехом и подпуская комментарии. Жены хихикали, особенно моя, потом завелась и стала громко возмущаться глупостью и самонадеянностью мужиков. Они веселятся, а мне как-то не до смеха. Злюсь, мрачнею, но все-таки понимаю, что защищать или оправдывать перед ним Павлика Морозова бесполезно, ничего ему не докажешь, желтая газетенка для него авторитетнее. Сидел и чувствовал, как во мне разрастается ненависть. Если бы можно было измерить ее давление, то прибор бы наверняка зашкалило. Я не стал хлопать дверью. Мы досидели положенное время, допили наше вино, и то, что выставил он, почти допили. Продолжили, что называется, дружить семьями, но ненависть моя густела с каждой встречей. Я понял, что не успокоюсь, пока не уничтожу его, не представлял, как это сделаю, но верил, что обязательно что-нибудь придумаю.

* * *

В тот день у меня была назначена встреча со строителями, надо было порешать кое-какие вопросы по ремонту в институте. На работу я не поехал и вышел из квартиры за час до встречи. Дом у нас большой, аж на одиннадцать подъездов, а я живу в среднем. Спустился с крыльца и увидел во дворе милицейские машины – штук шесть, не меньше. Первое, что пришло в голову, приехали брать серьезную банду, иначе бы зачем столько техники пригнали. Спросил у мужчины, стоящего на тротуаре. Он огрызнулся: «Проходи, не создавай толпу». Он был в штатском, но я ошибся, принимая его за обыкновенного зеваку. Товарищ из органов и при этом явно нервничал. Я решил, что операция достаточно серьезная, и, не имея привычки путаться под ногами у людей, выполняющих свою работу, пошел на остановку. Милиционеры стояли не только вдоль дома, но и вдоль дороги. Один даже на крышу автобусной остановки забрался. И тут я вспомнил, что в город приезжает Ельцин. Трасса из аэропорта проходит по нашей улице, вот и забили все дворы милицией, чтобы снайпер не занял удобную позицию. Видимо, чувствовали большую любовь к всенародно избранному президенту. Сосед мой потом острил, что подобной милицейской опеки не было со времен визита Чан Кай Ши. Откуда у него такая информация – не знаю. Лично я ни разу не слышал, что Чан Кай Ши бывал в нашем городе. И сосед в те годы жил в своем зачуханном леспромхозе, в стороне от наезженных дорог. Сам я подобное представление видел впервые. Глядя на вереницу сосредоточенных мужчин, выставленных вдоль трассы, я почему-то подумал не о Ельцине и Чан Кай Ши, а о том, что улицы, удаленные от президентского маршрута, предоставлены ворам и бандитам в свободное и безнаказанное пользование – грабьте, убивайте и ни о чем не беспокойтесь, внутренним органам не до вас, они заняты более важным делом. И, можно сказать, накаркал. Когда вечером вернулся домой, жена обрадовала новостью – парня, живущего на четвертом этаже, расстреляли в собственной машине. Его не любил весь подъезд за наглость и манеру парковаться впритык к крыльцу. Самоуверенный сопляк, называющий себя генеральным директором какой-то компании. Новые русские падки на громкие титулы. Сейчас много развелось всяческих шарашек. Подомнут под себя два-три филиала по торговле порнухой – и уже синдикат или холдинг, которым управляет генеральный директор, а то и президент с криминальными советниками и заместителями. Расстреляли его из автомата возле речного вокзала, совсем рядом с нашим «белым домом» но уже за пределами охраняемой зоны. Убийц, разумеется, не нашли.

И сосед мой сам подсказал мне план действий. Для того, чтобы покрасоваться, показать свою крутизну, высказался, в надежде на сочувствие, что и его могли бы так же изрешетить из «калашникова», у него тоже за последнее время накопилось много врагов.

А если могли бы, значит, не исключено, что смогут. Почему бы и впрямь не найтись какому-нибудь обиженному или обманутому со слабыми нервами? Подкараулит и убьет.

И на меня уже точно никто не подумает – мы с ним вроде как в дружеских отношениях.

Где достать автомат, я понятия не имею. Да и зачем он – лишний риск, лишние расходы, полагаю, что стоит он не меньше пылесоса. Самый подходящий вариант – бейсбольная бита, чтобы создать иллюзию бандитского заказа. Но и ее надо где-то искать, а это лишние свидетели. Я остановился на обыкновенной монтировке – надежно, удобно, и если завернуть в газету, не бросается в глаза, особенно когда потребуется избавиться от нее. План придумался очень легко. Вырубаю предохранитель на его лестничном счетчике и жду. Он выходит на площадку посмотреть, что случилось. Я спускаюсь к нему, бью монтировкой по голове и быстро поднимаюсь на свой этаж. На всякий случай, если он вдруг услышит мои шаги и оглянется, можно сделать маску из старого чулка. Нашел у жены чулок, примерил, посмотрелся в зеркало – смешное зрелище, но узнать в таком наряде невозможно. И место, куда сбросить орудие убийства, придумал. Через дорожку от нашего дома стоит продуктовый ларек, а за ним железные гаражи, если бросить монтировку возле стенки, обязательно найдется хозяйственный мужичок. Все продумал, все приготовил и, не откладывая, пока не подступили сомнения, дождался вечернего сериала и вышел на площадку с монтировкой, завернутой в газету. На лестнице никого не было. Нажал все три рычажка на предохранителях и быстро поднялся на верхний пролет и уже там натянул маску. Дверь у соседа скрипучая, так что услышал сразу, сначала противный, жалостливый скрип, потом шлепанье тапок и ворчание. Но голос был женский.

Если бы вышел он. Если бы…

Можно сказать, что она его спасла.

Когда вбежал к себе, сразу же достал из холодильника недопитую бутылку водки. Руки дрожали. Да, какое там руки. Всего трясло.

Разве мог я подобное просчитать. Знал, что он ничего не делает по дому, но послать жену разбираться с электрическим щитком? Это за пределами моего понимания. На какое-то время я даже забыл, зачем развел эту канитель. Пил рюмку за рюмкой и хохотал над собой, над своим тщательно продуманным планом. А когда просмеялся, понял, что на вторую попытку я уже не способен. Удивительное дело, но водка протрезвила горячую голову. Стыдобища. Помрачение какое-то. Серьезный мужчина на солидной должности… Надо же было додуматься вообразить себя бандюганом. И все он, не похвастайся обилием врагов желающих с ним расправиться, мне бы и в голову подобная глупость не пришла.

Успокоился и стал искать для себя оправдания, дескать смерть от неизвестного с чулком на лице слишком легко для него. Надо разрушить его сытое благополучие. И тогда я вспомнил, как три года назад он приехал ко мне на работу в институт и попросил перепечатать на машинке письмо. Я предложил отнести черновик машинистке, но он сказал, что это не для посторонних глаз. У меня в кабинете стояла машинка, которой я почти не пользовался. Но и он печатал одним пальцем, подолгу отыскивая нужные буквы. Даже сам я извелся, глядя на его мучения. Больше часа потел над страницей, А закончив, спрятал бумагу в портфель и достал оттуда коньяк и пару красных яблок. Любимая тема его разговоров – бабы. Ему не терпелось похвастаться новой подругой. Неделю назад случайно подвез тренершу из плавательного бассейна, взял телефончик и на следующий день подъехал встретить ее с работы, а у нее оказался свой отдельный кабинет с кушеткой для отдыха, крепкая грудь и накаченная задница, даже душ имелся, чтобы чужие запахи в семью не тащить. Рассказывал взахлеб и радовался удаче, как мальчишка. Уговорили бутылку, потом хватились, что пора домой. Я на работу хожу пешком, а он, как всегда, был на машине, он частенько позволял себе выпить за рулем и как-то не попадался, везунчик, разъезжал по всему городу, а тут всего пару кварталов проскочить. Когда шли в гараж, он предложил заглянуть к нему на кухню. Продолжать пьянку не хотелось, но я согласился, чтобы лишний раз увидеть его жену. Успел поздороваться, и только. Не пожелала она присоединяться к нашей компании, сидела перед телевизором и вязала, не могла без дела. А утром я увидел у себя на столе его черновик – забыл по пьяни, увлекся рассказом про тренершу – я, грешным делом, полюбопытствовал. Это была анонимка на его начальника. В ней подробно описывалось, каким образом часть продукции реализуется налево, описана схема и названы конкретные люди. Я сложил листок вчетверо и положил в карман, намеревался отдать, если спросит, но он не спросил – вопрос-то щекотливый – наверное, решил, что бумага ушла в мусорное ведро. А я на всякий случай сохранил, вдруг пригодится, чтобы пристыдить его, если начнет сильно зарываться.

Черновик улегся в мою папку с дачными документами, а печатные экземпляры дошли до адресатов. На заводе устроили проверку, начальнику моего соседа пришлось уволиться. Обошлось без лишнего шума, видимо, были замешаны серьезные люди, но цель была достигнута. Сосед занял должность своего начальника. Только никто не мог предположить, что нагрянет шальная волна выборов. Стали выбирать не только президентов, губернаторов, но и директоров. Уволенный выставил свою кандидатуру и вернулся на родной завод с повышением. Вернулся героем, бывшие грешки превратились в достоинства, голосовали за предприимчивого хозяина.

При таком раскладе случайно залежавшаяся в папке с дачными квитанциями бумажка могла сломать жизнь моего самоуверенного соседа. И то, что у меня оказался всего лишь черновик с вычеркнутыми и вставленными словами без точек и запятых усиливали достоверность бумажки. Ну и почерк, конечно, узнаваемый. Отпираться бесполезно. Но я решил подстраховаться и на обратной стороне листа написал фамилию автора анонимки. Оставалось передать. Отправлять по почте не рискнул, могло затеряться. Тогда я, не мудрствуя лукаво, выбрал самый надежный способ, приехал на завод, передал запечатанный конверт секретарше и сказал, что просили передать лично директору.

По дороге с завода я подумал о повороте, который не учел. А что, если взбешенный директор начнет трясти анонимкой перед мордой автора, и тот, естественно, догадается, каким образом она воскресла. Как себя вести? Да никак. Высказать в лицо все, что о нем думаю. Мне боятся нечего. Я чист.

На другой день я заглянул к соседу после работы, рассчитывая увидеть его пьющим от расстройства и рычащим на меня. Ни того и ни другого. Был весел, рассказал, что в автобусе услышал забавное объявление: автотранспортное предприятие принимает на работу водителей мужчин и женщин с возможностью переучивания с категории «C» на категорию «B». Я поправил, что категория не «B», а «D». Он рассмеялся: «Объясняю для особо одаренных: C, значит целка, а кто такие B, полагаю, ты знаешь, вот и получается, что C переучивают на B, теперь-то понял?» В общем обычная для него пошлятина. Но я сразу же подумал, с какой стати он оказался в автобусе? Неужели началось, да так круто, что пришлось пересесть на общественный транспорт? Спросил его, с какой стати он оказался в автобусе. Но ожидания мои не оправдались. Сосед буркнул что-то про ремонт и снова к своей хохме:

– Представляешь, с категории «C» на категорию «B»!

Я даже не сразу понял, что в этом смешного и снова уточнил, что категория «D». Он заявил, что я не понимаю тонкого юмора. Предложил выпить, но я отказался.

И через месяц наши отношения не изменились. Тогда я позвонил директору и спросил, дошел ли до него конверт со старой анонимкой. Он поблагодарил и сказал, что давно знал, кто ее писал, но этот человек ему пока нужен. Даже не поинтересовался, кто звонит.

Сатиновые нарукавнички

Если ты – мужик, значит, поймешь меня, как мужик мужика. Нет, ты послушай. Послушай, а потом скажи – есть справедливость на земле или нет ее, справедливости этой?

Жинка моя… Нет, чтобы понятнее было, расскажу все. Родился я в Даурии, батя сверхсрочником был, старшиной, а когда на пенсию ушел, перевез нас к себе на родину, в Харьков, оттуда меня и в армию призвали, и после дембеля туда вернулся, и женился там. Слесарил на автобазе, нормальная работа была, по материковским меркам, получал неплохо и слева иногда перепадало, через край не переливалось, но хватало и на поесть, и на одеться. Жинку-то из общежития взял, на заводе в лаборатории химичила после техникума, пальтишко с искусственным воротником – вот и все приданое. За год одел, обул, откормил – красавица стала, хоть на сцену выпускай, про сцену я так просто ляпнул, к слову пришлось, ни в какие артистки она не метила, и в обновках-то недолго форсила, в декрет ушла. Кувыркаться на одну зарплату не очень весело, но все равно терпимо. Другое дело – тесновато в двухкомнатной квартире: батя, мать, братишка и нас двое с четвертью.

Первое время вроде как и умещались, а потом, когда декретный отпуск подоспел, смотрю – похолоданья начались. Жинка вроде сильно и не жаловалась, да как жаловаться сыну на родную мать, то есть не ей родную, а мне как жаловаться? Так я и сам с понятием, прихожу с работы, старшая сопит, у младшей глаза на мокром месте – немного тяму надо, чтобы догадаться – двум хозяйкам у одной плиты места мало, сколько ни изгибайся, все равно выпуклым местом зацепишься, если не столкнешься, а мамка у меня дородная и жинка не из худеньких, говорю же – откармливал, грошей на масло не жалел. Возле плиты тесно, возле зыбки еще тесней – у одной первый ребенок, у другой первый внук. День спорят, неделю в молчанку играют, что хуже – неизвестно. Им плохо, а мне с какой стати хорошо будет? На квартиру уходить – с одной зарплатой не больно разбежишься, да и стариков перед соседями позорить нельзя. Кручусь на работе, за каждый калым хватаюсь, а нет калыма, так и за тариф после работы остаться рад, потому что домой идти не хочется. Год отмучился и на второй легче не стало… А тут земляк из Заполярья в отпуск приехал: по городу только на такси раскатывает и, кроме коньяка, никакой выпивки не признает. А когда-то на нашей автобазе слесарил. Пришел знакомых навестить, что вы, говорит, за гроши тут спину гнете, двигайте к нам в Заполярье: семьдесят процентов коэффициент и надбавки каждые полгода до шести штук, а потом еще две через год, опять же снабженье человеческое, мясо дешевле, чем на материке, одна картошка дорогая, так ведь гуляш завсегда сытнее гарнира, крахмал он только воротничкам крепость дает. Я его про квартирный вопрос, а он опять отмахивается: слесаря – не инженеры, они везде нужны. Я в тот же вечер с жинкой перетолковал, она с устатку и с отчаянья на все согласна, даже первое время готова со свекровью без моей защиты остаться. Мать, конечно, против, не хочет, чтобы сын в такую даль летел здоровье на морозяке гробить. Мать заботится о сыне, жинка о себе печется. У меня сомнения, а жинка уже загорелась и меня распаляет, про мужские обязанности напоминает, будто я без нее не знаю, кто о семье заботиться должен, будто отлынивал до этого…

Оформил документы и подался в Заполярье. Не натрепался земляк, все верно рассказал – и про надбавки, и про строительство, и про мясо с картошкой. Полгода в общаге промаялся и в однокомнатную въехал. Домой письмо написал, она телеграммой ответила, велела встречать через неделю.

Привел ее в новую хату, в собственную, для затравки прибедняюсь трохи, извини, мол, что маленькая, не на век же, мы с тобой не олени, чтоб в тундре жить, заработаем гроши и купим себе на родине какую захотим, прибедняюсь только потому, что вижу, как радуется жинка. Ей хорошо, а мне еще лучше, настоящим мужиком себя вижу в жинкиных глазах. И она себя хозяйкой почувствовала, в первую же субботу потащила меня в магазин трюмо покупать, можно бы и нормальным зеркалом обойтись, но ей, видите ли, собственную мебель захотелось. Трюмо выбрали – аппетит разыгрался – диван требует, как будто на полу спим, я же готовился к ее приезду, кровать у знакомых нашел, почти новую, полуторку, а она – диван… и никаких металлоломов. Я, конечно, мог отказать, гроши-то мои, да характера не хватило, жалость одолела – пусть уж баба потешится после всех стеснений, да и вещь не совсем лишняя, пацана привезем, ему тоже где-то спать надо. Внука-то бабка не пустила с ней, упросила оставить хотя бы на лето, чтобы окреп в теплых краях на здоровом воздухе. Бабка, себе на уме, надеялась, что мы небыстро к новому месту притремся, а все эти вздохи и заверения забрать ребенка при первом случае считала пустыми. Я тоже не шибко в них верил, отпуск заработал, подкатываюсь к жинке, интересуюсь – лететь ли за хлопчиком или гроши на книжку положить, спрашиваю, а сам уверен, что отговаривать начнет от отпуска… и не ошибся. Делает вид, что по сыну тоскует, ну и пусть, только зачем на мать мою напраслину валить, зачем через день, да каждый день вздыхать, что старуха ребенка испортит, зачем тень на плетень наводить, когда мы оба по одну сторону этого плетня, чем быстрее накопим на квартиру, тем быстрее на материк вернемся. И, признаюсь, удивила меня жинка, когда собственный отпуск заработала, не посмотрела, что время зимнее, ни овощей свежих, ни фруктов дешевых, а она уперлась – летим, и все тут, не совета просит, не рассуждает, а требует и голос какой-то незнакомый, на Севере что ли закалился. Слетали в отпуск, вернулись втроем, хлопчика в садик сдали, и сразу на работу, жинка вперед меня утикала, она там в лаборатории своей очень ко двору пришлась, года не прошло, ее старшей поставили, а после отпуска начальница заместительшей к себе взяла. Оклад жинке добавили, я сначала радовался – с премией да с полярками она меня догнала, а уж с материковскими мужскими заработками и сравнивать страшно. Короче, стала самостоятельной женщиной. И совсем от рук отбилась. Я не про измены говорю – чего не было, того не было, но мне и без посторонних тесно стало с ней в одной квартире, шаг сделаю, а жинка на дороге, слово скажу, а жинка поперек. Раньше только в продуктовый без спроса ходила, а тут и в галантерейный, – не советуясь, взяла как-то и выкинула зарплату нормальной женщины на духи мадэ ин черт знает откуда не на день рождения, не на праздник Восьмое марта, а ни к селу ни к городу, среди недели. С такими замашками не только на квартиру не накопишь, но и на обратный билет не наскребешь. Сказал ей, не удержался, а она: и не нужен мне обратный билет, мне и здесь хорошо. Врезать бы ей, чтобы еще лучше стало, и замахнулся уже, да руку отрезвил – с такими рассуждениями она и в суд подать может, в прежние времена проглотила бы, да и не трогал ее никогда, жалел, вот и выжалел на свою шею. Что за семейная жизнь, когда собственную бабу поучить боишься? А тут еще и квартиру ей пообещали, двухкомнатную. Зачем нам такие хоромы, если не собираемся оставаться? Все эти переезды, новоселья – лишние расходы, и даже не в деньгах дело, я нежадный, так уж, с расстройства болтаю, меня другое прищемило: если она от прибавки в зарплате хвост подняла, так что же с ней будет, когда мы переедем в ее квартиру?

Понимаешь, мужик, ты мне скажи, как мужик мужику, что меня ждало? Слушай дальше: про зарплату ее большую разговора с ней не завожу, про квартиру новую молчать не получается, но о том, что квартиру эту ей дают, а не мне – тоже вроде не вспоминаем… а ругаемся каждый день: и неопрятный я стал, и посуду после себя не мою, и в булочную после работы зайти забываю – ну совсем никудышный. А сама после работы приходит и делать ничего не хочет, устала вроде как. А раньше, когда в три раза меньше зарабатывала, разве не уставала? В тот день, когда ей ордер на квартиру получать, с утра из-за чего-то поцапались… и я ей высказал, заявил, что никуда переезжать не буду, она уговаривать – то да се, понимает, что одной с пацаном оставаться не мед. Мне разводиться тоже никакой выгоды, но не сдаюсь, характер держу, хочу, чтобы поняла она раз и навсегда – кто в доме хозяин, условия свои ставлю, да, видно, опоздал с воспитанием, порченую кобылу лечить бесполезно, она и дослушать меня побрезговала, и нашим же салом да нам же и по сусалам, такое из нее полезло…

Так и разбежались.

Она рассчитывала, что и алименты с моей северной зарплаты ей пойдут, да не на того нарвалась, как только договор кончился, я чемодан в зубы и на самолет.

Домой возвращаться стыдно было, остановился в Красноярске. Работу искал не денежную, но с жильем, и нашел – хорошему слесарю всегда есть из чего выбирать. Да и не о том голова болела – работа не медведь – посерьезнее забота встала: как выбрать жинку, чтобы безотцовщину не плодить и во вторые алименты не вляпаться, хотелось поскромнее найти, необязательно, конечно, с зарплатой в три раза меньше моей, но с чувствительной разницей, чтобы всегда помнила, кто в доме хозяин. Долго выбирал. На вечер для тех кому за тридцать даже сходил, с кем переночевать выбрал, таких там дюже богато, только мне-то совсем другое требуется. Ищешь в одном месте, а находишь совсем в другом. Напарник ногу сломал. Честно признаюсь, медсестры всегда нравились, женщины работящие и зарплаты у них скромные, вот и отправился в больницу больного навестить и присмотреться заодно. Прихожу, а возле его кровати – жена и еще какая-то женщина. Подругой оказалась. Мы как-то сразу друг другу глянулись, такое и захочешь скрыть – не сможешь. Напарникова жена тоже заметила, что между нами интерес взаимный возник, вышли из больницы, она сразу потерялась, а мы сговорились в кино вместе сходить. Вечером, когда уже возвращались, она мне банк показала, в котором трудится, к слову пришлось, надо же о чем-то говорить, она еще пошутила, что чужих денег много считать приходится, а свои очень редко и в небольших количествах. Я на всякий случай поинтересовался у знающих людей – оказалось чистой правдой.

Свадьбу большую не гуляли, скромненько посидели с общими знакомыми. На первые именины я подарил ей сатиновые нарукавнички, так, для смеха, шутки ради, сам не пойму, как в голову пришло, в кино раньше видел, что в банках все в сатиновых нарукавничках сидят, и мужчины и женщины, мода, видно, такая была, а может, просто из экономии, народ-то низкооплачиваемый. Я жену напарника попросил, она и сшила. Подарил, всех гостей рассмешил, она и надела их сразу, не отходя от праздничного стола, удалась шутка. И остальное удалось. Квартиру мою и ее комнату обменяли на приличную жилплощадь в центре города, с доплатой: правда, в долги влезли, но заработал, расплатился, а потом и на дачку скопили, пусть и недостроенную, зато в хорошем месте, а достроить с моими руками не трудно, и знакомые кое-какие завелись, машины все-таки ремонтирую, а не в конторе бумажки шевелю. Нормально жили. И тут перестройка.

Поначалу вроде и неплохо пошло, подкалымить проще стало, а если водка из магазинов исчезла, так это даже к лучшему, я никогда и не увлекался ей, но зато, если у тебя запасец дома имеется, то самое дефицитное яичко к Христову денечку… с трезвой головой не только дачку достроишь, но и машинешку заиметь можно. А если можно – значит, нужно. Крутись, пока палки в колеса не ставят, если не хочешь упасть – жми на все педали, жми и не оглядывайся. А зачем оглядываться, если за домашние тылы спокоен. Жинка знает, что на машину колочу, расспросами не дергает и гроши на безделушки не переводит. Заполярную бабу даже не вспоминаю. И зачем, спрашивается, было на Севере нос морозить, если и на материке устроиться можно. Короче, живем, сало жуем. У жинки работа чистая, приходит неиздерганная, да тут еще и зарплату немного прибавили, пустячок, а приятно, пообещала на эти гроши запасное колесо к машине будущей купить. Посмеялись и спать легли. А через квартал опять им прибавили, к Новому году – снова. И пошло, и поехало, и до неба поднялось. Надоело людям чужие денежки пересчитывать. Крутись, ловчи, наизнанку выворачивайся и все равно твои доходы – кучка по сравнению с горой, которую жинка в банке зарабатывать стала… Где справедливость? Если ты мужик, ты должен меня понять, как мужик мужика, неужели за работу в сатиновых нарукавничках столько положено?

Я домой возвращаться боюсь – приду, а она этими сатиновыми нарукавничками возьмет да и по роже мне… и ответить нельзя, морального права нету. Куда деваться, мужик?

Бирюзовый костюм дочери

На опознание пришлось ехать самой. Позвонила мужу в его пожарку. Долго ждала, пока искали, слушая громкий смех, почти гогот. Хотела бросить трубку, но терпела. И напрасно. Ответили, что Николай на выезде. Выговорили торопливо и, как ей показалось, раздраженно, словно отмахнулись от надоедливой. Доверять известие о гибели дочери чужим, подозрительно веселым людям было неприятно, даже страшновато, боялась нарваться на фальшивые соболезнования и Татьяна не стала просить, чтобы передали мужу о звонке, к тому же была почти уверена, что он никуда не уехал, играет в домино или дрыхнет в какой-нибудь укромной каптерке.

От остановки шла быстро, чуть ли не бежала, а у входа в морг остановилась. Все еще надеялась, тянула время. Из дверей вышла девушка, очень похожая на Верочку. Она радостно шагнула навстречу, но остановилась. Нет. Не она. Верочка выше ростом, не сутулится и волосы у нее пышнее.

Она и на столе была красивая. Изуродованное тело закрывала простыня, а на лице ни царапинки. Словно спящая. Казалось дотронешься, и она проснется. Татьяна осторожно дотронулась. Щека была холодной. Отдернула руку и сама чуть не упала. Голова кружилась, а слез не было.

В милиции объяснили, что случилось это около часа ночи возле кафе, в котором она работала официанткой. Рядом с ней был молодой человек кавказской национальности. Машина с места происшествия скрылась. Когда их обнаружили, оба были мертвы. Свидетелей пока не нашли, но будут искать и свидетелей и виновника. Потом ей отдали сумку дочери и попросили расписаться. В сумочке лежал паспорт, тысячная бумажка с мелочью, телефон и ключи от съемной квартиры.

Точнее сказать, не квартиры, а комнаты. Предприимчивый хозяин разделил тонкими перегородками стандартную хрущевку на четыре конуры, облагороженные душем и туалетом. Верочке даже крохотный балкончик достался. Она перебралась туда сразу, как устроилась в кафе. Смена заканчивалась поздно и ехать через весь город в Черемушки на такси не на много дешевле, чем платить за отдельное жилье. Да и устала спать на раскладушке. Татьяна не возражала. Девчонке девятнадцать лет, начала стесняться. Теснота кого угодно сделает раздражительным. А Верочка с детства была нервная. Да как не быть, если пьяный папаша постоянно лезет с глупыми нравоучениями, от которых некуда спрятаться в однокомнатной квартире с совмещенным санузлом. И у телевизора вечная война: девчонке хочется концерт посмотреть, а ему непременно надо переключить на другую программу и не обязательно на футбол или хоккей, может любую политическую болтовню слушать, да что угодно – лишь бы по-своему, лишь бы поперек, но якобы с воспитательными целями. Переключит, а через пять минут перебирается курить на кухню. Не выдержала, сбежала.

Возле двери заробела, будто от чужой квартиры ключи нашла. Так ведь и правда, чужая. Была здесь единственный раз, когда Верочка въезжала, помогала вещи с остановки донести – все приданое в две сумки уместилось. Вроде и осматривала «хоромы», да ничего не увидела, не запомнила. Два года прошло. Тогда была пустая комната, а теперь вошла в обжитое гнездышко и удивилась уюту. Дома Верочка особой аккуратностью не отличалась. Не только отец придирался, но и сама Татьяна, случалось, покрикивала. А здесь чистенько, ничего не разбросано. Фасонные занавески с красивыми цветами и покрывало сама уже покупала. Женщина проснулась. А все равно еще ребенок – на диване выгоревший плюшевый медведь, любимая игрушка, сначала дома оставила, потом специально за ним приезжала. Медведя узнала, а мужская рубашка и брюки на спинке стула – это уже не совсем знакомое. Значит, парень жил у нее. Может, потому и порядок, что надеялась понравиться. Татьяна подняла рубашку за плечи – узкая, но длинная и брюки со стула до пола достают. Парень был высокий, но поджарый. Кавказской национальности – они такие. Она понюхала рубашку. Пахло молодым потом и приятной туалетной водой. Рубашки мужа пахнут резким табаком и чем-то кислым. И все-таки, если бы дочь попросила совета, она бы, наверно, попыталась отговорить – пугали ее эти чужие мужики, не доверяла им. Попользоваться они мастера, а жениться предпочитают на своих. Может, и у этого своя законная дома ждала, детишек нянчила. В милиции сказали, что свидетелей не нашли. И не найдут ни свидетелей, ни водителя. Надежда только на родственников парня. Эти не прощают и просто так не отступятся. Рубашка выскользнула из пальцев, и Татьяна, наступив на нее, неуверенно шагнула к дивану. Беззвучно плакала, мотая головой, сдерживая слезы, но они все равно ползли между плотно сжатых век. Она схватила медведя и что есть силы прижала к себе. Верочке подарили его на десять лет. За это время темно-коричневый плюш порыжел и вытерся. Совсем некстати возник дурацкий вопрос – как долго живут настоящие медведи. Стала копаться в памяти, но ничего не нашла, да и не могла найти, потому что никогда не знала. Но это незнание, отвлекло ее и притушило слезы.

Поднявшись с дивана она подошла к холодильнику, посмотреть, нет ли там минералки или какого-нибудь соку, но вместо воды увидела две полных и одну початую бутылку вина. На блюдце лежали подсохшие пластики сыра с загнутыми краями. Татьяна взяла початую бутылку и налила полный стакан. Его она выпила, сидя на диване и поглаживая медведя свободной рукой. Потом выставила недопитую бутылку и сыр на стол.

Старалась думать о Верочке, но в голову почему-то лез муж. Теперь ей казалось, что во всем виноват только он, которого давно перестала называть по имени. Оно и раньше зуделось, но здесь в комнате погибшей дочери все застарелые претензии складывались в стройную черную полосу. Одна обида цеплялась за другую и вытаскивала третью. Когда поженились, он работал на алюминиевом заводе и очень хорошо получал, даже за вычетом алиментов. Деньгами, уходящими в другую семью, она не попрекала. Ему самому показалось, что бывшей жене достается слишком жирный кусок. Ушел в пожарные на маленькую зарплату и большие свободные дни. Обещал, что между дежурствами нашабашит больше, чем на заводе. Запала хватило года на полтора. Потом где-то не заплатили, где-то обсчитали, где-то наобещали… Ожидания становились все дольше и дольше. Приходил с дежурства, заваливался на диван и пялился в телевизор. А если бы остался на заводе, алименты давно бы выплатил и очередь на расширение квартиры давно бы подошла. Получили бы, и подрастающей девчонке не пришлось бы любоваться папашей в вечных трусах и обвисшим волосатым животом. Даже воздух испортить не стеснялся, а потом с критикой лез, жизни учить.

– Ос-то-чер-те-е-е-ло!

Вырвалось, и снова потекли слезы.

Встала, чтобы умыться, но остановилась возле шкафа, машинально открыла дверцы и опешила:

– Ничего себе! Откуда, Верочка?

Уходила из дома не то что бы в единственных джинсах и свитере, были кое-какие дешевенькие тряпки, но в шкафу висело черное платье и бирюзовый костюм. Татьяна воровато оглянулась на дверь, осторожно сняла платье, приложила к себе и подошла к зеркалу.

– Красивое!

Остановиться уже не могла. Разве остановишься на полпути? Быстренько разделась и влезла в платье. Как будто специально для нее куплено. Может быть, чуточку тесновато, но терпимо. Единственная досада, что глубокий вырез на груди заползает на пожелтевший от стирок бюстгальтер, а появляться на людях без него все-таки страшновато, да и неприлично, наверное. Следом шевельнулась мыслишка, что в этом платье можно пойти на похороны. И тут же вогнала в краску.

– Нехорошая идея, – пристыдила себя Татьяна и быстренько высвободилась из платья. – И все-таки тесновато.

Зато бирюзовый костюм в самый раз: ни где не тянет, нигде не топорщится и глаза под цвет.

Она уже забыла, когда последний раз примеряла обновку. Стыдно было радоваться, но радость нахально лезла и в глаза, и в губы. Даже щербатина в левом углу рта не сдерживала широту улыбки. На дне шкафа лежала картонная коробка с туфлями к вечернему платью. Не то чтобы ходить, она и примерять такой высоченный каблук не пробовала. И все-таки рискнула. Три шага до зеркала вогнали в пот. Ноги вихлялись, икры каменели, верхнюю часть тела раскачивало. Примерила белые босоножки. В них было удобнее. И снова вернулась к зеркалу. Стояла, любовалась, моментами не совсем понимая, кого видит в нем – себя или дочь. Но зеркало – всего лишь зеркало, если долго в него смотреть, оно становится безжалостным и начинает показывать лишнее и не очень приятное. Некстати вспомнилось, что по обычаю положено занавешивать зеркало чем-то черным. А она вместо этого бессовестно любуется собой. Или все-таки Верочкой? Конечно, Верочкой. Красавицей дочерью, которой должны любоваться все. А для этого надо выйти на улицу, к людям, они не станут всматриваться, и хорошо, что не станут, ей достаточно приветливых глаз, чтобы кто-то оглядывался на нее, молодую и красивую, как Верочка.

На улице почувствовала, что сильно устала. Ноги гудели. Подошвы шаркали об асфальт. Место, где можно посидеть напросилось само собой – надо зайти в кафе, только не в то где работала дочь. Там ее сразу узнают, не могут не узнать, начнутся вопросы. Она бы и поговорила с теми, кто видел дочку в последние дни, может даже, еще вчера, но для этого надо возвращаться в свое платье, а сил не было. Чужая одежда словно защищала, прятала от подступающей навязчивой боли, переселяла во вчерашний день, в котором Верочка была жива. Вот она заглядывается на свое отражение в витрине, ждет, когда в светофоре загорится зеленый свет, берется за дверную ручку своего кафе… Нет! Туда нельзя. Там будет тяжело. Татьяна отдергивает руку и спешит отойти подальше.

Через два квартала видит зазывную вывеску. Спускается в полуподвальный зал. В ее молодости кафе были другими – много света и мало свободных мест. А здесь полумрак и пустые стулья с массивными спинками. Плотная компания за длинным столом, три молодых парочки и одинокий мужчина. Татьяну тянуло подсесть к нему, но удержалась, однако села так, чтобы он видел ее. Мужчина пил кофе. Когда подошел красивый гибкий официант, она слегка замешкалась, но заказала триста грамм вина. Кофе как-то не устраивало, ну выпьешь чашку за десять минут, а дальше что? Не уходить же? Ей нравилось, что мужчина одет в белый костюм. Нравилось, как рука с длинными пальцами поднимает чашку и подносит к узким губам. Расслабленно откинувшись на высокую черную спинку стула, он смотрел прямо перед собой, но Татьяну не замечал. А должен был почувствовать, что на него смотрит красивая женщина. Не удосужился. Наверное, кого-то ждал.

Полутемный зал обволакивала тихая зазывающая музыка, но никто не танцевал. Не обращают внимания, не приглашают. И словом не с кем перекинуться. Даже вино допивать не хотелось, но оставлять было жалко. И вдруг услышала:

– Скучаем?

Она испуганно оглянулась. Кудрявый белозубый парень. Склоненная голова и безвольно опущенные руки словно извинялись за вторжение. Татьяна молча кивнула и парень, не дожидаясь приглашения, обрадовано сел напротив нее.

– Хотите, угадаю почему вы сегодня здесь?

– Попробуйте.

– Вчера у вас был день рождения. Гости напились и забыли, зачем пришли, не обратили внимания на вашу прическу и на костюм, который вам очень идет. Вы обиделись и решили продолжить праздник.

– Обычная прическа. Она у меня всегда такая.

– Значит, повезло. А с днем рождения угадал?

– Почти. Давайте выпьем за него. – И она разлила остатки из своего графина.

Официант не заставил себя ждать. Истомился, бедняга, от безделия. Склонился над клиентом, излучая радушие.

– Мне бутылочку такого же вина и яблочек, пожалуйста. – Белозубый подмигнул Татьяне, а когда официант отошел, пояснил: – Хорошее вино, у вас отличный вкус.

– Спасибо. Только я наугад заказывала и совсем не разбираюсь в винах. – Но комплимент оценила, и еще ей понравилось, что он не взял для себя водки. – А вы почему в одиночестве?

– Командировочный. Завтра уезжаю, решил прогуляться на последок. Город у вас красивый. – И он широко улыбнулся.

Простецкая была у парня улыбка. Располагающая. Без тени намека, что за ней прячется что-нибудь хитренькое. Ответить такой же улыбкой она не могла, приходилось помнить о выдранном зубе. Зато у нее красивые волосы и костюм под цвет глаз. Она видела, что нравится, и уже не сомневалось, что все сойдется, сбудется желание, шевельнувшееся в ней перед зеркалом. Теперь она признавалась себе, что именно оно заманило ее в кафе, и не стеснялась его, не прятала от себя, да и от парня, сидящего напротив.

Мужчина в белом костюме наконец-то допил свой кофе и встал. Наверное, не дождался ту, которая обещала скрасить гордое одиночество. Так ему и надо. Лицо надменное, а ножки коротенькие. Если бы он пригласил танцевать, она бы отказала. Посмотрела на бутылку вина. Осталось чуть больше половины. Скорее бы оно кончалось.

– Вы меня проводите, а то мало ли шпаны по улице шляется?

– Обязательно.

Пока шли к дому, ткань костюма как-то по-особенному ласкала кожу. Имя парня напрочь вылетело из головы, силилась вспомнить, но не могла, и это почему-то веселило ее. Возле подъезда залихватски похвасталась, что в холодильнике стоит бутылка вина. Была уверена в его догадливости, но так уж, на всякий случай, чтобы заглушить любые сомнения, и в комнате, не отходя от двери, обхватила его за шею, прижалась к нему изо всех сил. Потом, уже в постели, лежала с закрытыми глазами стараясь успокоить тяжелое дыхание, и удивлялась своей бесстыдности. С мужем такого никогда не случалось. Не то чтобы сдерживала себя, просто не подозревала, что может быть настолько жадной. И утром не чувствовала ни раскаяния, ни стыда. Чтобы не одеваться при госте в свое платье, она потрясла его за плечо и шепнула:

– Вставай, мне надо на работу собираться.

– А опоздать нельзя?

– Нет.

Увидела, что взгляд его скользнул по стулу с мужской рубашкой и брюками, но придумывать объяснения не стала. И он не спросил.

Уже держась за ручку двери, подмигнул ей и выдохнул:

– Это была фантастическая ночь. Спасибо, Таня.

– Тебе спасибо, что имя запомнил. – Хотела признаться, что впервые изменила мужу, но сдержалась, слишком долго пришлось бы рассказывать. Пусть думает все, что захочет, даже самое плохое.

Легко убедив себя, что заезжать домой нет времени, она отправилась в свою прачечную. Начальница, скорбно пробормотала:

– Ну что сказать, Танюша, не знаю, что сказать. Ничего уже не исправишь. Крепись.

– Все еще поверить не могу.

– Понимаю, мы тут с девчонками сбросились. Я и профсоюзнику позвонила. Напомнила, что двадцать лет у нас отработала. Обещал.

– Двадцать лет, – повторила Татьяна, – Верочке годик был…

И слезы потекли. Наобум опустившись на стул, уронила голову на руки и заплакала, не сдерживая себя.

– Ты посиди, а я побежала, дела.

– Нет, нет, мне тоже надо…

Потом подходили подруги, виноватыми голосами выражали соболезнования, и от этого становилось еще тяжелее.

Дома, увидев на кухне мужа с соседом и бутылку на столе, совсем расклеилась, накричала. Схватила бутылку и вытрясла остатки в раковину. Было на донышке, но раньше такого не позволяла себе.

Сосед виновато оправдывался:

– Веру помянуть… хорошая девушка была… уважительная… – И бочком, бочком к выходу.

А муж молчал, даже не спросил, где она пропадала. Сама сказала, что ночевала в комнате дочери. Он не удивился. Смотрел понуро исподлобья, сгорбившись, раздавленный виной. Видела, понимала, но желания хоть как-то уменьшить это чувство у нее не возникало. Велела одеваться и ехать в пожарку, просить у начальства денег на похороны и автобус для провожающих. Про автобус ей в прачечной подсказали. Он не отказывался и сразу начал собираться. Знала, что на работе обязательно добавит, но отправляла с глаз долой, без лишних слов с неприкрытой брезгливостью. И едва выпроводив, не раздеваясь, упала лицом в подушку и сразу заснула.

Разбудили ее девушки из кафе, пришли уточнить время похорон и сказать, что их директор предлагает провести поминальный ужин у них, разумеется без всякой арендной платы. Проводив девушек, она подогрела полную тарелку щей, сваренных еще до страшного известия, но не наелась. Ни яиц, ни колбасы в холодильнике не нашлось, принялась чистить картошку, порезала, но жарить не стала. Прилегла и снова уснула.

Следующий день ушел на беготню и разъезды: милиция, морг, кладбище, справки, квитанции – хлопотное и нервное занятие, но оно словно отгораживало от воспоминаний о Верочке. Порою даже казалось, что делается это для постороннего человека.

Автобус, обещанный мужу на работе, к залу ритуальных услуг не приехал. Пожарники решили, что гроб будут выносить из квартиры, и только там выяснили у соседей, куда им рулить. Явились, но каких нервов стоило это Татьяне! И не шофер, конечно же, был виноват, а муж, который не смог внятно объяснить. И на кладбище, и в кафе она старалась подальше отойти от него. Даже смотреть в его сторону не могла, чувствуя, как закипает ненависть, не допуская в мыслях никаких его оправданий. В кафе он даже попытался покаяться перед всеми, дескать, мало внимания уделял, не баловал, Но Татьяну коробило каждое слово. А девчонкам из кафе верила. Да и как не поверить, что ее дочь всегда была готова прийти на помощь, не боялась никакой работы, и скандальных посетителей умела поставить на место без лишнего шума. Слушала и не могла сдержать благодарные слезы. Но больше всего была благодарна за то, что девчонки, никого не обижая, аккуратненько скруглили поминки.

Когда гости стали расходиться, муж подошел и сказал:

– Мы на автобусе поедем, мои ребята нас до дома довезут. – И прозвучало это с некоторой гордостью. В его словах она услышала: «Видишь, как меня уважают».

– Нет уж, езжайте, допивайте, а я пойду ночевать в ее комнату.

А уже по дороге прикидывала, где бы найти приработок, чтобы платить за эту комнату постоянно, в конце концов, можно мыть по вечерам полы в подъездах.

Капризы памяти

Окна в квартире дочери выходили на обе стороны дома, но в ее комнате и на кухне к обеду становилось душно от настырного солнца. Она пробовала открывать форточку, свежести не прибавлялось, а несмолкаемый гул улицы мешал слушать радио. Она не все понимала, о чем там говорят, да и не старалась вникнуть, но присутствие голоса разбавляло одиночество.

– Пойду-ка я на воздух, – сказала она радиоприёмнику, словно предупредила или даже попросила разрешения.

По пути к двери заглянула в уборную – удостовериться, что лампочка не горит.

Про свет вспомнила, а тряпочку прихватить забыла. Каждый раз, когда подходила к затоптанной лавке, загадывала принести, и каждый раз забывала. Пришлось вытирать ребром ладони.

Дом был огромный, и солнце заползало во двор только к вечеру. Она зябко дернула плечами, оглянулась на свои окна. Нет, возвращаться в духоту не хотелось.

Возле самого дальнего угла стояла женщина с коляской. И больше никого на весь длинный двор. Тишина, если не обращать внимания на воробьев. А что к ним цепляться, пусть себе чирикают. Но одна сидела недолго. На крыльце подъезда появилась Татьяна Семёновна, тощая бабенка с волосами, покрашенными в нечеловеческий черный цвет. Пенсионерка, не очень старая, но злая и рассудительная. На большом заводе в лаборатории работала.

– Увидела в окно, что баба Вера вышла, дай, думаю, компанию составлю. Последними новостями поделюсь.

– Присаживайся, рада завсегда. Товарки твоей, с палочкой, из третьего подъезда что-то нету. Не умерла ли?

– Господь с тобой, баба Вера, с чего ты решила?

– Так не выходит. И вчера не было.

– Жива, на дачу увезли.

– А зовут ее как? Опять забыла.

– Зовут Зовуткой, величают Уткой. Так вроде раньше в деревнях говорили?

– Правильно, – хихикнула она, вспомнив детскую присказку. – А ты откуда это знаешь, ты же городская?

– Так и в городе русский народ живёт. А зовут нашу подругу Алевтиной. С утра видела, как они в «запорожец» грузились. Сынок все покрикивал на мать, торопил. Нервный мужичонка. Твой-то зятек не обижает?

– Нет, он спокойный.

– Всё правильно, те, которые на «запорожцах» ездят, они всегда нервные. Статус у них такой. А твой – на джипе, ему нервничать не с чего.

Она не поняла, но на всякий случай кивнула. Больно путано разговаривают эти городские. И зять такой же. Робела перед ним, хотя ни одного грубого слова не слышала. Чувствовала, что дочь боится мужа, и она этим страхом заразилась. На всякий случай старалась как можно реже попадаться ему на глаза. Когда вместе собирались за столом, он вел себя очень культурно. Разве что постоянно подтрунивал над старухой. Так он и ребятишек не щадил, но больше всех доставалось Нинке. А та, дура, обижается. Виду не показывает, но материнское сердце не обманешь. Нинка совсем злая стала. Злая и хитрая.

– Баба Вера?

– Чего? – Она вздрогнула, догадалась, что Татьяна Семёновна спросила о чем-то, а она пропустила, задумалась. – Глуховата стала, прости.

– Я говорю, чего в деревне-то не жилось, там и воздух чище, и по хозяйству что-то делать можно. Все веселее.

– Без работы скучно. В деревне лоскутные половики делала, и дочке все полы накрыла, и соседей обеспечила. Иногда такой веселенький получится, что любо-дорого посмотреть. Тряпки там вольные. А здесь, чуть поистерлась одежка – и сразу на помойку. Квартира аж четыре комнаты, кухня – пятая, а им простору не хватает. Пошто выкидывать, места не пролежат, может, и сгодится когда. А я бы половички сделала. На них ступать – одно удовольствие, нога радуется. А какая радость от этого… Забыла, как называется.

– Линолеум?

– Другой, этот я знаю.

– Паркет?

– Хитро как-то называется. Нинка говорила, да разве упомнишь.

– Ладно, не переживай, какая разница.

– Светло-коричневого цвета, полоски длинные, во всю комнату.

– Да бог с ним. Осталась бы в деревне, и голову ломать не надо. Шила бы половики в своё удовольствие. Чего не сиделось?

– Так тесно у них. Митька-то мужик добрый, но спина болит, место на печке для себя держит. Домишко маленький. Да еще и Светка, внучка, с двумя детьми из города от мужа ушла. Зимой на полу ночую, а летом в сенцах. Так ведь и днем иногда прилечь тянет, старая уже. Нацелюсь на койку в сенцах, а там уже ребятня примостилась. Прогонять неудобно.

– А они не понимают, что бабке отдохнуть надо?

– Так ребятня же.

– Вот ведь воспитали себе на голову.

– Помаялась, помаялась и к старшей переехала. Она в соседнем районе. Речка у них рыбная и огород большой, а домишко тоже маленький. И живут бедновато. Мужик достался косорукий, ничего не зарабатывает, всей оравой на мою пенсию заглядывают. Я уже старая, а на похороны отложить не с чего. Вот и уехала.

– Ну этот-то зять, судя по машине, умеет зарабатывать.

– Так опять на мою пенсию живем.

– И шубу дочка на твою пенсию справила?

– Нет, шубу она раньше взяла.

– Да твоей пенсии на квартплату и на бензин не хватит.

– На похабные журналы хватает, а мне на пряники выкроить не могут. Я их с молоком люблю. Каждый день Нинке заказываю, а она сначала забывала, а теперь придумала, что вредные они.

– Не она придумала, врачи пишут. Правильно предупреждают. Я тоже воздерживаюсь от сладкого.

– Где же правильно, если я люблю? Вот напомнила, и аппетит заурчал. Пойду-ка перехвачу что-нибудь. Да и прохладно, оболоклась легковато.

В холодильнике, прямо с краю, стояла большая кастрюля. Она подняла крышку и удивилась, увидев пирожки – когда это Нинка успела напечь, неужто вечером, пока она спала? Румяные и сдобные, они сами просились в рот. Первый съела, не закрывая холодильник. Пирожок был с луком и яйцом. Пока закипал чайник, не удержалась и еще два раза слазала в холодильник. Надо было бы и пирожки подогреть, но управляться с микроволновкой она не научилась, боялась нажать на неправильную кнопку. Да и холодные были вкусными. Уже к третьей чашке чая попался пирожок с капустой, а их она любила всю жизнь, вот и Нинку приучила стряпать, даже в городе не забыла. С очередным не повезло – оказался с яйцом. Она отложила его и надломила новый. И опять не повезло. Потом подумала, что оставлять подпорченные пирожки в кастрюле не по-хозяйски. Застыдилась. Доедала уже через силу. От неприятной тревоги в животе сначала расслабленно отмахнулась, а когда поднялась с табуретки, было уже поздно, что-то теплое побежало по ноге. До уборной не донесла. Кинулась замывать пол после конфуза. Спина гнулась плохо, пришлось волохать тряпку, стоя на коленях. Без передыху – не приведи бог, застанут. Наконец-то подтерла, но уморилась и прилегла послушать радио.

Разбудил ее голос дочери, она с кем-то разговаривала по телефону.

– Ну прямо анекдот. И смех и грех. Представляешь, вчера до двух ночи стряпала пирожки, поставила кастрюлю в холодильник, а мама нашла и все съела. Украдкой, ну прямо как ребенок… Конечно, не жалко, так ведь с желудком может что-то случиться… Восемьдесят семь зимой будет…

Она поняла, что разговор о ней, и сразу вспомнила, как ела пирожки, только не могла она целую кастрюлю смолотить. Наговаривает Нинка. Следом вспомнила и про досадную слабость живота. Хорошо еще, что успела убрать за собой и никто не узнает о конфузе. А Нинка все не могла отстать от телефона: то слушает, то поддакивает.

Аккуратно спустила ноги с дивана и поднялась без привычного оханья, но закашлялась некстати. И Нинка сразу же окликнула:

– Мам, ты проснулась?

– Да вроде, – виновато буркнула, слушая, как дочь передает по телефону:

– Все, подруга, мать проснулась, иду собираться, ждите.

– Пряников не купила? – спросила она капризным голосом, чтобы увильнуть от неприятного разговора.

Нинка словно и не услышала.

– Ну и как это называется? Ты совсем как ребенок. Целую кастрюлю пирожков съела. Такого и молодой желудок не выдержит.

Говорит, вроде посмеиваясь, а голосок-то колючий, злой.

– Какую всю? Там еще много оставалось.

– Очень много. Три штуки. Я их приготовила, чтобы людей угостить на даче.

– Неужто три?

– Можешь посмотреть, кастрюля на столе. Пирожков не жалко, о здоровье твоем беспокоюсь. Думаешь, я не вижу, что весь пол в разводах. Рейтузы-то хоть сменила?

– Сменила, – кивнула она и опустила голову.

– А грязные куда спрятала?

– В тазике замочила и под ванну поставила. Сейчас простирну.

– Ладно, разберемся. А сейчас поедем с Куницыными дачу смотреть.

– С какими Куницыными?

– Это наши старинные друзья. У них там по соседству дача продается, вот мы и решили обзавестись, дело-то к старости идет. И тебя на свежий воздух будем вывозить.

Нинка улыбнулась, приобняла ее за плечо. Она покорно и радостно прижалась к теплому боку и притихла, не совсем понимая, кто из них дочь, а кто мать.

– И морковку посадим?

– Обязательно. Я давно Володьку соблазняла. Видимо, дозрел.

Дверной звонок защебетал затейливым птичьим голосом. Мудрено придумали. Три раза доводилось ей слышать звонки в городских квартирах, и все они были какие-то пугающие, а этот веселый.

– Легок на помине. Сейчас будет ругаться, что мы не собраны.

Едва переступив порог, зять и впрямь стал поторапливать. Но не ворчливо, а весело.

– Мне сегодня газетка с гороскопом попалась на глаза и там черным по белому написано, что у Овнов сегодня благоприятный день для приобретения недвижимости, так что я готов платить не глядя.

– Серьёзно, что ли? – игриво удивилась Нинка.

– Абсолютно.

– И давно ли ты стал верить гороскопам?

– С сегодняшнего дня. Давай, тещенька, поторапливайся. Ты у нас главный оценщик. Без тебя нас непременно облапошат.

Зять дурачился, а ей почему-то стало тревожно, боялась, что за бодреньким голосом прячется какой-то подвох. И с какой стати она должна быть главным оценщиком?

– Быстрее, девушки, быстрее, а то Куницыны уже заждались. Я обещал быть у их подъезда через десять минут, а в городе пробки.

Дом, возле которого их ждали, был высоченным, но узким, с единственным парадным, и площадка перед подъездом не такая хмурая, как у них во дворе. Солнышка хватало, только лавочек не было. К машине подошли двое. Женщина примерно Нинкиных лет, а мужик вроде как помоложе, или ей показалось, потому что худощавый. Взгляд на нём почему-то задержался. А когда он улыбнулся, увидела «воротца» в середине верхних зубов и все поняла – это же Васька. Васька из ее деревни. Деревни, в которой родилась и росла до пятнадцати лет, из которой погнали на северную Кудыкину Гору. Тощенький, долговязый Вася, который приносил ей первые жарки. Его «воротца» с другими не спутаешь. Но почему не узнал? Поздоровался и отвернулся. С зятем разговаривает. Забыл, как орешками угощал. Ее семью угнали, а их не тронули. Батька в активистах числился. А Васька проститься пришел, не забоялся. И не узнает. Даже не смотрит в ее сторону.

Мужики заняли передние сиденья. Нинка с подругой присоседились к ней. За приоткрытым окном нещадно шумела улица, и мужского разговора было не разобрать. Место ей досталось наискосок от водительского, рассмотреть лицо Васи не получалось, но зять почему-то называл его Андреем. Ехали очень медленно, останавливаясь через каждые пять минут, а то и чаще. Машины перед ними, машины за ними, и сбоку тоже машины. Постоят, постоят, потом проползут немножко и снова останавливаются. Она никогда не видела столько машин, собравшихся на дороге. Даже страшно стало.

– Как надоели эти ужасные пробки, нервов не хватает, – громко возмутилась Нинкина подруга.

– А тебе-то чего нервничать, – окоротил ее Вася, – сидишь в комфорте. Это Володя имеет право психовать, а он, как видишь, спокоен.

Голос у Васьки совсем другой стал, раньше звонкий был, задиристый, а теперь воркующий какой-то. Но она была уверена, что не обозналась. Оставалось доехать до места и там уже выбрать момент, когда жены рядом не будет, и спросить, почему имя сменил.

– Психуй, не психуй, все равно получишь кирпичом по мозгам. Но если бы дерганые, тупые водилы поменьше психовали, и пробок было бы значительно меньше, – проворчал зять, и они в очередной раз остановились.

Ей показалось, что надолго, потому что задремала. А когда проснулась, машин не было ни перед ними, ни сбоку. Ехали по лесу.

– Ой, девки, а куда это нас мужики везут?

– Куда надо.

– Они с нами ничего не натворят?

– Ну, тёща, ты молодец! – захлёбываясь смехом, выдавил из себя шофёр.

Она узнала голос и поняла, что спросонья сморозила что-то очень глупое. Хохот на первых сиденьях не унимался, зато соседки, щебетавшие всю дорогу, притихли, а Нинка вроде как и отодвинулась от нее.

– Скоро будем на месте, – все ещё прыская, успокоил Васька.

Лес кончился. На обочине замелькали разномастные заборы с густо натыканными избами. Она еще не успела отойти от очередного конфуза и осмотреться, а машина свернула в переулок и остановилась.

– Граждане новоселы, прошу выйти и оценить.

– Пока ещё кандидаты в новоселы, – поправила Нинка.

– Надеюсь, всё срастётся. Перечисляю плюсы: вода, электричество, рядом лесок с грибами, пригорок с дикой клубникой, озеро с карасями, и все перечисленные удовольствия в семнадцати верстах от городского дома.

– И это ты называешь удовольствием? – брезгливо хмыкнула Нинка, показывая на избушку.

– Зато практически даром.

– С лачугой я разберусь. Пригоню бригаду, и они за неделю поставят достойный дом, – вступился зять и повернулся к ней. – Ну что, тещенька, за тобой последнее слово, ты здесь главной будешь, дыши свежим воздухом и любуйся пейзажем. Смотри, какая красивая рябина. Пела в молодости: «Ой рябина кудрявая, слева кудри токаря, справа – кузнеца»?

– Душевная песня, – робко согласилась она.

– А я что говорю. Если прикажешь, вскопаю тебе три грядки: одну для лука, другую для огурцов, а третью для моркови, она, я слышал, зренье улучшает. Грядки – это лекарство от ностальгии по деревне. Но только три, чтобы не урабатываться.

Зять говорил, а она смотрела на крапиву и лопухи за щербатым забором, на низенькую завалюху и вспоминала такую же избенку в той деревне, куда их пригнали, вспоминала, как мужик, сопровождавший обоз, таким же бодрым голосом заверял отца, что им повезло, что других высаживают на голом месте, а ему по старой дружбе – в память об окопах на германской войне, где общих вшей кормили – придержал освободившийся домишко. И тоже про реку говорил, про лес, которые не дадут умереть с голоду.

– Не хочу! – закричала она.

– Не хочешь грядок, не надо. Обойдемся без закуски, – засмеялся зять.

И Васька засмеялся, да громко так, но как-то не по настоящему, притворяясь, будто ему смешно. Да и не Васька это совсем. Васька смеялся по-другому. Трудно было удержаться, чтобы не засмеяться с ним. А с этим смеяться не хотелось. Да и откуда ему взяться здесь, он поди давно уже помер. Теперь она рассмотрела его, и наваждение отступило.

– Не хочу здесь жить, везите меня обратно. – И заплакала.

– Мам, ну что ты, как ребенок? – прикрикнула Нинка.

– Не буду здесь.

Мужицкий гогот не унимался, и от него было ещё страшнее. Почему они смеются?

Нинка с товаркой взяли ее под руки.

– Пойдемте, тут через участок наш дом, у нас уютненько, цветов много.

Они пошли, а мужики остались возле машины.

Цветов было действительно много. Высокие, яркие, разноцветные. На клумбах, обложенных крупными камнями, в горшках, подвешенных на стену. Ее усадили на лавочку возле высокой, в человеческий рост, копешки, густо усыпанной мелкими белыми цветами.

– А это что за прелесть? – спросила Нинка.

– Клематис, а вон там лаватера, пойдём я тебе мои гладиолусы покажу, и петуньи там чудесные.

Она осталась на лавочке в окружении цветов. От яркости и пестроты было как-то не по себе. Зачем их столько, она не понимала. За ними же постоянный уход нужен. В деревенских палисадниках росли по два-три георгина, и всем хватало. А здесь и названия какие-то страшные, злые.

Подошли мужики.

– Ну что, тещенька, утопаешь в роскоши красоты?

– Шевельнуться страшно. Капризные они.

– Очень правильное замечание, – одобрил похожий на Ваську, – а наши городские дамы этого не желают знать и втридорога заказывают экзотичные семена.

– И места сколько занимают, могли бы что-то путнее посадить.

– Очень резонное замечание. Я своей давно говорю, но меня не слушают. Я здесь на правах подсобного рабочего. – И снова засмеялся.

А с какой стати – вроде ничего смешного не сказала. Она сердито отвернулась, и взгляд её уперся в сиротский кочанишко капусты с листьями, изъеденными гусеницами. Рядом с ним был воткнут прут, на котором болталась белая скорлупа от куриного яйца, и снова цветы, не очень высокие, но с тугими ядовито-желтыми шапками.

– Ну как, мам, нравится? – спросила Нинка, вернувшись из похода по чужому угодью.

Видно было, что самой дочери здесь в радость, чтобы не портить настроение, она молча кивнула. Подмывало спросить про яйцо, но не решилась, чего доброго, снова засмеются.

– Ты посиди, полюбуйся ещё красотищей, а мы пойдем ужин готовить.

– По участку прогуляйтесь, может, чего интересное сорвете. Слива уже поспевает, она мягкая, – разулыбалась хозяйка.

Пробовать сливы после обеденных неприятностей с желудком она остереглась. Дверь веранды оставалась открытой, но голоса пропали где-то внутри дачи. Она встала и, стараясь не задевать за нагнувшиеся цветы, добралась до калитки. Оглядываясь, словно ожидая погони, подкралась к дому, в который зять собрался выселить ее. В ограду заходить не решилась. Глянула на ржавую крышу с заплатой возле конька и, задыхаясь от бега, кинулась назад. На сколько ее хватило? Семь или десять шагов? А убежала будто бы на семьдесят лет. Большая машина с блестящими сытыми боками казалась ей защитницей. Дверца была приоткрыта. Она забралась на заднее сиденье и забилась в угол. Словно спряталась. И страх отступил. И озноб, который подкрался возле ограды, тоже пропал. Вжимаясь в мягкую кожу, старалась дышать как можно тише. К стеклу с наружной стороны прилепилась пестрая бабочка. Она постучала ногтем. Бабочка упорхнула, и на душе потеплело, будто спасла ее, несмышленую. И совсем некстати появилась Нинка.

– Вот она где спряталась, а я бегаю по участку и не знаю, что подумать. Пошли, стол уже накрыт.

Она упрямо замотала головой.

– Ну что ты, как маленькая?

– Не пойду.

– Люди ждут. Что ты меня весь день позоришь? – Нинка перегнулась над сиденьем, хотела схватить ее, но она спрятала руки за спину.

– Не пойду!

Подоспели мужики.

– Ребята, помогите ее извлечь. Снова раскапризничалась.

– Не пойду, не пойду, – повторяла она, пытаясь найти за спиной, за что бы ухватиться, но тугая кожа не поддавалась пальцам. От страха и бессилия она заплакала. Точно так же она плакала девчонкой, когда их увозили из родной деревни. Она даже спрыгнула с телеги и хотела убежать, спрятаться, но сопровождающий успел подставить ногу, и она упала, а тот поднял ее, усадил рядом с отцом и велел держать.

– Володя, открой дверцу с её стороны и помоги выйти, – прошипела Нинка.

– Ну, теща, отчудила.

– Отвезите назад в большой дом. Там радио есть и Татьяна Семеновна.

– Сколько можно капризничать, – взмолилась Нинка, готовая расплакаться.

– Отвезите.

– Да не может он везти, мы уже выпили, – сказал похожий на Ваську и снова захохотал.

– Когда успели?! – хором возмутились Нинка и подошедшая на шум подруга.

– Нашли возможность.

– Вы прямо как последние алкаши, ни на минуту нельзя оставить.

Она слушала, как девки ругаются с мужьями, и радовалась, что отстали от неё. Притихла, но слезы не унимались. Потом все четверо ушли в дом. Ей показалось, что не возвращались они очень долго. Первым появился зять с пакетом и сумкой. Поставил вещи рядом с ней и, весело подмигнув, сел за руль. Нинку провожали хозяева дачи, в руках у нее был большой букет. Сорванные цветы казались не такими злыми.

– Пробки уже рассосались, прорвёмся, – успокаивал зять.

– А тебе не кажется, что Куницыным интересно не столько наше соседство, сколько твоя машина?

– Не без этого, конечно, но Андрюха парень надежный, с ним расслабиться можно, от партнеров отдохнуть.

– Знаю, как вы расслабляетесь.

Зять что-то ответил, Нинка ему возразила – да и пусть себе поспорят, радовалась она, лишь бы ее не трогали. Машина шла плавно покачиваясь, и она снова не заметила, как задремала.

Конец цитаты

Шел и удивлялся приступу оптимизма. Оказалось, что не так много и надо ему для счастья. Или хотя бы для радости. Подвернулась работенка, за которую сразу же заплатили, без волокиты и оскорбительных выхаживаний. И всего-то. Увы. У каждого времени свои радости. Вдобавок и книжку в букинисте купил. Казалось бы, еще месяц назад готов был отдать половину своей библиотеки за килограмм мяса и ведро картошки, а тут увидел и забылся, схватил по старой привычке, живучи они. Но не жалел. Да и не больно-то издержался, трамвайный билет дороже. Давно ли на книжной барахолке за нее пять номиналов требовали. А теперь – пожалуйста. Свободная продажа. И пиво на каждом углу, хотя крепко подорожало, в отличие от книг. И вдруг захотелось пивка. Гулять, так гулять. Мужик все-таки. Это ничего, что плывущие навстречу девушки смотрят мимо него. Для них он староват, все справедливо, какие могут быть претензии, если он вдвое старше, а может, и больше, чем вдвое. Сам-то он стариком себя не считает и возраста пока не чувствует. Бог с ними, с девушками. Пусть себе идут, пусть не смотрят. Да и «прикид» у него, как они тетерь говорят, совковый. Не их герой. Так он и не напрашивается в герои. Просто случился хороший день, вот он и радуется, и легкая грустинка очень даже к месту на этом празднике.

Пока любовался чужими девушками, прозевал поворот к пивному ларьку, но возвращаться не стал – мало ли их понаставили. Через полтора квартала увидел прилепившийся к пятиэтажке вагончик.

Вошел и… Сколько лет, сколько зим! Однокашник! Три курса в одной комнате жили.

– Лет десять, поди, не виделись?

– Если не больше.

– Ты что, хозяин этого, – он замялся, не зная, как обозвать, и сказал якобы с юмором, – предприятия?

– Зять хозяин. Попросил подменить на пару дней. У него встреча с деловыми партнерами.

– Теперь это так называется?

– Он вроде не бабник. Сказал, что надо. Пытаюсь верить. Я вообще в его дела глубоко не вникаю. Ты-то как?

– Как и все.

– К сожалению.

– Я особо не жалею, смирился.

– Контора-то не развалилась?

– Держится кое-как. Щиплем по мелочам. Проблема с деньгами. Сначала ждешь, пока заказчик оплатит, потом – когда свое начальство выкроит.

– Из того, что заработал ты?

– И при этом благодетелей из себя корчат. Сами подталкивают договариваться напрямую. Недавно проектик подвернулся. За гроши сделал, но считаю, что повезло.

– У нас в институте еще хуже. Договоров нет. Зарплаты – тоже. Предлагают увольняться, но добровольно уходить никто не хочет, надеются на сокращение и выходное пособие. Хоть шерсти клок.

– Резонно.

– А начальство, чтобы пособие это не выплачивать заставляет сидеть от звонка до звонка. Надеется, что не выдержат и понесут заявления.

– Сволочи, измором берут.

– Именно так. Взрослых людей, серьезных специалистов, целый день балду гонять заставляют. У меня терпенья не хватило. Написал, хлопнул дверью. Теперь у зятя на подхвате. Представь себе, как бы ты гордился в наши дни, что у тебя знакомый в пивной точке.

– Ценнейший кадр. А я, кстати, пивка зашел выпить по случаю подачки фортуны. – Он протянул деньги, и ему показалось, что однокашник несколько смутился, но деньги взял и торопливо открыл пиво, ему и себе. – Ну, давай! За нас!

– За нас! И хрен с ними!

Пиво было прохладное, с легкой горчинкой. Жадно влил в себя чуть ли не полбутылки. Громко выдохнул, изображая удовольствие. Напряженная получалась встреча. И он радостно вспомнил про книгу.

– Сейчас я тебя удивлю, заглянул в бук и вот что урвал. – Опустил руку в сумку и выложил на прилавок томик Бабеля. – Помнишь?

– Отлично помню. Благодаря ему стал самым заметным парнем на курсе.

– Шестидесятилетняя Манька, родоначальница всех бандитов, вложив два пальца в рот, свистнула так, что ее соседи покачнулись.

– Маня, вы не на работе. Холоднокровнее, Маня.

Засмеялись и дружно приложились к пиву.

– Отлично помню. Поехал к деду в Кемеровскую область и без всякого блата купил в сельмаге.

– Это еще до книголюбского бума?

– Или в самом начале.

– Надо было брать несколько пачек.

– На какие шиши? И, главное, не приучены были. Спекуляция не только властями преследовалась, приличные люди тоже брезговали.

– Тогда брезговали, теперь гордятся. А бум начался все-таки попозже. Я на лекции по научному коммунизму переписывал из твоей книги рассказ «Король». Положите, прошу вас, завтра утром под ворота на Софийевскую, 17, двадцать тысяч рублей.

– Пока переписывал, выучил наизусть?

– Не весь, но самые сочные места. Даже теперь помню. Вот послушай: «Он опрокидывал корову с одного удара и погружал нож в коровье сердце. На земле, залитой кровью, расцвели факелы, как огненные розы, и загремели выстрелы».

– Красиво!

– Хотел еще один рассказ переписать, но не успел, книгу вроде как зачитали, – преподаватель по гидравлике.

– Дворкин, хорошо помню, я ему экзамен два раза пересдавал.

– А я с первого раза пятерку получил. Он еще в середине семестра узнал от кого-то про книгу и попросил на недельку. Взял и забыл. А напомнить я постеснялся.

– Подобное стеснение квалифицируется как взятка. Надо было на комсомольском собрании тебя проработать.

– А его на партийном.

Засмеялись и чокнулись бутылками. Однокашник открыл еще пару и поспешил предупредить:

– За счет заведения. Пожалуйста, выпивайте и закусывайте, пусть вас не волнует этих глупостей.

– И это помню. А вот еще…

Поднял палец, а сказать не успел. Дверь в ларек открылась, но сначала в нее влетел обрывок песни: «Владимирский централ, ветер северный…», а уже за нею вошли с напускной вальяжностью два бритоголовых парня в спортивных костюмах.

– Ну что уставился, не узнаешь?

– Вроде нет.

– Не надо, папаша, не крути.

– Вы откуда?

– От верблюда! Слышал о таком?

Однокашник, видимо, о чем-то догадался. Богатое мимикой лицо его сделалось неподвижным и серым. Чужой и механический голос, как будто выдавился из самой глубины.

– Я не хозяин.

– А где хозяин?

– Завтра будет… Или послезавтра.

– Что ты с ним базаришь, – занервничал второй спортсмен. Велено семнадцатого, значит, семнадцатого.

Нервозность показалась какой-то наигранной. Он повернулся на голос, даже не повернулся, а всего лишь повел плечом. Собирался посмотреть, а может, и одернуть перевозбужденного мальчика, совсем небогатырского сложения. Но его опередили. Первый удар пришелся в основание шеи с правой стороны. Бутылка с пивом выпала из руки и покатилась по полу. Второй удар уже по левому боку, там, где почки. Он поскользнулся и не устоял на ногах. Пиво, разлитое по затоптанному полу, еще пенилось и почему-то пахло мочой. Может, потому, что, когда падаешь мордой в пол, грязь на нем приобретает особый запах, запах унижения и страха. Третий удар был уже для острастки, по прилавку, но достался книге, и она, раскрывшись на лету, шлепнулась в пивную лужу.

– Слушай сюда! Передай своему хозяину, чтобы завтра ждал нас чисто выбритым и в парадной форме… Не слышу ответа?

– Передам, – выдавился все тот же механический голос однокашника.

– Однозначно, завтра! – А потом уже лениво поинтересовался у напарника: – А мужика-то зачем отоварил?

– Он бутылкой на меня замахнулся.

– Показалось, наверно…

Дверь после них осталась открытой. Все тот же заунывный голос продолжал петь:

…Но как-то под вечер в подъезде,

К нему подкатил я слегка.

Он нес тебе розы, а я ему свесил

От всей души, с левой крюка.

Потом фыркнул двигатель, и песня уехала.

Он встал, поднял книгу. Страницы, намоченные пивом, уже разбухли. Первое желание было выбросить ее в урну. Словно избавиться от свидетеля. Но делать это при однокашнике он постеснялся. Завернул в пакет и опустил в сумку. Рука ныла.

– Он что, резиновой дубинкой меня?

– Обрезком кабеля. Очень больно?

– Пальцы слушаются, значит, несмертельно.

– Извини, что так получилось. Удружил зятек.

И замолчали. Не было желания ни обсуждать, ни объяснять. Поскорее разойтись и забыть. Оставалось вымучить прощальные слова, чтобы уход не показался бегством.

Сноски

1

ТВС – тепловодоснабжение.

Content

Сергей Кузнечихин
Никола зимний

Повести

Никола Зимний

Крестовый дом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Ноль пять

Игры на интерес

Часть первая. Пруха

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая. Знать бы прикуп

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Аварийная ситуация. Хроника одной командировки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Рассказы

В разгар бабьего лета

Влюбленный в Лидию

Рыбачка Тоня

1

2

3

4

5

6

7

8

Начало оседлой жизни

Смотрины

Очевидец

Блюститель

Дунькина радость

Морозов

Сатиновые нарукавнички

Бирюзовый костюм дочери

Капризы памяти

Конец цитаты

Сноски