Мэтт Хейг

Эти странные Рэдли

Published by arrangement with Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC.

Copyright © 2010 by Matt Haig

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

Livebook Publishing LTD, 2026

* * *

Пятница

Не доверяйте инстинктам. Животные полагаются на инстинкты ради ежедневного выживания, но мы – не животные. Мы не львы, не акулы, не шакалы. Мы цивилизованные существа, а цивилизованность работает только при подавлении инстинктов. Так что сделайте свой вклад в развитие общества и игнорируйте темные желания внутри себя.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 54

Садовая аллея, 17

Это тихое местечко, особенно по ночам.

Настолько тихое, что легко представить, как под сенью деревьев укрылись в своих жилищах разнообразные монстры.

Действительно, в три часа ночи здесь запросто можно поверить в ложь, которую поддерживают жители Бишопторпа, – будто бы в этой деревне хорошие и спокойные люди живут своей хорошей и спокойной жизнью.

Хотя в этот час здесь слышны только звуки природы. Ухают совы, вдалеке лают собаки, а в прохладные ночи вроде нынешней в кронах платанов что-то неразборчиво шепчет ветер. Даже если встать на главной улице, справа от паба или кулинарии «Обжора», вам все равно не удастся услышать шум транспорта или увидеть дерзкие граффити, украшающие собой бывшее отделение почты (но если присмотреться, можно разглядеть остатки слова «УРОД»).

Если же вы решите среди ночи прогуляться в сторону от главной улицы, ближе к Садовой аллее, мимо отдельно стоящих старинных домов, где живут адвокаты, врачи и разные менеджеры, то обнаружите, что свет в окнах не горит, а задернутые шторы отгораживают жильцов от ночной тьмы. И так – везде, кроме дома № 17, где из верхнего окошка сочится сквозь занавески слабый свет.

И если остановиться, вдохнуть прохладный и благодатный ночной воздух, то можно сразу заметить, что дом № 17 в целом соответствует общему облику улицы. Может, он не так величественен, как ближайший к нему № 19 – с широкой подъездной дорожкой, элегантный, выстроенный в стиле Регентства, – но все же он не выбивается из общей картины.

Этот дом выглядит именно так, как и должен выглядеть семейный провинциальный особнячок – не огромный, но достаточно просторный, без неуместных или излишне вычурных элементов. Во многих смыслах это настоящий дом мечты, как могли бы сказать агенты по продаже недвижимости, и он идеально подходит для того, чтобы растить в нем детей.

Но уже через мгновение вы догадаетесь, что с ним что-то не так. Хотя «догадаетесь» – это слишком сильно сказано. Скорее всего, вы даже не осознаете, что даже природа вокруг этого здания замерла, не слышно ни пения птиц, ни других шумов. И скорее подсознательно, инстинктивно вы с удивлением присмотритесь к свету в окне, ощутив холод, который исходит явно не от ночного воздуха.

Дайте этому чувству проявиться в полной мере – и оно превратится в страх, заставляющий вас покинуть это место, ретироваться; но вы, скорее всего, этого не сделаете. Вы так и будете рассматривать симпатичный дом и припаркованный рядом с ним в меру дорогой автомобиль, думая, что перед вами – обычная собственность совершенно обычных людей, не представляющих никакой угрозы для внешнего мира.

Допустите эту мысль – и вы ошибетесь. Дом № 17 по Садовой алее – это дом семьи Рэдли, которую, несмотря на все их старания, нормальной назвать никак нельзя.

Запасная спальня

«Надо поспать», – тщетно уговаривает он себя.

Роуэн, старший из детей Рэдли, включил свет в три часа ночи в пятницу. Он не спит, несмотря на то что принял шестикратную дозу «Ночной няни».

В это время он вообще никогда не спит. Если повезет, то он снова отключится часам к четырем, а проснется в шесть или чуть позже. Два часа мучительного, беспокойного сна, полного изматывающих и не поддающихся интерпретации кошмаров, заставляют его складывать свое долговязое тело во все менее и менее удобные для сна позы. Сегодняшняя ночь как раз не задалась: он весь покрылся сыпью, из окна дует, и в школу он наверняка отправится совершенно разбитым.

Он откладывает книгу, сборник стихотворений Байрона. Слышит, как кто-то шагает по лестнице – но не в туалет, а в запасную спальню.

До него доносятся шорохи, возня, потом несколько мгновений тишины – и она выходит из комнаты. Ничего необычного не происходит. Он часто слышит, как его мать встает среди ночи и уходит в запасную спальню с какой-то тайной целью, о которой он никогда не спрашивал.

Судя по звуку, она возвращается в постель. Родители тихо и неразборчиво переговариваются за стеной.

Сон

Хелен забирается обратно в кровать, напряженная от переполняющих ее секретов. Ее супруг тоскливо вздыхает и прижимается к ней.

– Ты чего?

– Поцеловать тебя пытаюсь, – отвечает он.

– Питер, я тебя умоляю, – говорит она, закрывая глаза от головной боли. – Среди ночи!

– А в другое время суток ты не против, чтобы муж тебя поцеловал.

– Я думала, ты спишь.

– Спал. И видел сон. Такой волнительный. Даже ностальгический.

– Питер, мы детей разбудим, – отвечает она, хотя прекрасно знает, что у Роуэна еще горит свет.

– Да брось. Я просто хотел тебя поцеловать. Такой сон хороший.

– Нет. Неправда. Ты не только поцеловать хотел. Тебе надо…

– И что, ты беспокоишься за чистоту постели?

– Я просто хочу спать.

– Так зачем же ты вставала?

– В туалет, – она так привыкла к этой отговорке, что лгала, уже не задумываясь.

– Мочевой пузырь сдает?

– Спокойной ночи.

– Помнишь того библиотекаря, которого мы привели домой?

Она слышит улыбку в его вопросе.

– Боже, Питер. Это было в Лондоне. Давай не будем вспоминать Лондон.

– Но неужели в такие ночи, как сегодня, тебе не…

– Нет. Это было целую жизнь назад. Я не вспоминаю.

Внезапный приступ боли

Утром, едва проснувшись, Хелен садится на кровати и пьет воду. Она открывает упаковку ибупрофена и кладет на язык таблетку – аккуратно, словно облатку на причастии.

Она глотает, и, в ту же секунду как таблетка проваливается в горло, ее муж – он находится всего в паре метров от нее, в ванной комнате, – чувствует внезапный приступ боли.

Порезался бритвой.

Он видит, как на его влажной, покрытой пеной для бритья коже проступает кровь.

Так красиво. Такой густой красный цвет. Он стирает его, разглядывает алое пятно на пальце, и его сердце бьется быстрее. Он ближе и ближе подносит палец к губам, но не успевает облизнуть – его прерывает внезапный шум. К ванной приближаются поспешные шаги, кто-то дергает ручку двери.

– Папа, пожалуйста, впусти… скорее, – его дочь Клара барабанит в толстую деревянную дверь.

Он повинуется, Клара вихрем влетает в ванную и склоняется над унитазом.

– Клара, – говорит он дочери, в то время пока ее тошнит. – Клара, что такое?

Она откидывается назад, обратив к нему бледное, особенно на фоне школьной формы, лицо. За очками виден взгляд, полный отчаяния.

– Господи, – говорит она и снова склоняется над унитазом.

Ее опять рвет. Питер чувствует запах, видит цвет. Он вздрагивает – но не из-за самой рвоты, а из-за того, что она означает.

Через несколько секунд сбегается вся семья. Хелен приседает рядом с дочерью, гладит ее по спине, успокаивает. Их сын Роуэн появляется в дверях, не успев размазать по лицу солнцезащитный крем с SPF 60, отчего его темная челка прилипает ко лбу.

– Что с ней? – спрашивает он.

– Все нормально, – отвечает Клара, чтобы от нее поскорее отвязались. – Честно, все хорошо. Отпустило.

Последняя реплика повисает в воздухе, наполняя комнату тошнотворным душком лжи.

Действо

Клара старательно собирается в школу, делая все, что должны делать обычные нормальные дети, только вот в желудке у нее полное безобразие.

Дело в том, что в прошлую субботу Клара решила повысить свой уровень от вегетарианки до стопроцентной веганки в попытке заставить животных полюбить ее хоть немножко больше.

Например, те же утки, которые отказываются есть ее хлеб, или коты, которые не дают ей себя погладить, или лошади, которые пасутся в полях за дорогой на Тирск и каждый раз чуть ли не бесятся, когда она проходит мимо. Она даже не смогла нормально насладиться поездкой с классом в питомник фламинго, потому что едва она приближалась к озеру, как все фламинго в панике разлетались. Что уж говорить о ее золотых рыбках, Ретте и Скарлетт, чей век оказался совсем уж короток. Это были единственные питомцы, которых ей неосмотрительно позволили завести; она прекрасно помнит, как в первое же утро она с ужасом обнаружила их плавающими вверх животами, с бледной чешуей.

А теперь она достает из холодильника соевое молоко и чувствует на себе взгляд матери.

– Если бы ты попила нормального молока, тебе бы стало лучше. Значительно.

Клара гадает, что именно в формулировке «никакого мяса или продуктов животного происхождения» непонятно ее матери, но выдавливает из себя улыбку:

– Я в порядке. Не беспокойся, пожалуйста.

Они сидят все вместе в кухне – отец пьет свежий кофе, брат поглощает традиционное ассорти из мясной нарезки.

– Питер, объясни ей, что она себя гробит.

Питер выжидает. Слова жены сперва вливаются в темную алую реку его мыслей, а потом выплескиваются тяжелым вязким потоком на узкий берег отцовского долга.

– Мама права, – говорит он. – Ты себя гробишь.

Клара заливает омерзительным молоком орехово-зерновые мюсли, и ее с каждой секундой тошнит все сильнее. Она хочет попросить, чтобы выключили радио, но понимает, что так ее дурное самочувствие только сильнее будет бросаться в глаза.

Наконец на ее сторону встает Роуэн, пусть и в привычной саркастической манере:

– Это всего лишь соя, мама, – бубнит он с набитым ртом. – Не героин какой-нибудь.

– Но она должна есть мясо!

– У меня все хорошо.

– Слушай, – говорит Хелен. – Я думаю, тебе стоит остаться дома. Хочешь, я позвоню в школу?

Клара качает головой. Она обещала Еве, что придет сегодня на вечеринку к Джейми Саутерну. Так что если она хочет, чтобы ее отпустили, то придется и в школу идти. Кроме того, торчать дома и целый день слушать пропаганду мясоедения – сомнительное удовольствие.

– Честно, мне нормально. Меня уже не тошнит.

Мама и папа привычно обмениваются выразительными взглядами, значение которых остается для нее неясным.

Питер пожимает плечами. («Фишка папы в том, – сказал однажды Роуэн, – что если бы так было можно, ему было бы дважды насрать практически на все».)

Хелен сдается – как сдалась несколько дней назад, когда Клара заставила ее сунуть в тележку для покупок соевое молоко, пригрозив анорексией.

– Ладно, в школу отпущу, – наконец говорит мама. – Но пожалуйста, осторожнее.

Сорок шесть

Однажды наступает такой возраст – это может быть и пятнадцать лет, и сорок шесть – когда ты вдруг осознаешь, что привычные модели поведения не работают. Именно это сейчас происходит с Питером Рэдли, который жует кусок зернового тоста с маслом и таращится на прозрачную пластиковую коробку с остатками ветчины.

Законопослушный и рационально мыслящий взрослый, у которого есть машина, жена, дети и регулярные пожертвования в благотворительные фонды.

Прошлой ночью ему всего лишь хотелось секса. Простого, безобидного, человеческого секса. Что такое вообще этот секс? Ерунда. Объятия в движении. Бескровные шевеления плоти. Ну ладно, ладно – возможно, он хотел, чтобы секс привел к чему-то еще, но он бы сдержался. Он уже семнадцать лет сдерживается.

Ай, на хрен, думает он.

Как приятно выругаться, пусть и мысленно. Он читал как-то в Британском медицинском журнале, что есть доказательства, будто сквернословие облегчает боль.

– На хрен, – бормочет он тихо, чтобы не услышала Хелен. – На хрен, на хрен.

Реализм

– Я беспокоюсь за Клару, – говорит Хелен, подавая Питеру ланч-бокс. – Она всего неделю веганствует, а уже болеет. Вдруг это приведет к последствиям?

Он едва ее слышит. Смотрит вниз, вглядываясь в темный хаос своего портфеля.

– Сколько же тут всякого дерьма скопилось.

– Питер, я боюсь за Клару.

Питер выбрасывает в мусорку две ручки.

– И я за нее боюсь. Я очень за нее боюсь.

– Но ты же не ждешь от меня никаких предложений, правда?

Хелен качает головой.

– Только не начинай. Питер, не сейчас. Дело серьезное. Я очень надеюсь, что мы будем вести себя как взрослые люди. И мне интересно, что ты можешь предложить.

Он вздыхает:

– Я думаю, надо сказать ей правду.

– Что?

Он делает глоток спертого кухонного воздуха.

– Мне кажется, пора все рассказать детям.

– Питер, мы должны думать о безопасности. И об их личной, и вообще. Будь реалистом, пожалуйста.

Он защелкивает застежку портфеля.

– О, ну да, реализм. Не наша тема, не так ли?

Он бросает взгляд на календарь. Балерина Дега, даты, обведенные рукой Хелен. Напоминалки о собраниях книжного клуба, спектаклях, бадминтоне, уроках живописи. Бесконечный список задач. На сегодня тоже есть: Фелты – ужин – закуски от Лорны.

Питер представляет, как их симпатичная соседка сидит за столом напротив.

– Слушай, извини, – говорит он. – Что-то я разбухтелся. Железо упало, видимо. Я просто уже по горло сыт этим враньем, понимаешь?

Хелен кивает. Она понимает.

Питер смотрит на часы и встает из-за стола.

– Сегодня день выноса мусора, – говорит она. – Нужно вынести все ненужное.

Утилизация. Питер вздыхает и берет пакет с пустыми банками и бутылками. Пустые сосуды, которые ждут перерождения.

– Я просто боюсь, что чем дольше она отказывается от всего, чем должна питаться, тем выше вероятность, что в ней проснется острая…

– Да знаю я, знаю. Мы что-нибудь придумаем. Мне правда надо бежать. Опаздываю уже.

Питер открывает дверь, и они видят зловещее синее небо, с которого льется предостерегающий свет.

– У нас ибупрофен заканчивается?

– Кажется, да.

– Куплю на обратном пути. Голова раскалывается.

– У меня тоже.

Он целует ее в щеку и с нежностью гладит по руке – будто невзначай напоминая, какими они были когда-то, – а потом уходит.

Гордись тем, что ведешь себя как нормальный человек. Соблюдай режим дня, найди работу, окружай себя людьми, твердо знающими, что такое хорошо и что такое плохо.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 89

«Мир фантазий»

На карте Бишопторп похож на скелет рыбы. Главная улица – как хребет, от которого в никуда тянутся улочки поменьше и тупики. Глухомань, из которой молодежь мечтает вырваться.

По меркам деревень он относительно большой, и на главной улице довольно много магазинов.

При свете дня они выглядят как разномастное скопление заведений, никак не связанных друг с другом. Например, кулинарная лавка изысканных деликатесов соседствует с магазином одежды «Мир фантазий», который можно было бы принять за секс-шоп, если бы не наряды в витрине (в задней части которого действительно есть отдельный торговый зал с «новейшими игрушками для взрослых»).

На самом деле деревня не справляется с самообеспечением. Почтовое отделение закрылось, а паб и рыбная лавка на грани выживания. Рядом с клиникой работает аптека, есть магазин детской обуви, но он рассчитан в основном на покупателей из Йорка или Тирска. И все.

Роуэну и Кларе это место кажется каким-то полуста́нком, полунаселенным пунктом, зависящим от автобусов, интернета и прочих путей отступления. Эдаким местом, которое как будто бы воплощает собой аутентичный колорит английской деревни, но на самом деле является просто одним огромным магазином одежды, только с более специфическими нарядами.

И если прожить здесь достаточно долго, придется однажды сделать выбор. Либо ты покупаешь костюм и притворяешься, что он тебе нравится, либо принимаешь правду о своем истинном обличье.

SPF 60

На дневном свету Роуэн с ужасом замечает, насколько бледна его сестра.

– Как думаешь, что это? – спрашивает Роуэн, когда они проходят мимо засиженных мухами мусорных баков. – Я имею в виду твое состояние.

– Не знаю… – ее голос затихает, как и голоса птиц, которые будто почувствовали их приближение.

– Может, мама права, – говорит он.

Она делает паузу, будто собираясь с силами.

– Ну конечно, что еще мог сказать человек, который несколько раз в день ест мясо.

– Ну, пока ты не начала изображать из себя Ганди, скажу тебе, что подлинное веганство невозможно в принципе. Ты хоть понимаешь, сколько живых существ живет на каждой картофелине? Миллион! Каждый овощ – это мегаполис микробов, так что пока ты варишь картошку, то уничтожаешь целые города. Вдумайся. Тарелка супа – рукотворный апокалипсис.

– Это совсем… – она снова замолкает.

Роуэну стыдно. В конце концов, сестра – единственный друг, который у него есть. И только с ней он может быть самим собой.

– Клара, ты какая-то совсем белая, – мягко говорит он. – Даже по нашим меркам.

– Я просто хочу, чтобы уже все перестали это обсуждать, – говорит она, перебирая в уме факты, вычитанные на веганском форуме. Например, что некоторые веганы доживают до восьмидесяти девяти лет и при этом не болеют раком, и что некоторые голливудские звезды пышут здоровьем, вроде Алисии Сильверстоун, Лив Тайлер или слегка сонной, но все равно сияющей Зоуи Дешанель, потому что даже близко не подносят ко рту или к коже никаких животных продуктов. Но объяснять все это сейчас у нее нет сил, так что она молчит. – Меня из-за погоды мутит, – добавляет она, когда ей становится немного легче после очередного приступа тошноты.

На дворе май, лето наступает рано, так что, возможно, она права и дело в погоде. Роуэну самому дурно.

На ярком свету он чувствует себя таким нежным, словно его кожа сделана из марли, несмотря на крем с SPF 60 и все слои одежды.

Роуэн замечает, что в глазах сестры блестят слезы – может быть, от яркого солнца, а может, от отчаяния, поэтому он решает держать свои антивеганские мысли при себе.

– Возможно, – отвечает он. – Ну ничего. Честно, все наладится. Думаю, в одежде из конопли ты будешь неплохо смотреться. Как Натали Портман.

– Смешно, – откликается она.

Они проходят мимо закрытого почтового отделения, и Роуэн мрачно отмечает, что граффити по-прежнему на месте.

РОУЭН РЭДЛИ – УРОД.

Следующее за почтой здание – «Мир фантазий». Пиратов в витринах заменили манекены в кислотных мини в стиле диско под плакатом «И восходит солнце».

Возле «Обжоры» уныние отступает: Роуэн через окно видит еще темное помещение, в котором умиротворяюще сияет витрина холодильника. Там обычно покоятся хамон и прошутто – в ожидании, когда их съедят. Но слабый запах чеснока заставляет его отвернуться.

– Ты все еще собираешься на вечеринку? – спрашивает Роуэн сестру, потирая слезящиеся глаза.

Клара пожимает плечами:

– Не знаю. Ева меня вроде как ждет. Посмотрю по самочувствию.

– Да, конечно. Иди, только если ты…

Роуэн замечает идущего впереди парня. Это Тоби Фелт, их сосед; он направляется к автобусной остановке. Из его рюкзака торчит теннисная ракетка, как стрелка в знаке, обозначающем мужской пол.

Тоби – худой, похожий на хорька – однажды, почти год назад, помочился Роуэну прямо на ногу, когда тот слишком долго стоял у писсуара, пытаясь отлить.

«Я собачка, – заявил Тоби с насмешкой в холодных глазах, направляя золотистую струю на Роуэна. – Я писаю на столбик».

– А у тебя все нормально? – спросила Клара.

– Да, все путем.

Теперь они идут мимо закусочной Миллера с неопрятной вывеской (смеющаяся над иронией судьбы рыбина, которая поедает картошку). Автобусная остановка как раз напротив. Тоби уже стоит там и болтает с Евой. А Ева, между прочим, улыбается в ответ, и Роуэн, сам того не осознавая, начинает свирепо чесать руку, отчего его сыпь разгорается в десять раз сильнее. Он слышит смех Евы, солнце беспощадно отражается от крыш, и звуки жалят его так же сильно, как и свет.

Ирландский сеттер

Питер идет по дорожке в сторону мостовой с мешком пустых бутылок и банок, когда видит Лорну Фелт, которая направляется к своему дому, № 19.

– Привет, Лорна, – говорит он. – Вы же сегодня придете?

– Ой, да, – отвечает Лорна, будто только что вспомнила о встрече. – Ужин. Нет, мы не забыли. Я принесу тайский салатик.

Лорна Фелт кажется Питеру не человеком, а ходячим набором идей. Он все время засматривается на ее сияющие рыжие волосы, ухоженную кожу, псевдобогемные одежки, и ему на ум приходит некий собирательный символ жизни. Мысль о восхищении. О соблазне.

Мысль о виновности. Об ужасе.

Она игриво улыбается. Ему видится намек на излишества.

– Мускатик, перестань. Ты чего?

Он только сейчас замечает, что с ней собака, ирландский сеттер, который, видимо, уже давно на него рычит. Собака беспомощно тянет поводок, пытаясь вырваться из ошейника.

– Сколько раз тебе говорить: Питер – совершенно приличный человек.

Совершенно приличный человек.

Он рассматривает зубы собаки, острые и доисторически дикие, и ему становится не по себе. Голова слегка кружится – либо от поднимающегося все выше солнца, либо от запаха, который доносит до него ветерок.

Что-то сладкое, едва уловимое, как бузинная нотка ее парфюма. Нечто едва подвластное его притупленным чувствам.

Но этот запах здесь, вот он, такой реальный.

Восхитительный запах ее крови.

Он как можно ближе придвигается к живой изгороди, стараясь полностью поместиться в тени. Он изо всех сил гонит от себя мысли о грядущем дне и о том, как бы пережить эту пятницу, практически не отличимую от примерно тысячи таких же предыдущих пятниц.

Пятницы больше не приносят приятного предвкушения, с тех пор, как они уехали из Лондона, отказавшись от старых привычек и жесткого, полнокровного отрыва по выходным.

Он застрял в рамках стереотипа, чуждого его натуре. Мужчина среднего возраста, представитель среднего класса с портфелем в руке, на которого в равной мере давят гравитация, мораль и все эти удручающие человеческие категории. У перекрестка с главной улицей к нему вдруг подъезжает один из его пожилых пациентов на электроколяске.

И его имя он должен помнить.

– Здравствуйте, доктор Рэдли, – с робкой улыбкой произносит старик. – Я к вам скоро наведаюсь.

Питер ведет себя так, словно он в курсе, и отходит в сторону, пропуская коляску:

– Да, конечно. Я вас жду.

Вранье. Снова гребаное вранье. Жалкие церемонные танцы человеческого бытия.

– Будьте здоровы.

– До свидания.

Уже на подходе к хирургическому отделению, возле самой ограды, перед ним на дорогу медленно выезжает мусоровоз. Он мигает левым поворотником, сворачивая на Садовую аллею.

Питер походя бросает взгляд на троих мужчин в кабине. Сидящий с краю, ближе к тротуару, внимательно смотрит ему в глаза. Питер, подстраиваясь под манеры местных, пытается улыбаться ему, но тот, несмотря на то, что они, кажется, незнакомы, в ответ одаривает его полным ненависти взглядом.

Через пару шагов Питер останавливается. Мусоровоз заезжает на Садовую аллею, и мужчина в кабине все так же продолжает смотреть на Питера, будто знает, кто он на самом деле. Питер встряхивает головой, как мокрый кот, и по узкой дорожке направляется к хирургии.

За стеклянной дверью его уже ждет Элейн, перебирая карточки пациентов. Он толкает дверь, заодно придавая импульс еще одной бессмысленной пятнице.

День видит смерть и агонию

Усталость накатывает на Роуэна нарколептическими волнами, и прямо сейчас одна из них накрывает его с головой. Прошлой ночью он спал не больше двух часов. Впрочем, как всегда. Лучше бы он сейчас был так же бодр, как в три часа пополуночи. Его веки становятся все тяжелее, и ему уже почти снится, что он сидит на месте своей сестры и беседует с Евой легко и беззаботно, как нормальный человек.

Из-за спины раздается шепот:

– Доброе утро, тормоз.

Роуэн не отвечает. Поспать не получится. И вообще, сейчас спать попросту опасно. Он трет глаза и достает томик Байрона, пытаясь сконцентрироваться на строчках. Хотя бы на одной.

День видит смерть и агонию [1].

Он перечитывает фразу снова и снова, чтобы отстраниться от всего остального. Но тут автобус останавливается и входит Харпер – второй страшнейший мучитель Роуэна. На самом деле он Стюарт, Харпер – это фамилия, но имя отвалилось еще в десятом классе, где-то на поле для регби.

День видит смерть и агонию.

Харпер протискивает свою гигантскую тушу через проход, и Роуэн слышит, как он садится с Тоби. Спустя какое-то время Роуэн чувствует, как что-то стучит по его голове. Еще пара ударов – и до него доходит, что это ракетка Тоби.

– Слышь, тормоз. Сыпь не прошла?

– Тормоз! – ржет Харпер.

К облегчению Роуэна, Клара и Ева не оборачиваются.

Тоби дышит Роуэну в затылок.

– Что читаешь, урод? Ты, снегирь красногрудый… Что читаешь, спрашиваю.

Роуэн чуть поворачивает голову.

– Меня зовут Роуэн, – произносит он, но недоговаривает.

«Меня зовут» произносится хриплым шепотом, и голос подводит в самый неподходящий момент.

– Ты ж мой цветочек! – говорит Харпер.

Роуэн пытается сосредоточиться на той же строчке.

Тоби не отстает:

– Что ты читаешь? Снегирек, я задал тебе вопрос. Что читаешь?

Роуэн покорно поднимает книгу, и Тоби мгновенно выхватывает ее из рук:

– Гейское.

Роуэн оборачивается:

– Отдай. Пожалуйста. Можно… просто вернуть мне книжку?

Тоби толкает Харпера:

– Окно.

Харпер почти колеблется и даже смущается, но все же встает и открывает узкое окошко.

– Давай, Харпер, смелее.

Роуэн не успевает заметить, как книга переходит из рук в руки, видит только, как она подстреленной птицей падает на дорогу. Чайльд-Гарольд, Манфред и Дон Жуан – все исчезают в мгновение ока.

Он бы и пошел на конфликт, но не дают слабость и усталость. К тому же Ева пока не заметила, как его унизили, и он не хотел бы обращать на это ее внимание.

– О, мой маленький снегирь, мне так жаль, но, кажется, твой сборничек гейских стишков немного пострадал! – манерно пищит Тоби.

Окружающие трусливо смеются. Клара с любопытством оборачивается. И Ева тоже. Они заметили, что остальные веселятся, но причина им неизвестна.

Роуэн закрывает глаза. Вот бы оказаться сейчас в 1812 году, в темной одинокой карете, запряженной лошадьми, а рядом чтобы сидела Ева в чепце.

Не смотри на меня, Ева, пожалуйста, не смотри на меня.

Он открывает глаза и видит, что его желание исполнено. Точнее, его половина: он все еще в двадцать первом веке, но Ева продолжает болтать с его сестрой, как будто ничего не происходит. Клара крепко держится за поручень сиденья перед собой. Ей явно нехорошо, и он надеется, что ее не стошнит прямо в автобусе, потому что, как бы ни изводили его Тоби и Харпер, ему невыносима мысль, что они могут переключиться на Клару. И тут они, словно уловив его страх, начинают обсуждать девушек.

– Ева сегодня моя, Харпс, зуб даю. Вот посмотришь, я ее укатаю.

– Да ну?

– Не бойся, и тебе перепадет. Сестренка говноеда на тебя запала. Смотри, аж задыхается.

– Чего?

– Не тупи.

– Клара?

– Да ей загореть, очки снять, и будет цаца.

Роуэн чувствует, как Тоби наклоняется к нему и шепчет прямо в ухо:

– У нас тут вопросик. Харпер интересуется твоей сестрой. Какая у нее ставка за ночь, напомни? Десяточка? Меньше?

Внутри Роуэна вскипает ярость.

Он хочет ответить, но не может. Он закрывает глаза и вдруг на него накатывает шокирующее видение. Тоби и Харпер все так же сидят на своих местах, но они оба красные, без кожи, как на рисунках в анатомическом атласе, демонстрирующих строение мышц, и только волосы торчат клоками на своих местах. Роуэн моргает, видение исчезает. И он ничего не делает, чтобы защитить сестру. Просто сидит, сглатывая отвращение к самому себе, и гадает, как на его месте поступил бы лорд Байрон.

Фотография

Это всего лишь фотография.

Застывший момент прошлого.

Предмет, который она может держать в руке, нечто из доцифровой эпохи, артефакт, который она так и не решится отсканировать на свой «Мак». На обороте карандашом написано «Париж, 1992». Будто бы это нужно было записывать. Лучше бы этого снимка не существовало вообще, лучше бы они не просили того беднягу-незнакомца их сфотографировать. Но фото существует, и она не может ни разорвать его, ни сжечь, ни даже перестать смотреть на него, как бы ни старалась.

Потому что на фото – он.

Тот, кто ее обратил.

Незабываемая ночь и его улыбка, перед которой невозможно устоять. Рядом она – с легкой усмешкой, неузнаваемо счастливая, беспечная, стоит на Монмартре в мини-юбке, с кроваво-красной помадой на губах и опасным блеском во взгляде.

– Дура ты безумная, – говорит она той, прошлой себе, а сама думает: я могла бы и сейчас так же хорошо выглядеть, если бы захотела, – или почти так же. И могла бы быть такой же счастливой.

Хоть фото и выцвело от времени и тепла своего тайника, оно до сих пор кажется зловещим в своей безмятежности.

Соберись.

Она прячет снимок обратно в сушильный шкаф. Рука касается теплого нагревателя, но она не отдергивает ее. Горячо – но ей хочется, чтобы было еще горячее. Пусть будет ожог, пусть будет боль, с помощью которой можно забыть этот восхитительный, давно утраченный вкус.

Она берет себя в руки и спускается вниз.

Стоя у окна, она смотрит через деревянную раму, как мусорщик идет по их дорожке, чтобы забрать мусорные пакеты. Но он этого не делает. По крайней мере, не спешит. Сперва он поднимает крышку мусорного бака, вытаскивает один из мешков с мусором, развязывает его и изучает содержимое.

Его напарник что-то говорит, тот захлопывает крышку бака и катит его к мусоровозу.

Бак поднимается, наклоняется, опустошается.

Мусорщик смотрит на дом. Он замечает ее, но даже не моргает. Просто смотрит в глаза.

Хелен отходит от окна и с облегчением выдыхает, когда мусоровоз, пыхтя, двигается дальше по улице.

Фауст

Урок немецкого проходит в огромном старом кабинете с высоким потолком, с которого свисают восемь ламп дневного света. Две из них моргают, не включаясь и не выключаясь полностью, от чего голове Роуэна ничуть не легче.

Он сидит, вжавшись в стул на самой галерке, и слушает, как миссис Зибен с выражением читает отрывки из «Фауста» Гёте.

– Welch Schauspiel! – восклицает она, сложив пальцы, словно восхищаясь вкусом собственноручно приготовленного блюда. – Aber ach! ein Schauspiel nur!

Она поднимает взгляд от книги и всматривается в совершенно бездумные семнадцатилетние лица.

– Schauspiel? Перевод?

Зрелище. Роуэн знает это слово, но не поднимает руку, потому что ему никогда не хватает смелости говорить перед всем классом, особенно если среди зрителей есть Ева Коупленд.

– Версии? Мнения?

Когда миссис Зибен задает вопрос, она смешно поводит носом, будто мышь почуявшая сыр. Сегодня, похоже, она останется голодной.

– Разложите существительное на части. Schau spiel. Смотреть игру. Речь идет о представлении, о зрелище. О том, что показывают на сцене. Гёте критикует лживость мира. «О, этот вид! Но только вид – увы!» [2] Гёте вообще любил ахать и охать, – с улыбкой добавляет она. – Он был такой себе Мистер Увы, – она зловеще осматривает класс и, к досаде Роуэна, встречается с ним взглядом. – А теперь давайте обратимся к нашему собственному Мистеру Увы. Роуэн, будь любезен, прочти, пожалуйста, строфу на следующей странице, точнее, на двадцать шестой, которая начинается со слов… так, посмотрим… – она улыбается, заметив что-то в тексте. – …со слов «Zwei Seelen wohnen, ach! In meiner Brust». Две души живут – обитают, если вам угодно, – ах! Две души живут в груди моей… Продолжайте, герр Ах. Чего вы ждете?

Роуэн видит, как все оборачиваются к нему. Одноклассники дружно выворачивают шеи, чтобы насладиться зрелищем подростка, остолбеневшего от перспективы публичного чтения вслух. Только Ева уткнулась в книгу, словно отстраняясь от неловкой ситуации. Она уже видела, как это бывает: когда на прошлой неделе на уроке литературы Роуэн читал монолог Отелло («П-покажи глаза, – мямлил он, склонившись над учебником. – С-смотри в ли-лицо мне…» [3]).

– Zwei Seelen, – произносит он и слышит чье-то сдавленное хихиканье.

Внезапно его голос начинает жить своей собственной жизнью и впервые за день он по-настоящему просыпается, но не в хорошем смысле. Он бодрствует с настороженностью укротителя львов или застрявшего на скале альпиниста и понимает, что балансирует на грани катастрофы.

– Ich bin der Geist, der st-stets verneint, – читает он. – Я отрицаю все, и в этом суть моя.

Несмотря на нервозность, он ощущает странную связь с текстом, будто слова принадлежат не Иоганну Вольфгангу Гёте, а ему, Роуэну Рэдли.

Я – зуд, который никогда не утихает.

Я – жажда, которую ничто не утоляет.

Я – мальчик, ничего не получивший.

Почему он такой? Что отрицает он сам? Откуда ему набраться сил, чтобы не бояться собственного голоса?

Ева перекатывает пальцами ручку и смотрит на нее так, будто она сама – прорицательница, а пишущий предмет вот-вот предскажет ей будущее. Роуэн чувствует, что ей неловко за него, и эта мысль просто уничтожает его. Он поднимает глаза на миссис Зибен, но ее приподнятые брови велят ему продолжать. Пытка еще не закончена.

– Entbehren sollst du! – читает он без малейшего намека на наличие восклицательного знака. – Entbehren sollst du!

Миссис Зибен останавливает его:

– Давай, произнеси это с чувством. В этих словах страсть! Ты ведь понимаешь их смысл, не так ли, Роуэн? Читай же. Смелее, громче.

Все снова смотрят на него. И даже Ева оборачивается на секунду или две. Они наслаждаются этим так же, как толпа фанатеет от боев быков или жестоких состязаний. Он сейчас – окровавленный бык, чьей агонией они желают насладиться в полной мере.

– Entbehren sollst du! – повторяет он уже громче, но все равно этого недостаточно.

– Entbehren sollst du! – подхватывает миссис Зибен. – Умерен будь! Это сильные слова, Роуэн. И им нужен сильный голос, – она тепло улыбается.

Что это она затеяла, думает Роуэн. Тренировку характера?

– Entbehren sollst du!

– Еще. С чувством, давай же!

– Entbehren sollst du!

– Громче!

Его сердце пускается в галоп. Придется выкрикнуть эту фразу, чтобы миссис Зибен от него наконец отстала.

Entbehren sollst du! Sollst entbehren!

Das ist der ewige Gesang.

Он делает глубокий вдох, закрывает глаза, из которых вот-вот выкатятся слезы, и слышит собственный голос – громкий, как никогда.

– Умерен будь! Лишь будь умерен! Вот песня вечная у нас.

И тут он понимает, что выпалил это на родном языке. Сдавленные смешки перерастают в гогот, одноклассники в истерике валяются на партах.

– А что смешного? – строго спрашивает Ева у Лорелеи Эндрюс.

– Почему эти Рэдли такие стремные?

– Ничего он не стремный.

– Ну, конечно же, нет. На планете уродов он бы ничем не выделялся из толпы. Но мы-то на планете Земля.

Роуэну становится еще хуже. Он смотрит на карамельный загар Лорелеи, ее злобные оленьи глазки и воображает, как она самовоспламеняется.

– Отличный перевод, Роуэн, – говорит миссис Зибен, перебивая смех класса. На ее лице добрая улыбка. – Я впечатлена. Даже не ожидала, что ты так хорошо переводишь.

Я тоже, думает Роуэн. А потом замечает движущуюся фигуру за стеклянной дверью класса. Кто-то выбегает из соседнего кабинета в коридор. Это Клара, она несется в туалет, зажав рукой рот.

За ширмой

Четырнадцатый за день пациент Питера снимает за ширмой брюки и трусы. Питер, стараясь не думать о том, что именно ему сейчас предстоит сделать исходя из своих обязанностей, натягивает латексную перчатку. Он сидит и прикидывает, чем бы таким напугать Клару, чтобы та снова стала есть мясо.

Нервный срыв?

Анемия?

На самом деле проблем, которые вызывают дефицит железа и витаминов группы В, довольно много. Но теперь добавился риск, которого удавалось избегать, пока дети были маленькими, – услышать второе мнение от кого-то вроде школьной медсестры, которой Роуэн додумался показать свою сыпь, а она возьми и засомневайся, что это фотодерматит. Оно до сих пор того стоит? Всей этой бесконечной лжи? Самое гнилое – что его дети думают, будто ему все до фени, а на самом деле ему просто не позволено проявлять заботу так, как ему хотелось бы.

– На хрен, – произносит он одними губами. – На хрен все это.

Разумеется, врачебный стаж Питера позволяет ему понимать, что самовнушение – само по себе хорошее лекарство. Он много чего читал об эффекте плацебо и фокусах убеждения. И об исследованиях, которые показывают, что зеленые таблетки оксазепама лучше помогают при тревожности, а желтые – при депрессии.

Так что иногда он оправдывает свою ложь теми же средствами. Перекрашивает правду, как таблетку.

Но чем дальше, тем сложнее это дается.

Он сидит и ждет, пока старик разденется, и привычно смотрит на приклеенный к стене плакат.

Огромная капля крови в форме слезы.

Сверху надпись жирным шрифтом:

СТАНЬ ГЕРОЕМ ПРЯМО СЕГОДНЯ. СДАЙ КРОВЬ.

Тикают часы.

Из-за ширмы доносится шуршание одежды, старик смущенно покашливает:

– Я тут… я… можете…

Питер заходит за ширму, делает то, что должен.

– Не вижу ничего криминального, мистер Бамбер. Я назначу вам мазь.

Старик натягивает трусы и брюки и, кажется, вот-вот расплачется. Питер снимает перчатку, аккуратно кладет ее в мусорный контейнер, специально поставленный в кабинете. Крышка хлопает.

– Хорошо, – говорит мистер Бамбер. – Ну и хорошо.

Питер рассматривает лицо старика. Пигментные пятна, морщины, всклокоченные волосы, мутноватые глаза. На секунду Питера захлестывает такое омерзение к собственному будущему, что слова застревают в горле.

Он отворачивается и рассматривает другой плакат. Его, видимо, повесила Элейн. На плакате – комар и предупреждение об опасности малярии.

ДОСТАТОЧНО ОДНОГО УКУСА.

Ему хочется рыдать.

Что-то злое

Ладони Клары липкие от пота.

Ей кажется, что внутри поселилось что-то ужасное. Какая-то отрава, которую необходимо исторгнуть из тела. В ней что-то живет. Что-то злое одолевает ее.

В туалет входят другие девушки, дергают дверь ее кабинки. Клара замирает, пытается дышать, преодолевая тошноту, но стремительные рвотные позывы удержать невозможно.

Что со мной?

Ее снова тошнит, и она слышит голоса за дверью.

– Ну все, мисс Булимия, твой обед уже, наверное, весь вышел, – пауза. Потом продолжение: – Фу, какая вонища.

Она узнает голос Лорелеи Эндрюс.

В дверь кабинки тихонько стучат. Потом снова слышится голос Лорелеи, уже спокойнее:

– Эй, у тебя там все в порядке?

Клара молчит, потом отвечает:

– Да.

– Клара? Это ты?

Клара молчит. Лорелея и кто-то еще с ней хихикают.

Клара ждет, когда они уйдут, потом смывает рвоту. В коридоре у кафельной стены стоит Роуэн. Она рада его видеть. На самом деле он единственный, кого она могла бы сейчас вытерпеть.

– Я видел, как ты бежала. Все в порядке?

Ровно в этот момент мимо идет Тоби Фелт. Он тычет Роуэну ракеткой в спину:

– Я знаю, что тебе никто не дает, тормоз, но она твоя сестра! Так же нельзя!

Роуэну нечего сказать – во всяком случае, ничего такого, что он рискнул бы произнести вслух.

– Какой же идиот, – бормочет Клара. – Не представляю, что Ева в нем нашла.

Клара видит, как расстраивается брат, и начинает жалеть, что вообще открыла рот.

– Ты вроде говорила, что он ей не нравится, – замечает он.

– Я так думала. Мне казалось, что у нее адекватно функционирующий мозг и она не станет ему симпатизировать. Но, похоже, я ошиблась.

Роуэн пытается изобразить равнодушие.

– Да мне, в общем, плевать. Мало ли кто ей нравится. В этом и фишка демократии.

Звенит звонок.

– Тебе лучше ее забыть, – советует Клара. – Хочешь – я вообще перестану с ней дружить.

Роуэн вздыхает:

– Глупости. Мне же не семь лет. Я думал, что она вроде как ничего, но не более того. Фигня.

Откуда ни возьмись появляется Ева.

– Что «вроде как ничего»?

– Ничего, – отвечает Клара, зная, что ее брату не хватит нервов на беседу.

– «Ничего» значит «ничего». Какой глубокомысленный нигилизм.

– А у нас вообще семья нигилистов, – говорит Клара.

Логично, что если вы воздерживаетесь от чего-либо всю жизнь, то не знаете, от чего именно отказываетесь и что теряете. Но жажда все равно живет в вас, глубоко внутри, и она определяет сущее.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 120

Тайский зеленый салат с маринованной курицей и соусом из чили и лайма

– Красивые бусы, – выжимает из себя Питер, пытаясь скрыть неловкость, потому что слишком долго разглядывал шею Лорны.

К счастью, Лорна всего лишь благодарно улыбается, трогая простые белые бусины.

– Это мне Марк давным-давно подарил. Купил на рынке в Сент-Люсии. Мы там провели медовый месяц.

Марк реагирует удивленно – как будто вообще только сейчас заметил, что на его жене надето какое-то украшение.

– Я купил? Не припоминаю.

Лора расстраивается.

– Да, – мрачно отвечает она. – Ты купил.

Питер пытается на что-нибудь отвлечься. Он смотрит, как его жена снимает пищевую пленку с салатницы Лорны, потом – как Марк потягивает совиньон из бокала с таким придирчивым видом, что можно подумать, будто он вырос на винодельнях в долине Луары.

– А Тоби тоже на вечеринке? – спрашивает Хелен. – Клара вот поехала, хотя не очень хорошо себя чувствует.

Питер припоминает, что Клара подходила к нему час назад, когда он проверял почту. Она спросила, можно ли уйти, он рассеянно согласился, а потом Хелен недовольно на него зыркнула, когда он ушел вниз, оставив ее на кухне готовить жаркое. Может, она нарочно его поддевает. А может, она и права – ему не стоило разрешать дочери уходить. Но он – не Хелен. Он порой тупит.

– Понятия не имею, – отозвался Марк. – Уехал?

Лорна кивает, будто ей неловко обсуждать пасынка:

– Вроде бы да. Он не так чтобы отчитывается о своих перемещениях, – она указывает на салат, который Хелен уже поставила на стол. – Так вот. Это зеленый тайский салат с маринованной курицей и заправкой из чили и лайма.

Питер выслушивает это совершенно спокойно. И потом видит, как Хелен уже набрала полный рот еды и спокойно жует, так что никаких проблем быть не должно.

Он подцепляет на вилку кусок курицы с кресс-салатом и кладет в рот. И тут же начинает давиться.

– О боже, – говорит он.

Хелен не успела его предупредить. Она кое-как проглотила салат и теперь старательно гоняет во рту белое вино, чтобы смыть с языка его вкус.

Лорна в панике:

– Что не так? Что? Очень острый?

Он не распознал запах. Видимо, чили и остальные ингредиенты его забили, но теперь едкий и гнилой вкус так впивается в его язык, что он давится, не успев даже проглотить кусочек. Он встает и отворачивается, зажимая рот рукой.

– Боже, Лорна, – раздраженно и сурово обращается к жене Марк. – Что ты с ним сделала?

– Чеснок! – Питер давится салатом и слезами, как будто проклиная непобедимого врага. – Чеснок! Сколько его здесь? – он скребет пальцами язык, будто пытаясь выцарапать из него ненавистный вкус.

Потом он вспоминает, что на столе есть вино. Хватает бокал и пьет, пьет, глядя сквозь застилающие взгляд слезы на Лорну, которая с тоской смотрит на остатки коварной закуски в своей тарелке.

– Чуть-чуть в заправке, чуть-чуть в маринаде. Прости, пожалуйста. Я же не знала, что ты…

Хелен, как всегда, быстро приходит на помощь:

– У Питера аллергия на чеснок. Но это не смертельно. И на лук-шалот та же реакция.

– Ой, – Лорна искренне недоумевает. – Надо же, как странно. Это же такие полезные антиоксиданты.

Питер хватает салфетку и кашляет в белую ткань. Остатки вина он гоняет во рту, как ополаскиватель для зубов, потом кое-как глотает.

– Извините, – говорит он и ставит пустой бокал на стол. – Ей-богу, извините.

Жена смотрит на него одновременно с сочувствием и неодобрением, потом кладет в рот кусочек зелени, на который не попала заправка.

Коупленд

– Куда-нибудь поедете в этом году? – спрашивает Хелен гостей.

Марк кивает:

– Наверное. Может, на Сардинию.

– На Изумрудное побережье, – добавляет Лорна, поглядывая на Питера и медленно водя пальцем по краю своего бокала.

– О, Сардиния! – с неожиданной радостью отзывается Хелен. – На Сардинии красиво. Мы туда как-то слетали на одну ночку, помнишь, Питер?

Гости явно озадачены.

– На одну ночку? – чуть ли не с подозрением спрашивает Марк. – Вы что, провели там всего одну ночь?

Хелен осознает свою ошибку.

– В смысле, перелет был ночной, – говорит она, и муж приподнимает брови, с любопытством наблюдая, как она будет выкручиваться на этот раз. – Такая красота! Ночь, аэропорт Кальяри, все эти посадочные огни… Мы там неделю провели. Ну то есть, мы, конечно, не любим надолго застревать в одном месте, но чтоб за сутки туда-обратно – это даже для нас чересчур!

Она несколько натянуто смеется, потом встает, чтобы принести следующее блюдо – жаркое без чеснока, обещая себе больше не допускать всяких дурацких оплошностей.

Лучше поговорить о книге, которую я читаю, решает Хелен. Безопасная тема. В конце концов, в Китай к старине Мао у нас ни разу не было бурных ночных перелетов.

Но ей даже не приходится беспокоиться о поиске темы для беседы, потому что оставшуюся часть ужина Марк уныло гундосит на тему собственности.

– Купил чуть ли не по демпинговой цене, сделка просто блеск, – говорит он о недавно приобретенном жилье в Лоуфилде. Затем наклоняется над столом, словно собирается поведать тайны Святого Грааля. – Подвох жилья под сдачу в том, что объект ты можешь выбирать, а вот жильцов – не всегда.

– Точно, – говорит Хелен, понимая, что Марку нужно подтверждение его правоты.

– Первый и последний парень, который был готов снять квартиру, оказался ходячей катастрофой. Просто катастрофой.

Питер слушает вполуха. Он жует свинину и старательно гонит из головы мысли о Лорне. Он старается не встречаться с ней взглядом и сосредоточиться на своей тарелке, овощах и буром соусе.

– Прямо катастрофой? – переспрашивает Хелен, виртуозно делая вид, что слушает с интересом.

Марк важно кивает:

– Джаред Коупленд. Знаете его?

Коупленд. Хелен задумывается. Имя определенно знакомое.

– У него еще дочь, – добавляет Марк. – Блондинка. Кажется, Ева.

– Ах да! Клара с ней дружит. Я ее всего раз видела, но она мне понравилась. Славная девочка.

– А вот папочка ее странноватый. Алкоголик, как я понимаю. В полиции раньше работал. Чуть ли не в уголовном розыске. Но с виду и не скажешь. Короче, он остался без работы и перебрался из Манчестера сюда. Бредовое решение, но он хочет снять у меня жилье – что ж, я не возражаю. Проблема только в том, что у него нет денег. То есть он внес залог – и все. Два месяца уже там живет, и я от него ни шиша не получил.

– Боже мой, вот бедняга, – с неподдельным сочувствием говорит Хелен. – Наверняка у него что-то произошло.

– И я это говорю, – вступает Лорна.

Марк закатывает глаза.

– У меня не благотворительная ночлежка. Я ему сказал: не принесет деньги в течение недели – лавочка закроется. Я занимаюсь бизнесом, а бизнес не терпит сантиментов, Хелен. Короче, он сказал, что устроился на работу и чтобы я не волновался, – Марк так самодовольно ухмыляется, что Хелен начала сомневаться, с чего она вообще решила пригласить этих Фелтов. – Он мусорщик. Из Скотленд-Ярда в мусоровоз, представляешь? Вот уж у кого не стоит просить советов насчет карьеры.

Хелен вспоминает, как утром мусорщик рылся в ее контейнере.

Хотя ее муж не следит за нитью разговора. Он вообще пропустил пассаж о мусорщике мимо ушей, потому что кто-то трогает его за ногу. Тут до него доходит, что это Лорна, и сердце выскакивает из груди. Это же ее нога. Видимо, это она случайно, думает он. Но нога по-прежнему здесь и все так же касается его – мало того, даже поглаживает и нежно прижимается.

Он смотрит ей в глаза.

Она жеманно улыбается. Его нога остается на своем месте, пока он обдумывает лежащие между ними барьеры.

Туфля, носок, кожа.

Долг, брак, здравомыслие.

Он закрывает глаза и пытается удержать свои фантазии в рамках сексуального контекста. Нормального. Человеческого. Но это непросто.

Он медленно убирает ногу под свой стул, а она опускает взгляд в пустую тарелку. Улыбка, однако, не сходит с ее лица.

– Бизнес, – повторяет Марк, явно наслаждаясь самими этим словом. – Да и год был затратным. Кое-что в доме затеяли.

– А что именно? – спрашивает Хелен.

Марк прочищает горло, будто собирается сделать заявление общенациональной важности:

– Планируем расширяться. Надстраиваться. Пятую спальню хотим. Питер, я к тебе загляну при случае, покажу проект, прежде чем получать разрешение. Боюсь, мы можем слегка затенить ваш сад.

– Не вижу проблемы, – говорит Питер, внезапно почувствовав себя живым и опасным. – Я бы сказал, что в нашем случае тень – это плюс.

Хелен изо всех сил пинает мужа ногой под столом.

– Ну что, – говорит она, собирая тарелки. – Кому десерт?

Тарантул

На улице холодно, даже у огня, но всем, кажется, наплевать.

Люди танцуют, пьют, сворачивают косяки.

Клара сидит на земле, вглядываясь в импровизированный костер в нескольких метрах от нее, вздрагивая каждый раз, когда всплески жара и света пронзают ночь. Даже если бы она была не больна, она все равно чувствовала бы себя плохо в течение последнего часа – ну или сколько там уже Тоби Фелт трется возле Евы, пичкая ее дешевой водкой и еще более дешевыми подкатами. И все это почему-то срабатывает: они уже целуются, и шевелящаяся рука Тоби на затылке ее подруги кажется пятилапым тарантулом.

Но еще хуже Кларе из-за Харпера. Последние минут десять он постоянно оборачивается к ней, пожирая пьяными голодными глазами, от чего ей совсем дурно.

У нее что-то ухает в животе, словно земля резко уходит из-под ног.

Надо сваливать.

Она пытается встать, но тут Ева отклеивается от Тоби и обращается к подруге.

– Господи, Клара, ты что-то совсем бледная, – с тревогой, хоть и пьяной, говорит Ева. – Поехали домой? Можем вернуться на одном такси. Я сейчас вызову.

Клара видит, как за спиной у Евы Тоби что-то внушает Харперу, ей даже почти интересно, о чем они говорят.

– Не надо, все нормально, – Кларе удается перекричать мощные музыкальные басы. – Я сейчас маму наберу. Она за мной приедет.

– Хочешь, я ей позвоню?

Тоби тянет Еву за рубашку.

– Не надо, – отвечает Клара.

– Точно? – переспрашивает Ева, пьяно заглядывая ей в глаза.

Клара кивает. Ей не до болтовни. Продолжит разговаривать – снова стошнит. Она делает глубокий вдох, пытаясь вдохнуть как можно больше свежего ночного воздуха, но толку ноль.

И как только Ева и Тоби снова начинают целоваться, тошнота накатывает с удвоенной силой, а к ней присоединяется острая, выворачивающая боль.

Это очень плохо.

Клара закрывает глаза, выискивает в самой темной глубине своего нутра остатки сил, встает с земли и уходит прочь от этих танцующих счастливчиков и целующихся парочек.

Сигнал

Спустя пару минут Клара спускается к калитке участка и направляется в соседнее поле. Она хочет позвонить маме, но телефон не ловит сеть, так что приходится идти пешком. Она идет не прямиком к дороге – чтобы не бросаться в глаза остальным тусовщикам, – а через лужайку, выбрав наименее открытый путь отступления.

Она опять достает телефон. Значок антенны по-прежнему перечеркнут.

На земле спят коровы. В темноте их безголовые силуэты напоминают спины бороздящих океан китов. Только когда она подходит почти вплотную, они приобретают привычные очертания; животные испуганно просыпаются и в панике разбредаются. Она продолжает идти, направляясь по косой к лежащей впереди трассе, а оставшиеся позади звуки вечеринки затихают вместе с музыкой, растворяясь в ночном воздухе.

Никогда в жизни Кларе не бывало так плохо. Раньше у нее случались и глазные инфекции, и регулярные мигрени, и приступы диареи – ей есть с чем сравнить. Как бы хотелось сейчас лежать в постели, свернувшись калачиком под теплым пледом, и тихонько плакать от жалости к себе.

Возвращается эта изматывающая тошнота, от которой хочется вывернуться наизнанку и вырваться из собственного тела.

Надо остановиться.

Остановиться и проблеваться.

Вдруг она слышит шум. Тяжелое дыхание.

Кажется, костер остался в паре километров позади – вон он, мерцает далеким огоньком за колючей живой изгородью, отделяющей площадку от поля.

Она замечает нечто огромное, несущееся в темноте.

– Эй, – запыхавшись, зовет оно. Точнее, он. – Клара.

Это Харпер. Ее так мутит, что нет сил даже волноваться, зачем он за ней идет. Ей так дурно, что она не обратила внимания на его похотливые взгляды и не могла предположить, что он может за ней последовать. Может, она что-то забыла на вечеринке, и он догнал ее, чтобы это отдать.

– Чего тебе? – спрашивает она и выпрямляется.

Он подходит ближе. Широко улыбается и молчит. Становится ясно, что он напился вдрабадан. Но она-то – нет. Харпер, конечно, хулиган и дубина, и она всегда считала его человеком, не способным думать своей головой. А поскольку Тоби нет поблизости и он не может подзуживать Харпера, то она выкрутится.

– Ты красивая, – говорит он, покачиваясь, словно подпиленное у корня дерево.

Его низкий гнусавый голос наваливается на нее, добавляя дурноты.

– Нет. Неправда. Я…

– Я думал, может, нам пройтись.

– Что?

– Ну там… Просто походить.

Она озадачена. Интересно, что Тоби ему насоветовал.

– Я и так иду.

Он улыбается:

– Да расслабься. Я в курсе, что ты на меня глаз положила.

А вот с этим разобраться будет сложнее. Сейчас у нее нет обычного арсенала вежливых отмазок, чтобы отвязаться от этого болвана. Поэтому ей ничего не остается, как просто идти вперед.

Но каким-то образом Харпер перерезает ей путь и встает, улыбаясь, впереди, как будто они вместе затеяли что-то веселое. За такой улыбкой запросто может последовать грубость или жестокость. Она шагает вперед, а он пятится перед ней, хотя в данную минуту ей просто нужно, чтобы рядом никого не было. Никого, кроме мамы и папы.

А он при этом выглядит по-настоящему опасно. На пьяном лице проступил весь таящийся в нем потенциал зла. Клара вдруг ощущает, как чувствуют себя лабораторные крысы и кролики, когда внезапно осознают, что ученые пришли не за ушком их почесать.

– Пожалуйста, – выдавливает она, – отстань.

Он хмурится, как будто она специально хочет его обидеть.

– Но я же знаю, что ты на меня запала. Хватит прикидываться.

Прикидываться.

Это слово сворачивается в ее сознании, превращаясь в бессмысленные звуки. Она буквально всем телом ощущает, как Земля вращается вокруг своей оси.

Она пытается сконцентрироваться.

В конце поля – пустая дорога.

Дорога на Бишопторп.

Дорога к родителям.

К дому.

Прочь от этого придурка.

Надо позвонить домой. Надо позвонить. Надо, надо, надо…

– Черт!

Ее рвет ему на кроссовки.

– Новые кроссы! – вопит он.

Клара с некоторым облегчением утирает рот.

– Прости, – говорит она.

До нее вдруг доходит вся уязвимость ее положения – и вечеринка далеко, и дорога неблизко. Она решительно обходит его и торопится по скользкой земле в сторону трассы. Но он не отстает.

– Ничего, нормально. Я тебя прощаю.

Она игнорирует его реплику, достает телефон, начинает набирать домашний номер, но поскольку сильно нервничает, то жмет куда попало и вместо списка контактов открывает настройки.

Он догоняет.

– Я сказал, все нормально, – его тон изменился.

Теперь голос звучит агрессивно, хотя он даже пытается приправить реплику смешком.

– Я заболела. Отстань от меня.

Клара открывает список контактов. На экране обнадеживающе высвечивается домашний номер. Она нажимает «вызов».

– Пошли, сейчас полегчает. Да ладно, ну я же тебе нравлюсь.

Она прикладывает телефон к уху. Раздаются гудки. С каждым звуком Клара молча молится, чтобы родители скорее взяли трубку. Но через три или четыре гудка телефон вдруг вылетает из руки. Харпер грубо отобрал его и выключает.

А вот это уже серьезно. Несмотря на отвратительное самочувствие, она чувствует, что шутка перестает быть шуткой. Она – девочка, а он – пацан вдвое больше ее, и сделать он может все что угодно. В трех километрах отсюда, думает она, ее мама и папа любезно беседуют за ужином с Фелтами. Никогда еще расстояние в три километра не казалось таким огромным.

– Что ты делаешь?

Телефон исчезает в его кармане.

– Телефончик забрал. Сраный «самсунг».

Да он же дитя, понимает она. Трехлетка, раздутый до монструозных габаритов.

– Отдай, пожалуйста, мне надо позвонить маме.

– Подойди и возьми.

– Я прошу тебя, отдай.

Он приближается. Обнимает ее. Она пытается сопротивляться, но он сильнее, хватка становится крепче. От него несет выпивкой.

– Я знаю, что ты на меня запала, – повторяет он. – Ева сказала Тоби, что ты на меня запала.

Сердце Клары в панике пускается галопом.

– Пожалуйста, – в последний раз просит она.

– Да какого же хрена, а? Ты на меня нарыгала! Такая же прибабахнутая, как твой брат.

Он пытается поцеловать ее. Она отворачивается.

Его голос камнем давит на нее.

– Слышь, ты типа для меня слишком хороша? Нет уж, мне в самый раз.

Она визжит и зовет на помощь, а он крепко держит, вцепившись в ее тело, которого так жаждет.

– Спасите! – вопит она, оборачиваясь в ту сторону, откуда пришла.

Ее крик слышат только коровы, они глядят на нее со страхом, который передается и ей. Харпер тоже паникует: в его улыбке сквозит отчаяние, а в глазах – испуг. Не придумав ничего лучше, он зажимает ей рот ладонью. Смотрит в сторону трассы. Машин нет. Кругом ни души. Она кричит ему в ладонь, но выходит только сдавленный писк. Он зажимает ей рот все крепче, до боли в челюсти.

Потом бьет по ногам, под колени; она валится на землю.

– Ты ничем не лучше меня, – говорит он, не переставая стискивать ее губы. – Я тебе докажу, – он наваливается на нее всем своим весом и нащупывает пуговицу на ее джинсах.

И в этот миг ее страх сгущается в ярость. Она пихает его, вцепляется ему в волосы и изо всех сил кусает за ладонь.

Вкус крови. Она вгрызается сильнее.

– Ай! Ах ты сука! А-а-а-а!!!

Внезапно что-то меняется.

В голове наступает ясность.

Страх мгновенно уходит.

А с ним – и боль.

И слабость.

Остается только кровь, восхитительный вкус человеческой крови.

И жажда, которой она никогда прежде не осознавала, вдруг утоляется, принося облегчение, которое испытывает пересохшая пустыня при первых каплях дождя. Она полностью отдается этому вкусу, не слыша крика, с которым Харпер отдергивает руку. На его ладони – что-то темное и блестящее. Это – распахнутая зияющая рана в том месте, где должны быть мышцы кисти, а сквозь нее местами проглядывает кость. Он в полном ужасе смотрит на Клару, и она не спрашивает почему. У нее вообще нет никаких вопросов.

Ее с головой накрывает чистая, неуправляемая ярость, и Клара с неожиданной силой бросается на Харпера, валит его на землю и с упоением возвращается к тому самому вкусу.

Его сдавленный вопль затихает, а с ним – и невыразимая боль, которой она щедро одарила его, и теперь она остается наедине с этим мощным чувством наслаждения его кровью. Она вливается в эту слабенькую девушку, какой она себя считала до этого, и из глубин ее существа на поверхность всплывает некто новый – могущественный и настоящий.

В этот миг она сильнее тысячи воинов. Из мира уходит страх, а из ее тела – боль и тошнота.

Она замирает в этом моменте. Она чувствует полноту настоящего, свободного от прошлого и будущего, и продолжает насыщаться, а над ней раскидывается уютное темное и беззвездное небо.

Кровь, кровь

Хелен встает к телефону, но не успевает даже выйти из комнаты, как он замолкает. Странно, думает она с внезапно нарастающим ощущением, будто что-то не так. Она возвращается к гостям и видит, как Марк Фелт отправляет в рот огромный кусок летнего пудинга [4].

– Вкуснотища, Хелен. Дай Лорне рецепт, пожалуйста.

Лорна зыркает на мужа, перехватив этот камень в свой огород. Она открывает было рот, потом закрывает, потом опять открывает, но так ничего и не говорит.

– По-моему, – дипломатично отвечает Хелен, – я переборщила со смородиной. Лучше бы купила уже готовый пирог.

С верхнего этажа, из комнаты Роуэна, едва слышно доносится музыка, суицидальный мотив поверх гитарных риффов – та самая песня, которую Питер и Хелен в последний раз слышали много лет назад, еще в Лондоне, на самом первом свидании. Хелен почти разобрала слова – «Хочу тонуть в тебе, в сладкой твоей крови» – и невольно улыбается, вспомнив, как здорово провела ту ночь.

– Вообще-то ты мне нужен, – говорит Лорна Питеру, мурлыкая, как трущаяся о батарею кошка.

– Да? – удивляется он.

Лорна не сводит с него глаз.

– В профессиональном смысле. Я даже собиралась записаться к тебе на прием.

– На прием к старомодному традиционному врачу? – переспрашивает Питер. – Не слишком ли простовато для рефлексотерапевта?

Лорна улыбается:

– Ну надо же услышать все мнения, правда?

– Да, полагаю, ты…

Питера перебивает телефонный звонок.

– Опять? – восклицает Хелен, отодвигает стул и выходит из комнаты.

Возле телефона стоят часы, Хелен бросает на них быстрый взгляд. Пять минут одиннадцатого.

Она снимает трубку и слышит прерывистое дыхание дочери. Та будто запыхалась от быстрого бега.

– Клара?

Клара отвечает не сразу. Сперва неразборчиво мямлит, будто учится разговаривать заново.

– Клара, что случилось?

Потом речь Клары становится внятной, и Хелен чувствует, как рушится мир.

– Это кровь виновата. Я не могла остановиться. Это все кровь, кровь.

Тихо

Роуэн весь вечер просидел у себя в комнате, сочиняя стихотворение для Евы, но безрезультатно.

Он замечает, что в доме стало как-то слишком тихо. Вежливые и напряженные голоса родителей и гостей больше не слышны. Вместо них раздается другой звук.

Это шум двигателя во дворе. Он выглядывает из-за занавесок и успевает заметить машину, быстро выезжающую из их дома прочь по Садовой аллее.

Странно.

Его родители никогда не ездят на большой скорости. Уж не угон ли это. Он надевает футболку, снятую ради мучительных попыток отжаться хотя бы три раза, и спускается вниз.

Бела Лугоши [5]

Хелен выезжает на трассу, мимо в темноте проносятся деревья. Она сама села за руль, понимая, что Питер осатанеет, когда узнает о случившемся, но даже усадив его на пассажирское сиденье, она решила ничего не сообщать, пока они не выедут из деревни. Вдали от домов и улиц, ставших их новой реальностью, будет как-то легче. И вот она говорит ему, что случилось неизбежное, муж орет на нее, а она пытается собраться и смотреть на пустую дорогу, по которой едет.

– Вот дерьмо, Хелен! – психует он. – Она уже в курсе?

– Нет.

– Тогда что, по ее мнению, произошло?

Она делает глубокий вдох и пытается спокойно все объяснить.

– Мальчик пытался ее обидеть, и она на него напала. Укусила. Почувствовала кровь. Распробовала. И потеряла над собой контроль.

– А она не сказала, что…

– Нет.

Питер произносит ровно то, что она ожидает услышать, причем прекрасно понимая, что ей придется согласиться:

– Мы обязаны ей сказать. Им обоим. Они должны знать.

– Я понимаю.

Питер качает головой и свирепо смотрит на жену, но она старается не замечать его взгляда. Она сосредоточена на дороге, чтобы не пропустить поворот. Но его голос она прекрасно слышит, потому что он орет прямо ей в ухо.

– Семнадцать лет! Теперь ты наконец понимаешь, что надо было им рассказать. Отлично. Прекрасно! – Питер достает из кармана телефон и набирает номер.

Он глубоко вдыхает, готовясь к разговору, но замирает. Автоответчик.

– Это я, – дождавшись сигнала, говорит он. – Я знаю, мы давно не общались, – о нет. Не может быть. – Но нам, похоже, нужна помощь. У Клары случилась беда, и сами мы не разрулим, – так и есть. Он звонит брату. – Пожалуйста, при первой же возможности…

Хелен отвлекается от дороги и отпускает руль, пытаясь выхватить у Питера телефон. Они чуть не вылетают с трассы.

– Какого черта? – Хелен нажимает «отбой». – Ты обещал никогда ему не звонить!

– Кому?

– Ты звонил Уиллу.

– Хелен, там труп. Мы не справимся с этим сами.

– Я взяла лопату, – отвечает она, понимая, как нелепо это звучит. – Без твоего братца обойдемся.

Несколько секунд они молчат, пока не доезжают до поворота.

Уилл! Он позвонил Уиллу!

А самое противное – она знает, что Питер считает это правильным. Дорога сужается, и деревья склоняются к ним, как гости в безумных шляпах на полуночной свадьбе.

Или на похоронах.

– Он бы мигом унес тело, – говорит Питер спустя пару минут. – Через десять минут приехал бы. И все решил.

Хелен отчаянно сжимает руль.

– Ты же обещал, – напоминает она.

– Я помню, – кивает Питер. – Мы много чего обещали. Но это было до того, как в нашу дочь вселился Бела Лугоши на какой-то вечеринке у черта на рогах. Я вообще не понимаю, как ты ее отпустила.

– Она у тебя спрашивала, но разве ты слушал?

Питер продолжает развивать мысль:

– Он еще практикует. Он в Манчестере. Писал мне в прошлое Рождество.

Хелен передергивает:

– Писал? Ты мне не говорил.

– Интересно почему? – ехидничает он.

Хелен сбавляет скорость. Клара не очень внятно объяснила, куда ехать, мягко говоря.

– Она может быть где угодно на этой дороге, – говорит Хелен.

Питер указывает куда-то пальцем:

– Смотри.

Вдалеке виден костер и фигуры людей. Клара не могла уйти очень далеко. Лишь бы только никто не додумался пойти искать ее или того парня.

– Если ты запрещаешь просить его о помощи, то я все сделаю сам, – говорит Питер. – Слетаю и уберу тело.

Хелен обрывает его:

– Не смеши меня. Ты не сможешь. Уже не получится. Семнадцать лет прошло.

– Смогу, если глотну крови. Мне много не надо.

Хелен ошарашенно смотрит на мужа.

– Я только ради Клары, – он не сводит глаз с обочины. – Ты же помнишь, как это бывает. И что происходит. Ей светит не тюрьма. Ее просто…

– Нет, – твердо говорит Хелен. – Нет. Мы сами уберем тело. И похороним. Доберемся до пустоши и похороним. По-человечески.

– По-человечески! – чуть ли не смеется он. – О боже!

– Питер, мы должны быть сильными. Попробуешь кровь – и все рассыплется.

Он задумывается.

– Ладно. Хорошо. Ты права. Только для начала можно мне задать один вопрос, кое-что уточнить?

– Что? – спрашивает она.

Даже в такую ночь – особенно в такую ночь – Хелен не может не насторожиться.

– Я хочу знать… любишь ли ты меня.

Хелен ушам своим не верит – так нелепо это звучит в их ситуации.

– Питер, это неподходящий…

– Хелен, мне надо знать.

Она не отвечает. Странно. Так легко врать о том, что есть, и так сложно – о том, чего нет.

– Питер, я не готова сейчас играть в игры с твоим эгоизмом.

Муж молча проглатывает реплику, считая ее ответом. И вдруг впереди видит что-то – вернее, кого-то. Некто шуршит в кустах.

– Это она.

Клара выходит на свет, и реальность безжалостно обрушивается на них. Чистые вещи, в которых она ушла из дома, насквозь пропитаны кровью. Свитер, жакет – все блестит от крови, как и ее очки, и лицо. Она щурится в свете фар.

– Боже мой, Клара, – говорит Хелен.

– Хелен, фары. Прямо в глаза же.

Она выключает свет и чуть сдает назад, дочь стоит на месте, медленно опуская руку. Секунда – и Хелен выскакивает из машины, вглядываясь в темноту в попытке разглядеть труп. Холодно. Сырой ветер с моря беспрепятственно дует через все поле. Порывы развевают волосы Клары во все стороны, отчего ее лицо кажется совсем детским.

Я ее убила, думает Хелен, заметив одеревеневшее лицо дочери, которое больше, чем кровь, придает ужас ее облику. Я убила всю нашу семью.

Темные поля

Парень лежит на земле у ног Питера. Состояние тела не вызывает сомнений в том, что он мертв. Руки за головой, словно защищался. Она выгрызла его горло, грудь и даже часть живота. Разорванная глянцевая плоть кажется почти черной, органы обозначены более темными пятнами. Кишки вывалены наружу, словно расползающиеся из ямы угри.

Даже в прежние времена, после самых отвязных попоек, мало кто оставлял трупы в таком ужасном состоянии. Но кое в чем он должен себе признаться: увиденное шокирует его не настолько сильно, как должно бы. Он прекрасно знает: начав, Клара ни за что не смогла бы остановиться, и вина за случившееся лежит исключительно на них, так извративших ее природу. Но сам вид крови завораживает и действует на него как древнейшие из гипнотических техник.

Сладкая, сладкая кровь…

Он берет себя в руки и вспоминает, что должен сделать. Его задача – оттащить тело в машину, как велела Хелен. Точно, вот что нужно. Он встает на колени, подхватывает тело юноши под спину и пытается сдвинуть его с места. Ничего не выходит. Он слишком слаб. А пацан сложен как взрослый мужик. Причем весьма крупный мужик, качок и регбист.

Нет, один он не справится. Он бросает взгляд на Хелен. Она укутывает Клару в одеяло и крепко прижимает к себе. Руки Клары безвольно свисают по бокам. Надо перетащить тело, замести следы. Обещают дождь. Допустим, пойдет полноценный ливень, который смоет следы. А как насчет ДНК? В восьмидесятых об этом волноваться не приходилось. Вот Уилл бы точно нашел решение. Почему Хелен так на него взъелась? Что они не поделили?

Питер берет труп за лодыжки и тащит по земле. Слишком тяжело. Слишком медленно.

Он останавливается, чтобы отдышаться, и смотрит на свои руки, покрытые кровью. Он клялся Хелен, что не станет даже задумываться о том, о чем задумывается прямо сейчас. Кровь блестит, переливаясь черным и багровым. Где-то за лесополосой вдоль дороги мелькает свет. В их сторону медленно едет автомобиль – словно водитель что-то выслеживает.

– Питер! – кричит Хелен. – Сюда едут!

Она торопливо ведет Клару к машине и снова зовет его:

– Питер! Оставь тело!

Труп парня теперь лежит ближе к дороге, и потому его легко можно будет заметить в свете фар – вроде бы противотуманных. Питер отчаянно, изо всех сил дергает тело, игнорируя стреляющую боль в спине. Выхода нет. Счет идет даже не на минуты, а на секунды.

– Нет, – говорит он.

Питер снова рассматривает свои окровавленные руки, пока к нему не подбегает Хелен.

– Увози Клару. Я со всем разберусь. Я смогу.

– Нет, Питер…

– Домой. Быстро. Да бога ради, Хелен, уезжайте!

Она даже не кивает. Она молча садится в машину и трогается с места.

Глядя на приближающийся свет противотуманок, Питер облизывает руку, ощущая вкус, который не ощущал уже семнадцать лет. И происходит то, что должно произойти. Сила наполняет его тело, изгоняя все хвори и боли. Он буквально ощущает, как отчетливо восстанавливаются кости и зубы и он превращается в рафинированную версию самого себя. Невероятное облегчение, словно он снял неудобный костюм, который приходилось носить много лет.

Машина приближается.

Он запускает руку в разорванное горло юноши и слизывает сытную, вкусную кровь. Потом подхватывает тело, не замечая его веса, и стремительно взлетает над темным полем.

Быстрее, быстрее, быстрее.

Он старается сдержать свою радость, сосредоточиться на задаче. Он летит, управляя собой с помощью одних только мыслей.

Вот что делает вкус крови. Он до нуля сокращает разрыв между мыслью и действием. Мысль равна действию. Ни одна частица жизни не остается непрожитой, когда твое тело омывает ветер, когда внизу проносятся унылые деревни и поселки, превращающиеся на скорости в размазанные скопления огней, а сам ты мчишься над землей и Северным морем.

И сейчас он может насладиться этим чувством.

Он упивается переполняющей его жизнью, сосредоточенной в настоящем, без малейшего страха перед последствиями, перед прошлым и будущим. Для него сейчас не существует ничего, кроме свиста ветра в ушах и вкуса крови на языке.

В нескольких километрах от берега, над водой, не оскверненной темными тенями лодок, он отпускает труп и кружит над волнами, пока тот не скрывается в глубине. Потом снова облизывает руки. Он сосет пальцы и закрывает глаза от наслаждения.

Вот она, радость!

Вот она, жизнь!

На мгновение зависнув в воздухе, он подумывает, не продолжить ли путь. Можно долететь до Норвегии. В Бергене когда-то было большое вампирское сообщество – может, оно до сих пор существует. Или рвануть туда, где полиция не столь сурова. В ту же Голландию. Куда-то, где нет тайных арбалетных отрядов. Он мог бы перебраться в другое место, существовать самостоятельно, удовлетворяя любые свои прихоти. Свобода, одиночество – разве это не единственный подходящий ему способ жить нормально?

Он закрывает глаза и вспоминает лицо Клары – как она стояла у дороги, такая потерянная, беспомощная. Стояла в ожидании правды, которую он предпочел от нее скрыть. Во всяком случае, он увидел именно это.

Нет.

Даже глотнув крови, он все равно больше не тот человек, которым был в черной дыре своих двадцати лет. Он не такой, как его брат. И вряд ли станет таким.

По крайней мере, не сейчас.

Он взмывает в холодное небо над океаном, восхищенно окидывая взглядом серое стальное полотно, отражающее осколки Луны.

Нет, я приличный человек, говорит он сам себе и тащит свое туловище и тяжкое бремя совести обратно домой.

Хелен ведет машину и поглядывает на дочь, неподвижно застывшую на пассажирском сиденье.

Она уже не раз с ужасом представляла себе то, что случилось сегодня. Многократно истязала свое воображение подобными сценариями. Но когда все произошло по-настоящему, чувство реальности случившегося так и не пришло.

– Я хочу, чтобы ты понимала, что ты ни в чем не виновата, – говорит Хелен. Тот автомобиль с включенными «противотуманками» все еще отражается в зеркале заднего вида. – Понимаешь, Клара, это такое явление. Такой синдром. Он есть у всех нас, но… в латентном состоянии, уже много лет. Он у тебя с рождения. И у Роуэна. И мы с отцом, я и папа, – мы не хотели вам говорить. Мы решили, что если вы не будете знать, то… Мы думали, что воспитание сильнее природы…

Они проезжают мимо поля, где у догорающего костра все еще танцуют и веселятся люди. Хелен понимает, что не должна молчать, что должна сейчас говорить, объяснять, выстраивая мосты над молчанием, натягивая покрывала на правду. Но внутри у нее все обрывается.

– …и этот синдром, он такой… мощный. Как акула мощный. А акула всегда в глубине, какой бы тихой ни казалась вода на поверхности. Она на дне и в любой момент может…

В зеркале заднего вида гаснут противотуманные фары, и машина останавливается. Хелен становится чуть полегче при мысли, что никто за ними не едет.

– Дело в том, – продолжает она, обретая контроль над голосом, – что это тоже нормально. Это нормально, милая моя, мы тоже сильные, мы все сможем преодолеть и вернуться к обычной жизни, я тебе обещаю. Это…

Хелен смотрит на дочь: кровь на лице Клары подсыхает полосами вокруг носа, рта и подбородка.

Как камуфляж.

Сколько же крови она выпила?

От этой мысли Хелен становится невыносимо больно. Это боль человека, который долго и тщательно выстраивал что-то грандиозное, как кафедральный собор, точно при этом зная, что эта конструкция рано или поздно рухнет вместе со всеми, кто ему так дорог.

– Что я такое? – спрашивает Клара.

Это уже перебор. Хелен не представляет, что на это ответить, поэтому молча вытирает слезы. Наконец находит слова:

– Ты та, кем была всегда. Ты – это ты. Клара. И…

Ей на ум приходит неожиданное воспоминание: она укачивает свою годовалую дочку, которой приснился плохой сон. Гладит по спинке и в сотый раз поет «кач-кач, лодочка», чтобы успокоить малышку.

Как же хочется повторить этот момент, и чтобы нашлась такая действенная колыбельная.

– Милая, мне так жаль, – говорит она. За окном машины мелькают деревья. – Но все будет хорошо, правда. Обязательно будет, обязательно. Обещаю тебе. Все будет хорошо.

Меня зовут Уилл Рэдли

Манчестер, парковка возле супермаркета. Молодая женщина с невыразимым томлением смотрит брату Питера в глаза. Она даже не соображает, что делает. На часах неизвестно сколько, а она торчит тут на парковке с этим невероятным, завораживающим, восхитительным мужчиной. Он был последним покупателем и подошел к ее кассе, не имея в корзине ничего, кроме зубной нити и упаковки влажных салфеток.

– Привет, Джули, – поздоровался он, взглянув на ее бейдж.

Вообще-то выглядел он безобразно – как потрепанный рокер из старомодного бэнда, который почему-то до сих пор считает поношенный плащ обязательным атрибутом стиля. И он точно старше ее, но определить его возраст на глаз она не смогла даже приблизительно.

И все же что-то в ней пробудилось, как только она на него взглянула. Полуобморочное состояние, в которое она впала в самом начале смены и которое длилось до тех пор, пока она не пробила все покупки и не вырвала из кассы все чеки, неожиданно исчезло, и она ощутила себя удивительно живой.

Плюс все эти клише, в которые верят романтики: учащенное сердцебиение, прилив крови к голове, внезапное легкое тепло в животе.

Они болтали, флиртовали, но теперь, когда они оказались на парковке, она не могла вспомнить, о чем он говорил. О пирсинге в ее губе? Да. Он его одобрил, но сказал, что фиолетовые пряди в ее черных крашеных волосах – это лишнее, пирсинга и бледного макияжа было бы достаточно.

– Готика будет тебе весьма к лицу, если ты сбавишь обороты.

Она никогда не потерпела бы подобной чуши от Тревора, своего парня, но выслушивала ее от этого незнакомца. И даже согласилась встретиться с ним через десять минут на скамейке у торгового центра, рискуя стать на следующий день предметом обсуждения сотрудников-сплетников.

Они разговаривают. Все машины разъехались, а они остались. Прошло вроде всего несколько минут, а на самом деле – целый час. Вдруг он внезапно встает и жестом предлагает ей сделать то же самое. Они куда-то идут через всю парковку. И вот она уже стоит, опираясь спиной на старый потрепанный «фольксваген» – трейлер, единственный оставшийся на стоянке автомобиль.

Она должна быть с Тревором. Он будет ее искать. Или не будет. Может, он сидит дома, играет в свой «Варкрафт» и вообще о ней не думает. Хотя это не имеет значения. Она просто хочет снова и снова слышать этот голос. Густой, уверенный, демонический голос.

– Я тебе нравлюсь? – спрашивает она.

– Ты вызываешь у меня чувство голода, если речь об этом.

– Так пригласи меня на ужин. Ну, раз ты так голоден.

Он бесстыдно улыбается:

– Я хотел позвать тебе к себе.

Его темные глаза изучают ее, и она тут же забывает о холоде, о Треворе – обо всем, о чем не стоит забывать, когда беседуешь с незнакомцами на автостоянке.

– И где же твой дом?

– Ты на него опираешься, – отвечает он.

Она хохочет, хохочет.

– Оке-е-ей, – тянет она, поглаживая стенку трейлера.

Она не привыкла к таким приключениям после работы.

– Оке-е-ей, – повторяет он.

Ей хочется поцеловать его, но она сопротивляется этому желанию. Закрывает глаза, безуспешно пытаясь представить лицо Тревора.

– Наверное, мне стоило бы тебе сказать, что у меня есть парень.

Похоже, он только обрадовался этому сообщению:

– Я бы и его пригласил на ужин.

Он протягивает ей руку, она принимает ее.

У него звонит телефон. Она узнает мелодию: это «Роллинг Стоунз», «Сочувствие дьяволу».

Он не отвечает на звонок. Вместо этого ведет ее к другому борту трейлера и открывает дверь. Внутри царит хаос из вещей, потрепанных книг и старых кассет. Она замечает голый матрас, а вокруг – пустые и полные бутылки красного вина.

Она смотрит на него и думает, что никогда в жизни не встречала никого столь же привлекательного.

Он приглашает ее внутрь.

– Добро пожаловать в мой за́мок.

– Кто ты? – спрашивает она.

– Меня зовут Уилл Рэдли, если речь об этом.

Она не уверена, что именно об этом, но на всякий случай кивает и забирается в трейлер.

Уилл задается вопросом, действительно ли она стоит таких усилий. Беда в том, понимает он, что всегда наступает момент, когда даже удовольствие, даже быстрая и легкая охота с желаемым результатом превращается в рутину. А проблема рутины в том, что она неизменно порождает скуку, от которой страдают все остальные – и трезвенники, и бескровные.

Она смотрит на бутылку. Эта девушка, эта Джули, которую так легко удалось сюда заманить, вряд ли будет хотя бы наполовину так же хороша, как та, которой он только что угостился, – Исобель Чайлд, вторая в списке самых вкусных вампиров в его жизни. Но сегодня он не хочет иметь дела ни с Исобель, ни с кем угодно из этих кровопийц, вечно боящихся полиции и указывающих ему, как жить.

– Так чем ты занимаешься? – интересуется Джули.

– Я преподаватель, – отвечает он. – Бывший. Никого больше не интересуют уроки, которые я… могу преподать.

Она закуривает и впивается в фильтр сигареты, все еще рассматривая бутылку.

– А что это ты пьешь?

– Вампирскую кровь.

Джули в восторге от этого ответа. Она падает на спину, хохочет, и Уилл видит ее шею во всей красе. Бледную кожу, границу с еще более бледным тональным кремом. Все как он любит. На горле, чуть сбоку, у нее маленькая плоская родинка. Под подбородком тянется голубоватая жилка сосуда. Он тянет носом воздух и улавливает ее запах – аромат пропитанного никотином кровеносного русла малоежки с отрицательным резус-фактором.

– Вампирская кровь! – она снова запрокидывает голову. – Забавно!

– Могу говорить «сироп». Или «нектар». Или «сок жизни», если тебе так больше нравится. Но я, если честно, не люблю эвфемизмы.

– Раз так, – она продолжает смеяться, – объясни, зачем ты пьешь вампирскую кровь.

– Она делает меня сильнее.

Ей это нравится. Ролевая игра.

– О, ну что ж, тогда покажите мне свою силу, господин Дракула.

Он перестает пить, закупоривает бутылку, отставляет в сторону.

– Мне больше нравится «граф Орлок», но «Дракула» тоже сойдет.

Она слегка смущается:

– Так ты будешь меня кусать?

Он колеблется:

– Осторожнее со своими желаниями, Джули.

Она подползает к нему, садится сверху, покрывает поцелуями его лицо от лба к губам.

Он отстраняется, утыкается ей в шею, снова вдыхает запах того, что вот-вот попробует на вкус, стараясь игнорировать запах ее дешевых духов.

– Давай же, – командует она, не догадываясь, что это ее последнее желание. – Укуси меня.

Закончив с Джули, он смотрит на ее бездыханное тело в пропитанной кровью униформе и ощущает пустоту. Как художник, оценивающий не самую удачную свою работу.

Он проверяет телефон и прослушивает единственное голосовое сообщение.

Голос брата.

Это Питер, и он просит помощи.

Питер!

Малыш Пити!

Им нужна помощь, потому что, если он правильно понял, Клара оказалась непослушной девчонкой.

Клара – это его дочь, соображает Уилл. Сестра Роуэна.

Сообщение обрывается. Остается только тихий гул. И дальше – все как всегда: он сидит в трейлере, рядом – мертвая девушка, бутылки с кровью и обувная коробка с воспоминаниями.

Он находит номер в списке вызовов и набирает, но впустую. Питер выключил телефон.

Все чудесатее и чудесатее.

Он переползает через Джули, не став даже окунать пальцы в рану на шее, чтобы лизнуть еще немного крови. Коробка из-под обуви покоится между водительским сиденьем и самой особой бутылкой из его коллекции, которую он хранит завернутой в старый спальный мешок.

– Пити, Пити, Пити, – бормочет он, снимая резинку, которой перевязана коробка.

Но ему нужны не старые письма или фотографии, а телефонный номер, записанный на крышке. Уилл переписал его когда-то с чека, скопированного из электронного письма от Питера, которое он читал в интернет-кафе во Львове, где провел прошлое Рождество с членами украинского филиала Общества Шеридана, заехав туда по пути домой после сибирской вакханалии.

Это единственный номер домашнего телефона, который он когда-либо записывал.

Он звонит. И ждет.

Бесконечное одиночество деревьев

Роуэн спускается на первый этаж и с удивлением видит, что, хоть гостей уже и след простыл, посуду родители оставили на столе. И даже летний ягодный пудинг не убран.

Из середины десерта сочится густой багровый фруктовый сок, отчего на Роуэна накатывает голод, и он решает съесть кусочек. Потом идет в гостиную, садится перед телевизором и ужинает. Он смотрит «Вечернее ревю», свою любимую передачу. Обычно его успокаивает болтовня интеллектуалов в креслах, рассуждающих о новых пьесах, книгах и выставках; и сегодняшний вечер не исключение. Сегодня речь идет о новой садомазо-версии «Укрощения строптивой»; Роуэн смотрит и ест десерт. Доев, он понимает – впрочем, как обычно, – что все равно голоден. Он продолжает сидеть перед экраном, смутно беспокоясь, куда подевались родители. Видимо, им позвонила Клара и попросила ее забрать, но почему они не сказали, что уезжают?

Знаменитые интеллектуалы переходят к книге под названием «Бесконечное одиночество деревьев» Алистера Хобарта, автора известного романа «Когда споет последний воробей».

У Роуэна есть своя тайная цель: он мечтает написать книгу. Задумок хватает, но вот до реализации дело никак не доходит.

Проблема в том, что его идеи мрачноваты. В них все время присутствует то самоубийство, то конец света, и даже – все чаще – каннибализм. Сюжеты обычно представляют собой события двухсотлетней давности, и лишь касаются будущего. Это лучшая его идея – о неминуемом конце света. К Земле приближается комета, и после безуспешных попыток правительств всего мира ее уничтожить становится ясно, что до гибели человечества остается около ста дней. Единственная возможность выжить – принять участие во всемирной лотерее, по итогам которой пять тысяч счастливчиков получат билеты на космическую станцию, где планируется обосновать отдельное общество на самообеспечении. Роуэн представляет себе эту станцию чем-то наподобие оранжереи на орбите Венеры. Среди победителей оказывается юноша, семнадцатилетний тощий аллергик с дерматитом, который решает отказаться от своего билета, чтобы провести еще несколько дней на Земле рядом со своей возлюбленной. Парня будут звать Эван. Девушку – Ева.

Он пока не написал ни слова. И в глубине души понимает, что писателем ему не стать. Скорее всего, он будет менеджером по продаже рекламных площадей, а если повезет, то устроится в какую-нибудь галерею или будет копирайтером. Хотя даже это сомнительная перспектива, поскольку он регулярно проваливает собеседования. Последняя попытка устроиться на работу – официантом на обслуживание свадеб по субботам в отеле «Уиллоуз» в Тирске – обернулась полной катастрофой: от волнения он чуть не задохнулся. И хоть, кроме него, никто не претендовал на эту вакансию, миссис Ходж-Симмонс все равно очень неохотно согласилась его взять. Ее опасения подтвердились, когда Роуэн заснул, обслуживая главный стол, и нечаянно облил соусом юбку матери жениха.

Он почесывает руку, мечтая стать вторым Алистером Хобартом – Ева, конечно, влюбилась бы в него, если бы он выступал на центральном телевидении. На экране Кирсти Уорк начинает подводить итоги, и в этот момент раздается звонок.

Телефон лежит как раз рядом, на столике у дивана.

– Алло? – на том конце кто-то молча дышит. – Алло! Кто это? Алло?

Звонящий не отвечает.

– Алло? – в ответ раздается звук, будто кто-то щелкнул языком и вздохнул. – Алло!

Из трубки раздаются только зловещие гудки.

И тут он слышит, что к дому подъехал автомобиль.

Каламин

Ева видит, что кто-то идет по полю в их сторону. Только когда человек обращается к ней по имени, до нее доходит, что это ее отец. Ей до такой степени неловко от его появления, что она буквально скукоживается.

Тоби тоже его замечает:

– Кто это? Это что…

– Мой отец.

– И что он тут делает?

– Понятия не имею, – отвечает Ева, хотя на самом деле прекрасно знает, что именно он тут делает.

Он превращает ее в социального инвалида. Она встает, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. Потом виновато улыбается Тоби.

– Извини, – говорит она и пятится по мокрой траве. – Мне уже пора.

Джаред рассматривает ее короткий топ и открытый живот. Когда-то он мазал эту кожу каламином, после того как дочь свалилась на семейной вечеринке в заросли крапивы.

Теперь в машине пахнет духами и алкоголем. Он в курсе, что любой другой родитель воспринял бы подобное как непременный атрибут взросления, но любой другой родитель не знает того, что знает он: границу между вымыслом и реальностью всегда проводят люди, которым нельзя доверять.

– От тебя несет выпивкой, – говорит он чуть агрессивнее, чем хотел бы.

– Пап, мне семнадцать. Пятница, вечер. Я могу допустить некоторые вольности.

Он старается успокоиться. Он хочет, чтобы она вспомнила прошлое. Если он заставит ее задуматься о прошлом, это сработает как якорь и она будет в безопасности:

– Ева, помнишь, как мы когда-то…

– В голове не укладывается, – перебивает она. – Как ты мог? Это унизительно. Это… средневековье какое-то! Я тебе не Рапунцель, в конце концов.

– Ты обещала вернуться в одиннадцать.

Ева смотрит на часы.

– О боже, я задержалась на целых полчаса, – она понимает, что он вышел из дома в десять минут двенадцатого.

– Ева, я же все видел. И как ты вела себя с этим парнем… Такое, знаешь ли… – он качает головой.

Ева тупо смотрит в проносящиеся за окном заросли и жалеет, что не родилась кем-то другим – дроздом, скворцом или кем-то еще, кто мог бы вот так сейчас запросто улететь прочь и не думать обо всем, что крутится в ее голове.

– Этот парень – Тоби Фелт, – сообщает она. – Его отец Марк Фелт. И Тоби с ним поговорит. Насчет денег. Я сказала, что ты уже нашел работу и заплатишь в следующем месяце за два сразу. Он передаст отцу, и все будет нормально.

Джаред ошарашен. Это уже чересчур.

– И чем ты ему отплатила за эту любезность, м?

– Что?

– Я не позволю своей дочери заниматься проституцией где-то в полях по пятницам, чтобы было проще договориться с арендодателем.

Теперь Ева в бешенстве.

– Я не занималась проституцией! Господи, папа! Я что, не должна была ему ничего говорить?

– Нет, Ева, не должна.

– И что дальше? Своего жилья у нас нет, нам опять придется переезжать, опять начнется все это дерьмо, да? Мы с тем же успехом можем прямо сейчас заселиться в какой-нибудь облезлый хостел. Или найти автостоянку потеплее. Потому что, дорогой папа, если ты не придешь в себя и не перестанешь думать обо всей той хрени, которая вечно занимает твои мысли, то мне придется заниматься проституцией, чтобы нас хотя бы прокормить!

Еще не договорив, она понимает, что сказала лишнее. Отец чуть не плачет.

И на долю секунды Ева вдруг увидела не того, кто только что опозорил ее перед друзьями. Она увидела человека, пережившего вместе с ней ее трагедию, молча смотрит на его руки, лежащие на руле, на обручальное кольцо, которое он никогда не снимает и которое символизирует его бесконечную печаль.

Десять минут пополуночи

Роуэн стоит, прислонившись к сушилке, пока мать находится с Кларой в ванной комнате.

– Я в шоке, что происходит, – сообщает он через дверь.

Он пытается понять. Некоторое время назад его мать вернулась домой вместе с сестрой, с головы до ног облитой чем-то похожим на кровь. Причем в такой степени, что была похожа на новорожденного. Ее было не узнать – абсолютная отрешенность и ступор. Как под гипнозом.

– Роуэн, я тебя прошу, – говорит мать, включая воду, – давай чуть позже поговорим. Когда папа вернется.

– Кстати, где он?

Мать не отвечает, слышно только, как она обращается к окровавленной сестре: «Погоди, еще прохладная. Все, уже нормально. Забирайся».

Он делает еще одну попытку:

– Так где папа?

– Скоро приедет. Ему надо… кое-что уладить.

– Кое-что уладить? Мы теперь что, коза ностра?

– Роуэн, давай позже.

Мать, похоже, сердится, но он не отстает.

– Почему она вся в крови? – спрашивает он. – Что произошло? Клара, что случилось? Мам, почему она все время молчит? Нам поэтому поступают странные телефонные звонки?

Кажется, последняя реплика сработала. Мать выглядывает из-за двери ванной и смотрит Роуэну прямо в глаза.

– Звонки? – переспрашивает она.

Роуэн кивает:

– Телефон звонил. Я ответил, но там молчали. Как раз перед вашим возвращением.

На лице матери видна тревога.

– Нет, – говорит она. – Только не это. Нет.

– Мам, в чем дело?

Он слышит, как сестра забирается в ванну.

– Разожги камин, – просит мать.

Роуэн смотрит на часы. Десять минут первого, но тон матери не терпит возражений.

– Я прошу тебя, принеси угля и разожги камин.

Хелен ждет, когда сын выполнит просьбу, сожалея, что сарай с углем стоит так близко к дому, иначе у нее было бы чуть больше времени, чтобы со всем разобраться. Она идет к телефону посмотреть последний входящий звонок. Хотя она и так знает, кто звонил. Бездушный автоматический голос диктует незнакомый номер, но она и так совершенно уверена, что если перезвонит, то услышит голос Уилла.

Когда она набирает номер, ее охватывает паника.

Кто-то снимает трубку.

– Уилл? – спрашивает она.

Да, это он. Тот самый голос, такой реальный, как всегда, молодой и старческий одновременно.

– Пять тысяч раз я видел это во сне…

И это самый тяжелый момент за весь вечер. Как же долго она отрицала саму мысль о его существовании, возможность снова с ним заговорить, то, что этот низкий голос утоляет какую-то потаенную жажду внутри нее и вливается в ее душу полноводной рекой.

– Не приезжай, – тихо и настойчиво говорит она. – Уилл, это важно. Не смей приезжать.

Роуэн, по идее, уже набрал угля и вот-вот вернется.

– Обычно все происходит несколько иначе, – отвечает Уилл. – В моем сне.

Хелен осознает, что обязана до него достучаться, обязана его остановить.

– Ты нам не нужен. Мы со всем разобрались.

Он бесстыдно смеется.

Она чуть не падает без чувств. На стене в прихожей висит одна из ее акварелей – яблоня в цвету. Картинка плывет, Хелен пытается сфокусироваться на изображении.

– У меня все отлично, Хел, спасибо, что спросила. Ты как? – он делает паузу. – Париж вспоминаешь?

– Держись от нас подальше.

Вода выключается. Кажется, Клара выходит из ванной. Хлопает задняя дверь – это вернулся Роуэн.

А в ухо льется все тот же демонический голос:

– Раз уж ты об этом заговорила, я по тебе тоже скучаю. Семнадцать лет – немалый срок для одиночества.

Она крепко зажмуривается. Он прекрасно знает свои возможности. Знает, что ему достаточно аккуратно потянуть всего за одну ниточку, чтобы все рассыпалось.

– Перестань, – говорит она.

Он не отвечает.

Хелен открывает глаза – и видит Роуэна с ведром угля. Он смотрит на телефон, а потом на ее лицо, полное страха и мольбы.

– Это он, да? – спрашивает Уилл.

– Мне пора, – говорит она в трубку и нажимает кнопку отбоя.

Роуэн озадаченно и смущенно смотрит на мать. Она чувствует себя так, словно стоит перед ним голой.

– Ты можешь разжечь огонь?

Это все, что Хелен способна произнести. Но сын стоит на месте, молча и неподвижно.

– Я тебя прошу, – добавляет она.

Он кивает, как будто что-то осознавая, и уходит.

Особый вид голода

Ночь лихорадочно набирает обороты.

Возвращается Питер.

Он сжигает в ревущем камине одежду Клары и свою.

Они говорят Роуэну правду. Точнее, ее половину, но даже в нее он не может поверить.

– Она убила Харпера? Ты убила Стюарта Харпера? Вот прямо зубами?

– Да, – отвечает Питер. – Именно так.

– Я понимаю, это звучит дико, – добавляет Хелен.

Роуэн чуть не стонет:

– Мам, «дико» – это исключительно мягко сказано.

– Я знаю. Нужно очень многое осознать.

На Питере остались только брюки. Он стаскивает их, комкает и сует в камин, подталкивая кучку кочергой, чтобы убедиться, что от штанов точно ничего не осталось. Как будто прямо на глазах исчезает какая-то другая жизнь.

И тут Клара тихо, но уверенно, решается заговорить – глухим, но твердым голосом.

– Что со мной произошло?

Родители синхронно оборачиваются: вот она, сидит рядом в зеленом халатике, который они купили, когда ей было то ли двенадцать, то ли тринадцать лет, и который до сих пор ей впору. Все такая же – но при этом другая. Как будто этой ночью что-то исчезло, а на смену пришло нечто новое. И слишком напуганной Клара тоже не выглядит. Она сдвигает очки на кончик носа, потом обратно – как будто проверяет зрение.

– Тебя спровоцировали, – отвечает Хелен, успокаивающим жестом поглаживая колено дочери. – Тот мальчик, он спровоцировал тебя. Поэтому в тебе кое-что проявилось. Понимаешь, тебе неспроста было так худо. Тебе нельзя не есть мяса. Эта болезнь, этот синдром – он у тебя от нас. Он наследственный и связан с очень специфическим чувством голода, с которым необходимо обращаться максимально аккуратно.

Эти слова резко задевают Питера.

Болезнь!

Синдром!

Специфическое чувство голода!

Клара озадаченно смотрит на мать:

– Не понимаю.

Хватит, решает Питер. Он не дает жене договорить и смотрит в глаза дочери напрямую:

– Клара, мы вампиры.

– Питер! – но резкий шепот Хелен уже не может его остановить, и он спокойно продолжает говорить.

– Вампиры. Вот кто мы такие.

Он смотрит на своих детей и видит, что Клара восприняла его сообщение гораздо спокойнее, чем Роуэн. После того, что она сделала, от раскрытия правды ей даже становится чуть легче. Но Роуэна будто ударили ниже пояса. Он совершенно ошарашен.

– Ты это… в переносном смысле? – уточняет он, цепляясь за привычную реальность.

Питер качает головой.

Роуэн тоже качает – но в полном недоумении. Он пятится к двери и молча поднимается по лестнице.

Питер смотрит на Хелен в ожидании гневной тирады, но она не возмущается. На ее лице печаль, тревога – и, похоже, некоторое облегчение.

– Ты бы поговорил с ним, – произносит она.

– Да, – отвечает Питер. – Иду.

Распятия, молитвы и святая вода

Семнадцать лет собственные родители пичкали Роуэна враньем. Единственный вывод, который он может сделать, вся его жизнь – сплошная иллюзия.

– То есть поэтому я не могу нормально спать? – уточняет он, сидя рядом с отцом на кровати. – И постоянно хочу есть. И не могу выйти из дома без солнцезащитного крема.

Отец кивает:

– Именно.

Роуэн задумывается. И насчет кожи, получается, ему тоже лапши навешали.

– Фотодерматит, значит?

– Я же должен был дать тебе какое-то объяснение, – отвечает Питер. – Как врач.

– Ты врал. День за днем. Ты врал.

Роуэн замечает кровь на щеке отца.

– Роуэн, ты впечатлительная натура. Мы не хотели тебя расстраивать. Правда в том, что все немного не так, как считают люди, – он показывает на зеркало на стене: – Например, отражения у нас есть.

Отражения! Какой в них смыл, если ты все равно не знаешь человека, который смотрит на тебя из зеркала?

Роуэн молчит.

Ему не хочется продолжать разговор. Ему и так потребуется еще сто лет, чтобы осмыслить события этой ночи. Но отец как ни в чем не бывало говорит и говорит, будто речь идет о пустяковых ЗППП или мастурбации.

– Распятия, четки и святая вода – все это, конечно, чушь собачья, бабкины суеверия. Католические сказки. А вот чеснок действительно работает, это правда.

Роуэн понимает, что его не просто так мутит каждый раз, когда он проходит мимо итальянского ресторана или чувствует чье-то чесночное дыхание, – и как его чуть не вырвало, когда он купил багет с хумусом в «Обжоре».

Он и в самом деле урод.

– Сдохнуть хочется, – признается он.

Отец скребет подбородок и тяжело вздыхает.

– А так и будет. Без крови, даже с учетом количества мяса в нашем рационе, мы физически слабеем. Пойми ты, мы тебе ничего не рассказывали, потому что ты бы вообще в депрессию свалился.

– Пап, мы убийцы! Харпер! Она же его убила! Просто не верится!

– Знаешь, – говорит Питер, – вполне возможно, что ты мог бы прожить целую жизнь как нормальный человек.

Нет, он просто издевается.

– Нормальный человек? Нормальный человек! – Роуэн почти смеется. – Нормальный – это который не спит, весь чешется и не может даже десять раз отжаться? – до него как будто доходит. – Меня же поэтому в школе считают уродом, да? Люди же все чувствуют, правда? Они интуитивно знают, что где-то на подсознательном уровне я жажду их крови.

Роуэн, обмякая, прислоняется к стене и закрывает глаза, в то время как отец продолжает читать лекцию по истории вампиризма. По его словам, вампирами были многие знаменитые люди. Художники, поэты, философы. Вот список:

Гомер

Овидий

Макиавелли

Караваджо

Ницше

Почти все из эпохи романтизма, кроме Вордсворта

Брэм Стокер (к антивампирской пропаганде он обратился в период воздержания)

Джими Хендрикс

– Вампиры не живут вечно, – объясняет Питер. – Но если им удается правильно и регулярно питаться кровью и избегать дневного света, они могут протянуть очень долго. Некоторые даже больше двухсот лет. А самые продвинутые инсценируют свою смерть в довольно молодом возрасте. Тот же Байрон – поехал себе в Грецию на войну, изобразил смерть от заражения при траншейной стопе [6]. И вот так каждые лет десять – меняют личину.

– Байрон? – этот кусок лекции Роуэн пропустить не мог.

Отец кивает, утешительно похлопывая сына по коленке:

– Насколько я знаю, он все еще жив. Мы с ним в восьмидесятых встречались. Он диджеил с Томасом де Квинси на вечеринке на Ибице. Они выступали как Дон Жуан и Диджей Опиум. Кто знает, продолжают ли они это дело.

Роуэн смотрит на отца и замечает в нем непривычную живость. И размазанную каплю крови на щеке, которую тот толком не вытер.

– Но это же ужасно. Мы уроды!

– Ты интеллигентный, вдумчивый и одаренный юноша. И ты не урод. Ты тот, кто проделал огромный путь, сам того не зная. Дело в том, Роуэн, что жажда крови – это одержимость. Она вызывает сильнейшую зависимость. Поглощает. Она дает силу, невероятное ощущение собственной власти, заставляет верить в свои неограниченные возможности.

Роуэн видит, как отец замирает, словно загипнотизированный каким-то внезапным воспоминанием.

– Пап, – нервно спрашивает он. – А ты убивал?

Вопрос застает Питера врасплох.

– Я пытался обходиться без этого. Старался добывать кровь другими доступными способами. В больницах, например. Понимаешь, полиция официально не признает нашего существования, но у них были специальные подразделения… Может, до сих пор есть, я не в курсе. Многие наши знакомые попросту исчезали. Мы старались вести себя осторожно. Но человеческая кровь хороша свежей, и иногда потребность в ней становилась настолько мощной, а чувство, которое она давала… так называемая энергия… – он смотрит на Роуэна, договаривая тяжелую правду одними глазами. – Так не должно быть, – говорит он с тихой грустью. – Твоя мама правильно говорила. И сейчас права. Лучше жить так, как мы живем сейчас. Даже если при этом мы умрем раньше, чем могли бы, даже если бо́льшую часть времени будем хреново себя чувствовать. Лучше быть хорошим. А теперь подожди, я тебе кое-что принесу.

Питер выходит из комнаты и через минуту возвращается с книжкой в строгом сером бумажном переплете. Он протягивает ее Роуэну. Тот читает название: «Книга Трезвенника».

– Что это?

– Помощь. Ее написала группа безымянных трезвенников, воздерживающихся, еще в восьмидесятых. Прочти. Там есть все ответы.

Роуэн пролистывает пожелтевшие страницы с загнутыми уголками. Реальные слова на реальной бумаге, от этого все происходящее кажется все более неподдельным. Он читает несколько предложений.

«Важно уяснить: то, чего мы так страстно желаем, чаще всего приводит к абсолютному саморазрушению. Нужно учиться отказываться от влечений во имя безопасной реальности».

И это годами пряталось в их доме. Сейчас это – а потом что?

Питер вздыхает:

– В общем, мы – трезвенники. Мы больше никого не убиваем и не обращаем. Для остального мира мы совершенно обычные люди.

Обращаем? Какой-то религиозный термин. Как будто тебя во что-то втягивают, убеждая или разубеждая.

Тут Роуэну приходит на ум еще один вопрос.

– Значит, тебя тоже обратили в вампира?

К его разочарованию, отец отрицательно качает головой.

– Нет. Я всегда им был. Как и предыдущие поколения Рэдли. Это вампирский род. Рэдли означает что-то вроде «алые луга». И я уверен, что речь идет не о маковом поле. А вот мама…

– Обращенная?

Отец опять кивает. Роуэн замечает в нем глубокую печаль.

– Она сама захотела. Когда-то. А я не возражал. Правда, теперь мне кажется, что она никогда меня за это не простит.

Роуэн ложится на кровать и ничего не отвечает. Он разглядывает флакончик с бесполезным снотворным, которое он принимает уже много лет. Отец безмолвно сидит рядом, слушая, как в тишине потрескивают батареи отопления.

Урод, говорит себе Роуэн спустя пару минут, начиная читать книгу. Тоби прав. Я урод. Я урод. Я урод.

А еще он думает о матери. Она сама решила стать вампиром. Бред какой-то. Как можно хотеть быть монстром?

Питер встает, смотрит на себя в зеркало и что-то замечает. Роуэн видит, как отец, лизнув палец, стирает засохшую на щеке кровь, а потом неловко улыбается:

– Мы все обсудим завтра. Мы обязаны быть сильными. Ради Клары. Нам нельзя вызывать подозрений.

Да мы только их и вызываем, думает Роуэн, когда отец закрывает за собой дверь.

Похож на Кристиана Бейла

Тоби Фелт крутит педали велосипеда и допивает остатки водки.

Мусорщик!

Позорище. Тоби клянется себе, что если ему однажды придется стать мусорщиком, то он покончит с собой. Бросится в кузов одного из этих зеленых фургонов, и пусть его перемолотят вместе с остальными отходами.

Но на самом деле он знает, что ему такое не светит. Потому что люди делятся на два типа. Есть личности сильные, вроде Кристиана Бейла и его самого, а есть слабые, вроде отца Евы и Роуэна Рэдли. И сильные обязаны непрерывно терзать слабых. Только так можно сохранить свое место на вершине. Если слабым просто позволить существовать, то станешь слабым и сам. Это примерно как оказаться в Бангкоке будущего или в седьмой части «Обители зла» и позволить зомбакам сожрать себя заживо. Убей или будешь убит.

В детстве он часто воображал, как на Бишопторп кто-то нападает. Не обязательно зомби, но кто-то в этом роде.

Нацисты – путешественники во времени.

Инопланетяне-беженцы.

Короче, нечто.

Так вот, в этой игрушечной реальности погибали вообще все, даже отец, а Тоби оставался последним живущим на Земле и сокрушал врагов. Как Бэтмен. Или Терминатор. Или как Кристиан Бейл. (Ему говорили, что он похож внешне на Кристиана Бейла. Точнее, так говорила его мать. Настоящая мать. Не эта тупая курица, с которой теперь приходится жить.) Он отстреливался, поджигал гадов, дрался с ними врукопашную, отбивал летящие в него снаряды теннисной ракеткой – короче, все сразу. А еще он точно знает, что принадлежит к сильным, потому что может заполучить такую девушку, как Ева, пока уроды вроде Роуэна Рэдли сидят себе по домам и стишки читают.

Он доезжает до дорожного знака. Отводит бутылку в сторону, как теннисную ракетку перед ударом, и с размаху разбивает ее о железный столб.

Осколок бутылки в руке приводит его в восторг. Острые края стекла наводят на мысль. Через минуту он уже крутит педали по Лоуфилду и придумывает отмщение. Он замечает на парковке у многоквартирного дома видавшую виды «Короллу», на которой приезжал отец Евы. Он осматривается, аккуратно слезает с велосипеда и оставляет его у дороги. В руке у него разбитая бутылка.

Опустившись на колени возле автомобиля, Тоби вонзает самый острый край в шину. Он пытается вогнать стекляшку поглубже, ковыряет резину, но безуспешно. У садовой ограды он замечает камень, поднимает его, садится обратно на велосипед и, пристроив ногу на педаль, с размаху запускает камень в переднее пассажирское окно.

Звон бьющегося стекла вопреки ожиданиям не радует, а отрезвляет.

Он мчится прочь, изо всех сил нажимая на педали, пока жильцы не вынырнули из постелей и не выглянули в окна.

Суббота

Кровь не утоляет жажду. Она ее усиливает.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 50

Есть наслажденье в бездорожных чащах

Мало что может сравниться в красоте своей с пустынной автострадой в четыре часа утра.

Белые полосы разметки и дорожные знаки раздают сияющие указания с таким же равнодушием к тому, будут ли люди их исполнять, с каким камни Стоунхенджа взирали на судьбы жалких трезвенников, кативших их в телегах через равнину Солсбери.

Вещи остаются.

Люди умирают.

Можно следовать указаниям и предписаниям, которые вам предлагаются, а можно пожертвовать общественными связями и жить такой жизнью, какой велят тебе инстинкты. Как там писал лорд Байрон спустя два года после своего обращения?

Есть наслажденье в бездорожных чащах,

Отрада есть на горной крутизне [7].

И где-то в той же песни:

О, если б кончить в пустыни свой путь

С одной – прекрасной сердцем и любимой, —

Замкнув навек от ненависти грудь,

Живя одной любовью неделимой.

Одной любовью неделимой. Вот оно, проклятие большинства вампиров. Ищут многого, но по-настоящему жаждут лишь одного.

Нет, говорит себе Уилл, не тебе тягаться с лордом Б.

Хотя Джим Моррисон был весьма к тому близок, признает Уилл, барабаня по рулю в такт «Красотке двадцатого века» (хотя сам он не особо верил в теорию, что Моррисон – это воплощение Байрона в шестидесятых). Да и Хендрикс тоже был неплох. И роллинги – когда вампир еще выступал с ними. И в целом – вся эта кровавая и пропитанная эгоцентризмом рок-тусовка шестидесятых, в которую играл их с Питером отец, когда они были детьми.

Уилл слышит, как двигатель начинает захлебываться, и видит на индикаторе, что топливо почти на нуле. Он сворачивает на круглосуточную заправку и заливает полный бак.

Иногда он платит за бензин, а иногда – нет. Деньги для него ничего не значат. Пожелай он – стал бы миллионером, но что такого он мог бы купить за деньги, что удовлетворит его лучше главного и бесплатного лакомства.

Однако сегодня ему необходим глоток грязного воздуха, так что он несет в кассу свою последнюю двадцатку. (Три ночи назад он был на вечеринке в Манчестере, в баре «Тигр, тигр», где подцепил девчонку с отличной шеей и двумя сотнями фунтов только что из банкомата.)

За стойкой на барном стуле сидит молодой пацан. Он читает журнал «Натс» и не замечает Уилла, пока тот не кладет на стойку свою двадцатку.

– Третья колонка, – говорит Уилл.

– Чего? – переспрашивает пацан. Он вынимает из уха наушник.

Обостренный кровью слух Уилла улавливает быстрый ритм хауса [8], который слушает кассир, как тайный шум и пульс самой ночи.

– Оплата за третью колонку, – повторяет Уилл.

Парень кивает, не переставая жевать жвачку и тыкая в кнопки кассового аппарата.

– Не хватает, – говорит он.

Уилл молча смотрит на него.

– Двадцать фунтов семь пенсов.

– Прошу прощения?

Пацан чувствует накатывающий страх, но не прислушивается к внутреннему голосу.

– Вы залили чуть больше.

– На семь пенсов.

– Ну да.

– Я залил на целых семь лишних пенсов?

– Ага.

Уилл барабанит пальцем по лицу королевы на банкноте.

– Боюсь, это все, что у меня есть.

– Мы принимаем любые карты. Визу, Мастеркард, Дельту…

– У меня нет карты. Я не пользуюсь картами.

Пацан пожимает плечами.

– С вас двадцать фунтов и семь пенсов, – он закусывает верхнюю губу, чтобы подчеркнуть безапелляционность своего заявления.

Уилл рассматривает пацана. Сидит такой – в спортивной куртке, с журналом, в наушниках, с неудачно обстриженной растительностью на лице, – как будто представляет собой нечто новое, что он сам и создал. Однако в крови его все равно будет привкус древности, тяжелой и долгой борьбы сотен поколений за выживание, эхо предков, о которых он и не слышал никогда, отблески дивных героических времен, намек на первобытные корни его существа.

– Что, семь пенсов – это так важно?

– Для менеджера – да.

Уилл вздыхает.

– Ты знаешь, в жизни ведь есть проблемы и покруче.

Любопытный парнишка. Некоторые люди знают – просто знают, кто перед ними, – и сами хотят быть такими же. Может, это о нем?

Уилл разворачивается и идет прочь, краем глаза наблюдая за своим призрачным изображением на экране камеры видеонаблюдения. Он толкает дверь, но она заперта.

– Вы не уйдете, пока не заплатите.

Уилл с улыбкой реагирует на эту бессовестную мелочность.

– Серьезно? Ты во столько оцениваешь свою жизнь? В семь пенсов? Да на семь пенсов даже купить ничего не получится.

– Я вас не выпущу. Полиция приедет быстро, мужик.

Уилл вспоминает Элисон Гленни, заместителя главного комиссара управления полиции Манчестера, которая много лет спит и видит его в гробу. О да, думает он, полиция всегда едет быстро.

Уилл возвращается к кассе:

– Так вот в чем дело? Видишь ли, мне кажется, что за нашим инцидентом стоит нечто большее. Ты же явно одинокий парень, и у тебя такая скучная работа. На такой работе всегда чего-то хочется. Человеческого общения… Человеческого… тепла…

– Отвали, гомик.

Уилл улыбается:

– Молодец. Ты явный натурал. Прямо на сто процентов. Верю. Так что тебя пугает сильнее всего? Что я тебя убью? Или что тебе понравится?

– Полиция едет.

– В таком случае давай открывай кассу.

– Чего?

– Кассу открой, говорю.

Парень тянется куда-то под стойку, не сводя глаз с Уилла. Достает кухонный нож.

– О, нож. Фаллическое оружие вторжения и проникновения.

– Отвянь, понял?

– Проблема в том, что с личностями вроде меня нужно что-то посолиднее. Что-то такое, чтобы прямо насквозь.

Уилл закрывает глаза и призывает древние силы. Он мгновенно преображается и принимается заговаривать кровь парня.

Пацан смотрит на него. Страх превращается в слабость, а слабость – в безвольность.

– А теперь ты положишь нож, откроешь кассу и передашь мне несколько бумажечек с портретом королевы, которые там лежат.

Парень зависает. На его лице написана борьба, которую он проигрывает. Его рука дрожит, нож опускается и падает на стойку.

– Ты открываешь кассу.

Парень открывает кассу.

– Теперь даешь мне деньги.

На стойку ложится кучка бессмысленных десяток и двадцаток.

Слишком легко. Уилл жестом указывает за стойку:

– Теперь ты нажмешь кнопочку и откроешь дверь.

Парень наклоняется и выключает блокировку.

– Погладить тебя по руке?

Парень кивает:

– Пожалуйста.

На стойку опускается рука. Веснушки, обгрызенные ногти.

Уилл нежно гладит его по тыльной стороне кисти, рисует пальцами восьмерку.

– Теперь я уйду, а когда приедет полиция, ты скажешь, что ошибся. А потом, когда начальство спросит, куда делись деньги, ты ответишь, что не знаешь – потому что ты и правда не знаешь. Может быть, позже до тебя дойдет, что эти деньги оказались в более надежных руках.

Он толкает дверь и выходит. Уже в фургоне Уилл улыбается, а парень за кассой сует наушники обратно в уши, совершенно не осознавая, что сейчас с ним произошло.

Скрэмбл

– Не приезжай. Пожалуйста.

Никто из сидящих на кухне не слышит этой мольбы Хелен, которая помешивает яйца на сковороде. Она шепчет очень тихо, а «Радио-4» совершенно заглушает ее голос.

Хелен возит лопаткой по сковороде и думает обо всей своей лжи. Ложь началась, еще когда дети были младенцами и она сказала своим подружкам из Национального фонда помощи роженицам, что переводит детей на смесь, потому что акушерка обнаружила «проблемы с лактацией». Она не могла признаться в том, что дети даже без зубов впивались в ее грудь до крови. Клара в этом смысле даже переплюнула Роуэна, так что уже на четвертой неделе после ее рождения Хелен со стыдом признавалась фанатам естественного вскармливания, что отказывается от кормления грудью.

Она знает, что Питер прав.

Она знает, что у Уилла есть и связи, и способности. Как это называется? Заговаривание крови. Он умеет обращаться к самой крови людей. Владеет техниками гипноза, связанного с силой крови. Но кое-чего Питер все же не знает. Он не вполне понимает, с чем он играет.

Скрэмбл давно готов, она спохватывается и принимается отскребать его от сковороды, чтобы выложить на тосты.

Сын с ужасом смотрит на будничность ее действий.

– Мы всегда по субботам едим скрэмбл, – объясняет она. – Сегодня суббота.

– В вампирском доме.

– Роуэн, не надо, – просит Питер, когда на его тост шлепается шматок скрэмбла.

Хелен предлагает яйца Кларе, та кивает, вызывая осуждающий вздох брата.

– Мы с отцом все обсудили, – сев за стол, начинает Хелен. – И мы пройдем через все сложности как семья, а потом будем вести себя так, как вели бы в обычной жизни. Надо понимать, что начнутся сплетни, что люди будут задавать вопросы о событиях прошлой ночи. Полиция, вероятно, тоже. Дело о пропаже человека сразу не заведут, я уж молчу обо всем остальном. Во всяком случае, в первые сутки…

Она смотрит на Питера в ожидании поддержки.

– Мама дело говорит, – вступает он.

Все смотрят на Клару, которая начинает есть скрэмбл.

– Ты ешь яйца, – комментирует Роуэн. – Яйца снесли куры. Куры – живые существа.

Клара пожимает плечами:

– Да неужели?

– Перестань, ей нужно нормально питаться, – говорит Питер.

Роуэн вспоминает, как непринужденно отец накануне перечислял имена знаменитых вампиров. Потом – как Клара в прошлую субботу читала лекцию о своем веганстве.

– А что, куриный Аушвиц, о котором ты нам уши прожужжала, уже закрылся?

– Эти куры на свободном выгуле, – отвечает мама.

Клара зыркает на Роуэна. Ее глаза без очков прямо-таки светятся. Даже Роуэну приходится признать, что сейчас сестра выглядит лучше, чем когда бы то ни было. Волосы блестят, кожа порозовела, даже осанка изменилась. Если раньше она все время сутулилась и опускала голову, то сейчас ее спина ровная, как у балерины, и голову она держит легко и прямо, словно невесомый гелиевый шарик. Как будто сила земного притяжения на нее больше не действует.

– В чем конкретно проблема? – спрашивает она брата.

Роуэн смотрит в тарелку. Еда в него совершенно не лезет.

– То есть вот так все и происходит? Один раз глотнула крови – и можно отбросить принципы, вместе с очками?

– Она должна есть яйца, – вмешивается Хелен. – Проблема была и в этом тоже.

– Да, – добавляет Питер.

Роуэн качает головой.

– Да ей же вообще все равно!

Хелен и Питер обмениваются взглядами. Вот тут с Роуэном не поспоришь.

– Роуэн, послушай меня, это важно. Я понимаю, что на тебя очень многое свалилось, но мы обязаны помочь Кларе пережить этот приступ, – говорит мать.

– Ты так говоришь, будто у нее просто астма обострилась.

Питер закатывает глаза.

– Хелен, она выпила очень много крови. Ты зря так уверена, что мы можем вести себя так, будто ничего не случилось.

– Да, ты прав, – соглашается она. – Но мы справимся. Мы все преодолеем. Нам нужно просто собраться и двигаться дальше. Шагать вперед. Папа будет ходить на работу. В понедельник вы пойдете в школу. А сегодня Кларе стоит побыть дома.

Клара откладывает вилку.

– Мы идем гулять с Евой.

– Клара, я…

– Мама, мы договорились. Если я не приду, это вызовет подозрения.

– Ну хотя да, стоит вести себя максимально естественно, – соглашается Хелен.

Роуэн поднимает брови и начинает есть. Клару, похоже, что-то беспокоит.

– Почему у нас постоянно работает «Радио-4»? Мы же его никогда не слушаем. Раздражает. Это такой обязательный атрибут среднего класса или что?

Роуэн с удивлением разглядывает эту новую личность, которая вселилась в его сестру.

– Клара, заткнись.

– Сам заткнись.

– Господи, ты что, реально ничего не чувствуешь?

Питер вздыхает:

– Ребята, перестаньте.

– Все равно ты ненавидел Харпера, – говорит Клара, изучая брата так, как будто это он сегодня сам на себя не похож.

Роуэн берет вилку и тут же кладет ее обратно. Он совершенно вымотан, но чувствует, как внутри закипает гнев.

– Я многих не люблю. Ты ради меня всю деревню уничтожишь? Стоит только попросить, да? Потому что меня, например, одна тетка в «Обжоре» обсчитала на днях…

Хелен смотрит на мужа, который опять пытается всех успокоить.

– Ребят… – говорит он, примирительным жестом поднимая руки, но Роуэна и Клару уже понесло.

– Я себя защищала! А если бы ты не был такой сопливой тряпкой, то жил бы гораздо лучше.

– Тряпкой. Прекрасно. Спасибо вам, графиня Клара Трансильванская, за мысль дня.

– Пошел в жопу.

– Клара! – рявкает Хелен, проливая апельсиновый сок мимо стакана.

Клара отпихивает стул и вылетает за дверь. Чего она не делала никогда в жизни.

– Идите вы все в жопу!

Роуэн откидывается на стуле и смотрит на родителей.

– Она сейчас превратится в летучую мышь?

Потерянные люди

Вот и он. Седьмой круг ада.

Уилл подъезжает, по пути рассматривая главную улицу. Выкрашенный фиолетовым магазинчик детской обуви «Динь-Динь». Пенсионного возраста паб и опрятная кулинария. А это что, секс-шоп? А, нет. Магазин модной одежды для этих приличных, с низкой самооценкой, которые считают, что ночь в кудрявом парике и обшитых блестками шмотках заглушит боль их существования. Ну и аптека, как план Б. Ходят в своих балахонах, выгуливают трусливых собак-психопатов – и все равно вокруг царит удушающая атмосфера комфорта, жизни, прожитой на минимальных оборотах. Он останавливается на светофоре, пропускает пожилую пару. Старики медленно поднимают пятнистые руки в благодарственном жесте.

Едет дальше, мимо одноэтажного здания. Оно приткнулось у дороги, стыдливо пряча за деревьями свою неуместную новизну. Вывеска сообщает, что здесь находится хирургическое отделение. Уилл представляет, как его брат торчит там изо дня в день в окружении больных и непригодных в пищу организмов.

Я увожу сквозь вековечный стон, думает он, вспоминая строфу из Данте. Я увожу к погибшим поколеньям… Входящие, оставьте упованья [9].

Вот и конец маршрута. Маленький черно-белый знак, почти полностью прикрытый листвой разросшихся кустарников.

Садовая аллея. Уилл притормаживает, сворачивает налево и щурится от попавших на него лучей низкого солнца, висящего над фешенебельными домами.

Медлительность и затишье, которые бросились в глаза еще на главной улице, здесь как будто усилились вдвое. Перед особняками в стиле Георга и Регентства, построенными еще до первой смерти Байрона, на дорожках стоят сияющие и бесстыдно роскошные автомобили. Они как будто созданы только для того, чтобы вот так красоваться на парковках и никуда не ехать, а только лелеять свое высокотехнологичное нутро.

Ясно, думает он, трейлер времен Вудстока здесь будет как гигантский прыщ на ровном месте.

Он паркуется на узкой дорожке напротив дома.

Табличка с номером «17». Дом большой, довольно стильный, отдельный, с двумя входами, даже пытается казаться не хуже соседнего, более роскошного здания. Уилл разглядывает транспортное средство семьи Рэдли. Автомобиль для нормального благополучного семейства. Да уж, образ они создали совершенно убедительный.

На Уилла накатывает слабость – возможно, из-за солнечного света. Он не привык бодрствовать в такой час. Не ошибка ли это?

Ему нужны силы.

Поэтому он, как всегда в такие минуты, тянется под сиденье и достает свернутый старый спальник. Сует руку в теплый кокон и вынимает из его недр бутылку багровой крови.

Нежно трогает этикетку, на которой своей рукой ко-гда-то вывел «ВЕЧНАЯ – 1992».

Он не открывает ее. И ни разу не открывал. Еще не бывало достаточно серьезного или отчаянного повода. Ему достаточно просто посмотреть на нее, коснуться стекла, представить вкус. Точнее, вспомнить, каким он был тысячи ночей назад. Через минуту он снова засовывает бутылку в спальник и убирает назад.

Уилл улыбается, предвкушая радость, потому что совсем скоро он снова увидит ее.

Красотка

Клара рассматривает постеры на стене.

Грустный бигль.

Обезьянка в клетке.

Модель в шубе из натурального меха, за которой по подиуму тянется кровавый след.

Резкий фокус, яркие картинки. Она рассматривает свои руки, отчетливые полумесяцы у основания каждого ногтя. Она может пересчитать все складочки кожи на суставах. И ее совершенно не тошнит.

Мало того – она бодра и полна жизненных сил, чего вообще никогда не бывало. Прошлой ночью я убила Харпера. Шокирующий факт, но она не шокирована. Это просто факт, такой же, как все остальные факты. И чувства вины она не испытывает, потому что она никому не причинила вреда намеренно. Да и в чем смысл вины? Всю свою жизнь она была без вины виновата. Виновата в том, что родители переживают из-за ее режима питания. Виновата в том, что забыла выбросить мусор. Виновата в том, что дышит углекислым газом, отнимая его у деревьев.

Нет. Хватит. Клара Рэдли больше не будет мучиться виной.

Она снова смотрит на постеры. Зачем она вообще повесила у себя в комнате это уродство? Не лучше ли смотреть на что-то приятное? Она переползает через кровать и снимает плакаты.

Освободив стену, она принимается развлекаться перед зеркалом, трансформируясь и наблюдая, как удлиняются и заостряются клыки.

Дракула.

Нет Дракулы.

Дракула.

Нет Дракулы.

Дракула.

Она внимательно изучает изогнутые острые зубы. Трогает их, вдавливает в подушечку большого пальца. На пальце выступает крупная, похожая на спелую вишню, капля крови. Она с наслаждением слизывает ее и замирает, прежде чем вернуться в человеческое обличье.

Впервые в жизни до нее доходит, что она привлекательна. Я красотка. Она стоит перед зеркалом – гордо выпрямив спину и улыбаясь, наслаждаясь собственной внешностью, а у ее ног валяются смятые антиживодерские постеры.

И еще одна перемена: она кажется себе невероятно легкой. И вчера, и позавчера, и всегда на нее как будто давил какой-то груз, даже учителя постоянно ворчали по поводу ее вечно опущенных плеч. Сегодня же она стала почти невесомой. И стоит Кларе сосредоточиться на этой легкости воздушного шарика, как ее ноги отрываются от ковра и парят в воздухе над скомканными плакатами.

Раздается звонок в дверь, и она опускается обратно на ковер.

Никогда не приглашайте в дом практикующего вампира, даже если он ваш друг или член семьи.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 87

Заборы

Хелен просто стоит посреди прихожей и терпит происходящее. Терпит, пока ее муж приглашает его в дом и обнимает. Он улыбается, глядя на нее; эффект, производимый его внешностью, ничуть не уменьшился с годами.

– Давненько не виделись, – говорит Питер, находясь как будто очень далеко отсюда.

Уилл обнимает брата, но не сводит глаз с Хелен.

– Ну ты даешь, Пит. «Помоги мне, Оби-Ван Кеноби, ты моя последняя надежда» [10].

– Да, было дело, – нервно отвечает Питер. – У нас тут кое-какая жуть приключилась, но мы уже разобрались.

Уилл игнорирует ответ и не сводит глаз к Хелен, которой, похоже, прихожая никогда еще не казалась такой тесной. Стены и висящие на них картины давят, нависают, и она чуть не падает в обморок от приступа клаустрофобии, когда Питер закрывает дверь.

Уилл целует ее в щеку.

– Хелен, дорогая. Как будто вчера расстались.

– Неужели? – сухо отзывается она.

– Конечно, – он улыбается, осматривается. – Стильный интерьер. Когда я увижу детей?

Питер слабеет, мнется.

– Я так понимаю, прямо сейчас.

Хелен ничего не может поделать, кроме как проводить его в кухню с мрачным видом человека, несущего гроб. Клары нет, но Хелен даже хочется, чтобы она пришла и переключила на себя внимание с вопросов, написанных на лице Роуэна.

– Кто это? – спрашивает он.

– Ваш дядя.

– Дядя? Какой еще дядя?

Роуэн озадачен. Родители всегда говорили, что у них нет братьев или сестер.

А тут из ниоткуда появляется некий дядя. Питер смущенно улыбается:

– В общем… это мой брат, Уилл.

Роуэн уязвлен. Он решает не отвечать на дядину улыбку. Хелен прекрасно представляет, о чем он думает: ну вот, и тут они нам наврали.

К ее недовольству, Уилл усаживается в кресло Питера и рассматривает экзотический пейзаж, составленный из разномастных коробок с кашами, хлопьями и тостами.

– Завтракаете, значит, – комментирует Уилл.

Хелен в отчаянии смотрит на это действо. Ей хочется сказать Уиллу миллион разных вещей, но она не может выдавить из себя ни слова. Он должен уехать. Питер обязан от него избавиться. Она выходит из кухни, по пути дернув мужа за рубашку.

– Пусть он убирается.

– Хелен, успокойся. Все в порядке.

– Поверить не могу, что ты отправил ему сообщение. Просто не могу поверить. Какой идиотизм!

Питер злится, хлопает себя по лбу:

– Бога ради, Хелен! Он же мой брат! Я не понимаю тебя. Что ты так заводишься, когда его видишь?

Хелен поглядывает на дверь и старается говорить тихо.

– Я не завожусь. Я спокойна. Просто… Господи, мы последний раз с ним общались еще когда… ну, ты понял. Он – наше прошлое. Мы специально сюда переехали, а его оставили на свалке истории.

– Не драматизируй. И вообще, он может нам помочь. С Кларой. Ты же помнишь, что он умеет. Что он делает с людьми. С полицейскими. Он убеждает людей, околдовывает.

– Заговаривает кровь, да? Ты на это рассчитываешь?

– Наверное. Да.

Она смотрит на мужа, прикидывая, сколько крови он выпил прошлой ночью.

– Ну так вот, он прямо сейчас околдовывает нашего впечатлительного сына в нашем же доме. Неизвестно, что он ему наговорит.

Питер обращается к ней как к какой-то истеричке:

– Хелен, остынь. Вампиры не заговаривают кровь друг друга. Он не заставит Роуэна поверить в какие-нибудь сказки.

Хелен от этого еще больше выходит из себя. Она трясет головой:

– Пусть уходит. Пусть он уйдет. Пусть уйдет. Избавься от него. Пока он не… – она осекается, соображая, как мало на самом деле знает Питер. – Просто выгони его.

Роуэн сидит и смотрит, как его дядя вгрызается в холодный цельнозерновой тост.

Вообще-то дядя и отец похожи, но нужно мысленно их обоих основательно отфотошопить, чтобы это заметить. Нужно убрать с дядиного лица трехдневную небритость, снять с него этот плащ и убитые черные байкерские ботинки. Потом дорисовать Уиллу щеки и живот, состарить кожу лет на десять, вообразить его с более короткой стрижкой, сменить спортивную футболку на рубашку и добавить уныния во взгляд. Тогда получится образ человека, отдаленно похожего на отца.

– Углеводы, – обращается Уилл к тосту, который ест. Жевать с закрытым ртом он не утруждается. – Я стараюсь избегать этой группы продуктов.

Неловкость, которую испытывает Роуэн в компании этого стремного незнакомца, сидящего с ним за одним столом и по стечению обстоятельств оказавшегося его кровным родственником, помогает сдерживать гнев.

Уилл проглатывает, машет в его сторону оставшимся куском тоста.

– Ты же обо мне не знал, да? По твоему лицу было ясно, когда я вошел…

– Нет.

– Ну, ты на маму с папой сильно не сердись. Я на них не в обиде. Понимаешь, тут дело сложное. Долгая история крови. И в плохом смысле, и в хорошем. У них не всегда были принципы, понимаешь ли.

– Так ты все еще…

Дядя изображает смущение.

– Вампир? Ох, словечко-провокация, сплошь клише и дамские романы. Да, вынужден признаться – я вампир. Практикующий.

Роуэн смотрит на крошки и остатки скрэмбла на своей тарелке. Что заставляет его сердце так колотиться – злость или страх? Каким-то образом ему удается произнести вслух то, что крутится в голове:

– А как же… типа… моральные ценности?

Дядя вздыхает, словно вопрос его разочаровал.

– Для начала стоит определиться, о каких ценностях речь. Рынок, знаешь ли, переполнен. Стоит задуматься – голова начинает болеть. Так что я выбрал кровь. Кровь – это просто. Помогает осознавать, в какой точке находишься.

– То есть ты просто убиваешь людей, и все? Да?

Уилл смотрит на него с молчаливым изумлением.

Роуэн дрожит – словно земля над оживающим трупом.

Входит смущенный Питер. Ну нет, думает Роуэн, Уилл – однозначно старший.

– Уилл, мы можем поговорить?

– Можем, Питер, можем.

Они покидают комнату. Роуэн смотрит им вслед и яростно чешет руку – сыпь цветет буйным цветом. Второй раз за полдня он мечтает о смерти.

Уилл рассматривает стильную лаконичную картину на стене в холле. Это акварельная полуабстракция, яблоня. В уголке картины – скромная коричневая буква «Х».

А Питер смотрит на Уилла. Брат хорошо выглядит, по правде говоря. Он почти не изменился – похоже, живет своей привычной жизнью, как и всегда. Хоть он и старший брат, но выглядит на десять лет моложе, в его глазах горит плутовской огонек, и весь его облик полон чего-то такого – свободы? опасности? жизни? – что сам Питер утратил много лет назад.

– Слушай, Уилл, – решается он. – Я понимаю, ты подхватился и приехал, и мы это очень ценим, правда – очень ценим, но дело в том…

Уилл кивает.

– Яблоня. Яблонь много не бывает.

– Что?

– Все дело в яблоках. Всегда же вся слава достается яблокам, ты заметил? – Уилл говорит так, словно они придерживаются одной темы диалога. – Вечно эти сраные яблоки. Но ведь лучше целое дерево. Старое доброе материнское дерево.

До Питера доходит, о чем речь.

– О да, это картина Хелен.

– Акварель. Надо же. Мне очень нравилось, то, что она писала маслом. Та обнаженка. Очень остро и пронзительно.

– Короче, дело в том… – опять начинает Питер.

Не так-то просто, оказывается, сообщить то, на чем настаивает Хелен. Вообще-то его брат, с которым они не виделись лет двадцать, приехал по приглашению. А прогнать приглашенного вампира – не говоря уж о кровных родственниках – задача не из легких.

– Пити, это все прекрасно, но можно мы наверстаем все упущенное чуть позже?

– А?

Уилл театрально зевает.

– Тяжелый день, – говорит он. – И мне спать давно пора. Но матрас можно не надувать, не парься. Я могу его случайно проткнуть во сне – если что-то не то приснится. Последнее время не сны, а всякая фигня, – Уилл надевает темные очки и целует брата в щеку. – Я соскучился, братиш.

Он выходит из дома.

– Но… – спохватывается Питер, понимая, что опоздал.

Дверь захлопывается.

Питер вспоминает. Да, брат всегда был на шаг впереди. Он рассматривает зеленое облако листвы и красные точки, обозначающие яблоки. Он не согласен с Уиллом. Ему кажется, что его жена стала писать лучше. Более тонко, более сдержанно. Ему нравится ограда и фон, легкие мазки кисти, едва намечающие яблоневый ствол. На ее картинах часто появляются заборы и ограды. Он как-то спрашивал ее: эти заборы – защита от вторжения или тюрьма? Хелен не ответила. Она сама не знала. Она, видимо, решила, что он ее подкалывает – возможно, не ошиблась, – но это точно не было критикой ее работ. Питер даже уговорил ее выставить картины в кофейне в Тирске и очень удивился, что ни одну не купили. (Он потом сказал, что она оценила их слишком дешево. Высокая стоимость подчеркнула бы истинную ценность работ – особенно в Тирске, весьма далеком от мира искусства.)

– Что он сказал? – голос Хелен врывается в его поток мыслей.

Она напряжена, она ждет ответа.

– Он меня не слушал. Ушел, и все.

Хелен не столько сердится, сколько расстраивается.

– Ох, Питер, ему надо уезжать.

Он кивает, не представляя, как этого добиться и почему Хелен считает, что присутствие Уилла – их главная потенциальная проблема на грядущей неделе. Более серьезная, чем мертвый мальчик, сплетни и полиция.

Она стоит рядом, между ними – меньше метра, но с тем же успехом она может быть далекой точкой у горизонта. Он было тянет руку, чтобы обнять ее за плечи, но она разворачивается и уходит в кухню загружать посудомойку.

Тантрическая диаграмма правой ноги

В соседнем доме, номер 19 по Садовой аллее, все тихо.

Лорна Фелт лежит в постели рядом с супругом, в легком похмелье, но в целом расслабленная, и вспоминает испуг, мелькнувший на лице Питера, когда она позволила себе скромно коснуться его ноги под столом. Она смотрит на висящий на противоположной стене комнаты рисунок – тантрическую диаграмму правой ноги, классическую индуистскую янтру восемнадцатого века, изображающую внутреннее строение и энергетически активные точки ноги. Она купила ее по интернету.

Марк, естественно, не хотел вешать ее на стену. Точно так же, как не хотел, чтобы в гостиной торчали ее клиенты и снимали носки.

Он просыпается, и она прижимается к нему.

– Доброе утро, – шепчет она прямо ему в ухо.

– Ага, доброе, – отзывается он.

Ее рука проскальзывает ему под футболку, гладит легким, словно перышко касанием. Ее пальцы движутся ниже, расстегивают пуговицы на шортах, трогают вялый пенис – нежно, словно это домашний хомячок. Ласковое прикосновение заводит его, он целует ее, и они быстро занимаются сексом. Правда, этот секс – почти как всегда – разочаровывает Лорну, потому что он больше похож на стремительное путешествие из пункта А в пункт Б, а ей хотелось бы уделить внимание и другим буквам алфавита.

Почему-то, когда Марк закрывает глаза и выплескивается в нее, ему внезапно представляется родительский диван. Тот самый, который был куплен в день свадьбы Чарльза и Дианы – чтобы отметить это знаменательное событие. Он вспоминает диван таким, как тот выглядел на протяжение целого года – обернутым в полиэтилен на тот случай, если кто-то решит слишком комфортно на нем разместиться и испачкать («Ты должен научиться уважительно относиться к вещам, Марк. Ты хоть представляешь, сколько он стоит?»).

Они лежат, поглощенные каждый своими мыслями. Лорне опять не по себе.

– Вот бы проваляться так целый день, – говорит Марк, отдышавшись.

На самом деле он так не думает – с восемнадцати лет он ни разу не позволял себе залеживаться в постели.

– Но мы же можем хоть чуть-чуть побыть вместе, разве нет? – спрашивает Лорна.

Марк вздыхает, качает головой:

– Мне надо… у меня же дела. Аренда эта долбаная…

Он выбирается из кровати и идет в ванную. Она трогает матрас на его стороне, бессмысленно теплый после мужа.

Она слушает, как шумно он писает и решает записаться на прием к врачу, к Питеру (обязательно к Питеру). Да, сегодня такой день, когда ей вполне хватит смелости задать своему соседу вопрос, который она мечтает задать с тех пор, как на барбекю в прошлом году он смотрел на нее страстным, голодным взглядом.

Она снимает трубку, чтобы позвонить, но телефон занят. Тоби разговаривает по другой линии. Она молча слушает, как уже бывало не раз, когда она искала подтверждений тому, что пасынок ее ненавидит. Почему Марк совсем не помогает ей наладить отношения с Тоби? Неужели он не видит, насколько мальчику противно ее присутствие? Почему Марк не прислушался и не отправил сына в школу Штайнера в Йорке? «Ага, чтоб он вырос и превратился в безработного клоуна», – так Марк закончил дискуссию на эту тему.

– Здравствуйте, миссис Харпер, а Стюарт дома? – его голос звучит до неузнаваемости вежливо.

Вступает миссис Харпер:

– Стюарт! Стюарт! Стюарт!!! – последнее «Стюарт» звучит так громко, что Лорна отодвигает трубку от уха. – Стюарт, хватит дрыхнуть, тебе Тоби звонит!

Но Стюарт Харпер трубку не берет.

Новые шмотки

Ева лежит в постели в растянутой футболке, которая была на ней в ту ночь, когда мама исчезла два года назад. Футболку давно пора выбросить – она выцвела, ворот растянулся и пошел дырками, и, вообще, на ней логотип группы, которую Ева давно не слушает.

Но выбросить – это сжечь еще один мост между «до» и «после», а со времени их переезда этих мостов почти не осталось.

Их старый дом в Сейле был совсем не похож на нынешнее жилье. Начиная с того, что это был дом, а не пенсионерская квартирка. И у того дома была душа, там каждый уголок каждой комнаты хранил в себе воспоминания о маме. А это жилище какое-то жалкое и нагоняет тоску – унылая стариковская кирпичная коммуналка.

Разумеется, она отчасти понимала ситуацию. После увольнения отца выплачивать ипотеку у них не было никакой возможности. Но все равно. Зачем переезжать в другое графство? Зачем перебираться аж на другую сторону Пеннинских гор, за шестьдесят с лишним километров от того места, от той кухни, где они с мамой танцевали под старые песни по радио?

Зачем отказываться от старой кровати, сидя на которой мама рассказывала о стихах и книгах, которые прочла, готовясь к дипломной работе? Или расспрашивала о школе, друзьях, парнях?

Она закрывает глаза и снова видит ее в галерее своего сознания – коротко стриженную, с доброй улыбкой, которую Ева всегда воспринимала как должное. Но тут появляется отец и прерывает поток воспоминаний, сообщая, что в эти выходные ей запрещается уходить из дома.

– Чего??? – хрипит она, даже не пытаясь скрыть невыносимое похмелье.

– Прости, Ева. Но сегодня и завтра ты сидишь дома, – он стоит в куртке, вернувшись неизвестно откуда, а на лице его написано, что проще будет договориться с бетонной стеной.

– Почему? – кажется, в последнее время она задает только этот вопрос, но внятного ответа, как всегда, она не получит.

– Ева, пожалуйста. Я не разрешаю тебе выходить. Это не просьба. Это важно.

И все. Сказал – и вышел.

Минуту спустя на тумбочке у кровати начинает вибрировать мобильник. На экране написано «Клара». Прежде чем ответить, она выбирается из кровати, закрывает дверь и включает радио.

Когда она наконец отвечает, то понимает, что в тоне ее подруги что-то изменилось. Привычная самоуничижительная покорность куда-то пропала, а вместо нее появилась новая, холодная уверенность.

– Ну что, сеньорита, девочки прошвырнутся по магазинам?

– Не могу, – отвечает Ева. – Меня заперли.

– Заперли? Тебе семнадцать лет. Он не имеет права. Это не по закону.

– И тем не менее. Закон ему не указ. Да и я, если честно, на нуле.

– Не парься. Я угощаю.

– Не могу. Правда. Папа сказал.

– Он тебе не хозяин.

То, как Клара это произносит, заставляет Еву усомниться, действительно ли она разговаривает со своей подругой.

– Ты какая-то другая.

– Ага, – равнодушно звучит в трубке. – Меня отпустило. И мне правда нужны новые шмотки.

– Серьезно? И ты больше не блюешь?

– Нет, прошло. Папа говорит, вирус поймала. Воздушно-капельный.

– К нам кто-то пришел, – вдруг говорит Ева.

– Да, я слышу.

– Да? Как? Я сама только что услышала… короче, я пойду, а то папа не открывает.

– Ладно, – отвечает Клара. – Я к тебе загляну.

– Нет, лучше не…

Клара кладет трубку, не дослушав до конца.

Ева выходит из комнаты и идет к двери. Она делает вид, что не слышит отцовского шепота из гостиной: «Ева, не открывай».

Она распахивает дверь и видит на пороге домовладельца – пухлощекого, самодовольного и очень делового.

– Отец дома?

– Нет, вышел.

– Вышел. Как удобно. В общем, передай ему, что я крайне недоволен. Пусть в течение недели заплатит за два месяца, или вам придется искать другое жилье.

– Он устроился на работу. И теперь сможет вам заплатить, только не сразу. Разве, э-э-э, Тоби ничего вам не говорил?

– Тоби? Нет. С чего бы?

– Он вроде собирался.

Мистер Фелт недобро улыбается. От этой улыбки она чувствует себя очень глупо – словно над ней подшутили, а шутка до нее не дошла.

– Неделя, – жестко повторяет он. – Семьсот фунтов.

Паническая атака

По пути в город Клара что-то учуяла. Какой-то насыщенный, экзотический аромат, которого раньше не бывало в переполненном автобусе номер шесть. Запах настолько выбивал ее из колеи, что при каждом открытии дверей, когда в салон попадал поток свежего воздуха, ей становилось легче.

И вот этот запах снова накрывает ее с головой – здесь, в примерочной «Топшопа». Он пронзительный и напоминает ей о том экстатическом восторге, который она испытала прошлой ночью.

Клара вспоминает. Вот она – склоняется над телом Харпера, дергает головой, как велоцираптор, впивается в его булькающую разверстую плоть, высасывая остатки жизни. От этого воспоминания ее трясет, и она сама не понимает – это дрожь от ужаса содеянного или от пьянящего восторга, что она может испытать это вновь.

Тут до нее доходит: настойчивый запах – это кровь. Кровь, бегущая в телах тех, кто переодевается в соседних кабинках. Одна незнакомка, другую она знает – именно ее она утром уговаривала сбежать из дома, подальше от отца.

В полуобморочном состоянии она выходит из примерочной в новых шмотках. Невидимая сила тянет ее в соседнюю кабинку, подталкивает отдернуть занавеску. Паника темной тенью ползет по коже – и это очень вовремя. Ее пульс зашкаливает, отдаваясь в каждом суставе.

Она вдруг осознает свое намерение. И бежит. Бежит прочь из примерочной, из магазина, врезается в манекен, наряженный в короткий топ в стиле восьмидесятых и обвешанный украшениями в виде гламурных крестиков. Манекен падает на стойку с одеждой, образуя подобие мостика.

– Простите, – задыхаясь, бросает Клара и бежит дальше.

На выходе срабатывает сигнализация, но вернуться – выше ее сил. Ей нужен воздух, чтобы побороть свою жажду.

В голове эхом отдается топот ног по бетону. За ней бегут. Она бросается вглубь аллеи, мимо мусорных баков на колесиках, и натыкается на кирпичную стену. Тупик.

Охранник загоняет ее в угол. Он подходит ближе и говорит в торчащую из нагрудного кармана рацию:

– Все нормально, Дейв, я догнал. Девчонка какая-то.

Клара прижимается спиной к стене.

– Простите, – говорит она. – Я не собиралась ничего воровать. У меня просто случилась паническая атака. У меня есть деньги. Я…

Охранник ухмыляется, будто она пошутила:

– Конечно, солнышко. Будешь все это в полиции объяснять. Правда, не факт, что тебе поверят.

Он крепко держит ее за руку. Его пальцы вжимаются в ее плечо, и она замечает на его предплечье татуировку русалки. Синюшное чернильное лицо смотрит на нее с угрюмым сочувствием. Он тащит ее за собой. Они доходят почти до конца улицы, Клара слышит топот идущих мимо покупателей, и этот стук становится все быстрее и быстрее, как будто они вместе танцуют джигу. Хватка охранника не ослабевает, и отчаянная ярость вскипает у нее внутри. Она пытается вырваться.

– Ой, вряд ли, – говорит охранник.

Не успев сообразить, что делает, она выпускает клыки.

– Отвали, – шипит она.

Он резко разжимает пальцы, как будто обжегся. Он понимает, что она учуяла его кровь, и его охватывает ужас. Он пятится прочь с открытым ртом, шевеля в воздухе руками, будто успокаивает невидимую собаку.

Клара видит, как сильно испугался этот взрослый мужчина, и ее охватывает дрожь от жуткого осознания собственной силы.

Спасти детей

Утренний прием Питер ведет как в тумане. Пациенты приходят и уходят, он шевелится с ними в такт. День медленно ползет вперед, а у Питера не выходит из головы то дивное чувство невесомой радости, с которым он взлетал ввысь прошлой ночью.

Ему все сложнее сосредоточиваться на настоящем. Например, на том, что распахивается дверь и входит мистер Бамбер, чей анус Питер обследовал всего два дня назад.

– Здравствуйте, – говорит Питер, слыша собственный голос парящим где-то над Северным морем. – Как ваше самочувствие?

– Не очень, если честно, – отвечает старик, садясь на пластиковый оранжевый стул. – Антибиотики не пошли. У меня от них жуткое расстройство.

Он похлопывает по животу, показывая, где именно у него непорядок. Питер открывает историю болезни.

– Я понял. Вообще, у амоксициллина обычно минимальные побочные эффекты.

Мистер Бамбер вздыхает.

– Эти лекарства не дают мне жить нормальной жизнью. Позорище. Из дома не могу выйти. Ей-богу, как в фильме «Разрушители плотин», – старик надувает щеки и изображает звук взрывающейся плотины.

Слишком много информации. Питер зажмуривается и трет виски. Головная боль, которая на несколько часов отступила, снова возвращается.

– Так, ладно, – он собирается с силами. – Давайте тогда попробуем снизить дозу. Посмотрим на эффект.

Питер кое-как карябает назначения и отдает старику. Не успевает он включиться в реальность, как входит другой пациент. Потом еще.

Смущенная дама с кандидозом.

Дядечка с кашлем.

Девица с простудой.

Стареющий мачо в полосатом пиджаке, у которого не встает.

Покрытый родинками ипохондрик, который догуглился до твердой уверенности, что у него рак кожи.

Бывшая начальница почтового отделения, которая старательно дышала на него своим зловонным галитозом («Честное слово, Маргарет, запаха почти нет»).

К половине третьего Питер мечтает уйти домой. Суббота, в конце концов.

Суббота!

Суб-бо-та.

Когда-то эти три слога будоражили предвкушением. Он смотрит на гигантскую каплю крови на плакате и вспоминает, что именно раньше означали субботы – в те времена, когда они с Уиллом ходили в клуб «Стокер» в Сохо, закрытое заведение для идейных кровопийц, а потом – на Лестер-сквер в поисках свежей плоти. А иногда, основательно приложившись к ВК, они просто возносились над городом, выравнивая свои траектории по изгибам Темзы навстречу вампирскому уикенду.

Валенсия. Рим. Киев.

Иногда они напевали дурацкую песенку, которую они еще в юности написали для своей группы под названием «Гемо-гоблины». А теперь он и мелодию не вспомнит. Ну почти.

Но это была бездумная, аморальная жизнь. Он радовался, что встретил Хелен и смог притормозить. Конечно, он не предполагал, что однажды насовсем откажется от крови, хоть свежей, хоть какой. Но Хелен забеременела и потребовала, чтобы он жестко расставил приоритеты. И такого поворота он не предвидел. Он не представлял, что его будущее будет наполнено головными болями и просиживаем задницы на сломанном офисном стуле в ожидании визита очередного ипохондрика.

– Входите, – измученно говорит он, потому что тихий стук в дверь кажется ему грохотом молота.

Он даже не поднимает взгляда. Сидит, вырисовывает кровавые потеки на рецептурных бланках, пока вдруг начинает ощущать какой-то знакомый запах. Он закрывает глаза, вдыхает глубже, а когда открывает – видит перед собой пышущую здоровьем Лорну в облегающих джинсах и свободной блузе.

Будь он нормальным человеком, нормальным контролирующим собственные желания, то увидел бы Лорну такой, как она есть – средней привлекательности женщиной тридцати девяти лет с маниакальным взглядом слишком густо накрашенных глаз. Но Питеру кажется, что он сошла с глянцевых страниц модного журнала. Он встает и целует ее в щеку, словно на званом обеде.

– Привет, Лорна. Как ты вкусно пахнешь.

– Правда?

– Да, – отвечает он, стараясь сосредоточиться только на ее парфюме. – Как свежий луг. У тебя все хорошо?

– Я же говорила, что запишусь на прием.

– Да, точно, говорила. Присаживайся.

Она садится на стул. Грациозно, как ему кажется. Как кошка. Как гибкая бурманская кошка, только смелая.

– Как Клара? – деловито спрашивает она.

– О, нормально. Она… да ты сама все понимаешь. Подростки эти… юность, тяга к экспериментам.

Она кивает, вспомнив о Тоби:

– Ну да.

– Так на что ты жалуешься?

Он почти надеется, что она пришла с проблемой, которая его оттолкнет. Что-то, отчего электричество между ними ослабеет. Геморрой, например, или синдром раздраженного кишечника. Но ее жалобы такие дамские, почти викторианские, что она кажется ему еще привлекательнее. Она говорит, что чувствует слабость и что у нее в глазах темнеет, когда она резко встает. Он даже допускает малодушную мысль, что она выдумывает эти симптомы.

Однако профессионализм превыше всего.

Он накачивает манжету тонометра на руке Лорны. Она улыбается ему уверенно и игриво, а он изнывает от желания при виде вен на ее руке.

Этих тонких, прекрасных голубых линий под ее персиковой кожей.

Это плохо.

Ему не остановиться.

Он растерян, он застревает в моменте. Он закрывает глаза и представляет, как склоняется к ее руке, а она хихикает.

– Что ты делаешь? – спрашивает она.

– Я должен попробовать.

– Что попробовать?

Она видит его клыки и кричит. Он впивается зубами во внутреннюю поверхность ее руки и кровь брызжет во все стороны. На лицо Питера, на Лорну, на монитор, на плакаты.

– Все в порядке?

Ее голос возвращает его к реальности.

Питер моргает и прогоняет галлюцинацию. Никакой крови – ни на нем, ни вокруг.

– Да, все хорошо.

Он записывает показания тонометра, потом снимает манжету и пытается собраться.

– Все у тебя нормально, – говорит он, пытаясь не смотреть на нее и не вдыхать через нос. – Проблем я не вижу. Возможно, есть небольшой дефицит железа. Но стоит перестраховаться, так что я назначу анализ крови.

Лорна ежится.

– Я боюсь уколов, как маленькая.

Питер прочищает горло:

– Подойди к Элейн в приемную.

Лорна подходит к двери, но явно собирается что-то еще сказать. Ее лицо, которым Питер так восхищается и которого так боится, светится нервным волнением.

– Джазовые вечера, – наконец говорит она. Ее голос манит Питера, как спокойная и ровная озерная гладь. – В «Лисе и короне» возле Фарли. Живая музыка. По понедельникам вроде бы. В общем, пришла такая мысль. Марк в понедельник в Лондоне, вернется поздно. Может, сходим?

Он колеблется, вспоминает, как она трогала его ногой под столом. Вспоминает вкус крови, вскоре после этого смывающий чувство вины. С печалью думает обо всех «я тебя люблю», адресованных жене за долгие годы и оставленных ею без ответа. Собрав в кулак всю свою волю и силы, он отрицательно качает головой.

– Я…

Она покусывает нижнюю губу, кивает, потом на ее лице медленно проступает улыбка, словно раненая птица осторожно расправляет крылья.

– Ну ладно. Пока, Питер, – говорит она, не давая ему договорить слова отказа.

Дверь закрывается. Облегчение исчезает под гнетом сожаления.

– Пока, Лорна. До свидания.

Вниманию обращенных: НИКОГДА НЕ ОБЩАЙТЕСЬ С ТЕМ, КТО ВАС ОБРАТИЛ. Чувства по отношению к тому, чья кровь так радикально вас изменила, будет крайне сложно игнорировать. Личная встреча может спровоцировать такой шквал эмоций, после которого вы уже никогда не оправитесь.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 133

Лодка без весел

Одно из известных последствий чрезмерного употребления крови – яркие и сложные сновидения. Чаще всего это хороший эффект, так что практикующие вампиры нередко наслаждаются во сне целыми кинокартинами, шикарными и исполненными удовольствий, изобилующими экзотическими подробностями и томной обнаженкой, причем каждый раз снится что-то новое, и в этом плане Уилл Рэдли не был исключением. В снах он мог детально рассмотреть лучшие места, в которых побывал – а побывал он везде, хоть и по ночам, – и даже кое-что добавить, черпая вдохновение из глубин воображения. Однако в последнее время ему снятся кошмары – точнее, один и тот же кошмар, снова и снова, то же место, те же события, меняются только детали.

В эту субботу, сегодня, он снова ему снится.

Кошмар следующий.

Он в лодке без весел дрейфует по озеру крови.

Озеро окружено скалами, на одной из скал стоит красивая женщина и манит его рукой.

Он хочет к ней, но знает, что не умеет плавать, поэтому гребет руками, как веслами, поднимая волны крови, пока не натыкается на что-то.

Над водой показывается голова. Из алой воды всплывает девушка, ее глаза закатились, рот открыт.

В сегодняшнем сне это Джули, кассирша, что была у него прошлой ночью.

Он сидит в лодке, из воды тут и там показываются мертвые лица, все как один белоглазые, оскаленные, с разорванными шеями. Это – мужчины и женщины, которых он убил.

Сотни голов – девчонки с сайтов знакомств, хорватские официантки, тусовщики из «Стокера» и «Черного нарцисса», сибирские пастухи, итальянцы с лебедиными шеями, бесчисленное множество русских и украинцев – все они качаются в кровавом озере, как буйки.

Женщина все еще стоит на берегу, все еще подзывает его. Только сейчас он может разглядеть ее. Это Хелен, какой она была семнадцать лет назад, и, осознав это, он понимает, что хочет быть с ней сильнее, чем когда бы то ни было.

Слышится всплеск.

Кто-то плывет в крови. И кто-то еще, рядом, отчаянно гребет.

Это трупы. Мертвецы пришли за ним.

Джули ближе всех. Ее мертвые глаза обращаются к нему, а рука тянется из озера и цепляется за борт.

Она подтягивается, перекатывается в лодку, и он слышит еще какой-то шум. Кто-то скребется снизу, царапает дно, пытается сломать доски.

Он переводит взгляд на берег, к Хелен, но ее там больше нет. На ее месте стоит Элисон Гленни – самодовольная стриженая тетка, заместитель комиссара, отвечающая за антивампирские операции. Она кивает, как будто все идет по плану.

Мертвецы окружают его, присоединяются к Джули, тянут из крови руки и влезают в лодку, стук по днищу становится все сильнее. Они вот-вот схватят его, но он закрывает глаза, потом открывает и оказывается в своем трейлере с наглухо задраенными окнами.

Это просто сон.

Все тот же старый сон.

Он хватает нож и открывает дверь – кто-то настойчиво стучится в трейлер. Это Хелен.

– А мне как раз снилось…

Она смотрит на нож.

– Прости, – говорит он и виновато улыбается. – Привычка. У меня тут много ВК. Есть очень ценные образцы. Я здорово получил в Сибири от братишек по крови. Здоровенные такие датчане, мать их. Одними бивнями не отделаешься, как ты можешь себе представить, – он жестом приглашает ее, таким же, каким она звала его во сне. – Заходи, нырни в тень.

Хелен закрывает глаза, игнорируя приглашение. Потом обращается к нему тихо-тихо, чтобы не услышали соседи:

– Питер пытался сказать, что он хочет, чтобы ты уехал. Ты нам не нужен.

– А, да, он был какой-то отстраненный. Но раз уж пришлось к слову – ты же можешь с ним поговорить, а, Хел?

Хелен ошарашена.

– Что?

Он недоволен. Скрючился в этом своем трейлере, как Квазимодо, – ну явно же недоволен.

– Ишь ты, как привыкла к солнечному свету. Давай, заходи.

– Я что-то не понимаю, – раздраженно говорит она. – Ты просишь меня поговорить с Питером, чтобы он позволил тебе остаться?

– Хел, я буквально до понедельника. Нужно ненадолго залечь на дно, так сказать.

– Тебе тут нечего делать. Мы с Питером хотим, чтобы ты уехал.

– Дело в том, что я немного перегнул. Надо побыть где-то, где… тихо. Там слишком много разъяренных родственничков. Особенно один, – и это правда, пусть даже и не новая. Еще в прошлом году он слыхал из надежных источников, что некто искал «профессора Уилла Рэдли». Кто-то, кто держит на него зуб еще со времен преподавания, как он понимает. Или обезумевший от горя отец, или вдовец, жаждущий мести. Этот тип беспокоит его не так сильно, как Элисон Гленни, но по какой-то причине его отношения с вампами из Общества Шеридана стали более напряженными. – Кто-то наводит справки. Не знаю, кто именно, но он не сдается. Так что если бы я мог…

– Подвергнуть мою семью опасности? Нет. Конечно же нет.

Уилл выходит из трейлера и щурится, разглядывая птиц, в испуге вспорхнувших на дерево, и Хелен, с тревогой поглядывающую на улицу. Проследив за ее взглядом, он видит пожилую даму с тростью.

– Ого, мне точно нужен крем от солнца, – говорит он, моргая от слепящего света.

Нож все еще у Уилла в руке.

– Что ты творишь? – спрашивает Хелен.

Старушка подходит к ним.

– Здравствуйте.

– Доброе утро, миссис Томас.

Миссис Томас улыбается Уиллу, который непринужденно поднимает руку с ножом и приветственно ей машет. Он улыбается и тоже здоровается:

– Миссис Томас.

Ему просто нравится бесить Хелен – и она бесится, о да, и еще как. Но миссис Томас как будто не замечает ножа – или же он ее совсем не смущает.

– Здравствуйте, – любезно скрипит она в ответ и топает себе дальше.

Хелен переводит взгляд на Уилла, и тот решает окончательно ее разозлить, делая вид, что совсем забыл про нож.

– Ой! – он изображает удивление, потом бросает нож куда-то вглубь трейлера, лицо зудит после контакта с солнцем.

Теперь Хелен смотрит на соседний дом: из дверей показывается Марк Фелт с ведром и губкой. Он собирается мыть машину. Уилл веселится, видя, как этот мужчина изучает мрачного типа, с которым беседует Хелен.

– Хелен, у тебя все хорошо?

– Да, Марк, спасибо, все в порядке.

И этот Марк начинает намыливать крышу своей дорогущей тачки, с легким подозрением посматривая на Хелен.

– А у Клары как дела? – почти агрессивно спрашивает он.

По окнам течет пена.

Интересно, что они наплели соседям? – думает Уилл, наблюдая за нервничающей Хелен.

– У нее все в порядке, – отвечает она. – Уже все нормально. Эти мне подростки…

Уилл, забавляясь, ждет, когда же она представит его Марку, но знакомить их – выше ее сил. Она заговаривает соседу зубы, а Уилл смотрит на нее в изумлении, как удивился бы хорошо знакомой книге, переведенной на незнакомый язык.

– Хорошо, – говорит Марк, хотя не похоже, что он ей сильно поверил. – В порядке – это хорошо. Питер сегодня до которого часа работает?

Хелен пожимает плечами, явно пытаясь завершить разговор.

– Точно не скажу, суббота же. Часов до пяти. До четырех, до пяти…

– Ясно.

Хелен кивает и улыбается, но Марк не отстает.

– Я же ему проект хотел показать. Может, завтра зайду, перед гольфом.

– Ладно, – говорит Хелен.

Уилл пытается сдержать ухмылку.

– Пошли в дом! – шепчет она.

Уилл кивает и плетется за ней к двери. Слишком в лоб, но в целом неплохо. Ты меня впечатлила.

Париж

Уже через минуту он удобно сидит на диване в изящно обставленной гостиной. Хелен стоит спиной к нему, смотрит в окно на двор с садом. Она по-прежнему роскошная женщина, пусть даже и выбрала путь быстрого увядания смертных созданий. Даже когда она состарится и сморщится, как грецкий орех, он все равно не перестанет ее вожделеть.

Она представляется ему русской матрешкой. Под этой напряженной оболочкой провинциалки прячутся другие Хелен, одна лучше другой. Он точно знает. Там же таится та самая Хелен, с которой он однажды летел над морем, рука в окровавленной руке. Он чувствует запах жажды жизни, жажды опасности, все еще пульсирующей в ее жилах. Он знает, что пора ее подтолкнуть, заставить вспомнить свое лучшее «я».

– Помнишь Париж? – спрашивает он. – Ту ночь, когда мы с тобой летали туда, в сад у Музея Родена?

– Потише, – говорит она. – Роуэн наверху.

– У него музыка играет. Он ничего не слышит. Мне просто хочется знать, вспоминаешь ли ты Париж.

– Да, бывает. Я вообще много чего вспоминаю. И о тебе тоже думаю. И о себе – той, какой я была. И насколько многим я пожертвовала, чтобы жить здесь, среди нормальных людей. Знаешь, иногда мне хочется на все плюнуть и пройтись голой по улице – просто посмотреть, как они отреагируют. Но я пытаюсь вымарать свои ошибки, Уилл. Поэтому я так и живу. Ошибок я наделала достаточно.

Уилл берет со стола вазу, всматривается в ее темное фигурное нутро.

– Ты не живешь, Хелен. У вас тут как в морге. Здесь воняет мертвыми мечтами.

Хелен не повышает голоса:

– Я была с Питером. Мы были помолвлены с Питером. Я любила его. Зачем мы это изменили? Зачем ты тогда пришел за мной? Что тебя влекло? Что заставило тебя явиться ко мне демоном из ночных кошмаров и все испортить? Братская ревность? Скука? Банальная старая добрая неуверенность? Что, надо убить или унизить всех вокруг, чтобы больше некому было завидовать? Что тобой двигало?

Уилл улыбается. Он видит проблески былой Хелен.

– Да брось, моногамия никогда не было твоей темой.

– Я была молодая дура. Офигеть какая дура. Я не понимала, каким боком все вылезет.

– Да уж, то был год дураков. Бедный Пит. Если бы не та его ночная смена… Он ведь так ничего и не знает?

– Кто? – уточняет она.

– Ну, допустим, Пит.

Хелен прикрывает глаза рукой.

– Значит, ты все правильно понял.

– Тысяча девятьсот девяносто второй, – произносит Уилл так бережно, будто сама эта дата хрупка и бесценна. – Памятный год. Наш сувенир до сих пор у меня. Ты же знаешь, я сентиментален.

– Ты хранишь мою… – Хелен в ужасе распахивает глаза.

– Ну да, а что? Ты бы сделала то же самое, правда? – он начинает говорить театрально. – Ты меня из сердца в его предместие переселила? [11] – он улыбается. – Вопрос, конечно, риторический. Я знаю, что я центр города. Эйфелева башня. И да, я сохранил твою кровь. Уверен, Пит узнал бы ее вкус. Он такой сноб в плане крови. О, и письма твои я тоже сберег.

Уилл аккуратно ставит вазу на место.

Хелен шепчет:

– Ты что, меня шантажируешь?

Обвинение его задевает.

– Не надо преуменьшать значение своих чувств, Хелен. Письма ты мне писала весьма нежные.

– Я люблю свою семью. Вот какие у меня чувства.

Семью.

– Семью, – повторяет он. Само слово кажется каким-то воплощением голода. – Мы Пита включаем в это понятие или говорим только о детях?

Хелен зыркает на него:

– Бред же собачий. Ты что, правда считаешь, что к тебе я привязана сильнее только потому, что ты обратил меня первым?

И ровно в этот момент на ступенях показывается Роуэн. Они не слышат его, но зато слышит он. Сами слова он не разбирает, но зато отчетливо улавливает напряжение в материнском голосе. Он останавливается, ждет ответа Уилла. Следующая реплика звучит разборчиво, но непонятно.

– Первым? – переспрашивает Уилл, закипая от злости. – Хелен, невозможно кого-то обратить дважды. Ты что-то совсем сдала. Может, предложить тебе освежить впечатления?

Роуэн переносит вес на левую ногу, под ним скрипит доска. Голоса внизу замолкают, и пару секунд не слышно ничего, кроме тиканья маленьких старинных часов возле телефона.

– Роуэн?

Это мать. Роуэн колеблется, отвечать или нет.

– Голова болит, – наконец говорит он. – Я за таблеткой. И потом прогуляюсь.

– О… – говорит она после еще одной затяжной паузы. – Хорошо. Ладно. А когда ты собираешься…

– Потом, – перебивает ее Роуэн.

– Ну да, потом. Ну пока.

Ее ответ звучит неискренне. Хотя откуда ему теперь знать, что у них искренне, а что нет? Все, что казалось настоящим, обернулось фальшивкой. Ему бы хотелось возненавидеть своих родителей, но ненависть – сильное чувство для сильных людей, а не для таких жиденьких слабаков, как он.

Так что он просто уходит на кухню. Открывает ящик, где лежит аптечка, и достает ибупрофен. Изучает белую пластиковую упаковку.

Гадает, сколько таблеток нужно, чтобы покончить с собой.

За тисовым деревом

Они слышат, как Роуэн возится в кухне. Закрывается и открывается шкаф. Потом он выходит из дома, и, как только хлопает входная дверь, Хелен снова может нормально дышать. Но облегчение оказывается временным и заканчивается в тот момент, когда Уилл, все еще сидящий на диване, снова открывает рот:

– Могло бы быть и хуже. Например, он нашел бы письма. Или пришел бы Пит.

– Заткнись, Уилл. Просто заткнись.

Однако ярость заразительна. Уилл встает, подходит к Хелен, на ходу обращаясь к отсутствующему Питеру:

– Знаешь, Пит, я всегда удивлялся, как это ты не можешь сложить два и два? Ты же образованный человек. Медик к тому же… А, ну да, Хелен наверняка назвала тебе липовые сроки, да и я изрядно повеселился, запугивая того консультанта, чтобы он ничего не говорил, но все же…

– Заткнись, заткнись, заткнись!!! – она уже не думает.

Она просто бросается на Уилла, царапает ему лицо и наслаждается тем, насколько легче ей от этого становится. Уилл прижимает палец к своим губам, потом показывает ей. Она смотрит на кровь, ту кровь, которую знает и любит как никакую другую. Вот она, прямо перед ней, ее вкус поможет ей забыть обо всем на свете. Борясь с инстинктивным порывом, Хелен бросается вон из комнаты, слыша, как он радостно улыбается, когда кричит ей вслед:

– Хел, правда, я только до понедельника.

Роуэн сидит в церковном дворике под тисовым деревом вдали от дороги. Он принял целую упаковку ибупрофена, но в его самочувствии ничего не изменилось – только голова прошла.

Ясно одно: это ад. Долгое и страшное наказание – жизнь протяженностью примерно в двести лет, в которой никак не поставить точку.

Жаль, что он не спросил отца, как можно убить вампира. Ему очень хотелось бы знать, возможна ли такая опция, как самоубийство. Может, стоит посмотреть в «Книге Трезвенника»? Наконец он встает и направляется домой. На полпути он встречает Еву, которая как раз выходит из автобуса. Она идет в его сторону, прятаться поздно.

– Ты не видел свою сестру? – спрашивает она.

– Нет, – выдавливает он.

– Она пошла в «Топшоп» и исчезла.

– А. Нет. Я… ее не видел.

Роуэн беспокоится за сестру. Может, ее уже полиция поймала. На мгновение эта тревога перекрывает то волнение, которое он испытывает, разговаривая с Евой. Беспокойство придает химическому привкусу во рту оттенок вины – всего полчаса назад он был готов оставить свою сестру наедине с целым миром.

– Короче, странно, – продолжает Ева. – Она вроде стояла рядом, а через секунду ее уже…

– Ева! – кто-то бежит в их сторону. – Ева, я тебя везде ищу!

Ева закатывает глаза и с досадой стонет, глядя на Роуэна как на друга.

Что ж, вот и причина еще пожить.

– Все, иди. Извини. Это мой папа. Увидимся.

Он почти осмеливается улыбнуться ей на прощание – и действительно расплывается в улыбке, когда она поворачивается к нему спиной.

– Ладно, – говорит он. – Пока.

Уже позже, слушая в своей комнате любимый альбом «Смитс» «Мясо – это убийство», он пролистывает оглавление «Книги Трезвенника» и обнаруживает нужную информацию на сто сороковой странице.

ДВА СЛОВА О САМОУБИЙСТВЕ

Суицидальные настроения – нередкое явление у тех, кто воздерживается.

Без регулярного употребления человеческой или вампирской крови меняются химические процессы в нашем мозге. Уровень серотонина значительно снижается, а кортизола – повышается, особенно в кризисных ситуациях. Это может провоцировать резкие и необдуманные поступки.

К такому состоянию естественным образом примешивается отвращение к себе, произрастающее из осознания собственной сути; трагизм и ирония для трезвенников заключается в том, что ненависть к нашим инстинктам вызвана отказом им подчиняться. В отличие от практикующих кровопийц, ослепленных своей зависимостью, мы ясно видим сидящего внутри нас монстра, и для многих из нас это зрелище оказывается невыносимым.

Эта книга не содержит осуждений в адрес тех, что желает прекратить свое существование. В некоторых случаях – например, когда трезвенник готов вернуться к прежним аморальным и губительным привычкам – уход из жизни мог бы считаться хорошим решением. Однако важно учитывать следующее:

1. Трезвенники вполне могут жить как обычные люди, но не могут так же легко умереть.

2. Теоретически возможно покончить с собой путем приема лекарств и аптечных препаратов, но эффективная доза будет в разы выше, чем для обычных смертных. Например, среднему вампиру придется принять примерно триста таблеток ибупрофена в дозировке 400 мг.

3. Отравление угарным газом, прыжки с крыши и порезы вен тоже неэффективны. Особенно это касается последнего способа, поскольку запах собственной крови может спровоцировать желание немедленно искать живой источник добавки.

Роуэн с неожиданным облегчением закрывает книгу. В конце концов, если бы он покончил с собой, то больше никогда не увидел бы Еву, и эта мысль пугает его сильнее, чем решение жить дальше.

Он закрывает глаза, ложится на кровать и слушает шумы, доносящиеся из других комнат. Мать на кухне жужжит блендером. Отец пыхтит на гребном тренажере в запасной спальне. Громче всех слышны голоса Клары и Уилла – они смеются под гитарные риффы из колонок.

Роуэн позволяет всем остальным звукам слиться в монотонный гул и концентрируется на смехе сестры. Он звучит абсолютно, бесспорно счастливо. Без регулярного употребления человеческой или вампирской крови меняются химические процессы в нашем мозге.

А при регулярном употреблении?

Роуэн опять закрывает глаза и пытается не думать о том абсолютном и бесспорном счастье, которое он тоже мог бы испытывать.

Он трясет головой, отгоняя эту мысль, но она остается настойчивым кисло-сладким привкусом у него на языке.

Вода

Питер занимается на гребном тренажере, выкладываясь сильнее обычного. Он планировал одолеть пять тысяч метров менее чем за двадцать минут, но уже давно опередил сам себя. На дисплее высвечивается результат: 4653 метра за пятнадцать минут и пять секунд. Результат гораздо выше обычного и однозначно связан с тем, что прошлой ночью он пил кровь.

Из Клариной комнаты он слышит мелодию.

Хендрикс.

Экстравагантная кровавая музыка шестидесятых, которая нравится Уиллу явно так же сильно, как в семь лет, когда вместе с отцом он танцевал на палубе баржи под «Кросстаун трафик».

А вместе с дядей смеется и Клара.

Но хватит отвлекаться. Он смотрит на кнопки под дисплеем. ИЗМЕНИТЬ ФОРМАТ. ИЗМЕНИТЬ ЕДИНИЦЫ ИЗМЕРЕНИЯ.

Кто бы ни сделал этот тренажер, он знает силу слова. ИЗМЕНИТЬ.

Он вспоминает Лорну и начинает бубнить в такт своим движениям, все сильнее налегая на весла на последней сотне метров.

– Джаз. Джаз. Джаз… Блин.

Он останавливается, смотрит, как стрелка индикатора докручивает показания, пока вращается маховик. Она останавливается на отметке в 5068 метров. Пройдено за семнадцать минут и двадцать две секунды.

Впечатляет.

Он побил свой собственный рекорд почти на четыре минуты. Правда, теперь у него нет сил даже слезть с тренажера.

Задыхаясь от жажды, он смотрит на вздувшиеся вены на своих руках.

Нет, говорит он себе, лучше вода.

Вода.

Вот чем стала его жизнь. Чистой, бесцветной, безвкусной водой.

В которой с легкостью растворяется кровь.

Клара слушает древнюю гитарную музыку, только что скачанную по совету Уилла, и даже не пытается делать вид, что ей нравится.

– Нет, – со смехом признается она. – Это же ужасно!

– Это Джими Хендрикс, – говорит Уилл, как будто имя все объясняет. – Он один из самых талантливых кровососов всех времен и народов! Это он играл на гитаре клыками. Прямо на сцене. И никто даже не заметил, – Уилл снова смеется. – Наш отец мне рассказывал незадолго до… – Уилл замолкает, и Клара собирается было спросить его, что случилось с их отцом, но видит боль в глаза Уилла. Поэтому решает слушать про Джими Хендрикса. – Короче, бескровные решили, что им померещилось из-за «кислоты». А главное, никто не спросил, почему в названии песни «марь багровая»? [12] На самом деле там вообще никакая не марь. Просто «багровые вены» – это был бы перебор. Примерно та же фигня случилась с Принсом. Но он стал трезвенником, потом Свидетелем Иеговы, и все, скурвился. То ли дело Джими. Инсценировал свою смерть и шуршит себе дальше. Взял себе имя Джо Марио. Ну МАРЬ-И-О. Управляет вампирским рок-клубом «Ледилэнд» в Портленде, Орегон.

Клара прижимается спиной к стене и свешивает ноги с кровати.

– Все равно я не фанат гитарных соло, которые длятся по пятьсот лет. И певцов, которые выпендриваются и тянут один слог на целую гамму туда-обратно. Ну типа, ребят, ближе к делу.

Уилл качает головой чуть ли не сочувственно, потом делает щедрый глоток крови из бутылки, которую прихватил из трейлера.

– М-м-м. Я уж и забыл, какая она вкусная.

– Кто?

Он показывает ей рукописную этикетку. Это уже вторая бутылка за вечер. Первую – ЭЛИС – он высосал буквально за несколько секунд и поставил под кровать Клары.

РОЗЕЛЛА – 2021

– А вот она… она была красавица. Una guapa [13].

Клара почти не реагирует.

– Получается, ты их убил?

Ее дядя изображает возмущение:

– Ты за кого меня принимаешь?

– За вампира, убийцу-кровососа.

Уилл пожимает плечами – мол, есть такое дело.

– Человеческая кровь плохо хранится, – объясняет он. – Окисляется, по бутылкам не разольешь. А вот гемоглобин в вампирской крови неизменен. В нем все волшебство, в гемоглобине. Короче, Розелла – вамп. Испанка. Познакомились, когда я летал в Валенсию. Тоже вампирский город. Типа Манчестера. Хорошо зависли. Обменялись подарками. Я ее попробовал.

Уилл протягивает бутылку Кларе, секунду выжидает.

– Ты же хочешь.

Клара сдается и берет бутылку, потом подносит ее к лицу и нюхает, прежде чем глотнуть.

Уилла это забавляет:

– Нотки цитруса, привкус дубовой коры и легкий оттенок вечной жизни.

Клара отпивает и закрывает от удовольствия глаза, когда кровь вливается в нее сладкой дрожью. Потом она начинает хихикать, а затем – откровенно хохотать.

Уилл вдруг замечает фото на доске над столом Клары. На снимке – Клара с симпатичной блондинкой. В голову ему закрадывается тревожная мысль, что он откуда-то знает эту девушку.

– Кто она?

– Ты о ком? – успокаиваясь, спрашивает Клара.

– Об Оливии Ньютон-Джон.

– А, это Ева. Наша звезда. Я вчера ее испугала. Убежала у нее под носом из магазина. Мне стало страшно, что я могу что-нибудь натворить прямо в примерочной.

Уилл кивает.

– Это у тебя приступ ОЖК. Привыкнешь.

– ОЖК?

– Острая жажда крови. Так ты говорила…

– Точно. Короче, она новенькая. Они недавно переехали, – Клара делает еще глоток. Вытирает рот, снова хихикает, будто что-то вспомнила. – Влажная мечта Роуэна. Они в одном классе, но он даже разговорить с ней боится. Мне его так жалко. А еще у нее отец с заскоками. Ей семнадцать лет, а она каждый раз вынуждена спрашивать разрешения, чтобы выйти из дома. Они раньше в Манчестере жили.

Она не замечает, как он посерьезнел.

– В Манчестере?

– Ага, всего несколько месяцев тут живут.

– Ясно, – отвечает он и смотрит на дверь.

Через секунду она распахивается и на пороге появляется разъяренная Хелен в фартуке. Она яростно сжимает челюсти, завидев бутылку с кровью, и атмосфера в комнате становится напряженной.

– Убери, пожалуйста, и это, и свою тушку из комнаты моей дочери.

Уилл улыбается:

– Ты пришла. Какая радость. А то мы уж боялись, что сможем весело провести время.

Клара подавляет эйфорический смешок.

Ее мать молчит, но на ее лице внятно написано, что терпеть их выходки она не станет. Уилл поднимается с пола. Проходя мимо Хелен, он что-то тихо шепчет ей на ухо. Клара не слышит.

И Хелен вдруг взрывается.

– Эй, – заявляет Клара. – Больше двух говорят вслух!

Но ей не отвечают. Уилл уже вышел, а Хелен обессиленно опускается на ковер, как подтаявшая восковая копия самой себя.

Зато Клара видит, как за спиной матери Уилл беседует с ее отцом. Тот потный и красный после тренировки, а Уилл предлагает ему бутылку с кровью.

– Я в душ, – сурово отвечает ему Питер и сматывается в ванную.

– Боже, – говорит Клара обмякшей матери. – У него что, какие-то проблемы?

Багровые облака

А проблема у Питера есть.

В семидесятых, когда ему было всего восемь лет, Уилл спас ему жизнь. Двое мужчин, чьи личности и притязания так и остались тайной, вломились на баржу, на которой жила их семья, с твердым намерением воткнуть остро заточенные колья из боярышника в сердца их родителей.

Питер проснулся от их ужасных криков и притаился под одеялом в луже собственной мочи. Затем те мужчины направились в комнатушку Питера – уже не с кольями, а с каким-то восточным мечом.

Он до сих пор помнит, как они выглядели: один – худой, высокий, в коричневой кожаной куртке и с мечом в руках, второй – приземистый, коренастый, в футболке с заставкой из «Выхода дракона».

Он так же отчетливо помнит совершеннейший ужас осознания, что вот-вот умрет, и резкое облегчение при виде причины, по которой высокий вдруг завыл от боли.

Уилл.

Десятилетний брат Питера сидел у мужчины на загривке, вцепившись как летучая мышь, и грыз его шею, а кровь фонтаном заливала разбросанные по полу пластинки Хендрикса и «Дорз».

Вторым убийством Уилл действительно доказал свою братскую любовь. Непомерного размера фанат Брюса Ли подобрал меч своего подельника и бросился на десятилетнего мальчишку, взмывающего в воздух над его головой.

Уилл махал Питеру. Жестами показывал, что нужно встать и распахнуть дверь, чтобы они могли вылететь из комнаты и Уилл не напоролся на меч. Но страх прилип к Питеру вместе с мокрыми простынями, и он не мог пошевельнуться. Он просто лежал и смотрел, как Уилл, словно муха, кружит вокруг отбивающегося самурая, тот нехорошо ранит его в руку, и Уилл в конце концов впивается клыками в череп и лицо мужчины.

Потом Уилл вытащил Питера из кровати и вывел его по залитому кровью полу, мимо трупов, через узкий камбуз вверх по трапу. Он велел Питеру ждать на берегу. Питер послушался. Он сидел и постепенно осознавал, что его родители мертвы, отчего лицо заливали слезы.

Уилл поджег баржу и унес их обоих из этого места.

Именно Уилл примерно через неделю связался с женщиной из СПВС, Службы помощи вампирам-сиротам, и нашел им дом. Их приняли Артур и Элис Касл, мягкотелые любители кроссвордов, провинциальные трезвенники, и Уилл с Питером поклялись, что никогда не станут такими же.

Но Уилл, конечно, не был хорошим образцом для подражания.

Весь подростковый период он развращал младшего брата. Он предлагал вместе угоститься студенткой из Франции по имени Шанталь Фойяд, девушкой, которую они в равной степени любили и ненавидели. Они мотались в Лондон пофестивалить в «красный час» [14]. Они слушали вампирский панк в «Стокере». Были самыми молодыми покупателями в вампирских магазинах вроде «Укуса» на Кингс-роуд или «Багрянца» в Сохо. Питер играл на барабанах в их с братом группе «Гемо-гоблины», став Маккартни для своего Леннона и придумав слова для их единственной песни собственного сочинения «Ты на вкус как вишенка». Высушивали собственную кровь и накуривались ею, дурея в багровой мари перед тем как отправиться в школу.

Уилл, конечно, вел его скользкой дорожкой, но он спас ему жизнь, и это многое значило.

Питер закрывает глаза, стоя под душем.

Он погружается в воспоминания.

Он видит горящую на воде баржу в нескольких километрах внизу и как они поднимаются все выше и выше. Баржа уменьшается и исчезает из виду, как золотой свет детства в надвигающейся тьме.

Ночное создание

Тревога Хелен неуклонно нарастает. Завтра пропавшего парня начнут искать с собаками. Выведут все поисковые отряды прочесывать всю местность отсюда до Фарли.

На земле найдут кровь и следы. А до этого – возможно, уже с утра – полиция приедет сюда допрашивать Клару. И других участников вечеринки тоже опросят, а Хелен даже не потрудилась узнать у Клары, что им может быть известно.

Ее успокаивают только три вещи.

Во-первых, ни один здравомыслящий человек не станет подозревать худенькую миниатюрную веганку, которую даже после уроков ни разу не оставляли, в убийстве парня вдвое крупнее ее.

Во-вторых, она вчера видела свою дочь голой в душе и точно знает, что на той – ни царапинки. Так что чью бы кровь полиция ни обнаружила, она будет не Кларина. Конечно, найдутся следы ее ДНК и слюны, смешанной с его кровью, но потребуется недюжинное воображение, чтобы придумать, как именно Клара могла прикончить парня без применения оружия и не пролив ни капли собственной крови.

И в-третьих, тело парня – единственное веское доказательство случившегося – никогда не найдут, поскольку Питер убедил ее, что улетел достаточно далеко, прежде чем сбросить его в воду.

Остается надеяться, что эти три факта помешают полиции даже заподозрить Клару в ее вампирской сущности.

И все равно Хелен не может не думать, насколько нехорошая сложилась ситуация. Прошлой ночью они не успели зачистить следы от колес, хотя в былые времена они себе такой небрежности не позволяли. Возможно, Питеру стоило вернуться на рассвете и заровнять землю там, где он тащил тело. Возможно, это стоит сделать сейчас, пока не поздно. Возможно, ей пора перестать молиться, чтобы пошел ливень, и начать действовать.

Разумеется, она понимает, что если бы вчера тоже глотнула крови, то сейчас была бы так же спокойна, как муж и дочь. Стакан был бы наполовину полон, а не наполовину пуст, и она была бы полна уверенности, что они в любой ситуации сумеют заговорить чью угодно кровь даже без Уилла. Ни один полицейский Йоркшира не поверил бы, что их дочь – убийца, а тем более – настоящее ночное создание.

Но она давно не пила крови, и тревоги кружат и галдят вокруг нее, словно стая голодных воронов.

И самый страшный, самый голодный ворон – это Уилл. Каждый раз, когда она смотрит в окно на его трейлер, ей кажется, что он одним своим видом свидетельствует о виновности Клары, о виновности их всех.

После ужина Хелен решается поделиться своим беспокойством. Она напоминает членам семьи, что двадцать четыре часа с момента пропажи парня почти истекли и скоро полиция придет опрашивать возможных свидетелей, а поэтому им надо выработать единую тактику. Но ее никто не слушает – кроме Уилла, который просто отмахивается.

Он объясняет Питеру и Хелен, насколько изменилась работа полиции.

– Вампиры стали особенно активны в середине девяностых. И власти перестраховались. Создали специальное сообщество для взаимодействия с органами правопорядка. Есть даже особый список тех, кого трогать нельзя. Ты же знаешь вампиров. Они тащатся от иерархии. Короче, я в этом списке.

Это немного успокаивает Хелен.

– Но там нет Клары. И нас.

– Да. И Общество Шеридана вносит в него только самых активных. Но у нас все впереди, можно оттянуться.

Хелен жестко смотрит на него.

– Пойми, – говорит Уилл, – не полицию надо бояться. Точнее, не только полицию. Опасны те, кому ты причиняешь боль. Вот им действительно не пофиг. Матерям, отцам, мужьям, женам. От них как раз так просто не отделаешься, – он смотрит Хелен прямо в глаза и так многозначительно улыбается, что она ощущает всем существом, как сквозь его поры просачиваются тайны и заполняют комнату. – Именно так и происходит, когда задеваешь чьи-то чувства, Хелен. Тогда и следует волноваться.

Он откидывается на спинку дивана, отхлебывает из стакана кровь, и Хелен вспоминает ту ночь в Париже. Как они целовались на крыше музея Орсе. Как он вел ее за руку к стойке роскошной гостиницы на авеню Монтеня, как он заговаривал кровь портье и тот в итоге поселил их в президентский люкс. Он совсем не изменился с тех пор, и воспоминания, которые он в ней пробуждает, все так же свежи в своем восторге и ужасе.

От этих воспоминаний Хелен теряет нить размышлений и забывает, что хотела сказать. Он нарочно это делает? Он что, влез в ее разум и подкинул посторонние мысли? Рассредоточившись, Хелен с разочарованием видит, что вечер превратился в интервью с вампиром, а Уилл сидит и наслаждается своей ролью главного кровопийцы, которого Клара заваливает вопросами. Хелен вынуждена признать, что даже Роуэну интересно беседовать с Уиллом. Равнодушным выглядит только ее муж. Он сидит развалившись в кожаном кресле и смотрит без звука документалку о Луи Армстронге на четвертом канале, затерявшись в своем собственном мире.

– Ты много людей убил? – спрашивает Клара.

– Да.

– Получается, чтобы выпить кровь человека, его нужно убить?

– Нет, можно его обратить.

– Обратить?

Уилл выдерживает паузу, глядя на Хелен.

– Ну, это не так чтоб вот взял и обратил. Это серьезное дело. Ты пьешь кровь обращаемого, он – твою. Это обоюдное действие. И оно формирует преданность друг другу. Тот, кого ты обратил, навсегда будет твоим. Будет любить тебя всю свою жизнь. Даже осознавая, что эта любовь – худшее из всего, что с ними случалось. Ей просто невозможно сопротивляться.

Роуэна это объяснение поражает до глубины души. Хелен замечает, как у него вспыхивают глаза, когда он представляет любовь такой силы.

– Даже если ты этому человеку не нравился? – спрашивает он. – Если его обратить, он тебя полюбит?

Уилл кивает.

– Да, такой расклад.

Хелен совершенно уверена, что ее муж что-то шепчет себе под нос в этот момент. Джаз? Он что-то напевает?

– Питер, ты что-то сказал?

Он смотрит на нее взглядом собаки, на мгновение забывшей, что у нее есть хозяин.

– Нет, – осторожно отвечает он. – Тебе показалось.

Клара продолжает допытываться:

– А ты сам кого-нибудь обращал? – спрашивает она дядю.

Уилл отвечает, внимательно изучая Хелен. Она чувствует, как от его голоса по коже бегут непроизвольные мурашки беспокойства и волнения.

– Да. Однажды. Целую жизнь назад. Потом закрываешь глаза и стараешься все забыть. Но это так не работает. Образ все время крутится в голове, как заевшая старая песня, – не отвязаться.

– Это была твоя жена?

– Клара, – чуть строже и громче, чем надо, одергивает ее Хелен. – Хватит уже.

А Уилл явно радуется ее нервозности.

– Нет, – отвечает он. – Не моя.

«Черный нарцисс»

Спустя несколько часов, когда остальные Рэдли уже лежат в кроватях, Уилл летит на юго-запад, в Манчестер. Он направляется туда, где чаще всего проводит субботние ночи – в клуб «Черный нарцисс», куда волной прибивает толпы кровопийц и тех, кто хочет ими стать: молодых готов, юных эмо и вампиров Общества Шеридана. Он пересекает танцпол, заполненный плаксами и сильфами, и идет наверх, мимо Генриетты и скромного алого знака на стене: «ВИВ-зал».

– Генриетта, – говорит он, но она никак не реагирует на его приветствие, что кажется весьма странным.

Кровопийцы всех мастей валяются на кожаных диванах, расставленных по залу, слушают Ника Кейва и пьют кровь из бутылок и шей друг друга. На одной из стен мелькают кадры древнего немецкого фильма ужасов – сплошь беззвучные крики и нелепые ракурсы.

Все здесь знают Уилла, но сегодня атмосфера явно не такая дружелюбная, как обычно. Никто не подходит поболтать. Но ему все равно. Он идет вперед, пока не подходит к кулисе. По пути улыбается Винсу и Рэймонду, но ни один из них не отвечает тем же. Он отодвигает кулису.

Внутри сидят те, кому и положено там быть: Исобель с несколькими новыми друзьями пируют над двумя голыми трупами, лежащими на полу.

– А я думала, ты не придешь, – говорит она, поднимая голову. Ну, похоже, хоть она ему рада.

Он смотрит на нее, прислушиваясь к собственному вожделению: на шее сквозь покрывшую ее кровь видна татуировка ТОЧКА УКУСА. Она, конечно, роскошна – ей идет стиль ретровамп, в духе Пэм Гриер из «Кричи, Блакула, кричи». И с ее внешностью он бы мог желать ее сильнее, чем желает сейчас.

– Ну привет, – говорит она. – Присоединяйся, угощайся.

Тела на полу возбуждают аппетит меньше привычного.

– Я не голоден, – отвечает он.

Кто-то из дружков Исобель поднимает к нему окровавленное лицо, молча рассматривая холодными глазами. Шериданские кровошлюхи. Среди них – и Отто, братец Исобель. Отто всегда его недолюбливал – как и любого, кто западал в сердце его сестре, но сегодня ненависть в его глазах горит особенно ожесточенно.

Уилл уводит Исобель в тихий уголок, и они садятся на гигантскую фиолетовую подушку. Вторая наивкуснейшая женщина в его жизни. Она даже лучше Розеллы. Лучше тысяч остальных. Ему нужно убедиться, что он сможет забыть Хелен. Что сможет уйти, если захочет.

– Угости меня собой, – просит он.

– Так бутылку меня можно взять внизу.

– Знаю, да. Я возьму. Но хочется свежего.

Похоже, она расстроена его просьбой, словно боится, что он передаст ей свою жажду. Однако она подставляет шею, и он принимает угощение, закрыв глаза и вслушиваясь в ее вкус.

– И как, ты собой доволен после вчерашнего?

Уилл не понимает, о чем она, и продолжает пить.

– Элисон Гленни приходила с вопросами. По поводу девчонки из супермаркета.

Он вспоминает ту готку – Джули, или как там ее, – и как она визжала, вцепляясь ему в волосы. Он отпускает шею Исобель.

– И что? – спрашивает он, жестом показывая на полуобглоданную пару на полу в другом конце комнаты.

– И то, твой трейлер попал на камеры. А других машин на стоянке не было.

Уилл вздыхает. Тот, кто практикует, обязан играть в эту игру. Обязан ограничиваться теми, чье исчезновение легко объяснить – самоубийцами, бездомными, беглецами, нелегалами.

Но Уилл в нее никогда не играл. В чем тогда смысл следования своим инстинктам, если при этом нельзя именно следовать своим инстинктам? Это же так искусственно, так вопиюще неромантично – ограничивать свои желания исключительно безопасными жертвами. Но да, она права – раньше он действительно аккуратнее относился к утилизации трупов тех, кого убил.

– Наших беспокоит твоя безалаберность.

Вот умеет же Исобель испортить настроение.

– Наши? Кто конкретно? – он смотрит на ее братца, эту скользкую крысу, поглядывающую на него из-за трупов. – Ты намекаешь, что Отто хочет вычеркнуть меня из списка?

– Я намекаю, что тебе следует быть внимательнее, вот и все. Иначе всех нас ждут серьезные проблемы.

Уилл пожимает плечами.

– Полиция плевать хотела на списки, Исобель, – говорит он, зная, что это ложь. – Меня бы давно прижали, если бы хотели. Им фиолетово, кто с кем дружит.

Исобель строго на него смотрит – взглядом более типичным для испорченных моралью чистокровок.

– Поверь мне, Гленни не плевать.

– Смею заметить, Исобель Чайлд, что твоя манера вести беседу после интима несколько изменилась.

Она проводит рукой по его волосам.

– Я просто переживаю за тебя. Я не хочу, чтобы тебя поймали, и все такое.

Она целует его, он кусает ее снова.

– Давай, – просит она, подпустив в голос соблазнительные нотки. – Выпей меня до дна.

Но впечатление уже не то, что пять минут назад. Эффект нулевой.

– Слушай, – мягко добавляет она, снова поглаживая его по голове, – когда мы сгоняем в Париж? Сто лет уже обещаешь.

Париж.

Вот зачем она сейчас об этом? Он вообще больше не может ни о чем думать, кроме как о поцелуе с Хелен на крыше музея Орсе.

– Только не в Париж.

– Ну, тогда еще куда-нибудь, – говорит она с такой заботой, как будто знает что-то, чего не знает он. – Куда угодно. Только мы вдвоем. Повеселимся. Свалим из этой дерьмовой страны и поселимся в каком-то другом месте.

Он встает.

В свое время он повидал весь мир. Провел несколько недель на девственном морозном берегу Байкала в Сибири. Напивался до одури в сказочных кровавых борделях старого Дубровника, валялся в алом мареве притонов в Лаосе, наслаждался нью-йоркским блэкаутом 1977 года и совсем недавно основательно угостился шоу-танцовщицами в Вегасе в номере Дина Мартина в «Белладжио». Он наблюдал, как индуистские трезвенники смывают свои грехи в Ганге, танцевал полуночное танго на бульваре в Буэнос-Айресе и вгрызался в фальшивую гейшу под сенью павильона Сёгуна в Киото. Но сейчас он не хочет быть нигде, кроме Северного Йоркшира.

– В чем дело? Ты почти ничего не выпил, – говорит она, проводя пальцем по своей затягивающейся ране на шее.

– Я просто не особо голоден, – отвечает он. – Да и уходить пора. Решил погостить у родственников на выходных.

Исобель обижается.

– Родственников? – спрашивает она. – У каких еще родственников?

Он колеблется. Сомневается, что она сможет его понять.

– Просто… родственников.

И он оставляет ее лежать на бархатной подушке.

– Уилл, подожди…

– Прости, мне пора.

Он спускается по лестнице в гардеробную, где берет бутылку с кровью, вкус которой еще свеж на языке.

– Она и сама наверху, знаете ли, – говорит тощий лысый гардеробщик, озадаченный выбором покупки.

– Да, Дориан, я в курсе, – говорит Уилл, – но я намерен кое-кого угостить.

«Пино Руж»

В не самой малочисленной вампирской среде Манчестера уже несколько месяцев не стихали разговоры о Уилле Рэдли. И не в положительном ключе.

Если раньше он был образцом для подражания – в том смысле, что он умел правильно выбирать источники крови, не попадаясь на убийствах, – то теперь было ясно, что он несколько зарвался и потому рискует.

Все началось с одной взрослой студентки, которая оказалась супругой офицера полиции. Естественно, в тот раз он вышел сухим из воды. ГББХ – Группа по борьбе с безымянным хищником, юридически не существующее подразделение Управления полиции Манчестера, – обставила все так, что показания этого детектива, который своими глазами видел, как погибла его жена, никем не воспринимались всерьез, а само дело было оформлено как пропажа человека.

Однако хрупкие отношения, выстроенные между полицией и вампирским сообществом, – отношения, в центре которых был диалог между ГББХ и манчестерским британским крылом Общества Шеридана, весьма условно структурированной организации по защите прав вампиров, – основательно напряглись по итогам этого «дела Коупленда».

Однако какое-то время собратья-кровопийцы все еще уверенно поддерживали Уилла, и никто не сдал его под давлением полиции. О его таланте заговаривать кровь ходили легенды, а его глубокие исследования поэтов-вампиров лорда Байрона и Элизабет Баррет Браунинг (опубликованные на черном рынке издательством «Кристабель-пресс») были тепло приняты членами Общества Шеридана.

Однако после ухода из Манчестерского университета его поведение все труднее поддавалось оправданиям. Он все чаще убивал на улицах города. И хотя многие из этих убийств просто добавлялись в реестр пропавших без вести, само их количество вызывало тревогу.

Казалось, что психика Уилла дала сбой.

Конечно, большинство практикующих вампиров время от времени все-таки полностью высасывают жизнь из человека, но при этом тщательно соблюдают баланс между убийствами и более безопасным потреблением вампирской крови. В конце концов, если говорить о качественных показателях, то вкус крови вампира, как правило, более приятен, сложен и ярок, чем вкус крови обычного, необращенного человека. А самая вкусная кровь – «Пино Руж», о которой знает каждый любитель крови, – это кровь, взятая из чьих-то вен в момент сразу после обращения.

Но Уилл, похоже, не был заинтересован в том, чтобы обращать. Ходили слухи, что за всю свою жизнь Уилл обратил только одного человека и по какой-то причине больше не может заставить себя повторить этот опыт. Однако он по-прежнему пил стандартную вампирскую кровь. Точнее, хлестал ее целыми бутылками, а потом догонялся свежей кровью своей то ли подружки, то ли не подружки Исобель Чайлд.

Его жажда становилась неутолимой. Он мог выйти на улицу ночью и угоститься любым, кто ему приглянулся – хоть вампиром, хоть кем угодно. У него не было постоянной работы, он мог дрыхнуть целыми днями и копить энергию, чтобы делать то, что ему хочется, и идти туда, куда ему взбредет в голову. Но дело было не в энергии.

Безрассудное поведение Уилла – например, его безразличие к тому, что он попал на камеру во время убийства, – многие считали явным симптомом тяги к саморазрушению. Если с ним что-то случится, говорили о нем, он будет сам виноват.

Однако, несмотря на усиливающееся давление со стороны полиции, большинство членов Общества Шеридана верили, что у него есть надежное прикрытие, поскольку Исобель Чайлд относилась к нему с такой любовью. В конце концов, Исобель была очень популярна, а ее братом был не кто иной, как Отто Чайлд, смотритель списка.

Это был список неприкосновенных – практикующих убийц-кровопийц, которых полиция не могла тронуть и при том не подорвать доверие общества, потеряв таким образом контакт с ним, а значит, и с вампирским социумом в целом.

Разумеется, ни одна смерть, связанная с вампирами, никогда не приводила к официальному судебному разбирательству, не говоря уже о вынесении обвинительного приговора. Со времен основания полиции как организации подобные случаи скрывались ради общественного блага. Однако меры принимались всегда. Традиционно подобные дела поручались немногим полицейским, владевшим безупречными навыками стрельбы из арбалета, необходимыми для уничтожения нарушителей порядка.

Вампиры просто исчезали с лица земли. Но принцип «нулевой терпимости» привел лишь к быстрому росту числа обращенных, и полиция начала опасаться масштабной и очень публичной битвы. Было решено использовать не только кнут, но и пряник: некоторым вампирам гарантировалась защита, но при условии, что они будут соблюдать определенные правила. Разумеется, все это регулирование было связано с этической дилеммой. В конце концов, сотрудничая с Обществом Шеридана, полиция фактически поощряла самых отъявленных и кровожадных вампиров, в то время как воздерживавшиеся и более умеренные вампиры оставались без защиты. Но логика полиции заключалась в том, что, предоставляя иммунитет самым отвязным, они могли контролировать их и частично сдерживать их порывы.

А это означало, что законным убийством считалось такое, которое не было заснято на камеру, не сопровождалось обнаружением трупа и жертвой, способной вызвать сочувствие редакторов бульварных газет или лишние вопросы у широких масс налогоплательщиков. Проститутки, наркоманы, бездомные, неудавшиеся просители убежища и амбулаторные пациенты с биполярным расстройством были в меню. Жены офицеров уголовного розыска, любители быстрой езды и даже кассирши с рабскими условиями труда – нет.

Проблема заключалась в том, что, хотя Уилл и был давним членом Общества Шеридана, он никогда не следовал этим правилам. Он не мог подогнать свои похоти под социально приемлемые и одобренные полицией рамки. Но именно небрежность его последних убийств оказала дополнительное давление на Общество Шеридана.

Пятнадцать дней назад в кабинете первого заместителя главного комиссара полиции Манчестера Элисон Гленни раздался телефонный звонок – как раз во время инструктажа нового стажера ГББХ. Звонивший усталым и знакомым шепотом безэмоционально сообщил, что Уилл Рэдли исключен из списка.

– Я думала, он ваш друг, – сказала Элисон, глядя из окна шестого этажа Честер-Хауса на поток машин в час пик. Машины скользили и останавливались, как бусины на бухгалтерских счетах. – По крайней мере, друг вашей сестры.

– Мы не дружим.

Элисон услышала горечь в голосе. Она знала, что среди вампиров верность не особо часто встречается, но все равно была поражена явным презрением к Уиллу.

– Ладно, Отто, я просто подумала…

Он прервал ее:

– Поверьте, судьба Уилла Рэдли больше никого не волнует.

Воскресенье

Никогда не смейте даже намекать на свое прошлое друзьям или соседям-некровопийцам, а также пропагандировать опасные ощущения от вампиризма тем, кто ничего о вас не знает.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 29

Уроды

Как показывает практика, можно совершенно спокойно жить рядом с семьей вампиров и даже не догадываться, что люди, которых вы зовете соседями, могут втайне мечтать высосать из вас всю кровь.

Особенно такая вероятность повышается, если половина вышеупомянутой семьи сама этого не осознает. И хотя жители дома № 19 по Садовой аллее так и не поняли, с кем именно соседствуют уже приличное время, за прошедшие годы не раз появлялись тревожные звоночки, которые несколько озадачивали Фелтов.

Например, однажды Хелен собиралась писать портрет Лорны – обнаженной, по настоянию самой Лорны, – и через секунду после того, как помогла Лорне расстегнуть застежку лифчика, пулей вылетела из комнаты, выкрикнув: «Прости, мне срочно, мочевой пузырь что-то совсем плохо себя ведет».

В другой раз на барбекю у Фелтов Марк зашел с улицы в кухню и обнаружил там Питера, видимо, избегавшего дежурных разговоров на спортивные темы, который вгрызался в сырой кусок стейка: «О боже мой, извини, его же еще жарить надо! Вот я идиот!»

А за несколько месяцев до того, как Питер подавился чесночным тайским салатом Лорны, Фелты заявились в гости к соседям из дома № 17 с новой собачкой по кличке Мускат – так вот, бедное животное, которому Клара протянула сухарик, шарахнулось так, что врезалось головой в двери патио. («С собакой все будет в порядке, – как врач авторитетно объявил Питер присутствующим, склонившимся над лежащим на полу ирландским сеттером. – У нее просто легкое сотрясение».)

Ну и еще мелочей тоже хватало.

Зачем, к примеру, Рэдли в солнечные дни вечно задергивают шторы? И почему Питера никак не удавалось затащить в крикетный клуб Бишопторпа или просто убедить поиграть с Марком и его друзьями в гольф? И почему для своего сада, который втрое меньше регулярно подстригаемого участка Фелтов, Питер и Хелен решили нанять садовника?

Вероятно, Марк относился к семейству Рэдли несколько менее подозрительно, чем его супруга, но он все равно считал их странноватыми людьми. Для себя он объяснял это тем, что раньше они жили в Лондоне и, возможно, голосовали за либеральных демократов, а по театрам ходили не только ради легких мюзиклов.

И только его сын Тоби открыто презирал семью Рэдли и каждый раз чуть не выл, когда Марк заводил о них речь. «Эти уроды!» – каждый раз вопил Тоби, не поясняя, однако, причин своей неприязни. Марк соглашался с теорией Лорны, что его сын разучился доверять людям, после того как они с его матерью развелись несколько лет назад (Марк застукал жену в постели с тренером по пилатесу, и хотя сам Марк не особо расстроился, поскольку у него уже начался роман с Лорной и он искал повод расторгнуть брак, одиннадцатилетний Тоби отреагировал на новость о расставании родителей, несколько раз подряд демонстративно помочившись на стену своей спальни).

Однако этим воскресным утром сомнения Марка усилились. Пока Лорна выгуливает собаку, он завтракает, облокотившись на холодный полированный гранит столешницы. Доедая тост с лаймовым джемом, Марк слышит, как его сын снимает телефонную трубку.

– Да?.. До сих пор?.. Нет, понятия не имею… Он пошел догонять девушку, Клару Рэдли… Не знаю я. Может, она ему понравилась… Ладно, извините… Хорошо, миссис Харпер… Да, я вам сразу позвоню…

Разговор заканчивается.

– Тоби, что случилось?

Тоби входит в кухню. Хоть он и вырос до размеров приличного мужика, лицо все еще по-детски капризное.

– Харпер пропал.

Марк соображает. Он же знает, кто такой Харпер? Столько имен приходится держать в голове.

– Стюарт, – нарочито артикулирует Тоби. – Ну же, Стюарт Харпер. Мой лучший друг.

Ах да, вспоминает Марк, этот косноязычный громила с огромными ручищами.

– В каком смысле – пропал?

– В смысле вообще пропал. Как в пятницу из дома ушел, так до сих пор и не вернулся. Вчера его мать не особо волновалась, потому что он иногда без предупреждения ездит к бабушке в Тирск.

– А у бабушки его точно нет?

– Нет. Его нигде нет.

– Нигде?

– Никто не знает, куда он делся.

– Ты что-то говорил про Клару Рэдли.

– Она последняя его видела.

Марк вспоминает вечер пятницы и ужин у Рэдли с внезапным окончанием. Клара. Эти мне подростки. И выражение лица Хелен, с которым она это произнесла.

– Самая последняя?

– Ну да. Она должна что-то знать.

Слышно, как вернулась Лорна с собакой. Тоби уходит обратно наверх, как всегда при появлении мачехи. Но вместе с Марком они успевают заметить одновременно фигуры за спиной у Лорны – молодых мужчину и женщину в униформе.

– Это полицейские, – сообщает Лорна, изо всех сил стараясь смотреть на Тоби с материнской заботой. – Они хотят с тобой побеседовать.

– Здравствуйте, – говорит молодой офицер. – Я комиссар Хэншоу, а это – комиссар Лэнгфорд. Мы хотели бы задать вашему сыну несколько стандартных вопросов.

Игра окончена

– Пап? Па-ап?

Ева оглядывает комнату, но в ней пусто.

Телевизор работает, но его никто не смотрит.

На экране женщина нажимает на кнопку освежителя воздуха, выпуская в комнату струю мультяшных цветочков.

Утро, воскресенье, четверть десятого.

В церковь ее отец не ходит. Бегать он перестал с тех пор, как умерла ее мать. Так где же он? В общем, ей все равно, но тут уже дело принципа: если ему можно выходить из дома без предупреждения, то почему ей нельзя?

Решив, что теперь ей это позволено, она покидает квартиру и направляется в сторону Садовой аллеи. У газетного киоска двое мужчин ведут вполголоса какой-то серьезный разговор. «Насколько я понимаю, его никто не видел с вечера пятницы» – вот и все, что ей удается расслышать.

Она доходит до Садовой аллеи с твердым намерением заглянуть к Кларе, но кое-что заставляет ее передумать. Во-первых, она видит полицейскую машину, припаркованную между домами № 17 и № 19. Во-вторых, на противоположной стороне улицы стоит незнакомый трейлер. В-третьих, на крыльцо дома № 19 выходит Тоби, провожая двоих полицейских. Ева, укрытая тенью разросшихся кустов, видит, как он указывает на дом Клары.

– Вот здесь, – говорит он. – Она живет в этом доме.

Полицейские, походя бросив взгляд на трейлер, идут к дому № 17. Тоби исчезает в дверях дома № 19. Ева стоит ни жива ни мертва. Она довольно далеко от дома подруги и слышит только, как радостно поют над ней птички. Она видит, как полицейские стучат в дверь Клары и как им открывает ее мать с крайне озадаченным видом. Наконец офицеры входят в дом.

Ева идет дальше, решив по-быстрому заглянуть к Тоби и узнать, что происходит. Она в любом случае хочет с ним увидеться до начала учебной недели и извиниться за пятницу и за то, что ее увел отец.

К счастью, ей открывает мачеха Тоби – значит, не придется говорить с мистером Фелтом об аренде. Миссис Фелт сдерживает за ошейник ирландского сеттера, который принимается радостно прыгать на Еву.

– Здравствуйте. А Тоби дома?

– Да, – отвечает та непринужденно, словно это не из ее дома только что вышли полицейские. – Дома. Он наверху. Первая комната направо.

Когда Ева входит, то видит Тоби со спины – тот стонет и быстро дергает руками. В приставку играет, с облегчением понимает она. Он не обращает на нее внимания, поэтому она подходит и садится на кровать. Ждет какое-то время, рассматривая постеры на стене – Лил Уэйн, Меган Фокс, какие-то теннисисты, Кристиан Бейл.

– Огонь! Огонь! Сдохни… да!

– Слушай, – говорит Ева, пока он переключается между уровнями, – извини за пятницу. У отца пунктик насчет поздних гулянок.

Тоби невнятно рычит, вроде как выражая понимание, и продолжает поджигать ящеров на экране.

– А почему к вам приходили из полиции?

– Харпер пропал.

Ева пару секунд пытается врубиться в услышанное. Потом вспоминает разговор мужчин у газетного киоска.

– Пропал? В каком смысле пропал? – она слишком хорошо знает весь ужас этого слова.

– Не вернулся в пятницу домой. После вечеринки.

Харпер, конечно, дубина неотесанная, но он друг Тоби и у него, возможно, серьезные неприятности.

– Господи боже мой, – говорит Ева. – Кошмар. Моя мама пропала два года назад. Мы до сих пор ее не…

– Клара что-то знает, – грубо перебивает Тоби. – Тупая сука. Она точно что-то знает.

– Клара не сука.

Тоби хмурится.

– Да? А кто же она?

– Моя подруга.

Тут открывается дверь и в комнату вбегает энергичный ирландский сеттер, виляя хвостом. Ева гладит пса, он лижет ее соленую от пота ладонь, а Тоби продолжает психовать:

– Нет. Ты просто с ней тусуешься, потому что ты приезжая. Вот и все. Попадаешь в новую школу, и для начала водишься со странной девчонкой в очках. Но ты уже несколько месяцев тут живешь. Уже пора найти себе компанию – не знаю – твоего типа. А не таскаться с какой-то сукой, у которой братец-урод.

Сеттер подходит к Тоби, начинает обнюхивать его ногу. Тоби отпихивает собаку резким движением:

– Отвали, Мусгадина.

Ева смотрит на экран телевизора. ИГРА ОКОНЧЕНА.

Похоже на то.

Она вздыхает.

– Я пойду, – говорит она и встает с кровати.

– У вас мало времени, ты же помнишь?

– В смысле?

– Папа ждет деньги. За аренду.

Ева молча таращится на него. Еще одна эгоистичная скотина в списке эгоистичных скотин.

– Спасибо, – говорит она, стараясь не выдать своих эмоций. – Я передам отцу.

Полиция

В обычной ситуации Клара была бы в ужасе, если бы ей вот так пришлось сидеть в гостиной между родителями и отвечать на вопросы двух полицейских о парне, чье убийство – на ее совести. Особенно с учетом того факта, что соседи, похоже, сделали все возможное, чтобы навести подозрения на нее. Но вместо стресса она не чувствует вообще ничего. Обстановка нервирует ее не больше, чем поход на почту.

Она осознает, что повод для беспокойства есть, и даже пытается проникнуться тревогой матери, но чувства отказывают ей. Как минимум – не накаляются до нужной степени. В каком-то смысле это даже забавно.

– Зачем же Стюарт пошел за вами, позвольте спросить? – спрашивает один их полицейских.

Комиссар Хэн что-то там. Он вежливо улыбается, как и сопровождающая его женщина. Короче, обстановочка очень дружелюбная.

– Не знаю, – отвечает Клара. – Мне кажется, его Тоби подговорил. У него весьма жестокое чувство юмора.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что он не самый хороший человек.

– Клара, – предостерегающе вклинивается Хелен.

– Все хорошо, Хелен, – останавливает ее Питер. – Пусть рассказывает.

– Да, – соглашается офицер. Он внимательно рассматривает пестрый коврик и прихлебывает кофе. – У вас очень симпатичный дом. Немного похож на мамин.

– Спасибо, – с нервной веселостью говорит Хелен. – Немного обновили здесь интерьер прошлым летом. А то скучновато стало.

– У вас красиво, – добавляет дама-полицейский.

Да уж, сомнительный комплимент, думает Клара, рассматривая ужасные пушистые волосы комиссарши, собранные в строгий пучок, и выпрямленную квадратную челку, похожую на брызговик.

Откуда у нее эти стервозные мыслишки? Теперь все и вся видится ей мелким и жалким, достойным насмешки. Кругом фальшь: даже эта комната с пустыми бессмысленными вазочками и маленьким стильным телевизором кажется искусственной рекламной картинкой.

– Значит, – говорит офицер-мужчина, возвращая разговор в прежнее русло, – он пошел за вами. Что вы ему сказали? Он к вам обращался?

– Ну да.

– И что же он говорил?

Клара решает развлечься.

– Он сказал: «Клара, подожди».

Пауза. Полицейские обмениваются взглядами:

– А дальше?

– А дальше он сказал, что я ему нравлюсь. Это было странно, потому что обычно парни не бегают за мной с подобными заявлениями. Но, в общем, он был пьян, его основательно развезло, я попыталась деликатно от него отцепиться, но он… короче, мне даже неловко говорить… он расплакался.

– Расплакался?

– Да. Говорю же, он напился. Вонял на меня спиртом. Но все равно было не по себе, когда он заплакал. Очень для него нетипично. Его бы никто не назвал чувствительным парнем, но мало ли что скрывается у человека внутри, да?

– Да. А потом что случилось?

– Ничего. Ну, он стоял и плакал. Мне, наверное, надо было его как-то утешить, но я не стала. И на том все кончилось.

Женщина смотрит на нее из-под своего брызговика. Он как будто внезапно заостряется.

– Кончилось?

– Да, он ушел.

– Куда ушел?

– Не знаю. Наверное, на вечеринку.

– После вашего ухода никто его там не видел.

– Значит, куда-то в другое место.

– В какое?

– Да не знаю я. Он был не в себе, говорю же.

– Был не в себе, но взял и ушел. Вот так просто?

Хелен напрягается.

– Она расстроена исчезновением бедняги Стюарта, так что…

– Нет! – рявкает Клара, и офицеры на секунду перестают чиркать в своих блокнотах. – Ничего я не расстроена его исчезновением. Я не знаю, почему люди так себя ведут каждый раз, когда кто-то умирает. Ну вы в курсе, как все сразу начинают притворяться и говорить о человеке чуть ли не как о святом, хотя при жизни его все ненавидели.

Дама-полицейский как будто обо что-то спотыкается:

– Вы только что сказали «умирает».

Клара не сразу улавливает смысл реплики:

– Что?

– Вы сказали, «каждый раз, когда кто-то умирает». Насколько нам известно, Стюарт Харпер пропал. Это все. Возможно, у вас есть какие-то другие сведения?

– Это фигура речи.

Питер тихонько прочищает горло, незаметно тянется мимо Клары к Хелен и трогает ее за плечо.

Полицейские внимательно рассматривают Клару. Атмосфера становится напряженной.

– Я объясняла в общих чертах, – она с удивлением смотрит на внезапно вскочившую с места Хелен. – Мам?

Хелен мрачно улыбается.

– Простите, там сушилка пищит, я пойду разберу.

Офицеры озадачены не меньше, чем Клара. Никакого писка никто не слышал.

Хелен стучит в окно трейлера. Уилл не спит. Он рассматривает старые засохшие пятна крови на потолке – эдакую звездную карту его безобразных похождений. Он детально описал их в семи кожаных записных книжках, которые покоятся под матрасом, на котором он сейчас лежит. Каждая из диких и безудержных ночных пирушек.

Кто-то стучится к нему. Он отдергивает занавеску и видит Хелен.

– Сгоняем сегодня в Париж? – спрашивает он. – Воскресная ночная прогулка по берегу Сены. Только ты, я и звезды.

– Уилл, у нас полиция. Допрашивают Клару. Все идет через задницу. Пойди и поговори с ними.

Он выбирается из трейлера, видит полицейскую машину. Даже на солнце ему становится приятно. Хелен просит его об услуге. Он ей нужен.

Он решает растянуть момент и насладиться им в полной мере.

– Мне казалось, ты не хотела, чтобы я здесь находился.

– Я знаю, Уилл. Я думала, мы справимся сами, но теперь сомневаюсь. Питер был прав.

– То есть ты просишь меня пойти с тобой и сделать… что конкретно? – он прекрасно знает что, но хочет, чтобы она сама попросила.

– Поговори с ними.

Он глубоко вдыхает, улавливая аромат ее крови в чистом деревенском воздухе.

– Поговорить? Ты имеешь в виду заговорить их кровь?

Хелен кивает.

Он не отказывает себе в удовольствии ее поддеть:

– Тебе не кажется, что это слегка неэтично? Заговаривать кровь офицеров полиции?

Хелен закрывает глаза. Между бровями появляется складка.

Я хочу ее вернуть, думает он. Я хочу вернуть женщину, которую создал.

– Пожалуйста, Уилл, – умоляет она.

– Ладно, забудем про этику. Идем разберемся.

Появление Уилла удивляет полицейских. Питер кивает и даже улыбается Хелен, радуясь, что она правильно поняла его намек.

– Это мой дядя, – сообщает Клара.

Хелен стоит возле Уилла в ожидании действа.

– Мы как раз задавали Кларе некоторые вопросы, – говорит офицер-мужчина, приподнимая брови, как делают все серьезные полицейские из детективных сериалов.

Уилл улыбается. Ему ничего не стоит заговорить их кровь, даже в это время суток. Двое молодых и послушных человеков, обученных выполнять приказы. Хватит одной реплики, может быть, двух, чтобы его слова стерли и переписали заново их слабые, податливые сознания.

Он приступает, просто чтобы показать Хелен, что все еще умеет вершить волшебство. Его голос становится чуть ниже, речь звучит медленнее, между словами появляются тщательно выверенные паузы, а помогает ему простой фокус – игнорировать облик и разговаривать непосредственно с кровью. И как только он нащупывает запах того, что течет в их сосудах, шоу начинается.

– Не обращайте на меня внимания, – говорит он. – Продолжайте спрашивать. Продолжайте – и вы узнаете правду. Эта девушка перед вами чиста и непорочна, как поле, укрытое свежевыпавшим снегом, и она совершенно ничего не знает о том, что случилось с бедным парнишкой в пятницу вечером. А значит, вести записи в блокнотиках совершенно ни к чему.

Он подходит к женщине в полицейской форме и протягивает руку. С совершенно пустым и даже чуть виноватым выражением лица она отдает ему блокнот. Уилл вырывает оттуда исписанные страницы и отдает чистый блокнот ей обратно.

– Все, что вы сегодня услышали, ложь. Клара ничего не знает. Посмотрите на нее, ну же, посмотрите…

Они смотрят.

– Неужели вы встречали дитя более невинное? Разве вам не стыдно, что вы позволили себе усомниться в этой невинности?

Полицейские кивают, как послушные школьники перед лицом строгого учителя. Им очень, очень стыдно. Уилл замечает, как глаза Клары распахиваются от удивления.

– А теперь вы уйдете. Уйдете с пониманием, что разбираться в этом деле не имеет смысла. Парень просто исчез. Это еще одна неразрешимая загадка в мире, полном неразрешимых загадок. Теперь вставайте и идите туда, откуда пришли. И едва свежесть воздуха коснется ваших лиц, вы осознаете, в чем кроется истинная красота мироздания. Она – в этих неразрешимых загадках. И больше вы никогда не захотите вмешиваться в эту дивную красоту.

Уилл замечает, как даже Питер и Хелен завороженно смотрят вслед выходящим из комнаты офицерам.

– Прощайте. И благодарим вас за визит.

Деликатесная ветчина

Клара сидит в своей комнате и ест ветчину из деликатесных запасов брата, когда к ней приходит Ева. Клара начинает объяснять вчерашнее происшествие в торговом центре. Говорит, что у нее случилась паническая атака и ей срочно нужно было выйти. То есть сообщает только половину правды. Или четверть. Но в любом случае не врет напропалую.

Хотя Ева слушает ее вполуха.

– К тебе полиция приходила? – спрашивает она. – По поводу Харпера?

– Да, – отвечает Клара.

– Что хотели узнать?

– То одно, то другое. Проявлял ли Харпер суицидальные наклонности. Все такое.

– Клара, что реально случилось той ночью?

Клара смотрит подруге в глаза и старается говорить убедительно:

– Я не знаю. Меня вырвало ему на кроссы, и он просто ушел.

Ева кивает. У нее нет основания считать, что Клара врет. Она окидывает взглядом комнату и замечает, что исчезли плакаты.

– Куда подевались грустные обезьяны в клетках? – спрашивает она.

Клара пожимает плечами:

– До меня дошло, что животные будут умирать вне зависимости от того, какие картины висят у меня на стенке.

– Точно. А чей это трейлер там припаркован?

– Мой дядя приехал. Дядя Уилл. Такой клевый.

– А сейчас он где?

Клару напрягают эти расспросы.

– Спит, наверное. Он вечно днем спит.

Ева удивляется:

– Какая стран…

Вдруг они слышат шум. Кто-то кричит внизу:

– Ева!

Клара смотрит на побелевшее от ужаса лицо подруги.

– Этого еще не хватало, – шепчет та и поворачивается к Кларе. – Скажи, что ты ничего не слышала. Скажи, что у меня голоса в голове и мне нужен психиатр.

– Чего? Это что, твой… – говорит Клара.

По лестнице кто-то тяжело поднимается. Потом Клара видит, как в ее комнату входит высокий и худой, похожий на куницу мужчина в куртке «Манчестер Юнайтед».

– Ева, домой. Немедленно.

– Папа? Ты что, совсем уже? Обязательно это делать при друзьях?

– Она тебе не друг. Мы уходим, – он хватает ее за руку.

Клара смотрит на него.

– Эй, не трогайте ее. Вы ей… – она замирает – что-то в его тяжелом взгляде заставляет ее замолчать.

Он что-то знает. Он точно что-то знает.

– Отстань от меня! Боже! – требует Ева.

Она пытается вырваться, но ситуация становится еще более унизительной, потому что отец силой выволакивает ее из комнаты, по пути пнув корзину со смятыми постерами.

Роуэн слышит возню в коридоре. Он кладет ручку и отвлекается от стихотворения, которое никак не допишет: «Жизнь и прочий вечный ад». Он выходит из спальни и успевает заметить Еву, вырывающуюся из отцовской хватки.

– Папа, отпусти!

Роуэн стоит у них за спиной, пока они двигаются к лестнице, не видя его. Он пытается собраться с духом и заговорить. Наконец ему это удается.

– Отпустите ее, – тихо говорит он.

Джаред замирает, оборачивается. Не отпуская руку Евы, он зло смотрит на Роуэна.

– Не понял?

Роуэн поверить не может, что это Евин отец. Общего у них – только мышиного оттенка светлые волосы. В его выпученных глазах – ярости на целую армию.

– Вы делаете ей больно. Отпустите ее, пожалуйста.

Ева мотает головой, намекая, что Роуэну стоит заткнуться ради своего же блага. И вдруг до нее доходит, что Роуэн искренне переживает за нее – по какой-то непонятной причине. Она всегда нравилась парням и привыкла к этому, но ни в чьих глазах она не видела того, что сейчас заметила в его взгляде – искреннюю заботу и тревогу, словно она является частью его самого. Ее это так ошарашило, что она даже не заметила, как отец отпустил ее руку.

Джаред набрасывается на Роуэна:

– Я делаю ей больно? Это я делаю ей больно??? Отлично. Просто замечательно. А ты у нас, значит, хороший парень, да? Который делает добрые дела. Так вот, если я еще хоть раз увижу кого-нибудь из членов вашей семейки возле моей дочери, я к вам с топором приду. Потому что я знаю, кто вы. Знаю, – он шарит за воротом футболки, вытаскивает из-за пазухи маленькое распятие и тычет им в сторону Роуэна.

Клара с недоумением наблюдает с порога комнаты.

Джаред продолжает выплевывать слова ей и ее брату в лицо.

– Однажды я расскажу всем, кто вы такие. Всем расскажу маленький секретик Рэдли. Я научу ее вас бояться. Я сделаю так, чтобы, завидев вас, она бежала со всех ног, вопя от ужаса.

Крестик, конечно, не оказывает никакого эффекта, но сказанное больно бьет по Роуэну, особенно с учетом того, что, пока Джаред распинается, Ева умирает со стыда, считая, что ее отец бредит. Она выбегает из дома, чуть не врезаясь в кого-то на ступенях.

– Ева! – кричит Джаред. – Ева, вернись!

– Что здесь происходит? – спрашиваясь Питер, поднимаясь по лестнице.

Джаред протискивается мимо него, явно стараясь избежать физического контакта.

– Дай пройти!

Питер отступает к стене, пропуская Джареда. Тот отчаянно несется вниз по лестнице, но Ева уже вышла из дома.

Питер обращается к Кларе:

– Что у вас случилось? Что это за сумасшедший?

Клара молчит.

– Он просто не хочет, чтобы его дочь тусовалась с убийцами, – отвечает Роуэн. – Такой старомодный.

Питера осеняет:

– Он знает, кто мы?

– Да, – говорит Роуэн. – Он знает, кто мы.

Рекомендации для трезвенников по уходу за кожей

Жить нормальной, бескровной жизнью и при этом избегать солнечного света практически невозможно. Хотя солнце представляет для трезвенников почти такую же опасность, как и для практикующих вампиров, существует ряд мер, которые можно предпринять для снижения вреда коже и здоровью в целом.

Вот главные правила по уходу за кожей в течение дня:

1. Держитесь в тени. На улице старайтесь находиться на открытом солнце как можно меньше.

2. Используйте солнцезащитные средства с SPF не ниже 60. Наносите их на все тело. Это правило должно соблюдаться неукоснительно, вне зависимости от погоды и вашей одежды.

3. Ешьте морковь. Она способствует регенерации клеток кожи, содержит витамин А, богата антиоксидантами и элементами, которые снижают чувствительность к свету и восстанавливают кожу.

4. Дозируйте время, проведенное на улице. Старайтесь выходить из помещения не дольше чем на два часа в день.

5. Не принимайте солнечные ванны. Если вам требуется выглядеть загорелым – пользуйтесь средствами для автозагара.

6. Не теряйте времени. Если вы испытываете головокружение и слабость, стремительно покрываетесь сыпью – незамедлительно поспешите в помещение, желательно в затемненное.

Поддерживайте хорошее настроение. Доказано, что именно стресс часто провоцирует проблемы с кожей, на которые жалуются трезвенники. Старайтесь мыслить здраво. Помните: как бы сильно ни чесалась или воспалялась кожа – вы все равно делаете правильный выбор.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 117–118

Солнце скрывается за облаками

Инцидент с отцом Евы так выбил Роуэна из колеи, что он не может находиться в доме.

Сколько ему осталось?

Сколько у него времени, чтобы набраться какого-то невероятного мужества и признаться Еве в своих чувствах?

Как скоро она узнает, что он монстр?

Он бредет еле живой по главной улице под лучами солнца, выглядывающего из-за облаков, – яркими и невыносимыми, как правда. Кожа зудит, ноги начинают подкашиваться. Он думает, что недостаточно намазался солнцезащитным кремом и что надо поворачивать домой, но вместо этого направляется к затененной скамейке у военного мемориала. Он читает надпись: СЛАВА ПОГИБШИМ. Что происходит, гадает он, когда вампир умирает? Найдется ли на том свете место для кровопийц возле героев войны? Он уже собирается уходить, как вдруг слышит за спиной самый любимый в мире голос.

– Роуэн?

Он оборачивается и видит Еву, выходящую из-под навеса автобусной остановки, где пряталась все это время.

Она смотрит на него, и ему становится неуютно, впрочем, как и каждый раз, когда он попадает в ее поле зрения. Несовершенство в лучах совершенства.

Она садится рядом. Какое-то время они оба молчат, и Роуэн всерьез беспокоится, не слышит ли она, как колотится его сердце.

– Извини, – наконец говорит она. – В смысле, за моего отца. Он просто… – она умолкает. Ясно, что она пытается справиться с каким-то чувством. Потом продолжает: – Моя мама пропала несколько лет назад. Мы поэтому и переехали сюда. Она исчезла, и все. Мы не знаем, что с ней случилось. И не знаем, жива она или нет.

– Я не знал. Очень сочувствую.

– Да я не особо кому рассказываю, если честно.

– Потому что это тяжело, – говорит Роуэн.

– Поэтому папа стал вот таким. Он так и не смог с этим справиться. Мы с ним просто по-разному все переживаем. Он истерит, а я стебусь над всем подряд. И встречаюсь с придурками.

Она рассматривает Роуэна и вдруг думает, что зря воспринимала его только как скромного тихоню – братца Клары. Оказывается, сидеть и просто болтать с ним очень даже приятно. Как будто в ней что-то просыпается. Как будто она впервые за все эти годы стала сама собой.

– Слушай, Роуэн, если ты хочешь мне что-то сказать или о чем-то спросить – говори смело. Мне нормально.

Она хочет услышать то, что уже знает и так – и от Клары, и от него самого, потому что, засыпая на уроках, он бормочет сквозь сон ее имя.

Солнце скрывается за облаками.

Тень сгущается.

Наступает момент, о котором Роуэн мечтал с тех пор, как впервые услышал смех Евы, когда она первый раз зашла в школьный автобус и подсела к Кларе.

– Дело в том, что… – у него пересыхает горло. Он вспоминает Уилла, как легко тому быть самим собой, и Роуэну смертельно хочется на пять ближайших минут превратиться в своего дядю, чтобы хотя бы закончить предложение. – Я… Мне кажется, ты… Я хочу, сказать, что я… что ты не похожа на всех остальных девушек… тебе не важно, что о тебе думают, а я… Ну… когда я не рядом с тобой, а это практически всегда, то постоянно думаю о тебе, и…

Она смотрит куда-то в сторону. Она тоже считает меня уродом. А потом он видит и слышит то, что она уже увидела и услышала.

Тачку его соседей.

Она останавливается напротив их скамейки, вся такая сияющая и мощная, как ружье. Марк Фелт открывает окно.

– Господи, – бормочет Ева.

– Что?

– Ничего. Просто…

Марк с подозрением сморит на Роуэна потом обращается к Еве:

– Тоби сказал, что твой отец пытается меня нагреть. Так передай ему, что я с завтрашнего дня начну показывать квартиру другим людям, если он немедленно не заплатит. Полностью. Все семьсот.

Ева краснеет, хотя Роуэн даже не представляет, о чем речь.

– Ладно, – отвечает она. – Передам.

Потом Марк смотрит на Роуэна:

– Как у сестры дела?

– Все… нормально.

Марк какое-то время ест его глазами, словно пытается что-то вычислить. Потом окно закрывается, и он уезжает.

Ева смотрит вниз, на траву.

– Он сдает нам квартиру.

– О…

– А у нас нет денег на оплату. Когда мы только переехали сюда, папа не работал. Он даже не пытался.

– Я понял.

Ева смотрит в землю и продолжает:

– У нас накопились долги еще с Манчестера. Знаешь, раньше он за всем следил вместе с мамой. У него была хорошая работа. В полиции. В уголовном розыске. Он был полицейским, понимаешь, на хорошей должности.

– Правда? – спрашивает Роуэн, почему-то растревожившись. – А что случилось?

– Когда мама исчезла, у него был нервный срыв. Совсем с ума сошел. Выдвигал какие-то совершенно бредовые теории. Короче, его коллеги написали заявление, что он не в себе, и его упекли в дурку на два месяца, а я жила у бабушки. Правда, она уже умерла. А потом он вернулся, и все совершенно изменилось. Он пил, сидел на таблетках, потерял работу, бог знает чем занимался, – она шмыгает носом, делает паузу. – Зря я тебе рассказываю. Обычно я все это при себе держу.

Роуэн понимает, что готов на что угодно, лишь бы стереть эту печаль с ее лица.

– Все в порядке, – говорит он. – Может, иногда нужно просто выговориться.

Хотя, похоже, она так и делает – просто выплескивает все, что накопилось, как будто его и нет рядом.

– Мы больше не могли платить за дом в Манчестере, и это, конечно, полная жопа, потому что я думала, что если мы останемся там, то мама в случае чего будет знать, где нас найти.

Ева явно злится.

– Логично.

– Но мы ведь не остались жить где-то поблизости. Папе приспичило переехать сюда. В крошечный бабушатник. И даже он нам не по карману. И похоже, что нам снова придется переезжать, если он не найдет выход из этой ситуации. А я не хочу, потому что мы только-только обустроились, и с каждым новым переездом прошлое отодвигается. Как будто мы все дальше и дальше от мамы.

Она встряхивает головой, будто удивляясь сама себе:

– Прости. Я не собиралась на тебя все это вываливать, – она смотрит на время в телефоне. – Пойду-ка я домой, пока меня папа тут не застукал. Он скоро вернется.

– С тобой все будет в порядке? В смысле, я могу тебя проводить, если что.

– Так себе идея.

– Ну да.

Она мягко пожимает ему руку на прощание. На один восхитительный миг планета останавливает свое вращение. Интересно, как бы отреагировала Ева, если бы он сейчас сказал то, что крутится в его голове, скручивая нервы тугим узлом.

– Так тихо сегодня, да?

– Похоже на то, – говорит Роуэн.

– Даже птицы не поют.

Роуэн кивает, не может же он признаться, что слышал пение птиц только в записи, или рассказать, как однажды они с Кларой, чуть не плача, целый час смотрели забавные видео про камышовок и зябликов.

– Увидимся в школе, – говорит Ева через паузу.

– Ага, – отвечает Роуэн.

Она уходит, а он глядит ей вслед. Потом направляется к банкомату у здания почты и проверяет баланс личного счета: 353,28 фунта.

Он накопил эту сумму за год субботних подработок в отеле «Уиллоуз» на обслуживании мероприятий, которые казались просто сорока восемью вариациями одной и той же пьяной свадьбы, – и вот все, что ему удалось скопить.

Он снимает со счета все деньги, потом достает карточку Западного банка с накоплениями на «жизнь вне дома», которую ежемесячно пополняют родители и которую ему вообще-то нельзя использовать, пока не поступит в универ и не уедет. Он с трудом вспоминает ПИН-код и снимает недостающую сумму.

Дома он складывает двадцатки в конверт и подписывает его «Аренда квартиры по адресу Лоуфилд, 15-Б».

Когда кто-то упал с велосипеда в 1983-м

Четыре часа пополудни. Семья Рэдли сидит за воскресным обедом. Питер смотрит на прожаренный кусок ягнятины в своей тарелке, он не удивлен тому, что его жена решила не менять привычный распорядок. Он знает, что повседневная рутина обычно действует на Хелен как психотерапия. Помогает ей сгладить углы и залатать все прорехи. Но судя по тому, что жареную картошку она раскладывает по тарелкам дрожащей рукой, терапия не работает.

Может, все дело в Уилле.

Последние пять минут он без умолку болтает и конца-края этому не видно, потому что Клара бомбит его вопросами.

– …видишь ли, мне не приходится заговаривать кровь для личных целей. Я и так под защитой. Полиция никак не может меня остановить. В Манчестере есть так называемое Общество Шеридана. Некая группа практикующих вампиров, члены которой присматривают друг за другом. Что-то вроде профсоюза, только с более сексуальными сотрудниками.

– Кто такой Шеридан?

– Да никто. Шеридан ле Фаню. Старый писатель-вампир. Давно мертвый. Короче, фокус в том, что общество ежегодно передает полиции некий список, и полицейские никогда не трогают тех, кто в нем значится. Мое имя обычно стоит в первых строках списка.

– Полиции? – переспрашивает Роуэн. – Полицейские знают о вампирах?

Уилл качает головой.

– Чаще всего нет. Но в Манчестере некоторые знают. Негласно, разумеется.

Роуэна явно смущает эта информация, и он бледнеет.

А Клара реагирует моментально:

– То есть, если мы попадем в список, полиция нам ничего не сделает?

Уилл усмехается:

– Для этого надо быть регулярно практикующим вампиром, с неким внятным количеством убийств в послужном списке. Но да, наверное. Могу тебя познакомить с полезными людьми. Подергать за нужные ниточки.

– Очень сомневаюсь, Уилл, – вмешивается Хелен. – Такая помощь нам вряд ли пригодится.

Вокруг Питера голоса становятся то громче, то тише, а он жует полусырое мясо, которое все равно кажется ему странно пережаренным. И тут он замечает, как трясутся руки его жены, когда она подливает себе мерло.

– Хелен, у тебя все в порядке? – спрашивает он.

Она вяло улыбается.

– Все хорошо, правда.

Но она чуть не подскакивает, когда раздается звонок в дверь. Питер берет бокал с вином и идет открывать, молясь в душе, как и его жена, чтобы это были не полицейские. Увидев за дверью Марка Фелта, они выдыхают с облегчением. Марк держит в руках рулон бумаги.

– Проект, – объясняет Марк. – Помнишь, я говорил? Насчет надстройки этажа.

– Да, помню. Но мы тут…

– Просто я завтра уезжаю по рабочим делам, поэтому решил показать план прямо сейчас.

Питер не восторге, но деваться некуда.

– Ладно, заходи.

Через минуту он уже стоит и смотрит, как Марк разворачивает на столешнице лист ватмана.

И жалеет, что не съел чуть больше ягнятины.

Жалеет, что не мог сожрать живьем целое стадо.

Или выпить хоть каплю крови Лорны.

На дне бокала плещется жалкая лужица мерло. Зачем он вообще пьет эту дрянь? Вино – это всего лишь еще один способ притвориться обычными людьми, хотя на самом деле оно только подчеркивает обратное. Хелен настаивает, что они пьют его просто ради вкуса, но он даже не уверен, что этот вкус ему нравится.

– Могу предложить тебе вина, если хочешь, – с дежурной вежливостью говорит он Марку и берет одну из недопитых бутылок, стоящих возле тостера.

– Давай, – говорит Марк. – Спасибо.

Питер наливает вино и вздрагивает, когда слышит громогласный выкрик Уилла из гостиной:

– …и в ней утонул!

Питер понимает, что Марк тоже все слышит и что он собирается сказать кое-что, не имеющее отношения к строительству.

– Слушай, Питер, – начинает он, чуть поколебавшись. – К нам тут полицейские заходили. Спрашивали про парня, пропавшего после вечеринки. И про Клару тоже речь зашла.

– И?

– Это… Ты меня останови, если я лезу не в свое дело, но что с ней случилось той ночью?

Питер видит свое кривое отражение в блестящей поверхности тостера. С изогнутого хромированного бока на него смотрят огромные чудовищные глаза. Ему вдруг хочется буквально прокричать правду. Сообщить этому доморощенному Пуаро, что его соседи, семья Рэдли – кровососы. Он вовремя себя одергивает.

– Перегнула палку и хватила лишнего. А что?

Он оборачивается с двумя бокалами в руках.

– Ты извини, – говорит Марк. – Я так… а этот мужик из трейлера, он кто?

Питер подает бокал Марку.

– Это мой брат. Ненадолго к нам. Специфический тип, но он нормальный. Семья есть семья, ты же понимаешь.

Марк кивает, берет бокал. Его так и тянет продолжить разговор, но он сдерживается.

– Ладно, – говорит Питер. – Показывай свой проект.

Марк начинает объяснять, но Питер слышит все урывками: «…построить… вокруг нижнего этажа… еще в пятидесятых делали… основные риски… стенку разобрать…»

Питер делает глоток из бокала и дальше вообще ничего не слышит. Вкус вина совершенно не похож на то, что он пил перед этим. Он насыщенный и изысканный, как сама жизнь.

Он в ужасе смотрит в бокал.

До него доходит, что Уилл оставил на стойке одну из своих недопитых бутылок. Он малодушно гадает, под каким бы предлогом отобрать бокал у Марка, но уже поздно. Марк успел пригубить, и напиток ему настолько понравился, что он осушает бокал одним махом.

Марк ставит бокал на стол. На его лице проступает какая-то дикая и раскованная гримаса.

– Господи, как это вкусно!

– Согласен. Ладно, дай посмотреть план, – говорит Питер, склоняясь над квадратиками и цифрами на бумаге.

Марк не обращает на него внимания. Он тянется к бутылке, рассматривает этикетку.

– Розелла, 2007? Отличная штука.

Питер кивает с видом сомелье:

– Это испанское. Того же типа, что Риоха. Маленький виноградник, ненавязчивый маркетинг. Заказываем онлайн, – Питер указывает на чертежи. – Продолжим?

Марк отмахивается – мол, забудь.

– Жизнь слишком коротка. Думаю, может, пригласить Лорну в какое-то классное место. Сто лет этого не делал.

Пригласить Лорну в какое-то классное место.

– Это мысль, – говорит Питер, и зависть жжет его изнутри, как чеснок.

Марк похлопывает его по спине и, широко улыбаясь, дефилирует прочь из кухни:

– Adiós amigo! Hasta luego! [15]

На столе ватман с чертежами сам собой сворачивается в рулон.

– Проект забыл, – говорит Питер.

Но Марк уже ушел.

Мы – монстры

Ягненок доеден, но Хелен не спешит убирать посуду, потому что не хочет оставлять детей наедине с Уиллом. Она сидит на своем стуле, как пленница, ощущая, насколько велика его власть над ней.

Эта власть, разумеется, была у него всегда. Но сейчас она становится жестоким, неоспоримым фактом, усугубленным ее просьбой помочь с полицией, и факт этот бросает тень на все вокруг. Он заражает всю комнату – ее пустую тарелку, бокалы, дизайнерский светильник, который Питер подарил ей на Рождество несколько лет назад, – и предметы в помещении словно наполняются негативной энергией. Против нее – против них всех – как будто ведется невидимая война с помощью секретного оружия.

– Мы монстры, – слышит она голос своего сына. – Это неправильно.

И тут Уилл улыбается: он как будто ждал этой реплики. Он снова не упускает возможности бросить камень в огород Хелен:

– Лучше быть тем, кто ты есть, чем не быть вообще никем. Чем жить под гнетом такой колоссальной лжи, проще умереть.

Он заканчивает тираду и самодовольно откидывается в кресле, с таким наслаждением глядя на Хелен, словно она смотрит на него с любовью, а не с презрением.

И тут входит Питер, гневно размахивая бутылкой.

– Что это такое? – спрашивает он брата.

Уилл изображает недоумение:

– Мы играем в шарады? Хм, я даже не знаю, Питер. Это фильм? Это книга? – он скребет подбородок. – «Потерянный уикенд»? [16] «Первая кровь»? [17] «Подручный Сосакера»? [18]

Хелен никогда прежде не видела, чтобы Питер наезжал на брата, но пока он подходит все ближе, она молча молится, чтобы он немедленно остановился. Он впечатывает слова в каждый свой шаг.

– Наш сосед, уважаемый юрист, только что выхлебал полный бокал крови – вампирской крови.

Уилл взрывается хохотом. Он совершенно не обеспокоен:

– Значит, расслабится, встряхнется слегка.

Клара хихикает. Роуэн сидит молча, вспоминая, как Ева держала его за руку и как ему было хорошо.

– О боже! – выдыхает Хелен, осознав, что именно только что сообщил ее муж.

Уилл немного сбавляет обороты.

– Да что такое-то? Его никто не кусал. Он не обратится, если вы об этом. Он просто вернется домой и осчастливит свою супругу.

От одной мысли об этом Питер сатанеет:

– Уезжай, Уилл. Он явно что-то подозревает. И другие люди тоже. Скоро вся наша гребаная деревня начнет задаваться вопросом, какого хрена ты здесь делаешь вместе со своим сраным вонючим трейлером.

– Пап, – тихонько вклинивается Клара.

Уилла искренне удивляет истерика Питера.

– Ой, Пити, да ты сердишься!

Питер с размаху ставит бутылку на стол, подтверждая слова брата.

– Извини, Уилл. Но это все нехорошо. У нас теперь другая жизнь. Я обратился к тебе по экстренному поводу. Теперь все устаканилось. Ты должен уехать. Ты нам не нужен. Мы не хотим тебя видеть.

Уилл обиженно смотрит на брата.

– Питер, давай… – начинает Хелен.

Уилл поворачивается к ней. Он улыбается.

– Скажи ему, Хел.

Хелен закрывает глаза. В темноте всегда легче.

– Он останется до завтра, – говорит она, потом встает и начинает собирать тарелки.

– Но я думал, что ты как раз не…

– Завтра он уедет, – повторяет она, замечая, как Клара и Роуэн переглядываются.

Питер вылетает из комнаты, оставив на столе бутылку.

– Отлично. Просто охренительно.

– Эти мне родители… – иронизирует Уилл.

Хелен стоит у стола, делая вид, что не замечает, как он победоносно ей подмигивает.

Ночь перед Парижем

Это случилось в трейлере, в ночь перед Парижем.

Они валялись там голышом, хихикали и наслаждались сладкой дрожью жизни от прикосновений к коже друг друга.

Он помнит, как укусил ее в первый раз, ощутив ее яркий и сладкий, удивительно приятный вкус. Это было похоже на чувство, с которым первый раз прогуливаешься по Риму – идешь себе по неприметной улочке, и вдруг на тебя внезапно наваливается эпохальное величие Пантеона.

Да, та ночь была идеальна. Полноценный микрокосм взаимоотношений. В нем была похоть и жажда познания, изящное умение пьянить и вожделеть. Они истощали и наполняли кровоток друг друга.

– Измени меня, – шептала она. – Сделай меня лучше.

Уилл сидит в патио и смотрит в темноту беззвездной ночи. Он помнит все в подробностях – слова, вкусы, восторг на ее лице, когда из ее запястья, из прокола шириной в клык, в бутылку потекла кровь, а потом он поил ее своей кровью и цитировал «Кристабель» Кольриджа, посмеиваясь от наслаждения:

Леди Джеральдина, это вино

Вас подкрепит – выпейте скорей,

Из диких целебных трав оно

Было приготовлено матерью моей [19].

Уилл смотрит на залитый лунным светом сад, высокий деревянный забор – и вспоминает. Он переводит взгляд от забора к дальней части сада, за пруд и лужайку, за пушистые силуэты двух елочек. Между ними светлым бликом виднеется окошко сарая, похожее на блестящий глаз.

За сараем что-то есть – что-то живое. Он слышит треск веточки, и спустя пару секунд ветерок доносит до Уилла запах чьей-то крови. Он делает глоток «Исобели», чтобы обострить восприятие, и медленно втягивает носом воздух. Поскольку аромат смешивается с другими запахами – земляными, травяными, – то невозможно сразу сказать, пахнет ли это кровь какого-то условного млекопитающего вроде барсука или испуганного кота, или там ходит кто-то покрупнее – человек, например.

Еще через миг он ощущает, что это знакомая кровь. Это Питер. Он отодвигает стеклянную дверь и выходит в патио с бокалом вина в руке.

Они обмениваются приветствиями, и Питер усаживается в садовое кресло.

– Слушай, извини, – говорит он. – В смысле, за мой выпад. Что-то я перегнул.

Уилл поднимает руку:

– Да брось, я сам виноват.

– Хорошо, что ты приехал. Здорово помог нам с полицией.

– Без проблем, – отвечает Уилл. – Я тут, знаешь, вспоминал нашу группу.

Питер улыбается.

Уилл начинает напевать ту самую их единственную песню:

– Ты сегодня красное платье надела, давай, детка, добавим беспредела…

Питер присоединяется, посмеиваясь над абсурдностью текста:

– Пусть мама спит и папа пиво пьет, а кровь твоя на вкус как дикий мед…

Смех медленно растворяется в воздухе.

– Шикарный бы клип получился, – говорит Питер.

– Зато у нас были клевые футболки.

Они сидят и болтают, Уилл вспоминает их детство на барже. Как родители всегда из кожи вон лезли, чтобы их порадовать, – например, однажды притащили домой только что убитого Санта-Клауса из торгового центра к рождественскому полуночному пиру. Они ворошат и более темные времена, когда жили в новомодном доме в пригороде Суррея и швырялись камнями в приемного отца-трезвенника, пока он поливал помидоры в теплице, и даже загрызли однажды перепуганных морских свинок, которых им по глупости купили в качестве домашних питомцев.

Вспоминают, как летали в Лондон на концерты вампирских панк-групп.

– А помнишь, как мы гоняли в Берлин? – спрашивает Уилл. – Не забыл?

Питер кивает. Они отправились на совместный концерт Игги Попа и Дэвида Боуи в клубе «Автобан». Он был там самым юным зрителем.

– Тысяча девятьсот семьдесят седьмой, – отвечает он. – Хороший был год.

Потом они, смеясь, обсуждают вампирское порно, которое смотрели в восьмидесятых.

– «Кровохлеб дождя», – говорит Питер. – Был такой фильм. Про вампира-аутиста, который запоминал людей по группе крови.

– Ага. Что еще?

– «Вампир из Беверли-Хиллз».

– «Левый клык». Недооцененный фильмец.

– «Ночь независимости» – тоже веселый, – говорит Питер с улыбкой.

Предполагая, что настал подходящий момент, Уилл протягивает Питеру бутылку с вампирской кровью:

– Давай, как в старые добрые времена? Брось ты свое мерло.

– Не стоит, Уилл.

Видимо, нужно объясниться.

– Пит, все поменялось. Вампирскую кровь достать легче легкого. В Манчестере есть одно место… Ночной клуб. «Черный нарцисс». Я там был вчера. Немного переборщили с готикой, как по мне, но главное – работает. Полиция туда не лезет, потому что это клуб Общества Шеридана. Двадцатка за бутылку, продает гардеробщик. Вкусно – не передать.

Питер обдумывает услышанное, и Уилл видит, как он напрягается, словно перетягивает внутри себя невидимый канат. Наконец Питер качает головой:

– Я лучше спать пойду.

Бескровная имитация брака

Питер лежит в постели и не может отогнать от себя мысль об этом.

О безответственном и свободном употреблении крови.

На надо врать, не надо красть, не надо убивать, чтобы получить новую порцию. Можно просто метнуться в Манчестер, купить, выпить и быть счастливым, если счастье – подходящее определение.

Как все изменилось. Все стало гораздо проще. Плюс это общество, о котором говорит Уилл, и список неприкосновенных для полиции персон…

Питер лежит, думает и удивляется, как при всем происходящем Хелен может спокойно читать на ночь. Ну ладно, допустим, она ни разу не перевернула страницу с тех пор, как открыла книгу, то есть вряд ли она на самом деле читает, но все равно – она сидит с каким-то унылым пресным чтивом, которое неплохо бы осилить к следующему собранию книжного клуба, и пытается читать. А в данном случае это почти то же самое.

Он смотрит на обложку. Модный исторический роман «Когда споет последний воробей». Название Питеру ни о чем не говорит. Он ни разу в жизни не слышал птичьего пения.

Интересно, думает он, это так важно для нее? Жить дальше, как будто ничего не случилось: заниматься воскресными обедами, книжным клубом, сортировать мусор, устраивать совместные завтраки и варить кофе. Как она это делает в условиях стресса, гудящего как трансформаторная будка под напряжением?

Да, она сглаживает углы – но если они торчат во все стороны огромными пиками, то какой в этом смысл? Загадка. Как и ее уступка по поводу Уилла. «Он останется до завтра». С чего вдруг? В нем вскипает гнев, но он и сам не знает, на что этот гнев направлен и почему его все так бесит.

Он решает поделиться мыслями – здесь, в стенах супружеской спальни, – но совершает ошибку.

– Ночной клуб? – уточняет Хелен. – Ночной клуб?

Он кажется сам себе голым и жалким – но также чувствует облегчение, разговаривая с женой начистоту.

– Да, – как можно аккуратнее продолжает он. – Уилл говорит, все прямо там продается. Может, это было бы полезно – ну, нам.

О нет, думает он, я слишком далеко зашел.

Она сжимает челюсти.

Ее ноздри раздуваются.

– В каком смысле – полезно? Полезно для чего?

Обратной дороги нет.

– Для нас. Для нас с тобой.

– А с нами все в порядке.

Интересно, неужели она всерьез так считает?

– Да что ты? И с каких пор это правда?

Хелен убирает свою книжку про воробья, устраивается поудобнее на подушке и выключает светильник. Он даже в темноте чувствует, как от нее чуть ли не бьет током.

– Слушай, – говорит она не терпящим возражений тоном. – Я не собираюсь жертвовать отдыхом ради обсуждения твоего кризиса среднего возраста. Ночной клуб, подумать только!

– Мы хоть иногда могли бы угощать друг друга своей кровью. Когда мы это в последний раз делали? В Тоскане? В Дордони? В Рождество, когда ездили к твоей маме? В каком веке?

Сердце у него колотится, он сам удивлен тому, насколько зло ей это выговаривает. И как всегда, только вредит сам себе.

– Угощать кровью? – Хелен резко дергает одеяло на себя. – Ты только об этом и думаешь?

– Да! И очень часто! – он отвечает слишком поспешно, и теперь вынужден взглянуть правде в глаза. Он еще раз повторяет свое печальное признание: – Да. Думаю.

Хелен не хочет ссориться с Питером.

Во-первых, у нее на это нет сил. А еще она представляет, как дети сейчас лежат в своих комнатах и слышат каждое их слово. И Уилл слышит. Если он до сих пор сидит в патио, то тоже слушает и, несомненно, наслаждается.

Она шикает на мужа, но тот, похоже, оглох. Он продолжает психовать, она тоже заводится, и все это – как, впрочем, и остальные события нынешних выходных – совершенно невозможно контролировать.

Так что она лежит, злится на себя и на Питера, а он продолжает сыпать соль на рану их брака.

– Я не понимаю, – говорит он. – Правда, в чем проблема? Мы не пьем кровь друг друга. Это было так классно. Ты была такая классная. А теперь мы вообще ничего не делаем вместе – разве что ходим по театрам и смотрим спектакли, которые непонятно чем заканчиваются. Но Хелен, мы-то оба здесь! Мы сами – настоящий спектакль!

Она не знает, что ответить, кроме как сослаться на ужасную головную боль. После такого ответа муж выходит на новый круг возмущения:

– Голова болит! – выкрикивает он. – Знаешь, у меня она тоже болит. У нас у всех болит голова. Нас всех тошнит. У нас слабость и сонливость. Суставы ноют и стареют. И мы не видим смысла вставать по утрам. И у нас есть лекарство, которое всем нам поможет, но принимать его почему-то запрещено!

– Ну и прими! – рявкает она. – Прими! Вали к своему брату и живи с ним в его драном трейлере! И Лорну с собой забери!

– Лорну? Лорну Фелт, что ли? Она-то тут при чем?

Хелен не верит его притворному недоумению, но громкость снижает.

– Ой, Питер, перестань, ты же все время с ней заигрываешь. Смотреть противно.

Она моментально составляет в уме список, на случай если ему нужны будут факты:

В пятницу за ужином.

В очереди в кулинарию.

На каждом родительском собрании.

На барбекю летом.

– Хелен, ну это же просто смешно. Лорна! – а дальше он ожидаемо поддевает ее: – И вообще, какая тебе разница?

Она слышит, как где-то в доме скрипит половица. Спустя секунду на этаже раздаются шаги их сына.

– Питер, уже поздно, – шепчет она. – Давай спать!

Но его понесло. Он вообще ее не слышит. Он все вещает и вещает, причем так, что каждое слово отдается во всех уголках дома.

– Нет, ну правда! – распаляется он. – Зачем нам вообще быть вместе при таком раскладе? Сама подумай. Дети уедут учиться, и мы останемся совсем одни, запертые в нашей бескровной имитации брака, как в ловушке.

Она не знает, плакать или смеяться. В любом случае остановиться она уже не сможет.

Запертые?

В нашей – как он там сказал?

– Ты ничего не понимаешь, Питер! Вообще ничего!

Здесь, в маленьком уютном гнезде, свитом из одеяла, она вдруг ощущает, как ее неуправляемое «я» горячо истосковалось по однажды испытанному чувству – когда она забыла и обо всех проблемах, и об умирающем отце, и о свадьбе, которой не факт что ждала. Потому что в тот миг она сама себе создала другую проблему – похлеще прежних – где-то в глубине старого трейлера. Хотя в тот момент это не казалось проблемой. Тогда это было похоже на любовь, причем ее было столько, что можно было окунуться в это чувство с головой и смыть с себя все остальное, а затем вынырнуть в чистую успокаивающую тьму, где можно существовать спокойно и свободно, как во сне.

И самое ужасное, что этот сон сейчас сидит там, снаружи, в патио, пьет кровь и ждет, что она передумает.

– Да неужели? – говорит Питер откуда-то из глубины постели. – Я не понимаю? Это ты у нас тут снова выиграла? В соревновании «У кого ловушка крепче»?

Она высовывается из-под одеяла.

– Ты ведешь себя, как ребенок! – да, она осознает, насколько иронично это звучит, потому что она сама точно такой же ребенок, и из них никогда не получится нормальных взрослых.

Взрослость всегда будет образом, маской, которую они надевают, как броню, на свои ненасытные детские души.

– Черт возьми, – медленно произносит Питер. – Я просто хочу быть собой. Неужели это преступление?

– Да. Еще какое.

Он стонет:

– И как же мне тогда жить, если при этом не быть собой?

– Я не знаю, – честно отвечает она. – Правда, не знаю.

Тысячелетие

Лорна Фелт чувствует, как жесткая щетина на лице мужа трется о внутреннюю поверхность ее бедра и удивляется, что это на него нашло.

Они лежат под тантрической диаграммой правой ноги, под розово-желтыми линиями и символами просветления.

Под маленькой раковиной и лотосом.

Они лежат обнаженные, в постели, и Лорна млеет от удовольствия, пока Марк лижет, целует и покусывает ее так, как никогда не лизал, не целовал и не покусывал.

Она даже не закрывает глаз, чтобы удостовериться, что это тот самый мужчина, который в постели обычно разговаривает только о просроченной жильцами арендной плате.

Он возвышается над ней. Они целуются жестко, по-звериному, так, как люди, вероятно, целовались тысячелетия назад, до изобретения имен, одежды и дезодоранта.

Она вдруг чувствует себя нужной, желанной, и с каждым его движением в ней теплой патокой разливается наслаждение. Она хватается за это чувство – и за своего мужа – с жадным отчаянием, вонзаясь пальцами ему в спину и вжимаясь в его соленую от пота кожу, как в камни среди бушующего моря.

Она снова и снова шепчет его имя, а он – ее. А потом все слова иссякают, и она обвивает его ногами, и они перестают быть Марком, Лорной, Фелтами, и превращаются во что-то совершенно иное, чистое и вечное, как сама ночь.

Безумный, плохой, опасный

Обезвоживание – один их самых частых симптомов у Роуэна, и прямо сейчас он страдает именно от него, хотя перед сном выхлебал целый пакет яблочно-бузинного сока. Во рту пересохло. В горле липко. Язык – как ком окаменевшей глины. И глотать неудобно.

Когда родители начали ругаться, он закинулся остатками «ночной няни», но ни жажда не прошла, ни сон не пришел. Так что он спускается в кухню налить себе воды.

Из прихожей он видит открытые двери патио – и в одной пижаме выходит на улицу. Ночь теплая, наверх ему не хочется – все равно родители еще ссорятся. Ему хочется с кем-то поговорить, разгрузить голову, пусть даже и с Уиллом.

– А чем ты занимаешься? – интересуется Роуэн, когда диалог более-менее входит в свое русло. – В смысле, у тебя есть работа?

– Я профессор. Специализируюсь на литературе эпохи романтизма. В основном на поэтах-вампирах. Хотя и Вордсвортом пришлось заниматься.

Роуэн впечатлен.

– В каком универе работаешь?

– Да в каком только не работал. Кембридж. Лондон. Эдинбург. За границей тоже бывал. Год преподавал в Валенсии. В итоге остановился на Манчестере. Там безопасно. Для вампиров, разумеется. Там что-то вроде сети поддержки.

– Сейчас еще преподаешь?

Уилл качает головой. Его взгляд грустнеет.

– Смешал работу с развлечениями. Перешел границы допустимого со студенткой. Точнее, с аспиранткой. А она была замужем. Тесс – так ее звали. Ну и слишком далеко зашел. В универе правду так и не узнали, но я все равно решил уволиться два года назад. Месяц провел в Сибири, прочищал мозги.

– В Сибири?

– На Декабрьском фестивале. Большое кровавое мероприятие для представителей искусства.

– А, ну да.

Они смотрят на темную воду пруда, а где-то над головой слышатся сердитые голоса. Уилл показывает на небо, словно перебранка идет среди далеких богов.

– Они всегда так? Или это специально для меня?

Роуэн отвечает, что редко.

– Обычно сдерживаются.

– Ох уж этот брак… – Уилл оставляет слово висеть в воздухе, а сам с наслаждением отпивает из бутылки. – Говорят, если любовь – это вино, то брак – это уксус. Точнее, это я так говорю. Хотя я не большой ценитель вин, – он рассматривает Роуэна. – У тебя девушка-то есть?

Роуэн думает о Еве и не может скрыть боли в голосе:

– Нет.

– Безобразие.

Роуэн пьет воду, решаясь выдать неприглядную правду:

– Девушки меня не любят, если честно. Я у них не котируюсь. Бледный, вечно уставший чувак с сыпью.

Он вспоминает, как Ева сказала ему, что он бормотал во сне ее имя, и совсем сникает.

– Тяжеловато вам, ребятки, да? – говорит Уилл с интонацией, которую Роуэн принимает за сочувствие.

– У Клары вроде дела получше, чем у меня.

Уилл тяжело вздыхает.

– Школа – это точно жесть.

Он продолжает прихлебывать кровь, черную в ночном освещении, и Роуэн никак не может перестать к нему присматриваться. Он за этим к нам приехал? За кровью? Он пытается отогнать эту мысль и поэтому продолжает болтать. Он рассказывает Уиллу, что на самом деле в школе не так уж и плохо – то есть врет, – и что он может уйти оттуда хоть сейчас, но намерен закончить базовый курс – английский, немецкий, историю – и поступить в универ.

– По специальности?..

– Английская литература.

Уилл ласково ему улыбается.

– Я учился в Кембридже. Там ужасно.

Он рассказывает Роуэну о своем недолгом членстве в Клубе полночных велосипедистов, весьма тошнотном сообществе вечно ржущих кровососов в пижонских шарфах, которые на регулярных собраниях слушали всякую психоделическую заумь, обсуждали поэзию битников, цитировали «Монти Пайтон» и пили кровь друг друга.

Может, он и не плохой человек, думает Роуэн. Может, он убивает только тех, кто этого заслуживает.

На секунду дядя отвлекается на что-то в дальнем углу сада. Роуэн смотрит туда же, в сторону сарая, но ничего не видит.

Что бы там ни было, Уилл не особо напрягается. Он продолжает свой монолог тоном нестареющего всезнайки.

– Отличаться от всех – дело трудное. Людей это пугает. Но преодолеть можно что угодно, – он подливает крови себе в бокал. – Взять того же Байрона.

Роуэн гадает, не нарочно ли дядя забрасывает наживку в виде Байрона, но не припоминает, чтобы признавался при нем в своей любви к этому поэту.

– Байрон? – переспрашивает он. – Тебе нравится Байрон?

Уилл смотрит на него так, будто речь идет о чем-то само собой разумеющемся.

– Лучший поэт всех времен. Первая в мире настоящая звезда. Безумный, плохой, опасный. Его боготворили мужчины и вожделели женщины всего мира. Неплохое достижение для косолапого лупоглазого коротышки.

– Точно, – невольно улыбаясь, соглашается Роуэн. – Не поспорить.

– Естественно, в школе его донимали по полной. И только когда его в восемнадцать лет обратил один флорентийский вампир в каким-то борделе, он развернулся во всей красе, – Уилл опускает взгляд к бутылке, показывает Роуэну этикетку. – «Что в нашей жизни лучше опьяненья?» [20] Байрону понравилась бы «Исобель».

Роуэн смотрит на бутылку и чувствует, что его сопротивление слабеет. Он никак не может вспомнить, почему так важно не сдаваться. В конце концов, он и так вампир – хоть пьет кровь, хоть нет. И Клара совершила убийство тоже не потому, что пила вампирскую кровь. Как раз наоборот. Может, если бы она употребляла ее понемногу, то ничего бы и не случилось.

Уилл смотрит на него. Пришло время разыграть козырь.

– Если хочешь полетать, – говорит он, – она тебе поможет. Если в школе есть девушка, какая-то особая для тебя девушка, – просто попробуй «Исобель» и посмотри, что будет дальше.

Роуэн вспоминает Еву. И как приятно было сидеть рядом с ней на скамейке. И если она узнает, что она вампир, то пусть бы он был уверенным в себе и привлекательным вампиром:

– Я даже не знаю… Я не…

– Да перестань, – соблазняет его Уилл с дьявольским изяществом. – Не спеши отрицать то, чего не пробовал. Возьми ее с собой – не обязательно пить прямо сейчас.

В это время голоса наверху становятся громче, особенно хорошо слышно Питера:

– И что это, по-твоему, значит?

Затем доносится голос матери:

– Ты сам прекрасно знаешь, что это значит!

Роуэн протягивает руку и берет бутылку, стараясь не думать.

В глазах Уилла мелькает гордость.

– Здесь целый мир. Он весь твой.

Роуэн кивает, встает – почему-то нервно и неуклюже.

– Ладно. Я возьму и… ну, подумаю.

– Доброй ночи, Роуэн.

– Ага, и тебе.

Паника и водоросли

Уилл допивает из бокала последнюю каплю «Исобели» и прикрывает глаза. Питер и Хелен наконец прекратили скандалить, и он отчетливо слышит тишину. Думает о звуках, которые обычно наполняют его жизнь. Мягкое гудение автострады. Клаксон и строительные шумы города. Жесткие гитарные риффы. Томные шепоты женщин, с которыми он едва знаком, а спустя некоторое время – их вопли восторга и ужаса. Шум ветра в ушах, когда он летит над морем, выискивая место, куда можно сбросить труп.

Тишина всегда пугала его. Даже читая стихи, он старался обеспечить себе какой-нибудь фоновый шум – музыку, автомобильный гул, голоса толпы в баре.

Шум – это жизнь.

Тишина – смерть.

Но именно сейчас, в данный момент, тишина не так уж и плоха. Она кажется логичной концовкой, пунктом назначения, местом, которого звуки только стремятся достичь.

Тихая жизнь.

Он воображает себя и Хелен на какой-нибудь свиноферме в глуши и улыбается этой мысли.

А потом ветер меняет направление, и он улавливает запах крови, который сегодня уже чуял. И вспоминает, что за сараем притаился кто-то живой.

Он встает и размеренным шагом идет в сторону пруда. Запах усиливается. Это не барсук и не кот. Это человек.

Снова услышав хруст ветки, Уилл останавливается.

Страха он не испытывает, но кто бы ни притаился там, за сараем, – он точно здесь ради него.

– Фи-фай-фо-фам [21], – тихо говорит Уилл.

В ответ – тишина. Неестественная тишина. Тишина замершего тела, затаенного дыхания.

Что же делать? Подойти к елкам и удовлетворить свое любопытство или просто вернуться в дом? Уиллу не особо хочется крови того мужчины, которого он учуял, так что он разворачивается и уходит. Но спустя пару мгновений он слышит за спиной быстрый топот и звук движущегося предмета. Он пригибается и успевает заметить занесенный топор. Мужчина, держащий его, слегка заваливается вперед от усилия. Уилл хватает его за футболку и крепко держит. Встряхивает, смотрит в полное отчаяния лицо. Топор все еще зажат в руке, Уилл хватает мужика, поднимается вместе с ним в воздух и падает с ним прямо в пруд.

Настало время страшилок.

Он вытаскивает мужчину, на чьем лице теперь только паника и тина, из воды. Сверкая клыками, спрашивает:

– Ты кто?

Ответа нет. Из дома доносится шорох, слышный только Уиллу. В окне Питера и Хелен загорается свет, и, когда высовывается голова его брата, Уилл снова погружает пойманного под воду.

– Уилл, что ты там делаешь?

– Суши захотелось. Свеженького, чтобы трепыхалось во время еды.

– Бога ради, Уилл, вылезай из пруда!

– Ладно, Пити. Спокойной ночи!

Мужчина под водой начинает вырываться, и Уилл толкает его поглубже, чтобы не поднимал волны. Он надавливает ему коленом на живот, прижимая ко дну. Питер закрывает окно и исчезает в комнате – видимо, беспокоясь, что их разговор привлечет ненужное внимание соседей.

Уилл вытаскивает мужчину из воды.

Тот кашляет, отплевывается, но пощады не просит.

Уилл мог бы его убить.

Он может поднять его в воздух, улететь и убить в нескольких километрах над этой жалкой деревушкой, и никто не услышит ни звука. Но что-то случилось. Что-то происходит прямо сейчас. Здесь, в саду, принадлежащем его возлюбленной, он замедляется. Делает паузу. Позволяет себе задуматься, прежде чем действовать. И понимает, что за поступками следуют последствия. Видимо, этот человек явился потому, что когда-то раньше Уилл что-то натворил, принял неосторожное решение несколько месяцев или лет назад. Убить его – значит навлечь на себя еще больше последствий.

И Уилл требует ответа.

– Кто ты такой?

Он уже смотрел в эти глаза. Он помнит запах этой крови, этот коктейль из страха и ненависти. Эффект узнавания подрывает его силы.

Уилл отпускает безымянного нападавшего, не дожидаясь ответа, и тот молча выбирается из пруда. Он уходит, пятясь до самых ворот, не сводя с Уилла глаз, оставляя мокрый след на дорожке. А потом исчезает.

И через секунду Уилл проклинает себя за эту слабость.

Он сует руку в холодную воду. Мимо быстро проскальзывает рыбешка.

Он хватает ее.

Вытаскивает.

Она бьется и трепещет в воздухе.

Уилл прижимает рыбье брюхо к губам и, снова выпростав клыки, впивается в ее плоть. Высасывает жалкие капли крови, а потом роняет рыбу обратно в воду.

Он выходит на берег и тащится, промокший насквозь, в свой трейлер, оставив на поверхности пруда истерзанный рыбий трупик, а на дне – утонувший топор.

Сатурн

Вернувшись в свою спальню, Роуэн садится на кровать, сжимая в руках бутылку вампирской крови.

Интересно, что будет, если он немного глотнет? Если почти не разжимать губ, лизнуть только самую малость – наверняка он сможет сдержаться и не сделать больше ни глотка.

Он не слышит возни в саду, за домом, зато слышит, как сестра выходит из своей комнаты. При звуке ее шагов он немедленно прячет бутылку под кровать, где уже несколько лет валяется кукла из папье-маше, которую он смастерил в клубе рукоделия, куда мама заставляла его ходить по субботам. (В отличие от остальных учеников, он не стал делать ни пирата, ни принцессу, а соорудил римского бога Сатурна, пожирающего своих детей. Поделка возымела мощный эффект на десятилетнюю Софи Дьюсбери, которая разрыдалась при виде того, насколько творчески Роуэн использовал красную краску и гофрированную бумагу. Преподаватели потом сказали Хелен, что Роуэну, возможно, стоило бы подобрать какой-нибудь другой кружок по интересам.)

Сестра распахивает дверь и вопросительно смотрит на Роуэна:

– Ты чего тут делаешь?

– Ничего. Просто сижу.

Она заходит и садится с ним рядом, прислушиваясь к ругани родителей.

Клара вздыхает и смотрит на постер Моррисси на стене.

– Заткнулись бы уже.

– Да-да.

– Это из-за меня? – кажется, впервые за несколько дней она по-настоящему огорчена.

– Нет, – отвечает он. – Они не из-за тебя ругаются.

– Знаю, но если бы я не убила Харпера, ничего бы не началось.

– Не факт. Мне кажется, у них давно накопилось. И вообще, не надо было нам врать.

Он понимает, что утешить ее не удается, поэтому решает достать бутылку из-под кровати. Она ошарашенно смотрит на остатки недопитой крови.

– Уилл угостил, – объясняет Роуэн. – Но я пока не пил.

– А будешь?

Он пожимает плечами:

– Не знаю.

Роуэн протягивает бутылку Кларе. Пробка выскальзывает из горлышка с аппетитным скрипом. Он смотрит, как сестра принюхивается, потом делает глоток – и когда бутылка опускается, на лице Клары больше нет ни тени тревоги.

– Ну и как оно на вкус? – спрашивает Роуэн.

– Райский, – она улыбается; губы и зубы окрашены кровью. – А теперь смотри, – говорит она, передавая бутылку брату. – Видишь? Я себя контролирую. Попробуешь?

– Не знаю, – отвечает он.

Через десять минут после того, как его сестра уходит, Роуэн все еще не решается. Он сперва нюхает, как делала Клара. Он сопротивляется. Ставит бутылку на тумбочку у кровати и пытается переключиться на что-нибудь. Снова приступает к стихотворению, посвященному Еве, но текст не идет, так что он просто читает Байрона.

Она идет во всей красе —

Светла, как ночь ее страны.

Вся глубь небес и звезды все

В ее очах заключены… [22]

Он пытается сфокусироваться, весь чешется, взгляд соскальзывает со строчек, словно ноги на льду. Он стаскивает футболку и видит атлас красных пятен на плечах и груди, которые вытесняют нормальную светлую кожу, как кипящее море могло бы вытеснять ледники.

Снегирь красногрудый!

Он вспоминает ненавистный голос Тоби и ржание Харпера – тоже мне самая смешная шутка в мире.

А потом он вспоминает то, что произошло в прошлом месяце. Он брел посидеть в одиночестве в тени под каштанами на дальнем краю школьного стадиона, когда его догнал Харпер с одной-единственной целью – прыгнуть и повалить на землю, что, собственно, ему и удалось. Роуэн помнит, как эта огромная и безжалостная туша прижимала его к траве, как у него чуть не лопались легкие, как другие пацаны хихикали – и Тоби в том числе – и как над толпой раздавался неандертальский вопль Харпера: «Утырок задыхается!»

Роуэн валялся, придавленный к земле, и даже не мечтал дать сдачи, нет – ему хотелось только, чтобы эта твердая земля поглотила его и больше никогда не отпускала.

Он берет бутылку с тумбочки.

За Харпера, думает он и делает щедрый глоток.

И как только на его языке разливается восхитительный новый вкус, вся тревога и напряжение мигом улетучиваются. Вечное недомогание и боль моментально отступают, и он чувствует себя свежим и бодрым.

Очень-очень бодрым.

Как будто отсыпался сотню лет.

Он отнимает бутылку от губ и рассматривает свое отражение: исчезают и розовые пятна на груди, и серые мешки под глазами.

Если хочешь полетать – она тебе поможет.

Гравитация – это всего лишь закон, который можно нарушить.

Но прежде чем он полностью это осознает, его тело уже отрывается от пола, левитирует над кроватью и лежащей рядом на тумбочке «Книгой Трезвенника».

Он смеется, извиваясь в воздухе. Ему не сдержать рвущиеся из груди раскаты смеха, словно вся его прежняя жизнь была слишком затянувшейся шуткой, которая только-только дошла до смешной концовки.

Но больше он не позволит над собой шутить.

Он не снегирь красногрудый.

Он – Роуэн Рэдли.

И он всемогущ.

Понедельник

Сдерживайте свое воображение. Не позволяйте себе предаваться опасным грезам. Не смейте затормаживаться и жалеть себя, рассуждая о жизни, которой не живете. Будьте активны. Займитесь спортом. Усердно трудитесь. Отвечайте на письма. Заполняйте ежедневники простыми и полезными планами на день. Деятельность не дает нам погрязнуть в фантазиях. Фантазия в нашем случае – это машина, на полной скорости несущаяся в бетонную стену.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 83

Полицейская энциклопедия

Йорк. Точнее, управление полиции Северного Йоркшира. Старший детектив Джефф Ходж сидит в своем кабинете и жалеет, что не позавтракал как следует. Конечно, он в курсе, что ему не помешало бы сбросить пару кило, и он также в курсе, что Дениз беспокоится об уровне холестерина и тому подобном, но нельзя же начинать рабочую неделю с порции мюсли с сухофруктами на обезжиренном молоке и маленького мандарина – ну или что там еще. Она даже запретила ему есть арахисовое масло!

Арахисовое масло, подумать только!

– Оно слишком соленое, и в нем пальмовое масло, – сказала она.

Дениз знала о пальмовом масле все, потому что прошла курс «Следи за весом». Если верить Дениз, то арахисовое масло хуже кокаина.

А теперь, глядя на двух этих бесполезных болванов в форме, он жалеет, что вообще не проигнорировал Дениз. Хотя, конечно, Дениз просто невозможно игнорировать.

– То есть вы допросили Клару Рэдли, но не записали ни слова?

– Мы общались с ней, и она… удовлетворила наши запросы, – говорит комиссар Лэнгфорд.

Ну у них и манера строить фразы, думает Джефф. В Уайлдфелл-Холле их обучают говорить на каком-то компьютерном языке.

– Удовлетворила запросы? – фыркает Джефф. – Солнышко мое, черт тебя дери, она – первый человек, с которым вы должны были побеседовать как следует!

Оба комиссара вздрагивают от его рыка. Возможно, думает он, если бы я позавтракал этим гребаным пальмовым маслом, то держал бы себя в руках. По идее, если слопать на обед три пирожка с луком и сыром, то это должно сработать.

– Ну? – обращается он ко второму полицейскому, комиссару Хэншоу, который напоминает ему тупого кастрированного спаниеля. – Твоя очередь. Тоже мне два сапога пара.

– Да она ничего нового не сказала. Мы и давить сильно не стали. Дело-то обычное. Ну, вы знаете, два человека пропадают каждый…

– Так, мистер Полицейская Энциклопедия, мне не нужны статистические выкладки. И дело, между прочим, совершенно не тянет на обычное.

– Почему? – спрашивает комиссар Лэнгфорд. – Есть новости?

– Тело нашлось. Вот какие новости. Его вынесло к чертям на берег Северного моря. Мне звонили из Восточного Йоркшира. Труп нашли на скалах в Скипси. Это он, Стюарт Харпер. И отделали его так, что мама не горюй.

– Боже правый! – ахают оба копа.

– Точно, – соглашается Джефф. – Боже, мать его, правый.

Контроль

Почти всю ночь Роуэн пишет стихотворение для Евы, которое не мог закончить уже несколько недель. Стих под названием «Ева, Ода чуду жизни и красоты» превратился в нечто вроде поэмы длиной в семнадцать строф и занял все свободные листы в блокноте формата А4.

И все же, хоть Роуэн и не спал, за завтраком он бодрее обычного. Сидит, ест свою ветчину, слушает радио.

Пока родители препираются за дверью, он шепчет Кларе:

– Я попробовал.

– Что?

– Кровь.

Клара широко распахивает глаза:

– И как тебе?

– Литературный зажим снят.

– А самочувствие?

– Сто отжиманий. Хотя обычно даже десять не получается. И сыпь прошла. И голова не болит. И чувства обострились – я прямо как супергерой какой-то.

– Да, знаю! Круто, правда?

Входит Хелен:

– Что круто?

– Ничего.

– Ничего.

Роуэн берет бутылку с собой в школу и садится с Кларой в автобус. Они видят, как Ева обгоняет их в такси. Она с заднего сиденья пожимает плечами и одними губами произносит: «Это папа».

– Как думаешь, он ей сказал? – спрашивает Роуэн сестру.

– Что сказал?

– Ну, что мы…

Клара беспокоится, что их могут услышать. Потом оборачивается.

– Что там у Тоби?

Роуэн видит Тоби на заднем ряду – тот общается с группой старшеклассников, изредка поглядывая на обоих Рэдли.

– Какая разница?

Клара хмурится:

– Это в тебе кровь говорит.

– А тебе не надо подкрепиться? А то ты что-то раскисла, – он указывает на свой рюкзак.

Она смотрит одновременно с жадностью и страхом. Автобус замедляет ход. За окном медленно проплывает уютный кремового цвета паб «Лиса и корона». Они доезжают до Фарли. До остановки Харпера. В автобус входят несколько учеников – они взволнованы известиями о драматическом исчезновении человека.

Роуэн уже видел подобное – два года назад, когда астматик Лео Фосетт умер прямо на школьном стадионе. Такое волнение люди испытывают, когда видят, как что-то рушится, ломается, и в таком волнении никто и никогда не признается, но оно пляшет в их глазах, когда они говорят о том, как им плохо.

– Нет, – отвечает Клара. – Потому что я не хочу. Господи, как ты вообще додумался взять это в школу. Надо соблюдать осторожность.

Роуэн снова пожимает плечами и смотрит в окно на нежный утренний туман, простирающийся над полем, как неподвижный дождь, вуалью окутывающий пейзаж. Несмотря ни на что, он счастлив. Несмотря на сомнения сестры, несмотря на Тоби и всех остальных. Он счастлив, потому что знает: меньше чем через час он увидит Еву.

И когда он и вправду видит ее на утренней линейке, чувства переполняют его. Обостренное восприятие делает запах ее крови таким отчетливым, таким ошеломительно сложным и многогранным. И этот запах здесь, рядом, на расстоянии укуса.

Может, дело в том, что Ева сегодня зачесала волосы наверх и открыла шею, но Роуэн осознает, что насчет самоконтроля он себя переоценил.

– Поэтому мы очень надеемся, – произносит миссис Стоукс с кафедры в передней части зала, – и каждый из вас, сидящих в этом зале, наверняка разделяет эту надежду, – что Стюарт Харпер благополучно вернется домой…

Он чувствует запах крови Евы. Это – его единственная реальность. Только ее кровь и предчувствие вкуса, который, как он уже знает, будет лучше всех вкусов в мире.

– …а пока мы все должны молиться о его благополучии и быть очень осторожными, когда выходим за пределы школы…

Он смутно осознает, что тянется все ближе и ближе к Еве, словно засыпая наяву. Но тут он слышит резкий кашель с приподнятой боковой площадки зала. Он поднимает голову и видит сестру, которая строго смотрит на него, выводя из транса.

Три пробирки

Одна из вещей, которые привлекали Питера в большом городе, – это практически полное отсутствие соседских сплетен.

В Лондоне он легко мог весь день спать, всю ночь надираться свежим гемоглобином и при том ни разу не увидеть, как дрогнула соседская занавеска, и не услышать шепотки в очереди на почте. Даже на улице в Клэпхэме, где он жил, его толком никто не знал и совершенно не интересовался, как он проводит свое свободное время.

Однако в Бишопторпе дела обстоят иначе. Он довольно быстро понял, что народ любит слухи, даже если перешептывания, как и пение птиц, моментально прекращались, едва он приближался к сплетникам.

Они переехали на Садовую аллею еще до того, как у Хелен стал заметен животик, и людям сразу захотелось узнать, по какой же причине эти симпатичные молодые бездетные супруги решили перебраться из Лондона в деревенскую глухомань.

Естественно, у них на такой случай были заготовлены ответы, частично даже правдивые. Они хотели бы жить поближе к родителям Хелен, ее отец страдал от сердечных заболеваний. В Лондоне жизнь до нелепости подорожала. И самое главное – они хотели бы воспитывать детей в спокойном, относительно традиционном духе.

Тяжелее давались расспросы о прошлом, особенно Питера.

Где его родня?

– О, мои родители погибли в аварии, когда я был еще ребенком.

У него есть братья или сестры?

– Нет.

Почему он решил стать врачом?

– Не знаю, мне просто нравится эта профессия, вот и все.

Значит, они с Хелен познакомились в восьмидесятых, еще студентами. Наверное, нагулялись на полную катушку?

– Не особо. Мы довольно скучные. Ну, выбирались поесть карри по пятницам, брали фильмы в прокате, на этом все. Кстати, чудесный был индийский ресторанчик в конце улицы.

В целом они с Хелен научились ловко лавировать при таких допросах. Когда уже родился Роуэн, а сам Питер успел подтвердить свою квалификацию, работая в местной больнице, их приняли как полноценных членов сообщества Бишопторпа.

Но он всегда помнил, что раз жители деревни постоянно сплетничают друг о друге (а они это делали везде – на вечеринках, на поле для крикета, на автобусных остановках), значит, и о семье Рэдли разговоры тоже будут.

Во многих проявлениях Питеру и Хелен удавалось оставаться нейтральными и анонимными персонажами. Они всегда одевались в соответствии с ожиданиями окружающих. Покупали такие машины, которые смотрелись бы максимально органично в череде стоящих вдоль Садовой аллеи семейных авто и прочего личного транспорта. Следили за тем, чтобы их политические предпочтения оставались посередине между крайностями. Когда дети еще были маленькими, они ежегодно ходили семьей на рождественскую и пасхальную службы.

Через несколько дней после переезда Хелен убедила Питера прошерстить все их книги, пластинки, диски и кассеты и выбросить все, что хоть как-то связано с вампирским творчеством, созданное живыми или давно умершими, рожденными или обращенными, практикующими или воздерживающимися вампирами.

Так что Питер распрощался с любимыми фильмами Симпсона и Брукхаймера (в последний раз насладившись роскошными кровавыми закатами «Полицейского из Беверли-Хиллз 2»). Он послал прощальные поцелуи Норме Бенгелл с «Планеты вампиров», Вивьен Ли из «Унесенных ветром», Катрин Денев из «Дневной красавицы» и Келли Леброк из «Женщины в красном».

Кроме того, он избавился от своей тайной коллекции послевоенной классики Пауэлла и Прессбургера (которая, как знал каждый кровопийца, на самом деле посвящалась вовсе не балеринам и монахиням) и великих вампирских вестернов («Красная река», «Рио Браво», «Молодые стрелки 2»). И конечно, ему пришлось выбросить всю свою коллекцию вампирского порно, включая давно любимые, но доступные только на «бетамаксах» версии фильмов «Полицейский и вампир» [23] и «Как только сможешь» [24].

В тот печальный день 1992 года в мусорное ведро отправились также сотни пластинок и компакт-дисков, которые служили фоновым шумом для многих полуночных посиделок. Сколько восхитительных воплей и стенаний он услышал от Дина Мартина, исполнявшего на паленых записях песни «Летать» и «Не укус ли это в шею?». Особой потерей для Питера стала классика кровавого соула Грейс Джонс, Марвина Гэя и этого аморального демона Билли Оушена, чей альбом «Океаны крови» содержал окончательную версию «Вон из моих снов, быстро в машину (меня мучит адская жажда)». Что касается книг, то ему пришлось выбросить исследования Караваджо и Гойи, тома романтической поэзии, «Князя» Макиавелли, «Грозовой перевал», «По ту сторону добра и зла» Ницше и, что хуже всего, «Жажду странствий» Даниэлы Стил. Короче говоря, всех канонических кровососов. Конечно, они приобрели и бережно хранили «Книгу Трезвенника», но позаботились о том, чтобы она была надежно спрятана под кроватью.

Чтобы заменить все эти пропитанные кровью произведения искусства, они ходили по магазинам и заполняли пробелы в своих каталогах Филом Коллинзом, «Грейслендом» Пола Саймона и «Временами года» Вивальди, включая «Весну» каждый раз, когда кто-нибудь приходил к ним на ужин. Заодно они приобрели такие книги, как «Год в Провансе», и множество достойной исторической беллетристики, которую вовсе не собирались читать. На их книжных полках больше не было ничего слишком низкопробного, высокохудожественного или близкого к крайностям. Как и во всем остальном, их вкусы стали настолько приближены к вкусам типичного представителя среднего класса, живущего трезвой жизнью в деревне, насколько это было возможно в принципе.

Но, несмотря на все упреждающие меры, они все равно прокалывались. Питер упорно отказывался вступать в крикетный клуб, хотя обитатели Садовой аллеи постоянно его зазывали.

Как-то раз Маргарет с почты заскочила в гости и увидела картину Хелен, на которой была изображена лежащая в шезлонге обнаженная женщина с разведенным ногами, отчего ей стало дурно. Именно после того случая Хелен спрятала все свои холсты на чердак и стала писать акварели с яблонями.

Однако чаще всего их выдавали ничего не знающие собственные дети. Бедную Клару боялись животные, которых она обожала, а Роуэн пугал учителей своими литературными выдумками (то изображая Гензеля и Гретель беглыми детоубийцами, состоящими в кровосмесительной связи, то сочиняя нечто под названием «Приключения Колина, любознательного каннибала», то пересказывая вымышленную автобиографию, в которой он всю жизнь провел в гробу).

Они с болью наблюдали за тщетными попытками детей обзавестись друзьями, а когда Роуэна начали задирать в школе, всерьез задумались о семейном обучении. Так он мог бы больше времени проводить в полумраке своей комнаты и избегать буллинга. Но в итоге Хелен, скрепя сердце, поставила в этих обсуждениях точку, напомнив Питеру, что воздерживающимся советуют всеми возможными способами «интегрироваться, интегрироваться и еще раз интегрироваться».

Такой подход, конечно, имел смысл и даже в целом работал, но полностью защитить от сплетен не мог, как не мог и гарантировать того, что одноклассники не станут искушать их детей или доставать их, доводя до приступа ОЖК.

И вот сейчас, в это утро понедельника, сплетни выбираются из своих окопов, приближаются и несут опасность.

Питер сидит в приемной, перелистывая почту и записи пациентов. При этом он слушает Элейн – женщину, чьи биологические процессы не могут нормально протекать без традиционного утреннего погружения в беды мира. Она беседует с одним из пациентов Джереми Ханта тихим тоном человека, предсказывающего скорый апокалипсис.

– Ужасно, конечно, что случилось с мальчиком из Фарли.

– Боже, да. Просто кошмар. В новостях даже рассказывали.

– Пропал, и все.

– Ну да.

– Поговаривают, что его убили.

– Да? В новостях сказали, что вроде бы речь идет о пропаже…

Элейн перебивает:

– Нет. Насколько я поняла, у него не было причин уходить из дома. Популярный парень. Спортсмен. Член сборной по регби, все такое. Моя подруга знакома с его мамой, и она говорит, что мальчик совершенно замечательный.

– Это просто ужас. Кошмар.

Зловещее молчание. Элейн поворачивается к Питеру, стул скрипит.

– Ваши дети наверняка с ним знакомы, доктор Рэдли?

Доктор Рэдли.

Он уже лет десять работает с Элейн, и все равно она упорно обращается к нему «доктор Рэдли», хотя он сто раз предлагал – и даже просил – называть его просто Питером.

– Не знаю, – слишком поспешно отвечает он. – Вряд ли.

– Согласитесь, доктор, это очень страшно. Особенно когда подобное происходит совсем рядом.

– Конечно. Но я уверен, он объявится.

Элейн его как будто не слышит:

– Вокруг столько всякого зла. Самого разного.

– Да, согласен.

Элейн как-то странно на него смотрит. Точно так же на него смотрит и пациентка – женщина с длинными сухими волосами, похожая на разжиревшую Мону Лизу в выцветшем разноцветном свитере. Он ее знает: это Дженни Краутер, она когда-то вела воскресные курсы по рукоделию в местном клубе. Семь лет назад она позвонила к ним домой и встревоженным тоном рассказала Хелен про куклу римского бога, сделанную Роуэном. С тех пор она перестала здороваться с ним при встрече, ограничиваясь только дежурной улыбкой, которую изобразила и в данный момент.

– Самого разного зла, – повторяет Элейн с нажимом.

Питер внезапно ощущает приступ клаустрофобии, почему-то подумав о заборах и оградах, которые Хелен рисует уже несколько лет. Они в тюрьме – вот почему Хелен все повторяет этот мотив. Вокруг них – тюрьма из пустых улыбчивых лиц и досужих сплетен.

Он отворачивается от них и видит на столе среди кучи исходящей корреспонденции для больницы толстый конверт. Кровь на анализ.

– Думаю, после такого хочется запереть детей в четырех стенах, да, доктор Рэдли?

– Ой, – отмахивает Питер, едва вслушиваясь в слова Элейн. – Так и параноиком стать недолго…

Звонит телефон. Элейн снимает трубку. Дженни Краутер, отвернувшись, садится на оранжевый пластиковый стул.

– Нет, – с дружелюбной серьезностью сообщает Элейн пациенту на том конце линии, – извините, но в неотложных случаях вам надо звонить с восьми тридцати до девяти… боюсь, вам придется подождать до завтра.

Элейн разговаривает, а Питер в это время непроизвольно склоняется к пухлому конверту, принюхивается и чувствует, как ускоряется биение его сердца, которое не ухает тяжелым тревожным молотом, а мчит стремительной адреналиновой рысью.

Поглядывая на Элейн, которая не обращает на него никакого внимания, он настолько незаметно, насколько это вообще возможно, сгребает конверт вместе с остальной почтой и уносит к себе в кабинет.

Первым делом Питер смотрит на часы.

Пять минут до следующего пациента.

Он быстро вскрывает конверт и достает пластиковые пробирки вместе с бледно-голубым бланком. Бланк подтверждает то, что уже сообщил ему собственный нос: эта кровь принадлежит Лорне Фелт.

И эта кровь притягивает его как магнит, почти в буквальном смысле.

Нет. Я не мой брат.

Я сильный.

Я воздержусь.

Он пытается и дальше делать то, чем занимается вот уже без малого двадцать лет. Пытается смотреть на эту кровь глазами врача и видеть в ней исключительно смесь из плазмы, белков, красных и белых кровяных телец.

Он думает о сыне, о дочери, и усилием воли кладет все три пробирки обратно в конверт. Он даже его заклеивает, но клапан раскрывается, едва Питер садится обратно на стул. Темная узкая щель конверта кажется входом в пещеру, где таится или вечный ужас, или вечное блаженство.

А может, и то, и другое.

Книжный клуб

В каждый первый понедельник месяца Хелен встречается со своими неработающими подругами у кого-то из них дома на собрании книжного клуба; за легким полдником они как бы задают старт новой неделе.

Хелен ходит на эти собрания уже почти целый год и отсутствовала всего на одном, когда ездила со всей семьей в отпуск в Дордонь. Пропусти она сегодняшнюю встречу – и пойдут подозрения, негатив, которые добавят неприятных ноток к тому зловещему си-бемоль минору, который олицетворяет трейлер, припаркованный на Садовой аллее; это Хелен сейчас никак не нужно.

Поэтому она собирается и направляется к дому Николы Бакстер на южной окраине деревни. Бакстеры живут в переоборудованном под дом амбаре с широкой подъездной дорогой и садом, полным азалий, который стилистически не очень вяжется с пафосным интерьером, сельско-футуристической кухней и длинными диванами без подлокотников.

Когда Хелен приезжает, все уже собрались и теперь пьют кофе с оладьями, разложив книги на коленях. Беседа идет оживленнее, чем обычно, и вскоре, к недоумению Хелен, выясняется, что тема разговора – вовсе не «Когда споет последний воробей».

– Хелен, ты же в курсе, что за ужас случился? – спрашивает Никола, протягивая одинокий оладушек на огромной, полной крошек тарелке. – Я про Стюарта Харпера.

– Да, в курсе. Да. Просто жуть.

Никола всегда нравилась Хелен. Их мнения о прочитанных книгах чаще всего совпадали, и только она согласилась с Хелен, что Анна Каренина не могла контролировать свои чувства к Вронскому, а госпожа Бовари вызывает сочувствие.

Что-то в ней всегда притягивало Хелен – ей казалось, что Никола тоже от чего-то отреклась, чтобы жить своей нынешней жизнью.

Иногда Хелен наблюдала за Николой – бледнокожей, с кривоватой улыбкой и печальными глазами – и находила столько общего с собой, что ей даже иногда казалось, будто у них одна и та же тайна. Может, Бакстеры – тоже вампиры-трезвенники?

Разумеется, напрямую Хелен ни за что бы не спросила. («Так что, Никола, тебе случалось вгрызаться в чье-то горло и высасывать всю кровь, пока не остановится сердце? Вкусные оладушки, кстати».) Она пока даже не познакомилась ни с детьми Николы, двумя девочками, которые учатся в школе-интернате в Йорке, ни с ее мужем-архитектором, у которого постоянно какие-то сверхважные госзаказы то в Ливерпуле, то в Лондоне, то еще где-то. Но долгое время в Хелен теплилась надежда, что однажды Никола вдруг сядет рядом и признается, что вот уже двадцать лет борется с зависимостью от крови и каждый день для нее – сущий ад.

Хелен отдавала себе отчет, что просто пытается утешиться подобными фантазиями. Если даже в городах вампиры составляли ничтожно малую часть населения, то вероятность, что один из них окажется здесь, в ее книжном клубе, была и вовсе призрачна. Но верить в подобное было приятно, и она держалась за свою веру, как за лотерейный билет.

Однако теперь, когда Никола явно не менее остальных шокирована пропажей парня, Хелен понимает, что осталась одна.

– Да, – доносится с футуристического дивана голос Элис Гаммер. – В новостях сегодня говорили. Ты видела?

– Нет, – отвечает Хелен.

– Сегодня утром. Во «Взгляде на север». Я за завтраком краем глаза смотрела.

– Да? – говорит Хелен.

За завтраком семейство Рэдли, как обычно, вполуха слушало радио, и там ни о чем таком не говорили.

Люси Брайант что-то добавляет, но поскольку рот у нее занят оладушком, Хелен не сразу разбирает, о чем речь. Кого-то задело? Какое-то дело?

– Не поняла.

Никола повторяет то, что сказала Люси, и на этот раз слова звучат отчетливее некуда:

– Нашли его тело.

И в этот момент Хелен захлестывает неуправляемая паника. Она накрывает ее резко и внезапно, со всех сторон сразу, лишая всякой надежды.

– Что?

Кто-то отвечает ей. Она даже не понимает, чей голос слышит – он просто вьется вокруг нее, как пустой пакет на ветру.

– Да. Его вроде бы вынесло морем или что-то такое. Возле Уитби.

– Нет, – выдыхает Хелен.

– Ты в порядке? – спрашивают как минимум две женщины.

– Все нормально. Я просто не завтракала.

Голоса продолжают кружиться и сплетаться, перекрывая друг друга, как блеяние овец, которые когда-то давно жили в этом огромном амбаре:

– Давай. Садись. Съешь оладушек.

– Воды?

– Ты бледная.

В этом гаме она старается осмыслить полученную информацию. Труп со следами зубов – и ДНК – ее дочери теперь в руках полиции. Как Питер допустил такую глупость? Много лет назад тела, которые он сбрасывал в море, ни разу не выплывали. Он уносил их достаточно далеко от берега, чтобы можно было не волноваться.

Он представила, как прямо сейчас идет вскрытие – при целой толпе судебно-медицинских экспертов и высших полицейских чинов. Даже Уилл не смог бы заговорить их кровь.

– Я в норме. Я в порядке. На меня иногда накатывает. Уже все хорошо, правда.

Она сидит на диване, уставившись на здоровенную пустую тарелку на стеклянном столике, как будто та зависла в открытом космосе.

И в этот момент она понимает, что ей необходим вкус крови Уилла. Он бы придал ей сил пережить следующие несколько минут. Но эта мысль загоняет ее в еще более страшную ловушку.

Эта ловушка – она сама.

И именно в ней смешались его и ее кровь.

Однако, не имея под рукой ничего, кроме сладких и липких крошек, весьма не похожих на кровь, ей удается взять себя в руки.

Она прикидывает, не уйти ли, сделав вид, что ей нехорошо. Но прежде чем она решается на это, ее уже успевают втянуть в обсуждение книги, которую она так и не успела дочитать.

Роман «Когда споет последний воробей» вошел в шорт-лист Букеровской премии прошлого года. Действие книги происходит в Китае середины XX века и представляет собой историю любви дочери фермера, обожающей птиц, и неграмотного работника, реализующего политику Мао по уничтожению популяции воробьев. Джессика Гатридж, у которой Хелен всегда покупает открытки ручной работы на Рождество и дни рождения, встретила автора на прошлогоднем фестивале в Хэй-он-Уай и сейчас рассказывает всем, каким невероятным оказалось мероприятие – «О, все прошло просто чудесно, и вы никогда не догадаетесь, кто сидел в нашем ряду», – а Хелен изо всех сил старается казаться нормальной.

– А ты что можешь сказать, Хелен? – спрашивают ее в какой-то момент. – Что ты думаешь о Ли Хоме?

Она изо всех сил старается сделать вид, что ей не все равно.

– Мне было жаль его.

Кто-то – точнее, Никола – подается вперед и кажется слегка озадаченной тем, что Хелен не разделяет ее мнения:

– Как, после всего, что он сделал?

– Я не… Я полагаю… – вся группа смотрит на нее, ожидая, что она как-то разовьет мысль. Изо всех сил она старается не думать о вскрытиях и арбалетах. – Извините, просто мне не показалось, что он…

Окончание фразы улетучивается из ее головы.

– Я… простите, мне нужно в туалет.

Она неловко встает, задевая голенью кофейный столик, но скрывая боль и все остальное, выходит из комнаты и направляется на первый этаж, где у Бакстеров находится туалет. В стеклянной стене душевой кабины мелькает ее похожее на призрак отражение; она стоит, дышит и старается подавить внутренний вопль: ТЕЛО! НОВОСТИ! ПОЛИЦИЯ! КЛАРА! УИЛЛ!

Она достает телефон и набирает рабочий номер Питера. Когда в ухе раздаются тихие гудки, она вдруг замечает на полке ровный ряд органических средств по уходу за кожей и волосами и представляет себе эти самые обнаженные тела, которые маскируют свои естественные запахи с помощью этих тюбиков. Она закрывает глаза, отгоняя мрачные и полные отчаяния кровавые фантазии.

Примерно после десятого гудка Питер берет трубку.

– Питер?

– Хелен, у меня пациент.

Она говорит шепотом, прикрыв рот рукой:

– Питер, тело нашли.

– Что?

– Нам конец. Они нашли его тело.

Молчание. Потом:

– Черт.

И дальше:

– Твою мать. Твою ж гребаную мать, – и через секунду: – Простите, миссис Томас. Плохие новости.

– Что нам делать? Ты сказал, что пролетел несколько километров.

На том конце слышится его вздох.

– Все так.

– Ну значит, недостаточно далеко.

– Я думал, это будет на моей совести, – говорит он. – Не волнуйтесь, миссис Томас, через минутку мы продолжим.

– Это на твоей совести.

– Господи. Они до нее доберутся. Не знаю как, но доберутся.

Хелен качает головой, как будто он может ее видеть:

– Не доберутся.

И тут же решает, что готова на все – на все что угодно, – чтобы эти слова были правдой.

Рекомендации по профилактике приступов ОЖК. 10 полезных советов

Острая жажда крови (ОЖК) – основная и самая опасная угроза для трезвенника. Если вы чувствуете приближение приступа, выполняйте нижеследующие советы, эффективность которых проверена временем.

1. Обеспечьте себе уединение. Если рядом с вами есть вампиры или люди, как можно скорее уйдите из их компании в спокойное и тихое место.

2. Включите свет. Приступы ОЖК чаще случаются ночью или в темноте, так что позаботьтесь о ярком освещении.

3. Исключите стимуляцию воображения. Музыка, живопись, кино, книги могут вызывать приступы ОЖК, поскольку дают пищу для фантазий.

4. Сосредоточьтесь на дыхании. Вдыхайте и выдыхайте, считая до пяти, чтобы замедлить сердцебиение и расслабиться.

5. Повторяйте Мантру трезвенника. Сделайте несколько вдохов и выдохов, потом скажите: «Я, имярек, полностью контролирую свои инстинкты». Повторяйте, пока не станет легче.

6. Смотрите гольф. Просмотр трансляции некоторых видов спорта, таких как гольф или крикет, доказанно снижает вероятность приступа.

7. Займитесь чем-то полезным. Поменяйте лампочку, сделайте уборку, приготовьте бутерброд. Чем скучнее и банальнее задача, тем быстрее утихнет ваша жажда крови.

8. Съешьте немного мяса. Обязательно храните в холодильнике запас мясных продуктов, чтобы в случае внезапных приступов вам было чем утолить голод.

9. Занимайтесь спортом. Приобретите беговую дорожку или гребной тренажер для снижения уровня адреналина, повышение которого характерно для ОЖК.

10. Не полагайтесь на привычку. Инстинкты – наш враг, затаившийся внутри нас самих в ожидании удобного момента для нападения. Делая шаг к искушению, помните: следующий будет гораздо легче сделать вперед, чем назад. Главное – воздержаться от самого первого шага.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 74

Необычные мысли для понедельника

Питер сидит и размышляет о телефонном разговоре, пока старушка, морщась, медленно выходит из кабинета. Он не может поверить, что полиция нашла тело. Его просто выбросило на берег. Он так быстро летел, что был уверен, что отпускает труп достаточно далеко от берега.

Но он вынужден признать, что прошло довольно много времени. Может, он успел забыть, насколько далеко он летал прежде. Он слегка заржавел. Это ведь не то же самое, что ездить на велосипеде – если семнадцать лет не садиться в седло, ноги точно будут соскакивать с педалей.

– До свидания, миссис Томас, – автоматически говорит он, когда пациентка выходит.

– До свидания, голубчик.

Спустя секунду он достает из ящика конверт.

Вынимает пробирки с кровью и откручивает крышки.

Это не плазма, не белки, не красные и белые кровяные клетки.

Это – выход.

Он нюхает чарующую, настоящую кровь Лорны и видит себя рядом с ней на пшеничном поле в лунном свете. Он растворяется в этом запахе. Больше всего ему хочется ощутить ее вкус, жажда нарастает, пока не остается ничего между ним и этой жидкостью – между мужчиной и его желанным удовольствием.

Я не пью кровь своих пациентов.

Бесполезно.

Он слишком сильно ее хочет.

Он отдавал себе отчет, что в конце концов сломается – и не ошибся. Он ничего не может с собой поделать, когда выпивает пробирки одну за другой, как выставленные в ряд стопки с текилой.

Он допивает, голова откидывается назад. Похлопывает себя по животу. Замечает, что жировая прослойка, образовавшаяся за последние годы, вроде бы стала несколько тоньше.

– Да, – говорит он сам себе, словно обкуренный ночной радиодиджей, собирающийся представить Дюка Эллингтона. – Я люблю живой джаз.

Он все еще гладит себя по животу, когда входит Элейн со списком срочных вызовов на сегодня.

– У вас все хорошо? – спрашивает она.

– Да, Элейн, у меня все прекрасно. Мне сорок шесть, и я жив. А быть живым – потрясающе, согласны? Чувствовать вкус, вкус жизни, и осознавать его.

Он ее явно не убедил.

– Что ж, – говорит она, – весьма необычные мысли для понедельника.

– Потому что сегодня не самый обычный понедельник, Элейн.

– Как скажете. Хотите кофе?

– Нет, спасибо, я уже попил.

Она смотрит на конверт, но, как ему кажется, не замечает пустых пробирок. Хотя ему плевать на это.

– Ну да, ну да, – говорит она. – Как скажете.

Место преступления: Трансильвания

Старший детектив Джефф Ходж хохочет так, что недожеванный кусок третьего пирожка с сыром и луком чуть не вываливается изо рта.

– Извини, солнышко, можешь еще раз объяснить?

Она объясняет. «Она» – это заместитель главного комиссара управления полиции Манчестера Элисон Гленни, с которой он прежде не встречался. Он вообще не контактировал напрямую с офицерами манчестерской полиции, поскольку от его зоны юрисдикции до Манчестера – добрых пятьдесят километров.

Конечно, время от времени приходится запрашивать информацию из других регионов, но для таких случаев есть базы данных. И они позволяют никуда не вламываться с таким видом, будто ты посланник самого Господа. Даже если ты гребаный начальник. Тем более что она – не его начальник.

– Вам придется передать это дело нам, – спокойно повторяет она. – Дальше мы сами им займемся.

– Вам? Вам – это кому? Управлению полиции Манчестера? Я не представляю, каким образом парень из Северного Йоркшира, которого выбросило на восточное побережье, имеет отношение к вашей манчестерской тусовке. Разве что у вас на свободе гуляет серийный убийца, о котором вы не сообщаете.

Заместитель комиссара смотрит на него холодным взглядом и сжимает губы.

– Я сотрудник национального подразделения, координирующего работу Особого отдела по всей Великобритании.

– Прости, солнышко, но я понятия не имею, о чем речь.

Она протягивает ему лимонного цвета бланк с гербом Министерства внутренних дел в верхней части и убористым текстом мелким шрифтом.

Бланки. Вечно эти сраные бланки.

– Поставьте подпись на нижней строчке. Тогда я смогу вам все объяснить.

Он изучает бланк. Вчитывается в текст перед строкой для подписи. «Обязуюсь не разглашать никакую информацию, связанную с Группой по борьбе с безымянным хищником».

– С безымянным хищником? Солнышко, я вообще не в теме. Делишки Особого отдела идут мимо меня, ей-богу. Как по мне, это все фокусы с дымом и зеркалами. Ты говорила с Дереком?

– Да, я говорила с Дереком.

– Ты же понимаешь, что я должен перезвонить ему и убедиться?

– Пожалуйста.

Он снимает трубку и по внутренней связи набирает Дерека Леки, своего начальника, чтобы спросить об этой женщине.

– Да, делай, как она скажет, – отвечает Дерек слегка испуганным голосом. – Не спорь.

Джефф подписывает бланк и спрашивает:

– Раз уж ты из Особого отдела, объясни мне, какое вам дело до этого трупа? Не похоже, чтобы оно тянуло на антитеррористическую операцию.

– Правильно. На антитеррористическую – нет. На антивампирскую – да.

Он внимательно смотрит на нее в ожидании улыбки, но ее лицо остается непроницаемым.

– Неплохо, солнышко. И кто тебя подослал? Добсон, да? Решил разыграть меня в отместку за тот проектор?

Она даже ухом не ведет.

– Не представляю, кто такой Добсон, но поверьте, старший детектив, это не розыгрыш.

Джефф трясет головой, трет глаза. На мгновение ему кажется, что эта женщина ему вообще мерещится, потому что он переел пирожков. Может, он просто перетрудился? Но сколько бы он ни моргал, стоящая перед ним тетка с гранитным лицом не исчезает.

– Ладно. А то мне показалось, что ты сказала «антивампирская операция».

– Сказала, – она без спроса ставит на его стол свой ноутбук. – Я так понимаю, вы не видели ни снимков трупа, ни отчет о вскрытии? – спрашивает она, пока монитор, мигая, оживает.

Джефф отходит в сторону, смотрит на женщину и ее компьютер, и его мутит, даже ноги слегка подкашиваются. Во рту у него жирный привкус лука и сыра. Может, Дениз и права. Может, стоит иногда все-таки перекусывать салатом и печеной картошкой.

– Нет, не видел.

– Хорошо. По этому поводу поднялась шумиха, но теперь в Восточном Йоркшире возьмут все под контроль. И вы тоже угомонитесь.

На Джеффа накатывает какая-то медвежья ярость:

– Извини, солнышко, но мы тут с этим делом как под сраным прожектором сидим. Публичный интерес слишком высок, и мы не станем затыкать рот прессе только потому, что какие-то…

Он теряет мысль, едва на мониторе открывается фотография. Он видит крупное, мускулистое, обнаженное юношеское тело, покрытое такими ранами, каких он в жизни не видел. Куски плоти из шеи, груди и живота как будто выгрызены, розовое мясо, вымоченное в соленой воде, торчит лохмотьями. И эти раны точно нанесены не каким-то обычным способом – с помощью ножа, пули или бейсбольной биты.

– На него спустили собак.

– Нет. Это не собаки. И не во множественном числе. Это сделал один человек.

Не может быть. Этого не может быть.

– Что за человек?

– Это вампирские укусы, детектив. Как я сказала, ГББХ – это отдел по борьбе с вампиризмом. Мы работаем по всей стране, поддерживая связь с членами их сообщества, – сообщает она тем же деревянным тоном, каким разговаривает с ним с момента своего появления.

– Сообщества? – ошарашенно переспрашивает он.

Она кивает:

– По нашим примерным данным – их семь тысяч по всей стране. Точный подсчет затруднителен, поскольку они часто меняют местоположение, а также активно перемещаются между европейскими городами. В Лондоне, Манчестере и Эдинбурге их больше всего, если говорить о Великобритании.

Он снова смеется, уже мрачнее и натужнее:

– Не представляю, что там у вас в Манчестере добавляют в чай, но по эту сторону гор мы не охотимся на упырей и гоблинов.

– Мы тоже, смею вас заверить. Мы имеем дело только с абсолютно реальными угрозами.

– Типа этих сраных вампиров?

– Как вы несомненно понимаете, эта тема более чем неоднозначная, поэтому мы по очевидным причинам не отчитываемся о нашей работе публично.

Она перестает листать изображения, и он видит фото обнаженной женщины, покрытой сотней ран от укусов, напоминающих темно-красные улыбки, разбросанные по окровавленному туловищу и ногам.

– Боже ж мой, – говорит Джефф.

– Я со своей командой поддерживаю связь с главными членами сообщества кровопийц, по большей части в пределах Манчестера и окрестностей. Видите ли, в прошлом вампиров попросту истребляли. Манчестерская полиция и Скотленд-Ярд обучали сотрудников Особого отдела стрельбе из арбалета.

Джефф отодвигается от монитора, от фото мертвой девушки. Ему совсем худо. Ему срочно нужно избавиться от мерзкого привкуса. Он хватает банку апельсиновой газировки, которую купил к пирожкам, открывает и выпивает, пока Элисон Гленни продолжает объяснения.

– Теперь мы работаем с их сообществом напрямую, – она делает небольшую паузу, видимо, чтобы убедиться, что ее слушают. – Общаемся с ними. Ведем переговоры. Устанавливаем доверительные отношения и получаем информацию.

Джефф видит, как мимо окна проплывает голова Дерека и бросается к двери с газировкой в руке:

– Дерек? Дерек!

Детектив продолжает шагать по коридору. Он быстро оборачивается, повторяет то, что уже сказал по телефону, и в его обычно спокойных голубых глазах совершенно однозначно читается страх.

– Делай, что она скажет, Джефф, – он отворачивается, превращаясь в безликую седовласую фигуру в униформе, и исчезает в соседнем коридоре.

– Так что от нас требуется? – спрашивает Джефф, возвращаясь в свой кабинет. – Зарядить водометы святой водой?

– Нет, – отвечает она, закрывает ноутбук и убирает его в сумку. – Видите ли, количество подобных случаев в целом сократилось примерно вдвое. Этого мы добились путем установления взаимоуважения и правил для обеих сторон, – и она рассказывает ему про Общество Шеридана и список неприкосновенных лиц.

– Так, солнышко, давай еще раз. Ты приходишь ко мне, типа у нас тут кино «Место преступления: Трансильвания», рассказываешь сказки, что у нас тут шарится целая тусовка долбаных дракул, в которые я должен поверить, а потом получается, что мы никак не можем их остановить?

Элисон Гленни вздыхает:

– Мы делаем нереально много, чтобы их остановить, детектив. В наши дни вампиру гораздо сложнее, чем раньше, совершить убийство и выйти сухим из воды. Именно поэтому мы обращаемся к третьим лицам. Работает схема «вампир против вампира». Мы должны действовать ради высшего блага. Наша цель – обходиться без общественного резонанса.

– А, ну да. А если я вдруг решу сделать все это достоянием общественности?

– Вас уволят и объявят сумасшедшим. И в полиции вы больше никогда работать не будете.

Джефф заливает в себя остатки газировки, ненадолго задерживая шипучку во рту, прежде чем проглотить. Женщина перед ним убийственно серьезна.

– Так что я должен сделать?

– Отдать мне все, что у вас есть по делу Стюарта Харпера. Буквально все. Вам ясно?

Он слушает ее, пристально рассматривая крошки на столе и маленький жирный кружочек на бумажном пакете.

– Да, мне ясно.

День преображения Рэдли

В обеденный перерыв ученики школы Роузвуд подсознательно разбиваются на школьном дворе на группы по половому признаку. Парни гоняют в футбол или просто чеканят мяч, устраивают шуточные или настоящие потасовки, пиная друг друга или таская за рюкзаки. Девчонки болтают, сидя на скамейках или на траве по трое-четверо. На мальчишек они посматривают скорее с недоумением и жалостью, чем с восторгом и восхищением, как будто они относятся не просто к разным полам, но и к разным видам. Мудрые и гордые кошки вылизывают лапы, с презрением глядя на ушастых перевозбужденных спаниелей и агрессивных питбулей, пытающихся претендовать на территорию, которая никогда не будет им принадлежать.

Однако кое-что объединяет их всех в этот солнечный день: и мальчики, и девочки хотят отойти подальше от старых викторианских построек школы и выйти из тени ради собственной безопасности. В такие дни Клара Рэдли обычно просто шла вместе с подружками на залитый солнцем двор и делала все возможное, чтобы скрыть мигрень и тошноту.

Сегодня все иначе. Несмотря на то что с ней Ева и Лорелея Эндрюс, которую все недолюбливают, потому что она в любой ситуации тянет одеяло на себя, именно Клара ведет всех к скамейке в тени.

Она садится. Ева устраивается рядом, Лорелея – с другого бока, поглаживая волосы Клары.

– Обалдеть, – говорить Лорелея. – Что ты сделала с волосами?

Клара рассматривает запястье Лорелеи, толстые голубые вены, и ловит умопомрачительно насыщенный аромат ее крови. Она с ужасом думает, как это было бы легко – закрыть вдруг глаза и отдаться инстинктам.

– Не знаю, – отвечает наконец она. – Режим питания поменяла. Папа витамины какие-то принес.

– Ты просто внезапно стала выглядеть так круто. У тебя какая тоналка, «Мак»? Что-то подороже, типа «Шанель»?

– На мне нет тоналки.

– Трындишь.

– Нет, честно.

– У тебя теперь линзы вместо очков?

– Нет.

– Нет?

– И ее больше не тошнит, представь себе, – добавляет Ева. Клара замечает, что в голосе подруги сквозит раздражение из-за интереса к ней Лорелеи. – Вот что главное.

– У меня, видимо, просто был дефицит витамина А. Папа так сказал. И я теперь понемногу ем мясо.

Ева озадачена, и Клара понимает причину. Она же сама говорила Еве, что болела чем-то вирусным. Интересно, отец уже рассказал Еве правду или нет? В смысле, о Рэдли. Если да – она явно ему не поверила, но теперь, возможно, начнет сомневаться.

Клару тоже кое-что тревожит.

То, что о Стюарте Харпере утром на собрании сказала миссис Стоукс.

То, о чем болтали в автобусе ребята из Фарли.

Ссора ее родителей.

Роуэн, выпивший кровь.

И правда. Неоспоримая и простая правда, что она убила человека. И что бы она ни сказала и ни сделала когда-либо в жизни, этот факт останется неизменным.

Она – убийца.

И еще эта примитивная назойливая Лорелея. Та самая Лорелея, которая сейчас трогает ее волосы и захлебывается от восторга, она стала бы нежничать хоть с Гитлером, если бы тот сбрил усики, сделал стильную молодежную стрижку и надел узкие джинсы. Лорелея, которая несколько недель морила себя голодом, когда не прошла просмотр на участие во втором сезоне шоу на канале «Вива» под названием «Королева красоты из британской школы: Сладкие кошечки против серых мышек».

– Ты такая красивая, – говорит она.

Лорелея продолжает ее гладить, и тут Клара чувствует, что к ним кто-то приближается. Через секунду до нее доходит, что этот высокий парень с идеальной кожей – ее брат.

– О боже, сегодня что, день преображения Рэдли? – ахает Лорелея.

Клара прислоняется к стене школы, а ее обновленный клевый братец стоит перед ними и смотрит прямо на Еву с тревожной уверенностью.

– Ева, я хотел тебе кое-что сказать.

– Мне? – пугается Ева. – Что?

И тут Клара понимает, что ее брат делает именно то, что она и советовала ему сделать. Однако в данный момент она закрывает глаза и молча мечтает, чтобы он замолчал. Но он не молчит.

– Ева, помнишь, когда мы вчера сидели на скамейке, ты сказала, что если я хочу тебе что-то сообщить или о чем-то поговорить, то могу это просто сделать?

Ева кивает.

– Так вот, я просто хотел сказать, что ты самая красивая девушка из всех, что я видел в своей жизни.

Лорелея хихикает, но Роуэн даже не краснеет.

– До твоего приезда сюда, – продолжает он, – я даже не представлял, что такое красота и совершенство. И если я сейчас не сделаю того, что хочу, то наверняка потом так и буду идти на сделку с совестью по любому другому поводу – и лет через двадцать в итоге окажусь на какой-то работе, которой толком и не хотел, буду жить с какой-то женщиной, которой будешь не ты, в ипотечном доме, на диване, перед телевизором с кучей каналов, которые можно будет бесконечно переключать, и думать, что моя жизнь – полный провал, потому что в возрасте семнадцати лет я не осмелился подойти на школьном дворе к самой прекрасной, самой очаровательной и самой интересной девушке, чтобы пригласить ее на свидание. В кино. Сегодня.

Девушки ошарашены, все трое. Лорелея вообще зависает. Клара просто сидит и гадает, сколько крови выхлебал Роуэн. А Ева с удивлением чувствует, как внутри у нее разливается теплое волнение, когда она смотрит в уверенные и страстные глаза Роуэна.

– Сегодня? – после паузы наконец переспрашивает она.

– Я хочу сходить с тобой в кино.

– Но… сегодня же… понедельник.

Роуэн не дрогнул:

– К черту условности.

Ева раздумывает. Она понимает, что на самом деле очень хочет пойти с ним, но есть нюанс. И она о нем помнит.

– Тут такое дело… мой отец… он…

– Я о тебе позабочусь, – говорит Роуэн. – Твоему отцу можно даже не…

И тут вклинивается чей-то голос. Агрессивный, резкий окрик со стороны поля:

– Эй, утырок!

Это Тоби. Он бежит к ним с перекошенным от ненависти лицом.

– Отвали от моей девушки, урод!

Ева огрызается:

– Я не твоя девушка.

Но Тоби не успокаивается:

– Слышь, снегирь, лети отсюда. Давай, хренак-хренак крылышками.

Сердце Клары стучит, как барабан.

Сейчас что-то будет.

Тоби переводит на нее свой такой же ненавидящий взгляд.

– А ты, – шипит он, – маленькая подлая шлюха. Что ты сделала с Харпером, тварь?

– Ничего она не делала с Харпером, – говорит Ева. – Отстань от нее.

– Она что-то знает! Уродская семейка Рэдли точно что-то знает!

– Не трогай мою сестру.

Роуэн стоит прямо перед Тоби. Начинают собираться зеваки.

– Роуэн, – говорит Клара, не зная, что еще сделать, когда все смотрят.

Но уже поздно всех успокаивать. Тоби толкает ее брата к полю, упираясь ему руками в грудь и провоцируя на конфликт.

– Давай, тормоз. Давай, поганка бледная. На что ты способен? Давай удиви свою новую подружку! Ага! Смешно пошутил, молодец. Да она даже не прикоснется к такому уроду, как ты!

– Ничего себе, – бормочет Лорелея. – Это ж драка.

Все это время Клара не отводит взгляда от лица брата, понимая, что он в любой момент может показать свою сущность, и все полетит к чертям.

Тоби толкает его еще раз, и Роуэн падает на бетон.

– Тоби, хватит, – говорит Ева.

Она встает со скамейки, но Клара ее опережает. Она подбегает к брату, опускается на колени. Его глаза все еще закрыты, но она видит, как под губами проступают очертания клыков. Кожа чуть натягивается. И она знает, чем это кончится.

– Нет, – шепчет она, пока Тоби продолжает над ним насмехаться. – Роуэн, услышь меня. Не надо. Не смей. Не смей. Пожалуйста. Он того не стоит, – она сжимает его руку. – Роуэн, не надо.

Все смотрят на них и смеются. Кларе плевать: она знает, что если он сейчас раскроет рот, то все закончится в одно мгновение.

– Нет, Роуэн, нет. Держись, держись, держись…

Он слышит ее – вроде бы, – потому что открывает глаза и кивает, понимая, что должен защитить сестру и не выдать их тайну.

– Все хорошо, – отвечает он ей. – Я в порядке.

Они возвращаются на уроки, и она с облегчением замечает, как деликатно Ева обходит стороной предложение Роуэна.

– Так мы куда-то пойдем сегодня?

– Я подумаю, ладно? – говорит она, шагая рядом по длинному викторианскому коридору.

Он кивает, и Кларе становится ужасно его жаль – потому что она не знает, что всего через час, когда Роуэн на уроке английского будет, ни разу не споткнувшись, читать отрывок из «Отелло», Ева передаст ему записку.

В записке будет вопрос: «Какой фильм будем смотреть?»

Класс

– Вы опрашивали Клару Рэдли?

Джефф курит традиционную дневную сигарету, высунувшись в окно, когда в кабинет входит Элисон Гленни и задает этот вопрос. Он щелчком выбрасывает окурок прямо на широкую арку над дорогой и закрывает окошко.

– Двоих комиссаров посылал.

– И? Бланк допроса свидетеля пуст. Абсолютно. Что случилось во время их визита? Рэдли – древняя вампирская фамилия, ее же носит один из самых знаменитых вампиров Манчестера, так что мне важно понять, есть ли между ними связь.

– Они с ней поговорили и ничего существенного не разузнали.

– Ничего?

– Нет, – он вздыхает. – Они задавали вопросы, она ответила, что ничего не знает, и на этом все.

Она задумывается.

– И они ничего не помнят, да?

– А? Не знаю. Это ж только вчера было. Вроде…

Она качает головой.

– Не надо их выгораживать, это ни к чему. Я никого не виню. Похоже, кто-то заговорил их кровь.

– Загово… что?

– У некоторых вампиров есть особые навыки. Обычно у самых аморальных и опасных. Они пьют столько крови, что их ментальные и физические способности значительно усилены.

Он сдавленно хмыкает.

– Прости, солнышко, все равно в голове не укладывается.

Ее взгляд как будто немного теплеет:

– Понимаю. Мир оказывается не таким, как мы его представляли.

– Точно, мать его, не таким.

Элисон прохаживается по кабинету. Когда она поворачивается к Джеффу спиной, он рассматривает ее. Худенькая, слишком худенькая на его вкус – но выправка как у опытной балерины. Это называется класс – вот какое слово приходит ему на ум. Она из тех женщин, перед которыми Дениз всегда тушуется и скисает, если встречает их на чужих свадьбах или в дорогих круизах.

– В общем, – говорит вдруг она, – у меня есть мысль. Вы можете добыть мне список всех жителей Бишопторпа?

– Да легко. А зачем? Кого надо найти?

– Человека по фамилии Коупленд, – говорит она неожиданно задумчиво и отстраненно. – Джаред Коупленд.

Плуг

Уилл снова гребет в лодке по знакомому багровому озеру. Правда, на этот раз Хелен сидит с ним рядом и держит на руках темноволосого младенца, напевая ему колыбельную.

Кач-кач, лодочка,

По реке плывет.

Сладким, сладким, сладким сном

Жизнь пройдет.

Уилл держит весла и правит к каменистому берегу, а его любимая женщина продолжает нежно петь. Она поет и улыбается ему бесхитростной и любящей улыбкой. Он понятия не имеет, что произойдет, когда они пристанут к берегу, но точно знает, что они будут вместе и они будут счастливы.

Кач-кач, лодочку

Унесут ручьи.

Если встретишь крокодила —

Закричи.

И все равно ему не по себе. Как-то слишком уж все хорошо. Он чувствует чужой взгляд из-за скал. Там кто-то, связанный с Элисон Гленни. Это тот мужик, который напал на него прошлой ночью. Он что-то поднимает на вытянутых руках, чтобы Уиллу было лучше видно.

Голову, из шеи которой в озеро капает кровь.

Он перестает грести, но лодка продолжает двигаться в сторону этого человека, ближе и ближе к берегу, и Уилл обнаруживает, что отрубленная голова – его собственная.

Лицо кажется жуткой маской. Рот открыт в ужасе.

Уилл в панике ощупывает свою шею: она совершенно цела.

– Кто я? – спрашивает он, прерывая колыбельную Хелен.

Она смущается, словно он задал самый глупый вопрос в мире.

– Ты сам знаешь, кто ты, – ласково отвечает она. – Ты очень хороший и добрый человек.

– Но кто я?

– Ты тот, кем был всегда. Ты тот, за кого я вышла замуж. Ты Питер.

А потом она видит мужчину с отрубленной головой в руках и кричит. И малыш Роуэн тоже кричит – страшным и безутешным младенческим криком.

Уилл дергается и просыпается под какой-то странный свистящий звук. Оказывается, магнитофон зажевал одну из записей, под которые он обычно спит. Это «Психокэнди» Иисуса и Марии Чейн. Кровопийца послабее увидел бы в этом дурной знак.

Он выглядывает наружу. За окном отвратительно солнечный день. По дороге от него удаляется какой-то мужчина.

Это он.

– Дровосек идет, – бормочет Уилл и решает пойти за ним.

Он хватает солнцезащитные очки, выбирается на яркий солнечный свет и следует за мужчиной до паба, расположенного на главной улице, – со спортивным баннером и пасторальным изображением старой Англии под вывеской с названием заведения: «Плуг».

Однажды он сочинил глупый стишок. Просто записал в одном из своих дневников, когда перестал видеться с Хелен. «Алый луг» оно называлось, с отсылкой к его фамилии.

Безжалостно пусть плуг

Распашет алый луг

И в сушь земли вонзится —

Из вен ее напиться.

«Плуг» из тех пабов, куда Уилл ни за что не пошел бы по доброй воле. Эдакая придорожная забегаловка для того, кто просто сидит и пустым взглядом таращится в спортивные постеры, едва ли осознавая, что в нем еще есть жизнь.

Когда он добирается до паба, мужчина уже сидит там и пьет виски, приткнувшись в самом дальнем углу. Уилл подходит к нему и усаживается напротив.

– Говорят, барная культура сходит на нет, – говорит он, представляя себе смертных ныряльщиков со скал, всматривающихся перед прыжком в бескрайние просторы моря. – Она идет вразрез с реалиями двадцать первого века. Сообщество как явление утратило смысл. Все разобщены. Люди как будто живут в отдельных невидимых коробках. Это до ужаса печально… и тем не менее бывают случаи, когда двое незнакомцев могут сесть и побеседовать тет-а-тет, – Уилл вглядывается в помятое и тревожное лицо мужчины. – Но мы-то знакомы.

– И кто же я? – спрашивает мужчина тоном человека, который сдерживает кипящие в нем чувства.

Вопрос звучит для Уилла отголоском последнего сна. Он смотрит на стакан с виски:

– А кто все мы? Мы те, кто не отпускает.

– Что именно?

Уилл вздыхает:

– Прошлое. Разговоры лицом к лицу. Эдемский сад.

Мужчина ничего не отвечает. Он просто смотрит на Уилла с ненавистью, отравляющей пространство между ними. Напряжение не исчезает, даже когда к столу подходит официантка.

– Предложить вам обеденное меню? – спрашивает она.

Уиллу нравится ее симпатичная пухленькая фигурка. Пирушка ходячая.

– Нет, – отвечает мужчина, не поднимая взгляда.

Уилл настойчиво смотрит девушке в глаза.

– Я слежу за своим питанием.

Официантка уходит, эти двое так и сидят за столиком в гнетущем молчании.

– Можно вопрос? – после паузы спрашивает Уилл.

Его визави молча отхлебывает виски.

Уилл все равно спрашивает:

– Ты когда-нибудь любил?

Мужчина ставит стакан и обращает тяжелый взгляд к Уиллу:

– Однажды, – хрипло выдавливает он.

Уилл кивает:

– Это всегда бывает лишь однажды. Следующие… просто жалкое подобие, да?

Мужчина качает головой:

– Подобие.

– У меня есть любимая. Но она никогда не будет со мной. Она играет роль хорошей жены в фильме «Брак с другим человеком». Это очень длинный сериал, – Уилл наклоняется к собеседнику с маниакальным блеском в глазах и шепчет: – Она замужем за моим братом. У нас с ней целая история, – он умолкает, поднимает руку в извинительном жесте. – Извини, видимо, не надо тебе все это рассказывать. Просто с тобой легко общаться. Тебе бы священником быть. Давай, твоя очередь. Кто твоя любимая?

Мужчина тоже склоняется к Уиллу, скривившись в едва сдерживаемой ярости. В пабе появляются другие посетители, игровой автомат плюется монетами.

– Моя жена, – говорит он Уиллу. – Мать моего ребенка. Ее звали Тесс. Тесс Коупленд.

Уилл теряется. На секунду он снова оказывается в той лодке. Имя Тесс Коупленд звучит набатом из прошлого. Он помнит ту ночь, когда сперва пил с ней в баре кампуса, игриво обсуждая французского философа Мишеля Фуко, чьи теории о сексе и безумии настойчиво проникали почти на все страницы ее диссертации. («Так в каком именно смысле Вордсворт был – попробую процитировать – “генеалогически запутанным, деиндивидуализированным, эмпирико-трансцендентальным педагогом”»?) Она хотела вернуться домой к мужу и не понимала, почему в такое позднее время сидит тут со своим научным руководителем.

– О… я… – бормочет Уилл, не находя нужных слов.

Действие.

Последствия.

В конце концов устанавливается равновесие.

– Для тебя, как я понимаю, просто очередное подобие. А я все видел. И видел, как ты улетал с ней.

Уилл помнит продолжение того вечера. Он убил ее прямо в кампусе. Слышал, что кто-то бежит в его сторону.

И кричит.

Это был он.

Уилл пытается взять себя в руки.

Я убивал сотнями. Она – капля в море. Этот человек упустил свою жену. Не позаботился о ее безопасности. Он меня ненавидит из-за собственного чувства вины за случившееся.

И если бы не Уилл, он бы к этому времени уже возненавидел свою супругу. Она получила бы степень и рассуждала бы о Фуко, Леонарде Коэне и поэзии, которую он не читает, ругая его за любовь к одним лишь футбольным трансляциям.

Вот в чем подвох всех этих дурацких бескровных отношений. Они зависят от того, насколько люди смогут не меняться, оставаясь такими же, как десять лет назад, при первом знакомстве. Реальность заключается в том, что связи между людьми непостоянны, они текучи и изменчивы, как ритм солнечных затмений или движение облаков. И этот мужик весьма скоро понял бы, о чем думает его жена, потому что о том же самом думали все, кого кусал Уилл: я могла бы выбрать и получше.

Мужик выглядит кошмарно. Изможденный, измотанный, подавленный. По кислому запаху его крови Уилл понимает, что таким он был не всегда. Раньше он был совсем другим, но поизносился, скис.

– Джаред. Да? Ты работал в полиции, – вспоминает Уилл.

– Да.

– И до той ночи ты не знал… о таких, как я.

– Нет.

– Ты понимаешь, что я вчера мог тебя убить?

Джаред пожимает плечами, будто его жизнь – не бог весть какая ценность. Но тут Уилл принимается разглагольствовать и его слышит половина паба.

– С топором? На меня? – говорит он, когда мимо него проходит официантка, несущая обед землепашца к уличным столикам. – Традиционно рекомендуется брать то, чем можно проткнуть сердце. Кол, например. Ваши педанты настаивают на осиновых кольях, но на самом деле пойдет любая крепкая, острая и длинная палка. И подготовиться, конечно, придется как следует. Но этого никогда не случится, вот в чем дело. Вампиров убивают вампиры. Люди – никогда. Так не бывает, – он становится серьезным. – А теперь ты или сваливаешь с глаз моих, или я рискну снизить планку и отобедаю твоей тухлой горькой кровью.

Тут у Джареда звонит телефон. Он его игнорирует. Точнее, он его даже не слышит. Он думает о Еве. О том, что, сидя здесь и ведя эти разговоры, он подвергает ее жизнь еще большему риску. Страх лавиной накрывает его, и он встает так быстро и с таким тяжело бьющимся сердцем, как в ту ночь, два года назад. Весь в напряжении, он выходит в тепло дня и наконец слышит, что телефон звонит снова.

Уилл отпускает его. Какое-то время Уилл сидит на месте, потом встает и направляется изучать скудный ассортимент музыкального автомата, висящего на стене, как в прежние времена висели сигаретные автоматы. Лучшее из найденного в фонотеке – «Роллинг Стоунз», «Всецело в моих руках», так что он запускает эту песню и разваливается на диванчике, где сидел до этого.

Люди обращают внимание, но молчат.

Он лежит, слушает музыку; теперь все прояснилось.

И мне решать, что и кому она скажет в ответ…

Манчестер ему больше не интересен.

Ему не интересна ни Исобель, ни «Черный нарцисс», ни Общество Шеридана, ни все их кровавые сборища.

Он останется здесь, в Бишопторпе, рядом с Хелен, ждать второго затмения солнца.

Тротуар

Джареда трясет от мысли, что он все чуть не испортил.

Номер скрыт.

– Джаред, это Элисон Гленни.

Он надеялся никогда больше не услышать этот голос. В последний раз он его слышал, сидя в ее кабинете, когда она озвучивала последнее предупреждение. Я понимаю вашу боль, но, если вы продолжите в том же духе, если вынесете все это на публику, вы поставите под угрозу сотни жизней. И это было сказано без малейшего намека на то, что его жена погибла именно потому, что это не было вынесено на публику. У меня нет выбора, детектив, кроме как уволить вас по состоянию психического здоровья и обеспечить вашу госпитализацию.

Два месяца принудительного лечения в психиатрической клинике, в течение которых его дочери пришлось жить с его тяжело больной склочной матерью. И он лечился – лошадиными дозами тяжелых нейролептиков, потому что его врачи получали от государства премии за «усилия во имя высшего блага для общества».

– Откуда у вас мой номер? – спрашивает он, догадываясь, что между появлением Уилла и ее звонком есть связь.

– Вы не меняли имя. Это было несложно.

– Мне незачем скрываться. Я ничего плохого не сделал.

Она вздыхает:

– Джаред, не надо вставать в оборонительную позицию. У меня для вас хорошие новости. Расскажу вам кое-что. О Уилле Рэдли.

Он молчит. Что такого она ему скажет, чего он сам не знает?

После паузы она сообщает:

– Нам разрешили открыть на него охоту.

– Что?

– Мы надавили на нужные рычаги. Общество Шеридана хочет избавиться от него не меньше нас. Он стал совершать слишком эксцентричные поступки.

Джаред звереет от такой формулировки:

– Еще более эксцентричные, чем убийство жены офицера уголовного розыска в студенческом кампусе?

– Я просто решила, что стоит вас уведомить. Мы сделаем все возможное, чтобы его поймать. Я, собственно, поэтому и звоню. Он там? В смысле, вы поэтому и переехали в Бишопторп? – она делает паузу, понимая, что он не спешит делиться с ней информацией. – Слушайте, если вы скажете, что он там, мы на сто процентов выложимся. Я вам обещаю. И вы сможете спокойно жить дальше. Вы же этого хотите, правда?

Джаред быстро шагает по улице. Паб остался далеко позади, его вывеска кажется маленьким коричневым квадратиком. Он вспоминает то, что Уилл сказал пару минут назад. Этого никогда не случится, вот в чем дело.

– Да, – наконец произносит Джаред. – Он здесь.

– Ясно. Хорошо. Вы что-то знаете о его взаимоотношениях с другими членами семьи Рэдли? Мы можем что-то использовать против него? У него есть слабое место?

Уилл еще кое-что сказал ему в пабе. Она замужем за моим братом.

– Да. Есть.

Если кровь – это ответ, значит, вы задаете неправильные вопросы.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 101

Разговор о пиявках

Уилл вспоминает, как Питер впервые привел Хелен в их квартиру в Клэпхэме. Он отлично знал правила еще до ее появления. Вести себя абсолютно прилично и не спалиться.

Никаких шуток про Дракулу, никаких голодных взглядов на ее шею, никаких лишних разговоров про чеснок и солнечный свет. Питер признался, что Хелен, его однокурсница из медицинского, очень ему нравится и что он не хочет принижать их отношения до уровня очередной бессмысленной кровавой попойки. Не сейчас, никоим образом. Питер даже произнес слово на «о» и сказал, что подумывает сообщить ей правду, всю правду и ничего кроме правды, может быть, даже подкинуть ей идею – о добровольном обращении.

– Ты шутишь, – обалдел Уилл.

– Нет, ни капли. Я ее люблю.

– Но обращение… Это шаг за грань, Пити.

– Знаю. Но мне кажется, что именно ее я искал.

– Zut alors! [25] И ты сейчас говоришь серьезно?

– Ага.

Уилл протяжно присвистывает:

– В гроб себя загоняешь.

Для Уилла обращение всегда было некой гипотетической концепцией. То есть он понимал, что это выполнимо физически и происходит довольно часто, если судить по неуклонно растущей численности вампирской популяции, но чтобы кто-то добровольно решал обратиться вампиром – это оставалось для него загадка.

Дело в том, что обращение имеет серьезные последствия не только для обращенного, но и для обратившего. Когда пьешь чью-то кровь, а потом сам обильно истекаешь кровью, то становишься эмоционально уязвимым, слабым, и в результате привязываешься к обращенному почти так же сильно, как он к тебе.

– С чего бы желать себе такой судьбы? – каждый раз спрашивал Уилл, когда ему предлагали кого-нибудь обратить.

Тем не менее дело Питера – это дело Питера, и Уилл со своей развратной натурой не стал бы ни вмешиваться, ни осуждать. Однако он с интересом ожидал знакомства с той, которая похитила сердце наследного вампира Рэдли.

И он отлично помнит, что почувствовал в тот миг, когда впервые ее увидел.

Вообще ничего.

Поначалу.

Она была просто еще одной симпатичной человечицей в мире симпатичных человечиц. Но тем вечером чем дальше, тем отчетливее он понимал, насколько она потрясающе сексуальна – глаза, нежная линия носа, сухая клиническая манера, с которой она рассказывала об анатомии человека и разных хирургических процедурах («…а потом иссекается правая легочная артерия…»).

Она любила искусство. По четвергам она занималась в художественной студии, имея довольно эклектичный вкус. Ей нравился и Матисс, и Эдвард Хоппер, и всякие ренессансные вещи. Она любила Веронезе, даже не подозревая, что тот был одним из самых развратных венецианских вампиров, когда-либо пятнавших гондолы кровью.

А еще они обсуждали пиявок. Она разбиралась в пиявках.

– Пиявки сильно недооценены, – говорила Хелен.

– Согласен.

– Пиявка – вообще удивительное создание.

– Не сомневаюсь.

– Технически они относятся к кольчатым червям. Как дождевые. Но они гораздо более продвинутые. У пиявок тридцать четыре мозга, они умеют предсказывать бурю и в медицинских целях их использовали еще ацтеки.

– Да ты знаток пиявок.

– Я их для диплома изучаю. В частности, возможность их использования в лечении остеоартрита. Теория пока считается спорной.

– Есть и более эффективные способы подлечить больные кости, – сказал Уилл, и Питеру пришлось отвлечь брата выразительным кашлем, чтобы тот не сболтнул лишнего.

В ту ночь они играли в блэкджек, и она выигрывала, потому что умела выжидать. Плюс она не отвлекалась на собственный запах, который как раз очень отвлекал Уилла и Питера. Он был такой многогранный, ее кровь была полна таких оттенков, что они могли бы часами вот так сидеть и пытаться их все различить.

Позже Хелен говорила, что Уилл заинтересовался ею только потому, что она встречалась с его братом. Но Уилл-то помнит, как отчаянно пытался ей не симпатизировать. Он вообще никогда не стремился испытывать к женщине какие-либо эмоции, помимо желания немедленно удовлетворить свою жажду. «Чувства всегда казались мне лишь порогами, через которые бурлящий поток несется к водопаду обращения, – писал он в своем дневнике. – А мне больше нравилось сидеть в тихих озерах легкодоступного удовольствия».

Он хотел, чтоб Питер бросил Хелен, тогда они оба забыли бы ее. Но Питер и Хелен были совершенно поглощены друг другом. Они были так счастливы, что Уилл даже находиться не мог рядом с этим счастьем. Особенно если при этом не мечтать втайне его разрушить.

– Я ее люблю, – говорил Питер брату. – Я обращу ее, я расскажу, кто я такой.

– Нет. Не надо.

– А что такое? Ты же вроде сказал, что я себя в гроб загоняю. И что это мое личное дело.

– Говорю тебе, не спеши. Подожди хотя бы пару лет. Ты можешь двести лет прожить – что такое два года? Один процент всей жизни. Просто подумай.

– Но…

– И если за это время твои чувства не изменятся – вот тогда и расскажешь ей, кто ты на самом деле и чем занимаешься, когда она ложится спать. А уж если после такого она тебя не разлюбит – вот тогда можешь жениться и обращать ее в первую брачную ночь.

– Долго. Не знаю, смогу ли удержаться и не укусить ее.

– Если любишь, сможешь.

Предлагая все это, Уилл сомневался, что Питеру хватит терпения. Хелен ему наскучит, и он вернется к привычной разбитной жизни с Уиллом, потому что череда ночей с бескровными совокуплениями рано или поздно ему осточертеет. Он или сорвется и однажды укусит ее прямо посреди процесса, или попросту бросит.

Но нет.

Два года прогулок по парку и походов в кино – и Питер держался. Тем временем Уилл номинально читал лекции в Лондоне, а по факту – занимался черт-те чем. Постоянно мотался по миру. Как-то раз он внезапно попросил Питера встретиться с ним ночью в Праге, зайти в «Некрополь», вампирский клуб возле Вацлавской площади, построенный вскоре после Бархатной революции.

– Еще не отпустило? – спросил он брата, перекрикивая тяжелый техно-бит.

– Нет, – ответил Питер. – Я счастлив как никогда. Правда. Она классная. С ней весело. Вчера, когда я вернулся домой, она…

– Не торопи события.

При редких встречах с Хелен за все это время у Уилла что-то трепыхалось в животе, но он обычно списывал это на жажду крови или слишком ранний выход на улицу до наступления темноты. После каждой встречи его тянуло на поиски крови. Он часто ни с того ни с сего срывался в Манчестер, где вампирское сообщество расширялось и набирало силу, и позволял себе оторваться на полную катушку, надираясь из любой симпатичной шеи, готовой – или не готовой – его угостить.

А потом все случилось.

Тринадцатого марта 1992 года Питер сообщил брату, что все рассказал Хелен.

– Все?

Питер кивнул, отхлебнув крови прямо из графина.

– Она знает, кто я, и ее все устраивает.

– Что ты хочешь сказать?

– Что… мы поженимся. В июне. Уже подали заявление. Она хочет, чтобы в медовый месяц я обратил ее.

Уилл внезапно ощутил – и сразу же поборол – острое желание воткнуть вилку брату в глаз.

– О, – только и смог сказать он. – Я рад за тебя.

– Я знал, что ты одобришь. Я же следовал твоим советам.

– Точно. Именно так, Пит. Ты долго терпел, а потом признался.

Уилл падал.

Он улыбался, хотя ему было не до улыбок, – никогда прежде он так не делал. По всей кухне виднелись ее следы – поваренная книга у плиты, рисунок обнаженной натуры в рамке на стене, грязный винный бокал, оставшийся с прошлого вечера, – и поэтому ему срочно нужно было оттуда выйти. Он так и поступил – по пути нежно коснувшись одного из ее плащей в прихожей.

Только на следующий день, когда она явилась к нему в озаренном сне, порожденном фантазией Веронезе, он осознал правду. Она сидела за столом на каком-то венецианском свадебном банкете века эдак шестнадцатого, и слуга-карлик наливал ей вино в золотой кубок, который она держала в руке. Все окружающие ее царственно красивые женщины были наряжены в алые шелка и сияющие сказочные тоги, но Хелен выглядела точно так же, как в их самую первую встречу: простая белая футболка поло, легкий макияж, заколка в естественно собранных волосах. И никто в этом сне, похожем на ожившую фреску, не шел с ней ни в какое сравнение и не интересовал Уилла.

Он подходил к бесконечно длинному банкетному столу все ближе, пока не увидел сидящего рядом с ней мужчину. Тот был одет как принц эпохи Возрождения, а на его голове лежал лавровый венок. Он что-то шептал Хелен прямо в ухо, и она улыбалась. Только когда мужчина встал, Уилл узнал в нем Питера.

Питер постучал по своему кубку золотой вилкой. Все, даже обезьянки, замерли и притихли.

– Благодарю вас, благодарю, лорды, герцоги, пигмеи, гномы, однорукие жонглеры, низшие приматы, леди и джентльмены. Я так рад, что вы все смогли присутствовать здесь в этот знаменательный для нас день. Теперь моя жизнь полна смысла – с моей невестой, Хелен, – Хелен смотрела на филе фламинго на своей тарелке и скромно улыбалась. – И все, что мне осталось сделать, – это подтвердить нашу особую связь.

Уилл стоял и в ужасе смотрел, как Питер отгибает воротник Хелен и впивается в ее шею. Ужас усилился, когда он увидел, что Хелен задыхается от удовольствия.

Уилл никогда не любил свадьбы, но еще ни одна не оказывала на него такого гнетущего впечатления. Питер поливал шею Хелен из ее бокала, и Уилл вдруг понял, что оттуда льется не вино, а кровь его брата. Он полетел вперед с криком «нет!» – но тут на него бросилась целая сотня обезьян и облепила сплошной чернотой. Он проснулся в холодном поту и понял, что случилось невозможное.

Уилл Рэдли испытывал нечто дикое и чудовищное, по всем признакам похожее на любовь.

За две недели до настоящей свадьбы он вернулся в Лондон в трейлере, украденном у одного белого растафари в Кэмдене. Он не смог удержаться и заехал буквально на одну ночь, зная, что брата нет дома.

– Хелен, я люблю тебя.

Она отвернулась от телевизионных новостей – новых стычек в Югославии – и внимательно посмотрела на него, чуть отклонившись в подержанном кресле-качалке:

– Прости, что?

Он без тени улыбки уставился ей прямо в глаза и сконцентрировался на ее крови.

– Я знаю, что это неправильно, что Питер мой брат и все такое, но я безумно тебя люблю.

– Ой, Уилл, ну это же смешно.

– Смейся, если хочешь, но я говорю абсолютную правду. Я не могу смотреть на тебя, не могу слышать твой голос или чувствовать твой запах и не думать, как сильно я хочу подхватить тебя на руки и улететь с тобой далеко-далеко.

– Уилл, я тебя умоляю, – сказала она. Да уж, она явно не интересуется им в этом смысле. – Питер же твой брат.

Он не кивнул и не покачал головой. Он вообще старался не шевелиться и ни в коем случае не разорвать зрительный контакт. Снаружи по всей улице Клэпхэм-Хай разносилась полицейская сирена.

– Ты права, Хелен. Самая глубокая правда всегда выходит за грани приличия. Но если совсем начистоту – без правды любая хрень теряет смысл, разве нет? Что скажешь?

– Питер вернется с минуты на минуту. Так что лучше замолчи.

– Я бы замолчал, Хелен. Замолчал. Если бы не знал наверняка, что ты чувствуешь то же самое.

Она прикрыла глаза рукой, контакт разорвался.

– Уилл…

– Ты же хочешь, чтобы я тебя обратил, Хелен.

– Как ты можешь так поступать? Еще и с родным братом.

– Это несложно.

Она встала и вышла из комнаты. Он пошел за ней в прихожую. Висящие на вешалке плащи и пальто показались ему спинами отвернувшихся от них людей. Он заговаривал ее кровь, как умел.

– Ты сама знаешь, что тебе нужен не Питер. Знаешь. Давай же, будь сильной, Хелен. Жизнь одна. Можно прожить ее, пробуя то, что ты хочешь попробовать. Еще две недели – и все, конец, ты будешь принадлежать ему и не оставишь нам шанса, Хелен. Уничтожишь все на корню. И я возненавижу тебя не меньше, чем ты возненавидишь саму себя.

Она смутилась. Она даже не подозревала, что он обращается не к ней, а к ее крови.

– Но я люблю Питера…

– У него ночная смена. Полетели вместе в Париж. Это будет лучшая ночь в нашей жизни. Ты и я, вместе над Эйфелевой башней.

– Уилл, пожалуйста…

Она уже стояла в дверях. Осталась одна попытка. Он закрыл глаза, вобрал в себя аромат ее крови, целую вселенную. Вспомнил этого старого мудрого французского кровопийцу, Жана Жене, и процитировал: «Тот, кто ни разу не испытал экстаза, вызываемого предательством, вообще не знает, что такое экстаз». И наговорил ей еще много всего, чтобы уничтожить ее истинную сущность.

Он протянул ей руку, и в судьбоносный момент слабости она приняла ее.

– Идем, – позвал он, наслаждаясь той искренней радостью, которую ощущал каждый раз, когда калечил чью-то судьбу. – Прогуляемся.

Предложение

Почти двадцать лет спустя после этого разговора с Уиллом, Хелен, у которой голова и шея гудят от напряжения, проводит в свою гостиную женщину-полицейского.

– Хотите кофе, Элисон? – спрашивает она. – Элисон, правильно?

– Да, правильно. Нет, кофе не нужно, спасибо.

Голос Элисон строг и холоден, и Хелен думает, что вряд ли дело ограничится стандартным набором вопросов.

– Клары сейчас нет дома, – говорит она.

– Я пришла не к вашей дочери.

– Мне показалось, что вы говорили как раз о Кларе.

Элисон кивает:

– Я хотела поговорить о ней, а не с ней, миссис Рэдли.

Пару часов назад Хелен вернулась домой и решила посмотреть новости, но о найденном теле пропавшего мальчика сообщений не было. Она даже успокоилась. Возможно, ее подруги из книжного клуба что-то не так поняли. Однако после следующей реплики Элисон ее спокойствие улетучивается:

– Найдено тело Стюарта Харпера, – говорит та. – Мы знаем, что его убила ваша дочь.

Хелен открывает и закрывает рот, но не издает ни звука. В горле пересыхает, на ладонях проступает пот.

– Что? Клара? Убила? Вы не… Это…

– Невероятно?

– Ну… да.

– Миссис Рэдли, мы знаем, что это сделала она, и знаем, каким образом. Все улики – на теле мальчика.

Хелен пытается успокоить себя мыслью, что Элисон блефует. Какие там вообще могли остаться улики? Они не брали у Клары мазок для сверки образцов ДНК. Мы знаем, что это сделала она, и знаем, каким образом. Нет, она не может это утверждать. Она не похожа на человека, который поверит в вампиров или в то, что пятнадцатилетняя школьница способна загрызть парня.

– Прошу прощения, – говорит Хелен, – но вы совершенно точно ошибаетесь.

Элисон поднимает брови, будто именно это и ожидала услышать:

– Нет, миссис Рэдли. Все указывает на вашу дочь. И у нее очень серьезные проблемы.

Паника переполняет Хелен, мыслить трезво не получается, поэтому она встает, намереваясь провернуть тот же трюк, что вчера:

– Простите, – говорит она. – Я вернусь через минуту. Мне нужно кое-что сделать.

Но она не успевает выйти из комнаты, как Элисон подает голос:

– Вы куда?

Хелен останавливается, рассматривает свою бледную тень на ковре:

– Стиральная машина пищит, я выключу.

– Она не пищит, миссис Рэдли. Позвольте вас заверить, что вернуться и выслушать меня – в ваших интересах. У меня к вам есть предложение.

Хелен идет, игнорируя обращение заместителя главного комиссара. Ей нужен только Уилл. Он заговорит кровь, и все будет в порядке.

– Миссис Рэдли? Вернитесь, пожалуйста.

Но она уже вышла из дома и направляется к трейлеру. Второй раз за эту неделю она радуется, что Уилл приехал, потому что угроза, которую он собой представляет, возможно, меньше той, которую он способен предотвратить. Угроза, нависшая над ее дочерью, над ее семьей, над всем сразу.

Она стучится в трейлер.

– Уилл?

Тишина.

Она слышит шорох шагов по гравию. К ней идет невозмутимая Элисон Гленни, даже не щурясь от яркого света. Такая способна смотреть прямо на солнце не моргая.

– Уилл? Пожалуйста, открой. Ты мне нужен. Пожалуйста.

Хелен снова стучится. На лихорадочное тук-тук-тук никто не отвечает. Она собирается было сама открыть дверь, зная, что Уилл не заморачивается насчет замков, но не успевает.

– В каком странном месте у вас стоит стиральная машина, миссис Рэдли.

Хелен выдавливает улыбку.

– Нет, просто… брат моего мужа – адвокат. Он мог бы дать мне совет, – она смотрит на трейлер и понимает, что перед ней – самое неподобающее транспортное средство для представителя юридической братии. – В смысле, он закончил юрфак. Он… путешественник.

Хелен видит, что Элисон готова улыбнуться:

– Адвокат. Как интересно.

– Да. Мне было бы спокойнее, если бы он был рядом.

– Наверняка. Но он сейчас в пабе.

Хелен ошарашена:

– В пабе? Но откуда вы…

– Я знаю брата вашего мужа, – отвечает Элисон. – И насколько мне известно, он не адвокат.

– Послушайте, – начинает Хелен, вглядываясь в конец Садовой аллеи. Тени деревьев превращают бетонное покрытие в нескончаемую зебру пешеходного перехода. – Послушайте… дело в том…

– И мы знаем, как ловко он умеет заговаривать кровь, миссис Рэдли.

– Что? – у Хелен кружится голова.

Элисон подходит к ней и понижает голос:

– Я знаю, что вы стараетесь быть приличным человеком, миссис Рэдли. Я знаю, что вы уже очень долгое время не выходите за рамки допустимого. И я понимаю, что вы переживаете за свою семью. Но ваша дочь убила человека.

Страх Хелен сменяется яростью. На мгновение она забывает, кто такая и с кем разговаривает:

– Она не виновата. Не виновата. Тот парень схватил ее. Она на нее напал, и она не осознавала, что делает.

– Мне очень жаль, Хелен, но я думаю, вы прекрасно знаете, что обычно делают с вампирами.

Хелен вновь представляет, как сердце ее дочери пронзает арбалетная стрела.

Элисон продолжает:

– Однако с восьмидесятых и девяностых все немножко изменилось. Наш подход стал более разумным. И вы можете спасти жизнь вашей дочери, если пожелаете. Я возглавляю Группу по борьбе с безымянным хищником. Это означает, что в мои обязанности входит поиск решений в сообществе путем переговоров.

Сообщества. Хелен видит, что в глазах Элисон она ничем не отличается от остальных кровососов Англии.

– Вы предлагаете мне сделку?

– Я не преуменьшаю то зло, которое ваша дочь сотворила с мальчиком, но, если говорить совсем уж честно, миссис Рэдли, моя работа опирается на разные статистические данные. Вампиры, убившие один раз за всю жизнь, гораздо безопаснее тех, кто убивает дважды в неделю. Я понимаю, что вампиру подобная логика может показаться грубой и неромантичной, но в этическом плане ситуация довольно сложна, поэтому ее проще перевести в цифры. И есть способ превратить это одно убийство, совершенное вашей дочерью, в ноль. То есть в глазах полиции.

Хелен догадывается, что ей вроде как бросают спасательный круг, но неясно, чего все-таки хочет Элисон Гленни:

– Меня заботит только судьба Клары. Только моя семья. Для ее защиты я сделаю что угодно.

Элисон какое-то время молча на нее смотрит, как будто что-то высчитывая в уме:

– В общем, если говорить сухим языком цифр, есть один вампир, которого очень хочется убрать с улиц Манчестера. С любых улиц, откровенно говоря. Он настоящий монстр. Серийный убийца, и число его жертв исчисляется сотнями, если не тысячами.

До Хелен начинает доходить, к чему она клонит.

– Что я должна сделать?

– Если вы хотите, чтобы Стюарт Харпер всегда считался пропавшим без вести, то у вас только один вариант.

– Какой именно?

– Вы должны убить Уилла Рэдли.

Хелен закрывает глаза и оставшуюся часть условий сделки выслушивает в красно-черной тьме.

– Если ваша дочь продолжит вести трезвый образ жизни, ей ничего не грозит. Но нам нужно неопровержимое физическое подтверждение того, что Уилл Рэдли мертв.

Хелен пытается соображать:

– Почему я? В смысле – кто-то другой не может этого сделать? Пусть Питер мне поможет.

Элисон качает головой:

– Нет. Его вообще нельзя привлекать. Никому ни о чем не рассказывайте. Я снова вынуждена обратиться к цифрам: один – это безопаснее, чем двое. Скажете мужу – будут серьезные последствия. Братоубийства мы допустить не можем.

– Вы не понимаете. Дело в том…

Элисон кивает:

– О, еще кое-что. Нам известно о ваших отношениях с Уиллом Рэдли.

– Как?

Элисон опять кивает:

– Мы знаем, что у вас с ним кое-что было. И ваш муж тоже узнает, если вы откажетесь принять предложение.

Хелен сгорает от стыда.

– Нет.

– Такие условия, миссис Рэдли. Также за вами постоянно будут следить. Любая попытка нарушить условия или найти другой выход из этого положения изначально обречена на провал, уверяю вас.

– И когда? В смысле, когда я должна…

Хелен слышит короткий вздох, потом ответ:

– У вас есть время до полуночи.

До полуночи.

– Сегодня?

Когда Хелен открывает глаза, заместитель старшего комиссара Элисон Гленни уходит, то ныряя в тень, то выныривая из нее, вверх по Садовой аллее. Хелен видит, как та садится в машину, где на пассажирском сиденье ее ждет какой-то толстяк.

В воздухе веет необъяснимой угрозой. Хелен смотрит на трейлер, в котором много лет назад изменилась ее жизнь. Она как будто стоит у могилы – вот только непонятно, по кому или по чему она скорбит.

Сдержанность у нас в крови

Когда Ева по дороге домой рассказывает, что согласилась пойти с Роуэном на свидание, Клара не знает, что ответить. Это странное молчание явно озадачивает ее подругу, потому что Клара с самого начала их общения всегда старалась замолвить словечко за своего брата.

– Ну ты чего, Рэдлс, я думала, ты ждешь, что я дам ему шанс, – говорит Ева, пристально на нее глядя.

Шанс. Шанс на что?

– Ну да, – отвечает Клара, рассматривая проносящиеся за окном зеленые поля. – Жду. Просто…

– Просто – что?

Клара принюхивается к сладкому аромату ее крови. Если она может устоять, то, наверное, и Роуэн сможет.

– Да ничего. Забудь.

– Ладно, – соглашается Ева, уже успевшая привыкнуть к странному поведению Клары. – Забыла.

Позже, по пути домой от автобусной остановки, Клара говорит Роуэну, что он делает ошибку.

– Все будет в порядке. Я попрошу у Уилла еще крови перед свиданием. С собой возьму. Положу в рюкзак. Если меня накроет, просто глотну из бутылки. Все будет хорошо, поверь.

Мир фантазий.

И ВОСХОДИТ СОЛНЦЕ.

Безликие болванки в диско-париках.

«Обжора». Разложенное в витрине мясо.

У Клары урчит в животе.

– Я так понимаю, ты прикончил всю бутылку? – спрашивает она брата.

– Она была неполная. Ты вообще к чему?

– К тому, что Уилл уезжает сегодня. Уезжает. Типа навсегда. И бутылки с кровью увозит. Получается, мы останемся со своими потребностями, но без крови. Что нам делать?

– Контролировать себя. Как и раньше.

– Все не так, как раньше. Мы уже попробовали. Назад дороги нет. Нельзя же отменить освоение огня, например.

Роуэн обдумывает услышанное; они как раз идут мимо клиники отца.

– Можно ограничиваться вампирской кровью. Ее же наверняка можно где-то достать. И с этической стороны это лучше, чем есть свинину, как мне кажется. Никого убивать не надо.

– Но этого же мало. Представь, если мы захотим кого-то конкретного… В смысле, вот ты сегодня встречаешься с Евой, и если…

Клара начинает раздражать Роуэна:

– Я умею держать себя в руках. Бога ради, просто представь. Посмотри по сторонам. Все что-то в себе подавляют. Ты что, думаешь, будто эти «нормальные» люди круглосуточно делают все, что приспичит? Нет же, ясное дело. У всех то же самое. Мы – средний класс, к тому же британцы. Сдержанность у нас в крови.

– По-моему, у меня это плохо получается, – бормочет Клара, вспоминая происшествие в магазине.

Какое-то время они идут молча. Сворачивают на Садовую аллею, пригибаясь под цветущим ракитником. Клара видит, что брат хочет еще что-то сказать. Он начинает тихо, чтобы их не услышали жители окружающих домов:

– То, что случилось с Харпером… это чрезвычайная ситуация. Не вини себя. Любая девушка с клыками поступила бы точно так же.

– Я была полной сволочью все выходные, – говорит Клара.

– Потому что ты жила трезвой жизнью, а потом насосалась крови под завязочку. Должна быть золотая середина. Сейчас тебя накрыло, потому что эффект выветривается… и потом, ты же напилась крови Харпера. Наверное, лучше выбирать хороших людей. Филантропов каких-нибудь. Она тоже сгодилась бы.

Он кивает в сторону женщины, собирающей пожертвования на детский фонд, которая стоит возле дома № 9. Клару его шутка не веселит. Еще сутки назад Роуэн не стал бы так шутить. Хотя сутки назад ее бы это и не задело.

– Шучу, – говорит Роуэн.

– Сделай что-нибудь со своим чувством юмора, – советует она.

Но едва закончив фразу, она вспоминает, как Харпер зажимал ей рот и как страшно ей было за секунду до того, как все изменилось и новая сила круто развернула ее жизнь.

Нет, Роуэн все же прав. Ей не в чем себя винить, как бы она ни старалась.

Затем она улыбается дьявольской улыбкой

Питер идет домой, весь счастливый и бодрый, едва касаясь ногами земли и наслаждаясь эффектом от выпитой крови Лорны.

Он так счастлив, что даже напевает себе под нос, не осознавая, что именно за мелодия звучит у него в голове. Потом он соображает: это та самая единственная сочиненная ими песня «Гемо-гоблинов». Он вспоминает их первый и последний концерт в молодежном клубе в Кроули. Они кое-как растянули сет до трех песен, добавив пару каверов – «Анархию в Британии» и «Покрасим в черный», переименовав ее в «Покрасим в красный» специально для контингента клуба. Именно той ночью они впервые увидели Шанталь Фойяд, скачущую в слэме перед толпой подростков, с белой, как альпийский снег, кожей и в футболке «Джой Дивижн».

Славное было времечко, невольно думает он. Да, славное время.

Естественно, нельзя не признать, что он тогда был абсолютным эгоистом, но, возможно, именно доля эгоизма и делает мир таким, какой он есть. Однажды он читал книгу ученого из бескровных, где рассматривалась мысль, что эгоизм – важная биологическая характеристика всех живых существ вообще и что любой акт жертвенности и филантропии в любом случае строится на какой-то эгоистической мотивации.

Красота эгоистична. Любовь эгоистична. Кровь эгоистична.

Именно с этой мыслью Питер бредет под желтыми цветами ракитника, в кои-то веки не пригибаясь. А потом он замечает бодрую и эгоистичную Лорну, которая выгуливает свою надоедливую эгоистичную собаку.

– Лорна! – радостно и громко приветствует он.

Она останавливается, смущается.

– Привет.

– Лорна. Я тут подумал… – говорит он чуть настойчивее, чем собирался. – Я же люблю джаз. На самом деле очень люблю. Всех этих Майлза Дэвиса, Чарли Птицу [26]. Вот это вот все. Это же просто… ух. Такая свобода, скажи? Джаз не цепляется за мелодию ради самой мелодии. Просто взрыв, импровизация, свобода воли… согласна?

Собака рычит.

Чарли Птица?

– Вроде того, – отвечает Лорна.

Питер кивает и с удивлением обнаруживает, что шевелит пальцами в воздухе, изображая игру на пианино.

– Именно! Да! Просто… если твое предложение еще в силе – насчет потусить с джазменами в «Лисе и короне», – то я с радостью составлю компанию. Правда, с радостью!

Лорна, похоже, сомневается:

– Я даже не знаю, – говорит она. – У нас все… налаживается.

– Так.

– У нас с Марком.

– Так.

– И у Тоби сейчас сложный период.

– Да ты что?

– Он беспокоится за друга.

– О… – разочарованно тянет Питер.

Вдруг лицо Лорны светлеет. Она кое-что придумала. Затем она улыбается дьявольской улыбкой.

– А хотя нет. Один раз живем. Сходим.

И как только она это произносит, восторг Питера улетучивается, и его накрывает волной вины и ужасом соблазна.

Коробка из-под обуви

Роуэн собрался.

Он принял душ, переоделся, сунул в рюкзак стихотворение для Евы. Не хватает только бутылочки крови. Он берет рюкзак, сует в карман кошелек, поправляет перед зеркалом прическу и выходит на лестницу. Из ванной комнаты наверху слышно, как кто-то принимает душ – рановато для вечера понедельника. Он останавливается у двери ванной и слышит голос отца, перекрывающий шум воды. Сильно фальшивя, тот поет не знакомую Роуэну песню: «Ты красное платье сегодня надела…» Больше Роуэн не успевает ничего расслышать, потому что на лестницу выходит Клара.

– Куда собрался? – спрашивает она.

– В кино же.

– Не рановато?

Он отвечает тихо, чтобы не услышал отец, завывающий какой-то безумный припев:

– Мне сперва надо достать крови. Ну чтоб наверняка, мало ли.

Она кивает. Роуэн думал, что сестра рассердится, но она спокойна.

– Ладно, – говорит она. – Ты там осторожнее…

Роуэн спускается. Он проходит мимо стоящей в кухне матери и даже не обращает внимания на то, что она стоит неподвижно, уставившись в открытый ящик с ножами.

Его заботит только одна мысль.

Роуэн стучится в трейлер Уилла, но тот не отвечает. Зная, что в доме дяди тоже нет, он дергает дверь. Потом забирается внутрь трейлера и пытается найти вампирскую кровь, но ничего не находит. Точнее, валяется одна бутылка, но пустая. Он приподнимает матрас Уилла. Под ним тоже ничего нет, кроме нескольких записных книжек в кожаных переплетах, которые жажду не утолят. Потом он замечает свернутый спальник, из которого торчит закрытая бутылка, он хватает его, задевая при этом крышку с коробки из-под обуви. Крышка переворачивается, и на ее внутренней стороне Уилл замечает номер телефона. Их домашний номер телефона.

В коробке лежит пачка стянутых резинкой фотографий. Первое фото довольно старое – на нем запечатлен младенец, мирно спящий на коврике из овчины.

И Роуэн узнает этого младенца.

Это он сам.

Он снимает резинку и просматривает снимки. На них – первые годы его жизни. Вот первые шаги. Вот начальная школа.

Что это? Последние фотографии сделаны лет в пять-шесть.

Вот его день рождения.

На лице – сыпь, мама говорила, что он болел краснухой. Ему становится дико интересно, почему Уилл хранит эти снимки. Может, в письмах он найдет больше информации. Он берет из стопки верхнее и узнает почерк мамы.

17 сентября 1998

Дорогой Уилл.

Не знаю, с чего начать, поэтому просто скажу, что это мое последнее письмо.

Понятия не имею, расстроишься ли ты, будет ли тебе не хватать фотографий Роуэна, но я считаю, что теперь, когда ребенок уже пошел в школу, нам пора начать каждому жить своей жизнью – ради него, если не ради себя самих.

Понимаешь, я себя чувствую почти нормальной. «Бескровной», как мы цинично это называем. Иногда, по утрам, когда я вожусь с детьми – одеваю их, меняю Кларе подгузник, втираю гель в десны (зубки режутся) или даю Роуэну лекарства, – я почти забываюсь и совсем забываю тебя.

Хотя, думаю, ты не особо огорчен. Ты никогда не хотел меня заполучить, если это означало бы оставаться преданным партнером и отказаться от постоянного будоражащего поиска свежей крови. И еще я прекрасно помню, как ты на меня посмотрел, когда я сообщила, что беременна. Ты был в ужасе. Я увидела, как испугался тот, кого ничем не испугать. Так что я, вероятно, даже оказываю тебе любезность.

Ты ненавидишь ответственность в той же степени, в которой я в ней нуждаюсь. И теперь я снимаю с тебя ответственность даже за прочтение моих писем и просмотр фотографий. Может, они вообще до тебя не доходят. Может, ты опять сменил работу и эти письма лежат мертвым грузом в почтовом ящике университета.

Надеюсь, однажды ты сможешь остановиться и начать жить нормально. Мне хочется верить, что отец моего ребенка все-таки способен придерживаться хоть каких-то моральных принципов.

Это странная надежда, я понимаю. Роуэн все сильнее похож на тебя, и это пугает. Правда, по темпераменту он совсем другой. Говорят, яблоко от яблони недалеко падает – однако, если оно упадет на косогор, то укатится на значительное расстояние. И моя материнская задача – сделать для него этот косогор как можно более крутым.

Прощай, Уилл. И постарайся не искать встреч со мной или с ним. Так я сохраню к тебе хоть какое-то уважение. Мы дали обещание и должны сдержать его для всеобщего блага.

Да, я сейчас отгрызаю собственную руку, но я обязана это сделать.

Береги себя.

Я буду по тебе скучать.

Хелен.

Это не лезет ни в какие ворота. Роуэну хочется только одного – забыть все, что он сейчас узнал, уничтожить это новое знание, поэтому он отбрасывает письмо, не глядя, куда оно падает, вытаскивает бутылку из свернутого спальника и сует ее в свой рюкзак. Он выбирается из трейлера и уходит по Садовой аллее.

Ему навстречу кто-то идет. Сначала он не может разобрать, кто это, пока лицо скрывают свисающие из-за ограды третьего дома ветви ракитника. Он видит только плащ, джинсы и ботинки. Роуэн уже догадался, кто этот человек, но потом показывается лицо – лицо его отца, – и его сердце не просто стучит, оно бешено колотится, как ковер, из которого палкой выбивают пыль.

– Ну что, Лорд Б.? – спрашивает Уилл, расплываясь в улыбке. – Как дела, чертяга?

Роуэн не отвечает.

– Да? Ну отлично, – продолжает Уилл, но Роуэн даже не оборачивается.

Он не смог бы выдавить из себя ни слова, даже если бы хотел. Он зажимает в себе ненависть, как монету в кулаке, и шагает к автобусной остановке.

К Еве, к надежде все забыть.

Чесночная паста

Ева намерена сказать отцу, что вечером уходит гулять.

Вот что он ей сделает? Запрет ее в спальне, а дверь заколотит досками?

Нет уж. Лучше она вообразит, что к ней вернулся ее прежний отец, который был до всего этого психоза, и будет вести себя как нормальный семнадцатилетний представитель свободного человеческого социума. Она идет в кухню сообщить о своих планах, и обнаруживает там отца, поедающего что-то ложкой из банки. Только подойдя поближе и прочитав этикетку, она видит, что он наворачивает чесночную пасту, слопал уже две трети банки и явно намерен доесть. Может, ему снова подлечиться?

– Папа. Какая мерзость.

Он кривится, но зачерпывает еще ложку.

– Я ухожу, – сообщает он, опережая ее реплику.

– Куда? В смысле, если вдруг на свидание, то я бы советовала как следует почистить зубы.

Кажется, он не улавливает юмора.

– Ева, я должен тебе кое-что объяснить.

Это ее настораживает. Интересно, что за признание ее ждет.

– Что?

Он глубоко вздыхает.

– Твоя мама не пропала без вести.

Сперва до нее не доходит. Она привыкла пропускать отцовские причитания мимо ушей, но секунду спустя она осознает смысл сказанного.

– Пап, ты о чем?

– Она не пропала, Ева, – он берет ее за руки. – Она мертва.

Ева закрывает глаза, чтобы не видеть его. Удушающе несет чесноком. Она отдергивает руки, потому что уже слышала этот бред.

– Па, не начинай.

– Я обязан сказать тебе правду, Ева. Я все видел. Я там был.

Она невольно включается:

– Видел?

Он откладывает ложку и начинает рассказывать тоном здравомыслящего взрослого:

– Я пытался тебе рассказать, когда лежал в больнице… и я не бредил. Ее убили в кампусе университета. На лужайке возле факультета английского языка. Ее убили. Я все видел. Я бежал, кричал, но никто не отозвался. Я собрался ее встретить. Она работала допоздна, в библиотеке. Точнее, она мне так сказала, но это неважно. В общем, я приехал за ней, но в библиотеке ее не было, и я пошел искать, и увидел их за той уродливой лужей, ну в смысле прудом, – он укусил ее и убил, а потом взял и…

– Укусил?

– Это был не обычный человек. А нечто иное.

Она качает головой. Вернулся старый кошмар.

– Папа, так нельзя. Я тебя прошу, не принимай те таблетки.

Он уже рассказывал ей эту вампирскую историю, когда лежал в больнице. Потом повторял только когда крепко напивался. А после каждый раз оправдывался, говорил, что все это неправда, видно, в надежде отгородить ее от всего этого.

– Ее убил ее научный руководитель, – продолжает он. – Этот научрук оказался чудовищем. Вампиром. Он укусил ее, выпил всю кровь и унес тело. Улетел с ним. Вот так, Ева. И теперь он здесь. В Бишопторпе. Возможно, он уже мертв, но я должен проверить лично.

Пару секунду назад она была готова ему поверить. Но теперь ей просто больно оттого, что он так пытается заморочить ей голову.

Он кладет ей руку на плечо:

– Оставайся в доме, пока я не вернусь. Ты поняла меня? Сиди в доме.

Ева смотрит на него, и он, кажется, считывает ярость в ее взгляде.

– Тут полиция. Они как раз заняты его поимкой. Я говорил с женщиной, которая тогда выперла меня за то, что я выложил правду. Элисон Гленни. Она приехала. Я ей все рассказал. Сегодня я встречался с ним в пабе. С тем человеком, который…

– В пабе? Ты ходил в паб? Я думала, мы на нуле, пап.

Никакого двуличия с ее стороны. В конце концов, Роуэн настоял, что заплатит за ее билет сегодня вечером.

– У меня нет на это времени, – он сует в рот последнюю ложку чеснока и хватает куртку. Глаза горят маниакальным огнем. – Помни: надо сидеть дома. Прошу тебя, Ева. Никуда не выходи.

Он уходит, не дав ей ответить.

Ева идет в гостиную, садится. По телеку в рекламе «Л’Ореаль» показывают женское лицо в разном возрасте. Двадцать пять. Тридцать пять. Сорок пять. Пятьдесят пять.

Она поднимает глаза на фото, которое стоит на телевизоре. Это снимок ее мамы, сделанный во время последней семейной поездки. Ей было тридцать девять. Майорка. Три года назад. Ей так хочется, чтобы мама была рядом, старела, как полагается, а не застыла на фото, вечно молодая.

– Мам, можно я пойду погуляю? – шепчет она, воображая реальный диалог.

Куда?

– В кино. Меня одноклассник пригласил.

Ева, сегодня же понедельник.

– Знаю, но он мне так нравится. Я к десяти вернусь. На автобусе.

Что за мальчик?

– Он не в моем вкусе. Но хороший мальчик. Стихи пишет. Тебе бы понравился.

Хорошо, милая. Пусть вечер будет приятным.

– Спасибо, мам.

Если что – сразу звони.

– Да, конечно.

Пока, родная.

– Я люблю тебя.

И я тебя.

Соус карри

Запах соуса карри буквально душит Элисон Гленни. Джефф сидит рядом и ест картошку фри, политую этой гадостью.

– У них тут отличная картошечка, – сообщает он, потом протягивает ей пластиковый контейнер с жирной размокшей картофельной соломкой, плавающей в глутаматной луже.

– Спасибо, я уже поела.

Джефф смотрит с легким упреком на лежащий на приборной панели бумажный пакетик из-под безглютенового киша, который Элисон купила себе в кулинарии на главной улице около часа назад.

– То есть мы просто сидим здесь и выслеживаем вампиров? – уточняет Джефф. – Такая задача?

– Да, – отвечает она. – Сидим.

Джефф удрученно смотрит на стоящий возле дома № 17 трейлер.

– Я, между прочим, до сих пор считаю, что это розыгрыш.

– Силой я вас не держу. Но если вы сейчас уйдете и начнете всем рассказывать о случившемся – что ж, я вас довольно внятно предупредила о последствиях.

Джефф втыкает деревянную вилку в последний кусок картошки.

– Но я же не видел пока ничего такого, о чем мог бы рассказывать, правда, солнышко? – он забрасывает в рот ломтик картошки, который ломается по пути, и упавший кусок ему приходится подбирать со штанины. – А если в трейлере его нет, то почему мы не ведем обыск, не собираем улики?

– Соберем.

– Когда?

Она вздыхает, устав от этих расспросов:

– После ликвидации.

– Ликвидации, – со смешком повторяет Джефф. – Ликвидации!

Спустя пару минут он достает телефон, и Элисон видит, как он набирает сообщение жене, особо не прикрывая экран: «Буду поздно. Завалили бумагами. Чмоки».

Элисон удивляет это «чмоки». Вроде не его стиль. Она вспоминает Криса, за которого десять лет назад чуть не вышла замуж, но он не выдержал ее постоянных задержек допоздна, работы по выходным и того, что она никогда не рассказывала, чем именно занимается.

Крис был славный. Эдакий, как бы помягче выразиться, бета-самец, учитель истории из Мидлсбро. Он любил совместные прогулки и умел ее рассмешить, отчего ей казалось, что между ними установилась особая связь. В конце концов, заставить ее смеяться вообще редко кому удавалось.

Но это была не любовь, нет. Ту безумную, всепоглощающую любовь, о которой слагают стихи и поют в попсовых песнях, она не понимала и не представляла даже будучи подростком. Ей, скорее, нужен партнер, компаньон, который был бы рядом и создавал уют в ее обширном жилище.

Она возвращается в реальность, когда видит группу подкрепления в маленьком фургончике, замаскированном под курьерскую развозку цветочного магазина.

Недолго осталось, думает она, успокаиваясь осознанием того, что пять человек из ее группы сидят в кузове фургона в защитных костюмах и с арбалетами наперевес на тот случай, если Уилл решит на нее напасть.

Джефф о фургоне совсем не думает.

– Симпатичная улочка, да? – говорит он.

– Да, – отвечает она, улавливая в его голосе нотку зависти.

– Зуб даю, домики тут не всем по карману.

Он доедает картошку и, к омерзению Элисон, сует промасленный контейнер себе под ноги, даже не пытаясь найти более подходящее место для мусора. Они молча и спокойно ждут, когда вдруг замечают что-то любопытное, а точнее – Роуэна Рэдли. Он выходит из дома № 17 и идет к трейлеру.

– Этот парень, значит, тоже вампир?

– Биологически – да.

Джефф смеется:

– Ннн-да, ему подзагореть бы маленько.

Они видят, как он забирается в трейлер, но вскоре вылезает и уходит.

– Что-то видок у него невеселый, – комментирует Джефф.

В зеркало заднего вида Элисон наблюдает за уходящим Роуэном Рэдли и замечает кого-то идущего навстречу в тени ракитника. Наконец она видит лицо.

– Так, это он, – сообщает она.

– Чего?

– Это Уилл Рэдли.

Она видела его всего раз и то издалека: он выходил из «Черного нарцисса». Но она сразу его узнает, и чем ближе он подходит к машине, тем быстрее бьется ее сердце.

Так странно. Она вроде бы уже привыкла к одиозным вампирам и подобные встречи не вызывают у нее таких выбросов адреналина, однако сейчас – то ли от страха, то ли по какой-то другой, не ясной ей причине – ее сердце колотится, как движок разогнавшегося паровоза.

– Ну и дела, – ахает Джефф, когда Уилл проходит мимо их автомобиля.

Уилл не обращает внимания ни на авто, ни вообще на что-либо – он просто решительно шагает в сторону дома.

– И ты думаешь, эта женщина сможет его одолеть?

Элисон задерживает дыхание и даже не пытается объяснить Джеффу, что пол никак не связан с реальной физической силой вампира. Может быть, она внезапно начинает сомневаться в своей затее. Трезвенник против практикующего вампира – сомнительный спарринг, даже с учетом того, что на стороне трезвенника эффект неожиданности, возможность подготовиться и полицейское подкрепление. Но на самом деле ее беспокоит другое. Она помнит взгляд Хелен – полный абсолютного отчаяния, как будто она не в состоянии контролировать свои поступки и желания.

Они видят, как Уилл входит в дом, и ждут. Тишину в машине нарушает только свистящее дыхание Джеффа.

Имитация жизни

Хелен свирепо нарезает цельнозерновой хлеб, чтобы приготовить мужу сэндвичи на завтра. Ей необходимо чем-нибудь занять себя, иначе у нее сдадут нервы из-за того невыносимого задания, которое ей предстоит выполнить. Она настолько поглощена своими мыслями, которые мучительно звучат в голове холодным и бесстрастным голосом Элисон Гленни, что она даже не замечает присутствие Уилла. Он стоит в кухне и смотрит прямо на нее.

Разве она справится? Как вообще можно сделать то, о чем ее просят?

– Сэндвич цельнозерновой даждь нам днесь, – говорит он, когда Хелен укладывает в стопку еще один кусок. – И остави нам хлебы наши, якоже и мы оставляем прихлебателям нашим…

Хелен слишком взбудоражена, чтобы сдерживаться. Она злится, что он явился и дает ей возможность выполнить приказ Элисон. Может, есть какой-то другой способ. Может, Элисон солгала.

– Сегодня понедельник, Уилл. Понедельник.

– Да ты что? – он изображает шок. – Ишь ты! Я тут совсем выпал из реальности. Надо же, понедельник!

– Ты уезжаешь.

– Кстати, об этом…

– Напоминаю, что ты уезжаешь, – говорит она, толком даже не задумываясь о смысле слов. Крепче сжимает ручку ножа. – Тебе пора уезжать. Сегодня понедельник. Ты дал слово.

– Ах да, слово. Так старомодно, не находишь?

Она пытается посмотреть ему в глаза, но это выше ее сил.

– Перестань. Клара услышит.

– Что, только Клара? А твои мужчины тебя покинули?

Хелен смотрит на лезвие ножа, врезающееся в хлеб, на свое перекошенное отражение в сияющей поверхности. Сможет ли она? Рискнет ли, с учетом того, что ее дочь дома. Должен быть другой выход.

– Роуэн ушел в кино. Питер на собрании.

– Я и не знал, что в Бишопторпе есть кинотеатр. Значит, у вас тут прямо Лас-Вегас в миниатюре.

– В Тирске есть, – она слышит, как Уилл весело хмыкает.

– Ти-и-ирск, – протяжно повторяет он. – Миленькое название.

– Уезжай. Люди знают о тебе. Ты подвергаешь всех опасности.

Она снова принимается за буханку, отрезая еще один ненужный ломоть.

– О, ну да, – притворно-заботливым тоном отвечает Уилл. – Я-то уеду. Не волнуйся. Как только ты все прояснишь, сразу же и уеду.

– Что проясню? Ты о чем?

– Я о делах семейных.

– Каких?

– Истинное положение вещей, – он произносит это так нежно и бережно, словно каждое слово сделано из фарфора. – Ты расскажешь всю правду и Питеру, и Роуэну. Тогда я исчезну. С тобой или без тебя. Твой ход. Чем будешь выбирать? Этим?

Он касается кончиком пальца ее лба.

– Или этим?

Он указывает на ее сердце.

Хелен слабеет от отчаяния. Одно это прикосновение, один точечный контакт кожа к коже – и все возвращается. То чувство, когда она была с ним, когда он жаждал только ее. Ей становится еще хуже.

– Что ты творишь?

– Спасаю тебе жизнь.

– Какую?

Уилла удивляет ее вопрос.

– Прав был Питер. Это спектакль. Ты играешь в спектакле. У тебя есть роль. Имитация жизни. А тебе не хочется снова ощутить вкус истины, Хелен? Сорвать эту тяжелую багровую кулису?

Его реплики окутывают сознание Хелен, и она перестает соображать, что делает. Она с маниакальным усердием режет хлеб. Нож впивается в мякиш и соскальзывает, раня ей палец. Уилл хватает ее за запястье. Какое-то мгновение она едва заметно сопротивляется, но тут он берет ее палец в рот и начинает высасывать кровь. Она закрывает глаза.

Быть желанной для него.

Обратившего ее.

Какое потрясающее, страшное чувство.

Она мгновенно поддается ему, забывая про Клару, про все на свете – кроме него. Она так и не научилась не хотеть его.

Но вот она открывает глаза. Все на месте. Вечер, понедельник, ее кухня, вокруг всякая утварь. Фильтр для воды, тостер, кофеварка. Простые вещи, часть ее мира – но не его. Часть мира, который она до полуночи может спасти или загубить. Она отталкивает Уилла, отчего он прекращает валять дурака и становится серьезным.

– Ты без меня не можешь, Хелен. Пока я жив, ты будешь желать меня, – она слышит глубокий вздох. – Ты не понимаешь, да?

– Чего не понимаю? – она смотрит на разделочную доску – хлебные крошки складываются в неведомые галактики и расплываются по деревянной поверхности.

В ее глазах стоят слезы.

– Ты и я, – говорит он. – Мы же созданы друг другом, – он прижимает руку к груди. – Ты думаешь, я хочу быть таким? Ты просто не оставила мне выбора.

– Пожалуйста… – говорит она.

Он пропускает это мимо ушей.

– Семнадцать лет я жил мыслью о той единственной ночи в Париже. Я бы вернулся, но меня не звали. Да и потом, мне неинтересно быть вторым в гонке. Хватит. И ты знаешь, я старательно компенсировал нашу разлуку. Реками крови. Множеством тонких юных шеек. Но мне всегда мало. Я не могу тебя забыть. Я и есть ты. Ты – моя лоза, я – твое вино.

Она задерживает дыхание, собирает силу воли в кулак.

– Знаю, – отвечает она, крепче стискивая нож. – Прости меня. Ты прав. Я… я хочу твоей крови. Это правда. Я хочу снова почувствовать твой вкус. Да, это так. Я хочу тебя.

Он выглядит ошеломленным и вдруг странно уязвимым. Будто агрессивная собака, которая не догадывается, что ее вот-вот усыпят.

– Уверена? – спрашивает он.

Хелен не уверена. Но если она хочет со всем покончить, то едва ли стоит тянуть с этим дальше. Момент настал.

– Уверена.

Поцелуй

Кровь из запястья Уилла стекает вниз по предплечью и капает на кремовый каменный кухонный пол. Никогда в жизни Хелен не видела ничего прекраснее. Она готова встать на колени и слизывать кровь прямо с пола, но в этом нет необходимости, потому что кровоточащее вскрытое запястье находится у самых ее губ. Кровь капает сверху прямо ей в рот, и это благодатнее, чем источник чистой воды в одуряюще знойный день.

Она сосет изо всех сил, зная, что нанесенный им самим порез очень быстро затянется. Она глотает кровь и испытывает такое облегчение, будто плотину, которую она годами возводила для защиты от собственных чувств, прорвало, и теперь наслаждение хлынуло в нее безудержным потоком. Она отдается этому потоку, признавая то, что и так знает: она страстно его желает. Ей необходим этот экстаз, который может подарить только он, ей нужно видеть его наслаждение от того, чем наслаждается она сама, – так что она отпускает его руку и впивается в его рот поцелуем, пронзая клыками его язык и подставляя его клыкам свой, и кровь струится из их сомкнутых ртов. Она знает, что Клара может в любой момент зайти и увидеть их, но ей хочется не торопить события и насладиться в полной мере, так что она продолжает целовать этого вкуснейшего, чудовищного мужчину, который был частью ее все эти годы, наполняя собой каждую жилку ее тела.

Он забирается рукой ей под блузку, и она признает, что он прав, он абсолютно прав.

Она – это он, он – это она.

Кожа к коже.

Кровь к крови.

Поцелуй заканчивается, Уилл спускается к ее шее, впивается, и, когда наслаждение вливается в нее, наполняя пустой сосуд, которым она была все это время, она понимает, что это конец. Лучше уже просто не может быть. И ее наслаждение пронизано какой-то удушающей, смертельной печалью. Печалью угасающего воспоминания. Печалью смятой фотографии. Она открывает глаза, тянется за хлебным ножом и подносит его к шее Уилла под прямым углом.

Она медленно приближает лезвие к коже, как смычок к скрипке, но это выше ее сил. Она скорее миллион раз убьет себя, а не его, потому что каждая капля ненависти, которую он в ней вызывает, только подпитывает ее глубочайшую любовь, раскаленным каменным ядром лежащую в основе всего.

Но я обязана.

Я обязана.

Я…

Ее рука слабеет, сдается, отказывается выполнять приказы разума. Нож падает на пол.

Уилл отстраняется от ее шеи, весь перемазанный кровью, словно в боевом раскрасе. Она смотрит на упавший нож, и ее сердце заходится от ярости и ужаса, потому что она предала не только его, но и себя.

Она хочет, чтобы он что-то сказал.

Она хочет, чтобы он вызверился на нее.

Ей это нужно. Ее кровь требует.

Он смотрит на нее с обидой, взглядом пятилетнего ребенка, брошенного, потерянного. Он прекрасно понимает, что она намеревалась сделать.

– Меня шантажировали. Полиция… – мямлит она, отчаявшись услышать от него хоть слово.

Но он молча покидает дом.

Хелен было собирается догнать его, но понимает, что нужно сперва прибраться в кухне, пока кто-нибудь не увидел.

Она достает из-под раковины бумажные полотенца, отрывает несколько листов, прижимает их к полу. От крови бумага краснеет и размокает. Хелен содрогается в рыданиях.

А в это время Уилл ползает на четвереньках по своему трейлеру в отчаянных поисках самого ценного из своих сокровищ.

Восхитительной, совершенной мечты о той давно минувшей ночи.

Ему категорически необходимо немедленно почувствовать вкус ее прежней, каким он был до того, как долгие годы лжи и лицемерия не изменили его оттенки.

С огромным облегчением он замечает свернутый спальный мешок и вытаскивает его. Но радость его быстро угасает: он просовывает руку внутрь и не обнаруживает там ничего, кроме мягкой хлопковой подкладки.

Он лихорадочно осматривает трейлер.

Коробка из-под обуви открыта. На полу валяется письмо, будто его кто-то выронил. И фотография. Снимок Роуэна.

Он поднимает фото и всматривается в глаза Роуэна. Кто-то заметил бы в них лишь невинность, но Уилл не знает, что такое невинность.

О нет, когда Уилл рассматривает глазенки четырехлетнего Роуэна, он видит только избалованного мелкого паршивца, маменькиного сынка, подло заполучившего материнскою любовь с помощью милой улыбочки.

Да уж, как есть – маменькин сынок.

Он припадочно хохочет, но через мгновение ему уже совсем не смешно.

Возможно, Роуэн прямо сейчас пробует мечту, которая ему не принадлежит.

Уилл по-собачьи выползает из трейлера. Он бежит по Садовой аллее и даже не замечает очень близкого запаха крови Джареда Коупленда. Он взмывает в воздух и летит в сторону Тирска, бросив взгляд на собственную вытянувшуюся вдоль крыш тень.

«Лиса и корона»

Питер сидит в уютном укрытии своей машины и смотрит, как в «Лису и корону» парочками входят посетители. Такие счастливые, всем довольные. Заполняют досуг культурными мероприятиями, прогулками, джаз вот пришли послушать. Жаль, что он не родился обычным человеком и не может не желать большего.

Он знает, что она уже внутри, сидит одна за столиком, качает головой в такт лысеющим джазменам-любителям и наверняка гадает, не продинамил ли он ее.

До него доносится звук трубы, и ему не по себе.

Я женат. Я люблю жену. Я женат. Я люблю жену…

– Хелен, – сказал Питер перед выходом из дома, – мне надо уйти.

Она как будто и не услышала. Стояла спиной к нему, рассматривала что-то в ящике для ножей. Он даже обрадовался, что она так и не обернулась – иначе заметила бы, что он надел самую красивую рубашку.

– Ага, ладно, – отстраненно отозвалась она.

– Врачебная комиссия. Я тебе говорил.

– Да-да, – не сразу реагирует Хелен. – Конечно.

– Надеюсь к десяти вернуться.

Она ничего не ответила, и его даже расстроило это полное отсутствие подозрений.

– Люблю тебя, – виновато сказал он.

– Да. Пока.

Его «люблю тебя» осталось, как обычно, без ответа.

А ведь когда-то она была совершенно без ума от него. Они были так влюблены, что превратили старый Клэпхэм, каким он был до модернизации, в самое романтичное место на Земле. Эти мрачные и дождливые улицы Южного Лондона тихо вибрировали от любви. Им не нужны были ни Венеция, ни Париж. Но что-то случилось. Она что-то потеряла.

Питер знал, что именно, но не знал, как это вернуть.

На парковку у паба въезжает машина с еще одной парочкой. Кажется, женщина в машине – знакомая Хелен. Да, это Джессика Гатридж, дизайнер открыток. И она точно состоит в книжном клубе Хелен. Они не знакомы лично. Хелен один раз просто указала на нее на рождественской ярмарке в Нью-Йорке сто лет назад. Вряд ли она его узнает, но ее появление – причина для беспокойства, которая тоже может подпортить вечер. Чета Гатридж выходит из машины, и он вжимается в кресло, сползая вниз. Однако они идут к пабу и даже не смотрят в его сторону.

Отсюда слишком близко до Фарли, думает Питер. Надо было им встречаться где-то подальше от своего района.

От происходящего его мутит. То головокружительное ощущение счастья, которое принесла ему кровь Лорны, постепенно выветривается. Остается лишь искушение – в чистом виде, без блестящего фантика.

Проблема в том, что он по-настоящему любит Хелен. Всегда любил. И если бы он точно знал, что она тоже его любит, то не сидел бы здесь и даже кровь была бы не важна.

Но она не любит его. Поэтому он сейчас войдет в зал и будет разговаривать с Лорной, они посмеются, послушают ужасного качества музыку, выпьют по паре бокалов и станут прикидывать, приведет ли это все к чему-нибудь. И вероятность того, что оно случится, весьма велика, и скоро – может, даже сегодня – они станут обжиматься, как подростки, в чьей-то машине или в номере отеля, не исключено, что даже в спальне дома № 19, и ему доведется увидеть ее обнаженной.

Эта мысль вгоняет его в панику. Он достает из бардачка «Книгу Трезвенника», которую по-тихому забрал из комнаты Роуэна.

Находит нужную главу: «Секс без крови: важно то, что снаружи». Он читает о техниках дыхания, о концентрации на тактильных ощущениях и о способах отвлечься от мыслей о крови. «Если вы чувствуете, что начинаете трансформироваться во время прелюдии или непосредственно полового акта, закройте глаза и дышите ртом, ни в коем случае не носом, чтобы уменьшить интенсивность обонятельных ощущений и сдержать фантазии… Если вышеописанные способы не помогают, немедленно прекратите акт и произнесите вслух Мантру трезвенника: “Я, имярек, полностью контролирую свои инстинкты”».

Он снова смотрит на дорогу. Мимо проезжает еще одна машина, а спустя пару минут – автобус. Питер почти уверен, что заметил в окне лицо своего сына, беспомощно глядящего сквозь стекло. А Роуэн видел его? Вид у него, конечно, ужасный. Он что-то знает? Эта мысль тоже его пугает, и внутри срабатывает какой-то переключатель. Перспектива кратковременного удовольствия уступает чувству долга. Он заводит машину и едет домой.

– Я Питер Рэдли, – бормочет он. – И я контролирую свои инстинкты.

Тирск

Роуэн и Ева сидят в Тирске в кинотеатре, в десяти километрах от дома. У Роуэна в рюкзаке – бутылка с кровью. Но он пока из нее не пил. Он чуть не приложился к ней на автобусной остановке, снова увидев граффити «РОУЭН РЭДЛИ – УРОД» (такая же надпись, как на здании бывшей почты, сделанная рукой Тоби – хотя тут он постарался основательнее, отрисовав объемные угловатые буквы). Но тут как раз пришла Ева и приехал автобус. Так что он сидел и молчал – с мыслями о том, кто его настоящий отец, и с плещущейся внутри себя материнской ложью.

Фильм он не видит. Переполняясь счастьем, он смотрит только на Еву и на ее кожу, которую дикие взрывы на экране покрывают желтыми, оранжевыми и красными бликами.

Он смотрит – и откровения из письма матери отступают, остается только облик и запах Евы. Он не сводит глаз с темной полоски тени под сухожилием на шее, и представляет себе вкус того, что под ней струится.

Он наклоняется ближе, ближе, его зубы удлиняются, он закрывает глаза, готовясь впиться в ее кожу. Она видит его движение и улыбается, протягивая ему ведерко с попкорном.

– Спасибо, не хочу, – говорит он, прикрывая рот ладонью.

Он встает, собираясь выйти.

– Роуэн?

– Я в туалет, – он торопливо пробирается мимо пустых сидений в ряду.

Прямо сейчас он понимает, что больше никогда не должен с ней встречаться. Он подобрался так близко. Он почти потерял контроль.

Я монстр. Я монстр и отпрыск монстра.

Надо утолить эту настойчивую жажду.

Вбежав в мужской туалет, Роуэн достает бутылку и вынимает пробку. Запахи застарелой мочи тут же исчезают, и он погружается в чистое наслаждение.

Аромат кажется совершенно экзотическим и притом знакомым, но он никак не может понять, откуда его знает. Он делает глоток. Закрыв глаза, экстатически упивается вкусом. Все чудеса мира поют у него на языке. И снова приходит странное ощущение узнавания, как будто он вернулся в старый дом, о котором давно забыл.

И только когда он отнимает бутылку от губ, чтобы отдышаться и вытереть рот, ему приходит в голову рассмотреть этикетку. Вместо имени Уилл от руки написал «ВЕЧНАЯ – 1992».

До него доходит.

Вечная.

И год его рождения.

Она – у него во рту, у него в горле.

Бутылка трясется в его руках неизбежным отголоском землетрясения, вызванного бушующим в нем ужасом и гневом.

Он швыряет бутылку в стену, кровь стекает по керамической плитке и расплывается лужей на полу. Лужа алым языком тянется к его ногам.

Он обходит ее, не касаясь, раздавливая подошвой осколок стекла, и спешит к выходу. В фойе пусто – только кассир за стойкой, он читает газету и жует жвачку.

Кассир смотрит с подозрением. Видимо, он слышал, как разбилась бутылка. Однако возвращается к чтению – или только делает вид, – краем глаза поглядывая на Роуэна.

Роуэн выходит на лестницу у входа, глубоко и медленно дышит. Холодает. Воздух сух. Вокруг стоит такая абсолютная всепоглощающая тишина, которую немедленно хочется нарушить, поэтому он просто кричит, задрав голову к небу.

Неполный лунный диск прячется за прозрачным облачком.

Звезды мерцают, передавая сигналы из прошлых тысячелетий.

Прокричавшись, он сбегает по ступеням и несется по улице.

Быстрее, быстрее, быстрее, пока бег не становится чем-то иным, а земля и все остальное не уходят из-под ног.

Атом

«Ледяные мутанты: Перерождение 3» – не самый лучший фильм, который Еве доводилось смотреть. Сюжет выстроен вокруг каких-то эмбрионов внеземных форм жизни, запечатанных в вечной полярной мерзлоте со времен ледникового периода, а теперь, из-за глобального потепления, они оттаивают и вылупляются, превращаясь в смертоносных морских обитателей и нападая на подводные лодки, траулеры, дайверов, экоактивистов, пока их не разносит в клочья ВМФ США.

Правда, минут через двадцать от начала сюжет развалился, а фильм превратился в кашу из все более навороченных взрывов и нелепых цифровых пришельцев-осьминогов. Но это не имело значения, потому что Ева просто сидела рядом с Роуэном и постепенно осознавала, что находиться рядом с ним – самое приятное занятие в мире. Даже если при этом приходится смотреть всякое фуфло. И потом, справедливости ради, других фильмов сегодня и не показывали. Кинотеатр в Тирске, в конце концов, совсем не мультиплекс. А потом Роуэн ушел и она осталась одна – вспышка от очередного экранного взрыва освещает циферблат – на целых полчаса, и ей уже весьма интересно, куда он подевался.

Она ставит ведерко с попкорном на пол и идет искать. Быстро и смущенно протиснувшись мимо нескольких парочек и странноватых фанатов трагедий со взрывами, она выходит в фойе.

Его нигде нет. Здесь вообще никого нет, не считая кассира за крошечным окошком, который, похоже, ничего не видит, кроме своей газеты. Ева направляется к туалетам – они за углом и из фойе не видны.

Она подходит к дверям мужской уборной.

– Роуэн!

Тишина – но она чувствует, что там кто-то есть.

– Роуэн?

Ева вздыхает. Вероятно, она все-таки его оттолкнула. На сцену выходит ее привычное уничижительное самокопание. Может, не стоило так много говорить о своем отце. Может, дело в лишнем килограмме, о котором ей утром сообщили весы. Может, у нее плохо пахнет изо рта. (Она облизывает ладонь, нюхает, но не чувствует ничего, кроме какого-то детского и сладковатого запаха слюны.)

Может, ему не понравилась ее футболка с логотипом «Эйрборн токсик ивент». Парни вообще страшные снобы и фашисты в этом плане. Она помнит, как однажды в Сейле довела крепко поддатого Тристана Вуда до слез – до слез! – всего лишь сообщив о своих музыкальных вкусах, которые не совпали с его предпочтениями.

Может, она переборщила с макияжем. Может, по будням не стоит пользоваться яблочно-зелеными тенями. Может, дело в том, что она – типичная диккенсовская нищебродка, чей сумасшедший параноик-отец, мусорщик, не может даже заработать на аренду квартиры. А может быть, он приблизился к ней настолько, что уловил таящуюся в самом ее нутре меланхолию, глубоко спрятанную под неубедительной маской разбитного сарказма.

А может быть, ей просто хочется, чтобы он вернулся.

Третья попытка:

– Роуэн?

Она смотрит на пол – туда, где ковровое покрытие примыкает к двери в санузел.

Старый затоптанный ковролин с мерзким орнаментом, на который невозможно долго смотреть без головокружения. Но из равновесия ее выводит не рисунок на ковре, нет. Ее смущает темная влага, медленно пропитывающая его, которая сочится из-под двери. И она очень похожа на кровь.

Ева медленно открывает дверь, готовясь к худшему. Сейчас она увидит Роуэна, лежащего на полу в луже крови.

– Роуэн? Ты здесь?

Еще до того как дверь открывается полностью, она замечает эту самую лужу, но не такую, как представляла. Везде валяются осколки стекла, как будто кто-то разбил винную бутылку, только вот жидкость на полу явно гуще вина.

Здесь кто-то есть.

Какая-то тень.

Что-то движется у нее за спиной – слишком быстро, чтобы рассмотреть. Она не успевает понять, что это, как вдруг ее хватают за руку и с нечеловеческой силой затаскивают в туалетную кабинку.

От шока у нее из легких будто резко выкачивают весь воздух, и только через пару секунд она соображает, что нужно кричать. И тут она видит лицо мужчины – точнее, даже не все лицо, а зубы, которые и не зубы вовсе.

Он дергает ее на себя, и у нее в голове остается лишь одна лихорадочная, ужасающая, главная мысль: папа говорил правду.

Она кричит – но поздно.

Он крепко держит ее, и она чувствует, как приближаются его зубы – которые и не зубы вовсе. Ева брыкается, отбивается изо всех своих жалких силенок, пинает его по голеням, пытается вцепиться в лицо, которого не видит, отчаянно извивается, как рыба на крючке.

– Характер! – выдыхает он прямо ей в ухо. – Вся в мать.

Ева визжит, с отчаянием глядя на пустые открытые кабинки. Она чувствует, как его клыки прикасаются к коже, протыкают ее шею, и сопротивляется каждым атомом своего существа, чтобы не повторить участь матери.

Жалость

Уилл долетел от Бишопторпа до Тирска меньше чем за минуту, да и отыскать кинотеатр в таком безжизненном и маленьком захолустье не составило труда.

Он приземлился на верхнюю ступеньку и вошел внутрь, намереваясь сразу отправиться в зрительный зал, но тут почуял запах крови Хелен, и этот запах повел его к туалетам.

И там его поджидал худший из кошмаров. Та идеальная мечта, прекрасный сон о ночи 1992 года, лучшей и чистейшей из ночей за всю его жизнь, растекался среди осколков по грязному туалетному полу. И это было невыносимо. Он постоял там минутку, глядя на торчащие из крови Хелен осколки и пытаясь осмыслить зрелище.

А потом вошла девушка. Та, Коупленд. Очень похожая на свою покойную мать, с тем же испугом в глазах.

Он схватил ее, потому что не видел причин не схватить. И сейчас, прямо сейчас, вгрызаясь в нее, он продолжает смотреть на пол, по которому растекается кровь, и только потом закрывает глаза.

Он плывет по озеру крови – на этот раз без лодки. Просто барахтается в воде.

В крови.

И высасывая из нее жизнь, он снова вынужден признать ту страшную правду. Ту самую, которую осознал в последний вечер у Исобель в «Черном нарциссе».

Этого недостаточно.

Этого даже приблизительно недостаточно.

А недостаточно лишь потому, что она – не Хелен.

Еще сильнее смущает то, что Ева на вкус – почти как ее мать, и когда он пил Тесс, она нравилась ему так сильно, что он даже не думал о той, о которой думает сейчас.

Нет.

Этот вкус мне не нравится.

Мне нравится только вкус Хелен.

Едва эта мысль укрепляется в его сознании, кровь, стекающая в его горло, начинает казаться все более и более отвратительной. Он представляет, как выныривает на поверхность озера, глотая воздух.

И осознает, что отпускает Еву, которая еще жива.

Плевать, думает он с чистым детским упорством.

Он не хочет ее крови.

Ему нужна кровь Хелен.

Ева еще не умерла, но скоро, скоро. Он видит, как она зажимает рану на шее, как кровь хлещет сквозь ее пальцы на футболку, и ощущает совершенно незнакомую пустоту. Он переводит взгляд на пол и понимает, что бутылка – это он сам, и что из него вытекло все, что было для него важно.

Ева лежит на кафельном полу, истощенная, с полными страха глазами.

Сколько же всего отображается на лицах бескровных! Сколько бессмысленных сигналов, призванных вызвать – что? Раскаяние? Стыд? Жалость?

Жалость.

Он никого не жалел с тех пор, как с еще тремя паломниками отправился на Ибицу проститься с умирающим в своей пещере лордом Байроном. Старый поэт выглядел очень древним, бледным, хрупким, казался призраком самого себя; он лежал в лодке со свечой в руках. И даже тогда – жалость ли Уилл испытывал или просто страх за собственную судьбу?

Нет, думает он.

Жалость ослабляет. Она, подобно гравитации, нужна только для того, чтобы удерживать бескровных на земле, на своих местах.

Записка

Джаред уже почти час сидит в засаде в кустах Садовой аллеи, ожидая подтверждения того, что Элисон Гленни сказала ему правду. Что Уилла Рэдли убьет его же невестка. Какое-то время в поле зрения ничего не происходило, хотя он видел какой-то незнакомый БМВ, припаркованный на аллее. Как он понял, это машина Гленни. А потом его надежды рухнули, потому что из дома № 19 кто-то вышел.

Уилл Рэдли. Живехонький.

Джаред видел, как он забрался в свой трейлер, а вскоре улетел прочь – отчего Джареда в прямом смысле затошнило. Его на самом деле чуть не вырвало – что не удивительно с учетом количества съеденного чеснока, – но потом на него повеяло холодком, и тошноту удалось сдержать.

– Нет, – произнес он, обращаясь к качающейся листве. – Нет, нет, нет.

Джаред выбрался из кустов и решил вернуться в дом. Проходя мимо машины Элисон Гленни, он постучал в окно.

– Ваш план не сработал.

Кто-то еще сидел с ней в машине. Какой-то пузатый, похожий на бритого медведя детектив, которого он раньше не встречал, – тот ошарашенно смотрел в небо через лобовое стекло.

– Мы дали ей время до полуночи, – ответила Элисон ледяным тоном, каким обычно сообщают об увольнении. – И полночь еще не наступила.

Окно с шорохом закрылось, и Джареду ничего не осталось, кроме как идти домой.

«Доказывать существование вампиров – это доказывать собственное безумие», – однажды сказала ему она. Она, та же самая женщина, которая заявляла, что если он рискнет сообщить, как погибла его жена, хоть одной живой душе, включая дочь, то его упекут обратно в дурдом и он проведет там остаток своих дней.

Он вздохнул, понимая, что в полночь Уилл Рэдли будет еще жив.

Все зря.

Он находился с Уиллом в одной деревне, но ничего не мог поделать. Он шел мимо паба, мимо почты, мимо кулинарии, где продавались закуски, которые он не мог себе позволить, даже если бы хотел. На стоящей за окном доске в деревянной раме виднелась написанная мелом реклама пармской ветчины, оливок сорта мансанилья, артишоков-гриль и марокканского кускуса.

Мне здесь не место.

И за этой мыслью – еще одна.

Я был несправедлив к своей дочери.

Джаред принял решение. Он вернется домой и попросит у Евы прощения. Наверняка ей было тяжело мириться с его странным поведением и жесткими ограничениями. Если она захочет – они уедут отсюда куда-нибудь подальше, и он предоставит ей всю ту свободу, которая нужна разумной семнадцатилетней девушке.

Он вспомнил, как они с Евой по воскресеньям выбирались на пробежки – когда-то у него на это было и время, и силы. Она тогда была подростком и страстно увлеклась фитнесом: ее хватило примерно на год. Но ему нравилось вот так наедине с дочерью, без жены, бежать вдоль канала или старой заброшенной железной дороги в Сейле. Они тогда были по-настоящему близки, и он оберегал ее без нынешнего удушающего усердия.

Да, хватит.

Пора все это прекратить.

Если он – или кто угодно – убьет Уилла Рэдли, станет ли ему от этого легче? Неизвестно. Наверное, станет – но сейчас важно только то, что Ева и так вытерпела слишком многое и пора поставить точку.

С этой мыслью он вставляет ключи в дверь дома по адресу Лоуфилд, 15, входит в холл и поднимается по общей лестнице. Еще не войдя в квартиру, он чувствует, что что-то не так. Слишком тихо.

– Ева? – зовет он, кладя ключи на полку рядом с красным конвертом от службы водоканала.

Молчание.

– Ева!

Он идет в ее комнату, но там пусто. Там ее постеры, ее узкая кровать, ее открытый шкаф, но нет ее самой. На вешалках призраками висят ее вещи.

На туалетном столике лежит косметика, в воздухе стоит сладковатый химический запах лака для волос.

Она ушла. В понедельник, на ночь глядя.

Где она, черт возьми, пропадает?

Он бежит к телефону. Звонит ей на мобильный. Она не отвечает. Тут он замечает записку на столике в гостиной.

Пап. Я ушла в кино с Роуэном Рэдли. Сильно сомневаюсь, что он тоже вампир.

Ева

«О боже», – думает он.

На него со всех сторон наваливается паника. Записка падает, и еще до того, как она касается пола, он хватает ключи от машины и выбегает, свободной рукой проверяя, на месте ли его нательный крестик с маленьким золотым Иисусом.

Он выскакивает под дождь.

Точно, окно же разбито. Ева давно напоминала ему привести машину в порядок, но ему не было дела.

Однако сейчас у него нет ни выбора, ни времени.

Он открывает дверь, садится, даже не обтерев мокрое сиденье, и на полной скорости мчит в Тирск.

Затерянный мир, который когда-то был ее собственным

Она испытывает не столько боль, сколько ощущение распада. Как будто перестает быть чем-то твердым и превращается в жидкость. Ева оглядывается на раковины и зеркала. На распахнутые двери кабинок. На разбитую бутылку в луже неизвестно чьей крови. Глаза слипаются, клонит в сон – но тут слышится какой-то шум. Ее выдергивает из забытья автоматический слив в писсуарах, и она вспоминает, где находится, что случилось и кто она такая.

Тот тип исчез, а значит, Еве надо отсюда выбраться и позвать на помощь.

Она пытается встать, но это дается ей с трудом: сила земного тяготения давит как никогда прежде.

Она – ныряльщик, плывущий над останками затонувшей цивилизации. Над затерянным миром, который когда-то был ее собственным. Она добирается до двери. Тянет ее изо всех сил и шагает на ковер. Орнамент на нем кружится под ногами сотней маленьких водоворотов. Перед ней фойе, впереди – касса. На какой-то странный миг она успевает удивиться, почему кассир смотрит на нее с таким ужасом.

Рука соскальзывает с раны.

А потом наступает странная, жуткая темнота, как будто над ее головой проплывает корабль, и она понимает, что происходит что-то ужасное. Что через пару секунд она вообще больше ничего не будет понимать.

И она растворяется в этой черноте.

Как соль в воде.

Каждая крупица ее жизни медленно распадается и становится чем-то иным.

Помогите.

Она отчаянно пытается произнести это вслух, но не уверена, что у нее получается. С каждым шагом силы покидают ее.

Пожалуйста, помогите.

В ответ кто-то зовет ее по имени.

Она узнает голос отца. Темнота уже не собирается на периферии поля зрения, а заполняет собой все вокруг, накрывая волной. Она сдается под ее тяжестью, и осознает только то, что падает на ковер.

Малышка

Джаред Коупленд домчал на машине до кинотеатра под дождем и ветром, бьющими в разбитое окно, под шуршание осколков стекла на пассажирском сиденье. На полпути, возле «Лисы и короны», мимо него проехало семейное авто семьи Рэдли. В машине, кроме Питера, никого не было.

Решив, что Питер подвозил сына, Джаред рванул в Тирск на всех парах. Прибыв на место, он боком приткнул машину на мостовую и побежал по ступеням ко входу.

И вот он влетает в фойе. Видит мужчину в белой рубашке – вероятно, администратора; тот активно жестикулирует и орет в телефон:

– Здравствуйте… Скорую, срочно… да… тут на девушку напали или что-то вроде того… кровотечение…

А потом Джаред замечает окровавленную дочь, и все понимает. Ее укусил этот пацан, Рэдли. Его охватывает такой ужас, что он на секунду становится собой прежним, а паника уступает какому-то странному абсолютному спокойствию. Он опускается на колени возле двери, щупает пульс. За последние два года он ежемоментно готовился к тому, что это случится, и теперь он сделает все возможное и невозможное, чтобы спасти ее. Два года назад он в истерике бегал и орал, и Уилл Рэдли, услышав этот крик, улетел вместе с его супругой. Так что теперь надо действовать максимально эффективно. Я не могу облажаться.

Он чувствует, как Евин пульс едва бьется под его пальцами. В это время администратор говорит: «Кинотеатр в Тирске. Она без сознания. Срочно выезжайте».

Джаред осматривает рану, из которой непрерывно льет кровь. И он знает, что она не затянется. Знает, что ни в одной больнице по всей стране ее не спасут. Если он попытается помочь ей любым традиционным медицинским путем, она умрет.

Администратор уже положил трубку.

– Вы кто? – спрашивает он Джареда.

Джаред не отвечает на вопрос и поднимает свою дочь на руки. Ту самую малышку, которую носил на руках с рождения, когда она не весила и трех кило, которую кормил по вечерам из бутылочки, давая отдохнуть измотанной жене, которую убаюкивал одной и той же колыбельной по ночам.

Ее веки трепещут и на секунду размыкаются. Она приходит в себя, только чтобы сказать «прости», и снова отключается.

Администратор пытается преградить Джареду путь:

– Что вы делаете?

– Это моя дочь. Пожалуйста, придержите дверь.

Администратор смотрит на него, потом на стекающую на ковер кровь. Встает перед Джаредом:

– Прошу прощения, но я не дам вам ее унести.

– Отойди, – говорит Джаред, глядя на него с каменным упрямством. – Отойди с дороги, твою мать.

Администратор отступает, пропуская Джареда, который снова и снова повторяет своей дочери и самому себе:

– Все будет хорошо. Все хорошо. Все будет хорошо.

Вверх, вверх и вверх

Тоби выходит из закусочной Миллера с порцией рыбы и картошки, завернутых в белую бумагу, и садится на велосипед. Он с улыбочкой думает о лежащих в кармане деньгах и о том, что Роуэн поступил очень тупо, оставив конверт в почтовом ящике. Он радуется своим мыслям и не догадывается, что сверху за ним наблюдают.

Тоби сворачивает на тропинку через поле для выпаса лошадей, чтобы срезать путь до Садовой аллеи.

Лошади галопом пускаются прочь – но не от того мальчика, который едет на велосипеде, а от того, который, постепенно снижаясь, летит в небе.

И по мере снижения Роуэн понимает, что всему конец.

Ева никогда не будет с ним.

Он – урод.

Он совершенно один в мире лжецов.

Он – сын своего отца.

Он – Роуэн Рэдли. Летящее в ночи чудовище.

Тоби задирает голову и не верит своим глазам. Прижатый локтем сверток с едой падает, рыба и картошка рассыпаются по земле.

На его лице застывает первобытный страх.

– Нет! – выдыхает он. – Какого…

Он со всей дури жмет на педали, мчась по дорожке, предназначенной для медленных пенсионерских прогулок по выходным.

А Роуэн летит за ним – уже не такой злой, с ясной головой и спокойный, как удав. Он снижается, а Тоби жмет на тормоз, в панике пытаясь свернуть в сторону. Но не успевает. Роуэн уже схватил его за куртку и с легкостью поднимает в воздух, несмотря на то, что Тоби мертвой хваткой вцепился в руль велосипеда и тащит его с собой.

– Ты прав, – говорит Роуэн, выпустив клыки на всю длину, когда лошади внизу превращаются в движущиеся точки. – Я урод.

Тоби готов орать, но немеет от ужаса. Он отпускает велосипед, тот падает на дорожку.

Роуэн намерен его убить. Доказать себе, что он настоящий монстр. А раз он монстр, то ему не будет больно. Он вообще не будет ничего чувствовать, только убивать и снова убивать, перемещаясь с места на место, как его отец. Только моменты острых ощущений, без ощущения вины и прочих человеческих эмоций.

Он поднимает Тоби все выше.

Вверх, вверх и вверх.

Тоби кое-как пытается заговорить, несмотря на то, что по его ногам теплой струей льется моча.

– Прости меня, – булькает он.

Роуэн смотрит соседу в лицо, все быстрее взмывая с ним в небо.

Испуганное, жалкое лицо.

Лицо жертвы.

Нет.

Он не сможет. Даже если он чудовище – он не такой, как его отец.

Он кричит, заглушая встречный ветер:

– Если ты еще хоть слово скажешь о моей семье или о Еве, я тебя убью. Хоть слово. Ты понял?

Тоби кивает, борясь с земным притяжением.

– Даже если ты посмеешь хотя бы вспомнить о том, что сейчас происходит, – тебе конец. Уяснил?

– Да, – скулит Тоби. – Пожалуйста…

Он в любом случае рискует – хоть убьет его, хоть нет. Но Роуэн не собирается растерять все хорошее, что еще в нем осталось, ради горького вкуса крови Тоби.

Он снижается и отпускает Тоби в паре метров от земли.

– Пошел, – командует Роуэн, пока Тоби встает на ноги. – Вали отсюда и оставь меня в покое.

Роуэн опускается на землю и смотрит вслед удирающему Тоби. За спиной вдруг раздаются аплодисменты.

Это Уилл.

Вокруг его рта размазана кровь – кривым мазком, будто он пытался изобразить на лице маску трагедии.

– Очень хорошо, Пиноккио, – продолжая аплодировать, говорит Уилл. – У тебя душа настоящего человеческого мальчика.

Он не заметил, как Уилл прилетел. Он что, наблюдал за ним с самого начала? Интересно, чья это кровь на его лице.

Уилл шагает к нему.

– Хочу также заметить, что в моем трейлере ты совестью не пользовался, и это даже хорошо.

Он стоит достаточно близко, чтобы Роуэн уловил запах его дыхания – только вот чем именно пахнет от Уилла, до Роуэна доходит не сразу.

– Кража, – произносит Уилл, – это очень серьезный проступок. Но не переживай, справедливость восторжествовала. Ты спер кровь у меня – я украл у тебя. Инь-ян, сынок, – глаза у Уилла совершенно безумные. Как у настоящего монстра. – Я не такой, как ты. Я давно перестал слушать голос совести. Это просто белый шум. Как стрекотание сверчка.

Роуэн пытается понять смысл сказанного. Он вдруг осознает, запах чьей крови чует от Уилла, и это осознание – как удар под дых.

– Я просто сделал то, что хотел сделать ты, – Уилл опережает вопрос своего сына. – Я взял ее, я укусил ее, я пил ее кровь. А потом… – он улыбается, целенаправленно доводя Роуэна до белого каления. – Я убил ее. Я убил Еву.

Роуэн вспоминает, как несколько часов назад, на уроке английского, Ева передавала ему записочку. Как улыбалась ему украдкой. От этого воспоминания он слабеет, чуть не теряя сознание. Это он во всем виноват. Он оставил Еву одну, и случилось то, что случилось.

Холодный ветерок касается его лица, как призрачный выдох.

– Где… она…

Уилл пожимает плечами, будто Роуэн всего лишь спросил, который час.

– Да кто бы знал бы. Километрах в тринадцати от берега, – врет он. – Я так думаю, уже пугает рыбу у самого дна. Хотя красный цвет первым исчезает в толще воды, ты знал? Интересный факт, согласись. Бедные рыбешки, ну и скучная жизнь у них. Унылое синее однообразие.

Роуэн ничего не соображает. Услышанное буквально уничтожает его сознание, молниеносно и безжалостно, и он ничего не может предпринять – только лечь и свернуться на земле в позе эмбриона. Ева мертва.

Уилла же категорически не волнует никакая мораль, особенно при виде собственного сына, свернувшегося в клубок, словно оборванная марионетка. Жалкое, омерзительное зрелище.

Он наклоняется к Роуэну, чтобы добить его чистейшей правдой:

– Это была не просто кровь твоей матери, Роуэн. Это была мечта о том, как все сложилось бы, не появись ты на свет. Видишь ли, ты никогда не был мне нужен. У меня аллергия на ответственность. Само слово кажется горьким и едким, как чеснок. Серьезно, я как его слышу – у меня сыпь по всему телу. Ты же у нас знаешь все про сыпь. От нее становится неудобно в своей собственной шкуре, – он делает паузу, глубоко дышит, а потом, четко артикулируя, заканчивает: – Мне нужна была Хелен, но без прицепа.

Роуэн слабак, весь в мать, решает Уилл, глядя на бубнящего что-то себе под нос мальчика. Это она его таким сделала. С помощью долгих лет бесконечной лжи. Откуда у него возьмется нормальная система ценностей, если его постоянно пичкали дерьмом?

– Она забыла, кем является, – снова подает голос Уилл. – Забыла, насколько сильно я ей нужен. Но я не такой, как она, и не такой, как ты. Я сражаюсь за то, чего желаю. И если мне не отдают это по доброй воле, я прихожу и забираю сам.

Уилл кивает сам себе. Ему все кристально ясно, и никакая мораль и прочие сопли его не остановят. Я рафинированное высшее сословие. Я стою выше всех этих бескровных, этих трезвенников, этих трусливых, брехливых созданий.

О да, со смехом думает он.

Я – лорд Байрон.

Я – Караваджо.

Я – Джими Хендрикс.

Я – все до единого кровососущие потомки Каина, когда-либо жившие на этой земле.

Я есмь истина.

– Да. Я забираю это сам.

Уилл оставляет лежащего на земле сына на милость гравитации и сопутствующих сил. Он быстро и низко летит над полем с такой скоростью, с которой вращается планета Земля.

Спустя миг он стоит у дверей дома № 17 по Садовой аллее. Он достает нож из внутреннего кармана плаща. Пальцем свободой руки он описывает в воздухе небольшой круг над дверным звонком, как будто это готовая к бою шпага. А потом четыре раза подряд нажимает на кнопку звонка.

Я.

Забираю.

Это.

Сам.

Из влажного темного воздуха

Клара уже несколько часов роется в интернете. Начала с информации о вампирах в Википедии, но особо не продвинулась, поскольку онлайн-энциклопедии, как правило, составляют бескровные.

Однако в результате более глубоких поисков в недрах Гугла она наткнулась на довольно интересный клон популярной соцсети, который назывался Некбук. Ее пользователями оказались довольно интеллигентные, творческие, довольно красивые, хоть и бледноватые подростки, которые общались на смеси непонятного сленга, сокращений и смайликов, которых она прежде не встречала ни в одном мессенджере или соцсети.

Она наткнулась на профиль потрясающе красивого парня со шкодливой улыбкой и такими черными волосами, что казалось, будто они светятся. Под его аватаркой значилось следующее:

«Полуночник, полноц. Вир Пам, ищу в-рожд./обр. не серк., дев./длин. ш. для кус. по любви, к-охоты и неогр. ВК»

Клара озадачена. Хоть она и была вампиром, но все кровососущее сообщество оказалось ей совершенно чуждым. Она решает отложить изыскания и посмотреть отрывки из фильмов, о которых рассказывал Уилл: нашлись «Вампиры», «Дракула» (тот, который 1931 года – «единственный фильм, снятый настоящим вампиром», как сказал Уилл), «Почти стемнело», «Голод» и «Пропащие ребята», однозначно лучший из всех. И вдруг, в тот момент, когда на экране макароны превращались в червей, она почувствовала какой-то дискомфорт. Странное ощущение в животе и на коже, будто тело реагирует на что-то раньше, чем разум.

И тут начинается.

В дверь звонят. Мать открывает.

Клара слышит голос дяди, но слов не разбирает.

Крик матери.

Клара сбегает вниз и видит дядю, приставившего нож к маминому горлу.

– Что ты делаешь?

Он жестом показывает на акварель на стене:

– Оказывается, у нашей яблоньки отравленные корни. Пора ее срубить.

Клара не чувствует страха. Ни капли. В центре ее внимания – только нож.

– Отпусти, – она делает шаг вперед.

– Не могу, – отвечает он, качая головой и прижимая нож к коже Хелен. – Никак не могу.

Хелен смотрит дочери прямо в глаза:

– Клара, не надо. Уходи.

Уилл кивает.

– Мама дело говорит. Уходи, – безумие в его глазах подтверждает, что он ни перед чем не остановится.

– Не поняла.

– Клара, ты никто. Наивная маленькая девочка. Ты что, думаешь, я приехал вам помогать? Не будь дурой. Плевать я на вас хотел. Открой. Глаза.

– Уилл, пожалуйста, – говорит Хелен. Нож царапает кожу под подбородком. – Это все полиция. Меня заставили…

Уилл ее не слушает, продолжая отчитывать Клару тем же ядовитым тоном:

– Ты ошибка, – шипит он. – Печальное порождение союза двух людей, которым не хватило духу признаться, что они не должны быть вместе. Ты результат подавленных инстинктов твоих родителей, их ненависти к самим себе… Проваливай, девочка. Иди спасай китов.

Он выволакивает Хелен из кухни, и через безумное мгновение они, мелькнув в дверном проеме, исчезают. Клара ахает, осознавая, что произошло. Он улетел вместе с ее матерью.

Клара бежит в свою комнату, распахивает окно и высовывается под дождь. Она видит, как они улетают все дальше, прямо над ее головой, растворяясь в ночи. Должно быть какое-то решение. Она хватает пустую бутылку ВК, валяющуюся под кроватью, и переворачивает ее, прижимая к губам. На язык падает всего одна капля – неизвестно, будет ли этого достаточно.

Осознавая, что это – последняя возможность спасти мать, она взбирается на подоконник, сгибает колени, отталкивается и ныряет в пропитанный дождевыми каплями воздух.

– Полетели в Париж, Хелен. Полетели, пробудим магию… или давай просто отправимся на Луну.

Он тянет ее вверх почти вертикально. Хелен с ужасом смотрит на дома, стремительно уменьшающиеся в размерах. Она чуть двигает шеей, чтобы нож вошел в кожу. Совсем чуть-чуть, лишь бы проступила кровь.

Трогает кровавую каплю.

Слизывает ее с пальцев. Это их общая кровь – его и ее.

А потом вступает в бой.

Она сражается с этим вкусом, с воспоминаниями, но в первую очередь – с Уиллом, отталкивая нож и дергая самого Уилла вниз.

И в момент борьбы она видит, что снизу, сквозь дождевое полотно, к ним летит ее дочь.

– Хватай нож! – кричит Хелен.

Клара подлетает к ним и вырывает оружие из руки дяди. Но он отталкивает ее локтем, и нож падает на крышу дома Фелтов.

Ну вот и все, думает Хелен, отбиваясь от неумолимого, сильного Уилла. Теперь он меня одолеет.

Дом кажется маленьким черным квадратиком на Садовой аллее, которая и сама теперь видится тонким росчерком в лежащей под ними тьме.

– Прошу тебя, Уилл, отпусти меня, – умоляет она. – Отпусти меня к семье, пожалуйста.

– Нет, Хелен, извини. Ты уже не ты.

– Пожалуйста…

Деревня исчезает из поля зрения. Она кажется просто изнанкой неба, черной в белую крапинку, быстро уносящейся прочь.

Я люблю Питера, осознает вдруг она. Я всегда любила Питера. Вот в чем правда. Она вспоминает, как гуляла со своим будущим мужем по Клэпхэму, сияя в серый пасмурный день, и он помогал ей покупать художественные принадлежности.

– Если хочешь в какое-то другое место, – орет Уилл ей в ухо, заглушая вой ветра, – ты только крикни. Валенсия, Дубровник, Рим, Нью-Йорк. В Сиэтле неплохо. Меня расстояния не смущают. Слушай, мы же с тобой в Венеции не бывали! Полетели? Посмотрим Веронезе…

– Уилл, мы не можем быть вместе.

– Так и есть. Не можем, Хелен. Но можем провести ночь вдвоем. А уж наутро я с огромным сожалением перережу тебе…

Не успевает он озвучить свою угрозу, как Хелен слышит шум. Откуда-то снизу к ним пробивается знакомый голос. И вдруг какая-то сила отшвыривает ее тело в сторону. Внезапно становится тихо, и она осознает, что падает. Деревня, аллея и их дом несутся прямо на нее с огромной скоростью, а потом раздается крик дочери:

– Мама, лети! Ты умеешь летать!

Да, думает она. Да, умею.

Она замедляет падение, попирая законы гравитации. К ней подлетает дочь.

– Это Роуэн, – сообщает Клара, указывая на мечущиеся далеко вверху размытые фигуры. – Он бьется с Уиллом.

Лицо его отца

Роуэн услышал крик матери.

Этот звук выдернул его из отчаяния, и он увидел в небе силуэты, распознав в них и маму, и Уилла. Отчаяние превратилось в ярость – и он полетел на помощь. Теперь, толкая Уилла ближе и ближе к земле, он понимает, что способен на что угодно.

– Почему именно Ева? – орет Роуэн, все сильнее наваливаясь на дядю. – Почему???

Уилл не отвечает. В его глазах светится какая-то мрачная гордость.

Вниз, вниз, вниз.

– Смотри-ка, Роуэн, – говорит Уилл. Его плащ треплется мокрым спущенным парусом. – Ты так на меня похож. Сам не видишь? Ты мой сын. Моя кровь. Мы можем вместе обойти весь мир. Я покажу тебе все на свете. Я покажу тебе настоящую, черт возьми, жизнь!

Роуэн не обращает внимания на его речи и толкает Уилла на крышу дома, протаскивая его спиной по черепице. Спустя секунду они уже оказываются над садом, и Роуэн что есть мочи толкает Уилла в пруд.

Обеими руками он окунает Уилла в воду, одной вцепившись в лицо, другой – в горло. Он использует весь свой гнев и силу, чтобы удержать его под водой и подавить тот неукротимый энтузиазм, с которым сопротивляется Уилл.

Однако Роуэн понимает, что долго ему не протянуть. Его отец пьет кровь всю свою жизнь, и потому обладает такой мощью и выносливостью, какой у него никогда не будет. Сейчас ему помогает только злость, но этого недостаточно.

Он закрывает глаза, концентрируясь на бурлящей в нем ненависти, но руки Уилла толкают его все сильнее, сила соперника нарастает и наконец взрывается безудержным вулканом энергии, отшвыривая Роуэна на дно пруда. Тот отталкивается рукой от дна, чтобы вынырнуть, и что-то нащупывает.

Это не рыба. Не растение.

Это металл.

Уилл бросается на сына, готовый засунуть сына обратно под воду.

Роуэн в отчаянии хватается за металлический предмет.

Боль.

Что-то острое мгновенно рассекает палец.

– Вампира утопить – дело небыстрое, – говорит Уилл, сверкая клыками и окуная Роуэна в воду. – Но у нас вся ночь впереди.

– Пусти его! – кричат его мама и Клара, стремительно пикируя к саду.

Уилл поднимает голову, и в этом время Роуэн нащупывает возле железки что-то еще. Что-то деревянное. Рукоять.

Уилл безумно, демонически хохочет. Он снова переключает внимание на Роуэна, но слишком поздно, чтобы заметить мокрое лезвие топора, стремительно мелькающее над водой дельфиньим хвостом и впивающееся в его горло так молниеносно, что он даже не слышит первобытный, отчаянный рык Роуэна, когда чаша весов в последний раз склоняется на сторону его сына. Уилл, пытаясь схватить водопад крови, льющийся на лезвие из его горла, падает спиной в воду. Роуэн прижимает его ко дну, с усилием перерезая ткани, и в воде расползаются черные кровавые облака.

Мать и сестра опускаются на траву, и в этот момент Уилл с новой силой пытается вынырнуть. Но на этот раз Роуэн наваливается на рукоять топора обеими руками. Уилл поднимает голову, и по мере его движения лезвие прогрызает шею до конца. Жизнь покидает тело. Из мутной воды на Роуэна смотрит лицо – и это лицо его отца. Такое спокойное. Даже благодарное. Как будто не было другого способа обрести умиротворение, кроме как отделить жаждущее тело от мыслящего разума и отпустить его покоиться в тумане собственной крови.

Пару мгновений Роуэн стоит на месте, глядя на падающие в воду дождевые капли. Потом он вспоминает, что здесь, в паре метров от него, – его мама и сестра, молчаливые свидетели случившегося.

– Ты как? – спрашивает он.

Хелен смотрит в пруд.

– Нормально, – говорит она. Ее голос звучит спокойно и даже непринужденно. – У нас все нормально.

Слух Роуэна обострен; он слышит шаги, кто-то идет из дома. Его отец – тот, кого он привык считать своим отцом, – выходит во внутренний двор. Он только что вернулся. На нем плащ, в руке ключи от машины. Питер смотрит на них. Потом на пруд. Подходит ближе. Роуэн видит, как у Питера перекашивается лицо, когда тот осознает, что случилось.

– О господи, – едва слышно выдыхает Питер, склоняясь к воде. – О господи, боже мой, боже…

– Он пытался убить маму, – поясняет Клара. – Роуэн его победил.

Наконец Питер перестает бормотать и просто смотрит на тело своего брата в темной и мутной от крови воде.

Роуэн слезает с тела Уилла и вдруг вспоминает о Еве. Паника захлестывает его.

– Где Ева? – спрашивает он маму и Клару. – Что он с ней сделал?

Они качают головами.

Роуэн представляет, как обмякшее тело Евы тонет в море, и чувствует, как сам рассыпается на маленькие кусочки.

Перемена

Всю дорогу до Бишопторпа Джаред разговаривает с дочерью, поглядывая на нее в зеркало заднего вида. Она лежит на заднем сиденье, завернутая в его свитер. Ветер треплет ее волосы, дождь капает на лицо и смешивается с кровью, пока он несется по извилистым дорогам со скоростью сто сорок километров в час.

– Ева, – громко обращается он к ней, перекрикивая ветер и дождь. – Ева, пожалуйста, не засыпай, – он вспоминает, как отругал ее этим вечером, вспоминает растерянность и злость, которые на протяжении двух лет видел в ее глазах. – Все будет хорошо. Я изменюсь. Все изменится. Все изменится, я тебе обещаю.

Ева не открывает глаз. Он уверен, что опоздал. Мимо окон проносятся деревья и дорожные указатели. Через несколько минут после выезда из Тирска он на бешеной скорости влетает в Бишопторп и гонит по главной улице. По правую руку мелькает въезд на территорию Лоуфилда, но он не притормаживает. Из «Плуга» выходит посетитель, останавливается, пропуская «Короллу» с разбитым окном, вдвое превышающую допустимую скорость. Закусочная, аптека, кулинария – он проносится мимо них быстрее мысли. Машина замедляется только на Садовой аллее.

Возле дома Рэдли Джаред пару секунд медлит, чтобы абсолютно убедиться в своих намерениях. Он снова обращается к дочери:

– Ева? Милая, ты меня слышишь?

Кровь бежит ручьем. Его свитер весь мокрый и темный, и он знает, что решаться нужно немедленно. У него осталась минута. Или меньше. Вокруг в дорогостоящих домах сидят ни о чем не подозревающие люди, и он шкурой чувствует, насколько они равнодушны к жизни его дочери.

Время летит вперед, поторапливая его решимость. Дать Еве жизнь в новом теле, другом, опасном, способном убивать, – или отпустить ее, оставив безобидной, как все мертвецы?

– Ева?

Ее веки слегка вздрагивают, но не поднимаются.

Он выскакивает из машины и распахивает заднюю дверь. Бережно, насколько это вообще возможно, достает дочь из авто и несет ее через дорогу.

Нет, уговаривает он себя. Нет. Куда ты собрался? Нельзя же…

Он представляет, как жена откуда-то наблюдает за ним. Смотрит. Осуждает, как могут осуждать лишь призраки.

– Прости, Тесс. Прости меня.

Он идет по дорожке к дому Рэдли с безжизненно висящей на руках Евой. Наконец он твердо, но без агрессии, стучит в дверь.

– Помогите, – зовет он. И потом громче: – Помогите!

Дверь открывает Питер. Он смотрит сперва на Джареда, потом на Еву. И на кровь, заливающую их обоих.

Джаред сглатывает и произносит то, что просто обязан произнести:

– Спасите ее. Пожалуйста. Я знаю, кто вы такие. Умоляю, спасите ее.

В темноте

Они стоят полукругом и смотрят, как волхвы в какой-то абсурдной рождественской постановке. Роуэн весь мокрый, но дрожит не столько от холода, сколько от представшего перед ним зрелища: на их диване лежит Ева, ее кровь пропитывает обивку, Питер щупает ее пульс.

– Все в порядке, – говорит Клара, сжимая ладонь брата. – Папа знает, что делает.

Джаред стоит на коленях у дивана, нежно гладя дочь по голове, пока она то теряет сознание, то приходит в себя. Когда Ева снова открывает глаза, она смотрит на Роуэна.

– Помоги, – говорит она.

Роуэн в отчаянии.

– Все будет хорошо, Ева… Папа. Дай ей свою кровь. Спаси ее.

Хелен в это время очень быстро объясняет Джареду то, что он и так знает:

– Мы напоим ее кровью – и она станет вампиром. Вы это понимаете? И скорее всего, она будет испытывать сильные чувства по отношению к тому, чья кровь будет использована для ее обращения.

Ева не отводит глаз от Роуэна. Она еще соображает, что происходит. Она понимает, что больше всего на свете он хочет спасти ее. Она понимает то, что понимает и он сам, – если он спасет ее, то спасет и себя. Она также понимает, что любит его, и пока он беспомощно смотрит на нее, ей придется взять свою судьбу в свои руки.

Она пытается заговорить. Слова якорем застревают у нее внутри, они слишком тяжелые, но она не сдается.

– Твою… – говорит она, но он не слышит.

Уже через секунду он рядом, склоняется к ней, чтобы получше расслышать. Она обессиленно закрывает глаза. Собрав остатки сил, она едва может выговорить:

– Твою кровь.

И проваливается.

Глубоко. В темноту.

Утроба

Она чувствует вкус.

Этот вкус настолько совершенный, что его невозможно свести к одному ощущению – его можно осязать, как нечто теплое, и видеть, как будто черный океан, на дне которого она лежала, внезапно окрасился в роскошный и сияющий красный цвет.

И она всплывает – назад, к жизни.

Ева открывает глаза и видит Роуэна. У него идет кровь. На его ладони – порез, кожа под большим пальцем рассечена, и кровь капает ей в рот. Он с тревогой смотрит на нее, но беспокойство в его взгляде постепенно сменяется облегчением. Он плачет – и она понимает, что прямо сейчас он спасает ей жизнь.

Кровь капает и капает, и она вдруг осознает, что знает его – знает по-настоящему. Не тривиальные подробности его жизни, не бессмысленные данные и факты, которые, возможно, знают другие люди, а знает как бы изнутри, как еще нерожденный ребенок знает собственную мать, пребывая в алом тепле ее утробы.

Это всеобъемлющее, пульсирующее, живительное знание.

И зная его настолько глубоко, она не может не любить его, не понимать, что он любит ее точно так же, и они теперь – отражение друг друга, словно обращенные друг к другу молитвы.

Я люблю тебя.

Я – это ты, ты – это я.

Я буду оберегать тебя так же, как ты меня.

Так будет всегда.

Навеки.

Она улыбается – и он отвечает улыбкой.

Она возродилась.

Она влюблена.

После двух лет непроглядной тьмы она готова принять истинную красоту мира.

– Все хорошо, – говорит Роуэн. – Ты с нами. Все кончилось. Его больше нет.

– Да.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что ты выжила.

Ева постепенно осознает присутствие всех остальных. Вот Клара. Вот мистер и миссис Рэдли. Вот ее папа.

И папа смотрит на нее одновременно с облегчением и со страхом.

– Прости меня, пожалуйста, – шепчет она.

Он качает головой и улыбается, но от переизбытка чувств не может произнести ни слова.

Несколько ночей спустя

О соблазнах

В моменты искушений вы можете склониться к решению воздерживаться от убийств, но при этом пить кровь других вампиров.

При употреблении ВК ваша личность становится совершенно непредсказуемой, а будущее – туманным. Однако трезвеннику важно предвидеть собственное будущее. Вам необходимо осознавать, что каждый следующий день будет так же однообразен и предсказуем, как предыдущий, поскольку только так вы сможете всю жизнь контролировать свои инстинкты и быть свободными от низменных порывов.

Стоит отступить от принципов, поддаться жажде удовольствий, открыться тысячам новых возможностей – и завтрашний день будет для вас покрыт мрачной завесой непредсказуемости.

В любой момент вас может одолеть сильное, неконтролируемое желание, последствия которого будут трагическими. Да, есть вероятность, что этого никогда не случится. Действительно, можно регулярно ограничиваться употреблением ВК и прожить полноценную жизнь, полную наслаждений, не испытывая боли и не причиняя вреда ни себе, ни окружающим.

Но спросите себя – оправдан ли такой риск?

Чем оправдан?

Только вам отвечать на этот вопрос.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 207–208

Рафаэль

Любовь – тошнотная штука, невольно думает Клара, особенно когда ей приходится ехать на заднем сиденье рядом с этими двумя, которые постоянно держатся за руки и читают друг другу стихи. Нет, она, конечно, рада и за брата, и за Еву, их безмятежная поглощенность друг другом прекрасна и все такое, но после долгой дороги на одном сиденье она бы не отказалась от бумажного пакета. Ева томно прижимается головой к плечу Роуэна, и Клара смотрит на это с отвращением.

– Никогда не думала, что вампиры такие слюнявые, – ворчит она и отворачивается к окну.

– И это говорит человек, который плакал по белым медведям, – парирует Роуэн.

– Я до сих пор плачу по белым медведям.

– И что, ты вернешься к веганству? – спрашивает Ева.

– Возможно. То есть раз мы собираемся пить вампирскую кровь, то проблем со здоровьем быть не должно. Так что на этот раз я готова жестко придерживаться своих принципов.

Ева похлопывает Клару по коленке:

– Нам бы не помешало найти хорошего мальчика, которого ты сможешь обратить.

Клара вздыхает:

– Вампиры на двойном свидании, – презрительно говорит она. – Я тебя умоляю.

В пять утра они сидят в машине на парковке на тускло освещенной улице почти в центре Манчестера. Клара едва видит отсюда мать с отцом, которые стоят у входа в клуб и беседуют с охранником, пока за ними тянется очередь из молодых вампиров и желающих ими стать.

К слову о любви: с тех пор как не стало Уилла, отношения между ее родителями заметно потеплели. Отец, конечно, скорбел по брату, но явно больше был рад, что Хелен осталась жива. Сильнее всех изменилась мама. Она так посвежела, будто с нее сняли непосильный груз, и даже перестала отстраняться, когда Питер обнимал ее за плечи.

– И что, твоего папу все устраивает? – спрашивает Еву Клара, когда родители скрываются в дверях «Черного нарцисса».

– Не так чтобы все, – отвечает Ева. – Ну то есть хорошо, что он слышал ваш разговор с полицией. Но ему все равно тяжело, я же вижу. Хотя он и понимает, что вы не такие, как ваш дядя.

Мимо проходит группа молодых парней. Клара обращает внимание на самого младшего из них, вроде бы даже ее ровесника, – он самый симпатичный. Красивый бледный мальчик с хитрецой в глазах смотрит прямо на нее, и ей кажется, что она его уже где-то встречала. Потом она вспоминает: это его аватарку она рассматривала на Некбуке. Заметив, что Клара улыбнулась в ответ, парень постучал в окно. Ева пихает ее в бок, и Клара опускает стекло.

– Вы в «Черный нарцисс»?

– Нет, – отвечает Клара. – Мои ро… наши друзья просто зашли взять нам пару бутылок.

Парень кивает, опять улыбается, потом показывает бутылку с рукописной этикеткой:

– Могу угостить, если хочешь.

– Пока не хочу, – говорит Клара. – Но спасибо.

– Будешь на Некбуке – черкани что-нибудь. Меня зовут Рафаэль. Рафаэль Чайлд.

Клара кивает:

– Ладно, напишу.

Парень уходит.

Вампиры на двойном свидании, думает Клара.

А может, и нормальная идея.

Роуэн сидит рядом, следит, когда у выхода из клуба покажутся родители. Голова Евы покоится у него на плече, и он понимает, что они все делают правильно. В конце концов, он перестал считать себя чудовищем. Ева не покинула этот мир только потому, что он тот, кем является, и что бы ни случилось в будущем, он не сможет сожалеть, что обладает силой, которая вернула ее к жизни.

Он понимает, что им придется непросто, нужно будет скрывать свою истинную сущность от окружающих, но он также понимает, что некоторые вещи просто необходимо держать в секрете. По этой причине полицейские не нашли его детских фотографий и писем Хелен, отправленных Уиллу в начале девяностых. Пока Элисон Гленни со своей Группой по борьбе с безымянным хищником доставала из пруда голову и тело Уилла, Роуэн потихоньку выскользнул из дома и второй раз за день наведался в трейлер.

Его больше не задевают тайны, которые таились в этих письмах и снимках. Глотнув материнской крови, он перестал сердиться на нее, потому что ее кровь наполнила его сочувствием. Ему стало ясно, что секреты эти она хранила ради его же безопасности, и теперь пришло время отплатить ей добром за добро.

Он взял фотографии и письма, спички, с помощью которых обычно разжигал камин по пятницам, пробрался через кусты, вышел в поле, простиравшееся в стороне от Садовой аллеи, и поджег их. И ему было хорошо. Как будто, совершая этот акт, он снова превращал Питера в родного отца. А еще это было как-то очень по-взрослому, словно настоящая зрелость – это осознавать, какие тайны должны навсегда остаться тайнами.

И какая ложь помогает спасти тех, кого ты любишь.

Песня, которую он знает

Музыка гремит так, что Хелен с Питером, пробираясь сквозь потную пляшущую толпу, не слышат друг друга. Они ловят взгляды на себе – типичные представители среднего класса среднего возраста в безликой одежде из модных каталогов и магазинов «Маркс и Спенсер».

Но это не имеет значения. Это даже забавно. Питер усмехается, и Хелен ухмыляется в ответ, разделяя его веселье.

Толпа разделяет их, но Хелен, ничего не заметив, продолжает идти по указателям к гардеробу.

Какая-то девушка хлопает Питера по плечу.

Ошеломительно красивая, зеленоглазая, с тонкими темными косичками. Она улыбается, показывая клыки и высовывая кончик языка. Потом она наклоняется к нему и что-то говорит, но музыка заглушает ее голос.

– Простите? – переспрашивает Питер.

Она улыбается. Касается его затылка. Он замечает татуировку на ее шее. Два слова: ТОЧКА УКУСА.

– Я хочу тебя, – говорит она. – Пойдем наверх, проскользнем за занавес.

Питер вдруг осознает, что о подобном он фантазировал последние двадцать лет. Но теперь, когда он понял, что Хелен любит его, девушка его даже не заводит.

– Я с женой, – отвечает он и быстро уходит, пока у вампирши не появились новые идеи.

Он догоняет Хелен возле лестницы, и тут диджей включает песню, знакомую ему еще с давних времен. Толпа начинает бесноваться, как бесновалась под этот мотив еще в восьмидесятых.

– Ты уверена? – спрашивает Питер погромче, чтобы жена услышала.

Она кивает:

– Уверена.

Повернув за угол, они оказываются лицом к лицу с тщедушным гардеробщиком, который с подозрением таращится на них похожими на жучков глазенками.

– Это здесь продают вампирскую кровь? – спрашивает Хелен. – ВК?

Ей приходится повторить вопрос, чтобы гардеробщик расслышал. Наконец он кивает.

– Нам пять бутылок! – она улыбается и показывает пять пальцев. – Пять!

Самопомощь

На полпути домой Роуэн замечает, что из-под сиденья матери что-то торчит. По потрепанной бумажной обложке он узнает «Книгу Трезвенника»,

– Что ты делаешь? – спрашивает его сестра.

Ева смотрит на книжку в руках своего парня:

– Что это?

– Открывай окно.

– Роуэн, что там у тебя? – спрашивает Хелен с переднего сиденья.

Ева открывает окно, и Роуэн с силой швыряет книжку в бетонное ограждение трассы М62.

– Самопомощь, – смеется он и отхлебывает из бутылки жидкость с райским вкусом.

Мельчайшая капля

Непросто смириться с тем, что твоя дочь, о которой ты заботился и за которую переживал всю ее жизнь, превращается вдруг в кровожадное ночное создание. А для Джареда Коупленда, который как никто знает обо всех ужасах вампиризма, принятие того факта, что его девочка обратилась, оказалось особенно сложной задачей.

Тот факт, что ее обратил Рэдли, кровный родственник человека – если тут уместно слово «человек», – который ради своего извращенного удовольствия отнял жизнь у его любимой женщины, только подливал масла в огонь кошмарной реальности, с которой Джареду пришлось смиряться.

От того, как изменилась Ева, Джареду было не по себе. Он смотрел на ее побледневшую кожу, привыкал к сменившемуся режиму сна и бодрствования, к тому, что из ее рациона исчезли овощи, терпел чуть ли не ежевечернее присутствие этого Роуэна Рэдли, и думал, что предпочел бы жить без всего этого.

Но – и это очень веское, убедительное «но» – Джареду приходится признать, что некоторые перемены ему весьма по душе. Например, они стали по-настоящему разговаривать: о школе, о попытках Джареда найти новую работу («Я задолбался целыми днями разгребать мусор»), о погоде («Пап, а что, солнце всегда такое яркое?»), а еще – делиться светлыми воспоминаниями о матери Евы.

Он счастлив, что Ева жива, и даже смог признать, что если она будет раз в неделю выпивать бутылку вампирской крови, то это всем пойдет на пользу.

В конце концов, он своими ушами слышал, как заместитель главного комиссара Элисон Гленни сказала Кларе Рэдли, что ей можно время от времени употреблять немного крови для предотвращения приступов ОЖК.

– Потому что, если ты перейдешь черту и еще раз кого-нибудь убьешь, обратной дороги не будет, – сказала та.

И чтобы его дочь не стала настоящей убийцей, Джаред согласился на предложение Хелен Рэдли по пятницам возить Еву в Манчестер за порцией крови, но при условии, что она не будет приносить ее домой и пить в квартире.

(К слову о квартире: похоже, они пока остаются там жить. Этим утром Джаред как раз выгружал мусорные баки и встретил Марка Фелта – тот выходил из кулинарии с гигантской сосиской в бумажном пакете. Джаред извинился за задержку с оплатой и объяснил, что поскольку у него теперь есть работа, то подобное больше не повторится. К его удивлению, Марк только улыбнулся и пожал плечами – несмотря на то, что деньги, которые хотел передать ему Роуэн, так и осели в кармане Тоби. «Без проблем, – ответил Марк и похлопал Джареда по плечу. – Бывает и хуже».)

Но Джареду все равно тяжело; к тому же он не может заснуть, потому что в его голове бушует настоящий тревожный циклон. Прямо сейчас его одолевает беспокойство, потому что он слышит, как Ева вернулась домой – в третьем часу ночи.

Он встает поздороваться и убедиться, что с ней все в порядке. Она сидит в гостиной и пьет кровь прямо из бутылки.

Это его расстраивает.

– Прости, пап, – говорит она, сияя от счастья. – Я просто не хотела пить всю сразу. Неохота спешить.

По идее, надо быть с ней построже, но он устал быть жестким. Он вдруг присаживается к ней на диван. Она еле слышно смотрит какие-то музыкальные клипы. Джаред и не слышал о таких группах. «Боль чистого сердца», «Нелюбимые», «Да, да, да», «Лихтенштейн». Ева ставит бутылку на стол. Он понимает, что она не хочет пить в его присутствии.

Они какое-то время просто болтают, потом Ева встает.

– Оставлю на завтра, – говорит она, указывая на бутылку, и Джареда радует ее сдержанность – пусть даже это только ради его спокойствия.

Ева уходит спать, а Джаред еще задерживается у телевизора. Крутят старые видео. «Прах к праху» Дэвида Боуи. Когда-то он был фанатом Боуи – давно, когда еще умел чувствовать музыку. Он сидит, пока на экране перед ним маршируют арлекины, и испытывает какое-то неясное чувство удовлетворенности, связанное, вероятно, с неизвестным, витающим в воздухе ароматом. Запах сложный, интригующий, и чем сильнее Джаред принюхивается, тем он становится интенсивнее. В конце концов ему хочется вдохнуть этот аромат по полной.

Он тянется к этому запаху и понимает, что приближается к откупоренной бутылке, из которой струится этот дивный фимиам, будто бы наполненный частицами пыльцы из райского сада.

Он держит бутылку в руках, практически прижавшись носом к горлышку, из чистого любопытства. Этот нос сегодня пять часов страдал от мусорных миазмов. От смердящих куч гнилых фруктов, пакетов скисшего молока и грязных подгузников, издающих такую вонь, от которой дерет в горле. А сейчас он вообще забыл о существовании подобных запахов – душной гнили и мусора, сопутствующих самому человеческому бытию. Он мог бы их смыть и вкусить чего-то абсолютно иного. Он мог бы затеряться – или обрести себя в этом одуряющем и сытном, как сама жизнь, аромате надежды.

Он спорит сам с собой.

Это вампирская кровь. Это все, что я решил вечно ненавидеть. Я не могу. Я не должен.

Разве что один глоточек. Буквально капельку. Это же не повредит, правда? Просто чтобы понять. И не дождавшись окончания песни, он прижимает бутылку к губам, закрывает глаза и медленно – очень, очень медленно – запрокидывает голову.

Миф

Питер и Хелен лежат в своей постели и пьют кровь. Они решили вести себя цивилизованно, и потому взяли бокалы для вина, купленные в «Хилс» в прошлом году перед Рождеством.

После пары острожных глотков Хелен словно просыпается, ожившая, как после многолетнего сна. Она видит, что Питер не отрываясь смотрит на ее шею, и прекрасно понимает, о чем он думает, пусть даже и не говорит ни слова. Не лучше ли было бы прямо сейчас угоститься кровью друг друга?

Он отставляет свой бокал и склоняется к ней, нежно целуя в плечо. Хелен вынуждена признать, что ничего не хочет так сильно, как выпустить клыки и раствориться во вкусе друг друга. Но это будет неправильно. Это снова будет построено на том ложном фундаменте.

– Слушай, – мягко говорит он. – Ты прости меня за тот вечер.

Хелен молчит, гадая, за что именно он извиняется.

Он отстраняется от ее плеча и откидывается на подушку.

– Ну, за тот наезд, – продолжает он, словно прочитав ее мысли. – Насчет крови, и вообще. И про наш брак я тоже ерунду сказал. Поддался эмоциям и вообще не то имел в виду.

Она вдруг как будто впервые видит и слушает его. Он ведь все еще красив, думает Хелен. Это не та опасная красота, которой обладал его брат, но на него очень приятно смотреть.

От этого ей становится грустно. Сколько же прошло дней, недель, месяцев, лет, в течение которых она обделяла его вниманием, хотя они и жили одной жизнью. Ей печально еще и оттого, что она не знает, как вести себя дальше, если у них появится шанс начать все сначала, без лжи и тайн.

– Нет, – отзывается она, – ты многое сказал правильно. Особенно о том, что мы часто… как бы играли роли.

Она вспоминает о лежащей на прикроватной тумбочке книге. Той самой, для книжного клуба. Она еще не дочитала, но собирается: надо же узнать, чем закончилась та история мужчины и женщины. Признается ли он, что ее любимых воробьев с фермы убил он сам, отчего у нее случился нервный срыв? А если признается – простит ли она его за то, что вокруг нее больше не слышно щебетания птиц?

Ее удивляет способность Питера прощать. Сможет ли он смириться со всем пережитым, как в свое время смирился со способностью Уилла всегда получать желаемое, или за прошедшие годы накопилось слишком много лжи? И сможет ли он выдержать правду о Роуэне?

– Что ж, – соглашается он. – Мне кажется, каждый в какой-то степени играет роль, разве нет?

Он улыбается, и у нее чуть не разрывается сердце от осознания, что надо или довести начатый диалог до конца, или убедительно сменить тему.

– Питер, я должна тебе кое о чем рассказать, – говорит Хелен, и у нее от напряжения сводит все тело. – Это касается событий прошлого, но связано с нашей нынешней жизнью. Это про меня, про Уилла, вообще про нас. Про всех нас.

Она замечает, как он мелко-мелко моргает, словно ему что-то вспомнилось или подтвердились какие-то сомнения. Он смотрит на нее с каким-то особым сокровенным доверием, и у нее в памяти всплывают слова Уилла: Пит такой сноб в плане крови. Неужели он все понял тогда, в их первую брачную ночь?

Хелен становится дурно от одной мысли, что он сейчас сопоставил факты и сделал выводы – или что эти выводы были сделаны гораздо раньше и Питер с ними так и живет.

– Хелен, меня только одна вещь волнует. Только одна, но мне всегда было важно ее знать.

– Какая?

– Я понимаю, что это звучит по-детски, но я очень хочу знать, любишь ли ты меня. Очень хочу.

– Да. Я люблю тебя.

Как же легко это произнести, хотя раньше это всегда давалось с трудом, не получалось убедительно – с той самой ночи ее обращения. А теперь это так же просто, как снять перчатку.

– Я люблю тебя. Я хочу состариться вместе с тобой. Я хочу этого больше всего на свете. Но Питер, мне правда стоит тебе все рассказать.

Ее муж смотрит на нее нежно и растерянно, как будто именно она не понимает, что не так.

– Слушай, Хелен, – говорит он. – Большинство людей даже не верит в наше существование. Мы для них – миф. Правда в том, во что они хотят верить. Точно тебе говорю, я же на работе постоянно с этим сталкиваюсь. Люди выбирают один факт и игнорируют остальные. Я понимаю, что во мне сейчас, видимо, говорит выпитая кровь, но я хочу верить в нас. В нас с тобой. Как в двоих людей, которые друг друга любят и всегда любили, несмотря ни на что, и которым ничего не мешало и не могло помешать в их любви. Возможно, я тоже выбираю себе миф, но если сильно верить в мифы, они становятся реальностью. А я в нас верю, Хелен. Всей душой, – он вдруг теряет всю серьезность и улыбается ей старой доброй фирменной улыбкой. Той порочной улыбкой Рэдли, в которую она когда-то влюбилась. – И ты чертовски сексуальна, между прочим.

Это точно из-за выпитой крови, думает Хелен, но прямо сейчас ей тоже хочется верить, что они станут такими как раньше. Только убивать не будут. А спустя несколько часов они оба лежат в темноте, счастливые, думая, что вторая половина спит, и потом вдруг обнимаются и целуются в едином порыве, и их зубы вытягиваются, легко и естественно, как во сне. И они не задумываясь наслаждаются вкусом крови друг друга.

Хелен, как и Питеру, кажется, что они никогда прежде не познавали этот вкус. Они не пили друг друга так, как сейчас, без страхов и сомнений. Это так прекрасно, так тепло – как возвращение домой, в такое место, о котором они всегда помнили, но которое никогда не чувствовали. И когда первые легкие лучи света пробиваются сквозь шторы в их спальне, они лишь глубже зарываются в темноту одеяла, и Хелен ни на секунду не задумывается о том, что кровь может испачкать их постельное белье.

КОНЕЦ

Глоссарий трезвенника

Бескровные желания – физическое возбуждение без жажды крови.

Бескровный – обычный, необращенный человек, считающий вампиров вымышленными существами.

Бивни – разговорное название клыков, популярное среди практиков.

БХ – безымянный хищник. Полицейское обозначение кровососа.

Вампир – стандартный, романтизированный термин для обозначения кровососа, как практикующего, так и нет.

ВК – вампирская кровь. Для вампиров так же привлекательна, как и человеческая, хотя гораздо лучше подходит для хранения. По этой причине бутилируется только вампирская кровь, а не обычная человеческая. Трезвенники должны неуклонно воздерживаться от употребления вампирской крови, чтобы прожить безопасную жизнь, лишенную безнравственных и опасных стремлений.

ГББХ – Группа по борьбе с безымянным хищником. Хотя штаб-квартира этого подразделения находится в Манчестере, ее деятельность ведется по всей стране и держится втайне от бескровного населения. Преследует благородную цель ограничивать разрушительное влияние вампирского сообщества на общество и его духовность.

Джорджинг – имитация собственной смерти в целях начать новую жизнь. Происходит от имени вампирского поэта, лорда Джорджа Гордона Байрона, который имитировал свою гибель на поле боя в Греции, а также множество раз в будущем, чтобы и дальше удовлетворять свою жажду крови.

Заговаривание крови – связанная с употреблением крови способность получать временный контроль над сознанием бескровного. Этой аморальной способностью обладают только практикующие вампиры; в сообществе трезвенников она однозначно порицается.

Инстинкт – порочный и опасный порыв, который часто и впустую обсуждают бескровные, ошибочно считая, будто способны управлять собственными инстинктами.

Красный час – термин, которым в равной степени пользуются и практики, и трезвенники. Он обозначает время суток примерно с двадцати трех часов до полуночи, когда желания становятся особенно интенсивными.

Кровосос – термин, которым называют вампира; чаще всего используется трезвенниками; иногда сокращается до «сос».

Обращающий – вампир по рождению, обративший человека путем замещения его выпитой крови порцией собственной. Для успешного обращения необходимо, чтобы разница в возрасте между обращающим и обращенным составляла не более десяти лет.

Обращенный – бескровный по рождению, который добровольно или принудительно был укушен вампиром и напоен кровью этого вампира. В таких случаях укушенный выживает, однако сам обретает зависимость от потребления крови.

ОЖК – острая жажда крови. Внезапное и сильное желание, часто возникающее на фоне отсутствия адекватной замены человеческой крови в рационе. Трезвенники-вегетарианцы подвержены ему в особой степени. Приступ ОЖК обычно невозможно предсказать, он возникает внезапно, подавляя способность трезвенника сопротивляться.

Плакса – юноша-бескровный, фанатеющий от вампирской культуры. См. также Сильфа.

Практик – практикующий вампир. Кровосос, не способный или не желающий противостоять своей аморальной зависимости.

Сиркер – вампир-трезвенник, желающий прекратить воздержание, но не делающий этого. Термин происходит от имени знаменитого мелодраматического режиссера Дугласа Сирка, вампира-трезвенника.

Сильфа – женский вариант плаксы.

СНМ – синдром непрекращающейся мигрени.

СПВС – Служба помощи вампирам-сиротам.

Сток (акроним) – система типового обеспечения кровозамещением. Термин описывает пищевой рацион вампиров-трезвенников и является отсылкой к имени Брэма Стокера, автора «Дракулы». (Сам Стокер был трезвенником и придерживался строгой диеты из свиной крови и стейков из конины.)

Трансформация – физиологические изменения, необходимые для осуществления акта вампиризма. Практикующий вампир способен трансформироваться в любой момент; для трезвенника трансформация по желанию гораздо более затруднительна.

Трезвенник – вампир по рождению или обращенный, преодолевший свою зависимость от крови.

Энергия – весьма общий и пространный термин, описывающий физические и ментальные проявления, проявляющиеся при употреблении крови, как то: обостренное сенсорное восприятие, способность летать и, в некоторых случаях, заговаривать кровь.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 230–233

Благодарности

Солистов здесь нет, только группы.

Бесконечно благодарен:

Джейми Бингу, Фрэнсису Бикмору, Андреа Джойс, Шан Гибсон, Норе Перкинс, Анне Фрейм и всем, кто работает в издательстве Canongate.

Карадоку Кингу, Элинор Купер, Луизе Ламонт, Кристин Гловер, Линде Шонесси и всем сотрудникам издательства AP Watt.

Тане Сегачян, Джону Крокеру и Совету по кинематографии Великобритании.

Альфонсо Куарону, Элисон Рэй и, на ударных, Андреа Семпл.

Вопросы для обсуждения

1. Хелен и Питер приняли решение скрывать от детей их настоящую сущность. Правильно ли было с их стороны обманывать детей? Была ли ложь ради их «нормальной» жизни оправдана?

2. Школьный буллинг и внутренний кризис. Как тема травли раскрывается через образ Роуэна? Как меняется его восприятие себя после открытия своей сути?

3. Как вы восприняли сцену, в которой в Кларе впервые пробуждается ее сила? Это акт ужаса или освобождения? Как думаете, почему ее сила пробудилась именно в этой сцене?

4. Этичен ли тот пакт, который полиция заключила с вампирами? Это приемлемое решение большой проблемы или цинизм? Правильно ли поступают представители власти в романе, закрывая глаза на преступления ради сохранения порядка?

5. Справедлив ли финал книги по отношению к героям? Заслужили ли они хэппи-энд? Или вы не считаете, что в конце книги герои действительно счастливы, учитывая все произошедшее?

6. Представьте себя на минуту героем книги. Какую жизнь вы бы выбрали: Питера и Хелен, спокойную, семейную, в пригороде, или Уилла Рэдли, рок-н-рольную, одинокую, свободную от забот?

Об авторе

МЭТТ ХЕЙГ (1975 г. р.) – один из самых популярных британских писателей, чьи книги расходятся по миру миллионными тиражами. Родился в английском Шеффилде. Изучал английский язык и историю в Университете Халла. Управлял ночным клубом на Ибице. Пережил клиническую депрессию, об опыте преодоления которой написал несколько книг. Автор бестселлеров «Полночная библиотека», «Эти странные Рэдли», «Трудно быть человеком», «Клуб призрачных отцов», «Последнее семейство в Англии», «Жизнь невероятна», «Планета нервных», «Комфортная книга», «Причины жить» и др., переведенных на несколько десятков языков. Лауреат премий Nestlé Children’s Book Prize, Books Are My Bag Readers’ Awards и Goodreads Choice Award for Fiction. По его романам сняты фильмы «Вампиры легкого поведения» (2024), «Мальчик по имени Рождество» (2021). Живет на юге Англии, любит видео про забавных животных, йогу и смешные твиты.

Сноски

1

Дж. Г. Байрон «Лара», перевод Г. Шенгели. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Все цитаты из «Фауста» приведены в переводе Н. Холодковского.

3

Перевод М. Лозинского.

4

Summer pudding – английский десерт из нарезанного ломтиками белого хлеба, выложенного слоями в глубокую миску с фруктами и фруктовым соком.

5

Лугоши, Бела (1882–1956) – актер, прославившийся исполнением роли графа Дракулы в одноименном фильме 1931 года, внес значительный вклад в историю фильмов ужасов.

6

Траншейная стопа (окопная стопа) – поражение ступней ног из-за продолжительного воздействия холода и сырости при вынужденной малоподвижности. Чаще всего возникала у военнослужащих.

7

Дж. Байрон «Паломничество Чайльд-Гарольда», перевод В. Левика.

8

House music (хаус, от англ. – «дом») – стиль электронной танцевальной музыки, созданный в начале 1980-х годов в Чикаго и Нью-Йорке.

9

Данте Алигьери «Божественная комедия», перевод М. Лозинского.

10

Цитата принцессы Леи Органы из фильма «Звёздные войны: Эпизод IV – Новая надежда» (1977) режиссера Джорджа Лукаса.

11

Цитата из монолога Порции в «Юлии Цезаре» Шекспира (акт 2, сцена 1), в переводе А. В. Флори.

12

Речь идет о песне Джими Хендрикса Purple Haze («Пурпурный туман»).

13

Красотка (исп.).

14

См. Глоссарий трезвенника.

15

Пока, дружище! Увидимся позже! (Исп.)

16

The Lost Weekend – нуар-комедия 1945 г.

17

First Blood – фильм 1982 г., первый в серии фильмов о Рэмбо.

18

Отсылка с вампирским намеком к фильму братьев Коэнов «Подручный Хадсакера» (The Hudsucker Proxy) 1994 г.

19

Перевод Г. Иванова.

20

Дж. Г. Байрон, «Дон Жуан», перевод Т. Гнедич.

21

«Фи-фай-фо-фам, дух британца чую там!» – эти слова произносит Великан в английской сказке «Джек и бобовый стебель», обнаружив в доме незнакомый запах спрятавшегося в печке человеческого мальчика.

22

Перевод С. Маршака.

23

Отсылка к фильму «Полицейский и бандит» (Smokey and the Bandit) 1977 г.

24

Отсылка к фильму «Как только сможешь» (Any Which Way You Can) 1980 г.

25

Проклятье! (Фр.)

26

Имеется в виду барабанщик Чарли Паркер, у которого было прозвище «Птица».

Content

Мэтт Хейг
Эти странные Рэдли

Пятница

Садовая аллея, 17

Запасная спальня

Сон

Внезапный приступ боли

Действо

Сорок шесть

Реализм

«Мир фантазий»

SPF 60

Ирландский сеттер

День видит смерть и агонию

Фотография

Фауст

За ширмой

Что-то злое

Тайский зеленый салат с маринованной курицей и соусом из чили и лайма

Коупленд

Тарантул

Сигнал

Кровь, кровь

Тихо

Бела Лугоши

Темные поля

Меня зовут Уилл Рэдли

Бесконечное одиночество деревьев

Каламин

Десять минут пополуночи

Особый вид голода

Распятия, молитвы и святая вода

Похож на Кристиана Бейла

Суббота

Есть наслажденье в бездорожных чащах

Скрэмбл

Потерянные люди

Красотка

Заборы

Тантрическая диаграмма правой ноги

Новые шмотки

Паническая атака

Спасти детей

Лодка без весел

Париж

За тисовым деревом

Вода

Багровые облака

Ночное создание

«Черный нарцисс»

«Пино Руж»

Воскресенье

Уроды

Игра окончена

Полиция

Деликатесная ветчина

Солнце скрывается за облаками

Когда кто-то упал с велосипеда в 1983-м

Мы – монстры

Ночь перед Парижем

Бескровная имитация брака

Тысячелетие

Безумный, плохой, опасный

Паника и водоросли

Сатурн

Понедельник

Полицейская энциклопедия

Контроль

Три пробирки

Книжный клуб

Необычные мысли для понедельника

Место преступления: Трансильвания

День преображения Рэдли

Класс

Плуг

Тротуар

Разговор о пиявках

Предложение

Сдержанность у нас в крови

Затем она улыбается дьявольской улыбкой

Коробка из-под обуви

Чесночная паста

Соус карри

Имитация жизни

Поцелуй

«Лиса и корона»

Тирск

Атом

Жалость

Записка

Затерянный мир, который когда-то был ее собственным

Малышка

Вверх, вверх и вверх

Из влажного темного воздуха

Лицо его отца

Перемена

В темноте

Утроба

Несколько ночей спустя

Рафаэль

Песня, которую он знает

Самопомощь

Мельчайшая капля

Миф

Глоссарий трезвенника

Благодарности

Вопросы для обсуждения

Об авторе

Сноски