Давиде Лонго

Игра саламандры

Ненавижу иллинойских нацистов.

Джон Белуши. Братья Блюз[1]

Davide Longo

IL GIOCO DELLA SALAMANDRA

Copyright © 2024 Mondadori Libri S.p.A., Milano

© Н. В. Орсаг, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

1

В дверь стучат.

Оли́во не реагирует, так и остается лежать, натянув одеяло до подбородка и закинув руки за голову.

Он знает, это она. Поэтому не отвечает и продолжает созерцать потолок. Говорить «минутку», «не сейчас» или «хочу побыть один» бесполезно – все равно войдет.

Так что он молчит, и она входит: босая, бритоголовая, крепкого сложения, в своей синей спецовке – ну точно Оди из первого сезона «Очень странных дел»[2]: в комбинезоне механика, лет на пять постарше и без всяких там паранормальных способностей. Не знаю, понятно ли объясняю.

Оливо уверен, сейчас она уставится на него своими рысьими – Lynx lynx – желтыми глазами. Всегда так смотрит, когда входит, не дождавшись ответа: «минутку», «не сейчас» и прочее.

– Ну что, головастик, сдрейфил?

Оливо молчит.

– Ты здесь уже семь месяцев, головастик-отшельник, а все еще не понял, что в час дня нужно быть в столовке?

– Я не хочу есть.

– А кому какое дело – хочешь или не хочешь? Все за столом… – И она взглянула на запястье, словно там были часы. – Уже тринадцать минут. Это значит, что сейчас Гектор придет звать тебя на обед, а ты говнишься, головастик-прогульщик.

Оливо молчит, уставившись в потолок.

Она подходит к нему, ступая босиком по зеленому линолеуму бесшумно, словно кошка, идущая по спортивному залу. И так усаживается на кровать, что Оливо не может даже шевельнуть ногой под одеялом.

– Скоро Гектор явится-а-а! Давай ищи причи-и-ину! – напевает она. – Чтобы Му-у-унджу с тебя шкуру не содра-а-ал.

Оливо продолжает неотрывно смотреть на потолок. В книгах и фильмах там всегда находится какое-нибудь пятно, напоминающее главному герою корабль, лошадь, картину Караваджо[3] или детскую игрушку, и это говорит о том, какой он, этот герой, ранимый, забавный, глубокий и мечтательный человек.

А над Оливо потолок белый, практически без изъяна, если не считать длинную ровную трещину, тянущуюся от светильника к стене. На нее можно пялиться часами, и она напомнит тебе лишь прямую на плоскости, соединяющую точку «А» с точкой «Б», из Евклидовой геометрии, – что совсем не сделает тебя ранимым, забавным, глубоким и мечтательным, самое большее – подумаешь об инженере. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Снова мозги себе трахаешь, головастик Роршах?[4] Но тебе повезло: у тебя есть Аза. Пока ускоряешь свои нейроны, мне как раз пришла в голову кое-какая идейка. Интересно? Рассказать?

Оливо знает: стоит ему лишь чуть-чуть перевести взгляд, как он увидит ее смуглую гладкую кожу, маленькие ноздри с кольцом-пирсингом, ямочки на щеках, легкий пушок над губой и небольшой шрам на правой брови. Как же ему неловко оттого, что она смотрит на него так близко; он тысячу раз говорил об этом, но Азе плевать. И она делает так всегда, когда захочет.

– Ну что, интересно, какая идейка-то, тормознутый головастик?

– Угу, – сдается Оливо, едва кивая в знак согласия, чтобы Аза не сильно радовалась.

– Так вот, слушай меня. Знаешь, кого было бы видно человеку, глядя на тебя в эту минуту?

– Кого увидел бы человек, посмотрев на меня?..

– Хорошо-хорошо, головастик-Т9! Кого увидел бы человек, посмотрев на тебя в эту минуту? Скажу тебе: увидел бы шестнадцатилетнего тощего подростка, бледного, как труп. Кузнечика в шерстяной шапочке – локти торчат, скулы выпирают, лоб как у неандертальца, зрачки расширены, сердце еле бьется, кожа ледяная и руки дрожат. Что получается?

– Что получается?

– Получается, если скажешь Гектору, мол, у тебя холера, бубонная чума или что-то в этом роде, он тут же купится!

Оливо бросает на нее взгляд:

– Я просто не хочу есть, и все.

Их лица уже совсем рядом, и Аза внимательно изучает его.

– Знаешь, ты прав! – заключает она. – Не сработает, потому что ты всегда выглядишь так, будто уже одной ногой в могиле! И тебе ничего не остается, как признаться Гектору, что боишься Мунджу! А что плохого в том, чтобы бояться Мунджу? И я боялась бы, если бы сдала его, как сделал ты.

– Никого я не сдавал! – Оливо произносит это на децибел громче.

– Ну, тогда пойди и объясни это своему приятелю Мунджу! Может, пока он будет сдирать с тебя шкуру, сумеешь между воплями переубедить его. Послушай свою Азу! – И она слегка хлопает Оливо по коленке, укрытой одеялом. – Расскажи Гектору, как реально обстоят дела. Он чуткий. Чуткий и добрый. Я знаю, мы же с ним встречались.

– Да не встречались вы никогда. – И тут Оливо впервые смотрит на нее. – Скажу, что просто не хочу есть. И точка!

– Как знаешь, – пожимает девушка плечами.

Оба некоторое время молчат. Аза разглядывает комнату так, будто никогда раньше не видела кровать Оливо, пару жалких постеров на стене и другую кровать, на которой все эти семь месяцев никто не спал – кроме одного парнишки, который останавливался здесь проездом на пару дней; в общем, Гектор извинился тогда, объяснил, что сложилась чрезвычайная ситуация. Не знаю, понятно ли объясняю!

Между кроватями стоит старый письменный стол белого цвета. На нем кто-то нацарапал вялый пенис, «Люблю SferaEbbasta»[5] и фразу: «Звезда всегда одинока, ведь думает лишь о том, чтобы сетить»[6] – причем написано именно так, с ошибкой. Ковер поносного цвета, сбоку блевотно-желтый стул, на потолке лампа цвета мочи – коллекция «Жидкие выделения» из «Испражнений-дизайн». Не знаю, понятно ли объясняю.

Из приятного только стеллаж с личными книгами Оливо. Их шестьсот двадцать семь, кроме шести, взятых в городской библиотеке и ста двадцати семи из других библиотек, позаимствованных, но так и не возвращенных. Тринадцать осталось от прежних обитателей комнаты, и они в основном о футболе, прическах, о том, как сделать бомбу из того, что лежит под мойкой, и как достичь успеха в шоу-бизнесе, не слишком часто совершая то, в чем потом будешь раскаиваться.

Несмотря на книги, комната в целом выглядит безнадежно, как тот мешок с мусором, что рвется, когда ты уже в паре метров от бака.

Может, из-за неонового света и зеленого линолеума, а может, из-за мебели, пожертвованной кем-то после смерти тети. Все это вещи – переданные в дар без любви, о них и потом мало заботились – как и обо всех нас тут. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Какие глубокие мысли, головастик Фосколо![7] – произносит Аза. – Знаешь, я едва не перепугалась, решив, что это последние твои мысли.

– Не последние они!

– Прав. После того как Мунджу размозжит твою драгоценную башку, головастик Сваровски[8], ты еще сможешь мямлить что-то вроде «ба, бу, ню, ню, хрям, ням, ду-ду-ду… обделался…»

– Хватит пугать меня!

– Пугать тебя? Так, значит, выходит, ты головастик-козодой – маленькая птичка с бешеными глазами и злобным воплем. Смотрю, очень похож на нее! Ты ДОЛЖЕН бояться Мунджу, придурок! Как можно не бояться чувака огромного, как гипермаркет, гремучего, как рейв[9], наглого, как швейцарский банк. И с тремя яичками.

– Нет у него трех яичек.

– Не знала, что вы настолько близки.

– Мы не близки, но трех яичек у него нет.

– Конечно есть. Третье Мунджу вырвет у тебя, потому что думает, это ты настучал воспитателям про травку, которую он спрятал в старой вентиляции в душевой, – а где еще могла быть травка, как не в вентиляции, хе-хе-хе!

Оливо приподнимается и садится на кровати:

– Повторяю, никого я не сдавал, ясно?

– Спокойно, спокойно, головастик – Спирит[10] – душа прерий! – И она мягко шлепает его по плечу. – Существует любовь с первого взгляда и ненависть с первого взгляда. Так вот Мунджу тебя ненавидит с первой секунды, и не важно, сдал ты его или нет. С другой стороны, ты тоже его пойми: все берут у него травку, значит им совсем невыгодно остаться без дилера. Прибавим, что никто не был в курсе, где он хранит вес, и вывод напрашивается сам собой: сдал его тот, кто не курит, кто бог знает как постоянно все вынюхивает и кто, скорее всего, любимчик воспитателей. Угадай, головастик – создатель алгоритмов, кто подходит под это описание? Прибавим к тому же, что третье яичко, как игрушку-антистресс, всегда удобно держать в кармане…

В дверь стучат.

– Оливо! – доносится из коридора голос Гектора.

– Ну что, глухоманский головастик, не хотел меня слушать? Я же сказала: за тобой придут.

Оливо молчит. Дверь приоткрывается, и в нее просовывается большая, взъерошенная, очкастая голова небритого Гектора. От туловища бывшего регбиста виднеются лишь плечо, половина грудной клетки и левая рука, которые вместе весят столько же, сколько весь Оливо.

– Оливо, чем занят? Не идешь на обед? – спрашивает Гектор.

Оливо глядит на него с кровати. Он так и лежит одетым, после того как сходил в туалет еще на рассвете – чтобы ни с кем не встретиться по дороге.

– Оливо?!

– Угу.

– Тебе плохо?

– Нет, – бурчит Оливо.

– Сколько уже сегодня?

– Сто шестьдесят два.

– Так в чем тогда дело? У тебя осталось еще четыреста тридцать восемь. Давай пойдем на обед!

Оливо согласно кивает головой, но не шевелится. Гектор еще больше протискивается в проем. На нем рубашка навыпуск – в крупную клетку. На ногах – сабо, какие обычно носят медработники.

– Послушай меня, Оливо. Через несколько дней Мунджу переедет в квартиру к другим совершеннолетним, которые выпустились раньше. Мы рассматривали этот вариант еще несколько недель назад. То, что случилось, только ускорило события.

– Угу, – мычит Оливо.

– Это не значит, что мы выгоняем парня, понимаешь? Я буду по-прежнему опекать его, а директриса – контролировать, как он осваивается на работе. Просто здесь ему уже не место. А теперь пошли, тебя макароны ждут. Я занял стул рядом.

Оливо мельком смотрит на него и вылазит из-под одеяла в своей серой толстовке и обычных вельветовых коричневых брюках.

Эти его брюки ничем не отличались от четырех таких же коричневых вельветовых пар брюк, что висели в шкафу. Оттенок зависел лишь от того, когда они были куплены и сколько раз постираны.

– Аза пойдет? – спрашивает Гектор.

Оливо сует ноги в хайкеры[11] и направляется к выходу. У двери оборачивается на кровать, где, закинув ногу на ногу, теперь полноправной хозяйкой сидит Аза.

– Нет, – говорит Оливо. – Останется в комнате.

– О’кей, – отвечает Гектор.

В коридоре, пока шли в столовую, Оливо слышит, как она поет:

– Это грустный рассказ об Оливо Депе́ро-о-о! Он имел два яичка, а теперь ни одного-о-о!

2

Оливо, опустив глаза в тарелку, молча ест свои макароны с маслом и пармезаном – на самом деле пармидзаном – так называется немецкая подделка из просроченных плавленых сырков, остатков детской смеси и корок пармезана, завалявшихся на дне сумки-холодильника немецкого туриста, вернувшегося из Италии. Не знаю, понятно ли объясняю.

Справа от него сидит Гектор, слева Даниела – новенькая воспитательница, которую Оливо видел вчера плачущей во дворе, после того как Октавиан сказал ей: «Да пошла ты на хер, толстожопая сердечница с бионической сиськой».

Почему Октавиан сказал ей «пошла ты на хер…» и так далее? Потому что пару дней назад Даниела призналась за ужином, что в детстве ей делали операцию на сердце и она носила прибор, контролирующий сердцебиение.

Пока Даниела рассказывала об операции и обо всем остальном, Оливо сидел, уткнувшись в тарелку с макаронами с маслом и пармидзаном, точно так же, как сейчас, и про себя думал: «Понимаю, стараешься завоевать доверие этих трудных подростков, но как только они подловят момент – сразу воспользуются тем, что ты сказала, чтобы тебе же сделать больно. Поэтому молчи, молчи, молчи…»

Но Даниела не замолчала и спустя два дня плакала во дворе, куда вышла под предлогом выкурить сигаретку.

Оливо тогда прогуливался там и, заметив ее в слезах, ненадолго задержался под деревом, которое скрывало Даниелу, ее сигарету и горькие слезы.

Она была новенькой, но не глупой и, значит, все поняла.

– Я плачу не из-за «сердечницы с бионической сиськой», – сказала она, шмыгая носом, – а из-за толстожопой.

Оливо посмотрел на нее и, ничего не ответив, продолжил свою прогулку – хе-хе-хе, милая все-таки эта толстожопая сердечница с бионической сиськой!

Кроме Гектора и Даниелы, по обеим сторонам от Оливо сидят Стефан, которого все уважают – хотя ему всего тринадцать, – ведь его отец торговец оружием, разыскиваемый почти всей европейской полицией, – и Роза, которая нравится всем, потому что у нее есть усики, она разговаривает только на синти[12] и постоянно танцует под свою колонку. Сколько ей лет, точно никто не знает, но говорят, что двадцать, судя по усикам главным образом, – в таких местах, как это, легенды рождаются очень быстро. Не знаю, понятно ли объясняю.

На этом безопасный сектор заканчивается.

Дело в том, что на другой стороне стола восседают Октавиан, Галуа и Пабло – банда Мунджу в полном составе. Субъекты, мягко говоря, враждебные: их Оливо расположил в порядке возрастающей опасности. На обороте титульной страницы имевшейся у него книги «Дон Кихот»[13] – заметка сделана твердым простым карандашом Н3 – единственным по-настоящему подходящим для письма. Не знаю, понятно ли объясняю.

Октавиан, как хитрый и коварный наместник Мунджу, управляет всеми происками и интригами. Его любимое развлечение – сеять злобу, обижать словесно и придумывать наказания и мучения, чтобы делать несчастными других. Он довел свою деятельность до совершенства и достиг удивительного успеха, потому что грамотен и хитер, как тайваньский макак Macaca cyclopis.

На втором месте Галуа – худой, безжалостный гончий пес и ищейка Мунджу. Что-то среднее между гиеной подвида Crocuta crocuta и архидьяконом из «Собора Парижской Богоматери» Гюго[14]. У него роль ретранслятора: получать приказы от Октавиана и Мунджу и передавать их Пабло, а на досуге Галуа не брезгует тем, что обдирает, зачищает и собирает скелеты животных.

Последний из трех – Пабло. Неотесанный и тупой оболтус на службе у Мунджу и всех остальных. Всегда вооружен заточками, собственноручно изготовленными из ложек и вилок, анахронический экземпляр вымершей птицы додо Rahpus cucullatus, банально выполняет все, что прикажут, зачастую совершает ошибки, чувствует себя виноватым, потеет, бормочет и выпрашивает заслуженное наказание.

Напротив них сидят Джессика, Федерика и Гага – каждая адепт секты Мунджу со своими обязанностями.

К тому же шестнадцатилетняя Джессика – девушка Мунджу. Очаровательная и сверкающая, словно медуза Aurelia aurita, все усилия прилагает главным образом для демонстрации своей гладкой, увлажненной кожи и для того, чтобы выглядеть привлекательной и внешне безобидной. С этой целью скрывает свой ум под прической каре и смотрит низкопробные сериалы, а потом притворяется, будто не помнит имен персонажей.

Федерика – ее лучшая подруга, спутница и компаньонка – фламинго рода Phoeniconais minor, тощая девушка, психопатка, помешанная на запорах, размерах груди, шоу талантов и тату. Почти все время советует другим, как бороться с прыщами, прославляет Джессику, потому что та «просто чудо», и следит за модными блогершами в надежде однажды стать одной из них.

Последней следует Гага, недавно прибывшая в приют. Она ждет, что в ближайшее время вольется в свиту Джессики. В связи с этим все ее старания, как у сомика-чистильщика Otocinclus, направлены на поддержание в опрятном состоянии и порядке комнаты этих двоих – в надежде, что ее примут в подруги на полную ставку. Кроме того, много спит, плохо учится и смеется невпопад.

Само собой, во главе стола, прямо напротив Оливо, сидит властелин этих дементоров[15], Джокер[16] без грима, орк[17] без бороды, нетленный мистер Хайд[18], Халк, который уже никогда не станет Брюсом Бэннером[19]. Короче говоря, Мунджу.

Оливо поглядывает, как он уплетает три порции пасты аль форно[20], шесть эскалопов, две тарелки картошки и один невероятного размера кусок бисквитного торта. Именно столько, молча, уставившись в тарелку, не удостоив соседа ни единым взглядом, только что поглотил Мунджу.

Можно было подумать, что ему даже в голову не приходит, будто это Оливо разболтал о тайнике с травкой, запустив таким образом процесс его исключения из приюта, где Мунджу за последние годы обзавелся девушкой, бандой приспешников и прибыльной сетью сбыта наркотиков.

Оливо не может поверить своим глазам, но, похоже, дела обстоят именно так: Мунджу помалкивает и ест с немой прожорливостью барсука Meles meles Linnaeus – зверька, с которым он делил в прошлом увлечение подземными лабиринтами. Не знаю, понятно ли объясняю. Между тем трое его прихвостней и подруги громко болтают, прикалываются и смеются, как обычно совершенно не интересуясь происходящим на другом конце стола, где сидят воспитатели и лузеры.

«Ну вот видишь», – только собрался подумать Оливо, всю ночь пролежавший с готовым лопнуть в любую секунду мочевым пузырем, разглядывая белый потолок в ужасе от мысли, что встретит кого-нибудь из них по дороге в туалет, и представляя самую страшную месть, однако же… Правду говорят: страхи оказываются иногда сильнее того, что может случиться на самом деле…

Именно это сейчас и происходит.

3

Порой кажется, что все идет к лучшему, то есть все в порядке, но только до тех пор, пока не замечаешь какую-нибудь мелочь и не понимаешь, что ошибался: на самом деле все идет прахом, хуже некуда, до омерзения. В двух словах: ты зашкваренный или, как сказала бы Аза: плаваешь по уши в помойной яме, из которой шансов выбраться у тебя столько же, сколько их было у Людовика XVI[21], когда он стоял на коленях у гильотины.

Именно такую мелочь, лежа в кровати, уже несколько часов усиленно перетирает в голове Оливо. Раз за разом он прокручивает момент, когда после обеда Гектор разрешил всем уйти и Мунджу, поднимаясь, мельком бросил взгляд в его сторону.

Он не то чтобы посмотрел, а так, знаете ли, взглянул исподлобья. Однако чем больше Оливо роется в мыслях, возвращаясь к тому моменту, тем четче проявляется еле заметная, сложенная из маленьких букв, но вполне читаемая фраза: «Я ЗНАЮ!» – и под ней совсем мелко: «Ну и огребешь ты у меня, наглая свинья!»

Вот почему, когда в дверь стучат, он тут же вскакивает на ноги.

– Оливо?! – зовет Гектор. – Можем поговорить минутку?

– Да. – Оливо с облегчением выдыхает.

Гектор открывает дверь, но не входит, что означает – дело срочное.

– Послушай… – говорит он. Если Гектор начинает с «послушай», не жди ничего хорошего. – Директриса Атраче вызывает тебя в свой кабинет: там кто-то хочет поговорить с тобой.

Быстро прикидывая в уме, Оливо сразу понимает, что его ждут плохие новости. Но если перебрать в голове все, какие только возможно, плохие новости, их может статься не так уж и много. Что это за человек хочет с ним поговорить? И почему в кабинете Атраче? Однако трудно придумать новость хуже той, что Оливо получил, когда ему было восемь лет, – известие о том, что остался сиротой, без отца и матери; тогда же он узнал подробности их смерти.

– Оливо?

– Да.

– Пойдем?!

– Да, – кивает и показывает, что ему нужно завязать шнурки на ботинках.

– Ну давай, я в коридоре.

Оливо ожидает, пока закроется дверь, и поворачивается к Азе. Она, сидя задницей на столе и поставив ноги на стул, стрижет ногти. Но тут же отвлекается от своего занятия и смотрит на него:

– Ну чё?

– Что «чё»? Нужно идти к директрисе.

– Так в чем проблема, головастик в обмороке? Не съест она тебя! Хотя, конечно, если посмотреть на размер ее талии…

– Как думаешь, что ей нужно?

– О, какой вопрос! Усыновить тебя, переписать на тебя свой банковский счет, выдать за тебя свою дочь или самой жениться на тебе, вымыть тебе ноги собственными слезами, клонировать, избрать тебя мессией[22] и подарить почку, хотя, глядя, как ты ешь, я бы свою почку и на выходные тебе не одолжила… Ну с какого хрена я должна знать, что она хочет! Пойди да узнай! Ты сирота, не от мира сего, у тебя нет друзей, нет девчонки потрахаться, нет денег, нет образования, нет будущего, и через пару часов ты не исключено что останешься и без головы, которую Мунджу прищемит дверью. Что хуже этого может еще с тобой случиться? Впереди только лучшее, разве нет? Иди-иди, головастик Винни-Пух, а я здесь крепость поохраняю. Если придет Мунджу по поводу яичек, скажу ему, чтобы зашел через полчасика.

Оливо и Гектор идут по коридору, поворачивают к заднему выходу, чтобы миновать холл, где другие воспитанники смотрят фильм и играют в карты. На улице дождь, сегодня суббота – значит у Гаги, Федерики, Стефана и Октавиана никаких занятий в школе, у Джессики никакой практики в парикмахерской, не работают и профессиональные курсы электриков и токарей у Мунджу и Галуа. В субботу днем все на базе.

– Директриса разрешила мне тоже присутствовать. Не возражаешь? – спрашивает Гектор, когда они проходят через актовый зал.

– Угу.

– Сколько слов сказал уже?

– Двести тридцать восемь.

Гектор быстро подсчитывает в уме. Он уже поднаторел в этом.

– Трехсот шестидесяти двух будет достаточно. – Кивает головой.

Они выходят на задний двор, где паркуют машины воспитатели, посетители, обслуживающий персонал и родственники воспитанников (немногочисленные). Приют находится в помещении бывшего обжигового завода – кирпичной фабрики. Не знаю, понятно ли объясняю. Последний его владелец подарил завод частному фонду, который содержит в нем приют и управляет им. Фонд называется «Мы есть!», в провинции Турина у него шесть подобных учреждений для детей и подростков, а также интернаты для уже выросших воспитанников, таких как Мунджу. Среди подопечных кого только ни встретишь: сироты, иностранцы без вида на жительство, чудные и проблемные, с суицидальными наклонностями, отбывающие срок вместо реального заключения в колонии, парни и девчонки, спасенные от занятий проституцией или от родителей – насильников, эксплуататоров, жестоко с ними обращавшихся, а также отстающие в развитии дети – наследие еще тех времен, когда их содержали вместе со всеми.

Оливо живет в одном из укромных, удаленных от Турина приютов, предназначенном для ребят, которые оказались в тяжелых жизненных обстоятельствах, нуждаются в помощи либо прячутся по необходимости от злоумышленников, готовых их похитить или причинить вред. Именно поэтому здесь все ходят в школу в небольшой горный поселок, а не в город и всегда в сопровождении. По этой же причине им нельзя пользоваться соцсетями и выкладывать в интернет фотографии, чтобы исключить риск раскрыть свое местоположение. Но на самом деле все это делают, и мобильники у всех есть, и симки, спрятанные в унитазах, под плитками, даже в творческой мастерской. Но для Оливо, как и для Розы, это вообще не проблема: у них никогда не было мобильников.

Раньше Оливо жил в приюте в Павии[23]. Перед этим – в провинции Болонья. Еще раньше – в приемной семье, где все было плохо. А совсем-совсем раньше – в приюте под Миланом.

И сам он никогда не просился уйти. В один из дней вдруг входил воспитатель, социальный работник, психолог или директриса и сообщал, что на следующей неделе он, Оливо, сменит «место жительства». Так обстоят дела.

Он никогда не спрашивал почему. Ему не нужно было собирать чемоданы, он брал лишь джутовую сумку, в которую кидал пять пар зеленых носков, четверо трусов, пять маек, два свитера, две толстовки, четверо коричневых вельветовых брюк и джутовый мешочек для зубной щетки. Ботинки одни – хайкеры, что на нем.

Единственная громоздкая вещь – книги, но ведь в приютах почти везде есть минивэны, какими обычно пользуются хиппи, сантехники, приглашенные на день рождения аниматоры, квартирные воры, и на таких же минивэнах перевозят детей, именно.

Помимо прочего, в джутовой сумке у Оливо лежат три серые шерстяные шапочки – вроде той, что у него на голове. А условия, о которых он просит – и судьи, занимающиеся опекой, уже знают об этом, – чтобы на новом месте у него была отдельная комната, его книги и библиотека поблизости.

Об этом и размышляет Оливо Деперо, пока быстрым шагом идет с Гектором через двор в кабинет директрисы приюта.

В то же время он уже успевает мысленно составить список из семи припаркованных на небольшой площадке машин. Вышло так, что он не знает хозяина лишь одной из них.

На приборном щитке незнакомого авто замечает сложенную газету, прочитывает и запоминает статью в ней, а в салоне усматривает и фиксирует в памяти еще двенадцать предметов, расположенных на сиденьях, дверцах, ковриках и подголовниках. На крыше машины виднеется круглая отметина, уже разъевшая краску кузова. Ага, теперь-то он понял, кто ждет его в кабинете директрисы.

Однако Оливо не догадывается зачем. Если только это не касается той старой истории, что случилась во Франции. Или той, что в Швейцарии.

Маловероятно.

4

Кабинет директрисы – это классический кабинет руководительницы частного сообщества, опекающего приюты, то есть женщины, которая никогда не будет богатой, если только не станет красть или продавать на органы своих подопечных.

Однако дама настолько преисполнена важности от занимаемой директорской должности, что сочла необходимым обзавестись столом под красное дерево еще и для того, чтобы не выглядеть лузером перед воспитателями, которые пишут свои отчеты на письменных столах из «Икеи», подкладывая под их ножки сложенные бумажные салфетки, чтобы не шатались.

Директриса Атраче, женщина лет пятидесяти, жаль говорить это, но абсолютно типичная директриса – от химии на голове до оправы очков. А также, если проследить, спускаясь ниже по фигуре, в твидовом юбочном костюме, с жировым спасательным кругом на талии, в дымчатых чулках и туфлях на низком каблуке.

Рядом с ней на стуле, сбоку от письменного стола под красное дерево, сидит женщина, на вид моложе директрисы.

Ее Оливо никогда не видел.

Женщине точно больше сорока, но ненамного, у нее длинные каштановые волосы по плечи. И ее вполне можно назвать красивой. Мешает только нос, слегка напоминающий боксерский, но в то же время это и достоинство, позволяющее считать ее просто настоящей красавицей.

На ней черная кожаная мотоциклетная куртка нараспашку, из-под которой виднеется слишком легкая, не по сезону блузка. Она одна из тех, кому никогда не бывает холодно, а если и замерзнет, то забывает об этом, потому что ей и без того хватает о чем думать.

– Садись, Оливо, – произносит директриса.

Оливо опускается на единственный стул, находящийся напротив женщин. Гектор остается стоять на шаг позади него, потому что ему некуда сесть.

– Я тебя вызвала, чтобы кое с кем познакомить, – говорит директриса, указывая на женщину, перелистывающую бумаги в папке и не обращающую на них никакого внимания. – Это касается комиссарши…

– Комиссара, – перебивает женщина безобидным, как перочинный ножик, голосом. – Знаю, многие мои подруги-коллеги предпочитают, чтобы их называли в женском роде, но мне без разницы.

– Конечно, – осекается директриса, – это формальности. В общем, Оливо, комиссар полиции Соня Спирлари попросила о встрече с тобой, и мы подумали, что нет причин отказывать ей в этом. Надеюсь, ты со мной согласишься?

Оливо не произносит ни «да», ни «нет», он мучительно теребит заусенец на большом пальце. Кожица у ногтя разрослась и прямо сейчас требует особенно осторожного обращения.

– Привет, Оливо! Давно хотела познакомиться тобой, но думала, может, лучше сначала изучить дело. Я имею в виду, как ты догадываешься, материалы социальных служб, экспертизы, старые полицейские протоколы и те, более ранние – от французской полиции. Швейцарская, однако, нам еще не переслала досье по делу Беллами. Швейцарцы никогда не торопятся. Наверное, ты знаешь это лучше меня, ведь ты жил в Швейцарии?

Оливо укладывает заусенец ровно на то место, откуда выковырял. Слюнявит меж губ кончик указательного пальца и, как кисточкой, увлажняет кожицу около ногтя, результат получается совершенно удовлетворительный. Эпидермис на пальце выглядит нетронутым, словно заусенца там никогда и не было. Улыбается, довольный собой и успешно выполненной работой. Знает, что комиссарша, с этого момента и впредь буду называть ее именно так, скорее всего, воспринимает его улыбку как пофигистскую. Терпение.

– Не волнуйся, Оливо, в твоей карточке и это написано. – Листает личное дело и на второй странице читает: – «Когда он кажется рассеянным и совершенно не интересующимся темой, его внимание в любом случае на максимуме, его склонность составлять логические связи ошеломляющая, способность накапливать данные и многочисленную и сложную информацию сходна с компьютерными возможностями, когда задания делятся между основной памятью и оперативной памятью, то есть кэшем…» – на самом деле я понятия не имею, что это за кэш… – Женщина прерывается, чтобы посмотреть, чем занят сидящий напротив юноша.

Оливо скребет маленькое пятнышко на ногте, на деле оказавшееся всего лишь игрой света.

– Любопытное получается дело, – продолжает женщина, – эксперты оценили тебя как невероятно умного и проницательного человека, но все сданные тобой тесты демонстрируют уровень IQ[24] абсолютно нормальный. Будем откровенны, в семи выполненных тобой тестах на определение умственных способностей ты всегда набирал одинаковое количество баллов – сто два, что соответствует уровню среднего итальянца. Говорят, невозможно, чтобы один человек получал одно и то же количество баллов семь раз. Но у тебя получилось. Понятия не имею, как это тебе удалось, но отныне и впредь буду говорить с тобой, учитывая, что ты способен делать вещи, которые другим не под силу, согласен?

Оливо снова принимается за заусенец и поднимает голову.

– Я бы сказал «нет», – спокойно отвечает он, глядя на окно за спиной комиссарши.

– Что ты имеешь в виду? – интересуется она. – Почему «нет», с чем ты не согласен?

– С тем, о чем вы хотите меня спросить.

– Оливо! – Директриса хватается за подлокотники кресла. – Позволь по крайней мере, чтобы комиссарш… комиссар тебе объяснила. Речь идет не о глупостях, смею тебе заметить. И хоть толика уважения с твоей стороны должна…

Комиссарша Спирлари жестом прерывает ее и улыбается, как бы говоря: «Все в порядке, вы – директриса, но я сама знаю, как мне разговаривать с подростком».

Она снова смотрит на Оливо.

– И как же ты узнал, о чем я хочу тебя спросить? – интересуется.

Оливо тем временем разглядывает воробья, усевшегося на подоконник.

– Вы ему рассказали? – обращается комиссарша Соня Спирлари к Гектору.

– Нет, – отвечает он. – Даже если бы хотел рассказать, я не знаю, о чем речь.

Женщина понимающе кивает головой и снова смотрит на Оливо, который в этот момент знаком подзывает Гектора и просит наклониться к нему. Воспитатель приседает возле него на корточки. Оливо оборачивается и что-то говорит ему на ухо. Гектор соглашается и встает:

– Он заметил след от мигалки на крыше вашего авто и прочел газету на приборной панели, открытую на странице, где рассказывается о деле. В общем, он не хочет выглядеть невежливым, он выслушает.

– Очень приятно. – Комиссарша Спирлари с легкой издевкой изображает поклон. – В таком случае можно немного приоткрыть окно?

Никто не двигается с места, так что подняться приходится директрисе. Стоило ей дотронуться до ручки, как воробей, скакавший по подоконнику, улетел. Оливо знает, комиссарша, как ни в чем не бывало листающая в этот момент его личное дело, специально попросила открыть окно.

– После аварии, в которой погибли твои родители, – продолжает она, – ты оставался в больнице больше года, перенес три операции на голове. Когда вышел оттуда, тебе было девять лет и ты впервые попал в приют, где находился целый год, до десяти лет, после чего тебя передали в приемную семью. Правильно?

Оливо молчит. Он снова занят заусенцем.

– Да, – говорит Гектор.

Комиссарша Соня Спирлари не смотрит на него и продолжает:

– В той семье ты пробыл восемь месяцев. Затем без каких-либо веских оснований, – недостаток социальной адаптации – основание; и не нужно думать, что если два дня не мыться, то дезодорант поможет скрыть это, – ты вернулся в прежний приют, где предотвратил попытку суицида мальчишки из соседней комнаты. Ни воспитатели, ни лечившие парня психологи так и не поняли, что было у него в голове, но ты, в свои одиннадцать лет, заметил, что он уже несколько дней потихоньку собирает разные средства для уборки, чтобы затем отравиться ими. Не имея никаких химических препаратов под рукой и желая снизить риски, ты умудрился разбавить и перемешать их с чем-то, что нашел на кухне или еще бог знает где, вплоть до присыпки от потливости ног. В итоге все же позволил ему выпить эту бурду и позвал воспитателей. Промыли желудок, и мальчишка был спасен. Ты так никогда и не объяснил, почему не предупредил о его намерениях, прежде чем он выпил эту отраву. Но больше попыток суицида парень не делал. Сейчас учится на врача и проходит фельдшерскую практику.

Директриса слегка кашляет. Она явно не в курсе этих подробностей.

– Спустя полгода тебя передали в новую семью. Казалось, все шло замечательно, двое маленьких детей супружеской пары обожали тебя, но ты раскрыл глаза супруге на мужа, который заложил магазин и дом, чтобы избавиться от непосильных игровых долгов, о чем та понятия не имела. Родители расходятся. Женщина хочет, чтобы ты остался с ней и ее детьми, но суд, учитывая вышеизложенные обстоятельства, отказывает ей в этом. Ты возвращаешься в приют, но на этот раз уже в другой. Два месяца живешь там и вдруг исчезаешь непонятным образом. Тревогу поднимают спустя три часа твоего отсутствия, тебя ищут полицейские, карабинеры[25] и спасатели, но бесполезно – ты исчез. По всей вероятности, зная, что случилось ранее с твоим отцом, поисковики проверяют также реки и озера поблизости, но…

– Оливо это все хорошо известно, – перебивает ее Гектор, – да и нам тоже. Так что не понимаю, зачем нужно еще раз повторять.

Комиссарша Спирлари достает из кармана куртки чупа-чупс, разворачивает и кладет в рот.

Теперь Оливо с особым вниманием следит за ее движениями.

– Тебя искали несколько месяцев, – продолжает она, словно Гектор и не встревал. – По телевизору показывали твои фотографии, но ты, казалось, сгинул. Пока в апреле две тысячи тринадцатого, спустя год после исчезновения, в Швейцарии, на границе с Францией, в одном полицейском участке в Валлорбе – муниципалитете, где три тысячи жителей, – не появляется тринадцатилетний мальчишка вместе с израненной и истощенной девочкой с явным психическим расстройством. Полицейские несколько часов выясняют, что это за девочка, – оказывается, Грета Беллами, пропавшая в пятилетнем возрасте три года назад.

Однако, когда кидаются искать парнишку, который ее привел на станцию, с целью узнать, где и как он ее нашел, выясняется, что тот уже ушел. Спустя несколько дней, как только девочка приходит в себя, она рассказывает, что ее похитили и держали в пещере, пока не появился какой-то мальчик и не освободил ее.

Этот мальчик, следовало из рассказа ребенка, носил серую шапочку и коричневые брюки. То же самое подтвердили и полицейские. Пока мальчик и девочка добирались до города, долго шли пешком через лес, он все время молчал, а когда останавливались, чтобы отдохнуть и поспать, девочка слышала, как во сне парнишка разговаривал по-итальянски. Стоило показать полицейским и ребенку фотографии разыскиваемых итальянских подростков примерно того же возраста – местные служащие и девочка опознали Оливо Деперо, пропавшего год назад в районе Новары[26].

Комиссарша Соня Спирлари, пока читала дело, держала за щекой чупа-чупс и теперь уже несколько секунд рассматривает его, выясняя, насколько он уменьшился. Затем смотрит на Оливо, который не сводит глаз с карниза за окном, где еще несколько секунд назад сидела птичка.

– После этого появления, – продолжает комиссарша, – следующие два года никто больше тебя не видел. Ты никогда не рвался объяснить, где и с кем провел это время, что ел, во что одевался и как согревался, жил ли под вымышленным именем или поддерживал с кем-то отношения. Но снова ты объявился в две тысячи пятнадцатом в горных лесах во французском Юре[27].

Полиция уже три года искала двух похищенных братьев – шести и восьми лет. Наиболее вероятной была версия о серийном маньяке, хотя в прессе следователи никогда не озвучивали ее. Рассчитывали лишь когда-нибудь найти тела детей. Но… в октябре две тысячи пятнадцатого дорожный патруль замечает, как из леса выходят трое ребят. Самый старший, тот, что идет впереди, одет в коричневые вельветовые брюки, на голове серая шапочка.

Всех доставляют в больницу. Полиция допрашивает их. Двое младших рассказывают, что их похитили и держали в пещере или шалаше, но воспоминания мальчиков противоречивы и сбивчивы. Единственным вменяемым выглядит подросток лет пятнадцати, которым, к слову, и был ты, – вменяемый, но ни за что не желавший раскрыть, как обнаружил детей. Не сомневаюсь, если ты тогда не рассказал, где и как отыскал мальчишек, то тем более не сделаешь этого и сейчас. Или все-таки расскажешь?

Оливо первый раз смотрит комиссарше в глаза. Они светло-карие с темным ободком и, когда на них падает свет, выглядят бархатистыми. Губы тонкие, а скулы слегка выступающие.

– Я бы сказал «нет», – отвечает он.

– Хорошо, не стану на тебя давить. Еще и потому, что это не в моих интересах. В общем, чтобы покончить с экскурсом в историю, скажем так, в тот раз тебе тоже удалось бы исчезнуть, если бы, пока удирал, ты не попал под машину, водитель которой и привез тебя в город со сломанной ногой. Он сказал, что ты бросился на дорогу, чтобы спасти жабу из-под колес автомобиля, которую он чуть не раздавил.

– Bufo viridis, – произносит Оливо.

– Как-как? – переспрашивает комиссарша.

– Зеленая жаба, – поясняет Гектор. – Животные – его страсть.

– О, как замечательно! – говорит Спирлари, однако по ее лицу не заметно, что она и правда находит это замечательным. – Тогда-то тебя узнали и отправили в Италию с загипсованной ногой. Конец истории. Или, по крайней мере, так говорят документы, но что, несомненно, имеет значение, я уверена: кроме этих известных нам случаев, ты находил и других ребят. Вероятно, так спасал их, что они и не знали, кто был их спасителем. Или же подстраивал все так, чтобы детей находили, – например, оставлял улики, которые помогали полиции выйти на след. Спорю, теперь ждешь, что я спрошу тебя, почему ты все это делал?

Оливо уже некоторое время пристально разглядывает карман куртки женщины. Она замечает это и начинает выяснять, что с ним – с карманом – не так: пятно появилось, порвался или птичка оставила свой след?

– Думаю, Оливо был бы рад, если бы вы угостили его чупа-чупсом, – объясняет Гектор.

Комиссарша Соня Спирлари достает из кармана конфету.

– Это последняя, – говорит она, протягивая Оливо. – Надеюсь, поможет делу.

Оливо не берет конфету до тех пор, пока женщина не догадывается наконец-то положить ее на стол.

Только тогда Оливо протягивает свою худую руку, словно телескопическую удочку, аккуратно подхватывает чупа-чупс, разворачивает и кладет в рот. Смятый фантик засовывает в стакан для карандашей у директрисы на столе. Атраче морщится, глядя на это, но молчит, учитывая щепетильность момента.

– Думаю, ты знаешь, Оливо, что в последние месяцы в Турине пропали две девушки и двое юношей, возраст где-то между пятнадцатью и семнадцатью годами. Они все учились в одном колледже, но на разных специальностях. Об этом происшествии ты прочитал в газете, которую я оставила в машине, ведь так?

Оливо посасывает чупа-чупс.

– Да, – отвечает, – но я по-прежнему сказал бы «нет».

Женщина первый раз непроизвольно, словно что-то надавило ей на веки, опускает глаза. Оливо замечает теперь, что она уже несколько дней не высыпается и маскирует морщины под глазами макияжем, наложенным в спешке и неаккуратно, ведь обычно она не красится и потому так и не научилась пользоваться косметикой. Все это вместе с дезодорантом, с помощью которого она пытается скрыть отсутствие времени и желания принимать душ, говорит о том, что силы ее на исходе.

То же касается и еды: в кабинете воняет китайской жаровней, но директриса – макробиотичка[28], а Гектор любит готовить дома, значит, по всей видимости, запах исходит от комиссарши; очевидно, из-за того, что вот уже несколько месяцев она не питается нормально, хватая на ходу фастфуд, когда уже чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Короче, если еще и держится на ногах, то благодаря крепкой комплекции, – которую унаследовала от своих предков-викингов, заядлых драчунов – стенка на стенку – и больших любителей животных жертвоприношений. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Дело в том, что мы даже не представляем, кто похитил этих ребят и зачем это сделал, – говорит комиссарша. – Требований о выкупе не поступало, на связь с семьей, прессой или полицией никто не выходил. До сих пор не знаем, живы ли они. Единственное, на что можем надеяться, – это найти и задержать похитителя раньше, чем он выберет новую жертву. Ну, что скажешь? Поможешь нам?

Теперь Оливо Деперо тоже смотрит, насколько уменьшился его чупа-чупс.

Он любит конфеты, в особенности твердые леденцы, круглые или любой другой геометрической формы. Кроме макарон с маслом и пармезаном, ест главным образом еду, которую можно сопоставить с геометрическими фигурами, например романеско, ее называют еще римской капустой[29]. Это фрактал[30], то есть предмет, обладающий гомотетией[31]. Это когда одна большая форма повторяется в абсолютно таком же виде на более низких уровнях. Исходя из геометрического принципа, ему нравятся также некоторые мясные вырезки, горошек, камбала и палтус[32], печеные яблоки с гвоздикой и звездчатый анис[33]. Иногда геометрия создается природой, иногда – руками повара.

– Оливо?

– Угу?

– Я знаю, ты очень любишь книги. Мы поговорили с судьей, ведущим твое дело, и с директором Туринской национальной университетской библиотеки. Если поможешь нам, то для тебя там найдется место архивиста[34] и научного сотрудника. Тебе не нужно будет делать ничего, кроме как целыми днями сидеть в библиотеке и читать любые книги, какие захочешь. Речь идет о древних манускриптах, рукописных изданиях, экспонатах, к которым простые граждане доступа не имеют. Я в курсе, что ты знаешь латинский и другие древние языки, хотя не представляю, как ты их вы…

– Извините, если вмешиваюсь, – перебивает директриса. – Понимаю, что у нас практически чрезвычайная ситуация и что семьи похищенных детей неделями пребывают в неведении о состоянии своих чад, а мы уже несколько месяцев бьемся над тем, чтобы убедить Оливо сдать экзамены за среднюю школу, а затем поступить на первый курс в лицей… Заманивать его тем, что он ни с того ни с сего сможет стать научным сотрудником в национальной библиотеке, – это, знаете ли…

– Вы правы, – говорит комиссарша Соня Спирлари. – Но мы никого не собираемся обманывать.

– Конечно, – ликует директриса: как любая начальница она любит, когда за ней признают правоту.

– Именно поэтому у меня есть официальное приглашение, заверенное директором библиотеки. Речь идет о зачислении его в коллектив в качестве молодого почетного научного сотрудника. Нужные корочки получишь потом, когда уже будешь работать в библиотеке. Что скажешь, Оливо? Мы знаем твои привычки, что любишь делать, а что нет. И про это твое увлечение – подсчитывать, сколько слов сказал за день, – тоже знаем. Уважим все твои требования, хорошо? Теперь скажи мне, что согласен, и я объясню, как будем работать вместе над делом о похищении ребят. Ну же! Каково твое решение?

Оливо крутит во рту чупа-чупс, затем встает и направляется к окну.

Трое в кабинете наблюдают за мальчиком, пока он, почти касаясь носом стекла, разглядывает холм, склоны которого спускаются к поселку, деревья, просыпающиеся от зимней спячки, мелкий дождь, моросящий по спинам прытких лягушек[35], зеленых жаб и других лесных созданий.

Оливо закладывает руки за спину, как делают старики, наблюдая за своими ровесниками, играющими в бочче[36], или дорожными рабочими, орудующими на строительстве трассы.

Гектор знает, что это означает: он уже решил.

И правда, Оливо поворачивается, слегка кланяется и…

– Спасибо за чупа-чупс, – говорит он, – но я по-прежнему говорю «нет».

5

Все происходит очень быстро.

Даже глаза не успел открыть, а уже с пакетом на голове.

Сопротивляться в этой ситуации – только делать себе хуже. В общем, пока Оливо стаскивают с кровати и волокут к двери, он пытается сосредоточиться на происходящем, понять, что может сыграть ему на руку: звуки, запахи, количество вцепившихся в него ладоней, с какой силой они удерживают его и с каким напором толкают.

Первое, что удается оценить: нападавших трое, и на выходе из его комнаты они сразу свернули направо по коридору.

– И не вздумай открывать рот! – приказывает один из похитителей.

Избитая киношная фраза, сказанная с легким колумбийским акцентом, плюс кольцо с черепом, который, он чувствует, впивается ему в ребро, не оставляют сомнений, что один из трех – Пабло. Только он, впрочем, и может отдавать такие нелепые приказы. Во-первых, потому, что Оливо и так все время молчит, а во-вторых, потому, что у него осталось всего семьдесят пять слов и он воспользуется ими, когда сочтет нужным, – подсчет обнуляется в пять утра, а сейчас, должно быть, три. Почему в пять? Мои капризы, мои правила. Не знаю, понятно ли объясняю.

Конечно, можно было бы несколько слов и потратить, чтобы прокричать: «Гектор, Даниела, спасите, меня убивают!» Это было бы благоразумно, ведь несут его вверх по лестнице, ведущей на террасу третьего этажа, – видимо, намереваются сбросить оттуда вниз. Но порой прихоти доводят до смерти чаще, чем неизлечимые хронические болезни.

– Пошевеливайся, дебил! – командует Пабло. Он тащит самую тяжелую часть тела – туловище, в то время как двое других волокут ноги. – «Пошевеливайся» – в каком смысле? Несете меня на руках, словно диван весом в пятьдесят шесть килограммов, с мешком на голове! Ты хоть раз слышал, чтобы мебельные грузчики, когда прут диван на третий этаж, требовали от него: «Пошевеливайся, дебил!»?

В этот момент обоняние Оливо четко улавливает смешанный запах сигарет «Кэмел» и дешевого геля для волос. Галуа! Ведь это он держит его за правую ногу, в то время как третий… Мунджу?

Нет, руки слишком маленькие, нерешительные и слабые. Точно не он.

И потом Мунджу вырубил бы его еще в кровати и сам понес бы на плече, как подбитого кролика. Уж не говоря о том, что от Мунджу пахнет сырой дичью, скотобойней, ливанским гашишем и подземельями Бухареста, где он вырос. В то время как долетающий до Оливо аромат, если исключить душок сырого лука изо рта Пабло и вонь «Кэмела», смешанную с гелем Галуа, – это… это… ацетон – лак для ногтей.

Ацетон, маленькие и слабые ручки, коротенькие пальцы и неуверенные движения – скорее всего, из опасения сломать ноготь… Конечно же, третий – это третья. Но кто? Джессика – нет, слишком королевская особа, а Федерика не удержала бы так долго рот на замке. Тогда остается только Гага. Точно – она. Ритуал посвящения перед принятием в свиту. Крещение на крови.

Оливо негромко хихикает. Он ведь решил уравнение.

– Ах ты, дебил, еще смеешься, зараза такая, – шипит Пабло вонючим луковым ртом прямо у самого его уха.

Один из троих открывает скрипучую дверь, ведущую на террасу. Холодный ночной воздух охватывает Оливо. Он одет в легкую тесную пижаму, которую носит с восьми лет.

Оливо знает: теперь, когда они добрались до террасы, мешок с него снимут. Во-первых, потому, что никто не поверит в самоубийство, если его сбросят с мешком на голове. Во-вторых, потому, что стягивать его, когда в нем уже будет раздробленный череп, – работа мерзкая и кропотливая, которую даже Пабло не согласился бы выполнять. Более того, он узнал специфический кожаный запах мешка – это один из тех пакетов от новехонькой обуви, которую Мунджу покупает себе каждый месяц на деньги от продажи наркотиков. Так что нетрудно представить, кто окажется перед ним, когда мешок с головы будет стянут, – молодец, Оливо, на самом деле ты многое знаешь для человека, чей мозг вот-вот разлетится по всему двору.

Капюшон-пакет сдернут одним рывком.

Темно, но с парковки немного подсвечивают фонари.

Их света хватает ровно настолько, чтобы Оливо мог разглядеть всех семерых, окруживших его. Пабло, Гагу и Галуа, которые притащили пленника сюда, Октавиана, разумеется придумавшего все это постановщика спектакля, Мунджу, Джессику и Федерику, терпеливо ожидающих на террасе.

– Почему рот не заклеили? – спрашивает Мунджу.

– Прости, я забыл.

Пабло достает из кармана рулон скотча и пытается оторвать кусок зубами. Полоска у него получается слишком короткая и повисает на пальцах. Пробует еще раз, пока остальные наблюдают за ним, включая Оливо, которому Галуа держит скрученные за спиной руки.

Ничего не получается. Пабло раз за разом откусывает полоску скотча, но все время слишком короткую. Минуты бегут, и ситуация становится гротескной: Оливо в пижаме терпеливо ждет, когда ему заклеят рот, допросят, не поверят и сбросят вниз. Пабло потеет и плюется кусками скотча на террасу, хотя подразумевается, что терраса должна быть незаметным и тихим местом преступления.

– Давай сюда, я сделаю! – не выдерживает Октавиан. Он единственный из всех, кто, как полагает Оливо, обладает хоть каким-то чувством юмора.

Его челюсти за один раз отхватывают кусок скотча нужного размера, и вот уже рот у пленника заклеен. Покончив с этим, Октавиан мастерски заматывает ему запястья за спиной, освобождая Галуа от обязанности держать их.

Теперь Оливо в беспомощном состоянии: рот заклеен, руки связаны, – всего-то и требовалось (!); да, похитители нынче уже не те. Не знаю, понятно ли объясняю!

– Хочу знать, как ты обнаружил. – Вот наконец-то Мунджу может спросить.

Оливо смотрит на него в упор. Слабый луч света от фонаря, казалось, ломается об огромную бычью голову и шею Мунджо, очерчивая его массивный силуэт. По сути, в тусклом свете только он и выделялся черным пятном.

– Как ты узнал, где я прячу травку? – по-новому сформулировал свой вопрос Мунджу, думая, что Оливо не расслышал.

Он, конечно, слышал, но скотч…

– Может, сейчас-то как раз и не стоило заклеивать ему рот, – замечает Гага.

Остальные переглядываются. Нехорошо, когда самые недоразвитые указывают тебе на недостатки.

Мунджу протягивает свою огромнейшую лапу и срывает клейкую ленту. К счастью, у Оливо нет усов и бороды, если только не считать небольшой подростковый пушок над губой, – во всяком случае, он-то у меня есть; охренеть как больно!

– Про мои дела, – повторяет Мунджу в третий раз. – Как ты узнал?

– Я ничего не знал, – произносит Оливо. – Не я им рассказал. – И вот теперь у него остаются только шестьдесят восемь слов.

Мунджу берет его за плечо своей ручищей весом и размером с питона и толкает к краю террасы.

Остальные молча, змейкой тянутся следом, как дружеская компания, направляющаяся в Колизей[37], чтобы посмотреть на трагедию очередного несчастного – задранного львами, заколотого гладиатором или распоротого быком, – время идет, но какие были забавы, такие и остались. Не знаю, понятно ли объясняю.

Остановились.

Перед Оливо теперь распахнулось пространство высотой в два нижних этажа – полные девять метров, ведь речь идет о старом заводе. Внизу блестит мокрый цементный двор, готовый принять внушительный кряк его черепной коробки. Он сожалеет, что Гектор и Даниела найдут его завтра утром в этой пижаме, которую никто, кроме Азы, раньше на нем не видел, – кто знает, куда провалилась эта болтливая зараза именно сейчас, когда она так сильно нужна…

– Последнее предупреждение, – говорит Мунджу.

Все, что Оливо мог сказать, он сказал и теперь молчит.

Мунджу нагибается, словно хочет связать его ботинки. У Оливо, однако, ботинок нет, так что Мунджу хватает его за голые лодыжки и опрокидывает вниз в пустоту, словно вытряхивая за окно крошки со скатерти.

Оливо падает вниз головой метра на два и зависает.

Мунджу встряхивает его еще разок, давая понять, что может отпустить в любой момент. Все будет зависеть от того, что Оливо намерен рассказать. Хотя, вероятно, при любом раскладе он окажется внизу, но только после признания.

Оливо раскачивается, как маятник, повернутый лицом к окну второго этажа. А развернули бы его в другую сторону, Оливо увидел бы лес, отделяющий их от остального мира, и дорогу, которая пересекает лес, и каждый день по ней сюда приходят воспитатели, директриса, поставщики, ремонтники отопления, малочисленные родственники, навещающие и…

– И что теперь, взбалмошная голова? – слышит он шепот.

Моргнув, он вдруг видит совсем рядом со своим носом лицо Азы.

Она открыла окно и опирается на подоконник. Оливо не представляет, как она забралась в комнату Федерики и Гаги, но сейчас это кажется ему наименьшей проблемой.

– Скажешь или нет? – свысока поторапливает его низкий голос Мунджу. – У меня уже руки устали. Скоро придется тебя отпустить.

– Помоги мне! – тихо и коротко шепчет Оливо, чтобы не разбрасываться словами, которые, скорее всего, ему еще понадобятся.

– Что говоришь? – спрашивает Аза и, как всегда, нагло улыбается.

– Помоги мне, черт возьми! – немного громче шепчет Оливо, и у него остается шестьдесят пять слов.

– А-а-а! «Помоги мне»! Думаю, теперь идея про чуму и холеру тебе не кажется такой ужасной. Потому что, говоря по правде, не знаю, имеет ли смысл вообще спасать того, кто не слушает добрых советов. С точки зрения эволюции может быть нанесен урон прямо всему роду человеческому. Что скажешь?

Оливо качает головой. Утвердительный ответ занял бы слишком много слов, а те, что у него имелись, он уже почти все потратил днем с той… ладно, промолчу…

– Эй, смотри, я тебя слышу, любитель пармидзана! Итак, чего добиваемся? Мунджу сильный, но рано или поздно…

– Останови его!

Осталось шестьдесят восемь…

– Я? Останови сам! Достаточно сказать, как обстоят дела. Если все-таки предпочитаешь оказаться внизу, обещаю, что похороним тебя с твоими шестьюдесятью восемью словами в вентиляции, в душевой, в тесной пижаме и с шерстяной шапочкой на голове… Кстати, теперь понимаю, почему ты не снимаешь ее даже ночью. Всегда может случиться, что тебя похитят зимой и отнесут на террасу…

– О’кей, – кричит Оливо, – подними меня!

Мунджу отзывается, подтягивает его и швыряет, словно гусеницу, на щебенчатый пол террасы. Теперь, когда полет не состоялся, остальные отступают от края. Бесполезно высовываться, когда есть риск упасть.

– Говори, сволочь! – решает закрыть вопрос Мунджу.

Оливо садится, опираясь спиной о бордюр террасы. Важно не только принять достойное положение, но и разогнать кровь, прилившую к голове.

– Это Джессика, – произносит он.

Мунджу поднимает уголок рта. Это он так смеется. Потом оборачивается к остальным, они тоже смеются, включая Джессику, которая по этому случаю надела любимую пижамку и беретку с кошачьими ушками, украденную в каком-то торговом центре.

– Понимаю, что ты в отчаянии, – говорит Мунджу. Когда хочет, он умеет правильно говорить. – Но тебе не кажется, что обвинять мою девушку – хреновая затея?

Оливо не может не согласиться, и все же…

– Хотела послать тебя, – произносит.

– Послать меня? – усмехается Мунджу, обнажив широкие и редкие зубы, как у бегемота Hippopotamus amphibius. – Зачем ей хотеть, чтобы я ушел? – Фраза, конечно, сформулирована не очень грамотно, но чего ждать от того, кто до тринадцати лет жил, кое-как перебиваясь подачками вперемешку с жестокостью в подземельях Бухареста?

– Вчера, – говорит Оливо, – в зале.

– Что в зале?

– Ты спросил, новые ли у нее духи.

– Ну?!

– Это «Деним»[38], которые Октавиан купил ей два дня назад. Они только что встречались в трансформаторной будке. – И Оливо указывает на небольшую кирпичную будку на террасе. – Они занимаются этим там уже два месяца. Как раз над моей комнатой. Ключи прячут под первой деревянной ступенькой лестницы. Проверь.

Улыбка еще не сошла с лица Мунджу, но выражение глаз поменялось.

Он поворачивается и смотрит на остальных, не решивших еще, что делать: продолжать смеяться, убегать или сгребать не спеша щебенку с пола террасы и бросать в Оливо, – нужно время, но ведь за пару минут хорошую работу не сделать! Не знаю, понятно ли объясняю!

– Любимый! – произносит Джессика. – Ты ведь не станешь всерьез воспринимать слова этого таракана! – Но по ее экранной улыбке пошли помехи. Октавиан между тем закурил – возможно, чтобы заглушить аромат лосьона после бритья.

– Первая ступенька, – повторяет Оливо, зная, что больше слов для аргументации у него нет.

Мунджу стремительно бросается к лестнице. Компания расступается. Он пролетает мимо, ни на кого не глядя.

Когда скрывается за дверью, на террасе повисает напряженная тишина.

Ему хватило бы нескольких секунд, чтобы пробежать двенадцать ступеней вниз, поднять последнюю доску и удостовериться, что ключей нет, – так, вероятно, думают все: после чего наконец-то сбросим вниз этого чертового Оливо, который и так слишком много времени отнял у нас с этой своей историей, и, вообще-то, уже довольно холодно, черт возьми!

Однако минуты идут, а Мунджу не возвращается.

Две. Три. Четыре.

Гага, Федерика и Пабло начинают переглядываться. Октавиан с каменным лицом курит. Джессика время от времени поглядывает на Оливо, при этом контролируя свои ногти со скрупулезностью мясника, который точит ножи.

– Я ухожу, – вдруг произносит Галуа.

Пабло и Гага другого и не ожидали, поэтому тоже разворачиваются и идут за ним. Остаются Октавиан, Джессика и Федерика.

– Мне шестнадцать, – говорит Джессика. – Знаешь, что это значит?

Оливо знает.

– Это значит, – тем не менее поясняет она, – что я остаюсь здесь как минимум еще на два года. Точно так же, как и ты. Это значит, что если раньше ты был в дерьме, то теперь в дерьме в двойном объеме! Удачи, лузер!

Она поворачивается в своей любимой пижамке и уходит в сопровождении Федерики – ведь настоящая подруга никогда не бросает в трудные минуты.

Последний, кто покидает сцену, – это Октавиан. Но прежде чем уйти, он с миллиметровой точностью щелчком пальцев запускает сигарету в Оливо, она приземляется тому прямо на живот. Гиена злобно смеется и исчезает.

Оливо, оставшись один, изучает образовавшуюся на пижаме дырочку от зажженной сигареты, которую ему не сразу удается сбросить с себя из-за испуга. Да это было и нелегко, если принять в расчет, что его руки связаны за спиной.

– Знаешь разницу между цианидом и мышьяком?

Оливо поворачивает голову. Аза, сидя на бордюре, напряженно вглядывается в сумрак ночи и раскачивает ногами в бездонной темноте.

– Цианида достаточно одной капли – и человек умирает, ничего не почувствовав, – говорит она. – Поэтому Гитлер, Геббельс и другие нацисты держали его всегда при себе в капсуле, готовой к употреблению. Они и приняли его, чтобы их не схватили живыми, – предусмотрительные сукины дети. Мышьяк же наоборот – совсем другая история. Принимая его каждый день в небольших дозах, можно спровоцировать пигментацию, кожные травмы, рак легких или желчного пузыря, диабет и сердечно-сосудистые заболевания. В результате от него тоже умирают, но очень медленно и болезненно.

Оливо не спускает глаз с пакета, который ему надевали на голову и который так и остался лежать на полу.

– Тебе как хотелось бы умереть: медленно от рук Джессики или лучше одним махом от рук Мунджу… – Умиротворенная, Аза разводит руками. – De gustibus![39]

Оливо мог бы прокричать ей в лицо, что именно она убедила его рассказать Мунджу про Джессику и Октавиана, об их плане выгнать Мунджу из приюта, потому что, пока он там находится, Джессике не хватило бы смелости бросить его. Но Оливо слишком обессилел, чтобы кричать.

И потом, у него оставалось всего три слова, которые он решил израсходовать так:

– Аза!

– А!

– Иди в жопу!

6

– Можно узнать, почему ты передумал?

Оливо оглядывается по сторонам: тот же кабинет и подоконник, на котором сидел воробей, и директриса в том же твидовом костюме, и комиссарша та же самая. Расстановка фигур на шахматной доске один в один: две женщины сидят у стола под красное дерево, и Гектор стоит за спиной. Но только вчера Оливо думал, что его съедят, как пешку, а сейчас он в этом уверен, но с дополнением – придется долго мучиться. По крайней мере, пока он не найдет способа по-быстрому уйти из приюта.

– Я бы сказал «нет», – отвечает он.

– Как хочешь, просто профессиональное любопытство. Директриса Атраче заранее прислала мне по электронке список с твоими требованиями. – Комиссарша достает из кармана кожаной куртки сложенный вчетверо бумажный листок и читает: – «Макароны со сливочным маслом и пармезаном – один или два раза в день (пармезан настоящий, не подделка). Как альтернатива – романеско, горох, камбала, чечевица, палтус и особой формы куски мясной вырезки. На завтрак – чай. В течение дня – минеральная вода. Никаких газированных напитков. Никаких сыров или молока, видеть их не желаю ни на столе, ни чтобы кто-то их ел при мне. Собственная комната. Шестьсот слов в день, начиная с пяти утра. Перевозка личных книг в место временного пребывания. Никаких вопросов о прошлом, шапочке, брюках, ботинках, отношениях, ощущениях и гигиенических привычках. Два дня в неделю проводить в библиотеке до ее закрытия. Тридцать пять евро наличными в неделю и карта букинистических магазинов района. Никаких требований обязательно использовать мобильник, телевизор, компьютер, микроволновку и другое электронное оборудование».

В кабинете директрисы раздается свист.

– Извините, – произносит она смущенно. – А что там по поводу отопления?

– Об этом, кстати, – вмешивается Гектор, – возможно, Оливо забыл уточнить, но в его комнате не должно быть никакого отопления. Или я ошибаюсь, Оливо?

Оливо согласно кивает.

Комиссарша тянется за ручкой к стакану для карандашей. Взяв ее, подцепила и фантик от чупа-чупса, засунутый туда Оливо днем ранее. Директриса уже хотела извиниться, что в кабинете не убирали, но комиссарша не дала ей даже начать.

– «Никакого отопления в комнате», – говорит она, дописывая фразу внизу страницы договора, затем поворачивает лист к Оливо, чтобы он прочитал. Он смотрит в договор, затем на фантик от чупа-чупса, потом снова в договор.

Комиссарша вздыхает и поворачивает лист к себе:

– Сколько?

– Пять в день, – отвечает Оливо.

– Пять чупа-чупсов в день, – пишет Соня Спирлари. – Теперь можем подписывать? У нас еще много дел до вечера.

Оливо достает из кармана брюк свой твердый карандаш Н3 и под закорючкой комиссарши пишет печатными буквами: «ОЛИВО ДЕПЕРО».

Она берет у него бумагу и проверяет.

– Разве не знаешь, что нельзя подписывать официальные документы простым карандашом и печатными буквами? Предупреждаю тебя на будущее, – улыбается она. – Я могла бы подделать договор и сократить количество чупа-чупсов до четырех!

Директриса смеется, в то время как Оливо по-прежнему с обычным равнодушием неподвижно смотрит на комиссаршу Спирлари.

– О’кей, симпатяга, пойдем уже! – говорит она, взяв под мышку его личное дело, куда только что вложила их договор. – Спорим, мы с тобой здорово развлечемся!

В какой-то момент, уже во дворе, Гектор замедляет шаг, чтобы немного отстать. Оливо замечает это и делает то же самое. Комиссарша, подойдя к своему «рено-каптур», обнаруживает, что осталась одна: те двое стоят метрах в десяти от нее.

Соня смотрит на них, затем садится в машину и заводит мотор, давая понять таким образом: «Прощайтесь, и побыстрее».

– Уверен? – спрашивает Гектор.

Взгляд Оливо устремлен наверх, на террасу, с которой еще несколько часов назад он висел вниз головой, болтаясь в воздухе, удерживаемый только руками и доброй волей Мунджу, – уверен, что не хочу расплющиться об асфальт, свалившись с девяти метров в своей тесной пижаме; вот в этом сейчас, чувствую, я точно уверен.

– Да. – Оливо ограничивается кратким ответом.

– О’кей, однако будь осторожен, понял? Эта комиссарша мне совсем не нравится. Похоже, она из тех, кто ни с чем не считается ради достижения желаемого результата. У таких, как она, цель всегда оправдывает средства. Я подобных деятельниц много повидал и знаю: тому, кто рядом с ними, не позавидуешь.

– Ну, может быть, в данных обстоятельствах она права.

Гектор достает из кармана табак. Он всегда так делает, когда в непростой ситуации вынужден подбирать слова.

– Да, в этот раз, возможно, она права, – признает он, выкладывая табак на бумажку и скручивая своими крупными пальцами сигарету. – Но если попадешь в неприятности или почувствуешь сильное давление, звони мне – и через час уже будешь здесь, понял?

– Угу, – мычит Оливо. – В эту минуту мои представления о безопасности совсем не связаны с пребыванием в комнате, расположенной в двадцати метрах от логова Джессики и Октавиана, дорогой Гектор. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Обещаешь?

Гектор зажигает сигарету.

– Что?

– Что будешь звонить мне постоянно, не сбежишь и не исчезнешь еще на два года?

– Угу, – соглашается Оливо.

– Хорошо, тогда иду в твою комнату и начинаю складывать книги в коробки. Завтра отправлю их на «берлинго»[40] – я ведь говорил, что в приюте всегда имеется по необходимости одна из этих больших машин – минивэнов…

Соня Спирлари включила дворники на «рено», хотя дождя нет. Это сигнал – время вышло.

– Никаких объятий, да? – произносит Гектор.

Оливо кивает.

– О’кей, будем считать, что обнялись. Теперь иди и отыщи этих ребят. Мы все болеем за тебя.

Оливо закидывает мешок с вещами за плечи и уходит.

Авто комиссарши цвета голубой металлик, молодежное, спортивное.

Прежде чем сесть в машину, Оливо бросает прощальный взгляд на приют, служивший ему домом последние семь месяцев: желтые стены, кирпичная заводская труба, терраса, с которой едва не упал вчера, и трансформаторная будка, где бог знает сколько уже лет воспитанники приюта прячутся, когда хотят курить, целоваться, делать татуировки, сидеть на игле или трахаться.

В одном из окон первого этажа он различает огромную голову Мунджу.

Они смотрят друг на друга.

Сегодня утром Оливо видел сумки за его дверью и подумал, что Мунджу попросил ускорить переезд в ту квартиру, о которой рассказывал Гектор.

Оливо впервые посочувствовал ему.

– Ну, едем? – позвала комиссарша.

Оливо садится и закрывает дверцу. Когда машина трогается, Мунджу опускает занавеску в комнате и скрывается из виду.

Оливо знает: никто из них двоих – по той или иной причине – больше не переступит порог этого заведения.

7

Двадцать минут машина едет по сельской местности мимо небольших, совершенно одинаковых поселений. Соня Спирлари включает магнитолу, но так тихо, что звук мотора перекрывает даже рекламные ролики. Насчет предстоящих дел ни слова, ни полслова. Никакой информации о том, что будет происходить дальше.

Странно, думает Оливо поначалу, но потом, откинувшись на сиденье, принимается разглядывать в окно все еще зимний пейзаж, – она собирается с мыслями; ну что ж, пока собака спит – не кусает, так зачем будить ее. Не знаю, понятно ли объясняю.

Машина у Сони до жути грязная: пыль на приборном щитке, пыль на сиденьях, пыль в дверных кармашках и на ручках. На дне салона не лучше: какие-то крошки, бумажки, рваные упаковки от карамели и чипсов и повсюду фантики от чупа-чупсов.

Тут завалялась даже просроченная штрафная квитанция – за парковку на месте для инвалидов, – лежит рядом с рычагом переключения коробки передач. Стоило тронуться, как из-под сиденья выкатилась полупустая бутылка с водой и теперь то и дело стучит по ботинкам Оливо, болтаясь по коврику туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда…

– Не спросишь меня ни о чем? – неожиданно произносит Соня Спирлари, когда показались первые городские многоэтажки.

Оливо молчит.

– Куда едем? Где будешь спать? С кем, кроме меня, придется иметь дело? Ничего не хочешь узнать? – И нажимает на прикуриватель. – Не хочешь – не надо, твое право! Выпытывать не буду! Однако я все-таки чувствую своим долгом проинформировать тебя, ты ведь не задержанный.

– Угу.

– Судья, уполномоченный дать разрешение на проведение этой операции, которая выходит за рамки положенных правил, временно назначил меня твоим опекуном. На этом основании ты будешь жить в моей квартире – по крайней мере, до тех пор, пока не распутаем наше дело. У меня есть свободная комната для тебя, так что спотыкаться друг о друга не будем, если это тебя волнует. Скоро приедем, и я все тебе покажу, поужинаем, а потом придет мой заместитель, Флавио, и мы расскажем обо всем, что у нас есть. Вопросы?

Оливо видит, как отщелкнул прикуриватель.

– Можно попросить вас не курить? Пожалуйста.

– О’кей, если тебе неприятно, я не буду. – Соня убирает сигарету в пачку. – В кармашке дверцы лежит флешка с музыкой. Какая тебе нравится? Рок, рэп, итальянская эстрада? Есть даже что-то из инди, хотя я не знаю, что это такое.

– Можем не включать музыку? Пожалуйста.

– О’кей, никакой музыки, согласна. Однако не хочу, чтобы потом ты предъявил мне, что я как бы не предложила!

– Можете соблюдать субординацию, пожалуйста?

Соня Спирлари всматривается в трехполосное шоссе, ведущее в центр.

– Без обид, но начинаю понимать, что имеется в виду в твоем личном деле под словами «поведение стереотипное, монотонное и лишенное эмпатии[41], что создает значительные трудности во взаимоотношениях с окружающими».

– Сегодня вечером мне придется говорить?

– В каком смысле?

– У меня сто сорок шесть слов. Хочу знать, придется ли использовать больше.

– Ну сколько-то, возможно, придется.

– Тогда я не могу потратить их, объясняя вам, что перечисленные симптомы характерны аутизму и ко мне не имеют совершенно никакого отношения. И потом, на перекрестке вам следует повернуть налево.

Соня Спирлари бросает взгляд на него:

– Откуда ты знаешь, куда мне поворачивать, чтобы попасть к себе домой?

– Прочитал адрес на штрафной квитанции, которую вы не оплатили.

– Если так хорошо знаешь Турин, значит ты уже жил здесь! – улыбается Соня и говорит теперь как человек, поймавший собеседника на лжи.

– Я читал книги о городе и изучал карты в библиотеке.

– Турина?

– Разных городов. А теперь поворачивайте направо.

Соня Спирлари включает поворотник и откидывает назад волосы – это ее типичный жест, когда не может закурить, а главное – высказать все, что думает на самом деле.

– Цифры считаются? – спрашивает.

– Угу.

– В том смысле, что считаются так же, как и слова?

– Угу.

– А «угу»?

– Нет.

– Я поняла. Ну вот мы и приехали.

Соня Спирлари паркует «каптур» на разрешенной стоянке, заехав в карман лишь наполовину, берет с заднего сиденья сумку и выходит. Оливо следует за ней. Они прибыли в богатый и скучный квартал. Мало магазинов, много нотариальных контор и стоматологий. Дома бывшей знати, предлагающие лазерную депиляцию центры красоты, медклиники, винотеки, но никаких ломбардов и скупок золота или массажных китайских салонов, – кто этого не заметит, пусть первым бросит в меня камень. Не знаю, понятно ли объясняю.

Они входят в респектабельный дом, построенный в период фашизма[42] в стиле рационализма[43]. Поднимаются на лифте на четвертый этаж.

– У меня небольшой беспорядок. Как ты уже догадался, я совсем не домохозяйка.

– Угу. – Оливо, раздраженный теснотой в лифте, упрямо смотрит в пол и исключительно под ноги. – На самом деле из того, что я уже увидел в машине, думаю, меня ждет поле боя Первой мировой: с мертвыми лошадьми, колючей проволокой и плавающими над трупами по воздуху облаками отравляющих газов. Не знаю, понятно ли объясняю.

Соня открывает бронированную входную дверь. Красивая, изысканно-богатая квартира, но выглядела бы лучше, если бы так дьявольски не воняло куревом и не было этого беспорядка, разметанного с завидным старанием по всем углам.

– Бросай свои вещи сюда, на диван, и осмотрись немного, – говорит она. – Я быстро в душ и потом поговорим.

Соня Спирлари скрывается в своей комнате, затем появляется с охапкой вещей, заходит в ванную и закрывает дверь на ключ. Слышен звук льющейся в ванну воды и какой-то шансон, включенный на полную громкость, – да, здесь все затянется надолго. Не знаю, понятно ли объясняю.

Оливо кладет мешок с вещами у входа и почесывает нос. Не знает, разуваться ли ему. Судя по тому, как липнут к чему-то подошвы ботинок, нет смысла.

Делает пару шагов и заглядывает в гостиную: огромный телевизор, диваны, картины современных художников, старое пианино. Обстановка с чувством и толком – в стиле северной Европы, и такой хаос – в стиле Сони Спирлари, в особенности на большом столе – грязном и запущенном.

Ему хочется пить. Находит кухню. Красивая, дорогая и тоже грязная.

Пьет из крана, потому что ему так нравится, да и в любом случае он не дотронулся бы до бокалов на полке: они все заляпаны следами пальцев и губной помады. На столе – открытая бутылка красного вина. Судя по запаху, стоит здесь уже несколько дней, – холодильник, если уж на то пошло, мог бы стать одним из залов Египетского музея[44]. Не знаю, понятно ли объясняю.

Звонок в дверь.

Оливо замирает, словно кто-то поймал его за руку, когда он тащил кошелек из чужого кармана.

Прислушивается, но из ванной доносится только музыка и шум воды. Соня, скорее всего, не слышала. Должно быть, это раньше времени пришел ее заместитель. Наверное, нужно открыть.

Оливо подходит к двери и открывает.

– Охренеть, а ты кто такой? – произносит без лишних церемоний стоящая перед ним девушка.

– Оливо.

– Оливия? Не похожа на женщину. Впрочем, это твое дело. Где моя мать?

– В ванной.

– Ясно, Оливия, ну что, пустишь меня или нет? Потому что это как-никак и мой дом.

Оливо отстраняется, и девушка проходит в квартиру. За плечами у нее рюкзак, и, по всей видимости, она прибыла издалека, из тех мест, где живут амазонки, или из Атлантиды, или с другой планеты – оттуда, где все девушки ходят с короткой челкой и прической каре, а еще у них на веках лежат густые лиловые тени, и все они такие прекрасные, что она совсем не исключение. Напротив, возможно, на ее планете ее даже считают дурнушкой, – в общем, Оливо, совсем обалдевший, просто не представляет себе, какими же могут быть другие!

– Что смотришь на меня так? Ты не лесбиянка, случаем? Ничего не имею против. Эй, да ладно, это твои дела. Что до меня, предупреждаю, мне нравятся мужики, за малым исключением, но это не меняет дела.

– Угу.

– Чё за мычание? Нормально не можешь разговаривать? Пить хочу до смерти. Пиво будешь?

Оливо отрицательно мотает головой, но идет за ней на кухню, где она швыряет рюкзак на пол и кидается к холодильнику, – бли-и-ин, как воняет, я же сказал, что там мумия!

– Дерьмо, ну и вонь! – И с отвращением отшатывается. – Моя мать не меняется, здесь еще с неолита[45] продукты хранятся.

Берет пакетик с черносливом, большую ополовиненную бутылку пива и захлопывает дверцу холодильника. Садится на один из барных стульев, стоящих вокруг кухонного острова. Мойка до верха завалена замызганными кастрюлями, грязными тарелками и коробками от фастфуда.

– Значит, так, Оливия, меня зовут Манон. Я трудная дочь трудной женщины, которая сейчас в ванной. Мне семнадцать, я должна бы уже заканчивать классический лицей, потому что пошла в школу на год раньше, но учиться мне еще два года, потому что я дважды проваливала экзамены в средней школе. Теперь я наверстываю пропущенные два года в частном лицее, где ни черта не делаю, но мои предки чувствуют себя виноватыми и платят за учебу, что вынуждает моих преподов тянуть меня, даже если доставляю им массу неприятностей. А я тем временем компостирую им мозги. Ты не ошибешься, если решишь, что я хитрая бестия, потому что я правда совсем не дура. Играю забойную электронную музыку и прошла отбор на «The X Factor»[46]. А ты?

– Я – Оливо.

– Что это значит? Ты мужик?

– Парень.

– Да ну! Дай посмотреть поближе! Ну подойди, не съем же я тебя!

Оливо делает несколько шагов, но намеренно упирается, словно в препятствие, в кухонный остров с духовкой. И это несмотря на то, что чувствует не испытанное прежде желание уткнуться головой в плечо этому созданию. Наверное, то же испытывают люди, когда во время циклона выходят из дома, влекомые красотой смерча. А потом их тела находят разбросанными по всей округе.

– Да, похоже. И в самом деле мужик! Потом еще проверим наверняка, эх! Чё краснеешь? Тебе же не одиннадцать лет?

– Шестнадцать.

– Шестнадцать? Красавчик! В общем, Оливо, шестнадцатилетний мужик, что ты здесь делаешь? Трахаешься с моей матерью?

– Манон!!! – раздается крик у двери. – Что ты несешь?!

Оба оборачиваются. Соня Спирлари, босая, в халате, с полотенцем, замотанным на голове, стоит у входа в кухню.

– Привет, маман! Как видишь, я познакомилась с твоим другом Оливо – мужик, шестнадцать лет. Да я в порядке. А ты как?

Соня Спирлари направляется к холодильнику, открывает его, берет открытую бутылку белого вина, один из заляпанных стаканов и наполняет его наполовину. Делает глоток так, как будто пытается снять стресс, – представьте, мне-то каково. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Ну, ваше здоровье! – произносит Манон, приветственно поднимая бутылку с пивом.

– К чертям здоровье… Что ты здесь делаешь?

– Что я здесь делаю… Дайте-ка подумаю… Может, я здесь, потому что… я твоя дочь? Не знаю, помнишь ли ты тот единственный день семнадцать лет назад, когда вы с папой неплохо так развлеклись.

– Не умничай, прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Я думала, это все-таки еще и мой дом тоже, по крайней мере до совершеннолетия.

– Мы об этом уже тысячу раз говорили… Прости, Оливо, я была уверена, что Манон будет у отца, не предвидела, что…

– А ничего и не нужно было предвидеть, мама! Папа звонил тебе две недели назад и сказал, что должен ехать в Рим на какую-то там выставку и, значит, эту неделю я поживу у тебя. Знаю, что разыскиваешь тех ребят, но хотя бы избежишь опасности потерять родную дочь на дороге, поскольку она теперь у тебя под боком!

Соня Спирлари прокручивает в памяти события предыдущих дней и, вероятно, уже вспомнила, как ей звонил бывший муж. Делает большой глоток и не возражает – знает, что не права. Вдобавок она босая, уставшая и очень голодная.

– О’кей, о’кей, возможно, я что-то упустила… Это были чертовски жуткие недели… Начинаем сначала. Оливо, это Манон – моя дочь, свет очей моих, любовь всей моей жизни.

– Ага, как же!

– Манон, это Оливо Деперо. Он поживет у нас недолго.

– Почему? Он что, один из похищенных ребят?

– Ну что ты такое говоришь?

– А, тогда, значит, похититель!

– Прекрати нести чушь! Оливо, он… Ему просто нужно где-то немного переждать. Я не думала, что ты приедешь, поэтому предложила ему…

– Ага, мою комнату.

– Но ты же тут никогда не бываешь! Я уже считаю ее комнатой для гостей!

– Никогда не бываю тут, потому что вы с папой договорились, что я буду жить с ним, ведь он находит время заботиться обо мне и хочет это делать.

– Не начинай снова, Манон… – И Соня допивает все вино до капли. – Не в этом причина. В любом случае, если хочешь, мы обсудим это потом с глазу на глаз, о’кей? Сейчас, ради бога, давайте спокойно поужинаем и…

– Я поужинаю где-нибудь в кафе и потом пойду на концерт в «Бункер»[47]. Только скажи мне, пожалуйста, где ключи и где мне лечь спать, когда вернусь! Ночью пока еще минус, а то я заночевала бы в соседнем парке.

– Манон, не разыгрывай мелодраму! Сейчас разложу тебе диван там, в зале: он очень удобный, и сможешь уходить и приходить, когда захочешь, о’кей? Поешь хотя бы макароны с маслом перед уходом?

– Макароны с маслом? Мы что, в больнице?

– Нет, но Оливо…

– Он что, больной? Смотри, если у него, блин, какая-то заразная болезнь, чтобы не спал в моей кровати, ясно? Я в ярости. Звоню папе и попрошу его сейчас же вернуться.

– Куда звонишь, прекрати! Оливо не болен никакой зараз…

– Я не верю тебе! – Манон проходит мимо кухонного острова с духовкой, мимо мойки, заваленной грязной посудой и мусором. Стоит теперь в двух шагах от Оливо и тщательно разглядывает его. – Что это у тебя за красные пятна вокруг рта?

– Мне заклеивали рот скотчем, – довольно спокойно отвечает Оливо.

– Бли-и-и-ин!.. Да что за жизнь у тебя? Открой рот, дай гляну!

Оливо открывает рот.

– Теперь подними свитер, покажи живот и грудь – хочу проверить, нет ли там пятен.

– Манон, прошу тебя…

Оливо уже сделал все, о чем она попросила. Отчасти потому, что приказ был беспрекословный, отчасти потому, что проконтролировать бывает нелишне. И к тому же первый раз в жизни он задирает свитер перед девушкой, а не врачом. И потом, он впервые поднимает свитер перед такой девушкой.

– О’кей, кажется, чистый, – немного успокаивается Манон. – Надеюсь, в легких у тебя нет никакой заразы – ее же не увидишь. В любом случае предупреждаю: подушку, когда съедешь, я поменяю и матрас тоже.

Манон возвращается на место, где оставила пиво, и, глубоко вздохнув, приканчивает бутылку одним глотком.

– Ладно, Оливо, извини, что прицепилась. На тебя посмотришь – и сразу видно, что проблем по горло…

– Манон!

– Чего? Ухожу, ухожу я! Тем более все, что не скажу, – все плохо! А вы жуйте ваши макароны с маслом! – Она решительным шагом направляется прямиком к двери, но резко останавливается перед матерью, упираясь ей лицом в лицо. – Когда вернусь, чтобы этот проклятый диван-кровать был разложен, поняла? Иначе такой скандал закачу, что весь дом проснется!

Они наблюдают, как она выходит из кухни, слышат, как роется в ключах на полке в прихожей, затем бухает массивная входная дверь, – уверена, что именно сейчас хочешь уйти? Макароны с маслом – питательная пища, и ты могла бы осмотреть еще и руки, и колени, и за ушами: иногда пятна прячутся там, где меньше всего ожидаешь. Не знаю, понятно ли объясняю!

Соня Спирлари подходит к холодильнику, открывает его и наливает себе второй бокал. Без макияжа, кожаной куртки и черных мрачных кроссовок она красива. Не так, как Манон, но все же довольно хороша. Наверное, становится такой, только когда престает быть старательной и ярой комиссаршей и превращается в обыкновенную мать, не выдерживающую наездов дочери.

– Вот же противная девчонка, эх! Кто знает, в кого она такая?!

Оливо, если бы и хотел, не ответил бы. Во-первых, потому, что не обладает никакой информацией о других пятидесяти процентах ДНК, составляющих генетический код Манон, а во-вторых, потому, что ему кажется, что эта комбинация молекул дезоксирибонуклеиновой кислоты в любом случае создала все-таки некое чудо, по крайней мере с эстетической точки зрения.

– Ладно, – говорит Соня, подавая ему кастрюлю. – Пока греешь воду, пойду приберу в ванной. Так что примешь перед ужином хороший освежающий душ.

8

Ужин состоит только из макарон с маслом, но, несмотря на это, оказывается омерзительным.

Макароны переварены и пересолены, масло старое и прогорклое, а пармезан не кажется таким уж противным только потому, что все остальное еще хуже.

И все-таки под смиренным взглядом Сони Оливо съедает две тарелки. Комиссарша, однако, пока еще не пришла в себя после дуэли с дочерью.

Возможно, поэтому и ограничивается краткой информацией, не относящейся к делу. С бывшем мужем они разошлись двенадцать лет назад, он предприниматель, винодел, его вино уже обрело символический почетный статус среди интеллектуалов, телегероев и политиков, но если и в этом году Манон в очередной раз провалит экзамены, то кто знает, куда она потом сможет податься.

Когда личная информация и макароны заканчиваются, наступает тишина. Соня допивает вино. Слава богу, раздается звонок в дверь.

– Это, конечно, Флавио. – Соня вскакивает со стула, словно Флавио – никнейм Иисуса Христа, который приходит в дома к людям спасать их от неприятностей.

Три минуты спустя в комнате появляется одетый по-спортивному, но без понтов мужчина лет тридцати пяти. Открытое приятное лицо, слегка удлиненные волосы. Скорее занудный профессор экономики, чем заместитель комиссара.

– Привет, Оливо! – говорит он. – Мы очень рады, что ты с нами.

– Угу.

– Флавио, ты ел? Если нет, поищу что-нибудь в холодильнике…

– Нет-нет, спасибо, – спешит ответить он, очевидно зная антично-египетскую особенность этого дома. – Напротив, если вы не слишком устали, я бы сразу приступил к делу.

Соня привычным движением сдвигает на одну сторону стола скатерть и сгребает посуду. Затем идет в комнату и, натянув джинсы и спортивную толстовку «Адидас», возвращается со стопкой папок и ноутбуком. Флавио уже снял куртку и остался в джинсовой рубашке, – вполне себе прикид для профессора экономики или сельского ветеринара, между которыми, в общем-то, разница небольшая. Не знаю, понятно ли объясняю.

Оливо тем временем, одетый, как и прежде, сидит на месте и, как прежде, молчит.

– Итак, Оливо, – начала Соня, раскладывая все на столе и усаживаясь. – Сейчас вывалим на тебя уйму информации, знаю, но у нас мало времени, и важно, чтобы ты знал, как обстоят дела. Тогда в нужный момент поймешь, что искать, на что обратить внимание и каких ребят держать на контроле. Знаем, что ты все запоминаешь очень быстро и можешь хранить в памяти кучу данных, так что мы рассказываем без перерыва, а если что-то тебе непонятно, появятся вопросы или нужно сделать паузу, подними руку, и мы прервемся, о’кей?

Оливо неотрывно смотрит на стол, где остались разбросанные крошки: все вместе они образовали созвездие Плеяды[48].

– Оливо, эй, ты с нами?

– Шестьдесят семь, – отвечает Оливо.

– О’кей, тогда прибереги их на случай, если будут вопросы. Флавио даст тебе сейчас краткую характеристику на каждого из похищенных ребят. А я расскажу, как планируем вести поиски с завтрашнего дня, пойдет?

– Угу.

– Действуй, Флавио. Если говорит «угу», значит пойдет.

– О’кей, Оливо. Я приготовил копии личных дел, которые мы объединили вместе. Знаю, ты вундеркинд в своем роде, так что многое из того, о чем буду рассказывать, возможно, покажется тебе…

– Флавио! Давай сразу к делу, о’кей? Поздно уже.

– Конечно. Первый – Федерико Джерачи, пятнадцать лет, учился на втором курсе в научном лицее института «Фенольо», в группе «Д». Родители сицилийцы, но родился он здесь, в Турине, в школе в среднем твердая семерка[49], старательный, серьезный, большой любитель книг и детективных сериалов, возможно, немного замкнутый, но все-таки водил дружбу с некоторыми одноклассниками. У родителей ресторан сицилийской кухни. Несколько лет назад у отца возникли финансовые трудности, и он занял деньги под удушающий процент, но, мне кажется, ему удалось разрулить ситуацию и поправить дела. Расследование в этом плане не дало никаких результатов.

Парень пропал, когда возвращался после занятий домой – вероятно, уже по дороге от автобусной остановки до дома, хотя родители заметили исчезновение только около пяти вечера, когда вернулись в квартиру, чтобы принять душ перед вечерним наплывом посетителей в ресторане.

Никто не видел, чтобы он разговаривал с кем-то, входил или выходил из дома. Его телефон и рюкзак пропали вместе с ним, но симка недоступна, отключена или повреждена. Детализация звонков за предыдущие дни, а также проверка домашнего компьютера не дали никаких результатов. Мы пообщались с одноклассниками и ребятами, которые живут поблизости: оказалось, никто ничего толком о нем не знает. Спортом не занимался, но родители говорят, что несколько месяцев назад дома начал тягать гири – может, потому, что стал стесняться своей худобы. – Флавио прервался, посмотрел на Оливо и продолжил: – Одноклассники описывают его как застенчивого и молчаливого, вероятно, из-за того, что слегка косит на один глаз. Ничего особенного, небольшой недостаток, но для него, быть может…

– О’кей, Оливо потом изучит подробности в личном деле, переходим к следующему.

– Мария Дзеннаро, семнадцать лет, училась в гуманитарном лицее при том же институте. В «Фенольо» вообще пять направлений: классическое, научное, лингвистическое, художественное и гуманитарное. В общем, это крупное учебное заведение. Мария была на четвертом курсе, имела небольшие проблемы с английским и историей, но преуспевала в научных дисциплинах. Она из неполной семьи, живет с матерью, отец умер. У нее есть сестра, немного старше, уже замужем. Мать работает в городской администрации. Они не богатые, но живут в приличной квартире, за аренду которой платит дядя из Аргентины, ежемесячно присылая им почтовый перевод. По словам матери, Мария хотела бы заниматься медициной – это подтверждает и тот факт, что уже два года она официально числится волонтером в больнице Красного Креста. Физически, можно сказать, довольно крупная девица: рост – метр восемьдесят, вес – больше девяноста килограммов, волосы длинные, черные, лицо пухлое, кожа светлая, немного прыщавая. В тот день, когда пропала, шестого февраля, на ней была широкая туника навыпуск поверх широких брюк, легкая ветровка, красная шапка. Она так же исчезла по дороге между лицеем и домом, где ходила каждый день, однако в ее случае не было никаких автобусов. Она передвигалась пешком, шла через парк и затем по переходу над железной дорогой. Все отрезки ее пути в промежуток времени около четырнадцати часов – когда она как раз там и проходила, возвращаясь с учебы, – довольно посещаемые. Однако никто не видел ее там в этот день и ничего странного тогда не заметил. С телефоном то же самое, что и с телефоном Федерико, – исчез, и ноль информации после детализации звонков.

– Книги? – спрашивает Оливо.

– В смысле, учебники?

Оливо согласно кивает.

– Может, имеешь в виду, читала ли она и что? – уточняет Соня.

– Угу.

– Она не заядлая любительница романов, но в ее комнате нашлись некоторые учебники по анатомии, медицине и хирургии. Еще год назад, кажется, у нее была близкая подруга, но потом она переехала на юг вместе с родителями, и девочки потеряли связь. Впрочем, имеются кое-какие знакомства, главным образом виртуальные, – друзья в «Инстаграме»[50] и других соцсетях, где сама она, однако, никогда не выкладывала свои фото. Мы, понятное дело, искали связи между ней и Федерико, и, хотя они учились в одном институте, не выходит вроде, что были знакомы или имели общие контакты.

Чего совсем не скажешь о Райане Дюбуа – третьем похищенном, ему тоже семнадцать лет. Ходил в лингвистический лицей, но знаем, что в прошлом году, после того как провалил экзамены за третий класс, записался на спецкурс, чтобы наверстать английский. Так вот, на этот курс приходили также учащиеся и с других направлений. Его посещала и Мария, а значит, шестнадцать часов они все-таки контактировали, даже если никто и не помнит, что эти подростки были каким-то образом связаны. Из четырех пропавших ребят у Райана самая эксцентричная семья. Его отец – французский бизнесмен, женат на бывшей итальянской модели. Семья жила в Париже, там отец работал в банковском секторе, но три года назад они перебрались в Турин. Здесь он открыл инвестиционную компанию, в то время как супруга собралась запускать собственную линию косметической продукции против старения лица и тела, – итак, по сути, она предпринимательница.

У Райана есть сестра. Трудный случай, персонаж противоречивый: коммунистические тусовки, рейвы, несколько краж, нанесение телесных повреждений. Одним словом, горячая голова. Ходит вместе с дружками на митинги и демонстрации, где они устраивают беспорядки. Восемнадцать лет, два привода, и в настоящий момент, по всей видимости, находится в Гамбурге. А Райана преподаватели и одноклассники характеризуют как юношу умного, ответственного, но немного обозленного на мир. В лицее у него проблемы с успеваемостью – отчасти из-за дислексии[51], отчасти из-за того, что провалить экзамен для него – это своеобразная форма бунта против родителей. Сестра все рушит, а он не сдает экзамены.

– Телосложение? – спрашивает Оливо.

– По фото вроде походит немного на тебя. Телосложением, имею в виду. То есть высокий, очень худой, волосы всегда выбриты, в то время как ты, однако… Не знаю, что у тебя под шапочкой. Перенес родовую травму, вероятно по вине врачей, из-за чего у него оказалась обездвиженной правая рука. До сих пор держит ее немного согнутой, функции так до конца и не восстановились полностью: он не может, например, заниматься теннисом, баскетболом или волейболом, а когда был маленьким, увлекался спелеологией[52], в особенности городскими подземельями. В Париже посещал клуб, члены которого спускаются в водостоки и канализационные люки и гуляют там по подземным ходам, туннелям, стоковым трубам и пещерам. Я не знал, что существуют подобные группы, но, когда занимаешься расследованием, иногда открываешь такие глубины, что…

– Флавио, продолжаем.

– Да, конечно… Другое его постоянное увлечение – это ругаться и задираться с неадекватными противниками. Он один из тех, кто не смолчит. В общем, если над ним насмехаются по поводу руки или он замечает, что кто-то издевается над более слабым, парень сразу заводится. По всей видимости, в Париже он подвергался травле и неоднократным побоям, и это тоже стало одной из причин переезда семьи в Турин.

Мы нашли его велосипед в реке, спустя два дня после исчезновения восемнадцатого февраля, но мы уверены, что парень не утонул. Велосипед, вероятно, сбросили в реку похитители. Родители Райана живут в роскошном пентхаусе[53], квартира просто фантастическая. И это наводит на мысль, что он единственный из четырех, кого могли похитить с целью выкупа. Комната Райана – это практически отдельная однокомнатная квартира.

– О’кей, Флавио, давай заканчивать, и потом мне надо еще кое-что объяснить Оливо.

– Да, иду по-быстрому, к тому же об Элене Гацце, или как ее называют, Эленучче, особо нечего рассказывать. Шестнадцать лет, типичная отличница. Учится все в том же «Фенольо», в четвертом классе классического лицея, в детстве была очень способной, поэтому родители отдали ее в младшую школу на год раньше. Отец – профессор университета, мать – одна из наиболее авторитетных экспертов в античной итальянской филологии. В общем, порядочные люди. Единственная паршивая овца в семье – дед по материнской линии. В девяностые он был арестован за контрабанду крадеными предметами искусства. Но он давно умер, и дочь, еще когда отец был жив, прервала с ним все отношения. Так что о какой-то связи этого факта с делом думать бесполезно.

Элена в последние два года побеждала в итальянских олимпиадах по латинскому языку и заняла третье место на олимпиаде по математике. Культурнейшая семья генуэзских корней, сейчас на родине у них по-прежнему имеется дом и парусная яхта. Элена получила права на управление маломерными судами длиной до десяти метров и еще в детстве – удостоверение аквалангиста.

– Фото? – спрашивает Оливо, хотя внешность других ребят его не заинтересовала.

Флавио протягивает фотографию девушки с нежным лицом, глазами маленького лесного зверька, пухлыми щечками – в общем, милая. Она сфотографирована по грудь. Волосы заколоты на висках невидимками и убраны назад, по бокам выглядят маленькими рожками. Уши большие, немного оттопыренные.

– Обычно мать встречала ее после занятий на машине и ждала на улице, – продолжает Флавио. – Они живут в горах, туда городской транспорт не ходит, но второго марта на обычное место за институтом, где они встречались, Элена не пришла. С тех пор ее мобильник недоступен, все точно так же, как у других. Кажется, она тоже не знакома ни с кем из трех остальных, однако мы должны учитывать, что на переменах студенты всех четырех направлений встречаются в одном дворе. Значит, даже если одноклассники говорят, что дружеских связей между пропавшими не было, возможно, они все же знали друг друга в лицо.

Дело в том, что с момента последнего похищения прошло семнадцать дней, но нет никаких следов ребят или контактов с похитителями. Никаких предположений о том, кто мог это сделать. В общем, совсем ничего. Родители в отчаянии и…

– Хорошо, Флавио, обстановка и так уже довольно гнетущая. Оливо, что скажешь, хочешь попить чего-нибудь? Сходить в туалет? Нет, извини, в договоре написано, никаких таких вопросов. Понял, Флавио, никаких вопросов о потребностях, о прошлом и так далее. Правильно говорю, Оливо?

– В какой класс пойду завтра?

Соня с заместителем переглядываются. Тишину гостиной нарушает только шум проезжающего по улице трамвая.

– Когда ты узнал об этом? – спрашивает комиссарша.

– Вчера в приюте. В какой класс пойду?

– В четвертый «Б» художественного лицея, – говорит Флавио.

– Почему? Кто там?

– Одна студентка, – снова берет бразды правления в свои руки Соня. – Ее зовут Серафин Урру, семнадцать лет. В прошлом году от передозировки наркотиков умер ее брат, которому было двадцать семь лет. Он организовал что-то вроде клуба по интересам, куда можно было прийти музицировать. Знаем, что Райан в прошлом несколько раз бывал там.

– И?..

– И когда брат умер, Серафин продала многие его вещи, среди которых коллекция комиксов Андреа Пацьенцы[54]. Она повесила объявление о продаже на доске в институте, и Федерико Джерачи купил пару из них.

– Пару.

– Да, вещи недешевые, коллекционные. Мы нашли их у него дома, и на последней странице было написано имя брата Серафин. Но есть еще кое-что… В начале этого учебного года Серафин записалась в театральный проект в качестве техника-осветителя. Элена Гацца участвовала в нем как актриса. Они ставили «Сон в летнюю ночь»[55]. Их видели шепчущимися несколько раз во дворе во время репетиций, а потом, когда спектакль сыграли на Рождество, девочки, похоже, больше не пересекались.

– Элена играла Гермию?[56]

– Не знаю, ничего не знаю о спектакле. А ты, Флавио? Знаешь, кого играла Элена?

– Нет, но можем выяснить.

– Да, выясним. В общем, Серафин – единственная имеющаяся у нас ниточка, которая связывает троих похищенных. Не бог весть что, я понимаю, но зацепка всего одна…

– Ее проверяли?

– Несколько недель, как за ней установлено наблюдение, пару раз допрашивали. Говорит, что ничего не знает об этой истории, и слежка, похоже, подтверждает ее слова: нормальная девушка, смышленая, предприимчивая, знает, как позаботиться о себе. Вынуждена делать это, поскольку отец – капитан нефтяного танкера – дома почти не бывает, а у матери проблемы с алкоголем. Брат был ее единственной надеждой и поддержкой, и тот скончался в прошлом году.

– Угу.

– Думаем, будет полезно внедрить тебя в ее класс, там ты, напитавшись школьной атмосферой и повертевшись немного в ее окружении, сможешь заметить то, что мы упустили из виду… Не представляем, как прежде ты находил похищенных детей, но тебе как-то удавалось это делать. Институт, в котором учились эти ребята, – единственное, что объединяет всех четверых. Замешанным в преступлении может оказаться кто-то из студентов, завхоз или преподаватель – в общем, любой, кто имеет хоть какое-то отношение к этому месту. Что скажешь?

Оливо Деперо смотрит на созвездие Плеяды, составленное из крошек на поверхности стола, – кажется Пакман[57] уже готов проглотить две карамели. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Иду спать, – говорит он и встает.

Соня и Флавио, немного обескураженные, тоже поднимаются.

– Конечно, – говорит комиссарша, – детали твоего внедрения можем обсудить завтра за завтраком, разбужу тебя около семи. Тебе нужно что-нибудь перед сном? Вода? Пижама?

Оливо Деперо задумывается.

– Мне нужно поспать, – произносит он и уходит, чтобы на практике осуществить желаемое.

9

Он просыпается, когда за окном еще стоит темень, но, быть может, на самом деле просто опущены жалюзи. В любом случае в темноте ему трудно понять причину.

Вечером перед сном он увернул терморегулятор на батареях, ведь, несмотря на договор, они были как кипяток, – ну представь только, чего можно ожидать от женщины, у которой по днищу машины катается бутылка с водой! – и все-таки температура даже сейчас по-прежнему слишком высокая и в комнате нечем дышать. Возможно, поэтому он спал беспокойно, вспотел и постоянно о чем-то думал.

Тянется, чтобы проверить батарею, но чувствует непонятную помеху в ногах. Не решается взглянуть и все-таки смотрит.

– Наконец-то мы открыли глаза, головастик Бэмби![58]

– Что ты здесь делаешь?

Аза в своей синей спецовке пожимает плечами:

– Как это «что я здесь делаю»? А куда, по-твоему, я должна уйти?

– Не знаю, но должна уйти. Скоро придут меня будить.

– Кто? Манон? Что, думаешь, я не слышала тебя этой ночью? Манон, какие чудесные волосы, Манон, какая же ты ершистая, Манон, какая красивая у тебя попка в этих джинсах из восьмидесятых! Ну в данном случае должна признать, ты сделал достойный выбор. Мне кажется, она достаточно чокнутая, чтобы принять близко к сердцу тебя в твоем отчаянном положении. Хочу сказать: если походишь правильной картой – есть вероятность, что этой девчонке удастся наконец-то вдохнуть жизнь в ту штуковину, что болтается у тебя между ног. Не знаю, помнишь ли ты про нее… Но в любом случае надежда денег не сто́ит, разве нет?

– Прекрати!

Дверь открывается.

– Оливо?

– Да?

– Ты звал?

– Нет.

– О’кей, но все равно – уже семь.

– Иду.

Сняв свою тесную пижаму в ромбах, которую носит с восьми лет, и переодевшись, Оливо появляется в гостиной, где Соня уже накрыла на стол. Пара салфеток, заварной чайник, хлеб для тостов из супермаркета, варенье по скидке и остатки вчерашнего прогорклого масла, скорее всего пролежавшего всю ночь на столе, а не в холодильнике. Скатерть после ужина все еще там же – на одной стороне стола, словно плащаница, укрывающая грязные тарелки в ожидании воскрешения. Тут же и компьютер, личные дела и все прочее.

– Хорошо спал? – негромко спрашивает Соня Спирлари.

– Нет.

– Это нормально, первая ночь на новом месте. – Затем показывает на провизию на столе и шепчет: – Ну же, закинь что-нибудь!

Оливо мельком бросает взгляд на разобранный диван в другом углу комнаты. Из-под скомканного одеяла выглядывают пятка и голая нога с небольшой татуировкой – черепашкой. Он наливает себе немного чая и пьет его маленькими глотками, стараясь не смотреть на ту ногу и не думать о теле, частью которого она является. Соня Спирлари намазывает себе бутерброд маслом, перед ней огромная чашка с черным кофе, и волосы немного небрежно убраны в хвост. Под расстегнутой кожаной курткой виднеется кобура с пистолетом.

– Хочешь что-то спросить? – интересуется она, откусывая хлеб, покрытый тонким слоем варенья какого-то подозрительного яркого цвета.

– Нет.

– Волнуешься?

– Нет.

– О’кей, тогда пошли.

Оливо Деперо видит, как она вдруг вскакивает, продолжая жевать, хватает папки с личными делами, бросает их в сумку и быстро оказывается у двери, где уже надевает черные кроссовки. Проделав все это, оборачивается к столу, за которым по-прежнему сидит Оливо.

– Давай шевелись! – кричит она, но тихо. – Пока гиена не проснулась!

Оливо делает последний глоток своего чая и встает. Крошки, формирующие созвездие Плеяды, все так же на столе, неизменные, как и звезды на небе.

– В общем, сегодня я отвезу тебя на машине, о’кей? Но с завтрашнего дня мы хотели бы, чтобы ты ходил туда и обратно пешком. Ребята исчезали по дороге, когда возвращались, были одни, значит разумно, что ты будешь находиться в тех же условиях. Пройтись двадцать минут совсем не трудно. На завтра приготовим тебе рюкзак, тетради и все, что нужно. Этим занимается Флавио.

Пока Соня дает задний ход и выезжает с парковки, Оливо пристегивает в «каптуре» ремень безопасности.

– Четвертый класс школы искусств, куда мы тебя внедряем, небольшой, всего семнадцать учеников, изучают изобразительное искусство. Значит, думаю, они там малюют, занимаются лепкой…

– Рисуют, занимаются скульптурой…

– Ой, ну извини, правильные слова в восемь утра трудно подобрать… Потом, может, расскажешь мне, с чего вдруг так зациклился на правильной речи. Ой-ой! Никаких вопросов, забыла. В общем, о чем мы говорили?

– Четвертый «Б».

– Да, четвертый «Б». Почему – ты уже знаешь. По официальной версии, ты из Милана, там тоже учился в школе искусств, но у обоих твоих родителей возникли проблемы со здоровьем, поэтому ты переехал сюда к тете, маминой сестре, чтобы закончить год. Тетя, разумеется, – это я. Возможно, тетя из меня получится лучше, чем мать, что скажешь?

– Не думаю.

– Черт возьми, Оливо, тебе никто не объяснял, что не всегда следует быть таким искренним – на все сто процентов? Ну так вот, я сейчас говорю тебе это: с шестьюдесятью, самое большее с семьюдесятью процентами откровенности всем живется гораздо легче, знай! И запомни это!

– Там пробка, поворачивайте налево.

– Да-да, поворачиваю налево… Даже не собираюсь спрашивать, как ты узнал об этом.

Минут через десять бесконечных газовок, торможений, остановок на забитых светофорах они добрались до школы. Соня не спеша проехала вдоль здания, которое не назовешь ни красивым, ни уродливым. Типичная постройка шестидесятых годов прошлого века. Квадратный корпус, большие окна, заметная малая энергоэффективность[59], неравномерно расположенные внутренние помещения.

– Это главный вход, но есть еще два. Встану немного впереди, не хочу, чтобы тебя видели со мной. Я часто появлялась в институте в последние недели, значит учащиеся, преподаватели и технический персонал знают, кто я.

– Угу.

– Как войдешь, спроси у охранника, где учительская. Там тебя ожидает профессор[60] Рамачина – не знаю, чему он учит, но он твой классный руководитель, – кажется, так это называется, – по утрам она все-таки пытается выражаться более или менее правильно. Он представит тебя одноклассникам, поможет получить учебники и все необходимое. Запомни главное: только директор школы знает, кто ты есть на самом деле. Для всех остальных – ты приехал в Турин учиться…

– К тете. Могу идти? Не люблю опаздывать.

– Молодец! Начинаешь с правильной ноты! Еще вот что. Будешь здесь под своим настоящим именем, мы проверили по картотекам и в интернете – на тебя ничего нет, значит… А, еще кое-что. Ты не захотел пользоваться мобильником, и это безобразие, но вот тебе записка с моим номером телефона, здесь же телефон Флавио и нашей дежурной части. Если заметишь или услышишь то, что потребуется срочно сообщить нам, иди к школьному секретарю, скажи, что плохо себя чувствуешь, и звони. Кто-нибудь за тобой приедет. Держи записку. Все понятно?

Оливо берет записку, читает и возвращает ее.

– Уже запомнил? Уверен?

– Угу. А шапочка?

– Да, мы предупредили, что из-за проблем со здоровьем шапочку ты не снимаешь даже в классе. Значит, никто не будет тебя доставать.

– Угу.

– И тебе «угу». А теперь иди и порви их!

Оливо смотрит на нее.

– Блин! Ну так говорят! Ирония – это называется! Оливо, если бы ты слушал, я посоветовала бы те…

Но Оливо уже вылезает из машины в хайкерах и коричневых вельветовых брюках и движется вперед, чтобы провести свой первый после восьмилетнего перерыва школьный день.

10

Профессор Доменико Рамачина более получаса мурыжит его в учительской, рассказывая о программе четвертого года обучения, составе совета класса, списке необходимых книг и материалов, о дополнительных занятиях для неаттестованных, системе шефства между студентами, предстоящем окончании курса и множестве внеклассных мероприятий, реализуемых в институте, – какого черта расписывает мне все в таких подробностях, до тошноты?! Чтобы потом сказать – курс уже набран и записаться невозможно?!

Затем коротко расспрашивает об учебном заведении, где учился Оливо, что он уже прошел по одному предмету, по другому, но главным образом его волновал английский, потому что это как раз его дисциплина.

– I know English like the back of my hand, we can go to class. I don’t like being late[61], – произносит Оливо по-английски.

Доменико Рамачина, высокий и полный мужчина, лысый, с черной бородкой, открывает от удивления рот. Под туго застегнутым пиджаком профессора с трудом удерживается выпирающий живот, широкая грудь и нескрываемая гордость за собственную просветительскую деятельность. В целом хороший человек, только нудный, как двести phrasal verbs[62], которые нужно выучить наизусть к понедельнику.

– Where did you acquire this perfect pronunciation?[63] – спрашивает профессор.

– I don’t know, – слышит он в ответ. – Can we go to class? I have a lot to do[64].

Они поднимаются на второй этаж и идут по правой стороне по длинному и широкому коридору вдоль ряда огромных окон. Эти большущие окна смотрят на соседние школьные блоки и на квадратный двор между ними – вместительный, как городской рынок, поэтому на переменах туда и стекаются все четыре потока учащихся, то есть тысяча сто двадцать шесть мальчишек и девчонок.

Сейчас этот просторный двор пуст, но Оливо представляет, как он заполняется студентами: они курят, гоняются друг за другом, смеются, плачут, прикалываются. И тогда двор становится похожим на эмоциональный флиппер[65], разгоняющий шарики, которые отскакивают от стен и зажигают лампочки. Здесь же вместо шариков скачут, зашкаливая, гормоны учащихся, создавая такой электрический заряд, мощности которого хватило бы, чтобы зажечь свет во всем городе.

Слева по коридору идут классные комнаты, из них доносятся смешанные голоса преподавателей и учеников, гомон, звуки видео и мелких разборок.

Профессор и Оливо останавливаются у двери, возле которой прикручена табличка «4 „Б“ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ».

Рамачина стучит, женский голос отвечает:

– Войдите!

Входят или, вернее, входит профессор Рамачина, а Оливо остается в дверях. Этого ему достаточно для обзора, чтобы просканировать класс, где в тот момент отсутствуют два ученика. Небольшие парты, составленные вместе по три, стоят двумя рядами в две линии. В первой линии сидят четыре девчонки и два пацана – нечто среднее между наивными и скучными, а во второй линии, зеркально противоположной первой, – четыре девчонки, явные лодыри; одно место сегодня свободно, и парень спортивного вида – скорее всего, пловец, – похоже, отсиживается здесь только ради аттестата, чтобы потом поступить в физкультурный институт.

Интерес вызывает последний ряд, где те же шесть парт поделены на блоки из двух и четырех, примыкающих к окну. В первом ряду прямо у окна сидит Серафин, рядом с ней парень с длинными волосами и немного подкрашенными глазами, затем явно молодежная активистка и свободное место, наверняка приготовленное для него. Во втором ряду за двумя партами в самом глухом углу класса сидит какая-то шалава с африканскими косичками, оплетающими голову, в бейсбольной толстовке и сигаретой за ухом в ожидании неминуемого звонка об окончании урока. Рядом подруга шалавы – она ее почитает, ей завидует и подражает и пошла бы за ней хоть в ад, – но по лицу я бы сказал, что если ей бы и пришлось направить машину в стену, она в итоге все же переставила бы ногу с газа на тормоз. Не знаю, понятно ли объясняю.

В общем, обстановка в классе не слишком напряженная для двенадцати человек, что находятся рядом с преподавательской кафедрой, но слегка наэлектризованная в последнем ряду. Положительный полюс – Серафин, отрицательный – шалава и ее подобие.

– Оливо? – зовет профессор Рамачина.

– Угу!

– Ты слышал, что говорит тебе профессор Баллот?

Только теперь Оливо обращает свой взгляд на учительницу, которая не сидела за кафедрой, а стояла у доски и как ни в чем не бывало заполняла конусообразную схему персонажами из «Якопо Ортиса»[66].

Хотя это и женщина-преподаватель, но в ней есть что-то мужское и грубое – особенно в плечах, в осанке, в длинных ногах, угадывающихся под немного несуразной юбкой.

– Тереза за Венецию, – произносит Оливо. – И сам Фосколо тоже за нее и хотел бы, чтобы она была республикой. Отец Терезы – за Наполеона, а Одорадо – за Австро-Венгрию[67].

– Молодец, Оливо, – соглашается женщина. – Я всего лишь спросила, где бы ты хотел сидеть – впереди или сзади, но, кажется, вижу, ты из тех, кто сразу переходит к делу. В любом случае свободное место есть в середине, рядом с Матильдой. Спасибо, Доменико, что привел к нам Оливо. Сразу видно, у нас в классе удачное пополнение.

– Спасибо тебе, Элиза, если что-нибудь нужно, знай, я как руководитель, коллега и…

– Разумеется, Доменико. Увидимся в учительской.

Пока Доменико вежливо отступает к двери, не решаясь повернуться спиной к уважаемой и, как он считает, довольно привлекательной коллеге, Оливо проходит под немым прицелом всего класса по короткому проходу между двумя рядами парт.

Он свыкся с тем, что его разглядывают. Хайкеры, шерстяная шапочка, походка, осанка и форма головы, чернющие глаза, плечи-вешалки и рыбацкая куртка – всего этого самого по себе уже достаточно, но вдобавок я имею грех раскрыть рот и сказать что-то типа: «Тереза за Венецию. И сам Фосколо тоже за нее и хотел бы, чтобы она была республикой». Не знаю, понятно ли объясняю.

Так бывало во всех приютах, где он жил, в приемных семьях, на судебных слушаниях, в полицейских участках, залах ожидания, больницах – одним словом, везде. Только в лесу это не происходило. Животные и растения приспосабливаются к самым различным формам жизни. Свыкаются с ними и рыбаки, и лесники, и все прочие, кто невольно становится временным или постоянным обитателем леса.

Когда Оливо садится за парту, все любопытные лица еще обращены к нему и изучают: одни смотрят с прискорбием, другие – с ироничной улыбкой.

Представить только, что теперь ему придется рассказать немного о себе типа: «Меня зовут… Я приехал из… Мне нравится это… Мне не нравится то… Я мечтаю о том… В свободное время я занимаюсь тем…» Все это так же неловко, как испортить воздух в автобусе.

– Ребята, давайте не будем, как принято, перед всем классом расспрашивать Оливо, откуда он и почему теперь будет учиться с нами. Это всегда довольно фальшиво и неловко. Мы познакомимся друг с другом со временем, – предлагает Элиза Баллот, после чего продолжает урок, хотя до звонка на перемену остается всего семь минут.

– Дать тебе бумагу и ручку?

Это спрашивает девчонка слева, потому что справа может быть только шалава и ей подобная. Они после первого взгляда мельком, типа «нам еще одного чудища-юдища не хватало», больше не обращают на Оливо никакого внимания, – ну очень отстойный, чтобы будоражить воображение, не знаю, понятно ли объясняю.

– Нет, спасибо, – отвечает Оливо.

– О’кей, если понадобится, скажи. Меня зовут Матильда. Он – Франческо, а у окна – Серафин.

Оливо оборачивается к ней.

Матильда – хрупкое создание, с приятной улыбкой, очками в цветной оправе и немного встрепанное – классический образ девушки, прекрасно умеющей рисовать. За ней Франческо – круглолицый, с длинными светлыми волосами, в черной водолазке с золотой цепочкой поверх нее. Он приветствует Оливо поднятой рукой с торчащими в форме буквы «V» указательным и средним пальцами. За ним сидит Серафин Урру.

Первая и совсем нелестная мысль мелькает в голове у Оливо при взгляде на нее: «Похожа на лошадь». Но ему хватает секунды, чтобы понять: хоть Серафин и похожа на Equus ferus caballus[68], она позаимствовала у животного все самое красивое, а именно четкий профиль, сосредоточенность, устремленный в будущее взгляд, элегантность, созданное для бега тело, упругую кожу и, разумеется, хвост, в ее случае собранный из длинных, блестящих, черных как смоль волос.

Она улыбается ему, словно сама знает все это и многое другое.

– Привет, Оливо Деперо! – приветствует. – Добро пожаловать в логово пиратов!

11

– Значит, ничего?

– Угу.

Соня берет из коробки второй крекер и громко, без стеснения хрустит им.

– Так уж совсем-совсем ничего?

– Мы рисовали с натуры, модель была в купальнике.

От досады Соня Спирлари сжимает зубы и проглатывает пережеванный в кашицу крекер.

– Я рада, что ты улучшаешь свои познания в области женской анатомии, однако напоминаю: ты там не для этого.

Оливо, уставившись в тарелку, ковыряет вилкой макароны с маслом и пармезаном. Масло свежее, макароны не переварены, но пересолены. Однако же прогресс налицо. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Извини, – качает головой Соня Спирлари, – не понимаю, с чего это я на тебя рассердилась? – И уже знакомым Оливо жестом откидывает волосы назад. – Какого черта могло произойти в первый день? Ко мне все лезут с вопросами: начальник, мэр, журналисты. Уже два месяца ничего не могу им ответить! Теперь там хоть свой человек есть.

Оливо берет наконец-то в рот две макаронины, после того как, остужая, гонял их туда-сюда по тарелке. Медленно пережевывает, размышляя о том, что не рассказывает комиссарше Соне Спирлари.

Ничего важного, это правда, и все-таки, может, нужно сообщить о том, что во время перемены Серафин, Матильда и Франческо повели его с собой во двор. И пока вместе прогуливались вдоль стен, троица комментировала всех дефилировавших мимо студентов, словно сотрудники редакции сатирического журнала, которые вводят новичка в курс дела, снабжая необходимой информацией.

Или нужно было сказать ей, что, когда они шли мимо Валерии – той шалавы с косичками и ярко-голубыми глазами, – все трое замолчали.

И что потом Серафин сказала: «Держись от нее подальше, Оливо! Такая способна обворовать старушку с сердечным приступом в супермаркете. Сегодня хоть нет этого нациста – ее парня. Наверное, ищет где-то очередную жертву».

Он мог бы и должен был бы рассказать ей все это вместе с кучей других подробностей, конечно незначительных. Однако неохота. Непонятно почему, но не хочется. А когда ему чего-то неохота – он это хорошо усвоил, – не нужно делать, и все, и не важно знать почему. Ведь его ощущения намного дальновиднее понимания.

– Итак, с Серафин Урру пока что никаких контактов?

– Нет.

– И даже ни с кем другим из класса?

– Типа?

Соня Спирлари подхватывает вилкой макароны, приправленные соусом песто – разумеется, покупным и без чеснока.

– Не знаю, – громко чавкает, – может, был еще кто-нибудь интересный. Хотя, полагаю, если бы кто-то на тебя недобро посмотрел или что-то сделал или сказал, ты доложил бы мне. Ведь из-за этого ты здесь, а не в приюте, разве не так?

– Угу.

– Отлично, слушай! После ужина мне нужно слетать в управление. Надо заполнить бумаги – дело нудное, но обязательное. Оттуда как раз и рюкзак прихвачу для тебя. Флавио его оставил в управлении. Не хочу, чтобы тебе написали замечание уже на второй день, хе-хе-хе!

Оливо смотрит на нее и не смеется.

– Да, извини, глупость сказала. В любом случае дело это и правда на пару часов. Ты в это время можешь включать телевизор, проигрыватель – все что хочешь. Сегодня утром твой друг Гектор привез книги, они в твоей комнате в коробках – может, разберешь их или почитаешь. У нас в доме совсем нет книг. А что были, мой бывший увез, впрочем, только он и читал их. Вернусь поздно вечером и рухну без сил. В общем, теперь знаешь, что я не домохозяйка, не интеллектуалка и не хорошая мать. – Вытирает рот бумажной салфеткой. – Выходит, дрянь я, скажешь ты? «The answer, my friend, is blowin’ in the wind»[69], – пел этот чел… как его зовут… Брюс Спрингстин[70].

– Боб Дил…

– А, да, Боб Марли[71], верно. Оставь все на столе, хорошо? Я приду и сама уберу.

Оливо наблюдает, как она быстро уходит в ванную, чистит зубы, хватает на лету куртку и обувается.

– Не жди меня. Прошу, поспи, ведь завтра тебе снова надо быть во всеоружии. – И уходит, оставив на комоде у двери ноутбук и папки.

Оливо подхватывает вилкой три последние макаронины, кладет их в рот и жует.

На столе остаются крошки в виде созвездия Плеяды, его и Сони грязные тарелки, два бокала, два обрывка бумажных полотенец, бутылка воды, допитая Соней бутылка вина и скомканная вместе с приборами вчерашняя скатерть.

В нескольких метрах разложен диван-кровать со свернутым комом одеялом, но под одеялом никого.

Чтобы избавиться от искушения подойти к нему, поднять одеяло и понюхать простыню, Оливо идет в туалет, писает там и уходит в комнату.

Коробок с книгами – штук десять, никаких надписей или каких-либо других опознавательных знаков на них нет. Открывает первую попавшуюся коробку, но достает из нее не все книги, а тут же принимается читать одну из них.

Это история человека, рожденного на трансатлантическом лайнере и получившего при крещении имя нового столетия. Он становится величайшим пианистом в мире, но решает никогда не сходить с судна. Короче говоря, делает все, чтобы нога его не ступала на землю. Так и происходит.

Это одна из ста двадцати семи книг – из тех, что брал в библиотеке, но так и не вернул.

Он читал эту книгу шесть раз и все шесть раз с легкостью представлял главного героя похожим на себя и лицом, и фигурой[72]. Так же было и с Козимо из «Барона на дереве»[73], с писцом Бартлби[74], Скруджем[75], Дэвидом Копперфилдом[76], Йодой[77], молодым Хольденом[78] и другими бескомпромиссными персонажами, умевшими всегда без проблем отвечать: «Я бы сказал „нет“».

Окончив читать книгу о пианисте в океане, Оливо принялся за следующую. Куранты на колокольне пробили двадцать три часа. Хотя радиатор отключен, в комнате почему-то еще слишком жарко.

Наверное, это время, когда кому-то, похожему на меня, грустно, не знаю, понятно ли объясняю. Но жизнь Оливо всегда была такой: живет в чужих домах, с чужими людьми, для которых остается чужим и от которых ему рано или поздно приходится уезжать или его увозят. Иногда он думает, что сам выбирает, как жить, иногда кажется, что жизнь и не могла пойти по-другому. Эти мысли утомляют его. И действительно, он засыпает раньше, чем куранты на колокольне бьют половину двенадцатого.

– Оливо?

– Мм…

– Спишь?

– Что?

– Спишь?

Оливо открывает глаза, перед ним стоит Манон. Только что вышла из душа: халат, тюрбан из полотенца на голове и босая – один в один ее мать вчера вечером. Кроме того, в комнате пахнет сандалом, и Оливо уверен, что запах исходит не от него.

– Думаю, да, – произносит он, ошалев от сна, от нее и сандала.

– Думаешь «да» – что?

– Что спал.

– Я знала, – говорит она, покачиваясь взад-вперед.

Оливо разглядывает ее, лежа в кровати полностью одетый и в ботинках.

– Уже полчаса смотрю на тебя, – говорит Манон, кусая ноготь, – и думаю: будить или не будить, будить или не будить? Но я такая любопытная! Я во что бы то ни стало должна знать, знать, знать, знать. Хочешь, предложу тебе пиво в знак прощения за то, что разбудила?

– Я не пью.

– А если пиццу?

– Нет.

– Минет? Шучу, не настолько уж я любопытна! Поклянись, что не обижаешься!

– На что?

– Подвинь немного ноги, – говорит Манон и садится на кровать к Оливо. – Хочу знать все о твоем несчастном случае.

– О несчастном случае?

– Да, о несчастном случае. Потому что, если все происходило так, как я прочитала, ты не чудила, как я думала, а сверхъестественное существо, что-то вроде волшебника, enfant prodige[79], самый необыкновенный человек, которого я когда-либо встречала.

Оливо смотрит на нее долгим взглядом.

– Какого, – поправляет он. – Какого я когда-либо встречала. И твоя мать не должна оставлять где попало свой ноутбук.

– Ни ноутбук, ни папки со следственными делами – это понятно. Но я же сказала тебе, что она дрянь и думает только о себе. Сейчас, например, знаешь, где она?

– В управлении, занимается делами…

– Какими?!

– Не знаю.

– Фига с два она сейчас в полиции. Знаешь, где сейчас комиссарша Соня Спирлари? В одной из гостиниц фирмы «Ибис»[80], может даже в самой захудалой, трахается со своим заместителем Флавио Массенцио. Они каждый понедельник этим занимаются, вот уже года три, однако она не хочет, чтобы это стало известно, потому что это ни в какие ворота не лезет, если у комиссарши полиции отношения с замом. Поэтому они встречаются тайно в придорожном мотеле. Понятно, что ей до лампочки, где она там оставила твои персональные данные! Я, вообще-то, и не думала о них. Вернулась вчера в три ночи, есть охота, стала подъедать остатки ваших макарон с маслом, от одного вида которых тошнило, а рядом был ноутбук, меня ломало, заглянуть в него или нет, в итоге открыла и увидела твою детскую фотографию, сделанную в больнице…

– Тогда ты и так все знаешь, – спокойно отвечает Оливо.

– Но я от тебя хочу услышать. А также историю про шестьсот слов. Сколько у тебя осталось, чтобы все рассказать?

– Триста семьдесят пять.

– Ну ты, блин, даешь!

Оливо разглядывает ее прекрасное, просто восхитительное лицо. В ней есть что-то от Азы, а в Азе есть что-то от нее. Странно, но это так. И потом, вырез на халате из-за волнения, с каким она расспрашивала, желая все узнать, немного приоткрылся, не знаю, понятно ли объясняю. Немного, к счастью, иначе вышло бы слишком вульгарно и неловко. Однако достаточно, чтобы увидеть кожу цвета слоновой кости в грудной ложбинке. И голубые вéнки вдоль нее. Кожа жесткая и в то же время эластичная, как гомеровский щит[81], как барабан апачей или тетива лука во времена неолита. И на этой коже капелька, уцелевшая под полотенцем, медленно-медленно стекает к халату из хлопка, быстро впитывается в него и исчезает навсегда.

– Однажды ночью я проснулся, – тихо и спокойно, но так, чтобы было слышно, говорит Оливо. – Мне было восемь лет, и я был заперт в багажнике движущейся машины. Я знал, что это наша «фиат-темпра», отец ездил на ней на охоту или на пастбища. В темноте я нащупал мотки веревок для заграждений, канистру с антифризом и машинку для стрижки овец. Овцами пахло, как у нас дома. Я был в пижаме в ромбах, которую мне недавно подарили на Рождество.

«Темпра» – это седан, багажник в нем отделен от салона и открывается только снаружи, значит, мне оставалось просто ждать, свернувшись калачиком, и уверять себя, что скоро куда-нибудь приедем и что как-то шуметь или кричать бесполезно.

Потом я услышал мамин голос в салоне. Она разговаривала с отцом. Не знаю о чем, но папа вел машину и не отвечал.

Вдруг машина остановилась. На передних сиденьях происходило какое-то движение, затем машина снова тронулась и стала так быстро набирать скорость, что меня прижало к стенке багажника. И раздался грохот.

Я сразу догадался, что мы врезались в парапет или барьерное ограждение, потому что услышал сильный металлический скрежет. Потом все вокруг меня закрутилось, и меня тоже подхватило, словно не стало гравитации. Мы падали в пустоту.

Это продолжалось долго. Падение, я имею в виду. Так долго, что я успел подумать о всех местных дорогах, о барьерных ограждениях у глубоких оврагов, о пройденных поворотах, а машина попала во что-то мягкое и тягучее, и я понял, что мы оказались в озере.

Вода сразу же начала заполнять машину – потекла снизу, а потом через замок багажника.

Металлический скелет машины стонал, словно древнегреческие ведьмы или скандинавские колдуньи. Мы тонули, вода расплющивала кузов этого сраного «фиата» так же, как я когда-то в детстве давил под землей панцири жуков-оленей, – вот так тебе и надо, возмездие, глаз за глаз, не знаю, понятно ли объясняю.

«Сейчас папа с мамой выберутся из машины и откроют багажник, – говорил я себе, – помогут мне выбраться, и мы вместе выплывем наверх». Дома придется несколько часов сохнуть, несколько дней приходить в себя от испуга и несколько лет, чтобы забыть все. Но это пройдет.

Однако я не слышал никакого движения в салоне машины, никто не стучал по багажнику и не пытался вскрыть замок.

Вода постепенно заполняла пространство, слышен был только ее шум.

Машина опустилась на дно. Над нами было двадцать или тридцать метров холодной воды четырех или пяти градусов. Примерно такая в декабре температура воды в горном озере на высоте полторы тысячи метров над уровнем моря. Человек может продержаться в ней всего лишь пять или шесть минут, и все же мне казалось, что прошло гораздо больше времени, пока я безрезультатно бился и упирался в крышку багажника руками.

Тогда я вспомнил, как отец шутя называл меня «твердая башка», «дубовая голова», «деревянная макушка».

И я принялся долбить головой.

Я стучал долго и сильно. В самом деле очень долго и очень сильно. От моих ударов головой об обшивку раздавался ужасный грохот. Я слышал, как трещали кости, но боли совсем не чувствовал. Ощущал лишь сильный жар, тепло, это да, но мне было хорошо, было просто замечательно, хотя багажник не открывался. В конце концов благодаря этому теплу я и уснул.

Через два часа машину подняли из озера.

Отец был за рулем, он умер, пристегнутый ремнем безопасности. Мне сказали, что он напоил меня и мать снотворным, посадил нас в машину, заглотнул сам из флакона остатки вещества и, доехав до заранее выбранного места, направил машину в озеро вместе с нами троими.

Меня извлекли из багажника живым или, можно сказать, еле живым. Никто не понимал, как после двух часов пребывания в металлическом багажнике при такой низкой температуре воды я смог выжить. Приезжали врачи и ученые из Норвегии, Японии и Соединенных Штатов, чтобы изучать мою кровь, клетки, жировую массу, нервную систему, кровообращение. Ответа не нашли. Иисус ходил несколько минут по теплой воде озера, а я два часа пролежал в ледяной воде горного водоема.

Тело матери так и не нашли. Озеро большое, в нем есть впадины, подземные течения и все скрывающий глубинный ил. В полицейском протоколе было написано, что, возможно, в холодной воде она проснулась и попыталась выбраться из машины, чтобы освободить меня, но не смогла. Или же погибла сразу при столкновении с препятствием. И в том и в другом случае ее поглотило озеро.

Когда меня привезли в больницу, я с моими жизненными параметрами походил на сурка в летаргическом сне. Если бы не раскроенный череп, меня можно было бы поместить в космический корабль и отправить на Марс, я бы долетел живым.

Кости моей черепной коробки разошлись ровно по линии соединения, разделив голову на две полусферы. И это тоже необъяснимо. Иногда люди умирают от незначительной травмы черепа. У меня же была расколота вся голова.

Меня оперировали, не особо веря в успех. Один, два, три раза. Я был ребенком, они были обязаны бороться за мою жизнь.

Ни одна операция не оказалась успешной, и все же я не умирал. Время шло, а я жил. Отходил от наркоза, врачи качали головой. Я начал заново есть, разговаривать, ходить – с каской на голове, как у велосипедистов или бойцов без правил. Она удерживала вместе половинки моего черепа. Объяснений всему этому не находилось.

Спустя год стало заметно, что кости черепа потихоньку срастались. Я возрождался, и так же, как у младенца, начал затягивается на темечке родничок.

Знаю, о чем хочешь спросить. Ответ – да. До случившегося я был не очень способным ребенком, медлительным, ленивым и вполне счастливым. После всего, что произошло, могу легко учиться и все запоминать, книгу в пятьсот страниц могу прочитать за три минуты и двадцать секунд, стоит услышать незнакомый язык – тут же могу заговорить на нем, но я несчастлив. Понимаю это каждый раз, когда задумываюсь о жизни.

Я никогда никому не говорил об этом и не знаю, почему рассказал тебе, хотя нет – знаю. Сейчас я превысил лимит уже на шестьсот девяносто два слова, устал и хочу спать.

Оливо подтягивает коленки к груди, сворачивается калачиком и закрывает глаза.

Некоторое время он еще слышит тяжелое дыхание Манон – не такое, когда плачут, а такое, когда только хотят заплакать. Затем шуршание ткани – и Оливо ощущает, как его, подобно одеялу, укрывает халат.

Оливо знает, что, если бы мог открыть сейчас глаза, увидел бы ее обнаженной, но это было бы не столь же прекрасно, как то, что происходит сейчас. Разница такая же, как между радостью на охоте, когда попадаешь в зверя, и удовольствием, когда можешь долго любоваться им, пока он не заметит тебя и не убежит целым и невредимым.

Оливо слышит, как она идет к двери и выключает свет.

Под закрытыми веками исчезает его последнее мерцание и наступает теплая темнота, пахнущая сандалом, не имеющая ничего общего с тем мраком в вонявшем овцами багажнике.

Потом Оливо ощущает прикосновение ко лбу ее теплых губ – она наклоняется и целует его, прежде чем уйти.

– Спокойной ночи, Оливо, – шепчет, думая, наверное, что он уже спит. – Надеюсь, таких мерзавок, как я, ты не встречал, и пусть они все будут отныне лучше меня.

12

Как он и догадывался, Матильда классно рисует. Вообще-то, у нее получается что-то среднее между Пикассо[82], Джотто[83] и Тимом Бертоном[84].

Франческо же наполовину математик, наполовину химик, а в целом бог в обеих дисциплинах, – впрочем, и Господь Бог, если создал мир и все вокруг, в химии и физике должен был разбираться, хе-хе… но когда вместо формул и чисел ему приходится использовать слова, мухи дохнут, что называется, – и Господь наш действительно… не знаю, понятно ли объясняю.

Серафин преуспевает во всем, а на самом деле то, что интересует ее больше всего, находится, по всей вероятности, в тетради с кожаной обложкой. Она вся заполнена заметками, которые Серафин делает во время лекций, а также рисунками, набросками, картами, числами в столбик. На черной обложке этой записной книжки Серафин нарисовала саламандру с желтыми пятнышками. А может, тетрадь в кожаной обложке тут и ни при чем, а все дело в тех долгих минутах, когда она вдруг подолгу смотрит в окно на улицу: разглядывает дорогу, движущиеся трамваи, стариков, возвращающихся с рынка с тележками или пакетами с покупками, собирающихся по трое арабских женщин и о чем-то болтающих, обычно они еще толкают впереди себя коляски с маленькими детьми, а те их дети, что постарше, бегают вокруг, как молодые волки, свободные и независимые.

Оливо нравится в Серафин, Матильде и Франческо, что они не стесняются быть такими, какие есть, и им плевать, что думают о них другие.

Матильда спокойно засучивает рукава, когда рисует, хотя руки у нее все в красных пятнах от псориаза. Франческо даже не пытается менять свой низкий грудной голос, который так не вяжется с его почти что женским телосложением, а Серафин… Ну, Оливо так до сих пор и не знает, что собой представляет Серафин. Пока ему достаточно, что он принят в их компанию – без лишних предрассудков и, главным образом, без лишних слов.

Они поняли, что слов от него не дождешься, и согласились с этим без вопросов зачем, почему и отчего. Так что, когда Оливо хочется побыть наедине с самим с собой – во дворе ли, в коридоре или среди них… он может спокойно делать это. Если же вдруг хочет вернуться, дверь всегда открыта и они с радостью встречают его, даже не думая выяснять, где и какого хрена он болтался.

Во всем остальном, как и в любой школе среднего уровня, в этой есть что-то хорошее и что-то плохое, но в целом так себе – ни рыба ни мясо.

Элиза Баллот, преподаватель итальянского, с каждым днем все больше раскрывается как особый преподаватель, какой и показалась ему с первой же минуты. Другие преподы совершенно обычные – такие имеются в любой высшей школе: двадцать процентов из них ненавидят свою работу и хотели бы оказаться где-нибудь подальше от нее. Тридцать готовы трудиться, но слишком нудные и блеклые для этой профессии. Сорок процентов любят свой предмет и стараются передать это чувство учащимся, отчасти это им удается. И только десять процентов – такие, как Элиза Баллот. Особые.

Оливо хватает недели, чтобы понять все это и кое-что еще. Например, что для рисования и живописи необходим талант, который не был дан ему за те два часа, что он провел в багажнике на дне озера.

По всем же другим предметам ему не приходится учиться, достаточно только послушать, а иногда и слушать не нужно, поскольку здесь его главная задача – фиксировать то, о чем шепчутся одноклассники, а также то, что он видит и слышит в коридорах и в школьном дворе.

Несмотря на это, знания у Оливо отличные. Профессора не понимают, как ему удается усваивать информацию, он понимает еще меньше их, но просто знает, и все. Совсем как тот тип, который никогда не учился музыке, но садится за пианино и играет Шопена[85], – надо бы и мне попробовать; Манон, наверное, понравилось бы, не знаю, понятно ли объясняю!

С живописью, рисунком и скульптурой, однако, такое не проходит. Когда он берет в руки краски, карандаш или глину, снова становится восьмилетним ребенком, каким был до несчастного случая.

Он знает, о чем судачат преподаватели этих дисциплин в учительской: «Видела того новенького в четвертом „Б“? Как он вообще дошел до четвертого класса? Неужели никто ни разу не посоветовал ему сменить школу? Не всегда фамилия бывает предзнаменованием[86], хе-хе-хе!»

Только Сизмонда – профессор мастерской живописи, старикашка с белоснежными волнистыми волосами – мрачно наблюдает за Оливо, когда тот смешивает и наносит на холст краски.

– Что тебе нравится, Оливо? – спрашивает он его сегодня, в то время как Оливо пытается изобразить морской пейзаж. – Что ты любишь больше всего?

– Животных.

– Тогда не смотри, что рисуют другие. Рисуй животных.

Валерия, эта шалава, болтается по мастерской в наушниках. Напялила их для показухи, демонстрирует, какая она крутая и независимая.

– Это верно, каждый рисует себе подобных, – говорит она, как человек, который вляпался в дерьмо и не может очистить подошву из-за того, что использует неподходящий для этой цели прутик.

Все слышали ее слова, кроме профессора – глухого, как мольберт де Кирико[87].

Повисает гробовая тишина, прерываемая только смешками подружек шалавы. Серафин и двое других пиратов в этот момент, однако, уставились на альфа-шалаву Валерию, которая, вихляя задом в своих карго, направляется к мойке, чтобы помыть кисточки.

– Каждый рисует «сво-е по-до-би-е», – в это время по слогам ломающимся подростковым голосом прочеканил Оливо.

Валерия останавливается, и все вокруг замирают.

За эти пять бесконечно долгих секунд может произойти все, что угодно. За эти пять секунд добрейший профессор Сизмонда, очевидно, ничего не заметил.

Затем Валерия продолжает разгуливать как ни в чем не бывало, и все облегченно вздыхают.

Все, кроме Серафин, которая тут же поднимается, желая посмотреть, что нарисовал Оливо на своем листе.

– Красиво! – говорит и добавляет очень тихо, чтобы слышал только Оливо: – Несколько дней не отходи от нас, понял?

– Угу, – говорит Оливо, только что нарисовавший маму-кабаниху, поднимающуюся по лесному берегу реки с тремя малышами в полосатых шкурках.

На самом деле у Оливо другие планы.

В следующий понедельник, на перемене, он придумает, как остаться одному в коридоре другого крыла здания школы, где находится научный лицей и где никто его не знает.

В общем, там как раз он и найдет неприятности. Тут Серафин не ошиблась.

Но в конце-то концов, разве он здесь не для этого?

13

– Да, слушаю!

Тишина.

– Слушаю!

– Это Оливо.

– Оливо!!! – почти вопит Гектор. – Разве ты не должен был звонить мне каждые два дня? Целая неделя прошла, кошмар какой-то! Я уже начал волноваться. Как ты? Рассказывай, рассказывай!

– Хорошо.

– Хорошо – уже отличное начало. Как дела в школе?

– Мы рисовали с натуры, модель была в купальнике.

– Здорово. Очень здорово.

– Но была старая.

– Хорошего понемножку. Какой предмет тебе нравится больше всего? Спорю, что итальянский?

– Ты выиграл.

– Что? Не понял.

– Ты поспорил и выиграл. Это итальянский. Но у меня нет денег.

– А как же обещанные тебе тридцать пять евро в неделю?

– Я купил шесть книг у букиниста.

– Я так и думал! По итальянскому у вас женщина или мужчина?

– Элиза Баллот.

– Элиза – красивое имя. Ты уже впечатлил ее своими энциклопедическими познаниями?

– Немного.

– Ты должен отвечать: «Да ладно тебе, что ты такое говоришь!» Ты временами прямо как двоечник. С комиссаршей как дела идут?

– Хорошо.

– Достает?

– Не слишком.

– Чупа-чупсы, договор соблюдает?

– Да.

– Когда привозил тебе книги, видел квартиру. Шикарная. Но черт возьми, какая там жуткая грязь, могла бы иногда приглашать уборщицу… А на кухне как справляется?

– Ужасно.

– Я так и думал. Чем занимаешься в это первое пасмурное воскресенье весны?

– Ничем. Дома. Читаю. Манон нет.

– Манон? Кто это?

– Дочь.

– Так, значит, у комиссарши есть дочь. Сюжет начинает развиваться. Сколько ей лет?

– Семнадцать.

– Живет там?

– Нет. Укрыла меня халатом, и больше я не видел ее.

– Халатом?

– Халатом.

– Ладно! Не стану допрашивать. В школе-то как? Уже подружился с кем-то?

– С Серафин, Матильдой и Франческо.

– Сразу с тремя. За неделю – неплохо. Итак, воскресенье, ты дома, а этой Манон нет. А что делает комиссарша?

– Ее тоже нет. Должна была заполнять какие-то бумаги с Флавио. Это ее зам.

– Значит, ты дома один. – Гектор, похоже, закручивает себе сигарету. – Хочешь, подскочу к тебе? Может, мороженое поедим.

– Не могу.

– Почему?

– За мной следят.

– Как так за тобой следят?

– За мной следят.

– Я понял, Оливо, но постарайся говорить яснее.

– Вчера я вышел из школы…

– Вы учитесь и по субботам?

– Да, в школе искусств и в классическом лицее так.

– Я понял. Ты вышел из школы – и?..

– За мной следовала машина.

– Машина? И кто был за рулем?

– Не знаю. «Гольф»[88] с темными стеклами.

– Но ты уверен, что она следовала за тобой?

– Наверное.

– Номер запомнил?

– Нет, он был запачкан.

– И что же ты тогда сделал?

– Вошел в один дом, вышел с заднего входа, проверил, что за мной не едут, и вернулся сюда. Не хотел раскрывать, где живу.

– Ты поступил очень умно, Оливо. Не понимаю только, почему комиссарша оставила тебя там одного, учитывая, что случилось.

– Она не знает.

– Что не знает?

– О «гольфе».

– Как не знает? Почему ты не сказал ей?

– Потому что это странно.

– Конечно странно, Оливо. Ты ходишь в школу, откуда за три месяца исчезли четыре подростка твоего возраста. Вскоре за тобой кто-то следит из подозрительной машины! Это не просто странно, это настораживает. Ты обязательно должен поговорить с комиссаршей!

– Это она странная.

– В каком смысле странная? Как это понимать?

– Не знаю. Но я в четвертом «Б» не из-за Серафин.

– Послушай, Оливо, я не знаю, кто такая Серафин, но сейчас я приду к тебе, и мы все спокойно обсудим. Могу кое в чем тебе признаться? Я ни в какую не соглашался с этим их проектом. Мы жестко поспорили с Атраче, но потом ты принял предложение этой комиссарши…

– Это не она похищала ребят.

– Надо полагать, Оливо! Но не понимаю, почему ты не сказал ей о машине. А что Аза думает? Ты разговаривал с ней?

– Угу.

– И что говорит?

– Что я головастик Рубик[89].

– А еще что?

Оливо размышляет.

– Что придумываю всякое, чтобы привлечь внимание, – произносит тихо.

Тишина, щелкает колесико зажигалки. Гектор закурил свернутую сигарету.

– Оливо, это и в самом деле так? – говорит, выпуская первый клуб сигаретного дыма. – Ты придумал этот «гольф», который следил за тобой?

– Нет, но, может быть, мне только показалось, что он следил за мной.

– Или, может быть, ты говоришь так, чтобы успокоить меня? Потому что знаешь, что Атраче и Спирлари просили меня не вмешиваться…

– Гектор! – слышится в трубке старческий голос. Оливо знает, что отец Гектора – глубокий старик и Гектор должен помогать ему есть, ходить в туалет, принимать душ – все делать, в общем.

– Да, папа, иду, иду! – говорит Гектор, затем снова приближает телефон к уху. – Послушай, Оливо, мне сейчас нужно идти. А ты, как только вернется комиссарша, сразу расскажи ей о машине. Даже если ты ошибся, лучше поступить благоразумно, разве нет?

– Угу.

– И завтра позвони мне и дай знать, как прошло, хорошо?

– Угу.

– Эти твои «угу» нисколько не убеждают меня. Давай повтори!

– Хорошо, – говорит Оливо.

– Значит, договорились. До завтра. Пока, Оливо.

– Пока.

Гектор – альтруист[90], человек умный и толковый. Одним словом, на него можно положиться. Но чтобы быть воспитателем, нужно уметь соизмерять в себе оптимизм и веру, ведь эти свойства человеческой натуры редко вознаграждаются. И Оливо знает, что Гектор – это, скорее всего, как раз один из таких случаев.

14

Как только звенит звонок на вторую перемену, Оливо встает и быстро выходит из класса. После той шутки с Валерией сама альфа-шалава и ее подруга ведут себя с ним как ни в чем не бывало.

Оливо хорошо знаком с подобным видом безразличия. Последний раз он испытал его на себе, когда оказался подвешенным с парапета вниз головой, ночью, в одной тесной пижаме, которую носил с восьми лет.

И Серафин, и остальные пираты не должны доверять этому временному затишью, поэтому не выпускают его из виду ни на секунду. Это мило и заботливо с их стороны, но мешает Оливо осуществить задуманное. Вот почему сейчас он протискивается между учащимися в переполненном коридоре, пока Серафин, Матильда и Франческо пытаются помешать ему смыться.

Прошлой ночью он изучил в ноутбуке Сони, по-прежнему лежащем на столе, планировку школы, расположение аудиторий и расписание занятий разных направлений; надо быть откровенным, на все про все ему понадобилось восемь минут, в то время как остальную часть ночи он не спал, а провел, уставившись на диван-кровать, где спала Манон, ворочался, тяжело дышал и разговаривал с кем-то во сне, бормотал что-то типа: «Да, только это глупо».

Подойдя к туалету, Оливо делает вид, будто входит туда и сразу скрывается на лестнице. Быстро пробегает два пролета, и троих друзей уже не видно.

Улизнув от них, он спешит по коридору, протискиваясь своим худым корпусом между парнями и девчонками, которые едят, целуются, смеются или слоняются в поисках кого-то, кто им понравится или кому понравятся они.

Наконец добравшись до автомата со снеками на другой стороне здания, Оливо останавливается, достает из кармана несколько монет и занимает очередь.

Перед ним остается только два человека, как вдруг он чувствует, что кто-то встает у него за спиной.

Оливо и незачем оборачиваться, чтобы понять, кто это.

– Продолжим? – спрашивает Густаво спокойным голосом. Нет сомнения: то, что он собирается сейчас проделать, опробовал уже не раз, и успешно.

Оливо еще на шаг продвигается к торговому автомату. Еще одна девчонка и потом его очередь. Автомат сбрасывает в контейнер упаковку с чипсами, которые стоят как один грамм шафрана[91], белого золота или как чернила для принтера… Девчонка забирает пакетик и уходит.

В витрине автомата теперь отражается лицо Оливо, его натянутая на лоб шапочка и рыбацкая куртка, с торчащими из-под нее ногами-палками в коричневых вельветовых брюках.

Он поднимает руку, собираясь опустить монету, но кто-то останавливает его:

– Могу посмотреть тебе в лицо?

Оливо оборачивается. Густаво среднего роста, не крупный, но физически крепкий и подтянутый, с прической каре – как у главного персонажа «Заводного апельсина»[92]. Глаза цвета зеленой амазонской сельвы и выражают три сути: произвол, презрение, насилие. И вдобавок сильно пахнет смесью бензина, метанола и гоночного мотоцикла вместе со стоячей водой. Тем самым запахом, какой, вероятно, источают аллигаторы Alligator mississippiensis[93] в Новом Орлеане.

– Видите, я не ошибся! – обращается он к четырем обступившим его сподручным, – этот не из научного класса и, позволю себе заметить, даже не из нашей школы. Скажу больше, сомневаюсь, что он вообще относится к человеческому роду. Может быть, парочка человеческих генов у него имеется, конечно, но ясно одно: речь идет о переходном подвиде от наших далеких предков. – Сощурившись, он недолго разглядывает Оливо. – И хотя кто-то напялил на него серую шапочку, коричневые брюки и куртку… по строению черепа и длине верхних конечностей четко прослеживается, что перед нами человекообразная обезьяна. Что скажете, многоуважаемые коллеги, последователи Ломброзо?[94]

– Как же ты прав, Гус!

– Он геологической эрой ошибся, а не этажом.

– Я бы вскрытие провел, чтобы разрешить сомнения.

– Или выкинем его из окна и посмотрим: сможет ли приземлиться живым и здоровым, цепляясь за подоконники?!

Оливо ощутил под мышками холодный пот. И все же, несмотря на испуг, его на самом деле очень занимает особая лексика Густаво: умные оскорбления, россыпь цитат, естественный, ненапыщенный сарказм. Очевидно, речь идет о человеке, преданном злу, но в то же время и близко не похожем на Мунджу. Перед нами субъект, сделавший четкий, продуманный выбор. Имеющий призвание. Не знаю, понятно ли объясняю.

И прихвостни Густаво – ему под стать. Если не считать некоторых стилистических промахов вроде подтяжек на белой майке, лысые, в берцах и куртках-бомберах, то типичные представители неонацистской группировки.

– Это у твоей породы такой приемчик – прикидываться мертвым перед лицом опасности? Потому как, если ты еще сам не понял, ты в опасности. Во-первых, потому, что ты низшее существо, а нам противны низшие существа. Во-вторых, потому, что ошибся этажом. И в-третьих, потому, что до меня дошли слухи, будто вздумал прикалываться над моей девушкой.

Оливо чешет нос.

– Валерия, – произносит.

– Я знаю, кто моя девушка, обезьяна, – мне не нужно об этом рассказывать. – Однако сбой в корректных выражениях у него все-таки случается, и тот факт, что они ворковали целыми днями во дворе, оставляет у меня мало надежды, не знаю, понятно ли объясняю.

Звенит звонок, значит перемена закончилась. Оливо оборачивается к автомату и опускает в него монетку.

– Какого хрена? – смеется один из четверки.

– Глухой, наверное.

Оливо нажимает на две кнопки и ждет, когда выпадет пакетик с сушками. Наклоняется, чтобы взять его. В этом положении Густаво ударом колена мог бы размозжить ему голову о стекло. Его череп снова с легкостью раскрылся бы, и уборщикам пришлось бы полдня наводить чистоту.

Однако этого не происходит. Оливо поднимается, оборачивается: коридор опустел. Остался только он и они.

– Ты дальтоник, – говорит Оливо.

– Что ты сказал? – Густаво улыбается, зубы у него красивые.

– Ты заметил коричневый цвет брюк и серый – шапочки, но не назвал цвет моей куртки… Ты не был уверен, зеленая она или красная. Неспособность различать эти два цвета – типичный признак дальтонизма. Поэтому Валерия никогда не носит красные или зеленые вещи, чтобы не ставить тебя в неловкое положение. Это значит, что ты никогда не сможешь стать десантником или военным пилотом, хотя хвалишься насчет этого друзьям. Дальтоников не берут на такую службу, но ты это уже знаешь. А теперь знают и они.

Густаво приоткрывает рот от удивления. Четверка вроде пытается улыбнуться, но не получается.

– Ты чё несешь? – начинает один, что стоит рядом.

– Херню. А сейчас уходим, – говорит другой. – Потом отлупим его.

Густаво обеими руками хватает Оливо за воротник куртки. Казалось, все на этом и закончится, но он начинает поднимать куртку, а вместе с ней и Оливо. Теперь его хайкеры касаются пола лишь мысками.

– Откройте окно, – говорит Густаво.

– Блин, Гус, ты чё несешь?! Тут полно народу!

– Насрать. Открывай это чертово окно!

«Вот и поржем», – думает Оливо, – я, блин, наверное, похож на бумажного змея, если все, кто меня ненавидит, вдруг непременно хотят отправить в полет, не знаю, понятно ли объясняю.

Один из четверки идет к окну, намереваясь открыть его. Оливо все еще держит в руках пакетик с сушками, в то время как Густаво тащит его к открытому окну. Вот они уже и рядом, с улицы тянет прохладой и городским смогом.

– Густаво! – вопит кто-то из глубины коридора.

Густаво останавливается, но не отпускает хватку. Мгновение – и рядом оказывается Серафин:

– Отпусти его, придурок!

– Это еще почему? – спрашивает он, впрочем, для его провокационной натуры это вполне здравый вопрос, думает Оливо.

– Потому что я тебе говорю! – звучит другой женский голос, который Оливо узнал бы среди тысячи, хотя еще неделю назад никогда не слышал его.

Густаво поворачивается к двери соседнего класса, из-за которой выглядывает совершенно спокойное лицо Элизы Баллот.

– Густаво Илларион ди Брессе́! – повторяет профессор. – Я велела тебе отпустить этого юношу!

– Не злитесь, проф, – улыбается Гус, возвращая Оливо на землю. – Я увидел вашего протеже в этой отпадной рыбацкой куртке, и мы проверяли, насколько она крепкая.

Четверо прихвостней хихикают, но ясно, что история с дальтонизмом и появление Баллот несколько осадила их.

– Вы, как всегда, правы, проф, – соглашается Густаво, прежде чем обернуться к Серафин, стоящей в метре от него. – Забирай себе эту ошибку природы, но, если в самом деле захочешь вернуться на путь истинный, могу попросить одного из моих присутствующих здесь друзей взять тебя под крыло. Сам я не готов, а они всегда рады принести себя в жертву той, кто хочет наконец стать женщиной.

– Густаво! – орет Баллот. – В класс немедленно и не зли меня!

– Уходим, уходим, – хихикает Гус, делая вид, будто испугался. – А то Баллот разозлится! – Потом показывает Оливо и Серафин средний палец и скатывается вместе со своей четверкой вниз по лестнице.

– И вы тоже отправляйтесь в класс, – велит Баллот совсем другим тоном. – Увидимся на следующем уроке.

Как только профессор Баллот закрывает дверь, Оливо потирает занемевшую от хватки Густаво шею.

– Хочешь сушку? – спрашивает он.

– Пошел ты со своей сушкой! – отвечает Серафин. – Сейчас мы с тобой разберемся!

15

– Знаешь, кто эта свинья?

Оливо знает. Возможно, не во всех подробностях, но вот уже неделю, как он наблюдает за ним во дворе, пока тот обжимается и лижется с Валерией, метит территорию со своими четырьмя микронацистами и унижает тех, кого считает низшими существами, годными лишь на то, чтобы вытирать о них ноги. Слишком много для десятиминутной перемены, но сочетание мотивации с бездельем творит чудеса, не знаю, понятно ли объясняю.

– Нет, – отвечает Оливо.

– Густаво Илларион ди Брессе – сын короля скобяного мира Брессе. Его прадед был высокопоставленным фашистским функционером, и, чтоб ты понимал, Густаво приклеил его фотографию на первую страницу дневника. Не заблуждайся насчет их чудачеств: эти говнюки на самом деле опасны.

– Угу.

– Черта с два «угу»! Из-за них куча народу попала в больницы, и ребята из нашей школы тоже. Отец его не только жутко богатый, но к тому же владеет двумя газетами и местным телевидением. Кроме того, он не разлей вода с генералом карабинеров и уймой политиков. Мораль: никто не хочет с ним связываться. И сынок вытворяет любую хрень, какая только взбредет ему в голову.

– Понял.

– Надеюсь, потому что если мы велели тебе не отходить от нас, значит была причина. Валерия – его женщина, как они выражаются. И, более того, ему доставляют удовольствие разборки с такими, как мы.

– Как мы?

– Ты прекрасно понял! Густаво считает себя сверхчеловеком. Ты понимаешь лучше меня, что это значит. Ведь ты уже прошел программу четвертого, пятый класс – почти университетский[95].

– Не совсем.

– Не совсем? Ну давай честно! Скажи мне определение сверхчеловека, пожалуйста.

Оливо колеблется.

– Только по-честному! – напирает Серафин. – Сверхчеловек в ста словах!

Оливо смотрит в конец коридора.

– Фридрих Ницше – немецкий философ, культурный критик и филолог, родился в тысяча восемьсот сорок четвертом году и умер в тысяча девятьсот десятом. В своей доктрине он сформулировал понятие супер- или сверхчеловека, по-немецки Übermensch. Это гениальный человек, отказывающийся подчиняться общепринятым нормам морали. Это индивидуум – продукт определенного процесса воспитания и способный жить над понятиями «хорошо» и «плохо». Термин «сверхчеловек» использовался Гитлером и нацистским режимом для определения арийской расы или доминирующей немецкой расы, биологически высшей по сравнению с остальными. Нацистская концепция доминирующей расы породила также идею существования людей «низшей расы», недочеловеков Untermenschen, которые подлежат подчинению, могут быть превращены в рабов или просто уничтожены.

– Сколько слов?

– Девяносто девять.

– Видишь, мы для Гуса и его шестерок люди низшей расы – Untermenschen. Извини, у меня не такое хорошее произношение, как у тебя. Охренеть, но как ты выучил еще и немецкий?!

– В библиотеке.

– В библиотеке, блин! Я могла провести там десять лет, сидеть круглыми сутками, питаться кофе из капельницы, но мне бы и тысячной доли не зашло того, что у тебя под этой шапочкой. Однако я умею понимать, когда иду по краю пропасти. Тебе, похоже, нравится влипать в неприятности: сначала с Валерией возню затеял, а теперь и вовсе забрался в волчье логово. – Серафин всматривается в бесстрастное лицо Оливо: – Не скрываешь ли ты что-то от нас?!

– Что?

– Не знаю. Приходишь в класс в марте. Говоришь, что жил в Милане, но твои типа там болеют. Эта твоя туринская тетя и правда существует?

– Существует.

– Тогда объясни мне, почему все с ходу понимают, что нужно держаться подальше от Гуса, а ты, наоборот, ему зад подставляешь?

– У меня синдром саванта.

– Какой синдром?..

– Саванта, или синдром ученого идиота. Это о людях, у которых из-за таких болезней, как шизофрения или аутизм, проявляются задержки умственного развития и уровень IQ ниже двадцати пяти, но в то же время они проявляют уникальные способности в некоторых дисциплинах.

– Стебешься надо мной? Не существует ничего подобного.

– Это определение ввел в оборот лондонский врач Джон Лэнгдон Даун в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году, когда описывал детей со слабым умственным развитием, которые демонстрировали при этом необычайные способности в счете и рисовании, механических навыках, заучивании наизусть, игре на инструментах и иногда в сочинении музыки. И все это при отсутствии восприятия опасности, дефиците отношений и проявления чувств.

– А я думала, ты аутист[96], и все.

– Тоже.

– Что значит «тоже»?

– Савант, аутист, Туретта[97]. Полностью я не подхожу ни под один синдром.

– Круто! Идеальная жертва для Гуса. Но мы взяли обязательство продержаться живыми до каникул, значит теперь повторяй за мной. – И она четко произносит: – Я всегда должен быть рядом с Серафин и остальными. Повтори!

– Я всегда должен быть рядом с Серафин и остальными.

– Иначе Гус меня убьет. Повтори.

– А тебе не страшно?

– Я дура, по-твоему? Конечно страшно. Каждый раз, как посмотрит на меня или я почувствую на шее его дыхание, едва не писаюсь со страху. Но у меня есть преимущество.

– Преимущество?

– Два года назад, когда Гус начал действовать мне на нервы, потому что… потому что мы были Untermenschen, мой брат разузнал о нем кое-что. Он выследил Гуса с его червяками и нашел их бункер. Они называют его Führerbunker[98], как бункер, где прятался Гитлер, когда Берлин уже почти пал. Там он потом и принял цианид, чтобы покончить с собой. Короче, мой брат забрался туда, пока их не было, и разнес к чертовой матери весь их нацистский хлам – флаги, медали, эсэсовские символы, – вдобавок оставил записку, чтобы они знали, кто это сделал и почему.

– Угу.

– Знаешь, было похоже на то, как два альфа-самца рогами бодаются. Отвратительно, конечно. Но зато теперь у меня есть преимущество. Джованни умер год назад, но Гус уверен, что он рассказал мне, где находится их Führerbunker. Поэтому между нами существует как бы пакт о ненападении. Он не трогает меня и моих друзей. Я же храню в тайне месторасположение бункера. А знаешь, что самое смешное во всем этом?

– Нет.

– Мой брат никогда не говорил мне, где находится бункер. Так что я пока еще цела благодаря этому блефу.

Оливо поднимает уголок рта.

– Ты улыбаешься? В таком случае нужно звать прессу, телевидение – объявить национальный праздник!

– Ты очень мила.

– Теперь еще и комплимент!

Серафин легко чмокает Деперо в щеку:

– Ты тоже милый, как савант, имею в виду. А теперь идем в класс. Тебе еще нужно дорисовать маму с четырьмя малышами. Ее уже заждались в Лувре…[99]

16

– Мы должны обсудить пару моментов, Оливо, – говорит Соня.

Вечер вторника. За день никаких контактов с Гусом и его приятелями ни в школе, ни по дороге домой. Как обычно, они с Соней сидят за столом. Перед ним – тарелка с макаронами с маслом и пармезаном. Перед ней – то, что осталось от позавчерашних спагетти с соусом песто.

Соня уже выпила практически на голодный желудок три бокала белого. Верный признак, что нервничает, устала или грустит. Или все, вместе взятое. Скатерть, которая еще недавно была скомкана, теперь расстелена на столе, на ней все та же посуда – словно ждет гостей, готовых есть из грязных тарелок. Не хватает, пожалуй, тех самых крошек из созвездия Плеяды, похороненных под скатертью. И раскладной диван по-прежнему разложен, хотя Манон уже давно не появлялась дома.

– Да, Оливо, надо обсудить пару моментов, – повторяет Соня Спирлари.

Оливо подозревает, что она узнала о «гольфе», который и сегодня преследовал его, и что он, желая избавиться от хвоста, снова вошел в один из домов и вышел через другой подъезд. Он понятия не имеет, как Соня докопалась до всего этого, но на свете есть много вещей, о которых он ничего не знает. Было бы не так, этот случай вряд ли сильно заинтересовал бы его. И к тому же сегодня он купил пять книг, а завтра у него библиотечный день. Так что поводов для уныния нет. Неизмеримо лучше, чем обретаться в приюте в лапах Джессики и Октавиана.

Соня перестает жевать, ставит на стол локти и обхватывает лицо ладонями.

– Мы должны признать, что дело почти не сдвигается с мертвой точки, Оливо.

И умолкает, возможно надеясь, что Оливо начнет оправдываться, сглаживать тему, комментировать что-то, – у меня столько всего, о чем нужно позаботиться, не стану же я еще и комментариями заниматься?! В моем личном деле, которое ты изучила, не было, случайно, написано «комментатор»? Не знаю, понятно ли объясняю.

– Хочу сказать, что время идет, – заново начала Соня, не дождавшись ответной реакции Оливо, – а мы по-прежнему ничего не знаем о тех четверых ребятах, не знаем даже, живы ли они. Тебя внедрили в школу в надежде, что ты сможешь раздобыть какую-нибудь информацию, которую мы упустили, но… Я не говорю, что ты в чем-то виноват… Это была попытка…

– Неделя, – произносит Оливо.

– Что – неделя?

– Еще одна неделя.

– Ты хочешь сказать, что просишь оставить тебя еще на неделю? Почему на неделю?

– В четверг у меня сочинение по итальянскому, а в пятницу – контрольная по истории искусств.

Соня неотрывно смотрит на него и на мгновение замирает, потом, как обычно, в знакомой ему манере откидывает волосы назад.

– Я рада, что ты втянулся в учебу. Как только дело будет закрыто, ты мог бы подумать о том, чтобы записаться в класс на постоянное обучение, чтобы получить аттестат, если этого тебе хочется больше, чем места научного сотрудника библиотеки. Можем поговорить об этом с Гектором и директрисой приюта, уверена, они поддержат, и я бы замолвила за тебя словечко перед ректором «Фенольо». Но мы должны добиться результата в нашем деле. Я должна добиться результатов! Иначе мне дадут пинком под зад – понимаешь, что я имею в виду?

– Да.

– Ты умный парень. Если я вылечу из игры, считай, мой поезд ушел, и я уже не стану начальником управления, и возможности помочь тебе у меня не будет. Извини за сравнение – не к столу будет сказано, – но пока что мы с тобой барахтаемся в одной шлюпке в море дерьма, и, к сожалению, суденышко наше дало течь. Или мы быстро добираемся до какого-нибудь порта, или…

– Одна неделя.

Соня Спирлари вздыхает, наливает себе четвертый бокал и в четвертый раз выпивает его до дна.

– Хорошо, Оливо. Еще неделю я могу тебе дать. Но нужно, чтобы за это время хоть что-то произошло. Не думай, что я не понимаю. Чувствую, ты что-то затеваешь, хоть и не рассказываешь мне. Один из психоаналитиков, который вел тебя, в своем отчете очень точно описал твою тактику поведения. Он назвал ее «прикрывание рукой». Ты же понимаешь, что он имел в виду?

– Когда игрок в скала кваранта[100] строит свою партию не на том, чтобы быстрее набирать по сорок очков и сбрасывать карты, а на том, чтобы прикрывать рукой свои карты и потом сбросить лишь один раз, но выверенно и точно.

– Вот почему я знаю, что ты что-то скрываешь от меня. Ты считаешь, что делаешь это из лучших побуждений, но такая задача в одиночку не решается. Не тот случай – не игра, не развлечение. Нам нужно работать вместе, ты должен делиться со мной всей информацией. Кроме нас с тобой, по крайней мере еще тридцать человек задействованы в поиске ребят и поимке похитителей и их сообщников. Одни задерживают, другие следят, кто-то организует блокпосты, координирует, контролирует поступающие сигналы, ведет поиск в интернете.

Мы с Флавио уже три месяца ни одной ночи толком не спим. – Это знают и в отеле «Ибис», где вы ни одну ночь толком не спите, хе-хе-хе! – Ты должен доверять нам, ясно? В противном случае в конце этой недели тебе придется уйти из школы и вернуться в приют. И когда-нибудь мы с тобой, может быть, встретимся на одном из перекрестков, где я буду регулировать движение.

Наливает себе пятый бокал и замирает, расстроенно разглядывая, как пузырьки просекко[101] бодро подскакивают вверх – им нет дела до ее настроения.

– Второй момент? – спрашивает Оливо.

– Второй момент – что?

– Мы должны обсудить пару моментов, сказали вы.

– Ах да, второй… Не хочу показаться невежливой, но мы вроде как живем под одной крышей. Имею в виду – ты, я и Манон, даже если Манон на самом деле почти никогда не бывает дома. Кстати, ты не знаешь, где она? Потому что я заметила, что у вас вроде неплохие отношения, – может быть, тебе она рассказывает хоть что-то.

– Нет, – спешит ответить Оливо.

– Я так и думала. В любом случае совместное проживание требует соблюдения минимальных правил… Если сразу к делу, второй момент как раз сейчас… Не хочешь переодеться? Вечером, думаю, заложить стирку, так что… на твоем месте я бы воспользовалась этой возможностью, что скажешь?

Оливо долго пережевывает свои последние три макаронины. Он серьезно задумался.

– Я бы сказал «нет», – заключает он, затем встает, чтобы уйти в комнату и переосмыслить имеющиеся у него на руках карты.

Чтобы все их прикрыть рукой, ему недостает еще одной, но он рассчитывает вытащить ее из колоды до субботы.

17

На последнем уроке – просмотр картины темперой.

Все, как обычно, не успевают, волнуются, путают краски, истерично смеются, добавляют последние штрихи, о которых тут же жалеют.

Все, кроме Валерии. Она нарисовала жирную черную крысу в канализационной трубе с воткнутым в спину мечом, один глаз вылезает из орбиты, хвост отрублен. На общем фоне в темном проходе другие крысы уставились на нее и ждут, когда она издохнет, чтобы наброситься на нее и растерзать. У Валерии очень хорошая техника. Сизмонда не раз хвалил ее во время работы. Но как говорит профессор, «творение художника на треть состоит из техники, на треть из воображения, а остальное – из желания подарить миру надежду». И как раз вот этого третьего Валерии и недостает. Однако ей до лампочки. Вакуум между нею и миром заполняет немецкий индастриал-рок[102], гремящий в ее наушниках, и буквы «ГУС», вытатуированные на запястье. Это единственный мир, в котором ей хочется жить.

Кто совсем не волнуется, так это Оливо, ну потому что он Оливо, и Серафин, потому что она, как всегда, получит свою семерку, а стараться на более высокую оценку нет никакой нужды. У нее свой проект в голове, не имеющий ничего общего с карандашом и кистями. Она хочет приобрести находящееся за городом предприятие по производству петард и фейерверков. Она проводит там теперь все свободное время, учится ремеслу у старого хозяина. Формулы соединений калиевой селитры, угля и серы – вот что она записывает каждый день в своей тетрадке в кожаном переплете, куда Оливо удалось заглянуть. А также точные пропорции углекислого газа, сульфидов и полисульфидов, цены на химические реагенты и взрыватели, идеи насчет пороха: какой годится для запуска более высоких или более дальних ракет, вспыхивающих тысячами цветов.

У каждого из ребят, впрочем, имеются свои навязчивые идеи, свои мечты и свой способ заработать хоть немного денег.

Матильда мечтает рисовать мангу, но в то же время по выходным преподает в одной агрошколе, где учит детей заниматься огородом, прививать фруктовые деревья, заботиться о домашних животных и главным образом объясняет им, что нехорошо совать палки в задний проход кроликам, собакам, курам и пони.

Франческо же хочет создать свою коллекцию украшений, которые стала бы носить Дженнифер Лоуренс[103], но вечерами по пятницам и субботам он отправляется в ресторанчик фастфуда, надевает там униформу и становится к плите – жарить картошку.

Навязчивая идея Оливо – это Аза, мечта, похожая на Манон, и в качестве какого-то дохода – поиски четырех пропавших ребят, задание, оплачиваемое в тридцать пять евро в неделю плюс еда и кров и вдобавок пять чупа-чупсов, которые Соня оставляет для него на столе каждое утро.

Со звонком на перерыв беспокойство в аудитории возрастает до скорости разрядки мобильника. Профессор Сизмонда, очевидно, не слышит звонка, но потихоньку, вероятно, осознает, что, должно быть, что-то происходит, – он смотрит на свои часы на цепочке и просит сдавать работы. Все – кто с неохотой, а кто с большим облегчением – направляются к кафедре. И Серафин в числе первых.

– Жду тебя на улице, о’кей? – говорит она Оливо.

– Угу.

Оставшись последним, Оливо достает из правого кармана немного земли, собранной утром на газоне, а из левого – деревянные щепки, которые потихоньку отковырял под партой на первых двух уроках математики. И размещает все это на рисунке согласно своему видению. То, что он сейчас сделал, можно принять за свежую темперу.

– На дерьмо похоже, – обернувшись с передней парты, говорит Аза.

– Ошибаешься.

– Я ошибаюсь? Я – зритель, а мнение зрителя имеет значение. Лично я думаю, что прежде, чем взять в руки эту вещицу, нужно запастись туалетной бумагой и иметь рядом мощный сливной бачок и освежитель воздуха. Не знаю, понятно ли объясняю.

– А мне нравится.

– Сказал тот, кто спит в пижаме с ромбами, которую носит с восьми лет. Профессор идет, у тебя еще есть время поджечь это свинство, иначе…

– Оливо Деперо! – произносит старый Сизмонда, водружая на нос очки. – Могу посмотреть, что у тебя получилось? Позволишь?

– Угу.

Профессор бросает взгляд на картину, поворачивает ее, поднимает, подходит и крепит к стене, отходит и снова рассматривает.

– Тебе, несомненно, нужно еще поработать над техникой, но что касается второго и третьего – этого у тебя предостаточно. Знаешь картины Лигабуэ?[104]

– Я знаю, кто это.

– А картины его видел?

– Очень давно.

– Тебе шестнадцать лет – «очень давно» для тебя пока еще не существует. Перед уходом загляни в учительскую.

Оливо выходит из школы через главные ворота, держа под мышкой объемный том, который ему одолжил Сизмонда.

– В виде исключения, – сказал профессор, – только как справочное пособие.

– Что это у тебя? – спрашивает Серафин, которая ждет его, сидя на стареньком «скарабео»[105] своего брата – единственное, что она сохранила для себя. Музыкальные инструменты, книги, коллекции комиксов, одежду, обувь и диски – все распродала. Но «скарабео» ей нужен, чтобы добираться до предприятия, где изготавливают фейерверки. И чинит его каждый раз, когда ломается, хотя уже, наверное, пора сдать его в металлолом.

– Книга про тигров, собак и кур, – говорит Оливо. – Мне Сизмонда дал.

– Выходит, мама-кабаниха с кабанятами пробила брешь в его сердце. Он ведь скорее жену одолжил бы кому-нибудь, чем свои книги.

У Оливо рюкзак на плечах – тот, что собрал для него Флавио, – но толстенная книга туда не помещается. На площадке перед институтом кучкуются друзья-студенты. Тусуются, курят, болтают, обсуждают случившееся за утро и решают, что будут делать днем и вечером. Разумеется, «женихи» и «невесты» ждут здесь своих возлюбленных и заодно демонстрируют остальным, что место занято. Старомодные делишки, не знаю, понятно ли объясняю.

– Давай хоть сегодня подвезу тебя на скутере, раз ты с таким кирпичом?

– Не.

– Почему? Боишься, что плохо вожу?

– Не.

– Тогда объясни, в чем дело! Почему всегда отказываешься от моего предложения?

– Через неделю.

– Уф! По крайней мере, точен в обещаниях. Ладно, я поехала. Я проверила: Гуса с дружками поблизости не видно, но ты все равно постарайся не попадаться им на глаза, в том смысле что не кричи на всю улицу: «Я еврей, гей, идиот-савант, Аспергер[106] и ненавижу всех нацистов». Понял?

– Понял, – кивает Оливо и приподнимает уголок рта.

Как только Серафин укатила на своем «скарабео», Оливо отправляется своей обычной дорогой.

Пересекает три квартала, затем сворачивает направо, потом налево и тут, вместо того чтобы перейти эстакаду, направляется в центр. Сегодня библиотечный день. В кармане у него лежит сделанный еще на прошлой неделе пропуск, деньги на обед и твердый Н3-карандаш, чтобы заполнять заявки на книги и другие библиотечные бюрократические бланки.

У светофора он останавливается на пешеходном переходе и тут замечает серый «гольф» с затемненными стеклами.

Он следует за Оливо в пятидесяти метрах. Дорогая машина с агрессивным дизайном, красивая, и тот же забрызганный, как и позавчера, номер. Различить можно лишь двойку и пятерку. Вот если бы догадаться, кто за рулем. Но нет.

Проходит по «зебре» и, согнувшись, быстро двигается дальше по широкой дороге с двусторонним движением. Через десять минут он уже возле внушительного по размеру здания, где располагается библиотека. Заходит и направляется к приемной стойке.

Пока Оливо ждет своей очереди, посматривает в окно у входа: «гольфа» не видно, но он знает, что машина там. Скорее всего, та же, что выслеживала по нескольку дней и тех четырех ребят, с той лишь разницей, что они этого не замечали, пока не становилось слишком поздно.

– Что желаете? – спрашивает служащая, дама в годах. Он уже видел ее прежде, когда бывал здесь.

– Я хотел бы посмотреть инструкцию по организации оповещения и эвакуации граждан, – отвечает Оливо.

И без того неулыбчивая, женщина мрачнеет еще больше.

– Простите?

– Инструкцию по организации оповещения и эвакуации граждан. Этот документ у вас должен выдаваться любому, кто приходит сюда. Мне, например.

Служащая встает и отходит примерно на метр. Вероятно, в прошлом у нее был печальный опыт общения с сумасшедшими, разговаривающими подобным тоном.

– Я не в курсе, мне нужно проконсультироваться, – пытается она спровадить его без возражений.

– Хорошо, консультируйтесь.

Женщина жестом дает понять, что ему придется подождать, и удаляется в соседнее помещение.

Вскоре возвращается с очень высоким мужчиной интеллигентного вида. Смуглая, янтарного оттенка кожа, борода и прическа делают его похожим на английскую охотничью собаку – специально выведенную породу, которая умеет залезать в заячьи норы. Или в старые кожаные сумки.

– Добрый день! Синьора Адель сообщила мне о вашем необычном запросе. Могу поинтересоваться, зачем вам понадобилась инструкция по организации оповещения и эвакуации граждан? Этот документ мы обычно используем для технического контроля.

– Планы.

– Планы?

– Планы здания.

– Могу узнать, зачем они вам требуются? Для посетителей они представлены на каждом этаже с указанием запасных выходов на случай пожара.

– Они приблизительные, – говорит Оливо. – Неполные, в них ошибки при обозначении лестниц. Когда я вхожу в здание, я хочу знать настоящие пропорции помещений, расположение выходов, переходов, в противном случае у меня может случиться приступ, я начну кричать, истекать слюной, крушить все вокруг. В рюкзаке у меня лежит справка, подтверждающая эту мою патологию – «непереносимость незнакомых пространств», покажу, если хотите.

Мужчина внимательно смотрит на него. Решает, что это – шутка или же он впервые за свою долгую карьеру встречается с таким необычным случаем. Принимает за основу свою вторую гипотезу и сообщает, что справка ему не потребуется.

– Думаю, мы с вами можем прийти к компромиссу. Синьора Адель, достаньте, пожалуйста, папку с документами из второго ящика.

– Как скажете, директор.

Женщина бросается исполнять приказание. Мужчина же благодушно, словно они уже давно знакомы, улыбается Оливо.

– Это документы, которые мы используем для технического персонала, – поясняет он, пока ждут. – Я работаю в этой библиотеке сорок два года, однако, бывает, и я в них заглядываю. Просматривать планы зданий – дело одновременно волнительное и бодрящее, абсолютно согласен с вами. Если понимаешь ценность каких-то вещей, уже не можешь без них обойтись.

Служащая приносит папку и кладет на стол, Оливо принимается листать ее, задерживаясь по несколько секунд на каждом плане – склад, подвал, – и закрывает.

– Спасибо, – говорит.

– Пожалуйста, надеюсь, вы удовлетворены.

– Вполне.

– Я рад. Как вы, возможно, знаете, у нас вполне приличная картографическая секция на третьем этаже. Когда пожелаете, с удовольствием послужу вам гидом.

По дороге сюда Оливо полагал, что в библиотеке у него будет время продумать дальше свой план со всеми вытекающими из него последствиями или же позвонить комиссарше и доложить ей о «гольфе» – как все, наверное, от него ждут.

Но дело в том, что, оказавшись в читальном зале, он через несколько минут забывает и о сером «гольфе», и о Соне Спирлари, и о четверых пропавших ребятах – а ведь именно из-за них он и находится тут.

Первые полчаса он посвящает увесистому тому, полученному от профессора Сизмонда, и книгам о Лигабуэ, взятым с полок. Пейзажи дикой природы, написанные художником, уносят Оливо в горы, где он когда-то жил, к животным, которых выращивал его отец, к зверям, обитавшим в лесу. Так много жизни, крови, цветов и безумия оказалось в этих картинах, что Оливо сидит словно огорошенный. В одной картине, где Лигабуэ нарисовал леопарда с поднятой лапой, он совершенно точно узнает Манон.

Взволнованный, Оливо переключается на романы. Монографию ему ничего не стоит прочитать за пять минут, а если много страниц – максимум за десять. Это одно из тех занятий, которые он сам не понимает как ему удаются. То же самое происходит и с романами, но тут он заставляет себя не торопиться, чтобы прочувствовать слова, переплетения сюжета, заметить некоторые неточности, проскальзывающие помимо воли автора. Так он читает рассказы Гоголя, трилогию Аготы Кристоф[107], любовный роман, в котором летчик влюбляется в бортпроводницу, оказавшуюся русской шпионкой. Когда перелистывает последнюю страницу «Вспоминая моих грустных шлюх» Маркеса[108], на часах половина седьмого. До закрытия библиотеки остается полчаса.

«Терпение, – говорит он сам себе, – буду держать карты в руках, и посмотрим, что из этого получится».

Следуя плану, запечатленному в его голове, он спускается по внутренней лестнице в подвал, сворачивает в коридор, уходит через пожарный выход и оказывается на заднем дворе, откуда, вероятно, выезжают грузовики с книгами и разный специальный транспорт.

Замысел таков: вынудить «гольф» дежурить у главного входа, как уже бывало прежде, и без помех уйти домой. Пока Оливо изучает ситуацию в школе, ожидая, когда выпадет верная карта, важно, чтобы водитель «гольфа», кто бы он ни был, не знал, что он живет в квартире комиссарши, ведущей расследование. Иначе похититель почует засаду и исчезнет. И тогда прощай возможность поймать его и найти ребят.

Такие мысли мелькают в голове Оливо, когда он выходит за ограду библиотеки на дорогу с односторонним движением.

Никакого серого «гольфа» нет. Миссия выполнена. Только красная «панда»[109], небольшой электромобиль и голубой фургон какой-то компании стоят на светофоре поблизости.

Оливо направляется в противоположную сторону. Минут двадцать мелкими перебежками – и он будет дома у Сони Спирлари, а там, может, и Манон увидит.

Пока идет по тротуару, мимо проносятся, вырвавшись на свободу на зеленом сигнале светофора, красная «панда» и небольшой электромобиль. Секунда, вторая, третья, а фургона-то и нет.

Мысль, возникшую при этом, можно выразить фразой: «Ох, бли-и-ин!» – но он даже не успевает обернуться, как на голове у него оказывается мешок, – кажется, я уже видел эту сцену, не знаю, понятно ли объясняю! После чего Оливо подхватывают, несут и через боковую дверцу закидывают в фургон.

Он с грохотом падает на твердое дно посередине кузова, получает толчок в ребро, чтобы не вздумал кричать, кто-то быстро заматывает ленту поверх мешка, затыкая таким образом рот, кто-то другой связывает руки, а третий лодыжки, – в отличном темпе действуют; они определенно лучше организованы, чем те балбесы из приюта, не знаю, понятно ли объясняю.

Фургон быстро движется в вечернем трафике, так что Оливо находит более или менее удобное положение, что не мешает ему, однако, время от времени ударяться головой о борт или чьи-то армейские ботинки.

– Ну ладно, в конце концов, именно это мне и было нужно, – говорит он себе. – Посмотрим, что из этого получится.

18

Оливо со связанными руками и ногами не очень-то может поменять положение. Даже если бы мог, вариантов немного, поскольку помещение, где его заперли после того, как пронесли вниз через два лестничных пролета, кажется похожим на погребальную нишу, коллектор или трубу. Мальчик пытается раскачиваться вправо и влево, плечами ударяется о выпуклые металлические стенки; а если пытается ползти вперед, то уже через несколько сантиметров упирается головой в мешке все в тот же металл.

Вот почему сейчас он лежит неподвижно, уперся щекой и ухом в пол, а между тем холод и влага проникают сквозь куртку, свитер и брюки, отчего грудь, бедра и яички уже заледенели. А ведь он еще не пробовал вытянуть ноги. Может, из опасения обнаружить, что лежит в гробу, цистерне или морозильной камере, откуда его никто уже больше не выпустит.

Подобное ощущение ему знакомо. Он испытал его восемь лет назад, когда в одной пижаме лежал в багажнике той самой «темпры». И ничем хорошим это не закончилось, так что не желал бы повторения эксперимента, не знаю, понятно ли объясняю.

Поэтому он молчит и не двигается, лелея последнюю надежду, что хотя бы одна сторона его обиталища открыта или, по крайней мере, более широкая, и прислушивается к шумам и запахам.

Селитра, плесень, резина, ржавчина, мазут и обширный шлейф канализационных испарений. Почти несомненно, это местная котельная, и, значит, если размышлять здраво, он может находиться внутри цистерны или бака. Вполне вероятно, что в этом подвале есть и другие подобные емкости. Возможно, в других таких емкостях гостят Федерико, Мария, Райан и Элена. Еще живые? Или уже мертвые? А ему самому сколько осталось?

– Могу высказать свое мнение как лицо незаинтересованное?

Оливо даже с мешком на голове без труда узнает голос Азы – и ее хреновый сарказм, не знаю, понятно ли объясняю! Бесполезно возражать, ведь она все равно выпалит ему в лицо свое незаинтересованное мнение, проблема…

– Если твой план заключался в том, чтобы оказаться связанным внутри цистерны во власти сумасшедшего, из-за которого уже пропали четверо твоих сверстников, ну, если таков был твой план с самого начала, то должна признать, что рисовать маму-кабаниху с малышами у тебя получается лучше, чем ловить похитителей. И имей в виду, твой рисунок – полное дерьмо!

– От тебя не слишком-то много помощи.

– От меня нет помощи, головастик Ван Гог?[110] Кто все предыдущие дни убеждал тебя позвонить этой пьянице-комиссарше и рассказать про машину, которая тебя преследует? Кто твердил тебе совсем недавно в библиотеке: «Спустись вниз, позвони, попроси разрешения позвонить, одолжи у кого-нибудь мобильник, сделай уже хоть что-нибудь, чтобы приехала полиция и задержала водителя „гольфа“?!» Но ты был так увлечен чтением, головастик Достоевский!

– Но меня же не «гольф» похитил!

– Потому что похититель не один, ясно же. Даже этого ты не понял? Один рулил, второй тебя связывал, третий…

– Понял, понял, я был там!

– Тогда ты должен был заметить, что они ни слова не произнесли, пока перли тебя сюда. Очевидно же, это тактика запугивания. Так поступают сатанисты, сектанты, практикующие жертвоприношения, и разные фанатики. Как ты знаешь, наимудрейший головастик, любой неудачник, мучимый своей судьбой, генерирует выброс адреналина, тестостерона и кортизола. Субстанция, от которой даже уважающий себя палач чокнется. Надеюсь только, что это не каннибалы, потому что, содрав с тебя шапочку, куртку и ботинки, поймут, что поймали краба[111] – в прямом смысле этого слова, хе-хе-хе.

– Что это такое?

– Что такое?

– Шум.

– Какой шум, параболический головастик?

– Замолчи, дай послушать.

Оливо сильнее прижимается ухом к полу. Постукивания молотка, нечастые удары раздаются с большой глубины, создавая еле заметную вибрацию.

– Ну что? – спрашивает Аза. – Понял, что это?

– Наверное, газ или вода, идущие по подземным трубам, но звук непостоянный. Не знаю…

Но вот раздался шум, хорошо различимый и явно поблизости. Хлопает дверца. Тот, кто ее открыл, схватил Оливо за лодыжки и потянул назад.

– Уф, кажется, тебе точно пора идти, – произносит Аза, вздыхая. – Увидимся позже… Может быть.

19

Оливо сидит на стуле. Мешок по-прежнему у него на голове, лодыжки все еще замотаны скотчем, как и рот. Всего лишь ненадолго освободили запястья, чтобы снова связать по-быстрому, но теперь уже за спинкой стула – вот, пожалуй, единственное изменение, – я же сказал вам, эти в своих делах смыслят что надо, не знаю, понятно ли объясняю.

Чтобы попасть из подвала, где его держали, в комнату, где он находится теперь, ему пришлось своими ногами преодолеть метров двадцать, может, тридцать; никаких лестниц, никаких возвышений или понижений. Вот почему запахи, разве что кроме дизельного, почти те же самые. Он по-прежнему под землей.

Пока Оливо шел, его держали так, что он вынужден был подпрыгивать всю дорогу. Вели двое. Одного мальчик узнал по запаху и, определив, кто это, теперь понимает, кем окажутся остальные, которых он увидит, когда с него стянут мешок. Не то чтобы успокоился, но, по крайней мере, уже знает врага в лицо.

– Снимите колпак! – приказывает Густаво.

Один из четырех микронацистов в подтяжках, пахнущий небулайзером[112] от астмы, выполняет приказание. Астма не поддерживает имидж сверхчеловека. Как знать, в курсе ли другие, что он болен. Возможно, ему удается хранить это в секрете.

Оливо открывает глаза.

Перед ним – Густаво со своими четырьмя шимпанзе – при всем моем уважении к шимпанзе, не знаю, понятно ли объясняю. Все пятеро – в бомберах: кто в черном, кто в зеленом, кто в защитном. Это значит, что и сверхчеловеки не хотят заработать воспаление легких, пока прячутся по подвалам.

– Сюрприз! – восклицает один из них.

– Не такой чтобы, – говорит Оливо и не успевает приподнять уголок рта, как получает оплеуху.

У него хрустит шея, да так, что все пятеро оглядываются.

Оливо поднимает голову. С тех пор как его вытащили из багажника «темпры», изменилось восприятие боли. Не то чтобы он ее не чувствует, просто она на него больше не действует. Как бывает, когда ешь что-то не противное, а просто не совсем приятное. И это не трагедия.

– Бли-и-ин!.. – Густаво смеется. – Я подумал, Тиберий тебе уже свернул шею! Было бы жаль, ведь мы припасли для тебя кое-что интересное. Хочешь, расскажу, что в меню?

– Угу.

– А знаешь, ты, оказывается, остроумный. И упертый! Если б не твоя физиономия, пожалуй, предложил бы тебе испытание, чтобы присоединиться к нам. Ну что, начнем с закусок? Обычно выбираем для начала фингерфуд[113], что включает в себя вырывание ногтей из больших пальцев – тех, которые дольше всего растут. Так что в течение нескольких месяцев каждый раз, когда захочешь взять что-то в руки, будешь вспоминать нас. Допустим, все-таки ты человеческий подвид и большие пальцы у тебя на самом деле похожи на человеческие большие[114]. Но это все проверяемо.

– Побреем его и примемся за уши!

– Мартин, черт, ты безжалостен! Ты слышал, что предлагает наш приятель Мартин? Мы называем это дуэтом. Сначала обреем тебя, как овцу, машинкой, которая оставит на твоей черепушке красивые шрамы, затем прихватим щипцами уши и будем тянуть, пока не посинеют. У хрящей уникальная способность быстро деформироваться и уже никогда не возвращаться в прежнее состояние. И это замечательно. Ведь рано или поздно тебе придется выйти из дома и вернуться в школу с ушами, которые будут почти вдвое больше, чем сейчас, не говоря уже обо всех этих шрамах на черепе. Еще одна вещь нам доставляет удовольствие: ты не сможешь никому рассказать, кто тебя так потрепал, иначе мы снова за тебя возьмемся и тогда уже подумаем о чем-нибудь более определенном.

– Как с Федерико, Марией, Эленой и Райаном?

Густаво смотрит на остальных. Они смеются.

– Ага! Четверо придурков!

– Они еще живы?

– Живы не живы, какого хрена кому до них есть дела! Мерзкий чечик[115], жируха, изуродованный хиппи и зубрила-лесбиянка с ушами, как у Дамбо![116] А если думаешь, что их родители лучше, глубоко ошибаешься. Журналист, который работает на моего отца, сунул нос в их делишки… Одна – дочь вора, другой – полный говнюк, третий – игроман, те, кого не назвал, и того хуже… Дело в том, что все они и десяти евро не стоят – столько дерьма принесли в мир.

– Они живы или нет?

Гус закрывает глаза и запрокидывает вверх голову. Над ним грубый цементный потолок.

– Вопросы, вопросы, вопросы, вопросы, – монотонно повторяет он.

Оливо несколько секунд силится понять, где же ему оказывают гостеприимство. На складе. Никаких окон. Один светильник. Обычное подвальное помещение, каких в городе тысячи. Отличительных признаков, благодаря которым можно было бы его отыскать, нет вообще, – допустим, выйду отсюда живым, чтобы попытаться это сделать, не знаю, понятно ли объясняю.

Гус опускает взгляд, делает несколько шагов по комнате, обходит Оливо и, когда оказывается у него за спиной, становится очень близко – так обычно делает Аза, так позавчера вечером сделала Манон, но, понятно, это разные вещи…

– Да, – шепчет Гус ему на ухо, – это были мы. Сначала чечик, потом жируха, соответственно, изуродованный и лесбиянка. Но кто тебе, вообще-то, сказал, что она была последней? Мартин! Так как идею подал ты, тащи машинку! Тебе выпала честь!

Мартин удаляется через единственный выход в комнате и спустя пару секунд возвращается, забыв плотно прикрыть за собой дверь – вероятно, из-за возбуждения от того, что ему предстоит выполнить.

Остальные, включая Гуса, отходят на несколько шагов, выбирая лучшее место для наблюдения. Лицо Оливо в этот момент невозмутимо.

Мартин приближается и проводит рукой по его щеке:

– Пострижемся немного, цыпа? Только не двигайся… Хотя нет, черт побери, делай что хочешь, я все равно тебя подстригу.

Он подносит руку почти что к виску Оливо, где голову уже закрывает шапочка.

– Не делай этого, – произносит Оливо, и его слова звучат не как мольба, а как приказ.

Мартин оборачивается и смотрит на остальных. Они улыбаются.

– Нет, вы слышали? Не делай этого, говорит. Как мило!

Мартин хватает шапочку, сдергивает ее с головы и швыряет на пол.

– Что за хрень! – восклицает он и в страхе пятится назад, машинка выпадает у него из рук. – Что за гадость?!

В комнате воцаряется гробовая тишина, так что даже слышно, как где-то, может в коридоре, за неплотно закрытой дверью капнула вода.

Гус в испуге неуверенно приближается к Оливо. Остальные, замерев, наблюдают за ним.

Гус уже в метре от него. Наклоняется, разглядывая, огромный выпуклый шрам, делящий череп Оливо на две равные части.

Густаво отодвигается в сторону, чтобы обследовать весь рубцовый след, который начинается на лбу, от волос, и заканчивается на затылке – у основания шеи. Шрам плотный, выпуклый, бело-молочного цвета, так что черные короткие волосы его не скрывают.

– Кто тебя этим наградил? – спрашивает Гус, разинув от удивления рот.

Они с Оливо стоят лицом к лицу. Остальные, обалдевшие, все еще держат дистанцию.

Гус упирается своим лбом в лоб Оливо, закрывает глаза и стоит так несколько секунд, словно при этом соприкосновении они смогут обменяться мыслями.

– Ты мессия, – произносит. – Мы ждали тебя.

Отстраняется и смотрит на Оливо, который устремляет на Гуса неподвижный взгляд, и уголок рта у Оливо слегка приподнимается.

– Однако это не они, – четко проговаривает Оливо в тот момент, когда Соня Спирлари распахивает дверь и с пистолетом наготове влетает внутрь с десятком полицейских.

20

На часах в кабинете двадцать три двадцать. Обычно в эту пору Оливо уже давно спит. Однако сегодня вечером – видимо, из-за Лигабуэ, похищения, страха умереть в подвале и обещания, что уши у него вырастут до плеч, – он довольно бодр.

Вот почему спокойно сидит за столом, где его оставили, и время от времени отпивает воду из подаренной бутылки.

Час назад он выдал свои свидетельские показания, которые Флавио занес на компьютере в протокол, а также записал на небольшой портативный магнитофон. В это время Сони Спирлари не было, – скорее всего, она занята допросом Густава Иллариона ди Брессе́, естественно, в присутствии трех или четырех адвокатов: папаша наверняка поднял их с постели, чтобы защитить сыночка и его дружков по играм.

В кабинет, где сидит Оливо, из-за двери доносится гул полицейского участка – сейчас там явно случилось что-то серьезное. Служащие мечутся вверх-вниз, телефоны разрываются, клавиатуры стучат. Странно, однако, думает Оливо, что Соня, прочитав его показания, еще не влетела сюда как фурия…

Распахивается дверь, и комиссарша Соня Спирлари с двумя листами в руках влетает как фурия. За ней следует Флавио. Соня снимает куртку, на ее рубашке цвета морской волны виднеются два больших потных пятна под мышками. Но волосы собраны.

– Это что за хрень? – спрашивает она, швыряя листы на стол.

Оливо смотрит на нее и не отвечает.

Соня мечется из стороны в сторону, наверняка чтобы выпустить пар и не придушить его. Флавио вжимается в стену, стараясь не попасть под горячую руку.

Соня Спирлари снова хватает протокол, сердито листает его, – листать-то нечего, когда страниц всего две; что написано – то написано, не знаю, понятно ли объясняю. Короче, читает вслух:

– «Густаво со своими друзьями встретил меня случайно у библиотеки. Мы по-дружески поздоровались, и он спросил, не хотелось бы мне посмотреть на их небольшое убежище. Я с удовольствием принял предложение. На фирменном фургоне компании скобяных изделий, принадлежащей отцу Густаво, мы отправились в одно из полуподвальных помещений, где друзья показали мне свои находки периода нацизма и фашизма, которые оценивают как значимые исторические артефакты. Поговорив немного о том о сем, мы решили устроить реконструкцию допроса пленного как будто бы в нацистском застенке времен Третьего рейха. Следуя моим подсказкам, пятеро друзей связали мне руки за спинкой стула и сделали вид, будто угрожают изощренными пытками. Мы развлекались в тот момент, когда ворвалась полиция и неправильно расценила происходившее».

Соня опять швыряет листы, но в этот раз они оказываются на полу.

– А теперь объясни мне: почему?! – орет. – Неделями мы искали их логово. Неделями пытались схватить. Но из-за их могущественных покровителей не могли даже приблизиться. Сегодня вечером нам удается задержать всех с поличным, и ты этим своим издевательством отправляешь все к черту! – Издевательство – неплохо сказано, однако необычно, если хотите, надо иметь в виду.

– Это не они, – спокойно произносит Оливо.

– Конечно, Шерлок Холмс! Пятеро нацистов-фанатиков, издевающихся над подростками, такими же, как пропавшие ребята. Отправляю в класс, в котором учится девчонка их главаря, нового ученика, соответствующего профилю жертвы. Они ему угрожают, похищают и тащат в свой секретный бункер, где уже приготовились пытать и потом спрятать. Мы их хватаем… И ты их выгораживаешь!

– Где был датчик?

– А где, черт возьми, думаешь, он мог быть? В том, что всегда с тобой, что ты никогда не снимаешь, – в шапочке! Думал, отпущу тебя разгуливать так – без мобильника, без электронных средств связи, – чтоб тебя невозможно было отследить? Только потому, что тебе не нравятся предметы на батарейках? Думаешь, судья и директриса позволили бы мне это?

– Гектор знал?

– Ты поэтому решил надуть меня, да, Оливо? Потому что обиделся, что я обманула тебя? Использовала? А ты, что ли, был честным? Я приставила сотрудников следить за тобой на «гольфе» и не спускать с тебя глаз во время твоих походов. Ты догадался и только и делал, что сбегал от них. А мне разве сказал, что за тобой следили? Хорошо, я не была во всем честной с тобой. Я отправила тебя в этот класс не из-за Серафин, а из-за этой мелкой нацистки Валерии и знала, что Густаво сразу засечет тебя. И потом, датчик, согласна! Но если бы его не закрепили в твоей шапочке, как бы мы нашли тебя сегодня вечером, ведь ты снова одурачил моих коллег. И теперь хочешь все пустить под откос только потому, что считаешь, будто тебя предали, да? Четверо пропавших ребят стоят меньше твоей задетой гордости?!

– Вы нашли их в бункере?

– Нет, не нашли! Но если заявишь, что тебя похитили, сможем задержать этих пятерых подонков и на допросах выжать из них признание.

– Они не способны.

– На что?

– Похитить и тем более убить.

– Нет, ты послушай его! – Она обращается к Флавио, затем опять к Оливо: – Если ты такой умный и видишь, кто на что способен, что ж не предупредил свою мать, что ее муженек хочет опоить вас, засунуть в машину и выбросить в…

– Соня, – не выдерживает Флавио. – Хватит уже, ты переходишь границы!

– Перехожу границы? Ну-ну, послушаем, что еще скажете, детектив Оливо Деперо? Почему ты решил, что эти пятеро не в состоянии похитить и убить?

Оливо отпивает воды из бутылки и ставит ее на место.

– У них был шок, когда они увидели мой шрам на голове. Тот, кто способен хладнокровно убить пленного, так не реагирует. Они провозгласили себя беспощадными нацистами, но от вида крови падают в обморок. Проверьте машинку для стрижки овец. Я знаком с такими инструментами, знаю, как они шумят во время работы. А их машинка – без лезвий. Это был просто блеф. Поэтому вы раньше и не могли их арестовать, – на самом деле, кроме оскорблений и унижений, большего зла они никому не причинили.

Флавио, заложив руки за голову, начинает ходить по кабинету, – если я и не во всем его убедил, то, по крайней мере, заронил сомнение, не знаю, понятно ли объясняю! У Сони пока нет никаких сомнений, еще рано! Сейчас она слишком злая, расстроенная и разбитая. Такое же чувство испытал Оливо, когда в первый школьный день начал догадываться, что его используют, что отправили в класс в качестве приманки. Кем он в итоге и оказался. Но сделал все по-своему.

– Гектор знал или нет? – снова спрашивает он.

Соня машет руками, как бы говоря «ну хватит уже с этим Гектором!».

– Нет, конечно же не знал! Он сразу выложил бы тебе все, и наш план полетел бы к черту. Что в итоге и случилось!

– А Мунджу знал?

Хорошо знакомым Оливо жестом Соня откидывает волосы. И это уже наполовину ответ.

– Ты отказался нам помогать, – говорит. – Я должна была найти способ убедить тебя, и директриса как раз мне рассказала, что у вас там произошло с тем румыном…

– Мунджу.

– Мунджу, да, или как там, черт побери, его зовут! Он должен был только напугать тебя, чтобы тебе захотелось вырваться из приюта. Сработало ведь? Ты помог нам поймать этих нацистов, только вот сейчас все портишь. Но еще есть время. – Она умолкает, упирается руками в стол и смотрит на Оливо лицом к лицу. – Флавио еще не отнес твои показания судье. Бредятину, что ты нам сейчас поведал, знаем только мы втроем, так что ты еще можешь изменить показания. Подумай хорошенько! Ведь если то, что ты тут нам порассказал, ляжет на стол начальника следственного отдела, через пять минут Густаво и его дружки выйдут на свободу и вернутся в свой бункер мучить других, таких же, как ты.

Оливо полукругом вращает на столе бутылку.

Он вспоминает шум, который слышал, когда был заперт в цистерне. Где-то вдалеке появлявшийся время от времени ритмичный стук шел снизу, словно молоточек судьи, выносящего приговор.

– Все было именно так, как я сказал, – четко и громко произносит он.

21

Соня распахивает дверь в квартиру и входит.

В машине они не сказали друг другу ни слова, но ясно, что если бы только она могла отправить Оливо к Флавио (но как, тот ведь живет с матерью), или в гостиницу (не положено, это все-таки несовершеннолетний), или в тот же приют (но сначала нужно предупредить директрису), то сейчас Оливо не стоял бы с ней на лестничной клетке в раздумье, входить или нет.

Соня Спирлари кидает сумку на диван и замечает отсутствие Оливо. Возвращается к двери:

– Заходи, пожалуйста! Два часа ночи, сил нет, пойдем спать! Мы – в свои кровати, а пятеро нацистов – в свои. Завтра утром поймем, как быть дальше, о’кей? Раз сказала тебе, что можешь доучиться эту неделю, – так и будет. Гектор приедет за тобой в воскресенье или понедельник. А сейчас давай не будем все усложнять.

Она направляется в кухню и исчезает там. Оливо переступает порог и закрывает входную дверь. У него нет с собой рюкзака. Должно быть, остался в фургоне микронацистов. Но больше всего его волнует, что нет у него и книги о Лигабуэ, которую дал ему профессор Сизмонда. Когда они с Флавио выходили из полицейского управления, он попросил зама Сони помочь ему вернуть книгу. Флавио пообещал сделать все возможное, но сейчас ее пока нет…

– Есть хочешь? – кричит Соня из кухни, изо всех сил стараясь сохранять нормальный тон.

– Нет, – тихо отвечает Оливо, зная, что она его не услышит, но вопрос не повторяется.

Оливо идет в ванную комнату, умывается, и ему нужно пописать наконец-то, после того как терпел несколько часов. Усаживается на унитаз, – с таких мелких поступков и начинается борьба с патриархатом, не знаю, понятно ли объясняю! – и, пока сидит, разглядывает ванну. Он не любит воду, но, когда в последние годы нужно было мыться, в его распоряжении, к счастью, всегда был душ. И к тому же Гектор говорит, что он единственный подросток, который, даже если не моется, всегда приятно пахнет мускатным или сосновым ароматом.

Дважды моет руки и выходит. Из кухни до него доносятся звуки: хлопает дверца холодильника, открывается пластиковый контейнер, ввинчивается штопор. Представляет, как Соня сидит на табуретке, перед ней скромные остатки сомнительного вида еды, даже не подогретые, и бутылка ее любимого белого вина. По сути, расследование пошло прахом, лучше не мешать ей грустить и утешаться, как обычно.

Оливо входит в комнату, снимает куртку и вешает ее на единственный стул возле письменного стола. Здесь, в пространстве, где он сейчас обитает, росла Манон, играла в куклы, училась, плохо, должно быть, плакала, мечтала и перед сном думала о каком-нибудь близком друге или подруге.

Оливо укладывается в кровать и закрывает глаза.

Размышляет, что у него-то нет подобного места. Об одиноком доме в лесу, где он прожил свои первые восемь лет – до той декабрьской ночи, – у него смутные воспоминания. Словно холодная вода в стальном багажнике ему преподнесла невиданный подарок, но одновременно забрала память о многих вещах и предметах, которые у него имелись прежде.

Он никогда больше не возвращался в ту долину и уж тем более в тот дом.

С юридической точки зрения, если его мать и отец умерли либо признаны таковыми, он единственный законный собственник дома. Так ему сказал Гектор, хотя до восемнадцати лет судья и будет управлять его имуществом в качестве опекуна, а вот потом, по идее, он уже сам сможет решить, продавать эти четыре стены или возвращаться туда жить (и чем заниматься?).

Он так и не узнал, куда делись сто сорок овец его отца. Скорее всего, их продали какой-нибудь семье из долины или просто отдали. Овца в среднем живет десять или двенадцать лет, значит те, что в то время были ягнятами, может, еще и живы. Оливо пытается вспомнить их глаза, припомнить, как блеяли малыши, когда звали мать, как беспокойно и довольно семенили, а также как отец брал одного из них на руки и, унося в сарай, говорил Оливо: «Попрощайся с ним и поблагодари, потому что он жертвует собой ради нас».

22

Слышен какой-то тихий звук, какой-то повторяющийся стук.

Оливо приоткрывает глаза: большой кварцевый циферблат на письменном столе светит тускло и показывает три пятнадцать.

Прислушивается. В квартире тихо. Соня, должно быть, пошла спать. Шум с автострады доносится редко и приглушен двойными стеклами. И все же вот он опять, этот стук. Идет из-за двери.

Оливо садится в кровати и смотрит на дверь, словно может увидеть сквозь нее.

Снова едва уловимый «тук-тук». Так ему послышалось или нет?

Встает, подходит к двери, берется за ручку, слегка нажимает на нее, но останавливается и прислушивается. За дверным полотном различает чье-то дыхание. И запах сигарет, кебаба и пива, смешанный с приятным запахом, который всегда исходит от нее, от ее кожи.

Приоткрывает дверь. Она заглядывает в щель. В коридоре хоть и темно, но две лиловые тени на ее веках словно подсвечивают лицо.

– Разбудила?

– Да.

– Прости, не могла уснуть. Я все думала.

– Но я уже на пятистах восьмидесяти девяти.

– Не важно. Говорить буду я. Или же просто помолчим. Пять минут.

Оливо думает, но не сказать, что ему очень хорошо думается, когда она в пяти метрах от него. И он отступает от двери, отпуская ручку. Пусть сама Манон и решает.

И она решает – осторожно открывает створку, чтобы войти. А затем закрывает за собой дверь.

– Идем в кровать, – говорит. – Если уснешь, обещаю, что будить не стану и уйду.

– Угу.

В темноте, прореженной лишь кварцевыми часами, Манон растягивается на кровати в джинсах и толстовке, только ноги голые. Укладывается у стены, положив голову на руку, согнутую в локте, и оставляя свободными примерно шестьдесят сантиметров. Для тощего Оливо этого более чем достаточно. И хотя плечи его по-мальчишески худые, но уже широкие, как у мужчины, каким он скоро будет.

Теперь они лежат близко, ближе, чем в прошлый раз в этой же самой постели.

– Ты просто взбесил мою мать. Что такое?

Оливо молчит. Из-за нее он уже превысил однажды свой лимит в шестьсот слов. И в следующие дни было адски трудно возместить эти перерасходованные шестьсот девяносто два слова. Он распределил их на два дня, так что в один пришлось обходиться двумястами пятьюдесятью тремя словами, а в другой – двумястами пятьюдесятью пятью. Настоящая пытка, особенно в школе, когда учителя время от времени спрашивают его, хотя еще и присматриваются, а может, потому и спрашивают, что хотят по-доброму быстрее втянуть его в учебу.

– Ты испугался? – спрашивает она.

Оливо понимает – она знает о том, что случилось в тот вечер, – хотя он не догадывается, откуда ей все известно…

– Когда я пришла, мать не спала и к тому же была довольно пьяна. Мы поругались. Ты нас не слышал?

– Нет.

– Она взбесилась из-за того, что я поздно пришла. Можно подумать, в первый раз. Ясно, что это был повод отвести душу. «Ты-то хоть не лезь, – сказала она, – с меня хватит и Оливо, который делает все, чтобы испортить мне карьеру». В общем, мы послали друг друга.

Оливо знает, что послали они друг друга совсем не из-за того, что Соня Спирлари принялась рассказывать Манон о похищении, вторжении полиции и об оставленных им в управлении свидетельских показаниях, разрушивших все ее планы. Конечно, остается обычная версия – компьютер, оставленный на…

– Она была такая злая, что, как всегда, оставила компьютер на столе. – Что и требовалось доказать, не знаю, понятно ли объясняю. – Так что, когда она пошла спать, я посмотрела одним глазком, только чтобы удостовериться, что она не втянула тебя в какие-нибудь неприятности… Должна сказать, ты настоящий уникум! В один вечер убежать от пятерых нацистов и послать ее куда подальше прямо в полиции, где тебя использовали как приманку! Круто, чувак! – И кладет руку ему на грудь.

Оливо замирает, прислушиваясь к своему дыханию, которое поднимает и опускает такую легкую руку. Другая ее рука постепенно уходит из-под головы и сползает к нему на плечо. Короткая челка щекочет ему щеку, а волосы касаются шеи.

– В любом случае это из-за нее ты оказался втянут в эту историю с расследованием, и ей плевать на то, что с тобой могло случиться. Она помешана на карьере! Мой отец – слишком добрый человек, чтобы говорить о ней плохо, но и так ясно, что брак развалился оттого, что ей важнее было стать комиссаршей, чем проводить время с нами.

Манон устраивается поудобнее, приподнимает ногу и кладет ее на ноги Оливо. Так что теперь их тела тесно прижаты друг к другу.

– Обычно родители спорят из-за того, с кем останется ребенок, кто с ним будет проводить выходные и каникулы. А моя мать даже не возражала, когда папа сказал, что будет лучше, если я стану жить с ним. Я все понимаю: в полиции рулят мужчины, и женщине с маленьким ребенком нелегко сделать карьеру. Однако она все равно невероятная эгоистка.

Манон приподнимает голову и прижимается лицом к шее Оливо, почти касаясь ее губами.

– Конечно, это немного глупо! – шепчет Манон. Ее слова мелкими мурашками шелестят по коже Оливо. – Жаловаться тебе на моих родителей, когда твои… – И новое прикосновение губ и щекочущее дыхание заставляют Оливо приподнять голову, еще больше подвергнув опасности прежде не распознанные чувствительные сантиметры на шее.

И тут Манон целует его, ее горячие губы невероятно обжигают.

Оливо обалдевает и невольно обнимает ее, испытывая легкое волнение.

Манон садится на него верхом.

– Не важно, если ты этим никогда не занимался, – говорит она, поочередно касаясь губами его век. – Не двигайся. Я сама все сделаю.

Засовывает руку ему под свитер и находит его бедро. Вероятно, она удивлена, что у очень худого Оливо такие крупные и крепкие кости. Твердый каркас воздушного змея в тонкой бумажной обертке.

Оливо немыслимо жарко, его трясет.

Манон берет его руку и кладет себе на грудь. Она очень твердая, небольшая, абсолютно симметричная. Оливо не отдергивает руку, а Манон между тем, сидя на нем, начинает тереться о него. Оливо вспоминает, что видел, как точно так же терлась о дерево лошадь, пока не содрала кору.

«Это происходит…» – единственная мысль, которую ему удается осознать в жару, в пылу и в замешательстве, но сразу же что-то другое всплывает в сознании – тот звук, тот стук, который он слышал в цистерне, где лежал несколько часов назад связанный с мешком на голове.

Манон стягивает с себя свитер и остается в лифчике. Ее кожа светится ярче кварцевых часов, и, выпрямив спину, она одной рукой пытается расстегнуть ремень его брюк и теперь давит на Оливо всем своим весом.

Оливо раскидывает руки, словно сдаваясь, но ее двигающееся тело словно камень, словно срубленное дерево давит на него, а ее объятия сжимают его, словно тиски.

Ему хочется пошевелить ногами, повернуться на бок, но он снова будто оказывается в цистерне, зажатый и насильно удерживаемый. Или как в багажнике «темпры»: маленький, одетый в одну пижаму, в темноте и воде, которая потихоньку просачивается, замораживая его.

Манон расстегивает ремень и пуговицы на коричневых вельветовых брюках и запускает в них руку.

И тогда Оливо кричит.

Кричит так, как не кричал в цистерне и как не кричал в багажнике в ту декабрьскую ночь. Как никогда не кричал за эти последние восемь лет, даже когда Мунджу подвесил его на высоте девять метров, или когда оказался лицом к лицу с медведем в швейцарском лесу, или когда спускался в пещеру, чтобы освободить детей.

И теперь из него вырываются тысячи всех тех криков, которые он сдерживал прежде, тысячи воплей, вызванных страхами, в которых он боялся признаться, и клаустрофобией. От его крика у Манон округлились глаза, но еще страшнее становится самому Оливо. От того, что он как бы видит себя со стороны – свой огромный распахнутый рот, готовый заглотнуть все вокруг.

И тогда он хватает Манон, сбрасывает ее с себя и сталкивает с кровати, затем соскакивает на пол, перешагивает через нее и бросается в ванную.

При этом он не перестает кричать, не может замолчать, даже когда, распахнув дверь, вбегает в ванную и закрывается там.

Хватает висящий в ванной халат и засовывает себе в разинутый рот. Вопль заглушен, но не задушен. Он даже не знает, дышал ли он вообще после того, как закричал, и именно в эту минуту он понял Мунка[117], «Гернику»[118], Фосколо, Лигабуэ, Леопарди[119], «Лаокоона»[120], обезглавленного Юдифью Олоферна[121], «Сатурна, пожирающего своих детей»[122], Джима Моррисона[123], графа Уголино[124] и понял, почему текут часы Дали[125]. И когда понял все это и многое другое, крик стал наконец-то затихать.

– Оливо! – повторяет за дверью Манон уже непонятно сколько времени. – Оливо!

Он замирает посреди ванной, брюки расстегнуты, халат во рту.

– Я не хотела тебя напугать, черт возьми! – произносит, пытаясь говорить не очень громко. – Если тебе было плохо, сказал бы…

– Какого хрена здесь происходит? – Это спрашивает Соня Спирлари.

В отличие от Манон она делает все, чтобы ее услышали.

– Не знаю, Оливо закрылся в ванной. Может, ему приснился кошмар?!

– Кошмар, как же! Который ты устроила ему в лифчике?!

– Да нет же, я собиралась…

– На него забраться ты собиралась! Думаешь, не знаю, что уже позавчера вечером торчала у него в комнате? Ты соображаешь или нет, что он несовершеннолетний и под моей опекой?

– И что? Я тоже несовершеннолетняя под твоей опекой, черт побери! И как ты меня опекаешь, смотреть противно!

– Если ты ему что-то сделала…

– Да что я сделала? Я ему только приятное могла сделать! А вот кому на самом деле насрать на этого беднягу?!

– Бедняга – ты!

– Нет, бедняга – он! После такой говенной жизни ему случилось попасть к карьеристке, к полицейской твари, из-за которой его чуть не убили нацисты.

– Манон! Ты должна прекратить шарить в моем компьютере!

– Тогда уноси свой компьютер к себе в комнату!

Слышится отчетливый звук пощечины. Потом еще. Где-то четыре шлепка. Наверное, Соня надавала пощечин Манон, а Манон надавала Соне. Или Манон – матери, а мать – дочери. Или же это Соня ударила Манон по лицу два раза. Или Манон…

– Оливо! Выйди, пожалуйста! – Это голос Сони.

– Оливо! Ну давай же, открывай! – снова просит Манон. Похоже, она плачет.

Оливо садится на опущенную крышку унитаза и хватается руками за голову. Не понимает: это стыд, злоба или страх…

– Оливо, ты меня слышишь? – Это опять Соня. – Не делай глупостей, понял?

Тишина. Оливо слышит, как они шепчутся за дверью.

– У тебя в ванной нет, случайно, лезвий для бритвы?

– Мама!.. Я уже три года пользуюсь лазерным депилятором!

– Да? И как?

– Будем сейчас это обсуждать? Надавала мне только что пощечин, а теперь хочешь стать мамой-подружкой?

– Ты меня тоже ударила! И теперь хочешь стать дочкой-шлюхой?

– Мама! Не смей! Утром позвоню папе, хочу вернуться домой!

– Молодец, жаль, но я только что написала ему, и он приедет за тобой в восемь часов.

– Иди к черту! – восклицает Манон. Теперь она точно плачет.

– Это ты пошла в жопу! Вот, отправляйся спать, сделай миру одолжение!

Слышны удаляющиеся шаги шлепающих по полу босых ног.

– Куда идешь? Это комната Оливо!

– Это моя комната! Отдай ему свою, ведь это твой эксперимент. Или пусть спит на диване. Он очень удобный!

Хлопает дверь.

Оливо думает о своей куртке и своих книгах, закрытых в той комнате с незнакомым человеком.

– Остаюсь здесь, – произносит.

– Ну что ты говоришь, Оливо? Выходи, пожалуйста!

– Когда обе уйдете.

Тишина. Соня соображает, как быть.

– Знаешь, ты прав. Ты оказался в клетке с двумя чокнутыми. Это гораздо хуже, чем приют. Утром позвоню Гектору. Закончишь эту неделю в школе, как и обещала, после возвратишься в приют. Мы и так слишком о многом тебя попросили.

– О’кей, – отвечает он.

Соня еще недолго стоит у двери, затем и ее шаги удаляются.

Оливо забирается в ванну, сворачивает из халата подушку и калачиком укладывается посередине в этой белой раковине.

Женский голос начинает напевать: «Эта история Оливо Деперо-о-о, который мог наконец потерять девственность! Но решил поорать, как приду-у-урок! Как же грустна эта история Оливо-о-о Де-пе-ро-о-о!»

Он знает, что Аза сидит на краю ванны, но у него нет ни малейшего желания видеть ее наглую физиономию, поэтому Оливо решает даже не открывать глаза, – к тому же израсходовал уже шестьсот слов, не знаю, понятно ли объясняю.

Сон наваливается на него необъяснимо быстро.

23

Оливо входит в класс через две минуты после звонка, который раздается ровно в восемь утра.

Это первый раз, когда он опоздал на урок, но профессор Доменико Рамачина еще только заполняет электронный журнал, так что разрешает ему войти, и Оливо, жутко подавленный, тащится к своей парте в последнем ряду.

Видя, в каком он пришел состоянии, Серафин знаком просит Матильду и Франческо подвинуться, чтобы он сел рядом с ней. Рамачина последними вызывает тех, кто должен объяснить пропуски занятий, и на все про все ему понадобится минут десять.

Оливо садится на свободное место, не задавая вопросов.

– Можно скажу тебе кое-что? Выглядишь ужасно! Что ты делал сегодня ночью? Устроил рейв, а потом тебя заставили все убирать?

Оливо мог бы рассказать ей, что его похитили, избили, что ему угрожали, его пытали и после освободили, что одна женщина-полицейский оскорбляла его, а ее дочь домогалась и что через три дня он покинет школу и они больше не увидятся, но, помимо того что объяснять придется очень долго, все это еще является частью расследования и его легенды. Если она еще работает, поскольку Соня утром даже не оставила ему на столе пять чупа-чупсов, – такой, значит, себе приемчик заявить, что договор разорван полностью и окончательно, не знаю, понятно ли объясняю.

– Ну и что?

– Я плохо спал.

– Плохо – мало сказать. Уверен, что ничего не хочешь мне рассказать?

– Угу.

Два часа английского проходят в полудреме. Оливо уже знает все эти грамматические правила, хотя и не понимает как, и «Сказание о старом мореходе» Сэмюэла Тейлор Кольриджа[126] он читал восемь раз. К счастью, сильно измученный вид Оливо отбил у Рамачины желание вызывать его – как он обычно делает, когда одноклассники не знают, что отвечать, ошибаются в произношении или забывают точный перевод какого-то стихотворения.

В перерыве, хоть это и не разрешается, почти все выходят в коридор, а Серафин открывает свою тетрадь в кожаной обложке и продолжает штудировать формулы пороха. В предыдущие дни Оливо тоже оставался на перемене за партой, доставал книгу и читал. Сегодня, однако, сценарий повторяется не полностью: он по-прежнему сидит за партой, но уставившись в пустоту.

– С тобой что-то случилось, Оливо! Видно же. Не хочешь мне рассказать?

– Две проблемы.

– Очень сложные?

– Угу.

– О’кей, давай выкладывай.

– Я потерял книгу Сизмонда.

– Которую он вчера тебе дал? Метр на метр? Как ты умудрился ее потерять?

– Не знаю.

– О’кей, если помнишь название издательства, поищем в интернете, у букинистов. Вот увидишь, найдем точно такую же, и Сизмонда не заметит подмены. Не такая уж неразрешимая проблема, как видишь! Давай вторую!

– Сегодня ночью я мог заняться сексом.

Серафин смотрит на него с усмешкой, но потом замечает, что он в отличие от нее не отвечает улыбкой, и снова становится серьезной.

– Не знаю, я не эксперт в этой области, но постараюсь тебе помочь…

– Я мог, но я вопил.

– Ты вопил?

– Вопил.

– Ты вопил в том смысле, что… Или ты вопил…

– Я сначала вопил.

– Ясно. А почему – знаешь?

– Мне казалось, будто я в багажнике «темпры».

– Понятно. А что такое «темпра»?

– Машина из девяностых.

– Ага! Это потому, что она или он делали что-то не так или же…

– Или же. Она делала все так.

– О’кей, значит, это была она и с ней все в порядке. Однако ты чувствовал себя в багажнике «темы».

– «Темпры». «Тема» – это другая машина, выпускалась итальянской компанией «Ланча» с тысяча девятьсот восемьдесят четвертого по тысяча девятьсот девяносто четвертый год, предполагалось, что станет флагманом отечественного автомобилестроения.

– Конечно, у них ведь и багажники, надо полагать, разные.

– Совершенно. В том, что у «темы», мне было бы даже удобно.

– Представляю. А с ней, с девушкой, ты поговорил?

Одноклассники возвращаются за парты.

– Нет, – отвечает Оливо.

– Хм, может, и к лучшему, что замяли вопрос.

– Добрый день, ребята, – произносит Элиза Баллот, появляясь в дверях класса в совсем не подходящем для профессорши платье.

– Послушай, Оливо, – шепчет Серафин, потому что Матильда и Франческо уже садятся на свои места рядом с ними, – так с ходу не могу ничего посоветовать тебе, но все равно спасибо, что рассказал. Я подумаю, и обсудим подробнее после занятий, если захочешь. А теперь надо писать сочинение, о’кей?

– Угу.

Тем для сочинения, как обычно, две: одна – о Фосколо, а другая – о чувстве неуверенности, страхах, беспокойствах и мыслях, возникающих в школе, где пропали четыре ученика. Дело в том, что Баллот не из тех, кто избегает вопросов, часто обсуждаемых в классе. Она знает, что последний год нельзя считать нормальным, значит, и нет смысла прятать голову в песок, как делают другие профессора, которые шпарят дальше по школьной программе как ни в чем не бывало. Но они делают это не потому, что плохие или жестокосердные, а потому, что просто не умеют говорить о подобных вещах. Может быть, за пределами школы они и не испытывают ничего похожего в своей жизни. Так получается. Не знаю, понятно ли объясняю.

Все выбрали вторую тему. А Оливо тему о Фосколо. И он первый, кто сдает работу со звонком после пятого урока. Он, как всегда, обошелся без черновика и пишет печатными буквами. Когда перестал посещать начальную школу в третьем классе, там только начинали проходить прописи. В его смешанном классе было всего одиннадцать учеников в возрасте от шести до одиннадцати лет. Потом ему уже больше не пришлось учиться в нормальной школе, не считая эти две недели, поэтому пропись он так и не освоил. Письмо, как и живопись со скульптурой, не стало для него естественным навыком, полученным в дар той декабрьской ночью.

– Подождешь нас на улице? – спрашивает Франческо. Он, Матильда и Серафин еще заканчивают переписывать свои работы начисто.

– Угу.

– Эй, только не убегай! – говорит Серафин, склонившись над листом. – Нам надо еще кое-что обсудить.

В четверг они выходят после пятого урока. Перед школой почти никого, потому что практически у всех остальных классов занятия закончились раньше. Оказавшись на улице, ни секунды не раздумывая, Оливо обычной дорогой направляется к дому.

Как только заворачивает за угол, тут же видит серый «гольф». На этот раз машина подъехала и остановилась рядом, стекло опустилось. За рулем сидел Флавио.

– Ну вот, хоть на этот раз не сбежал от меня! – пытается пошутить он, но видно, что он явно чем-то озабочен.

– Отвезешь меня в приют? – спрашивает Оливо.

Флавио отрицательно качает головой.

– Похититель объявился, – говорит. – Соня ждет тебя в управлении.

24

Паркуются они в большом дворе, где стоят служебные авто, и затем на лифте поднимаются на третий этаж. Коридор, еще коридор, проходят мимо кофемашин, рядом с которыми топчутся полицейские в форме.

Почти все косятся на Оливо, потому что знают про нацистов и его показания. Даже те немногие, кто ничего не слышал об этой истории, смотрят на него с любопытством, потому что он странный и для них этого уже достаточно, – на такого чудака разве не захочется посмотреть? Не знаю, понятно ли объясняю!

Соня ждет в своем кабинете: ноги на столе, подбородок на груди. Возможно, впервые за несколько часов она смогла посвятить немного времени отдыху или чему-то подобному. Оливо входит, и она резко поднимает голову.

– Садись, – говорит.

Оливо занимает одно из двух кресел у стола. Последний раз они разговаривали, когда он закрылся в ванной, а она у двери умоляла его выйти. Утром, когда проснулся, ее уже не было дома. Теперь он догадывается почему. Это позволяет им избежать формальностей.

– Оригинал письма – у криминалистов, они проверяют его на пальчики и следы ДНК, – произносит Соня. – Сомневаюсь, что найдут что-то. Похититель не дурак и не действует спонтанно. Он ждал месяцы, прежде чем подать сигнал, держал нас на поводке, извел неопределенностью родственников ребят и сейчас знает, что настал подходящий момент, чтобы выставить требования.

Передает бумагу Оливо:

– Мы сделали несколько копий письма. Цвет и размеры соответствуют оригиналу.

Оливо изучает изображение на листе А4 в развернутом виде, но со следами сгиба, означающими, что оригинал был сложен вчетверо.

– Почтовый конверт, в котором к вам попал листок, был желтого, белого или светло-зеленого цвета?

Соня и Флавио переглядываются. Ей трудно разговаривать с ним, так что спрашивает Флавио.

– Это так важно, в каком конверте находилось письмо? – недоумевает заместитель.

– Если он выбрал лист А4 и сложил его вчетверо, значит намеревался отправить в почтовом конверте размером семнадцать с половиной на двенадцать с половиной сантиметров, весом до восьмидесяти граммов. Так какого же он цвета? Желтого, белого или светло-зеленого?

– Светло-зеленого, – отвечает Флавио.

– О’кей, ты нас впечатлил, – говорит Соня; похоже, она успела забыть про ночь и говорит с такой же злобой, как накануне вечером. – Может, скажешь нам что-нибудь про содержание?

Оливо изучает вырезанные из какой-то газеты и приклеенные на стандартный листок буквы. Из них составлен текст: «Сегодня вечером в 23:00 доставить 250 тысяч евро за каждого в купюрах по 500, в канале № 16 под улицей Старых Рыбаков, в 27-м канализационном люке. Положите их в непромокаемую аквалангистскую сумку размером 50 × 30, высотой 20 см. Привяжите к ней доску для плавания из бассейна „Адриатик“, оставьте в воде и уходите. Не пытайтесь меня надуть!»

– Угу, – произносит Оливо и кладет бумагу на стол, словно не очень-то ему интересно.

Пару секунд Соня внимательно смотрит на Оливо и хватается обеими руками за голову. В шесть утра ее разбудил и выдернул из постели мобильник, сообщивший об обнаружении конверта. И с той минуты тотчас все закрутилось: осмотр места находки, информирование родственников по телефону, необходимость выслушивать их сомнения и просьбы. Все эти восемь часов – от того звонка до двадцати трех часов – она анализировала возможные предстоящие шаги. Непонятно, как ей пришло в голову позвать Оливо Деперо. Вероятно, считала, что не стоит пренебрегать никакой гипотезой. Или же все еще думает, что этот невыносимый мальчишка видит то, чего не замечают они. Но факт остается фактом: сейчас, когда он сидит напротив с недовольной миной, она охотно влепила бы ему пощечину.

– Звонок, во время которого сообщили о конверте в урне возле театра «Виктория», – пытается разрядить обстановку Флавио, – был сделан сегодня в пять сорок пять утра в бар, открытый для водителей, развозящих товары по основным рынкам. Разумеется, записей никаких у нас нет, но бариста сказал, что у мужчины был низкий грудной голос.

– По крайней мере, теперь у нас есть похититель и требование выкупа, – говорит Соня для важности. – Правила игры нам знакомы, в общем. О чем мы понятия не имеем, так это живы ли ребята или нет. И до двадцати трех остается всего лишь девять часов.

– Заплатите, – говорит Оливо.

Соня спускает ноги со стола и ставит локти туда, где только что находились ее черные кроссовки.

– Ты хоть понимаешь, о какой сумме идет речь? О миллионе евро.

– Не так уж это и много. Двести пятьдесят тысяч евро за каждого. Столько стоит отремонтированная трехкомнатная квартира на четвертом этаже в доме без лифта в вашем районе.

– Спасибо за консультацию по рынку недвижимости, но дело в том, что вот уже более двадцати лет, как федеральный закон блокирует продажу семейной собственности в счет выкупа при похищении.

– Пусть блокирует.

Соня Спирлари слегка щурится, демонстрируя явную неприязнь, и продолжает:

– Благодаря этому закону удалось остановить всплеск похищений людей в девяностые годы. И потом, закон не закон, но никто из родственников, кроме семейства Райана Дюбуа, ни за что не найдет двести пятьдесят тысяч евро к сегодняшнему вечеру. Родители Элены Гацци – возможно, но им придется распродать имущество и влезть в долги. Речь ведь идет о наличных, которые нужно собрать за несколько часов.

– Угу, – мычит Оливо.

– Знаешь, эти твои «угу» начинают действовать мне на нервы сильнее, чем замечания к моему сослагательному наклонению.

– Соня, – вмешивается Флавио, – не забывай, о чем мы условились.

– Да помню я, помню! Не хватало еще, чтобы мой заместитель устраивал мне нагоняй за то, как я веду себя с подростком. Знаешь, Оливо, что я тебе скажу? Ты только кажешься подростком, но ни фига, ты не такой! Подросток понятия не имеет, что творится в его собственной голове, не то, что в чужой! А ты, подумать только, точно знаешь, о чем он думает, разве не так? Так просвети нас, поставь в известность! Что, по-твоему, в башке у похитителя? Почему отводит семьям так мало времени для сбора денег? Ждал несколько месяцев, а теперь – отчего вдруг такая спешка?

– Он не глупый и не импульсивный, – произносит Оливо.

– Это я уже и сама поняла.

– Если он запросил такую сумму, значит уверен, что семьи, все семьи, могут ее собрать, и за короткое время.

– Тогда он плохо проинформирован! И поэтому мы его обуем.

– Не делайте этого.

– Что не делать?

– Не надо загонять его в ловушку.

– Но именно этим мы как раз и занимаемся. Поэтому с самого утра исследуем место, которое он обозначил для передачи денег. Это подземный канал с тремя входами, и мы без особого труда можем их контролировать. Там сейчас уже с десяток оперов в штатском у наружных входов и столько же в туннелях. У нас есть договоренности с родителями и разрешение главного полицейского управления на проведение операции.

– Угу.

– В чем дело? Думаешь, не справлюсь с ситуацией? Может, я стала комиссаршей, потому что дала какому-то начальнику?

– Нет.

– Что – нет?

– Ваши отношения с подчиненным не приносят вам никаких карьерных привилегий, и это делает вам честь. И потом, вы умная, решительная, беспринципная и готовая на все.

– С кем у меня отношения – тебя не касается. Почему думаешь, что я не возьму его?

– Он грамотно выражается.

– Он? Грамотно?

– Похититель изъясняется грамотно, а вы нет.

Соня Спирлари вздыхает, берет фотокопию письма и убирает в карман куртки.

– Мне известно, что завтра у тебя контрольная по истории искусств, – говорит, вставая. – Видишь, когда делаешь ей замечания, сразу старается красиво выражаться, не знаю, понятно ли объясняю. – Так что могу себе представить, как серьезно тебе нужно готовиться сегодня, сколько всего выучить. Отдохни и постарайся завтра утром получить «отлично». Ну а мы к этому времени уже закроем дело.

25

Всю вторую половину дня Оливо проводит в интернет-кафе, зависая на сайтах и различных платформах, чтобы хоть как-то с помощью этих ресурсов восстановить недостающую информацию. Он редко пользуется компьютером. Но так как машинка эта была изобретена тридцать лет назад белыми американскими инженерами, то она несильно отличается от трехколесного велосипеда: все та же проблема с координацией, поспешностью и алгоритмами.

Это же касается сети, электронных хранилищ, архивов печатных изданий и газет, которые уже почти все оцифрованы, а также кадастровых сведений, банков, билетных и железнодорожных онлайн-сервисов, защищенных или нет системами безопасного входа. В любом случае они легко взламываются. И это, к счастью, несравнимо с рисованием и лепкой – в том смысле, что он, выбравшись из багажника «темпры», знает, как их взломать, хотя не понимает, откуда взялось это знание. Под конец ему нужно сделать один телефонный звонок, и это для него самое трудное: получить информацию и немного наврать о себе. Из-за всего этого он надолго задерживается и возвращается домой голодный около девяти вечера.

Квартира Сони Спирлари, как он и думал, пуста: нет ни законной хозяйки, ни Манон. Соня уже точно сидит вместе со своими подчиненными в засаде, чтобы схватить похитителя, как только он приблизится к пустой сумке, подготовленной по ее указаниям. А Манон… Кто знает, где она!

Чтобы не думать об этом, Оливо готовит себе макароны. Он может делать это, не открывая холодильник – по крайней мере, пока не понадобится масло, – потом все-таки ему придется заглянуть в эту «гробницу Тутанхамона»[127], но он уже разработал свою утонченную технику: задержать дыхание – открыть – взять – закрыть. На все про все нужно меньше двух секунд.

Пока закипает вода, Оливо рассматривает фотографии, развешанные по стенам кухни. На некоторых из них Соня на море, в горах, на улочках арабских или испанских городов, возле капота своей машины или в полицейской форме с бывшими коллегами. И только на одном снимке он видит Манон: еще ребенком, она сидит на плечах мужчины, голова которого отрезана вместе с ее ножками.

На этом снимке Манон смеется, вся в кудряшках, теперь их у нее уже нет. И тонкие губы так отличаются от тех, что Оливо чувствовал на своей шее вчера ночью.

Садится за стол в гостиной, разгребая себе место среди грязных тарелок, ложек, вилок и бумажных оберток. Он вдруг разволновался при виде крошек созвездия Плеяды и ужин, глядя на них, проводит словно в компании старых друзей. Масло после двух дней пребывания в холодильнике пахнет луком, плесенью, кофе, соевым соусом и мазью для бальзамирования. Спокойно. Он голоден. Доедает макароны.

Только в одиннадцать ложится в постель. Ему нужно обдумать и сопоставить то, что известно про эту историю, с тем, что узнал сегодня днем. А настоящая причина совсем в другом – в запахе, оставшемся на подушке и одеяле после того, как ночью здесь спала Манон.

Все прочие следы ее пребывания, разбросанные по всей квартире, включая армейские ботинки, пивные бутылки, запах сигарет, пепел, не спущенную после себя воду в туалете, разобранный диван-кровать и валяющиеся где попало ключи, исчезли. Отец, должно быть, уже увез ее утром. Совместное проживание втроем закончилось. А через два дня Соня ждет, что завершится и его учеба в школе искусств «Фенольо». Гектор приедет в воскресенье или понедельник на «берлинго», чтобы увезти и коробки с книгами.

– Должна сказать, что этот твой переезд сюда на две недели оказался действительно успешным! – говорит Аза.

– А я все раздумывал, куда ты делась?

– Хм! Вчера ночью в этой кровати и так была большая движуха, не думаю, что я…

– Предпочел бы не обсуждать.

– Представляю. Если хочешь, однако, можешь орать. Что скажешь? Мне кажется, тебе станет лучше.

– «Станет легче»… Я же только что сказал тебе…

– Поняла-поняла, красавчик из комеди-клаба! Это же ирония! Знаешь, она нужна, когда хочешь поумничать и подшутить немного…

– Ты подшучиваешь только надо мной.

– А разве это не одно и то же? Я же продукт твоей сломанной психики, твоих подавленных желаний и твоей зацикленной сексуальности, значит…

– Сексуальность здесь совсем ни при чем.

– Конечно, совсем ни при чем! Однако надо же такому случиться, что ты не парня выбрал себе в друзья! Ты вообразил девушку и к тому же крутую телку. Не знаю, понятно ли объясняю.

– У тебя болезненное воображение, и ты выматываешь меня.

– Все твоя заслуга, головастик Фрейд[128]. Так или иначе, напоминаю: завтра у тебя контрольная по истории искусств!

– Это я как раз не забыл.

– Эх, тебе нравится легко выигрывать! Хочется проверить, как оно пойдет, когда рука Манон окажется в твоих брюках… Ах, если бы не эта неоклассическая скромность!

– Давай уже о другом, пожалуйста!

– И о чем? Что на самом деле ты задумал? Не спать, пока не вернется комиссарша с поджатым хвостом и не признает, что ее план оказался дерьмом? И что она должна была послушать тебя?

– Примерно.

– Она никогда этого не сделает. Так что, по-моему, будет лучше, если начнешь складывать свои книги в коробки.

– А по-моему, нет.

– А по-моему, да. Game over[129]. В воскресенье окажешься в веселом приюте, где Джессика и Октавиан ждут тебя с распростертыми объятиями. Ну а сейчас что будешь делать, уснешь?

– Да, разбуди меня через пару часов.

– Почему бы тебе не воспользоваться этим временем, чтобы принять душ? Скоро две недели, как ты не менял свитер и брюки.

– Но не воняю же – и ладно.

– Ага, как же! Я ведь обычная женщина с овуляцией и сопутствующими перепадами настроения. Спи-спи, так лучше!

Его будит звук открывающейся входной двери. Сонины шаги в коридоре, пока еще не разулась.

Прислушивается: выключатель на кухне, дверца холодильника. Снова шаги, и что-то тяжелое бухается на диван. Смотрит на часы: три сорок.

Встает и выходит из комнаты. В гостиной свет выключен, горит только на кухне, слегка подсвечивая и гостиную.

Соня сидит на диване, спиной к нему. Он видит ее голову и собранные в хвост волосы. Она уставилась в одну точку на стене, где ничего нет.

– Все на хрен провалилось, – говорит она, словно обращаясь к этой стене. – Он пронюхал о засаде и не явился. План оказался дерьмом, и нас надули. Надо было тебя послушать.

Оливо знает: она не оборачивается, потому что в машине по дороге домой, пока никто не видит, плакала. А если плакала, значит тонкие карандашные линии под глазами, которые Соня рисует каждое утро, размазались.

– Ты еще готов помогать нам? – спрашивает.

– А ты уверена, что хочешь этого?

– Да, – отвечает она навзрыд. – Нужна твоя помощь и ящик белого вина. А ты?

– Что?

– Еще хочешь помочь?

– После того, как сегодня утром ты не оставила мне пять чупа-чупсов?

Соня вытирает глаза тыльной стороной ладони.

– Засранец! – Смеется.

Оливо понимает, что стоит в одной пижаме, которую носит с восьми лет. Поворачивается и уходит в комнату.

26

Элиза Баллот, сделав по-быстрому перекличку и заполнив электронный журнал, раздает сочинения. Ребята написали их вчера, но никто не удивлен: Баллот всегда тратит на проверку лишь один день.

Насколько быстра проверка, настолько символичен похожий на исповедь ритуал возврата. Автор сочинения подходит к кафедре, секретно перешептывается с профессором, получает советы, замечания, комментарии, что-то объясняет сам и выслушивает ее объяснения, спрашивает и удостаивается ответа и только потом возвращается на место.

Серафин получила, как всегда, семь, Франческо – семь с половиной, Матильда – шесть с половиной. Валерия – семь, потому что хоть и шалава, но не дура. Ее же заместительница, напротив, получает пять с половиной, потому что скорее дура, чем шалава. Наступает очередь Оливо.

Он подходит к кафедре. Его сочинение, почти без правок, лежит перед Элизой Баллот. Он видит вблизи немного раскосые глаза профессора, каштановые волосы, короткую прическу с ниспадающей на лицо длинной прядью волос.

– Ты единственный, кто выбрал тему о Фосколо, – говорит она.

– Угу.

Она листает сочинение, словно плохо помнит, о чем оно.

– Знаешь, в чем сложность этой темы? В том, что это сочинение не о Фосколо, а сочинение, написанное самим Фосколо. Гусиное перо, бумага того времени, и можно было бы считать, что это одно из его писем об утраченной Родине.

– О’кей.

– Нет, Оливо. Это больше, чем о’кей. Это поразительное, необычайное, впечатляющее сочинение. Я думала, что боль от утраты «святых берегов, где мое мальчишеское тело покоилось», нечто такое, что никто из вас не сможет понять и ощутить как собственную боль, но я ошибалась. Возможно, когда-нибудь ты расскажешь мне, что заставило тебя покинуть твой Закинтос[130]. Когда захочешь. В другом сочинении, может быть. Я уменьшила твою оценку на половину балла только для того, чтобы у тебя не пропало желание сделать это.

Оливо возвращается на место, кладет сочинение на парту. Серафин прикасается лбом к плечу Оливо, который уже завладел соседней с ней партой. С другой стороны то же самое делает Матильда. Франческо тянет свою огромную, крепкую руку и тоже кладет ладонь ему на плечо. Таким образом они отмечают девять с половиной – оценку, которую Баллот не ставила еще никому и никогда.

И тут кто-то стучит в дверь.

– Войдите, – произносит Элиза Баллот.

Дверь открывается, и на пороге появляется уборщица.

– Просили передать… – Она смотрит в листок и читает: – «Оливо Деперо, ты должен срочно уйти по семейным делам. Твоя тетя ждет тебя на парковке. Разрешение директора уже получено».

Оливо пытается сообразить, что бы это значило, но в голову ему приходит только одно: судья приостановил временную опеку Сони Спирлари и потребовал его немедленного возвращения в приют.

Он забирает свое сочинение и свои немногие вещи и поднимается. Прощай, контрольная по истории искусств на третьем уроке. Тем временем Серафин пишет что-то на листке и засовывает ему в карман куртки:

– Мой номер телефона. Позвони потом, о’кей?

Оливо выходит из-за парты, зная, что не позвонит ей, возможно, даже больше никогда не увидит ее.

Идет по коридору мимо одноклассников к выходу и встречается глазами с Валерией, которая как раз старалась поймать его взгляд. Девчонка без всякой иронии показывает ему поднятый вверх большой палец. Наверное, Гус рассказал ей, как было дело, и она благодарит его за то, что не проболтался. Быть может, как знать? Теперь Оливо заботит совсем другое.

И, размышляя об этом другом, он спускается по лестнице и выходит в вестибюль. За стеклянными дверями его ждет серый «гольф» с затемненными стеклами. Оливо садится в него.

Флавио – хмурый, еще больше, чем вчера.

– Похититель снова объявился, – произносит, даже не поздоровавшись.

– Каким образом?

– Прислал подарок. – И отводит взгляд. – Очень плохой.

27

Коробка лежит на письменном столе в комнате для допросов, обернута в прозрачный пакет для сбора улик. Сверху бирка с датой и временем.

По размеру напоминает упаковку от мобильника, только из грубого картона, как из «Амазона», но без надписи «Амазон». Такая совершенно безобидная коробочка, если бы в ней не нашли то, что нашли.

– Узнают, что я показала тебе это, – сразу отберут удостоверение полицейского, – говорит комиссарша Соня Спирлари.

Наверное, поэтому Флавио и припарковал машину на заднем дворе и Оливо пришлось подниматься по пожарной лестнице на четвертый этаж – чтобы незамеченным спуститься оттуда на третий. Ведь если бы прошел через вестибюль, поднялся на лифте и продефилировал перед полицейскими, они бы точно задумались, что опять делает в управлении этот полоумный парень в такой щекотливый момент?

– Снова был звонок про пакет, – говорит Флавио. – Все так же в пять сорок пять утра, но на этот раз позвонили в бар на другом конце рыночной площади. Наверняка подумали, что прежний телефон в прежнем баре прослушивается, – на самом деле так оно и есть. Мужчина с грудным, низким голосом, видимо тот же самый, велел бариста передать полицейским, что приготовил для них подарок в благодарность за их любезность. Они найдут его под одной из скамеек в парке Валентино, в японском саду.

Соня потирает лоб костяшками пальцев.

– Мы сразу поняли, что это он. В газеты ни слова не просочилось о выкупе и шантаже. Только похититель был в курсе, что происходило вчера вечером в том подземелье.

Оливо склоняется над коробкой.

– Криминалисты уже взяли пробы, – предваряет его вопрос Флавио. – Снаружи никаких отпечатков пальцев и никаких следов ДНК. Они изучают небольшие пятнышки крови, которые нашли внутри и на письме.

– Можно посмотреть письмо?

Флавио достает из папки лист А4, он тоже в защитном прозрачном пакете для сбора улик. Все те же вырезанные и приклеенные буквы, что и на вчерашнем образце. На бумаге, однако, видны какие-то темные разводы. Кровавые.

«Предоставляю вам вторую попытку. Последнюю. Сегодня вечером – 300 тысяч за каждого в купюрах по 500. То же место и время. Та же непромокаемая аквалангистская сумка размером 50 × 30 и высотой 20 см в воде с привязанной к ней доской для плавания. Все как вчера, но на этот раз в сумке должны быть деньги и никого из вас не должно быть в подземной галерее. В противном случае завтра найдете не пакет, а четыре трупа».

– Это значит, – заключает Флавио, – что вчера вечером похититель видел нас в том туннеле, а мы его нет. Мы не можем понять, как такое возможно. – О-о-ох! наконец-то! Хоть кто-то признает, что от проблемы не избавиться с помощью глазных капель, не знаю, понятно ли объясняю!

Оливо переводит взгляд на небольшую прочную голубую сумку-холодильник, которая стоит рядом с пакетом, очень похожую на те, что заполняют льдом, чтобы охлаждать напитки на пляже.

– Можно посмотреть? – спрашивает.

– В лаборатории сделали фото с большим увеличением и хорошим разрешением, – отвечает Флавио. – Видно лучше и не так отпугивает.

– Я бы хотел посмотреть оригинал.

– Они упакованы в пакеты, лежат во льду, – все еще пытается разубедить его Соня. – Вскоре их заберут на анализы.

– Мне хватит двух минут.

Соня Спирлари переглядывается со своим заместителем. Это серьезное решение. Они рискуют местом. Но рискуют и в том случае, если ребята не вернутся домой.

– Давай по-быстрому, – говорит Соня.

Флавио открывает крышку, и изнутри поднимается тоненький дымок. На кусках сухого льда лежат четыре прозрачных пластиковых пакетика.

– Можно потрогать? – спрашивает Оливо.

– Да, но не открывай.

Оливо берет первый пакетик и подносит к глазам. Палец небольшой, почти весь покрыт темной татуировкой, был отсечен одним точным движением. Он поворачивает пакетик, чтобы рассмотреть содержимое со всех сторон.

– Это точно их?

Соня отодвигается и, скрестив на груди руки, смотрит в упор куда-то под стол. Она все утро разглядывает эти четыре пальца, но вместо того, чтобы привыкнуть к этому зрелищу, каждый раз страдает еще больше.

– У нас есть совпадения по ДНК. Это мизинцы Федерико Джерачи, Элены Гацци, Райана Дюбуа и Марии Дзеннаро. Все отсечены одним и тем же лезвием – хорошо заточенным скальпелем. И чернила для татуировки одинаковые.

Оливо внимательно рассматривает сине-черные чернила, которые почти целиком покрывают пальцы. Татуировщик оставил не закрашенными лишь небольшие просветы на закругленных кончиках пальцев, где кожа уже была пожелтевшей.

– Когда была сделана татуировка?

Соня Спирлари тяжело вздыхает:

– Ни у кого из них не было раньше татуировок, значит после похищения. По первому осмотру видно, что цвет чернил немного различается, значит преступник делал им татуировки по очереди – по мере того как похищал. Если это подтвердят анализы криминалистов, можно было бы считать, что ублюдок с самого начала задумывал прислать нам этот… «подарок».

Оливо кладет на стол последний пакет. Представляет мальчишек и девчонок, которым принадлежали эти пальцы. Представляет тот момент, когда были отделены эти части, превращенные в то, что они изучают теперь: кусочки плоти, улики, предметы исследования криминалистов, может быть, последняя возможность найти их живыми.

Флавио закрывает контейнер. Пару минут они молча посматривают на пакетик, письмо и сумку-холодильник.

– В прошлый раз, когда мы вышли из этого кабинета, я приняла решение, – говорит Соня, – и оно было ошибочным. Так что, если у тебя есть какое-нибудь предложение, мы готовы тебя выслушать.

Оливо почесывает голову, вернее, шапочку, затем смотрит на часы на стене. Десять часов семнадцать минут, до передачи денег меньше тринадцати часов.

– Родители уже знают о пальцах?

– Нет.

– А о том, что сумма возросла до трехсот тысяч?

– Конечно нет.

– Скажите им об этом.

– Хорошо, – говорит Соня, – а потом?

– Следуйте инструкциям похитителя.

– С какими деньгами? Миллион двести тысяч евро к вечеру эти семьи уж точно никак не соберут.

Оливо достает из кармана три небольших листочка, исписанных в несколько строчек его печатным детским почерком, и передает первый из них Соне:

– Шарль Дюбуа, отец Райана, незаконно одалживает деньги под проценты азартным игрокам – завсегдатаям казино, нелегальных и частных игорных домов. Инвестиционная компания – это только прикрытие его ростовщической деятельности. Четыре года назад Джанфранко Джерачи, отец Федерико, из-за пагубной привычки играть потерял ресторан и все семейные сбережения – но это вы уже знаете. Шарль Дюбуа одолжил тогда ему достаточно денег, чтобы он смог погасить свои долги, и с тех пор берет с него долю с выручки ресторана – думаю, пятьдесят или шестьдесят процентов. По сути, за три года он вытянул из семейства Джерачи четыреста тысяч евро. Здесь вот некоторая информация о платежах и справка из больницы, где Джерачи оказался, после того как головорезы Шарля Дюбуа сломали ему руку. Так они убедили его, что лучше – платить. Теперь, когда вы знаете, что эти двое повязаны, я сказал бы, что Шарль Дюбуа будет рад прибавить к своей части выкупа долю Джерачи, лишь бы только на него не донесли.

Соня неуверенно берет справку и листок с цифрами с таким видом, будто они весят тонну.

– А семьи Дзеннаро и Гацца во всем этом завязаны?

– Нисколько, – отвечает Оливо.

– Тогда где они найдут деньги?

– Мать Элены Гацци, как вы знаете, дочь знаменитого подпольного торговца антиквариатом. Его дважды арестовывали, последний раз в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Он был посредником между черными копателями в центральной Италии, специализирующимися на этрусских находках, и коллекционерами по всему миру. Во время ареста у него нашли каталог более чем трехсот предметов, подготовленных для продажи в Швейцарию, Америку, Китай и Эмираты. Почти все они были изъяты, но двадцать шесть амфор и ваз из красной глины огромнейшей стоимости так и не были обнаружены. Он умер в две тысячи шестнадцатом году, и у него осталась одна-единственная дочь – мать Элены. Любопытно, что профессор университета располагает хранилищем в полуподвале, но контракт на его аренду составлен на имя прислуги-перуанки. И в этом хранилище установлена система сигнализации и бронированная дверь за семьдесят тысяч евро. Причины могут быть только две: либо женщина продала те ненайденные предметы за бешеные деньги наличными, которые хранит в этом подвале, или там, внутри, как раз и находятся двадцать шесть пропавших этрусских экспонатов. Я дилетант, но думаю, что, используя старые связи отца, она может продать небольшую часть этих сокровищ и через несколько часов иметь на руках необходимую для выкупа сумму. А остальное передать в руки полицейских, занимающихся поиском утраченных предметов искусства и охраной культурного наследия, в виде жеста доброй воли, чтобы ее не посадили за их сокрытие. Вот адрес арендованного подвала.

Соня протягивает руку и берет еще один лист.

– Не представляю даже, что в таком случае ожидать от Марии Дзеннаро, – говорит она.

– Ее зовут не Мария Дзеннаро, а Мария Ассунта Дзеннарино. Предполагаю, вам это известно, хотя мне вы об этом не сообщили. Следовательно, информация секретная. Отец Марии на самом деле Колозимо Дзеннарино – бывший бухгалтер клана каморры[131], семьи Ликкамано, обгоревшие останки которого были найдены лет десять тому назад в сожженной машине в окрестностях Казерты[132]. Все думали, что это месть, ведь мужчина предал семью, попытавшись удрать с их деньгами. Деньги, однако, так никогда и не нашли, а мать Марии, после переезда на север страны и смены фамилии, получает каждый месяц те самые почтовые отправления от загадочного аргентинского дяди. Думаю, если синьора позвонит этому дядюшке, которого зовут Толомео Брунори, и пригрозит рассказать всем, кем он является на самом деле, то через несколько часов на ее счету появятся триста тысяч евро. – Протягивает Соне последний лист. – Здесь на всякий случай адрес и телефон Толомео Брунори в Буэнос-Айресе. Кстати, кажется, свидетельства о рождении на его имя не существует.

Флавио пододвигает один из двух стоящих рядом стульев к столу и садится. Соня словно замерла, застыла с тремя листами бумаги в руках. Оба тем не менее понимают, что должны действовать. И немедленно.

– Как ты разузнал все это? – спрашивает она.

– Так же, как всегда, – отвечает Оливо, доставая из кармана один из десяти чупа-чупсов, найденных утром на столе. – Не знаю.

28

В довольно просторном фургоне Оливо и Флавио, оба высокого роста, могли бы свободно стоять, но сейчас оба сидят напротив Сони. Рядом с ними трое полицейских, которых Оливо уже видел в управлении. На полу в центре фургона лежит огромная непромокаемая аквалангистская сумка размером 50 × 30 и высотой 20 сантиметров, к ней уже привязана дощечка-поплавок из «Адриатики» – как требовал похититель.

Все как и вчера вечером, только теперь в огромной сумке вместо пачки с бумагой находится миллион двести тысяч евро купюрами по пятьсот.

Соня и Флавио не объяснили, как родным удалось собрать деньги, какое давление пришлось оказывать на них, чтобы убедить, если кто-то вдруг отказывался или неправильно реагировал на предъявляемые обвинения. Ровно в семь они приходят за Оливо на квартиру к Соне и говорят, что деньги собраны и прокурор дал разрешение на проведение операции. Они уточняют также, что судья понятия не имеет о том, что Оливо будет находиться вместе с ними, поэтому ему придется ограничиться наблюдением. Его имя никогда не появится ни в одном протоколе. И потом он должен забыть, что присутствовал там. Только на таких условиях…

– Угу, – отвечает Оливо.

– О’кей, значит, пошли, – бросает Соня Спирлари, – все тебе растолкуем.

Сейчас как раз и наступил тот момент, когда Соня собиралась ему все подробно объяснить.

– Вот эта сумища с деньгами. – Скажем так, начало вполне очевидно, не знаю, понятно ли объясняю! – Как только мы с Флавио выходим из управления, ответственность за нее лежит на нас. Так что именно Флавио отнесет ее в указанное место. Никто больше сегодня вечером носа не высунет из этого фургона, понятно? Не раньше полуночи. Флавио, объясни Оливо, что будет происходить потом.

– Да, – говорит Флавио, одетый по случаю во все черное. – Сериал «Миссия невыполнима»[133] здорово поднасолил Армани[134] и семейке Аддамс[135], не знаю, понятно ли объясняю! – Мы теперь припарковались на улице Старых Рыбаков, в ста метрах от двадцать седьмого канализационного люка, из которого можно спуститься в шестнадцатый канал. Когда-то вода текла прямо здесь, а не под землей, на глубине пятнадцати метров.

– Флавио?!

– Да, Соня?

– У нас не лекция по истории.

– Ты права. Место, где похититель потребовал оставить деньги, – у запруды, куда стекается вода, образуя довольно широкую заводь, и потом расходится из нее по трем небольшим каналам. Их невозможно преодолеть вброд, в отличие от главного туннеля – по нему как раз можно добраться пешком до нужной точки. Разумеется, мы не ждем, что он полезет за деньгами через двадцать седьмой люк, куда я собираюсь спуститься. Он прекрасно знает, что мы контролируем этот вход. Мы предполагаем, что он доберется до заводи по туннелю, где мы караулили его вчера вечером. Сегодня же оставляем его свободным, чтобы у него не возникло подозрений. Вверху по туннелю имеются еще пять входов в него. Самый дальний находится в трех километрах отсюда. Другой возможности попасть туда нет. Ему придется воспользоваться одним из них.

Вот почему мы разместили у каждого входа группу наблюдения. Если они заметят, что там кто-то просочился, дадут нам знать. У них приказ не блокировать похитителя внутри, а брать только с поличным, когда выйдет наружу с сумкой. В ручку сумки мы зашили небольшой маячок, чтобы контролировать перемещение денег. Мы ведь не можем рисковать и допустить, чтобы он исчез с деньгами, не вернув нам ребят и не сообщив, где они находятся.

Оливо разглядывает пресловутую сумку. Она на самом деле размером 50 × 30 и высотой 20 сантиметров, черная, непромокаемая, аквалангистская.

– Оливо?

– Угу!

– Что?

– Ничего.

– Я тебя уже изучила, так что ты лучше кому-нибудь другому говори «ничего».

Оливо почесывает шапочку. Ему хотелось бы полакомиться чупа-чупсом, но, кажется, это будет не слишком уместно в данных обстоятельствах.

– Место, – произносит.

– Что – место? – спрашивает Соня. По интонации чувствуется, что она не настроена продолжать словесную перепалку.

– Ничего.

– Уверен?

– Угу.

– Тогда сейчас Флавио пойдет и оставит там сумку, вернется, и мы вместе с остальными группами будем следить за развитием событий на выходах из туннеля. Думаешь, это правильно?

– Угу.

Соня нажимает кнопку рации и сообщает всем участникам операции:

– Коллеги, Оливо Деперо дал добро. Деньги уходят вниз. Операция «У Старых Рыбаков» началась.

29

В фургоне, очень похожем на те, в каких обычно разъезжают сантехники, телефонисты или сотрудники ветслужбы, все напряжены, стоит полная тишина и зависло ожидание чего-то непредсказуемого.

Двадцать два пятьдесят, и ни одна из пяти групп еще не подала никаких знаков о движении у входов. Маячок на сумке показывает, что она по-прежнему там же, где пару часов назад ее оставил Флавио. Плавает по заводи.

Оливо же использовал все это время для изучения увеличенного изображения татуированных мизинцев четырех ребят. Снимки были сделаны очень подробно, во всех ракурсах.

Он так долго их разглядывает, что они уже давно перестали быть для него частью чьих-то тел, а превратились в загадку, головоломку длиной в пять сантиметров, в шифр из закодированных линий, в знаки какого-то языка, для которого он еще не нашел Розеттского камня[136].

И все же он знает, что это чередование чернил и кожи, различное для каждого пальца и в то же время похожее по рисунку, имеет свое значение. Это послание, клеймо, эмблема похитителя, демонстрирующего, кто он или чего добивается.

– По-прежнему тихо? – спрашивает Соня Спирлари по радиосвязи с коллегами.

– Тихо.

– Все спокойно.

– Нет ничего.

– Никаких признаков.

– Ничего, – отвечают из пяти подразделений.

Оливо думает о похищенных ребятах и о том, что знает о них. Все, о чем ему рассказали вначале Соня и Флавио, что прочитал в их личных делах. Из четверки только Райан и Мария были едва знакомы в школе, остальные же никак друг с другом не пересекались. Объединял их лишь институт «Фенольо» и наличие у каждого какого-либо физического недостатка, из-за которого они в лучшем случае не слишком выделялись бы среди остальных, а в худшем – могли бы стать жертвой травли таких типов, как Густаво и его приспешники. Было у них и еще кое-что общее – бесчестные и лживые родители. В остальном же все разное: возраст, темперамент, увлечения, учеба, взгляды на жизнь, мечты, успеваемость, хобби…

Оливо, словно игральные карты, прокручивает в памяти их фотографии и вдруг замирает. Ему вдруг опять словно почудился какой-то далекий стук, как тогда, когда он был замурован в цистерне. И как еще раньше – в багажнике «темпры» своего отца, когда стук раздавался в его черепной коробке, бьющейся о крышку отсека.

– Оливо? – Соня догадывается: что-то пошло не так. – Что с тобой?

Оливо качает головой, соглашаясь: «что-то пошло не так» или, возможно, «ничего». А на самом деле хватается за ручку дверцы, отодвигает ее и выходит из фургона наружу.

– Оливо! Куда ты, черт возьми?.. – кричит Соня, которая, похоже, готова броситься за ним.

– Останься, – останавливает ее Флавио. – Если сунешься туда, опять все просрем.

Оливо слышит, как дверь фургона задвигается за ним, и представляет двоих полицейских, которые смотрят, как он быстрым шагом направляется к двадцать седьмому канализационному люку, и спрашивают себя, отчего он решил послать все ко всем чертям.

У Оливо нет времени на раздумья, не говоря уже на объяснения. Им движет инстинкт и тот стук в голове, что становится все более размеренным, словно успокаивающий и возвращающий к жизни сердечный ритм.

Он поднимает крышку люка, Флавио оставил ее приоткрытой, и начинает спускаться по узким железным лестницам, ведущим в глубину. Прошел три пролета, пока не появился первый фонарь охранной системы.

Оливо продолжает спускаться и слышит, как снизу доносится нарастающий шум воды.

Когда лестница заканчивается, он оказывается в кирпичной галерее шириной не более трех метров, по обе стороны которой расположены сообщающиеся проходы. Вода движется с севера, медленно затекает в туннель и через двадцать метров вливается в широкую емкость-заводь размером примерно со школьный класс. Там плавает сумка с привязанной дощечкой – точно так, как ее и оставил Флавио.

Оливо поспешно направляется к ней. До нее остается десять метров, восемь, пять.

Он уже почти у цели, когда замечает, что сумка начала как-то странно двигаться.

У края заводи Оливо опускается на колени, чтобы схватить ее, но тут веревка, на которой держится сумка, отвязывается, и она уплывает, словно по своей воле, к одному из трех выходов – к тому, что слева.

Тут ее бегство тормозит удар о стену, она погружается в воду и исчезает.

Последнее, что видит Оливо, – это кончик черного блестящего плавника, на секунду мелькнувшего на поверхности. Шлепнув по воде с небольшим всплеском, он исчезает следом за сумкой.

30

Соня сидит за рабочим столом и вертит в руках веревку, которой сумка с деньгами была связана с дощечкой. Каждый раз, касаясь отрезанного конца, морщится. Часы у нее на запястье показывают сорок шесть минут первого.

– Значит, когда ты добрался до заводи, сумки там уже не было? – спрашивает в шестой раз. – Ты нашел только эту оторванную веревку, которая плавала.

– Угу.

– И не увидел, в какой из трех каналов утек тот козлина с деньгами.

– Нет, но ведь был маячок.

– Конечно был маячок! Жаль только, что, когда сумка ушла под воду, маячок пропал на несколько секунд, и, когда снова появился, нам понадобилось полчаса, чтобы отыскать, где его бросили в этом говенном подземелье. Отгадай с трех раз, что мы нашли, как только добрались до него?

– Пустую сумку? – произносит Оливо.

Соня смотрит на Флавио, который сидит рядом с Оливо. На лице коллеги читается бесконечная усталость, и он пытается скрыть озлобленность, каждый раз покашливая, вместо того чтобы крепко выражаться, хотя на языке у него так и крутятся матерные слова. У Сони Спирлари, однако, уже больше ничего не крутится на языке. За последний час она уже выложила весь свой запас нецензурной брани.

– Одну вещь не могу понять, – снова и снова повторяет она. – Каким образом за две минуты до одиннадцати ты вдруг почувствовал прямо-таки потребность побежать и проверить сумку?

– Без двух минут одиннадцать.

– Что?

– Без двух минут одиннадцать я почувствовал потребность… Как бы то ни было, это и правда было так. Я и сам никак не могу объяснить, почему решил проверить.

– Конечно, конечно… Но только теперь нам придется объяснять судье, каким образом мы потеряли миллион двести тысяч евро, не вернув ребят домой и не поймав похитителя. Посоветуй-ка нам, что ответить на это!

Оливо почесывает тыльную сторону ладони. Ему по-прежнему очень хочется чупа-чупс, но все такие злые и подозрительные, что, кажется, было бы слишком непочтительно с его стороны…

– Можете сказать, мол, не предвидели, что похититель окажется там с кислородным баллоном и маской. И что вы не могли преследовать его без соответствующего снаряжения. Ведь это правда…

– Знаешь, ты прав! Так вот, правду за правду, и потому скажем, что ты был с нами в фургоне и что ты, чокнутый, кинулся без позволения туда, где была привязана сумка, спровоцировав таким образом утрату денег и бегство «нашего друга».

Оливо, видя, как обстоят дела, достает свой чупа-чупс, снимает обертку и кладет конфету в рот.

– Это значит, что завтра я возвращаюсь в приют? – спрашивает Оливо.

– Если только больше не можешь рассказать нам что-либо полезное. Может, ты и видел что-то или догадался, но предпочитаешь держать это при себе. Мы уже прекрасно знаем, как ты устроен.

– Угу.

– Угу – значит есть что рассказать или нет?

– Угу – нет.

Соня кладет на стол веревку – вероятно, чтобы удержаться от желания ею придушить его.

– Тогда, дорогой Оливо Деперо, я сказала бы, что наше сотрудничество на этом закончилось. Флавио позаботится о том, чтобы проводить тебя. Я, как ты догадываешься, должна доложить судье и родственникам похищенных о моем втором косяке за эти два дня.

Десять минут спустя Оливо и Флавио едут в «гольфе» к дому Сони Спирлари.

Флавио молчит, Оливо занят чупа-чупсом. В течение десяти минут сцена не меняется, пока машину не останавливает красный светофор, вынуждая ожидать зеленого.

– Ты знаешь, Оливо, что я всегда был на твоей стороне, но в этот раз должен признать, что Соня права, – произносит Флавио скорбным голосом. – Дело не только в деньгах… Возможно, ты не в полной мере осознаешь, что на кону жизнь четверых подростков.

– Угу.

– Понимаешь теперь, что у похитителя, когда он завладел выкупом, нет никакого интереса оставлять их в живых. Возможно, они видели его лицо. И даже если не видели…

– Видели его лицо.

Флавио серьезно смотрит на него. Знаю-знаю, это не иначе как талант – провоцировать ненависть даже в тех людях, которые сначала были на моей стороне. Более того, те, кто сначала просто ненавидел меня, как Соня, начинают ненавидеть еще больше, не знаю, понятно ли объясняю!

– Даже если не видели его лица, – повторяет Флавио, – вероятно, догадались, где их держали или узнали голос похитителя. Ты что бы сделал на месте преступника?

Оливо молчит и смотрит на городской пейзаж за окном автомобиля, а там ночь, но не глубокая, а такая, что наступает спустя несколько часов после полной темноты.

– У тебя закончились слова?

– Угу.

– Не важно, мы все равно уже приехали. Не знаю, увидимся ли еще. Желаю тебе удачи.

Оливо согласно кивает головой, затем выходит из машины и направляется к подъезду, в кармане у него своя копия ключей.

Войдя в вестибюль, он, вместо того чтобы подняться по лестнице, выходит во внутренний двор, где у ограды стоят желтые баки для сбора макулатуры.

Забирается на тот, что заполнен больше других, перемахивает через ограду и приземляется за соседним домом. Проходит через его подъезд и появляется на улице с другой стороны. «Гольф» Флавио запаркован так, что из него можно увидеть только двери, в которые он входил несколько минут назад.

Оливо бодрым шагом двигается в противоположную сторону. Он знает, что за углом есть телефонная будка.

Когда подходит к ней, обнаруживает, что трубка оторвана.

– Ну, ты точно, по определению, лох, – говорит Аза, – затем дует снаружи на стекло и на запотевшем кружочке рисует небольшой член.

Оливо выходит из кабины и направляется куда глаза глядят, Аза следует за ним.

В такой час тротуары квартала безлюдны. Заведения закрыты. Все вывески погашены. Лишь одна одинокая фигура виднеется на углу улицы в пятидесяти метрах от него.

– Э-э-э-эх, кажется, тебе сгодится! – говорит Аза.

– Нет.

– Так позовем ее или нет?

– Да.

– Ну, так у тебя нет выбора. Если только не желаешь шагать всю ночь в поисках еще одной телефонной будки.

– У меня почти закончились слова.

– Когда открывал свое сердечко Манон, мне показалось, что не так уж ты беспокоился, сколько осталось, головастик-счетовод.

– Это было другое.

– Конечно другое, а сейчас – чрезвычайная ситуация, козел! Короче, давай-ка ты прервешься с этой историей в шестьсот слов до понедельника.

– Почему именно до понедельника?

– Потому что предвижу взрывной уик-энд.

Оливо замедляет шаг. Перед ним стоит трансженщина, которая вместе со своими двенадцатисантиметровыми каблуками ростом примерно метр девяносто, не считая еще к тому же начесанного платинового парика.

– Ча-а-ао! – произносит, чересчур растягивая «а».

– Добрый вечер, – говорит Оливо, – не могли бы вы одолжить мне ваш мобильный?

– Чёй-то я должна одалживать его тебе?

– У меня нет своего. А звонок касается очень срочного дела.

Транс внимательно разглядывает его:

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– И у тебя нет телефона? Не чувствуешь себя белой вороной?

– А вы?

Транс таращит на него глаза. Кажется, она уже готова вломить ему справа, но вдруг смеется, выставив напоказ огромные зубы, и достает из сумки мобильник.

– Девчонке своей будешь звонить?

– Девчонке, но не моей.

– Ага, все так говорят.

– Да без разницы, на самом деле, сейчас очень большие ставки на кону.

– Большие или маленькие, никаких глупостей, о’кей? Иначе потом мой номер останется на месте преступления.

– Конечно. Я отойду на пару шагов, чтобы поговорить наедине?

Транс знаком показывает, что может уединяться сколько хочет.

– Пароль 28061969 – дата «Стоунволла». – И произносит вслед: – Можно подумать, ты знаешь, что это такое!

– «Стоунволл Инн» – бар в Нью-Йорке, где двадцать восьмого июня тысяча девятьсот шестьдесят девятого года примерно в час двадцать начались жестокие столкновения между гомосексуалами и полицейскими. Эта дата стала символом зарождения современного движения за права сексуальных меньшинств[137].

Она смотрит на него открыв рот, поднимает ладонь с вытянутыми мизинцем, указательным и большим пальцами и поджатыми средними, что означает: «Я тебя люблю». Оливо благоразумно отвечает всего лишь поднятым вверх большим пальцем, затем разблокирует телефон, достает из кармана листочек и набирает номер.

Гудок, она отвечает, а затем тишина.

– Это Оливо.

– Знаю, Оливо. Только у тебя есть этот номер. Знаю также, что если звонишь, значит догадался, как обстоят дела.

– Не обо всем.

– Не скромничай. Когда понял?

– Сегодня ночью.

– Как сегодня ночью? Не темни, ну же, я и так рискую, болтая с тобой!

– Когда сумка с деньгами исчезла, в воде я увидел аквалангистскую ласту. Тогда вспомнил, что у Элены Гацци было удостоверение аквалангиста. Я подумал о хобби остальных ребят. Федерико Джерачи жутко увлечен детективами и триллерами, значит мог организовать вымышленное похищение и сочинить требование о выкупе. Райан – эксперт по подземельям: пещеры, катакомбы, лазы… Само собой, это очень полезно. И потом, Мария. Она умеет обращаться со скальпелем и останавливать кровотечения. А кроме того, только они одни могли знать, что родители располагают необходимыми суммами денег. Думаю, обнаружили это не так давно, и именно деньги стали основной причиной затеянного ими похищения.

– Ты и правда молодец. Впрочем, Элиза Баллот просто так девять с половиной не поставит. Но почему звонишь мне? Как догадался, что я тоже в деле?

– Пальцы Элены, Райана, Марии и Федерико, которые похититель прислал в полицию, татуированы черными чернилами, но с небольшими желтыми пятнышками. Они похожи на хвост саламандры, которую ты нарисовала на обложке своей кожаной тетради. Думаю, это что-то вроде символа.

Слышно, как телефон шуршит обо что-то. Серафин зажимает его между плечом и ухом, затем в нем раздается «хлоп-хлоп-хлоп» – она хлопает в ладоши, аплодируя ему.

– Браво́-браво́, – произносит с французским акцентом. – Мне нужно было бы получше прятать свою тетрадь. Какой же ты проницательный!

– Однако я не знаю, почему ты в этом замешана. Райан, Элена, Федерико и Мария – у них свои счеты с родителями, и для них это возможность вытянуть у них деньги, но ты…

– Дойдешь и до этого, не спеши. В любом случае я тоже догадалась, ты что-то скрываешь.

– Вот как?

– Не сразу, конечно. Но потом… Приходит в марте в класс такой странный чувак, как ты, рисует фигово, но тут же начинает бодаться с Густаво! К тому же эта история с теткой в Турине, честно говоря, чушь какая-то. Надеюсь, это идея комиссарши – не твоя?

– Угу.

– Я так и думала. Можно спросить?

– Да.

– Правда, что твои не в Милане?

– Да, они умерли, когда мне было восемь лет. С тех пор я то в приютах, то в приемных семьях, то в лесах.

– В лесах?

Оливо не отвечает, не объясняет, не начинает заново разговор. Они молчат.

– Как бы то ни было, я рада, что ты позвонил мне.

– Правда?

– Да, но все равно, как только отобьемся, уничтожу телефон и симку. Радуйся, что я истратила шестьдесят евро на этот последний разговор с тобой. Мне на самом деле это было важно.

– Вы уже далеко?

Серафин молчит, но чувствуется, что улыбается.

– Ты слишком много хочешь знать, не кажется?

– Это был совет.

– Бежать? Спасибо, конечно. Но нам нужно довести до ума еще одно дельце. И потом, саламандры передвигаются медленно, тебе ли не знать.

– Плохо звучит.

– Что?

– Довести до ума еще одно дельце.

– Ошибаешься. Еще как зазвучит! А теперь мне нужно идти. Я рада, что познакомилась с тобой, Оливо. Ты правда потрясный!

– Не делайте этого.

– Что? Дельце? Слишком поздно. Саламандра Серафин шлет тебе привет! «Good night and good luck» – как говорил один чел[138].

31

Ночь проходит на удивление спокойно.

Саламандры во сне по нему не ползают, монотонных стуков под землей в закрытом багажнике или цистерне не слышит, никаких «заводных апельсинов», заставляющих кричать от страха, ни Джессики, ни Октавиана, поджидающих за углом, – сон безмятежный и без кошмаров, не знаю, понятно ли объясняю.

– Вы только полюбуйтесь, как спит это сокровище! – Сон разрушает Аза. – И совсем не похож на человека, который посеял миллион двести тысяч евро, доверенных ему безутешными родителями!

Оливо открывает глаза, но не сводит их с потолка. На его поверхности тоже нет никаких пятен и даже трещины.

– Делаешь вид, будто не слышишь, головастик-амплифон?[139]

– Я слышал, но хочу заметить тебе, что если бы они были настолько безутешны, то сами выложили бы денежки по первому требованию, а не после того, как полиция вытащила из шкафов все их запрятанные скелеты. И потом, это грязные деньги. Поэтому лучше, что они оказались там, где оказались.

– Имеешь в виду в руках пяти подростков, разыгравших похищение? Наносят тату на свои мизинцы, отрубают их и отправляют маме с папой, чтобы вытянуть из тех по триста тысяч евро? И ты считаешь, нет ничего лучше, чтобы деньги все-таки оказались у них в руках? Интересная мысль!

– А между тем подростков четверо, а не пятеро. Серафин им только помогала.

– Ага, как же. А я в таком случае – отчаянная домохозяйка, которая без ума от вышивания крестиком, «Игры в кальмара»[140] и горного парашюта. Есть какие-то другие примеры для очистки совести?

– Те, кого ты называешь безутешными родителями, – это игроман, практически выбросивший семью на улицу, ростовщик, бухгалтер на службе у мафии и торговка предметами искусства. Плюс их вторые половины, посвященные во все эти делишки. Скорее всего, семейки больше детей заинтересованы в том, чтобы правда не вышла наружу.

– Однако никто из них не отрубил себе ни единого пальца!

– Это ритуальный жест – типичный для многих племенных культур. Он показывает истинное отношение к общему идеалу, готовность к самопожертвованию и преданность сообществу.

– Он показывает, что ты чокнутый! Вот что он показывает! И что это за сообщество? Сообщество саламандр? Могли бы, по крайней мере, выбрать животное более проворное! Леопарды, рыси или тасманийские дьяволы![141] Кому захочется иметь саламандру? Увидишь возле дома такую, пойдешь поспишь, поешь, посмотришь восемь сезонов любимого сериала, выйдешь, а она все так же сидит на прежнем месте. И потом, они выползают только в дождь, как англичане.

– Ты закончила?

– Да.

– Спасибо. А теперь, если поднимешь задницу с моих ног, я встану и пойду в школу.

– Позавчера мне не показалось, что тебя так уж раздражает груз в ногах, головастик двойных стандартов. Не знаю, понятно ли объясняю!

– Аза, мне нужно идти. Я серьезно. Это мой последний день здесь, хочу, по крайней мере, попрощаться с Матильдой и Франческо.

– Конечно! Конечно! Твои дружки Матильда и Франческо. – При этом попу не двигает. – Ты такой феноменально умный, а до сих пор не допер?

– До чего?

– Что Франческо и Матильда – тоже саламандры!

Оливо осматривает ноготь на большом пальце: он немного надломился, хотя нет – совсем сломался.

– Это я очень хорошо понял, еще раньше тебя, – говорит.

– Неужели? И когда же?

– Вчера вечером, когда засыпал.

– Надо же, какое совпадение! И я тогда же. Впрочем, это очевидно, разве нет? Полиция сказала, что в обоих случаях, когда сообщали о письме и посылке, звонил мужчина с низким грудным голосом, значит это был либо Тициано Ферро[142], либо Франческо. И потом татуировки… четкие контуры, твердая рука. Никто из четверки пропавших ребят и даже Серафин не умеет рисовать так же хорошо, как Матильда.

– Ну что ж, можем признать, что мы доперли вместе.

– Если догадался, почему говоришь, что пойдешь в школу попрощаться с Матильдой и Франческо? Очевидно же, если исчезла Серафин, они тоже больше не появятся. Это означает – я раньше доперла, – что саламандр семь, а не пять.

– Хорошо, ты первая. Теперь встань, пожалуйста! По крайней мере, с профессором Баллот я могу попрощаться?

Аза пристально смотрит на него:

– Ты правда собираешь это сделать? Не шутишь?

– Что сделать?

– Пойти в школу. После того, что тебе сказала Серафин!

– Ну?

– Что «ну»? Дельце, которое они планируют завершить перед побегом с деньгами. На самом деле не переживаешь, головастик-мневсепофигу? Действительно пойдешь в свою жалкую школу со спокойной совестью?

Оливо садится и смотрит на Азу, которая избегает его взгляда, как делает всегда, когда обижается, зазнается или выпендривается.

– Думаешь, что… – пытается сказать Оливо.

– Я? Какой смысл мне о чем-то думать, если все решаешь ты! Значит, если хочешь идти в школу как ни в чем не бывало, зная, что те пятеро задумали сделать какую-то хрень, о которой будут потом жалеть всю жизнь, я умываю руки.

Оливо сжимает пальцами нижнюю губу:

– Знаешь, похоже, ты права.

– Чудо чудесное! Аллилуйя! Оливо Деперо признает правоту за кем-то, кого не зовут Оливо Деперо. Трубят фанфары, бьют барабаны, блудный сын образумился!

– В любом случае… хочу я или не хочу… но я понятия не имею, что они задумали, и знать не знаю, где их искать.

Аза опускает глаза и покачивает головой.

– Ваша честь, – вдруг резко поднимает голову и говорит решительно, словно обращаясь к судье, восседающему на высокой скамье. – Трудно поверить, но мой подзащитный не смог предотвратить худшего – катастрофу, стихийное бедствие – по самой банальнейшей, явной причине… Он – идиот. Настолько идиот, что совсем не задумывается о стучащем в его голове молотке, а ведь слышит этот звук уже давно! Не задумывается и о том, когда и где услышал стук в первый раз! А это помогло бы ему понять, что́ буквально отпечатывал молоточек о безумных намерениях семи чокнутых подростков! Знаю, ваша честь, в это трудно поверить, но он встал с кровати и пошел в школу, как последний болван, продолжая спрашивать себя, какова же роль Серафин в банде саламандр, ведь каждый из шести уже сыграл свою. В его пустую башку все еще не зашло, что он не знает этого, потому что Серафин до сих пор не исполнила свою партию, но вскоре сделает это. Понимаю, ваша честь, что глупость имеет свои пределы, прошу вас приговорить его к пяти тысячам лет с конфискацией, как пел тот чел[143]. Не знаю, понятно ли объясняю.

Оливо размышляет, теперь сжимая двумя пальцами верхнюю губу.

– Кажется, я понял, – говорит. – Короче, поднимай задницу, я тороплюсь!

Десять минут спустя он уже шагает по дороге. Не завтракал. Только быстро сполоснул лицо. В квартире никого не было. Вероятно, Соня ночевала в управлении, а может, вернулась домой и потом рано ушла, а может, спала в «Ибисе» с Флавио.

Вместо того чтобы пойти к школе, Оливо направляется в противоположную сторону и уже через десять минут, почти бегом, вприпрыжку, добирается до библиотеки. Время – половина девятого, и она только что открылась. В вестибюле несколько студентов университета. Оливо подходит к стойке администратора:

– Здравствуйте, синьора Адель. Не знаю, помните ли вы меня?

Синьора Адель помнила его настолько прекрасно, что сразу же отодвинулась на метр от стойки.

– Недавно я разговаривал с директором, можете его пригласить?

Женщина пятится к кабинету, открывает дверь и заглядывает внутрь:

– Можно? Здесь снова тот юноша… – и что-то очень тихо добавляет.

Менее чем через пару секунд мужчина появляется, его лицо с расширенными от возбуждения зрачками напоминает морду охотничьей собаки, услышавшей на охоте визг зайца.

– Оливо Деперо! Я в самом деле очень рад видеть вас. Простите, но я позволил себе сохранить ваше имя в нашем читательском каталоге.

– Мне нужна ваша помощь.

– Снова планы здания?

– Намного серьезнее.

– Ну же, ну же, слушаю?

– Мне нужны полные планы всех подземелий и коммуникаций: переходов, туннелей, кладбищ, лазеек, запасных каналов, пещер, противовоздушных убежищ, катакомб и колодцев Турина. Со всеми входами и выходами между пересечениями и соединениями.

В небольшом гостевом пространстве библиотеки повисает напряжение – как на поле битвы, как за столом во время игры в покер, как на финальных кадрах «Хода королевы»[144].

– Синьора Адель!

– Слушаю вас.

– Мы с юношей поднимемся в отдел картографии, в секцию «L3 bis: подземная картография и чертежи». Через пару часов побеспокойтесь, пожалуйста, чтобы принесли нам на третий этаж мой термос с чаем и ланч-бокс. В это время нам понадобится сделать перерыв, поскольку я собираюсь познакомить синьора Оливо Деперо с обширным и полным иллюстраций произведением Эрнесто Солинго Булина, графа Оползня. И если кто-то будет спрашивать меня, отвечайте, что я в раю.

32

Прошло пять часов. Стол завален фолиантами[145] и папками, тут же шесть чашек чая. Оливо выслушал множество рассказов и разъяснений по теме, и у него сложилось более или менее ясное представление о ситуации.

Главное, что выяснилось: Турин на самом деле похож на огромный кусок швейцарского сыра.

Сотни подземных переходов связывают дворцы бывших правителей Савойи[146], вырытые ими из-за страха перед гневом народным – чтобы в случае чего можно было тайно перемещаться между дворцами или же просто незамеченными покинуть город. Кроме того, под церквями тоже есть катакомбы и секретные проходы. Подземные туннели, построенные в древности с оборонительной целью главным образом вокруг Цитадели[147], туннели, выстроенные масонами на случай войн. Кроме того, углубленные ниши в подвалах дворцов, служившие винными погребами, тоже соединены с подземельями соседних домов. А еще колодцы и люки. Ледники[148]. Противовоздушные убежища времен Второй мировой войны. Разветвленная сеть каналов, когда-то оплетавших город, сегодня почти полностью засыпана землей. И в конце концов, плотная паутина канализационных стоков и вод.

Невероятный квест, лабиринт, который, по словам директора библиотеки, сумел исследовать только Эрнесто Солинго Булин, граф Оползень, и составил подробные карты Турина. Удивительный факт, если учесть, что граф вернулся с Первой мировой войны практически слепым.

– Это очень грустная история. Хочешь, расскажу? – спрашивает директор.

Оливо понимает, что у него мало времени. Грядет беда, хоть он еще и не понимает какая.

– Конечно, у нас есть время, – соглашается он, чтобы не огорчить директора.

– Эрнесто мог бы, благодаря своему титулу, избежать отправки на фронт, но это казалось ему очень неправильным, ведь другие парни уходили. Так что он, несмотря на пацифистские взгляды и то, что никогда не держал в руках даже рогатку, тоже отправился воевать. Наверное, поэтому почти сразу и подорвался на мине. Потерял ногу и почти слепым был отправлен домой. По возвращении в Турин его ожидало еще худшее: мать умерла от желтой лихорадки, собака – от столбняка, невеста – от диабета, а отец, потеряв разум, вступил в секту, последователи которой верили в порчу и ходили с завязанной за спиной левой рукой.

Оставшись в одиночестве, разочаровавшись во всем, полуслепой и с деревянным шарнирным протезом вместо утраченной ноги, Эрнесто посвятил свою недолгую жизнь царству теней. У семейства Солинго Булин имелась прекрасная вилла, у подножия гор в окрестностях Турина, с огромным садом, небольшим водопадом, стекающим в маленькое озерцо, и конюшни. Семья была королевских кровей, поэтому от их виллы и расходились потаенные подземные проходы к реке и городским подземельям.

Эрнесто стал каждый день спускаться туда. Сначала эти экскурсии занимали у него два-три часа, потом полдня и в конце концов он начал проводить в лабиринтах дни и недели. Там же он обнаружил у себя седьмое чувство, позволявшее ему преспокойно обитать в том мире, где у других человеческих существ не возникало ни малейшего желания жить. Там никто не мог потревожить его, обидеть или заставить что-либо делать.

Тогда люди и прозвали его Бродяга Солинго, но ему до этого не было дела. Один слуга приходил на виллу раз в неделю, принося еду. Что касалось остального, то животные в парке составляли графу компанию, звуки водопада и озера стали музыкой, а подземелье – источником счастья. Так продолжалось до тех пор, пока лет под шестьдесят его не замучил ревматизм.

Поняв тогда, что жить осталось недолго, Бродяга Солино решил передать городу все свои знания о подземелье и эти самые карты, которые сейчас представляют для нас огромный интерес. Завершив этот свой монументальный труд, он задумал написать автобиографию под названием «Три метра под землей». Взял бумагу и ручку, но скончался, успев написать лишь одиннадцать строк. Были напечатаны два тома его трудов, кратких, но содержательных. И мы с большой гордостью храним их в нашей библиотеке.

– Потрясно.

– Потрясно, да. Уже два часа. Пока я рассказывал, полдня прошло, и мне интересно было бы узнать, есть ли этому какое-то практическое применение, задумка, цель? Что заставляет тебя интересоваться планами городского подземелья? А если короче, то, как говорит молодежь, на кой хрен тебе это сдалось?

Оливо некоторое время пристально смотрит на него, – я всегда ценил людей, способных при необходимости быстро поменять регистр общения, не знаю, понятно ли объясняю, – и затем ставит мизинец, у него-то он еще цел, в определенную точку на карте.

– Понятно… – говорит директор. – И что там?

– Подвал под старым заброшенным тренажерным залом для бокса.

– Понятно, а что там – в этом заброшенном тренажерном зале для бокса?

– Бункер нацистов.

– Самых настоящих нацистов?

– Нацистов, прославляющих Гитлера, рейх и презирающих «людей низшего сорта».

– Поскольку я очень горжусь тем, что отношусь к категории Untermenschen – представителям низшей расы, – то прекрасно понимаю тебя.

– Вот и хорошо. Короче говоря, мне нужно знать, нет ли под этим подвалом подземного туннеля или чего-то подобного.

Директор утвердительно кивает и снова склоняется над разложенными на столе шестнадцатью картами. Берет компас и угломер, калькулятор и треугольник, – между тем я пошел в туалет, потому что после такого количества выпитого чая я уже почти описался, не знаю, понятно ли объясняю. И когда Оливо Деперо возвращается из туалета, директор сообщает ему дословно следующее:

– Под твоим нацистским спортзалом нет никаких туннелей, однако имеется одно «но»! Рядом с соседней дорогой на шестнадцатиметровой глубине Эрнесто Солинго Булин, граф Оползень, обозначил на картах участок древнеримского акведука[149]. – И директор указывает на него.

Оливо внимательно изучает отрезок, мало что понимает, но изучает.

– Как вы думаете, возможно ли отсюда прорыть туннель под нацистский бункер?

Директор меняется в лице.

– Под землей всегда можно рыть! – отвечает он.

– И сколько времени на это нужно?

Директор берет линейку и измеряет, затем записывает числа в столбик и складывает их.

– Зависит от того, сколько человек, с каким постоянством, какими инструментами будут пользоваться и с какой целью станут делать это, – говорит. – Но думаю, что даже если только ложкой ковырять, то за пару месяцев можно прорыть.

– О’кей.

– И все, дорогой Оливо Деперо?

– Нет, еще кое-что.

– Слушаю.

– Как можно попасть в этот акведук через подземные проходы?

Мужчина согласно кивает головой, смотрит карту и ставит указательный палец в точку, которая находится за пределами города. Оттуда он проводит указательным пальцем по раскинутым по всей площади катакомбам, делает немало зигзагов, пока не приходит наконец в другую точку – поблизости от спортзала нацистов.

– Мне кажется, это очень сложно, – произносит Оливо.

– Нет, не сложно – это невозможно. Если только у тебя нет ни малейшего представления о туннелях, то через двадцать метров уже заблудишься. В подземелье нет никаких указателей или особых примет. Знаешь, как грызуны ориентируются под землей? С рождения наблюдают за сородичами. Это значит, что, если ты родился не под землей, никогда не сможешь там ориентироваться. Эрнесто Булину это удалось, потому что он был слепым, немного помешанным и ему нечем было больше заняться в жизни.

– Спасибо, вы очень помогли мне.

– А ты мне.

Они спускаются вниз.

– Синьора Адель? – зовет директор. – Пока я отлучусь на минуту в туалет, будьте любезны, отсканируйте для молодого человека карты Эрнесто Солинго Булина. И сделайте копию его автобиографии. У нас ведь есть экземпляр в наличии? Мы же выдали не оба?

– Конечно, директор.

Мужчина удаляется бодрым шагом, почти вприпрыжку. Оливо стоит в задумчивости, как обычно, когда в голове у него крутится какая-то идея и он не уверен, что она разумная. К тому же сейчас она единственная.

Женщина проверяет каталог.

– Нашла, – говорит, – вот она. Один из двух экземпляров уже пару лет на руках, а другой у нас в фонде. Запрошу в архиве – и через пять минут его принесут.

– Спасибо, – благодарит Оливо. – Могу ли я позвонить?

Синьора Адель достает из-под стойки стационарный телефон и ставит наверх. Оливо набирает номер.

Гектор тут же отвечает.

– Это Оливо.

– Боже мой, Оливо! Я думал, ты позвонишь мне раньше. Тебя предупредили, что завтра вечером я приеду за тобой?

– Да, но мне нужна твоя помощь сейчас.

– В чем дело? Слушаю!

– Адрес.

33

Строительство семиэтажного здания уже практически завершено. Заканчиваются отделочные работы: устанавливают окна, двери, монтируют полы, сантехнику и, разумеется, электрику.

Оливо, стоя у фонарного столба, разглядывает рабочих, выходящих со стройки. Некоторые еще в касках. Пять вечера, темнеет.

Ждать, пока появится огромный, мощный силуэт того, кого он разыскивает, приходится недолго. Впрочем, и тот уже узнал его с противоположной стороны дороги. И озадачен. Очень озадачен. Явно растерян. И понятно отчего. Хотя и старается не показать виду. И потому как ни в чем не бывало направляется прямо к Оливо.

– Ну ты, блин, совсем оборзел, если сюда приперся! – говорит он, как только подходит.

– Угу!

– Знаешь, а ведь я и правда мог бы взять тебя и раскидать по ящикам для раздельного сбора мусора? Гектора здесь нет, чтобы прикрыть твою задницу. Через пару часов приедет мусоровоз и вывезет тебя на свалку. Кто видел – тот видел.

– В курсе.

– И какого хера явился?

– Нужна помощь.

– Рожу тебе разукрасить помогу, уродина! Эта дрянь, комиссарша, обещала словечко замолвить, а на деле…

– Даже не пытается держать обещание, согласен.

Мунджу достает сигарету из кармана спецовки. Огонь зажигалки освещает его широкое мускулистое лицо и обезьяний череп.

– Идем отсюда, – говорит, выпуская первую затяжку. – Другие тут своих девок ждут. Не хочу, чтобы меня видели с тобой.

Оливо не обращает внимания на просторечье Мунджу и шагает вместе с ним по краю тротуара.

– Как нашел меня?

– Гектор дал адрес твоей квартиры. Я сходил туда, и твои соседи сказали мне, что ты работаешь здесь.

– Работаю электриком.

– Знаю.

– Отличная работа. Платят хорошо. Полгода – и куплю подержанную машину.

– Но сначала тебе надо бы получить права.

– Чё, пришел мозги мне засирать?

– Нет, просить о помощи.

– Чёй-то я тебе помогать должен?

– Только ты можешь сделать это.

– Чё значит?

– Был еще один человек, который мог это сделать, но он умер. Так что остался только ты.

– Понятней не можешь говорить? Чё надо сделать? Морду набить кому-то?

– Нет.

– Если тебе травка понадобилась, ошибся адресом. Один раз ты уже сдал меня. Если возьмут теперь, запрут надолго.

– Не сдавал я тебя. В любом случае не о травке речь.

– И чё надо тогда?

– Пойти под землю.

Мунджу останавливается и растирает сигаретный бычок о рекламный плакат, прожигая дырку на лбу девушки, предлагающей трусы в комплекте с контактными линзами.

– Чё тебе понадобилось под землей?

– Думаю, там, внизу, вот-вот может произойти что-то очень плохое.

– Тем более не стоит туда соваться. Подземелья не для таких, как ты. Там нужно родиться. Если нет, то сразу сгинешь там или кто-нибудь порешит тебя.

– Поэтому ты мне и нужен.

Мунджу недолго разглядывает его своими узкими, как у барсука Meles meles Linnaeus, глазами. И смерть, и чудеса повидали они в подземельях Бухареста, поэтому дальше он шагает молча. Оливо думает, что это хороший знак. Не врезал, не бросил в мусорный бак, не навалял пенделей по мягкому месту, сигаретой не прижег. В то же время выслушал его просьбу. И теперь молчит, значит думает.

– Не понимаю, с чего ты взял, будто я захочу помочь тебе? Случайно, не считаешь ли, что я у тебя в долгу?

– Нет.

– Потому что я тебе ничего не должен, усек?

– Угу.

Они подошли к остановке, где два человека ждали автобус. Квартал расположен на отшибе. Оливо долго добирался сюда.

– Не говорю, что помогу… Но просто ради интереса, в какое подземелье собрался спускаться?

– В туннель под нацистским бункером.

– Чтоб убить их?

– Нет.

– Тогда зачем?

– Пока точно не знаю. Придем и на месте решим.

– Когда?

– Сейчас.

– Как – сейчас? Сегодня суббота!

– Это очень срочно, я же сказал тебе.

– Чё, прямо щас нужно идти?

– Именно сейчас.

Мунджу чешет свою почти лысую голову:

– Я немного полазил по местным подземельям. Когда вначале несколько раз сбегал из приюта. Но не знаю их так же хорошо, как бухарестские.

– Ты родился и вырос в катакомбах, и у тебя инстинкт обитателя подземелья. Если не сможешь там разобраться ты, значит никто не сможет. И потом, у меня есть карты.

– Я в них ничего не смыслю.

– У тебя инстинкт, у меня карты. Залезем в канализационный люк, спустимся и доберемся куда надо.

Мунджу разглядывает его:

– В приюте ты казался другим.

– В приюте все кажутся другими.

Оливо смотрит на наручные часы одного из мужчин, ожидающих автобус.

– О’кей, – говорит Мунджу. – Но это не потому, что я тебе чем-то обязан.

– Ничем ты мне не обязан! Понятия не имею, о чем ты.

34

Оливо не ошибся. Как только они спустились по лестнице двадцать седьмого канализационного люка и, ступив в туннель, двинулись в направлении, противоположном течению воды, Мунджу переменился в лице, даже вытянулся весь и стал похож на барсука.

Пока шли до нужного места, пытались найти связь между этим единственным входом в подземелье, известным Оливо, и картами графа. Занятие не из легких, потому что карты подробнейшим образом описывали все, что находится на глубине, но в них не было ни малейших сведений о том, как попасть туда сверху.

В конце концов, ведомые отчасти научными изысканиями Эрнесто Солинго Булина и отчасти инстинктом Мунджу, они все глубже и глубже проникали в невидимый городской лабиринт.

Не то чтобы Оливо, слыша мышиный писк в темноте или громыхание водных потоков, способных смыть их, не падает порой духом. Но Мунджу, похоже, достаточно лишь бросить взгляд на карты, которые лежат в кармане у Оливо вместе с автобиографией Эрнесто Булина, чтобы уверенно перемещаться от канала к нише, от ниши к галерее, от галереи до укрепленного туннеля, так что казалось, будто он все время идет как по компасу.

Директор библиотеки был, безусловно, прав в том, что под землей, далеко от поверхности, будет очень трудно ориентироваться не только в пространстве, но и во времени. Оливо не имеет никакого представления о том, сколько прошло с тех пор, как они спустились через двадцать седьмой люк в чрево Турина. Это могло быть и полчаса, и полдня. Наверху, на небе, могли появиться первые звезды или восход солнца. Вот почему он идет молча и молит о том, чтобы добраться наконец до места и не опоздать. Это все, что он может делать и делает.

– Вот, – вдруг говорит Мунджу, – мы в шаге от акведука, тут римские кирпичи.

Они шагают в темноте, глядя под ноги и освещая путь лишь фонариком мобильника.

– Чувствуешь этот запах? – спрашивает Мунджу.

– Да.

– Так пахнет свежевырытая земля.

И в самом деле, совсем скоро стали попадаться запачканные свежей грязью булыжники, и Оливо споткнулся обо что-то твердое. Мунджу посвятил фонариком – пластиковое ведро.

– А вот и инструменты! – говорит он.

Парни проходят еще совсем немного и натыкаются на кусок стены с вытащенными из нее и сложенными рядом в кучку камнями. Отсюда начинается небольшой, недавно прокопанный туннель.

Сворачивают в него и через пару метров оказываются в клетушке размером с кладовку для лопат, высотой не более полутора метров.

Мунджу достает из кармана зажигалку и светит ею, чтобы стало виднее, потому что телефон уже почти разрядился и фонарик мерцает еле-еле. В центре ниши на большом деревянном ящике лежит какой-то непонятный предмет размером с сильно-сильно надутый пляжный детский мяч.

Мунджу подносит к нему зажигалку, чтобы разглядеть, на что это похоже.

– Лучше, если погасишь, – говорит Оливо.

– Почему, что это за фигня?

– Мина.

Мунджу тотчас выключает зажигалку.

Оливо держит еле светящий мобильник. Оба молчат в полумраке. У стены лежат две лопаты, кирка, еще два ведра, пять пар рабочих перчаток и металлический прут. Такая себе небольшая строительная площадка.

Оливо освещает ящик с миной.

Сделана она, конечно, кое-как, но размеры, темный цвет и бочкообразная форма не вызывают сомнений – это мощное самодельное взрывное устройство, похожее на те, что используют для прокладки туннелей или железнодорожных мостов.

– Кто ее сюда притащил? – Мунджу, хоть и огромный злыдень, все-таки отступает на шаг.

– Серафин.

– Кто?

– Серафин и другие саламандры.

– Кто такие?

– Четыре девчонки и трое парней, сильно обозлившиеся на этот мир.

– Где они ее взяли?

Оливо думает о черной кожаной тетради Серафин – о той, что с саламандрой на обложке.

Он должен был догадаться, когда видел в ней все те формулы и расчеты мощности взрывов, композиции пороха в сочетании с другими химическими веществами. Ведь знал, что уже пару лет она изучает все это на фабрике фейерверков и экспериментирует со взрывчаткой. Но он разглядел лишь саламандру, а на все остальное забил. «Бедный дурашка», – сказала бы Аза.

– Мину сделала Серафин, – шепотом говорит Оливо, как будто от громкого голоса она может взорваться.

– Зачем?

– Не знаю, есть ли у нас время на подробное объяснение.

– Ты привел меня в это подземелье, не предупредив про бомбу… Ведь ты знал, что здесь бомба, так ведь?

– И да и нет.

– Это не ответ.

– Знаю, а сейчас помоги спустить ее на землю, мне надо забраться на ящик.

– Ты чокнутый!

– Не думаю, что так прямо и взорвется.

– Не думаю, что… Ага, теперь понимаю, почему ты не кричал, когда я тебя вниз головой подвесил с террасы. Ты же НА ВСЮ ГОЛОВУ двинутый!

– Я один не справлюсь, могу уронить ее, и тогда она точно взорвется.

Мунджу задумывается на секунду. А о чем можно думать, когда находишься в подземном лазе рядом с бомбой и сумасшедшим?

– Уронишь – клянусь тебе, убью!

– Боюсь, в таком случае уже не придется.

Оливо кладет телефон у стены, чтобы освободить руки и как можно больше осветить пространство.

Они подходят к мине. Серафин предусмотрительно приделала к ней четыре ручки – должно быть, чтобы легче было транспортировать. Четверым было бы совсем нетрудно тащить. Но их-то ведь двое, – всего полторы тяги будет, не знаю, понятно ли объясняю.

– Готов? Снимаем и ставим на землю. Раз, два, три, пошел!

Поднимают. За две ручки держит Мунджу, за две другие – Оливо. Первый – не утруждаясь, второй – постанывая. Ставят. Оба пока еще целы и невредимы.

– И что теперь?

– Залезу на ящик, – говорит Оливо, – нужно проверить кое-что.

Забирается на ящик и прикладывает ухо к потолку. Комок земли отделяется от поверхности и падает на мину.

– Осторожнее, о’кей? – просит Мунджу. Он уже одной ногой у выхода.

– О’кей, теперь давай помолчим!

Оливо знает, что над ним, в нескольких метрах земли и нескольких сантиметрах цемента, находится цистерна. Пару дней назад Гус со своими прихвостнями держали его в ней. Тогда он и услышал идущий снизу ритмичный ударный звук. Теперь он знает, что это были саламандры. Они стучали кирками, заступами и ломами, заканчивая подкоп. Тогда это невозможно было представить, ему недоставало слишком многих деталей, но сейчас…

Вдруг он слышит басы, ударника, затем слабые звуки других музыкальных инструментов и топот ног. Над ними наверху играет музыка и танцуют люди. В нацистском бункере что-то празднуют.

– Чё слышно? – спрашивает Мунджу.

– Ничего, все тихо, – успокаивает его Оливо.

А сам задумывается: что могут отмечать эти психи? Полиция их почти повязала, их секретный бункер – уже не секретный, и вся банда в курсе, что Густаво – дальтоник. По крайней мере, никакого государственного праздника точно нет… Если только это не какой-нибудь юбилей, запланированное мероприятие. И все-таки сегодня, то есть двадцать второго марта вроде бы нет никаких знаменательных дат… хотя… скоро ведь наступит двадцать третье марта… если уже не наступило.

– Двадцать третье марта, – шепчет он. – Немецкий парламент принимает закон о преодолении бедственного положения народа и государства, более известный как закон о чрезвычайных полномочиях. Этот правовой акт позволил Гитлеру в качестве рейхсканцлера вводить новые законы без одобрения парламента. Короче говоря, знаменовал начало установления диктатуры в Германии.

– Чё говоришь? Какой рейхсканцлер?

– Ничего-ничего.

Оливо спрыгивает с ящика.

– Возьми фонарик, – говорит, – и посвети на мину.

Мунджу выполняет.

Оливо склоняется над штуковиной, созданной по задумке и желанию Серафин. На огромном взрывном корпусе мины укреплена небольшая металлическая коробочка с крышкой.

Оливо осторожно поднимает крышку, под ней дисплей с таймером, показывающим цифры «13» и «36». Через секунду на таймере уже «13» и «35». В следующую секунду – «13» и «34».

– Сколько времени сейчас? – спрашивает Оливо.

Мунджу смотрит на мобильник, и на какое-то мгновение они оказываются в темноте, различая только мелькающие красным светом числа: тринадцать минут и двадцать девять секунд.

– Одиннадцать сорок семь, – говорит Мунджу.

Именно этого и не хотел бы слышать Оливо.

– Мина взорвется через тринадцать минут и… двадцать пять секунд, значит, как только часы пробьют полночь, – говорит он. – Наверху празднуют годовщину установления нацисткой диктатуры. Нам нужно утащить ее отсюда, иначе будет бойня.

– Может, ошибаешься?..

– Теряем время, бери с той стороны.

– Мы уже выяснили, что я ничего не должен тебе. И потом, куда хочешь нести ее?

– В любом случае вытаскиваем отсюда. А потом что-нибудь придумаем.

Мунджу колеблется. Буквально разрывается на части. Как ему сейчас хотелось бы быть подальше от этой дыры, и в жопу всех нацистов. Тогда он вдруг рывком наклоняется и хватается за свободные ручки.

– Знал ведь, что нужно сбросить тебя с той террасы.

35

Бежать в темноте по туннелю, таща сорокакилограммовую бомбу, мощности которой хватит, чтобы снести многоэтажный дом, и с таймером, который отсчитывает секунду за секундой до приближения катастрофы, – это ситуация очень далекая от привычного понятия «немного тренировки не помешало бы», – хотя могу заверить, что худеешь прямо на ходу, не знаю, понятно ли объясняю.

Однако именно это и делают Оливо и Мунджу вот уже три минуты с тех пор, как двинулись по акведуку в обратном направлении.

– Мы уже довольно далеко отбежали, – вдруг говорит Мунджу. – Бросаем ее здесь и уходим.

– Нельзя, – отвечает, еле переводя дух, Оливо.

– Почему?

– А если над нами больница, колледж или двенадцатиэтажный дом? Ведь все же разнесет к чертовой матери! Мы не можем бросить ее где попало.

– Ты так не говорил, когда мы взяли эту штуковину!

– Я не подумал.

– И куда же теперь ее денем? Если она должна кого-то взорвать, так лучше уж нацистов, чем больницу или жилой дом со множеством людей, разве не так?

– Нужно поднять ее наверх и оставить там, где она меньше всего принесет вреда.

Мунджу замедляет бег и в конце концов останавливается. Оливо, держась за свои две ручки, продолжает тянуть мину, но не может сдвинуть на миллиметр ни бомбу, ни Мунджу.

– Ты ведь знаешь, что за херню несешь? – говорит Мунджу с тревожным спокойствием. – Понятия не имеем, где находимся, и если не найдем какую-нибудь лестницу, чтобы выбраться наверх в течение… – он смотрит на таймер, – восьми минут и шести секунд…

– Справимся.

– Не справимся.

– Через пять минут. Если не поднимемся, бросаем ее и делаем ноги.

– Если это сделаем сейчас, у нас будет на пять минут больше времени, чтобы удрать.

– Через четыре минуты. Последнее предложение.

Мунджу снова бежит, и Оливо за ним, стараясь не отставать, хотя уже кажется, что сухожилия у него на спине стали тонкими и хрупкими, как давно замоченная рисовая лапша. Он настолько обессилел, что ему уже мерещится тиканье взрывателя.

– Тикает! – кричит Мунджу.

– Только кажется! Бежим!

Когда сворачивают за угол, вроде замечают невдалеке в свете фонарика какой-то металлический отблеск. Мунджу закрепляет мобильник в кармане своей джинсовой куртки.

– Это лестница, – говорит Оливо.

– Лишь бы только не переносная, на ней мину не поднять, – отвечает Мунджу.

– Справимся. Я полезу первым и потяну вверх, а ты толкай снизу.

– Одной рукой ведь придется держаться за лестницу, а бомбу в таком случае только другой.

– Давай без подробностей!

У подножия лестницы они останавливаются и действуют так, как предложил Оливо. На пятой ступеньке мобильник выскальзывает из кармана Мунджу и летит вниз. Слышно, как он с грохотом разбивается там…

– Охренеть, я ведь только что купил его! Выживем – вернешь деньги!

– Все, что угодно, если выживем!

Оливо чувствует, что его силы на пределе. Он вспотел, взмок всюду, где только можно, но больше всего его беспокоят влажные руки. Чтобы поднять мину, ее нужно крепко держать. А тем временем Мунджу снизу толкает и кряхтит, кряхтит и толкает.

Они преодолели уже ступенек двадцать, но понятия не имеют, где находятся. Слишком темно, светится только таймер, показывая три минуты и двадцать две секунды.

– Кажется, как же! – ворчит Мунджу. – Тикает вовсю!

– Это верно, от страха и стресса я не сразу понял, что это был за звук.

И вдруг раздается «тук!».

– А-а-а! – кричит Мунджу, решив, что это щелкнул предохранитель взрывателя, и все – Армагеддон, конец.

На самом же деле это Оливо Деперо ударился головой обо что-то твердое. К счастью, серая шерстяная шапочка смягчила удар.

– Это люк, – говорит Оливо.

– Так открывай его! – кричит Мунджу. – И выходим отсюда!

Оливо толкает люк головой, плечами, спиной. Наконец что-то скрежещет и сдвигается с места, словно на рельсовом механизме, сверху проливается немного света.

Люк открывается, Оливо вылезает наверх и тащит мину. Мунджу помогает ему снизу.

Кажется, почти выбрались, и Оливо осматривается по сторонам.

Они посреди площади, заполненной танцующими, одетыми во все белое людьми. Мунджу, высунувшись из люка, тоже, как и Оливо, обалдело оглядывается по сторонам. Мина – вот тут, рядышком с ними. И это единственная черная точка среди слепящей белизны.

– Я же говорил тебе, что нацисты были бы лучше! – произносит Мунджу.

Но Оливо встает и орет, размахивая руками, как сумасшедший:

– Тут бомба! Бегите отсюда! Бегите все отсюда! Тут бомба!

Мунджу смотрит на таймер: минута и двадцать шесть секунд. Как хотел бы он сейчас находиться в своей квартирке с пивом в одной руке и сигаретой в другой и смотреть с соседями футбол по телику. Он у них отличный – сто шесть сантиметров по диагонали. Еще ему хотелось бы вернуть мобильник и, самое главное – хотелось бы пожить подольше этой оставшейся минуты и двадцати шести секунд. Но, судя по ситуации, лучше уж…

Он вскакивает и тоже бежит и тоже орет во все горло, чтобы убирались отсюда, что тут бомба и сейчас все взлетит на воздух.

После недолгого замешательства музыка умолкает, и народ на площади начинает расступаться, сначала неторопливо, а потом все быстрее, бегом и под конец уже с криком и визгом. Мунджу и Оливо рысью носятся вокруг мины все расширяющимися кругами, как две пастушьи собаки, с той лишь разницей, что не собирают стадо, а пытаются его разогнать. И вот между ними и взрывным устройством уже двадцать метров, а потом и тридцать.

Люди тем временем прячутся за деревьями, в кабинке диджея, под скамейками и столами с заветренными остатками банкета. Когда все оказываются в безопасности, Оливо с Мунджу тоже кидаются под стол.

Секунды бегут. Слышно покашливание, чей-то плач, детский голос спрашивает: «А когда снова будет такой праздник?»

Оливо считает про себя: пять, четыре, три, два, один…

И в этот момент из мины раздается пронзительный свист. «Успели», – думает он и, как все, прижимается к земле, чтобы как-то защититься от взрыва.

Протяжный шипящий свист становится все громче и вдруг неожиданно глохнет. Мина издает забавный «пукффф!», как будто кто-то тихонько пукнул, и из нее тонкой ленточкой потянулся дымок.

Оливо тычется лбом в землю и лежит распластавшись, словно кающийся грешник, а Мунджу разражается хохотом. Когда мина совсем затихает, единственное, что остается звучать над площадью, так это его раскатистое «ха-ха-ха».

Люди потихоньку выглядывают из своих убежищ. Оливо встает и подходит к мине, из которой еще тянется безобидный дымок.

На таймере светятся цифры «00:00». И в этот момент открывается маленький ящичек.

Оливо достает из него записку. Написана ручкой. Почерком Серафин.

Я знала, Оливо, что мину найдешь ты! Прости за шутку, но я умирала со смеху, представляя, как ты тащишь ее в туннеле.

Как видишь, вчера вечером ты убедил меня по телефону. Ты прав. Те пятеро идиотов не стоят угрызений совести, которые остались бы на нашей совести. Мы лучше их.

Поэтому расскажи этим придуркам, что мы могли бы разнести в клочья их жалкие нацистские задницы и что живы они благодаря великодушному помилованию, полученному ими от нас – от Untermenschen.

На этот раз мне не захотелось вырезать и приклеивать буквочки – как в кино, поэтому пишу тебе собственноручно. Если ты нашел это мое послание, значит шутка удалась и вскоре письмо, мина и инструменты из туннеля окажутся в руках полиции, а с ними и все наши отпечатки. Но это не важно. У нас есть то, что нам было нужно, и мы готовы рвать когти. Надеюсь, все это не доставит тебе слишком много неприятностей.

Твоя Серафин

P. S. Для комиссарши Сони Спирлари: Оливо ничего не знал о наших планах, поэтому не морочьте ему голову. Если бы не он, вы до сих пор искали бы похитителя. Мир и любовь.

Оливо сворачивает записку и кладет в карман.

– Вызовите полицию! – кричит кто-то из толпы. И понеслось: – Сволочи! Хреновые шуточки! Идиоты, испортили праздник!

Какая-то женщина заорала:

– Не вызывайте полицию! Сами им наваляем!

Повернувшись, Оливо видит, как с десяток человек, вооруженных пластиковыми тарелками и вилками, уже окружают Мунджу.

Оливо хочет что-то сказать, оправдать себя и своего напарника, но тут кто-то впечатывает ему кулаком в глаз.

36

После того как Соня закончила читать вслух послание Серафин, слышно только тиканье часов, которые не видны Оливо. Флавио, как всегда, стоит у двери. В начале этой авантюры он выглядел молодым, красивым и излучающим оптимизм человеком. Теперь похож на старика, оказавшегося под колесами автобуса из-за того, что пялился в телефон. Небритость, ввалившиеся глаза и пессимизм, избавиться от которого труднее, чем от перхоти.

Они с Соней, перед тем как зайти в комнату для допросов, где их уже больше часа ждал Оливо, вероятно, пытались выжать какую-нибудь информацию из Мунджу, но по их лицам видно, что им ничего не удалось. И это нормально, потому что Мунджу ведь ничего не знает о саламандрах, ненавидит полицию, тем более что однажды Соня уже надурила его.

– Болит? – спрашивает она, кивая на почерневший глаз Оливо.

– Немного. А как Мунджу?

– Несколько царапин и вывихнутое запястье. Вам повезло, все могло закончиться гораздо хуже, если бы мы вовремя не подоспели.

– Что это были за люди в белом?

– Люди в белом? А, это секта такая. Они целую неделю с танцами и застольями отмечают дни осеннего и зимнего солнцестояния. Обычные горожане, которые подали запрос на разрешение организовать праздник в общественном месте, заказали в филармонии оркестр и должны потом все убрать за собой. В общем, добропорядочные граждане, которые имеют полное право написать на тебя и твоего друга заявление в полицию за хулиганство: вы устроили беспорядки, создали тревогу, панику, угрожали взрывом, сорвали ритуальное торжество и надругались над божеством Асфондело.

– Надругались над Асфондело?

– Говорят, слышали, как вы кричали: «В жопу этого Асфондело».

– Неправда.

– Это слова ста двадцати четырех человек против ваших двух.

Оливо достает из кармана чупа-чупс, скорее всего последний. Когда-то Соня оставляла ему, и сейчас лакомиться конфетой при ней было бы не очень вежливо, но он развернул обертку, и теперь уже осталось только положить сладость в рот.

– Как любезно подсказала нам твоя подружка Серафин Урру, мы проверили отпечатки на мине, коробке и инструментах, найденных в туннеле. Они принадлежат Райану, Элене, Федерико, Марии и Серафин. Кроме них, есть отпечатки еще двух человек, которых мы пока не установили, – завтра, когда родители Франческо и Матильды позвонят в полицию и скажут, что их дети не вернулись домой, все определится просто, как дважды два, – не знаю, понятно ли объясняю.

– Что скажешь? – спрашивает Соня.

– Ничего, продолжайте, пожалуйста.

– Спасибо. Обойдусь без твоего разрешения. Картина ясная. Никакого похищения. Четверо подростков договорились исчезнуть один за другим в течение нескольких дней. Потом спрятались в подземелье и, пока рыли этот туннель, выставили требование о выкупе. Серафин Урру с ними не было, так как ее роль заключалась в поддержании контактов с внешним миром и в снабжении беглецов всем необходимым. Впрочем, у нее нет родственников, способных заплатить выкуп. И впятером-то они объединились, потому что пострадали от травли Густаво и его банды. Вот почему в их план входил взрыв сегодня в полночь, который должен был уничтожить последователей нацистов в их бункере. Месть с размахом, прежде чем исчезнуть с деньгами. Только вот бомба Серафин оказалась с дефектом. Я права?

– В ней не было дефекта, – говорит Оливо, – просто они решили не взрывать.

– Какое благородство! Не взрывать жилой квартал! Уверена, суд учтет это, когда задержим их. Что же касается тебя и твоего приятеля Мунджу, то как раз сейчас судья оформляет постановление о вашем аресте. Мне жаль, что ты так заканчиваешь, Оливо. В шестнадцать лет угодить из приюта в тюрьму – такого никому не пожелаешь! Впрочем, это был твой выбор. Ты мог бы сообщить нам о разговоре с Серафин, рассказать о мине и передать нам Серафин с ее сотоварищами. А теперь получается, что ты, как ни крути, их сообщник.

– Угу.

– Кроме «угу», тебе больше нечего сказать?

– Угу.

Соня вздыхает. Держит руки сложенными на животе.

– Сейчас Флавио проводит тебя вниз, где ты сможешь позвонить адвокату или попросить государственного защитника. Затем перейдем к настоящему допросу, пока же у нас была лишь неформальная беседа. Как видишь, мы ничего не записывали, не вели никакого протокола. Если только ты не захочешь сообщить нам, где прячутся эти пятеро.

– Я не знаю, где они.

– Ты знал, что Серафин была с ними, что это они забрали выкуп, и знал, где находилась бомба, но, надо же такому случиться, не знаешь, где они прячутся? Трудно в это поверить, но если это твое объяснение… Флавио, проводи его, пожалуйста, вниз. Может быть, пока ждем постановления судьи об аресте, ему придет что-нибудь в голову.

Помещение, куда приводит его Флавио, – это камера, хоть он и назвал его «местом для размышлений». Оливо садится на нары. Дверь закрывается, и он остается в одиночестве.

Он очень устал, но о сне, разумеется, не может быть и речи. Слишком много адреналина, слишком много тайн, которые нужно сохранить, и к тому же он голоден. И глаз, куда ему засадили кулаком, пульсирует, как рекламная вывеска на торговом центре.

Кто знает, что сейчас делает и о чем думает Мунджу. Оливо так неудобно перед ним. Тот только что вышел из приюта, работал, жил в новом доме, а он втянул его в такие неприятности, – а ведь Мунджу угрожал сбросить меня вниз только потому, что его попросила об этом Соня Спирлари, не знаю, понятно ли объясняю.

Он шарит во внутреннем кармане куртки – вдруг найдется еще один чупа-чупс, случайно попавший за подкладку, но единственное, что нащупывает, – это автобиография Эрнесто Солинго Булина, графа Оползня, взятая в библиотеке. Полицейский, который обыскивал его, нашел и забрал карты, а эту книжицу он, вероятно, не счел важной для расследования.

Оливо достает ее и читает.

ТРИ МЕТРА ПОД ЗЕМЛЕЙ

Провести жизнь в подземелье – не так уж плохо.

Когда придет твой час, тебе будет уже все знакомо.

ГЛАВА I

В этот ясный мартовский день принимаюсь писать свою автобиографию.

Большую часть жизни я провел под землей в исследованиях того, чего жители этого города не видят и не знают. Это был мой выбор и мое призвание. В подземных туннелях и переходах я нашел смысл своего существования и никогда не чувствовал себя там одиноким. Однако для того, чтобы изложить подробный отчет моего земного бытия, я выбрал уникальный кусочек тверди[150] на этой планете, единственное дорогое мне место – этот укромный уголок сада, где из глубины земли поднимается вода, образуя небольшой пруд. В этом сказочном парке под благосклонными взглядами саламандр, любящих, как и я, влажную темноту и подземную глубину, пишу свои первые слова о моей долг… О боже, кажется, мне плохо… Помогите!.. Что-то лопнуло внутри! Ну что ж, прощай, жестокий мир, прими меня, дорогая земля. Умираю счастли…

Оливо второй раз перечитывает самую короткую автобиографию, когда-либо кем-то написанную, закрывает обложку книги на этой единственной странице и кладет обратно в карман.

Теперь он знает – ему есть что предложить.

Нужно только дождаться, когда Соня придет и попросит его об этом.

37

– Оливо Деперо-о-о, чтобы выпендриться, угодил в СИЗО-о-о.

– Хватит.

– А ведь послушал бы свою А-а-азу, не споткнулся бы об эту зара-а-азу.

– Если бы послушал… Хватит, сказал я.

– Какой противный характер у Деперо Оливо-о-о, наверное, лучше вспомнить языковое правило-о-о.

Оливо отворачивается к стене и меняет руку, которую кладет под голову. У него нет никакого желания разговаривать с ней и еще меньше – выслушивать ее насмешки, видеть ее синюю спецовку, стриженые волосы, безукоризненную кожу, желтые глаза, кольцо в носу, – в общем, мне совсем не нужна Аза, все, точка. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Ну что мы будем делать, головастик – узник «Алькатраса»?[151] – спрашивает она.

– Множественное число местоимения здесь неуместно.

– Я в том смысле, думал ли ты о том, в какую дверь ломиться?

– А я в том смысле, что уже думал, но не хочу говорить с тобой об этом.

– Вот как? Значит, план такой: является Манон, взрывает бронированную дверь и спасает тебя, вынося на руках, потому что безумно влюблена в тебя! Обращаю твое внимание: влюбиться – это не то, что заразиться ковидом, который передается воздушно-капельным путем.

– Я ни в кого не влюблен.

– Как нет, головастик-Купидон? Так что же все-таки ты надумал?

– Я уже сказал, что не хочу обсуждать это с тобой.

– Не хочешь обсуждать, потому что так ничего и не придумал, головастик! Ты вроде тех политиков, что идут на выборы, обещая «ясные идеи», а потом только и делают, что ковыряют пальцем в носу. Но молчу-молчу!

Оливо по-прежнему лежит к ней спиной.

– Ну так что? – продолжает она.

Оливо вздыхает.

– Вскоре придет комиссарша, – говорит он.

– Значит, надеешься, что она тебя на руках вынесет? Хороший план. Не вышло с дочкой, сойдет и мамаша. Если не сработает, может, бабка еще жива.

– Соня Спирлари никуда меня не вынесет, – говорит Оливо. – По крайней мере, пока мы с ней не договоримся.

– Договоритесь?

– Они прекращают дело против меня, а я передаю им саламандр.

– Полчаса назад она тебе это и предлагала, материализовавшийся головастик!

– Полчаса назад – это полчаса назад. Теперь она решит, что я хорошо все обдумал и испугался тюрьмы…

– А меня ты на самом деле пугаешь!

– Она сядет рядышком на кровать и доверительным тоном, словно делая мне одолжение, предложит заключить соглашение.

– И ты скажешь: «Отлично, где ставим подписи»?

Оливо молчит.

– Не говори мне, что думаешь о том, о чем думаешь, – произносит Аза.

– Я совсем ни о чем не думаю.

– Напоминаю, что я твоя половина, сиамский близнец – головастик, значит, прекрасно знаю, о чем думаешь.

– Вот как? И о чем же я думаю?

– Хочешь притвориться, будто согласен на условия полиции, а потом попытаешься сбежать. Самое интересное, что ты пока понятия не имеешь, как сбежать, но я-то хорошо представляю, чем все это закончится: у тебя ничего не получится, еще больше выведешь из себя комиссаршу и и-за своей глупости попадешь в еще более крупные неприятности, так что теперешнее твое положение покажется раем.

– Мой план сработает.

– Сказал Гитлер, нападая на Россию. Если позволишь мое мнение, то, скорее, Манон войдет сюда с ключами от этой двер…

Кто-то снаружи открывает замок. Оливо вскакивает. Не верит, что это и правда может быть Манон, но если была бы…

На самом деле это Соня Спирлари. Одна, в руках папка, волосы собраны. Входит с интригующим видом, настроена дружелюбно – даже слишком.

«Приехали», – думает Оливо.

Она берет стоящий у стены стул и пододвигает его к нарам. Никакой куртки, никакой кобуры с пистолетом, – зато добавилась проблема потных разводов под мышками, которая кажется не так уж легко разрешимой, не знаю, понятно ли объясняю.

– Могу говорить с тобой откровенно, Оливо? – спрашивает Соня Спирлари.

– Угу.

– Мне не нравится все это. Я имею в виду видеть тебя запертого здесь, думать, что ты сломал свое будущее по собственной дурости. В целом, по сути, у нас сложились хорошие взаимоотношения. Не скажу, что я привязалась к тебе, сам знаешь: материнский инстинкт у меня отсутствует как таковой, но мне нравилось работать с тобой. Хотя мне и нелегко признать это, но у тебя невероятная интуиция. Ты не умеешь управлять ею, согласна, но ведь именно ты догадался, что Густаво не имеет никакого отношения к похищению.

– И что это не было похищением.

– Ну да, и это тоже.

– И что руководила всем Серафин.

– Да.

– И что бомба была заложена под…

– Оливо?

– А?

– Ты молодец, о’кей? Но твой ум довел тебя до уймы неприятностей, в которых ты оказался сейчас. Что для тебя важнее? Выйти отсюда или сорвать аплодисменты заключенных сокамерников?

– Выйти.

Соня Спирлари знакомым ему жестом откидывает назад волосы. За последние дни она похудела: дает о себе знать переутомление, напряжение, недоедание. Она наклоняется к Оливо. Это знак, что она хочет сообщить что-то только шепотом.

– Ты слишком смышленый, чтобы поверить, будто стараюсь я ради тебя, – говорит она, – так что откроем карты, согласен?

Оливо кивает.

– Я хочу стать первой женщиной в этом городе, возглавившей управление полиции, но для этого мне нужно найти тех пятерых ребят и вернуть деньги. Полный комплект, понимаешь? Не одна, а обе задачи. Если не смогу, моя карьера на этом закончится. Не значит, конечно, что меня попрут из полиции, но могу распрощаться со своими амбициями. И это меня совсем не устраивает.

– Угу!

– Я из сил выбилась, чтобы быть там, где я есть сейчас. Пожертвовала личной жизнью, свободным временем, здоровьем, замужеством и отношениями с Манон – ты сам видел, какие они у нас… – Я бы не забыл добавить также чистоту и порядок в квартире, Рамзеса[152] в холодильнике и секс тайком раз в неделю в семейном номере отеля «Ибис». – В общем, если в этот раз не доведу дело до конца, то все, что уже сделано раньше, никому на фиг будет не нужно. Вот почему я пришла предложить тебе то, что собираюсь предложить.

Оливо помалкивает. А что говорить, если Соня пока еще только протирает попу проспиртованной ваткой, собираясь всадить укол. Сейчас спросит, где прячутся саламандры, затребует привести к ним ее с полицией, а они взамен закроют глаза на все, что он натворил. Нечто вроде амнистии, охранной грамоты, и, возможно, на чаше весов снова окажется место работы научным сотрудником в городской библиоте…

– Твоя мать жива, – произносит Соня Спирлари.

Оливо резко подается всем корпусом вперед, как будто стоит на краю пропасти или на огромном камне и от порыва ветра вынужден удержать равновесие.

Соня бросает взгляд на дверь, словно желая удостовериться, что там никого нет и никто их слышит.

– Не представляю, как она выжила в той аварии на озере, – говорит, – но она жива.

Оливо пристально смотрит на Соню. Впервые он замечает в ее серых глазах слабый зеленый отблеск вокруг зрачка, пульсирующий от напряжения.

– Это так, Оливо. Не понимаю, почему тебе не сказали, но мы-то знали это уже давно.

– Знали давно – кто знал?

– Не могу сказать.

Оливо не двигается. Дышит спокойно и упирается ногами в резиновый пол.

– Вы пытаетесь меня разговорить.

Соня мотает головой – это небольшое упражнение для расслабления шейных позвонков, – тем самым словно предупреждает, что она рискует, совершая задуманное. Затем не глядя запускает руку в папку, что лежит у нее на коленях, куда, видимо, заранее положила сверху все необходимое.

Достает снимок; не выпуская из рук, показывает его Оливо. Жестом дает понять, что не намерена отдать ему.

– Сделан три года назад, – говорит она.

На черно-белом снимке Оливо видит красивую женщину лет сорока, с серьезным, уставшим лицом, с длинными волосами. Они небрежно, на скорую руку завязаны в хвост, – видимо, ей не до них, потому что она держит на руках девочку лет шести-семи, которая как раз аккуратно причесана, и у нее на голове ободок, поддерживающий русые волосы. Обе в дешевых дождевиках. На ребенке спортивные штанишки, заправленные в желтые резиновые сапожки. Когда делали этот снимок, они, видимо, куда-то шли и не подозревали, что попали в кадр.

– Узнаешь ее? – спрашивает Соня Спирлари.

Оливо долго разглядывает фотографию, потом кивает и, опустив голову, смотрит на свои руки. Они длинные и тонкие, и он знает, что, когда надо, они могут быть ловкими и, пожалуй, даже жестокими. Он унаследовал их от матери, как и крепкие сухожилия, и широкие плечи на худом теле. Отец был совсем другим типом дерева: внушительный ствол, глубокие корни, вечнозеленый. Горное дерево, привыкшее к сильным порывам ветра, снегопадам – такие обычно растут на склонах гор, окутанных тишиной.

– Кто эта девочка? – спрашивает Оливо.

– Не сейчас, – говорит Соня.

– Почему?

– Пока что тебе достаточно знать, что твоя мать жива. И что я знаю, где она находится.

«Вот оно – соглашение, контракт», – понимает Оливо. Только условия в нем другие – не те, какие он представлял. Он приводит их к саламандрам, а она раскрывает ему детали: где находится его мать, почему скрывалась все эти годы, кто те люди, что защищают или охраняют ее.

Оливо смотрит на дверь, где, подпирая косяк и скрестив на груди руки, стоит Аза. Она отрицательно мотает головой.

Оливо понимает, что значит это отрицание. Это все равно что напялить на папу римского белый пуховик. Разве трудно в наше время взять фотографию любой молодой женщины, состарить ее и усадить ей на руки какую-нибудь девочку? Сегодня с изображениями можно делать все, что угодно. Не соглашайся, Оливо, не поддавайся на обман, не соглашайся на контра…

– Я скажу вам, где они, – произносит Оливо, – но при одном условии.

– Слушаю.

– Я пойду к ним один и уговорю их сдаться.

– Нет.

– Если ворветесь, они попытаются сбежать или уничтожить деньги.

Соня открывает рот, чтобы тут же возразить, но воздерживается. Задумывается.

– Если хотите возглавить управление, то должны схватить их и вернуть выкуп, – говорит Оливо. – А если я хочу знать, где находится моя мать, то должен сделать так, чтобы они сдались вместе с деньгами. У нас взаимные обязательства друг перед другом.

Серые глаза Сони Спирлари уставились в черные глаза Оливо.

– Я никогда не спрашивала, почему тебя зовут Оливо, – говорит.

– Отец хотел назвать меня, как дедушку, Ольмо[153]. Но когда я родился, мама сказала, что я не похож на это дерево.

– И выбрала Оливо?

– Да. Я совсем не походил на те деревья, что растут в горах. Был не от мира сего – как оливковое дерево, уродившееся на высоте две тысячи метров.

– И твой отец не смог ей возразить?

– Отец боялся ее.

– Почему?

Оливо чешет голову под шерстяной шапочкой.

– У вас найдется чупа-чупс? – спрашивает.

Соня поспешно роется в кармане и достает конфету. Оливо разворачивает ее двумя пальцами и кладет за щеку.

– Пока что вам достаточно знать, что мне известно, где находятся саламандры.

– Ну ты настоящий говнюк. – Соня смотрит на него с горькой улыбкой на губах.

– Ах да! – произносит Оливо. – Еще кое-что!

– Что?

– Мунджу пойдет со мной.

38

Вилла находится на окраине города, укрытая зеленью предгорья, в двухстах метрах от реки, берега которой давно опустели: здесь нет теперь замков, ресторанов, гребных клубов, парков и фанатов-бегунов, а также владельцев собак, ищущих укромное местечко, где можно спустить собаку с поводка, чтобы она быстро сделала свои дела, и спокойно удалиться, не убирая за ней продукты ее жизнедеятельности, не знаю, понятно ли объясняю.

Пять сорок утра, рассвет примерно через час, но в темноте не слышно ни звука, даже лая собаки. Немногие дома там и тут на склонах гор далеко и, похоже, необитаемы, словно их хозяева договорились оставить в желанном одиночестве этого странного человека – Эрнесто Солинго Булина, графа Оползня.

Зелень, разросшаяся здесь без ухода за последние полвека – с тех пор, как умер граф, – делает виллу и парк еще более уединенными. С трудом различимая в каменной ограде калитка, утонувшая в зарослях кустов, деревьев и ежевики. Плющи и вьюны оплели здесь все, что построил человек.

Тем не менее после обследования местности фургон припарковали внизу, не доехав до усадьбы несколько поворотов, с тем чтобы его не увидели из дома. В фургоне находятся Соня Спирлари, ее заместитель Флавио, Оливо, Мунджу, водитель и еще двое полицейских.

– Наши люди со всех сторон оцепили ограду, – говорит Соня, приготовившись в третий раз повторить план операции. – Твоя задача – войти и убедить ребят выйти с поднятыми руками, никакой самодеятельности. Сумку с деньгами наружу выносишь ты. Никто больше не должен даже прикасаться к ней, ясно? Как только выйдешь за ограду, опускаешь сумку на землю и уходишь, мы будем там, чтобы забрать деньги и заняться беглецами.

– Угу.

– Мунджу, чем меньше совершишь телодвижений, тем будет лучше, ясно? – Соня обращается к нему. Несмотря на тяжелую ночь, он, по обыкновению, сидит с собранно-напряженным лицом, по привычке ожидая худшего. – Я до сих пор не поняла, почему Оливо нужно, чтобы ты тоже пошел с ним, но…

– Зачем Оливо понадобилось, – поправляет Оливо, понимаю, сейчас не время, но когда что-то сильнее тебя, значит сильнее тебя, не знаю, понятно ли объясняю.

Соня несколько секунд напряженно смотрит на металлический пол фургона, чтобы снять раздражение из-за того, что ее прервали.

– С тех пор, как скроетесь за калиткой, – продолжает, – у вас будет десять минут. Если через десять минут никто не выйдет, заходим мы.

– Десяти минут мало, – говорит Оливо.

– Ты же сказал, что знаешь, где они, верно?

– Я сказал, что они на вилле, но, возможно, придется их искать.

– Вот и ищи их, кричи, зови! Или же иди по запаху духов Серафин. У тебя же такие необыкновенные способности, вот и используй их.

– Почему бы вам не заткнуться? – говорит Мунджу.

Соня резко оборачивается к нему:

– Ты отправил в больницу четырех человек на празднике белых сектантов и полицейского, который пытался тебя остановить. Знаешь, что это значит для совершеннолетнего лица, как ты? Это значит, что, если вы не выйдете через десять минут с теми ребятами и деньгами, ты отправишься в тюрьму для взрослых, а я приложу все силы, чтобы ты попал в одну из самых суровых.

– Если я должен сесть, сяду, – сквозь зубы отвечает Мунджу, глядя ей прямо в глаза, – а ты отстань от Оливо.

Соня улыбается и смотрит на Флавио, ища у него поддержки.

– Нет, ты только посмотри – он защищает Оливо! Когда я попросила его подвесить Оливо вниз головой с террасы, он даже не спросил зачем, а сейчас готов из-за него в тюрьму отправиться. С ума сойти!

– Соня, думаю, ребята знают, что рискуют, – пытается остудить ее Флавио. – Давай сосредоточимся на операции.

Соня натужно ухмыляется и берется за ручку дверцы.

– Ты прав, – отвечает, справляясь со злобой, – теперь сам говори с ними, ты умеешь это делать. Я и без того уже слишком много слов наговорила.

Она выходит из машины и в следующее мгновение исчезает в темноте. Флавио прикрывает дверцу.

– Мы все на нервах, – говорит он, что звучит как своего рода извинение за нее. – Но нам нужно рассуждать здраво. Здраво и сосредоточенно. Хорошо, парни?

Он ждет, когда Оливо и Мунджу согласно кивнут.

– Отлично. План виллы тот самый, какой мы вам показывали, так что расположение комнат знаете. В доме также есть подвал. Возможно, беглецы обустроились в нем, но там, к счастью, нет подземных ходов, ведущих наружу. Это плюс для нас, потому что они не смогут сбежать. А если захотят выбраться, то в любом случае придется выйти за калитку или перелезть через каменную ограду, а там наши люди охраняют каждый метр. Тем не менее, как только окажетесь внутри, мы не сможем за вами следить… – Он протягивает Оливо какую-то штуковину размером не больше пуговицы. – Положи этот датчик в карман. Пока он передает сигнал, мы следим за вашими передвижениями. Если почувствуешь опасность или что-то пойдет не так, нажми кнопку и отключишь его. Как только сигнал прервется, мы сразу начнем действовать, ясно?

– Угу.

– Если все будем спокойны и каждый будет делать свое дело, то через полчаса все закончится, согласны?

Флавио протягивает руку, сжатую в кулак, ожидая, что Оливо с Мунджу ответят так же. Двое нерешительно переглядываются и затем, немного смущенные, но довольные, толкают своими кулаками его кулак.

– О’кей, парни! Ни пуха ни пера.

Когда выходят из фургона, видят, что Соня разговаривает с полицейскими в штатском. Они все в черном, но Оливо видел, как со двора управления выезжали фургоны со спецназом в форме. Вероятно, именно им поручено охранять дом по периметру и осуществлять штурм, когда пройдут десять минут.

– По дороге у вас будет пара поворотов, – говорит Соня, кажется уже немного успокоившаяся. – Поднимитесь к дому пешком, чтобы не привлекать внимания. Там увидите белую калитку – мы ее заметили, когда делали объезд территории. За виллой наблюдают с дрона, мы тоже будем видеть вас сверху, но только до тех пор, пока не войдете в дом…

– Да, – прерывает ее Оливо, – Флавио сказал нам.

– Если понадобится свет, используйте вот это. – И протягивает им два маленьких фонарика, тонких и длинных, как шариковые ручки. – Теперь идите и не делайте глупостей, о’кей?!

Оливо и Мунджу уходят.

Через пятьдесят метров первый поворот. Сворачивают и исчезают из поля зрения Сони и других полицейских, собравшихся вокруг фургона. На черном небе уже проглядывает синева, и все-таки до рассвета еще далеко. Флора по обеим сторонам асфальтовой дороги оживает шелестом крылышек насекомых и шорохами охотящихся на них животных.

– Жаль, – произносит Мунджу, прерывая равномерный стук их башмаков по дороге.

– Чего жаль? – спрашивает Оливо.

– Комиссаршу.

– В каком смысле?

– Красивая, но характер поганый.

– Да, – соглашается Оливо, – и у нее сильно потеют подмышки.

Некоторое время идут молча, вдыхая свежий ночной воздух. Впереди, метрах в ста, начинают угадываться контуры калитки.

– А по мне, так и ничего такого, что подмышки потеют, – рассуждает Мунджу. – В общем говорю. Как о женщине. А тебе это не нравится?

Оливо никогда не размышлял об этом, исходя из каких-то правил, и ему кажется, что сейчас совсем не подходящее время для обдумывания этой проблемы, поэтому молчит.

– Хочу сказать, что, если дело только в этом, – видимо, Мунджу, как раз наоборот, хочет развить тему, – я могу не обращать внимания, лишь бы…

– Мунджу?

– А?

– Готовит мерзко и, ради того, чтобы стать начальником управления, не задумываясь выколет нам глаза, вставит соломинки в орбиты и высосет наши мозги.

Мунджу на минутку зашаркал подошвами по асфальту. Это означало, что он переваривает последнюю информацию.

– Готовит, говоришь, мерзко, да? – спрашивает, чтобы уж окончательно удостовериться.

– Мерзопакостно.

– Тогда нет, – заключает он.

39

Калитка заперта на огромную цепь с висячим замком – это первый факт.

Второй – как следствие – через нее нужно перелезть.

Третий – Мунджу забирается на ограду, подтянувшись на своих крепких руках, а Оливо делает это благодаря своей худобе.

Четвертый – поскольку от перестановки слагаемых сумма не меняется – они одновременно касаются подошвами земли за оградой виллы.

Оказавшись в саду, Мунджу уже хочет включить фонарик, полученный от Сони, но Оливо жестом останавливает его. Не задавая лишних вопросов, Мунджу прячет фонарик и начинает пробираться сквозь заросли ежевики, в которых уже давным-давно утонула дорожка.

Спустя минуту они стоят на входной лестнице. Слабый свет, проникающий сквозь густую листву деревьев, позволяет рассмотреть богатый дом в два этажа, полностью увитый плющом. А вот и дверь. Когда-то она, должно быть, была белая, а сейчас окутана плесенью, поглотившей цвет.

Оливо толкает дверную створку, и она открывается без помех.

Парни входят в просторный холл. В прежние времена, по замыслу архитектора, он должен был вызывать восторг гостей. Из холла на второй этаж ведут две лестницы.

– Ты внизу, я наверху? – спрашивает Мунджу.

– Нет, идем со мной.

Они осторожно двигаются по коридору первого этажа, все дальше уходя вглубь виллы. Ни тот ни другой не зажигают фонарик, но много света и не нужно, чтобы понять, что тут все замерло еще пятьдесят лет назад, когда хозяин дома отправился в мир иной. С тех пор все так и осталось нетронутым, – к этому случаю, как ни к какому другому, особенно подходят слова «из земли вышли и в землю уйдем»[154] – он это более чем доказал, не знаю, понятно ли объясняю.

Мебель, книги, светильники, занавеси и ковры покрыты пылью, однако каждая вещь на своем месте. Словно время так и не смогло нарушить прежний жизненный распорядок, составлявший основу этого дома.

– А разве в комнатах искать не будем? – спрашивает Мунджу, удивляясь решительным шагам Оливо.

– Бесполезно, – отвечает Оливо, – они не здесь.

– Выходит, ты наврал комиссарше?

– Нет.

– Не понимаю.

Они добрались до задней половины дома, где расположен большой зал с окнами в сад. Несложно догадаться, что предназначен он был для устройства балов и приемов. На мраморном полу под слоем пыли по-прежнему видна черно-белая шахматная доска.

Остановившись у одной из трех стеклянных дверей, выходящих в сад, Оливо оборачивается к Мунджу и достает из кармана датчик.

– Сейчас выключу, – говорит он.

– Выключишь?

– Да, выключу. Это значит, что, как только сигнал пропадет, полиция ворвется в дом.

– Знаю, что ворвется, – я ведь тоже там был и слышал, что она сказала! – с недовольством произносит Мунджу. – Чего не понимаю, так это почему хочешь выключить.

– Не хочу, чтобы они видели, куда мы идем.

– А куда мы идем?

– Вниз.

– В подвал?

– Нет. Придется действовать быстро, в темноте и, возможно, даже намокнуть. Готов?

– Как намокнуть? Ты не говорил, что… – Его слова прервал щелчок датчика, который Оливо только что выключил.

– Погнали! – бросает он, открывая дверь.

Бегут по саду, что за домом, путаясь в плющах и продираясь сквозь ранящую до крови ежевику, когда слышат другой щелчок, обозначающий начало полицейского штурма.

– Но куда, на хрен, бежим?! – орет Мунджу, не беспокоясь о безопасности, раз уж такое началось.

– К пруду, – отвечает Оливо.

– К какому пруду?

– К пруду саламандр.

Поверх каменной садовой ограды маячат первые фонарные лучи – спецназ начинает вторжение в сад, – в это же время, можно не сомневаться, Соня и остальные вскрывают калитку и уже скоро ломанутся в дом.

Хорошо, что бурно разросшиеся растения тормозят не только их, но и полицейских. Сад огромный. И в отличие от полиции парни знают, куда идти.

Когда земля под ногами начинает потихоньку проминаться, потом чуть утопает и наконец они уже хлюпают по воде, Оливо понимает: добрались до нужного места. Он останавливается и прислушивается. Когда дыхание выравнивается, улавливает негромкий шум водопада.

– Что это? – спрашивает Мунджу.

– Небольшой водопад.

– Не думал, что придется купаться.

– Наверное… Но в любом случае пройдем под ним.

– Под ним? Ладно, делай, что считаешь нужным, только побыстрей, потому что те уже близко…

Вытянув вперед руки, Оливо продвигается по воде – она ему уже по щиколотку – туда, откуда доносится звук. Еще несколько метров – и он чувствует наконец, что ноги мокрые.

– Получилось! – говорит он.

Осматривает водяной каскад слева и справа, снизу и сверху. Поток воды шириной примерно шестьдесят или семьдесят сантиметров стекает с высоты около полутора метров – практически размером с небольшую дверь.

Оливо просовывает руки сквозь водную панель и находит там то, что искал, – безводную полость, нишу.

– Ты уверен в том, что делаешь? – Мунджу кладет руку ему на плечо.

Оливо задумывается, – спешим, согласен, но времени совсем нет.

– К черту! – отвечает.

– О’кей, – говорит Мунджу, проталкивая его через водяную преграду. – Хотел только удостовериться.

40

Знаешь, когда находишься в каком-то темном месте и тебе удается найти выход, то, как только выбираешься оттуда, размышляешь: «Я думал, что нахожусь в темном месте, но таким оно кажется только новичкам в сравнении с тем, где я, черт подери, сейчас нахожусь, не знаю, понятно ли объясняю?»

– Где мы? – спрашивает Мунджу. После холодного душа, который только что пришлось принять, голос его звучит надтреснуто.

– Понятия не имею, – отвечает Оливо, пытаясь хоть как-то вытереть лицо. – Думаю.

– Выходит, полезли под ледяной водопад, чтобы подумать?

Оливо собирается ответить, но сдерживается. За пеленой воды, отделяющей их от сада, где они были еще несколько секунд назад, мелькают фонарики полицейских, направляющихся к вилле. Кто-то из них наверняка обследует комнаты, другие – подвалы, третьи – старые конюшни. Им потребуется не много времени, чтобы понять: в доме нет ни Оливо, ни Мунджу, ни саламандр.

– Надо идти, – шепчет Оливо, когда снаружи не стало фонариков.

– Куда идти? Я ни черта не вижу!

Оливо включает фонарик и, прикрывая его рукой, направляет вниз. Ниша, где они стоят, не больше салона малолитражки, каменные стены покрыты густым мхом, и по нему сочится вода. Водопад, сквозь который они только что прошли, шумит совсем рядом – в нескольких сантиметрах.

Узкий лучик света выхватывает что-то желтое и блестящее. Оливо наклоняется – это саламандра, готовая шагнуть на первую ступеньку каменной лестницы.

– В Румынии их называют саламандрами, – говорит Мунджу. – Моя бабушка верила, что это маленький дракон, способный выживать в огне.

– В Италии их тоже зовут саламандрами, – отвечает Оливо. – Идем, теперь надо спуститься, скоро начнут искать нас в саду.

Узкие и влажные ступени извилистой лестницы, выдолбленной в песчанике, построили именно таким образом, потому что во время строительства, видимо, приходилось огибать встречавшиеся на пути препятствия. Чтобы спускаться по лестнице, нужно идти гуськом и очень внимательно смотреть, куда ступаешь.

Оливо и Мунджу спускаются молча, идут сгорбившись под низким потолком и похожи на верующих во время религиозного шествия. Шум водопада все отдаляется, пока не затихает совсем. Вместо него теперь слышно поднимающееся из глубины эхо каких-то смешанных звуков.

Оливо останавливается и прислушивается. Возле их ног тут же скапливается вода, образуя маленькую лужицу. Сами они полностью промокшие.

Он распознает голоса.

– Пойдем, – говорит.

– Как скажешь! – Мунджу пожимает плечами.

Десять ступеней, последний поворот – и они оказываются в огромном гроте размером с хороший спортзал для занятий пилатесом, на теннисный корт или ванную комнату какого-нибудь разбогатевшего миланского рэпера.

В центре подземного жилища горит костер. Его отблески высвечивают фигуры семерых сидящих по кругу людей. Все смотрят на Оливо и Мунджу. И лишь одна фигура стоит. Серафин.

– Я же говорила, что это он! – произносит она.

– На самом деле ты сказала: «Полиция, нас поимели, драпаем!», – возражает Франческо.

Встает высокий худой парень. Оливо без труда узнает в нем Райана. Он жует хот-дог, который держит в левой руке, в то время как правая висит вдоль туловища чуть согнутая в неестественном положении. На нем, как и на остальных, вздутая синяя спортивная куртка, потому что под ней надета еще пара свитеров. На шее замотан цветной шерстяной шарф.

– Какого хрена вы тут делаете? – спрашивает он тоном человека, желающего удовлетворить свое законное любопытство.

Мунджу бросает взгляд на Оливо, который, нахмурившись, смотрит на куртку парня – такую же, как и у остальных шестерых, – и понимает, что может брякнуть сейчас что-нибудь не к месту, и решает взять ситуацию в свои руки.

– Спокойствие, о’кей? Сейчас объясним… – говорит он.

– Откуда у вас эти куртки? – перебивает его Оливо.

Семерка переглядывается, затем все смотрят на Оливо.

– Черт возьми, а тебе какое дело? – озвучивает общий вопрос Райан.

– У одной моей подруги такая же, поэтому интересно, где…

Мунджу пинает его в бок, давая понять: может, фиг с ними, с этими куртками.

Несколько секунд слышится лишь потрескивание костра, Серафин, Матильда и Франческо при этом мило улыбаются, а остальные четверо смотрят на них с удивлением и недоумением. За эти несколько секунд Оливо успевает разглядеть еще троих: без сомнения, это Федерико, Элена и Мария. И хотя все они провели под землей несколько недель, выглядят замечательно. У четверых повязки на левых ладонях на месте отрезанных мизинцев – чистые, наложены безукоризненно. Сумка с деньгами – тут же, рядышком, стоит возле стены вместе с другой поклажей. С одной стороны грота проходит канал, где пришвартована небольшая плоскодонка, похожая на те, что в прошлом веке сборщики песка толкали своими шестами вдоль По[155].

– Ребята, – говорит Серафин, – это Оливо Деперо, я вам рассказывала о нем. Оливо Деперо, это саламандры, о которых ты уже знаешь. Познакомишь нас со своим другом?

Оливо оборачивается, ища глазами товарища. Он почти забыл о нем.

– Это Мунджу, – говорит он, – мы были вместе в приюте.

– Друзья детства! – говорит Франческо. – Как мило!

– Однажды он чуть не скинул меня с террасы.

– Ого.

Быстро покончив с формальностями, они, похоже, не знают, о чем говорить и уж тем более что делать.

– Хотите немного обсохнуть? – спрашивает Серафин.

Оливо и Мунджу осторожно приближаются к костру, а беглецы тем временем распределяются по кругу, освобождая им место. Федерико встает и подвигает еще два ящика из-под фруктов – вместо стульев. Райан подбрасывает деревяшек в огонь, чтобы посильнее разгорелся.

Оливо и Мунджу садятся и вытягивают замерзшие ноги к огню.

Дым от костра, поднимаясь, тянется вверх и затем улетучивается в туннель, где начинается неподвижный и бесшумный канал. Течение в нем слегка покачивает лодку. На клеенке, расстеленной на земле, лежат упаковка с булочками для хот-догов, несколько бутылок воды и стеклянная банка с тремя довольно подозрительного вида сосисками.

– Могу заверить тебя, что до вчерашнего вечера мы питались намного лучше, – говорит Мария. Она заметила, на что посмотрели оба вновь прибывшие. – Но так как сегодня ночью уходим…

– Мария! – перебивает ее Элена. – Это всем нужно рассказывать?

Мария оглядывается, ища если не одобрения, то хотя бы поддержки.

– Ну, откуда я знаю! – отвечает она звонким голосом. – Уже две недели Серафин выносит нам мозг: Оливо Деперо то, Оливо Деперо сё. И когда он вдруг возник на лестнице, я, понятное дело, решила, что он с нами. А то бы с полицией заявился, нет?

– Это, – пытается встрять Мунджу, – вот кстати…

– Почему саламандры? – снова вмешивается, не дав ему закончить, Оливо.

– Ты серьезно спрашиваешь? – удивляется Элена.

– Угу.

Девушка смеется и смотрит на Серафин.

– Он и правда гений, как ты и говорила. Гении разбираются в самых сложных вещах, а в простейших, тех, что у них под носом, ничего не понимают.

Кто-то смеется, кто-то принимается доедать свой хот-дог. Мария нанизывает одну из трех болтающихся в банке сосисок на длинный металлический шампур и подогревает ее на огне.

– Саламандра, – говорит, жуя, Федерико, – как и другие животные с яркой окраской, использует желтый цвет, чтобы ее узнавали. Но на деле это способ дать понять…

– Что ее тело, – продолжает Оливо, – покрыто отталкивающей, раздражающей слизью.

– Это называется предупреждающая окраска, – соглашается Франческо. – Таким образом они сообщают хищникам, что они несъедобные и трогать их может быть опасно.

– По сути, это яркая вывеска с надписью «Оставьте меня в покое», – подводит итог Матильда.

– Как и нас, верно? Мы очень хорошие и милые, но если постоянно доставать нас…

– Можно получить неприятный сюрприз.

– Как могло бы случиться с Густаво и его бандой, – негромко говорит Оливо.

– На саламандр можно смотреть, но трогать их нельзя, – говорит Серафин, откусывая хот-дог. – И все же как ты отыскал нас?

Оливо задумывается, потому что его голова и в самом деле странно работает. Он догадался, что татуированные пальцы символизировали хвост саламандры – он знает все об этих маленьких земноводных, – и все же не учел…

– Оливо?

– А?

– Я спросила, как ты смог отыскать нас?

– Биография Эрнесто Солинго Булина, – отвечает Оливо.

– Я должен был догадаться! – Райан хлопает себя по колену. – В библиотеке было два экземпляра. Один несколько лет назад взял я, а второй нашел он! И я болван, что не утащил его тоже. Если бы его нашла полиция, она уже была бы сейчас здесь, на вашем месте.

– Кстати, об этом, – вмешивается Мунджу. – Вам надо бы знать, что наверху…

– Черт возьми! – взглянув на часы, прерывает его Федерико. – Уже шесть пятнадцать. Через полчаса будет совсем светло, нужно двигаться.

Все поднимаются. Мария укладывает сосиску в булочку и прячет в карман, кто-то набирает в канале ведро воды и заливает костер, другие разбирают поклажу: кроме сумки с деньгами, там рюкзаки, свернутые спальные мешки, пара газовых фонарей и семь туристических ковриков.

– Стойте! – кричит Мунджу.

Все отрываются от своих дел, переглядываются и смотрят на него.

– Полиция уже здесь! Пытаюсь сказать вам об этом, как только мы пришли.

– Как?! – восклицает Матильда.

– Как?! – вторят остальные.

– И как полицейские попали на виллу? – спрашивает Элена.

– Мы привели их, – отвечает Оливо.

– Что? – изумляется Элена.

– Что? – повторяют остальные.

– Это долго рассказывать, – пытается отвлечь их Мунджу от задачи – кто кого сюда привел. – Просто знайте, что как только сунетесь в сад – вас схватят.

– Это был для нас один из возможных путей, – говорит Райан. – Но у нас есть и другой. – И он указывает на лодку.

– Ну ладно, – произносит Мунджу, усаживается, вылавливает из банки одну из двух оставшихся сосисок и начинает уплетать ее, наблюдая за спокойными и уверенными движениями, с какими беглецы продолжают свои сборы. Вещей на семерых маловато, но надо ли тащить с собой много из старой жизни, если у тебя есть сумка с миллионом двумястами тысячами евро и нет никакого намерения возвращаться.

Серафин подходит к Оливо, который тоже сосредоточенно наблюдает за их последними сборами.

– Хочешь знать, думаем ли мы о родителях?

– Нет, – отвечает Оливо.

– И правильно, потому что отец Федерико разрушил семью, а мать покрывала его только для того, чтобы соседи «не сказали ничего плохого». У Райана папаша – скупой кровопийца с женушкой, бывшей моделью, она шантажирует мужа, угрожая рассказать всему свету о его делишках, вот он и содержит ее косметическую компанию, которая ставит опыты на животных. Мать Марии в обмен на свое молчание получает каждые два месяца деньги от беглого супруга – бывшего бухгалтера мафии. По поводу родителей Франческо и Матильды ты, наверное, не проводил расследований, но, уверяю, дела у них не лучше, чем у других. Или вот я. Брат умер, мать пьет, отец в отъезде на заработках одиннадцать месяцев году. Короче, этим людям на детей наплевать, значит… глаз за глаз…

– А что с Эленой?

– Если не брать эту историю с украденными этрусскими вазами, на самом деле ее родители выглядели бы не так уж и плохо. До тех пор, пока она не сказала им, что влюблена в меня.

– То есть как? – невольно восклицает Оливо.

Серафин оборачивается к нему:

– Ты не понял?

– Нет-нет, понял.

Она улыбается, подозревая, что это не так, – потому что уметь разбираться в планах, бомбах под землей, нацистских юбилеях, виллах одиноких графов и водоемах с саламандрами совсем не означает разбираться во всем! Не знаю, понятно ли объясняю.

– Когда она призналась в этом родителям, они запретили ей встречаться со мной и отправили учиться в Милан, в религиозный католический колледж. Практически в монастырь.

– Нехорошо, конечно, – только и произносит Оливо.

– Что тут еще скажешь! А ты?

– Что я?

– Идешь с нами или нет?

– Не знаю.

– Ну, решай быстрее. – И целует его в щеку. – Потому что мы тут уже всё закончили.

Она уходит, и Оливо, оставшись один, присаживается на ящик из-под фруктов возле Мунджу. Оба сидят, словно на корточках, смотрят на вьющийся дымок от затухающего костра и похожи на заклинателей змей на рынке в Марракеше[156], с той лишь разницей, что оба насквозь промокшие, а в этой пещере стоит собачий холод.

– Могу спросить тебя кое о чем? – говорит Оливо.

– Валяй!

– Почему ты сделал это?

– Что сделал?

– Помог мне. Ты знал, что мне нечего предложить тебе взамен. Более того, теперь из-за меня еще больше влип.

Мунджу достает из кармана пачку сигарет. Ему, наверное, хочется затянуться, выпустить изо рта клуб дыма и выдать значительную фразу, как в кино, но он понимает, что и сигареты тоже насквозь промокли.

– Я твой должник, – говорит он и бросает пачку в золу.

– Ты же сказал, что ничего мне не должен.

Мунджу берет один из вертелов, на которых жарились сосиски, и потихоньку ворошит остатки костра.

– Если бы ты не рассказал мне, – говорит он, – я так и не узнал бы никогда про Джессику с Октавианом.

– Узнал бы.

– Ага! Когда встретил бы их гуляющими, держась за руки, в центре города и с двумя детьми. Или, наверное, и тогда не узнал бы, будучи полным придурком.

– Мы все бываем иногда придурками, – отвечает Оливо, глядя как Серафин и Элена идут к лодке, держась за руки.

– Ты запал на нее? – спрашивает Мунджу. – Признавайся.

– Нет, она просто подруга, но на самом деле – очень классная.

– Видно. И подмышки у нее совсем не потеют.

У Оливо слегка поднимается уголок рта.

– Иди уж! – говорит Мунджу. – А то они тебя здесь оставят.

– А ты?

– Не-е-е! Терпеть не могу лодки!

– Они приняли бы тебя с удовольствием. В глубине души ты тоже саламандра.

– Глупая саламандра, – смеется Мунджу. – И потом, ты ведь тоже не останешься с ними?

– Верно, – отвечает Оливо, – но выйти отсюда все же надо. Нам не обрадуются, если объявимся в саду без денег и саламандр.

Мунджу берет металлический вертел, которым ворошил золу, и внезапно ударяет им себя по лбу – раз, другой, третий. И делает это так быстро, что Оливо не успевает остановить его. Затем поворачивается и показывает растущую после удара шишку.

– Мое алиби, – говорит.

– Какое алиби?

– Мы пытались задержать саламандр, но они ударили меня, я потерял сознание, а когда пришел в себя, они уже смотались. Куда делся Оливо, черт его знает. Наверное, утащили его с собой в подземный город, чтобы не смог вести полицию по их следу.

– Да, изъясняться красиво – не самое твое сильное место, – замечает Оливо. – Но никакой ты не придурок.

– Оливо! – зовет Серафин.

Оба оборачиваются и смотрят на лодку. Теперь эта посудина, когда в нее забрались семь человек, кажется совсем маленькой. Райан все еще стоит одной ногой в гроте, готовый вот-вот отдать швартовы. Элена и Федерико держат на весу небольшие цветные весла от морской шлюпки – скорее всего, наследство детских игр.

– Не волнуйся за меня, – говорит Мунджу. – Если пойму, что мне не верят и все идет плохо, всегда найду способ сбежать. – И показывает на туннель, ведущий из грота. – Если они использовали его, чтобы спускаться в город, значит и я смогу выбраться отсюда куда захочу.

– Угу, – согласно кивает Оливо, и ясно, что ему совсем не хочется оставлять товарища здесь одного.

Мунджу подает ему руку для пожатия, как делают профессиональные электрики, ведь он уже по праву принадлежит к их клану.

Оливо нерешительно протягивает свою.

Большие и сильные пальцы Мунджу охватывают на мгновение руку Оливо, и этого достаточно, чтобы он смог ощутить его сердечное тепло и понять смысл незнакомого ему ранее жеста.

Как только Мунджу отпускает его руку, Оливо встает и направляется к лодке, где его ждут.

– Что это с тобой, карамелька-головастик? Я даже расчувствовалась!

– Не сейчас.

– Нет уж, как раз сейчас! Столько лет насмехаешься над моей спецовкой, а теперь собираешься сесть в лодку к людям, одетым, как я! Требую удовлетворения!

– Понимаешь, это срочно!

– Срочно или нет, но это всего лишь мелкие радости, на которые может рассчитывать девушка из приличной семьи, как я…

– Ты не девушка и уж тем более не из приличной семьи.

Аза, которая идет рядом с ним, останавливается:

– Как это не девушка? Я твоя женская половина! Не видишь, у меня ведь грудь есть?!

– Отвали!

– Женоненавистник!

Оливо подходит к лодке. Саламандры уплотнились, освобождая ему немного места. Сумку с деньгами поместили в центре, чтобы не дай бог не свалилась в воду. Он понятия не имеет, куда они направляются, но, куда бы ни плыли, там все равно будет лучше, чем здесь. Тем более когда сюда заявится Соня Спирлари со своими людьми.

Райан отдает швартовы, и лодка начинает медленно плыть по течению.

– Если он хотел с нами, мы могли бы еще немного подвинуться, – говорит Серафин.

Оливо провожает взглядом Мунджу, сидящего на ящике у погасшего костра, и думает о том, что у него никогда не было друга, а сейчас есть. И не важно, если друг этот не может иногда объяснить все правильно и красиво: у Серафин тоже не всегда получается, а друзьям это можно и простить.

Оливо поднимает руку и машет ему на прощание.

Последнее, что видит, прежде чем лодка исчезает в туннеле, – как Мунджу отвечает ему, размахивая в воздухе сосиской.

41

Темноту туннеля, куда они вплывают, смог победить только рассеянный свет газового фонаря, который проецирует тени беглецов на сводчатый потолок.

Матильда, сидя на носу, управляет лодкой, а Элена и Федерико стараются с помощью весел вести ее по центру течения, чтобы не врезаться в стены.

Остальные сидят посередине практически друг на друге, осматриваясь по сторонам, словно это путешествие задумано уже давно и теперь все идет по заранее намеченному плану. Вода за бортом чем только ни пахнет: сырой землей, соленой водой, к этому примешивается запах табака, пива и влажной одежды семи беглецов. Ведь дни, недели, месяцы они провели под землей.

– Думаешь, мы ненормальные? – спрашивает Серафин.

Оливо понимает, что еще не произнес ни слова с того момента, как отчалили, и сидит, разглядывая одного за другим, словно оказался перед существами какого-то нового рода.

– Нет, – отвечает он.

Серафин, когда смеется, становится похожа на лошадь, но невероятно красивую.

– Однако мы старательные и организованные, разве не так? – И перечисляет: – Правильное место, карты подземелья, маршрут побега, запасы еды, теплые спальные мешки, светильники, дрова для костра, штормовки, БАДы с витамином D из-за нехватки солнца, телефонные звонки, письма, гениальный заплыв под водой, чтобы забрать выкуп. Жаль только, что всегда оказывается и еще что-то такое, о чем не подумали.

– Типа?

– У одного заболевает живот, у другого возникает конъюнктивит, не хватает воды, мало настольных игр, чтобы не скучать, заканчиваются прокладки, разряжаются батареи, сломалась читалка и нужно купить новую. Удивительно, но то же самое происходит с пивом и сигаретами – их всегда мало, если целые дни проводишь в разговорах у костра.

– Представляю.

– Ты что, смеешься надо мной? Знаешь, очень даже нелегко раздобыть все это и доставить сюда, притом что полиция всегда у меня на хвосте. К счастью, Матильда и Франческо были вне подозрений и могли спокойно приходить на виллу.

– Это она сделала татуировки?

– Она круто рисует, да! – соглашается Серафин и показывает мизинец на левой руке, обмазанный вазелином и обернутый прозрачной пленкой. – Раньше мы, втроем, не могли, разумеется, сделать татуировки, так что Матильда наколола нам их в эти выходные. На самом деле логично будет, если теперь и мы… – Она подносит другую руку к мизинцу и имитирует удар топора и издавая при этом: «Жах!» – Но ребята считают, что это совсем необязательно. Знаешь, как говорится в таких случаях: «Мнение дорогого стоит!»

Оливо наблюдает, как Элена управляет веслом левой рукой. И она, и Федерико стараются делать это так, чтобы не нажимать на повязку. Мария приканчивает свой бутерброд, который держит осторожно, стараясь не испачкать бинт. Райан, похоже, дремлет, положив голову на миллион двести тысяч евро.

– А для них это было так уж обязательно? – спрашивает Оливо. – Я имею в виду мизинец.

– Не знаю, – пожимает плечами Серафин. Кажется, впервые на ее лице мелькает тень огорчения. – Они жили здесь, под землей, уже несколько недель, когда те придурки попытались надуть нас, прислав сумку с бумагой и устроив засаду. Ребята сказали, нужно заставить их заплатить – и быстро. Знаешь, у нас, саламандр, принято голосовать, и их было четверо против трех, так что решили отрубить, и все. Я была против, если тебе интересно, но должна признать: это сработало.

– Вот именно – еще как сработало, – произносит Райан. Он, очевидно, не спал.

Легкий отблеск света выхватывает из темноты мрачные камни подземного канала, построенного несколько веков назад.

– Гаси фонарь, – решительно приказывает Серафин.

Матильда выключает фонарь, и лодка, проскользнув в темноте еще метров двадцать, ударяется обо что-то и останавливается.

Оливо встает, чтобы посмотреть, что случилось. Канал в этом месте перекрыт решеткой, но никто в лодке не проявляет ни малейшего беспокойства, значит ничего непредвиденного.

Тут не спеша поднимается Райан и осторожно, чтобы ни на кого не наступить, пробирается к носу, достает из кармана ключ и несколько секунд возится со старым висячим замком, после чего толкает решетку. Она со скрежетом открывается, освобождая лодке проход.

Через минуту от туннеля остается одно воспоминание, потому что теперь их несет течение По.

Шесть утра, город, все еще виднеющийся позади, просыпается, и на дороги, бегущие вдоль реки, выходят первые машины и автобусы.

Отличное время для незаметного передвижения: достаточно света, чтобы все видеть, но мало, чтобы быть увиденными. Людей в окрестности не так уж много: ведь половина из них еще спит, а половина думает о делах насущных, которые надо успеть сделать за день. Никому, в общем-то, и в голову не приходит оглядываться по сторонам, любоваться рекой и спрашивать себя: а что это за лодка в такой ранний час с восемью ребятами на борту плывет сама по себе? Разве что какие-нибудь чокнутые занимаются греблей на рассвете, всегда же находятся люди, которым нравится усложнять жизнь, именно усложнять, ведь это так удобно – гребной тренажер дома. Занимайся в комнате, в тепле, пока смотришь телевизор, и, когда закончишь, два метра – и ты в душе, не знаю, понятно ли объясняю.

Беглецы в любом случае пригнулись и притихли. Хорошо, что полиция контролирует трассы, а не реку, но, как бы то ни было, лучше не привлекать внимания. Не дай бог какой-нибудь пенсионер, если ему по утрам не спится, надумает позвонить в управление полиции и нарвется на ревностного служителя закона, а тот и прислушается к заявителю.

В тишине, под шум легкого плеска волн, разрезаемых килем, Оливо ощущает сильное возбуждение, которое излучают семеро беглецов. Они словно космонавты в спусковом аппарате, готовом вот-вот коснуться земли после длительного полета.

Но все меняется, когда проплывают мимо электрической подстанции. Здесь город заканчивается. Отсюда река пойдет мимо ухоженных полей, мимо лесов и берегов, заброшенных и заросших крупными деревьями. Дальше будет мало домов – может, встретятся один-два рыбака. Практически никакой опасности быть замеченными и узнанными.

Вот почему многие ребята встают и радуются ветру и солнечному свету, который уже начинает отражаться в реке и менять ее цвет с темно-коричневого на зеленый.

– Собираетесь выйти в море? – спрашивает Оливо.

– На самом деле мы колеблемся между Кубой и Новой Гвинеей, – отвечает Серафин. – А ты что скажешь? Знаешь, сколько отсюда до моря?

– Пятьсот двадцать шесть километров примерно, нужно пересечь четыре региона.

– Всего-то! А я спрашиваю о другом: что нам делать? Ты, конечно же, знаешь. В любом случае – нет, мы не к морю. Мысль такая: проплыть еще километров пятьдесят, пока не доберемся до природного заповедника. Пришвартуемся там где-нибудь и сойдем на берег.

– А дальше?

Серафин неотрывно смотрит на него своими блестящими карими глазами:

– Пока не решили точно. Может быть, побудем немного вместе, а потом разойдемся. Ты уверен, что хочешь знать все в деталях?

Оливо задумывается.

– Нет, – отвечает. – Лучше не надо.

– Я тоже так считаю. Представь, тебя схватят и начнут пытать. Эта комиссарша, как ее зовут…

– Соня Спирлари.

– Ну! Мне кажется, она на все способна.

– А ей и не придется изощряться особо, – говорит Оливо. – Будет достаточно, если пригласит к себе на ужин.

– Смена! – громко командует Федерико.

Наступает ответственный момент в ходе навигации: в лодке разворачивается действие, требующее большой внимательности и осторожности, – Элена и Федерико передают весла Марии и Франческо. Ширина реки на этом участке – метров сто, их задача – держать лодку правее, чтобы в случае чего можно было прибиться к берегу. Силуэты ребят выделяются теперь уже четко, и если кто заметит беглецов в синих куртках, то наверняка примет их за группу рабочих, направляющихся на ремонт основания моста или дамбы. Оливо в хайкерах, рыбацкой куртке и натянутой на лоб шапочке вполне может сойти за молодого инженера, которого позвали руководить работами.

– Ты немного обсох? – спрашивает его Элена, занимая место напротив Серафин.

– Угу.

Она кладет руку ему на колено:

– Да ты весь мокрый! – Затем обращается к Райану: – Дай ему что-нибудь из твоих вещей. У вас примерно один размер.

Райана не нужно просить дважды. Он открывает рюкзак, достает спортивные штаны, майку, носки, трусы. Сворачивает все вместе и передает Оливо.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Элена слегка откидывается назад и прижимается к Серафин, та обнимает ее, и они закрывают глаза, подставляя лицо лучам восходящего солнца и наслаждаясь его теплом. Воздух еще не прогрелся, но с берегов уже начинают взлетать птицы, ночевавшие в сушняке. Бутылка с водой кочует из рук в руки. Кто-то высказал предложение отпраздновать событие, открыв банку пива, но, учитывая время и боясь сглазить, остальные сделали вид, что не поняли.

– Мне надо бы сойти, – говорит Оливо.

Все, кто услышал его, то есть все, кроме Федерико – после гребли он действительно заснул, – смотрят на него с улыбкой, – оставаться собой среди всех проблем, которые меня окружают, непросто, но есть еще одна: люди всегда думают, что я шучу. И это на корню подрывает любой способ пошутить, не знаю, понятно ли объясняю.

– Правда, мне в самом деле нужно сойти, – повторяет Оливо.

Мария и Франческо кладут весла на воду. Лодка потихоньку замедляет ход.

– Но где? – спрашивает Серафин.

Оливо оглядывает окрестности.

– Вон там. – Он указывает пальцем место на берегу, похожее на небольшой замусоренный пляж.

Все в недоумении переглядываются.

– А почему не останешься с нами? – спрашивает Элена. – По крайней мере, пока все не успокоится.

Оливо делает вид, будто задумался, словно прежде ему это в голову не приходило, словно заранее, с самого начала, не все решил.

– Не могу, – заключает тоном, из которого следует, что принял окончательное решение.

– Эх! – произносит Элена.

– Эх! – вторят остальные.

– Точно хочешь, чтобы высадили тебя здесь? – делает последнюю попытку остановить его Серафин.

– Да, спасибо, – отвечает Оливо.

Лодка без труда причаливает к песчаному пляжу, Оливо, легко соскочив с носа, оказывается на земле. В одной руке – сверток с сухими вещами, которые дал ему Райан.

Элена потянулась к Оливо, желая поцеловать сначала в одну, а затем и в другую щеку. Остальные ребята поднялись на ноги.

– Пока, Оливо! Пока! Пока и спасибо! Будь осторожен! Ни пуха ни пера! Привет Мунджу! – говорят они почти хором и машут на прощание руками.

Серафин соскакивает на берег вслед за Оливо. Они делают несколько шагов и останавливаются у леса.

– Почему ты привел полицию на виллу? – спрашивает Серафин. – Что они пообещали тебе?

– Моя мать.

– Что твоя мать?

– Она жива.

– Ты говорил, что она жила в Милане и болела. Потом говорил, что умерла. Теперь она жива?

– Угу.

– Угу – что? Так умерла или не умерла?

– Все думали, что умерла, но она жива. Соня пообещала сказать мне, где она.

– И что, почему же ты не сдал нас?

– Потому что я уже знал.

– Что?

– Что она жива.

– Все думают, что умерла, а ты знал, что жива?

– Уже несколько лет ищу ее.

– В каком смысле ищешь? Почему она должна скрываться?

– Потому что она убийца.

Серафин сглатывает, затем оглядывается, чтобы проверить, чем заняты остальные в лодке. Там все-таки открыли банку с пивом. К счастью, всего лишь одну жестяную банку – и пустили ее по кругу. Разговаривают уже вовсю громко. И потому не слышат ее разговор с Оливо.

– Значит, ты уже много лет ищешь свою мать.

– Угу.

– Но если ты находился в приюте, то как…

– Два года назад я сбежал. В приют меня вернули только восемь месяцев тому назад.

– И ищешь ее, потому что она убийца.

– Она похищает детей. Прячет их в лесах и пещерах.

– Но это ужасно, Оливо! Почему ты не сказал об этом в полиции?

– Потому что ее кто-то прикрывает. Я должен разобраться – кто и зачем.

Из зарослей доносится резкий вскрик какого-то зверька. Ничего хорошего, видно, с ним не произошло. Серафин запускает руки в волосы.

– Мне казалось, что моя семейка хуже не придумать, но твоя… Ладно, что сейчас собираешься делать?

– Искать ее.

– Где?

– На фотографии, которую мне показали, на заднем плане была машина. На ней было написано название кондитерской компании. На немецком.

– Думаешь, это поможет найти ее?

– Прежде мне почти удавалось это.

– Что значит «почти»?

– Что совсем чуть-чуть не хватало.

– И если найдешь в этот раз, что будет?

– Спрошу ее, почему она захотела убить нас с отцом. А там посмотрим.

Серафин ищет хоть немного неуверенности, хоть какую-то слабину в его взгляде. Но не находит. Шагает ему навстречу и обнимает.

Оливо не возражает и думает, что это как раз тот случай, когда нужно что-то ответить. Свободной рукой, которая не занята свертком с одеждой, он приобнимает ее за спину и похлопывает. Ее спина не похожа на спину Манон, не похоже и его прикосновение к ней, – как бы то ни было, за последние несколько дней его рука дотрагивалась до спины двух девчонок, не знаю, понятно ли объясняю.

Серафин разомкнула объятья, глаза блестят.

– Может, мне надо бы отправиться с тобой?

– Это не самая лучшая идея.

– Твоя, мне кажется, хуже.

Оливо пожимает плечами.

– Вам нужно плыть дальше, – говорит.

Серафин знает, что он прав. Еще раз быстро обнимает его и возвращается в лодку. Пока Мария и Франческо, налегая на весла, отчаливают от берега, Оливо и Серафин смотрят друг на друга.

– Помнишь тот номер, что я давала тебе?

Оливо кивает.

– Я сохранила его. Короче, если вляпаешься во что-то, звони! И даже если просто захочешь поболтать.

– Угу, – отвечает Оливо, прекрасно понимая, что лодка уже слишком далеко и она не услышит его.

Лодка снова взяла курс по течению, развернув нос на восток. Саламандры не слышали, о чем говорили Оливо и Серафин, и все-таки словно почувствовали, что на этом небольшом пляже впервые было сделано огромное признание. Поэтому Элена обняла Серафин, Райан поднял, словно произнося тост, банку с пивом, а Мария сложила большим и указательным пальцами сердечко.

И лодка стала удаляться.

Оставшись на берегу один, Оливо чешет затылок и соображает, что же теперь делать. Первое – нужно снять с себя мокрые вещи, чтобы не схватить воспаление легких.

Он подходит к поваленному дереву, которое вполне может послужить вешалкой. Снимает куртку и свитер и натягивает толстовку и ветровку Райана, брюки, не коричневые и не вельветовые, но пока сойдут и такие, какие есть. Одежда, оставшаяся в квартире у Сони, ему не нужна, а вот книги жалко. Но когда появится подходящий момент, он попросит Гектора переслать их ему туда, где будет обретаться. Гектору он доверяет.

Завязывает шнурки на ботинках, когда замечает, что из кармана куртки, висящей на дереве, что-то торчит. Достает. Это пачка купюр. Похоже, это пять тысяч евро банкнотами по пятьсот. Серафин, видимо, обнимая его, сунула их ему в карман.

Он приподнимает уголок рта и уже в новом свете, с учетом обнаруженных денег, заново обдумывает, что будет делать. Сразу же исключает путешествие на поезде, закрывшись в туалете, и угон автобуса. В этот момент две утки Anas platyrhynchos domesticus подплывают к пляжу и, выйдя на берег, отряхиваются и принимаются клювами чистить перышки.

– Жаль, – произносит Аза, – было бы забавно.

– Что?

– Угнать автобус.

– Я никогда не собирался угонять автобус.

– Собирался, еще как собирался! И это не самое худшее, что пришло тебе на ум за последние десять минут!

Оливо подхватывает полиэтиленовый пакет, выброшенный на берег последним приливом, и складывает в него мокрые вещи.

– Разговаривать будем или нет? – спрашивает Аза.

– О чем?

– Не знаю… Может, о том, как ты выболтал все Серафин?

– Ничего я не выболтал.

– Неужели? А мне кажется, я слышала, как твоя мама убивает людей и похищает детей, но, может, ты какую-то другую маму имел в виду? В конце концов, такое хобби есть у многих матерей.

Оливо завязывает шнурки на ботинках. Единственное, что он не сменил, – это шапочка. Но во-первых, она почти высохла, а во-вторых, другой у него все равно нет.

– Теперь я должен идти, – говорит он.

– Ах, разумеется, он должен идти! Ему и в голову не придет спросить у Азы – не хочет ли она остаться с этими саламандрами. Или хотя бы с Мунджу. Бога ради! Что поделаешь, ведь головастик – Дон Кихот должен исполнить свою миссию. Плевать ему на Санчо Пансу![157]

– Ты же не Санчо Панса.

– Конечно я не Санчо Панса! Будь у Санчо Пансы грудь, как у меня, черта с два стал бы Дон Кихот ломать башку о ветряные мельницы. Не говоря уже о заднице. Не, ну ты видел, какую я себе попку сделала? Если заявлюсь с ней в кубинское посольство, мне присвоят звание почетного гражданина Республики Кубы.

– Хорошо, а теперь пойдем.

– «Пойдем» – звучит уже лучше, чем «я должен идти», – соглашается Аза, пока они, продираясь сквозь кусты, взбираются по мусору и сушняку вверх по берегу. – Послушай, раз уж мы тут, поговорим о твоей стратегии насчет девчонок? – Они уже поднялись на вершину насыпи, откуда открылся вид на равнину, поля, тополиные рощи и далекие колокольни. – Эх, ну не будем рассуждать про стакан, который наполовину пуст! Но ведь однажды, когда у тебя в руках были две приличные девчонки, на одну ты наорал, а другой… Оливо? Э-эй, Оливо! Подожди меня!

Но Оливо уже двинулся дальше. Ему предстоял очень длинный путь.

Примечания

1

«Братья Блюз» – американский комедийный киномюзикл 1980 г. (реж. Д. Лэндис). Джон Белуши играет одного из братьев Блюз, возрождающих свою старую блюз-группу, чтобы заработать денег для спасения приюта для сирот, в котором они выросли. – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Очень странные дела» – американский научно-фантастический драматический сериал с элементами ужасов (реж. Мэтт и Росс Дафферы). Первый сезон вышел летом 2016 г. и немедленно стал популярным по всему миру.

3

Караваджо (Микеланджело да Меризи; 1571–1610) – итальянский художник, реформатор европейской живописи XVII в., один из самых ярких представителей реализма в живописи эпохи барокко.

4

Герман Роршах (1884–1922) – швейцарский врач, психиатр и психолог. Разработал концепцию психодиагностики и ввел в оборот термин «психодиагностика».

5

SferaEbbasta – псевдоним итальянского рэпера Джонатано Боскетти.

6

Строчка из песни «Последние дни» итальянского рэпера Гуэ Пекуэно.

7

Никколо Уго Фосколо (1778–1827) – итальянский поэт и филолог.

8

Даниэль Сваровски – основатель одноименной австрийской компании (Swarovski), производящей рассыпные кристаллы, украшения, кристальные фигурки и др.

9

Рейв – массовая дискотека с выступлением диджеев и исполнителей электронной музыки.

10

Спирит – главный герой американского анимационного фильма 2002 г. «Спирит: Душа прерий».

11

Хайкеры – ботинки с нескользящей рифленой подошвой, изначально созданные для пеших походов в горы.

12

Синти – одна из западных ветвей цыган.

13

«Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» – роман испанского писателя Мигеля де Сервантеса Сааведра (1547–1616) о приключениях одноименного героя.

14

Виктор Гюго (1802–1885) – французский писатель, одна из главных фигур французского романтизма, политический и общественный деятель.

15

Дементоры – бестелесные летающие стражи тюрьмы «Азкабан» из цикла романов Джоан Роулинг о Гарри Поттере; питаются человеческими, преимущественно светлыми эмоциями.

16

Джокер – персонаж американских комиксов, главный суперзлодей вселенной DC.

17

Орк – представитель злобного варварского народа в романе Джона Р. Р. Толкина «Властелин колец».

18

Мистер Хайд – антагонист в романе Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

19

Роберт Брюс Бэннер – настоящее имя Халка, супергероя комиксов издательства Marvel Comics.

20

Паста аль форно – традиционное блюдо итальянской кухни – макароны, приправленные соусом бешамель, томатами и сыром.

21

Людовик XVI (1754–1793) – последний монарх Франции из династии Бурбонов. Был отстранен от власти, официально лишен престола, предан суду и казнен на гильотине.

22

Мессия – ниспосланный свыше божественный спаситель человечества.

23

Павия – город в Италии в регионе Ломбардия.

24

IQ (сокращ. от англ. intelligence quotient – коэффициент интеллекта) – уровень интеллекта человека по отношению к среднестатистическому показателю для его возраста.

25

Карабинеры – служащие итальянской системы правопорядка, выполняющие функции военной полиции – обеспечения общественного порядка и международных миссий.

26

Новара – город на северо-западе Италии, в регионе Пьемонт.

27

Юра – департамент на востоке Франции.

28

Макробиотика – псевдонаучное учение о питании, основанное Джорджем Озавой и вобравшее в себя идеи дзен-буддизма. Согласно учению, для пользы здоровья необходимо употреблять в пищу сбалансированные и экологически чистые продукты, растущие в местах проживания человека.

29

Римская капуста, или романеско, – овощ семейства крестоцветных, состоит из многочисленных светло-зеленых соцветий в форме фрактальных спиралей.

30

Фрактал (от лат. fractus – раздробленный) – естественный объект или математическая модель объекта, обладающие свойством самоподобия, то есть в точности или приближенно совпадающие со своей частью. В природе фракталами являются кроны деревьев, кораллы, береговые линии, снежинки.

31

Гомотетия – преобразование плоскости, при котором получаются подобные фигуры с соответствующими равными углами и пропорциональными сторонами.

32

Строение тел этих рыб напоминает ромб.

33

Анис – специя бадьян.

34

Архивист – это исследователь, его задача – анализ и интерпретация содержания архивных документов, создание каталогов и баз данных, в отличие от архивариуса, который отвечает за физическую сохранность документов.

35

Прыткая лягушка, или проворная лягушка (лат. Rana dalmatina), – лягушка из рода Rana семейства настоящих лягушек. Небольшого размера, однотонного маскировочного окраса на одной стороне тела и совершенно белая – на другой.

36

Бочче – популярная в Италии уличная игра в шары, напоминающая французскую игру петанк.

37

Колизей – знаменитый амфитеатр, памятник архитектуры Древнего Рима, одно из самых грандиозных сооружений, сохранившихся до нашего времени. Долгое время Колизей служил главным местом увеселительных зрелищ, таких как бои гладиаторов, звериные травли и другие сражения.

38

«Деним» – мужская туалетная вода одноименного итальянского бренда.

39

De gustibus non est disputandum – О вкусах не спорят (лат.).

40

«Берлинго» – минивэн французской компании «Ситроен».

41

Эмпатия – способность распознавать и считывать эмоции и чувства другого человека, понимать его внутреннее состояние, сочувствовать.

42

Период в истории Италии с октября 1922-го по июль 1943 г., когда в стране установился фашистский режим. В это время страна управлялась Национальной фашистской партией во главе с Бенито Муссолини.

43

Рационализм – стиль в архитектуре, получивший наиболее интенсивное развитие в 1920-е – начале 1930-х гг.; объединил совокупность направлений, стремившихся к соответствию архитектуры современным представлениям об обществе и искусстве и достижениям науки и техники.

44

Египетский музей – музей в Турине, посвященный египетской археологии и антропологии, содержащий одну из крупнейших коллекций древнеегипетских артефактов; первый в мире музей, посвященный цивилизации Древнего Египта.

45

Неолит, новый каменный век – завершающий период каменного века.

46

«The X Factor» – британское телевизионное музыкальное шоу талантов, идет также и в Италии.

47

«Бункер» – реконструированная заброшенная железнодорожная станция в Турине. Сейчас представляет собой площадку для проведения концертов, фестивалей и других мероприятий.

48

Плеяды – рассеянное звездное скопление в созвездии Тельца, одно из ближайших к Земле и одно из наиболее ярких. Плеяды известны с древних времен и видны невооруженным глазом даже на городском небе. Скопление и самые яркие звезды в нем названы в честь плеяд – нимф из греческой мифологии.

49

В итальянских школах применяется десятибалльная система оценок.

50

Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

51

Дислексия – избирательное нарушение способности к овладению навыками чтения и письма при сохранении общей способности к обучению.

52

Спелеология – наука, занимающаяся всесторонним исследованием природных подземных пространств.

53

Пентхаус – отдельное жилье на верхнем этаже или нескольких этажах многоэтажного дома с собственной террасой, откуда, как правило, открывается панорамный вид.

54

Андреа Пацьенца (1956–1988) – итальянский художник комиксов и живописец.

55

«Сон в летнюю ночь» – комедия Уильяма Шекспира.

56

Гермия – персонаж комедии Уильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь».

57

Пакман (англ. Pac-Man) – персонаж аркадной видеоигры, вышедшей в 1980 г., должен был съесть все точки в лабиринте, избегая встречи с привидениями.

58

Бэмби – олененок, главный персонаж одноименного мультфильма, произведенного компанией Уолта Диснея.

59

Энергоэффективность определяет, насколько экономно здание использует энергию, чтобы расходовать меньшее количество ресурсов для достижения того же эффекта.

60

Профессор – обращение к преподавателю в средней и старшей школе в Италии.

61

Я знаю английский как свои пять пальцев, можно идти в класс. Я не люблю опаздывать.

62

Фразовые глаголы (англ.). Группа глаголов, которые в сочетании с различными предлогами или короткими наречиями принимают новые значения.

63

Где ты приобрел такое правильное произношение? (англ.)

64

Я не знаю. Можно, мы пойдем в класс? У меня полно дел (англ.).

65

Флиппер – отталкиватель шаров, элемент популярных электронных игровых пинбол-автоматов. В Италии так называются и сами автоматы с ними.

66

«Последние письма Якопо Ортиса» – произведение Уго Фосколо.

67

Персонажи произведения Фосколо в период войны и политической смуты рассуждают о судьбе их родины – Венеции.

68

Домашняя лошадь (лат.).

69

Ответ, мой друг, принесет тебе ветер… (англ.) – строчка из песни «Blowin’ in the Wind» («Звучание ветра») американского певца и поэта Боба Дилана.

70

Брюс Спрингстин (он же Босс) – американский рок-певец и музыкант.

71

Боб Марли – ямайский музыкант, певец и композитор.

72

Герой книги А. Барикко «1900-й. Легенда о пианисте».

73

«Барон на дереве» – роман итальянского писателя Итало Кальвино.

74

«Писец Бартлби. История с Уолл-стрит» – повесть американского писателя Германа Мелвилла.

75

Персонаж повести английского писателя Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе».

76

Главный герой романа Чарльза Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим».

77

Один из главных персонажей киносаги «Звездные Войны».

78

Главное действующее лицо романа Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи».

79

Вундеркинд (фр.).

80

«Ибис» – сетевой бренд отелей экономкласса.

81

Речь о щите Ахилла, символическом произведении античного искусства, описание которого дано в поэме «Илиада» Гомера (XVIII, 478–609 гг.).

82

Пабло Пикассо (1881–1973) – испанский и французский художник, скульптор.

83

Джотто ди Бондоне (1266 (1267) – 1337) – итальянский живописец и архитектор.

84

Тим Бертон – американский кинорежиссер, сценарист, продюсер, мультипликатор и поэт.

85

Главный герой фильма «Пианист» 2002 г. (реж. Роман Полански).

86

Однофамилец Оливо – Фортунато Депе́ро (1892–1960) – итальянский художник, скульптор, иллюстратор, сценограф.

87

Джорджо де Кирико (1888–1978) – итальянский художник, представитель метафизической живописи, предшественник сюрреализма. Здесь упоминается в метафорическом контексте итальянского выражения «мольберт художника глух и нем».

88

«Гольф» – автомобиль немецкой компании «Фольксваген».

89

Эрнё Рубик – венгерский скульптор и преподаватель архитектуры, который в том числе изобрел в 1974 г. популярную головоломку – кубик Рубика.

90

Альтруист – человек, действующий в интересах других людей или общества в целом не ради выгоды или вознаграждения, а прежде всего по доброте душевной.

91

Шафран в настоящее время является самой дорогой пряностью в мире.

92

«Заводной апельсин» – роман английского писателя Энтони Бёрджесса.

93

Миссисипский аллигатор (лат.), обитает в Северной Америке.

94

Чезаре Ломброзо (1835–1909) – итальянский психиатр, родоначальник антропологического направления в криминологии и уголовном праве.

95

В итальянской системе образования пятый класс лицея считается последним перед поступлением в университет.

96

Аутизм – расстройство, возникающее вследствие нарушения развития головного мозга и характеризующееся выраженным и всесторонним дефицитом социального взаимодействия и способности к общению, а также ограниченными интересами и повторяющимися действиями.

97

Синдром Туретта – генетически обусловленное расстройство центральной нервной системы, которое проявляется в любом возрасте и характеризуется множественными двигательными тиками и как минимум одним голосовым, появляющимися много раз в течение дня.

98

Фюрербункер (нем.) – название комплекса подземных помещений в Берлине, размещенных в основном в саду рейхсканцелярии.

99

Лувр – один из крупнейших и самый популярный художественный музей мира. Расположен в центре Парижа.

100

Скала кваранта – итальянская карточная игра, цель которой избавиться от всех карт раньше противников.

101

Просекко – итальянское сухое игристое вино.

102

Индастриал-рок – музыкальный жанр, вобравший в себя элементы индастриала, рока и электронной музыки. Возник в конце 1970-х гг. в Великобритании и США.

103

Дженнифер Лоуренс – американская актриса и продюсер.

104

Антонио Лигабуэ (1899–1965) – итальянский художник, один из самых значительных наивных художников XX в.

105

«Скарабео» («Scarabeo») – модель скутера, выпускаемая итальянским производителем мотоциклов «Априлиа».

106

Синдром Аспергера – врожденное расстройство психологического развития, характеризующееся серьезными трудностями в социальном взаимодействии.

107

Агота Кристоф (1935–2011) – швейцарская писательница венгерского происхождения, писавшая на французском языке. Речь о ее «Трилогии близнецов», включающей романы «Толстая тетрадь», «Доказательство», «Третья ложь».

108

Габриэль Гарсиа Маркес (1927–2014) – колумбийский писатель-прозаик, журналист, издатель и политический деятель.

109

«Панда» – городской автомобиль итальянской компании «Фиат».

110

Винсент Ван Гог (1853–1890) – нидерландский живописец и график, чье творчество оказало значительное влияние на живопись XX в.

111

Выражение «поймать краба» используется в гребле и обозначает грубейшую ошибку спортсмена, когда он с силой заносит весло над водой, готовый к мощному гребку, но вместо того, чтобы плавно опустить лопасть в воду, делает резкое движение, «хлопая» ею о поверхность. Весло вырывается из воды, спортсмен теряет равновесие, падает или даже переворачивается.

112

Небулайзер – устройство для дисперсного распыления лекарственного вещества.

113

Фингерфуд (от англ. finger – палец; food – еда) – это еда (чаще всего маленьких размеров), которую едят руками.

114

Большой палец – отличительный признак человека от человекообразной обезьяны в строении кисти. У человека большой палец длиннее и противопоставлен остальным, что способствует его деятельности. У обезьяны, наоборот, он короче, а кисть длиннее. Такой рукой удобно хватать ветки, но неудобно работать.

115

Чечик – сленговое сокращение от слова «человек». Так называют парней, которые в принципе нормальные, но не особенно интересные.

116

Дамбо – слоненок, родившийся с очень большими ушами, герой одноименного полнометражного мультфильма компании Уолта Диснея.

117

Эдвард Мунк (1863–1944) – норвежский живописец и график, один из первых представителей экспрессионизма, самым узнаваемым образом которого стала картина «Крик».

118

Картина Пабло Пикассо, написанная в мае 1937 г. На ней изображена сцена бомбардировки испанского города Герники и ужас его жителей.

119

Джакомо Леопарди (1798–1837) – крупнейший романтический поэт Италии, выразитель беспросветной «мировой скорби».

120

«Лаокоон и его сыновья» – скульптурная группа, изображающая смертельную борьбу жреца Лаокоона и его сыновей со змеями. Выдающееся произведение античного искусства эпохи эллинизма.

121

«Юдифь и Олоферн» – картина Караваджо, написанная в 1599 г. по мотивам ветхозаветной книги Иудифи.

122

«Сатурн, пожирающий своих детей» – роспись испанского художника Франсиско Гойи, написанная на стене его дома.

123

Джим Моррисон (1943–1971) – американский поэт, певец, автор песен, лидер и вокалист группы The Doors, известен как своим характерным голосом, так и своеобразностью сценической фигуры, саморазрушительным стилем жизни и поэтическим творчеством.

124

Граф Уголино делла Герардеска (1220–1289) – свергнутый правитель Пизы, ставший одним из персонажей «Божественной комедии» Данте. В ней рассказан эпизод его смерти вместе с сыновьями от голода и то, как он поедает их.

125

Одна из самых известных картин художника Сальвадора Дали – «Постоянство памяти», часто называемая «Мягкие часы» или «Тающие часы».

126

Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772–1834) – английский поэт-романтик, критик, философ.

127

Гробница Тутанхамона – древнеегипетская гробница в Долине Царей, в которой была обнаружена мумия египетского фараона Тутанхамона.

128

Зигмунд Фрейд (1856–1939) – австрийский психиатр, невропатолог, психолог и основатель психоанализа.

129

Игра окончена (англ.).

130

Закинтос – остров в Греции, где родился и провел детские годы Уго Фосколо.

131

Каморра – неаполитанская преступная структура, аналогичная мафии.

132

Казерта – город в итальянском регионе Кампания, в 22 км к северу от Неаполя.

133

«Миссия невыполнима» – серия американских шпионских боевиков, главные герои которых всегда одеты в черное.

134

Джорджо Армани – итальянский модельер и предприниматель, создавший одноименный бренд одежды, в коллекциях которого часто используется черный цвет.

135

Семейка Аддамс – группа персонажей, созданная американским художником Чарльзом Аддамсом для газетных комиксов. Истории о семейке Аддамс, члены которой носят черную одежду, полны черного юмора.

136

Розеттский камень – стела из гранодиорита, на которой высечены три варианта декрета, изданного в 196 г. до н. э., во времена династии Птолемеев в Египте. Средние тексты написаны на древнеегипетском языке с использованием иероглифов и демотического письма соответственно, а нижний – на древнегреческом. В трех версиях документа есть лишь незначительные различия, что делает камень ключом к расшифровке египетских письмен. Термин «Розеттский камень» используется для обозначения важнейшего ключа к новой области знаний.

137

Международное общественное движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено в России.

138

«Доброй ночи и удачи» (англ.) – такими словами традиционно завершал свои передачи известный американский журналист Эдвард Марроу (1908–1965).

139

«Амплифон» («Amplifon») – итальянская компания, крупнейший в мире продавец слуховых аппаратов.

140

«Игра в кальмара» – южнокорейский телесериал в жанре антиутопии, выживания, приключенческого боевика, триллера и драмы. Первый сезон вышел в 2021 году.

141

Тасманийский дьявол – хищное сумчатое со свирепым нравом, острыми зубами и черной окраской; по ночам издает зловещие крики.

142

Тициано Ферро – итальянский певец с характерным тембром голоса, композитор и автор песен.

143

Строки из песни «Старый город» итальянского автора и исполнителя Фабрицио де Андре (1940–1999).

144

«Ход королевы» – американский драматический мини-сериал, основанный на одноименном романе Уолтера Тевиса.

145

Фолиант – старинная книга большого формата, собранная из целых типографских листов бумаги, сложенных пополам.

146

Савойская династия – род, правивший с XI в. графством Савойя, а с 1861 г. до конца Второй мировой войны – Итальянским королевством. В конце XVI в. столицей савойских владений стал Турин.

147

Цитадель Турина – пятиугольная крепость, построенная в 1566 г. в юго-западной части города. Внутри крепостных стен была система колодцев для подачи воды во время осады и массивная башня.

148

В Средневековье для хранения скоропортящихся продуктов в крестьянском хозяйстве использовался ледник – постройка, в которой поддерживалась постоянная низкая температура.

149

Акведук – гидротехническое сооружение, созданное для снабжения города водой.

150

Твердь – твердая поверхность земли.

151

«Алькатрас» – бывшая федеральная тюрьма строгого режима на острове Алькатрас, в заливе Сан-Франциско (Калифорния, США).

152

Рамзес – имя египетских фараонов XIX и XX династий, от Рамзеса I до Рамзеса XI. В данном случае имеется в виду мумия древнеегипетского фараона.

153

В переводе с итальянского «вяз».

154

Перефраз библейского изречения, которое можно найти в Книге Екклесиаста (Екк. 3: 20).

155

По – самая большая река в Италии, ее длина – 676 км.

156

Марракеш – один из самых популярных городов Марокко, куда ежегодно приезжают миллионы путешественников со всего мира.

157

Оруженосец Дон Кихота в романе Мигеля де Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский».

Content

Давиде Лонго
Игра саламандры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Примечания