Фундамент

Книга первая

ВОЗРОЖДЕНИЕ

1

Приближалась августовская ночь. На небе постепенно гасли предзакатные багровые полосы, очень похожие на излюбленные узоры чувашских вышивальщиц. Вот уже растворились в темноте сжатое ржаное поле, густая зелень дубовой рощи, стройная березка за околицей и одиноко торчащий на пригорке ветряк…

На земле, окутанной мраком, стало тесно и уныло, как в лачуге бедняка.

К полуночи в расщелине темных туч показалась луна. Она осветила мирно спящую деревню и ее окрестности. На землю упали причудливо распластанные тени от убогих лачуг, крытых соломой, от покосившихся амбаров и поредевших плетней.

Ночная тишина стала более чуткой и напряженной: каждый шорох из-за тесовых ворот, казалось, разносился по всей деревне.

Только в тесном, как шалаш, дворике Чигитовых ничто не напоминало о присутствии скотины. В давно опустевшем сарае стояла лишь сломанная телега. На ней, утопая в душистом сене, сейчас спал Кируш. Ему, должно быть, снился приятный сон. Парнишка счастливо улыбался и что-то беззаботно бормотал.

Отлежав один бок, он перевернулся на другой… Рассохшаяся телега звонко, многоголосо заскрипела, и Кируш проснулся.

Но ему очень хочется еще побыть сильным, могущественным, счастливым, и он старается вновь уснуть. Будто бы уже прошло время симека — языческого праздника, вроде троицына дня. Девушки и парни перестали водить хороводы за околицей, и Кируш пришел сюда один. Непривычно тихо и пустынно здесь, а совсем недавно было так шумно и весело. Поднял Кируш глаза на ветряную мельницу, что стояла неподалеку, и увидел на ее шестигранном крыле птицу с головой кошки — сову. Страшным призраком казалась она. Взъерошенная, нахохлившаяся, с огромными желтыми глазами, она вроде бы советовала Кирушу быть осторожным и осмотрительным. В чувашских сказках мудрые совы всегда дают людям добрые советы. Между тем по ночам они зловеще хохочут, кричат и свистят, как лешие, жалобно рыдают, подобно обиженным детям. Эта же сова почему-то молчит, таинственно и торжественно. Уж не боится ли она напугать Кируша своим страшным голосом?

Ну, конечно, это так. Ведь птица не догадывается, что перед ней не простой деревенский парень, а грозный царь лесных зверей, Атай, который из хитрости принял облик невысокого хрупкого подростка.

То ли во сне, то ли наяву над головой Кируша пролетела летучая мышь. Он даже почувствовал прикосновение ее прохладного кожистого крыла. И легкий ветерок опахнул его…

Кирушу стало чуть-чуть не по себе, но он тут же вновь вошел в свою новую роль бесстрашного лесного повелителя.

«Ах ты, глупая добыча совы, — про себя обругал он летучую мышь, — не знаешь, кого тревожишь!»

Кому не известно, что он, Атай, никого не боится, никому не подвластен, и мудрая вечная птица-сова живет у него в услужении!

Вот Атай-Кируш расставляет в лесной чаще капканы на диких зверей, а потом, приодевшись, отправляется к молоденькой дочери мельника.

У нее длинные, густые, темно-русые косы и большие черные глаза, точь-в-точь как у соседской девушки Харьяс. И одета она так же — в белое платье с оборками внизу, вышитый передник, на шее старинное монисто.

Атай обнимает девушку своими могучими руками, прижимает ее к сердцу, жарко целует в пунцовые губы…

Ах, если бы вечно длилось это блаженство!

Но нет, как только забрезжит рассвет и подадут голос первые петухи, Атай должен скрыться в темной лесной чащобе.

Вот уже зарозовел восток и, как бы соревнуясь в удали, звонко закукарекали петухи.

— Скорее, скорее уходи, Атай! — предупреждает сова.

Но нет сил у мощного лесного хозяина оторваться от сладких губ возлюбленной…

И вдруг вокруг все потемнело, поднялся вихрь, повалились на землю деревья, ринулись на своего повелителя хищные звери.

— Ага, ты ставил на нас железные капканы, теперь-то мы с тобой посчитаемся! Ха-ха-ха! — сатанинский хохот пронесся по лесу. — Бейте его, бейте, у него сейчас сил столько же, сколько у только что рожденного жеребенка!

— Девку, девку хватайте, утащим ее с собой в лес! Наша она теперь, наша, — И снова дикий хохот, от которого мурашки забегали по коже…

— Молчите, тараканьи поводыри, пока у вас зубы целы! — только и нашел в себе силы крикнуть Атай, — не отдам я вам Харьяс, не отдам!

— Не отдам! — с глубокой болью в голосе прокричал Кируш и тут же, разбуженный толчком в бок, порывисто поднял голову.

— Проснись, сынок, встань, хоть ты и уморился за день, — испуганно шептала мать, стоя у телеги, — Слышишь, как народ волнуется? Сходи, узнай, что за беда приключилась.

Кируш спустил ноги с телеги, протер глаза. Мать, должно быть, долго будила его, она стояла перед ним одетая, но босая. Сквозь монотонный шум человеческих голосов донесся женский вопль:

— Боже, боже мой! Зачем меня родили, зачем вырастили! Лучше бы ребенком в прорубь выкинули!

Кируш торопливо надел лапти, подпоясался шерстяным поясом, соскочил с телеги и выбежал на улицу.

— Доченька моя милая, Харьяс, погубили тебя совсем ребенком, ведь тебе нет еще и шестнадцати лет, — жалостливо причитала соседка у ворот.

Только теперь Кируш понял, что произошло. На красавицу Харьяс давно заглядывались парни. И как это он не подумал прежде, что девушку могут похитить!

«Кто украл Харьяс!» — хотел спросить он у людей, толпящихся у ворот, но слова застряли в горле.

Несмотря на глубокую ночь, шум над деревней стоял как в базарный день. Собаки уныло выли в подворотнях, в плетневых кардах и хлевах блеяли овцы, вытягивая шеи, мычали коровы, тревожно похрапывали кони.

Почти возле каждого дома группками стояли женщины. В толпе, собравшейся у дома Харьяс, были и мужчины. Молодые парни топтались поодаль. Девушки, не смея выйти за ворота, переговаривались через заборы. Все обсуждали ночное происшествие.

— Кто же украл Харьяс? — наконец осмелился спросить Кируш.

— Чего спрашивать? — ответила Марфа, вслед за сыном вышедшая на улицу и успевшая все разузнать. — Говорят, подъехала подвода, а кони-то Чалдуна… Схватили Харьяс и умчались. Теперь ее не догнать даже на ветрокрылом аргамаке… Что поделаешь, такая наша доля женская… Утром тебе, сынок, на молотьбу, иди поспи еще.

И Марфа направилась домой, утирая передником влажные от слез глаза.

«Неужели это сделали они, негодяи? Неужели Пухвир в самом деле женится на Харьяс! Выходит, не зря он бахвалился: «Не подходите к Харьяс, не приставайте к ней, а то будете иметь дело со мной!» — размышлял Кируш. — Где же свадьба? Не иначе, как у хозяина мельницы, Долбова!»

Кируш, догнав мать, сказал:

— Я пошел на свадьбу. Если до рассвета не вернусь, жди меня только к обеду. Молотьбу придется на денек отложить. — И торопливо зашагал по пыльной дороге.

Если бы в семье Харьяс были мужчины, они тотчас вскочили бы на коней и непременно отняли бы девушку. Но отец Харьяс не вернулся с войны, а братьев у нее не было. Так что сколько бы мать ни надрывалась, ни проливала слез, никто за нее не заступится. У Кируша же нет даже лошади. Да если и была бы, разве ему под силу одному справиться с этими негодяями?

И все же Кируш непременно отомстит Пухвиру!

Сделав несколько шагов, он оглянулся. Ему подумалось, что все наблюдают за ним, догадываются о его мыслях, осуждают: проморгал, мол, птичку в гнезде, а теперь сколько ни гонись, — не поймаешь.

Кируш пошел быстрее, он не хотел никого ни видеть, ни слышать. Пусть себе злословят, если это им нравится.

До конца деревни еще добрый десяток домов, и у каждого, в свете луны, маячили люди, вполголоса переговаривались. И опять ему чудятся смешки, и во мраке августовской ночи видятся лукаво улыбающиеся лица. Неужели всем односельчанам известно, куда и зачем он спешит?

У одного двора Кируш замедлил шаги, прислушался к разговору. Писклявым голоском, второпях глотая слова, девушка рассказывала:

— Клянусь солнцем и луной, сама видела, сама слышала: Харьяс сидела вон там у березки, на пне, а перед ней стоял, ну тот… болгарин, как его… да, Христов. Вдруг рядом с ними остановилась телега. С нее соскочили Пухвир и его дружки, подбежали к Харьяс, Христова оттолкнули… А тот, хотя и чужестранец, не струсил… Началась драка. Кто-то из тех поднял палку, да как хватит ею болгарина по голове! Харьяс бросили на телегу и помчались. Она как закричит: «Меня увозят, спасите, помогите!»

Кируш точно окаменел. Неужели Христов и Харьяс виделись даже теперь, в страду? Возможно, они вместе ходили к домику лесника, где Христов в последнее время нередко встречался с Ягуром Ятмановым? Но почему же они не взяли с собой его? Ведь обещали…

Собаки остервенело лаяли вслед Кирушу. Женщины, указывая на него, испуганно шарахались к калиткам. Мужчины вдогонку кричали: «Стой, стой, кто такой? Не охотник ли за конями бродит в ночной час?»

Но Чигитов уже ни на что не обращал внимания. Вот он поравнялся с усадьбой Чалдуна. Даже во мраке ночи дом выделялся среди бедных крестьянских строений, высокий, массивный, крытый тесом. Здесь жил и Пухвир. Никто с уверенностью не мог сказать, в каких отношениях состояли эти два человека, Чалдун и его бывший работник. Одно несомненно — они стоили друг друга. Не случайно Чалдун в преступном деле — похищении девушки — играл не последнюю роль. Одной ниточкой эти люди были связаны и с другим богачом — хозяином водяной мельницы Долбовым.

По давней традиции «сухие», или тайные, свадьбы никогда не делались в доме жениха, поэтому все были уверены, что для этого дела Долбов представил свои хоромы.

Кируш, полный негодования, торопливо прошагал мимо ненавистного гнезда богатея. В прошлом году он батрачил у Чалдуна. И трудно сказать, от кого больше натерпелся — от самого хозяина или от его борзого пса — Пухвира. Не слаще жилось у них теперь и Христову. И вот новое злодеяние — похищение Харьяс. Ой, трудно ей придется в этом доме.

Лишь за околицей остановился Кируш, чтобы перевести дыхание. Дальше пошел медленней. Только приблизившись к усадьбе хозяина водяной мельницы, снова ускорил шаги.

Восемь окон огромного дома Ивана Ивановича Долбова светились, как восемь солнц.

Перед двором, на открытой просторной лужайке, было светло, шумно и людно. Одни пришли сюда, чтобы посмотреть на свадьбу, другие съехались из соседних деревень на помол зерна нового урожая.

Кое-кто уже был навеселе и то принимался распевать песни, то выкрикивал ругательства в адрес Пухвира и его богатых сообщников. Большинство, однако, старалось держаться степенно, ведь находились около окутанной преданиями и легендами водяной мельницы, в усадьбе тароватого купца, самого Долбова. Поэтому, когда один из особенно захмелевших начал кричать: «Хозяин, эй, хозяин, выкати еще бочку самогону, не то пущу комом земли в окно», — его мгновенно окружили, связали и отнесли на телегу.

Кируш долго бродил среди людей, прислушиваясь к их разговорам. Он надеялся что-нибудь узнать о Харьяс. Но, к его удивлению, никто даже не произнес имени девушки, никто ее не пожалел. Постояв еще несколько минут у коновязи, незаметно прошмыгнул во двор. Там он увидел своих односельчан, стоявших у окна. Подошел к ним и тоже стал смотреть в ярко освещенную горницу, битком набитую людьми.

Иван Иванович, темнобородый, благообразный, похожий на Николу-угодника на деревенских иконах, важно расхаживал по комнате. Он держал под мышкой стеклянную бутыль с мутноватым самогоном и наливал гостям.

Дом гудел как растревоженный улей. Заунывные звуки самодельной чувашской скрипки напоминали завывание зимнего ветра в печной трубе.

Среди горницы вихрем кружился бобыль Тилек по прозванию Киреметный архиерей, беспутный мужичок лет пятидесяти. Он не имел ни кола ни двора, был гол как сокол и жил только тем, что получал от богатеев за мелкие услуги и за доносы, да тем, что перепадало на свадьбах и поминках.

Рядом с Тилеком, нарочито подражая ему в услужливой веселости и делая смешные рожицы, носился друг и сверстник Кируша Прагусь Эльмуков, которого односельчане и уважали и побаивались за острый, насмешливый язычок.

«Это парень — себе на уме, — судачили о нем, — никогда не поймешь, когда он шутит, когда говорит серьезно».

Но сейчас едва ли кто обращал внимание на его глумление над «киреметным архиереем». Гости были во хмелю.

— Где же Пухвир? И покрывала невесты что-то не видно… — произнес Кируш, обращаясь к односельчанам.

— Невеста у печки под покрывалом, а Пухвир, как и полагается жениху — в красном углу. Видишь, сидит и облизывается, как кот.

— А как же! Чай ждет не дождется, когда кончится свадьба. Негодник, за спиной Чалдуна отхватил себе такую жену!

— Это еще неизвестно, кто отхватил — Пухвир или Чалдун.

— Если женится Пухвир, значит и невеста его…

— Пухвир, как хромой петух, может и не подняться на насест.

— Пухвир своего не упустит.

— Мало ли что! Этот старый черт Чалдун возьмет и отправит Пухвира ямщиком в город, а сам займет его место в постели рядом с Харьяс. Мало ли он попортил длинноволосого сословия. — Парень, что сказал это, почесал затылок и смело направился в дом. — Тут можно простоять три века и не получить ковша пива.

Его место, у самого окна, занял Кируш. Теперь ему был хорошо виден красный угол. Как там все выглядело солидно и благопристойно! Точь-в-точь, как на всех «сухих» свадьбах. За столом, полным всяких яств, осенним расфуфыренным петушком сидит Пухвир: пестрая ситцевая рубаха, синий кушак, в правой руке — саламат (нагайка) — символ мужского господства. Левой рукой он то и дело приглаживает свои рыжие, жесткие, как щетина, волосы. Держится Пухвир важно и даже надменно.

Вот он шепнул что-то Чалдуну, сидящему рядом. Тот, отвечая, расстегнул черную суконную поддевку русского покроя — пусть все видят, какая на нем красивая вышитая рубашка — наклонил к жениху свое грубое лицо с большим горбатым носом. Точь-в-точь старая нахохлившаяся хищная птица! Но когда серые выпуклые глаза Чалдуна обращались в противоположный угол, где за плясавшими девушками и женщинами то показывалось, то вновь исчезало белое покрывало невесты, — они становились масляными и умиленными.

Кируш долго не мог оторвать взгляда от Харьяс. Он-то лучше всех знал, что ее горькое рыдание вовсе не было данью традиционному обычаю.

На что-то, видно, решившись, он вытер мокрые глаза рукавом домотканой рубахи и направился в сторону крыльца, так же облепленного любопытствующими. Быстро поднявшись по ступенькам, прошел в сени, уверенно отворил дверь и оказался в полной чада и испарений, набитой людьми горнице. Протиснувшись вперед, встал около самого хозяина мельницы, притворно улыбаясь и беззаботно подбоченясь, как и полагается независимому холостому парню.

— А, наш молодец Кируш! Что так поздно пришел? — радушно обратился к нему Иван Иванович и начал наливать в чайный стакан из своей бутыли.

— Кируш пришел, Кируш! — зашумели вокруг. — Сосед Харьяс, дружок невесты. О, как бы он не заломил за нее слишком большой калым. Напоить, напоить его надо как следует, чтобы сразу свалился с ног.

— А ну, Кируш, давай-ка с тобой попляшем в честь дорогих гостей. Музыка, играй! — крикнул из толпы Тилек и, вынырнув на середину комнаты, завертелся на месте, как вьюн.

Кируш принял из рук Долбова стакан, отпил из него один глоток, поморщился и, вернув самогон, пошел плясать. Он то приседал, то подпрыгивал, то хлопал в ладоши, во всем повторяя окончательно захмелевшего Тилека.

— Молодец, ай молодец! А ну еще покажи удаль джигитскую! — пьяно загудели гости, когда танцоры остановились.

Расталкивая окружающих, Тилек кинулся к хозяину дома за «подкреплением», Кируш пробрался к Харьяс. Она сидела под покрывалом тихо, неподвижно, словно котенок, загнанный в угол собаками.

— Моя милая ровесница, девушка-раскрасавица, что молчишь, почему не споешь мне прощальную песню? Аль в обиде за что-нибудь на меня? — нарочито весело, как и положено в подобных случаях, обратился Кируш к невесте.

Скрипач тотчас запиликал мотив народной песни «Плач невесты».

— Соседушка счастливая, на вот тебе копейку, чтобы поминала меня добром, — все так же громко и беззаботно продолжал Кируш. Но склонившись к бледному лицу за складками покрывала, тихо, скороговоркой прошептал: «Я ничего не знал. Только сейчас услышал»…

— Где Тодор? Жив ли он? Не знаю, что со мной будет! — в ответ сквозь слезы пролепетала Харьяс и, покачиваясь, как былинка на ветру, встала, грустно запела.

Пропев несколько куплетов, девушка низко-низко поклонилась Кирушу и застыла, плотно закутавшись в покрывало.

— Эх, сверстница счастливая, вместе росли, вместе горе горевали, на тебе три копейки, спой для меня еще раз, — крикнул Кируш и, наклоняясь, тихо сообщил: — Христов, наверное, ушел по Алатырской дороге, тут недалеко должны быть отряды красных. Сейчас я побегу следом. Мы спасем тебя, Харьяс, только подольше пой, тяни свадьбу.

И Харьяс, взбодренная надеждой, снова затянула «плач невесты». Несмотря на молодость, она знала более тысячи куплетов этой древней, передававшейся из поколения в поколение, песни. Каждое четверостишье девушка заканчивала ласковым обращением к Кирушу.

— Видите, как добрый соседушка поднял настроение невесты! — лукаво подмигивая, сказал Прагусь и обнял Кируша за плечи. — Давай-ка еще попляшем. Свадьба есть свадьба. Она не каждый день бывает.

Кируш вырвался из цепких рук совсем осоловевшего Прагуся и, лавируя между пьяными, исходившими потом людьми, выбрался на волю.

Светало. На восточной половине неба погасли звезды. Прохладный предрассветный ветерок низко стлался по высокой, мокрой от ночной росы траве.

Рубашка, влажная от пота, тотчас остыла на ветру и сделалась такой холодной, как будто ее намочили в проруби.

В глубине двора кукарекали петухи, мычали коровы, фыркали кони… Пахло сеном, потом, навозом и молоком.

В такой ранний час женщины уже поднимаются с постели, чтобы заняться делами. Должно быть, и мать Кируша встала и в ожидании сына готовит завтрак. Сегодня они собирались молотить овес. Но сейчас разве до того.

Обойдя мельницу, Кируш прямо через вспаханное под озимь поле направился к лесу.

Тодор Христов рассказывал ему, что там он встречался с красными. Только к ним мог пойти болгарин. Возможно, что тот уже ведет их на хутор, чтобы вызволить Харьяс. Ах, если бы у Кируша в самом деле была сила и власть Атая — сказочного героя чувашей. С каким наслаждением он вырвал бы сам из грязных лап Чалдуна и Пухвира красавицу соседку. Но, видно, бедному человеку только во сне дано почувствовать себя всемогущим исполином. Ну что ж, пусть будет так, но Кируш все равно рано или поздно спасет Харьяс, вызволит ее из кулацкой неволи!

2

Тодор Христов, покачиваясь, шел по большаку. Время от времени он сплевывал солоноватую от крови слюну, поглаживал левую руку. Она опухла и висела, как чужая.

Пройдя с версту, Христов почувствовал сильнейшую усталость и присел на придорожный пень. У него кружилась голова, ныло все тело, перед глазами стоял туман. Мрачные мысли теснились в голове. Что теперь делать? Куда деваться? Он долго жил в тихой чувашской деревне Элькасы, полюбил там девушку, но эта любовь чуть не стоила ему жизни. О том, чтобы вернуться туда, где он не сможет больше увидеться с Харьяс, не могло быть и речи. Уехать на родину, в Болгарию, он также не может: там ждут его суд и тюрьма. Да и не просто туда добраться в такое смутное и тревожное время.

Податься в какой-нибудь город России? Как бы не попасть в лапы белых. Сейчас ведь не знаешь, где чья власть и сколько она продержится. Даже здесь, в Чувашии, одни селения в руках красных, в других — хозяйничают колчаковцы.

Как-то месяца два назад Христов ездил в лес за сеном. Там, невдалеке от пасеки, ему встретилась красноармейская разведка. Христова задержали. Он рассказал бойцам, что попал в Россию как военнопленный, что живет в работниках у элькасинского богача Чалдуна, что их деревня захвачена беляками, которые назначили старостой Ивана Ивановича Долбова. Командир разведчиков поблагодарил Христова за сведения, сообщил, что у них есть интернациональный батальон, в котором за Советскую республику воюют мадьяры, чехи, сербы, хорваты, македонцы, и предложил Христову вступить в него. Больше того, он сказал, где и в какое время им можно будет встретиться. С тех пор Тодор Христов стал часто отлучаться в лес. Особенно после того, как ему передали записку от его друга Ягура Ятманова, несколько месяцев назад ушедшего к красным.

О встречах в домике лесника Тодор рассказывал своим друзьям. Подбадривал их — скоро, совсем скоро вернется рабочая власть, и навсегда придет конец произволу кулаков.

Чалдун и его приспешники стали подозрительно поглядывать на чужестранца. Видно, о чем-то догадывались. Не за это ли еще Чалдун и Пухвир расправились с ним с такой жестокостью?

И вот сейчас Христов, как герой сказки, находился на развилке дорог, одна из которых вела в Симбирск, к белым, другая — в Алатырь, к красным. Но Христову не нужно размышлять, в какую сторону податься. Немного испытал он счастья и радостей при царе и помещиках. Да и слишком свежи раны, нанесенные ему чувашскими богатеями, по дикому обычаю похитившими его возлюбленную.

С трудом поднявшись, Христов потел по Алатырской дороге. Он надеялся до рассвета дойти до пасеки и встретить там кого-нибудь из знакомых разведчиков.

Несмотря на то что ночь была на исходе, спать совсем не хотелось. Только искалеченное тело ныло по-прежнему. Каждый шаг отдавался острой болью.

Через несколько минут пути Христов снова остановился, чтобы передохнуть. С востока потянуло прохладой. Силуэты деревьев вдоль дороги проступали ясно, четко — близился рассвет. Надо было идти. Христов поднялся и зашагал дальше.

Красивые, милые сердцу, ставшие почти родными места! По этой дороге он не раз ездил на базар в Алатырь, на хозяйскую пасеку и за дровами. А вот и поляна, усеянная крупной ромашкой, душистой медуницей. Прежде он всегда останавливался здесь, чтобы поваляться в мягкой душистой траве.

Ничто не напоминало ему так о далекой родине, как в знойный полдень горячий терпкий запах скошенных лесных трав… Через полверсты будет чистая лесная речка с желтыми песчаными берегами. Он не раз купался в ее прохладных, прозрачных водах. Когда едешь на подводе, нужно повернуть влево, чтобы выехать к мосту. Пешком же можно речку перейти вброд, здесь напрямик.

Христов вышел на узкую тропинку, которая вела к реке. Ветви осин, лип и орешника, как цепкие человеческие руки, хватали его за плечи, за волосы, хлестали по лицу. Но он шагал вперед, не обращая ни на что внимания. Ему даже нравилось пробиваться сквозь эти густые дебри, встревоженные все усиливающимся ветром.

Перейдя речку вброд, Христов стал пробираться дальше через лес. Здесь еще стоял влажный хмурый сумрак и ему стали чудиться какие-то таинственные крики, свист, завывания.

Такое приведет в трепет кого угодно. Но Христов знал, что дорога через лес, какой бы опасной ни казалась, для него была самой надежной.

А лес многоголосо шумел, рокотал…

Превозмогая боль и усталость, Христов пробирался через чащобу. И вдруг остановился. Впереди, среди стволов, блеснул и погас яркий, как волчий глаз, огонек. Что бы это могло быть? Лесной пожар? Христов, крадучись, прячась за деревьями, сделал вперед несколько шагов. До его обостренного слуха донеслись треск горящих веток и приглушенные человеческие голоса.

Кто мог разжечь этот костер? Деревенские парни, пригнавшие коней в ночное? Дровосеки? А может, лесник, вышедший в обход? Кто-нибудь из молельного дома чувашских монашек или лесопильного завода, расположенных где-то неподалеку? Не хотелось думать, что люди, оказавшиеся в такое время в лесу, могли быть для него опасными. А ведь, возможно, это разведка красных! И он решительно направился в сторону огня.

Шагов через десять-пятнадцать деревья расступились, образовав небольшую поляну. Она была ярко освещена полыхавшим костром, вокруг которого сидели люди. Они о чем-то мирно беседовали, временами весело и непринужденно смеялись. На их лицах лежал красный отблеск костра.

Христов вышел из-за дерева и направился к людям.

— Стой! Кто идет? Стрелять буду! — остановил его вооруженный человек, выступив из-за дерева.

Мелькнула мысль: «Белые! Бежать! Будет стрелять — не попадет. А если это наши? Возможно, сегодня пост выставили не на пасеке, а здесь. Ну, конечно, наши!»

К часовому, который остановил Христова, подбежали еще трое.

— Я шел к вам, товарищи, — мягко, с акцентом произнес Христов, еще надеясь, что сейчас кто-нибудь из этих людей узнает его.

— Пароль! Говори пароль! Иначе пристрелю, — грозно повторил часовой.

— Я шел на Кирю, на станцию, — неуверенно стал объяснять Христов. — Смотрю — костер. Думаю, дай отдохну, покурю…

Какую непростительную ошибку он совершил, завернув сюда! Тодор осмотрелся: у костра сидело человек десять-пятнадцать. В сторонке были свалены в кучу котел для приготовления пищи, котомки, корзинки, котелки и другая утварь. Чуть ближе — сложенные в козлы, стояли винтовки.

— К товарищам, значит, идешь. Мы сейчас покажем тебе товарищей, — люди схватили Христова за руки и повели его к костру. Только теперь Тодор узнал в них колчаковских солдат.

За свою недолгую жизнь Христову пришлось много повидать, но всегда перед лицом опасности он сразу приобретал решительность и смелость. И не терял человеческого достоинства.

И сейчас он держался смело, спокойно, твердо веря, что найдет выход из опасной ситуации. Не может быть, чтобы так глупо оборвалась его жизнь, ведь у него так много больших и светлых планов.

— Господин поручик! — сказал один из солдат по-русски, но с сильным чувашским акцентом, остановившись у костра. — Задержали неизвестного. Шел через лес в сторону Алатыря. Видно, по дороге идти боялся.

Офицер, широколицый, узкоглазый с подковообразной отметиной на лбу, посмотрел на Христова с откровенным презрением и, растягивая слова, спросил:

— Ну-с, говори, кто ты, куда идешь и почему не по дороге, и не днем.

Христов как можно спокойнее ответил:

— Я не русский. Я военнопленный. Мне нужно добраться до Москвы. Говорят, оттуда отправляют пленных на родину. Вот я и шел на станцию…

— Ты кто же, латыш или мадьяр? — поинтересовался поручик, слегка добрея лицом.

— Я болгарин. Жил и работал здесь недалеко в деревне.

— В какой деревне? — поручик благодушно постукивал рукоятью нагайки по голенищу своего сапога. — Крестьяне говорят, летний день год кормит, как же тебя отпустили в такое время?

— Я жил в мордовском селе Шамкино, — солгал Христов, чтобы оправдать свое ночное блуждание по лесу. — Работал у солдатки-вдовы. Всю работу сделал. Она и отпустила…

— Эй, кто тут из Шамкино? — крикнул поручик и рукоять его нагайки чаще и громче застучала по хромовым голенищам, — поговорите-ка с этим молодцом по-мокшански или по-эрзянски.

Несколько человек, перебивая друг друга, загалдели на непонятном языке.

Христов, опустив голову, мучительно искал выхода из создавшегося положения.

— Наверняка он лазутчик, господин поручик. Или, если и пленный, перебирается к красным. Помните, как он назвал нас товарищами, — затараторил часовой.

— Раз назвал товарищами, ясно, кто он. Да и кто, путевый, забредет сюда? К тому же дорога на Кирю проходит в десяти верстах отсюда, — поддержал его другой солдат.

— Подведите пленного поближе к огню и обыщите, — строго приказал поручик и заходил вокруг костра, нервно размахивая нагайкой.

Солдаты заставили Христова разуться и раздеться до нижнего белья, вытащили из кармана потертых, защитного цвета брюк, подаренный Харьяс кисет, стали рыться в документах, держа их над самым пламенем. Пытались прочитать, что в них написано. Поручик, поняв, что это им не под силу, сам подошел к костру, собрал все бумаги и начал их тщательно просматривать. Вот он разгладил, оставленный без внимания солдатами, измятый обрывок желтой оберточной бумаги.

Тодор, до сих пор выглядевший довольно спокойным, сразу встревожился. Он только сейчас вспомнил об этой записке! Теперь-то он несомненно погиб.

— «Христов, бросай батрачить на кровопийцу Чалдуна и перебирайся к нам. Самое подходящее время: Ибреси в наших руках, из Москвы сюда, в помощь нам, идут эшелоны. А то отправляйся в Алатырь — там уже фронт… Переберешься к нам — увидишь своих соотечественников, которые сражаются с нами бок о бок. Ягур Ятманов», — громко, нарочито растягивая и подчеркивая каждое слово, прочитал поручик. Сложив документы и записку обратно в кисет, передал его начальнику караула.

Солдаты плотным кольцом окружили болгарина.

— Сжечь тебя надо на этом костре, стерва большевистская, шпион германский!

— Я сразу догадался, что он хочет перебраться к красным!

— Ну, тише! Что за базар! — прикрикнул поручик. И, подойдя к Христову, положил левую руку на его плечо, притворно дружески и мягко сказал: — Значит, дружище, заскучал в Элькасах… Не завидую я тебе, не завидую. Честное слово, лучше бы тебе продолжать работать у Чалдуна. — И, резко повернувшись, отошел, грозно бросил на ходу: — Взять его под караул и увести вон туда — на черную плешину. Когда будем сниматься с привала, я распоряжусь как с ним поступить.

— Ну, пойдем, служивый! — сказал один из бородатых конвоиров, держа винтовку наперевес. Арестованного повели в том направлении, куда указал поручик.

Под ногами хрустели и трещали прошлогодняя сухая хвоя, колючая осока, ветки и прутья.

Запах старой лесной гари щекотал ноздри. Над головой, в светло-зеленом предрассветном небе гудели гигантские шапки вековых деревьев. Вокруг все было величественно и торжественно, как обычно в природе в преддверии нового дня.

Остановились на опустошенной лесным пожаром полянке. Арестованному приказали сесть на обрубок обгоревшего пня и не двигаться. Конвоиры сели поодаль и, положив винтовки у ног, закурили трубки. Потом о чем-то зашептались, оживленно и озабоченно.

Христов хотел было заговорить с конвоирами, но сдержался. Лучше уж помолчать и обдумать создавшееся положение…

А оно было более чем печальным. Так запутаться на допросе! Зачем ему нужно было говорить, что он жил в мордовском селе? Пуститься в такой опасный путь с обличающим его письмом Ятманова в кармане! Или так глупо напороться на отряд. Да, это конец! Прощай жизнь!

Вспомнилась милая Болгария, цветущая долина Марицы, родная деревня с обмазанными глиной плетневыми домиками и неказистыми, как и чувашские, дворами. Мужчины в темных от пота домотканых рубахах, бредущие за плугом, из последних силенок налегая на чипиги во время пахоты или с серпами в руках не разгибавшие спины во время жатвы. И родная мать-старуха, многие годы безутешно тосковавшая одна-одинешенька в своей бедной хибарке. Тодор тяжело вздохнул, глаза его наполнились слезами…

А воспоминания продолжали наплывать. 1912 год… Он, шестнадцатилетний юноша, призван на войну, зачислен в кавалерийский полк… Сражение против турок, ранение при Султан-Тепе. Гибель сверстника и друга Петро под Лозинградом. Лазарет в Мустафа-Паше…

Следующий, 1913 год… Под Булаиром попал в плен к туркам, но был освобожден подоспевшими болгарскими частями. Потом около пяти суток беспрерывно сражался под Андрианополем, откуда через Варну был переброшен на сербский фронт, а затем на румынский. В Румынии оказался в плену, работал каменщиком, потом чернорабочим на сахарном заводе. Здесь его и застала первая мировая война… Тяжелое известие о смерти матери…

В 1916 году — неудавшийся побег на родину…

В 1917 году — там же, в Румынии, он впервые познакомился с революционно-настроенными русскими солдатами. Когда они возвращались с фронта домой, он вместе с ними попал в Россию, эту великую и загадочную страну.

Трудовая жизнь Христова в России началась на одном из московских заводов. Затем Казань, Чувашия… Служба по уборке железнодорожного пути на станции Шихраны. Здесь он поссорился с железнодорожным мастером из-за неправильных вычетов из заработка. Пришлось забрать свои документы и в поисках работы бродить по окрестным чувашским селениям. Он мог остаться в каждой деревне, которую проходил, но не хотелось наниматься в батраки в зажиточные хозяйства. Он знал, какая кабала там его ожидала… К тому же у него в кармане было достаточно денег, чтобы не спешить впрягаться в ярмо.

…Тихая деревенская жизнь Христову пришлась по душе. Она напоминала ему добрые детские годы на родине. И в самом деле, почему бы ему не осесть всерьез, возможно, навсегда, в одной, из этих деревенек? Однажды Христов забрел в Элькасы, остановился на ночевку у пожилой солдатки.

Она была так добра, сердечна и гостеприимна, что Христов задержался у нее на несколько месяцев. И никогда в этом не раскаивался. Он чувствовал себя у старой крестьянки, как в родном отчем доме.

— Вот подожди, скоро вернется с фронта муж, он обучит тебя кузнечному делу. Разбогатеешь, построишь собственную кузницу, — обещала она, как бы боясь, что Тодор уйдет из ее дома. Но хозяйство у солдатки было нищенским, и содержание работника приносило ей скорее убыток, чем выгоду. И Христов нанялся в работники к Чалдуну.

Возможно, Тодор подался бы в какое-нибудь другое селение, если бы не Харьяс. Эта немного своенравная, но необыкновенно красивая девушка незаметно вошла в его сердце и заполнила целиком. А когда случай свел с Ятмановым, жизнь в Элькасах стала для него еще более осмысленной и содержательной.

Встречаясь, они подолгу беседовали о делах на фронте, о трудной жизни бедного люда, о том, каких преобразований добиваются большевики…

Как странно обо всем этом вспоминать, думать, когда жизненный круг уже, несомненно, замкнулся, и ты не в силах никакой ценой что-нибудь изменить…

Отчаяние было так велико, что хотелось распластаться на земле и заснуть непробудным сном. Но здравый рассудок предостерегал: нет, нет, этого делать нельзя! Держись, крепись, не теряй надежды на спасение. Оно приходит только к тем, кто к нему стремится! Вспомни свои нелегкие военные будни!

Христов с мучительной гримасой приложил руку к сердцу. Оно билось сильно и тревожно. Поднял голову — первые лучи солнца подрумянили верхушки елей и сосен. На душе сразу стало теплей. Нет, он не может умереть в час, когда жизнь на земле просыпается… И вдруг с удивлением услышал, что лес заполнен птичьим гомоном — как будто только что рухнула стена, отделявшая его от этого бодрого, жизнеутверждающего многоголосого оркестра.

Как хотелось жить! А главное — стыдно и противно было умереть такой бессмысленной смертью.

Конвоиры лежали на земле, вытянув ноги, и все о чем-то шептались.

«А что, если сейчас вскочить и броситься в лес? Пока они поднимутся, схватятся за винтовки…» — Христов беспокойно заерзал на пне, стал озираться по сторонам. Солдаты, по-видимому, о чем-то догадавшись, поднялись на ноги. Обеспокоенно покашливая, взяли винтовки наперевес, стали прохаживаться вокруг арестованного.

В это время послышались чьи-то шаги. Из-за деревьев показался солдат. Он подбежал к конвоирам, мельком взглянув на Христова, крикнул:

— Поручик приказал вывести этого в расход. Отходим к Симбирску.

— Так точно — в расход! — отозвался старший из конвоиров.

Вестовой снова окинул недобрым взглядом арестованного и стремглав бросился обратно.

Конвоиры приказали Христову встать и повели его куда-то новой путаной тропой. Тодор понимал, что отправился в свой последний путь. От нарастающего волнения он спотыкался, наступал на пятки впереди идущего конвоира. Колючие ветки сосен и елей хлестали его со всех сторон — сквозь такую колючую стену далеко не проберешься.

«Скорее, скорее бы выбраться из этого колючего плена, — сверлило в мозгу. — А там — пан или пропал!»

У него пока не было ясно выработанного плана побега. Об этом он начал думать только сейчас со свойственной ему торопливостью и запальчивостью. Как только сквозь поредевшие стволы деревьев обозначился серовато-мрачный простор оврага, Христов тотчас принял решение: сейчас он метнется в сторону оврага и побежит вдоль него. Пока конвоиры опомнятся, он успеет отбежать шагов на тридцать-сорок. Когда же они возьмут его на мушку, он будет в лесной чаще, и никакая сила его не сможет ни догнать, ни остановить.

Христов, выходя к оврагу, собрал уже все силы, чтобы рвануться вперед. В это время солдат, шедший позади, взял его за ремень, придержал, тихо произнес:

— Ну, паря, настрадался! Поди, все думал, как убежать. Вот теперь и беги. Пробирайся прямо вдоль оврага, попадешь на большак, а там — прямиком на Алатырь…

— Вы шутите? — потрясенный таким неожиданным оборотом дела пролепетал арестованный. Он не мог поверить солдатам. — Хотите, чтобы я побежал, а сами всадите мне в затылок пулю? — бессознательно схватил правой рукой дуло винтовки конвоира, судорожно сжал его.

— Не трогай оружие — выстрелить может, — дружески ответил солдат, высвобождая ружье. — Беги в Москву, добирайся на родину, кланяйся родным… Мы тоже скоро пойдем по домам, хватит мучиться. Разве только подпоручик Курганов да пяток дуроломов останутся… Ну не будем терять времени, беги. А чтобы не догадались те, — солдат кивнул в сторону костра, — придется выстрелить.

Два ружейных выстрела в воздух потрясли тишину ясного летнего утра.

Тодор сделал несколько шагов вперед, оглянулся. Конвоиры, опасливо озираясь, торопливо удалялись в сторону костра.

Христов приглушенно крикнул им:

— Кто вы? Как ваши фамилии? Авось встретимся!

— Мирокки, — ответил один из них. — Беги.

— Я — Тодор Христов. Спасибо, братцы! — И, больше не сомневаясь в своем спасении, широко зашагал в глубь леса…

3

Кируш и Харьяс — ровесники. Их дома стоят по-соседству. Все воспоминания Кируша о детских годах связаны с Харьяс и ее семьей.

Вот в доме дяди Харитона появилась Праски — младшая сестричка Харьяс. По этому случаю у них собрались гости. Вместе с родителями пошел на торжество к соседям и Кируш. Их встретили ласково, уважительно, как и положено в такой праздничный день, и усадили за стол. Ой, как много людей в доме. И все что-то говорят, громко смеются, аппетитно едят и пьют.

Кируш так растерялся, что даже за столом держался за фартук матери: вдруг она отойдет от него, и он потеряется! А тут еще какой-то дяденька с большой черной бородой стал приглашать Марфу сплясать с ним.

Когда все хорошо закусили и выпили, скрипач — татарин из соседней деревни, примостившийся на табуретке посреди избы, заиграл плясовую. И опять этот бородач не отходит от его матери.

Гости вышли из-за стола, расселись по лавкам вдоль стен. Женщины, бряцая монистами, стали хлопать в ладоши, подбадривая мать Кируша. Она была большой мастерицей плясать.

— Выходи, Марфа, не стесняйся! — кричали со всех сторон. Хозяин дома, который все время потчевал гостей брагой из разукрашенного замысловатой резьбой ковша, ставит его на стол и отходит в сторону, к печке, чтобы не мешать.

— А ты, Карачум, что притих? А ну, выходи-выходи, спляши с женой!

Кируш ни разу не видел, как пляшет его отец. И ему почему-то стало совсем страшно — что будет с ним, когда и мать и отец покинут его? Но в этот миг он увидел Харьяс. Она выглядывала из-за печки и корчила ему смешные рожицы. Кируш похолодел — как это он забыл об этой вездесущей насмешливой девчонке и проявил столько слабодушия! Расхрабрившись, он показал Харьяс язык, отпустил материнский подол.

Хозяйка дома подбежала к Карачуму и поклонилась в пояс.

— Спляши со мной, глядишь, и твоя жена осмелеет, — шутливо подморгнув, сказала она. — В честь рождения ребенка не грех и поплясать. Теперь, соседушка, у меня две дочери, одна краше другой. А у вас сынок… Подрастут детки, бог даст, и породнимся, на свадьбе их попляшем.

Кирушу еще не пришлось увидеть новорожденную, которую сегодня в церкви нарекли Праской. Сейчас она спит за перегородкой в люльке.

«Кто же из них красивее — Харьяс или Праски?» — размышляет Кируш над словами хозяйки. В сказках, которые ему рассказывали, красивой и доброй всегда бывает младшая дочь мурзы или царя. Наверняка Праски тоже красивее Харьяс, а вот что она добрее своей старшей сестры, так в этом и сомневаться нечего.

Кируш собрался было еще раз показать язык Харьяс, но та уже больше не гримасничала. И все же какой бы повод придумать, чтобы пробраться в другую комнату и взглянуть на новорожденную?

Марфа охотно поддерживает лестный разговор:

— Только бы бог здоровья дал нашим детям, вырастут и не заметим как…

Тронутый вниманием, Карачум поднимается с лавки, одергивает рубашку, потуже затягивает кушак. А вокруг него, притопывая ногами, поводя плечами, уже увивается счастливая хозяйка дома. Энергичным движением Карачум вырывается в центр избы. Он размахивает крупными руками, хлопает ладонями по подметкам лаптей и так топает ногами, что гремит на столе посуда, гнутся половицы. Видно, Карачум совсем запамятовал, что за тонкой перегородкой спит юная виновница торжества. А хозяйка, такая же хмельная и беззаботная, распластав руки, как птица крылья, кружит вокруг отца Кируша, сладко припевает:

Дай, да поддай,

Подаюшку мне дай!

Карачум в упоении еще более ускоряет темп танца, еще сильнее топает ногами, он дышит часто и шумно, как загнанная лошадь, его широкое лицо багровеет и покрывается густой испариной. Но Карачум не сдается, он смахивает пот со лба рукавом красной рубахи и продолжает выплясывать.

Кируш в восторге от своего отца.

Но гости почему-то больше хвалят хозяйку:

— Молодец, молодец, сношенька. Видно, ты быстро разродилась Праски, коль так легко пляшешь, — замечает старуха, сидящая рядом с Марфой. — Помнишь, как ты долго лежала после Харьяс? Даже к гостям не могла выйти.

Подвыпивший бородач снова пристает к матери Кируша:

— Ну, Марфа, теперь наша очередь. Заткнем твоего старика за пояс. Вот увидишь. Лишь бы пол выдержал!

На этот раз она не заставляет себя долго упрашивать. Легко поднимается и выходит в круг. За ней подался было и Кируш, но его остановила мать Харьяс:

— Ты сиди, сиди. Вот яичко скушай, да расти быстрее, своим сыном тебя сделаю…

А Марфа, в белоснежном платье, в ярко расшитом переднике, подбоченясь, поплыла по кругу легко и грациозно, тонко позванивая монистами. Гости хлопают в ладоши в такт музыке. Ах, если бы через ее плечо еще был перекинут тевет — крупные монеты с изображением царицы Екатерины, — так красиво подпрыгивают и звенят они на груди, что без музыки можно танцевать. Но Марфа — дочь бедного крестьянина — и замуж вышла без этого дорогого украшения. Когда их с мужем приглашают в гости в чужую деревню, она, чтобы не уронить своего достоинства, берет тевет у какой-нибудь соседки. Но односельчане любят и уважают ее и без этого традиционного убора.

Кавалер ни на шаг не отстает от статной красивой Марфы. Лохматый, взъерошенный, в рубахе до колен без кушака, он кружит вокруг нее, как ястреб вокруг чайки. Ходуном ходят под его ногами половицы, сотрясаются стены, звенят оконные стекла… Последний круг они делают взявшись за руки, потом низко кланяются скрипачу.

— Рехмет, — тоже благодарит его хозяйка, кланяется танцорам и сажает Марфу на прежнее место, рядом с сыном.

Кируш вроде бы и не обрадовался возвращению матери. Очень уж ему хотелось взглянуть на Праски. Интересно, большая она или маленькая?

Чтобы никто не догадался о его хитрости, он шепнул матери на ухо, что хочет пить и направился в соседнюю комнату.

— Пиво пей, — остановила сына Марфа.

— Не, не хочу, оно кислое.

— Сладкого ему, сладкого, браги медовой, — засуетилась у стола хозяйка. Она зачерпнула маленьким расписным ковшиком браги и подала Кирушу. Делать было нечего, пришлось выпить. Гости пришли в восторг:

— Вот это молодец, настоящий мужчина!

Через несколько минут мальчик опьянел, — у него закружилась голова, потемнело в глазах.

Марфа взяла сына на руки и понесла домой. В сенях им встретились запоздавшие поп и дьячок в черных одеждах.

— Пожалуйста, батюшка, заходите. Заждались мы вас тут, — перекрестившись и поцеловав руку попа, притворно заворковала Марфа. — Без вас хуплу не начинали.

Кируш, сопевший на плече матери, поднял тяжелую голову, сердито проговорил:

— Зачем ты им наврала? Ведь хуплу давно съели! Вот помрешь, — попадешь за это в ад, а мы с папой пойдем в рай.

На следующий день Кируш сразу же после завтрака направился к соседям. Тут-то он и увидел, наконец, маленькую Праски. До чего же крошечная! Дядя Харитон правильно сказал, что она может уместиться в его лапте.

— Мама, а ведь я такой маленькой не была, правда? — поглядывая на Кируша, заметила Харьяс.

— Нет, нет, доченька, ты родилась сразу во всю зыбку, — ответила мать, едва сдерживая улыбку.

— Я тоже родился большим, — спохватывается Кируш. Пусть не думает Харьяс, что она обхитрила его при рождении.

— Ты, Кируш, как родился, так сразу с отцом поехал в лес за лыком для лаптей, — усмехаясь, заметил Харитон. Он вил у двери веревку и прислушивался к детской болтовне.

Кируш и верил и не верил, кто его знает, может и так…

— А я умею распрягать лошадь, — на всякий случай еще похвалился он. — Сначала нужно развязать поводья…

— Да неужели?! Вот молодец! И как это ты догадался! — продолжал подтрунивать над ним хозяин дома.

— Ступайте на улицу, поиграйте в «лошадку», — распорядилась мать Харьяс. — Там так тепло и хорошо, а вы в доме под ногами путаетесь…

— И я молодец? — умоляюще уставившись на отца, спросила Харьяс. Возможно ли прервать разговор при таком преимуществе для Кируша!

— И ты, и ты молодчина. Только побыстрее уходите. У матери и без вас полно забот.

По двору гордо расхаживает важный петух с ярко-красным гребнем. Когда он разгребает мусор, его разноцветные перья трепыхаются и переливаются всеми цветами радуги.

Найдя зернышко, он, как генерал, выигравший сражение, закидывает назад голову, колесом выпячивает грудь. И начинает кокотать радостно и призывно, созывая на пиршество кур. А те, совершенно забыв о своем курином достоинстве, вытянув шеи, несутся к нему со всех ног. Не отстают от прочих и куры Кируша. Дело в том, что у Чигитовых нет петуха и родители Харьяс разрешили их курам гулять со своими.

— У вас даже нет своего петуха, — упрекает Кируша Харьяс. — Да и кур только три. А у нас целых двенадцать.

— На будущий год, когда выведутся цыплята, у нас будет еще больше, чем у вас, — не сдается Кируш.

— На будущий год и наши куры выведут цыплят…

— А мой отец умеет плести лапти из девяти лык, а твой только из семи, — из всех сил отстаивает честь своей семьи Кируш. — Потом он еще умеет вставлять днище в кадушку.

— А мы в петров день зарежем барана, а вас не позовем есть баранью голову, — парировала девочка.

— Ну и не зовите, и не надо. Мы от того не помрем. За то в базарный день папка купит мне козьи рога (сладости). И я тебе не дам.

— Не давай… Козьи рога мне купит мой дядя. Он меня любит. — И тут Харьяс замечает, что их петух увивается вокруг рябой курочки Кируша. Вот он, распластав крылья, подмял ее под себя. Девочка приходит в ярость:

— Глупый петух, ты зачем заставляешь нести яйца чужую курицу! — Харьяс хватает камешек и швыряет в петуха.

Кируш в восторге от того, что камень не достиг цели и, подпрыгивая как козленок, убегает домой…

Нет, он совсем-совсем не любит Харьяс, и не будет больше с ней играть. И конечно, ни за что на ней не женится. Лучше уж взять маленькую Праски. Правда, с такой крошкой у него будет полно забот — ее нужно нянчить, качать в зыбке…

Как-то Кируш пошел на речку, которая протекает за деревней.

Сегодня здесь очень многолюдно. Женщины вышли на прополку огородов, раскинувшихся по всей речной пойме.

— Чей это мальчик? — спросила одна из крестьянок.

— Разве не видишь, вылитый Карачум, — ответила ей другая.

— Эй, мальчик, как тебя зовут? — спрашивает третья, прервав работу.

— Мать дома?

— Что делает отец?

— В гости к бабушке ходишь?

— Дедушка у вас часто бывает?

Ошарашенный таким вниманием, Кируш смущен и не успевает отвечать на вопросы. А они все сыплются и сыплются со всех сторон.

Одной хочется пошутить, другой подбодрить ребенка, третья рада поводу поднять голову от грядки, отдохнуть.

Кируш мужественно преодолевает словесную преграду, воздвигаемую женщинами, и между грядками капусты упрямо шагает к воде. Когда начинает мыть руки, запачканные глиной, к нему подходит моложавая тетенька:

— В самом деле, ты весь в отца и чистоту, как он, любишь, — ласково говорит она. — Давай я тебе помою ручки.

— Я, что ли, сам не могу?

— Сколько тебе лет?

Когда Кируш ответил на вопрос, на глазах женщины выступили слезы:

— Моему Микулю, если бы он не умер, было бы тоже столько. В один год вы с ним родились. Товарищем твоим был бы… Постой-ка, я тебе гостинца дам.

Женщина вынула из мешочка большой огурец, протянула его Кирушу.

— На, держи, кушай на здоровье. Да расти быстрее. Матери скажи, что угостила тебя тетя Тарук. В петров день приходите к нам есть баранью голову.

Возвращаясь домой, Кируш специально проходит мимо дома дяди Харитона. Пусть Харьяс посмотрит, что у него есть.

— Ой, какой большой огурец! Где ты его взял? — заметив Кируша, кричит девочка. На этот раз у нее очень доброе лицо, а голос ласковый и вкрадчивый. — Пойдем к нам.

— А кто у вас дома?

— Никого. Мама в поварне варит обед, а папа куда-то ушел.

— Праски дома?

— Где же ей еще быть?

— Ну, тогда пойдем.

В избе Харьяс сразу же хватает нож, чтобы разрезать огурец. Кируш прячет его за спину.

— И не думай. Я тебе все равно ни капельки не дам, — говорит он.

— Пожалуйста, не давай, у нас скоро вырастут свои огурцы, еще больше твоего. Вот такие!

— У Праски есть зубы? — спрашивает Кируш, заглядывая в люльку.

— А ей дашь?

— Дам.

— Для нее не жалко?

— Не жалко.

— Поклянись солнцем.

— Клянусь солнцем.

Харьяс тянет вниз люльку и, сдвинув одеяльце, показывает спящую сестричку. Кируш осторожно кладет ей на грудь огурец.

— Ближе ко рту положи, а то она не сможет укусить, — советует Харьяс и уводит мальчика на улицу. На этот раз они долго и мирно играют. Оказывается, Харьяс совсем неплохая…

Милое, неразумное детство… Кажется, сто лет прошло, как оно минуло.

Несколько лет назад Карачума и Харитона призвали в солдаты. Их семьи еще больше обеднели: без хозяина — дом сирота.

Харьяс подросла, еще больше похорошела и очень смущалась, когда ей напоминали о беззаботной дружбе с Кирушем. Теперь все обстояло иначе — ведь они в том возрасте, когда за подобными отношениями может скрываться любовь…

Только бы цвести Харьяс, а она вынуждена наравне с мужчинами выезжать в поле, пахать, сеять, боронить.

Война, вспыхнувшая в четырнадцатом году, затянулась. Карачум прислал с Карпат два-три письма и как в воду канул… Марфа долго плакала, просила волостного писаря объявить розыск. Через год пришел ответ — пропал без вести.

Харитон был в экспедиционном корпусе во Франции, видно, где-то там и сложил свою голову.

Кируш знал, как убивались по кормильцу Харьяс, подросшая Праски и их мать.

Но вот до маленькой чувашской деревни, затерявшейся в глухих лесах, долетела счастливая весть — революционные рабочие Питера свергли царя и взяли власть в свои руки. Облегченно вздохнул бедный люд, даже у вдов-солдаток повеселели глаза. Они понимали, вот-вот и в их деревнях должны произойти долгожданные перемены. И точно. Вскоре у богачей были отобраны земли, «проданные им навечно», и разделены по едокам. Причем женщины получили надел наравне с мужчинами. Вот когда стало легче и веселей в домах солдаток.

Воспряла духом и молодежь. По вечерам девушки и парни вновь стали водить за деревней хороводы. Зачастила на них и Харьяс. Она была признана первой запевалой протяжных и немножко грустных чувашских народных песен. Ее голос, высокий, чистый и красивый, как соловьиная трель, до позднего вечера раздавался за околицей.

Многие парни заглядывались на гордую, стройную красавицу. Одни старались обратить на себя ее внимание молодецкой удалью, другие — своим богатством. Но Харьяс не жаловала сынков богатеев.

Слишком памятны были унижения, пережитые ее бедной семьей.

Кируш все понимал по-своему: Харьяс любит только его, но, гордая, независимая, скрывает свое чувство. И несказанно счастливый, как когда-то в раннем детстве, держался с девушкой несколько излишне самоуверенно.

Но вот в их деревне появился военнопленный Тодор Христов. Не только Кируш, многие стали замечать, что Харьяс поглядывала на болгарина ласково и приветливо.

Кируш не на шутку встревожился. С наигранным безразличием он как-то бросил Харьяс: «Вон идет твой жених». Кируш был почти уверен, что девушка, обидевшись, станет перед ним оправдываться. Дескать, что за глупости, очень-то он мне нужен… Но Харьяс взглянула на него чуждо, холодно и неожиданно спокойно заявила: «А тебе-то какое дело?»

Кирушу показалось, что его полоснули ножом в самое сердце. Выходит, что Харьяс всегда была к нему совершенно равнодушной. Как же мог он настолько заблуждаться! Значит, своим независимым поведением он только усугублял безразличие девушки!

Если бы речь шла о ком-нибудь другом, Кируш не простил бы Харьяс такой обиды… Но Тодор Христов… Кируш и сам был привязан к этому высокому, красивому, много повидавшему чужестранцу, который часто и подолгу рассказывал им о далеких странах. Располагало к нему людей и то, что он был своим человеком — дружил с Ятмановым, по его поручению принимал участие в разделе кулацких земель, а когда в деревню вновь вернулись белые, поддерживал тайную связь с красными…

Где он теперь? Жив ли? Кируш знал, что если Тодор способен передвигаться, он непременно пойдет туда, где не раз встречался с разведчиками. К ним спешил сейчас и он. Нужно было обо всем рассказать своим, попросить помощи и защиты.

К рассвету Кируш добрался до домика лесника. Навстречу ему вышел высокий пожилой человек и сообщил, что Христов сюда не заходил, а красные несколько дней назад отступили в сторону Алатыря.

Бедная Харьяс, он так надеялся ее спасти!

В это время свадебный поезд въехал в богатый двор Чалдуна. Жениха и невесту под веселые озорные крики заперли в амбар: пусть молодые лягут в постель вдвоем, а встанут втроем…

4

Обычай умыкания девушек своими истоками уходит в глубокую древность. А раз так — кто посмеет восстать против него? «Не нами обычай придуман, не нам его отменять», — говорили седобородые старики. И не только не осуждали егита, похитившего девушку, но всячески его поддерживали. Значит, богат, значит, властен, настоящий мужчина. А до судьбы женщины кому какое дело! Женщина — только обязательная принадлежность мужчины. «Если в кармане есть деньги — будет и товар».

Плох тот муж, который не бьет жену, от шубы, которую не били прутьями, нет тепла…

Многие женщины настолько смирились со своей участью, что сами говорили: «Такая уж наша доля, все терпеть, все сносить. Бунтовать — значит гневить бога, потому что все хорошее и плохое — от него».

«Сухие» свадьбы устраивались в чувашском краю ежегодно весной, когда зеленели поля, и осенью, когда с полей убирали урожай. И они никого не удивляли, не оскорбляли. Больше того, если бы какая-нибудь из женщин, таким образом выданная замуж, посмела выразить протест — все возмутились бы: чем она лучше многих других!

В иное время, возможно, смирилась бы со своей трагической судьбой и Харьяс. Разве под силу слабой женщине одной восстать против многовековой традиции? Но шел второй послереволюционный год, и это все меняло.

Уже прошла пора девичьих посиделок и «петушиных супов». Наступила холодная зима. Ущербный месяц, кривой, как серп, редко выглядывал из-за туч. Казалось, он чего-то стыдился.

Школа, небольшое деревянное строение, одиноко стоявшая за околицей, со всех сторон обдувалась ветрами, тонула в снегу. Она, как человек, заблудившийся в пути, стоически переносила все невзгоды, боролась со стихией. Комнатушка школьной сторожихи тесна, как коробок, сделанный из березовой коры. В люльке, подвешенной к потолку, спит ребенок в белой шапочке. В углу, на квадратном столике горит маленькая керосиновая лампа. Ее желтый свет отбрасывает на голую стену тень от тонкой фигурки женщины, склонившейся над листом бумаги.

«Как тебе известно, не по своей воле я была выдана замуж. Жизнь с нелюбимым человеком хуже тюрьмы. И я убежала от Пухвира. Но я теперь не одна… У меня родился ребенок. Не знаю, нужна ли я тебе теперь, но мне очень хочется тебя увидеть…» — Харьяс отложила ручку, грустно посмотрела на каракули, оставленные на бумаге, задумалась…

По соседству с каморкой сторожихи находилась комната учителя. Стены бедного жилища Фадея Фадеевича напоминали выжженные полоски земли в знойное засушливое лето — Такими осыпавшимися и потрескавшимися они были.

У входной двери шкаф и стол со школьными принадлежностями — это и глобус, и маленькие весы, и географические карты, и атласы. Справа в простенке между обледеневшими окнами — деревянная кровать. Над нею — самодельная книжная полочка. С противоположной стороны — вторая кровать и столик, на котором тускло горела лампа под круглым зеленым абажуром.

Фадей Фадеевич сел за стол, взял ручку и, глубоко вздохнув, начал писать:

«По моему мнению, в мире нет ни одного чуваша, который смог бы правильно произнести букву «ф». Чуваши произносят «хв» вместо «ф». Например «Хведер» вместо «Федор», «Хвилипп» вместо «Филипп», «Хвадей» вместо «Фадей». Поэтому считаю, что букву «ф» не следует включать в алфавит чувашского языка. Если же мы вопреки установившемуся правилу чувашского произношения включим букву «ф» в чувашский алфавит, мы совершим непоправимую ошибку перед культурой нашего народа».

Фадей Фадеевич встал из-за стола и начал взволнованно расхаживать по комнате: как спасти чувашский алфавит от этой чуждой народному языку буквы? О, какой ненавистной казалась она Фадею Фадеевичу! Точно фигура подбоченившейся легкомысленной городской женщины. Но это не довод в возражениях языковедам из Чебоксар.

В это время Харьяс, подперев щеку ладонью, все еще сидела над своим печальным посланием. Найдет ли когда-нибудь оно адресата, жив ли Христов… С тех пор, как до нее дошли слухи о том, что он на стороне красных сражался за Казань, прошло несколько месяцев…

Молодая женщина бережно сложила свое письмо, спрятала его в глубокий карман платья и, чтобы найти повод войти в комнату учителя, взяла в руки незаконченную вышивку.

И вдруг стук в стенку. Харьяс знала — это Фадей Фадеевич приглашает ее к себе.

— Скажи два раза «Фадей Фадеевич», — попросил он как только она вошла.

Харьяс посмотрела на учителя с удивлением.

— Да, да, не спеша, чисто и внятно скажи: «Фадей Фадеевич». — И, приготовившись слушать, приложил полусогнутые кисти рук к ушам.

— Хватей Хватейча, — произнесла Харьяс. — А зачем это, Хватей Хватейча? — и, не удержавшись, смущенно улыбнулась, вытащила из-под фартука расшитую белую тряпочку. — Посмотрите, какой платочек я вышила. Узор сняла с замерзшего оконного стекла. Нравится?

— Хорошо вышиваешь. Настоящая картинка получилась. Только узоры нужно снимать не с окон, а с сурбанов[1], — сказал учитель и, взяв из рук Харьяс платочек, отошел к лампе, чтобы получше его рассмотреть.

В это время Харьяс взяла маленький сундучок, стоявший у двери, сняла с вешалки черную дубленую шубку и выскользнула за дверь. Вернулась она так же быстро и бесшумно. Фадей Фадеевич даже ничего не заметил.

— Твоими руками, доченька, творит вековое искусство нашего народа, — сказал он, когда Харьяс подошла к нему. — Чего стоит одно солнце! Очень удачно получился верблюд. Я уверен, что в древние времена наше искусство и искусство египтян были очень близкими. Мы — несомненно, одна из ветвей шумерской культуры. На, возьми свой платок. Хорошо ты вышиваешь, а вот правильно сказать «Фадей Фадеевич» не умеешь.

Харьяс, так и не поняв забот учителя, робко произнесла:

— Хватей Хватейча, мне велели прийти в ликбез. Можно, я схожу? И Мани почему-то нет…

Фадей Фадеевич, взглянув на часы, рассердился:

— Мане давно пора домой. Без матери она совсем отбилась от рук. Все время куда-то уходит, возвращается поздно… Скажи ей, что отец ругается, пусть немедленно идет домой. До сих пор не ужинала… А ты можешь остаться в ликбезе. Только что я буду делать с твоим Сергушем, если он проснется?

— Сергуш только что уснул, а я ненадолго… — сказала Харьяс, поспешно выходя из комнаты учителя.

Фадей Фадеевич снова вернулся к своей работе, доказывающей преимущества дореволюционного чувашского алфавита перед новым. Он не видел, как Харьяс с сундучком и Маниной дубленой шубкой в руках выскочила из школьного здания и побежала в село. Смеркалось; как скирды соломы, захваченные в поле метелью, темнели убогие крестьянские избы. Маленькие оконца светились тускло и подслеповато. Под ногами звонко скрипел снег.

Не переводя дыхания, Харьяс добежала до противоположного конца села. У бывшей караулки, превращенной недавно в избу-читальню, или, как говорили тогда, в народный дом, стояла лошадь, запряженная в красивые, со спинкой, сани. Вокруг них, пританцовывая от холода, ходил извозчик.

— А вот и ты, — обрадовался он, — что так долго? Я совсем окоченел. И лошадь застыла.

Харьяс, не отвечая, вбежала в дом. В слабо освещенной комнате, кроме дочери учителя и женорганизатора волости Ануш, был еще человек в красноармейской шинели.

— Наконец-то, — обрадовались ей все трое.

Харьяс с любопытством посмотрела на военного. Он совсем не похож на чуваша, скорее мордвин: светло-русые волосы, серые глаза, сам высокий и коренастый, настоящий богатырь.

— Это товарищ Иревли, — шепнула Маня.

— Ты его любишь? — также еле слышно спросила Харьяс.

— Да что ты! Это же брат Ануш-апы. Он едет в Казань и меня согласился подвезти.

— Ануш-апа тоже едет?

— Нет, она пришла, чтобы проводить нас.

Тетя Ануш выглядела весьма живописно: невысокая, худощавая, над густыми черными бровями узкие раскосые глаза, быстрые и решительные, как молнии. Просторный, до пят овчинный тулуп, схваченный солдатским ремнем, поверх платка — шапка-малахай, в правой руке — железные вилы. Это вместо пистолета: время тревожное, кулаки озлоблены, должность ответственная и неспокойная.

— Если папа обо всем узнает и будет тебя ругать, не бойся и иди прямо к Ануш-апа, — наставляла ее Маня.

— Харьяс, как я знаю, не из пугливых, — отозвалась Ануш. — Едва ли она испугается твоего отца, если не побоялась своего бывшего мужа.

И, обратившись к брату, добавила:

— Пухвир теперь в той бандитской шайке, которую организовал Курганов, когда разгромили белых. Ты обязательно расскажи об этом в Казани. Надо побыстрее изловить эту банду, жизни нет от нее людям. Курганова часто видят в лесном кордоне Ильма. Говорят, он ходит в шапке с зеленым верхом. Недавно его банда убила на базаре в селе Нурусово шестнадцатилетнего комсомольца.

— А вы не боитесь, что бандиты нагрянут к вам? — спросил Иревли. — Сюда их может привести Пухвир.

— В нашем селе много мужчин и почти у каждого есть оружие. К нам они побоятся явиться. К тому же Пухвир знает, прошло то время, когда можно было вернуть жену насильно.

— Почти у каждого есть оружие, а ты все ходишь с вилами, — пожурил Иревли сестру. — Сколько раз тебе нужно говорить, чтобы ты зашла в милицию за наганом?

— Мои вилы надежнее любого нагана, — уверенно ответила Ануш, воинственно подняв свое оружие.

Как только Маня переоделась, все гурьбой вышли на улицу.

— Эй, добрые люди, у меня с собой нет ни копейки денег, — вдруг спохватилась она, — Харьяс, тебе не удалось захватить мое свидетельство и деньги? Что же я буду без них делать в чужом городе?

— Не бойся, — успокоил ее Леонид Иревли, — поехали, в Казани зайдем в чувашский отдел Наркомнаца.

— Как же, как же, и свидетельство и кошелек с деньгами принесла. И как это я о них забыла? — засуетилась Харьяс. И, передавая Мане, шепнула: — Письмо в кошельке. Очень прошу тебя, разыщи Тодора, передай ему. Фамилию не забудешь?

— Ну, что ты! Христов. Тодор Христов. — Маня спрятала в карман заветный кошелек и, отвернув воротник шубы, спросила Иревли: — Послушайте, вы не знаете, где там служит болгарин по фамилии Христов?

— Я лично с таким не знаком, но если он там, значит в Интернациональном батальоне. Что, привет ему передать?

Харьяс так застеснялась, что не смогла вымолвить ни слова.

— Мне поручено разыскать его, — таинственно заметила Маня.

— Разыщем.

— До свиданья, Харьяс, до свиданья, Ануш-апа! — попрощалась Маня, когда сани тронулись.

— Газеты, которые я оставил вам, завтра же раздайте крестьянам! — крикнул Иревли сестре.

Ануш и Харьяс стояли возле избы-читальни, пока подвода не скрылась из виду.

— Тоже мне учитель, родную дочь не отпускает в город учиться, — возмутилась Ануш. — Молодец Маня, правильно поступила. Теперь не такое время, чтобы слушаться мужчин!

— Мы проводили Маню, как невесту к любимому жениху, тайно от родителей, — с завистью сказала Харьяс.

— В добрый путь!

Возвращаясь домой; Харьяс думала о своей, так неудачно начавшейся самостоятельной жизни, о Христове. Какими счастливыми они могли быть! Даже теперь воспоминания о встречах с Тодором там, в Элькасах, скрашивали ее горькое одиночество. Легче жить, переносить невзгоды, когда знаешь, что где-то есть человек, которому ты тоже нужен. Харьяс с благодарностью вспомнила и Кируша, его ободряющие слова во время ее свадьбы.

Правда, красные пришли в Элькасы только через три дня, и среди них не было ни Христова, ни Чигитова, но молодая женщина была уверена, что их прислали ее друзья.

Чалдун и Долбов, покинув свои богатые хозяйства, ушли вместе с колчаковцами. За ними, как всегда, увязался и Пухвир. Но не один, с молодой женой. «Погибать, так вместе», — заявил он Харьяс, когда та умоляла оставить ее в родной деревне.

В районе Тетюш, во время переправы через Волгу, среди белогвардейцев, преследуемых Красной Армией, произошла страшная паника. Взбешенные офицеры бегали по берегу, кричали, размахивали оружием, угрожали кому-то полевым судом. А солдаты все прибывали и прибывали. Паром не справлялся. На Чалдуна, Долбова и Пухвира, умолявших побыстрее перебросить их на ту сторону реки, никто не обращал внимания, — каждый здесь думал о спасении собственной шкуры. Пухвир, кажется, совсем забыл о своей жене. Этой суматохой и воспользовалась Харьяс, но вернуться в родное село не решилась: там он мог ее легко найти.

Она пошла вдоль железной дороги в сторону, противоположную родной деревне, несколько дней ходила из селения в селение, нанималась на временную работу, пока не набрела на школу, в которой работал Фадей Фадеевич.

Должность школьной сторожихи пришлась беженке по душе. Тем более что здесь ей выделили маленькую комнатку. Харьяс никому не мешала, и ее никто не стеснял. Старый учитель и его дочь относились к ней как к родной, сочувственно восприняли они и ее рассказ о несчастном замужестве, а позже — сообщение и об ожидаемом ребенке.

Казалось бы, все устроилось как нельзя лучше. Вот только бы матери дать знать о себе. Но как, через кого, чтобы не навести на свой след Пухвира? И вдруг до Харьяс дошел слух, что в Элькасах ее давно считают погибшей. Дескать, утонула в Волге во время переправы. Мать не вынесла еще одного — которого уже по счету потрясения! — и сошла в могилу.

Эта горькая весть сразила Харьяс. У нее начались преждевременные роды. Родился мальчик. По совету Мани и Фадея Фадеевича его назвали Сергушем.

Вскоре после этого события, ночью, заявился Пухвир. В школе не было ни Фадея Фадеевича, ни Мани, и Харьяс сильно испугалась. Но вспомнив, что сейчас не царское время, она смело, с достоинством указала пришельцу на дверь. Пухвир, начавший с упреков и угроз, заговорил ласково и подобострастно: «Глупенькая, что же ты будешь одна делать с ребенком? Чахнуть в этом чулане? Я не допущу, чтобы мой сын рос голодранцем. Советская власть продержится недолго. Скоро снова войдут в силу прежние законы, и я стану хозяином имения Чалдуна. Уже купчая оформлена». А заодно дал понять, что недалеко отсюда, в лесу, находится большой отряд белых во главе с атаманом Кургановым. Так что, если Харьяс не захочет по-хорошему вернуться к своему законному мужу, пусть пеняет на себя. Но по осунувшемуся облику Пухвира, по его одежде, грязной и истрепанной, Харьяс понимала, как мало шансов осталось у белых на то, о чем они мечтают.

Как только вернулись учитель и его дочь, Пухвир, попросив никому о себе не говорить, поспешил скрыться.

Харьяс со слезами на глазах сразу же обо всем поведала Фадею Фадеевичу и Мане. А на другой день, по их совету, — Ануш.

О том, что Тодор Христов воюет где-то в Татарии, стало известно не так давно. Как бы ей хотелось оказаться там же, рядом с ним. Но куда двинешься с ребенком на руках… Вся надежда была на Маню, которая собиралась в Казань.

И вот письмо отправлено… Скоро кончится гражданская война и Тодор непременно приедет к ней. Эта вера освещала путь молодой женщине, как маяк кораблю во мраке ночи.

Харьяс не заметила, как оказалась у порога школы. И тут только осмыслила, в какую историю втянула ее Маня. Вдруг Фадей Фадеевич уже обнаружил пропажу денег и вещей и, заподозрив ее в воровстве, выгонит на улицу. Куда она пойдет с грудным ребенком на руках, в эту лютую зимнюю ночь? Если бы там, за стеной, не спал ее сын, она, пожалуй, ни за что сейчас не вернулась бы сюда.

Фадей Фадеевич тотчас услышал легкий стук и вышел в прихожую, чтобы открыть наружную дверь.

— Маня, ты? Долго-долго гуляешь, озорница, — ласково ворчал он, гремя запором.

— Это я… одна… она еще осталась… потом придет, — виновато пробормотала Харьяс и поторопилась скрыться с глаз учителя.

— Это еще что за новости! Куда она девалась, что с ней! — возмущался Фадей Фадеевич, запирая дверь. И, почувствовав что-то неладное, кинулся в свою комнату.

Харьяс, затаив дыхание и прислушиваясь к тому, что делается за стеной, стояла у люльки. Сергуш беззаботно спал, его щечки были розовыми, как анисовые яблоки.

Фадей Фадеевич бегал по комнате, передвигал мебель, чем-то гремел.

— Кто лазил в ящик? Где сундучок? Куда девался тулуп? — донеслось до Харьяс. Потом он подбежал к перегородке, изо всех сил стукнул по ней кулаком, крикнул:

— Это твое дело? Вот о чем вы шушукались с Маней! Куда ты ее проводила?

Харьяс, инстинктивно прижав к груди спящего ребенка, молчала.

— Чего молчишь? Я тебя спрашиваю, отвечай! — грозно кричал Фадей Фадеевич.

Сергуш, разбуженный шумом, испуганно заплакал. Харьяс, сунув ему в ротик грудь, храбро ответила:

— Вы сами виноваты. Маня учиться хочет, а вы ее не отпускали!

— Ишь ты какая умница, мало того, что сама от мужа сбежала, мою дочь развратила! Вон из моей комнаты и чтобы твоего духа больше здесь не было!

Малыш заплакал еще громче и жалобней. Грудь выпала из его раскрытого ротика. Харьяс, представив весь ужас своего положения, тоже зарыдала. Через несколько минут, выплакав всю боль, молодая женщина вытерла глаза, успокоила ребенка, стала собирать свои пожитки. Одной рукой она придерживала сына, другой тискала в мешок пеленки, чистое и грязное белье.

Харьяс уже укутала Сергуша, оделась сама, когда в ее комнату вошел Фадей Фадеевич. Он был бледен, седые жиденькие волосы взлохмачены, в глазах — слезы.

— Сумасшедшая! Она в самом деле собралась уходить! Да куда же ты пойдешь ночью с дитем? А ну положи ребенка на место и не смей его мучать!

Минуту постоял у двери, тяжело вздохнул и уже из прихожей сказал:

— Завтра, как обычно, разбуди меня в семь.

Харьяс распеленала сына, уложила его в люльку и приготовила себе постель. Но спать не хотелось. Чтобы не терять драгоценное время, села за столик, — нужно было выучить заданный в ликбезе урок. Затем достала с полочки газету «Канаш». «Орган чувашского отдела Наркомнаца РСФСР», — прочла она, но не поняла что это означает.

«К первому Всероссийскому съезду коммунистов-чувашей…» — крупными буквами был набросан заголовок передовой статьи. Харьяс медленно, старательно вникала в смысл каждого предложения, прочла один абзац, второй, третий… Многое было ново, неясно. Но главное поняла: коммунисты, рабочие и крестьянская беднота хотят создать новую жизнь, название которой — трудовая коммуна.

Она легла, когда начинало светать. В комнате Фадея Фадеевича все еще горел свет.

5

Кируш с детства мечтал увидеть собственными глазами огромную и сказочно щедрую страну — Сибирь. Рассказывали, что ее богатства так разнообразны и необозримы, что им позавидовал бы сам пихамбар — властелин Земли. На ее пушистых, как заморские ковры, полях растут тучные злаки — на каждом стебле по паре колосьев. В таежных борах разного зверья больше, чем волос на голове. Бурные полноводные реки, не умещающиеся в предназначенных им судьбой берегах, кишат невиданными рыбами. Водятся в них и чудо-сомы, которые возят легендарные баржи с заколдованным золотом. Недаром чувашский народ, мечтавший о счастливой жизни, стремился к сибирским просторам.

Барабинская степь, расстилавшаяся сейчас под ногами Кируша, напоминала старый выцветший чувашский ковер, сотканный из тряпья. Серо-пепельные солончаки, зловонные зеленые болотца, мутные лужицы, жидкая березовая поросль, — все это так не соответствовало сложившемуся представлению о сказочной красоте и изобилии сибирского края.

На смену знойному дню пришла прохладная ночь. Но и она не принесла облегчения: воздух звенел комарами, они лезли в глаза, рот, уши, жалили тело.

Впереди темнел поросший колючей травой и мелким стелющимся кустарником холм, похожий на песчаную волжскую отмель. За ним возвышался небольшой лесок.

Чигитов, досадливо обмахиваясь веткой, дополз до зарослей камыша, что темнели на пути, ткнулся лицом в прохладную землю. Его сморила усталость, хотелось есть и пить. Машинально лизнул языком песчаный комочек, лежавший у самых губ. Он оказался твердым, как камень, и соленым, словно слезинка, скатившаяся в рот.

— Кируш, передай по цепи: рубеж атаки — подножье высоты, — шепотом сказал политрук роты Ягур Ятманов, оказавшийся рядом с Чигитовым.

Кируш отполз влево, увидел лежавшего неподалеку бойца, сообщил ему то, что слышал от политрука, и тотчас узнал голос Христова, передающего распоряжение дальше.

«Тодор и Маня тоже рядом», — понял Кируш и почувствовал прилив сил от того, что его земляки, живое напоминание о родном доме, об общих знакомых, здесь же.

Кируш давно уже свыкся с трудностями военной жизни. В ночь свадьбы Харьяс он добрался до Алатыря, вступил добровольцем в Красную Армию, участвовал в сражениях с белыми под Бугульмой, Уфой, на Урале и Иртыше.

Политруком роты, в которой он служил, был Ягур Ятманов. Тот по-отечески наставлял, поддерживал и просвещал своего юного друга и земляка.

И все же Кирушу многое оставалось непонятным. Впрочем, и некогда было особенно думать, анализировать, размышлять. Все время приходилось двигаться, кочевать с места на место, приспосабливаться к новым условиям, быть начеку. Жизнь стала особенно беспокойной и напряженной, когда рота начала нести разведывательную службу. И все же Кируш Чигитов старался держаться молодцом, настоящим мужчиной.

Однако едва ли когда-нибудь ему удастся забыть страх и ужас, пережитые в первом бою под Казанью.

Красноармейца, лежащего рядом с ним в ожидании приказа о наступлении, разорвало гранатой… Но, видно, человек со временем способен привыкнуть ко всему. И Кируш стал смело и трезво смотреть в глаза жестокой действительности.

Приглядевшись, Чигитов узнал впереди себя рослую крепкую фигуру Христова и тонкий, подвижный силуэт Мани, так и льнувшей к своему соседу. Вот они залегли у подножья высоты и прижались друг к другу.

Кируш знал, что Христов, как и он сам, помнит Харьяс, часто говорит о ней, в лагерях беженцев всматривается в лица женщин — не она ли… Хотя какие только слухи о Харьяс не доходили до них — утонула в Волге, повесилась в лесу, батрачит в чужих домах, живет с Пухвиром.

Когда прибыла в часть чувашская девчонка Маня, веселая и смелая, все заметили, что между ней и Христовым вскоре установились какие-то особые отношения. Теперь же Тодор увивался около девушки, как хмель вокруг ивовой ветки. Кируш втайне и радовался их любви и досадовал: предать Харьяс! Если бы она избрала его, Кируша, он никогда, даже мертвой, не изменил бы ей.

Впрочем, что поделаешь… Всевластное время гасит прежние чувства, воспламеняет новые. Видно, таков закон жизни.

Из-за туч выплыла луна, огромная, яркая, стало светло.

Кируш высвободил винтовку из цепких объятий колючей травы и пополз дальше, старательно работая руками и ногами.

У подножья холма по цепи передали приказ — идти в штыки по первому сигнальному выстрелу. Кируш не успел сообразить, что он должен делать в случае сигнала, как раздался выстрел и возглас:

— Вперед! Ур-ра!

Цепь поднялась и стремительным рывком достигла гребня высоты. Для колчаковцев атака оказалась неожиданной, и началась беспорядочная стрельба, большинство неприятельских солдат бросились наутек. Следом с криком «ура!» лавиной скатывались в низину цепи красноармейцев.

Противник разбредшимся стадом отступал в сторону леса, местами вступая в рукопашную схватку. Чуть в стороне, в ложбине залегло до взвода колчаковцев. Командовал ими, видимо, боевой офицер, он организовал залповый огонь, один за другим начали падать красноармейцы.

Появился Ятманов, что-то закричал, показывая на ложбину, что именно, — Кируш не разобрал за трескотней выстрелов. Часть бойцов повернула за политруком. Кируш также побежал к ложбине, навстречу оранжевым вспышкам. Сошлись в рукопашной.

Впереди всех, размахивая винтовкой, точно дубиной, бежал Христов. За ним, не отставая ни на шаг, следовала Маня. Образовалась свалка. Чигитов, изловчившись, ударил прикладом по голове здоровенного солдата. В этот миг что-то огненное, горячее пахнуло ему в грудь. В глазах потемнело, голова закружилась, ноги подкосились, он упал…

Кируш лежал в бреду и громко стонал. Когда к нему возвращалось сознание, он с удивлением осматривал комнату, в которой находился:

— Где я? Что со мной?

— В заимке Чалдуна. Но не того, у которого мы с тобой батрачили, а у знаменитого, сибирского. Ты ранен, но скоро выздоровеешь и поедешь домой, — ответил Христов. А Маня, как всегда была рядом с ним и улыбалась, прижимаясь к его плечу.

— А мы с Тодором решили поехать на Украину или на Кавказ. Передавай землякам привет, — сказала она и сразу погрустнела, как будто почувствовала себя перед кем-то очень виноватой.

Кирушу вспомнились Харьяс и мать, которая так и не дождалась его молотить овес.

— Неужели я больше никогда не увижу их? — прошептал он и, мучительно закашлявшись, вновь потерял сознание. А когда пришел в себя и открыл глаза, увидел сидящих около своей постели командира отряда и Ятманова. Они о чем-то оживленно вполголоса беседовали.

Командир — бывший сормовский рабочий — часто повторял одно, новое для Кируша, слово «автономия». Чигитов, чтобы обратить на себя внимание, кашлянул. Командир отряда и политрук роты обернулись в его сторону:

— А, Кирилл, проснулся! Ты что же это так сплоховал, товарищ Чигитов! Быстрее надо выздоравливать и айда домой, в Чувашию, в Чувашскую Советскую Автономную область, — с особой значительностью проговорил командир. Он достал из кармана измятую газету «Правда» и сунул ее Кирушу.

Чигитов, дрожащими от слабости руками, поднес газету к глазам, поморгал веками, и начал читать то место, которое обведено красным карандашом. Это был декрет об образовании автономной Чувашии.

— Ну, что прочитал? Здорово, ведь правда! Я тебе дарю эту газету. Береги. И скорее выздоравливай. До свиданья, — сказал командир и, пожав руку Ятманову, ушел.

— Что значит «автономия»? — тихо спросил Кируш у Ягура, по-прежнему сидевшего на стуле среди комнаты. — Должно быть, образовано новое чувашское правительство?

— Да, наша большевистская партия заботится о трудящихся. Вот уже и новое советское правительство на местах организуется, и у нас в Чувашии… Ты еще очень слаб, Кируш, я не хотел тебя утомлять, но уж если ты интересуешься, я прочту тебе постановление недавно организованного чувашского ревкома.

Ятманов развязал обмотку на ноге, вынул аккуратно сложенную газетную вырезку и начал медленно, с расстановкой, читать историческое постановление, открывавшее новую страницу в жизни обездоленных чувашей.

Закончив чтение, Ягур взглянул на Кируша. Но его счастливое лицо тотчас же померкло. Чигитов лежал в холодном поту, мертвенно-бледный, с закрытыми глазами. Он снова был в забытьи…

6

Весной речка Эль набухнет, выльется из берегов, затопит пашни и луга, позвенит тысячами ручейков и, успокоившись, снова уляжется в свое просторное ложе. На удобренной плодородным илом пойме вырастает трава, высокая, как камыш.

Расчищенная лесная делянка вновь зарастет побегами, неукротимыми и буйными, как сама жизнь. Можно отвести воду из реки в канаву или рыбное озерцо, но свернуть ее с русла невозможно.

Кто родится с царскими замашками в голове, быть тому царем. Кому суждено появиться на свет с шишкой на лбу — до конца дней своих останется в немилости у судьбы.

Два брата орехи колют, но глупо думать, что они оба сыты — одному из них предназначено ядра есть, а другому — скорлупу подбирать.

Так было, так есть, так будет. Человеку никогда не вырваться из железной карды, очерченной неумолимым богом судеб — кэбе.

Элькасинский богач Чалдун любит об этом напоминать отчаявшимся людям. Утешение для них, правда, небольшое, но разумный человек должен все же понять, что выше своей головы не прыгнешь.

Солнце еще не взошло, а Чалдун давно на ногах. Он обошел свое хозяйство, со всех сторон оглядел, как бы оценивая огромный пятистенный дом, задумчиво постоял у ворот и тихо зашагал вдоль улицы, сутулясь и кряхтя. Кто не знает Чалдуна, жалостливо подумает, — вот бедняга: старое потертое пальтишко домотканого сукна, валяная старомодная шляпа калачиком, стоптанные подшитые валенки, в руке — старческий посох…

Но Чалдун хитер и мудр: после зимних невзгод и на скотине шерсть висит клочьями, но придет время, и она, обновленная, заблестит на солнце.

В конце поселка старик долго стоит, о чем-то размышляя, затем направляется к мельнице.

Иван Иванович Долбов, также давно бодрствующий, встречает его на пороге. Почтительно поклонившись — что ни говори, близкая душа, — они без предисловий перекидываются новостями:

— Последние дни доживают: в Москве голод, на фронте бунт. Кронштадт восстал, Петербург скоро падет.

— Что Москва, Петербург! Под боком, в Казани, красные войска разбегаются…

— Под Симбирском крестьяне поднялись, начисто порешили новую власть…

— Так будет и у нас. Виданное ли дело — власть у лапотников. Им нельзя доверить телячий табун, а они лезут народом править!

Хозяин и гость переговариваются скороговоркой, вполголоса, понимают друг друга с полуслова. Не то время, когда можно лясы точить, выставлять дружбу напоказ.

— Слыхал: не сегодня-завтра будет переворот. В Вирьялском районе уже все готово к бунту. В Шихранском районе тоже готовятся. Волости объединяются, открыто сговариваются по телефону. Советское правительство собирается, говорят, бежать в Нижний Новгород. Ну, конечно, сам знаешь, об этом никому, — ша! Мы ничего не видали, ничего не слышали. Не то все шишки посыплются на нас: как же, не голодранцы!

— Точно! Мельница молчит, жернова застыли, вода в желобах замерзла. Подождем, пока не взыграет половодье…

— Пухвир объявился. Наказал разузнать все, держать с ним связь. Только никак не пойму я его — свой он или чужой. Говорят же, сколько волка ни корми — все в лес смотрит. Грязным делом стал промышлять, и нас тем пачкает.

— Ты почаще напоминай ему, что революция лишила его не только пая в нашем деле, но и жену отняла. А человек держится за бабий подол так же крепко, как за нажитое добро.

— Словом, надо чаще нажимать на больное место. Я об этом не забываю. Кхе-кхе-кхе! — закашлялся Чалдун и подтянул пояс, очевидно, намереваясь уйти.

— Много, ой много прольется еще крови. Без возмездия такое дело не пройдет.

Чалдун юркой поступью пересекает купеческий двор, выходит за расписные ворота и через поле возвращается домой, ободренный и умиротворенный.

Деревня просыпалась и начинала свой новый неспокойный день: над соломенными крышами закурился сизый дымок, заскрипели борова колодцев, зазвенели детские голоса. Скотина, выпущенная со дворов, лениво бродила по улицам и гумнам, подбирая показавшиеся из-под снега прошлогодний бурьян и прелую солому.

Около помещения школы, ранее служившего церковной караулкой, начинают собираться ученики.

Чалдун, глядя на них, недобро усмехается. Он-то знает, какие порядки в этой школе, чему в ней учат. Учительствуют там пока свои люди…

Чалдун шествует по улице не спеша, любезно раскланиваясь с односельчанами — пусть все видят и знают, какой он старый, больной и добрый.

Но внимательный настороженный взгляд его все примечает: отчего-то сегодня деревенские мужики очень уж хмурые и озабоченные. Ворота и калитка звонко скрипят, как перед непогодой. Вся живность — коровы, овцы, куры, собаки, даже кошки и воробьи — ведут себя чрезвычайно неспокойно — так бывает перед большим бедствием. Это надо учесть и быть начеку.

Белобородые мудрецы говорили: наша деревня — это не только люди, но домашние животные, птицы, плетневые колья, овинные столбы, — и все это имеет общую со всем миром душу. Людям обидно находиться в близком родстве со всяким ничтожеством. Знает нечистая сила, что уязвлен этим человек, и еще больше потешается над ним, выкидывая разные диковинные штучки. Только выехал мужик за ворота — дорогу перебежала кошка. И вдруг растаяла, превратилась в старый кирпич из разобранной печки. Выбрался за околицу — кто-то со стороны верстового столба крикнул: «Куда едешь, дуралей? Останови лошадь-то!? Ведь у тебя колеса вертятся!» А на столбе сидит сорока и посмеивается. Приехал мужик в лес — страшный звериный рык раздался перед самой мордой лошади. Осмотрелся — нигде никого. Слез мужик с телеги, чтобы оправиться, — из-за пня выкатился еж, на ходу превратился в зайца, взлетел перепелом, дернул клювом за штанину и пропал…

Не верит и не верил никогда во все эти небылицы Чалдун. Одно знает он: чем темней и доверчивей народ, тем легче им распоряжаться и управлять.

А, бобыль Тилек… На нем рваное городское пальто, поношенная фуражка чиновника-почтовика и старые калоши, надетые на онучи. Он то и дело забегает вперед, раскланивается, как на языческом молении, и бормочет, оскаливая черные от постоянного курения зубы:

— Знаешь, скоро будет потеха. Отольются кошке мышкины слезки. Слышно, в других местах уже началось…

Чалдун испуганно озирается, ускоряет шаг. Какой прок ему от участия и сочувствия этого «киреметного архиерея». Только разговоры разные пойдут…

— Праздник будет, как скопытится новая власть. Магарыч с тебя, хозяин, — продолжает бубнит Тилек, извиваясь перед Чалдуном, как нищий перед скупой хозяйкой.

— Цыц! Не болтай зря, не вертись около меня! Ты мне ничего не говорил, я тебя не слышал! Понял? — злобно шипит Чалдун и, забыв о своей показной немощи, быстро уходит.

Тилек останавливается, недоумевающе смотрит ему вслед, затем обиженно машет рукой и направляется в противоположную сторону.

Чалдун замедляет шаг у двора с маленькой избушкой, крытой дранкой. В каком-то мрачном раздумье он останавливается у калитки, тянется к щеколде.

— Каким ветром загнало? В первый раз, поди, входишь в нашу калитку, — говорит Прагусь. Он стоит среди двора и ухмыляется.

— Как в первый раз? Я был на твоих крестинах. Захаживал, когда мать твоя жива была, — как бы не понимая намека, миролюбиво отвечает Чалдун и скромно останавливается, опираясь о посох.

— Разве что вот тогда… — соглашается Прагусь. — Только я того не помню. Ну, что же, раз пожаловал — пойдем в избу.

— Да я так, мимоходом… поговорим здесь. Видишь ли, школе нужны дрова. Доставить их нужно с беличьей делянки. Я пожертвовал. Но в мои годы в лес не поедешь…

— Хочешь, чтобы я съездил? Но время-то какое… Страшно из дома выходить, не то что в лес отправляться…

— Ну, гляди сам… Не даром же предлагаю… Да и дети мерзнут. Не больно чужие, наши же, деревенские, понимать и сочувствовать нужно… Тем более что скоро нам придется налаживать совместное хозяйство…

— Как совместное? — удивился Прагусь. — Ты хозяин, я работник…

— Ну, ну раскукарекался петухом… Не слыхал разве о кооперациях, артелях, коммунах?

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Прагусь. — Ягненок и волчица в одной карде! Нет, не бывать этому.

— Ну, я пойду. Благое намерение привело меня к тебе, но раз ты так… — Чалдун направился к калитке, еще более ссутулясь.

— Погоди, хозяин, погоди. Так и быть, съезжу за дровами. Не годится учеников держать в холоде. Только предупрежу отца, да прихвачу берданку. Соскучился по лесу, — постреляю…

— Иди ко мне, запрягай коня и поезжай. А я загляну к Чигитову, потолковать с ним нужно…

— Одного, хозяин, не понимаю. Снова поговаривают о перевороте, тебе бы радоваться нужно, а ты вдруг с заботами о школе… Что-то не похоже это на тебя!

— Ты, Прагусь, не скаль зубы зря. Человек я добрый, никакая власть мне не помеха. Об одном молюсь денно и нощно, чтобы меня не трогали, — тихо проговорил Чалдун, проходя через калитку.

У лачуги Чигитовых Чалдун остановился, опершись о посох, точь-в-точь усталый богомолец, идущий на поклон к Михаилу-угоднику. Скользнув оценивающим взглядом по обветшалому домику, прошел во двор. Марфа выбежала навстречу гостю, приветливо улыбаясь:

— Первый раз в жизни заглянул к нам. Идем, идем в избу. Кируш дома, работает. — И прошла вперед, открывая перед Чалдуном двери.

Ненавидела Марфа этого человека, но кто знает, чья сила возьмет верх. Лучше уж пока прикинуться ласковой и доброй. Неимущему человеку всю жизнь приходится хитрить да увертываться.

— А, хозяин! Давненько не встречались, — проговорил Кируш, бросая лапотную колодку на кутник. И заходил по комнате, шурша навешанным на пояс лыком. — Садись, дядя Чалдун, вон лавка. Вот лапти задумал сплести. Скучная работа, не зря покойный отец не выносил ее. Он говорил: лучше в десяти ведрах днища обновить, в десяти рукомойниках-кумганах дыры запаять, чем сплести пару лаптей. — Кируш расстегнул пояс, снял лыко и бросил его на скамью.

Чалдун опустился на стул, съежился под вопросительно-удивленными взглядами Чигитовых, заговорил тихо, солидно:

— Да, трудная ваша жизнь. Отец погиб на войне, сам настрадался — не пожелаешь лютому врагу. Раны-то, поди, еще не зажили, чай, ноют, покою не дают?

— А я-то что? Ну, был ранен, теперь выздоровел… — Кируш продолжал ходить по лачуге взад и вперед. Марфа же слушала и молчала, как и положено женщине, когда говорят мужчины.

— Жизнь пора начинать устраивать. Человек живет только раз, пишут в книгах. Значит, надо стараться жить хорошо. Вот и вам скотинкой пора бы обзавестись, землицы бы засеять побольше…

— Война кончилась, теперь постепенно все уладится. Много ли нам надо.

— Возьми корову…

— Не знаю… Пожалуй, лучше купить…

— Скромность, конечно, украшает мужчину. Но что зазорного в моем предложении? Я ведь не без выгоды предлагаю — половину приплода мне. Люди вы работящие, скромные, не то что Пухвир, — неблагодарный человек. Чего я только для него ни делал, и все пошло прахом.

— Пухвир ведь ваш управляющий, правая рука…

— Какая там рука! Было да сплыло. Я и прежде на порог бы его не пускал, да старость — не радость… Глазами бы все сделал, а рукам не под силу. Тут с самим сатаной войдешь в сделку. Загубит Пухвир себя, ой, чует мое сердце — загубит. Мало того, что бандитствовал несколько лет, до сих пор не смирил свою гордыню.

— Ну, а теперь-то что он?

— Как что? Сегодня явился ко мне чуть свет — худой, затравленный, смотрит цепным псом. Дай, говорит, жеребчика, слетаю в Вутлан, привезу Харьяс.

— Как Харьяс? Разве она жива? Говорили ведь…

— Зря, значит, говорили… Возьму, говорит, Харьяс на аркан, привяжу к саням и приволоку домой, а то прикончу на месте…

— Он взял лошадь или пешком ушел? — всполошился Кируш.

— Я ему ответил: не получишь ты моего жеребчика, потому что из доверия у меня вышел. Да и дело задумал опасное, не хочу в него впутываться.

— А если бы я попросил коня? Очень мне нужно съездить в Вутлан, — загорелся Кируш. — Там живет мой сослуживец по Красной Армии. Да и Харьяс… как-никак соседка, вместе росли…

— Разве я тебе отказывал в чем? Разве не возил тебя, как родного сына, в Симбирск на ярмарку, когда ты работал у меня?

— Только тревожно что-то в народе, не случилось бы чего…

— Сам решай, — степенно отвечал Чалдун, направляясь к двери. — Народ, он глупый, натворить всего может… А тебе, конечно, забота — не даром же кровь на фронтах проливал. Ну, мне пора. Если надумаешь, приходи, — моя конюшня для тебя всегда открыта. Прощай, Марфа, желаю тебе поскорее обзавестись доброй да работящей невесткой, помощницей на старости лет.

Странная и нескладная беседа на этом кончилась, и Чалдун вышел со двора Чигитовых. Возвращаясь домой, он видел, как лихо промчался Прагусь, направляясь в сторону леса. Вскоре прибежал и Кируш. Он быстро запряг жеребчика в кошевку и, подергивая красивыми вожжами, в позументах и побрякушках, как заправский кучер, вылетел со двора. А Чалдун в это время стоял у окна и вслед ему хитро улыбался, пощипывая седую жиденькую бородку: наивные люди!

Ягур Ятманов сидел в своей избушке за столом, подперев кулаком крупную черноволосую голову. Его жена, настраивая прялку, злобным речитативом выговаривала:

— Предупреждала я тебя, не суй свою дурацкую башку, куда не следует. Не послушался. И чего же ты добился? Богачи тебя ненавидят, бедняки боятся, даже меня обходят за версту, не здороваются. Ой, пропадем мы с тобой, пропадем, Ягур, чует мое сердце… Вон в соседней деревне, говорят, расправились с такими активистами, как ты…

На безбородом монгольского типа лице Ягура — грустная задумчивость. Черные раскосые глаза прикрыты бледными веками; пусть жена не видит, какое отчаянье в них. Нет, Ятманов не отрекается от своих убеждений, не жалеет о том, что им сделано. Его беспокоит неустойчивость настроения людей. Конечно, обстановка тревожная, народ устал от смуты, бунтов и войн. Но нужно же понимать, что все это тем быстрее кончится, чем дружнее и сплоченнее станут они!

Взять хотя бы Кируша. Сознательный, передовой человек, бывший боец Красной Армии, едва не погиб на фронте, а вернулся в Элькасы, — стал неузнаваем. То он усомнился в том, что нужно выполнять план государственных заготовок, то, поддавшись уговорам матери, с головой ушел в заботы о личном хозяйстве. А тут еще давняя любовь… Подумать только, налетел, как ураган, сообщил, что Харьяс жива, и на жеребце самого Чалдуна умчался в Вутлан. Наивный человек, поверил, что Чалдун проникся к нему искренней добротой!

И Прагусь ведет себя не разумнее. Бегает за девушками, хвалится, что женится только на самой красивой. Не расстается с невесть откуда взявшейся двуствольной берданкой. Мечтает о личной кузнице, хотя к чему бы она ему?

Вот во что выливается многовековая человеческая мечта о свободе и материальной независимости!

К вечеру, когда солнце было только на два локтя выше вершин присурских лесов, в одном из переулков собралась толпа. В центре ее был Пухвир. Тоном доброжелателя и соучастника он сообщил:

— Кончилась советская власть. Не знаю, как в далекой Москве, а у нас во всех волостях смещают Советы, убивают большевиков и всех советских горлопанов. В Акулеве ранен председатель Чувашского ревкома и убит один из военных комиссаров. В Кошелеве растерзали учительницу за то, что она сочувствовала новой власти. Так что самое время и нам начинать…

Сказав это, Пухвир исчез неизвестно куда. А по деревне со скоростью ветра понеслись слухи: страшная кара ждет всех, поддерживающих советскую власть…

На улицу высыпал народ, как во время пожара. Мужчины собирались группами, шумно обсуждая создавшееся положение. Женщины также шушукались, передавая друг другу чудовищные вести. Тилек, как обычно пьяный, бродил от двора к двору, довольно бормоча:

— Клин клином вышибают. Не наша деревня создает погоду, а погода заставляет ее кутаться в солому. Нужно делать то, что делают другие. Красный солдат Кируш уже сбежал, Прагусь тоже куда-то подался, будем зевать и другие разбегутся…

За ближайшим углом кто-то громко возмущался:

— Кто вывез наш хлеб? Кто угнал наш скот? Кто мучил нас на лесоразработках? Активисты — Ягур Ятманов, Чигитов… Связать их, посадить в кутузку и судить народным судом!

Через несколько минут эти слова повторялись всюду, где собиралось пять-десять человек. Люди, напуганные подстрекательствами, тянулись друг к другу. Вот образовалась огромная толпа, она беспорядочно и бестолково пошумела, тронулась с места и черной тучей поплыла по улице, в сторону дома Ятманова. Когда толпа приблизилась к воротам, Ягур, накинув на плечи шинель, вышел на крыльцо.

— Что случилось, товарищи? — спросил он.

— Нет теперь товарищей! Хватит дурачить нас посулами да обещаниями. Устали мы от неразберихи! Покоя хотим, спокойной жизни! А такие, как ты, только баламутят народ. Становись на колени, поклонись на восток, хоть раз, перед смертью, помяни имя божье!

— Товарищи, тише, успокойтесь, выслушайте меня…

Но толпа хлынула в ворота, окружила Ягура. Кто-то ударил его по голове шестом, кто-то пнул ногой…

Ятманов метнулся в темный проем сенной двери, захлопнул ее.

— Ломать дверь! Разнести избу в щепы! — раздался голос из толпы.

— Скорее подай револьвер, в сундуке он, — сказал Ягур испуганной жене. А сам из последних сил держал за скобу дверь, не надеясь на прочность задвижки.

Дверь выломали, Ягура выволокли из сеней и начали бить чем попало.

Он свалился на землю, обливаясь кровью, но все еще выкрикивал какие-то слова.

— На плетневой кол его! Размозжить ему башку! — кричали одни.

— В кутузку его, народным судом судить! — предлагали другие.

Более разумные урезонивали:

— Нельзя так, братцы. Не пришлось бы держать ответ за самосуд!

— Убить его надо и разнести дом, чтобы и следов от него не осталось!

Со звоном посыпались оконные стекла, заскрипели серые доски ветхих сеней…

И вдруг раздался ружейный выстрел. Толпа дрогнула, заволновалась. С берданкой в руке, поднятой над головой, сквозь толпу к Ягуру пробирался Прагусь. Увидев его, окровавленного, едва живого, он грозно закричал:

— Что вы наделали! Ятманова должны судить те, кто взял власть!

— Да ты-то кто такой? Гусь какой нашелся! Сам-то путался с советской властью не меньше чем с девками, — послышались голоса.

— Многие из вас тоже поддерживали советскую власть, пока верили в нее, — храбро заявил Прагусь. — Но вера вся вышла. И вот я приехал за Ятмановым по приказанию атамана Курганова.

— Зачем это он понадобился Курганову? Крутишь ты что-то!

— Дураки вы! Допросить нужно Ягура, выведать у него все советские секреты. Живо помогите мне уложить его на Чалдунова мерина. Вон он стоит. Если же сомневаетесь, пусть два человека едут со мной, — твердо и смело сказал Прагусь.

Толпа расступилась, когда Эльмуков и двое мужиков подняли окровавленного Ягура и перенесли его на розвальни. Прикрыв Ятманова солдатской шинелью, затоптанной и порванной, Прагусь натянул одной рукой вожжи, другой поднял над головой берданку и погнал лошадь.

Толпа у избы Ятманова начала быстро редеть. Одни торопились домой, другие — на мельницу. Ведь там, по словам Прагуся, заседала новая власть.

За деревней, в поле, Эльмуков неожиданно остановил лошадь и грубо сказал мужикам, сидевшим на задке саней:

— А ну, дурачье, слазьте побыстрее, да отправляйтесь домой, живо! Не то разнесу ваши глупые головы прикладом!

Мужики соскочили на обочину дороги, по колени утонув в снегу, испуганно попятились.

Прагусь хлестнул вожжами коня и погнал его по дороге, ведущей в черноземные степи Татарии.

7

За ранней скудной весной, не напоившей землю благодатной влагой, наступило лето, зловеще-ясное, знойное.

В сухом горячем воздухе стояло зыбкое марево и плавали сизые потоки удушливого дыма страшных лесных пожарищ. Солнце, огромное, низкое, раскаленное, казалось, с какой-то осмысленной яростью иссушало, испепеляло землю.

«Не клянитесь его именем», — поучали старики, собираясь в полдень толпами у околиц, чтобы обсудить, как и чем умилостивить разгневанное светило.

Повсеместно начались языческие жертвоприношения.

В некоторых деревнях впрягали в плуги незамужних женщин и заставляли их пахать безжизненные поля. Были случаи, когда в языческих процессиях принимали участие и попы, очевидно, изверившиеся в силе, власти и доброте православных богов.

По Сибирскому тракту, исторической дороге кандальников, тянулись бесконечные обозы на восток…

Шефство над Чувашией взял на себя московский пролетариат. Но какой бы большой ни была помощь, она не могла исчерпать всей нужды, переживаемой народом.

На станции Канаш было шумно и многолюдно. Безродной сиротой бродила здесь Харьяс Харитонова — в левой руке небольшой мешок с вещами, на правой — двухлетний ребенок. Вот уже трое суток она не могла отсюда уехать, настолько были переполнены проходящие поезда.

Все рвались подальше от родины, на восток, туда, где, по слухам, жилось сытно и привольно.

Харьяс, не выпуская из рук драгоценной ноши, с великим трудом пробралась сквозь толпу еще к одному окошечку привокзального здания. Человек в синей фуражке устало ответил: «Билетов нет. Запишись в очередь и жди».

Но она уже так устала, так беспокоилась за измученного сына, что больше ждать не могла.

Перекусить устроилась на штабелях дров. Отрезала кусочек хлеба, испеченного из ржаной муки пополам с молотыми желудями. Хлеб был грязно-бурого цвета, твердый и горьковатый. Она торопливо глотала его, запивая сырой водой из бутылки. Для ребенка приберегла кусочек чувашского сыра-чигита.

Здесь же решила и переночевать. Сергуша закутала в свое пальто, под голову ему подложила узелок. Сама же как-нибудь…

Мимо проходили односельчане. Они, оказывается, тоже маялись на вокзале несколько суток.

Устроившись на ночлег рядом, они поведали Харьяс все новости о родной деревне: во-первых, как и повсюду, — страшный голод. Люди ели траву, поверив россказням, что под Эль-ту съедобная глина, разрыли гору. Смешивая ее с истолченной соломой, стали печь из нее хлеб. Многие от такой еды умерли, — ее сестренка Праски, жившая у дальних родственников, Марфа Чигитова, отец Прагуся. Долго болел Кируш. Харьяс очень жалела, что ей не пришлось увидеться с Кирушем, когда он приезжал в Вутлан. В это время она была в городе на краткосрочных курсах по работе с молодежью на селе.

Узнала Харьяс и о подробностях кулацкого восстания в Элькасах. Крупные события, как и высокие горы, лучше рассматриваются, вернее, оцениваются с расстояния…

Теперь всем понятно, что спровоцировали людей на бунт Чалдун и Пухвир, хотя сами они вроде бы непосредственно в нем не участвовали. Пухвир своевременно взбаламутил мужиков, а Чалдун предусмотрительно услал из деревни авторитетных людей. Весь гнев ослепленных крестьян направили на беззащитного Ятманова.

Чалдун действовал наверняка: если бунт удастся, будет уничтожен самый опасный для них человек. Если дело сорвется, Чалдун вне подозрений — он был так добр к Кирушу, заботился о школе, и его не видели на улице во время бунта.

Расчеты кулака оправдались: красноармейский отряд, вскоре прибывший из Казани, арестовал некоторых участников восстания, его не тронули. Вскоре вернулся домой Ятманов. Теперь он, Кируш и Прагусь заправляют в деревне делами.

Если, конечно, не сбежали от голода.

Харьяс с глубокой болью в сердце выслушала эти новости. Умерла Праски — младшая сестренка, она, только она, связывала Харьяс с родной деревней. И вот больше нет и ее. Харьяс все собиралась забрать девочку к себе, да откладывала, надеялась, что скоро станет жить хоть чуть лучше и уж тогда… И вот новое горе…

Харьяс всплакнула и нежно посмотрела на сына — теперь единственно близкое и родное ей существо в мире.

Сергуш, словно поняв мать, ласково и беззаботно улыбнулся.

На душе стало чуть светлей. У нее была цель в жизни — воспитание этого крошечного беззащитного человека.

Харьяс показалось, что она уже не просто взрослая, самостоятельная женщина, умудренная опытом трудной жизни, а древняя старуха, у которой все — и светлая юность, и близкие люди, и человеческие радости, — в далеком-далеком прошлом. Только Сергуш, сынок, связывал ее с жизнью.

Он был как бы живым олицетворением ее трагической судьбы. Она верила, что только он, рожденный от насильника в трудные дни, поймет всю тяжесть пережитых ею потрясений.

Грустные думы о своем будущем и сына усугублялись еще и нервной обстановкой, царившей в таборе беженцев. Когда трогались поезда, одни громко рыдали, прощаясь с родной землей, другие бранились, посылая проклятия судьбе, богам, людям — всем, кого они считали виновниками навалившихся на них бедствий, кто, по их мнению, оторвал их от родного очага.

Всюду ходили исхудалые, полуживые люди. Они слезно выпрашивали кусочек хлеба у таких же голодных соотечественников. Здесь же бродили потерявшие родителей или просто брошенные на произвол судьбы дети. Некоторые из них были испуганными, заплаканными, другие же выглядели отрешенными от всего на свете.

Харитонова насмотрелась здесь на такое, что в другое время ей показалось бы невероятным. Она страстно хотела вырваться из этого ада.

Вновь попыталась пробить себе дорогу сквозь густую и шумную толпу к окошку, где продавались билеты на поезд. Но из этого опять ничего не вышло: не хватило сил, а тут еще руки заняты мешком и Сергушем. Харьяс сумела продвинуться вперед всего на два-три шага. Внезапно толпа отхлынула, оглашая воздух криками, ругательствами и взаимными попреками. Харьяс вместе с плачущим Сергушем оказалась выброшенной из людского водоворота.

Отдышавшись, она подошла к бревну, что лежало на краю железнодорожного полотна, села рядом с двумя чувашками и стала успокаивать сына.

— Ах, какой ребеночек у тебя хороший!.. Тебе, поди, легче живется: с маленькими детьми все же иногда подают. А нас вот только гонят отовсюду, — сказала одна из женщин, завистливо поглядывая на Сергуша.

Где-то вдали послышались гудки паровоза, потом над крышами зданий показались клубы черного дыма. Люди заволновались, забегали, как на пожаре. Харьяс укутала Сергуша и тоже направилась к станционному зданию, перед которым только что остановились два встречных состава. Она со страхом смотрела на толпу, суетившуюся около прибывшего из Москвы поезда. И тут заметила среди чужих и незнакомых людей военного с красной повязкой на рукаве. Он был очень похож на того человека, который год назад увез дочь учителя, Маню, в Казань. Харьяс забыла его фамилию, но хорошо запомнила внешность. Да, это, несомненно, был он, брат Ануш. Харьяс стала пробираться вперед, туда, где стоял молодой человек с красной повязкой. Но он поздоровался за руку с вышедшими из вагона тремя мужчинами и маленькой, просто одетой женщиной, и вместе с ними пошел к станционному зданию. Харьяс тоже поспешила туда. Военный и его спутники остановились на платформе. Их тотчас тесным кольцом окружила толпа.

Брат Ануш, призывая людей к тишине, снял с руки красную повязку, помахал ею и начал что-то говорить по-чувашски.

Харьяс не сразу поняла, что он открывает митинг по случаю прибытия в республику первого поезда с продуктами из пролетарской Москвы, который сопровождали делегатка из столицы и представители чехословацких рабочих.

Харитонова рассеянно слушала оратора. Она думала лишь о том, как бы ей побыстрее пробраться к этому человеку и поговорить с ним. Он, конечно же, ей поможет.

Между тем толпа перед станционным зданием быстро увеличилась, отовсюду бежали мужчины, женщины, дети. Все хотели услышать, что им скажет военный, и взглянуть на представителей из Москвы и из-за границы.

Харьяс не только не могла продвинуться вперед, а наоборот, все отступала назад. Она боялась, как бы толпа не смяла ее с Сергушем. Когда брат Ануш закончил свою речь, выступили иностранные делегаты, а затем женщина-москвичка. Она сказала, что столичный пролетариат не допустит, чтобы дети рабочих и крестьян гибли от голода. С завтрашнего дня начнется эвакуация голодающей детворы.

Толпа заволновалась, зашумела. Кто-то кричал слова благодарности, а кто-то требовал поголовной эвакуации чувашских детей.

Митинг подходил к концу. Делегаты спустились с импровизированной трибуны. Харьяс вновь кинулась в толпу, чтобы пробраться к брату Ануш. Только он мог ей помочь. Но через минуту их так сжали, что Сергуш зарыдал громко и испуганно.

Люди стали выговаривать женщине — разве можно лезть в такую давку с ребенком! Ничего не слыша, Харьяс с трудом выбралась обратно и побежала через железнодорожные пути к поездам. Она надеялась встретить там кого-нибудь из знакомых и на время оставить Сергуша.

Вокруг поездов творилось что-то несусветное. Люди, отталкивая друг друга, лезли на подножки и крыши вагонов, висли на буферах.

От Харьяс все нетерпеливо отмахивались, ее никто не узнавал. Она повернула обратно и, тяжело дыша и спотыкаясь о рельсы и шпалы, побежала к бревну, на котором недавно сидела. Те две чувашки все еще были там. Харьяс, чуть не плача, попросила их присмотреть за сыном. Женщины согласились и, как показалось ей, очень охотно.

Перед станционным зданием никого не было. Измученная, отчаявшаяся, Харитонова стала расспрашивать всех, попадавшихся ей навстречу, куда, в какую сторону ушли военный с красной повязкой на рукаве и делегаты. И слышала самые разноречивые ответы. Наконец, ворвавшись в какое-то помещение, узнала, что люди, которых она ищет, вероятно, уже уехали в Чебоксары.

Харьяс побежала к шоссе, ведущему в столицу республики. Перед домом, с красным плакатом, стояла пара лошадей, запряженных в большую кошевку. В ней сидели женщина-москвичка, иностранцы и брат Ануш.

Харьяс подбежала к ним и, задыхаясь и глотая слова, обратилась к военному с просьбой:

— Я Харьяс… Помните, вы были в Вутлане и уехали в Казань с Маней? Сижу с ребенком четвертый день, помогите взять билет.

— А, Харьяс!.. — узнал ее военный. — Почему же ты не подошла, когда я был у станции? Теперь, видишь, уезжаем, провожаю гостей…

— Пожалуйста, иначе я загублю ребенка, умоляю вас, не оставьте, — взмолилась женщина. И горько заплакала.

— Не надо волноваться. Скажи начальнику станции, что я просил… Леонид Иревли, мол, просил выдать билет. А куда едешь? — спросил он, набрасывая на плечи чапан.

— В Сибирь… Может, записку дадите, а то не поверит, — попросила Харьяс, чуть-чуть успокоившись.

— Записку писать уже некогда, да и бумаги нет под руками. Ты не беспокойся, он обязательно это сделает для меня, а пока прощай, — успел сказать Иревли.

Ямщик, взобравшись на сиденье, взмахнул кнутом, лошади тронулись и рысцой понеслись по шоссе.

Харьяс поспешила обратно. Она решила сейчас же зайти к начальнику станции. Но, взглянув в ту сторону, где оставила Сергуша, оцепенела от ужаса. Там, на бревне, не было ни ее сына, ни женщин, на которых она его оставила. Не оказалось их и поблизости. Поняв, что это означает, охваченная страхом и отчаянием, Харьяс стала метаться по территории вокзала, налетая на людей, хватая их за руки:

— Вы не видели двух женщин с мальчиком? Вот таким, маленьким, это мой сынок…

Но никто ничего утешительного ей не мог сообщить…

Одни говорили, что видели их сидящими вон на том бревне, другие добавляли, что потом они пошли вон в ту сторону, — третьи возражали — как раз в противоположную. Древний старик, с котомкой и палочкой в руках, сказал, что он заметил, как две бедно одетые женщины с ребенком сели в товарный поезд, только что отошедший на Алатырь.

Это было, пожалуй, самым достоверным, потому что здесь уже не оставалось уголка, где бы с отчаянным воплем — «сынок, мой милый сынок Сергуш!» — не пробежала обезумевшая от горя мать.

На следующий день хроника железнодорожных происшествий пополнилась следующим сообщением:

«Товарный поезд, шедший из Казани в Арзамас, приближался к станции Канаш. Молодая женщина, личность которой установить пока не удалось, лежала на рельсах. Машинист, заметив ее, сумел своевременно остановить состав. Женщина была доставлена на станцию. Ее состояние, вызванное крайне тяжелым нервным потрясением, внушает тревогу за жизнь».

8

Стоял знойный июньский день По голубому, как выгоревшее покрывало, небу медленно проплывало солнце, горячее и лучезарное. Над полями, в сухом воздухе, стоял аромат полевых цветов и зрелой пыльцы злаков. Тучные колосья созревающей ржи под редкими наплывами теплого ветерка звенели тонко и весело, суля обильный урожай.

Сочные зеленые лесные урочища, окаймляющие желтеющие нивы, так и манили в свою прохладную освежающую тень.

Стадо, рано утром выгнанное за околицу, разморенное сытостью и зноем, лениво дремало на берегу Эль. Только досужие галки, собираясь в большие стаи, парили над гумнами и громко перекликались, радуясь наступившему изобилию.

Над тусклым зеркалом мельничной запруды, окаймленной чутким камышом, стояла сонная тишина. Ее нарушали лишь ласточки, время от времени с писком мелькавшие в воздухе, подобно черным молниям.

Кируш и Прагусь, проходя мимо запруды, не удержались от искушения, разделись и нырнули в теплую неподвижную воду.

Полуденную тишь взбудоражили звонкие всплески, смех и веселая песня.

— Эге-ге, птицы плавают в небе погожем,

Только мы от земли оторваться не можем, —

поет Прагусь, энергично и размашисто работая руками.

— Эге-ге, — отвечает ему Кируш, распластавшись на воде.

— А над Волгой да белая пена клубится,

Если бы силу такую, чтобы

Вычерпать всю ту водицу!

Прагусь плавал вокруг омута, перед мельничным колесом, и бултыхал ногами в такт песне, которую пел.

Вот уже несколько месяцев Кируш жил вместе с Прагусем в его избе. Вскоре после смерти матери он продал дом.

Продал вот почему: народ избрал его председателем сельсовета, и Кируш решил, что обязан всем показать пример полного отречения от частной собственности.

Его друг, Прагусь, возглавлял местный кооператив.

Иной раз целыми ночами парни спорили, размышляли, мечтали о том, какой станет вскоре жизнь, как изменится со временем человеческое сознание, что такое счастье.

Счастье… Что же это такое в самом деле?

С древних времен на этот вопрос люди искали и не находили ответа. Однако многие сходились на том, что «счастье — это если человек и на смертном одре пьет водицу из того ключа, в котором был искупан после рождения».

Или: «счастье, если человек прожил всю жизнь и умер в своей карде».

Вот и выходило: если чуваш хочет быть счастливым, должен жить только в родной деревне Элькасы. А значит, и жениться на местной девушке.

Прагусь был вполне согласен с таким толкованием полного человеческого благополучия. Чем хуже их деревня любой другой или города? А девушки, разве они не так красивы, как в соседнем уезде? Вот погуляет он еще немного и женится… Чего еще нужно человеку?

Только Кируша трудно понять. Он живет надеждами на какие-то особые перемены в жизни страны, жалуется на недостаточное образование, хочет побывать в далеких городах. И совсем не помышляет о женитьбе. Больше того, совсем не интересуется девушками. Только время от времени вспоминает о Харьяс. А что о ней говорить? Отрезанный ломоть! Кирушу же двадцать два года, возраст для деревенского жениха, можно сказать, критический. Совсем недавно женили парней в четырнадцать лет…

Кируш разговоры на эту тему не поддерживал или отвечал чем-нибудь вроде: «Умирать еще не собираюсь. Все, что мне положено, возьму сполна. Все дело в том, кто к чему стремится…»

Купаясь в теплой воде запруды, парни чувствовали себя веселыми и счастливыми.

И вдруг удар колокола… Он донесся из деревни и гулким эхом покатился по речной долине. От второго удара, еще более мощного, вроде бы даже заволновался, зашуршал камыш…

Кируш и Прагусь, вопросительно переглянувшись, выскочили на берег.

«Дон-дон-дон… Дон-дон-дон…» — звенел колокол, сотрясая горячий воздух. Что-то случилось. Неужели пожар!

Кируш дрожащими руками начал натягивать на себя солдатские штаны.

Прагусь, торопливо одеваясь, не спускал испуганного взгляда с серых изб, крытых соломой. Они очень напоминали прошлогодние скирды.

Не было ничего тревожнее звона колокола в летнюю пору. Чаще всего он извещал о пожаре. А это бедствие страшнее голода, грознее мора. Оно за несколько минут превращает в пепел все крестьянское добро, заработанное кровью и потом.

Между тем, нигде не было видно ни огня, ни дыма.

— Что за чертовщина? Неужели какая-нибудь буза? — недоумевали Кируш и Прагусь, приближаясь к деревне.

— Чайку не угодно ли с вареньем, Кирилл Герасимович, Прокофий Афанасьевич? — крикнул им из окна Иван Иванович Долбов.

Не оглядываясь и не отвечая на приглашение «бывшего», они зашагали еще быстрее. У околицы толпились бабы и девки с лубковыми корзинками и сумками на плечах и о чем-то шумно галдели.

— В чем дело? Что случилось? — нарочито громко и спокойно спросил Кируш.

— Да вот стоим и спорим, имеют ли право бабы разрушать вашу стройку, — ответила одна и потупилась, как и полагается добропорядочной девушке в разговоре с человеком, уважаемым и занимающим высокое положение.

— Как — разрушать? Это еще что такое! — повысил голос Кируш, бросив испуганный взгляд в сторону Эль-ту, который высился вдали среди желтеющего моря злаков.

— И то правда, нам-то что за дело, — снова загалдели женщины и стали расходиться по дворам.

— Объясните толком, кому и чем помешала наша стройка? — повторил свой вопрос Чигитов.

— Разве непонятно? Слышал, бабы зазвонили? Ну вот, они взяли лопаты, топоры и побежали на вашу стройку, хотят ее разгромить, — пояснила одна из женщин и тоже пошла прочь, по пути высматривая среди травы кустики булдырана, любимой приправы к салме.

Кируш и Прагусь, поняв друг друга без слов, побежали, минуя деревню, к Эль-ту. У подножья холма кружком стояла небольшая группа женщин. Кируш и Прагусь подошли к ним. На земле в центре круга лежал теленок со сломанными передними ногами. В его больших синих с поволокой глазах, казалось, стояли слезы. Около теленка сидела, всхлипывая, его хозяйка, другие ее утешали.

— В чем дело? Что тут случилось? — задал тот же вопрос запыхавшийся Кируш.

Женщины вздрогнули.

Они не ожидали появления здесь самого председателя сельсовета.

— Вы чего молчите? Я вас спрашиваю, что вы тут делаете, что здесь случилось? — повторил свой вопрос Чигитов.

Осмелев, заговорили сразу все, стараясь обратить внимание только на себя. Кируш и Прагусь с трудом, наконец, поняли, что произошло. Оказывается, рабочие, которые здесь рыли колодец, ушли обедать и не покрыли яму досками. В окрестностях Эль-ту, бывших владениях Чалдуна, а ныне — общественном выгоне, паслось стадо. Один теленок попал в яму и сломал себе ноги.

— Идите по домам, а тебе, тетка, купим на общественный счет другого теленка. Этого же зарежь и накорми детей свежей телятиной, — сказал Кируш и стал подниматься на холм.

— Сваришь полбенную кашу с телятиной — не забудь меня пригласить, — как обычно, шутливо и добродушно крикнул Прагусь и пошел за другом.

А вслед им понеслись угрозы и ругательства.

На вершине холма другие женщины поджидали их с топорами, лопатами, ломами и даже железными вилами в руках. Колодезная яма, вырытая больше чем на двенадцать сажен, наполовину была уже засыпана, самодельный блок, сооруженный по проекту Кируша, разрушен (столб валялся на земле, канаты изрублены, бадьи опрокинуты), а инструменты, оставленные землекопами, завалены глиной.

Кирушу и Прагусю не удалось толково поговорить с женщинами. Те сразу же начали срамить их, не стесняясь в выражениях. Они припомнили своему сельскому начальству все: отобрали у Долбова мельницу, обещали сделать ее общественной, а она все еще бездействует… Строили мост через реку, заставляли мужиков работать бесплатно, мост же еле держится и ходить по нему небезопасно. Наконец, затеяли рытье колодца и чуть не отравили дурным воздухом людей, а теперь вот погиб теленок…

Из стараний Кируша успокоить разбушевавшихся женщин так ничего и не вышло. Не помогли и шутки-прибаутки Прагуся.

Бабий бунт принимал серьезный оборот. Кируш и Прагусь поняли, что им не справиться с разошедшимися женщинами, и сочли за благо убраться восвояси.

— Что, лоботрясы, обожглись? — кричали те им вслед, — Запустил парень руку девке за пазуху, да напоролся на ежа.

— Эй, чинодралы, бесштанные дьячки, куда побежали, поджав хвосты? Стойте, стойте, так и быть, пожалеем вас, кто-нибудь ублажит под полынным кустиком.

Кируш и Прагусь, готовые провалиться сквозь землю, только и могли что прибавить шагу. Они решили немедля отправиться к Ягуру Ятманову, который теперь возглавлял вол-исполком.

Нужно было рассказать ему обо всем, попросить совета, а то и заручиться его поддержкой.

Чигитов и Эльмуков давно собирались побывать у своего старого друга. Их всерьез начинали беспокоить неудачи, осложнения в работе, недовольство односельчан. Разумеется, они ни в чем не считали себя виноватыми. Дескать, такие уж люди, чем больше с ними цацкаешься, тем требовательней становятся.

И в самом деле, чем не угодили они своим односельчанам? Живут скромно, ничем не злоупотребляют, иной раз ночами не спят, все думают — мечтают о счастье для народа. И никакой признательности…

Ну были у них заблуждения, ошибки…

Без содрогания Кируш до сих пор не может вспомнить, как когда-то дал Чалдуну обмануть себя, — в день «чапанного восстания» уехал из деревни, по настоянию больной матери взял у него корову.

Но сколько же можно попрекать этим? Да уж если на то пошло, у них, односельчан, ошибок и заблуждений было не меньше.

Что касается Прагуся, то его-то совсем не в чем упрекнуть. Тем более что он спас от неминуемой смерти самого Ягура Ятманова.

Очень любил Прагусь рассказывать об этом случае. И был уверен, что заслужил вечную благодарность народа и самого Ятманова. А если так, чего ему утруждать себя особыми стараниями, очень уж задумываться над своими поступками. Советская власть для того и дана народу, чтобы жить счастливо, беззаботно, в свое удовольствие.

Ну, а если что не так — пусть о том болит голова у начальства — у Ятманова.

Прагусь с детства любил что-нибудь строить, изобретать. Он умел делать деревянные запоры с секретом, которые никто не мог отпереть, и косу наточить, и самодельный ткацкий станок наладить. Даже швейную машину Чалдуна ухитрился разобрать и вновь пустить.

Неописуемый восторг обуял его, когда в дни гражданской войны над деревней пролетел аэроплан. Прагусь прыгал, кувыркался и хлопал в ладоши, приветствуя железную птицу, созданную человеческими руками.

Иной раз он досадовал на себя, что, пожалуй, так и проживет жизнь, не найдя в ней своего настоящего места.

Беззаботные, самоуверенные, с гордо поднятыми головами, друзья подошли к избушке, в которой жил Ягур. Смело, как к себе домой, ввалились в нее. Председатель волисполкома сидел за столом, обедал. Он встретил элькасинских руководителей доброжелательно, как дорогих гостей. Усадил за стол, угостил чайком, поделился очередными политическими новостями, потом стал расспрашивать о жизни и делах в их деревне. Кируш, не скрывая возмущения и негодования, рассказал о «дикой выходке» элькасинских женщин, об их необоснованных, на его взгляд, претензиях и недовольстве советскими порядками.

С такой же решительностью и безапелляционностью начал излагать свои требования и выводы:

— Ивана Ивановича Долбова нужно немедленно выселить из дома, объявить мобилизацию населения для рытья артезианского колодца на Эль-ту и прекратить снабжение промтоварами тех, кто будет уклоняться от работ.

Ятманов вышел из-за стола, нервно потирая руки, стал ходить по комнате. Видно было, что он с чем-то не согласен, что-то его сильно обеспокоило, взволновало.

— Итак, мельница не работает, вся округа страдает из-за того, что негде смолоть зерно. Вы считаете это нормальным? — прервал он Кируша.

— Ну не работает, пока не работает. Но они сами виноваты, — никого на общественное дело с места не сдвинешь.

— Какое поголовье лошадей в деревне? Сколько дворов не досевают своих наделов? Что дала организация крестьянской взаимопомощи? — остановившись рядом с Чигитовым, задавал вопросы председатель волисполкома.

— Сколько лошадей — точно не могу сказать, но, наверное, сотни полторы наберется. Засевы и недосевы, честно говоря, не учитывал. Взаимопомощь? Никакой взаимопомощи мы не организовали, — совсем уж растерянно бормотал Кируш. От его самоуверенного, начальственного вида не осталось и следа.

— Инструкции получал? Почему не выполнял? — Ягур отошел к окну и посмотрел на Кируша сердито и укоризненно.

— Получать-то получал, да все некогда было — то одно дело, то другое… Выполним…

— Сад Чалдуна вырубить сумели? А когда, наконец, заложите новый?

— Все это бабы да мальчишки. Взяли и вырубили. Да и что за беда, не оставлять же было его мироеду-кровопийце?

— Мост через реку только что построили, а он уже в аварийном состоянии, — продолжал Ятманов.

— Опытные плотники отказались делать, им коштаны угрожали. Вот ребята из артели и сколотили как могли.

— Верно ли, что в кооперативной лавке нет даже соли, зато сколько угодно пудры и другой ерунды?

— Так-то оно так, — совсем уже смиренно отвечал Чигитов. — Но это уже недосмотр Прагуся.

— Зачем роете Эль-ту? Какой в том смысл, какая необходимость?

— Да вот думали, если появится вода, будет чем поить в поле скотину. Потом докажем, что под землей ни кладов, ничего другого таинственного нет. Одновременно проверим, не окажется ли там какого ценного металла. Позже, может, соорудим кирпичный завод… Сам же говорил — нужно изучать свой край, использовать местные богатства, строиться. Объяснял, что в Ленинском плане электрификации упомянуты и наши места.

— Строить новую жизнь надо с первоочередных, неотложных дел. Рабочие руки надо использовать умеючи, толково. Рыть колодец на холме! Ведь надо же такое придумать! Что касается кирпичного завода, то его следует закладывать там, где вдоволь воды, глины, песка, на берегу Эль. Но прежде необходимо изучить финансовые возможности. Строительство нужно вести организованно, на научной основе. Теперь о недрах. Их нужно изучать иными способами, а не так, как вы начали. Так что, друзья, не зря на вас ополчились элькасинские женщины. Я даже считаю, что вы еще слишком легко отделались. Следовало бы, следовало попарить вас банными веничками!

Ягур снова подошел к Кирушу, хлопнул его по плечу, проговорил вроде бы добродушно и в то же время внушительно:

— Как был ребенком, так им и остался. Да, ребята, вижу я, что вам еще нужно набираться ума-разума и многому учиться. Вот что, с сегодняшнего дня я отстраняю вас обоих от занимаемых должностей. Сами понимаете, что натворили. Ведь вы такой работой только компрометируете советскую власть и коммунистическую партию.

— Как?! Это мы-то компрометируем? — всполошились парни. — Ну, знаете, это уж слишком! Это чересчур! Да мы ночей не спали…

— Да, да, именно вы, — остановил Чигитова и Эльмукова председатель волисполкома. И добавил, что не далее как завтра утром он приедет в Элькасы, созовет сход, разъяснит, в чем заключалась ошибочность действий бывших председателя сельсовета и председателя кооперации, предложит на их место избрать новых товарищей.

Ну, а им он рекомендует, не теряя времени, сразу же ехать на учебу, Чигитову — на рабфак, Эльмукову — в фабзавуч.

Таким оборотом дела Кируш и Прагусь были настолько ошарашены, что не сразу опомнились.

По пути домой вспомнили свои споры о счастье… Что ждет их за пределами родной деревни? Ведь, покинув отчий край, они нарушат вековые традиции, главное, по убеждению односельчан, условие, гарантирующее человеку надежное счастье.

Уже ночью они добрались до дома. Сложили необходимые вещи и чуть свет, чтобы не попасть на глаза кому-нибудь из односельчан, пешком отправились на пристань. А до нее было без малого тридцать километров.

Через пару часов пути Прагусь вдруг замедлил шаг и решительно заявил:

— Ты как хочешь, Кируш, а я дальше не пойду, возвращаюсь домой.

На недоумевающий взгляд друга ответил:

— То ли примут на учебу, то ли нет… Без квартиры, без денег, что мы будем делать?

Уговоры Кируша не помогли. Прагусь, виновато опустив голову, зашагал обратно, в сторону своей деревни.

9

Всю дорогу до Чебоксар на пароходе не давали спать Кирушу беспокойные мысли. Стоило ли уходить из родной деревни, что ждет его в незнакомом городе?

Были минуты, когда он остро жалел, что не вернулся домой вместе с Прагусем.

Уже темнело, за бортом парохода, расступаясь, шумела волжская вода. На палубе четвертого класса было душно и грязно. Кируш сидел на полу, среди мешков, корзин и котомок.

У него ныли ноги, натертые в дороге, болела спина. Одиноким, несчастным, затерянным в огромном мире казался он сам себе…

По тому, как оживились пассажиры, дремавшие на палубе, Кируш понял — пароход приближался к столице республики, Чебоксарам. Сердце сжалось и забилось часто-часто, но уже не от страха перед неизвестностью, а от какого-то возвышенного чувства. Это была радость встречи с новой, неизведанной жизнью.

Пассажиры, толкая друг друга, по трапам сошли на дебаркадер и сразу же стали подниматься по высокому берегу в город.

Кируш, боясь остаться один, шел вместе со всеми, хотя и не знал куда.

А не лучше ли ему переждать до утра на пристани? Кируш готов был уже вернуться, но его заинтересовал разговор двух мужчин, шедших впереди:

— Был у меня здесь один знакомый человек, да вот недавно он женился, неудобно беспокоить среди ночи.

— Не пойти ли нам в общежитие совпартшколы?

— Туда далековато.

— Тогда в гостиницу «Венеция».

— Там берут дорого.

— Если так, следуй за мной. Поведу в такой дом, где за ночлег берут всего по десять копеек.

Такая дешевая квартира подошла бы и Кирушу. Не пойти ли ему за этими людьми?

Выбрались на широкую улицу, едва освещенную слабыми фонарями. Мужчины, за которыми шел Кируш, были прилично одеты, с маленькими чемоданчиками в руках. Это внушало доверие. Вот они свернули направо, потом налево, затем снова свернули направо. Кируш шел, держась от них на приличном расстоянии, но стараясь не терять их из виду.

Вот мужчины остановились перед воротами, над которыми горит фонарик. Кируш заметил вывеску, прочитал: «Постоялый двор».

Облегченно вздохнув, он вошел вслед за своими ночными спутниками в дом. Их встретила заспанная старушка. Позевывая и осеняя рот крестным знамением, она взяла с них плату за ночлег, сказала:

— Пароход сегодня что-то сильно запоздал. Такой сладкий сон вы мне потревожили. Располагайтесь там, — она указала на дверь справа. — Утром к чаю разбужу.

Когда Кируш проходил по коридорчику, из-за дощатой перегородки до него донесся женский смех. А потом и мужской голос: «Да будет тебе дразниться». Удивительно знакомый голос! Впрочем, мало ли людей имеют похожие голоса!

Кируш устроился в левом углу комнатки, называемой здесь номером, на нарах. Его спутники улеглись ближе к дверям.

Засыпая, Кируш все еще слышал, как за перегородкой обиженно шептала женщина: «Разбойник, мне скучно»…

Утром Кируша разбудила хозяйка постоялого двора:

— Ты разве чай не будешь пить? Самовар скоро остынет.

Оказывается, и на жестких нарах можно долго и сладко спать. «Когда устанешь, и полено покажется пуховой подушкой», — говаривали в деревне.

Солнце стояло высоко, в доме было удивительно тихо и пусто — все разошлись по своим делам.

Кируш вышел на кухню, умылся и сел за стол, к пузатому самовару. Старуха подала ему кусочек сахару, сказала:

— Если и сегодня будешь ночевать здесь, котомку оставь мне, я ее в чулан уберу. Небось с каким-нибудь делом приехал, по учреждениям придется бегать, а с котомкой неприлично. В прошлое воскресенье на лугах, за городом, началась ярмарка. Обязательно побывай там. В памяти останется. Я вот хоть и стара, а вчера сходила. Чего там только нет! Разве только куриного молока. Такой славной ярмарки я после революции еще не видывала.

Позавтракав, Кируш отдал старушке свой мешочек, в котором лежали полотенце с мылом и пара белья, поблагодарил ее за советы и вышел на улицу.

Было тепло и солнечно. По деревянным тротуарам куда-то спешили люди. Горожан, красиво и легко одетых, не спутаешь с приезжими. Крестьяне, несмотря на теплую погоду, как правило, обуты в лапти. Женщины в платках, на головах мужчин войлочные шляпы или шапки. И все с котомками за плечами.

Городские дома также куда выше и красивее деревенских, даже деревянные. Каменные же, хотя их очень немного, кажутся совсем уж сказочными дворцами. Впрочем, дворцами они и были — до революции в них жили именитые купцы.

В центре города, около садика, обнесенного новой оградой, Кируш остановился. Ему хотелось прочитать, что было написано на огромной афише, прибитой у входа в парк:

НА ЯРМАРОЧНОЙ ПЛОЩАДИ ОТКРЫТ ЦИРК

Слон качает детскую люльку

Лошади танцуют вальс

Частушки

Один человек сильнее восьмерых коней

Клоуны

Говорящая голова

Дневной сеанс начинается в 4 часа

Начало вечернего сеанса — 8 часов

Цена билета — 30 копеек.

Но Кирушу пока не до цирка. Ему нужно как можно быстрее получить путевку на учебу.

Белокаменное здание обкома комсомола оказалось неподалеку. Кируш с замирающим сердцем открыл высокую тяжелую дверь с резными металлическими ручками и в нерешительности остановился. Пол просторного вестибюля так блестел, что в нем отражались столы, стулья, стоящие вдоль стен, огромные кадки с большими, как деревья, цветами. Как же пройти по такому полу в его запыленных солдатских штиблетах?

Стоя у порога, Кируш начал поправлять ремень, одергивать выгоревшую и вылинявшую гимнастерку.

— Вам кого, товарищ? — вдруг услышал он. Из кабинета напротив вышел по-городскому одетый парень. У него было доброе лицо, ласковые, внимательные глаза.

— Я Чигитов Кирилл… из Элькасов. Приехал за путевкой на рабфак.

— Пройдите к инструктору обкома, вон в ту комнату.

Кируш достал из кармана гимнастерки письмо Ятманова и, держа его в руке, вошел в ту дверь, на которую ему указали.

Человек, сидящий за столом, покрытым зеленым сукном, выслушав его, ответил:

— Ты опоздал, на рабфаке давно начались занятия!

— Меня направил товарищ Ятманов. Он сказал, что меня все равно допустят к занятиям, если вы дадите путевку.

— На учебу могли допустить две недели тому назад, и то, если бы ты выдержал приемные испытания.

— Что же мне теперь делать?

— Возвращайся домой. В этом году на рабфаке и так перебор. И на будущий год не зевай, приезжай пораньше.

— Я и так выехал сразу же, как только сказал товарищ Ятманов.

— Ты кем там работал? — поинтересовался инструктор.

— Председателем сельского совета.

Видно было, что инструктору обкома очень хотелось помочь Чигитову. Он сбегал к заведующему отделом сельской молодежи, позвонил директору первого чувашского рабфака, но и это ничего не дало. Кируш понял, что здесь ему могут посоветовать только одно — вернуться в Элькасы. А ему ехать туда не хотелось и теперь уж совсем не потому, что он был смещен с должности.

Теперь этой неприятности он больше не придавал особого значения. Да и какой он в самом деле председатель! Ни знаний, ни жизненного опыта, ни умения. А ведь приобрести все это — в его силах.

Оказавшись на улице, Кирилл перешел на противоположную сторону, постоял в тени огромного клена и, не зная, что предпринять, уныло побрел к набережной. У пристани стоял белый пассажирский пароход. Он следовал до Нижнего Новгорода. А что если сесть на него и поехать в Нижний, а оттуда в Москву? А там… Не может быть, чтобы в таком огромном городе, в столице страны, он не устроился на учебу!

«А может, мне пока здесь поступить на какую-нибудь работу? — мелькнуло в голове. — Несколько месяцев как-нибудь продержусь, скоплю денег, а там — и на рабфак».

Вспомнилось, что как-то он читал в газете «Канаш» о начале строительства водопровода в Чебоксарах. Где-то здесь неподалеку он видел людей, роющих канавы, не иначе как для водопроводной трубы.

Чигитов пошел в ту сторону, где видел землекопов. Их было человек десять-двенадцать. Они стояли по пояс в узкой траншее и, углубляя ее, выбрасывали землю на одну сторону.

У кого же спросить насчет работы? То ли у рыжеволосого, роющего у дверей магазина, то ли у его соседа-бородача? Пожалуй, лучше у бородача, он выглядит старше, серьезнее.

Кируш шагнул в его сторону, бородатый детина угрожающе поднял лопату, злобно гаркнул:

— А ну, марш отсюда! Бродят тут всякие, мешают людям работать.

Вступать в разговор было бесполезно, и Чигитов поспешил удалиться.

Недалеко от базара такую же траншею рыла другая группа рабочих.

Сейчас они отдыхали, кто курил, кто лежал прямо на земле.

— Бог в помощь! — по-стариковски, чтобы расположить к себе людей, сказал Кируш.

— Спасибо, браток, на добром слове, — ответил ему рабочий, неторопливо посасывающий трубку.

На вопрос, не известно ли им, где можно устроиться на работу, он так же степенно качнул головой, промолвил:

— Не знаю, не знаю. В городе много безработных. Даже рыть землю берут только через биржу. А кто в профсоюзе не состоит, с теми даже не разговаривают…

Сам он оказался из Шуматова. Когда-то жил в Нижнем, работал на лесопильном заводе, а здесь вот по специальности работы не нашел, пришлось наняться землекопом. Кирушу он порекомендовал поговорить с десятником. Возможно, примет на поденную работу?

— А где десятник?

Добрый человек показал, где находится контора.

— А что ты умеешь делать? — спросил Чигитова невысокий круглолицый десятник.

— Да я на любую работу согласен, траншеи рыть…

— Землекопов и без тебя хватает.

Кируш даже побледнел. Если уж на такую работу не берут, на чистую и легкую ему тем более нечего рассчитывать.

— Не вешай, парень, голову, — подбодрил его десятник. — Не ты первый, не ты последний. У тебя не семеро по лавкам, поезжай в Нижний или в Казань. Там есть заводы, и люди требуются. Получишь специальность, станешь квалифицированным рабочим.

Кируш вышел из конторы и не сразу понял, почему все его толкают, кто в плечо, кто в бок… Оказывается, он долго стоял посреди тротуара. «Поезжай в Нижний или Казань», — просто сказать, а сколько нужно денег, чтобы добраться туда, да и на первое время…

И тем не менее это единственный выход — поступить на завод, днем — работать, вечером — учиться…

Теперь, когда решение было принято, Кируш несколько успокоился и даже почувствовал, что хочет есть. Еще бы! Утром выпил только стакан чаю, и спать лег на голодный желудок. Совсем по чувашской поговорке — «завтрак прощает, а ужин подавно простит». Однако по тому, как он себя сейчас чувствовал, вернее было бы сказать «ни завтрак не прощает, ни ужин не простит».

А тут еще такой аппетитный запах… Видно, где-то рядом столовая.

Но прежде чем зайти туда, Кируш решил сходить на пристань, узнать, сколько стоит билет до Нижнего.

Оказывается, самый дешевый, — девяносто копеек. А если придется добираться до Москвы? Да и пищу на что-то нужно покупать…

Кируш и не заметил, как оказался около ресторана «Венеция». Ах, каким счастьем представлялось ему пообедать там. Но обед в ресторане сегодня ему был не по карману.

По узенькой улочке он направился в сторону от ресторана. Перебрался через шаткий мостик с перильцами, переброшенный через пересыхающую речушку, и очутился на базаре. По одну сторону его располагались ларьки, харчевни и закусочные, по другую — лавчонки с мануфактурой.

Народу здесь было совсем мало, и потому Кируш сразу усомнился, что попал на ярмарку.

— Ярмарка? Так она за городом, вон в той стороне, — объяснила продавщица из продуктового ларька. — Но если нужен свежий калач, то покупай здесь. На ярмарке торгуют всем только черствым. Посмотри, какой у меня, мягкий, совсем еще горячий, — женщина придавила каравай рукой, потом отняла ее, и калач вновь вздулся, как развернутые мехи гармошки.

Как ни расхваливала продавщица свой товар, Кируш не мог купить более фунта. Но она была довольна и этим: авось, он каждый день станет у нее покупать.

Мягкий, свежий, белый, как снег, хлеб был съеден тут же. Кирушу показалось, что никогда прежде он не пробовал ничего более вкусного.

Счастливые люди, которые могут позволить себе есть вволю такой хлеб.

И вообще сколько интересного в больших городах! Что знают об этом его бедные односельчане, представление о счастье которых не выходит за границы тесной избы и скотного двора. Нот, не вернется пока он в свою деревню.

Человек, что птица, вырвавшись на свободу, взмывает ввысь…

Кируш не мог уехать из Чебоксар, не побывав на ярмарке. О ее богатстве и чудесах столько говорят. Да и следующий пароход на Нижний будет только завтра.

По дороге на ярмарку он встретился с соседями по ночлежке. Кируш поздоровался, но те, не узнав его, что ли, молча прошли мимо. Это его немножко обидело. Но обида сразу же забылась, как только он оказался на шумной разноголосой ярмарочной площади. Прежде всего его внимание привлекла просторная палатка, затянутая пологом, с надписью «Цирк». Это о нем написано на той огромной афише у городского парка.

Перед цирком, вокруг столба, гремя цепью, расхаживал медведь. Его окружала толпа людей.

Из палатки вышел коренастый мужчина в желтых сапогах. Медведь, встав на дыбы, заковылял ему навстречу. Артист вынул из кармана кусочек сахару, медведь протянул передние лапы.

— А ну, Миша, попляши!

Медведь на задних лапах стал «плясать».

Из цирковой палатки вышел еще один человек. Поднеся ко рту рупор, похожий на огромную воронку, он сказал:

— Внимание, внимание! Сегодня цирк дает два представления. Первое начинается через пятнадцать минут, в четыре часа, второе — в восемь вечера. В нашем цирке вы увидите слона, живую говорящую голову без туловища, богатыря, который одной рукой останавливает восьмерых коней. Перед вами выступят всемирно известные клоуны, а также артисты-куплетисты и декламаторы. Они расскажут вам о том, что делает жена, когда мужа нет дома.

И все это за тридцать копеек! Спешите купить билет, спешите купить билет! За тридцать копеек вы имеете возможность получить удовольствия, которые вам запомнятся на всю жизнь.

Кируш готов был кинуться к кассе, но, прикинув — на тридцать копеек он сможет продержаться три дня, — пошел дальше.

В тени белого березняка стремительно вращается нарядная карусель. Далеко слышна барабанная трель: «Сюда, сюда, сюда!» — будто выговаривает барабан, собирая публику.

Карусель обнесена канатной оградой. Рядом с барабанщиком — толпа желающих покататься.

Карусель вращается все медленнее и медленнее. Вот она замирает совсем. Утихает и барабанная трель. И вдруг раздается песня, ее исполняет женский голос, высокий, красивый и нежный.

Все оборачиваются туда, откуда он доносится. Женщина, имеющая такой изумительный голос, и сама, несомненно, должна быть прекрасной.

Кируш, расталкивая людей, тоже пробирается вперед, к канату, натянутому вокруг карусели.

Кому-то наступили на ногу, кого-то больно толкнули в спину, с кого-то сбили шляпу. Зрители пререкаются, ссорятся, кое-кто не прочь пустить в ход кулаки. И все из-за того, чтобы увидеть прелестную певицу.

Кируш, оттолкнув двух девушек, приблизился еще на полшага к заветной цели.

А когда те что-то обиженно проворчали, он обернулся и, примирительно улыбнувшись, сказал:

— Не обижайтесь, девушки, я нечаянно.

Теперь Кирушу хорошо была видна артистка. Какая же она красивая! Тонкая, стройная и совсем молодая. Лицо нежное, белое, чистое. А глаза… только у прекрасных волшебниц из сказок бывают такие глаза — большие, ясные, излучающие таинственный свет. Полуобнаженная грудь красавицы прикрыта тонким кружевным шарфиком. На шее — сверкающие бусы, на белом безымянном пальчике — желтое, должно быть, золотое, колечко с бирюзовым глазком.

Певица, исполняя песню, на всех смотрит ласково и нежно. Не отвела она своего доброго взгляда и от Кируша. Но вот песня кончилась и снова завертелась карусель. Только теперь Кируш заметил рядом с нарядной певицей рябого, усатого, рыжего скрипача. Что-то удивительно знакомое почудилось парню в облике этого человека. Да и голос… о этот ненавистный голос, где же и когда он его слышал?

Да ведь это же Пухвир, его недруг и односельчанин! Правда, он теперь одет по-городскому и отпустил усы, но этот маскарад Кируша не введет в заблуждение!

Побродив еще по ярмарочной площади, Кируш вернулся в город, на постоялый двор.

На кухне закипал самовар. Вокруг стола, в ожидании чая, сидели постояльцы. Среди них был молодой парень. Кируш разговорился с ним. Оказалось, что он живет в Москве, работает в типографии наборщиком чувашской газеты. Едет в отпуск, домой, в деревню. В Чебоксарах остановился проездом на один-два дня.

Кируш заволновался, стал его расспрашивать:

— В Москве трудно найти работу?

— Не легко. Нужно иметь профессию. В профсоюзе состоишь?

— Нет, не состою.

— Это осложняет дело. Как тебя зовут?

— Кируш, Кирилл Чигитов.

— А меня — Анатолий Яндураев. Давай сходим сегодня в театр?

Что стоит побывать в театре человеку, работающему в Москве? У него есть деньги, а как быть Чигитову?

За столом сидел толстяк и аппетитно жевал воблу. Заметив растерянность Кируша, он посоветовал:

— Театр что, побывайте-ка вы в цирке. Вот где интересно! С одним человеком не могут сладить восемь лошадей. Ну и сила!

— Ой-ой, какое чудо, человек сильнее восьми лошадей! — вмешался в разговор старик с хитроватыми глазами, сидящий на другом конце стола. — Почему же он такой силач земли) не пашет, а странствует себе по городам да комедии разыгрывает?

— Пахарей на свете много, миллионы, — ответил толстяк.

— Добрый человек, ты, наверно, думаешь, что тот, кто сильнее восьми лошадей, в мире только один… Эх, приехал бы он в нашу деревню, в Уба Сирма (Медвежий лог), потягался бы с нашими сельскими богатырями! Вот тогда поверил бы я, что он силач!

— Вы, что же, не верите? Думаете, что в цирке вас обманывают? — оскорбился толстяк, перестав грызть воблу.

— А как же он жил бы, если б не обманывал таких дураков, как наш брат, — засмеялся старик с хитрыми глазами. — Деньги ведь — не рыбья чешуя, их просто так не наберешь.

— А вы сами-то хоть раз были в цирке? Не были?! В таком случае сегодня же сходите. Тогда и поговорим. Вот вам контрамарка. Предъявите это — пропустят бесплатно. — Толстый человек вынул из кармана талончик и вручил его старику с хитрыми глазами. Встретившись с завистливым взглядом парней, сказал:

— Что ж, и вам дам… Пользуйтесь. Я поставляю для цирка гусей и кур. Ведь человек, который тащит назад восемь лошадей, за один присест съедает целого гуся. Контрамарки дал мне директор цирка. Сходите, посмотрите. Контролеру можете сказать: «Эти талоны дал нам Иван Яков». Меня там все знают.

Кируш попал в цирк впервые. Круглая арена, посыпанная песком, купол, оплетенный металлической паутиной, таинственный полумрак и даже специфический запах, — создавали иллюзию некоего волшебства, творимого здесь.

Ведущий объявлял номера, появлялись артисты в легких шелковых костюмах, обшитых блестящими украшениями. Гримасничали и паясничали клоуны с огромными носами и красными, как помидоры, щеками.

Анатолий и Кируш самозабвенно хохотали, хлопали в ладоши, подталкивали друг друга плечами: «Нет, ты посмотри, посмотри! Вот здорово!»

Даже старик с хитрыми глазами как ни старался казаться безучастным, время от времени прикрывал рот рукой, чтобы парни не заметили его удивленной ухмылки.

— Говорящая голова, — торжественно объявил ведущий. Публика затаила дыхание. Взгляды всех обратились в сторону темного проема двери, откуда выходили артисты. И вот двое рабочих сцены выносят квадратный стеклянный ящик, а в нем голова девочки.

Что голова живая, сомнений не могло быть: она моргала веками, шевелила губами, оглядывала публику, вращая большими и вроде бы даже чуть-чуть испуганными глазами.

— Ну и шельмецы, — не выдержал старик и от возмущения высморкался себе под ноги. — Как обманывают! Какую куклу сварганили!

— Это не кукла, — возразил Анатолий. — Разве не видите, что она живая, дышит, шевелится…

— Оторви-ка свою голову от туловища, а я посмотрю, как она будет у тебя дышать да шевелиться! — не соглашался дед.

На арену вышел человек в черном трико, обсыпанном переливающимися блестками.

— Уважаемая публика! — сказал он, подняв руку. — Перед вами живая, говорящая голова. Вы можете в этом убедиться, задавая ей любые вопросы. Пожалуйста, кто о чем хочет спросить?

— Что видит эта голова? — послышался первый вопрос с ближайшего ряда.

Артист в трико подошел к стеклянному ящику:

— Пожалуйста, ответьте на вопрос.

Голова шевельнулась, моргнула глазами, тоненьким голоском ответила:

— Я вижу людей, сидящих в цирке.

Старик с хитрыми глазами звонко хлопнул себя по колену, произнес:

— Ну и обманывают!

Зрители на старика зашикали, но тот не унимался, продолжая выражать возмущение.

На следующий вопрос: «Что ты любишь?» говорящая голова ответила: «Шоколад».

— Кто еще хочет задать вопрос? — обратился к публике артист.

Все молчали. Кируша так и подмывало о чем-нибудь спросить «говорящую голову», но он стеснялся: столько людей сразу обратят на него внимание!

— Меня часто просят раскрыть секрет этого номера, — сказал артист в мерцающем костюме. — Сегодня я решил сделать это.

Он стал объяснять, что лучи света, проходя через толстое стекло, преломляются и потому предмет, находящийся внутри него, становится невидимым.

— Таков закон физики, — добавил он. — И никакого волшебства в этом номере нет.

В доказательство, на глазах публики, он разобрал стеклянный ящик, и из него выскочила девочка не старше девяти-десяти лет.

Все дружно зааплодировали. Старик с хитрыми глазами разочарованно покачал головой и, подмигнув Кирушу, произнес:

— Никогда в жизни слыхом не слыхал про эту самую хвизику. Вот подивится старуха, когда расскажу!

На арену вывели восемь лошадей. На всех хомуты. К хомутам привязаны постромочные веревки. Когда лошадей поставили в ряд, ведущий объявил следующий номер.

Богатырь вышел в одних трусах. С виду он не так уж и велик, только руки и ноги толстые, как бревна, да мускулы так и ходят под кожей.

Вот он обошел вокруг коней, ухватился обеими руками за постромки и так дернул их, что все восемь лошадей дружно попятились назад. Оркестр заиграл вальс. На арену выбежали два парня с длинными кнутами. Став по обе стороны от коней, они стали хлестать их. В воздухе так и стоял свист кнутов. Музыка умолкла.

Лошади, согнувшись в дугу, тужатся, рвутся вперед, а молодой богатырь, держа их за постромки, тянет назад…

Так кони и не смогли сделать ни одного шага вперед.

Кируш и Анатолий были в восторге: вот это силища! Но их сосед-старик хихикнул и с усмешкой произнес:

— Ну и мастера обманывать! Вот зазря деньги гребут! И лошади такие же хлыны — как свистнут кнутом, так они назад пятятся!

Из цирка Кируш, Анатолий и старик возвращались в двенадцатом часу ночи.

На темной улице, недалеко от ночлежного дома, они заметили две человеческие фигуры, покачивающиеся из стороны в сторону. «Уж не бандиты ли», — подумал Кируш. Он слышал от кого-то, что в городах иной раз грабят деревенских простофиль. С него-то, правда, нечего взять. А вот Анатолий может пострадать. Он обут в новые штиблеты, на нем дорогие пиджак и брюки. И в кармане, наверное, куча денег.

Но Анатолий не придал значения его опасениям.

— Да какие там бандиты, пьяные фраера. — ответил он. — Видишь, идут, обнялись, земли под собой не чувствуют.

Через несколько секунд они поравнялись с мужчиной и женщиной. От тех на несколько шагов несло винным перегаром. Одной рукой мужчина чуть не по земле волочил скрипку, другой — обнимал спутницу.

Вот на них упал слабый свет фонаря и Кируш обомлел: он узнал Пухвира и красавицу-певицу.

На постоялом дворе, как и в прошлую ночь, с храпом, стоном, с присвистом крепко спали уставшие за день люди. Кируш и Анатолий устроились по соседству на полатях.

«Как же это можно? Такая красивая, так хорошо поет, и вдруг пьяная, и в обнимку с паршивым Пухвиром!» — страдал Кируш. У него было такое ощущение, будто его предали, оскорбили.

На душе стало грустно и тяжело. Даже чудесное впечатление от цирка померкло. Очень хотелось поделиться своими чувствами с новым другом. Кируш окликнул Анатолия. Но тот не отозвался, он уже беззаботно спал.

И вдруг заскрипела входная дверь, послышались шепот, крадущиеся шаги.

О дверной косяк комнаты что-то звонко ударилось.

— Скрипку, разбойник, разобьешь. На чем завтра будешь пиликать? — пьяно хихикая, произнесла женщина.

Певица и Пухвир! Выходит, не случайно таким знакомым показался Кирушу вчера мужской голос, долетавший до него из-за перегородки.

На следующий день Анатолий, узнав о планах Чигитова, сказал ему:

— Если в Нижнем не удастся найти работу, не теряй времени, сразу поезжай в Москву. Как-никак — столица страны! И чувашей там много. Устроишься где-нибудь. Есть у меня там друг Иван Мурзайкин, студент рабфака. Я напишу ему записку. Первое время поживешь у него, в общежитии часто пустуют койки… Возможно, он поможет тебе и работу подыскать…

10

Чигитов, с котомкой за плечами, вышел из вагона и, стараясь не отставать от пассажиров, также прибывших из Нижнего, направился к привокзальной площади. Огромные, как горы, серые дома, низкое облачное небо и в черных крапинках асфальт… Так и кажется, что он уже обрызган дождем. Но дождя пока еще не было. И на фоне монотонного, приглушенного шума, как в лесу во время бури, бодрые выкрики носильщиков, осипшие голоса извозчиков, зазывающих пассажиров, звонкие крики мальчишек — продавцов газет. И всюду — люди, люди, люди… У откуда их столько взялось?..

Кируш уже несколько минут стоит на привокзальной площади. Он чувствует себя в этом человеческом потоке как щепка в реке во время весеннего половодья.

В какую сторону идти? Кого бы спросить? Но все так торопятся, даже боязно остановить, обратиться с вопросом. Он даже не заметил, как оказался у здания с огромными окнами. Только окна эти не простые, а зеркальные и на одном из них крупно написано: «Парикмахерская». Кируш робко всмотрелся в свое отражение. Какой же он бледный, исхудалый! Отросшие взлохмаченные волосы похожи на гороховую солому и лезут в глаза. А гимнастерка-то, гимнастерка… Вот уж не думал, что она у него такая старая и облезлая… Нет уж, лучше не смотреть в зеркало.

Из-за угла грязно-желтого здания появился трамвай. Люди ринулись к остановке. Поспешил туда и Кируш.

А надо ему на Большую Полянку, дом сорок восемь, в общежитие рабфака горной академии. Там живет друг Яндураева, Иван Мурзайкин.

Замечательный парень, этот Анатолий. Жаль, что он сейчас не в Москве.

В ожидании следующего трамвая Кируш решил выяснить, на какой остановке ему выходить.

Высокий, тучный мужчина в фетровой шляпе, к которому он обратился с этим вопросом, пренебрежительно взглянул на деревенского парня. И, задрав голову, стал сосредоточенно рассматривать крышу дома, возвышающегося на противоположной стороне площади.

Кируш уже хотел подойти к кому-нибудь другому, но тот все же снизошел, чтобы ответить:

— Тебе надо ехать не на этом трамвае, а на третьем. Он останавливается у бульвара. Вон там, — указал важный человек в шляпе.

Чигитову показалось обидным, что первый же москвич, к которому он обратился, отнесся к нему так высокомерно.

А имеет ли он на это право? Ведь теперь — Советская власть и такое барское пренебрежение к людям недопустимо. И вообще, еще нужно бы разобраться, кто этот человек и что из себя представляет!

А вот ему, Кириллу Чигитову, бояться и стыдиться нечего. Он в шестнадцать лет добровольно пошел на фронт и вместе с красными бил Колчака…

К тому же он приехал сюда работать и учиться. И у него есть друг — москвич. Да и едет он не куда-нибудь там… а в общежитие рабфака горной академии, где будет жить в одной комнате со студентом Иваном Мурзайкиным!

Ну, правда, вид у него далеко не столичный, да и говорит он по-русски с заметным акцентом… Ну так ведь он только что из деревни. Но пройдет немного времени, и этот самодовольный человек еще услышит о нем!

Перекинув котомку через плечо, Кируш, испуганно озираясь по сторонам, перешел через улицу. И как это люди не боятся здесь ходить — машины так и снуют, так и снуют, того и гляди сшибут. А вот и его трамвай, номер три. Весело позванивая и виляя прицепным вагоном, трамвай подошел к вокзалу, высадил пассажиров и, развернувшись, остановился. Толпа людей кинулась к нему. В дверях образовалась пробка. Странно было смотреть — вагоны пустые, а люди, застряв в проходе, ругали друг друга, и никак не могли продвинуться вперед.

Трамвай уже тронулся, когда Кируш ухватился за поручни, вскочил на подножку. Покупая билет, спросил:

— До Большой Полянки далеко ехать?

Кондукторша окатила его недобрым взглядом — дескать, слышишь же, называю остановки…

Кируш, устыдившись своего невежества, напряг внимание — вдруг ему на следующей выходить…

Пассажиры, толкая его, проходят вперед. Кое-кто спрашивает — сходит ли он сейчас. Кируш, вопросительно поглядывая на кондукторшу, уступает дорогу. Что ответишь, если сам не знаешь, когда тебе выходить…

Много раз останавливался трамвай. Уже, кажется, не осталось никого из тех пассажиров, которые сели у вокзала, а кондукторша все еще не назвала нужную ему остановку.

— Скажите, пожалуйста, скоро будет Большая Полянка? — почувствовав что-то неладное, спросил Чигитов у молодого человека, который положил руку на его плечо.

— Большая Полянка? — удивился тот. — Давно проехали.

— Уже Даниловский рынок. Тебе, парень, нужно было сойти на «Болоте».

Метнув в сторону беззаботной кондукторши взгляд, полный обиды и укоризны, Кируш пробрался к подножке, спрыгнул с трамвая. И оказался посреди широкой мощеной улицы, исчерченной стальными рельсами и по обе стороны которой возвышались серые холодные многоэтажные здания.

Каким чужим, затерявшимся в этом огромном городе вдруг показался себе Кируш! Стоило ли ему сюда ехать? Кто его здесь ждет? Кому он тут нужен?

Гляди-ка, уже вернулся его трамвай номер три и идет в ту же сторону, куда и ему нужно… Выходит, напрасно он поторопился сойти.

Но вновь сесть в трамвай он не решился: был обижен на кондукторшу. Поправив за плечами мешок, Кируш решительно зашагал за трамваем, только что пронесшимся мимо.

Казалось, что люди, проходящие по тротуару, знают, почему он идет пешком и какая досадная история с ним приключилась.

«Вот деревенщина!» — должно быть, думают все.

Он решил пока никого не спрашивать, как пройти к Большой Полянке. Вот дойдет до конца этой улицы, тогда можно будет и обеспокоить кого-нибудь вопросом. Десять минут, двадцать, тридцать, а конца улицы все еще не видно. Чего доброго, опять пройдешь нужное место. Миновав еще квартал, Кируш окончательно выбился из сил и остановился перед красивым, опрятным домом, выкрашенным в желтый цвет. Из парадного, опираясь на посох, вышел старичок в белом костюме. Остановив на Чигитове свой добрый понимающий взгляд, он поинтересовался:

— Вам кого, молодой человек?

— Далеко ли отсюда до Большой Полянки, — спросил Кируш, растроганный участием пожилого незнакомого человека.

— Недалеко, — охотно ответил старичок. — Но тебе, товарищ, лучше бы сесть на трамвай. Вероятно, приехал учиться? Издалека? Не из Татарии?

— Нет, из Чувашии. Хочу пока поступить на завод.

— Ну, ну, — одобрил москвич. — Вон видишь, стоят люди, это остановка. Садись на трамвай под третьим номером и как только кондуктор объявит — «Серпуховка» — сходи. Это четвертая остановка отсюда. Билет стоит семь копеек. Мелочь-то у тебя найдется? — и полез в карман своего белого пиджака.

Кируш поблагодарил старичка за внимание, заверил, что деньги у него есть, и заторопился к трамвайной остановке.

Встреча с добрым человеком так подняла его настроение, что и погода стала казаться не такой уж пасмурной и город не настолько уж чужим и неприступным.

Нет, что ни говори, а Москва хороша. Куда до нее столице Чувашии! Зря земляки хвастаются, что Чебоксары — вторая, Москва, зря, и напрасно он этому верил.

Подошел трамвай, Кируш, все еще обиженный на кондукторшу, раздумывал, стоит ли в него садиться.

Вскинув глаза на то место, где она должна стоять, он вдруг увидел мужчину с кондукторской сумкой через плечо. Это было для него открытием. Значит, по этому маршруту ходит не один трамвай! А он-то, глупый, волновался, боялся встретиться с кондукторшей, ставшей для него почти ненавистной. С легкой душой Кируш вошел в вагон, купил билет, попросил кондуктора сказать ему, где выходить. И, подняв котомку, прошел поближе к передней площадке. Очень скоро он услышал:

— Серпуховская площадь. Большая Полянка. Вы слышите, молодой человек? Вам выходить!

Чигитов был растроган. Кондуктор, как и тот вежливый старичок, уважительно назвал его молодым человеком, заботливо, несколько раз повторил, что ему нужно выходить.

У Кируша почему-то сразу расправились плечи, выпрямилась спина. Он почувствовал себя полноправным гражданином огромного, прекрасного и все еще немножко таинственного города — Москвы.

Ему хотелось всем делать добро. Выходя из трамвая, он помог старушке вынести корзину с чем-то очень тяжелым. Поддержал женщину, входившую в вагон с ребенком на руках. Его сердечно благодарили.

В сердце Кируша не осталось ни капли обиды, даже на ту кондукторшу, — откуда в самом деле ей знать, что он впервые в этом городе…

От полноты счастья не хотелось думать ни о том, что в кармане звенело несколько последних монет, ни о том, что ему негде приклонить голову.

Кто знает, как отнесется к нему студент Мурзайкин. Может, он и разговаривать не станет с незнакомым человеком.

Чигитов с замирающим сердцем поднялся на четвертый этаж общежития рабфака, где, как ему сказали, находится комната, в которой живет Иван Мурзайкин.

Постучавшись, он открыл дверь и увидел невысокого круглоголового паренька в городском костюме. Стоя у зеркала, тот завязывал галстук.

— Мне бы Мурзайкина. Ивана Мурзайкина, — робко произнес Кируш. Его поразило безразличное и даже высокомерное выражение лица студента.

— Это я, — не меняя позы, ответил Мурзайкин. — Кто такой? Чего надо?

Кируш, не зная, можно ли пройти, поставил котомку у ног, объяснил, кто он, зачем приехал в Москву и по чьему совету. И протянул руку с письмом Анатолия.

— Так-так, — важно произнес Иван, не проявив ни малейшего интереса к посланию друга. — Значит, земляк. Значит, хочешь жить и работать в Москве? А тебя что же, Чебоксары не устраивают?

Кируш торопливо стал объяснять — в рабфак он опоздал, работы не нашел…

— А в Москве, думаешь, легче найти работу? Да здесь скитаются тысячи таких, как ты. Безработным членам профсоюза выдают хоть пособие. Тебе же нигде копейки не перепадет. Так что напрасно потратил деньги на дорогу. Сколько израсходовал?

— В Чебоксарах разменял последнюю пятерку и… почти все истратил.

— Еще есть деньги? Как обратно поедешь?

— В Москве много заводов, неужели нельзя хоть какую-нибудь работу найти? Я готов пойти даже в дворники. Помоги, пожалуйста.

— Темнота! Деревенщина! В дворники! Думаешь, это просто — устроиться дворником в Москве! Ну вот что, Чигитов, сегодня воскресенье, мы с товарищами отправляемся в театр, культпоход у нас. Вот пока свободная кровать, можешь лечь, отдохнуть. Захочешь есть — иди в столовую. Это на Серпуховской площади. Когда выйдешь из общежития, — за углом направо. Вечером вернусь — поговорим.

Мурзайкин уголком одеяла потер ботинки, подошел к тумбочке, на которой лежало небольшое зеркало. Еще раз посмотрелся в него, поправил галстук, воротничок белой рубашки. Из чайника, стоявшего на обеденном столе посреди комнаты, налил в стакан чая, хлебнул пару глотков, закинув назад голову, прополоскал рот. И небрежной походкой избалованного человека вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Чигитов облегченно вздохнул, прошел вперед, сел на краешек постели, на которую указал Иван, осмотрелся: три кровати, покрытых темно-серыми шерстяными одеялами, возле каждой — тумбочка. Огромное, почти во всю стену, окно, посреди комнаты — стол, три стула, у двери — металлическая раковина, в которую из крана тоненькой струйкой бежала вода.

Кируш быстро сбросил с себя пиджак, рубашку. И хоть вода была довольно холодной, с удовольствием умылся, обтерся до пояса. Снял штиблеты и вымыл ноги. И сразу почувствовал себя бодрым, свежим, полным сил, как когда то в деревне после купания в реке.

Лежа в постели, почувствовал, что нестерпимо хочет есть. В котомке нашел сухой кусочек хлеба. Размочил его, съел и запил стаканом чая. Конечно, это не обед, но желудок сразу перестало сводить от голода. Подошел к окну, с высоты четвертого этажа стал смотреть на город. Небо прояснилось, выглянуло солнце. В его лучах окна соседнего дома блестели чисто и ярко. А улицы, как горные реки, бурлили, гудели и плескались.

Именно этот шум, говорящий о высоком жизненном тонусе столицы, вдохновлял Кируша, вселял в него веру в будущее: невозможно, чтобы он не нашел себе здесь места!

Скорее бы прошел сегодняшний, воскресный день. Завтра, чуть свет, он поднимется с постели и помчится на завод. Он обежит все предприятия, стройки, учреждения. Где-нибудь, какая-нибудь для него работа найдется! Не может не найтись!

Вот тогда-то он, наконец, заживет настоящей умной жизнью. Подзаработает денег, приоденется, поступит на рабфак, станет инженером!

Ах, как медленно идет время! Быстрее бы, быстрее наступил завтрашний день!

Мурзайкин вернулся в общежитие поздно вечером. Теперь он выглядел не таким уж важным и неприступным.

— Ну, как ты тут? — с порога спросил он. — Отдохнул? Пришел в себя?

Сняв костюм, аккуратно повесил его на спинку стула, в трусах и майке улегся на кровать поверх одеяла.

— Честно говоря, сначала я рассердился на Анатолия за то, что он подкинул мне такую заботу, — продолжал Иван, — потом вспомнил, как сам приехал в Москву, и злость прошла. Я тогда был таким же, как ты, наивным и неотесанным. Тоже думал — Москва плачет обо мне. А она — то ли не узнала меня, то ли еще чего — словом, никто мне тут не обрадовался. Первое время трудно, ой, как трудно было… Спасибо, ребята поддержали… Ну, а с тобой, я думаю, так: раз уж приехал, посмотри столицу, может, где и работенку подыщешь… Жить пока будем вдвоем. Один студент еще не приехал, а другого на днях в больницу положили, операцию сделали. Вернется не раньше как через полторы-две недели. А теперь гаси свет и давай спать.

Он залез под одеяло и вскоре захрапел. Утром в начало восьмого Мурзайкин вместе с другими рабфаковцами отправился на лекции.

Кируш, выйдя из общежития, потоптался на тротуаре, не зная в какую сторону податься, потом решил сначала отправиться в сторону центра. Хотелось взглянуть на Кремль, Красную площадь, а если удастся, побывать и в Мавзолее Ленина. Экономя деньги, он решил идти пешком. К вечеру беготня по городу до того утомила его, что он, едва волоча ноги, сел в трамвай, чтобы вернуться в общежитие. Здесь он подслушал разговор двух пожилых мужчин:

— На бирже труда был, — сказал один.

— Надежда есть? — спросил другой.

— Пока ничего не предвидится. В очереди торчу шестую неделю, и никаких сдвигов.

— Да, в Москву постоянно прибывают безработные, и всем им нужно выдавать пособие. Как только выдерживает профсоюз!

— До сих пор я еще не обращался за пособием. Но, видно, придется. Столько месяцев без работы!

— Я слышал, будто в Кузнецке началось большое строительство, и туда принимают всех, кто приезжает. Даже не членов профсоюза вроде бы берут. И заработки, говорят, неплохие.

— Если бы не семья, можно бы поехать и в Кузнецк, и еще дальше. А с детворой куда тронешься?

Кирушу очень хотелось узнать, что это за Кузнецк и где он находится. Но спросить об этом незнакомых людей не осмелился.

В общежитии он с нетерпением дожидался Мурзайкина.

— Далеко ли отсюда до Кузнецка? — начал он разговор, как только Иван появился. — Там, говорят, есть работа. Как ты думаешь, примут меня туда, если поехать?

Мурзайкин, не отвечая на вопрос, покопался в кошельке, дал ему тринадцать копеек и попросил купить в ларьке творожный сырок. Кируш понял, что разговор предстоит серьезный и начинать его на голодный желудок Иван не намерен.

Пока Чигитов бегал в ларек, Мурзайкин принес из титана кипятка, нарезал булку, пригласил вернувшегося приятеля к столу. Мягкие белые ломтики, намазанные творожным сырком, казалось, таяли во рту, как сливочное масло. Кируш не сомневался, что в мире нет другой более лакомой пищи, чем эта. «Когда буду получать жалованье, ничего другого есть не буду — только мягкий белый хлеб с сырком», — решил он.

— Значит, задумал податься в Кузнецк… Не ближний свет. Там строят комбинат, но скоро всюду начнутся стройки, — неторопливо прожевывая бутерброд, проговорил Мурзайкин. — Наверное, читаешь газеты? Слышал о пятилетнем плане? Но только тебе надо учиться, а не ехать к черту на кулички. Да и в Москве нечего тебе околачиваться. Поезжай-ка ты обратно в деревню. А будущей осенью постарайся в Чебоксарах поступить на рабфак.

Кируш, пораженный таким оборотом, перестал жевать:

— В Элькасы я не вернусь. Мне стыдно туда возвращаться… — И рассказал, что с ним там произошло.

Мурзайкин, откровенно раздосадованный, тоже перестал есть.

— Ну, ладно, — наконец произнес он. — Паклю сколько ни жуй, масла не получишь. Завтра я зайду в свой профком, там иногда бывает наряд от биржи труда на поденную работу. Пойдешь вместе со студентами. На поденной работе, конечно, много не заработаешь, но на дорожные расходы может хватить.

Весь следующий день Чигитов просидел в ожидании Мурзайкина. Иван, уходя, сказал, что если в профкоме «выгорит дело», он забежит в общежитие, чтобы ему об этом сказать.

Кируш боялся отлучиться даже на минутку. Вдруг Мурзайкин не застанет его! Не находя себе места, он то бродил по комнате, то из окна рассматривал людей, проходящих по улице, то перелистывал книги Ивана. Очень досадно так бессмысленно погубить день. А ведь он мог съездить в зоопарк, посмотреть ГУМ, крыша которого, говорят, не знай правда, не знай нет, — только из стекла.

И еще есть у него одно дело. Неподалеку отсюда, на Никольской улице, находится редакция чувашской газеты. Более месяца назад он послал туда большую статью о том, что неподалеку от их деревни Элькасы обнаружены залежи фосфоритов. Хотелось узнать, дошла ли до редакции его корреспонденция, что думают там о ней.

Конечно, если бы были деньги на трамвай, он объездил бы всю Москву за один день. Пешком же — особенно не разгуляешься.

— Сначала надо хоть немножко подзаработать денег, а потом уж можно будет и город посмотреть. Куда он от меня теперь денется! — утешал себя Кируш.

Интересно, сколько в месяц ему нужно зарабатывать, чтобы хватило на питание?

Прикинул: на завтрак — булка и сладкий сырок — двадцать копеек, сахара или конфет к чаю копеек на пять. Это уже двадцать пять… Самый дешевый обед в столовой стоит тридцать две копейки. Едва ли и ужин обойдется дешевле завтрака. Итого, в день — восемьдесят две копейки, в месяц около двадцати пяти рублей. А сколько еще нужно на транспорт, на оплату квартиры. Да и в одежде такой ходить по городу даже неудобно…

И как это люди живут в Москве, где берут столько денег?

11

На следующий день Чигитов вместе со студентами рабфака пошел на стройку дома между Калужской и Шаболовкой. Работа оплачивалась по шестьдесят копеек на брата. Деньги небольшие, но Кируш рад и этому, — хоть на один день хватит на хлеб насущный.

Нелегко таскать кирпичи на пятый этаж. Одни поднимают сразу по пять штук, другие — по четыре, а Кируш настолько отощал за последние дни, что едва осиливает три. Очень неловко перед ребятами — другой раз могут не взять с собой. И он старается меньше отдыхать на площадке, чтобы чаще подниматься. Но студенты, знающие здешние порядки, не одобряют его рвения. Работа, оказывается, поденная, и поэтому норма не устанавливается. К тому же, дом строит частник прораб. Ради чего же усердствовать!

Через час работы решили передохнуть. Все направились к кирпичному сараю — там можно удобно посидеть и даже прилечь. Курящие свернули себе цигарки, затянулись. А вот и техник в белой толстовке. Он вошел в сарай, обвел укоризненным взглядом студентов, сквозь зубы процедил:

— Еще не работали, а уже устали!

— А то нет! — в тон ему ответил один из поденщиков. — Посмотрите, какие мозоли натерли!

Техник, презрительно сверкнув золотыми зубами, заметил:

— А как же иначе! У одних от работы на руках мозоли, у других — на мозгах.

Все поняли намек. Дескать, его дело не легче, но он не жалуется и не сидит, сложа руки.

Студенту не нужно лезть в карман за словом:

— Смотреть, как люди работают, не такой уж тяжкий труд. Едва ли он где-нибудь натрет мозоли.

Оскорбленный техник не стал унижаться до дальнейших пререканий. Он торопливо вышел из сарая. Студенты как ни в чем не бывало продолжали сидеть.

— Очень надо стараться для какого-то частника. От того, что мы волыним, нэпман не обеднеет, — заметил один из них. — Вот если бы строил совнархоз, тогда другое дело, можно было бы попотеть!

Из разговора студентов Чигитов понял: по договору с совнархозом этот дом строил частник. Если его строительство обойдется дорого — частник страдает, дешево — наживается.

После перерыва работали еще хуже. Каждый кирпич поднимали с земли и несли как новорожденного ребенка — бережно и нежно. Уже на площадке второго этажа отдыхали. С пятого спускались, только осмотрев — в который раз! — город.

В обеденный перерыв никто из поденщиков в столовую не пошел. Все направились к продуктовому ларьку. У Кируша в кармане не было ни гроша. Он хотел куда-нибудь уйти, чтобы не вызывать сочувствия у обедающих.

Заметив его растерянность, один студент остановил его, положил руку на плечо:

— У тебя, вероятно, нет денег на обед. Возьми вот, когда получишь расчет, — вернешь.

Кируш едва стоял на ногах. Что было бы с ним к концу рабочего дня, не подкрепись он сейчас. Купив булку и творожный сырок, он с удовольствием перекусил. Подумал: «Какие хорошие ребята, как заботятся друг о друге, поддерживают один другого!»

К вечеру на стройку прикатил частник-прораб. Студенты с ухмылкой смотрели, как он, разжиревший, с мощными плечами, обтянутый черным костюмом, слезал с тарантаса. Кируша поразил его вид — сам толстый, а ноги тоненькие, как у жука. Оказывается, он в крагах… Вышагивая важно и осторожно, точно боясь провалиться сквозь землю, он подошел к поденщикам, постоял, наблюдая, как те работают. Поднял голову, стал смотреть на каменщиков, завершающих кладку. Узкое лицо, бородка клинышком, вытянутая шея, жирный торс на тоненьких ножках, — точь-в-точь глупый гусак, вертящий головой.

К прорабу услужливо подбежал техник. О чем-то говоря, они направились к конторе.

Студенты, откровенно игнорируя важную особу прораба, снова устроили перекур.

Кируш не разделял настроения своих новых друзей.

— А если прораб рассердится и прогонит нас? — сказал он парню, который одолжил ему денег на обед.

— Будь его воля, он давно бы нас разогнал, — ответил студент, ухмыляясь. — Но не то время. Руки у него теперь коротки. Минуя биржу труда, он не имеет нрава принять ни одного человека!

Из конторы вышли прораб и техник. Увидев поденщиков, развалившихся у сарая, направились к ним:

— Молодые люди, вы, должно быть, держали путь в Нескучный сад и заблудились… — произнес прораб.

— Шестьдесят копеек мы отработали еще до обеда, — ответили ему.

— Ах, молодые люди! Как плохо вы знаете жизнь! Я в ваши годы, бывало, за шестьдесят копеек гнул спину целую неделю! — тяжело вздохнув, заметил прораб.

— Это когда же было?

— В 1912 году, на Юзовке, сынок.

— Значит, при царе, папаша. А теперь Советская власть.

Прораб, едва сдерживая негодование, вынул из кармана носовой платок, вытер лицо, шею, намечающуюся лысину и, повернувшись к технику, что-то сказал ему.

Как только они удалились, студенты поднялись, принялись за дело.

На этой стройке Чигитов проработал три дня. На четвертый день студенты отказались идти туда, Кирушу не хотелось оставлять работу, он зашел к конторщику и попросил не вычеркивать его фамилию из списка.

— В таком случае, завтра принеси с биржи индивидуальный наряд, без этого я не смогу тебя оставить, — услышал он в ответ.

А кто ему выпишет наряд, если он не студент? Пришлось довольствоваться трехдневным заработком — одним рублем восьмьюдесятью копейками. Но долго ли на них протянешь!

Мурзайкин посоветовал ему обратиться в чувашское постпредство:

— Возможно, они окажут тебе какую-нибудь помощь.

Кируш и сам давно хотел повидаться с чувашами, живущими в Москве. Нужно было ему зайти и в редакцию газеты «Чувашский крестьянин».

Теперь для этого самое подходящее время.

Через час Кируш стоял у огромного дома неподалеку от Красной площади. Сбоку от широкой двери висела табличка, на которой по черному золотыми буквами было написано: «Постоянное представительство Чувашской АССР при Президиуме ВЦИК».

Прежде чем взяться за блестящую массивную ручку двери, Чигитов немного постоял, огляделся, подумал, что он скажет важному начальнику, когда войдет к нему в кабинет.

Из постпредства вышли два человека, несомненно, чуваши. Кируш хотел спросить их, принимает ли постпред, но те, не обратив на него внимания, прошли мимо, затерялись в толпе.

«Что будет, то и будет», — решил он и с силой потянул на себя дверь. Она распахнулась неожиданно легко и бесшумно, Кируш осторожно притворил ее и оказался перед другой такой же дверью. Растерявшись, остановился. В помещении стоял шум как на сходке. Это еще больше поразило парня. Он был уверен, что в постпредство сидит один человек, и там тихо и спокойно, как когда-то при нем в сельсовете. В большой комнате стояло несколько столов, было многолюдно.

Машинистка, сидевшая ближе всех к двери, спросила Чигитова, к кому он и по какому делу. Не дослушав его сбивчивых объяснений, показала на низенького человека, сидевшего за соседним столом:

— Поговорите вот с этим товарищем.

Кируш приблизился к человеку, на которого указала машинистка, но тот разговаривал с кудрявым, хорошо одетым мужчиной, развалившимся в кресле, и на него не обращал внимания. Его окликнул моложавый служащий из-за стола напротив:

— Товарищ, подойдите сюда. Садитесь. Вы по какому делу?

Кируш рассказал ему о своем бедственном положении и о том, что хотел бы поступить на работу, но его никуда не берут, потому что он не член профсоюза.

— Стремиться в город — это неплохо, — немного помолчав, сказал тот. — Но в настоящее время мы не сможем помочь вам устроиться на работу в Москве. Езжайте домой. Денег на дорогу мы вам выделим. Сколько стоит билет до Чебоксар?

Кируш был разочарован. Он и мысли не допускал о возвращении в деревню.

— Мне хотя бы временно куда-нибудь устроиться, — умоляюще произнес он.

— Я уже сказал, в этом мы вам помочь не сможем, — отрезал служащий. И, обратившись к машинистке, распорядился: — Дайте этому товарищу бумагу, пусть напишет заявление. — И опять Кирушу: — Придет постпред, я попрошу его выделить вам денег на дорогу.

Когда Чигитов подошел к машинистке, она, подавая ему лист бумаги, сообщила:

— Постпред сегодня вернется только к вечеру. Может, вы завтра зайдете?

Кируш, только из вежливости взяв бумагу, пообещал:

— Хорошо. Я зайду завтра. — И выскочил на улицу. «Не нужны мне ваши деньги, и никуда я отсюда не поеду, — думал он. — В деревне воробей не погибает с голоду, не пропаду в Москве и я».

В этот день Мурзайкин вернулся домой раньше обычного. Подойдя к Кирушу, он дружески потрепал его по плечу, спросил:

— Ты сколько языков знаешь?

— Чувашский — раз, русский — два, мордовский — три…

— Хватит, — остановил Чигитова Иван, весь сияя. — Пошли.

— Куда?

— Скорее надевай свои штиблеты. До шести нам нужно добраться до Средне-Кисловского. — Он развернул перед Кирушем газету «Вечерняя Москва». — Видишь? Нашлась для тебя работа.

Кируш прочитал объявление:

«Книжному складу Центриздата требуются рабочие, знающие не менее двух языков народов СССР (татарский, башкирский, чувашский…). Зарплата — 46 рублей в месяц. Адрес…

— Я же не член профсоюза, — заметил Чигитов. — Меня не примут.

— Если дали объявление, — значит примут, — заверил Иван. — Ты готов? Пошли!

Мурзайкин удивительно легко ориентировался в Москве: они пересаживались с трамвая на трамвай, несколько кварталов пробежали пешком, пересекли какой-то двор и, наконец, остановились. Иван, взглянув на наручные часы, вытер рукавом лоб, покрытый бусинками пота, облегченно вздохнул:

— Добрались, успели.

Ян Казимирович, приветливый литовец, заведующий складом, выслушав ребят, положил перед Чигитовым две книжки.

— Читай и переводи.

Кируш перевел на русский название чувашской книги, затем бойко прочитал страничку текста на мордовском языке.

— Будем считать, что экзамен сдан, — сказал Ян Казимирович. — Тем более что ты знаешь даже не два, а три языка. Молодец! Завтра к восьми утра вот с этой бумажкой приезжай сюда. Приступишь к работе. Твоя обязанность — все вот эти книги отправить по назначению. Только будь внимательным, чтобы книги на чувашском языке не оказались в Мордовии, а на мордовском — в Татарии. Понял? Работа, как видишь, не тяжелая, но ответственная.

Через несколько дней, четырнадцатого числа, заведующий складом повел Чигитова в бухгалтерию Центриздата.

— Сегодня день зарплаты, — сказал он. — Ты еще не бывал там?

— Не приходилось, — ответил Кируш и поинтересовался, далеко ли оттуда до редакции газеты «Чувашский крестьянин»?

— В том же здании, — обрадовал его Ян Казимирович. — Ты что же, до сих пор не побывал в редакции чувашской газеты?

— Да все как-то не было времени, — солгал Кируш. Не хотелось ему признаваться Яну Казимировичу в том, что у него не было лишних семи копеек, чтобы добраться до редакции.

За разговором вроде бы незаметно подошли к многоэтажному дому, находящемуся недалеко от Кремля, поднялись на третий этаж. Длинный, полутемный коридор… На дверях таблички: «Татарская секция», «Еврейская секция», «Коми секция», «Китайская секция».

Ян Казимирович, взяв его под руку, остановил.

— Ты, очевидно, хочешь зайти в чувашскую секцию. Погоди, сначала получим деньги. Вот очередь в кассу.

Всего две недели назад Чигитов приехал в Москву, а ему думалось, что он здесь не первый год, столько пережито тревог и лишений. Но теперь, кажется, все это позади… «Деньги идут к деньгам», — говорят старики. И, кажется, это правильно. Получив четырнадцать рублей за восемь рабочих дней, Кируш и Ян Казимирович зашли в редакцию чувашской газеты.

Работники редакции, узнав, что Чигитов недавно приехал из Чувашии, встретили его очень радушно. Забросали вопросами: как налаживается новая жизнь в республике, почему оказался в Москве, какие у него планы на будущее. Услышав его фамилию, удивились:

— Чигитов? Позволь, а не ты ли автор статьи, напечатанной в прошлом номере?

Кируш был и несказанно обрадован, и не меньше смущен. Неужели это не шутка и его статья о работе геологоразведочной партии в Чувашии заинтересовала редакцию газеты и была опубликована?

— Ты хоть видел газету со своей статьей? Читал?

С тех пор, как Кируш покинул родную деревню, он не только не читал чувашскую газету, ни разу не видел ее.

Что было потом, вспоминается как сказочный сон.

Его подвели к подшивке газет, лежащей на столе редактора, нашли нужный номер. Кровь хлынула в лицо, сердце застучало часто-часто… Он увидел свою статью и под нею подпись: «К. Чигитов». Удивительно солидно и как-то ново выглядела его фамилия, напечатанная типографским шрифтом. Почему-то даже не верилось, что он и автор этой статьи — одно и то же лицо.

Взволнованный и растроганный, Кируш даже не догадался поблагодарить сотрудников редакции.

Ян Казимирович, видя его замешательство, уважительно проговорил:

— Молодец, парень, вот это помощник у меня! — И, лукаво улыбаясь и поглаживая рыжеватую бородку, дипломатично добавил: — Насколько мне известно, за это полагается гонорар. Нельзя ли получить сегодня?

— Ну, а как же, конечно, пожалуйста! — один из сотрудников, покопавшись в ящике своего стола, вынул ведомость, сообщил: — Вам причитается пятнадцать рублей. — И, взяв Кируша под руку, сам повел его к кассе.

Спускаясь по лестнице, Ян Казимирович добродушно подмигнул Чигитову, сказал:

— Ну, видишь, как нам с тобой сегодня везет. Ты столько денег наполучал, что я даже побаиваюсь — не придется ли мне искать себе другого помощника?

12

На свое первое комсомольское собрание в Москве Чигитов отправился вместе с ребятами, работавшими на том же складе. Они добрались до типографии — огромного, в целый квартал здания на берегу Москвы-реки, — к концу первой смены. Навстречу им двигался людской поток. Пришлось отойти в сторонку и подождать у ворот, пока схлынет эта лавина. До чего же много людей работает в типографии! Представителей каких только национальностей здесь не встретишь! Вот рядом с белокурым худощавым немцем, а возможно латышом, шагает черноволосый человек, несомненно, татарин. Одетый в поддевку со сборками широколицый мариец идет с удмуртом. Желтолицый низкорослый китаец беседует с коми, еврей с эрзей, башкир с венгром…

Кирилл Чигитов вдруг услышал родную речь. Двое парней, один сухощавый, темноголовый, другой круглолицый блондин, прошли мимо него и сели на скамейку на набережной. Оба в черных костюмах, одинаковых фетровых шляпах. Они беззаботно шутили, смеялись над чем-то. «Вот бы познакомиться с этими ребятами, — думал Кируш. — Может, земляки. Но как это сделать?» — Он направился в ту сторону, где сидели молодые люди. Прошел мимо них раз, другой, а заговорить постеснялся.

— Здесь, что ли, работаете? — наконец решился он. Ему не ответили. Подумаешь, какая невидаль для них встретить в Москве чуваша!

— Ты откуда? — спустя пару минут безразлично спросил худощавый.

— Со склада, — обрадовался Кируш. — Пришел на комсомольское собрание.

— Ха-ха-ха!.. Со склада, — засмеялся широколицый. — Мы спрашиваем тебя, из какой губернии приехал?

— Из Чувашской республики.

— Вот так и надо отвечать, а то «со склада», — проговорил худощавый и важно протянул Кирушу руку. — Познакомимся. Меня зовут Петром, а его — Аполлоном. Работаем в наборном.

Когда Чигитов назвал свою фамилию, Аполлон и Петр переглянулись:

— Чигитов? У тебя нет случайно брата? Недавно мы набирали статью какого-то Чигитова. В газете вышла. Не читал?

Узнав, что он — тот самый Чигитов, Аполлон и Петр тотчас потащили его в буфет, во дворе типографии.

— Надо обмыть! — сказали они. — Мы здесь каждого чувашского писателя обмываем. Как только появятся в газете стихи, статья какая или рассказ, автора ведем в буфет. Едим, что хотим, а его заставляем расплачиваться. А уж если выйдет книга — обедаем в ресторане. Сколько получил? Пятнадцать? Бери по две порции сосисок и крем-соду. Перед собранием как раз нужно подкрепиться.

— Вы не знаете Яндураева? — спросил Кируш, закусывая вместе с новыми друзьями. Только теперь он вспомнил: тот говорил, что работает в типографии.

— Анатолия? Ха! Он же в нашей бригаде! Земляк, что ли?

Из буфета пошли в клуб типографии, где должно состояться собрание. Там они встретили Яндураева.

— Кируш, — обрадовался Анатолий. — Как ты сюда попал? Неужели работаешь в типографии? А я только что вернулся из отпуска, хотел съездить к Ивану Мурзайкину спросить о тебе…

Чигитов рассказал все о своих злоключениях.

— Хорошо то, что хорошо кончается. Рад за тебя, — сказал Анатолий, пожимая ему руку. — Давай сядем рядом.

Народу собралось больше, чем на волостную конференцию у Чигитова на родине. Ребята заняли места. Кируш оказался между Анатолием и Петром. Перед ними сидели девушки. Петр, заигрывая с ними, важничал и ломался, как сухая ветка. Кирушу было почему-то неловко за нового друга, и он стал рассматривать зал, огромный, как театр. Как здесь шумно, весело, непринужденно!

Но вот на сцену вышел парень с черной густой шевелюрой и, чтобы обратить на себя внимание, постучал карандашом по графину с водой. Наступила тишина. Молодой человек на сцене, очевидно секретарь комсомольской организации, предложил избрать президиум.

— Харитонову, — крикнул кто-то.

— Чувашка, наш корректор, — с уважением сказал о ней Кирушу Яндураев.

Когда члены президиума заняли места, Чигитов, не веря своим глазам, узнал в Харитоновой землячку Харьяс.

Она была как прежде стройной и красивой, нет, стала еще красивей. А с каким достоинством держится! Как просто и со вкусом одета! Да Харьяс ли это?!

Члены президиума о чем-то посоветовались. Харитонова встала. Ей было поручено председательствовать.

Яндураев что-то шептал Кирушу, но тот ничего не слышал. Он думал о Харьяс. Сколько лет они не виделись? Лет пять-шесть, должно быть. Как она здесь оказалась? Давно ли? Работает корректором… Нужно отлично знать грамматику. Где она училась? Что окончила? А вот он до сих пор не поступил на рабфак…

Чигитов не сводит с Харьяс глаз. Как может она не видеть его, не чувствовать его присутствия! Харьяс, Харьяс, взгляни же сюда!

А на трибуну один за другим выходят комсомольцы. Все они выступают решительно и смело. Только Кируш, занятый своими мыслями, до сих пор не понял, о чем они говорят.

Если бы его заставили выступать перед такой огромной аудиторией, он от растерянности и смущения не смог бы произнести ни слова.

А вот Анатолий, оказывается, тоже очень смелый. Почти каждому оратору он задает вопросы. Потом поднял руку — тоже решил выступить. Аполлон и Петр смотрели на него с удивлением: раньше за ним такой активности вроде не замечалось. Все поняли — Анатолий важничал и рисовался перед Чигитовым. Знай, мол, наших. И Кируш в самом деле всему дивился и был признателен Яндураеву и за то, что тот посоветовал ему поехать в Москву, и за то, что он написал письмо к другу, и за то, что держался сейчас с ним доброжелательно и как с равным.

Харьяс предоставила Анатолию слово. Тот подошел к столу президиума и стал говорить. Кируш, напрягая внимание, слушал, но никак не мог понять, что же хотел сказать Яндураев. Путанным и многословным казалось его выступление.

И не только Чигитов так думал. Из зала стали раздаваться выкрики: «Давай короче!», «Выражайся точнее!», «Нечего толочь воду в ступе!».

Анатолию не понравилась реакция зала.

— Надо уметь вести собрание, — сердито бросил он в сторону Харьяс и, не окончив речи, пошел со сцены.

Харитонова, призывая комсомольцев к порядку, постучала карандашом по графину. И попросила Яндураева вернуться и продолжить свое выступление. Но тот обиделся не на шутку, как будто сам также не прерывал товарищей:

— Чего зря говорить, если никто не слушает…

И до конца собрания сидел надувшись.

А Кируш все размышлял о Харьяс… Подумать только, робкая, деревенская девчонка, столько пережившая, не опустилась, не пала духом, стала знатной работницей крупной столичной типографии, завоевала такое уважение людей… Чего добился он за эти годы? Ну, воевал против Колчака, вступил в комсомол, работал председателем сельского совета… И это все… А ведь у него жизнь была намного легче, чем у Харьяс.

Хорошо, что он на свою первую зарплату и гонорар купил костюм, а то совсем было бы стыдно перед ней. Вот только обут он все в те же штиблеты. В следующую зарплату обязательно нужно купить ботинки, а потом и пальто…

После собрания Кируш специально задержался в зале. Ему очень хотелось встретиться с Харьяс. А вот и она, красивая, стройная, уверенная в себе. Рядом с ней идет девушка, пышноволосая, и в такой же зеленой, нарядной, как и у Харьяс, кофточке.

Поравнявшись с Кирушем, который не сводил с нее глаз, Харьяс воскликнула:

— Кого я вижу! Здравствуй, Чигитов! Ты разве в Москве? Совсем недавно писал в газету из Элькасов… И вдруг…

Кируш сказал, что он работает на книжном складе Центриздата.

Харьяс попрощалась с подругой, сказав, что встретила земляка.

Они вместе вышли на улицу.

— Почему не учишься? Я в этом году окончила рабфак. Здесь, — Харьяс кивнула в сторону типографии, — работаю временно. В будущем году буду поступать в институт.

Кируш в свое оправдание стал рассказывать: воевал, работал, хотел поступить на рабфак, да опоздал…

— В каком году вернулся из армии? Не женился? Христов, говорят, погиб на фронте. Ты его после Элькасов не встречал?

Когда Кируш сказал, что воевал вместе с Тодором и что его потом отправили восстанавливать Донбасс, Харьяс сразу сделалась грустной.

Кируш заговорил о другом:

— Я слышал, что у тебя есть сын. Наверное, уже большой?

На лице Харьяс отразилось страдание.

— Моего Сергуша, когда ему было два года, украли нищенки. Я уже несколько раз объявляла розыск, но пока безрезультатно.

— Как украли? — едва выговорил Кируш.

Харьяс рассказала, как в голодный двадцать первый год она с сыном хотела уехать в Сибирь, как оставила его двум женщинам… Вытерев глаза, грустно добавила:

— Что я тогда пережила! Умереть хотела, под поезд бросилась, спасли.

— А не Пухвир ли все подстроил?

— Ответили, что нет у него Сергуша.

— Я видел его в Чебоксарах на ярмарке, на скрипке играл…

— Какое мне до него дело!

13

Чигитов пришел в типографию за книгами, и во дворе встретил Анатолия, Петра и Аполлона.

— Ты просил показать тебе наборный цех. Пойдем, покажу, — сказал ему Яндураев. — Только имей в виду, за это, как получишь зарплату, поведешь в буфет.

Цех оказался большим, как базарная площадь. И шум здесь стоял, как на ярмарке. Впрочем, был обеденный перерыв. Кируш морщился, закрывал уши и почти ничего не улавливал из того, что ему говорил Анатолий:

— Вот видишь, это наборные кассы. Они расставлены «улицами». Перед каждой кассой работает один наборщик. — Яндураев показал Чигитову свою кассу, потом подвел его к наборщику-китайцу.

— Видишь, у них вместо одной буквы — целое слово. Иероглифом называется. — Он вынул кусочек металла из кассы, спросил наборщика: — Что это означает?

— Ким, — ответил китаец. Анатолий бросил на товарища торжествующий взгляд: дескать, видишь какие таинства и премудрости печатного дела в наших руках! И потащил Кируша дальше, туда, где набирают татарские, мордовские, удмуртские книги. По тому, как шум в цехе постепенно смолк и у наборных касс появились люди, стало ясно — обеденный перерыв кончился.

— Тебе, наверное, тоже нужно браться за работу, — сказал Кируш.

— Нет, я сегодня свое уже отработал и свободен, — небрежно ответил Яндураев. И обратил внимание друга на длинную машину с рычагом. Рабочий, крепкий мужчина средних лет в черной спецовке, нажимает на рычаг и из-под него вытаскивает лист бумаги. — Это тискальщик, — поясил Анатолий. — С набранного текста делает оттиск для корректора.

«Текст», «корректор», «оттиск» — сколько новых слов услышал сегодня Чигитов. Они представлялись ему мудреными и таинственными. Даже не верилось, что их смысл и значение можно постигнуть, понять. А Яндураев сыпал ими, точно семечки грыз.

Какие же умные и грамотные все они здесь.

Чигитов решил во что бы то ни стало перейти сюда на работу.

После наборного цеха зашли в комнату, в которой, склонившись над столами, сидели люди. Никто из них не взглянул на вошедших, даже не поднял головы.

— Тут работают корректоры, — шепнул Анатолий. — Вылавливают ошибки, которые допустили наборщики. Как найдут — делают пометку на полях.

Так вот в чем состоят обязанности корректора! — понял Чигитов и обрадовался.

Из уважения к людям этой тонкой и ответственной профессии он шел за Яндураевым коротким пружинящим шагом, чуть слышно ступая на носки.

Да и Анатолий в этой комнате заметно притих, говорил шепотом, испуганно озирался по сторонам. Очевидно, побаивался, как бы их отсюда не выставили.

— Здесь сидит наш корректор Харитонова, — прошептал Анатолий, указав на свободный стол.

— А где же она?

— Наверное, вышла в цех, — он сел на ее место, схватил ручку и на полях страницы с чувашским текстом начал ставить какие-то странные знаки.

— Яндураев, ты опять мне мешаешь!

Ребята испуганно оглянулись. За их спиной стояла Харьяс. Анатолий, показывая на Кируша, хотел что-то сказать, но она, не желая ничего слышать, холодно кивнула Чигитову и, сев за стол, стала читать.

Виноватые и смущенные, Анатолий и Кируш покинули корректорскую. Зашли в печатный цех, потом в переплетный, заглянули в цинкографию…

Анатолий тотчас утешился и снова, самодовольный и беззаботный, стал что-то говорить, объяснять. Но до Кируша уже ничего не доходило: настолько он был подавлен холодностью Харьяс…

14

Вот уже несколько месяцев Чигитов работал в типографии. Он часто встречался с Харьяс, жили они по соседству, в Мытищах, и с каждым днем все больше убеждался, — не тот он человек, который мог бы ее заинтересовать, увлечь.

Харьяс относилась к нему просто, дружески и даже несколько покровительственно, как к младшему брату. И к великому огорчению Кируша вольно или невольно совсем не замечала его страданий. Временами и ему начинало казаться, что Харьяс ему больше не ровесница. Такой равнодушной, серьезной, умудренной жизнью выглядела она. Несчастья, выпавшие на ее долю, как видно, не прошли бесследно. А тут еще Христов… Похоже, что она все еще не забыла красавца болгарина. И надо же было ему сболтнуть, что Тодор жив… Да, видно, напрасно столько лет он берег в сердце свою первую юношескую любовь. А может, Харьяс просто не догадывается о его чувствах? Возможно, думает, что он только сочувствует ей, жалеет ее? Как бы раскрыть перед ней свою душу?!

В завкоме типографии он купил два билета на оперу «Кармен» и решил пригласить Харьяс в Большой театр. Уж после этого-то должна же она понять…

В обеденный перерыв Кируш видел Харьяс, но не решился к ней подойти: она, как обычно, была с той пышноволосой девушкой. Конечно, дело вовсе не в подруге. Он и при ней мог пригласить Харьяс. Но вдруг она откажется пойти с ним? Вот чего больше всего на свете боялся Кирилл.

Прогудел гудок, извещавший о конца дневной смены. Рабочие группами и в одиночку выходили из цехов типографии.

Чигитов остановился у контрольной будки: как только покажется Харьяс…

Уже вышли все рабочие первой смены, опустел двор типографии, а он, как манекен на витрине, у всех на виду все еще стоял у проходной…

Потеряв терпение, вышел на улицу, каждую минуту оглядываясь, медленно поплелся к трамвайной остановке. Надеялся, что Харьяс догонит его. Не дождавшись ее и на остановке, один поехал на Северный вокзал.

Пропустил один поезд, другой… На третьем решил ехать. Сидя в вагоне, все еще не спускал глаз с платформы. Потеряв всякую надежду, развернул только что купленную газету «Вечерняя Москва». В это время кто-то опустился на скамейку напротив.

Кируш вскинул глаза. Кровь бросилась ему в лицо. Это была Харьяс…

— Ты почему не пошел на футбол? — поинтересовалась она, как бы продолжая давний разговор. — Сегодня наша команда играет.

— Да времени нет, — заикаясь от волнения, дипломатично ответил Чигитов. — Готовлюсь на рабфак…

— На какой?

— Имени Покровского.

— А после рабфака что думаешь делать? — заинтересовалась Харьяс.

— Там видно будет. Хотелось бы попасть в институт, но пока рано загадывать.

— Я в этом году буду поступать в Менделеевский.

Бледное худощавое лице Кируша снова вспыхнуло маковым цветом… Выходит, что между ними снова возникает пропасть!

— Тогда, значит, ты уйдешь из типографии?!

— Если поступлю, вполне возможно.

Всю дорогу до Мытищ Харьяс говорила с Кирушем, как с равным. По крайней мере так ему казалось. Уже от этого он чувствовал себя почти счастливым. Если бы не рабфак, он тоже поступил бы в Менделеевский. Какой же он растяпа, если так поздно взялся за ум!

Жаль, что дорога до Мытищ так коротка!

На перроне Харьяс поскользнулась, Кируш ее поддержал. Она благодарно сжала ему руку и не выпускала ее всю дорогу до дома.

— Значит, думаешь и учиться и работать? — сказала Харьяс. — Не боишься, что будет очень трудно?

Выходит, она думала о нем, беспокоилась. У Кируша от счастья замелькало в глазах. Чтобы стать достойным Харьяс, он ни перед чем не остановится.

— Волков бояться — в лес не ходить. А мне нужно померяться силами не только с волком, а и с медведем, и со львом!

— Ой, какой ты богатырь, а я и не подозревала!

— Я очень завидую тебе и Мурзайкину. Знаешь его?

— Ну, а как же, он дружит с нашими ребятами. И все советует мне поступить тоже в технический вуз. Но я больше люблю химию.

Кируш бросил ревнивый взгляд на Харьяс: уж не Иван ли стоит между ними? Но лицо молодой женщины оставалось спокойным, невозмутимым.

— Знаешь, я купил на завтра два билета в Большой театр, на оперу «Кармен». Говорят, очень интересно… Пойдешь со мной?

Кируш ждал ответа, как приговора. Но Харьяс неожиданно просто и спокойно ответила:

— Можно сходить…

На следующий день они, как и условились, встретились у массивных колонн Большого театра. На Кируше был новый черный костюм-тройка, белая шелковая сорочка и совершенно исключительный — крик моды! — галстук, багрово-красный, в золотой россыпи звезд. Черные лаковые ботинки. Ну и, конечно же, шляпа, светло-серая, фетровая, не очень свежая, правда, — всю зиму в ней проходил, — но зато в этой шляпе Кируш имел вид коренного москвича. Например, на того, который так высокомерно говорил с ним на привокзальной площади.

Харьяс усмехнулась, заметив, как из-под шляпы по его лбу стекают мутные струйки пота — вечер стоял теплый и душный. Но чтобы не обидеть парня — разве не ясно, что это он ради нее так вырядился, — сделала вид, что довольна его нарядом.

В Большом театре Чигитов был впервые. Все, что он там видел и слышал, ему представлялось каким-то сказочным сновидением, — удивительно занимательным и в то же время совершенно нереальным. Так и думалось — сделай он лишнее движение, произнеси неуместное слово, и все таинство исчезнет. Кируш точно знал, откуда исходит это колдовское наваждение — от сидевшей рядом Харьяс.

— Ну, как тебе понравилась Кармен? — спросила она, когда они вышли из театра.

— А тебе? — вопросом на вопрос ответил Кируш. Он так боялся что-нибудь сказать невпопад.

— Мне не очень понравилась, — сказала Харьяс.

— Мне тоже.

— А ты слышал эту партию в исполнении Обуховой? — продолжала она.

Нет, он слушал «Кармен» впервые.

А Харьяс уже рассказывала ему о солистах московской оперы, кумирах молодежи — Барсовой, Козловском, Пирогове, Норцове.

Кируш поражен — Харьяс слушала многих артистов, знает почти все театры столицы… Когда же она успевает все делать, всюду бывать? Какой стыд, что он допустил такой пробел в своей жизни. Придется восполнить его и в самый короткий срок…

В вагоне дачного поезда почти никого не было. Только старик, да и он вышел на одной из ближайших станций. Больше никто в вагон не садился. Они молча сидели друг против друга.

Харьяс, как бы отстраняясь от многозначительных и пристальных взглядов Чигитова, то вроде бы дремала, то прижималась лбом к холодному оконному стеклу. А за окном уже бледнела короткая, остывающая летняя ночь.

— А ведь нам через несколько часов на работу, — укоризненно улыбнувшись, произнесла Харьяс и снова отвела глаза.

Кируш думал совсем о другом.

— Мытищи, — объявил кондуктор, входя в вагон. — Не проспите, молодые люди, свою станцию.

На платформе Кируш, как в прошлый раз, подал спутнице руку. Сейчас он ей все-все скажет… Но Харьяс решительно отстранилась.

— Надеюсь, на этот раз я не поскользнусь, — и, взглянув на бледнеющий восток, заторопилась домой. Вот и маленький домик с кустами сирени в палисаднике.

Со скамейки у ворот кто-то поднялся и пошел им навстречу.

Кируш понял, не удастся им и сегодня выяснить отношения. А он возлагал такие надежды на эти последние минуты.

Человек, шедший им навстречу, оказался Мурзайкиным.

— Ваня? — удивилась Харьяс. — Ты чего тут сидишь? Хорошо, что Чигитов меня проводил, а то я убежала бы обратно. Видно, ты так занят, что днем нет времени хотя бы позвонить…

О Кируше они оба, казалось, забыли.

— Сегодня меня вызывали в ЦК, — тихо произнес Мурзайкин. — Посылают в Чувашию с геологоразведочной партией. Уже билеты куплены. Заехал к тебе попрощаться, сказали, что ты в театре. Вот я и бродил по Мытищинскому саду.

— А как же с учебой? Неужели бросишь институт? — с сожалением проговорила Харьяс.

— Придется на один-два года прервать учебу.

— Ну, ты, Кируш, иди домой, — вспомнила о нем Харьяс. — Спасибо, что проводил. — И торопливо сунула ему руку.

Ноги точно приросли к земле. Не хотят уходить да и только. Но что поделаешь. Надо!

Кируш, медленно удаляясь, несколько раз оглядывается — уходит ли Мурзайкин? Да и зачем он приехал? Уж не собирается ли сманить с собой Харьяс?!

На зыбком фоне зеленоватого рассвета еще долго виднелись два темных силуэта…

15

Яндураев, встретившись с Чигитовым, похвалился:

— В понедельник иду сдавать экзамены на рабфак, сразу на третий курс. Я ведь окончил школу ФЗУ, а это приравнивается ко второму курсу.

Срок дневного обучения на рабфаке — три года, вечернего — четыре. На вечерний рабфак принимают на любой курс — нужно только успешно выдержать экзамены. Кируш тоже подумывал сдать сразу на второй курс, но дадут ли ему путевку?

Он побежал в комсомольскую ячейку и тут же вернулся ни с чем. Сказали, что секретарь, Миша Оппенгейм, ушел в райком и до обеда не вернется.

— Тебе, видно, не дали путевку, но ты не беспокойся, на будущий год получить обязательно, — утешил его Анатолий. — Ты ведь и работаешь у нас меньше года.

Аполлон и Петр, стоявшие у соседних касс, неодобрительно покосились на Яндураева. Разве дело в том, сколько времени человек работает на этом предприятии?

— Если хочешь знать, Чигитов больше тебя имеет прав на путевку. Он участник гражданской войны, — не выдержал Аполлон.

Анатолий пропустил реплику товарища мимо ушей и, размахивая путевкой, стал бродить по наборному цеху.

В китайской секции он сказал, что после окончания рабфака непременно пойдет в полиграфический институт, в латышской — в промышленную академию, в немецкой — в институт красной профессуры. Перед наборщиками других секций он рисовал не менее заманчивые картины своего будущего. Наконец, остановившись около ассирийца — тискальщика набора — Анатолий панибратски стукнул его по спине, спросил:

— Ты, Мишка, как считаешь, кто самый главный в типографии — директор или технорук?

Коричневый, как плитка шоколада, ассириец, которого все почему-то называли Мишкой, польщенно засмеялся, обнажив удивительно белые зубы, добродушно ответил:

— Ты кем хотел бы стать?

— Нет, Мишка, ты мне скажи откровенно, на кого бы ты стал учиться на моем месте — на директора типографии или на технорука?

— Я хотел бы работать цинкографом, очень интересное дело, — продолжая улыбаться, ответил ассириец. — Тогда я перевел бы на цинк все интересные картинки.

Анатолий разочарованно махнул рукой — тоже мне, нашел интерес — и зашагал дальше.

Он уже собрался перекочевать в соседний, переплетный цех, но в дверях столкнулся с бригадиром.

— Товарищ Яндураев, — остановил его тот. — Вы еще долго будете болтаться? Почему не у кассы? Когда начнете разбирать вчерашний металл?

Анатолий мгновенно почувствовал себя сброшенным с лучезарных высот на грешную землю. Оказывается, путевка — путевкой, а ему нужно по-прежнему выполнять опостылевшее дело, готовиться к экзаменам… И вообще между его мечтой стать почитаемым руководителем типографии и довольно прозаической действительностью — трудная дорога длиной в несколько лет. Понурив голову, он поплелся к своей кассе.

В обеденный перерыв обеспокоенный Чигитов снова помчался в комсомольскую ячейку. И здесь выяснилось, что волновался он напрасно: в списке рекомендуемых на учебу в вечерний рабфак стояла и его фамилия.

Экзамены он сдавал вместе с комсомольцами типографии.

Яндураева, мечтавшего поступить сразу на третий курс, приняли на первый. Чигитов был зачислен на второй.

Петр и Аполлон потом долго потешались над Яндураевым:

— Тебе надо было сдавать экзамены на четвертый курс, тогда, возможно, над тобой сжалились бы и приняли на второй.

— Ты вот что, Анатолий, чтобы еще раз не осрамиться, всем говори, что хочешь стать наркомом, тогда уж, наверняка, станешь хотя бы мастером в типографии…

Спустя несколько дней Яндураев, встретившись с Чигитовым в коридоре университета, где проводились занятия вечернего рабфака, похвалился:

— Я ведь больше не ишачу в типографии. Пустая, неинтересная работа! Меня взяли в редакцию газеты «Чувашский крестьянин», в отдел писем. Так что с сегодняшнего дня я — журналист! Слышишь, как это звучит, — журналист! — не то что — наборщик типографии! Зарплата — сто семнадцать рублей в месяц, — персональный оклад… До сих пор такую ставку никому не давали. Это раза в три больше, чем оклад сельского учителя. Если учесть, что еще будет гонорар рублей пятьдесят-шестьдесят… соображаешь? Одно плохо — нет отдельного кабинета.

В воскресенье он заявился на квартиру к Чигитову, в Мытищи:

— Больше не могу жить в общежитии… Там вконец потеряешь к себе уважение… Да и писать мешают. А мне ведь нужно писать… Я — журналист! Помоги мне найти отдельную комнату.

Кируш был рад успехам друга и не забывал того, что благодаря ему приехал в Москву. Он хотел хоть чем-нибудь быть полезным Яндураеву.

— Пани Янковская с прошлого года сдает комнату. Я был у нее, когда искал для себя угол. Это недалеко отсюда, если хочешь — сходим.

— Почему сам не снял? Плохая комната?

— Комната хорошая, да вот плата мне не по карману.

— Веди. Я не буду жмотничать. Журналист должен жить в хороших условиях. Может, придется пригласить кого, или еще что…

Домик с мезонином, принадлежавший Зине Янковской, стоял на самом берегу озера. Рассказывали, что она русская, несколько лет назад вышла замуж за поляка. Но вскоре ее муж уехал в Варшаву, где и проживает по сей день. От этого брака у нос только и осталась иноземная фамилия…

Анатолию понравилась комната, светлая, просторная… Не меньшее впечатление произвела на него и хозяйка.

В конце зимы редактор газеты «Чувашский крестьянин» выехал в командировку в Самарскую губернию и в Башкирскую республику. А вскоре заболел его заместитель. Газету стал подписывать секретарь Чувашской секции отдела агитации и пропаганды Центрального Комитета ВКП(б) Васильев. Он познакомился с сотрудниками редакции, бывал и в типографии, однажды говорил с Чигитовым.

В другой раз им довелось встретиться в редакции газеты, куда Кирилл принес заметку. И вот при каких обстоятельствах. Васильев попросил секретаря редакции, Леонида Иревли, показать ему полученные в этот день письма.

Иревли взглянул на стол Анатолия, стоявший напротив, ответил:

— Письмами у нас ведает литсотрудник Яндураев, но он только что поехал в Ивантеевку. Сегодняшнюю почту он, должно быть, запер в ящик стола.

Васильев подошел к рабочему месту Яндураева и, заметив в углу корзину для бумаг, почему-то заинтересовался ее содержимым. Он сел на стул и, сунув руку в корзину из морского камыша, вытащил оттуда скомканный лист бумаги. Разгладив его ладонями, стал вслух читать: «Я от имени чувашей, проживающий в Томской губернии в районе Топки, шлю вам привет. — Сделав паузу и обведя примолкший штат укоризненным взглядом, продолжал: — Я старый человек. Нынче мне исполнилось шестьдесят девять лет. Мой старший сын погиб в борьбе с Колчаком. В прошлом году померла старуха. Младший сын — в Красной Армии. Остался я совсем один. И некому мне помочь — воды принести, дров нарубить. Да и есть уже нечего. Работать не могу по слабости здоровья и старости. Нет ли такого закона — чтобы мне оказали хоть какую помощь. Ответ прошу напечатать в газете. Я хоть и слаб стал глазами, а постоянно читаю газету «Чувашский крестьянин».

— Почему не ответили старику? — спросил Васильев у ответственного секретаря редакции. — Говорите, Яндураев возглавляет отдел писем? Он что же, со всеми корреспонденциями так расправляется?

Иревли краснел, бледнел, кидал тревожные взгляды на заветную корзину, — кто знает, что еще таится в ее камышовом чреве!

Васильев наклонился и вынул следующее письмо. Оно пришло из чувашской деревни Кузнецкого уезда. Секретарь местной комсомольской организации разоблачал спекулянта, торгующего тухлой рыбой. Автором третьего письма был крестьянин деревни Богдашкино Ульяновской губернии. Он сообщал, что кулацкий сын хотел насильно жениться на дочери бедняка. Девушка убежала в город. Сын кулака мстит семье девушки, а местная милиция бездействует.

Так Васильев извлек из корзины литсотрудника Яндураева двадцать семь писем. Они были присланы со всех концов страны. Прочитав их, Васильев наложил резолюции: «Срочно дайте ответ», «Направьте в прокуратуру», «Подготовьте к печати…».

— Вы что же, всегда так работаете или только в отсутствие редактора? — спросил он Иревли. Леонид, багровый, как жженый кирпич, пробормотал:

— Яндураев недавно просматривал корреспонденцию. Я никогда не замечал, чтобы он… чтобы он так делал…

Представитель ЦК связался с председателем правления Центриздата. В тот же день был издан приказ: Яндураева с работы снять, на должность литсотрудника отдела писем принять Кирилла Чигитова.

— От фирмы «Яндураев» и следа не осталось, — с грустной усмешкой изрек Иревли, как только ушел Васильев.

Вечером на квартиру к Кирушу заявился Анатолий.

— Ликуй! Меня низвергли, тебя возвысили! Наверное, теперь будешь важный и надутый, как мыльный пузырь, — зло выговаривал он, стараясь как можно сильнее уязвить друга. — Куда деньги будешь девать? Может, меня хоть своим секретарем сделаешь? Много не запрошу.

Кируш подавленно молчал. Он сочувствовал товарищу, оправдывал его раздраженное состояние. Но разве не сам Анатолий виноват в том, что произошло? Нужно было честно и добросовестно работать. Когда нибудь он и сам это поймет, а пока что…

Чтобы не беспокоить хозяев квартиры, Александру Макаровну, Архипа Прокопьевича и их малолетнего сына, Кируш предложил Яндураеву выйти прогуляться.

Тот не возражал. Ему было безразлично, где изливать свой гнев.

Стоял ясный зимний вечер. Слегка морозило. Под ногами приятно похрустывал снег. По небу, как бы щурясь в улыбке, плыла огромная луна. По ярко освещенной улице торопливо сновали люди. В клубе фабрики «Вискоза» вот-вот начнется фильм «Бабы рязанские». Не мешало бы посмотреть, да не то настроение…

В душе Анатолия бушевала ненависть к Кирушу, он клял себя: «И на кой шайтан я его направил в Москву. Всюду он мне становится поперек дороги!»

С языка Кируша также готов был сорваться упрек: «Брось обижаться на людей. Не меня, — другого бы приняли. Сам же во всем виноват, пустомеля!»

Анатолий, как бы почувствовав настроение друга, шел молча.

Миновали вагонный завод, подошли к мостику, повисшему над заснеженным оврагом. Здесь, на открытом для ветра месте, Яндураев, зябко поежившись, поднял меховой воротник спортивной куртки.

— Заглянем, что ли? — кивнув на деревянную хибарку с вывеской «Закусочная», чужим жестким голосом пригласил он. И пинком ноги приоткрыл стеклянную дверь.

В зале было накурено и жарко, как в сельской караулке.

За высокими круглыми столиками стояли мужчины и потягивали пиво. Среди них оказались знакомые Яндураева, они радушно здоровались с ним, приглашали к себе. Анатолий, холодно ответив на приветствия, потащил Чигитова в дальний угол. Выпил большую граненую кружку слегка подсоленного пива, заговорил:

— Перехожу учиться на дневной рабфак. Попробую жить на одной стипендии. Знаю, будет трудно, но как-нибудь… Надо как можно скорее поступить в институт.

Кируш обрадовался перемене его настроения:

— А почему бы тебе не вернуться в типографию? Там тебя снова возьмут, хоть сейчас.

— С таких денег, какие я имел в редакции, снова идти на тридцать пять рублей? Ну нет, — Анатолий оскорбленно блеснул узкими глазами, спрятал их за толстыми, вроде бы опухшими веками.

— Разве же хватит стипендии и на жизнь, и на оплату квартиры!

— Зина согласна держать меня в долг, стану инженером — расплачусь.

— А если до осени останешься без стипендии?

— Успешно сдам экзамены — не останусь. Эх, досада! Шут дернул редактора двинуть в командировку! Будь он на месте — жил бы я припеваючи!

— Не нужно было так относиться к своим обязанностям.

Анатолий горько усмехнулся.

— Если бы знал, где упаду, соломки бы подстелил.

— Наконец-то ты, кажется, понял, что сам во всем виноват.

— А тебе-то что за забота? Моя неприятность тебе на пользу пошла. Может, ты хочешь сказать, что не рад этому, а?

Как можно говорить с таким человеком! Ослепленный гневом, он воспринимает все, даже дружеское участие, в извращенном виде.

В пивном зале становилось все труднее дышать. Электрическая лампочка тускло светила сквозь клубы табачного дыма, смешанного с паром, поднимавшимся из кастрюли, в которой варили сосиски.

Кируш предложил Анатолию уйти отсюда.

— Не пойду! Всю ночь буду здесь пить! — зло буркнул тот.

Через неделю, когда Чигитов — дежурный по номеру — пришел в типографию, секретарь редакции Иревли представил его Харьяс:

— Наш новый литсотрудник. Вместо Яндураева работает, скромный, толковый парень.

— Леонид, ты что это вздумал меня с земляком знакомить? — рассмеялась Харитонова. — Мы с Кирушем росли в одной деревне и теперь живем рядом, в Мытищах.

— Вот как! А я и не знал. А вот что он тоже в тебя влюблен — не сомневаюсь, потому что все ребята из типографии к тебе неравнодушны. И, кажется, без взаимности.

Харьяс, как обычно, ответила шуткой.

— Но ты, Леонид, — исключение. О тебе я не перестаю думать ни днем ни ночью. И согласна ждать тебя до глубокой старости…

— Эх ты, возмутительница спокойствия, когда же ты всерьез обратишь внимание на мое страдание!

— Сказала же — в глубокой старости!

Иревли безнадежно махнул рукой и направился к метранпажу. А Кируш, схватив оттиски готовых гранок, вслед за Харьяс пошел в корректорскую. Там они сели рядом и стали сверять набор с оригиналом.

Когда верстается газета, приходится без конца считывать. У Харьяс большой опыт, и она гонит и гонит по гранкам Чигитова. А тот едва успевает за ней.

— Ты, кажется, как Яндураев, работаешь с прохладцей, — сказала она. — Не любишь держать корректуру. Смотри и в работе с письмами не перейми его опыт.

— Ну, знаешь, я сам был селькором. — Чигитов встал и направился к двери.

Харьяс почувствовала в его голосе нотку обиды:

— Я пошутила, Кируш, — виновато сказала она ему вслед. — Пожалуйста, не обижайся на меня.

Слова эти радостно затопили душу. Значит, ей не безразлично его настроение, значит, она боится его обидеть…

После работы Кируш, вдохновленный своим открытием, снова забежал в корректорскую. Он пригласил Харьяс на оперетту.

Харьяс отказалась — у нее совсем нет времени, нужно бежать в институт, готовиться к занятиям. Кируш не поверил.

— Что пишет Мурзайкин? — испытующе глядя в лицо Харьяс, спросил он.

— Иван? — ничуть не смутившись, переспросила она. — Приглашает в гости. Летом думаю съездить.

Такой жестокости от нее Кируш не ожидал: хладнокровно признаться, что Мурзайкин ей нужней и дороже его! А он-то… глупый, наивный человек!..

16

Став сотрудником газеты, Чигитов поселился в Москве. Теперь ему не приходилось бывать в Мытищах. Редко он виделся и с Яндураевым, хотя по-прежнему считал его своим другом. Сегодня занятий не было, и он, сразу же после работы, даже не заходя домой, поехал к Анатолию.

Хотелось поговорить, излить душу, да и узнать, как он там живет, чем дышит, какие планы строит на будущее.

Анатолий оказался дома, и они, едва успев поздороваться, заспорили, какая профессия лучше и перспективней.

— Я пойду во втуз, на машиностроительный факультет, — как всегда категорически заявил Яндураев, развалившись на диване. — Решил стать инженером-механиком. С такой специальностью нигде не пропадешь, в любом конце земли схватят с руками-ногами.

— А по-моему, работа разведчика земных недр более интересная. Понимаешь — всегда в новых местах, что-то ищешь, что-то находишь… А вот Харьяс… Она все расхваливает Менделеевский… Просто влюблена в химию.

— Ну, а ты влюблен в Харьяс и хочешь на ней жениться. Скажешь, нет?

— Что ты говоришь! Харьяс на таких, как я, даже внимания не обращает.

— Брось ты носиться со своей Харьяс! Харьяс, Харьяс… Что в ней особенного? И вообще… подумаешь, подвиг совершила — в шестнадцать лет ребенка сделала! Да если на то пошло, в сравнении с тобой она ноль без палочки. Она кончика твоего ногтя не стоит! Ты в семнадцать лет белогвардейцев лупил. Я на твоем месте до сих пор ходил бы в сапогах со шпорами и сводил с ума всех красавиц Москвы. А он чуть в обморок не падает, как увидит чувашку Харьяс! Чучело ты гороховое. Брось ты о ней, соломенной вдове, даже думать. Слушай, хочешь познакомлю тебя с подругой Зины? Она повар. Понравится — будешь всю жизнь до отвала есть котлетки де-воляй.

Кируш оскорблен до глубины души. Кто дал право Анатолию так унижать Харьяс! Да знает ли он, какая она чистая и гордая… Но какой смысл толковать об этом с Яндураевым, выйдет новый скандал, да и только.

Чтобы не отвечать на его болтовню, Кируш сделал вид, что сильно заинтересовался замысловатой росписью вазы, стоящей на комоде.

Еще одно неуважительное слово о Харитоновой, он встанет и уйдет.

Яндураев, поняв настроение гостя, снова заговорил о профессиях:

— Знаешь, давай вместе поступим на машиностроительный факультет. Вдвоем и учиться будет легче, и работать…

— Я уже решил идти в геологоразведочный.

— Тебя, конечно, теперь могут принять и в институт журналистики — работаешь в редакции… Там тебе будет легче, чем во втузе.

— Из редакции я ухожу.

— Да что ты? С Иревли не поладил?

— Перешел на дневное отделение рабфака.

— Это дело! Одобряю! Живу же я на одной стипендии, проживешь и ты. И вообще: что такое — журналист?! Вот инженер — совсем другое дело. Помню, когда я еще работал в редакции, пошел в поликлинику. Молоденькая девушка стала заполнять на меня амбулаторную карту, спросила — кем работаю. Я сказал — «журналист», и она записала — «регистратор». Скажи я — «инженер» — такой ошибки не вышло бы. На твое место Иревли кого хочет посадить?

— Приглашают, кажется, Харьяс, но она едва ли согласится.

— Опять Харьяс! Можно подумать, что на ней свет клином сошелся!

Кируш сделал вид, что не понял Анатолия, и стал расхваливать свою будущую специальность:

— Я хочу быть одним из тех, кто откроет несметные богатства в недрах земли в Чувашии, на Урале, на Кавказе, в Сибири, на Дальнем Востоке. Это такое счастье — всюду побывать, все изведать, принести пользу людям!

— Если так — тебе лучше поступить в институт цветметзолото, — посоветовал Анатолий. — Уж если ты решил что-то искать, ищи золото, — по крайней мере самый ценный металл.

— Самое ценное — железо, — возразил Кируш. — Государство, у которого много железа, считается самым сильным и богатым…

— Что ты сделаешь из железной руды, если не будет топлива? — заметил Яндураев. — Я считаю, что важней железа — каменный уголь и нефть. Вообще же у геологоразведчиков — собачья жизнь. Все время скитаться там, где еще не ступала нога человека. Нет, это не по мне. Другое дело — инженер… Пришел с работы — принял душ, отдохнул, сходил в кино или театр, а то с друзьями посидел в ресторане… И культурно, и приятно. Нет, я не дурак, жизнь инженера ни на какую другую не променяю.

— Ты, дорогой, всегда думаешь только о собственной выгоде, — ответил Кируш. — А нужно жить для того, чтобы быть полезным людям.

— Разве инженер не заботится о человечестве? Он изобретает машины, которые облегчают труд человека. Или возьми Циолковского. Он хочет построить ракеты, на которых люди полетят на другие планеты. Разве это не благородное дело?

— И все же самое благородное дело на земле — это строительство бесклассового общества.

— Согласен. Но для строительства коммунизма нужны образованные люди! И если говорить о жизни каждой отдельной личности, то все зависит не от того, какой институт окончен, а от того, какую склонность в дальнейшем проявил человек, — ни с того, ни с сего занесло Яндураева. — Окончив полиграфинститут, можно стать управляющим трестом, индустриальный — председателем горсовета, после планово-финансовой академии — лектором.

— Но агроном, какие бы склонности ни проявил — врачом не станет.

— Правильно, врачом может и не стать, но кто возьмет на себя смелость утверждать, что его не изберут депутатом или на какую-нибудь руководящую должность?!

Чигитов, утомленный этим бессмысленным разговором, махнул рукой:

— Я говорю, что дважды два — четыре, а ты — споришь: нет, семью семь — сорок девять.

И встал из-за стола. Но Анатолий еще не выговорился:

— В прошлом веке были Онегины, Печорины, Рудины, — так называемые «лишние люди». Теперь рождается новое сословие, что ли, вечных студентов. Из рабфаков они идут в институты, из институтов — на курсы повышения квалификации, потом — в разные там академии. Всю жизнь учатся. Не знаю как ты, а я им не завидую. После института я сразу же поеду в Чувашию. Первое время поработаю инженером, а там, может быть, и продвинусь по служебной лестнице…

— А я и не подозревал, что ты мечтаешь о карьере руководителя.

— Почему не мечтать? На производстве я уже поработал. Выходец из крестьян, о себе в анкетах пишу — «рабочий». Чем не подхожу? Конечно, в Москве рассчитывать на высокий пост едва ли возможно, а в Чебоксарах, я уверен, добьюсь достойного положения.

Кируш уже собрался было уходить, как в комнату ворвалась запыхавшаяся хозяйка дома. Не стесняясь постороннего человека, Зина бросилась на грудь Анатолия и горько зарыдала.

— Ревизия была. Обнаружили недостачу в триста рублей. Могут отдать под суд, — проговорила она, горько всхлипывая.

Яндураев бросил на друга взгляд, полный мольбы. Кируш его понял и кивнул на дверь. В сенях он вынул из внутреннего кармана пиджака деньги, передал Яндураеву:

— Возьми. Здесь ровно триста. Отдашь, когда сможешь. — И ушел.

Анатолий положил перед Зиной тридцать ассигнаций. Он был уверен, что она, полная признательности, тотчас утешится и бросится ему на шею. Но Зина, потрясенная, безучастная ко всему на свете, продолжала сидеть неподвижно. Казалось, она даже не видела денег, которые должны были ее спасти.

Анатолий, чтобы обратить на себя внимание, опустил ей руку на плечо, как ребенка погладил по спине. Стал утешать:

— И чего ты так расстроилась? Подумаешь, растрата — каких-то триста рублей! Да и с кем такого не случалось?

Янковская высвободилась из объятий, пересела на другое место. Ей не давала покоя мысль — куда могли деться деньги? Работала она честно, злоупотреблений не допускала…

Собрав ассигнации, Анатолий направился к двери:

— Деньги кому отдать? Бухгалтерии? Может, вместе сходим?

Зина молча поднялась и вышла за ним.

В привокзальный буфет они явились робкие, как провинившиеся дети. Анатолий незаметно вручил Зине сверток с деньгами, сел за ближайший стол, за которым клевал носом захмелевший посетитель.

Прячась за соседом, Анатолий осмотрел шумный, насквозь прокуренный зал буфета. Он боялся, как бы кто из знакомых не увидел его здесь.

Янковская прошла за драпировку — там был кабинет заведующего. Вон он сидит, жирный, как боров, с огромным животом. Зина рассказывала о нем — никакого образования не имеет, а на этой должности держится много лет. А она такая грамотная, полгода поработала буфетчицей, и — растрата… Уж не заведующий ли ее и надул?

— О чем ты размечтался, парень? — прервал размышления Яндураева сосед по столу. — Думаешь, не знаю? Ишь ты, — погрозил он пальцем. — О девушке, о любимой!

Анатолий посмотрел ему в глаза. Они были мутными, как заросшие ряской лесные озерца.

— Кто не думает о девушке, тот не познает сладости жизни, — продолжал тот философствовать. — Так что, мечтай, желай! Но помни, рано или поздно за это придется расплачиваться.

Подвыпивший человек хотел еще что-то сказать, но к столу подбежала Янковская, счастливая, улыбающаяся. Она схватила Толю за руку и потащила к выходу.

— Никакой растраты нет, — сообщила она, сияя глазами, и, скрестив руки, повисла у него на шее. — Просто бухгалтер ошибся. Когда я расплакалась, он решил еще раз проверить мои накладные, и все сошлось. Ой, я так рада, так рада!

И тут же, среди улицы, на глазах прохожих, в ярком свете луны прижалась к Анатолию. У него зашумело в голове, застучало в висках. Он обнял женщину и, забыв о том, где находится, стал ее целовать.

17

Река Эль, родившись где-то в туманной глубине леса, выбегала на равнинный простор. И только приближаясь к деревне Элькасы, ее русло плавно огибало как бы вздыбившийся взгорок Эль-ту. Здесь река становилась шире, полноводней и, если смотреть сверху, напоминала чубук старинной чувашской трубки.

Но сейчас русло реки было сковано льдом, занесено снегом. И Эль-ту, подобно голове великана, покоилась под огромной белой папахой. Только с одной стороны подрытый людьми, обдутый ветрами, как голый затылок, чернел ее отвесный склон.

С повозки, первой выехавшей из леса, спрыгнул высокий худощавый человек. На нем были длинный енотовый тулуп, меховая шапка, теплые, с высокими голенищами бурки. Чтобы согреться и размяться, он, широко разводя руки и притопывая ногами, сделал несколько шагов вслед удаляющейся повозке. Потом остановился, приподнял заиндевелые очки и, щурясь, посмотрел в сторону поднимавшегося солнца.

Это — геолог Петр Петрович Верхоленский, он возглавил вторую геологоразведочную партию, направленную в Чувашию из Москвы.

Солнечные лучи едва пробивались сквозь молочно-белые облака, затянувшие небосвод. Северный ветер, стелясь по земле, взвихривал сухую снежную пыль. Все это не предвещало доброй погоды.

Геолог сошел на обочину дороги, сосредоточенно всматривался в проезжавшие мимо сани. На них везли буровые приспособления, приборы, инструменты. На самых последних санях лежали прямые длинные бревна, вроде телеграфных столбов. Они предназначались для сооружения буровой вышки.

В этих краях профессор Верхоленский оказался не впервые. Лет пять назад он обнаружил здесь месторождение фосфорита. Теперь ему и его группе предстояло решить вопрос, каковы запасы этой ценной руды. И, если они значительны, начать ее разработку.

— Что, озябли, Петр Петрович? — соскочив с одной из повозок, подбежал к профессору Чигитов. Он был одет не так тепло, как Верхоленский, но в нем бурлила горячая, жаждущая деятельности кровь. Впрочем, и на одежду ему жаловаться было бы грешно: драповое пальто с меховым воротником, расшитые красным и белым романовские валенки, шайка с длинными ушами, шерстяной шарф, кожаные на меху варежки.

Крестьяне, зябко ежившиеся в своих чапанах и потертых полушубках, смотрели на него почтительно и с откровенной завистью. Кирилл Чигитов — студент геологоразведочного института, ученик Верхоленского. Он, кажется, больше всех здесь заинтересован в том, чтобы на чувашской земле началась разработка фосфоритных залежей.

— К горе напрямик, пожалуй, не подойти, — сказал профессор, бодро шагая рядом с Чигитовым. — Уж очень глубокий снег…

Проезжая дорога, извиваясь по снежному полотну, бежала вдоль берега реки к деревне. Эль-ту оставалась в стороне.

Кирилл крикнул ведущему вознице, чтобы тот остановил лошадей.

— Где же Харьяс? Она обещала подготовить подъездные пути к Эль-ту, — сказал он, оглядывая окрестности.

— Харьяс, видимо, как попала в свою родную деревню, так и забыла обо всем. Не нужно было женщине поручать такое дело, — недовольно проговорил Петр Петрович.

— Что вы, она многим мужчинам утрет нос!

— То-то и видно. Мы проехали девять верст, а она не организовала расчистку снега в десяти метрах от деревни. А время не ждет, вот-вот разыграется метель.

Кирилл, раздосадованный не менее профессора, кинулся к возчикам:

— У кого есть лопаты? Начнем прокладывать дорогу! В это время до них донеслось протяжное:

— Э-й-йй!

Взглянув в сторону Эль-ту, Верхоленский и Чигитов увидели группу людей, размахивающих шапками, руками и даже лопатами.

Это была Харьяс со своей «командой». По их энергичным жестам Чигитов понял — подъезд к Эль-ту расчищен со стороны деревни. И это было очень разумно, — между лесом и пригорком лежал глубокий овраг… Лошади вновь тронулись.

Показались крайние деревенские избы.

Чигитов и Верхоленский, чтобы срезать путь, направились к Эль-ту напрямик, через заснеженное поле.

Харьяс, вскочив на неоседланную лошадь, — очевидно, кто-то из мужчин прискакал на ней на расчистку снега — крикнула:

— Петр Петрович, я сейчас приеду за вами!

Она смело спустилась по крутому склону и, оставляя за собой снежный вихрь, понеслась им навстречу.

— Эта женщина в самом деле кому угодно утрет нос, — улыбнулся профессор.

С Харьяс Верхоленский познакомился в Чувашском представительстве. Она появилась там, узнав о готовящейся экспедиции, и попросила зачислить ее в штат. Петр Петрович и слушать не хотел. Недостатка в людях не было, да и не женское это дело — зимой ковыряться в земле. За нее стал просить Чигитов. Он отрекомендовал ее как уроженку тех мест, очень серьезную и деловую женщину, старшекурсницу химико-технологического института. Скрепя сердце, Верхоленский уступил.

Предубеждение Петра Петровича убывало с каждым часом…

Поздоровавшись и спрыгнув с лошади, Харьяс подвела ее к профессору. Тот не без смущения ответил:

— Дорогая, вы мне очень льстите, если полагаете, что я в свои годы еще способен вскакивать на коня. Благодарю вас, но я уж лучше как-нибудь доковыляю. По крайней мере, буду цел. Знаете, в моем возрасте нужно опасаться, как бы людям не причинить дополнительных хлопот.

Кстати, вы знакомы с Ятмановым, который ходатайствовал перед Москвой о разработке недр Эль-ту?

— Конечно, — ответил Чигитов. — Он тоже из нашей деревни, мы с ним вместе воевали в гражданскую. Теперь он здесь большой человек.

Когда они поднялись на гору, Харьяс сказала:

— Петр Петрович, мои односельчане поручили мне пригласить вас на обед. Может быть, вы распорядитесь, кому что здесь делать, и мы сходим перекусим и отдохнем…

Профессор не стал отказываться.

Когда все первоочередные вопросы были разрешены, он предупредил Чигитова:

— После обеда съездим в Вутлан. А пока распорядитесь, чтобы рабочие, не мешкая, приступали к установке вышки.

Вутлан — небольшое село, расположенное в нескольких километрах отсюда. Там работала другая группа экспедиции, прибывшая из Москвы несколькими днями раньше.

Харьяс не хотела отставать от профессора.

— Да что вам там делать? — пытался отговорить ее Петр Петрович. — Пожили бы спокойно в родной деревне. Кто знает, когда еще вам придется здесь побывать.

— В Элькасах у меня никого из близких не осталось, — упорствовала Харьяс. — Папа не вернулся с германской, мама и младшая сестренка умерли в голодный год… К тому же, постпред приказал мне заботиться о вас. Приедете в Вутлан, озябнете… Да и сейчас пора пообедать, отогреться…

Петр Петрович и Кирилл, поторапливаемые Харьяс, направились в Элькасы.

Колхозники, прослышавшие о профессоре Верхоленском и его миссии, встретили гостей очень радушно. В самом большом и чистом доме на центральной улице для гостей был приготовлен обед. Не забыли и о пиве.

Чигитов побаивался, что кто-нибудь в присутствии Петра Петровича вспомнит о его неудачном председательствовании. Но односельчане вели себя так деликатно, предупредительно, что все его опасения вскоре рассеялись. Добрые, мудрые люди, они-то, несомненно, понимали, что был он тогда неопытным желторотым птенцом. А вот теперь… Думал ли кто тогда, что он станет образованным человеком, что сам профессор, разгадавший тайну Эль-ту, будет обращаться с ним, как с равным.

Да, все по-другому стало в родной деревне… Ничто не напоминало о кулаках и коштанах, которые, кажется, совсем недавно бесчинствовали здесь. Очень хотелось Чигитову встретиться со своим бывшим другом Прагусем. Но, оказалось, что его давно не видели в деревне — работает где-то на железной дороге.

Пообедав и согревшись, московские гости отправились в Вутлан.

Лошади бежали рысью. Профессор, подняв высокий воротник теплого тулупа, задумчиво глядел перед собой.

Долго ехали молча. Уже возвышенность Эль-ту осталась позади. Люди, работающие на ней, стали казаться крошечными букашками. Узкая зимняя дорога, попетляв, выбирая место поудобнее, нырнула в тихий, заснеженный лес.

Когда миновали лес, показались крыши Вутлана.

В деревне разыскали бригадира экспедиции Мурзайкина. Последние годы он проводил главным образом в разъездах. Не успеет вернуться из одной экспедиции, готовится к следующей. Так и не окончив институт, стал опытным специалистом в геологии.

Угощая гостей чаем, Иван вытащил из портфеля топографическую карту. За пару недель, проведенных здесь, ему удалось основательно ознакомиться с содержанием подземных кладовых Вутлана.

Слегка бравируя своей осведомленностью, он сообщил, что толщина пласта фосфоритов по всей площади залегания не менее метра. Надеясь удивить профессора, Иван кинул на Харьяс выразительный взгляд и добавил:

— А известно ли вам, что залегает под фосфоритами? Сланец! Нет, вы только вообразите, какие богатства хранит здешняя земля! Вот вам и топливо для электростанции будущего химзавода!

— Ну, что ж, прекрасно. Однако прогнозы относительно сланца несколько преждевременны. Все зависит от его качества. Анализ не делали?

— Нет, не делали, но пробовали жечь. Горит, как каменный уголь.

— Прекрасно, прекрасно. Но прежде все же давайте разрешим проблему фосфоритов. Уточнили, какой процент содержания в породе?

— Не меньше двадцати процентов.

— Ну, что ж, это очень утешительно…

— Петр Петрович, а почему бы одновременно не начать дело по добыче и переработке сланца? — вмешался в разговор Чигитов. — Мне кажется, что этим мы ускорим разрешение обеих проблем.

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь, мой юный друг, — ответил Верхоленский и пожелал немедленно отправиться в поле, где работали разведчики.

— Скоро начнет темнеть, Петр Петрович, и ветер крепчает… Как бы не разыгрался буран. Может, съездим завтра утром? — попытался удержать его Кирилл.

Но профессор не желал сидеть без дела ни единой минуты.

Беспокоясь за Харьяс, Чигитов посоветовал ей остаться в селе:

— Мы там не задержимся. Зачем тебе мерзнуть?

— Нет, я тебе не доверю Петра Петровича. Заморозишь еще где-нибудь, — ответила она.

— Какая ты строгая и неумолимая, — думая о своем, заметил Кируш. — Да, Харьяс, ты ведь здесь долго жила, когда скрывалась от Пухвира!

Молодая женщина побледнела. Нет, она не забыла, что именно здесь, на околице села, в школе работала сторожихой, в тесной каморке стала матерью… Отсюда, тайком от Фадея Фадеевича, проводила в Казань Маню. А потом долго, с тоской и болью в душе, ждала ответа от Христова. Здесь ее застала и трагическая весть о смерти самых близких ей людей — сестры и матери.

Интересно, жив ли Фадей Фадеевич? Ведь он и тогда был уже немолодым. Что известно о Мане? Где она? Как живет?

— Мне бы хотелось забежать в школу, когда будем проезжать мимо. Хоть на одну минутку… Только уж вы подождите меня… — попросила Харьяс.

Выехали на двух санях. На первых сидели Чигитов, Верхоленский и Мурзайкин, на других — Харьяс с лаборанткой, красивой молоденькой девушкой по имени Уга. Она приходилась племянницей хозяину дома, в котором снимал комнату Иван.

Узнав, что Харьяс хочет забежать в школу, Уга объяснила:

— Так это надо не туда. Там школа была раньше. Теперь открыли новую. Почти в центре села. Фадей Фадеевич у нас давно не работает. Теперь там другие учителя, все молодые.

Спрыгнув с саней, Харьяс постучалась в дверь бывшего школьного здания… Как нелегко, оказывается, снова встретиться со своим печальным прошлым, если даже от него и осталось-то одно воспоминание.

Дверь открыл седовласый невысокий человек…

— Фадей Фадеевич! — узнала его Харьяс. И почему-то заплакала, может, ей больно было видеть его таким старым и беспомощным? Или это была тоска по Сергушу, голосок которого когда-то оживлял ее мрачный закуток? И вот, очевидно, навсегда умолк. Во всяком случае, для нее.

— Девочка… Харьяс… — Фадей Фадеевич развел руки, как бы призывая ее в свои, отцовские объятия. И Харьяс прильнула к его хрупкой, слабой, стариковской груди. — Откуда ты взялась? Ну, проходи, проходи, а то тут холодно. А сынок где же? Что же ты его не привела?

Харьяс прижалась лбом к стене и не оторвалась от нее до тех пор, пока не выплакала всю боль, скопившуюся за последние годы. Потом, расстегнув пальто, села за стол и обо всем рассказала.

Фадей Фадеевич ее утешил:

— Найдется. Попомни мое слово, найдется. Где-нибудь в детском доме. Подрастет, сам подаст голос. Кровь человеческая ведь такая, призывает к себе…

— Спасибо, Фадей Фадеевич, только тем и живу. Как Маня? Где она? Пишет?

Старый учитель, не скрывая радости, рассказал, что долго поначалу не было вестей от дочери. Так же вот, как она, убивался и он. Потом дала о себе знать. Жива, здорова, вышла замуж. Муж какой-то болгарин. Хвалит очень — дескать, и умный, и красивый. Сынок уже имеется. Живут в Донбассе, в гости зовут. Да как ему в такую даль пускаться!

Дорогой Фадей Фадеевич, знал бы ты, какую рану нанес и без того кровоточащему сердцу Харьяс! Теперь ей ясно, почему Тодор так и не отозвался: Маня не передала ему письмо. А впрочем, может и не поэтому. Ведь она, Харьяс, стала женой ненавистного Тодору человека.

Лучше бы не слышать всего этого…

Да так ли? Отчего же ей сразу легче стало? Как будто она вдруг освободилась от какого-то невыполнимого зарока! До сих пор она отказывалась от всего, что могло составить ее женское счастье. И теперь ясно почему: ждала Христова. Теперь некого ждать.

18

Сразу за школой распахивало свои бескрайние просторы холодное, заснеженное поле. Небо было мутным, мглистым, солнце едва проглядывало сквозь туманную муть, спускалось к горизонту. Морозило. Мела поземка.

— Петр Петрович, может, все же вернемся? — опять заметил Кирилл, опасливо поглядывая по сторонам. — Начинается метель. Не застрять бы где.

Верхоленский вяло ответил:

— Метель вас пугает с утра. Говорят, волков бояться — в лес не ходить. Не ждать же нам здесь весны!

Харьяс, чтобы отвлечься от грустных воспоминаний, заговорила с лаборанткой. Давно ли она работает, сколько классов окончила.

Уга сказала, что в прошлом году окончила седьмой класс. Дальше учиться не смогла — тяжело заболела мать. И ей, старшей в многодетной семье, пришлось оставить школу. Но теперь маме стало лучше, она даже сама управляется по хозяйству, поэтому Уга поступила на работу.

— Вот подзаработаю немного, куплю себе пальто, валенки, осенью снова пойду учиться.

— Кем же ты хочешь быть? — спросила Харьяс, всей душой сочувствуя девочке.

— Сначала думала врачом или учительницей, а вот бригадир советует пойти в химический техникум. Говорит, когда начнут добывать фосфорит и сланец, для химика дел тут будет полно. А мне очень хотелось бы жить поближе к семье. Я бы маме помогала. Братьев и сестренок легче было бы учить.

— Не тяжело тебе работать с геологами?

Уга вскинула на Харьяс глаза, большие и синие, как полевые васильки. В них было столько изумления!

— Что вы! По-моему, даже сторожиха нашей школы работает больше чем я. Прежде мне приходилось вместе со взрослыми убирать хлеба. А теперь… мне даже стыдно. Здесь и делать-то почти нечего: перемою посуду в лаборатории, принесу образцы руды с поля, истоплю печку, заполню журнал. Иногда постираю кое-что… Мне ведь положен оклад уборщицы лаборатории, а платят, как лаборантке. Ой, мне все так завидуют в селе!

— Значит, нравится работа? — сказала Харьяс, любуясь девочкой. — Я очень рада, и тоже советую тебе стать химиком. По моему мнению, эта профессия самая интересная. Я вот скоро окончу Московский химико-технологический институт…

— Значит, вы уедете отсюда? — с сожалением произнесла Уга.

Верстах в десяти от села остановились. Профессору помогли выйти из саней. Харьяс и Уга вслед за мужчинами, проваливаясь в глубоком снегу, подошли к группе рабочих, которые бурили землю.

— Товарищ начальник, сегодня работать больше нельзя, — обратился к Мурзайкину один из бурильщиков. — Портится погода. Видите, какие тучи набегают, а нам еще надо добираться до деревни.

Мурзайкин представил рабочим Петра Петровича и рассказал гостям о работе на этом участке. Уга тем временем набрала ведро руды для анализа.

Верхоленский и Чигитов были так заняты рудой, что не заметили, как разыгралась вьюга. В десяти-пятнадцати шагах уже не стало видно людей. Ветер, вздымая вихри снега, кидал его в лица. Профессор снял очки и, ничего не видя, топтался на месте, кляня взбесившуюся стихию.

— Не зря говорят, если выйдет в дорогу домосед, обязательно разыграется непогода. На этот раз пурга, должно быть, разошлась в мою честь, — проговорил Петр Петрович, пряча лицо в воротник тулупа, белого от снежной пыли. — Куда же нам теперь деваться?

— Нужно срочно возвращаться в Вутлан, — ответил Чигитов, поглядывая в ту сторону, где стояли сани. — Харьяс, где лошади?

— Здесь. Идите сюда, — отозвалась Харитонова. Ее голос то слышался совсем рядом, то вроде бы доносился из глубокой пропасти. — Поторапливайтесь, не то заметет дороги, не доберемся до дома.

Буровщики, разместившись в санях, развернули лошадей.

Когда повозки выстроились одна за другой, Мурзайкин прыгнул в первую, ведущую, и хлестнул лошадей…

Выбрались на большак, проехали несколько десятков метров, повернули в сторону деревни, и вдруг передняя лошадь по брюхо провалилась в сугроб. Бедное животное жалобно ржало, вертело головой, трепыхалось всем телом, как рыба, попавшая в сачок, но выбраться из западни не могла.

Наезжая одна на другую, остановились остальные подводы. Головная лошадь, видимо, сбилась с дороги.

Буровики, те, кто помоложе, повскакивали с саней, стали искать твердое, наезженное место — дорогу. Но в разбушевавшейся стихии невозможно было ориентироваться. Снежные вихри хлестали по лицу, снег набивался за воротник, в рукава, ноги проваливались в бездонные сугробы.

— Ну, вот видишь, Харьяс, даже твое присутствие не оберегло профессора от неприятности, — сказал Кирилл. Он сидел на одних санях с Харитоновой и Угой и хотел чем-нибудь расшевелить их. Но те, молчаливо съежившиеся под одной брезентовой накидкой, не подали голоса. Тогда Чигитов шутливо добавил: — Неужели же мне суждено так бесславно погибнуть среди родных полей? В боях с Колчаком не погиб, а здесь… И никто меня не оплачет, не вспомнит добрым словом.

— Рано вздумал прощаться с жизнью, — сказала Харьяс. Из-под накидки донесся приглушенный смешок ее и Уги. — А уж если погибнешь, потомки воздвигнут тебе нерукотворный памятник, здесь, среди поля, в назидание малодушным.

— Сейчас начать благодарить или потом? — Кирилл нащупал под брезентом руку молодой женщины, сжал ее.

С тех пор, как Чигитов понял, что между Мурзайкиным и Харьяс не существовало ничего такого, что могло бы оскорбить его чувства, он стал держаться уверенней, смелее.

Впереди произошло какое-то движение. Все решили, что нашли дорогу. Подводы сдвинулись и тут же снова остановились. Передняя лошадь опять утонула в сугробе.

Верхоленский вылез из саней, прошел вперед, вернулся и теперь, чтобы не окоченеть, переминался с ноги на ногу.

— Может, нам с Петром Петровичем попробовать добраться до деревни пешком? — обеспокоенно шепнул Чигитов. — Кто-нибудь согласится же провести нас.

— Об этом не может быть и речи. Нельзя в такую пургу отделяться от людей, можно заблудиться и погибнуть. По-моему, нужно распрячь лошадей, сделать шалаш и укрыться до утра, — заявила Харьяс.

Пожилые мужчины, сидевшие в соседней подводе, как бы в подтверждение этих слов, распрягли лошадей, привязали их вокруг своих саней. И уселись под прикрытием животных, плотно прижавшись друг к другу и накрывшись кто чем мог — дерюгой, кулем, охапкой сена.

Уга, дрожа от холода, выскочила из-под брезентовой накидки, побегала вдоль саней, подошла к рабочим. Те посадили ее в самый центр образовавшегося круга.

— Я ведь не одна, — сказала она. — Там тетя Харьяс и Кирилл.

— Здесь места хватит для всех, — отозвался кто-то. — Чем больше народу, тем теплей.

Но Харьяс, беспокоясь о профессоре больше чем о себе, подвела его к своим саням, помогла снять енотовый тулуп, а Кирушу пальто и, постелив все это в затишье, приказала мужчинам лечь. Те, послушно, как дети, подчинились ей, прижались друг к другу спинами. Харьяс прикрыла их сверху своей брезентовой накидкой, сама присела рядом.

— Только не спать, — строго сказала она. — Если будет одолевать сон, о чем-нибудь говорите. Сказки рассказывайте.

— Сказка на воротах, загадка на столбе, — вспомнил Кирилл чувашскую пословицу. Но профессор и на нее не отозвался.

Мужчины, окружавшие Угу, о чем-то говорили и беспрерывно курили. Девушка не вытерпела, прикрикнула:

— Вы что, хотите, чтобы я задохнулась дымом? Сейчас уйду от вас.

Ей ответили сразу несколько человек:

— От дыма теплее становится!

— Дым сон прогоняет.

— Дым от простуды оберегает!

К утру пурга утихла. Небо прояснилось, показались звезды. И хотя было еще совсем темно, люди зашевелились. Стали запрягать лошадей, расходиться по своим саням. Наконец, тронулись.

В морозном воздухе звонко раздавался скрип полозьев, храп продрогших коней, голоса людей.

На востоке занималась заря…

У околицы Вутлана геологов встретила толпа. Среди нее выделялся коренастый человек, одетый по-городскому.

Чигитов тотчас узнал его. Это был Ягур Ятманов, председатель Чувашского Центрального совета народного хозяйства.

Он отделился от людей и побежал навстречу геологам. Около саней, в которых сидели Петр Петрович, Кирилл и Уга, Ятманов остановился. На его лице были и радость, и гнев.

«Как ты мог допустить, чтобы профессор подвергался такой опасности? — говорил его взгляд, брошенный в сторону Чигитова».

— Сейчас мы напоим вас, Петр Петрович, чаем, можно и в баньке попариться, если не возражаете, а потом уложим спать, — заботливо сказал Ятманов, помогая профессору выйти из саней. — Правда, у нас здесь черные бани. Но, по мнению врачей, они имеют даже некоторые преимущества: хорошо дезинфицируются дымом, то есть более гигиеничны.

— Какая баня, какой сейчас сон? Я прекрасно выспался! — заявил Верхоленский, готовый немедленно приступить к работе. — Нам дорог каждый час. Позавтракаем, и за дело.

— Где вы ночевали? В какой деревне? — удивился Ятманов.

— В поле ночевали. И представьте, не хуже, чем в гостинице, — улыбнулся профессор и показал на Харьяс. — Разве с такой хозяйкой пропадешь.

Ягур укоризненно посмотрел на свою землячку, но ничего не сказал. Харьяс слегка подтолкнула Чигитова: «Чего он злится?»

Кирилл, также не чувствуя за собой вины, только пожал плечами.

К лучшему дому деревни, отведенному для Верхоленского, почти одновременно с геологами и Ятмановым подъехали еще две подводы с медиками и старшим волостным милиционером. Ягур отозвал врача и фельдшера в сторонку и попросил их сделать все возможное, чтобы профессор не заболел.

— Кроме того, проверьте все, что будет подано на стол. Птица должна быть свежей, доброкачественной, калорийной. В общем, вы отвечаете за его здоровье.

Пока профессора опекали медики, Ятманов приказал Мурзайкину никого к нему не пускать, а сам с Чигитовым и Харитоновой пошел в сельский Совет. Здесь он превратился в того властного и требовательного Ятманова, который несколько лет тому назад отстранил от занимаемых должностей Кирилла и Прагуся.

— Отдаете ли вы себе отчет в том, какое ответственное дело поручило вам чувашское правительство? — заговорил Ягур, сев напротив Кирилла и Харьяс. — Профессор Верхоленский первый ученый, который еще в царское время заинтересовался геологическими богатствами Чувашии и открыл их. А вы его чуть не заморозили в степи! Кто дал вам право рисковать жизнью такого человека?! Зачем вы повезли его в поле, навстречу ночи и бурану? Почему не дождались меня? Ведь в Москве вам было сказано, что я встречу профессора в Элькасах, без меня вам не следовало делать ни одного шага!

— Это не мы профессора повезли в поле, а он нас, — попыталась возразить Харьяс.

Ятманов не удостоил ее даже взглядом и продолжал отчитывать, главным образом, Кирилла.

— Так вот, Чигитов, ты был хорошим солдатом, но плохим руководителем. Таким, как я вижу, и остался. Ничему не научился, опять не оправдал моего доверия. Поставить под удар жизнь профессора Верхоленского! Смотри, чтобы подобной безответственности больше не было! Иди, ты свободен, а с Харитоновой мне еще нужно поговорить.

Кирилл вышел из сельского Совета и уныло побрел по улице. Горько у него было на душе от такой несправедливости. Профессор — человек избалованный, что вздумает, то и делает, а Чигитова за это отчитывают, как мальчишку. Да еще в присутствии Харьяс, перед которой ему хотелось выглядеть настоящим мужчиной. Интересно, о чем Ятманов говорит сейчас с ней?

Чигитов уже подходил к дому, в котором отдыхал Верхоленский, когда его обогнали, обдав снегом, сани. В них сидел парень в овчинном тулупе. Натянув вожжи, он остановил лошадь.

— Ты из экспедиции? — обратился к Кириллу, угадав в нем нездешнего жителя. — А Харьяс Харитонову знаешь? Ей срочная телеграмма. Может, примешь?

Кируш здесь же, среди улицы, расписался в получении телеграммы и, не подозревая, что она личного характера, распечатал ее, прочитал:

«Тоомас вчера приехал из Гамбурга сообщи когда вернешься Москву целую Моника».

Чигитову стало не по себе: он никак не ожидал, что у членов такой важной экспедиции могут быть еще и какие-то личные, не имеющие отношения к геологии, дела. И уж совсем его опечалило то, что таким человеком оказалась Харьяс. Какое отношение к Харитоновой имеет этот Тоомас? Почему Моника сообщает ей о его прибытии? Да еще срочной телеграммой? Неужели для Харьяс это так важно, даже когда она находится в нескольких сотнях километров от Москвы?

А что, если Харьяс и этот самый Тоомас любят друг друга? Ну, конечно, так оно и есть! Дурень, он ревновал ее к Мурзайкину, а она, оказывается, думала совсем о другом человеке.

Когда же он, наконец, поймет эту женщину, то вроде бы близкую и родную, то снова чужую и недосягаемую.

Как передать ей телеграмму, чтобы она не догадалась, что ему известно ее содержание?

Во дворе дома прохаживался милиционер, недавно прибывший из Вутлана.

— Тут телеграмма получена, — обратился к нему Чигитов, — Как бы вручить ее Харитоновой? Она в сельсовете.

Милиционер послушно взял телеграмму, в раздумье повертел ее, окинул взглядом улицу и, заметив двух школьников, с любопытством разглядывающих его, поманил их к себе. Мальчишки с холщовыми сумками за спиной вихрем подлетели к милиционеру.

— Вот эту бумажку нужно срочно доставить в сельсовет, Харьяс Харитоновой. Понятно? О выполнении задания доложите мне. Живо!

Ребята, не разбирая дороги, по колени утопая в снегу, помчались в другой конец деревни.

Чигитов был знаком с Тоомасом Лилиенталем. Как-то случайно встретившись с Харьяс на площади Пушкина, они вместе забежали к ее подруге Монике, которая из типографии перешла на работу в экспедицию Коминтерна и жила в гостинице «Люкс». У нее в номере сидел высокий красивый молодой человек. Моника представила его как эстонского революционера-подпольщика, пробравшегося в Москву через Швецию и Финляндию. Потом они еще несколько раз встречались. Тоомас рассказывал, что он моряк, плавал на океанских пароходах, побывал во многих странах мира — во Франции, Англии, Италии, Японии, Испании. Из слов Лилиенталя было ясно, что в Советской России, в Москве, он задержится недолго. А вот куда думает отбыть — не говорил. И никто его об этом не спрашивал.

Кирилл вспомнил, как загорались глаза Харьяс, когда Тоомас упоминал Суэц, Яву, Мадагаскар, Босфор. Но тогда Кирилл почему-то не придавал этому особого значения. Он считал Лилиенталя женихом Моники. В таком случае, как же понимать ее телеграмму? Выходит, что все это время между ним, Кириллом, и Харьяс стоял этот иностранец!

В первой половине дома хлопотали врач и фельдшерица, в другой — отдыхал Петр Петрович.

— Я осмотрела профессора, пока никаких признаков простуды нет, — стала объяснять врач Чигитову. — Температура нормальная, дыхание везикулярное, в зеве чисто… Посмотрим, что будет к вечеру. Переутомился он, конечно. А вы? Как вы себя чувствуете?

Вскоре из сельсовета вернулась Харьяс. Кирилл бросал на нее вопросительные взгляды, не раз порывался спросить, когда она намерена отбыть на свидание с Лилиенталем. Но та и вида не подавала, что получила телеграмму, и тем более, что собирается покинуть экспедицию.

После обеда, приготовленного под руководством врача, Петр Петрович, лежа на крестьянской деревянной кровати, диктовал Чигитову свой доклад о выявленных запасах фосфоритов и сланцев в районе Вутлан — Элькасы. Доклад он должен был передать представителю чувашского правительства, Ятманову.

— Как чувствуют себя остальные члены нашей экспедиции? — спросил он у Кирилла, когда кончил диктовать.

Чигитов успокоил Петра Петровича, все здоровы, настроение отличное…

Ему не давала покоя телеграмма. Он уже собрался было сказать о ней Верхоленскому, как в комнату вошел Ятманов.

— Ты чего мешаешь Петру Петровичу отдыхать? — набросился он на Кирилла.

Профессор остановил его:

— Не он мне мешает, я ему не даю покоя: попросил помочь подготовить мне доклад.

— После такой трудной ночи вам нужно отдыхать. Доклад успеете написать, когда приедем в Чебоксары.

— Когда вы планируете выезд?

— Как только вы отдохнете, придете в себя. Лошади готовы.

— Зачем же так глупо тратить время? — всполошился Верхоленский. — Я здоров, полон сил. Поехали немедленно. Только по дороге я хотел бы завернуть в Элькасы. Надо проверить, как там идут дела.

Решили, что сопровождать профессора будут Харитонова и Мурзайкин, а Чигитов останется здесь, чтобы руководить бригадой буровиков.

Когда подводы тронулись в путь, Кирилл заметил среди провожающих Угу, лаборантку здешней бригады геологов. Ее нежное личико выглядело опечаленным, глаза-васильки были мокры от слез.

— Когда они теперь вернутся? — спросила она Кирилла.

— Профессор из Чебоксар поедет прямо в Москву…

— Я спрашиваю о Харьяс…

— Харьяс тоже торопится в столицу. Там у нее очень важное дело. Она сегодня телеграмму получила. Так что показала здесь хвост и ускользнула, — проговорил Чигитов, ревниво глядя вслед удаляющимся подводам.

— Зачем вы так говорите о Харьяс? — обиженно проговорила Уга. — Она добрая, хорошая. И обязательно приедет сюда, как только окончит институт. Она сама мне говорила.

19

«Здравствуй, Кируш, получила твое письмо. В нем то же самое — ревность, упреки, подозрения. Напрасно ты меня поздравляешь со счастливым браком. За Лилиенталя выходит Моника, а не я. Очевидно, ты перехватил ее телеграмму ко мне, в Вутлан. И не понял, что она просто хотела, чтобы я присутствовала на их свадьбе.

И вообще, Кируш, я давно собираюсь тебя отругать, чтобы ты оставил меня в покое.

Подумай, зачем я тебе нужна! Я давно не та Харьяс, которую ты помнишь по деревне. Моя жизнь сложилась очень трагически. За эти годы я столько пережила, что чувствую себя почти старушкой. Пойми, пока не найдется мой бедный сынок, я не успокоюсь, и никому не смогу доставить ни счастья, ни радости.

Кроме того, этот год для меня очень ответственный. Я должна закончить институт. Да и тебе рано думать о женитьбе, — сначала нужно получить образование, стать инженером. А семья может осложнить жизнь, помешать учебе.

Побывав на родине, я приняла твердое решение — по окончании института поехать на работу в Вутлан.

Желаю тебе всего доброго. Будь счастлив. Харьяс».

Чигитов еще и еще раз перечитал это письмо, полученное около трех лет назад.

Он только что прибыл из Москвы в Вутлан и, сняв плащ, раскрыл чемодан с небогатыми пожитками, конспектами лекций и книгами.

На самом дне его, как самая ценная реликвия, хранилось и это письмо.

С Харьяс он не виделся очень давно, с тех пор, как она окончила институт и получила назначение в Вутлан. От Ятманова, который направил Чигитова на этот объект, он узнал, что здесь же работал и Мурзайкин. Он так и остался с рабфаковским образованием. А вот Кирилл — инженер и направлен сюда директором строящегося химзавода. Скоро здесь будет налажено производство минеральных удобрений на базе местных фосфоритов, а также производство ядохимикатов по борьбе с вредителями сельскохозяйственных растений.

Номер в доме приезжих, который пока ему отвели, был маленьким, одноместным. Большую часть его занимала никелированная кровать. Кроме нее здесь стояли квадратный стол, тумбочка, два венских стула — вот и вся мебель.

Но Чигитова, только что покинувшего студенческое общежитие, такое жилье устраивало как нельзя лучше.

Аккуратно сложив и вернув на прежнее место письмо, Кирилл оделся и пошел в управление Вутланстроя.

В коридоре он остановился у двери с табличкой «Председатель постройкома И. Ф. Мурзайкин».

Как можно пройти мимо кабинета, в котором работает твой давнишний друг и первый покровитель!

Кирилл боялся признаться даже себе в том, что его неодолимо влекло к Мурзайкину что-то еще более сильное, чем дружеское чувство. Это была так и не погасшая любовь к Харьяс. Где она? Что с ней? Свободная ли? Только здесь и немедленно он мог получить ответы на все свои вопросы. Впрочем, разве не ясно, что теперь-то Харьяс стала женой Мурзайкина!

Иван заметно изменился, возмужал, раздался в плечах. Пожалуй, он выглядел, как борец среднего веса. Вошел Чигитов, он заканчивал разговор по телефону с каким-то профоргом стройки.

Увидев Кирилла, он искренне обрадовался и, взглянув на часы, заявил:

— Время обеденное, сейчас пойдем ко мне, перекусим, я познакомлю тебя с женой.

С языка Чигитова чуть не сорвалось, дескать, с Харьяс мы знакомы с детства. Но Мурзайкин, не обратив внимания на замешательство друга, попросил телефонистку соединить его с квартирой.

— Кира, ты встала? Сейчас я приведу гостя, Кирилла Чигитова, он назначен директором нашего завода. Да. Через несколько минут. Накрывай на стол.

Жил Мурзайкин в новом двухэтажном доме, где, по его словам, были квартиры всех руководителей стройки.

На дорогу от конторы управления до дома Мурзайкина потребовалось не более десяти минут. За это время он успел о себе рассказать: женился, Кире недавно исполнилось семнадцать лет, окончила музыкальное училище, работала в ансамбле песни и танца. Познакомились после концерта здесь, на стройке. Осенью оба собираются в Москву. Он хочет поступить в институт, она — в консерваторию.

— Знаешь, у нее такой голос! Окончит консерваторию — будет знаменитой певицей, — говорил Иван. — А ты не женился?

— Да некогда было… Сам знаешь, учился.

— Женим! На Харьяс! Она тоже здесь, часто вспоминает тебя.

Жена Мурзайкина в своем коротеньком платьице выглядела совсем девочкой и, по мнению Кирилла, далеко не красавицей: короткостриженые черные волосы, челка, прикрывающая низкий лоб, глаза узкие, раскосые, как бы сощуренные в улыбке, губы толстые, полураскрытые.

— Здравствуйте, проходите, — радушно встретила Кира гостя. — Иван и Харьяс так часто о вас говорили, что мне кажется, и я с вами давно знакома. Правда.

Узнав, что Кирилл остановился в доме приезжих, она его отчитала:

— И вам не совестно! У нас такая огромная квартира, а вы, наш лучший друг, будете маяться в каком-то грязном номере. Вот эту комнату я предоставляю в ваше полное распоряжение. Будете у нас жить до тех пор, пока не получите квартиру. И мне с вами будет веселей, а то я иногда целыми днями сижу одна. У Ивана то совещание, то заседание, то рейды какие-то…

Только этого — развлекать скучающую жену Мурзайкина — и не доставало сейчас Кириллу.

Он поблагодарил хозяйку за гостеприимство и заверил, что отлично устроился в доме приезжих.

Пообедав, Чигитов и Мурзайкин направились к начальнику строительства.

— Добро пожаловать, — встретил их тот. — Значит, начинают прибывать хозяева завода, эксплуатационники. Все нормально. Мы выстроили и уходим, — вы приходите, начинаете работать. Может, какая помощь от нас нужна? Скажите, — все сделаем, чем можем — поможем. Для создания заводоуправления, штаба, так сказать, вам, очевидно, нужно помещение? Так ведь? Могу выделить пару комнат на первом этаже нашего управления. Пока обойдетесь. А когда сдадим завод — все останется вам.

У Чигитова было пока что лишь штатное расписание заводоуправления. Он не знал, с каких должностей целесообразнее всего начать его укомплектование.

— Как с каких? — удивился начальник строительства. — С бухгалтера, конечно. Без этой штатной единицы вы не сможете выписать ни копейки денег. Будут бухгалтер и деньги, — все остальное приложится. Необходим, конечно же, и завхоз. Могу порекомендовать Кугарова, он человек опытный, смекалистый.

Чигитов знал этого Кугарова по работе в изыскательной партии. Там он также был завхозом.

«Кугаров так Кугаров, — решил Кирилл. — А там посмотрим».

Знакомство со строительной площадкой и готовыми корпусами заняло около часа. Остальное время пошло на поездку по обоим фосфоритным рудникам, находившимся на расстоянии десяти и двадцати километров от завода. К тому же в разных направлениях. Чигитова сопровождал Мурзайкин, он правил парой коней, запряженных в коляску.

Добыча фосфоритной руды на окраине деревни Элькасы велась открытым способом. Кирилл ознакомился с ходом работ и остался всем доволен. А вот положение дел на втором руднике вызывало тревогу. Особенно состояние проходки-штольни. Нужны были квалифицированные забойщики и подсобные рабочие для работы под землей. А где их возьмешь?

Прораб строительства железнодорожной ветки, которая соединит рудник с заводом, жаловался, что не хватает рельсов, а поставщик — Надеждинский завод на Урале — не соблюдает сроков отгрузки заказа и даже не отвечает на запросы.

Чигитов исписал целый блокнот — жалобы, просьбы, претензии, неотложные нужды… Со следующего дня решил заняться укомплектованием штата. По приказу Москвы заводу придавались все рудники, строительство железнодорожной ветки, ТЭЦ, поселок стандартных домов, механические мастерские…

Кириллу очень хотелось предложить Мурзайкину перейти в штат нового завода. Сейчас он мог бы выбрать себе любую должность, но прямо заговорить об этом стеснялся: несколько лет назад, в Москве, Мурзайкин был его наставником, вдруг теперь он из гордости не захочет работать в его подчинении. К тому же Иван все время твердил, что осенью они с Кирой поедут в Москву учиться…

Вечером Мурзайкин снова пригласил Кирилла к себе в гости.

— Не бойся, скучать не придется, — добавил он. — У меня будет еще один человек…

Этим человеком оказалась Харьяс. Она уже давно сидела у Кирены, покорно слушая ее болтовню. Чигитов, здороваясь с Харьяс, изучающе посмотрел на нее и заметил, как засветились радостью ее черные умные глаза. За это время она нисколько не изменилась, выглядела такой же красивой и молодой, как и прежде, в Москве.

— Как ты здесь работаешь? — спросил ее Кирилл, присаживаясь рядом. — Какие новости?

— О новостях я должна спрашивать у тебя, ты приехал из Москвы, — улыбаясь, ответила она. — Мы тут живем в глуши. Монику не видел перед отъездом? Что идет в московских театрах? Как живут Яндураевы? В Мытищах не бывал? Не собирается ли сюда приехать профессор Верхоленский?

Чтобы ответить на все ее вопросы, пришлось бы потратить весь вечер.

Когда они вдвоем вышли на улицу, Харьяс сказала:

— Жаль Ивана, на пустушке женился, трудно будет ему с ней.

— Молодая еще, остепенится.

— Ты не женился?

— Кому я нужен?

— Напрасно Монику упустил. Ты ей нравился.

— Не будем о ней говорить. Почему не приезжала в Москву?

— Ятманов не отпускал. На Эльстрое было горячее время. Он сам неделями сидел на стройке, пока не пустили дубильно-экстрактный завод.

— А что ты там делаешь?

— В лаборатории работаю.

— Переходи к нам, на химзавод, в Вутлан, — предложил ей Кирилл. — Я как раз комплектую штаты, а специалистов нет.

— Поговорим об этом в следующий раз, — Харьяс торопливо попрощалась и села в рабочий поезд, отходящий на соседний объект, именуемый «Эльстроем».

Следующий раз они встретились снова по инициативе Мурзайкиных. Это было накануне выходного дня, в субботу. Среди приглашенных был друг Ивана с Вутланстроя, страстный любитель рыбной ловли, Леонид Кашкаров. Это был высокий, широкоплечий парень. Он предложив организовать вылазку на Эль. Никто не возражал. Добравшись до реки, разложили костер, забросили удочки. Когда наловили достаточно рыбы, Леонид собственноручно, по особому рецепту, сварил уху, необыкновенно вкусную и ароматную.

Мужчины выпили по стопке водки, женщины — мадеры.

Когда компания разбрелась по лесу, чтобы собрать сухого хвороста, у костра остались Леонид и Кирилл. Оба они считали себя обязанными Мурзайкину и поэтому говорили о нем тепло и благодарно.

Кашкаров, явно испытывая угрызения совести, после дипломатических вступлений выразил сожаление, что их общему другу досталась очень недостойная жена.

— Кира настоящая распутница, — говорил он. — Но умеет маскироваться. Говорят, у нее мать была такая. В Уфе жила одна, без мужа растила дочь. В их доме все время толпились мужчины. Чему же хорошему могла Кира там научиться…

— Иван скоро раскусит ее и выгонит.

— Любовь, говорят, слепа, а он любит Киру. По вечерам она приходит ко мне заниматься по русскому языку, делает вид, что готовится в консерваторию. Но вместо этого сразу же раздевается и ложится в мою постель. Иван и мысли не допускает, что его Кирена моя любовница. Я не знаю, что мне делать. Выгнать ее — Иван оскорбится, рассердится. Рассказать ему обо всем — мне же достанется… Хоть бы в армию скорее призвали, я — призывник, во флот хочу попасть.

Неподалеку от них раздался голос Киры:

— Леонид! А-у-у! Где вы! Я заблудилась!

Спали под открытым небом, у костра, постелив у кого что нашлось — плащ, одеяло, ветки.

Утром, когда Кириллу удалось остаться с Харьяс наедине, она шепнула:

— Придумай, пожалуйста, что-нибудь и увези меня от этой Кирены. Я страшно устала от ее бессмысленной болтовни, а впереди еще целый день…

20

На этой площади, как три былинных богатыря, возвышаются вокзалы Казанский, Ленинградский, Ярославский.

Островерхая башня Ленинградского вокзала похожа на шлем Александра Невского, крыша Ярославского на головной убор Золушки, ансамбль Казанского, расписанный затейливым, восточным орнаментом, напоминает о мудром гостеприимном Востоке. Сюда ежечасно, как реки в море, стекаются поезда из Татарии, Чувашии, Узбекистана, с Урала, из Сибири, с берегов Амура…

Посланцы и гости столицы суетливым потоком выливаются с платформ на шумную, как среднеазиатский базар, площадь. У всех в руках — чемоданы, саквояжи, корзинки, кошели, кумганы, котомки… В глазах — восторг перед красотой столицы и растерянность перед ее необъятностью и величием.

А площадь во всех направлениях пересекают трамваи, автобусы, пугая сигналами, легковые и грузовые автомашины, и всюду люди, люди, люди…

Даже человек, уезжающий из Москвы, только тогда вздохнет облегченно, когда сядет в вагон отходящего поезда.

Вот и эта женщина… Едва придя в себя от столичной сутолоки, она теперь облегченно вздыхала, обмахивалась платочком и, запрокинув голову, осматривала расписные стены и потолок здания Казанского вокзала. Рядом с ней верхом на чемодане сидел мальчик лет пяти-шести. Время от времени он хватал ее за подол и плаксиво тянул:

— Пойдем в киоск смотреть картинки…

Мать ласково поглаживала его по голове, совала в руку конфету, обещала:

— Подожди еще немножко. Скоро придет папа, тогда и пойдешь с ним…

К вокзалу подкатило такси. Из него вышли двое мужчин. Расплатившись с водителем, они направились к главному подъезду.

Один из них, среднего роста, коренастый и широкоскулый, нес два чемодана. Он сразу же узнал женщину с ребенком и направился к ней. От него не отставал седой, худощавый старик в коричневом костюме и с портфелем из крокодиловой кожи. Они поздоровались с женщиной, поставили на пол свой багаж.

— А где мужчины? — спросил тот, что помоложе. Это был Иревли.

— Скоро подъедут, — ответила женщина. И, улыбнувшись, добавила. — А один при мне. — И кивнула на сына.

— Как зовут этого мужчину?

— Мы его зовем по-болгарски Славчо.

— Значит, Слава. Славик, ты куда же едешь?

— К дедушке, — ответил мальчик.

— Молодец, смелый и смышленый, как мама, — похвалил его Иревли. — Вот тебе за это шоколадка.

И, взглянув на женщину, добавил:

— Я ведь не забыл, как ты среди зимы тайно от отца сбежала в Казань.

— А кто меня повез? Уж не ты ли, Леонид? — лукаво усмехнулась женщина.

Это была Маня, Мария Фадеевна, как ее теперь называли, дочь вутланского учителя Фадея Фадеевича.

После гражданской войны она с мужем, Тодором Христовым, жила в Донбассе. Теперь с семьей переезжала в Чувашию. За эти годы она почти не изменилась. Разве что немного пополнела да на лбу появились две тонкие морщинки.

— Где теперь живет тетя Ануш? — спросила она у Иревли.

— В Чебоксарах.

— Все вдовствует или вышла замуж?

— Они поженились с Ятмановым. Его жена умерла несколько лет назад.

— Петр Петрович, — обратился Иревли к своему почтенному спутнику. — Позвольте вам представить дочь вутланского учителя Фадея Фадеевича, Марию Фадеевну, участницу гражданской войны.

Маня протянула руку профессору Верхоленскому, спросила:

— Вы разве знаете моего отца?

— Лично встречаться не приходилось, но слышал о нем много.

— От кого же?

— От меня, от Харьяс Харитоновой, — ответил Иревли. — Кстати, твоя бывшая подруга химик и работает в Вутлане.

Леонид надеялся, что Маню очень обрадует эта новость, но та торопливо отвела взгляд и заговорила о другом. Вскоре к ним подошли Христов и Чигитов.

— Вы, наверное, устали ждать нас, — сказал Кирилл. — Просим прощения. Задержались в тресте.

Тодор поднял сына над головой, чмокнул его в одну щечку, в другую и, опустив на пол, вынул из кармана два апельсина.

— Держи, Славчо.

— Мы не устали, — ответил Чигитову Иревли. — Но если бы вы задержались еще на несколько минут, могли отстать от поезда.

Вскоре их окружили крепкие молодые парни — шахтеры из Донбасса. Они вместе с Христовым ехали в Чувашию на фосфоритные рудники.

Чигитов вручил им билеты и посоветовал, не мешкая, пойти на посадку. Рабочие, весело переговариваясь, забрали свои чемоданы и мешки и направились к перрону.

— А когда мы пойдем покупать картинки? — захныкал Славик. Из его крупных, черных, как у отца, глаз закапали слезы.

Тодор, взяв сына за руку, торопливо повел его к киоску. Купив набор открыток, вернулся к жене, взял чемоданы и вслед за ней и сыном пошел к поезду.

Донбасские шахтеры толпой стояли у вагона. Предъявив билет, по одному поднимались в тамбур. Вскоре, разместив свой багаж в вагоне, они вышли на перрон. Здесь их ожидал работник чувашского представительства. Он обратился к донбасским рабочим с напутственным словом.

— Доброго пути вам, дорогие друзья! Желаю счастья и трудовых успехов на чувашской земле! — сказал он в заключение.

Поезд тронулся. Из окон вагона пассажиры прощально махали руками провожающим, — своим и незнакомым.

Когда Москва осталась позади, начались обычные дорожные будни. Одни переодевались, другие перекладывали вещи, третьи устраивались поудобнее, чтобы поговорить с интересным бывалым человеком.

Иревли, вынув из чемодана банку с компотом, зашел в купе Христова.

Поставил ее перед Славиком, сказал:

— Вот съешь всю эту сливу, сразу станешь большим. Ты хочешь побыстрее подрасти?

— Хочу, — ответил мальчик. — А то маленьких не принимают в шахтеры.

Вслед за Леонидом к Христовым зашел Чигитов.

Кирилл и Тодор после гражданской войны встретились впервые. Христову было очень приятно, что его бывший друг, простой деревенский паренек, стал инженером.

Чигитова радовало то, что прославленный в Донбассе шахтер Христов возвращался в Чувашию. Им обоим очень хотелось поговорить, но Мария Фадеевна часто перебивала их, расспрашивая Кирилла о жизни родного края.

Как бы поняв настроение мужчин, Иревли пригласил их к себе в купе.

— У меня есть бутылочка «Бенедиктина». Давайте опорожним ее.

Леонид ехал в одном купе с Верхоленским. Петр Петрович, переодетый в полосатую пижаму, читал газеты. От вина он отказался, сославшись на возраст.

Иревли, Чигитов и Христов выпили по рюмочке, другой, и языки развязались.

— А знаешь ли ты, Тодор, где обнаружена фосфоритная руда? — говорил Кирилл. — Помнишь Эль-ту, которая все в то время называли Киреметь-горой? Помнишь? Так вот там и еще в нескольких километрах от деревни, откуда родом твоя жена.

— Удивительно! Кто бы мог подумать? — ответил Тодор.

— Но это еще не все. Там же обнаружены и залежи сланца.

— Кто же нашел все эти богатства?

— Один из открывателей.

— Петр Петрович, — Чигитов кивнул на Верхоленского. — Благодаря ему я и пошел по горному делу.

— Нравится профессия? — поинтересовался Тодор.

— Очень, — ответил Кирилл. — По душе мне и то, что я работаю в родных краях. Теперь у нас есть рудники, химический завод. Даже сланец свой. В будущем станем топить им ТЭЦ. Пока ввозим каменный уголь.

— А экономично ли это? — вставил Иревли, вопросительно взглянув на профессора. — Из сланца, говорят, можно получать дорогостоящие дефицитные продукты, ихтиоловое и другие масла…

— В Эстонии паровозы работают на сланце, — заметил Чигитов.

— Смотря какой сланец, — Иревли снова взглянул на Верхоленского.

— Чувашский сланец повсеместно обещает быть хорошим, — отозвался Петр Петрович. — Мы исследовали его залежи в некоторых районах. Он оказался пригодным для промышленных целей.

— Говорят, качество фосфоритной муки не всегда хорошее, — опять заметил Иревли. — В чем причина? В заводе или в руде?

— Это уже не по моей специальности, — почти раздраженно ответил профессор. — Дело геолога — найти руду, определить ее запасы. Все остальное — забота инженеров, химиков, экономистов.

Христов понял, что Верхоленский слишком утомлен, не прочь отдохнуть. И пригласил мужчин выйти в коридор покурить.

— Ну, а как же теперь чувствуют себя элькасинские старики, которые верили в злых духов Киреметь-горы? — спросил Тодор, затягиваясь папиросой.

— Вера одних заметно поколебалась. Другие убеждены, что в связи с приходом Советской власти сверхъестественные силы переместились в другие места, более не доступные для науки, — улыбаясь, ответил Чигитов.

— Да, давно я не был в Чувашии. Соскучился по ней. Она для меня стала как бы второй родиной, — задумчиво проговорил Христов. И стал расспрашивать Чигитова об их, общих знакомых. — Ну, а… Харьяс? Что слышно о ней?

Мария Фадеевна, должно быть, услышав это имя, вышла из купе в коридор.

— Вы разве знаете ее? — спросила она у Кирилла.

За него ответил Тодор:

— Они же из одной деревни.

— Вот как! — удивилась Мария Фадеевна. — Где же она теперь? Харьяс ведь жила у нас при школе, работала сторожихой. Потом отец писал, что она уехала куда-то. Сергуш у нее, наверное, уже большой, в школу ходит.

— Сына у нее украли в голодный год, — ответил Кирилл.

— Бедная, бедная, — пожалела подругу Мария Фадеевна. — Вот не везет женщине. Что же она теперь делает?

— Окончила Менделеевский институт в Москве, работает старшим лаборантом на химзаводе в Вутлане…

В этот вечер Кирилл долго не мог уснуть. Он вспомнил отца, не вернувшегося с войны, мать, умершую с голода, свою трудную юность и, конечно же, Харьяс… Как он ревновал ее к Христову! Как страдал, когда ее похитил Пухвир. И вот теперь она снова встретится со своей первой и большой любовью, с Тодором. Теперь, когда у него появилась некоторая уверенность, что Харьяс может стать его женой! Несколько месяцев назад он уговорил ее перейти на работу в Вутлан. Вместе с ней перешла на химзавод и Уга, та синеглазая девчушка, которая когда-то была лаборанткой экспедиции.

Они жили в одном доме на опушке леса, работали в одной смене, питались и отдыхали вместе. Уга называла свою наставницу и покровительницу тетей, Харьяс ее — сестренкой.

Уга оказалась очень энергичной и деятельной — член заводского комитета комсомола, выпускала стенную газету, посещала кружок политучебы, руководила ячейкой МОПР, занималась в драмкружке. Несмотря на такую занятость, она находила время побывать у родителей, помочь им в домашних делах. Харьяс так привязалась к этой девушке, что порой забывала о разнице в их возрасте, рассказывала ей о своей трудной жизни, о пропавшем сыне.

— У вас, тетя Харьяс, еще все впереди, — утешала ее Уга. — Вы еще такая молодая и красивая… Вот только очень уж вы разборчивая… почему-то ни на кого не обращаете внимания.

— Об этом не может быть и речи… — возражала Харьяс. — Пока не найдется мой Сергуш, я не успокоюсь, и никто мне не нужен.

— Найдется ваш сынок, вот увидите.

— Мне тоже кажется, что он жив, должен быть жив, — охотно соглашалась Харьяс.

Несколько месяцев назад в Вутлане появился Прагусь Ильмуков. Он устроился начальником механического цеха и зачастил к Харьяс. Та относилась к нему дружески. Прагусь крепкий, красивый парень. Его кудрявые волосы вьются как хмель, глаза, особенно когда они обращены на Харьяс, сверкают подобно звездам в погожую ночь. Чем не пара для Харьяс! Уга была уверена, что и ее подруга и наставница думает так же, и всячески поощряла Прагуся. Но, однажды войдя в комнату, она услышала их «объяснение».

— Эх ты, двадцатидевятилетний верзила! — отчитывала его молодая женщина, ничуть не смущаясь. — Чего ты болтаешься, как наш шут деревенский Тилек? Не хочешь учиться, так хоть женись, семья будет…

— Я жду, когда ты выйдешь замуж, — отпарировал Прагусь.

— Ты уже плясал на моей свадьбе, — напомнила Харьяс. — Мой сын сейчас уже бегал бы в школу, так что на меня не кивай.

Прагусь хотел отделаться шуткой: дескать, мою невесту насмерть козел забодал, вот и жду, не найдется ли другая. Но не посмел, понял, его намек не достиг бы желанной цели. А тут еще Уга:

— Прагусь, а почему ты в самом деле до сих пор не женился?

Эльмуков хотя и обиделся на девчонку, — тоже мне, лезет не в свое дело, — но постарался не показать этого. Уга всегда относилась к нему очень доброжелательно. Так что не ее вина в том, что Харьяс его отчитала.

— Да все как-то не до этого было, — ответил он. — Сначала учился в профтехшколе, потом работал на железнодорожной станции, жил в общежитии, куда бы я делся с семьей! Перебрался сюда — опять общежитие…

— Женишься — предоставят отдельную квартиру или хотя бы комнату, — уверенно заявила Уга.

— Вижу, вы сильно беспокоитесь, как бы я не засиделся в старых девах… Да вот, не дают мне покоя кое-какие планы. Хочу перевести электростанцию на сланец. Это же преступление — ходим по даровому топливу, а жжем леса и очень дорогой привозной уголь.

Есть еще у меня рацпредложения — установить в рудодробильном цехе барабаны. Один барабан валяется на заводском дворе. А заместитель директора по хозяйственной части Кугаров хочет сбыть его на сторону, говорит, что негде применить. И еще — руда в цех подается вагонетками, их обслуживают пятнадцать человек. Очень тяжелая у них работа. А можно погрузку и выгрузку руды механизировать… Вот когда все это сделаю, тогда и женюсь. Думаю, что всех невест не расхватают. Кто-нибудь останется и для меня. И тогда-то уж она не станет меня корить тем, что не окончил институт.

Уга прониклась к Эльмукову еще большим уважением. Ну и что, если он не инженер! Просто даже не понятно, кого еще надо тете Харьяс?

Но как только на заводе стало известно, что сегодняшним поездом приезжают шахтеры Донбасса, Харьяс мгновенно преобразилась. Она вымыла и уложила свои по-прежнему длинные и густые волосы, погладила выходные платья, и, надев лучшее из них, долго разглядывала себя в зеркало.

Уга кое о чем догадывалась и, чтобы не мешать ей, одна пошла к конторе, где лежал написанный еще накануне приветственный лозунг; оттуда вместе с комсомольцами отправилась на станцию.

Утреннее солнце давно всплыло над темным прохладным лесом и щедро одаривало благодатным теплом землю. Южный ветер шелестел листьями деревьев, обступивших станционное здание, овевал взволнованные лица людей.

Химзавод, раскинувшийся на лесной опушке, отлично виден со станции: темная труба, уходящая в небо, эстакада, красные кирпичные корпуса цехов, заводская контора, деревянные дома для рабочих… Все это в лучах утреннего солнца казалось чистым и свежим, вроде бы омытым щедрым весенним солнцем.

Уга, выйдя на перрон, подняла над головой транспарант, на котором крупными буквами было написано: «Добро пожаловать!». Но пока ничто не говорило о приближении поезда с рабочим пополнением.

Подошел Кугаров. Он был одет почти по-парадному: новые черные галифе, кожаная куртка… В сапоги, начищенные до блеска, казалось, можно смотреться, как в зеркало. Вот только шрам на лбу, белый и полукруглый, точно подкова, портил весь вид.

Уга, полная нетерпения, не сводила глаз с запада: не показался ли дымок?

Над темной полоской леса вскипело одно, другое, третье сизое облачко… А вот и протяжный, ликующий гудок, и размеренное, глубокое дыхание паровоза… Поезд приближался к станции.

Кугаров сердито блеснул глазами в сторону Уги, которая, откровенно ликуя, заметалась по перрону, крикнул, чтобы встречающие отошли подальше от железнодорожного полотна.

Оказавшемуся поблизости Прагусю Эльмукову Уга передала транспарант с приветствием.

Среди встречающих появилась Харьяс. Уга никогда еще не видела ее такой нарядной и красивой. Нельзя было не заметить, что она очень волновалась. Оно и понятно, нелегко увидеть любимого человека с другой женщиной.

А вот и Фадей Фадеевич, редкие седые волосы, сгорбленная спина… И только глаза, нетерпеливо ищущие, устремленные в сторону поезда, говорили, как сегодня он счастлив.

Пассажиры, смущенно улыбаясь, суетливо выходили на перрон. Их тут же окружали рабочие вутланского химзавода. Харьяс, бледная, сосредоточенная, не спускала глаз с вагонного тамбура. Нет, она ждала не тех, которые уже вышли.

Высокий, черноволосый, загорелый человек показался в дверях и, подняв руку, потряс ею в знак приветствия. Кто-то зааплодировал, кто-то ответил таким же дружеским жестом… Харьяс, едва передохнув, всем корпусом подалась вперед, расталкивая людей, кинулась к поезду. Тодор спрыгнул с подножки, поставил на перрон два чемодана и, вскинув руки, потянулся к тамбуру. Молодая женщина подала ему мальчика.

Харьяс, сразу отрезвев, отпрянула назад. И хлынули слезы…

Когда поезд, запыхтев, тронулся, на перроне начался митинг. Первым друзей с Украины приветствовал директор завода Чигитов. От имени шахтеров Донбасса выступил Тодор Христов. Кирилл, стоя рядом с ним, отыскал глазами Харьяс. Его лицо помрачнело.

После митинга он взял Христова под руку и подвел его к Харьяс.

Не ожидая этого, она настолько растерялась, что даже не нашлась подать Тодору руку. Только остолбенело смотрела на него.

— Здравствуй, Харьяс, — полушепотом произнес Тодор.

Она, стряхнув с ресниц слезы, кивнула в ответ.

— Та женщина с мальчиком — Маня и ваш сын? — справившись, наконец, с волнением, спросила она, хотя и сама знала, что это так.

Христов виновато посмотрел на нее и ничего не ответил.

Участники митинга тронулись по направлению к заводу. На перроне становилось все меньше людей.

Теперь Харьяс хорошо видела жену Тодора и его сына. Они стояли неподалеку с Фадеем Фадеевичем и оживленно разговаривали.

Харьяс понимала, что по закону гостеприимства она обязана подойти к Мане, поздороваться с ней.

Но какая-то тяжесть, переполнившая грудь, приковала ее к месту, не давала шагнуть.

— Товарищ Христов, вы, значит, вместо того, чтобы уехать на родину, в солнечную Болгарию, с дружеской помощью приехали к нам, в Чувашию! — Кугаров, сверкая улыбкой, остановился рядом с Тодором, подал ему руку. — Молодец! Очень хорошо! Одним словом — по-советски!

— Спасибо, спасибо, — поблагодарил Тодор, вопросительно поглядывая на Чигитова и Харитонову. — Простите, а вы кто будете?

— Я — заместитель директора химзавода по хозяйственной части, — по-военному щелкнув сапогами, представился тот.

— Очень знакомое лицо… Не встречались ли мы с вами на фронте?

— Вы, пожалуй, ошибаетесь, товарищ Христов, с кем-то меня путаете, — посерьезнел Кугаров. — Я вас вижу впервые.

Тодор, мучительно роясь в памяти (Где же? Когда? При каких обстоятельствах?), несколько минут не сводил с него глаз.

Кугаров спокойно выдержал его взгляд.

21

Вечер встречи шахтеров, который проводили на руднике, затянулся.

Харьяс решила не дожидаться директорской машины и незаметно выскользнула из столовой. В заводской поселок можно добраться и по узкоколейной железной дороге. Она направилась к вагонеткам, груженным фосфоритной рудой. Маленький паровозик, стоявший в голове состава, пыхтел и скрежетал, готовый к отправлению.

Вокруг рудничного холма колыхались крупные золотые колосья зреющей ржи. И хотя солнце уже спряталось за горизонтом, вечерней прохлады не чувствовалось — по-прежнему было сухо и душно.

Молодой машинист, увидев старшую лаборантку химзавода Харитонову, пригласил ее к себе, и паровозную будку. Он и его помощник, одновременно выполняющий обязанности кочегара, как бы соревнуясь в галантности, уступили Харьяс место у открытого окна. Как только состав тронулся, они, перебивая друг друга, стали развлекать ее разговорами. Но маленький паровозик издавал такой шум, что почти ничего нельзя было расслышать. И это пришлось очень кстати. Харьяс находилась под впечатлением сегодняшней встречи и ей было не до праздных разговоров молодых машинистов.

Она долго смотрела в сторону большой штольни рудника, который был врезан в землю у самого подножья пригорка. Земля вокруг выглядела серой, словно выжженная знойным солнцем. Лишь поодаль, в овраге, где местами просачивалась подземная влага, свежо зеленела невысокая травка. Эта узкая живая полоска казалась изумрудным пояском, кем-то позабытым у рудничного холма.

Вон в том одноэтажном деревянном домике, в шахтерской столовой, за сдвинутыми столами сидят донбасские рабочие и здешнее руководство. Среди них и Тодор Христов, ее давняя любовь и сегодняшняя боль. Что теперь ей от его выразительных взглядов, трогательных жестов, нежных пожатий рук… Между ними — пропасть, через которую она никогда не решится переступить.

Чуть-чуть утешало лишь то, что и у ее уставшего, израненного сердца есть верная и надежная пристань. Там всегда можно найти покой и утешение.

Этой пристанью для нее был Чигитов, его многолетняя, неизменная, полная самоотречения любовь.

Как ей хотелось сейчас, чтобы он, заметив ее отсутствие, выбежал из того домика… Когда они садились за стол, он шепнул ей: «Поедем вместе, мне нужно с тобой поговорить». Пусть не обижается, на этот раз она ушла не от него, от Тодора, и теперь, думается, уже навсегда.

Но это был голос рассудка, а сердце? Что скажет оно?

«Нужно немедленно отсюда уехать, — вдруг решила Харьяс. — Завтра же возьму отпуск и поищу себе работу в другом месте. Можно снова попроситься к геологам, перейти в «Союзсланец». Или съездить к Монике, возможно, она порекомендует что-нибудь подходящее»…

От принятого решения стало легче на душе. Высунув голову в окно, она только теперь заметила, что ветер, свистит в ушах, паровозик мчится на всех парах, и они приближаются к эстакаде, переброшенной через железную дорогу, которая связывала Москву с Уралом и Сибирью. С высоты эстакады Харьяс взглянула вниз и увидела крыши пассажирских вагонов, бегущих на восток. Их паровозик, машинист любовно называл его «овечкой» (серии «о»), достигнув контрольного столба, дал такой громкий и продолжительный гудок, что у Харьяс долго потом звенело в ушах.

Пока рабочие опрокидывали вагонетки с рудой, которая ссыпалась неподалеку от корпуса рудодробильного цеха, Харьяс окинула взглядом бескрайний лесной массив, что начинался в нескольких десятках метров отсюда и доходил до московских окраин.

«Вырубить этот лес почти так же невозможно, как ведрами вычерпать море. И все же прав Прагусь, его нужно беречь», — подумала она.

В новом деревянном доме, где жила Харьяс, как в гостинице, было несколько комнат и одна общая кухня.

«Уга, видно, занимается, — подумала она, заметив, что окна ее комнатки, выходящие в сторону заводского двора, распахнуты настежь. Общество скромной, трудолюбивой девушки скрашивало ее жизнь. Но вот сейчас ей очень хотелось побыть одной.

Харьяс даже прикинула, как ей отделаться от вопросов Уги, — сошлется на головную боль, ляжет в постель и притворится спящей.

Уга была не одна. На диване рядом с ней сидел Кугаров. Он был явно навеселе. И, очевидно, изо всех сил развлекал девушку. Смех, казалось, застыл в ее глазах. Да и сама она так раскраснелась, как будто пробежала без остановки от рудника до завода.

— Наконец-то вернулась! — воскликнул Кугаров и, покачиваясь, пошел навстречу Харьяс. — А я уже стал подумывать, что у директора Чигитова среди дороги испортился казенный автомобиль.

— Я на поезде приехала, — ответила Харьяс, брезгливо обходя гостя.

— Молодец! Хвалю!

— Это за что же?

— За то, что не попадаешься на удочку Чигитова. Подумаешь — директор! Видали мы таких директоров! Кем он был раньше? Голодранцем, нищим! И звали его так — Кируш. А теперь, гляди-ка, стал Кириллом Герасимовичем!

— Нам с Чигитовым нечем друг перед другом кичиться — кем он был, тем и я была, — с достоинством ответила Харьяс, присаживаясь к столу. — А вы, что же, из богатых будете?

— К-какая ты сегодня сердитая. Даже пошутить нельзя.

Пошарив по карманам, подозвал к себе Угу и, вложив ей в руку деньги, куда-то отправил.

Харьяс вышла в кухню с полотенцем в руках. Умывшись с дороги, задумчиво присела к столу. Всем своим видом она давала понять, что поскольку время позднее, и она устала, то не будет возражать, если незваный гость отбудет восвояси. Но тот оказался очень недогадливым.

Наступали сумерки. Харьяс включила свет.

— Вы куда послали Угу? — спросила она Кугарова, по-хозяйски развалившегося на диване.

— В самый дальний магазин за «Абрау-Дюрсо!» — пьяно ухмыльнулся он. И, не спуская глаз с женщины, подошел к двери, повернул ключ и выключил свет. — Конечно, я понимаю, что в этой дыре такого изысканного вина не найти, но пусть девчонка прогуляется. А мы не будем зря терять времени.

Харьяс бросилась к выключателю. Кугаров схватил ее за руки и потащил к дивану. Полная обиды и негодования, она вырвалась и изо всех сил толкнула Кугарова на угол стола.

— Сумасшедшая, дура, изувечишь ведь! — оскалился он, взвыв от боли.

Харьяс включила свет, настежь распахнула дверь комнаты:

— А ну, убирайтесь по-хорошему! — скомандовала.

— Ладно, — остановил ее Кугаров. — Пресная ты женщина, не в моем вкусе, шуток не понимаешь. Я ведь к тебе зашел по делу, по поручению профессора Верхоленского.

Харьяс насторожилась. Неужели правда? Может, на работу хотят пригласить?

— Что за поручение?

— Видишь ли… Петр Петрович в прошлом году овдовел… Так вот он послал меня к тебе сватом… У него в Москве огромная квартира, большая библиотека, дорогая мебель… Ну, наверное, и золотые вещички водятся, от старухи остались. В Москве от невест у него нет отбоя. Рассказывал, совсем молоденькие девчонки, вроде Кирены Мурзайкиной, за ним бегают. Но ему такие вертихвостки не нужны. Знает — зарятся на богатство. А вот тебя он уважает. Все время говорит о тебе. Ты ему понравилась еще во время первой экспедиции.

— Хорош сват! — гневно усмехнулась молодая женщина.

— А чего особенного! Такой старик не погнушается тобой в после меня. Послушай, Харьяс, соглашайся, — будешь жить в Москве, в шикарной квартире, до смерти вот так обеспеченной. Неужели не надоело скитаться по общежитиям? Ну, конечно, как муж, он того… женщину не устроит. Но около тебя буду я, так сказать, друг дома. Я ведь тоже здесь задерживаться не намерен.

Уже из прихожей Харьяс сказала:

— Передайте жениху, что сватовство не состоялось, потому что сват превысил свои полномочия и был выставлен за дверь.

— Харьяс, куда же ты? Почему уходишь? Вот ненормальная!

Надежды Харьяс на работу в геологоразведочной партии, руководимой профессором Верхоленским, рухнули. После сегодняшнего сватовства она, конечно же, к нему с такой просьбой обращаться не станет.

Придется подаваться куда-нибудь за пределы Чувашской республики.

Харьяс и сама не заметила, как оказалась на почте пристанционного поселка. Попросив телеграфный бланк, написала на имя Моники:

«Через пару дней буду Москве».

Ласковый шелест деревьев, стоящих вдоль улиц, мирное щебетание птиц, мягкий ласкающий свет, излучаемый луной, бескрайняя небесная высь, усыпанная любопытно мигающими звездами, — все это успокаивало и настраивало на снисходительный философский лад.

Харьяс уже больше не казалось, что Кугаров нанес ей смертельное оскорбление. Обычная в их заводской жизни история: подвыпивший холостяк зашел развлечься в женское общежитие. В другом месте его могли принять куда любезней. Не исключено, что ее же осудят. Разве не слышала она уже о себе: «Ивана-царевича дожидается. Простыми брезгует. Одна так же перебирала, перебирала…»

Вчерашним крестьянкам, заводским работницам, трудно понять и разделить ее чувства. Они судят о ней с точки зрения своих потребностей и интересов.

Но Верхоленский… Возможно ли, чтобы он в самом деле подослал к ней Кугарова с таким поручением?

У клуба толпилась молодежь. Заводские парни и девчата, увидев Харьяс, здоровались с ней. Две подружки Уги, схватив ее под руки, стали уговаривать пойти в кино.

— Ну, пожалуйста, Харьяс Харитоновна, а то нам будет боязно после кино возвращаться домой. Приезжие ребята с «Союзсланца» такие нахалы!

Харитонова не заставила себя упрашивать. Ей и самой не хотелось возвращаться в общежитие, где, возможно, все еще сидел Кугаров. Да и в кино она была не помнит когда.

Домой возвращались поздно. Похолодало. Луна скрылась за тучами. В мире стало темно и неуютно. Одинокие огоньки в привокзальном и заводском поселках мерцали, как звездочки, упавшие на землю.

Окна комнаты Харьяс были освещены и по-прежнему распахнуты настежь. «Неужели этот наглец еще не убрался?» — думала она, замедляя шаг.

К счастью, Уга оказалась одна. Взволнованная и сияющая, она бросилась навстречу Харьяс, сообщила:

— Ой, что тут было! Во-первых, заходил Кирилл Герасимович, спрашивал вас. Во-вторых, этот Кугаров, такой смешной… сделал мне предложение. Говорит, что мне самое время выходить замуж, а то стану, как вы, слишком разборчивой.

Я сказала, что сначала поступлю в институт. Он, знаете, тетя Харьяс, в какой советует? В медицинский. Я тоже решила стать врачом. По-моему, неплохо. Ведь правда? Кугаров говорит, в Москву поедем вместе, он мне поможет подыскать квартиру. У него там знакомых полно… А Прагусь, — он мне транспарант помогал держать на станции, — так смотрел на меня… Я даже не выдержала и рассмеялась…

Харьяс хотела пожурить девушку: напрасно она, молодая и красивая, забивает себе голову такими несерьезными кавалерами. Но уж лучше поговорить с ней об этом как-нибудь в другой раз, на свежую голову.

А Уга с прежним воодушевлением уже рассказывала, как долго и безуспешно она искала вино «Абрау-Дюрсо». Но так как ни в одном магазине его не оказалось, купила бутылку «Зверобоя».

— Пришла домой, а вас нет… Кугаров хотел распить водку, я не разрешила, сказала: без тети Харьяс пить не будем. Так и ушел, не попробовав своего вина, — радуясь и удивляясь своей власти над солидным человеком, поведала девушка. — Обещал завтра зайти, вечером. А вы куда ходили?

С заводской территории доносился ритмичный стук электростанции и треск рудодробильной фабрики. Зябко и тревожно трепетали листья осин под окнами.

— Поднимается ветер, — сказала Харьяс, подходя к окну, чтобы закрыть его.

И вдруг по стеклам забарабанил дождь, крупный, свинцовый, проливной.

— Не зря весь день стояла духота, — заметила Уга, ныряя в постель. — Теперь посвежеет.

Харьяс погасила свет и легла. Подумалось: «Мне выплакаться таким дождем, — может, и стало бы легче».

22

Ну не насмешка ли над человеком! На улице тридцатиградусный зной, а он мечется в жару от простуды!

Кирилл помнит, где его прохватило.

После банкета в честь шахтеров он, разгоряченный, вспотевший, сидел в машине с опущенным ветровым стеклом и подставлял лицо встречному пронизывающему ветру. Поняв, что Харьяс уехала на «ползучем эшелоне», он надеялся догнать ее и торопил шофера.

Но они выехали слишком поздно и догнали рудничный поезд, когда тот уже поднимался на эстакаду. На следующий день он узнал, что Харьяс уехала в Москву. Даже не попрощалась. К полудню он почувствовал боль в горле, поднялась температура. Зашел в амбулаторию.

— Двусторонняя флегмонозная ангина, — поставил диагноз врач. — Положение очень серьезное, нужно немедленно флегмону вскрыть, иначе…

Кирилл не расслышал, что может с ним произойти, если не дать оттока скопившемуся гною.

К его подбородку медсестра поднесла какой-то изогнутый, как половинка фасолины, тазик, сюда он должен сплевывать. Подошел врач со скальпелем в руке, приказал:

— Раскройте рот. Шире, еще шире. Ввожу нож, не дергайтесь!

Дома Кирилл лег в постель. Ему было так плохо, что он не смог снять с шеи остывший компресс. О том, чтобы поставить новый, согревающий, как советовал врач, не могло быть и речи.

Его выручил Иревли. После посещения фосфоритных рудников он заехал сюда, чтобы посмотреть химзавод. Остановившись у Чигитова, взял на себя обязанности няньки и сиделки: бегал в аптеку, менял компрессы, кипятил молоко, поил с ложечки. Но состояние больного ухудшалось.

Леонид поднял тревогу. Пришли врач и медсестра. Кирилла положили в больницу.

В палате тихо и чисто. Трое других больных уже выздоравливают и почти весь день проводят в больничном дворе. Кирилл лежит у окна, за которым в палисаднике весело переговариваются «ходячие» больные и шелестят листья. Как счастливы эти люди — они могут гулять, сидеть на лавочке в садике и… есть… Вот уже несколько дней он ничего не держал во рту. Скоро принесут ужин. Аппетитный запах еды всякий раз вызывает у него головокружение и боль под ложечкой. Горло, которое он прежде никогда не чувствовал, теперь превратилось в какой-то чужеродный, ненавистный орган. Так и хотелось его вырвать из своего тела! Разве не ясно, что тогда-то уж обязательно Кириллу станет сразу легко и хорошо, и он сможет вволю наесться!

Чтобы не видеть, как люди будут ужинать, Чигитов старается уснуть. Он закрывает глаза, и его ослабевшее тело сразу же начинает проваливаться в какую-то бездонную пропасть.

Еще теплящееся сознание предостерегает: опасно, опасно! Но где же взять столько сил, чтобы выкарабкаться из этой бездны? А падение так приятно, только все сильнее и сильнее кружится, как во хмелю, голова. Какое блаженство! Даже горло больше не болит, даже дышать можно свободно. О, если бы никогда не проходило это чудесное избавление…

Что это? Куда он попал? А, это же столичный ресторан «Метрополь»! Таинственный полумрак… В тусклой позолоте канделябры. Столовое серебро, тяжелое, величественно-холодное. И молоденькие, нарядные официантки… Они скользят меж столами, изящно и бесшумно, как лебеди в тихой заводи, разносят на подносах вкусные блюда.

Подошли к столу, за которым сидит Чигитов.

— Не угодно ли салат «Оливье»? — с приятной улыбкой спрашивает одна.

— Не желаете ли бифштекс по-гамбургски? — интересуется другая.

— Да, да… давайте, давайте, все давайте, — торопливо соглашается он и, забыв о правилах приличия, сразу же налегает на рагу с белым соусом, который поставила перед ним третья официантка…

Кое-как прожевав мясо и хлеб, хочет проглотить и вскрикивает… Адская боль в горле пронзила все его существо, бросила в огненное пекло…

Кирилл открыл глаза. Та же палата, тот же говор людей под окном, только шаги в коридоре стали громче и торопливей и появился запах пищи, — разносят ужин.

Он снова закрывает глаза… Нет, он не спит, невозможно так мгновенно уснуть. Но те же официантки опять окружают его. На их подносах — бифштекс, рагу, заливное… На одной тарелочке с золотым ободком — кусочек окорока, прикрытый листиком салата. Листик трепещет, когда тарелку ставят на стол…

Утром, когда все, позавтракав, разошлись кто в процедурную, кто во двор, дверь его палаты тихо приоткрылась. В проеме двери Кирилл ясно и отчетливо увидел Харьяс.

«Опять начинается», — в отчаянии подумал он, и, застонав, отвернулся к стене.

Воспоминание об этой женщине совсем лишило его сил: уехать, даже не попрощавшись! Чем он так провинился перед ней, чтобы столько лет казнить, казнить и казнить! О, каким счастливым избавлением от всех мук и страданий показалась сейчас ему смерть! Слезы потекли по лицу, горло еще сильней перехватило спазмом, он едва не потерял сознание…

— Кирилл… — кто-то медленно и тихо подошел и остановился около его кровати. — Кирилл, брось притворяться. Я же вижу, что ты не спишь!

Он вскинул голову. Да, это была Харьяс, живая, настоящая.

В руках у нее был чайник. Что за нелепость? Почему именно чайник?

— Врач сказал, что ты ничего не можешь есть. Я сварила кофе на молоке. Он тебя подкрепит. Давай я тебя напою…

— Постой… Я все еще не верю своим глазам. Ты же уезжала в Москву?

— Уезжала. В Москве встретила Иревли, он рассказал, что ты тяжело болен, вот я и приехала обратно.

Кирилл, хватаясь за горло, морщась от мучительной боли, попытался что-то сказать.

Харьяс, присев на краешек его постели, попросила помолчать:

— Тебе вредно говорить. Лучше давай попьем кофе, пока он теплый, а потом я расскажу о московских новостях.

— Я попробую сам, — сказал Кирилл, когда Харьяс поднесла к его рту ложку с кофе.

Он хотел, чтобы Харьяс видела его только сильным, мужественным. И, взяв из ее рук стакан, глубоко вздохнул, как если бы собирался прыгнуть в ледяную воду, сделал один глоток, второй, третий…

Выпив целый стакан, в изнеможении упал на подушку. И все же это было равносильно подвигу! Но не будь здесь Харьяс, он ни за что не смог бы этого сделать.

Теперь Кирилл не сомневался, что выздоровеет. Присутствие Харьяс спасет его от голодной смерти.

— В Москве я была всего три дня, — стала рассказывать Харьяс. — Останавливалась у Моники. Она передала тебе привет. Заходила в редакцию чувашской газеты. Кстати, ты знаешь, она теперь называется «Коммунар»? Редактор долго расспрашивал о тебе, просил писать для них о заводе.

— Как думаешь провести отпуск? — прошептал Кирилл.

— Буду выхаживать тебя. Когда выздоровеешь, съезжу в Чебоксары. Хочу зайти в милицию, что-то на мой запрос о Сереже ничего не отвечают. Уга собирается ехать в Москву учиться, и я останусь опять совсем одна в комнате.

— Не губи отпуск из-за меня. Ничего со мной не случится…

— Это было бы не по-товарищески, — бросить тебя здесь одного, — возразила Харьяс. — Если бы я лежала в больнице, разве ты не позаботился бы обо мне?

— Что мне от твоей жалости, — с укором прошептал больной.

Харьяс, как бы не поняв Кирилла, сообщила:

— Да, чуть не забыла, от Ятманова получена телеграмма. Он предлагает тебе приехать в Палан, там готовятся произвести опытное сжигание сланцев.

— Куда же я в таком состоянии?..

— Через несколько дней ты будешь здоров, вот увидишь.

Вскоре она ушла, пообещав зайти в полдень.

На этот раз Кирилл от обеда не отказался. Перловый суп, который так не любят больные, ему казался необыкновенно вкусным и ароматным. С привычным уже опасением проглотил одну ложку, другую, третью… О, какое благодатное тепло разлилось по телу: он мог поклясться, что с каждым глотком боль в горле становилась слабее и слабее. Суп действовал как согревающий компресс, который, по словам врача, уменьшает воспаление, способствует его рассасыванию.

Теперь Кирилл ел торопливо, чуть не захлебываясь, вроде боясь, как бы не отняли у него тарелку.

Вскоре вновь появилась Харьяс. Она принесла ему горячий кофе со сливками. Кирилл, обрадованный ее появлением, пустился расхваливать суп, с которым только что расправился.

— Если бы ты знала, как он пахнет! Нет, нет, не смейся, я уверен, что никогда в жизни не ел ничего более вкусного!

Через пять дней Чигитов был выписан из больницы. Харьяс отвезла его на квартиру и, несмотря на возражения, заставила лечь в постель.

— Не храбрись, Кирилл, — уговаривала она. — Помнишь, что врач говорил? Могут быть осложнения, если не соблюдать режим. Если еще два-три дня температура будет нормальной, тогда другое дело. Перед командировкой тебе нужно не только выздороветь, но и набраться сил… — И помолчав, добавила: — Вот и разъедемся мы с тобой, ты на новую стройку, я еще куда-нибудь. Моника обещала подыскать подходящую работу.

Кириллу очень больно это слышать. Он знает, почему Харьяс задумала отсюда уехать, — не хочет встречаться с Тодором и его женой. Но, чтобы не обидеть ее, дипломатично замечает:

— Да, человек никогда не бывает доволен достигнутым. Что наша электростанция и химзавод по сравнению с будущим энергохимкомбинатом? Ятманов хочет, чтобы я перешел на работу в Палан. Почему бы и тебе не перевестись туда?

— Ты что, серьезно?

— Ну, конечно. Ведь мне там будут нужны специалисты…

— И сиделка? — лукаво улыбнувшись, добавила Харьяс.

— А почему бы и нет! Не будешь же ты всю жизнь коротать одна!

— Кирилл, Кирилл, успокойся. Тебе вредно громко разговаривать и расстраиваться.

— Теперь мне опять все можно, я чувствую себя совершенно здоровым! Нет, ты только представь, какая грандиозная перспектива: на базе горючих сланцев мы строим новую ТЭЦ, возводим целый комплекс технологических цехов и свою центральную заводскую лабораторию, где ты будешь колдовать над пробирками и реостатами!

— Роль, которую ты мне отводишь в этом деле, не так уж завидна, но спасибо и на этом. Я боялась, что ты заставишь меня колдовать над кастрюлями и сковородками…

— Нет, нет, — шутил Кирилл. — Я ведь знаю, что кухня — не лаборатория, тем более, что ты ее премудростям не обучалась… На новой стройке мы откроем прекрасную столовую, там будем и питаться. Очень надо тратить время на приготовление обедов!

— А я люблю домашние пельмени…

— Пельмени? У меня тоже есть такая слабость… Будем варить их по выходным дням.

— А если нам придется отдыхать по скользящему графику в разные дни?

— Ну этого уж я не допущу, не забывай, что я буду все же начальником!

— Тебе не кажется, что ты становишься хвастунишкой? Правду говорят, что власть портит людей.

— Цель окупает средства. Я изо всех сил обольщаю тебя…

23

Поезд прибывал в Вутлан в три часа ночи — очень неудобное время.

К вечеру Харьяс ушла к себе и посоветовала Кириллу спать спокойно: у нее есть будильник, и она разбудит его за час до отправления поезда. Этого времени им вполне хватит и на сборы, и на дорогу до железнодорожной станции.

Кирилл пытался убедить Харьяс, что глубокой ночью идти из одного конца поселка в другой более чем неразумно. Почему бы им не переночевать у него или у нее? Но она и слушать не хотела.

Кирилл долго не мог уснуть. В раскрытое окно его комнаты тысячами звезд заглядывала теплая летняя ночь. В нескольких метрах от дома таинственно темнел лес, и если бы не ритмичный гул, доносившийся с завода, могло показаться, что мир затаил дыхание в ожидании какого-то таинства.

Впрочем, не мир, а Кирилл был во власти этого необыкновенного ощущения, оно исходило от Харьяс. Она ушла и в тоже время все еще находилась рядом… Она заполнила всю его квартиру, все его сердце, весь мир, простирающийся за окном.

Она согласилась поехать с ним в Палан, но не захотела остаться на ночь в его квартире. Она не принимала его любви, но не отходила от его постели, когда он болел. Как же она будет держаться в Палане? Ее примут за его жену! Неужели станет требовать для себя отдельный номер?!

Сколько еще времени она будет держать его в отдалении? Да и он хорош, мужчина называется!

А почему бы ему сейчас не пойти к ней?

Кирилл вскочил с постели, включил свет. Конечно, самое благоразумное, до отхода поезда отдохнуть самому и дать поспать Харьяс… Но разве не ясно, что он не уснет. Да и времени почти не остается…

Он умылся, надел костюм, причесался и, чуть слышно притворив за собой дверь, стал спускаться по лестнице.

У выхода из подъезда он столкнулся с Харьяс.

— Кирилл, — задыхаясь сказала она. — Кирилл… Я не могу поехать в Палан. Я хотела тебе сказать и взять чемодан…

— В чем дело? Почему? — разочарованно произнес он.

— Я еду в Казань. Срочно еду в Казань. Ты не можешь представить, что произошло!

— Да ты успокойся, успокойся, я ведь не Пухвир, насильно тебя не увезу.

— Ты его видел? Да, видел? — еще более заволновалась женщина.

— Пухвира? Когда? Да ты что, Харьяс!

— Кирилл, он только что был у меня! Да, да! Ты знаешь, что он сказал? Он сказал, что Сережа жив, и находится в детском доме в Казани. — По лицу Харьяс лились слезы. Она говорила заикаясь, глотая окончания слов. И казалось, вот-вот лишится чувств.

Кирилл подхватил ее под руку, и они поднялись в комнату.

Немного успокоившись, она рассказала, что произошло…

Харьяс и Уга уже легли спать, когда кто-то к ним постучался. Харьяс надела халат, зажгла свет, открыла дверь. И чуть не упала от неожиданности. Перед нею стоял Пухвир Явушкин.

Она узнала его сразу, несмотря на то, что тот сильно изменился, — обрюзг, постарел.

— Что, не узнаешь? — спросил он. — Или растерялась, другого ждала?

— Как ты здесь оказался? Чего тебе от меня надо? — испугалась Харьяс. С этим человеком у нее было связано все самое трагическое.

— Может, разрешишь войти? Не съем же я тебя.

Уга села в постели, натянув до подбородка одеяло. Пусть видит этот человек, что Харьяс не одна, и если что… Харьяс, пятясь спиной, отступила в глубь комнаты.

— Говори же, зачем ты здесь?

— Уж и не знаю, обрадую я тебя или нет… Речь идет о сыне.

— Сережа! Он жив? Ты знаешь, где он? — выкрикнула Харьяс и заметалась по комнате.

— Жив. Но я скажу тебе, где он, только после того, как ты подпишешь вот эту бумажку. — Пухвир протянул ей помятый тетрадный лист.

— Что это? Что тут такое? — Харьяс была так взволнована, что никак не могла понять, что же там написано. Каракули Пухвира, как пьяные, плясали, расползались у нее перед глазами.

— Ты что же, читать не можешь? А мне говорили, что ты в Москве институт кончила, — пьяно глумился Явушкин. — Ты мне еще за это обязана.

— Тебе? Обязана? Чем это?

— Тем, что я тебе не мешал учиться. А ведь мог и запретить, как-никак — жена…

— Да как вы можете так говорить?! — не выдержала Уга. — Разве вы похожи на мужа тети Харьяс? Вы же кончика ногтя ее не стоите!

До Харьяс, наконец, дошел смысл написанного:

«Я даю слово воспитывать своего сына Сергея самостоятельно. Я разошлась с его отцом, Пухвиром Явушкиным, добровольно, поэтому взыскивать с него алименты не буду».

— Какие алименты?! — гнев и негодование душили женщину.

— На днях меня вызывали в Чебоксарскую милицию. Велели забрать его из детдома. У меня таких сыновей — на каждом углу по одному… Вот здесь поставь свою роспись и будем считать, что каждый остался при своих интересах.

Харьяс едва стояла на ногах. Неужели ее страданиям пришел конец и она увидит своего милого мальчика, своего дорогого Сереженьку!

Аккуратно сложив бумажку и сунув ее в карман старого, помятого пиджака, Пухвир с облегчением сообщил:

— Он в казанском детском доме номер два. Числится там Сергеем Харьясовым. В милиции мне сказали, что в его документах указано: дескать, женщина, которая его сдавала, просила так записать. Вроде бы она слышала, что ты его кликала Сережей, а тебя кто-то называл — Харьяс…

— Я еду с тобой, — решительно заявил Кирилл, выслушав Харьяс. — У Сережи должен быть отец. Я люблю тебя, и так же, как ты, буду любить твоего… нашего сына.

Наградой ему был нежный, полный признательности взгляд Харьяс.

— Давай что-нибудь сообразим на ужин и отправимся на станцию, — предложил он.

— Но ведь тебе надо в Палан, — робко заметила Харьяс.

— Успею и в Палан, вот только у меня есть предложение: до появления Сережи перенести твои вещи ко мне, чтобы он думал, что мы всегда жили вместе, что я его родной отец. К чему ребенку еще раз омрачать жизнь?!

Харьяс молчала, как будто и не слышала его.

А Кирилл продолжал:

— До сих пор на свете был один Чигитов, с завтрашнего дня нас станет двое, прибавится Сергей. Мне хотелось бы, чтобы и ты приняла мою фамилию.

Харьяс, не поднимая глаз на Кирилла, прижалась лбом к его груди:

— Ты уверен, что не будешь каяться? Ведь я уже немолодая и… взрослый сын…

Кирилл, осмелев, обнял ее, стал целовать лицо, глаза, волосы.

— Как ты можешь такое даже подумать обо мне? — наконец произнес он, — Ты же знаешь, кроме тебя, мне никто не нужен!

Они чуть не проспали. И теперь спешили, настороженно прислушиваясь, не приближается ли поезд.

Начинало светать. Выпавшая за ночь роса, как перезрелые ягоды, осыпались им на ноги. Где-то в глубине леса, тянувшегося вдоль железнодорожной линии, гневно закричала ночная птица. Послышался ленивый спросонья лай собак. Над головами бесшумно, как привидение, пронеслась летучая мышь. Харьяс испуганно прижалась к Кириллу.

Вдоль перрона торопливо пробежал человек с красным фонарем. Железнодорожный обходчик, постукивая по рельсам молотком на длинной ручке, пошел навстречу поезду.

— Успели, — с облегчением вздохнув, прошептала Харьяс.

— Я же тебе говорил, пока мы вместе, нам всегда будет сопутствовать удача, — уверенно сказал Кирилл и покровительственно улыбнулся.

Освещая себе путь мощным прожектором, поезд приближался к станции.

Кирилл предъявил проводнику два билета, и они с Харьяс поднялись в вагон, заняли купе.

— Ты не знаешь, когда поезд прибывает в Казань? — прошептала Харьяс.

— В шесть тридцать, — ответил Кирилл и, присев рядом с ней, поцеловал ее.

— Боже мой, еще почти четыре часа! — воскликнула она. — Кируш, — она давно его так не называла, — мне кажется, что я не доживу до этого… И вообще… Сразу столько счастья… Говорят, что человек может не только от плохого, но и от хорошего помешаться рассудком или умереть. Знаешь, я боюсь, как бы и со мной чего-нибудь такого не случилось.

— Глупости, какие глупости! Если уж мы с тобой всякие невзгоды выдерживали, счастье, будь уверена, нам во вред не пойдет. Сейчас я закажу тебе постель, ты вздремнешь и все твои страхи развеются.

— Кируш, знаешь, а ведь это все благодаря тебе…

Кирилл непонимающе посмотрел ей в лицо.

— Если бы ты не заболел, я сейчас была бы в Москве. Пухвир, не найдя меня, мог сам взять Сережу из детдома и… что-нибудь с ним сделать… Ведь он ему совсем-совсем не нужен! — Она представила, что еще мог пережить ее несчастный сын, и затряслась от рыданий…

На вокзале, сдав в камеру хранения чемоданы, Чигитов справился, где находится нужный им детдом.

Взяв такси, через несколько минут они оказались в тихом зеленом пригороде. Несколько каменных и одноэтажных деревянных зданий, огороженных высоким забором. Над воротами табличка: «Казанский детский дом № 2».

Харьяс едва держалась на ногах. Сейчас, сию минуту она увидит Сережу! Какой он? Как отнесется к ним? Назовет ли ее мамой?!

Во дворе было тихо и пусто. В окнах сверкали, переливаясь, лучи утреннего солнца. В металлические скобы ворот и калитки была просунута длинная деревянная жердь.

Чигитов стал изо всех сил барабанить в серые доски калитки.

— Эй, есть там кто-нибудь живой? — крикнул он.

Из дверей ближайшего домика вышел старичок.

— Чего надобно? — Увидев взрослых, прилично одетых людей, подобострастно засеменил к воротам.

— Дедушка, это детский дом номер два? — почему-то спросила Харьяс.

— Он самый. Вы по какому же делу? С проверкой какой али насчет ребеночка?.. Ежели, к примеру, взять хотите на воспитание…

— Здесь наш сын… — внес ясность Кирилл. — Несколько лет назад его у нас украли, так вот…

— А… вон оно какое дело.

— Сережа Харьясов, он у вас тут числится… Не знаете такого? — волновалась Харьяс.

Сторож, склонив голову набок, подумал, потом ответил:

— Кто их тут запомнит… Они ведь все тут одинаковые, как цыплята инкубаторские. Только не ко времени вы сюда попали. Детки-то на дачах…

— Это где же? Как туда проехать?

— Далече… Поездом надо добираться… Где-то у чувашей. Про деревню Вутлан не приходилось слышать? Так вот там, в лесном кордоне. Уж который год, как кончится учеба, так и везут их туда на отдых…

Харьяс в изнеможении опустилась на скамеечку, прижавшуюся к забору: подумать только, она шлет запросы во все концы Советского Союза, а ее сын по нескольку месяцев в году живет с ней по соседству!

Она вспомнила слова Фадея Фадеевича: родная кровь такая…

Уж не потому ли она так рвалась всегда в эти края, что неосознанно чувствовала присутствие сына!

…У песчаной дороги, на опушке старого соснового бора, белеет сколоченный из свежих досок крошечный сарайчик. Над его крышей — тонкая, как шест на хмельнике, железная труба. Она сердито попыхивает бензинным дымком. В открытую дверь виден небольшой, укрепленный на деревянных брусьях «движок». Его только то запустили, и он, не набрав еще силы, работает с перебоями. На стене висит «кормилец» движка — бидон с бензином. От него к карбюратору протянут резиновый шланг, обмотанный лыком. Но ищущая мысль конструктора, смело использовавшая близость леса, не остановилась на этом: радиатор, точно пивная бочка, заткнут липовой пробкой, а рычажок для подачи газа завязан мочалом.

Конечно, лыко-мочальные детали не свидетельствуют о высоком уровне технической подготовки конструктора установки, но его едва ли это беспокоит. Более того, судя по улыбке и веселому посвистыванию, он даже доволен собой.

В сарайчике вдруг потемнело: на пороге появился высокий мужчина в темных брюках и клетчатой сорочке.

Паренек, возившийся с движком, быстро обернулся:

— Вот, запустил-таки! Упрямый бес, еле справился…

— Молодец, Сергей! — похвалил его вошедший. — Это был завхоз детского дома, в котором воспитывался мальчик. — Теперь полный порядок, — он взглянул на бачок. — А хватит ли бензина?

— Вряд ли, — ответил, вздохнув, Сергей. — Надо бы сходить к кладовщику.

— Ладно, я ему скажу, он сам принесет, а ты вот что, Сережа, сбегай-ка, пожалуйста, на станцию, опусти вот это письмо. Последить за движком я сейчас пришлю кого-нибудь.

Солнце уже клонилось к горизонту. Вековые сосны, пронизанные лучами, казались солдатами, застывшими в строю.

Сквозь сосны виднелись багровые от заката окна дома Вутланского лесничества, организованного еще до революции. До семнадцатого года в этом огромном, красивом особняке жил «лесной барин». Так называли крестьяне лесничего. Это был очень суровый и жестокий человек. За каждую провинность, самую незначительную, он безжалостно обирал людей, налагая на них непосильные штрафы.

В 1917 году «лесной барин» бежал в Симбирск. Но чтобы никому не достались его хоромы, он облил их керосином и поджег.

Крестьяне, работавшие неподалеку на расчистке леса и заготовке липовой коры, потушили пожар.

После революции в этом доме жил объездчик Сурского лесничества, а затем его сменил директор леспромхоза Григорий Михайлович Элле. Летом сюда заходили косцы и заготовители лыка. Зимой мимо этого дома возили лес. Окрестные крестьяне очень уважали нового начальника лесного хозяйства и величали его: наш уважаемый товарищ Элле, Григорий Михайлович.

Летом старшая дочь Элле, студентка Казанского педагогического института, возвращалась домой на каникулы. Целыми днями Лида и девушки из окрестных чувашских сел пропадали на реке или в лесу. А вечерами на просторной террасе дома они заводили патефон и устраивали танцы, игры.

Младшим сестрам Тамаре, ровеснице Сережи, и Маше было скучно и неинтересно в обществе «почти тетенек и дяденек». И они все время проводили в детском доме, расположенном по соседству.

Тамара такая нарядная и красивая, ну, прямо, как Дюймовочка из сказки Андерсена! И Сережа ее очень стеснялся. А завхоз, как нарочно, часто посылал его в дом Элле, то врезать замок в дверь, то исправить патефон. А вот сегодня утром его попросили поставить на террасе штепсельную розетку для радиоприемника…

Для Сережи — это пустяк, только вот Тамара… Лучше бы ее не было дома в это время…

И уж совсем Сереже стало не по себе, когда ее мама пригласила его на пироги.

— Нет, нет, спасибо, я не хочу, — заикаясь от смущения, ответил мальчик и изо всех сил бросился бежать.

Даже теперь, проходя мимо дома Элле, Сережа пугливо озирался. Вдруг его увидит Тамара!

Но вот «опасность» осталась позади, и мальчик сразу вспомнил о своем новом поручении. Он тотчас представил себя ординарцем, которому приказано доставить в штаб секретный пакет.

Сережа вынул из кармана письмо и спрятал его за пазуху. Вдруг на него нападут жулики или задержат противники! Первое, что он сделает, — уничтожит пакет. Или нет, он бросит одну гранату в неприятеля, а на другой подорвется сам!

Из палок и сучьев, валяющихся вдоль дороги, он выбирает себе оружие — чем не настоящий наган? А вот эти обрубки вполне могут сойти за гранаты.

Вооруженный до зубов, ординарец бегом помчался по песчаной дороге, усыпанной еловыми шишками. Колючие шишки, камешки вонзаются в босые ноги, жалят, как змеи, но Сергей знает, от его выносливости, смелости зависят жизнь целого батальона и исход сражения! А если так, стоит ли обращать внимание на мелочи?

Вот уже сквозь редеющие деревья виднеются станционные постройки.

Письмо Сережа опустил в почтовый ящик, висевший на углу длинного, дощатого здания.

Солнце уже опустилось за вершины деревьев, только его лучи, тонкие, яркие, точно раскаленные спицы, торчали во все стороны. Это было необыкновенно красиво, и мальчик несколько минут наблюдал, как они постепенно тускнели, словно покрывались пеплом, гасли! И вот все померкло, стало тоскливо, будто в детском доме после того, как кого-нибудь из товарищей увозили родители.

Вот-вот должен подойти поезд. Семафор открыт, люди с сумками и мешками суетились на платформе. Сережа решил подождать состав, проводить его. Счастливые люди, куда-то спешат, откуда-то возвращаются… Они видят столько сел и городов, мимо которых проносятся! Хоть бы побыстрее вырасти. Тогда Сережа объедет весь Советский Союз. И найдет своих папу и маму.

Чтобы чем-то развлечься, мальчик направился к пристанционному базарчику. За длинным узким дощатым столиком несколько человек разложили свой товар — яблоки, ягоды, яйца, малосольные и свежие огурцы и даже горячий отварной картофель.

Сережа пошарил в кармане брюк. Нащупав там полтинник, который несколько дней назад ему дала Тамарина мама, подошел к старику с густой и темной, как лес, бородой. Чтобы дедушка видел, что он при деньгах и имеет серьезные намерения, Сережа монету держал на виду.

Если сказать честно, он ничего покупать и не собирался. Но попробуй подойти к этим торговцам мальчишка, да еще без денег!

Заметив в руках подростка солидную монету, старик стал расхваливать свой товар:

— Лучше этих яблок не найдешь. Ранний сорт, сладкие — спасу нет!

И вдруг аккуратно сложенная горка нежно-золотых плодов перед ним рассыпалась. Сергей, не поняв, что произошло, обернулся.

Несколько мальчишек, грязных, босых, в рваной одежонке, схватив по нескольку яблок, разбежались в разные стороны.

Старик бросился за воришками, но их и след простыл. Тогда он схватил за ворот Сергея.

— Ах ты, шайтан! — изливал он свою злобу. — Вот сдам сейчас тебя в милицию, вот засажу тебя за решетку, будешь знать, как обкрадывать старого человека!

Сергей так растерялся, что не смог вымолвить ни слова в свою защиту.

И вдруг к нему подбежала молодая красивая женщина. Вслед за ней подошел симпатичный мужчина в дорогой городской одежде. Женщина вырвала мальчика из рук старика, а мужчина проговорил:

— Папаша, этот мальчик ни в чем не виноват. Разве вы не заметили, что те ребята только что сошли с этого поезда?

Только теперь Сережа увидел на путях состав. Люди, припав к окнам вагонов, смотрели на него с нескрываемым любопытством и укором.

— Все они детдомовские такие, — не унимался старичок. — Для них, что ли, я выращивал яблоки?

— Сколько стоили твои яблоки? — спросил мужчина, вынимая из кармана брюк кошелек.

— Тут их было на целый рубль. Право слово, ничуть не меньше! — сразу подобрев, заволновался старичок.

— Вот, возьмите.

Сергей, чтобы отомстить дедушке, подошел к его соседке и, даже не спросив почем ее плоды, протянул свой полтинник.

— Дайте десять штук.

У старушки, обрадованной удачей, сразу развязался язык:

— И чего ты, старый шайтан, вцепился в паренька! Разве не видно, что он домашний? Детдомовские, они же вон какие — озорные да оборванные.

Старик, не обращая внимания на ее причитания, оглаживал растрепавшуюся бороду. Он тоже был не в проигрыше.

— Не хвались своей бородой, шайтан волосатый, борода и у козла есть! — не унималась растроганная старушка.

Отойдя от базарчика, Сергей вспомнил о своих спасителях. Он осмотрелся, но ни женщины, ни мужчины нигде не увидел.

Темнело. Надо было спешить обратно.

В нескольких стах метрах от детдомовских дач Сережа услышал топот ног, звонкие детские голоса.

— Сережка, Сережка, где ты так долго болтался? — Тамара Элле первой подбежала к нему и, задыхаясь от волнения, сообщила: — Твои родители нашлись! Понимаешь? Они тебя все годы искали! Тебя в голодный год у матери нищенки украли!

Другие ребята, огорченные, что им уже нечего сообщить, молча окружили его и, завистливо оглядывая, шагали рядом.

— Сережка! — чуть отдышавшись, добавила Тамара. — Если бы ты видел, какая красивая у тебя мать. Мы с девчонками в нее знаешь как влюбились!

Все это было похоже на сон… Много раз, чуть не каждую ночь, ему снилась мама, то молодая и красивая, как их воспитательница, то старенькая и хворая, как нянечка. Но она всегда была такой доброй и ласковой… и он ее любил больше всего на свете. О, каким счастливым он чувствовал себя, когда она гладила его по голове, прижимала к своей груди! Только никогда его радость не была длительной. Налетал вихрь, наезжала машина или еще что-то случалось, и они опять теряли друг друга…

Может, шутят ребята?

Да нет, вроде не похоже. Никто даже не улыбается. Чувствуется, завидуют. А Тамара уже рассказывала, какой симпатичный и нарядный, ну совсем как артист, его отец.

— А похожий на тебя, ну прямо вылитая копия! Только у него волосы кудрявые-кудрявые, а у тебя почему-то нет.

Сережа был очень признателен этим мальчикам и девочкам, и особенно Тамаре, за то, что они поторопились принести ему весть о родителях…

У крайней дачи, окруженные детьми и работниками детдома, стояли те самые мужчина и женщина, которые заступились за него на базарчике.

24

Чтобы Сережа не проснулся от яркого и солнечного света, родители занавесили окна темными шторами, а сами, ступая на цыпочках, перешли в соседнюю комнату. Какое счастье, оказывается, заботиться о ребенке, удовлетворять его детские прихоти, знать, что ты ему нужен.

Жизнь Кирилла сразу получила ту широту и многогранность, без которых человек чувствует себя одиноким даже среди шумной толпы.

Харьяс первое время побаивалась, что ее сын может стать для мужа обузой. Опасения ее оказались напрасны. Кирилл был искренне счастлив и относился к Сереже не менее любовно и заботливо, чем она сама.

Ей хотелось окружить Кирилла заботой и вниманием, которых он никогда прежде не знал.

— Что приготовить на завтрак? — спросила она, обвив его за шею.

— В нашей семье — главное лицо Сережа, приготовь то, что он больше всего любит. А я… ты же знаешь, я человек нетребовательный, что будет, то и поем.

— Но Сережа спит… И мне хотелось бы побаловать тебя…

Вскоре из кухни донесся ароматный, запах кофе и чего-то печеного, очень сдобного и аппетитного.

— Харьяс, я иду тебе помогать, — объявил Кирилл, входя в кухню, но тут же был выставлен за дверь.

— Вы с Сережей мне поможете, когда все будет на столе.

Как все удивительно ново, непривычно и интересно! Любимая женщина в легоньком платьице и беленьком фартучке хлопочет на кухне. От нее пахнет ванилью. Она твоя и заботится о том, чтобы тебе было приятно и хорошо!

— Завтрак готов, — входя в комнату, где Кирилл читал газету, сказала Харьяс. — Сейчас накрою на стол.

В углу, на спинке кресла, висит новая белая рубашка Сергуша. Харьяс снимает ее, рассматривает и вдруг находит, что ворот слегка помят. Она тут же ставит утюг, чтобы отгладить воротник.

Кирилл вынимает из шифоньера новый костюм мальчика, вчера купленный в универмаге. Ему очень хочется, чтобы Сережа побыстрее надел его.

— Скоро осень, сыну нужно купить плащ, — озабоченно говорит он. — Как проснется, сходим с ним в магазин, пусть выберет по своему вкусу.

— Ты ведь хотел сегодня показать ему завод, — напомнила Харьяс.

— И завод, и ТЭЦ покажу, и в магазин заглянем.

— Пора подумать, в какую школу его отдать. Даже не верится, что мой сын уже семиклассник! — сказав это, Харьяс почувствовала, какую нетактичность допустила. Но Кирилл, кажется, не обиделся. Он понимал, как нелегко ей привыкнуть к мысли, что у ее сына есть и отец, значит, сын не «мой», а «наш».

Они оба очень ждали того момента, когда Сергуш проснется. Харьяс затем, чтобы осыпать его поцелуями, Кирилл, чтобы поскорее снова увидеть их обоих счастливыми и довольными. Отныне он жил только их радостями.

Как же случилось, что они прозевали? Сережа, благодушно фыркая, уже плескался на кухне.

Харьяс кинулась к нему.

— Сынуля, ты почему так рано встал? — спросила она, подавая ему полотенце.

— Я выспался, м-мама…

На глазах Харьяс мгновенно навернулись слезы. Бедный мальчик, он никак не привыкнет просто и естественно произносить это слово!

Потом Сережа оделся, и они всей семьей сели за стол…

После завтрака Кирилл подвел сына к аквариуму, который вчера вечером, когда тот уже спал, принесли Христовы.

— Это тебе подарок от Славика, сына наших друзей, — пояснила Харьяс. И удивилась, как естественно и просто это прозвучало. И ни капли того волнения, которое прежде охватывало ее при воспоминании о Тодоре.

— Недавно они жили на руднике, а теперь его папа избран председателем завкома, и они переехали в наш заводской поселок. Так что считай, что один друг у тебя уже есть, — добавил Кирилл.

— В каком классе он учится? — поинтересовался Сережа.

— Кажется, в пятом.

— Мелюзга, — пренебрежительно бросил мальчик.

Харьяс удивилась, разница в возрасте каких-то два года, а он так говорит. Впрочем, Сережа в самом деле выглядит куда старше Славика. Да и ростом значительно выше его, и даже ее. Только очень тоненький, как тростиночка, и слегка сутулится.

Кирилл хотел установить аквариум на подоконнике.

— У нас в детдоме рыбками увлекались малыши, — безразлично заметил Сережа.

Кирилла это огорчило:

— Экзотических рыбок держат даже солидные, серьезные люди, — сказал он. — Это очень интересное занятие. Оно укрепляет нервную систему и приобщает к природе. Ты любишь природу?

— Я люблю технику, — ответил мальчик. — Здесь у вас где-нибудь продают радиодетали?

— А какие детали тебя интересуют?

— Я начал было собирать радиоприемник, но у нас на складе не оказалось кое-каких ламп…

— Одевайся, пойдем в универмаг.

— Сначала вы обещали показать мне завод, — напомнил он.

— К папе и маме, сынок, надо обращаться на «ты», — заметила Харьяс.

Сережа смущенно насупился. Он еще не свыкся с мыслью, что они — его родители и самые близкие люди.

С завода Сергуш вернулся один.

— Папа остался на работе, из Москвы приехал какой-то начальник, — объяснил он.

— Понравился тебе наш завод? — спросила Харьяс.

— Еще бы! Такая махина! — воскликнул мальчик. — Мы ходили-ходили, даже ноги заболели!

— На ТЭЦ были?

— С нее и начали осмотр.

— Что больше всего тебе понравилось?

— Механический цех.

— Ты, наверное, будешь инженером?

— Как только окончу седьмой класс, поступлю в Казанский индустриальный техникум.

— Почему в техникум? Надо окончить десять классов и поступить в институт.

— Мне хочется побыстрее получить профессию…

Харьяс удивилась: он рассуждает совсем по-взрослому. Другие в его годы собак гоняют, а он уже думает о независимости и самостоятельности. Жизнь без родителей наложила свой суровый отпечаток на его душу.

Вскоре пришел Кирилл. Он сказал, что должен сегодня же выехать в Москву. На вопрос Сергуша, по какому делу, ответил:

— Мы с Прокопием Афанасьевичем Эльмуковым сконструировали новую шахту для топки ТЭЦ местными горючими сланцами. В настоящее время наша ТЭЦ работает на привозном каменном угле. Так вот, наш проект должны рассмотреть и утвердить в Москве.

— Вот это здорово! — восхищенно произнес Сергуш. — Сами сконструировали! Папа, а какие они, эти сланцы? Черные?

— Есть черные, бывают бурые. Похожи на камни, горят, как каменный уголь. Когда вернусь из Москвы, съездим с тобой на сланцевый рудник.

— Как вырасту, я тоже изобрету что-нибудь.

Кирилл, одобрительно улыбаясь, похлопал мальчика по плечу.

— А теперь записываю наказы — кому что купить в Москве.

— Во-первых, Кирилл, купи нам с Сережей альбом для гербария, — сказала Харьяс. — Я хочу приобщить его к природе. А то он только о технике и думает.

— Что еще?

— Мне бы радиолампы… — робко произнес Сережа.

— Записываю. Какие?

Перечислив название нужных ламп, мальчик добавил:

— Вот еще бы сопротивления, если можно, и моток шнура…

— Все это мелочи. А что ты думаешь в отношении велосипеда? — сказал Кирилл, надеясь обрадовать Сережу. Но тот равнодушно ответил:

— Как хочешь. Вообще-то я кататься умею.

Харьяс собрала мужу чемодан, накрыла на стол. За обедом она сказала:

— У меня скоро кончится отпуск… Мне так хотелось Сереже показать Чебоксары, повидать Ануш.

— А что, езжайте, — тотчас согласился Кирилл. — Сережа, хочешь съездить в Чебоксары?

— Нет, нет, без тебя мы не поедем, — решительно возразила Харьяс.

— Тогда давай сейчас пошлем им с Ягуром телеграмму. Они ведь еще не знают о наших семейных новостях.

— Нет, Кирилл, мы уж лучше как-нибудь к ним съездим. Вот вернешься из Москвы и съездим. — И, помолчав, добавила: — Я до сих пор не могу представить Ануш женой да еще Ятманова. Я так ясно вижу со в роли женорганизатора, защищающей права угнетенных чувашек! Знаешь как ее боялись мужчины!

— Кем она теперь работает?

— В издательстве. В позапрошлом году, когда мы с профессором Верхоленским у них останавливались, она задержала книгу, которую разрешил к изданию Ягур. Вот была комедия. Она при нас отчитала мужа за притупление политической бдительности. Он шутливо поднял руки, дескать, признаю себя побежденным и сказал: «Ануш, и к чему ты вооружалась вилами, твой язык страшнее пистолета». Я думала Ануш обидится, а она, довольная такая, ответила: «То-то, мужчины, не забывайтесь, наше, бабье, оружие всегда при нас и наготове!»

Когда вышли из-за стола, Сережа отпросился на улицу, Харьяс виновато сказала:

— У меня, Кирилл, все не было времени рассказать тебе о горе Моники… На родине при каких-то трагических обстоятельствах погиб ее муж, Лилиенталь.

— Жаль. Интересный был человек, — с искренним участием проговорил Кирилл. Он вспомнил о том, как ревновал к нему Харьяс, но сказать об этом сейчас не решился.

— Да… И Моника — такая молодая, и вдова. В нее когда-то был влюблен Иревли… Напрасно она тогда не вышла за него, — по-женски рассудила Харьяс, жалея подругу.

— Насколько мне известно, Леонид был влюблен в тебя, — не выдержал Кирилл.

— Боже мой, ну к кому только ты меня не ревновал?! — шутливо упрекнула она. — Неужели ты будешь и теперь таким же ревнючкой?

— Еще ревнивей, моя Дездемона! — сдерживая смех, прорычал Кирилл. Но Харьяс поняла, за шутливой формой скрыто серьезное содержание. Однако это ее ничуть не огорчило.

Она подошла к мужу, положила руки ему на плечи. Он поцеловал ее.

— Если бы ты знала, как мне не хочется от вас уезжать!

За неделю, которую Харьяс провела вдвоем с сыном, она многое узнала о нем. Сережа рассказал, что он помнит себя с тех пор, как попал в детский дом. Его удивило, что вокруг него стало много детей, совсем маленьких, как он, и больших.

Домики, в которых они жили, стояли в лесу, а рядом протекала большая-большая река. Наверное, Волга.

Иногда их водили на прогулку в лес или на берег реки. Воспитательница его любила и всегда водила за ручку. Возможно потому, что он был меньше других, а, может, еще почему. Одно несомненно, Сережа на всю жизнь запомнил доброту этой женщины. Потом детский дом расформировали, и Сережа со своими сверстниками был переведен в другое место. Там, под Казанью, он и жил все годы.

О том, что у него есть родители, Сережа не подозревал. Думал, что сирота, потому-то и попал в детский дом. И все же иногда ему казалось, что и у него где-то есть мама. Случалось же, что находились папы или мамы у мальчиков и девочек, которые также были уверены, что у них в том, большом мире никого близких нет.

Харьяс, слушая сына, вытирала слезы, Сережа ее утешал:

— Ну, не надо, мама. Ведь вы нашлись, и все хорошо.

— А друзья у тебя там были?

— Ну, а как же! Полно. Но самые близкие — Мансур, Олежка, Саша. Мы все занимались в кружке юных техников.

— Сынок, напиши им, пригласи в гости. Мне хочется для них что-нибудь сделать, чем-нибудь порадовать.

— Нет, мама, не надо. После этого им там будет еще трудней. Они будут скучать по… по домашней жизни.

Харьяс не переставала изумляться: откуда у ребенка такие зрелые чувства и мысли?

Однажды на имя Сережи пришло письмо. Адрес на конверте был написан почти детским почерком. Решив, что это весточка из детского дома, Харьяс положила письмо на стол сына. Как ей хотелось, чтобы он побыстрее вернулся от Христовых где играл со Славиком, прочитал письмо и поделился с нею новостями!

Вечером за ужином Сережа рассказал ей, что они мастерили со Славой, о чем спорили с ним, как дядя Тодор учил их читать по-болгарски… А о содержании письма — ни слова.

Харьяс стало грустно. Неужели между нею и сыном никогда не установятся полные доверия отношения?

Через несколько дней, перелистывая томик стихов Пушкина, она увидела в нем фотокарточку девочки. Круглое, симпатичное личико, ясные светлые глаза, высокий лоб. Харьяс тотчас узнала ее — это же Тамара, дочь лесничего Элле, с семьей которого они познакомились в тот памятный вечер, когда приехали за Сережей.

На обратной стороне фотокарточки тем же почерком, что и адрес на письме, было выведено:

«Сереже на долгую добрую память обо мне. Любящая тебя Тамара».

У Харьяс ревниво сжалось сердце. Возможно ли? Ведь они совсем-совсем дети! Ей казалось, что не успев найти сына, она вновь его теряла.

Ночь она долго не могла уснуть: снова корила себя за то, что когда-то не уберегла ребенка, упрекала сына, что он не оценил и не понял ее многолетних страданий. Какая-то девочка ему, видно, дороже и ближе матери. Ну, конечно же, иначе разве он не рассказал бы ей об этой Тамаре, о ее письме?

И только утром ей, успокоившейся и отдохнувшей, вдруг все открылось в новом свете. Многие годы, думая о сыне, она представляла его маленьким и наивным, таким, каким потеряла. Он вернулся к ней почти четырнадцатилетним подростком. Мир его чувств сформировался без нее, и вот она никак не могла это понять и принять.

«Господи, — испугалась она. — Да ведь так я, пожалуй, только оттолкну от себя сына. Разве ж его вина, что он рос и вырос без меня? Как хорошо, что я вовремя все это поняла!»

Когда Кирилл вернулся из Москвы, Харьяс рассказала ему о фотокарточке девочки. Она очень боялась, что он, подобно ей, не сразу поймет все так, как следует.

Но Кирилл весело воскликнул:

— Растет сын! Пройдет лет шесть-восемь и он приведет в дом невестку. А там, глядишь, у нас появится внучок… А мы с тобой станем дедушкой и бабушкой. Все закономерно.

«Милый Кируш, какой же ты умный, чуткий и добрый, — с нежностью подумала Харьяс. — Ну не дурочка ли я: прожила столько лет рядом с тобой и в то же время без тебя!»

25

— Кирилл Герасимович, чувашское правительство предлагает нам, тебе и мне, заменить наше полномочное представительство в Москве. Я назначен постпредом, а ты моим заместителем по промышленности. Что на это скажешь? Надеюсь, возражений не будет? А? — Ятманов, как всегда строгий, под-тянутый, с задоринкой в глазах, смотрел на Чигитова через широкий письменный стол.

Кириллу тотчас вспомнилось его давнее путешествие в Москву в поисках заработка, унизительное посещение чувашского постпредства. Возможно ли, чтобы ему сегодня предлагали должность сотрудника этого авторитетнейшего учреждения!

— Участник гражданской войны, выходец из крестьян, дипломированный инженер, пользуется авторитетом среди рабочих — такой человек внушает уважение и доверие и должен занимать соответствующий пост, — продолжал Ягур.

— Диплом инженера я имею, это верно, но вот опыта в работе временами, чувствую, не хватает. Не мешало бы еще годика два-три поучиться… — как бы в раздумий, возразил Кирилл.

— Тебе уже за тридцать, а ты ведешь такой разговор. Кто же будет работать, если всех в твоем возрасте потянет на учебу?! У тебя уже сын скоро будет студентом… Рядом с ним, что ли, будешь сидеть в аудитории?! — отчитывал его Ятманов. И тут же смягчившись, поинтересовался: — Кстати, как там Сережа? А Харьяс здорова?

— Сережа окончил седьмой класс с похвальной грамотой, хочет ехать в Москву поступать в техникум.

— Ну вот видишь, как кстати тебе новое назначение. И жена будет довольна. Ей куда спокойнее, если сын будет на глазах. Сейчас у него как раз такой возраст, что за ним глаз да глаз нужен, — уговаривал Ягур. — Харьяс найдем в Москве интересную работу. Будем проектировать строительство теплоэнергоцентрали на базе чувашских горючих сланцев. На очереди — строительство крупнейшего завода по ремонту железнодорожных вагонов и тепловой электростанции при нем. Сколько машин, стройматериалов, фондов потребуется. И всего этого добиться — наше дело, наша забота. Без тебя я там буду как без рук. Я ведь не специалист, не инженер, во многом один, самостоятельно, разобраться не смогу.

Конечно, и мне вместе с тобой следовало пойти учиться, но нельзя же было в то ответственное время всем садиться за парты. Кто бы выполнял пятилетку?

— В постпредстве работают дипломаты, — робко вставил Кирилл. — Вдруг я не справлюсь с обязанностями и подведу своего шефа.

— Ученик давно переплюнул своего шефа, так что нечего скромничать. Будь иначе, я не хлопотал бы о твоем назначении в постпредство. Итак, ближе к делу. Сколько дней тебе нужно на сборы, переезд?

— Кому сдавать завод?

— На твое место едет товарищ Яндураев. Вы, кажется, знакомы. Как думаешь, справится он с обязанностями директора?

Чигитов знал, что Анатолий с последнего курса института, взяв годичный отпуск, уходил на работу в Мосэнерго.

— А он окончил вуз? — спросил Кирилл.

— Да, в этом году. Кто-то рассказывал, что он был несколько легковесным парнем, но теперь-то, думаю, остепенился, поумнел.

Чигитов вернулся в Вутлан на автомашине Ятманова. Известие о новом назначении мужа Харьяс встретила довольно прохладно. Зато Сережа был на седьмом небе. Он много слышал и читал о Москве, рвался туда на учебу. Но о таком счастье — и родители его будут там жить и работать, — мальчик не смел даже подумать. И вдруг эта новость!

Когда улеглись первые восторги, Сережа особенно нежно поцеловал папу и маму и отправился спать в свою комнату. Харьяс и Кирилл же чуть не до утренней зари не могли уснуть. Жаль было расставаться с тем, что составляло огромную долю радости и смысла их жизни, с заводом, ТЭЦ, рудниками и, конечно же, людьми, с которыми сдружились, свыклись.

— И квартира у нас здесь удобная, теплая, — шептала Харьяс. — В Москве такую едва ли дадут. И в отношении работы — здесь ты хозяин производства, а там будешь мальчиком на побегушках. Так что решай, Кирилл, сам, я что… куда ты, туда и я…

— Ой, как плохо, когда жена такая умная, — с шутливым огорчением произнес Кирилл. Харьяс, не видя его лица в темноте, почувствовала, как оно засветилось в счастливой улыбке. — Любая другая женщина на твоем месте танцевала бы от счастья, что представился случай вырваться из этой глуши, а ты так разволновалась.

— Я же не о себе думаю, Кирилл, о тебе, — оправдывалась Харьяс. — Мне-то как раз хотелось бы жить в Москве. Может, устроюсь на кафедру, займусь научной работой… И Сереже было бы лучше с нами. Не поступит в техникум — пусть заканчивает десятилетку, а там — и в институт. Опять же без Москвы не обойтись.

— Значит, решено, мы едем в Москву! — подвел итог размышлениям Кирилл и с облегчением закрыл глаза. — Давай вздремнем.

Было опубликовано постановление Центрального исполнительного комитета республики о назначении Ятманова полномочным представителем Чувашской АССР при президиуме ВЦИК, и он выехал в Москву. Новыми делами и заботами жил и Чигитов, но сначала ему нужно было сдать все хозяйство — завод, ТЭЦ, фосфоритные рудники, железную дорогу. А вот новый директор, Яндураев, что-то не торопился расстаться с Москвой.

Целыми днями Кирилл пропадал то в цехах завода, то на складах готовой продукции. Рабочие и командиры производства выражали сожаление, что Чигитов покидает их. И в то же время гордились тем, что именно их директор переводится в Москву да еще с повышением в должности.

Тодор Христов с искренним сожалением сказал однажды:

— Опять расстаемся, мой добрый, мой верный друг. Одно радует: теперь-то уж наверняка скоро пойдут в дело горючие сланцы. Такая ценность, такое богатство, а до сих пор лежит без пользы!

Мария Фадеевна даже не скрывала радости, что Чигитовы покидают их края.

Только Славика жалко, так привык к Сереже… Как братья они были. Теперь опять надо искать друга.

А вот Сережа их просто озадачил.

— Вдруг новый директор передумает и не приедет? Мне нужно срочно подавать заявление в техникум, готовиться к экзаменам. Вы как хотите, а я еду в Москву один.

— Сынок, не делай глупостей, зачем тебе поступать в техникум? — пыталась урезонить его мать. — Вот переедем в Москву, пойдешь в восьмой класс, окончишь десятилетку, поступишь в институт…

— Я не хочу зря терять три года, — не сдавался Сережа. — За это время я окончу техникум и буду иметь специальность.

— Специальность от тебя никуда не убежит, — убеждал его Кирилл. — Окончив институт, ты станешь куда более квалифицированным специалистом…

— В институт можно пойти и после техникума, — упорствовал мальчик.

Родители поняли — агитация напрасна, Сережу не переубедишь. И если так, стоит ли ему мешать? Будет всю жизнь корить их. Пусть едет в Москву, подает заявление в свой техникум. Поживет пока у Моники и Леонида. Они недавно поженились, ребенка у них пока, вероятно, нет, так что Сережа им в тягость не будет. И ему никто не помешает.

А в глубине души тешили себя надеждой: не выдержит он вступительные экзамены, куда ему тягаться с выпускниками городских школ!

Вот и будет так, как они хотят.

В тот же день разыскали справочник средних учебных заведений города Москвы. Сереже предоставили право выбора, в какой из них подавать заявление.

Мальчик долго размышлял, сравнивал, сопоставлял, потом заявил, что лучшего техникума, чем электромеханический, он не нашел.

Через неделю пришло извещение — Сергей Чигитов допущен к приемным экзаменам.

На вокзал проводить Сережу пришел чуть не весь бывший седьмой класс…

Уже в вагоне мальчик признался матери:

— Я так боюсь провалиться на экзамене! Что скажут тогда наши! — он кивнул в сторону перрона, где толпились одноклассники. — Даю тебе честное слово, что я буду очень-очень стараться.

— Да, да, конечно, — ответила Харьяс. — Только не переутомляйся, береги себя. И жди нас. Мы тоже скоро приедем.

Когда поезд тронулся, Харьяс, вытирая слезы, прошептала:

— И чего это он так стремится к самостоятельности? Ведь ему еще нет и пятнадцати лет…

— Между прочим, такое стремление — неплохое качество, — сказал Кирилл, беря ее под руку. — Я пошел добровольцем в Красную Армию, когда мне не было семнадцати.

— Тогда было другое время, гражданская война…

— А сейчас мы все призваны воевать на фронтах индустрии, — ответил Кирилл.

26

В кабинет заместителя редактора чувашской газеты «Коммунар» вошел старик. На улице стояла жара, а он был в теплом самотканом кафтане, в лаптях, а в руках держал черную барашковую шапку. Иревли сразу узнал его — дедушка Мирокки, земляк!

С тех пор, как Леонид помнит его по деревне, Мирокки все время что-нибудь мастерил. Летом же почти не выходил из леса, — заготовлял пробки для кадушек, материал для саней и телег, лыко для лаптей, хворост для корзин.

Издавна то ли в шутку, то ли всерьез поговаривали, что он изобретал какую-то необыкновенную машину и вроде бы на ней совсем помешался.

Мирокки, сильно сдавший за последние годы, вгляделся в лицо Иревли своими выцветшими глазами:

— Леонид, здравствуй. Ой, давно не виделись. Совсем забыл ты своих земляков, сколько лет в наших краях не бывал!

Иревли подал старику руку, подвел его к своему столу, помог снять с плеч котомку и какое-то странное сооружение из двух ведер и деревянного колеса, укрепленного на раме, напоминавшей раму велосипеда.

Усевшись в мягкое кресло и отдышавшись, Мирокки указал пальцем на свою загадочную конструкцию:

— Привез вот, хочу в Москве показать ученым людям. А с кого начинать, сам понимаешь, не знаю. Вот и подумал — земляк Иревли занимает большой пост, он скажет, куда мне надо идти, чтобы, значит, изобретение приняли.

— Должность у меня скромная, дедушка Мирокки, но чем могу — готов помочь.

— Ты не скромничай. Газета теперь, ой, большая сила! Как ты скажешь — так и будет! Почти всю жизнь изобретал, и вот получилось, — старик не сводил счастливых глаз со своего сооружения. — Это, видишь ли, вечная мельница. Если в ведра налить воды и подвесить их с противоположных сторон к колесу, оно будет все время вертеться и крутить жернов. Понимаешь, что это значит!

— Ага, значит перпетуум-мобиле, — наконец понял Иревли. Со школьных лет ему было известно, что идея сооружения вечного двигателя многим умам древности не давала покоя. И совершенно напрасно. Создание его невозможно. Таков закон физики. Но как объяснить это старому неграмотному человеку?

— И как это вам, дедушка Мирокки, удалось добраться сюда с такой машиной?! — воскликнул Леонид, только затем, чтобы заполнить затянувшуюся паузу.

— Трудно, ой, трудно было — и ехать, и придумать такое, — охотно отозвался старик. — Что я укатил в Москву, дома никто не знает. До станции меня довез один человек из соседней деревни. Старухе сказал, что ухожу в лес за лыком. Ой, будет беспокоиться!

Странный посетитель редакции чувашской газеты заинтересовал всех сотрудников Центриздата. Под каким-нибудь предлогом они входили или заглядывали в кабинет Иревли.

Один сотрудник предложил старику сфотографироваться для газеты, и тот был очень польщен оказанной честью. Другие проявляли повышенный интерес к его экзотическому творению.

Мирокки, очевидно, принимал всех за инженеров, от которых зависела судьба его вечной мельницы. Он охотно отвечал на вопросы, не скрывая своих честолюбивых намерений.

Оказывается, это сооружение должно возвеличить его самого и весь чувашский народ.

Для этого вечный двигатель планировалось установить на самом высоком здании в Чебоксарах. Двигатель станет кружить механизм огромных часов, под которыми на медной пластинке будет красоваться красиво выгравированная фамилия изобретателя.

Правда, пока существовало одно, совсем незначительное препятствие для полного триумфа конструкторской мысли. Очевидно, от того, что на дереве трудно добиться легкости хода, двигатель все время заедало, и он останавливался.

— Леонид, спроси-ка их, где мне заказать медную ось на подшипнике?

Чтобы не обидеть земляка, Иревли решил сходить с ним в ЦБРИЗ, помещение которого находилось по соседству. На улице прохожие останавливались, с нескрываемым изумлением оглядывая старика.

В своем странном одеянии, с невиданным сооружением через плечо, он казался редким музейным экспонатом, сошедшим на тротуар столицы.

Но Мирокки, как и все истинно гениальные изобретатели, никого и ничего не замечал.

В ЦБРИЗ их принял инженер, высокий, серьезный мужчина в черном элегантном костюме. Он попросил установить изобретение на столе, несколько раз обошел вокруг него, дотронулся до колеса, наклонился над выдолбленными из дерева, ведерками.

Старик смотрел на инженера с такой надеждой, с такой мольбой… Но инженер морщил лоб, кривил губы и почему-то упорно молчал.

Вот он направился к книжной полке, снял толстенную книгу и стал ее листать.

«Уж не забыл ли о его деле этот инженер?» — забеспокоился Мирокки. И, чтобы напомнить о себе, дипломатично покашлял в ладони.

— Вот ваша машина, — найдя нужную страницу, произнес инженер. И попросил Иревли перевести его слова изобретателю.

— Вечный двигатель начали изобретать более двух тысяч лет назад в Египте. Но до сих пор никто не смог заставить его работать, ибо это невозможно. Не тратьте больше попусту время и вы.

Инженер подошел к столу, вырвал из блокнота лист, что-то написал на нем и протянул Иревли:

— Зайдите в кабинет под пятым номером, там ему выдадут на обратный проезд деньги.

Получив в кассе двенадцать рублей, Мирокки тут же, прямо в коридоре, размотал портянку и спрятал под нее деньги.

«Так надежнее» — говорили его глаза.

Леониду было жаль старика — зачем ему таскать на себе эту тяжесть? Он попытался убедить его оставить свое изобретение в редакции газеты.

Куда там!

— Доверься им, присвоят и еще бумагу на себя выпишут. Патент, кажется, она называется.

Он был явно недоволен исходом консультации.

— Слушай, сынок, а нет ли в Москве другого инженера, главнее этого?

— Мы были у самого умного и самого главного.

— Зачем ты его хвалишь?! — рассердился Мирокки. — Деньги за машину выплатил, а машину не принял. Если так вести хозяйство, можно разорить всю Советскую власть!

Даже в гостях у Иревли мысли Мирокки витали вокруг изобретения. Он неохотно отвечал на вопросы о земляках, о новой жизни в деревне, а все твердил про подшипники да медную ось. Пообедав, старик прилег отдохнуть. Но, уже засыпая, вдруг вскочил с дивана, подбежал к своей «вечной мельнице» и, что-то бормоча, стал крутить колесо.

В квартиру вошел Сережа Чигитов. Вот уже несколько дней он жил у Иревли и готовился к вступительным экзаменам в техникум.

Леонид познакомил мальчика с гостем, рассказал о цели его приезда.

Сережа тотчас понял, что это за изобретение, и предложил дедушке Мирокки сдать свою машину в вутланский Дом пионеров.

— А там можно сделать медную ось? Потребуется и подшипник. Вот тогда-то мельница заработает!

— Дедушка, эту штуковину именно в таком виде и нужно сдать в музей, чтобы люди видели, как развивалась техника.

— Выходит, ты тоже не веришь, что моя мельница будет работать?

— Не верю, дедушка, потому что вечный двигатель невозможен.

Мирокки обиженно умолк и, улегшись на диван, отвернулся к степе.

Сереже стало жаль старого человека. Но как его утешить? Впрочем, пусть лучше дедушка отдохнет. И мальчик с явным облегчением ушел в другую комнату.

Какое знакомое имя — Мирокки… Ну да, младшего брата Славика Христова так зовут. А вот дядя Тодор рассказывал, почему он настоял на этом имени. Во время гражданской войны какой-то солдат Мирокки спас ему жизнь. Дядя Тодор напоролся в лесу на разведку белых, те приняли его за разведчика красных и приговорили к расстрелу. А двое пожилых солдат, одного из них звали Мирокки, отпустили его, а сами выстрелили в воздух, чтобы офицер думал, что приказ выполнен.

Может, этот старичок-изобретатель и есть тот самый Мирокки? Надо бы его расспросить. Дядя Тодор очень хочет встретиться со своим спасителем, да не знает его фамилии. А так разве ж разыщешь человека!

Сережа поделился своими размышлениями с Леонидом. Тот тоже знал историю спасения Христова.

— Послушай, дедушка Мирокки, ты помнишь те времена, когда в наших краях орудовали белые? — спросил Иревли, заметив, что его гость не спит.

— Как не помнить? Помню.

— А тебе не приходилось в те времена встретиться с одним военнопленным болгарином Тодором Христовым?

— Нет, такого не помню.

— Подумай, может, в лесу встречал или на пасеке?

— Тогда много разного люда шлялось, разве всех запомнишь.

— Он такой высокий, красивый мужчина… Большие глаза, густые черные волосы…

— Нет, не встречал я такого.

— Видишь ли, белые хотели болгарина Христова расстрелять, а какой-то солдат Мирокки отпустил его.

Старик долго молчал, как бы борясь с искушением признаться и в то же время чего-то побаиваясь.

— Было такое дело. Собрали белые нас, всех здоровых мужиков, надели военную форму, дали ружье и в лес погнали. Да разве ж это жизнь, как звери какие, день и ночь хоронились в лесу. Ну вот мы с земляком и сбежали. Больше месяца в дезертирах ходили… А потом в Красную Армию пошли. Теперь, как ты думаешь, не будут за то наказывать?

— Да за что же вас наказывать? Вы же от белых ушли! — подбодрил его Иревли.

— Смутное было время. Не сразу поймешь — кто за кого воюет и куда тебе лучше податься.

— Значит, ты был как раз в том алатырском лесу, где белые приговорили Христова к расстрелу. Вспомни-ка, не ты ли спас ему жизнь?

Мирокки снова умолк, только его узенькие выцветшие глаза испуганно метались из стороны в сторону.

— После революции многие военнопленные отправились домой, а Тодор Христов остался в нашей стране. Он, как и ты, записался в Красную Армию и воевал с белыми. Потом работал шахтером в Донбассе, теперь живет в Вутлане. Младшего сына в честь своего спасителя он назвал Мирокки. И вообще, очень хороший, уважаемый человек.

— Рядом с одним хорошим ходит десять плохих, — попробуй разберись, кто какой, — тихо промолвил старик.

— Ты, дедушка, совершил героический поступок, рискуя собственной жизнью, спас человека. Чего же скромничать?!

— Старое ворошить — душу теребить. Что было, то сплыло. Как я могу теперь сказать, кто и за что расстреливал людей. Смута была.

— Но ты в то трудное время правильно вел себя. За Советскую власть воевал. Хорошего человека спас… Это куда важнее, чем вот это твое изобретение. Вспомни-ка, как все было. Я о тебе в газете напишу, все будут знать, какой ты герой!

Старик испуганно затрясся, побледнел:

— Не губи ты меня, пожалуйста, не пиши в газету. Мало ли что было в революцию! — взмолился Мирокки и, вскочив с дивана, схватил свою «вечную мельницу», готовый сбежать.

— Странный ты человек, дед Мирокки, не понимаешь, что страна должна знать своих героев, — не скрывая досады, заявил Леонид. — Если б ты знал, какому замечательному человеку спас жизнь! Да, послушай, дедушка, этот самый Тодор Христов, между прочим, может помочь тебе усовершенствовать твою мельницу. Он специалист во всех ремеслах. Ну как? Хочешь повидаться с ним?

— Повидаться-то можно. Почему не повидаться? — начал сдаваться старик. — А ты точно знаешь, что он сделает медную ось?

— Да для него это раз плюнуть! И медную ось сделает, и подшипник достанет…

— Ну, ну… если так, и впрямь он хороший человек… об одном прошу тебя, Леонид, не губи меня, не пиши в газету. Как-никак земляком я тебе прихожусь.

Иревли успокоил Мирокки и пообещал завтра же вместе с ним поехать в родную Чувашию. А сам побежал в редакцию газеты.

— Это будет такой материал, такой материал!.. — убеждал он редактора. — Любая центральная газета напечатает!

Редактор охотно подписал ему командировку.

Прямо из редакции Леонид поехал на дачу в Малаховку к жене и новорожденному сыну. Моника, как он и подозревал, не пришла в восторг от новости: вместо того, чтобы взять, наконец, отпуск и провести его с семьей на лоне природы, ее муж снова рвется в командировку.

— Ты хоть Сережу привези сюда, — попросила она. — Что он будет делать один в пустой квартире? Да и питается, наверное, кое-как, всухомятку. Готовиться к экзаменам здесь тоже можно.

Леонид возразил — мальчик часто ездит в техникум на консультации и вот-вот начнутся экзамены.

— А пообедать можно и в столовой. Я свожу его в ближайшую, что у Никитских ворот.

— Я немножко беспокоюсь за квартиру, приведет кого-нибудь или оставит открытой…

— Да что ты! Парень он умный, дисциплинированный, на него вполне можно положиться. Да и я вернусь из Вутлана через три-четыре дня…

На следующий день Иревли и Мирокки уже мчались в родные края.

— А твои начальники не будут тебя ругать за то, что провожаешь меня? — поинтересовался старик.

— За что же меня ругать? Я взял отпуск и еду к землякам в гости, — солгал Леонид, чтобы усыпить подозрительность и недоверие Мирокки.

— Ну, если так, — обрадовался он и заметно повеселел. — Мне, понимаешь, надо дожить до того времени, когда внук выучится на инженера: есть у меня одна задумка насчет летательной машины. Эроплан в сравнении с нею — стрекоза. Вот мысли-то есть, а как за нее взяться — не знаю. Помощник нужен, чтобы инженер был, грамотный, значит.

— Доживешь, дедушка Мирокки, и до того времени, когда правнуки тебе будут помогать…

— Дай бог, дай бог, — согласился Мирокки. И стал расхваливать купе и вагон, в котором они ехали. И совсем уж был поражен, когда вошел проводник и постелил им постели.

В Москву он ехал в общем вагоне и за ночь не сомкнул глаз — боялся как бы не стибрили «вечную мельницу», все на нее так пялили глаза!

От ужина Мирокки отказался и, подумав, снимать ли кафтан, лег в постель. Когда Леонид тоже улегся, он неожиданно встал и начал рассуждать:

— Все-таки ты, Леонид, шибко счастливый человек. Ну, а как же! Угадал, когда родиться. Если бы я родился этак лет на полсотни позже, тоже был бы шибко счастливым. Выучился бы, жил в Москве… Говорят, Михаил Иванович Калинин ходит на работу пешком. Правда, что ли? Тебе не приходилось его встречать? А должен бы — работаешь-то почти рядом с Кремлем…

Когда обо всем было рассказано и расспрошено, Мирокки нашел нужным пожурить Леонида.

— Что же ты в отпуск едешь без жены? Надо бы захватить ее, показать землякам…

— В другой раз привезу, когда сынок подрастет.

Прямо с поезда Иревли и Мирокки пошли на химзавод к Тодору Христову. Тот не сразу догадался, кого к нему привел Леонид. И только присмотревшись, узнал в госте своего спасителя, бывшего солдата Мирокки.

Он обнял его, расцеловал… Растроганный Мирокки разговорился… Он даже не обращал внимания на то, что Леонид, вынув блокнот, что-то строчил и строчил в нем.

Потом Христов повел Мирокки и Иревли к себе домой. Пока Мария Фадеевна суетилась на кухне, накрывала на стол, Тодор позвал с улицы старшего сына Славика, взял на руки младшего Мирокки и сказал им, показав на гостя:

— Это мой отец и ваш дедушка.

В доме Христовых с каждой минутой становилось все многолюднее. Друзья, соседи, знакомые сходились посмотреть на человека, спасшего жизнь Тодора.

Вскоре весть об этом событии облетела весь поселок. Потом о нем заговорили в разных концах района. В партком химзавода стали звонить из редакций республиканских газет и радио.

Мирокки и Христова, героев гражданской войны, приглашали на пионерские сборы и комсомольские собрания. В районной газете появилось сообщение, что женщина из соседнего колхоза, родившая двойню, назвала своих сыновей Тодором и Мирокки.

Дедушку Мирокки не отпускали от себя Христовы, Иревли остановился у Чигитовых. Жили они как на вокзале — всюду стояли узлы, мешки, ящики, чемоданы. А Яндураев все еще не приезжал.

Впрочем, Леониду было не до забот друзей. Его всецело поглотила работа. Писалось удивительно быстро, легко, с подъемом. И вот корреспонденция уже готова. Надо быстрее возвращаться в Москву.

В это утро по поселку разнеслась трагическая весть: в придорожной канаве у шоссе Вутлан — Элькасы обнаружили труп зверски убитого старика Мирокки.

Кто мог это сделать? Кому был опасен этот добрый наивный человек?!

Иревли припомнил весь свой разговор с Мирокки и ужаснулся.

Как он не мог еще тогда понять, что старик не по отсталости и невежеству боялся гласности своих добрых дел! Необходимо сообщить о его боязни следствию. Леонид решил задержаться еще на пару дней.

27

Один в квартире Сережа чувствовал себя превосходно. Время от времени к нему заходила Тамара Элле. Она тоже окончила семь классов и приехала в Москву, чтобы поступить в музыкальное училище при консерватории.

Вот и сегодня, отложив учебник по грамматике, Сережа пошел ее провожать. Но, прежде чем сесть в трамвай, который довезет их до квартиры девушки, они прошлись по Тверскому бульвару, потом решили зайти в летний ресторан поужинать. Деньги у Сережи были на исходе. Родители надеялись приехать в Москву вслед за ним, поэтому дали на первое время на самое необходимое.

Цены в ресторане оказались настолько высокими, что мальчик испугался — вдруг не хватит денег расплатиться… Тамара, поняв его смущение, сказала:

— Сережа, я есть совсем-совсем не хочу. Только попить бы чего-нибудь…

Они заказали по стакану чаю и по слоеной булочке. Официант, поняв подростков, по-отечески им сказал:

— Должно быть, учиться приехали. Так зачем же переплачивать у нас? Вон напротив столовая, там все вдвое дешевле.

Тамара и Сережа были удивлены: как же так? Рядом, на одной улице, а цены разные… Сколько странного и неразумного придумано взрослыми людьми!

Вернувшись домой, Сережа снова засел за учебники. И вдруг звонок. «Наверное, тетя Моника или дядя Леня», — решил мальчик и распахнул дверь.

На лестничной площадке стоял незнакомый человек, рыжеволосый, обрюзглый, рябой.

— Хозяева дома? — спросил он, разглядывая подростка.

— Нет, их нет. Дядя Леня уехал в Вутлан, а тетя Моника на даче.

— Я друг Леонида Иревли, — сказал незнакомец и подал руку Сергею. — Пухвир Явушкин. Но здесь меня все зовут Клавдио. Ты тоже можешь меня так называть.

— Как жаль, что вы не застали дядю Леню.

— А ты кто? Какой-нибудь родственник? Наверное, учиться приехал. Куда думаешь поступить? — Явушкин, отстранив Сережу, прошел в квартиру.

— Хочу в электромеханический техникум, — ответил Сережа, проходя вслед за гостем.

— Откуда прибыл? Как зовут?

— Сергей. Сергей Чигитов. Я из Вутлана. Это, знаете, в Чувашской республике.

Незнакомец с нескрываемым интересом стал рассматривать подростка.

— Так вот ты какой?! — Но тут же, вроде опомнившись, заговорил совсем иным тоном. — Поступишь, не беспокойся, обязательно поступишь. Теперь ведь в первую очередь принимают нацменов, чтобы были свои национальные кадры. Да и кого же, черт возьми, принимать, если не такого вот как ты парня, освободившегося от векового гнета! Только что же это ты поступаешь в техникум, а не в институт? Родители твои с высшим образованием…

— А вы их знаете? — удивился Сережа.

— Так кто же их не знает? — с упреком произнес Явушкин. — Харьяс Харитоновна — инженер-химик, Кирилл Герасимович — директор завода…

У Сережи рассеялись остатки сомнений в отношении личности Клавдио Явушкина. Значит, он в самом деле хороший друг дяди Лени, если знает даже его родителей.

— Только почему же твоя мать отослала тебя сюда одного? С отцом не в ладах, что ли?

— Что вы, что вы! Они тоже сюда переезжают. Просто я хотел побыстрее сдать заявление в техникум и начать готовиться.

— А в техникум почему идешь? Надо было полную школу закончить и — в институт… Или отец хочет, чтобы ты поскорее отделился?

Сергей замахал руками:

— Наоборот, как раз наоборот, мама и папа хотели, чтобы я учился в школе, но мне надо быстрее получить специальность… Во-первых, в техникуме учиться интереснее, чем в школе, во-вторых, ну, понимаете… у меня есть друг… она… он… тоже приехала… приехал учиться в Москву…

— Все ясно… Имей в виду, если тебе или твоей подружке, то есть твоему другу, трудно придется, звоните мне. Я все устрою. У меня тут такие связи… Вот мой телефон… — Явушкин вынул из кармана блокнот и, вырвав листок, что-то написал на нем. — Это телефон Антипова-Каратаева, он самый знаменитый чуваш, ученый, академик, я живу у него.

Потом Явушкин сообщил, что знает семь языков, в том числе несколько иностранных, рассказал несколько анекдотов. Почувствовав, что окончательно расположил к себе мальчика, сбросил пиджак, надетый прямо на майку, грязную, заношенную, пошел умываться.

Вскоре Сережа понял, что его гость по-хозяйски возится в кухне, кипятит чай, гремит посудой. Потом мальчик был приглашен на ужин. Явушкин уговаривал его не стесняться, побольше класть масла на булку, не жалеть сахара.

Сережа думал, что ему продуктов хватит на весь завтрашний день, но теперь-то стало ясно — даже на завтрак ничего не останется.

— Ты был на Петровке в большом магазине, в бывшем Мюр и Мерилизе? — выпытывал мальчика Явушкин. — Чего только там не продают! Только, конечно, там без монеты делать нечего. Но у тебя родители богатые, денег, наверное, отвалили, не считая… Хочешь — я сведу тебя туда?

Сережа не проявил ожидаемого интереса к знаменитому магазину, и гость дипломатично заговорил о другом:

— Ты хоть на Москве-реке был? Мы в позапрошлое воскресенье с Леонидом взяли лодку и досыта накатались, накупались. До чего же там хорошо, никакого тебе курорта не надо. Думал и этим воскресеньем с ним съездим туда, а он в командировку укатил. Может, с тобой отправимся завтра?

Сережа отказался: надо готовиться, скоро сдавать первый экзамен…

— Ну, ладно, будь здоров, читай свои книжки! — великодушно разрешил Явушкин и с явным сожалением удалился.

На следующий день с утра он явился снова. Как и накануне, разделся, умылся, сел за стол, достав из шкафа только что купленные Сережей продукты: хлеб, колбасу, сахар. И опять начал развлекать мальчика разговорами:

— На какой же это улице твой техникум? На Мало-Грузинской, говоришь? Бывал я там, бывал. В прошлом году пришлось сына моего друга туда проталкивать. Понимаешь, парнишка приехал из Чебоксар, а по русскому что он там соображает? Вот и завалил. Слушай, Сергей, не надоело тебе сидеть над книгами? И так устрою, давай лучше сходим в кино… Понимаешь, такая картина идет, про нас, людей искусства, мг-у! пальчики оближешь, а у меня… то есть… хотел сказать, а одному, без общества, что-то не хочется…

Сергей отказался. К нему вот-вот должна прийти, то есть должен прийти друг, они вместе договорились позаниматься…

Гость поторопился откланяться…

На третий день Явушкин прямо с порога крикнул:

— Сергей, можешь поздравить меня! На, жми руку. Понимаешь, как повезло, еду в Западную Европу. Вот анкету дали, надо только заполнить и получить заграничный паспорт.

Сережа был счастлив, кажется, не менее самого Явушкина. Подумать только, он держит в руках документ, по которому человек поедет в заграничную командировку!

— Буду в Париже, загляну в Милан, возможно, махну и через океан, этот самый… как уж его?..

— Тихий? — с сомнением подсказал пораженный мальчик.

— Вот именно, Тихий!.. Но ты не беспокойся, я поеду не раньше чем через месяц, так что в техникум тебя устрою. Леонид не приехал? Родители что пишут? Трудно, небось, тебе здесь одному. А у меня, понимаешь, завтра зарплата — сразу сто пять рублей отвалят — а сегодня позарез нужна монета. Вечером нужно встретиться с одним испанцем в ресторане «Савой». А деньги кончились… Москва ведь такая, ой, деньги любит. У тебя сколько осталось?

— Только шесть рублей.

— Давай пять.

Ну, как можно отказать такому важному и солидному человеку! Получив пятерку, Явушкин сразу заспешил, даже в кухню не заглянул. Только благодарно сжав Сереже руку, бодро крикнул: «До завтра, будущий электротехник!»

На следующий день из Чувашии вернулся Иревли. Сережа заметил, что дядя Леня чем-то сильно удручен. На вопросы о дедушке Мирокки отвечал уклончиво.

«Видно, не этот Мирокки спас Христова, — виновато подумал мальчик. — А дядя Леня зря потратил столько времени».

— Тебе привет от родителей, они скоро приедут. Как ты тут жил? Моника не приезжала?

Сергей рассказал о Явушкине.

— Не надо было его впускать в квартиру и давать денег, — недовольно поморщившись, сказал Иревли.

Явушкин не принес долг ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю… Деньги кончились, Сереже не на что было жить, и он стеснялся сказать об этом Леониду. Пришлось позвонить к Антипову-Каратаеву.

— Явушкин? Он никогда у нас не жил. Недели две назад, правда, заходил, занял денег, и с тех пор не показывался, — услышал Сергей.

— Вот и у меня он взял пять рублей, обещал вернуть и пропал.

— А ты кто такой?

— Я Чигитов, приехал из Вутлана…

— Ты, голубчик, зайди в общежитие РАНИОНА. Это на Трубниковском переулке. Там живет Емельян Захаров. Не у него ли проживает Явушкин. Помнится, что-то он упоминал его…

Сережа разыскал Емельяна Захарова.

— Нет, сынок, Явушкин никогда у меня не жил. Как-то забрел, выпросил трешку, обещал вернуть и как в воду канул. Но ты погоди, не расстраивайся. Знаешь чувашского поэта Шубосинни? Так вот не знает ли он, где найти Явушкина. Николай Васильевич работает в Колхозцентре, разыщи его.

— Этот проходимец с прошлого года не возвращает мне тридцать рублей и сам не показывается, — ответил Шубосинни Сереже, когда тот рассказал ему о цели своего визита. — Жалкий человек, обобрал даже ребенка!

Дома Сергей спросил Иревли, как ему связаться с родителями, чтобы попросить выслать денег.

— Не огорчай их. Вот возьми пять рублей. И впредь остерегайся таких типов, как этот Явушкин. Имей в виду, что знакомство с ним могло кончиться куда хуже!

— Как только наши приедут, я вам сразу верну деньги, — сказал Сережа.

Иревли похлопал его по плечу:

— Давай договоримся: деньги мне вернешь с первой зарплаты электромеханика. А история с Явушкиным пусть будет нашей тайной. Никогда больше о ней не вспоминай, особенно в присутствии родителей. Договорились? Слово мужчины? Ну и хорошо. Когда первый экзамен?

— Завтра в десять утра.

— О, в таком случае тебе надо сегодня пораньше лечь, а завтра пораньше встать. Чтобы голова была свежей. А я еду на дачу.

Сергей долго не мог ни на чем сосредоточиться, все думал, что же это за человек — Явушкин! До чего дошел, ходит по знакомым, занимает деньги и никому не возвращает. Какая гадость, какое ничтожество! А еще хвалился, что владеет семью языками, едет за границу! Аферист и жулик — вот он кто! Неужели у этого человека есть семья, дети? Какое несчастье для детей иметь такого отца! Во всяком случае он, Сережа, не смог бы жить с таким типом.

Завтра экзамен по математике. Следовало бы порешать примеры, подумать над задачами, а у него — ну хоть плачь, — не выходит из головы этот проклятый Явушкин!

Хорошо, что зашла Тамара. Правда, узнав, какой у Сережи завтра день, она поспешила уйти и даже не разрешила ее проводить.

Утром Тамара подождала его у зоопарка, и они вместе дошли до техникума.

— Ни пуха ни пера, — прошептала она вслед Сереже.

Через два часа, после экзамена, он вновь увидел девушку. Она ждала его в скверике перед зданием техникума.

— Ты здесь так и сидела?

Тамара призналась:

— Я так беспокоилась за тебя… Ну как, все решил?

От Мало-Грузинской до дома, в котором жили Иревли, они шли пешком. Всю дорогу Сережа рассказывал, как проходил экзамен, какие ему достались примеры и задачи. Некоторые переговаривались, а он — нет, сам все решил, и уверен, что правильно.

— Когда сдадим экзамены, давай съездим домой, — предложил Сережа.

— Ни за что! — решительно ответила Тамара.

Сережа не знал, как это понять. Девушка, помолчав, пояснила:

— Я тебе не писала, не хотела огорчать… Папа не разрешал мне поступать в музыкальное училище. И мы с ним поссорились. Он считает, что пианистка — это несерьезное дело, не профессия…

— На кого же он советовал учиться?

— На фармацевта. Дескать, это верное дело, такие специалисты всегда и всюду нужны. И работа, мол, и чистая, и спокойная. А я настояла на своем.

— Мои тоже не хотели, чтобы я шел в техникум. Все агитировали окончить десятилетку. А я тоже не послушался. Но они — ничего, не рассердились. Простят и твои.

— Ну нет, я домой больше не вернусь. Он так оскорблял меня. Кричал, будто меня привлекает развратная жизнь артистов, чтобы я больше никогда не переступала порог его дома…

— Ну, а мама?

— Мама-то ничего. Она-то понимает, что я очень люблю музыку и не могу без нее жить. Но что она сделает?.. Он и к ней в последнее время стал плохо относиться. Не знаю, что с ним случилось — совсем другим человеком стал.

— Ну ничего… — утешил Тамару Сережа. — Поступлю в техникум, назначат стипендию, а вечерами буду ходить на вокзал разгружать вагоны. Все студенты где-нибудь подрабатывают. Вот и буду тебе помогать. Мой отец, когда учился, тоже работал.

— А я подыщу уроки музыки, — сказала девушка.

А вот и улица Герцена. В квартире их встретила Харьяс. Она только что приехала из Вутлана.

— Больше не могла я без тебя, мой мальчик, — взволнованно говорила она, обнимая и целуя сына. — Ну как ты тут? Ничего еще не сдавал?

— Мама, это Тамара. Помнишь, в детском доме… — представил Сережа девушку, которая все еще стояла у дверей. — Отец прогнал ее из дома, потому что она решила стать пианисткой. Ведь он неправ, мама, как ты считаешь?

Харьяс пригласила Тамару пройти, посмотрела ей в глаза, ласково потрепала по щеке:

— Так вот почему Сережа так рвался в Москву, вот почему спешит получить специальность!

28

Яндураевы медлили с переездом — Вутлан от них никуда не денется, а вот Москва… И они использовали любой повод, чтобы задержаться в столице еще хоть на один денек…

Зина, боясь обидеть мужа, откровенно не роптала, но все же спросила:

— Город-то хоть большой, на Нижний похож?

— Ты про Вутлан? — удивился Анатолий. Столько лет живут вместе, сколько раз он рассказывал об этой новостройке, а до Зины так ничего и не дошло… — Я же тебе говорил, что Вутлан — это бывший поселок, в его окрестностях обнаружены фосфориты и горючие сланцы, на их базе построен химзавод, ну, а вокруг него разрастается заводской поселок. Со временем Вутлан станет городом, это ясно, но пока он только строится, так сказать, зажигает огни… А вот столица нашей республики, Чебоксары — город видный. Рассказывают, когда-то царица Екатерина проезжала через него и оставила запись: «Сей град краше Нижнего». Правда, это было давно… Да ты не беспокойся, тебе понравится моя родина. Там такие леса, поля! Одна река Эль чего стоит! А какая стерлядка в ней водится, жирная, без единой косточки, пальчики оближешь!

На подъемные, полученные в Чувашском постпредстве, Зина закупала столичные товары. Чего она только себе не приобрела: жена директора завода должна выглядеть нарядной и элегантной, иначе какой же авторитет будет у мужа!

Не забыла она и об Анатолии, купила ему соломенную шляпу, галстук и белый летний костюм.

И вот деньги истрачены, вещи уложены, и не осталось ни одного повода, чтобы еще хоть на один день отложить выезд. Значит, пора трогаться…

Пришли прощаться одинокая тетушка Зины, сосед, земляк Анатолия, Иштулов…

— Уж и не знаю, доведется ли еще увидеться, может навеки расстаемся? — всхлипывая, говорила тетя.

Зина, успокаивая старушку, гладила ее по седым волосам:

— Да мы будем чаще видеться, чем прежде. Толя-то как-никак едет директором, когда захочет, тогда и выпишет себе командировку в Москву. И меня с собой прихватит. Так что жди, скоро нагрянем в гости.

— Не забудьте написать как доехали. Дай бог вам там всего хорошего. Живите дружно, будьте счастливы. Толечка, на чужбине Зиночку не обижайте, она вас так любит, так любит…

Иштулов, пожав руку Яндураеву, сказал:

— Видно, старею, что-то в родные края стало тянуть. Слушай, Анатолий, прикинь там — если окажется приличная должность, отбей телеграмму, мигом прикачу, насовсем.

В поезде Зина всплакнула.

— Ну что ты в самом деле? — удивился Анатолий. — Не умирать же едем. Подзаработаем денег, оперимся и, если захотим, снова вернемся в Москву.

— Ах, Толя, да не о том я… Просто тетушку жаль, старенькая, одинокая, а мне она, как родная мать. Я ведь у нее вот с таких пор воспитывалась.

— Устроимся и возьмем ее к себе. Пусть возится на кухне, нянчит внуков.

Дом, в котором временно устроились Яндураевы, стоял в густом яблоневом саду на окраине поселка. Снаружи он казался обычным деревенским жилищем, зато внутри был отделан не хуже столичной квартиры — паркетные полы, кафельная печь, стены комнат гладко оштукатурены…

После тесного домика в Мытищах, перенаселенного постояльцами, этот особняк казался дворцом…

— Здесь мы жить будем недолго, — заявил Анатолий. — Как только освободится директорская квартира, отремонтируем ее и переедем туда. Все удобства, второй этаж и даже балкон.

В тот же день к Яндураевым зашел Чигитов.

— Умные люди стремятся в столицу, а мы бежим оттуда, — после первых же дружеских приветствий заметила Зина. — Вы уж не забывайте в Москве про Анатолия. Мы ведь тоже здесь не будем задерживаться, при первой возможности переведемся в центр.

— Не успели приехать, а она уже рвется обратно, — недовольно произнес Анатолий. — Ох, уж эти женщины! Пойми их, чего они хотят — успеха мужу или провала.

— Ладно прибедняться, если бы не жена, еще не известно, стал ли бы ты инженером и директором завода, — заступился за Зину Кирилл.

— Разве он оценит! — обиженно вздохнула та.

— Ну, потерянным годом я действительно обязан ей, — отпарировал Яндураев.

Зина сочла нужным пояснить Чигитову:

— Это я уговорила его пойти на работу в Мосэнерго. Думала, закрепится в Москве, отдохнет от учебы, потом потихоньку, не надрываясь, закончит институт. О нем ведь заботилась. А он до сих пор все пилит и пилит меня. Подумаешь, беда, годом позже получил диплом!

— Зато ты теперь имеешь опыт производственной работы. Московская школа… Это что-нибудь да значит, — опять вмешался Кирилл.

— Опыта производственной работы у меня и без того было достаточно, — не соглашался Яндураев.

— Ты типографию с Мосэнерго не сравнивай. Речь идет об опыте руководящей работы… — заметил Чигитов.

— Я работы не боюсь и с любыми обязанностями справлюсь. Или ты намекаешь на мою неудачную журналистскую карьеру? Тогда я был желторотым юнцом, учитывать надо! — горячился Анатолий.

— А я и учитываю, иначе…

— Иначе не поддержал бы мою кандидатуру на пост директора?..

— Да брось ты ершиться. Ты же отлично знаешь, что я здесь ни при чем. На должность директора тебя пригласил Ятманов.

Зина, боясь, как бы мужчины не поссорились окончательно, попыталась остудить их пыл:

— Да хватит вам вспоминать прошлое, надо говорить о будущем. Кирилл Герасимович, Харьяс еще не уехала в Москву? Как Сережа сдаст? Вы, конечно, знаете, что у Иревли полнился наследник…

Но мужчины были во власти более важных государственных дел. Предстояло приступить к приему-сдаче огромного заводского хозяйства, осветить многие производственные вопросы, оговорить кое-какие проблемы.

И тут вновь обнаружились разногласия: Чигитова очень тревожила судьба сланцевых залежей, Яндураев считал, что добыча и использование сланцев не имеют никакого отношения к его заводу.

— Химзавод, который я принимаю, занимается переработкой фосфоритов. При чем тут сланцы? Тем более что на их разработку трест не выделяет ни копейки. Выходит, что все это ваша самодеятельность. Я ею заниматься не позволю.

Чигитов возмутился:

— Для того чтобы продвинуть вопрос об открытии здесь сланцевых рудников, я еду в Москву. А ты хочешь похоронить все то, что уже сделано. Боишься лишних забот и хлопот? Ищешь легкой, беззаботной жизни?

— Можно подумать, что ты чем-то жертвуешь, переезжая в Москву. У тебя там не будет ни ответственности, ни промфинпланов. Все это остается здесь, на моих плечах. Так что, это мое дело, надевать на себя лишнее ярмо или воздержаться. Если включишь запасы сланцев в баланс завода, акт подписывать не буду. Да и куда они денутся, эти камни? Как лежали возле рудника, так и будут лежать.

— Пойми же, это не простые камни, а горючие, наше народное богатство. Нельзя к нему так безразлично относиться!

— Не возражаю, камни горючие, они наше богатство. Только стоит ли нам из-за них ссориться? Ты, Кирилл, лучше расскажи мне о людях, кто из них чего стоит, на что способен. Этот Христов… работал шахтером в Донбассе, переехал сюда на рудники. И вдруг избрали председателем завкома! Считаю, что такая перестановка кадров нецелесообразна. Да, ко мне тут забегал некий Кугаров, хочет поступить на завод. Не знаешь такого? Что за человек? Говорит, работал у геологов.

— Где он только ни подвизался. Работал и на химзаводе, поссорился с Эльмуковым: хотел сбагрить какое-то оборудование, а тот узнал и поднял скандал. Решили было Кугарова под суд отдать, и тут опять появились геологи, он и сбежал к ним. Профессор Верхоленский за него просил… Так что смотри сам…

— Ну, а Эльмуков тянет? Вообще-то у меня есть мысль на должность начальника механического цеха вызвать из Москвы Иштулова, он просил подыскать для него подходящую работенку.

— Я бы тебе не советовал трогать Эльмукова. У него хотя и нет высшего образования, а голова работает что надо! А вот Мурзайкина пригласить на должность управляющего рудниками я бы тебе рекомендовал. Он тоже работал с геологами и теперь освободился.

— Постой, постой… Он же мне год назад писал, что собирается учиться. Значит, так и остался с рабфаковским образованием?..

— К сожалению, да… Тут у него какая-то семейная драма была, и ему пришлось пересмотреть свои планы. Но у Ивана большой производственный опыт, такой человек тебе необходим.

— А почему бы Христова опять туда не направить?

— Христов тебе понадобится здесь, на заводе. Кстати, есть мнение на следующем собрании избрать его секретарем парткома. Ты это имей в виду.

Вскоре на прием к Яндураеву пришел и сам Мурзайкин. Он просил директора не выселять его семью из заводской квартиры, пока он будет в Горьком на курсах руководящего состава автомобильного хозяйства.

Анатолий обещал сохранить за его семьей жилье, поинтересовался делами геологов.

— Наша партия обнаружила новые залежи горючих сланцев, — сообщил Иван. — Теперь дело за проектировщиками и строителями. А меня посылают на учебу.

Яндураев выразил сожаление.

— А я хотел пригласить тебя на работу. У тебя теперь большой опыт…

— Опыт — это еще не все, нужны знания, диплом…

— Заходи в гости, пока не уехал. Познакомь с женой.

— Жена в Казани учится.

— Жена — в Казани, сам в Горьком, кто же будет жить в вутланской квартире?

— Дочка и бабушка.

— Значит, жена — будущий врач?

— Да, куда ни повернись — всюду специалисты с высшим образованием, один я остался недоучкой, — пожаловался Мурзайкин, явно не желая продолжать разговор на эту тему.

— Так вечером ждем тебя, заходи. Давно не виделись и неизвестно, когда придется встретиться… Хотелось бы поговорить и о перспективах развития нашего района…

— Нужно немедленно приступать к строительству энергокомбината на базе горючих сланцев. Без этого химзавод зачахнет. Чигитов, видно, понял это и поспешил податься в Москву, — заметил Иван.

— Он мне сказал, что именно за тем и поехал, чтобы ускорить решение вопроса о строительстве энергохимкомбината.

— Тут все зависит от Ятманова. Он возьмется — дело выгорит.

Мурзайкин поддерживал разговор неохотно, как бы по принуждению. Возможно, он хочет о чем-то попросить и не решается?

— Тебе, может, что-нибудь нужно?

Мурзайкин отрицательно качнул головой, направился к выходу, но вдруг остановился:

— Ты что же, Анатолий, не спрашиваешь меня о жене? Щадишь? Думаешь, что я все еще с Киреной живу? Мы с ней разошлись два года назад…

— Я, признаться, не слышал…

— Ладно, не хитри. Разговоры о ней до сих пор не утихают. Моя вторая жена — уроженка здешних мест. Уга ее зовут, замечательная женщина…

Яндураев входил в курс своих обязанностей. Успел даже побывать на рудниках. В поездках его сопровождал Тодор Христов. Первым они посетили рудник, где трудились шахтеры, прибывшие из Донбасса.

Местные крестьяне обучались у них искусству подземной работы.

В тот же день Христов пригласил Яндураева к себе, познакомил со своей семьей.

Анатолий, приласкав черноглазого — копия отца — Славика, спросил:

— Ну, когда поедешь на родину папы, в Болгарию?

— Когда рабочие и крестьяне свергнут там помещиков и капиталистов! — не задумываясь ответил мальчик.

— Молодец, правильно, — похвалил его Яндураев. И обратившись к старшим: — Где-то еще есть цари, короли, помещики, капиталисты, а нам уже как-то странно даже слышать об этом…

Во время обеда Фадей Фадеевич, воспользовавшись минутной паузой, обратился к гостю:

— Вы родной язык, надеюсь, не забыли? Книги на чувашском языке читаете? Интересно, как вы смотрите на то, что в нашем алфавите появились буква «ф» и твердые согласные «б», «г», «ж», «з»? В старом яковлевском правописании этих букв ведь не было. Разве чуваш скажет Фадей Фадеевич? Нет, он говорит Хвадей Хвадеевич…

— Я учился в чувашской школе и хорошо помню чувашскую грамматику…

— Как, по-вашему, приживутся эти буквы в чувашском языке? Мне думается — нет. Я считаю, что твердые согласные и букву «ф» можно оставить в алфавите лишь для фамилий, которые мы заимствуем у русских.

— Мне трудно об этом судить… — уклончиво ответил Яндураев. — Поживем, увидим.

— Да, да, жизнь покажет, что реформаторы чувашского алфавита лишь искалечили чувашский язык. Я в этом уверен. — Фадей Фадеевич, извинившись перед гостем, удалился в другую комнату. Его клонило ко сну.

Мария Фадеевна попросила извинения у Яндураева за причуды отца:

— Он просто помешался на этом алфавите. Тодор Грозданович в чувашском языке ничего не смыслит, а папа и ему не дает покоя.

Христову также было о чем поговорить с новым директором химзавода. До зимы нужно завершить строительство дома для шахтеров. Назрела необходимость удлинить железную дорогу, связывающую завод с рудниками. Не хватает вагонеток для штолен. Пора подумать об увеличении конного парка. Остро стоит вопрос о строительстве нового помещения для столовой…

И еще… под фосфоритной рудой лежит толстый слой горючих сланцев. Трест «Фосфорит» не считает нужным оплачивать его добычу. А шахтеры продолжают поднимать его на-гора. Это же преступление, оставлять сланец под землей, чтобы чуть позже вновь налаживать добычу! Что думает об этом товарищ Яндураев?

Прощаясь, Анатолий пригласил супругов Христовых в воскресенье к себе в гости.

— Перебрались в свою постоянную, директорскую квартиру. Надо отметить новоселье.

Зина Яндураева в ожидании гостей очень волновалась: хватит ли вин, понравятся ли блюда. Как посмотрят сослуживцы мужа на ее туалет…

Первыми в назначенное время пришли Христовы. За ними появился Кугаров, потом потянулись и остальные приглашенные.

Анатолий, тут же у дверей, представлял их жене. А Зина, розовая от возбуждения, в самом красивом из своих платьев, всем энергично трясла руки, гостеприимно ворковала:

— Очень рада, очень-очень приятно. Проходите, пожалуйста, садитесь, будьте как дома…

Особенно она обрадовалась появлению в своей квартире московского друга Анатолия Аполлона Сурманчова. Добрый, общительный, он сразу внес в маленький кружок гостей непринужденную оживленность. И даже взял на себя труд помогать Зине подносить закуску.

— Аполлончик, каким ветром занесло вас в наши края? — кокетливо спросила его Зина на кухне. — Неужели по доброй воле?

— Приехал, чтобы оказать помощь газете политотдела МТС. Анатолий предлагает остаться, помочь создать типографию для многотиражки химзавода.

— Ну и как? Вы согласны? Соглашайтесь!

— Надо подумать. Осенью хотел пойти учиться.

— По какой же линии решили идти?

— По линии полиграфии, дело знакомое, может, легче будет даваться. Затянул я с этим вопросом.

В кухню забежал Анатолий, подмигнув жене, сказал:

— Надо женить его на местной красавице, чтобы не рвался в Москву. Такую должность предлагаю — директор типографии! А он еще не соглашается!

— Может, и правда, Аполлончик? Мы это дело мигом провернем! — Зина кокетливо улыбнулась и побежала в зал.

Многие из гостей уже были наслышаны, что у нового директора завода жена — красавица. Теперь они сами убедились в этом. Больше того, все находили Зину еще и милой, приветливой, доброй. А судя по округлившейся талии, не за горами время, когда она осчастливит мужа и наследником.

Как только Анатолий завел патефон, Зина положила руку на плечо Аполлона и закружилась с ним в вальсе. На следующий танец ее пригласил Кугаров, высокий, по-военному подтянутый, он щелкнул каблуками своих блестящих, как зеркало, сапог, галантно поклонился. Зина, сияя улыбкой, вспорхнула со стула.

Кугаров танцевал с необыкновенным вдохновением. И, как показалось Яндураеву, да и не одному ему, чрезмерно энергично сжимал хозяйку в своих объятиях.

На краковяк Кугаров вновь пригласил Зину. Анатолий, взревновав не на шутку, остановил патефон.

— Что случилось? — Зина, сияющая, раскрасневшаяся, подбежала к мужу.

— Иголка затупилась, пластинку царапает.

Заменив иглу, Анатолий поставил другую пластинку. Это была старинная чувашская песня. Расчувствовавшийся Кугаров, явно не подозревая за собой никакой вины, подошел к патефону и стал подпевать.

Зина тем временем сбегала на кухню, принесла поднос с чайными чашками.

Все вернулись к столу, стали пить чай. Хозяйка предлагала печенье, варенье и другие сладости.

Анатолий заметил, что не только элегантный Кугаров не сводит с его жены очарованного взгляда. Но не ревновать же Зину ко всем! Значит, такая уж она у него красивая, милая, очаровательная женщина! И захмелевший Яндураев почувствовал себя самым удачливым и счастливым мужем.

И вдруг резкий неожиданный звонок в квартиру.

Анатолий, заподозрив что-то недоброе — гостей он больше не ждал, в такое неурочное время по пустякам беспокоить его не будут, — подбежал к дверям.

— Кто? Кого нужно? — спросил он через дверь.

— Милиция. Откройте.

Яндураев повернул ключ в замке.

Вошли два милиционера.

— Просим прощения за вторжение, — сказал один из них. — Но нам нужен гражданин Кугаров. Нам сказали, что он у вас.

— Да, он здесь, — ответил Анатолий. — Но в чем дело? — Тотчас исчезли и легкое опьянение, и сознание собственной исключительности.

Гости испуганно умолкли, вопросительно переглядываясь.

Кугаров вышел вперед. У него мелко стучали зубы, дрожали руки. Подковообразный шрам побелел, как обведенный мелом.

— Что вам от меня надо? — срывающимся голосом спросил он.

— Вы арестованы.

— На каком основании?! Вы не имеете права! Я протестую!

— На основании вот этого ордера на арест, — ответил тот же работник милиции, старший в чине. — Вы подозреваетесь в убийстве крестьянина Мирокки…

— Это клевета! — выкрикнул Кугаров. Его маленькие узкие глазки скользнули по лицам гостей, но на них он не увидел ни сочувствия, ни поддержки.

— Выходите, — услышал он распоряжение. Оба милиционера с пистолетами наготове последовали за ним.

— Не Кугаров он, а Курганов, белый офицер. Я вспомнил! — воскликнул Христов. — По его приказу меня должны были расстрелять! Бедный Мирокки! Это я виноват, что вовремя не разоблачил этого бандита, я! Когда нас встречали на вокзале, он подошел ко мне… Я долго думал, где видел это лицо со шрамом! И не мог вспомнить. А вот сейчас, вдруг, сразу… Товарищи, я иду в милицию!

Гости, испуганные, отрезвевшие, стали расходиться по домам.

Зина обняла мужа, зашептала:

— Ой, нехорошая это примета… Перед тем как нам приехать, убили человека. В день нашего новоселья, да еще и у нас в квартире, арестовали убийцу. Как бы не случилось чего с тобой, Толя. Работа ответственная, люди разные, и кругом дремучие леса… Мне так страшно, так страшно…

29

Новый директор химзавода оказался энергичным, деятельным человеком. Очевидно, сказывалась столичная школа. Он перевел свой рабочий кабинет в более просторную и удобную комнату, на ее двери появилась табличка: «Директор. Прием по личным вопросам с 9 до 12 часов».

— Я заведу здесь московские порядки, — любил повторять Анатолий.

Он принял меры по ускорению затянувшегося монтажа новых агрегатов в рудодробильном цехе, поддержал предложение о реконструкции сушильного аппарата. С помощью Аполлона Сурманчова создал свою, заводскую типографию. И вот вышел первый номер многотиражной газеты.

Яндураев поддерживал самую активную связь с Москвой, он бывал там не реже одного-двух раз в месяц. Зина всегда его сопровождала. Пока муж ходил по учреждениям, она делала покупки, развлекала тетушку, приобретала билеты то в кино, то в театр. К вечеру, когда Анатолий возвращался в Мытищи, она кормила его столичными деликатесами и, приодевшись, тащила снова в Москву.

Что может сравниться с удовольствием пройтись после спектакля по притихшим столичным улицам!

Впрочем и дорога из Вутлана до Москвы никогда не казалась ей обременительной.

Плохо ли прокатиться на персональной Толиной машине до Чебоксар, а оттуда на пароходе до Нижнего Новгорода! Несколько часов в чистом сверкающем купе поезда тоже приятно разнообразили жизнь после вутланского затворничества!

И только совсем уж отяжелев, Зина перестала рваться из дому. В таком положении дальние дороги небезопасны да и вид у нее, не дай боже…

В ожидании ребенка Толя стал еще ласковей, заботливей. Все же хороший он у нее. Способный, занимает большую должность, и внешность у него приятная, и на чужих жен не зарится.

Вот только… культуры не хватает. В этом вопросе он сильно уступает ее первому мужу, Янковскому. Зина и сама происходит из аристократического рода, поэтому она так чувствительна к некоторым грубым Толиным манерам.

Когда же появился сын, Зина почувствовала себя совсем уж счастливой. Она даже перестала замечать «дикости» мужа. А может, это он так переменился под ее влиянием?

Крошка Спартак, сколько радостей он привнес в семью, каким глубоким смыслом заполнил их жизнь.

С вечера малыш чувствовал себя вроде бы нормально. Сосал грудь, улыбался и уснул без особой канители. Ночью заплакал. Зина подошла к кроватке и сразу поняла, что он нездоров: личико было багровым, тельце горячим, дыхание затрудненным и частым. Она сунула ему в раскрытый ротик грудь. Спартак, как бы задыхаясь, побледнел, покрылся испариной.

Поднялся Анатолий, взял сына в руки, стал его носить по комнате. Ребенок метался в жару, надрывался от крика.

Родители, встревоженные, растерявшиеся, не находили себе места. Что делать? Чем помочь малышу? Нужно бы немедленно показать его врачу, но в такой поздний час…

Анатолий постучался в соседнюю квартиру. Там жили недавно переехавшие из Мытищ Иштуловы. Извинившись за беспокойство, он рассказал о болезни ребенка, попросил хозяйку:

— Александра Макаровна, у вас в этом деле больше опыта, не взгляните ли на сына?

— Толя, дорогой, — по-свойски сказала она Яндураеву. — За мной дело не станет, я сейчас оденусь и приду. Только, что в этом дело смыслю?

— А не сбегать ли мне за женой Христова, она же фельдшерица? — предложил Иштулов.

— Они в отпуске, и куда-то поехали, — с досадой воскликнул Яндураев.

— Вот что, надо сходить к Уге Атласовне, она на днях из Казани на каникулы вернулась, — сказала Александра Макаровна.

— Вместе сходим, — подхватил Иштулов. — Как ты ночью одна пойдешь?

— Да ничего со мной не случится, ты лучше иди с Толей, может, Зине нужно чем-нибудь помочь.

— А кто это — Уга Атласовна? — спросил Яндураев.

— Вторая жена Мурзайкина, говорят, очень хороший человек.

— Да разве отпустит он жену в такое время, тем более ко мне? — выразил сомнение Яндураев.

Окончив в Горьком краткосрочные курсы руководящего состава автомобильного хозяйства, Мурзайкин вскоре вернулся в Вутлан и был принят на должность начальника мастерской по ремонту автомашин М-1. Как только был издан приказ о его назначении, он самовольно захватил под мастерскую большой гараж химзавода. На возражения Яндураева отвечал, что это помещение построено не на заводские средства, а силами комсомольцев и общественности города еще в то время, когда он работал председателем постройкома. И он, Мурзайкин, руководил тогда этим строительством.

Дошло до Яндураева и то, что Мурзайкин в кругу своих друзей и знакомых называл мастерскую «филиалом горьковского автозавода», а себя — ее директором.

Анатолию, несомненно, было не по душе такое своеволие бывшего друга. Иван же, откровенно завидуя Яндураеву, срывал на нем зло. Ведь он так и не получил высшего образования, а Анатолий, которого он считал хвастунишкой, выскочкой и повесой, занимал теперь высокую должность.

При таких взаимоотношениях не стоило бы обращаться за помощью к Уге Атласовне, но выхода не было. Состояние новорожденного внушало серьезное опасение за его жизнь.

Иштулов, войдя в спальню вместе с Анатолием, взглянул на ребенка, уверенно сказал:

— Высокая температура. Видите, горит, как в огне. Нужно найти уксуса и глины.

— Зачем, Архип Прокопьевич? — испугалась Зина.

— Чтобы жар снять, — ответил Иштулов. — Лучшее средство: смешать глину с уксусом и положить на лоб. Так лечили у нас в деревне. Очень хорошо помогает. Народная медицина!

Зина представила своего Спартачка в белых кружевных пеленочках и измазанного глиной. Какой ужас! Ей стало дурно.

В это время постучали в дверь. Вошла Александра Макаровна, вслед за ней показалась тоненькая, смуглая, красивая женщина, похожая на индианку, Уга Атласовна.

Зина и Анатолий стали извиняться за то, что побеспокоили ее в такой поздний час.

— Ну что вы, что вы, — остановила их Уга Атласовна. — Все мы болеем не в самое удобное для нас время…

По ее мягкому голосу, выражению лица чувствовалось, что она смущена извинением Яндураевых не меньше, чем они сами. Сердечностью и желанием сделать доброе дело светились ее чудесные синие глаза.

Несколько часов молодая женщина-врач не отходила от больного ребенка: выслушивала, выстукивала его, ставила горчичники, поила каким-то лекарством. И к удивлению Зины не только не отвергла совета Иштулова, а даже похвалила его:

— Прекрасный способ снизить жар. Можно обойтись и без глины, в растворе уксуса надо смочить тряпочку и положить на лобик.

Уга Атласовна держалась так просто и естественно, что одно ее присутствие успокаивало, вселяло надежду на благополучный исход.

К утру у малыша снизилась температура, он стал глубже и реже дышать, пососал грудь и сладко уснул.

Иштуловы, с облегчением вздохнув, пошли домой.

Уга Атласовна, чтобы прервать поток благодарностей счастливых родителей, стала расспрашивать их о Харьяс.

— В этой квартире я часто бывала, когда здесь жили Чигитовы. Харьяс для меня, что родная сестра. Если бы не она, я, возможно, и учиться бы не стала.

— А с Мурзайкиным где вы познакомились? — поинтересовался Анатолий.

— О, мы с ним были знакомы много лет, с тех пор, как он приехал в эти края с геологоразведочной экспедицией. Я тогда работала на должности лаборантки у геологов. А когда он разошелся с первой женой, с Киреной, он стал ухаживать за мной… Ну и поженились. Харьяс не советовала мне, а я, дурочка, не послушалась.

— Но почему же? — удивилась Зина. — По-моему, Ваня неплохой человек.

Уга Атласовна замялась, потом ответила:

— Надо было сначала окончить институт, а то… он всегда в разъездах, я — в Казани, ребенок здесь. Разве ж это жизнь!

Ее добрые, ясные глаза потемнели, как летнее небо перед грозой.

— Ну, я пойду, — сказала она, — к обеду зайду еще, посмотрю мальчика, скажу, что делать дальше.

— Прекрасная, благородная у вас профессия, — сказал Анатолий, — Но и неспокойная. Еще раз извините. Иван Филиппович, наверное, рассердился на нас.

— А его нет дома. Он в Горький уехал, — ответила Уга. — Разве вы не знаете?

Через несколько дней Спартак был совсем здоров. Однако его болезнь не прошла бесследно. Волнения, бессонные ночи, дни, полные хлопот, сказались на Зине, у нее пропало молоко.

Выручила Александра Макаровна. Она посоветовала для малыша взять кормилицу. И даже сама подыскала в ближайшей деревне родильницу, у которой во время родов умер ребенок.

Бедная женщина, потерявшая младенца, так привязалась к сыну Яндураевых, что относилась к нему, как к родному. Зину это вполне устраивало. Она предложила женщине наняться к ним в няни. Та согласилась и теперь не отходила от мальчика с утра до вечера. Как-то осталась одна со Спартаком на целую неделю, пока Зина ездила с мужем в Москву.

Люди дивились Зининой беззаботности: как же это можно первый и единственный ребенок, да еще какой маленький, а она бросает его на чужую тетю! Чего доброго он привыкнет к этой женщине, не будет признавать родителей.

Александра Макаровна из самых добрых побуждений — оправдать Зину — кому-то сказала:

— Да чего вы ее осуждаете. Такой уж она человек. Мы привыкли с детских лет все тянуть на своем горбу, а она из другой среды, из культурных да богатых… У нее и первый муж-то был не чета нашему Толе Яндураеву. Посмотрели бы на него — красавец офицер, поляк… Если бы не революция, Зиночка жила бы где-нибудь в Варшаве. Я ведь все это знаю потому, что мы в Мытищах с ними жили по соседству…

По городу поползли слухи, что у директора химзавода жена из дворян. Возможно, что она поддерживает связь со своим первым мужем, белым офицером, живущим где-то за границей.

Да и кто может сказать с уверенностью, что она не шпионка?!

Однажды в президиум заводского собрания подали записку с просьбой ответить на вопрос — правда ли, что жена Яндураева — дворянка.

Теперь уже Зину за глаза и не называли иначе, как «графиня Яндураева».

Ягур Ятманов вернулся из Москвы и был избран в этом новом индустриальном районе секретарем райкома партии.

В столице ему пока не удалось окончательно решить вопрос об энергохимкомбинате на базе чувашских горючих сланцев, но зато он привез постановление Совнаркома о строительстве в Вутлане крупного вагоноремонтного завода.

Многие были уверены, что вслед за Ятмановым приедет и Чигитов, но вскоре стало известно, что он остался в Москве и будет работать в «Союзсланце».

Когда рабочие химзавода завоевали переходящее Красное знамя, Ятманов приехал в Вутлан, чтобы вручить его.

Яндураев водил секретаря райкома партии по цехам завода, показал ему типографию, новые жилые дома.

После торжественного вечера в заводском клубе он представил Ятманову свою жену.

Зина была польщена дружеским расположением Ягура, его похвалой, что она, несомненно, передовая женщина своего времени, так как не держалась за столицу, а поехала вслед за мужем в далекую провинцию.

Яндураевы пригласили Ятманова зайти к ним на чашку чая. Ягур не отказался.

Спартак уже спал, кормилица, дождавшись хозяев, поспешила домой.

Зина накрыла на стол.

После ужина Анатолий предложил гостю сыграть в шахматы.

— С удовольствием, — ответил Ягур.

Но даже передвигая шахматные фигуры, они думали и говорили о своих служебных делах и планах.

— Я тоже мог остаться в Москве, — задумчиво говорил Ятманов, — но считаю, что это было бы равносильно дезертирству. Здесь столько неосуществленных планов, нерешенных задач… Работа в совнархозе республики тоже не совсем соответствовала моим запросам. Хочется быть ближе к людям, к новым строительным объектам, сооружениям. У истоков добрых человеческих дел чувствуешь себя как-то уверенней, моложе. В ближайшее время в Вутлане начинаем строить крупный вагоноремонтный завод. Вот почему я здесь. Анатолий, надеюсь, вы не будете возражать, если мы перебросим на этот новый строительный объект несколько человек с химзавода? Ваше предприятие уже устоявшееся, кадры опытные, так что некоторая перестановка специалистов едва ли отразится на его работе. А на стройплощадке ВРЗ все надо начинать сначала. Но об этом мы с вами еще поговорим особо и уже конкретно. А вот как лично вы посмотрите на мое предложение занять пост председателя райисполкома?

— Конечно, довольствоваться достигнутым, нам, молодым специалистам не годится, — ответил Яндураев.

Ятманов, очевидно, не зная, как понять Анатолия, помолчал. Яндураеву стало неловко от того, что свое согласие он выразил столь туманно.

— Да, главное для специалиста, и не только молодого, не стареть душой, не забывать о великом назначении коммуниста, не обюрократиться… — тихо произнес Ятманов.

Когда секретарь райкома уехал, Анатолий долго расхаживал по столовой. Правильно ли понял его Ятманов? Можно ли считать, что ему предложена новая, более ответственная и солидная должность? Не испортил ли он о себе впечатление этой выспренней, ничего не говорящей фразой?!

30

Мурзайкин без особого труда разыскал дом, в котором жил Чигитов.

Знакомые места… Через эту Калужскую площадь он несколько лет бегал в рабфак, здесь питал честолюбивые планы, надежды.

«Мечты, мечты, где ваша сладость? — с горечью процитировал он, останавливаясь у подъезда со списком жильцов.

Поднявшись на третий этаж, Иван позвонил в квартиру.

Дверь открыл высокий, худощавый молодой человек в тельняшке.

Мурзайкин спросил, дома ли Кирилл Герасимович.

— Папа на работе, но скоро должен прийти, — ответил юноша, — проходите.

— Это, что же, Сергей так вырос? — сказал Мурзайкин, удивленно глядя в черные, как у Харьяс, глаза паренька, — А мама где?

— Она в командировке.

— Надолго уехала?

— Завтра должна вернуться. Да вы проходите. Вот сюда. Это папин кабинет.

— Ты, что же, учишься или работаешь?

— Я в этом году окончил электромеханический техникум.

— Батюшки! Уже техник! Ну молодец, молодец…

Не находя больше общих тем для разговоров, гость и хозяин замолчали.

— Извините, — сказал Сергей. — Я чайник поставлю.

Пока он возился на кухне, Мурзайкин перебирал книги, лежавшие на столе Чигитова-старшего. Это была литература о способах добычи и переработки горючих сланцев.

«Кирилл предан одному делу», — не без уважения и зависти подумал Иван.

Зазвонил телефон. Мурзайкин, покосившись на дверь, поднял трубку.

— Сережа, ты? — донесся из трубки голос Чигитова.

— Нет, Кирилл Герасимович, это Мурзайкин. Не забыл такого?

— Иван Филиппович! Каким ветром, какими судьбами?

— А вот жду тебя, чтобы рассказать, а ты что-то заработался.

— Тут из райкома заходил товарищ, пришлось задержаться. Ну, ты там не скучай, я сейчас возьму такси и мигом примчусь!

И в самом деле, через десяток минут появился Кирилл. Он был в белом чесучовом костюме, соломенной шляпе, в руках — большой желтый портфель. Заметно пополнел, но выражение лица было прежним, добрым, участливым.

Они обнялись, расцеловались:

— Что там у вас нового, расскажи-ка, — попросил Кирилл.

— Секретарем парторганизации отдела избрали. Теперь приходится заниматься еще и общественной работой.

Они прошли в кабинет, сели друг против друга.

— У нас много нового, но лучше бы его и не было… Ну, во-первых, Ятманов совершенно оголил химзавод, всех лучших надежных людей забрал на ВРЗ. Как видно, то, что ты… мы считали делом своей жизни, его больше не тревожит, не интересует. Во-вторых, Яндураев… снят с работы…

— Как снят? — не понял Чигитов, — Куда же он переброшен? Кто назначен директором химзавода?

Мурзайкин, тяжело вздохнув, срывающимся голосом заметил:

— Он никуда не переброшен, он просто сброшен с поста директора…

— Да не тяни ты, рассказывай толком! — не выдержал Кирилл. — Когда, кем, за что?

— Видно, за то, что хотел высоко взлететь, а силы не рассчитал, — язвительно заметил Иван. И уже другим тоном: — Ты же знаешь, как это бывает: потянешь за ниточку, размотаешь клубочек…

— Не понимаю, — вставил Чигитов.

— После того как был убит дед Мирокки, начались следствия, допросы… В таких случаях все становятся особенно бдительными и подозрительными. Говорят, благодаря Леониду Иревли следствие пошло по правильному пути, и вскоре был арестован Кугаров. Он оказался белым офицером Кургановым. Стали интересоваться его жизнью, где работал, чем занимался… Оказалось, что на последнюю должность — на химзавод — его принял Яндураев.

— Я же ему не советовал его брать, — не скрывая досады, заметил Кирилл. — Я же ему говорил, что мы его чуть под суд за разные махинации не отдали…

— Припомнили ему и то, что он на должность начальника механического цеха пригласил из Москвы своего друга Иштулова, незаконно переместив на рядовую работу Эльмукова. А именно Эльмуков и воевал против Кугарова, когда тот хотел спустить какое-то заводское оборудование. Ну ты-то это лучше меня знаешь, при тебе все это было… А тут пошли разговоры, что жена Яндураева бывшая аристократка, даже своего ребенка не кормила грудью — взяла кормилицу, что ее первый муж — белый офицер, ну и что… будто бы Кугаров-Курганов был в нежных отношениях с ней. Во всяком случае вроде бы на приемах, которые устраивала Зина, он только с ней танцевал и вообще выглядел заглавной фигурой.

— Боже мой, какая чушь! — возмутился Чигитов.

— Может быть, Анатолий так и работал бы директором завода, но Ятманов предложил ему пост председателя райисполкома… А тут такие разговоры… Стали писать жалобы, райком не только не поддержал его кандидатуру на пост председателя райисполкома, а освободил и от обязанностей директора.

— Где же он теперь? Кем работает?

— Переведен на должность дежурного диспетчера, но заболел — кто говорит — сильное давление, кто — инфаркт миокарда. И лежит в больнице…

— Кто теперь возглавляет завод?

Мурзайкин безнадежно махнул рукой:

— Предлагали мне пост директора… Я сначала отказывался, потом согласился. Но, видно, кто-то накапал и на меня… Может, Яндураев. Мы с ним в последнее время не ладили. В конце концов наш завод, первенец пятилетки, бросили на попечение политэмигранта Христова.

Чигитову не понравилось, что Мурзайкин ставит в упрек Христову его иностранное происхождение. Ведь он был героем гражданской войны, самоотверженно работал в шахтах Донбасса, на фосфоритных рудниках Чувашии.

А Иван уже вымещал злобу и обиду на Ягуре Ятманове:

— Нет, не тем он стал, каким, как рассказывают, был прежде. Да и размаха государственного у него, видно, нет. Умного, способного человека разве отпустили бы из Совнаркома республики? Кто он теперь? Подумаешь, — секретарь райкома! Ясно одно, после такого оскорбления делать мне там больше нечего.

— После какого оскорбления? — не понял Чигитов.

— Я же рассказывал: мне предложили должность директора завода, а назначили Христова. Как же можно такое унижение простить? Я решил уехать из Вутлана.

— Этого делать не следует, — попытался облагоразумить его Кирилл. — Да и куда ты поедешь?

— Жена получила назначение в санаторий ВЦСПС на юге, поеду с ней.

— Ни ты, ни Уга Атласовна не должны покидать Вутлан. Вы оба там очень и очень нужны. В ближайшее время вы развернем там такое дело!

— Пустые хлопоты.

— Как пустые? Почему пустые? Столько лет своей жизни посвятил я проблеме горючих сланцев, а теперь махнуть на нее рукой? Из-за чего? Из-за какого-то недоразумения, пустой обиды? Да и на кой черт тебе непременно нужна эта должность! Да, кстати, ты читал заключение ленинградцев о качестве наших сланцев? Нет? Вот, почитай.

«Горение сланца в шахтной топке все время носило очень устойчивый характер. Наряду с подсушкой сланца происходило энергичное выделение летучих газов», — прочел Мурзайкин на официальных бланках Ленинградской ГРЭС.

— Ты представляешь, какой это будет триумф, когда мы построим свою ТЭЦ на этих сланцах! Ведь ты еще рабфаковцем, пожертвовав высшим образованием, производил разведку недр чувашской земли. Как же ты теперь можешь оставаться безучастным?!

— Кирилл, я рад, что ты все еще энтузиаст этого дела. Но я теперь пошел по другой линии. Стал автомобилистом, даже на заочное отделение автотракторного института поступил. Моих жертв, как видишь, никто не оценил, никому в Вутлане я не нужен, буду жить как умею. Но позволь тебе дать один дружеский совет — не трогайся пока никуда из Москвы, особенно в нашу глухомань. А то, чего доброго, и тебе всыпят за этого самого Кугарова, ведь и ты его пригревал на заводе…

Сережа позвал отца и гостя к столу.

Кирилл вынул из буфета бутылку водки, налил в рюмки, сказал:

— Давай выпьем по рюмочке, а то ты, друг, что-то уж чересчур мрачно настроен, не годится так, не годится…

Иван залпом выпил одну рюмку, другую, кое-как закусил, но не только не повеселел, а стал еще мрачнее.

31

Сергей уже собирался лечь спать, когда к нему приехала Тамара. У нее были заплаканные глаза и такой удрученный вид, что он сразу понял, случилось что-то непоправимое.

— Мама с папой дома? — шепотом спросила она, не отходя от двери.

— Их нет, они поехали на дачу к Иревли, вернутся только завтра, проходи.

Тамара протянула Сереже письмо и горько заплакала.

— Что случилось? Что случилось? Не надо, успокойся, — говорил он, положив письмо на стол и сжимая ее руки.

— Дома большое горе… Умер папа, скоропостижно.

— Надо ехать… Хочешь, поедем вместе? — предложил Сережа, он был готов ради Тамары на все.

— Его уже схоронили, — еще горше заплакала девушка. — Мама пишет, что не хотели меня отрывать от занятий. А я подозреваю, дело в том, что он не простил меня и не хотел, чтобы я приезжала… Он думал, что после окончания музыкального училища я вернусь домой, а я стала готовиться в консерваторию… И он опять на меня рассердился… Но теперь все пропало… Мама уже старенькая, работать не может, из дома лесничества ее могут выселить, денег нет… Я решила больше не готовиться в консерваторию. Поступлю на работу, возьму к себе маму… Вот только квартиры нет, из общежития меня, конечно же, сразу выселят…

Сереже очень хотелось сказать: «Оставайся у меня. И маму твою сюда возьмем. Квартира у нас большая, на всех хватит». Но вдруг Тамара неправильно истолкует его слова, подумает, что он решил воспользоваться ее затруднительным положением? Ведь прежде все разговоры на эту тему она не поддерживала.

— Я выйду замуж только тогда, когда окончу консерваторию, — независимо говорила Тамара, как будто Сергея это вовсе не касалось.

Но он тоже уже не ребенок и отлично понимал, что только его она считала своим настоящим другом. Вот и теперь не к кому-то другому, а опять-таки к нему приехала со своей бедой.

Будь что будет, а он сегодня скажет ей все напрямик.

Когда Тамара, взглянув на часики, как-то неохотно попросила проводить ее до трамвая, Сережа решительно заявил:

— Никуда ты отсюда не поедешь. Оставайся у нас, а завтра утром пойдем в загс.

Не зная, как расцепить молчание девушки, Сережа добавил:

— Я пойду спать к соседям.

Тамара подошла к любимому, несмело провела ладонью по его щеке:

— Зачем же тебе уходить, если… если завтра мы станем мужем и женой?

— Ты согласна? Согласна? — обрадовался Сережа и робко поцеловал девушку в щеку.

— А твои родители… вдруг они будут возражать? — спросила она и замерла с широко раскрытыми испуганными глазами.

— Да что ты! Они так любят меня, как я скажу — так и будет! Вот увидишь! — радостно заверил Сережа.

Его сердце билось часто и сильно. В голове стояла удивительно бездумная пустота. И откуда-то поднималась крутая волна нового, не совсем осознанного знойного чувства…

32

Иштуловы впервые выбрались на юг, прежде всегда что-нибудь мешало: то нет путевок, то — лишних денег. Да и дел к отпускному времени, как правило, набиралось столько, что едва успеешь провернуть: дом требует ремонта, старики родители просят навестить…

Но с тех пор, как они вернулись на родину, таких забот поубавилось. Правда, прибавились другие. Видно, не в урочное время переехали они в Вутлан. Столько пережито… Нервы стали сдавать, сердце о себе все чаще напоминало. Да и возраст уже не прежний… Так что без хорошего отдыха не обойтись. А главное, подрастал сын, и хотелось его порадовать — показать Кавказ, покупать в море, поправить здоровье. Аркаше было около семи, но выглядел он пятилетним.

В Гагры Иштуловы приехали во второй половине ночи. На вокзале прибывших в санаторий ожидали автобусы. После того как они прошли процедуру оформления, их поместили в уютную комнатку коттеджа, стоящего на самом берегу моря. После двухсуточной тряски в поезде они так крепко и сладко заснули, что опоздали на завтрак.

Перекусив тем, что осталось от дорожных запасов, всей семьей вышли на берег моря.

Май был на исходе. Но в тех краях, откуда они приехали, весна выдалась поздняя, зелень только просыпалась, набирала силу.

Здесь же все цвело, благоухало, слепило яркостью красок. Небо — горячее и синее, море — вкрадчиво ласковое и бирюзовое, розовые кущи — дурманяще ароматны. А вокруг, лениво взмахивая крылышками, порхали нарядные бабочки, мохнатые шмели…

Аркаша, щурясь от яркого света, несколько минут удивленно озирался по сторонам. На его лице было откровенное недоумение: что это такое? Разве ж на земле возможна такая невиданная красота?!

А когда родители ему растолковали — это и есть тот благословенный юг, к щедротам которого люди рвутся со всех концов земли, мальчик успокоился.

— Бабочка, смотрите, какая бабочка! — закричал он. — А их можно ловить? Ругаться не будут?

И, размахивая соломенной кепочкой, стал кружить вокруг высокого куста розы.

Приближалось время обеда, и пляж постепенно пустел. Архип Прокопьевич, устроившийся с книгой в руках в плетеном кресле рядом с дачей, поторапливал жену, которая на веранде гладила вещи.

— Ну, можете идти переодеваться, — сказала Александра Макаровна.

Иштулов поднялся, позвал сына. Аркаша не отозвался. Где же он? Только что был здесь, гонялся за бабочками… Спрятался за каким-нибудь кустом?

Архип Прокопьевич еще раз окликнул мальчика, обошел вокруг коттеджа, осмотрел сад, набережную… Аркадия нигде не было.

— Шура, где сын? В комнате его нет? — обеспокоенно спросил отец.

— Не видела. Он же только что рядом с тобой бегал.

Александра Макаровна, собрав со стульев и кресел на веранде выглаженные вещи, внесла их в комнату и тоже выбежала искать сына.

Несколько минут они стояли в растерянности под палящим солнцем: куда бежать, что делать?

— Иди в ту сторону, а я пойду в эту, — распорядилась встревоженная мать.

Через несколько минут они встретились у своего домика.

— Нет? — задыхаясь от волнения спросила Александра Макаровна.

— Нет, — ответил Архип Прокопьевич. — Я прошел вдоль берега моря метров триста-четыреста. Дальше он уйти не мог — дорогу пересекает овраг, по дну которого бежит ручей. Через него он не переберется.

— А я дошла вон до той изгороди, это ведь почти в конце Старых Гагр. Дальше по берегу моря пройти невозможно, нужно подняться на центральную улицу. Аркаша такой понятливый, сообразительный, сам он не мог уйти с территории нашего санатория. Его кто-то увел, я в этом уверена.

Лицо Иштулова помрачнело: только этих осложнений им и не хватало!

Александра Макаровна, надеявшаяся, что к ее возвращению сын найдется, теперь совсем обессилила. Из ее глаз лились слезы, ноги подкашивались. Она опустилась на валун и никак не могла встать.

— Ну, ты успокойся, посиди здесь, я сейчас осмотрю все эти лодки, — сказал ей муж. — Может, он спрятался в какой-нибудь и наблюдает за нами. Или уснул. От детей всего можно ожидать.

Архип Прокопьевич спустился к воде, обшарил все лодки, стоящие на привязи, упросил водителя катера подвезти его к тем лодкам, которые маячили в море. Но никто из катающихся мальчика в соломенной фуражке не видел, с собой не брал.

Водитель катера между тем рассказал, что были случаи, когда пропадали мальчики. Правда, не здесь, а то ли в Сухуми, то ли в Батуми…

Исчезновение ребенка приобретало новую, более серьезную окраску и подоплеку.

А на берегу уже собирались толпы людей. Одни уверяли, что мальчик утонул, другие, что похищен, третьи, более здравомыслящие, успокаивали:

— Да заблудился где-нибудь, найдется. Сообщите в милицию, а сами зайдите к директору санатория. У него есть легковая машина, неплохо бы объездить все закоулки, сидит где-нибудь бедный, плачет.

Иштулов направился в каменное трехэтажное здание санатория, где находился кабинет директора.

Каково же было его удивление, когда он увидел там Мурзайкина.

Располневший, важный, в шелковом кителе, он несказанно удивился появлению земляка, обрадовался ему:

— Архип Прокопьевич, неужели отдыхаешь у меня? Да проходи ты, проходи, садись. Давно приехал? Один или с семьей? — Он долго и энергично тряс руку Иштулову.

— Пропал сын, Аркаша! — едва выговорил Архип Прокопьевич и рассказал о печальном событии своего первого курортного дня.

Мурзайкин тотчас же позвонил в милицию, в детскую больницу, в травматологический пункт. Нет, мальчик такого возраста нигде не числился.

Иван Филиппович повел Иштулова в чистенький дворик где стояла «эмка». Шофера нигде не нашли, и Мурзайкин понимая, что дорога каждая минута, сам сел за руль.

— Сначала объедем Старые Гагры, — сказал он Иштулову, занявшему место рядом. — Ты смотри на левую сторону, я — на правую. Во что одет Аркаша?

— В трикотажную рубашку вроде тельняшки и в синие короткие штанишки. На голове — соломенный картузик.

— У моря, говоришь, искали, не нашли. А куда ему хотелось пойти в Гаграх?

— Да ничего такого он не говорил. Он очень любит всяких насекомых, так вот бабочек ловил… И куда-то исчез, как сквозь землю провалился!

Миновали знаменитый «Гагрипш», парк, подъехали к порту. Из репродуктора лились веселые песни, шла посадка на теплоход.

Иштулов и Мурзайкин подошли к трапу. Спросили у контролеров, проверяющих билеты, не видели ли они мальчика с такими-то и такими приметами. Те разрешили им самим пройти на теплоход. Осмотр ничего утешительного не принес.

В раздумий постояли в порту. С моря возвращалась моторная лодка. В ней, кроме взрослых, находился мальчик. Решили подождать, пока лодка причалит к берегу. Нет, это был не тот ребенок, которого они искали.

Сели в машину и поехали обратно в Новые Гагры. Остановились у санатория узнать, нет ли каких новостей. По саду металась Александра Макаровна, она настолько была убита горем, что не сразу узнала Мурзайкина.

Иван Филиппович собрал свободных от срочных дел уборщиц, рабочих сада и разослал их в разные концы города искать пропавшего ребенка. А сам с Иштуловым решил объехать Новые Гагры. Остановились у базара, обошли его вдоль и поперек, спустились к пляжу, вновь выехали на центральную улицу.

Мурзайкин, оглядывая прохожих, попытался заговорить с Иштуловым о вутланских знакомых, но тот отвечал так неохотно и порой невпопад, что Иван Филиппович вскоре умолк.

— Ну куда же он мог деваться? — страдал Архип Прокопьевич. — Жена боится, что его украли.

— Не думаю. За время моей работы в Абхазии я ничего подобного не слышал, — возразил Мурзайкин. — Найдется, заигрался где-нибудь…

Решили вернуться в санаторий.

— Поздно вы обзавелись наследником, — сказал Мурзайкин. — Ведь вы были уже женаты, когда я приехал в Москву.

— Шура болела, врачи говорили, что она совсем не станет матерью. И вдруг такое счастье — родился сынок. Перед школой хотели подкрепить ему здоровье, показать море… И вон что вышло…

Александра Макаровна кинулась к подошедшей машине:

— Ну как? Нет? Не нашли? Ну все, точно, его украли! Как у Харьяс Сережу! — у нее уже не осталось сил даже плакать. Открытые лицо, шея, руки были ярко малиновыми от солнечного ожога, но она ничего не замечала, не чувствовала.

— Так то когда случилось? Двадцать лет назад, — возразил Иван Филиппович. — Зачем вы сравниваете. Найдется Аркадий, вот увидите… Вы хоть обедали?

— Да какой там обед, — едва выговорила Иштулова. И заплакала.

Архип Прокопьевич, чтобы не видеть слез жены, попросил Ивана Филипповича съездить в милицию. Заявить по телефону — одно, а побывать там лично — совсем другое, — рассудил он.

Вслед развернувшейся машине что-то вдруг стали кричать, размахивать руками. Иштулов попросил остановиться.

Машину окружили люди. Девушка в белом халате пробилась вперед:

— Нашелся, звонили из милиции! — сказала она, счастливо улыбаясь.

Александру Макаровну посадили в машину и теперь уже втроем поехали в Гагринское городское отделение милиции.

— Женщина какая-то звонила, — сказал им там милиционер. — Вот ее адрес. Впрочем, поехали вместе. — Уже в машине он добавил: — Говорит, мальчик все время плачет и зовет папу.

— А маму? — почему-то спросил Иштулов. То ли ему хотелось услышать «и маму», чтобы утешить жену, то ли приятно было убедиться, что сын к нему привязан больше.

— Нет, маму не вспоминает, — уверенно сказал милиционер, будто все это время он сам был рядом с Аркашей.

Центральная улица, по которой они ехали, утопала в зелени и казалась бесконечно длинной. Или это Мурзайкин так медленно ведет машину?

Александра Макаровна постаревшая, осунувшаяся за эти несколько часов, сидела, бессильно привалившись к спинке кресла, и молчала. В ее запавших серых глазах стояли слезы.

Иштулов старался не смотреть на ее исстрадавшееся лицо.

Милиционер, хотя и отлично знал, где находится дом, в который они ехали, с занятым и сосредоточенным видом держал перед собой развернутую записку с адресом.

Когда Мурзайкин сбавил скорость, чтобы прочитать номер дома, мимо которого проезжали, милиционер уверенно произнес:

— Еще, еще немножко, вон он, у трансформаторной будки.

У большого дома с террасами с двух сторон их ожидал молодой мужчина.

— Только уж не ругайте мальчика, — сказал он родителям, — он и так, бедняжка, настрадался.

— Это вы его нашли?

— Нет, моя жена. Она возвращалась с пляжа, а мальчик стоял на берегу и плакал.

Из-за круглого стола, стоявшего посреди небольшой квадратной комнатки, поднялась молодая женщина.

— Пожалуйста, проходите, — сказала она.

Аркаша сидел на кровати, покрытой голубым покрывалом, бледный и утомленный, как после продолжительной болезни.

Иштуловы кинулись к нему. Они верили и не верили, что сын нашелся.

Мальчик, безучастный ко всему, даже не бросился к родителям — то ли так переутомился, то ли чувствовал себя виноватым.

— Ну вот и нашелся наш сынок, — первым нарушил напряженное молчание Иштулов. — Где же ты был? Мы с мамой тебя искали, искали…

Всхлипнув, Аркаша ответил:

— Я хотел бабочку поймать, а она улетела. Я за ней бежал-бежал, потом бабочка потерялась. Я посмотрел — тебя нигде нет, сада нет, нашей веранды тоже нет…

— Как же ты перебрался через овраг? Там же ручей течет.

— Я снял сандалии, взял их в руки и перешел, — ответил мальчик.

Тут милиционера осенила догадка:

— Слушай, по-моему это тебя я видел во дворе милиции. Ты сидел и в камешки играл. — И уже взрослым: — Я еще хотел подойти к нему, а потом передумал.

— Я не знал куда идти, а там валялись красивые камушки, — ответил Аркаша. Он так и сидел неподвижно на кровати, очевидно, ожидая распоряжения старших.

Александра Макаровна, присев на краешек постели, погладила сына по голове.

— Где вы его нашли? — обратилась она к женщине.

— Около вышки пограничников.

— Значит, около пяти километров прошел вдоль берега, — заметил Мурзайкин.

— Он стоял и плакал, — продолжала рассказывать женщина. — Я его спросила, почему он плачет. Он ответил, что заблудился. Сказал, что с папой и мамой приехал отдыхать, а как называется санаторий, не знает.

Иштуловы сердечно поблагодарили супругов, приютивших их ребенка, Архип Прокопьевич на руках перенес сына в машину.

Прощаясь, Мурзайкин пригласил их вечером, после ужина, к себе.

— Жена будет рада вас видеть. Да и поговорить хочется…

— Уга Атласовна в этом же санатории работает? — спросила Александра Макаровна.

— Работала в этом, перешла в другой. Говорит, нечего семейственность разводить. А может, в том санатории директор интереснее. Кто поймет этих женщин! После Кирены я ни одной ни в чем не верю.

Полдник и кое-что от обеда Иштуловым принесли прямо в комнату. Но после пережитого им было не до еды.

Архип Прокопьевич выпил только стакан чая, Александра Макаровна остаток сил употребила на то, чтобы уговорить сына хоть чем-нибудь подкрепиться. Аркаша морщился, отказывался… И вдруг его вырвало…

Иштулов побежал за медиками. Пришли врач я фельдшерица. Измерив температуру и осмотрев мальчика, сказали, что он перегрелся и в результате — солнечный удар.

Александра Макаровна не отходила от ребенка. Архип Прокопьевич пошел на ужин один. Зайдя к Мурзайкину, рассказал о последствиях похождений сына.

Иван Филиппович был искренне огорчен. Он тут же позвонил жене и попросил ее посмотреть Аркашу. Через несколько минут Уга Атласовна в сопровождении мужа была у Иштуловых.

Она осмотрела мальчика, согласилась с диагнозом своего коллеги. Утешила:

— Через два-три дня будет здоров. Не нужно так переживать.

Иван Филиппович обещал распорядиться, чтобы еду матери и сыну приносили сюда.

Когда Аркаша уснул, все вышли на террасу.

— Как поживают наши земляки? — спросила Уга Атласовна. Она по-прежнему была изящной и красивой. Только в ее черных густых волосах появились серебряные нити. Да синие, как море в штиль, глаза казались грустными и утомленными.

Иштулов ответил:

— Слышали, наверное… умер Анатолий Яндураев.

— Умер?! Не вынес, бедняга… — с сожалением произнесла Уга. — Что же у него оказалось? Когда мы уезжали, вроде бы подозревали инфаркт миокарда…

— Инфаркт и подтвердился, — продолжал Иштулов. — Он долго лежал в больнице. Вроде стал поправляться. Собирался вернуться в Москву… Врачи уже разрешили ему вставать… Он поднялся, сделал несколько шагов и… упал. На вскрытии обнаружили повторный инфаркт. Жалко человека… Так неудачно сложилась его жизнь в Вутлане…

— Жена с сыном где теперь? — спросил Мурзайкин.

— Сразу же после похорон уехали в Москву, там у нее тетка, дом…

Несколько минут прошли в тягостном молчании.

— Чигитовы все еще в Москве или в Вутлане?

— Были в Москве, но собираются в Вутлан… Уже есть приказ о назначении Чигитова управляющим шахтами «Союзсланца» в районе Вутлан — Элькасы. Со второй половины года запланировано начало строительства ТЭЦ.

— Значит, Кирилл Герасимович растет, не сдает позиций! — не без зависти произнес Мурзайкин.

— А как Харьяс? Сережа? — спросила Уга Атласовна.

— Сережа женился, стал папой…

— О, значит Харьяс уже бабушка! — воскликнула Уга. — Боже, как быстро идет время! Кажется, совсем-совсем недавно я видела его вот таким… И уже — папа!

— Для этого ума много не надо, — заметил Мурзайкин.

— Но ведь он уже взрослый, техникум окончил, работает, — впервые отозвалась Александра Макаровна.

Уга посмотрела на мужа холодно и укоризненно.

— Ну, а ты, Иван Филиппович, не скучаешь тут, домой не тянет?

— Тянет, черт возьми! И красоты здесь необыкновенные, и жизнь недорогая, и работа нетрудная — как раз для студента-заочника. А ощущение такое — вроде бы не в своей тарелке, — и все тут!

— Ну что ж, это хорошо. Значит, сердцем не состарился, на покой и легкую жизнь не тянет. Возвращайтесь в Вутлан. Там теперь всем нам работы хватит.

33

Июнь был сухим и горячим. Даже вековые сосны, подпирающие небо своими растрепанными буро-зелеными макушками, не спасали от зноя.

Окно комнатки Чигитовых-младших в подмосковном дачном поселке выходило на восток. И как только поднималось солнце, в комнате становилось невыносимо душно, как в пустыне Сахаре. Не спасало даже шерстяное одеяло, которым занавешивали окно.

Ромик проснулся, начал кряхтеть, ворочаться в постели, плакать…

Тамара, накинув ситцевый халатик, подбежала к сыну… Все ясно, утро в расцвете, пора вставать.

— Ах ты мой маленький звоночек, ах ты мой беспокойный сыночек, — ласково ворковала она у его кроватки. — Папа Сережа, подъем! Скоро семь, иди погуляй с сыном, а я приготовлю завтрак, не то на работу поедешь голодным, — будила Тамара мужа.

Сергей, высокий, длинноногий, раздавшийся в плечах и возмужавший, нехотя поднял голову с подушки. Ох, уж этот зной! Сколько ни спи, не почувствуешь себя отдохнувшим…

— Сейчас умоюсь, — Сергей в одних трусах с полотенцем через плечо выбегает во двор. По дороге к умывальнику, прибитому к дощатой изгороди, он делает несколько упражнений: зевая во весь рот, поднимает и опускает руки, перегибается назад, влево, вправо… Потом, прижав кисти к пояснице, несколько раз приседает…

И вот зацокал металлический пестик умывальника — по паре пригоршней воды на руки, на лицо, на грудь и спину…

Вот теперь другое дело… Почувствовав себя вновь свежим, бодрым, полным сил, Сергей глубоко и сладко вдохнул воздух, пронизанный солнечным светом. Обувшись, натянув рубашку и брюки, он взял на руки сына.

Роман, уже умытый, накормленный, в одной белой распашонке, весело улыбался, сучил толстыми ручками и ножками.

— Доброе утро, сынок! — приветствовал его счастливый отец. — Не будем мешать маме, пойдем прогуляемся.

Разогретый песок усыпан хвоей. Вдоль забора — густые кусты акации. Каждая веточка облеплена желтыми цветами, словно облита медом. Над ними, устрашающе жужжа, копошатся, перелетают хлопотливые пчелы и толстые, мохнатые шмели.

Ромик удивленно таращит серые материнские глаза, морщит высокий, как у отца, лобик. Его занимают эти странные звуки, он тянет в их сторону ручонки… И улыбается счастливо и просветленно.

— Тома, Тома, — весело кричит Сергей. — Ромка, наверное, будет пчеловодом. Посмотри, как он тянется к пчелам! Тамара выглядывает в распахнутое окно:

— Ты у меня такой же глупый и наивный, как Роман, — говорит она, ласково и укоризненно улыбаясь. — Тянется потому, что не знает, как они жалят. А узнает — тебе достанется по первое число!

— Нам теперь уже ничто не страшно: мы с сыном сумеем за себя постоять! Ведь правда, Роман Сергеевич? Тома, Тома, ты видела, как он кивнул? Ну, как большой, как будто все понял! — ликовал Сергей.

— Видела, видела, иди есть, а то автобус уйдет…

За завтраком Сергей сказал:

— Сегодня суббота… С завтрашнего дня я в отпуске… Что захватить из города? Имей в виду, весь месяц буду жить на даче, в Москве моей ноги не будет… Надоело каждый день мотаться туда-сюда… Мне кажется, что я сына еще не видел как следует. Будем ходить с ним на рыбалку, гулять по лесу…

Тамара засмеялась:

— Чтобы с Романом рыбачить, не надо и на реку ходить. Кстати, а кто же вам будет уху варить? Может, и меня прихватите?

— Нет, рыбная ловля — мужское занятие. Тебя оставим дачу стеречь… Правда, сынок?

— Не сегодня-завтра должна приехать Маша. В трудную минуту будет на кого оставить малыша, а то, как уехали в Вутлан папа с мамой, я чувствую себя связанной по рукам и ногам…

Сергей доехал на служебном автобусе до управления железной дороги, где он занимал должность электромеханика. На лифте поднялся на четвертый этаж. По длинному полутемному коридору прошел в свой кабинет. Высокие, как витрины, окна, два письменных стола, на каждом по телефонному аппарату. Шкафы, до отказа набитые папками с документами. Старинный, с высокой спинкой диван…

Окна выходят на север, поэтому в кабинете не так душно, как на улице.

Забежав в кассу, Сергей получил отпускные.

Сегодня в одиннадцать часов он должен быть в ЦК комсомола. На заседании бюро ставится вопрос о повышении технических знаний молодых рабочих-железнодорожников. Ему поручено доложить о положении дел на станциях Ясиноватая, Ртищево, Свердловск. Из последней командировки он приехал лишь несколько дней назад.

Сергею не раз приходилось бывать в ЦК комсомола. Но сегодня — особый случай. Он приглашен на заседание бюро под председательствованием самого секретаря ЦК комсомола!

Боясь опоздать, Чигитов решил выйти заблаговременно. Но дверь кабинета распахнулась… На пороге появилась младшая сестра Тамары, Маша, тоненькая, голубоглазая с длинными светло-русыми косами.

— Сережа, здравствуй, я приехала! — радостно объявила она.

Он пожал ей руку, усадил на диван:

— Почему не дала телеграмму? Я бы тебя встретил.

— А зачем встречать? Как видишь, не заблудилась.

— Маша, у меня через час серьезное дело, давай я тебя быстренько отвезу на вокзал, посажу в поезд. Тамара с Ромиком на даче и ждет тебя.

— Ой, Сережа… мне так хочется посмотреть Москву. Можно, я у тебя оставлю чемодан, схожу в Мавзолей, в Третьяковскую галерею… А вечером вместе поедем к вам.

— Я думал, ты устала с дороги, хочешь отдохнуть…

— Устала? Ни капельки! А с дачи я потом когда выберусь сюда?!

— Ну, пожалуйста, как хочешь, — уступил Сергей. Я работаю до шести, приезжай ко мне, вместе двинем домой. Сначала забежим в магазины. Мне Тамара поручила купить ведро, взять из часовой мастерской будильник. На автобус мы все равно не успеем, поедем поездом…

Выступление Чигитова на бюро ЦК комсомола прошло успешно. Все его предложения по распространению опыта молодых железнодорожников были одобрены и приняты.

Совещание затянулось. Чтобы сэкономить время, Сергей по пути в управление забежал в хозяйственный магазин, в часовую мастерскую. Уже с ведром и будильником, заглянул в гастроном — нужно было купить продуктов, по крайней мере, на два-три дня и чего-нибудь вкусненького по случаю приезда гостьи.

К условленному часу Маша не явилась. Она прибежала запыхавшаяся, утомленная, но радостная и довольная, почти в семь.

Сережа пожурил девушку:

— Я жду тебя уже целый час. Нам обоим здорово влетит от Тамары! — Он схватил ведро, полное продуктов, и Машин чемодан. Гостье был поручен огромный торт в картонной коробке.

Только в начале девятого они добрались до вокзала, сели в электричку.

Маша начала рассказывать о маме, о старшей сестре Лиде, о том, что она успела увидеть в Москве, о своих планах на будущее.

Сергей, изрядно уставший за день, слушал ее рассеянно.

Он почти забыл о времени.

— Подожди-ка, мы, кажется, проехали нашу станцию, — вдруг встрепенулся он и припал к окну. — Ну, конечно, проехали. Вон, видишь, наша дача. Нам нужно было выйти на этой остановке…

Маша тоже вскочила, прижалась лбом к стеклу.

— Это все из-за меня, — виновато произнесла она, а ее глаза были веселыми и задорными.

— Что же теперь делать?

Торопливо расталкивая пассажиров, они пробрались в тамбур и на следующей станции выскочили из вагона.

Выяснив, что поезд в обратную сторону, на Москву, будет только через час, решили возвращаться пешком, по шпалам.

Темнело. Кое-где вспыхивали электрические огни. Черный, как грозовая туча, массив леса подступал к самому железнодорожному полотну. Это пугало и настораживало.

Небо было затянуто сплошной мрачной пеленой. Ни одна звездочка не оживляла его.

Шли молча. Время от времени оглядывались, затаив дыхание. Или прислушивались к каким-то подозрительным шорохам, нарушавшим чуткую тишину.

Сергей негодовал на себя, — надо же было так забыться! И вот последствия: жена, конечно, волнуется, не находит себе места, и Маша едва волочит ноги! Устала девчонка, ночь провела в душном вагоне, весь день моталась по Москве.

Тамара так обрадовалась сестре, что даже ни в чем не упрекнула мужа. Услышав о дорожном приключении, даже утешила их:

— Ну ничего, крепче спать будете. Тем более что с завтрашнего дня нам некуда торопиться: все мы в отпуске, и единственная у нас забота, как лучше его провести.

Чтобы не включать свет в комнате и не разбудить Ромика, поужинали на террасе.

И вдруг раздался гром, близкий, оглушительный, как канонада. По листьям сирени, акации застучали капли дождя, холодные и крупные.

Тамара побежала в комнату, чтобы взглянуть, не проснулся ли мальчик. Но тот безмятежно спал. Набросив на себя теплый халат, она вынесла мужу пиджак, а сестре шерстяную кофточку.

С каждой минутой дождь становился все сильней и сильней. И вот уже под его непрерывными струями бессильно опускались не только листья, целые ветви, щедро прополосканные, набухшие, отяжелевшие.

— Хорошо, — блаженно вдыхая свежий воздух, произнес Сергей. — Завтра будет прекрасный день. Сама природа заботится о том, чтобы мы как следует отдохнули.

А сестры все говорили, говорили и не могли наговориться.

— Вы не возражаете, если я оставлю вас? Очень хочется спать… — сказал Сергей, едва подавляя зевоту.

— Да, да, пожалуйста, — ответили ему. — Мы тоже скоро ляжем.

Но уснули они только под утро.

Чтобы дать им отоспаться, Сережа вынес на улицу сына, когда тот проснулся, и решил побродить с ним по лесу.

— Какая красота, — не переставал удивляться он. И, как бы стараясь насытиться на всю жизнь сиянием солнечного утра, ароматом чистого влажного воздуха, дышал глубоко-глубоко, до головокружения.

Ромик, прижавшись к отцовской груди, умиротворенно затих. Но он не спал, его длинные ресницы вспархивали, как крылья бабочки, зажатой в руке.

Повернув домой, Сергей остановился у крайней нарядной дачки. На ее веранде вокруг радиоприемника толпились люди.

Сергей не понял, о чем передача. Впрочем, он и не вслушивался.

Детский голосок с веранды остановил его, как пуля, пущенная в затылок:

— Дяденька, вы слыхали?.. Война началась!

Сергей обернулся, прижимая к себе теплое тельце сына, подошел к изгороди:

— Какая война? Что ты!

— Война с Германией… — голос женщины, очевидно, матери девочки, был безысходно печальным. — Несколько часов назад немцы перешли границу и бомбят наши города.

Сергей не сразу поверил в услышанное, не вдруг понял, что оно означает…

Только ноги почему-то никак не отрывались от земли да руки все крепче и крепче прижимали сына…

Книга вторая

ИСПЫТАНИЕ

Часть первая

1

Лейтенант Харьяс Чигитова возвращалась из санитарного управления армии в свою часть. На перекрестке дорог «пикап», в котором она ехала, вынужден был остановиться. Путь им преградило стадо коров. Поднимая тучи серой, как зола, пыли, животные уныло брели на восток. Чем-то удивительно близким, родным пахнуло на Харьяс. Торопливо, как бы боясь упустить долгожданное драгоценное мгновение, она опустила боковое стекло кабины.

Заслезились глаза, запершило в горле от пыли. А Чигитова, блаженно вдыхая воздух, пахнущий молоком, коровьей жвачкой, душистым деревенским вечером — детством, мечтательно и грустно улыбалась.

Шофер понял ее настроение, улыбнулся:

— Породистые, елки-палки!

— Да. Хорошо, что угнали от немцев, — тихо ответила Харьяс.

Коровы в самом деле были крупными, упитанными.

Харьяс, хотя родилась и выросла в деревне, не очень-то разбиралась в породах домашнего скота. Помнила, что ее родители когда-то держали некрупную черную корову с белой звездой на лбу. Ее звали Хушкой, и она давала очень жирное, вкусное молоко. Много лет назад в Москве, учась на рабфаке, Харьяс подумывала поступить в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию. Однако позже ее выбор пал на химико-технологический институт имени Менделеева. Здесь, в действующей армии, ей, инженеру-химику, надлежало быть в службе химической защиты. Но обстоятельства сложились так, что она оказалась в медсанбате дивизии. Однажды, в самом начале войны, Кирилл пришел из военкомата и сообщил, что уходит на фронт. Он был назначен командиром полка, входящего в состав Вутланской дивизии, сформированной на территории района. Жене он наказал вызвать из Москвы невестку с внуком, а, главное, беречь себя.

Харьяс решительно возразила:

— Я пойду с тобой, так и знай. Где ты, там и я. И настояла на своем.

Вутланская дивизия после двухнедельного продвижения по железным дорогам выгрузилась, наконец, в Можайске и заняла боевой участок под Гжатском.

Полк, которым командовал Кирилл Чигитов, стоял в резерве, и Харьяс могла видеться с мужем почти ежедневно — медсанбат дивизии располагался по соседству со штабом полка.

Женщина, сопровождавшая стадо коров, подошла к машине.

— Извиняйте, товарищи военные, — сказала она. — Тут такое дело: корова у меня хромает, ногу осколком зашибло. Может, примете на мясо?

Шофер вопросительно взглянул на Харьяс.

— А что, товарищ лейтенант, дело тетка говорит.

— Только обязательно дайте бумагу с печатью, чтобы по форме, — торопливо добавила погонщица.

Харьяс вышла из машины, осмотрела раненую корову, которая одиноко плелась позади стада. Передняя нога кровоточила. Далеко с такой раной не уйти, отжила буренка…

На чистом бланке с печатью медсанбата Харьяс написала расписку в получении коровы на мясо для раненых.

— Вы сами-то из каких краев будете? — устало спросила женщина.

— Из Чувашии.

— А муж, дети есть?

— Муж здесь, в одной дивизии со мной, а сын с семьей оставался в Москве.

— Мой с первого дня воюет. Под Киевом был. Где теперь, ума не приложу, давно нет писем. — Женщина тяжело вздохнула, понуро опустила голову.

Раненую корову шофер привязал к телеграфному столбу. Она до того обессилела, что сразу легла. Стадо, окутанное тучей пыли, медленно уходило на восток, к Москве.

Харьяс велела шоферу съездить в медсанбат за начпродом, а сама осталась охранять корову.

Шофер, предвкушая сытый ужин, лихо рванул машину с места и умчался. Глядя вслед «пикапу», Харьяс вспомнила, что в машине остались медикаменты и бутыль со спиртом, которую, пожалуй, не стоило доверять шоферу.

По дороге в сторону фронта нескончаемым потоком шли грузовики, пылила пехота. Навстречу на машинах, а чаще на телегах, везли раненых. Их сопровождали медицинские сестры — молоденькие девушки, вчерашние школьницы.

На вяземском направлении шли кровопролитные бои. Харьяс тревожилась за мужа. Пока что его полк стоял в резерве. Но по всем признакам не сегодня — завтра вступит в бой.

Не покидало женщину беспокойство и за сына, за его семью. Сережу вот-вот должны взять в армию.

Неожиданно подкатил «пикап». Вместо ожидаемого начпрода из кабины выскочил Иван Филиппович Мурзайкин, командир автороты.

— Персональный салам, Харьяс Харитоновна! — бодро поздоровался он. — Как настроение? Как комполка поживает? Я что-то давненько не встречал Кирилла…

— В последнее время мы редко с ним видимся, — неохотно ответила Харьяс. — Сам понимаешь — фронт приближается. Не до свиданий.

— Да, что и говорить… Жизнь военного человека ему не принадлежит. Вот и близок, кажись, локоток, а не укусишь. Фронт — не место для семьи.

— Но вам-то, кажется, себя не в чем упрекнуть, — отпарировала Харьяс.

— А при чем здесь я? — усмехнулся Мурзайкин. — Мы с женой мобилизованы. Это вы с Кириллом патриоты — добровольно пошли воевать.

Уга Атласовна, жена Ивана Филипповича, служила в том же медсанбате, что и Харьяс.

— Вот именно… Об этом я и хотела вам напомнить. О других же не судите по себе.

Чтобы скрыть замешательство, Мурзайкин попытался перевести разговор на другую тему. Но Харьяс не поддержала его.

— Я, между прочим, посылала не за вами, Иван Филиппович, — сказала она и задержала взгляд на шофере «пикапа», ожидая объяснений. Мурзайкин взял водителя под защиту.

— Вы, Харьяс Харитоновна, с парня не спрашивайте. Он тут ни при чем. Разве же я знал, что не понравлюсь вам. Думал, по-дружески выручу, а вы меня встретили в штыки.

— Ну чем же вы, Иван Филиппович, меня выручили? — миролюбиво улыбнулась Харьяс. — Вести корову пешком — до ночи не добраться. Здесь прирезать — какой же из вас мясник?.. Да и не по вашему званию это занятие.

— Все предусмотрено, Харьяс Харитоновна, все… — возразил Мурзайкин. — Сейчас сюда подъедут мои ребята на грузовике, они за момент справятся с этой тушей. Э, да вон и они! Эй, орлы, а ну поспешайте! Покажите, на что вы способны, разомните свои мускулы стальные. Так что, не извольте беспокоиться, Харьяс Харитоновна, езжайте в аптеку и ждите свою львиную долю!

Харьяс уже садилась в машину, когда до нее дошел смысл слов земляка.

— Свою долю? Что за глупости?! Лично мне ничего не надо, мясо целиком сдайте на кухню медсанбата.

Мурзайкин рассмеялся.

— Вы, Харьяс Харитоновна, кажись, меня зачислили в личный состав медсанбата?

— Так вы же сами вызвались, — удивилась Харьяс. — Знаете что, едемте вместе, вам здесь нечего делать. Бойцы сами справятся.

— Ну нет, такое дело без контроля оставить нельзя. Поезжайте и ни о чем не беспокойтесь. Все будет в ажуре.

И уже сквозь шум мотора до Харьяс донеслось:

— Привет Кирушу, если на ночь нагрянет!

В деревню, где был дислоцирован медсанбат, Харьяс вернулась в четвертом часу. Бутыль со спиртом, ящики и коробки с медикаментами, — все было в полной сохранности и стояло в ее комнате. Прежде, чем отпустить шофера, она похвалила его за аккуратность. Вышло у нее это совсем не по-военному, а по-домашнему, будто разговаривала с сыном.

Заглянула на кухню медсанбата. Время обеда давно прошло, но, возможно, повар догадался оставить тарелку супа. Заодно обрадует его трофеем, распорядится приготовить раненым вкусный ужин из свежего мяса… И действительно, узнав про корову, повар повеселел.

На следующий день, однако, и завтрак и ужин по-прежнему состояли из консервов. Оказалось, мясо Мурзайкин в столовую не сдал. «Услышать плохую весть — болезнь, не услышать — лекарство», — вспомнилась Харьяс пословица.

Возмущенная она пришла к начальнику медсанбата, военврачу третьего ранга. Тот, выслушав ее, уверенно сказал:

— Если тушей завладел капитан Мурзайкин, нам ее не видать. Не нужно было обращаться к нему.

— Шофер «пикапа» встретился с ним и вынужден был рассказать…

Командир медсанбата устало махнул рукой:

— Пусть хапает. Фронт все выдержит и спишет. А вы, Харьяс Харитоновна, из-за этого не расстраивайтесь. Мясо сейчас для нас не проблема, недостатка в продуктах питания мы еще не испытывали. Да и отступать легче без лишнего груза.

— Разве мы отступаем? — У Харьяс испуганно расширились глаза. — Говорили же, что нас сюда перебросили для наступления.

— Планировалось наступление, а приходится отступать. Нам приказано срочно передислоцироваться, — начальник медсанбата расправил рукой карту, лежащую на столе. — Вот, пожалуйста, наше новое место расположения, деревня Пески. Аптека грузится в автобус. На подготовку вам дается час. Действуйте!

Аптека находилась в том же доме, рядом с комнатой Харьяс. Свернув аптечное хозяйство, она заглянула к себе.

Небольшая комнатка с двумя окнами, выходившими во двор, показалась удивительно теплой, уютной, обжитой. Аккуратно заправленная постель, белые занавески, книги на этажерке… Многие из них принадлежали Кириллу — какие-то технические трактаты о фосфоритах, сланцах, горном оборудовании, четыре тома «Войны и мира»… Наивные люди, собирались на фронт как в командировку.

Только теперь стало ясно — не будет здесь у них времени для чтения книг. Так стоит ли таскать с собой весь этот груз? Оставить здесь? Но что скажет Кирилл? Он так дорожит своими книгами… И все же самое необходимое — белье, продукты, одежду — Харьяс сложила в один чемодан, все остальное, в том числе и книги — в другой. Понимала: придется этот второй чемодан принести в жертву войне. Когда сборы были закончены, Харьяс в изнеможении присела на табурет. Ее не покидала тревога — как же она сможет уехать отсюда, не повидавшись с Кириллом? Неужели он так и не выкроит нескольких минут, чтобы попрощаться с нею? Но где он возьмет эти минуты? В такое время командиру полка не до личных дел. Да и кто знает, где он сейчас? Вспомнился вчерашний поток раненых на дороге. Быть может, один из тех грузовиков увозил на восток и ее тяжело раненного мужа… А она стояла рядом и не догадывалась о том…

Кто-то постучал в окно. Харьяс встрепенулась — Кирилл! — кинулась отворять дверь. Перед ней стояла Уга Атласовна.

Давние подруги обнялись.

— Иван уехал в штаб армии, — сказала Мурзайкина. — Мы уже все сложили. Не нужно ли тебе помочь? О, да ты уже готова. Как аптека?

— Аптека свернута. Жду автобуса. Надо сходить, попросить ребят из команды выздоравливающих, самим трудно будет грузить.

Через несколько минут к дому подошел автобус. Трое бойцов легко и споро погрузили аптечное имущество, чемоданы. Потом заехали за вещами Уги Атласовны. Кроме них двоих в автобусе должны были ехать трое тяжелораненых, несколько медицинских сестер, санитаров и помощник командира медсанбата по лечебной части.

Когда автобус, развернувшись, выехал со двора, у Чигитовой тоскливо сжалось сердце.

Пока дивизия стояла во втором эшелоне и в боевых действиях не участвовала, все были уверены — противник дальше не пройдет. Теперь стало ясно — отступаем. Деревня на зеленом пригорке — две короткие параллельные улочки. Школа, сельский клуб, небольшая ферма на окраине. Колодцы со скрипучими журавлями. Дома, крытые тесом, соломой… В них теперь — ни души. Харьяс казалось, что дома эти, как живые, взывают к ним, людям в военной форме, прося поддержки и защиты.

— Ты плохо себя чувствуешь, Харьяс Харитоновна? — участливо спросила Уга, сидевшая рядом.

— Жалко деревню, на съедение фашистам оставляем, — грустно проговорила Чигитова.

— Жечь приказа не было! — из другого конца автобуса подала голос мужиковатая медсестра. — Еще не известно, отдадут ее наши Гитлеру или нет.

2

Сергея Чигитова в армию не призвали. Как работник железнодорожного транспорта, он имел броню, но был на казарменном положении. С семьей виделся редко. За два часа увольнения было просто немыслимо успеть добраться до дачи, где жили Тамара, Ромик и Маша, и вернуться обратно.

Один из сослуживцев предложил Сергею перевезти семью в его пустующую столичную комнату на Солянке. Сергей так и сделал. Теперь время от времени можно будет видеться с близкими. Главное же, сумеет помочь им собраться и выехать в Вутлан. А уехать из Москвы Тамаре было необходимо — что делать в городе, к которому подступал враг, женщине с грудным ребенком? В Чувашии их с радостью примут бабушка и дедушка. Да и с питанием там получше, чем теперь здесь.

Однако Тамара и слышать не хотела об отъезде — где муж, там должна быть и она.

А тут еще получили телеграмму от родителей: в составе Вутланской дивизии они отправлялись на фронт.

— Вот видишь, — упорствовала Тамара, — твоя мать даже воевать с мужем едет, а ты хочешь, чтобы я тебя одного в Москве оставила.

— Ты как ребенок, — злился Сергей. — Неужели до тебя не доходит, что все это значит? Немцы у Смоленска, каждую ночь вы тут бегаете в бомбоубежище. Не исключено, меня вот-вот отправят на фронт.

— Не отправят, у тебя броня.

— Ну, вот что, я теперь с тобой буду говорить иначе. Маша готовься в дорогу. Если Тамара остается, поедешь ты с Ромиком, я выясню и сообщу, когда и каким эшелоном, — все!

Ультиматум мужа возымел силу — Тамара согласилась уехать в Чебоксары к матери.

Эшелон, с которым Сергей отправлял своих близких, отходил с Курского вокзала в девять часов. И на Казань, и на Чебоксары поезда теперь следовали через Горький.

За несколько минут до отправления была объявлена воздушная тревога. Всем пассажирам пришлось укрыться в тоннеле.

Тамара снова начала высказывать свои сомнения мужу:

— Может, все же нам лучше остаться? Видишь, как это опасно — в такое время пускаться в дорогу.

Сергей сделал вид, что ничего не слышит. Он держал на руках сына, ласково гладил его по голове и упорно молчал.

Эшелон отошел с опозданием на час. Сергей вздохнул с облегчением — теперь его семья будет в безопасности, и он с легкой душей может пойти в военкомат и настоять на том, чтобы его отправили на фронт.

Увольнительную ему дали до утра, в виде исключения. Идти в опустевшую квартиру не хотелось, и Сергей решил повидаться со Славой Христовым: их отцов много лет связывает почти братское чувство, с детских лет дружили и дети.

Слава жил в общежитии университета. Чудак-человек, поступил на физико-математический факультет, а все свободное время посвящал другой науке — истории. Особенно истории Болгарии, родины своего отца. Чтобы не забыть болгарский язык, Слава умудрился даже познакомиться в Москве с болгарами.

Книги Христо Ботева и Ивана Вазова он знал почти наизусть, они всегда лежали у него на тумбочке у кровати.

Интерес друга к исторической и исследовательской литературе передался и Сергею. Когда ему случалось бывать в Ленинской библиотеке, он непременно брал книги о древней Волжско-Камской Булгарии и искал в них материалы, подтверждающие историческую общность между чувашским и болгарским народами.

Иной раз Сережа удивлялся — почему Слава не пошел на исторический факультет? Он непременно стал бы знаменитостью. Христов неизменно отвечал:

— Человек любой профессии должен знать историю своих предков. Я — сын двух народов, поэтому хочу изучить историю болгар и чувашей.

Было у Славы еще одно увлечение — авиация.

— Зачем тратишь драгоценное время на аэроклуб? Летчиком хочешь стать? — спрашивали друзья.

— Да нет, просто интересно.

Сергей знал, что Слава Христов несколько раз обращался в военкомат с просьбой отправить его на фронт. Но студентов с третьего курса не брали. Слава возмущался — что за порядки! И заверял, что все равно добьется своего: нет такого закона — отказывать человеку в его святом праве защищать Родину.

А тут еще разговоры о предстоящей эвакуации из Москвы вместе с университетом…

Когда Чигитов вошел в комнату к Христову, тот второпях запихивал в вещевой мешок свои пожитки. С ним, высоким, широкоплечим, удивительно не вязалась эта взволнованная суетливость.

— А, Сережа, здравствуй, друг! Ты помнишь, что я говорил? Так вот, можешь поздравить, зачислен в истребительный батальон. — Черные, крупные глаза парня блестели счастливо, победно.

Сергей горячо пожал руку друга.

— Как тебе это удалось? Через военкомат?

— Никаких военкоматов. Там сидят бездушные формалисты. Записан добровольцем.

— Ура! — совсем по-мальчишески закричал Сергей и в восторге сбросил с головы фуражку.

— Через десять минут ты меня не застал бы.

— А меня возьмут? — загорелся Чигитов. — И вообще, как ты мог уйти, не известив меня?

— Я обязательно позвонил бы из батальона. Знаешь что, не теряй зря времени, завтра же утром бери справку с работы и беги в краснопресненский райком. Там есть один человек… Фу, черт… Забыл его фамилию… Знаешь, такой высокий, худой… Словом, найдешь, к нему вся молодежь валом валит. Он дает путевки в истребительный батальон.

На Тверском бульваре, в коридоре двухэтажного кирпичного здания, в котором помещался райком партии, Сергей Чигитов в самом деле сразу нашел нужного ему человека. Разговор был непродолжительным — всего две-три минуты. И вот путевка в кармане. Не чувствуя под собой ног, Сергей выбежал из райкома, вскочил в отходивший трамвай. Ему нужно было добраться до Трехгорки. Где-то там, поблизости находился детский сад, пункт сбора. Один из прохожих, к которому Чигитов обратился с вопросом, указал ему на красивый двухэтажный особняк, обнесенный высокой решетчатой изгородью. Сомневаясь — уж не перепутал ли он чего — Сергей подошел к калитке, заглянул во двор. Ни под яркими грибками, ни на низеньких скамеечках в тени кустов, ни на площадке у самого дома детей не было. Всюду сидели, ходили, о чем-то громко рассуждая, люди в штатском. Значит, все в порядке, ему сюда. Дети же, несомненно, давно из Москвы эвакуированы.

Чигитов распахнул железную калитку и тотчас увидел Христова. Он, единственный здесь, был в форме летчика. Вот повезло парню, не зря, выходит, посещал аэроклуб!

— Организуем специальное подразделение из комсомольцев, — здороваясь, сообщил Слава.

— Ты — летчик, я — пехотинец. Едва ли нам удастся попасть в одну часть, — с сожалением сказал Сергей.

— Да что ты! Здесь всех нас будут обучать одному делу-истреблению вражеских танков. В одной руке граната, в другой — лопата. Гранату кидай под танк, а когда он загорится и немцы начнут из него выскакивать, круши их лопатой, — балагурил Слава.

Но когда начались занятия, стало ясно: все значительно ответственней и сложней, чем думалось Христову. Да и не только ему.

Шли дни, а писем из Чебоксар не было. По всем расчетам, Тамара, Маша и Ромик давно должны прибыть на место. Сергей брал увольнительную и мчался на главный почтамт, куда до востребования обещала писать жена.

И вот, наконец, сегодня ему протянули из окошечка письмо. Сергей обрадованно схватил его, уже хотел вскрыть, но вдруг заметил, что адрес написан не Тамариной рукой. От кого же письмо? Почему до сих пор ничего нет от жены? Обиделась, что он настоял на ее эвакуации?

Сергей безразлично повертел конверт. На штемпеле прочел: «Горький». И похолодел.

Смутная тревога, которая все это время не давала ему покоя и от которой он огромным усилием воли старался избавиться, вдруг захлестнула его: потемнело в глазах, задрожали руки, колени…

Разорвал конверт, лихорадочно расправил тетрадный лист, взглянул в конец письма. Едва разобрал подпись: «Маша». Облегченно вздохнул: слава богу, если жива Маша, значит…

Прислонившись к стене, стал читать:

«Дорогой Сережа, чем такое писать, лучше бы мне умереть. Сидим с Ромиком на пристани в Горьком, ждем парохода. А Тамары с нами уже нет. И никогда не будет. Когда мы подъезжали к Горькому, наш поезд начали бомбить. Одна бомба угодила в паровоз. Все стали выбегать из вагонов. Мы с Тамарой и Ромиком тоже выскочили на волю. Самолеты кружили над людьми и строчили из пулеметов. Было так страшно, так страшно! Ромик был перепуган и очень плакал. Тамара крикнула мне, чтобы я легла на землю. И сама упала, прикрыла собой сына.

Когда все кончилось, самолеты улетели, я подбежала к Тамаре, хотела помочь ей встать. Но… она была вся в крови, мертвая. Я так испугалась, так закричала… Сбежались люди. Слышу, говорят, что пуля угодила прямо в висок. Подняли Ромика. Я слезами смысла с него кровь Тамары. Хорошо еще, что он такой маленький, глупый и не понял, что произошло с его матерью. Тут же он уснул у меня на руках.

Убито было семь человек, а раненых — не сосчитать.

Все это произошло ночью. Утром за погибшими пришла машина. Тамару я похоронила на кладбище, неподалеку от автозавода.

Ребята-железнодорожники проводили меня с Ромиком на пристань, перетащили чемоданы. Я так признательна им за помощь!

Ромик здоров, хорошо ест, сегодня я его кормила уже два раза. Купила ему даже кипяченого молока. Если повезет, завтра будем дома.

Как же мне трудно, Сережа, писать тебе обо всем этом! Лучше бы мне вместо Тамары погибнуть. И тебе было бы легче, и Ромик не остался бы сиротой. Береги хоть ты себя. Не забывай, что тебя ждет сынок. До твоего возвращения я с Ромиком не расстанусь. Приедешь — покажу Тамарину могилку. Маша».

Сергей подал рапорт командиру истребительного батальона, чтобы его откомандировали на фронт. Он хотел мстить врагу за смерть жены. И получил отказ. Тогда он решил обратиться к Сталину.

«Мои родители, — писал он, — находятся в действующей Вутланской дивизии. Прошу перевести и меня туда. Будем воевать против врага всей семьей».

Очень скоро пришел положительный ответ.

3

Новое место дислокации медсанбата — небольшая деревенька, утопающая в садах. Тронутые первыми заморозками поредевшие кроны яблонь поблекли, пожухли, как после пожара. Только листья вишен да сирени все остались глянцевито-зелеными. Но по тому, как безжизненно звенели они на осеннем ветру, было ясно: и их не пощадило ледяное дыхание приближающейся зимы.

Уге Атласовне отвели под жилье отдельный дом, учитывая, что здесь же будет квартировать и командир автороты Мурзайкин. Харьяс поселилась в доме неподалеку вместе с фармацевткой и хирургической медсестрой. Обе — молодые, жизнерадостные девушки, на фронт пошли добровольно.

В отсутствие Харьяс они без умолку обсуждали своих поклонников, от которых не было отбоя, — тут и молодые офицеры автороты, и выздоравливающие бойцы, и командированные интенданты. Народ решительный, красноречивый, они наперебой предлагали молоденьким медичкам все, что было в их личном распоряжении, — сердце и ласку.

Случалось, и нередко, что рыцари в офицерской форме обращали свои страстные взоры и на тридцативосьмилетнюю Харьяс. По-девичьи стройная, темнокосая, смуглолицая, она выглядела моложе своих лет. Но задумчиво-укоризненный взгляд ее черных, слегка раскосых глаз мгновенно отрезвлял ухажеров.

Одни ее строгость объясняли солидным возрастом — девятнадцатилетним девушкам она представлялась чуть ли не старушкой. Другие понимали ее: флиртовать со скучающими офицерами в то время, когда рядом воюет муж, любящий и любимый, — просто непорядочно. А тут еще неотступная тревога за него: что с ним? Не ранен ли?..

Дивизия все еще стояла в резерве, и персонал медсанбата справлялся с повседневными делами в дневное время. Холодными осенними вечерами Харьяс и ее молоденькие помощницы уютно устраивались перед затопленной голландкой и вели долгие разговоры о жизни.

— Ой, Харьяс Харитоновна, расскажите, пожалуйста, где и как вы познакомились с майором Чигитовым? — спрашивала чернобровая Фейга, и лучезарная синь ее круглых глаз, казалось, освещала комнату, погруженную в таинственный полумрак.

Эта девушка родом была из Западной Белоруссии, из Логойска. Перед самой войной во время отпуска она приехала в Вутлан к своей замужней сестре. Тут и вступила добровольно в Вутланскую дивизию. По документам она значилась Фридой, но все почему-то звали ее Фейгой. Очевидно, так ей больше правилось.

— А где вы справляли свадьбу? Конечно, не венчались и на вас ополчились церковники? — так же горячо интересовалась Рита. До войны она работала в главной аптеке Вутлана. Ей было известно, что до революции и в первые годы Советской власти в Чувашии процветали невежество, дикие обычаи, вроде похищения девушек или поклонения злому идолу Киреметь. Люди, восставшие против этих древних обрядов, в представлении молодежи сороковых годов, были революционерами, достойными поклонения и признательности.

Харьяс скупо рассказывала о своей нелегкой молодости. То ли ей все еще больно было вспоминать об унижениях, которые она тогда вынесла, то ли счастье последних лет навсегда заслонило прошлое?..

А вот о том, как долго, настойчиво добивался ее любви Кирилл Чигитов, она рассказала девушкам. Не за тем, чтобы похвалиться своей неприступностью, а чтобы еще и еще раз воздать должное любимому человеку.

— А как он объяснялся вам в любви? А когда он первый раз вас поцеловал? Интересно, по каким признакам можно понять — настоящая это любовь или только увлечение? А потом вы все годы дружно жили? И любили друг друга? — сверкая одухотворенными глазами, допытывалась Фейга.

— Почему ты говоришь в прошедшем времени? — возражала сверстница Рита. — Харьяс Харитоновна и майор Чигитов и сейчас безумно любят друг друга.

Харьяс, уступая девушкам, продолжала отвечать на их вопросы, но уже без прежнего воодушевления. Никогда прежде она не была суеверной, а вот сейчас, когда Фейга сказала о их с мужем любви, как о чем-то давнем, у нее тоскливо заныло сердце. А вдруг и в самом деле все, что связывало их с Кириллом, — в прошлом?

Фейга поняла свою оплошность: в самом деле, разве не глупо с ее стороны задавать такие наивные вопросы женщине, которая, имея диплом инженера-химика, пошла на фронт в качестве начальника аптеки? И все это только ради того, чтобы в трудные военные годы не расставаться с мужем. Сославшись на головную боль, Харьяс ушла спать.

Фейга и Рита, скорее обрадованные этим, нежели огорченные, уже не сдерживаясь, пустились в доверительные разговоры о главном вопросе, который их занимал, — о любви.

Перебивая и почти не слушая друг друга, девушки вспоминали о своих прежних, довоенных поклонниках. И с таким воодушевлением, как будто прошли не годы, а дни…

— Когда я училась в десятом, у нас в классе был один мальчишка, интересный такой! Правда, рыжий. Но что за беда? Зато умный! Все так и говорили о нем — у парня золотая голова. Он с отличием окончил школу и поступил в летное училище. Но главное не это… Я хотела рассказать… В общем, влюбился он в меня по макушку. Как посмотрит в мою сторону, уши так и вспыхнут, ну как два мака! Девчонки и мальчишки смеются, а он самостоятельный такой, не отказывается: а что, говорит, вот и влюбился. Вернусь из армии — женюсь на Рите. На выпускном вечере он не отходил от меня. А когда пошли домой… как чмокнет меня в губы! Я так рассердилась, как развернусь, как тяпну его по щеке! Пусть знает, что я не какая-то… Ну, он обиделся, уехал на учебу, и ни одного письмеца. Я так переживала, думала кончилась наша любовь. А вот как мне уезжать на фронт, прихожу домой, а мама говорит: Ритка, пляши, тебе письмо от Ивантеева Ванюшки! Я не поверила, думала разыгрывает. Нет, правда. Писал, что скоро на фронт отправится, будет громить фашистов с воздуха. Фейга, вот будет здорово, если мы с ним здесь встретимся! Ведь правда?

— У тебя и здесь полно ухажеров. И у всех золотые головы, хотя и не рыжие, — подтрунивала Фейга.

— Ты мне своих легкомысленных лейтенантиков не приписывай, — парировала Рита.

В один из таких вечеров-девишников к ним зашла военврач III ранга Мурзайкина. Было ясно, что ей не терпелось что-то сообщить Харьяс, но сдерживало присутствие Фейги и Риты. Чигитова по воинскому званию была ниже Уги Атласовны, но во внеслужебное время это различие никто из них не подчеркивал. Более того, Уга по-прежнему относилась к Харьяс как к старшей сестре, уважительно и сердечно.

Чем же сегодня она так встревожена? Неприятности у мужа из-за присвоенной им говяжьей туши? Неужели Уга посмела прийти к ней за поддержкой и защитой! Она не игнорирует землячество, но покрывать жульнические махинации, да еще в такое время! Нет, на это пусть никто не рассчитывает!

— Что-нибудь с Иваном Филипповичем? — осторожно поинтересовалась Харьяс, следя за выражением глаз и лица молодой женщины. Но та совершенно спокойно ответила:

— С ним все в порядке. Правда, будто бы хотят с повышением перевести в другую часть.

— В самом деле?.. Но тебя, Уга, мне будет очень недоставать, — не скрыла огорчения Харьяс.

— А я и не собираюсь покидать свою дивизию, — решительно заверила Уга Атласовна. — Здесь я так свыклась с людьми… И потом… Что я, вещь, что ли, чтобы Мурзайкин возил меня за собой. Пусть отправляется куда угодно.

— Вы поссорились? — поняв настроение подруги, скорее не вопросительно, а утвердительно проговорила Харьяс. — Как жаль. Не стоит этого делать: такое время… Не знаешь, что случится через час. Я так корю себя за то, что была невнимательной к Кириллу, когда он ко мне забегал. Может, это были наши последние минуты.

— Харьяс Харитоновна, да что ты! — кинулась утешать ее Уга. — Вот увидишь, не сегодня — завтра он как-то даст о себе знать!

— Так что же ты хотела мне сказать? — остановила подругу Харьяс.

Уга Атласовна перевела смущенный взгляд на девушек. Те поняли: мешают и, подтолкнув друг друга локтем, кинулись одеваться. Ой, и как это они забыли, что им нужно сбегать к младшему политруку за материалом для боевого листка!

— Я видела Пухвира Явушкина, — почему-то шепотом сообщила Уга, когда девушки выбежали из дома. — Они медсанбате, только что привезли.

Харьяс только недоуменно передернула плечами: ну, а ей-то что до этого человека?

— Я подумала, что он ранен, — продолжала Уга, вроде бы еще надеясь заинтересовать Чигитову. — Ничего подобного! Целехонек! Симулирует глухоту. Уверяет, что попал под бомбежку и от удара воздушной волной потерял слух. А по всем признакам — врет. Все врачи такого мнения. Пока положили в отделение легкораненых. Завтра покажем его командиру медсанбата.

Но и это на Харьяс не произвело ни малейшего впечатления. Уга Атласовна, как бы извиняясь, добавила:

— Тебе, конечно, никакого дела нет до всего этого, я понимаю. Но такой страшный человек… Я просто хотела, чтобы ты знала, а то вдруг встретитесь с ним… Ведь он на все способен, будет шантажировать или клеветать.

— Я ему ничем полезной быть не смогу. Разве только лекарство понадобится. Отпущу по знакомству, так и быть.

— Так-то так, — поняла иронию Уга. И вдруг удивилась: почему ее-то настолько встревожила встреча с этим гнусным человеком?

В последние предвоенные годы Пухвир Явушкин подвизался на Вутланском элеваторе, был не то приемщиком зерна, не то охранником. Его музыкальная карьера бесславно закончилась много лет назад: в пьяном угаре заложил свою скрипку в каком-то кабачке, а выкупить со так и не смог.

Служил он в комендантской роте рядовым.

— Как можно в такое трудное для страны время думать о своей подлой шкуре? — после минутной паузы раздраженно продолжала Уга Атласовна.

— Каков этот человек, мне говорить не нужно, — ответила Харьяс.

— Я только что была у начальства. Наши войска оставили Вязьму, — резко переменила тему разговора Мурзайкина. — Иван говорит, что в штабе дивизии ждут приказа. На этих днях вступаем в бой. В медсанбат начнут поступать раненые.

О, как не хотелось, как трудно было верить, что в такую тихую звездную осеннюю ночь где-то совсем близко, в холодных окопах, на тронутой изморозью земле лежат мужчины, чьи-то мужья, братья, сыновья… Многие из них навсегда там и останутся. Их не дождутся дома. Без них будут горевать женщины, сиротствовать дети. Для них никогда уже не растопит солнце зимние снега, не станут благоухать весенние сады… Харьяс увидела перед собой лицо мужа, доброе, ласковое… И не заметила, как по ее щекам покатились слезы.

— Мне пора, — сказала Уга, поднимаясь со стула. И направилась к вешалке, на которой висели шинель и пилотка.

Харьяс тоже накинула на плечи шинель.

— Я провожу тебя, — подавленно произнесла она. — Заодно пройдусь, подышу свежим воздухом.

Харьяс вышла на улицу и долго стояла, не сводя глаз с запада. Оттуда время от времени доносился чуть слышный гул орудий. Взвивались и падали, оставляя дымный след, осветительные ракеты.

Вернулись из штаба медсанбата Фейга и Рита.

— Не снится, Харьяс Харитоновна? — остановившись, участливо спросили девушки. — А мы сейчас последние известия по радио слушали. Наши обратно взяли Ельню. Это южнее нас, говорят.

Ельнинская операция, как стало известно позже, — рядовой эпизод Великой Отечественной войны. Не все знали и то, какой ценой была достигнута эта победа. И все же освобождение города сыграло свою великую роль — оно подняло моральный дух защитников столицы: на фронте наступил перелом, отныне наши войска не отступят ни на шаг. Так думали многие, именно так решила и Харьяс. Этот вечер для нее и ее соседок, девушек-медичек, стал праздничным. Они долго не могли уснуть, мечтали о скорой победе над врагом.

Ночью женщин разбудил резкий стук в окно. Это был посыльный от командира медсанбата: привезли раненых. Все ясно: дивизия вступила в бой.

Фейга и Рита заметили, как побледнело смуглое лицо Харьяс. Поняли, она боится среди раненых встретить своего мужа.

Одевшись, все трое вышли из дома и, спотыкаясь в темноте о подмерзшие кочки, торопливо, почти бегом, направились на другой конец деревни. Там, у здания школы, где были размещены приемный пункт и операционная, уже сновали люди с носилками. Это санитары снимали раненых с подвод, на которых их доставили сюда с поля боя. Командир медсанбата, накинув на шинель белый халат, обеспокоенно ходил по классным комнатам школы, переоборудованным в палаты приемного отделения. Увидев Харьяс, подозвал ее к себе:

— Аптеку придется отсюда куда-нибудь перебросить. Необходимо срочно развернуть еще несколько палат.

Харьяс предложила под аптеку квартиру, в которой жила.

— Это слишком далеко, — не согласился командир медсанбата. — Ладно, это дело пока отложим. Помогите принять раненых.

Харьяс, как, впрочем, и всем работникам медсанбата, не терпелось узнать хоть что-нибудь о ночном бое. Но никто из них не посмел расспрашивать раненых. Понимали, ребятам не до разговоров, все они обессилены, обескровлены, нуждаются в срочной медицинской помощи. Лишь у последнего солдата, оказавшегося легко раненным, Харьяс дрогнувшим голосом, чуть шевельнув губами, тихо спросила:

— Вы из какого полка?

Оказалось, из артиллерийского дивизиона и майора Чигитова он не знал.

Все слышнее становился гул орудий. Казалось, совсем неподалеку за темной полоской леса, багровым заревом в полнеба, тревожно расползалось пламя пожара. Горела деревня. Быть может, та, которую совсем недавно они покинули.

Нет, не такой легкой будет победа, как думалось…

Когда Харьяс отпустила медикаменты и перевязочный материал, командир медсанбата поручил ей новое дело — эвакуацию тяжелораненых в тыл, в полевой подвижной госпиталь.

Регулировщики, стоявшие на дороге, направляли все машины, идущие порожняком на восток, в медсанбат.

Рита торопливо записывала фамилии и номера задержанных машин, делала отметки в путевых листах, куда и сколько человек нужно доставить.

Среди шоферов встречались и такие, которые с неохотой брали раненых, ссылались на срочное задание — доставить на передовую снаряды, мины или продукты. Возмущенная медсестра так отчитывала этих водителей, что Харьяс, вспыхнув, выбегала на улицу.

Утром во дворе школы, когда Харьяс размещала раненых по машинам, появился Явушкин. Беззаботно посвистывая, он нес на плече сложенные носилки.

— Идите во вторую палату, — сказала она ему вполголоса.

Явушкин, ничуть не смутившись, свободной рукой показал на ухо — не слышу, мол. А через несколько минут с медсестрой вынес на своих носилках тяжелораненого из палаты, которую указала Харьяс.

К обеду эвакуация была завершена. В медсанбате остались нетранспортабельные и легкораненые, которые через несколько дней лечения смогут вернуться на передовую.

Харьяс обошла посты дежурных медсестер — нет ли новых требований на медикаменты и перевязочный материал. Возле операционной встретила Мурзайкину. Уга была чем-то взволнована.

— Если можешь отлучиться на несколько минут, пойдем со мной, поможешь мне выполнить одно задание командира медсанбата, — сказала она.

— Хорошо, но сначала зайдем в аптеку. — Харьяс передала Рите требования на медикаменты, распорядилась кое-что сделать к ее возвращению и пошла вслед за Угой. Та остановилась у двери с табличкой: «Кабинет физики».

— Тетя Харьяс… — Так Уга не обращалась к ней с тех пор, как они работали на Вутланском химзаводе. — Начальство предлагает мне пройти специализацию по хирургии. Как ты думаешь, согласиться?

— А Иван Филиппович… что говорит он?

— Ему давно все равно — терапевт и, хирург или… патологоанатом.

— Что с тобой, Уга? Ты снова на мужа наговариваешь. Опять поссорились?

— Опять… Еще не помирились, — ответила та, явно на что-то намекая. Но на что?

Уга, вроде бы сразу потеряв интерес к мнению своей старшей подруги, повела ее через класс в маленькую комнатку, где стояли стол, стул и несколько физических приборов.

— Посиди здесь. Дверь не закрывай, в классную комнату не выходи, чтобы там ни происходило. Только слушай. Договорились?

Харьяс, не понимая, что все это значит, только слабо улыбнулась, вскинув тонкие черные брови.

Через несколько минут кто-то хлопнул дверью физического кабинета.

— Ну, садитесь, Явушкин. Итак, расскажите, что же с вами случилось? — услышала Харьяс.

Явушкин не то простуженным, не то пропитым голосом ответил:

— Ничего не слышу. Может, товарищ военврач, на бумаге напишите? Видите, чего со мной, честным советским бойцом, проклятущая германская бомба наделала!

— Ну, ладно, ладно… «честный советский боец», «бомба наделала». Там, где вы находились, и не бомбили еще, наверное. Ну-ка, встаньте вот здесь, повторяйте, что я буду говорить: три, пять… Что, не слышите? Ну, а вот так: три! — громко крикнула Уга в самое ухо Явушкину.

— Не слышу, товарищ военврач. Наверное, вся барабанная перепонка лопнула.

— Наверное, наверное. Ладно, Явушкин, идите.

Харьяс услышала его тяжелые, неторопливые шаги, скрип рассохшихся деревянных половиц. И вдруг тонкий стон стекла!

Это Уга, не спуская глаз со спины Явушкина, сбросила со стола стакан. Пухвир, ожидавший чего угодно, только не этого, стремительно обернулся.

— Вот видите, Явушкин, какой хороший у вас слух. А вы: «барабанная перепонка лопнула!» Все у вас на месте, все, кроме совести. Как только земля вас держит? В тылу дивизии, в комендантской роте не хотели служить. Теперь на передовую пойдете!

Явушкин нагло ухмыльнулся.

— Ничего, согласен, только по моей профессии, в музыкантскую команду.

— А если вы и там будете симулировать глухоту?

— Не буду. Это была форма протеста. Музыкант я, музыкант, а не землекоп. Нашли дурака землянки копать для разных там тыловых крыс. Передовой пугаете, под пули гоните… не знаете, как от меня избавиться, чтоб вашей крестной веселей жилось. Не беспокойтесь, не стану я им мешать.

— Это какой еще крестной? Что вы говорите!

— Как какой? Моей бывшей законной жене, Харьяс Харитоновне. Диплом инженера имеет, обязана на заводе боеприпасы выколачивать, внука нянчить, а она на фронт прикатила за своим сожителем! Боится, с молоденькими телефонистками да медсестрами будет путаться.

— Замолчите, Явушкин! Честное слово, будь на то моя воля, я таких вот людей близко не допускала бы к линии фронта.

— Ой, как бы я вас благодарил, Уга Атласовна, — переходя на шепот, продолжал Явушкин. — А может, договоримся? Отправьте меня в госпиталь… куда-нибудь в Ташкент или Чекмент. Говорят, там климат мягкий. Я бы вас всю жизнь благодарил… с юга посылочки с фруктами присылал бы. Уга Атласовна? Ну вам же это ничего не стоит! Земляк все же…

— С чем же вас в госпиталь-то отправлять? Вы же…

— Как с чем? А вот… с глухотой. После контузии, мол.

— Но ни контузии, ни глухоты не было.

— Ну, а кто знает? Кто докажет?

Из соседней комнаты стремительно вышла Харьяс. Ее лицо пылало от негодования:

— Я знаю, я докажу, Явушкин. Сейчас же обо всем, что здесь происходило, я напишу рапорт командиру медсанбата!

Явушкин сделал шаг в сторону Харьяс, его лицо было искажено злобой. В это время дверь кабинета неожиданно распахнулась, Фейга, даже не переступив порог, радостно крикнула:

— Харьяс Харитоновна, наконец-то! Ищу вас целых полчаса! Скорее на выход! К вам сын приехал!

Это было так неожиданно, что из рук Чигитовой выпал планшет. Подняв его, Харьяс бросилась к двери… И тут ее остановил елейный голос Явушкина.

— Радость-то какая, Уга Атласовна, наш сынок прибыл!

— Негодяй, как ты посмел такое произнести! — обернувшись, с ненавистью прошептала Харьяс. Заметив, что Фейга стоит, прислушиваясь к разговору, она захлопнула дверь, прижалась к ней спиной.

Казалось, ошеломленная женщина хотела удержать здесь, в этой комнате страшные слова, только что произнесенные Явушкиным.

— Уга Атласовна, будьте свидетельницей, я ничего плохого не сделал. Я сказал только то, что есть на самом деле. Обратите внимание. Другая мать обрадовалась бы, что от ее сына не отказывается отец, а эта… нет вы посмотрите только на нее… Она готова меня живьем проглотить! Ха-ха-ха! — залился он неискренним, неприятно-скрипучим смехом.

— Боже мой, боже мой, — схватившись за сердце, застонала бедная женщина. О, как ей хотелось сейчас выплеснуть в рябое омерзительное лицо этого ненавистного человека всю боль, все презрение, до сих пор переполнявшие ее.

Мурзайкина, видя терзания подруги, подошла к ней, стала утешать.

— Успокойтесь, Харьяс Харитоновна, пожалуйста, успокойтесь, — при постороннем человеке она не хотела высказывать своих почти родственных чувств к Чигитовой.

— Если… если Сереже станет известно, что он сын этого прохвоста… — в ужасе прошептала Харьяс и рукой потянулась к горлу, желая сдержать спазмы.

— Явушкин, — строго сказала Уга Атласовна. — Запомните, не в ваших интересах теперь напоминать, что Сережа ваш сын. Когда он был ребенком, вы от него отказались. Это было в моем присутствии. Вы требовали от Харьяс Харитоновны подписать расписку, что она не будет с вас взыскивать алименты на содержание мальчика. Как же вы смеете теперь напоминать о своем отцовстве! Да вы давным-давно потеряли на него права. Если в вашем черном сердце есть хоть капля порядочности, вы не посмеете омрачить жизнь Сережи.

— Ишь, какие вы благородные! — осклабился Явушкин. — Значит, выходит, я должен заботиться обо всех, а обо мне — никто! Так и знайте, если Харьяс подает на меня рапорт — я расскажу сыну, кто погубил его родного, кровного отца! Вот увидите, запомните это!

Несколько минут прошло в тягостном молчании. По щекам Харьяс текли слезы. На плоском лице Пухвира, поросшем рыжей щетиной, блуждала самодовольная ухмылка.

Первой нашлась Уга Атласовна.

— Вот что, Явушкин, договоримся так: Харьяс Харитоновна никакого рапорта на вас писать не будет. В конце концов это не ее дело. Но запомните, если Сереже станет известно, кто его отец… не только он, никто другой не должен об этом знать — поняли? Харьяс Харитоновна, идите, вас ждет сын. Что касается дела Явушкина — это уж моя забота.

Харьяс осушила глаза платком, поправила волосы и, чуть заметно кивнув Мурзайкиной, скрылась за дверью.

Уга Атласовна подошла к окну. Во дворе школы стоял красивый молодой человек в новой солдатской шинели и шапке-ушанке. К нему, уже не скрывая слез радости, бежала Харьяс. Юный боец кинулся матери навстречу.

Так вон он какой, Сережа! Сколько же ему лет? Очевидно, около двадцати. Только бы жить да радоваться, а он уже фронтовик. Кто знает, суждено ли ему остаться в живых!

Вспомнилась дочка Аннушка. Три месяца минуло с тех пор, как они расстались. В этом году девочка пошла в первый класс. Недавно она прислала родителям свое первое письмо: тетрадный лист был изрисован домиками, из труб которых валил черный дым, цветами с крупными яркими головками, поднятыми выше крыш. А вкривь и вкось печатными буквами было написано: «мама», «папа», «баба», «Анна» и… «война».

4

Харьяс вела сына к дому, в котором квартировала, и нетерпеливо расспрашивала, как он оказался здесь, надолго ли, где семья, здоров ли внучок…

Сережа начал с того, что лежало камнем на его юной душе: нет больше в живых Тамары.

Харьяс, услышав об этом, схватила сына за рукав шинели остановилась:

— Ты… шутишь, сынок? — Но поняв, что Сереже не до шуток, закрыла глаза рукой, заплакала. — Боже мой, боже мой, сколько горя несет людям эта проклятая война!

Потом они долго шли молча. У порога дома Харьяс тихо, как бы продолжая разговор с собой, заметила:

— Мой бедный мальчик, видно, у тебя моя судьба… — она вспомнила только что состоявшийся разговор с Явушкиным, и слезы вновь хлынули из ее глаз.

— Не надо, мама… Что поделаешь. Война не только нам несет горе… — стал утешать ее Сергей.

Харьяс опомнилась: возможно, сын через несколько минут должен уехать, а она еще ни о чем его не расспросила.

Сняв шинель, стала суетиться у стола: нарезала тонкими ломтиками хлеб, открыла банку рыбных консервов, поставила кипятить чайник. А Сережа рассказывал:

— Можешь, мама, поздравить, я получил направление в автороту Вутланской дивизии, будем воевать всей семьей.

— В автороту? — удивилась Харьяс. — Но ты же не шофер, а элетромеханик! Что же ты будешь делать в автороте?

— В техникуме я был членом автодора, изучал автомобиль, получил водительское удостоверение. В истребительном батальоне некоторое время возил капитана. Командиром автороты здесь, оказывается, Иван Филиппович Мурзайкин, наш земляк.

— У нас здесь всюду вутланские, — ответила Харьяс. Она была счастлива, что ей привелось увидеться с сыном, и совсем уж хорошо, что он будет служить в одной с ней дивизии. Ей думалось — теперь-то она может не беспокоиться о своем мальчике.

— Шофером, конечно, я буду временно, — как бы извиняясь за столь несолидную должность, сказал Сергей. — Немного присмотрюсь и попрошусь в полк к отцу разведчиком или в лыжный батальон.

У Харьяс сжалось сердце: нет, нет, только не на передовую. Но как объяснить это сыну, рвущемуся в бой?

Она сочла самым благоразумным пока поговорить о чем-нибудь другом:

— Ты что же, будешь подвозить боеприпасы?

Сережа объяснил: он назначен шофером легковой машины «пикап».

— А тебе приходилось ездить на такой машине? — обеспокоенно спросила Харьяс, не переставая потчевать сына.

— Ну, конечно, — бодро отвечал Сережа. — Я на «эмке» всю Москву исколесил и ни разу не проштрафился.

— Ты говоришь на «эмке», а это же «пикап»?

— «Пикап» — та же «эмка», только кузов другой, — с улыбкой объяснил Сережа. — Мама, как бы мне побыстрее повидать отца? Он здесь бывает?

— Пока стоял в резерве, нередко забегал. Но вот уже несколько дней, как его полк вступил в бой. Теперь не знаю, когда увидимся и увидимся ли… — печально ответила женщина.

— Как бы известить его, что я тоже в дивизии. Нельзя ли по телефону с ним связаться? — не унимался Сережа. Харьяс пообещала отправить записку с санитаром, прикрепленным к полку Кирилла.

— Ну, а как поживает твой друг? — все еще пытаясь отвлечь сына, поинтересовалась Харьяс.

— Слава Христов? — понял Сережа. — Он — молодец-парень: отказался эвакуироваться из Москвы с университетом, добровольцем записался в истребительный батальон. На днях его отозвали в авиационный полк. Обещал первый фашистский самолет сбить за Тамару.

Свидание с сыном было прервано: за Харьяс прибежала санитарка с требованием на медикаменты.

— Я поговорю с Иваном Филипповичем, может, разрешит оставить тебя со мной, в этом доме. У нас есть запасная раскладушка…

— Ни в коем случае! — решительно возразил Сережа. — Я буду жить там, где другие водители. Ты, мама, кажется, забываешь, где мы находимся. — И чтобы смягчить свой ответ, нежно поцеловал ее.

Проводив мать до медсанбата, Сергей вернулся в расположение автороты. Да, его желание исполнилось, он вступил на опаленную огнем землю. Это чувствовалось во всем и повсюду. Не то что в истребительном батальоне на окраине Москвы. Там хоть и обучали их борьбе с вражескими танками, тактике уличного боя, но как-то не верилось, что все это всерьез. Война, пока ее не увидел собственными глазами, не почувствовал на себе, кажется чем-то вроде театрализованного представления.

Но иллюзий оставалось все меньше.

В гараж автороты — бывший сарай — вошел старшина Асташкин. У него доброе, юное, совсем мальчишеское лицо с серыми задумчивыми глазами…

— Чигитов, на выход! — вполголоса сказал он и вышел.

Сергей торопливо захлопнул капот «пикапа», вытер руки ветошью и побежал вслед за старшиной.

— Как машина? На ходу? — спросил Асташкин.

— Так точно, товарищ старшина, — ответил Чигитов, лихо козырнув. — Течь в радиаторе я заделал цементом!

— Ну и как? Неужели не течет?

— Так точно, не течет, сделано, можно сказать, намертво!

В улыбчивом прищуре теплых глаз старшины Сергей уловил сдержанное дружеское одобрение:

— До войны шофером работали?

Чигитов коротко рассказал о своей довоенной профессии.

— Значит, вы железнодорожник, и автомашины никогда прежде не водили? — удивился Асташкин.

— Шофером до войны не работал, — подтвердил Чигитов.

— А водительские права когда получили?

— В студенческие годы в кружке автодора занимался, — рассказывал Сергей, незаметно для себя переходя на дружеский неофициальный тон. — А шофером меня сделали в истребительном батальоне из-за одной циркачки.

— Интересно. Это как же?

Старшина и солдат отошли в сторонку, закурили. Чигитов охотно рассказал:

— В начале войны я работал механиком автоблокировки, на фронт меня не брали. Неловко как-то я чувствовал себя в тылу. Добровольно записался в истребительный батальон. Среди добровольцев были и артисты цирка. Комбат назначил шофером «эмки» одну девушку. Она была мастером мотогонок по отвесной стене. Видели такие? У нас в Москве, в парке культуры имени Горького, показывали аттракцион. Называется бесстрашный рейс. Не видели? Жаль! Ну, молодцы ребята! На автомобилях и мотоциклах так гоняют по стенам! Вот артистка и решила продемонстрировать свою удаль. Повезла комбата в наркомат — мы тогда стояли под Москвой — и такие цирковые номера показала, что видавший виды комбат чуть инфаркт не получил. Ну, он ее и ссадил с машины. Направил в снайперскую школу. А меня временно назначил шофером. Пока я ждал замену — наловчился водить машину. И вот меня направили к вам, в автороту. Товарищ старшина, ну, как бы это сказать… по натуре, по призванию я не шофер. И не для такого плевого дела добровольцем рвался на фронт. Очень прошу вас, помогите сдать машину. Не успокоюсь, пока не попаду на передовую…

Юноша старшина обласкал Сергея своим добрым взглядом, проговорил с легкой укоризной:

— А разве мы с вами не на передовой? Только не ленитесь ухаживать за своим конем, берегите его. Может быть, нам с вами еще посчастливится первыми войти в Берлин.

Сергей понял: просьбы напрасны, взял под козырек:

— Точно так, товарищ старшина. Разрешите идти?

— Выводите машину, сделаем техосмотр, — распорядился старшина. И вместе с Сергеем вошел в сарай — гараж, тесно заставленный грузовиками.

Водители, почти все молодые парни, молча и сосредоточенно копошились у своих машин, вулканизировали камеры покрышек, проверяли рессоры, разбирали аккумуляторы, продували карбюраторы.

«Пикап» марки М-1 здесь был единственным легковым автомобилем. До войны он, несомненно, принадлежал какому-нибудь районному почтовому отделению или магазинчику, так как имел специальный кузов для небольшого груза.

Теперь «пикап» предназначался для экстренных выездов командира автороты.

Шофер выгнал автомашину на улицу, монтировкой постучал по покрышкам, проверил развал колес, посигналил сидя за рулем.

Вновь завел мотор, взял скорость, остановил машину, взвизгнув тормозами.

— Поедете с капитаном в штарм, — сказал старшина, подходя к Чигитову и подавая ему путевой лист. — Маршрут укажет капитан. В баке бензина достаточно?

— Около десяти литров, — ответил Сергей, взглянув на указатель прибора.

— Езжайте на заправку. Не мешало бы прихватить в запас канистру литров на двадцать, чтобы в дороге из-за горючего не было задержки.

Полной заправки бензобака хватает на четыреста километров.

«В какую же даль собирается капитан?» — недоуменно подумал Сергей. Асташкину же ответил, как положено:

— Слушаюсь, товарищ старшина!

Когда Чигитов подвел машину, готовую в дальнюю дорогу, к аккуратному домику на окраине поселка, из него вышла врач медсанбата Уга Атласовна.

— Здравствуй, Сереженька, — ласково приветствовала она Чигитова, подходя к ному. Ее синие, как морская вода, глаза были теплыми и лучезарными. Сергею показалось это просто удивительным — в суровое военное время суметь сохранить в себе столько чуткости и доброжелательности. Да и наружность совсем не фронтовая. Тонкая гибкая фигура, тщательно уложенные густые темно-русые волосы, отглаженная форма, маленькие изящные сапожки… Казалось, эта женщина только что сошла со страниц иллюстрированного журнала.

— Маму сегодня видел? Может, передать ей что-нибудь? Иван Филиппович сейчас выйдет. Положи вот этот сверток куда-нибудь поближе. Это вам с Иваном Филипповичем на ужин. Честно говоря, не нравится мне это — ехать куда-то на ночь глядя. Неужели нельзя отложить до утра?

Сергей не имел ни малейшего представления ни о цели, ни о маршруте поездки. Но счел нужным с достоинством ответить:

— Таков приказ!..

Более того, ему даже хотелось какого-нибудь романтического приключения: они натыкаются на вражеский патруль. Немцы открывают по машине огонь. Сергей, демонстрируя смелость, находчивость, мастерство вождения, спасает от неминуемой гибели капитана Мурзайкина. Уга Атласовна сердечно благодарит Сережу за мужа. Иван Филиппович признает: да, такому парню можно доверить любое дело. И помогает Чигитову попасть на передовую.

А вот и капитан Мурзайкин. Он в маскхалате, за поясом — пистолет, в руках — карабин. Иван Филиппович подал его Сергею, а сам, вытащив из планшетки топографическую карту местности, разложил ее на капоте машины, ткнул пальцем в верхний квадрат:

— Вот здесь расположен пункт, куда мы едем. Наш маршрут лежит через эту вот рощу, на север. Запомните, когда мы выскочим на магистраль, нужно будет, миновав два перекрестка, на третьем свернуть направо. Тут и будет штаб армии.

Сергей внимательно рассмотрел карту, отметил про себя, что на их пути не будет ни одного населенного пункта. Если собьешься с пути, никто дороги не укажет. Значит, нужно рассчитывать только на себя, получше запомнить ориентиры.

Уга Атласовна поцеловала мужа, улыбнулась и помахала рукой Сереже, и «пикап», развернувшись, направился в сторону рощицы, темневшей на горизонте.

Вскоре наступили густые осенние сумерки. На проселочной дороге, разбитой военными машинами, было не так-то просто набрать скорость. Машину кидало из стороны в сторону, капитан Мурзайкин, чтобы не стукнуться головой о раму кабины, хватался за все, что было под руками. При этом он недовольно хмурился, выговаривал Сергею:

— Осторожно! Все мозги вытрясешь. Рессору, рессору пощади!

Позже намеки стали еще более прозрачными:

— Имей в виду, разобьешь машину, как миленький пойдешь на передовую. Тогда тебе не только я, но и командир полка не поможет: нет машины — нет шофера, а есть боец переднего края.

Сергей удивлялся: неужели не понятно, что все дело в этой страшной дороге!

И потом — пугать его передовой! Да он всеми силами рвется туда!

Однако высказать все это Чигитов не решился: во-первых, рядовому не положено пререкаться с командиром, во-вторых, он находился при исполнении служебных обязанностей. К тому же, Сергей боялся, как бы Мурзайкин не обвинил его в злоупотреблении давней дружбой между их семьями.

Стало совсем темно, когда они миновали рощу. Небо было затянуто тучами. Ехали с погашенными фарами.

Казалось странным, что по пути в штаб армии им до сих пор никто не встретился — ни раненый, ни машина или подвода. Это, очевидно, озадачило и капитана — теперь он больше молчал и все время курил.

Часам к десяти выбрались на шоссейную дорогу. Мурзайкин приказал остановиться. Вышли из машины. Огляделись, прислушались. Стояла удивительная тишина, — ни гула мотора, ни воя снаряда, ни собачьего лая, даже приглушенного. Только на западе, очевидно, над линией фронта, изредка взлетали и вспыхивали осветительные ракеты. По разумению Чигитова, между ними и противником стоят штабы крупных соединений и боевые порядки войск. Чем же объяснить такое затишье?

— Поехали, — распорядился капитан Мурзайкин, садясь в машину. — Следи за перекрестками.

Легко сказать — следи, а что тут увидишь в этой кромешной тьме!

Сергей опустил боковое стекло кабины и, кажется, больше смотрел в сторону, чем перед собой.

А вот и первый перекресток. Вскоре добрались и до второго. Ни здесь, ни там не было ни регулировщиков, ни постовых, не догнала их и не встретилась ни одна машина, некого было расспросить о дальнейшем маршруте. Между тем, несомненно, где-то здесь, совсем близко проходила линия фронта. Как же все это совместить?

— Едем до следующего перекрестка, — после длительного раздумья сказал Мурзайкин. — Уверен, что мы находимся у цели.

Небо слегка прояснилось, голубоватыми мерцающими точками обозначились звезды.

Из-за серой тучи, как из-за массивной горы, бледно-желтым снопом пробивался лунный свет.

Сергей вел машину осторожно, вглядываясь в прояснившуюся даль. По-прежнему вокруг было пустынно и тихо. Заметно похолодало. Острый ветер, врываясь через окно, выстудил кабину. У Сергея зябли руки. Третий перекресток заметили, лишь проскочив его. Сергей остановил машины, выглянул в окно. Неподалеку, у правого кювета, стоял человек с винтовкой, часовой.

— Эй, солдат, как проехать в штаб? — крикнул Чигитов.

В ответ послышался крик на немецком языке. Шофер мгновенно оценил ситуацию, включил задний ход, нажал на газ. Машину отбросило назад. Раздался выстрел. Но Сергей уже развернулся и на четвертой скорости гнал машину в обратном направлении. Ему казалось, что она летела, как птица, не касаясь земли.

В себя он пришел лишь тогда, когда умолкла стрельба и позади остались все три перекрестка.

Облегченно вздохнув, Чигитов сдвинул шапку-ушанку на затылок, повернул голову в сторону капитана Мурзайкина. И обомлел. Рядом с ним никого не было. Приоткрытая дверца кабины, как деревенская калитка, поскрипывала на ветру.

Машина остановилась. Чигитов выключил зажигание, прислушался: прежняя, холодящая душу тишина. Ни погони, ни даже отдаленной стрельбы… Вероятно, у немецкого патруля не было ни мотоцикла, ни подкрепления.

Но где же капитан? Куда он девался? Несомненно, выскочил из машины. Где? Когда? Как теперь его найти! Сергей долго стоял на дороге, размышляя: скорее всего, Мурзайкин выбросился где-то неподалеку и, убедившись, что погони нет, вот-вот даст о себе знать?

Сергей же был перепуган не на шутку. Вместо штаба армии наткнуться на немцев! И вооружение-то у него ерундовое — старый карабин да две гранаты. Сегодняшняя ночь для Чигитова — первое боевое крещение. Молодец, не растерялся, мгновенно сообразил, что к чему, ловко осадил машину, развернулся… Все было бы нормально, если бы не пропажа капитана. А вдруг он ранен? Истекает кровью и лежит где-то в кювете?! Долг Чигитова разыскать своего командира, оказать ему помощь, доставить в медсанбат.

Сергей осмотрел машину, проверил покрышки, вынул ключ зажигания. Решил пройти пешком в обратном направлении. Быть может, капитан где-то поблизости.

Шаги Чигитова гулко отдавались в ночи. Небо вновь затянулось тучами. До рассвета еще далеко — осенние ночи длинные. Метров через двести Сергей остановился, оглянулся.

«Пикап» был едва заметен. Нет, оставлять машину нельзя, он за нее отвечает головой.

Если капитан выскочил из кабины, когда немецкий патруль стрелял в машину, расстояние между ними сейчас не менее шестнадцати, двадцати километров. Чтобы пройти их, нужно около четырех-пяти часов. Чигитову уже казалось, что он стоит на этом шоссе целую вечность. Напрягая зрение, посмотрел на часы: три утра. Значит, ждать до семи-восьми. На востоке, над самым горизонтом, появилась светлая полоска, точно весенняя проталина — первый признак зарождавшегося утра.

Сергей продрог до костей. Он забрался в кабину, включил зажигание. Вода в радиаторе так остыла, что едва завелся двигатель. Проверил расход бензина — стрелка показывала полбака.

«На двести километров хватит, если ехать по хорошей дороге», — решил Сергей. Он еще надеялся, что вот-вот подойдет капитан Мурзайкин, и они поедут разыскивать штаб армии. Как только разогрелся двигатель, в кабине потеплело. Но жечь горючее даже на этом режиме — двигатель работал на малых оборотах — было расточительно. Кто знает, сколько им придется гонять машину в поисках штаба армии.

Сергей решил, если капитан не выйдет к машине до рассвета, он попробует сам разыскать штаб. Возможно, Мурзайкин туда же добрался пешком или на случайном, попутном транспорте. Если же его и там не окажется, придется вернуться в автороту и доложить о случившемся.

Выключил зажигание. Прислушался, не опуская ветрового стекла. Послышался какой-то неясный шумок, будто мелкий, дружный, грибной дождь. Сергей настороженно приоткрыл дверцу, вышел из машины. Шум доносился с юга, со стороны открытого поля. Нет, это не гул мотора.

И вдруг в небо взвилась ракета. Она высветила поле как раз с той стороны, откуда доносился этот нераспознанный шум — шорох.

Сергей понял — именно там проходит линия фронта, и стоять ему на шоссе небезопасно, так, чего доброго, он может попасть в тыл к противнику.

Сев в машину, Чигитов направился на восток, в сторону Москвы. Отъехал ровно десять километров — так показывал спидометр — и никого на шоссе не встретил. Восточный край неба становился все чище и светлей, вдали уже различались темные силуэты домов.

Сергей съехал с шоссе и по еле заметной проселочной дороге повел машину на юг, к деревушке. У околицы его остановил часовой с винтовкой и в каске.

Чигитов коротко рассказал, что с ним стряслось. Часовой доложил о нем своему командиру — лейтенанту.

— Штаб армии передислоцировался, — сказал лейтенант, — У нас есть тяжелораненые, повезешь их на своей машине в полевой госпиталь. А из госпиталя до штаба армии — рукой подать.

Раненых положили в открытый кузов «пикапа», к ним подсела санитарка с термосом. Место в кабине занял солдат-проводник.

— Поедем низом, через мост. Держись вон того кустарника, — распорядился он. — А тебя каким ветром к нам занесла?

Сергей уже более обстоятельно стал рассказывать о своем ночном приключении.

— И-и-и, на фронте еще похлеще случается, — утешил Чигитова сопровождающий. — Я сам дважды был в окружении. За одну такую фронтовую ночь, по себе знаю, переживешь больше, чем за всю довоенную жизнь. Так что я вполне понимаю твои чувства. Но не дрейфь, найдется твой капитан, если, конечно, в плен не угодил. А угодил — сам виноват. Не надо было выскакивать из машины. Ты сам-то откуда родом? Из Вутлана? Это где же такой город? Что-то не приходилось слышать.

Сергей пояснил.

— А я из Россоши. Знаешь где это? На Дону. Южнее Воронежа. Не приходилось бывать в наших краях?

В кабину постучали. Сергей притормозил. Медсестра попросила остановиться: тяжело раненный боец хотел пить.

— Слышь-ка, Чигитов, — вновь заговорил сопровождающий. — Если в штабе своего капитана не встретишь, сошлись на нашу дивизию. Так и так, мол, задержали в дороге, дали новое боевое задание — вывезти тяжелораненых с поля боя. В путевом листе я поставлю тебе печать госпиталя. И смело возвращайся в свою автороту. И тебе ничего не будет, — боевой приказ выполнял! В армии, сам знаешь, выполняется последний приказ.

— А про капитана что сказать?

— Скажи, что он ушел узнавать местонахождение штаба армии.

— Куда ушел? К немцам?

— Фу, чудак-человек! Ушел и все тут! Тебе-то какое дело? А тебя оставил на дороге. Тут-то мы тебя и заграбастали, под угрозой оружия заставили везти раненых, — поучал Сергея бывалый солдат.

В эвакогоспиталь добрались благополучно — все раненые перенесли трудную дорогу и были переданы в заботливые руки квалифицированных медицинских работников.

Сопровождавший сдержал слово: вынес шоферу путевой лист с пометкой о доставке раненых в полевой госпиталь. Запись была заверена жирной печатью.

— Штаб армии находится на другом конце деревни, — сообщил он Чигитову. — Как переедешь пост, упрешься в шлагбаум. Там и спросишь, кого надо.

Сергей поблагодарил солдата, на прощание протянул руку. Тот спохватился:

— Постой, ты ведь, наверное, голодный. Пойдем на кухню. Подзаправишься — на душе станет веселей.

5

В штабе армии капитана Мурзайкина не было. Чигитов рассказал о ночном происшествии и спросил, что теперь ему делать.

— Да, отличился! По дороге потерять командира! — выговорил Сергею строгий майор. — Не часто, не часто такое случается! Настоящие бойцы своего командира берегут как зеницу ока! Грудью защищают, с поля боя на руках выносят! А вы бросили командира немцам, а сами удрали, испугались окрика противника! Пойдете под суд, как трус. Машину сдайте своей автороте, а сами явитесь к следователю. Вот вам предписание.

Ничего иного Чигитов не ожидал. Напрасно старался солдат-проводник, давал советы, ставил печать. Не все так делается, как хочется. Хорошо еще, что ему разрешили отвезти в свою автороту «пикап». У него будет возможность увидеться с матерью, рассказать ей о случившемся.

Теперь, днем, Чигитов легко сориентировался и быстро добрался до своей автороты.

Старшина Асташкин был на продскладе, получал продукты, когда его разыскал Сергей. Он молча выслушал донесение о ЧП и прочитал предписание, переданное из штарма.

— Машина в каком состоянии? — спросил.

— Машина на ходу, но бензин на исходе, — ответил Чигитов, — и масло ниже уровня.

— «Пикап» сдайте шоферу полуторки Каткову и идите пилить дрова. О пропаже капитана я доложу политруку.

Настроение у Чигитова становилось все мрачней. У него даже пропало желание сбегать в медсанбат, рассказать о случившемся матери и Уге Атласовне: стоит ли торопиться всех волновать!

Весть о чрезвычайном событии быстро облетела деревню. Мурзайкина, услышав о пропаже мужа, тотчас прибежала к дровяному складу, где трудился проштрафившийся шофер. По всему было видно, что она еще не вполне доверяет разговорам, и вот сейчас Сережа подтвердит ее сомнения. Но Чигитову, к сожалению, нечем было ее утешить. Не произнеся ни слова упрека или обиды, Уга Атласовна ушла. Сергей содрогнулся, как изменилась за несколько минут эта хорошенькая женщина: померк румянец на щеках, синие глаза больше не излучали ни блеска, ни тепла, они смотрели тускло и устало. Он даже не посмел попросить Угу Атласовну передать о случившемся его матери.

Через несколько минут Чигитова вызвали к политруку роты Иштулову. Сергей помнил Архипа Прокопьевича еще по Вутлану. Их семьи были дружны, не раз делили праздничное застолье. Другой обрадовался бы — свой человек. Сергея же именно это тяготило: чего доброго, Иштулов подумает, что он рассчитывает на его дружеское снисхождение, заступничество. Политрук был искренне встревожен. Это Сергей тотчас понял по его виду.

— Проходите, Чигитов, садитесь, — пригласил Архип Прокопьевич, однако стараясь не встречаться взглядом с Сергеем. Именно это и успокоило шофера. — Что за ЧП произошло?

Сергей рассказал о ночном происшествии.

— Как вы думаете, капитан не лежит где-нибудь в кювете, истекая кровью? — спросил Иштулов.

— Этого я не знаю. Возможно, он ранен, возможно, попал в плен… А может, живой и невредимый, пешком добирается до своих.

— Можете показать место, где капитан выбросился из машины?

— На карте могу, а на местности… не безопасно. Там немцы, — ответил Сергей.

Иштулов развернул на столе топографическую карту. Чигитов провел пальцем по своему ночному маршруту: роща, шоссе, первый, второй, третий перекрестки…

— Где-то здесь, у самой деревни, в которой был размещен штаб армии. Разве ж мы знали, что он передислоцировался!

— С вами хочет поговорить следователь военной прокуратуры, — сказал Иштулов и вышел из комнаты.

Только теперь Сергей обратил внимание на молодого худощавого человека, сидевшего в сторонке.

— Чигитов, расскажите мне, что вы делали до войны.

— Окончил семилетку, поступил в техникум, работал электромехаником на железной дороге.

— Как попали на фронт?

— Подал заявление о снятии брони, добровольцем записался в истребительный батальон…

— Присягу давали?

Чигитов так спешно из истребительного батальона попал в Вутланскую дивизию, что о присяге нигде речи не было. Очевидно, это упущение политрука автороты. Но чтобы не доставлять дополнительных неприятностей командованию, твердо ответил:

— Да, присягал.

Следователь, пригладив рукой черную густую шевелюру, окатил Чигитова укоризненно-презрительным взглядом:

— На фронте существует древний суворовский закон — сам погибай, а командира выручай. Слышали о таком?

— Так точно, товарищ следователь.

— Ну вот, почему же вы поступили как раз наоборот? Командира бросили, а сами удрали на машине.

— Я спасал материальную часть, за которую отвечаю головой. Кроме того, боялся угодить в плен…

— Сдача в плен равносильна измене Родине, это правильно.

— А что же я мог сделать, если капитан Мурзайкин выпрыгнул, когда я угонял от немца машину?

Следователь, явно растерявшись, строго заметил:

— Вопросы задаю я, а вам нужно отвечать.

— Пожалуйста.

— В какой момент выбросился из машины капитан Мурзайкин?

— Не знаю, я не заметил.

— А не мог он выпасть от толчка при резком развороте машины?

— Дверца машины была закрыта, выпасть он не мог. Он мог только выпрыгнуть.

— Допустим, что он выпрыгнул. Вы не могли при этом переехать его задним колесом? Могло такое случиться?

— Нет, не могло.

— Но задеть ногу или руку могло заднее колесо. Сами сказали, что машина шла на большой скорости.

— Он мог ушибиться о землю…

— На каком расстоянии был немецкий патруль, когда капитан выпал из кабины?

— Не могу сказать: не видел, когда это произошло.

— Патруль мог заметить выпавшего человека?

— Думаю, нет, было очень темно.

— К нему бежали другие немцы? Сколько их было? Вы их видели?

— Я услышал автоматную очередь и не стал дожидаться, пока прибегут другие немцы.

— А немец все время стрелял по вашей машине и ни разу не попал? На каком расстоянии вы были от него?

— Точно не могу сказать. Это можно установить только на месте.

— Что ж, съездим на место.

— Там теперь немцы.

— Значит, капитан Мурзайкин остался у немцев? Какое было у него при себе оружие? Пистолет? Возможно, капитан добровольно сдался в плен? На эту тему у вас с ним не было разговора? Вы, кажется, и до войны были с ним знакомы?

— Что же он, сумасшедший или предатель, враг своего народа? — рассердился Сергей. — У него жена работает в нашем медсанбате…

— Вопросы задаю я, — сухо напомнил следователь. — Скажите, куда же делся капитан Мурзайкин? Может, он был ранен и непроизвольно нажал на ручку дверцы машины, дверца открылась и он выпал на дорогу под носом у немецкого патруля? Могло такое случиться?

— Нет, не могло. В кабине нет пробоин.

— Но пуля могла влететь сбоку, со стороны бокового стекла.

— Исключено. С его стороны стекло было поднято. В такой холод…

— А может, капитан опустил его в тот момент, когда вы остановились и заговорили с немецким патрулем. Могло такое быть?

— Нет, не могло.

— Почему?

— Да потому, что стекло было поднято. Я же отлично это помню, дверца открыта, а стекло поднято.

— Это вы утверждаете. А если я вам не верю.

— Если не верите, то и расспрашивать нечего.

— Где вы бросили капитана Мурзайкина? Расскажите всю правду, тогда я поверю. А то одно и то же: «не знаю», «не знаю». А кто же должен знать? Человек сидел рядом с вами.

— Ну, сидел.

— А потом?

— Потом я заметил, что капитана рядом со мной нет. А дверца машины открыта.

— Немцы гнались за вами?

— Нет. Во всяком случае, когда я пришел в себя и остановил машину, никаких признаков погони не было. Я долго стоял, ждал капитана, но не дождался.

— На сколько вы удалились от немцев?

— Не знаю. Растерялся, на спидометр не посмотрел.

— Если капитан Мурзайкин жив, не ранен и не попал в плен, то он должен бы уже вернуться в свою часть. А его нет. Вы знаете, что вас ожидает, если капитан не вернется?

Сергей молчал.

— Под трибунал пойдете. Вас будут судить за трусость и нарушение присяги. Вы на поле боя бросили своего командира! Идите. Я вызову вас, когда потребуетесь. Из части не отлучайтесь. Или вас посадить на гауптвахту? Ну, ладно, идите пока.

Сергею казалось, что следователь продержал его целые сутки. На свежем воздухе у него вдруг закружилась голова. Отчего бы это? Впрочем, понятно, ночь без сна, столько волнений…

Мимо пробежала молоденькая санитарка с кипой чистых простыней.

— Ты чего отлыниваешь от работы? — заигрывая, крикнула она. — Видишь, полуторка с дровами ждет тебя.

Сергей промолчал. Будничные заботы мало волновали его теперь.

Даже не верилось, что еще вчера было счастливое время, когда он с легкой душой вместе с этими людьми в военной форме что-то сосредоточенно делал, к чему-то стремился. Мечтал о подвигах, о мести врагу.

То, что прежде Сергея не устраивало — обязанности шофера, отдаленность от фронта — теперь казалось редкой удачей в его короткой жизни. Как он мог этого не понимать, не целить!

Сергей ловил себя на том, что побаивается встречи с матерью. Как он ее огорчит! Сколько страданий доставит! Уж лучше бы ему оказаться в другой дивизии! И в то же время нетерпеливо ожидал — когда же мама вернется! Насколько ему тогда легче и ясней все станет!

Он не заметал, как оказался у сарая, где одни пилили дрова, другие укладывали поленья, третьи сгружали с машины долготье. Он отстранил хрупкую девушку, санитарку или работницу кухни, стал на ее место. Когда закончили выгрузку, водитель грузовика, Филипп Кокки, подвез Чигитова к дому, в котором квартировали шоферы. На полу, устланном соломой, кто-то спал, с головой укрывшись шинелью.

— Нужно благодарить тебя за смелость и находчивость — избежал плена сам, спас машину, а следователь пугает трибуналом, — ворчал Кокки. — Да наплюй ты на этого слюнтяя! Чего он, штабная крыса, смыслит в нашем деле! Вот увидишь, ничего они с тобой не сделают, не имеют права. А капитан пусть отвечает за себя сам!

Хозяйка дома — седовласая, сухощавая, не по возрасту подвижная и расторопная старушка — пригласила ребят перекусить. Она вынула из печи чугунок с картошкой в мундире, поставила на стол миску с квашеной капустой и бурыми помидорами, распространявшими аппетитный запах чеснока и еще каких-то духовитых приправ. Кокки открыл перочинным ножом банку рыбных консервов. У Сергея нашелся кусок ржаного хлеба.

Сели за стол.

— Хозяйка, — позвал старушку Кокки, — ждем вас, умираем от голода.

— Ешьте, ешьте, сынки, — сказала хозяйка дома, появляясь с самоваром в руках. — Обо мне не тревожьтесь, я дома и в тепле. Вам вот, соколики, достается. Где-то мытарствуют и мои сынки, дай им бог здоровья! Трое их у меня. Все ушли на фронт. Здесь вот я за вами пригляжу, а там, даст бог, кто-нибудь сделает доброе дело для моих деток.

И за столом старушка ухаживала за солдатами — подавала хлеб, подкладывала картошку. Заметив, что у Сергея слипаются веки, сердобольная хозяйка приготовила ему постель. А когда он свалился на нее, собрала его портянки, сложила их на печи.

— Утречком будут тепленькие и сухонькие, — и, тяжело вздохнув, чуть слышно добавила: — Спи, сынок, спи. Утро вечера мудренее…

Как только вернулась Харьяс, Уга Атласовна забежала к ней в аптеку, чтобы рассказать о чрезвычайном происшествии.

— Где Сережа? — сразу спросила Чигитова, готовая бросить все и бежать к сыну. Первой ее реакцией, реакцией матери, было — с ее мальчиком обошлись жестоко, несправедливо. Она знала своего сына чутким, дисциплинированным, преданным долгу, Родине. Значит, любое обвинение в отношении его — необоснованно, жестоко, предвзято.

— Сережа у себя на квартире и, должно быть, спит. Не беспокой его сейчас, Харьяс Харитоновна, пусть отдохнет, он так устал… Да и уверяю тебя, дело здесь не в нем…

— Не понимаю… Что ты хочешь сказать? — Чигитова, только что бесцельно метавшаяся по комнате, остановилась рядом с Мурзайкиной. Впервые за время их дружбы она смотрела на Угу Атласовну почти враждебно: из-за ее мужа страдал Сережа, а каков этот Мурзайкин, ей-то было известно! Взять хотя бы историю с говяжьей тушей! Разве добросовестный человек поступил бы так? Чигитова до сих пор не знала, в какую прорву кануло мясо, предназначенное для раненых. Одно было несомненно — им в личных целях воспользовался капитан Мурзайкин.

— Харьяс Харитоновна, я хочу с тобой посоветоваться… Ближе тебя у меня никого нет… — тихо проговорила Уга Атласовна, и ее глаза наполнились слезами. — Меня вызывал следователь. Он… он подозревает, что Иван сбежал к немцам. Специально, умышленно. Заставил Сережу подвезти его к расположению немецких войск и перебежал к ним.

— Боже мой! — ужаснулась Чигитова и снова забегала по комнате. Но Уга Атласовна ошиблась: не за капитана Мурзайкина испугалась Харьяс Харитоновна, за своего сына. Если Сергей знал о намерении своего командира и выполнил его приказ…

— Мерзавец! Как он мог поставить под такой удар моего сына! Ведь он совсем мальчишка, доверчивый, наивный, исполнительный! Такую травму перенести Сереже в детстве, и вот опять!

— Харьяс Харитоновна, дорогая, прошу тебя, успокойся, еще ничего не доказано, — стала успокаивать Уга Атласовна. — Это только предположение следователя военной прокуратуры, такова его обязанность — разобраться в деле, исключить самое худшее… Но я-то не об этом… Понимаешь, Харьяс Харитоновна, я думаю, что здесь другое…

— Что? Ну, говори же быстрее, не терзай меня!

— Я уверена, что Иван в Москве, у любовницы. Следователю я пока этого не сказала, но думаю сказать. Хотела с тобой посоветоваться.

— Уга… да ты в своем уме? Какая еще любовница?

Харьяс обняла подругу, усадила на стул.

— Видишь ли, Харьяс Харитоновна, я давно знаю, что у Ивана в Москве есть любовница.

— Уга, я не верю в это… Думаю, очередная, ничем не обоснованная подозрительность, фантазия. Иван Филиппович тебя любит, не тебе, а ему надо бояться разрыва.

— И все же то, что я говорю, — не вымысел, — тяжело вздохнув, возразила Уга Атласовна. — Иван часто отлучается в Москву, останавливается у какой-то женщины. Ездит не с пустыми руками, возит ей консервы, рис, сахар. А однажды отвез целую машину свежего мяса. До сих пор не пойму, где он мог его взять? Если сейчас обо всем этом рассказать следователю — ему не избежать трибунала. Но как решиться на это мне — жене и матери его ребенка?

«Так вот куда пошла говяжья туша!» — поняла Чигитова, но не стала усугублять страданий приятельницы. Даже попыталась утешить ее:

— Уга, в доброе мирное время и то нелегко было достать запасные детали к машинам. Все по знакомству, да за подношения. Теперь же тем более ни к кому с пустыми руками не подступишься. Вот я возит он все в Москву…

— Не успокаивай меня, Харьяс Харитоновна. Мне обо всем рассказал его прежний шофер. За это Иван и избавился от парня. А тут подвернулся Сережа. Он, видно, и решил, что с ним-то по-землячески можно обо всем договориться.

— Уга, дорогая, по-моему, ты наговариваешь на мужа… Конечно, он не кристально чистый человек, но чтобы до такого дойти… — возразила Харьяс.

— Я никогда не была с ним счастливой, — упрямо, все еще во власти своей обиды, продолжала Мурзайкина. — Ревность, подозрительность, необоснованная месть… Он как-то мне признался: его первая жена Кирена своим легкомысленным поведением нанесла ему такую травму, что он больше не способен доверять ни одной женщине. Вот и получается: Кирена развлекалась, а мне Иван за нее мстит. Не раз я хотела развестись с ним. Но так и не хватило решимости: то станет жаль его, то подумаешь о ребенке… Как же Аннушка будет жить без отца? Не нормально это… Да и все верилось, одумается, пройдет дурь. А тут война, как-то даже неудобно говорить о его шашнях… Могут разжаловать, послать на передовую, как Явушкина. Я ведь написала начальству докладную о нем, и его, как симулянта, быстренько спровадили в штрафной батальон.

— Да черт с ним, с этим Явушкиным, — нетерпеливо ответила Чигитова. — Туда ему и дорога. Давай о деле. Так почему же ты думаешь, что Иван у любовницы?

— Время настало трудное, вырваться в Москву не так легко, как было прежде, вот он и уговорил шофера выдумать версию о поездке в штаб. Харьяс Харитоновна, только тебе Сережа может сказать всю правду. Умоляю, расспроси его. Если мои подозрения подтвердятся, — больше он мне не муж! Хватит! И с Сережи будет снято страшное обвинение.

— Хорошо, Уга, я все узнаю… но заранее уверена, ты в своих подозрениях зашла слишком далеко. Сережа на такое не способен. Впрочем… кто знает?.. Вдруг Иван чем-нибудь пригрозил ему?! Знаешь, Уга, если ты окажешься правой… Я не прощу всего этого Мурзайкину. Так и знай!

Среди ночи Чигитова разбудил вестовой: вызывал на допрос следователь.

— Вот вам бумага, напишите подробно все об обстоятельствах пропажи капитана Мурзайкина.

Чигитов молча выполнил требование следователя.

— Не убедительно! — заключил тот, прочитав написанное. — Невозможно поверить, что вы не заметили исчезновение человека, который сидел рядом с вами.

— Вот не заметил. Был в таком состоянии, что не заметил. Все внимание было сосредоточено на том, как уйти от немца, вырваться из-под обстрела.

На рассвете Сергей был отпущен и вновь предупрежден, что ему нельзя покидать расположение части.

Мурзайкин не возвращался. Никому ничего не было известно о его судьбе. После разговора Харьяс с сыном, Уга Атласовна поверила, что на этот раз ее подозрения не оправдались: к трагической истории мужа женщина не причастна. Она сразу забыла о всех своих прежних обидах и оскорблениях, нанесенных ей Иваном. И думала только об одном, как разыскать мужа, как сберечь его репутацию командира и человека. За несколько дней она обошла все госпитали и медсанбаты, расположенные по соседству. Но, увы, сведи раненых Иван Мурзайкин не числился.

Наступление гитлеровских войск продолжалось. Наши войска вели упорные оборонительные бои на дальних подступах к Москве. Был получен приказ о передислокации медсанбата в район Дорохова.

На одном из следующих ночных допросов Чигитов, доведенный до отчаяния, заявил следователю:

— Сколько еще времени это будет продолжаться?! Надоело! Устал! Хватит! Или прекратите это дело, или скажите свое веское слово, и пусть меня расстреляют!

Следователь не без издевки заметил:

— Что-то вы дешево цените свою жизнь.

— А на что она мне нужна такая жизнь? Я пошел на фронт добровольцем, чтобы бить врага, а не разводить такую вот канитель.

— Бить врага? Спасая свою шкуру, вы окопались в тылу дивизии. Такому молодому, здоровому парню должно быть стыдно служить с прачками, санитарками, под крылышком у мамы. Ваше место — на переднем крае, где гибнут люди во имя спасения Родины.

— Вы меня передним краем не пугайте. Я сам все время рвался туда.

— Кто же вас удерживал? — издевался следователь.

— В штабе дивизии мне сказали: нам нужны люди для работы на военных машинах. И направили в автороту.

— Да, но вы вместо того, чтобы перевозить снаряды и вывозить раненых, разъезжали на персональной легковой машине, прислуживали военному преступнику.

— Какому еще «военному преступнику»? — растерялся Сергей.

— Ивану Филипповичу Мурзайкину. Я располагаю сведениями, что он добровольно сдался в плен противнику. А вы помогли ему в этом.

Чигитов был настолько ошарашен услышанным, что не смог ничего ответить.

— Ну вот, видите… Вы думали, что меня можно провести. А мне уж давно все известно. Так что, дорогой, давайте больше не будем зря терять времени, мучить друг друга, а возьмем и перепишем ваши показания. Вот ручка, вот бумага. Пишите так: «Когда капитан Мурзайкин услыхал крик немецкого патруля, он приказал мне остановить машину. Я остановил. Он выскочил из кабины и поднял руки в знак того, что сдается в плен. Я был возмущен этим гнусным предательством и выстрелил из пистолета в Мурзайкина.

И сильным рывком осадил машину. Попал в предателя Родины или нет — не знаю, потому что было темно, и я немедленно уехал». Вот это будет убедительно и правдоподобно. За спасение матчасти и бегство из плена лично вас могут даже представить к награде.

— Такое показание я не подпишу, — решительно заявил Чигитов. — Это обман, а обманывать Родину и клеветать на своего командира я не буду.

— Да поймите же, я вам добра желаю. Иначе вас будут судить как пособника предателя! Теперь уже никто не сомневается, что Мурзайкин в плену! Получите не менее десяти лет тюремного заключения. Война кончится, люди будут радоваться, праздновать победу, жить в свое удовольствие, а вы будете отбывать наказание! У вас детей еще нет?

— Есть, сын.

— Ну вот, видите, тем более. Сын без вас вырастет, отца знать не будет.

— Лучше совсем не знать отца, чем узнать, что он подлец. Не подпишу ложное показание. Делайте со мной что хотите, — повторил Чигитов.

— Ну, какое же оно ложное? — у следователя был искренне удивленный вид. — Вы поехали в штаб армии. Верно? Верно. В дороге напоролись на немецкий патруль. Так? Так. Вы развернулись и угнали машину, чтобы она не досталась врагу. Точно? Ну вот. Значит, вы поступили, как настоящий патриот и защитник Родины. А Мурзайкин, что сделал он? Выскочил и сдался в плен. Верно?

— Нет, не верно, — возразил Сергей. — Поймите же вы, он не мог сдаться в плен хотя бы потому, что здесь, в медсанбате, работает его жена.

— Военврач Мурзайкина тоже пойдет под трибунал. Она не могла не знать о предательских намерениях своего мужа.

— Так вот к чему вы все ведете! — ужаснулся Чигитов. — Да знаете ли вы… Нет, не тот вы человек, чтобы поверить, понять. — Сергей вспомнил о разговоре с матерью, которая по поручению Уги Атласовны дознавалась, не у любовницы ли задержался Мурзайкин. А следователь, оказывается, готов привлечь ее самою к ответственности, как сообщницу в преступлении. — Никогда, ни за что я не подпишу то, на чем вы настаиваете, — повторил Чигитов.

— Ну, что ж, пожалуйста, играйте в благородство. Только давайте прикинем, чем оно обернется для вас. Итак, вы не допускаете, что Мурзайкин сдался в плен. Отлично, похвально. Но что же тогда получается? Что ты потерял своего командира. А когда заметил это, ничего не сделал для его спасения, бросил врагу на растерзание раненого, истекающего кровью. Знаешь, что за это полагается по статье уголовного кодекса? А я тебя жалею, щажу. Ведь я мог тебя сразу же по возвращении посадить на время расследования. Я этого не сделал, верил тебе. Так что решай сам: свобода или тюрьма. Я ни на чем не настаиваю, я только подсказал тебе единственно верный путь, как спастись от трибунала. Ну как?

— Нет! Лучше отдавайте под трибунал. Я уверен, там разберутся, поймут, поверят мне. Все? Можно идти? — Сергей, побледневший, осунувшийся, но все еще полный веры в торжество справедливости, направился к выходу.

На дворе стояла поздняя ночь. Темное небо было расшито золотом причудливых созвездий. Заморозки сковали уличную грязь. И Сергей мог идти напрямую, не высматривая утоптанных тропинок вдоль заборов, не боясь по колено утонуть в яме с вязкой, как деготь, глиной. Впрочем, едва ли его это заботило. Деревенская улица, темная, притихшая, спала. Только в нескольких окнах, занавешенных плащ-палатками, одеялами или маскхалатами, тускло светилась свеча либо самодельная коптилка.

Уже подходя к дому, в котором квартировал, Сергей, неожиданно даже для себя, свернул в переулок, где жили Мурзайкины. Отсюда отправился он в ту злосчастную поездку. Сойдя с крылечка этого дома, Уга Атласовна ласково его напутствовала, вручила сверток с ужином. Чигитов подошел к темному окну. Нет, в доме не спали: это он понял по узкой светлой полоске между рамой и драпировкой. Прильнув к стеклу, Сергей разглядел самодельную коптилку на столе, называемую «куриным глазком», и склоненную голову Мурзайкиной. Уга Атласовна что-то штопала или шила, напрягая в полутьме зрение. На ее тонком красивом лице лежали сумрачные тени. Бедная, ждала ли она от жизни таких осложнений!

Сергей решил было постучать в окно, рассказать Уге Атласовне о ходе следствия. Предупредить ее, пусть не верит следователю, если тот станет на него наговаривать, приписывать ему то, чего он не говорил.

Чигитов уже поднял руку, но раздумал стучать — время позднее, а Уга Атласовна еще не ложилась. Если он ее расстроит, не уснет и вовсе. А впереди у врача напряженный трудовой день. Пусть отдохнет спокойно, если это еще возможно.

На квартире Сергея ждала мать.

«Ну какой же я олух, — подумал он, увидев ее, встревоженную, с опухшими от бессонницы глазами, — брожу по деревне, тревожусь за других, а о собственной матери совсем забыл!»

6

Напоровшись на вражеский патруль и услышав стрельбу Мурзайкин вообразил, что машина повреждена, а это означает либо смерть, либо плен. Когда Сергей осадил «пикап», он распахнул дверцу из кабины и выбросился. Было такое ощущение, что не он летит вниз, а земля всей своей огромной массой ринулась на него. Несколько секунд Мурзайкин лежал неподвижно: в голове звенело, его тошнило, правая нога казалась онемевшей. Он попытался ею пошевелить — в позвоночнике возникла острейшая, бель. А в нескольких метрах слышалась гортанная немецкая речь, свистели пули. И все глуше, глуше становился шум мотора удаляющегося «пикапа».

Превозмогая боль, Мурзайкин скатился в кювет, потом, не выпуская из рук пистолета, стал осторожно продвигаться в том направлении, куда умчалась машина. Теперь он досадовал на свою чрезмерную предусмотрительность. Не выпрыгни он из машины, все происшедшее казалось бы уже боевым героическим эпизодом. О том, что где-то на шоссе в десяти-пятнадцати километрах его будет ожидать шофер, Иван Филиппович и мысли не допускал. Да и как ему, разбитому, с явным сотрясением мозга, пройти такой путь.

Из кювета капитан с трудом перебрался в рощицу, которая подступала к дороге. Углубившись в нее, он решил передохнуть: неистово кружилась голова, все еще держались боли в позвоночнике.

Мурзайкин клял в душе лейтенанта из пункта сбора донесений, который дал ему устаревший маршрут. Несомненно, когда они выезжали из автороты, штарм уже находился в другом месте. Озадачивало и другое: если штаб армии передислоцировался, за ним должны следовать и воинские части, ведущие бои на переднем крае. Расстояние от передовых частей до штаба армии не менее тридцати километров. А тут — ни патрулей, ни дорожных постов, ни воинских частей. Неужели в системе нашей обороны на этом участке образовалась брешь, и немцы идут себе прямо по шоссе к Москве?! Или это был десант, выброшенный в наш тыл с целью дезорганизовать движение на военной магистрали?

Минут через десять-пятнадцать Мурзайкин, собравшись с силами, поднялся и пошел через рощицу параллельно дороге. Миновал ее, не встретив ни души. Поразмыслив, решил держать курс на север. В темноте он разглядел какие-то строения. Это была деревенька. Мурзайкин направился к ней. Он шел медленно, тяжело волоча ногу, нередко хватаясь за поясницу. Время от времени останавливался, прислушиваясь. Как сейчас его обрадовал бы лай собаки. Ведь это означало бы, что здесь течет привычная спокойная жизнь! Но со стороны деревни не доносилось ни единого звука. В небо взмыла ракета. Она осветила околицу деревни, колодезный журавль у крайней хаты. Мурзайкин тотчас понял, что деревня занята немцами и упал на землю, чтобы не выдать себя. А когда отчетливо услышал немецкое «хальт!» — остатки его сомнений рассеялись. Надо было отсюда уходить и немедленно. Значит, немцы продвинулись на этом участке не только с запада, но и с севера. Выходит, что ему следует держать путь на юго-восток. Когда же отступили наши части? Уж не оказался ли он в окружении?

Через несколько часов блужданий капитан Мурзайкин решил прилечь отдохнуть. Он лежал на жесткой холодной земле и устало смотрел в мутное предрассветное небо. Было тихо.

Холод пробирал до костей. Мурзайкин перевернулся, лег на живот, но теплее от этого ему не стало. Хорошо бы развести костер да обогреться. Но об этом не стоило и помышлять: он мог привлечь внимание немцев. Да, обрадовался бы противник, попади он в его лапы. Офицер, коммунист, командир отдельной воинской части… Его, конечно же, расстреляли бы, но предварительно подвергли пыткам. Как неожиданно может измениться судьба человека на фронте! Сначала ему явно и откровенно везло — назначен командиром автороты. Его место — позади воюющих воинских полков и батальонов. И в части устроился, можно сказать, с семейным уютом. Мог позволить себе даже некоторые мужские вольности. Жил по принципу: бери от жизни все, что можно. Кто знает, сколько тебе отмерено судьбой? И у начальства был на виду: его, автомобилиста и хозяйственника с большим опытом, взял на заметку сам генерал, заместитель командующего армией по тылу. Он обещал в скором времени перевести капитана Мурзайкина в ПАМ или в свой штаб. Лучше бы, конечно, в ПАМ. Походная автомобильная мастерская — почти что завод. И всегда будет находиться далеко от линии фронта. Как-то Иван Филиппович воспользовался случаем и сообщил генералу, что он в одно время занимал должность директора филиала Горьковского автозавода в Вутлане. (Правда, это была всего-навсего мастерская по ремонту машин М-1, но «филиал» звучит куда громче и солиднее.) И вот вскоре после того, как дивизия заняла огневой рубеж, генерал вызвал к себе Мурзайкина. Наверняка, чтобы повысить по службе. Какая досада, что все так обернулось! Конечно, его вины в случившемся нет, но кто знает, как отнесется к этому командование.

Главное же — суметь добраться до своих. Дважды за эту ночь он едва не оказался в руках у немцев.

Мурзайкин машинально чиркнул спичкой, чтобы закурить. И тут только вспомнил о маскировке. Зажав папиросу в руках, осмотрелся. Вроде нигде никого. Он решил выкурить папиросу и попытаться пройти к лесу, темнеющему на фоне серого небосвода. Там наверняка стоит какая-нибудь наша воинская часть.

Примяв озябшими пальцами угасающий окурок, Мурзайкин стал подниматься с земли. И вдруг окрик: «Хенде хох!» Не успел он обернуться, как ему скрутили руки, рот заткнули тряпкой, куда-то поволокли. Через несколько десятков метров остановились и, как куль с углем, столкнули Мурзайкина в траншею.

От злости и огорчения Иван Филиппович готов был рыдать, рвать землю зубами. Но где уж тут, если изо рта, как из самогонной бочки, торчал грязный вонючий кляп! Это конец. Прощай, сладкая надежда на повышение, прощай жизнь!

Несколько минут, охваченный ужасом, Мурзайкин мычал с зажмуренными глазами. И вдруг, раскрыв их, увидел людей в форме советской армии! Задыхаясь от радости, он начал трепыхаться, надеясь, что его поймут. Но два солдата-верзилы только крепче ухватили его за плечи и поволокли по траншее дальше.

— «Языка» поймали! Немца тащут! Ага, попался, Ганс! — кричали бойцы, находившиеся в ходах сообщения.

Когда вышли к глубокой балке, по дну которой протекал ручеек, два разведчика бодро доложили командиру:

— Товарищ лейтенант, «языка» добыли!

Лейтенант, в нижней холщовой рубахе, с полотенцем на шее, умывался. Вытерев лицо и руки, он обернулся, приказал бойцам обыскать пленного, вытащить из его рта кляп, развязать руки.

И тут Мурзайкин сбросил с плеч маскхалат и предстал перед лейтенантом в полной форме советского капитана.

Разведчики были чрезвычайно сконфужены, но неловкость быстро рассеялась, прибежал молодой сержант и торопливо доложил:

— Справа заходят танки!

Лейтенант, озабоченный сообщением, приказал разведчикам провести капитана Мурзайкина к командиру полка. Через несколько минут Иван Филиппович оказался на НП майора Чигитова.

Мурзайкин быстро принял важный независимый вид, — он попал в свою дивизию, значит, все в порядке, все страхи, опасения позади!

— Меня срочно вызвали в штарм, — рассказывал он, небрежно развалясь перед Чигитовым. — По пути мы напоролись на немецкий патруль. Сергей как дал газа! — молодец парень, не растерялся. Только его и видели. А я решил проявить военную предусмотрительность, сноровку…

Но Чигитов слушал земляка невнимательно. Дивизия получила приказ на рассвете вступить в бой. И вот вражеские танки приближались к деревне, обороняемой его полком. Каждую минуту поступали донесения из батальонов по телефону, через связных.

Майор Чигитов не выпускал из рук телефонной трубки: то просил огня у артиллеристов, то отдавал приказ ввести в бой свой скудный резерв, то требовал поднять в контратаку правый фланг.

Мурзайкин, вначале обиженный холодным приемом, понял — на участке полка дела неважные и майору Чигитову сейчас не до него.

Время от времени Чигитов подходил к стереотрубе, выведенной над землянкой, смотрел на поле боя — тупорылые танки шли на его позиции, покачиваясь, как шлюпки на волнах. За ними темной лавиной ползла вражеская пехота. По танкам наши артиллеристы били прямой наводкой, пулеметы строчили по пехоте, чтобы отсечь ее от прикрытия.

В землянке рядом с майором Чигитовым находился его адъютант, артиллерийский офицер и начальник штаба полка — пожилой седеющий высокий подполковник, фамилию которого Мурзайкин не знал. «Подполковник в подчинении майора», — удивился Иван Филиппович. Мурзайкину с завистью подумалось, что Чигитову могут присвоить в ближайшее время сразу звание полковника, минуя промежуточное — подполковник. Если, конечно, удержится на этом рубеже и не уложит здесь весь личный состав полка.

Иван Филиппович вспомнил свои рабфаковские годы. Кирилл Чигитов заявился к нему в Москву с холщовой котомкой, без средств к существованию. А он в то время был оперившимся москвичом, учился на рабфаке, имел койку в общежитии, с ним кокетничали девушки из горной академии. Да и Харьяс Харитонова не сторонилась его. Но позже их места на общественной лестнице переместились. Чигитов вырвался вперед. И теперь, на фронте, он был по званию и положению выше Мурзайкина.

«Зато я нахожусь подальше от линии огня и имею возможность бывать даже в Москве, а ты не смеешь явиться без вызова даже в штаб дивизии. Да и жизнь твоя все время висит на волоске», — мстительно заключил Иван Филиппович и облегченно крякнул.

Чигитов, вспомнив о нем, предложил взглянуть в стереотрубу.

— Видишь, как горит немецкий танк? Наши прямой наводкой долбанули.

Мурзайкин похвалил артиллеристов, спросил Чигитова, как бы ему побыстрее пройти в штаб дивизии, а оттуда он сможет переброситься к заместителю командующего армией, который ждет его для выполнения специального задания. Так и сказал: «задания», хотя сам понимал, что речь могла идти в лучшем случае о новом назначении. По выражению лица Чигитова понял, командиру полка не до него. Мурзайкин решил спросить о дороге в штаб кого-нибудь из связных, сидящих в траншее. Он вышел из землянки НП и двинулся по траншее к открытой балке. Там, в укрытии, деловито текла своя жизнь. Один пожилой солдат чистил картошку, другой кипятил на таганке воду, третий доставал из черного ящика из-под снарядов консервы. Здесь же были медицинская сестра с большой сумкой, парикмахер, правящий бритву на оселке, и телефонист с аппаратом. Главный над ними, старшина, весь обтянутый ремнями цвета зрелого апельсина с внушительным трофейным парабеллумом на боку, лихо козырнул капитану Мурзайкину и стал отвечать на его вопросы. В это время в небе появился немецкий самолет.

— Каракатица, — определил старшина, задрав голову. — Разведчик. Давайте все в укрытие!

У правого обрыва балки зияла большая дыра — ход в землянку, напоминавшую шахтную штольню.

В землянке было довольно уютно — стол, две кровати, застланные белыми простынями. Стены и потолок обшиты тесом, пол посыпан сухим песком. Возле двери на гвоздях висели шинели с петлицами майора и батальонного комиссара.

Немецкий разведчик недолго кружил над расположением полка. Как только он скрылся, старшина разрешил всем выйти из укрытия и заняться своими делами, а капитану Мурзайкину предложил умыться и попробовать солдатской каши, которую тотчас поднес расторопный боец.

Не успел Мурзайкин справиться с завтраком, как телефонист крикнул, держа трубку у щеки:

— Приказано всем занять свои места! За танками опять поднялась пехота.

Повар, парикмахер, медсестра, старшина, телефонист, ординарец, что приносил бачок с кашей, — все оставили свои нехитрые дела и, взяв винтовки и гранаты, расположились в подготовленных боевых ячейках. Старшина и Мурзайкину вручил винтовку с патронами. Ему в траншее было указано место рядом с поваром. Ивану Филипповичу, хотя и не терпелось побыстрее выбраться отсюда в штаб дивизии, пришлось смириться. Он отчетливо видел, как три танка, обогнув какое-то препятствие, вышли на прямую и двинулись на позиции. За ними, пригибаясь, следовали пехотинцы в касках и с автоматами в руках. Мурзайкин с сожалением отметил, что наши бойцы были вооружены только винтовками и гранатами.

Огонь по танкам первыми и на этот раз открыли артиллеристы, пушки стояли в боевых порядках пехоты и били прямой наводкой. Мурзайкин заметил вспышку на танке, который шел на высоту справа. Танк окутался густым черным дымом. Танкисты выскочили из своего горящего убежища и тотчас попадали, скошенные пулями. В Мурзайкине заговорили патриотические чувства, его охватила неуемная радость, точно это он только что подбил вражеский танк. Но два других танка прорвались на линию траншей к пошли в тыл, не обращая внимания на оборонявших высоту советских воинов. В это время раздалась команда: «Отсечь пехоту!» Мурзайкин, пригнувшись к брустверу, нажал на спусковой курок. Он почувствовал толчок в плечо, но ничего не увидел впереди. Старшина, крикнув ему что-то, показал рукой направо и тут же свалился на дно траншеи: он был то ли ранен, то ли контужен. И вдруг у самой траншеи, с той стороны, куда показывал старшина, появился немец в каске. Мурзайкин ошарашенно выпустил по нему всю обойму, тот ткнулся лицом в землю, перестал шевелиться. Но в траншею прыгнул другой немец. Он ловко выбил из рук Мурзайкина винтовку, свалил его и старался огромной ручищей дотянуться до горла. Они барахтались на дне траншеи тяжело дыша. Вдруг старшина поднялся и уложил немца прикладом винтовки.

Атака была отбита. После боя санитары начали выносить из траншеи раненых, среди них оказался и старшина, который спас жизнь Мурзайкину. Он был ранен в плечо. Прощаясь с Иваном Филипповичем, сказал: «Я еще вернусь. Встретимся в Берлине, товарищ капитан!»

Мурзайкин снова прошел на НП командира полка. Майор Чигитов похвалил его за мужество. Но на вопрос, как добраться до штаба дивизии, Иван Филиппович услышал:

— Связи со штабом нет, полк держит круговую оборону в окружении и ждет помощи от командования.

— Как же мне быть? — испугался Мурзайкин.

— Не знаю, Иван Филиппович!

— Может, по рации можно связаться?

— Рация не работает, под минометный обстрел попала.

Мурзайкин хотел выяснить — будет ли кто-нибудь послан с донесением в штаб дивизии, но майора в это время позвали к телефону. Стало известно, что на левом фланге полка наступает немецкая рота. Майор, отдал приказание артиллеристам накрыть неприятеля шрапнелью и предупредил всех своих командиров, чтобы они экономно расходовали боеприпасы. Командир артиллерийского дивизиона, приданного полку, как будто этого и дожидался: он доложил, что шрапнельные снаряды на исходе — осталось всего на один залп. Мурзайкину майор приказал пойти в балку, куда вывели раненых, и помочь санитарам и медсестрам организовать им первую помощь:

— Эвакуировать их некуда, дорога в медсанбат отрезана. Придется своими силами лечить.

Сопровождал Мурзайкина ординарец командира полка, рыжеволосый, веснушчатый и очень словоохотливый парень.

— А штаб дивизии где? — спросил его Мурзайкин.

— Штаб дивизии был в деревне Сергеевка, в пяти километрах отсюда, но вчера ее заняли немцы. Куда переехал штаб, не знаем. По закону оттуда должна быть подана телефонная связь. Но, видно, никак не могут пробиться к нам.

Общительный ординарец понравился Мурзайкину. Иван Филиппович спросил, откуда тот родом.

— Из Белоруссии, — охотно ответил солдат. — Из Логойска. Слыхали про такой город? В восемнадцати километрах от старой польской границы. Я работал в леспромхозе. У нас там большой леспромхоз был. На всю Белоруссию славился. Теперь там немец лютует.

Мурзайкин не прочь был расспросить парня о его родителях, но воздержался. Чтобы заполнить возникшую паузу, поинтересовался:

— Как вас зовут?

— Алесь Карнач.

— Редкостная фамилия, — сказал Иван Филиппович, выходя в балку, где была развернута санитарная часть полка.

Мурзайкина окликнул раненый старшина.

— Мое ранение — пустяк, — заявил он, — кость не повреждена, а мясо заживет, лишь бы заражения не было. А вот как быть с лейтенантом? У него раздроблено бедро, ему срочно нужен хирург.

— Надо бы попытаться его эвакуировать, — сказал Мурзайкин, — но как?

— У меня есть план, — оживился старшина. — Надо дождаться ночи и на подводах проехать в Соболенку. Я дорогу туда хорошо знаю, могу сопровождать: несколько раз ездил туда за продуктами. Поедете с нами?

— А вдруг там немцы?

— Нет, они туда не дошли. Они перерезали лишь дорогу. Нам нужно перехитрить немцев и проселочными дорогами прорваться к своим. Ведь сплошной линии фронта здесь нигде нет!

Старшим среди медиков оказался врач, представительный мужчина средних лет. Некоторое время он работал вместе с Угой Атласовной в медсанбате и потому был знаком с Мурзайкиным.

— Как вы, Иван Филиппович, попали сюда? — спросил он.

— Ехал в тыл, а попал на передовую, — иронизируя над собой, ответил капитан. — Меня ждут в штабе армии, а я не могу выбраться отсюда.

— Придется вместе выходить из окружения…

— Говорят, дороги нет.

Врач пожал плечами, заметив, что в этот полк он заехал ненадолго, чтобы помочь эвакуации раненых, и вот застрял.

— Значит, мы люди одинаковой судьбы, — заключил Мурзайкин. — И нам непременно сегодня же нужно постараться выбраться отсюда.

— Только вместе с ранеными! — ответил врач. — Я не могу их бросить.

Над расположением полка показались немецкие самолеты. Бомбы, которые они сбрасывали, падали прямо на боевые порядки. Врач приказал носилки с тяжелоранеными внести в укрытие, остальным рассредоточиться и замаскироваться. Налет длился недолго, но после него в овраг стали подносить и приводить новых раненых. Врач попросил Мурзайкина взять одного санитара и добраться до ближайшей деревни, авось там в сельской аптеке что-нибудь осталось из медикаментов и перевязочного материала, очень нужны бинты и вата.

Деревня лежала в котловане, в двух километрах от боевых порядков, вытянувшись вдоль небольшой речушки. Ночью Мурзайкин не заметил ее — было там не более пятидесяти дворов. Иван Филиппович усомнился, едва ли там когда-нибудь была аптека, но все же решил сходить. У него возникла идея — перенести всех раненых в деревню и расположить в домах. По крайней мере, можно будет обеспечить нормальный уход. Врач без слов понял намерения капитана и страдальчески улыбнулся.

— Майор не хочет распылять силы, — сказал он Мурзайкину. — От полка осталось не более батальона. Во время немецких атак мы все — медики, санитары, повара — идем в бой, даже легкораненые берут в руки гранаты или винтовки. Майор решил с этой высоты никуда не уходить: окопаться и ждать подкрепления. Деревня лежит в низине, поэтому майор Чигитов боится туда отходить. К тому же, там нет ни одного каменного здания. С точки зрения тактики, все правильно.

Капитан Мурзайкин не терял надежды добраться до штаба армии: там его ждал заместитель командующего. Так имеет ли право Чигитов удерживать его здесь? Разве не ясно, что долг командира полка всячески содействовать Ивану Филипповичу в том, чтобы он добрался до штаба армии. Тем более что мелкими группами легче выходить из окружения.

Сопровождавший Мурзайкина санитар оказался человеком бывалым: воевал с финнами, имел ранение и теперь вот вынес с поля боя уже свыше сорока человек. Ему полагается награда, и он представлен к ордену. А то, что полк оторван от штаба дивизии и находится в окружении, санитара вроде бы и не беспокоило.

— Я с первого дня на передовой, — рассказывал он. — Сначала был в саперном батальоне, сюда попал из госпиталя. За четыре месяца всего повидал. И в окружении бывал. Выберемся и на этот раз. Наш майор башковитый, знает свое дело.

Жителей в деревне, как и следовало ожидать, не было. Санитар знал, что аптеки в деревне нет, но все же пошел с Мурзайкиным.

— Зато тут есть автомобиль, в дровянике школы стоит, — таинственно сообщил санитар. — Поскольку вы инженер-автомобилист, посмотрите, проверьте эту машину. Может, на ней сможем вывезти раненых.

— Как вывезти? — удивился Мурзайкин. — Ведь дороги перерезаны.

— Если машина исправна и вы сможете ее вести, то не сомневайтесь, товарищ капитан, мы прорвем вражеский заслон.

На осмотр машины много времени не понадобилось. Мурзайкин проверил бензобак, аккумулятор, включил зажигание: мотор работал отлично. Проверил скаты, запасное колесо. Все было в исправности, даже ящик с инструментами оказался на месте.

— Чей же это автомобиль? — спросил Иван Филиппович. — Кто его сюда завел?

— Автомобиль наш. Майор приказал его спрятать и взорвать, если поступит приказ отойти на новый рубеж.

— Ну и чудеса! — недоумевал Мурзайкин. — А шофер где?

— В том-то и дело, что шофер погиб на переправе. Машину мы доставили сюда на руках. Эх, простить себе не могу, что не научился в свое время шоферскому ремеслу!

Санитар повел Мурзайкина в приземистый дом в центре деревни. Над входом — вывеска: «Сельпо». Ключ от замка висел на гвозде, вбитом в косяк, мол, лучше входи по всем правилам, чем бить стекла, ломать двери.

— Ни за что не поверю, чтобы где-нибудь здесь не была припрятана мануфактура — разный там ситец, полотно. Надо бы поискать, очень пригодится для перевязки ран. — Мурзайкин считал, что для раненых нужно найти дом с подвалом или погребом, чтобы не тратить время и силы на сооружение укрытия. Решили осмотреть помещение школы, которое стояло особняком за околицей. Но под зданием школы подвала также не оказалось. Наиболее подходящим убежищем для раненых, по мнению Мурзайкина, был погреб с высокой крышей-настилом. Очевидно, из-за близости почвенных вод в этих местах многие строили погреба почти на поверхности, обкладывая их землей. Этот погреб выделялся своими размерами и добротностью. Казалось, что он был специально возведен для военных нужд. Полуподвал-погреб был заперт, на двери висел большой замок. Его пришлось сбить ломом. Изнутри помещение было выложено красным кирпичом, а пол залит цементом. Кроме порожних кадушек, бутылей и ящиков здесь ничего не было. Санитар шагами измерил площадь пола, прикинул, сколько раненых можно будет разместить.

— Вот только где взять перевязочный материал? — вслух подумал Иван Филиппович.

— Чует мое сердце, что товары где-то припрятаны, зарыты в землю. Как бы нам пошукать? — отозвался предприимчивый санитар.

Решили вернуться к зданию сельпо. Несколько раз обошли его, осмотрели двор, деревянный сарай. Ничто не подтверждало предположения санитара, скорее всего эвакуация государственного имущества была произведена своевременно, без спешки и паники. Капитан Мурзайкин готов был больше не задерживаться в деревне, но вдруг откуда-то из-за сарая послышался ликующий голос санитара. Иван Филиппович обернулся и увидел хилого старика с жиденькой бородкой в кафтане, в шапке-ушанке и в старых валенках, обшитых резиной от автомобильной камеры. Санитар вел его к Мурзайкину и одобрительно похлопывал по спине.

— Я давно дожидаюсь вас, — сказал старик, — мне обязательно нужно было увидеть своих. Наш председатель мне наказал, чтобы я из деревни уходил последним, вместе с нашими войсками, а запасы хлеба спалил. Вот и решайте теперь. Один я не берусь за такое дело.

Оказывается, колхозниками этой деревни было зарыто в землю больше ста пудов пшеницы, гречихи, пшена, муки и несколько кадушек окороков. Старику поручили все это охранять. В глазах старого крестьянина, когда он смотрел на советского офицера, был вопрос: «Нашу деревню сдадите немцам или, может, все же задержите их?»

Мурзайкин, отводя взгляд, ответил:

— Я доложу командованию.

Санитар, все еще широко улыбаясь, еще раз хлопнул старика по плечу:

— Ну, старина, давай знакомиться. Меня зовут Афанасий Апухтин. Из Москвы я, с Преображенской заставы.

— А меня кличут дед Ермил. Фамилия Петряев. Отца звали Григорием.

Санитар подал ему руку. Капитан Мурзайкин, чувствуя некоторую неловкость от того, что первым не представился старожилу, тоже пожал маленькую кисть старику, назвал свое звание, фамилию. И тотчас завел разговор о своей нужде.

— Понимаешь, отец, для раненых срочно нужен перевязочный материал, спирт или водка, йод и другие лекарства. Не припрятано ли где у вас такое?

Старичок сочувствующе покачал головой:

— Ой, нет… своей аптеки у нас не было, за всем ходили к соседям. А там немцы.

— А сельпо чем торговало? Ситец и простыни были там? — вступил в разговор Афанасий Апухтин.

— Сельпо уехало за две недели до того, как начали падать снаряды. Подчистую собрали все и увезли.

Санитар ласково тронул старика за плечо.

— Ты главный хозяин деревни, — сказал он, — что можешь дать сейчас для раненых?

Старичок, сделав знак подождать, торопливо заковылял за сарай — там у него было убежище, нечто похожее на погреб — и вскоре вынес тяжеленный кусок копченой свинины и банку меда.

— Для себя держал, — доложил он. — Остальное закопано, теперь все передаю в ваши руки. Я покажу вам тайник. Только вы мне потом бумагу дайте, что все получили для армии. Мне перед правлением колхоза нужно будет отчитаться.

— Спасибо, отец, спасибо, а бумагу дадим, не беспокойся, — заверил Мурзайкин. — А пока до свидания, мы доложим начальству и придем снова. Жди, отец.

— Ранен майор. Нужна срочная эвакуация в медсанбат, — встревоженно сообщил врач, когда вернулись Мурзайкин и Апухтин. Иван Филиппович подошел к носилкам, стоящим под одинокой березкой — на них лежал Чигитов. Около раненого хлопотала худенькая девушка, медсестра. Чигитов шевельнул пальцем левой здоровой руки. Сестра обернулась к Мурзайкину:

— Товарищ капитан, наклонитесь к майору, он хочет что-то вам сказать.

— Пробейтесь в штаб армии. Расскажите там обстановку. Наш полк будет стоять здесь насмерть. Мы не отступим. Ждем подкрепления. Возьмите машину, она в школьном сарае. Захватите с собой раненого старшину. Он мой порученец…

7

После ранения Чигитова командование полком взял на себя начальник штаба подполковник Великанов. Когда Мурзайкин явился к нему на НП, чтобы посоветоваться о предстоящем деле, Великанов посоветовал ему дождаться вечера и непременно взять с собой раненого майора Чигитова.

— С вами поедут врач и два санитара. Попробуйте пробраться проселочными дорогами. Во что бы то ни стало надо сохранить жизнь командира полка. Врач сказал, что только в медсанбате или в полевом госпитале можно его спасти.

Мурзайкин, сев за стол, начал по карте составлять маршрут. Новый командир полка назвал ему все населенные пункты, занятые противником, указал, куда ему держать путь. Тут же он приказал своему адъютанту достать для Ивана Филипповича форму немецкого офицера, авось поможет в дороге обмануть противника.

— В случае необходимости, машину бросьте, а майора несите до медсанбата на носилках, — напутствовал подполковник.

Перенеся на свой планшет все ориентиры, Мурзайкин с Апухтиным вновь отправились в деревню за автомобилем. И тут Иван Филиппович обратил внимание, что бензина в баке только на двести километров по хорошей дороге. Санитар Апухтин успокоил его, показав на две двадцатилитровые немецкие канистры, полные бензина. Капитан приказал полностью заправить бак, а порожнюю тару сложить в багажник.

— Хорошо бы, конечно, эти канистры тоже заполнить. Только можно ли тут где-нибудь раздобыть бензин?

— Можно, — заверил Апухтин. — Бензин есть на пункте боепитания первого батальона. Сейчас я сбегаю туда с канистрами.

В этот день немцы несколько раз пытались атаковать линию обороны полка, но наши держались стойко. Мурзайкин решил не дожидаться темноты. Закончив приготовления, он вывел «эмку» из деревни в укрытие и, устроив раненого майора рядом с собой, тронулся в путь. Врач, санитар Апухтин и медсестра расположились на заднем сиденье. Медсестра держала руки на плечах раненного в грудь майора, опасаясь, что он может покачнуться и причинить себе дополнительную боль.

Из-под носа немцев они ушли рощей, через которую пролегала песчаная дорога. Наши бойцы, чтобы отвлечь внимание противника, в это время открыли стрельбу по его позициям. Майор Чигитов, хотя и чувствовал себя плохо, сознания не терял.

— Нужно сторониться шоссейных дорог, — пошевелил он бескровными губами. — Шоссе могут оседлать немецкие патрули.

Погода стояла сухая, морозная, проселочные дороги не внушали опасений. Мурзайкин был в форме немецкого обер-лейтенанта, и, когда отъехали километров десять, снял фуражку с высокой тульей и большой кокардой со свастикой, а погоны прикрыл плащом. Следующий населенный пункт по карте значился у безымянной речки. Есть ли через нее мост и брод? Не занята ли деревня немцами?

Пока ехали через поле со скирдами соломы, солнце, клонясь к закату, коснулось леса. А вот и деревушка — два-три десятка домов, крытых тесом, железом и соломой. Мурзайкин остановил машину, вышел из кабины, тревожно всматриваясь вдаль. Что делать, — ехать дальше или выслать разведку? В его распоряжении были врач, санитар и медсестра.

— Какое примем решение? — обратился он к своему экипажу. — По логике вещей, сюда немцы не должны бы проникнуть, но как знать?

Из машины выбрался Апухтин:

— Товарищ капитан, разрешите, я сбегаю в деревню. Если замечу опасность, подниму одну руку. Если дам отмашку, значит, дорога открыта. В случае опасности, поворачивайте назад и ждите меня около скирд.

И он пошел, перекинув винтовку через плечо.

В деревне войск не оказалось ни своих, ни противника. К машине с раненым майором подходили жители. Спрашивали, как им в дальнейшем быть? Мурзайкину удалось выяснить, как проехать кратчайшей дорогой до села Петровского, на пути к которому есть мост через реку.

Машина взобралась на пригорок и сразу показалась небольшая деревушка, за которой находился мост.

Расстояние до нее было не более десяти километров. У всех, даже у майора Чигитова, состояние которого все ухудшалось, поднялось настроение, как только они окажутся на той стороне реки, дорога до Петровского будет открыта — ни водных преград, ни населенных пунктов, занятых противником.

В деревушку въехали с чувством облегчения. Но не успела «эмка» миновать и десяти домиков, как им навстречу выбежала молодая женщина. Она стала махать руками, предупреждая, что дальше ехать нельзя. Мурзайкин остановил машину.

— В чем дело?

— Назад! Назад! — закричала женщина. — Немцы! Немцы пришли к нам.

— Где тут мост? Нам нужно перебраться через реку.

— Наш мост охраняется немцами. Может, в Иванов-Посаде переправитесь…

— Сколько километров до него?

— Не больше двадцати. Езжайте вправо, потом вдоль реки, по лугам.

Их заметил немецкий патруль, выставленный у кирпичного здания, очевидно, школы. Женщина юркнула во двор, а Мурзайкин надел фуражку немецкого офицера и сбросил с плеч плащ. Поворачивать обратно было уже поздно и он повел машину прямо на часового с автоматом. Тот, очевидно, думал, что обер-лейтенант сейчас остановит машину и приготовился его приветствовать. Но Мурзайкин резко нажал на газ, и автомобиль покатил вдоль улицы. Но и в этом часовой не усмотрел ничего подозрительного.

Экипаж «эмки» сидел как на углях, готовый в любую минуту броситься в схватку — у каждого были гранаты и пистолеты, а у Апухтина даже винтовка. Но за машиной никто не гнался.

Показались перила моста. Перебравшись через реку, советские воины окажутся вне опасности. Но тут на мосту, в сгущающихся сумерках, как скульптурное изваяние, вырос конный часовой. Вот он спешился, и, держа лошадь под уздцы, поставил ее поперек моста, загородив проезд. Часовой подал знал — остановиться. В эту решающую минуту Мурзайкин нажал на газ и въехал на мост с такой скоростью, что лошадь, которую немец держал за уздцы, живописно шарахнулась в сторону и сорвалась в воду. Часовой в растерянности смотрел вслед удалявшейся машине…

За рекой, в стороне от дороги, ведущей в Петровское, виднелся лес. Решили укрыться в нем. Становилось все темней и прохладней. Майор Чигитов, изнемогая от боли, которую усиливала тряска по неровной лесной дороге, просил пить. Медсестра прижимала горлышко фляги к его губам, но вода проливалась, не попадая в рот. Нужно было остановиться, чтобы раненый пришел в себя, но Мурзайкин боялся погони и гнал машину на предельной скорости. Чигитову становилось все хуже, он уже не мог самостоятельно сидеть. Его поддерживали медсестра и санитар. Врач, не выдержав, потребовал остановить машину.

Майор Чигитов был без сознания. Врач сделал ему инъекцию. Тот, вскоре придя в себя, стал вновь просить пить. За дорогу он опорожнил все фляжки. Медсестра держала теперь перед ним последнюю и капала в рот остатки воды.

— Где мы находимся? — спросил Чигитов.

— В лесу, — ответил врач, — мы вырвались из окружения и скоро приедем в Петровское, в госпиталь.

— Поехали, — едва слышно прошептал майор.

Когда выехали из леса, стояла прохладная осенняя звездная ночь. Время от времени на западе вспыхивали ракеты. «Передний край обороны, — думал Мурзайкин, — но почему же нет наших частей? Как могло случиться, что немцы без боя заняли эту деревню на реке?»

В поле, широко расстилавшемся за лесом, машина вдруг забуксовала. Оказалось, заехали в болотистое место. Пришлось всем, кроме раненого, выйти из машины, чтобы подтолкнуть ее. Но усилия экипажа оказались недостаточными. Ведущие колеса совсем провалились в мягкий дерн, и «эмка» села на задний мост. Попытки Мурзайкина и Апухтина сдвинуть с места машину при помощи домкрата также ни к чему не привели.

Надо было вываживать машину при помощи рычага (слеги) и упора. Апухтин побежал в лес, чтобы срубить пару бревен. Врач и медсестра занялись раненым майором. Было тихо и морозно, как и в прошлую ночь. Мурзайкин закурил и отошел в сторону от машины, пытаясь разведать дорогу. Местность заросла высокой, — теперь она пожухла от холода, — травой, но грунт всюду пружинил. Подводы, по-видимому, здесь проходили, а машину не выдерживал обманчивый наст. Немало в жизни такого вот иллюзорного. Думал ли он, капитан Мурзайкин, что придется ему оказаться в подобном переплете? Да и неизвестно еще, чем все это кончится. А там, в автороте, что сейчас думают о нем? Вернулся ли Сергей Чигитов? Ведь его могли ранить. Жив ли парень?

Нехорошее чувство охватило Мурзайкина при воспоминании о прошлой ночи. Не думал он, что его отсутствие так затянется. Жена, должно быть, его уже оплакала и предала забвению. Женщины такие… Уге, конечно, и в голову не приходит, как мучается, страдает ее муж. Да, настоящее боевое крещение он получил сегодня в полку Кирилла Чигитова. Сразил бросившегося на него автоматчика в серо-лягушачьей форме! А какую рукопашную выдержал с другим немцем! Жаль, что майор Чигитов ранен. Он, пожалуй, не отказался бы написать о Мурзайкине реляцию на награду. А какую смелость и находчивость дважды проявил он в пути! Только кто об этом расскажет в штабе дивизии? Может, попросить написать о его заслугах врача, медсестру и санитара? У него в руках будет оправдательный документ перед генералом, который ждал его в штабе. Когда только он доберется туда? Что ожидает его? До села Петровского оставалось каких-нибудь десять-пятнадцать километров по прямой хорошей дороге. Только где она? Если выбраться на шоссе — большой круг. Кроме того, шоссейная дорога может опять оказаться перерезанной противником.

Орудийный залп расколол ночную тишину, отвлек Мурзайкина от размышлений. По направлению гула снаряда было похоже, что это наша артиллерия подала голос. Ответного огня со стороны немцев не последовало. Но далеко на западе замелькали осветительные ракеты. В создавшейся обстановке их могла бы здорово выручить лошадь, запряженная в телегу. Но где взять подводу?

Из леса с жердями на плечах вернулся Апухтин.

Когда машина выбралась на твердое место, было решено никому, кроме раненого и медсестры, не садиться пока в нее. «Эмка» осторожно продвигалась за Апухтиным, который шел впереди, нащупывая устойчивый грунт. И все же иной раз машина садилась на дифер и отчаянно, вхолостую крутила задними колесами. Выручать ее бросалась «спасательная команда» — врач и санитар. На преодоление болотистой топи ушло не менее трех часов.

Только глубокой ночью «эмка» оказалась на окраине села Петровское. Здесь их остановил часовой:

— Кто такие?

Услышав о раненом командире полка, часовой сообщил, что штаб армии и госпиталь из деревни передислоцировались, а он является бойцом саперного батальона.

— Кто из старших командиров вашего батальона здесь есть?

— Комбат здесь… третий дом справа.

Мурзайкин, оставив машину у околицы, прошел к командиру саперов. Им оказался молодой офицер со знаками различия военинженера третьего ранга. Его батальон придан стрелковой части, приходившейся левым соседом Вутланской дивизии. Когда Мурзайкин начал рассказывать о том, как они вырвались из окружения, комбат перебил его:

— Товарищ капитан, вам удалось выйти из одного окружения, но сейчас вы попали в новое кольцо. Наша часть со всех сторон обложена войсками противника. Все дороги отсюда перекрыты. Единственная надежда — болота. Я выслал разведчиков проверить, можно ли через них пробраться хотя бы пешком. Автомашины и трактора приказано вывести из строя, боезапасы и взрывчатку уничтожить.

— У нас в машине раненый командир полка. Если ему не оказать немедленную помощь, он погибнет от заражения крови или от кровотечения! — воскликнул Мурзайкин. — Знаете кто он? Такой же, как вы, инженер. Строитель и директор Вутланского химзавода. Участник гражданской войны. А как самоотверженно дрался здесь! Его надо спасти во что бы то ни стало!

Командир саперов вызвал своего врача, приказал перенести тяжелораненого из машины в хату и принять все меры, чтобы спасти ему жизнь.

— А мы с вами, капитан, дождемся моих разведчиков и вместе будем пробиваться к своим. Кольцо окружения, должно быть, пока не сильное. Нащупаем слабое место. А раненого командира полка оставим здесь под опекой нашей хозяйки. Очень добрая старушка. Она будет ухаживать за ним до самого выздоровления.

Мурзайкину не хотелось оставлять здесь раненого Чигитова. Но иного выхода не было.

Вернулись разведчики, доложили, что один местный житель знает тропинку через болота, но на подводах и тем паче на автомобиле там не проехать.

Мурзайкин принял решение спрятать «эмку» в дровянике. Он снял свечу зажигания и, как величайшую драгоценность, спрятал его в бумажник.

8

Первым, кто увидел Мурзайкина, когда тот вернулся в расположение автороты, был шофер Кокки.

— Иван Филиппович! — кинулся Филипп к капитану, забыв о воинских дисциплине и уставе. — Неужели вы?! Живы и невредимы. Вот здорово! А мы тут вас совсем похоронили! Ну и делов вы наделали!

— Рядовой Кокки! — оскорбленно скомандовал Мурзайкин. — Как вы стоите! С кем говорите? Что — забыли, где находитесь? А ну — кругом! Шагом арш!

Шофер Кокки, вытянувшись в струнку, вскинул руку к виску, сделал поворот и зашагал к своему грузовику. Через несколько метров оглянулся — капитана Мурзайкина уже не было видно. Филипп бегом кинулся на квартиру. Приник к окну.

— Сергей! — крикнул он, увидев в хате Чигитова. — А ну, давай бегом на выход! Новость есть. Такая — без спирта закачаешься!

Сергей, накинув на плечи шинель, нахлобучив шапку-ушанку и гремя сапогами по дощатому скрипучему полу, нырнул в темный квадрат дверного проема.

Уже на крылечке, чуть поостыв от тревоги, — теперь он ждал только плохих вестей, — настороженно спросил:

— Ну, чего там еще?

— Держись за косяк, не то упадешь! Капитан Мурзайкин нашелся!

— Брось ты!

— Сам видел! Вот как тебя! Я, значит, с радости кинулся к ному, обратился не по форме: дескать, поздравляю с возвращением, а то мы вас тут заждались! А он меня как турист! Но я не обиделся! Черт с ним! Главное — вернулся, значит, можешь своему следователю вот такой нос показать!

— Где он? — все еще не веря болтливому Кокки, спросил Чигитов.

— Кто? Капитан? Похоже, что в штаб автороты пошагал. Откуда же ему начинать? А может, к женушке сначала завернул! Ты вот что, Сергей, беги сейчас к нему, доложись по всей форме, мол, так и так, вернулся живым и здоровым, его искал — не нашел, а материальную часть, то есть таратайку, доставил в целости и сохранности.

Сергей как раз был вызван на очередной допрос к следователю и собирался идти в штаб автороты. Весть о капитане Мурзайкине так обрадовала его, что он даже забыл поблагодарить своего однокашника Кокки и сразу направился к домику, где квартировали Мурзайкины. Не успел он дойти до перекрестка, как навстречу ему выбежала санитарка медсанбата:

— Чигитов! — крикнула она запыхавшись. — Тебя мать зовет. Иди скорее в школу, там все военврачи собрались. Комиссар дивизии приехал, капитан Мурзайкин нашелся!

У школы стояла «эмка», покрашенная в зеленый маскировочный цвет. Шофер, молодой белобрысый парень, увидев Сергея, догадался, кто он, улыбчиво прищурился и небрежно бросил:

— Нашелся твой командир, же переживай. Мы привезли его. Сначала он оказался в полку твоего батьки, а потом явился к нам, в штаб дивизии.

Покровительственный тон «высокопоставленного» шофера (он возил комиссара дивизии) Чигитову пришелся не по душе, но это был сущий пустяк в сравнении с радостным известием о возвращении капитана Мурзайкина. И Сергей спросил:

— А комиссар зачем приехал?

— Об этом, друг, ты его самого спроси. Мне комиссар не докладывает, я его делами не интересуюсь. Слушай, у тебя запасных свечей для «эмки» нет?

— С собой нет. У старшины спроси.

— Некогда мне к нему заезжать.

По коридору школы навстречу Чигитову шли комиссар дивизии Ятманов, командир медсанбата, военврачи и капитан Мурзайкин. Сергей растерялся, не зная, что ему делать. Но тут же нашелся, отступив на шаг в сторону, стал по стойке «смирно», поднес руку к виску, приветствуя начальство.

Комиссар ответил на приветствие солдата, но не узнал в нем шофера Чигитова, о мытарствах которого ему было известно. Капитан Мурзайкин сделал Сергею знак следовать за ними.

Во дворе школы у автомашины Иван Филиппович, улучив момент, доложил комиссару:

— Вызванный шофер Чигитов явился!

Ятманов, скрипнув ремнями, повернулся к Сергею:

— А, так это вы, здравствуйте! — и подал ему руку. — Спасибо за смелость, решительность, находчивость, — из-под носа немцев вырвался сам и вывел машину. От имени командования дивизии объявляю благодарность!

— Служу Советскому Союзу! — торжественно ответил Чигитов.

Ятманов хотел еще что-то добавить, но Сергей его опередил:

— Товарищ комиссар дивизии, меня на пятнадцать ноль-ноль вызывает следователь на допрос. Разрешите идти?

— Не надо к нему ходить. Недоразумение выяснено, следствие прекращено.

— Спасибо, товарищ полковой комиссар, — совсем уж не торжественно, но от души, вполголоса проговорил Сергей. И опустил глаза, чтобы кто-нибудь не заметил, как они затуманились.

Капитан Мурзайкин, испросив разрешение у комиссара, обратился к рядовому Чигитову:

— Сейчас зайдите в аптеку, вас там ждут, а потом явитесь в автороту для получения нового боевого задания.

— Есть! Разрешите идти?

Сергей вернулся в школьное здание, поднялся в классную комнату, где помещалось аптечное хозяйство медсанбата. Коротко постучавшись, распахнул дверь. Мать бросилась к нему.

— Мама, следствие прекращено, больше меня не будут пугать трибуналом!

— Я знаю, сынок, — счастливо улыбаясь и смахивая с глаз слезы, ответила Харьяс.

— Комиссар дивизии объявил мне благодарность!

— Поздравляю, мой милый мальчик. — А на лице такое страдание…

— Мама, в чем дело, что с тобой? — почувствовав что-то неладное, спросил Сергей.

— Отец ранен. Тяжело ранен, — ответила Харьяс. — Вот-вот мне принесут гражданскую одежду, и я пойду к нему, попробую пробраться. Он в деревне за болотами, лежит у одной старушки. Иван Филиппович вывез его с поля боя, но не смог довезти до медсанбата, попали в окружение.

Сергей переменился в лице:

— И я с тобой пойду.

— Об этом не стоит даже говорить. Комиссар разрешил только мне и проводнику, который там был с капитаном Мурзайкиным.

— Я пойду к комиссару, тоже попрошусь. Вот увидишь, мама, он разрешит! Или лучше ты оставайся здесь, я вместо тебя пойду, переоденусь в гражданское и пойду. Я сильнее тебя, если надо будет, на себе отца вынесу из окружения. Ты же знаешь, у меня — опыт!

Харьяс, улыбаясь и глотая слезы, поцеловала сына и велела ему идти в автороту, настрого запретив беспокоить комиссара — у него и без того полно забот.

Сергей, нахмурившись, проворчал:

— Тоже мне, капитан… раненого командира полка бросил.

— Ты так об Иване Филипповиче говоришь? Напрасно. Хорошо, что он сам вовремя вернулся, тебя от трибунала отвел. Да и отца вывез с поля боя. Не случись в полку Мурзайкина, отец, тяжело раненный, мог попасть к немцам в плен.

Попрощавшись с матерью, Чигитов поспешил в автороту. К его приходу там вдоль сарая, приспособленного под гараж, был выстроен весь личный состав автороты. Капитан Мурзайкин объяснил предстоящее боевое задание.

Сергей попросил разрешения встать в строй.

— Становись, Чигитов, — разрешил капитан. И продолжал: — До подхода подкрепления мы будем держать оборону на участке от шоссе и до той рощи, которая справа от нас. Машины все оставляем здесь. На исходные позиции пойдем в пешем строю. На подготовку дается вам тридцать минут. Проверьте оружие, получите патроны, гранаты, сухой паек. Проверьте обувь, портянки, чтобы в пути не было потертостей. И шанцевый инструмент чтобы был при себе. Разойдись!

Сергею очень хотелось подойти к капитану Мурзайкину, чтобы расспросить его об отце. Есть ли надежда, что он выживет? Большие потери крови очень опасны. К тому же возможно заражение… Не терпелось Чигитову хотя бы вкратце рассказать Ивану Филипповичу и о том, как, сбежав от немецких постовых, он долго ждал его на шоссе. Хотелось узнать и о том, когда капитан выскочил из машины, как добрался до своих. Сергей так дорого заплатил за это ночное происшествие!

Но самому навязываться командиру в собеседники — противоречило уставу, а когда Чигитов проходил мимо капитана, тот не проявил к нему ни малейшего интереса: ему все уже было известно.

В гараже старшина вручил в числе прочих и Чигитову комплект патронов, две гранаты, сухари, кусок аппетитно пахнущей темно-розовой колбасы и пачку махорки.

Все шоферы были возбуждены печальной новостью: уж если им, водителям, Предстояло вступить в бой в качество пехотного подразделения, значит, дела на участке дивизии обстояли совсем плохо.

Сергей чувствовал себя подавленным, где-то, возможно, умирает тяжело раненный отец, неизвестно, доберется ли до него мать… Неизвестно, чем кончится для него самого предстоящий бой… Нет, куда легче было бы им, всем троим, если бы они находились на разных участках фронта. Лучше после войны сразу узнать трагическую правду, чем всю войну переживать друг за друга. Что будет с его матерью, если она скоро узнает о смерти мужа, а по возвращении — о гибели в бою сына?

Прочистил винтовку, набил патронами подсумок, повесил на ремень гранаты и саперную лопату, рассовал по карманам телогрейки сухари и колбасу, все это он проделал машинально, почти бездумно, подражая товарищам.

В сумерки авторота заняла заранее подготовленные траншеи у рощи, откуда были сняты подразделения второго батальона и переброшены на стык двух полков. Сергею показали огневую точку рядом с пулеметчиком Филиппом Кокки. Тот был, как обычно, добродушен, острил по адресу фрицев, которых он вмиг скосит, как коса траву. Сергей не обращал внимания на болтовню и шутки земляка.

Ночь прошла относительно спокойно, только на правом фланге дивизии раздавались выстрелы.

Утром подошло обещанное подкрепление, которое заняло позицию автороты. Над траншеями раздался повеселевший голос комиссара Ятманова:

— Шоферам выходить во второй эшелон! Идите быстрее, и чтобы духу вашего здесь не было!

За грубоватым тоном он скрывал радость: водители автомашин снова займутся своими делами — будут подвозить боеприпасы, продукты, отправлять раненых. Без автотранспорта нет боеспособного воинского соединения.

Комиссар подозвал к себе Сергея Чигитова:

— Будешь служить в штабе дивизии, — сказал он, — капитан Мурзайкин знает.

9

В сопровождении санитара Апухтина добралась Харьяс до Петровского рано утром. На ней был видавший виды зипун, в руках — потертый чемоданчик.

Апухтин, разведав, что деревня занята немцами, остался на опушке леса.

Харьяс направилась к третьему от края дому, где был оставлен ее раненый муж.

Толкнулась в калитку — заперта. Поднялась на крылечко с фасада дома, выходящее прямо на улицу. Едва взялась за металлическую скобу, дверь распахнулась. На пороге стояла пожилая женщина в деревенском сарафане, ситцевой кофточке и темном переднике. Несомненно, старушка из окна заметила Харьяс, догадалась, кто она, и поспешила навстречу.

— Здравствуйте, доброе утро, проходите, — тихо проговорила хозяйка дома.

— Здравствуйте, — почему-то тоже полушепотом отозвалась Харьяс. — Я не ошиблась, вы тетя Нюра Конюшкова?

— Нет, не ошиблись. Я и есть тетя Нюра, а еще меня зовут Захарьевна.

— Я — жена Кирилла Герасимовича, — поспешила представиться Харьяс. — Где он? Как он себя чувствует?

И тут же, раскрыв чемоданчик, начала выкладывать на уголок стола вату, бинты, медикаменты, банки со сгущенным молоком и тушенкой. Маленькие, озябшие руки Харьяс так и мелькали. Можно было подумать, что раненый муж лежал перед ней и оттого, как быстро она приступит к делу, зависело, выживет ли он.

Тетя Нюра молча стояла в передней, сложив руки под фартуком.

Сначала Харьяс подумала, что женщина не отвечает ей, боясь провокации.

— Какая у него температура? — продолжала Харьяс. — Измеряли? Он что-нибудь ел сегодня? Пожалуйста, проведите меня к нему быстрее.

Хозяйка дома попыталась что-то сказать.

Харьяс, испугавшись, что произошло непоправимое, отпрянула к стене, вскрикнула:

— Он… умер?! Да?! Отвечайте же!

По улице промчались несколько мотоциклов с колясками. Тетя Нюра, взглянув на окно, перекрестилась:

— Живой твой муж, живой. Поправляться начал. И, слава богу, вчера успели увезти его отсюда. Слышно, по деревне пойдет обыск… Советских командиров немцы расстреливают на месте, если найдут.

— Куда увезли? Разве вам не говорили, что мы придем за ним?

— Партизаны увезли. Не беспокойся. У них там, в лесу, свой лазарет есть. И врачи хорошие. В районной больнице до войны работали.

Харьяс почувствовала слабость в ногах и головокружение.

— Ты что? Немцев испугалась? — спросила тетя Нюра, заметив, как побледнела гостья. — Не бойся, я скажу, что ты моя племянница из деревни Дубки. Зовут тебя Дусей Спиридоновой. Запомни. Пришла ко мне, чтобы спастись от бомбардировки. Вашу деревню бомбят, потому что там стоят войска. Много их. И пушки есть, и танки. Так и говори, если спросят. А муж твой в надежном месте, не беспокойся. И чувствует себя лучше. Жар упал. Вчера, когда пришли за ним партизаны — бухгалтер и бригадир нашего колхоза, — Кирилл Герасимович съел перед дорогой целую плошку гречневой каши с топленым молоком. Похвалил, дескать, такой вкусной еды он никогда не видывал и не едал. После войны, сказал, будет каждый день есть гречневую кашу с таким вот топленым молоком. Так что считай, ему повезло.

На улице послышались стрельба, кудахтанье кур и отчаянный поросячий визг.

— Не беспокойся, это немцы у соседей шуруют. Не первый раз. У меня тоже побывали. Живности у меня не было, так из погреба все уволокли: кадушку меда, бадью масла топленого, три ящика с яблоками, десяток банок с вареньем — все забрали, нехристи. А я еще и рада была, что тем кончилось, на чердак не заглянули. Там твой муж лежал.

Харьяс собиралась расспросить, как ей связаться с партизанским отрядом, в котором ее муж, но в дверь забарабанили. Ввалились двое немцев с автоматами. Их сопровождал штатский человек в фуфайке — бригадир. Тетя Нюра мгновенно смахнула со стола медикаменты в порожнее ведро, стоявшее у печки, сверху бросила в него картофельные очистки.

Чтобы не выдать своего замешательства, Харьяс схватила со стола чистую хлебницу и стала мыть ее, подставив под умывальник над лоханью.

— На окопы! — объявил бригадир, подозрительно оглядывая Харьяс.

— Это моя племянница Дуся, — объявила тетя Нюра, — у нее сердце больное, она пусть посидит дома, а рыть окопы я сама пойду. Только сперва обед приготовлю.

Немцы в один голос закричали:

— Шнель! Шнель! Бистро!

Бригадир был добрый человек, только угрожая расправой, его заставили собирать людей на трудовую повинность. Он посоветовал старушке посидеть дома, а «племянницу» отправить на работу.

— Я подберу ей что-нибудь полегче, — пообещал он.

— Да, да, бистро, бистро, — потребовали автоматчики.

Так Харьяс очутилась среди девчат и молодух, согнанных из трех деревень. Женщин было более двухсот. Их охранял десяток вооруженных солдат. Работой руководил поджарый лейтенант с белесыми ресницами.

Он знал несколько русских слов и, размахивая руками, объяснял и показывал, как следует рыть траншею между двумя высотками. К Харьяс, начавшей долбить ломом мерзлую землю, пристроилась молчаливая русоволосая девушка, в ватном полупальто и кирзовых сапогах. Вскоре они разговорились, познакомились. Девушка назвалась Наташей. Она была местной жительницей. Когда Харьяс сказала, что она племянница тети Нюры Конюшковой и зовут ее Дусей, Наташа как-то загадочно улыбнулась.

Работа подвигалась медленно. Женщины только делали вид, что трудятся в поте лица. Лишь когда приближался кто-то из конвоиров, начинали усердно орудовать ломами и лопатами. И все же как «женский батальон» ни отлынивал от принудительного дела, к вечеру траншея длиною около трехсот метров углубилась почти на метр. Немецкий офицер, коверкая русские слова, объявил, чтобы завтра все снова вышли на работу в шесть утра. Глубина траншей должна быть в рост человека.

Наташа, взяв под руку Чигитову, повела ее по тропинке, в сторону от деревни. Когда они остались вдвоем — другие женщины, перегнав их, разошлись в разные стороны, — Наташа, опять улыбнувшись, сказала:

— Я хорошо знаю Дусю, племянницу тети Нюры.

Харьяс обомлела: вдруг эта русоволосая девушка была к ней специально подослана, чтобы выяснить, кто она, с какой целью сюда прибыла.

— Да не бойтесь вы меня, я — свой человек и хочу вам помочь, — сжав ее руку, продолжала Наташа. — Скажите, вы не Харьяс Харитоновна?

— Почему вы так думаете? — дипломатичным вопросом ответила Харьяс.

Оглянувшись, Наташа сказала:

— Я ухаживала за раненым майором, он мне рассказывал о своей жене, Харьяс Харитоновне. Она так похожа на вас! То есть вы на нее.

— Это правда, Наташа? Вы ухаживали за моим мужем? — Харьяс кинулась к девушке, обняла ее. — Где он? Расскажите мне все о нем.

— Пойдемте в лес, — сказала Наташа. — Там мы найдем Костю, связного, он вас проведет в партизанский отряд к мужу.

— Сначала надо бы зайти к тете Нюре, — приостановилась Харьяс. — У нее там спирт и перевязочный материал…

— К ней зайдем потом. Сейчас важно встретиться с Костей. Он расскажет о новостях в отряде. Возможно, Кириллу Герасимовичу сделали операцию.

— Заражения крови не было бы… — испугалась Харьяс.

— Пошли, пошли. Костя нам все расскажет. Вы давно женаты с майором? Вам сколько лет? Вы очень любите мужа?

Уставшая и взволнованная женщина машинально и односложно отвечала на вопросы.

Наташа оказалась не такой уж и молчаливой…

Поднявшись на пригорок, откуда село было видно как на ладони, они увидели стадо коров, которое гнали на запад конные солдаты. Наташа испуганно дернула за руку Харьяс, намереваясь повернуть обратно, но их заметил один из солдат. Он крикнул: «Ком!»

Это означало: идите ко мне. Женщинам ничего не оставалось как повиноваться.

— Млеко! Млеко! Дой-дой! — говорил немец, гарцуя на коне и имитируя руками дойку коров.

Стадо остановили. С обозных телег немцы достали ведра, одной из них вручили Харьяс, другое Наташе.

— Млеко, дой-дой! — повторил, спешившись, немец, показывая на уставших животных.

Харьяс в юности доила корову. Она не испугалась, что сейчас ей придется подтвердить свое крестьянское происхождение.

Наташа озабоченно шепнула ей: «Совхозные, гонят в Германию. Прямо зло берет. Как же их не эвакуировали?»

Они надоили по ведру молока. Когда над подойниками вздулась белая шапка молочной пены, из деревни охранники пригнали еще нескольких женщин. Им также вручили ведра, объяснили, что нужно делать. Коровы были давно недоены, вымя так и распирало от молока, они стояли спокойно.

Сердобольные женщины, сочувствуя животным, ласково поглаживали их, шептали:

— Милые, страдалицы… Не только людям и вам, бессловесным буренкам, нет жизни от этих иродов…

Молоко сливали во фляги, установленные на телегах.

«Днем для врагов рыли траншей, теперь доим коров», — сокрушалась Наташа, сидя под выменем очередной коровы. Когда подойник снова наполнился ароматным пенистым молоком, девушка поднялась и направилась к месту слива, но споткнулась. Ведро опрокинулось… Подбежал немец, очевидно, старший из охранников. Из лавины слов, которые он обрушил на девушку, Харьяс уловила и поняла только одно — швайн — свинья.

Сам распаленный своей руганью немец схватил Наташу за руку, швырнул ее в сторону и на глазах всех прошил автоматной очередью. Этим унтер-офицер, очевидно, хотел дать понять, как бережно надо относиться к немецкому добру. Самосуд вызвал панику среди женщин, и они бросились бежать к лесу. Охранники подняли крик: «Цюрюк! Цюрюк!» Пустили несколько очередей поверх голов. Но женщины не остановились, не вернулись к стаду, скрылись в ближайшем лесу. Лишь одна Харьяс стояла в оцепенении возле телеги, и немец, похлопывая ее по плечу, приговаривая: «Гуд, фрау, гуд». Солдат хотел ее подбодрить: она поступила разумно, не убежав в лес. Харьяс сознавала, что девчата поступили правильно, они оказались более решительными и храбрыми, чем она. Ей стало стыдно за свою слабость, минутную растерянность. Утешало одно: ее ждет раненый муж, и она не имеет прав на необдуманные рискованные поступки.

Харьяс уже слышала о зверствах фашистов в оккупированных районах. Она думала, что немцы беснуются из-за диверсий партизан и населения. Но вот на ее глазах погибла девушка из-за ведра молока! Можно ли после этого быть уверенной, что следующая пуля не унесет твою жизнь? Ах, как ей нужно добраться до леса! Где-то там скрываются партизаны, и бродит в ожидании ее Апухтин. Смерть Наташи так отдалила ее от цели.

Когда Харьяс подоила остальных коров, старший унтер приказал гнать стадо дальше. Обозники запрягли лошадей. Харьяс надеялась, что теперь ее отпустят.

В тот момент, когда была подана команда трогаться, со стадом поравнялась огромная грузовая машина. Из кабины выскочил немецкий офицер и жестом приказал остановиться. Старший конвоя, что застрелил Наташу, спешился, и держа левой рукой за уздечку коня, правую выбросил вперед, приветствуя офицера. Пастухи-охранники также все спешились, обозники начали распрягать лошадей. По-видимому, было распоряжение остановиться здесь на ночлег. Харьяс старалась держаться за телегами, чтобы ее не заметил прибывший офицер. Это, кажется, соответствовало и намерению обозника, старавшегося держать ее около себя. В его глазах Харьяс хотя и замечала временами недобрые вспышки, но все же находила что-то человеческое. Она надеялась, что этот пожилой солдат сжалится над ней и отпустит.

Около грузовика раздался выстрел. Харьяс, застигнутая врасплох, испуганно вскрикнула. Доброжелательный обозник стал успокаивать ее: оказывается, грузовик прибыл за мясом, так вот, застрелили первую корову. Из кузова машины стали выпрыгивать девушки — их было около десяти, все русские. Обозник подвел к ним Харьяс, представил как местную жительницу — гуд фрау. Девушки осмотрели ее чуждо, осуждающе. Харьяс, поняв соотечественниц, не обиделась, взглядом показала на труп Наташи, лежавший возле дороги.

— Кто это сделал? За что ее убили? — посыпались вопросы.

Поняв, что Чигитова оказалась здесь, как и они, не по своей воле, прониклись к ней доверием, рассказали о себе: их привезли сюда, чтобы подоить коров. Все они из одной деревни — Сергеевки.

— Коровы уже подоены, а доярки убежали в лес, — сказала Харьяс.

Между тем офицер, отобрав очередную корову, приказал, чтобы ее отвели в сторону и скомандовал:

— Файер!

Старший конвоя сунул в рот корове тяжелый пистолет и выстрелил. Животное упало как подкошенное. Когда таким образом было уложено три коровы, девушкам приказали поднять их в кузов. Но те, как ни старались, не смогли даже сдвинуть с места коровью тушу. Солдаты взялись им помогать. Но и всем им оказалось не под силу поднять на руках такую тяжесть в высокий кузов машины. Тогда офицер приказал освежевать туши. Солдаты принесли с обозных телег топоры, вытащили финки, кинжалы. Но как приступить к делу, никто из них не знал.

Специалистов по освежеванию не нашлось. Двух девушек решили послать в село, чтобы они привели стариков, умеющих разделывать туши. Третьей с ними напросилась Харьяс.

Она повела девушек и сопровождавшего их немца прямо к тете Нюре. Та, узнав в чем дело, вызвалась мигом собрать людей. Себе в помощницы она взяла Харьяс: остальные пусть себе погреются, отдохнут, попьют чайку.

Харьяс рассказала тете Нюре о гибели Наташи. Та всплакнула, шепнула, что недавно, как потемнело, заходил Афанасий Апухтин, спрашивал про нее. Обещал наведаться ночью.

Харьяс попыталась узнать, что известно тете Нюре о партизанском отряде. Оказалось, та уже оповестила партизан через связного Костю о прибытии жены майора Чигитова, и при первой же возможности за ней обещали прийти. Оставалось самое сложное — избавиться от немцев.

В деревне из мужчин осталось только два старика. Один из них заявил, что болен и не только идти куда-то, с постели подняться не в силах. Второй, узнав, чего от него хотят, возмутился: «Помогать немцам убивать колхозный скот! Да пусть прежде чем я возьмусь за такое дело, руки у меня отсохнут!»

Тетя Нюра все же уломала старика.

Подходя к дому Конюшковых, все поняли, что-то произошло: во дворе слышалась немецкая речь, раздался выстрел…

Тетя Нюра подбежала к калитке, распахнула ее. Двор был полон солдат, они наставили на пришедших автоматы. Девушки испуганно жались к стене дома. У них были связаны руки. У колодца, под самыми окнами, лежал чей-то труп. Хозяйка дома, не обращая внимания на угрожающе топорщившиеся дула, опустилась перед ним на колени. И узнала проводника Харьяс — Апухтина.

Немцы набросились на Харьяс и старика. Со словами: «Ти есть партизан, ви все есть партизан», — связали им руки, поставили к стене. Через минуту рядом с ним стояла и тетя Нюра.

Харьяс шепотом спросила девушек, что тут случилось.

Оказывается, в их отсутствие в дом Конюшковых зашел Апухтин. Увидев немца, он отнял у него автомат, связал ему руки. Одна из девушек, которой он передал автомат, нечаянно нажала на гашетку. На выстрел примчались немецкие солдаты.

Вскоре к дому председателя сельского Совета были согнаны десяток старушек, старик, недавно сказавшийся больным, дети всех возрастов, несколько девушек и молодых женщин, днем рывших траншею. А также арестованные во дворе Конюшковых.

Немецкий офицер объявил, что за нападение на солдата фюрера все население деревни подвергается аресту и отправляется в специальный лагерь. Расходиться по домам, брать с собой какие-либо вещи или продукты запрещалось.

Через несколько минут на глазах напуганных людей были подожжены их дома.

10

Поезд тронулся ночью. В товарном вагоне, запертом снаружи, было темно, холодно и тесно. Рядом с Харьяс сидели те две девушки из Сергеевки, которых арестовали вместе с ней в Петровском. Одна из них, Шура, не потеряла бодрости духа, как могла утешала подруг по несчастью, подбивала на побег при первом же удобном случае. Но только в душе Харьяс находили отклик ее фантастические планы.

Другой сергеевской девушке, Варе, напротив, все представлялось в самом мрачном свете.

О том, куда их везут, никто в поезде не знал. Настроение, у всех было подавленное, многие плакали, вспоминая родных, с которыми были разлучены.

Перед отправлением их целый день держали на станции под открытым небом за колючей проволокой. Люди, голодные, озябшие, потрясенные, едва держались на ногах.

В котомках некоторых женщин нашелся хлеб, сало или какие-то другие продукты. Они делились ими с подругами. Но за день пребывания в голодном лагере эти мизерные запасы растаяли. Чтобы отвлечься от горьких дум и предчувствий, постепенно разговорились.

Шура села рядом с Харьяс, шепотом рассказывала ей о своих близких: мать ее работала в колхозе птичницей, отец заведовал конным двором. Кроме нее в семье были брат, он в первый же день войны ушел на фронт, и три младшие сестры. С приходом немцев отец Шуры ушел в лес, стал партизаном, мать с детьми оставалась дома. А Шуру и ее сельских сверстниц староста каждый день отправлял работать на немцев — то возить с поля картофель, то чистить его на солдатской кухне. После работы их на ночь отпускали домой. А теперь вот мать ночей не спит, плачет по ней.

— Хоть бы весточку какую подать, что я живая, — печально сказала Шура и положила голову на плечо Харьяс.

Варя все время молчала и напоминала о своем присутствии лишь горькими приглушенными всхлипываниями. На вопрос Харьяс, кто у нее остался дома, девушка сквозь слезы прошептала: «Мама и братишка Додя». Больше от нее ничего не удалось услышать.

Чтобы согреться, люди жались друг к другу. По соседству с Варей сбились в кучу еще несколько девушек. Одна из них сняла с себя теплый платок и накинула на плечи Вари. «Не хандри, — сказала она. — Если очень замерзла, садись ко мне спиной, когда сидишь спина к спине, сразу становится теплее». Варя едва слышно поблагодарила: «Спасибо, Аня!» Через некоторое время Аня еще раз обернулась к подруге: «Есть хочешь?» Варя голоса не подала, дескать, чего спрашивать, сама знаешь! Аня покопалась в своей котомке и что-то протянула Варе. В холодном и неуютном вагоне тотчас появился ароматный запах ржаного хлеба. Он с новой силой обострил чувство голода, воспоминание о родном домашнем очаге. Тусклый свет, проникавший через небольшое прямоугольное окно-отдушину в верхнем углу вагона, упал на Варины руки: она разламывала свой крошечный кусочек хлеба. Одну половину сунула себе в рот, другую протянула Харьяс. Та, поблагодарив, поделилась с Шурой. И решила встать, чтобы размять затекшие от долгого и неудобного сидения ноги.

— Куда встаете? Прогуляться хотите, что ли? Потерпите уж до утра, — сказала Аня. — Утром, если не откроют дверь, зубами прогрызем дыру и будем кричать, чтобы дали поесть. Сволочи, хоть бы соломы побольше подкинули.

— Ноги отсидела, — ответила Харьяс. — Никуда не хочу, только бы ноги выпрямить. Спасибо за хлеб. Очень вкусный. Кажется, никогда ничего вкуснее не ела.

— Мать пекла, — не скрывая гордости, сказала Аня, протягивая Харьяс руку. — Держитесь, не упадите. Хорошо, что вы догадались теплый зипун надеть. Варя вон в одной жилетке трясется. Словно, в гости собралась.

— Разве ж мы знали, что попадем в лагерь, — заступилась за подругу Шура.

— А нас предупредили, сказали, чтобы оделись потеплее и на сутки взяли с собой еды, — продолжала Аня. — Но было объявлено, что идем на станцию грузить вагоны. А вот, оказалось, что самих погрузили, как скот.

Харьяс собрала соломенную подстилку в кучу, снова опустилась на нее. Пол вагона содрогался и дребезжал.

Кружилась голова, подступила тошнота.

Среди деревенских Харьяс старалась ничем не выделяться. Документов у нее никто не спрашивал. Перед посадкой в поезд составляли списки. Чигитова назвалась Евдокией Спиридоновой и ехала теперь под чужим именем. По предположению Шуры, их везли в леса Белоруссии для заготовки дров на военные нужды.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво поинтересовалась Аня.

— Вчера в лагере два полицая болтали, мол, нужно много леса для траншей и землянок. Один из них все хвалил русскую березу.

— Немцы прежде всего любят русское сало, русское масло и русских баб, — послышался незнакомый, то ли пропитой, то ли простуженный голос из глубины вагона.

— О том, как они любят нас, можно судить по этому вагону, — сердито отозвалась Шура. — Везут хуже чем скотину.

— Это потому, что мы не попали в число русских баб, — раздался тот же осипший голос. — Любимых русских баб немцы сразу отделили от толпы и отправили в теплые и уютные горенки.

— Таких в нашей деревне называют не русскими бабами, а «немецкими овчарками», — продолжала свое Шура. — Была одна такая и у нас. До войны мужа в тюрьму посадила, заведующим магазином работал, да все старался угодить ей, то шубу горностаевую купит, то туфли невиданные. Ну и растрату допустил, дурак. А когда пришли немцы, она стала вешаться им на шею.

— В таких стрелять надо! — заявила Аня.

— Голод не тетка, придет время, сама за кусок сухарика побежишь куда угодно, — недобро из темноты хохотнула странная женщина. — Не станешь разбираться, немец тебя щупает али японец. Я вот третий день ни крошки во рту не держала, так за тарелку похлебки пошла бы с кем хоть.

— Сука ты! Тебя из вагона надо выкинуть, жаль дверь не открывается!

Женщина с хриплым голосом встала со своего места, порылась в кармане, вытащила ключ и, к удивлению всех, уверенно откатила громоздкую вагонную дверь.

— Ну, выкидывайте меня!

Харьяс поняла, как опасно затевать ссору с этой женщиной.

— Спасибо вам, что сумели раскупорить вагон, — примирительно сказала она. — Пустили чистого воздуха, а то совсем задыхались. А про спор забудьте. Мало ли что скажешь… Не стоит нам ссориться.

Наступал рассвет. Поверх голов спящих Харьяс видно было небо, низкое, туманное… За несколько минут вагон выстудило холодным предрассветным ветром, и пленницы, зябко ежась, начали просыпаться.

Женщина, открывшая дверь, стояла в проеме и хорошо была видна: среднего роста, худощавая, в кирзовых, не по ноге сапогах, в стареньком демисезонном пальто. Редкие, со следами перманента, давно не чесанные волосы трепал ветер. Лицо бледное, одутловатое, губы, очевидно, густо и ярко накрашенные, в полумраке казались черными.

— Я согласна, ссориться ни к чему, — ответила она Харьяс. — Как тебя зовут? Дусей?! А меня Кларой! Не найдется ли чего-либо пожрать? Терпения моего больше нет, так и кажется, до завтрака не дотяну, сдохну.

Она отошла от двери и присела рядом с Харьяс. Аня и Шура вдруг сорвались со своих мест и выпрыгнули из вагона.

— Дуры! Их же раздавят как цыплят! — крикнула Клара и бросилась к двери, чтобы закрыть ее. — Людям делаешь как лучше, а они…

Тотчас под вагонами заработали тормоза, и поезд вскоре остановился.

— Как вам удалось открыть вагонную дверь? — спросила Харьяс, чтобы замаскировать тревогу за сергеевских девушек. А сама думала: неужели поймают их? Ах, если бы им повезло!

— Детка, я в своей жизни не такие двери открывала. Это что, пустяк! Однажды в Минске вскрыла сейф сберкассы, сразу пятьдесят тысяч в лапы! — похвалилась Клара. — Думала, буду самой богатой дамой в Советском Союзе. И не заметила, как денежки уплыли…

— И не посадили?

— Надо, детка, выражаться культурно: «Не засыпались?» Нет, с тем делом я не засыпалась. Влипла я позже из-за пустяка: жене одного наркома сбыла липу под видом бриллианта и мне дали срок. Из тюрьмы меня выпустили немцы. Так что я ими вполне довольная. И уверена — с ними не пропаду.

Тем временем охранники, приоткрыв дверь и что-то прокричав угрожающе, втолкнули в вагон сбежавших девушек. Аня и Шура тут же опустились на пол. Их лица, руки и ноги были в ссадинах, кровоточили.

Беглянок окружили, стали расспрашивать: когда заметили их немцы, как удалось избежать расправы. У кого-то нашелся крошечный флакончик духов, ими смазали раны.

— Спасибо, девчата, спасибо, — морщась от боли, благодарили спутниц Аня и Шура. — А знаете, убежать все же можно…

Харьяс, испуганно взглянув на Клару, подмигнула девушкам, дескать, будьте осторожней, осмотрительней.

Клара, очевидно, поняв, почему Шура и Аня сразу умолкли, решила продемонстрировать свою лояльность:

— Бежать… а куда бежать-то? Мы же едем по оккупированной территории. Хотите попасть из огня да в полымя? Дурочки… Теперь нам нахрапом да смелостью ничего не добиться. Надо в ход пускать женскую хитрость да податливость. Эх, где мои восемнадцать годочков! Я бы такие шашни завела с немецкими офицериками!

И, помолчав, в напряженной тишине добавила:

— Да я и теперь бы не растерялась, только вот прибарахлиться бы чуть-чуть…

Поезд тронулся, задребезжали рассохшиеся доски вагона. Сквозь щели в стенах и на полу пробивались узкие полоски света.

Клара наклонилась к Харьяс и шепотом спросила:

— У тебя кольца или сережки есть? Немцы очень уважают золотые вещи. В Германии за золото можно кого хочешь подкупить, даже охрану.

— Никакого золота у меня сроду не было. Да и что толку — охранник выпустит, патруль задержит. Какой смысл подвергать себя опасности? — не поддавалась Клариным увещеваниям Харьяс.

— Вот именно, ты лучше и не пытайся бежать. Опасное дело. Этих, — она кивнула в сторону Шуры и Ани, — наверняка отправят в концлагерь. Я тебе помогу устроиться у бауэра[2]. Будешь молоко попивать и молодого помещика забавлять. Только тебе придется волосы перекисью водорода обесцветить, а то ты похожа на цыганку. Немцы, ох, не любят цыган. Идеал немецких парней — девочки с русыми волосами и голубыми глазами.

Между тем мысль о побеге не покидала Харьяс ни на минуту. Теперь она понимала, сколько ошибок допустила, очутившись в немецком тылу. Не следовало ей попадаться на глаза немцам, идти рыть окопы. Тогда ей думалось, что, смешавшись с местным населением, она быстро и беспрепятственно проберется в партизанский отряд, поставит на ноги мужа, вместе они перейдут фронт и вернутся в свою часть. И вот чем все обернулось. Упрекала себя Харьяс и в том, что не смогла убежать от немцев там, в деревне. Все боялась обратить на себя внимание.

А теперь убежать куда сложнее и опасней: поезд удалился от фронта. Возможно, они уже пересекли границу Советского Союза и едут по территории Польши, а то и Германии. Где и как укрыться на чужбине, если даже удастся отстать от поезда или убежать с пункта сортировки?! Несомненно, их везут на каторжные работы. Гитлеру нужна даровая рабочая сила. Теперь в этом ни у кого не было сомнений.

Загремели тормоза: очевидно, поезд подъезжал к какой-то станции. Девушки приникли к щелям вагона: так и есть. Пристанционные каменные строения, обсаженные деревьями, несколько пар стальных рельс, тускло поблескивавших в лучах восходящего солнца.

По перрону двое мужчин в штатском везли тележку, на которой лежали темные квадратики хлеба и серые бумажные стаканчики.

Когда очередь дошла до их вагона, немецкий конвоир шумно откатил массивную деревянную дверь и прямо на пол сложил дневной рацион: по триста граммов тяжелого сырого хлеба и по стаканчику воды на человека.

— Не густо, — сказала Аня, с грустью глядя, как голодные люди расхватывают кусочки хлеба и осторожно, чтобы не расплескать, подносят ко рту стаканчики.

— Не подохнете! — злобно бросила Клара и, что-то сказав по-немецки конвоиру, выскочила из вагона.

Дверь захлопнулась, в замке дважды повернули ключ…

— Слава богу, «немецкая овчарка» сбежала.

— Воздух сразу стал чище, даже на душе полегчало.

— Хочет, видно, немецким офицерам предложить свои услуги.

— Девчата, а ведь ее к нам наверняка специально подсадили.

— Все может быть. Только почему же не подкормили?

— А чтобы злее была. Так собак дрессируют.

— Ну, сволочь, пусть только появится снова, вытолкнем ее на полном ходу! — оживившись, переговаривались узницы.

На станции поезд стоял долго. Мимо него по соседним путям туда-сюда сновали паровозы, формировались составы. Раздавались гудки, свистки, короткая отрывистая чужая речь.

Харьяс прикидывала, нельзя ли сбежать на этой станции. Шум, суета, мелькают паровозы, составы, к тому же нет Клары. И от границы родины отъехали, очевидно, не очень далеко…

Взволнованная, возбужденная мыслями о свободе, она встала со своей жесткой соломенной подстилки, дернула вбок дверь, проверяя, точно ли она заперта. На цыпочках подошла к окну в правом верхнем углу вагона. Схватившись обеими руками за перекладину под окном, попыталась подтянуться. Трухлявая доска не выдержала, треснула, отломилась. В вагоне все замерли, прислушиваясь, не бежит ли конвоир. Но нет, все было тихо. Успокоившись, узницы придвинулись к окну. Теперь через него хорошо были видны подошедшие составы: с танками, пушками, сеном, бочками, ящиками, мешками, крытыми брезентом.

К Харьяс придвинулась Аня.

— Дыру надо бы прорубить не здесь, а в полу вагона, — шепотом сказала она. — Отсюда вылезать опасно, можно сорваться, угодить под колеса.

Но как пробить отверстие в полу? Доски толстые, широкие, хорошо подогнанные. И никаких инструментов — ни топора, ни пилы, ни ножа.

А тут еще опасность — вот-вот может заявиться Клара.

— Как бы ее обезвредить? — вслух подумала Шура.

Аня предложила:

— Давайте свяжем ее, а в рот сунем тряпку.

Харьяс сказала, что это сделать можно только в пути, на перегоне.

И вдруг поезд тронулся. А Клары все не было. Решили, что это только прицепили паровоз, иначе «немецкая овчарка» сидела бы на месте. Но поезд не остановился, скорость все нарастала. Через несколько минут большая станция с нерусским названием и город, раскинувшийся по обеим ее сторонам, остались позади.

Прошли сутки, поезд останавливался на нескольких станциях, а Клара так и не появлялась. Однако женщинам все же не удалось осуществить свой план побега: вылезти в боковое отверстие в стене никто не решился, пробить половую доску не смогли.

Минуло еще несколько суток. На одной из станций немецкий конвоир шумно откатил дверь и приказал пленницам выйти из вагона, построиться в две шеренги.

Харьяс взяла за руку почти все время молчавшую Варю. Шура и Аня встали за ними. Вышедшие из других товарных вагонов женщины и девушки, бледные, исхудавшие, также разбирались по шеренгам.

Харьяс прочитала название станции, написанное латинскими буквами, — «Росток».

Вскоре русских пленниц под усиленной охраной с собаками повели через привокзальную площадь на окраину города. Там находился трудовой лагерь для иностранных рабочих — несколько бараков, расположенных в шахматном порядке и обнесенных колючей проволокой. Над воротами и по углам территории вздымались вышки для часовых.

Ближайшее от входа здание занимала комендатура.

Как только за прибывшими с вокзала захлопнулись ворота, к ним вышел комендант лагеря и объявил, что фюрером им оказана великая честь — принять участие в борьбе за великую Германию, которая является самой сильной и прекрасной страной. «Вам повезло, вы будете жить в большом, культурном, портовом городе Ростоке и работать на самых современных и мощных авиационных заводах».

11

Утро было в расцвете. Желтый солнечный диск величественно катился по чистому, как океанская гладь, небу. Земля дымилась, подсыхая от весенней влаги. Набухли, готовые лопнуть, почки.

Раненые, группами и в одиночку, бродили по двору, сидели на бревнах, подставляя руки, лица теплому ласковому солнцу. У ворот школы, превращенной в госпиталь, остановилась легковая машина. Из нее выскочил Сергей Чигитов и, одергивая гимнастерку, вошел во двор. Люди в больничных пижамах показались ему удивительно похожими, как близнецы. Где же тут узнать своего отца? Он направился было к сестре, чтобы спросить ее, как вдруг услышал:

— Сережа!

— Папа! — вскрикнул Сергей, еще не видя отца, а лишь узнав его голос.

От группы мужчин с палочками, на костылях, с перевязанными или загипсованными рукой, ногой, отделился Кирилл Герасимович. Сергей бросился ему навстречу. Пока отец и сын обнимались, целовались, их окружили раненые. Одни безмолвно улыбались, глядя на счастливых Чигитовых, другие переговаривались:

— Вот повезло людям!

— Каков майор, сам молодой и такого взрослого сына имеет!

Подошла медсестра в белом халате и косынке с красным крестом:

— Поздравляю вас, Кирилл Герасимович, со встречей с сыном! — сказала она. Обратившись к Сергею, добавила: — Ваш отец — молодчина! Столько операций перенес!

— Да, люди воевали, а меня как вывезли из партизанского отряда, сюда, в Тулу, так до сих пор ремонтируют. Прошусь в свой полк, не отпускают, — как бы оправдываясь, сказал Чигитов-старший, не сводя глаз с Сергея. Сын раздался в плечах и, кажется, стал выше ростом. — Как там дела у наших? Где полк стоит? Почему редко писал?

— Ждут приказа о наступлении. Просили передать тебе привет. Твоим полком пока командует Великанов, все ждут тебя. А насчет писем, как же… писал…

Они отошли к куче бревен, присели на них.

— Меня так изрешетили, что залечить не могут. Ну, а ты, как, Сережа? Все ординарцем при командире дивизии?

— Теперь уже адъютант, но прошусь в разведку. Ятманов меня не хочет отпускать, но я буду всю жизнь себя презирать, если не уйду из штаба. Нет папа, не по мне это дело. Мама где-то мучается в неметчине, ждет освобождения. А я… да как я буду смотреть ей в глаза!

— Ну, а в чем же дело? — спросил Чигитов-старший.

— Ятманов препятствует. Говорит — не могу допустить, чтобы погибли все Чигитовы.

— Чего же это он нас хоронит? — вроде бы даже обиделся Кирилл Герасимович. — Я умирать не собираюсь. Мама…

Они чувствовали, понимали, что оба готовились к главному — к разговору о матери — и все оттягивали его. Настолько трудным, больным он был для них. Судьба Харьяс оставалась неизвестной. Они только и знали, что немцы отправили ее в Германию. Позже уже сюда, в госпиталь, тетя Шора Конюшкова написала Чигитову, что пленницы из Петровского и соседних сел находятся в трудовом лагере в Ростоке.

— Как-то школьники принесли мне том Большой советской энциклопедии… Город Росток находится на северо-западе Германии. Да, далеко нам, сынок, нужно будет идти, чтобы освободить маму. Нового ничего о ней не слышал?

Сергей, не отвечая, опустил глаза.

— Я виноват, что все так трагически сложилось в ее жизни. Если бы меня тогда не ранили, — продолжал вслух думать Чигитов-старший. — И надо же было ей тащиться через линию фронта! Какое легкомыслие!.. Хотела меня спасти, а сама… Жива ли?

— Не говори так, папа. Я чувствую, я уверен, что мама жива! Когда придем в Германию, первым делом поеду в Росток и разыщу ее.

Кирилл Герасимович долго молчал, потом тихо проговорил:

— Хочется верить, Сережа…

— Из Вутлана что пишут?

— Пишут — вовсю развернули добычу сланца. Если бы не война, мы уже строили бы энергохимкомбинат.

— Да, если бы не война… — задумчиво произнес Сергей, — Мне, папа, теперь захотелось получить высшее образование… Как кончится война, сразу поступлю в институт. Только не в энергетический, а в машиностроительный.

— Не зря говорят — запретный плод сладок. Как мы с матерью хотели, чтобы ты закончил десятилетку и шел в вуз… Ты в Тулу надолго?

— На два дня. Отпросился у Ятманова с интендантом на фронтовой склад за обмундированием для полка. Ну, а главная цель — повидаться с тобой.

На этом они расстались. Сергей уехал на фронт, а Кирилл Герасимович, пробыв в госпитале еще две недели, получил направление в местный эвакогоспиталь: рана все еще не заживала.

В Москве он остановился на один день у профессора Верхоленского. Петр Петрович жил в Замоскворечье, на Якиманке, в массивном многоэтажном доме, придававшем этой старой улице солидный столичный вид. Кирилл Герасимович был приятно удивлен, увидев, что в доме работает лифт, а на этажах поддерживается довоенные чистота и порядок.

Профессор Верхоленский радушно встретил Чигитова. Рассказал, что в начале войны, несмотря на преклонный возраст, он пошел ополченцем защищать Москву, но его вернули из Волоколамска специальным приказом. И направили с правительственным заданием разведать новые месторождения топлива в Сибири, где уже велись разработки. В Москву Петр Петрович вернулся недавно, работал в Госплане. Чигитов, показав на забинтованное плечо, с горечью высказал предположение, что, очевидно, он отвоевался. А если так, добравшись до дома, сразу пойдет работать — станет добывать сланец. Для этого-то и больное плечо не будет помехой.

— Мне писал Христов: там срывается закладка новой шахты на руднике. Так что работы хватит…

С тех пор, как скончалась жена Петра Петровича, жил он один в огромной квартире. Дом, несмотря на военное время, хорошо отапливался и это располагало к задушевной беседе. Кирилл Герасимович вытащил из своего дорожного рюкзака консервы, белый хлеб, брусок сливочного масла, выданные ему в госпитале на дорогу, и бутылку розового муската, купленного в Тульском военторге.

— Вино мы разопьем, а это, — профессор показал на консервы и масло, — убери обратно в мешок. По дороге ничего не купишь, кроме вареной картошки и соленых огурцов. Казанскую железную дорогу я хорошо изучил: в Новосибирск и обратно ехал через Свердловск, Казань.

После такого вступления Петр Петрович сходил на кухню, принес краюху ржаного хлеба и холодную яичницу из порошка. Разрезал ее пополам, одну половину положил в тарелку Чигитову, вторую — себе. Выложил столовое фамильное серебро.

— Я обедаю в Доме ученых, — говорил он. — А яичный порошок получил по карточке.

Кирилл Герасимович с благоговением раскупорил высокую нежно-зеленоватого стекла бутылку, наполнил вином хрустальные, узкие, на высокой тонкой ножке фужеры. Петр Петрович, подняв свой бокал на уровень глаз, залюбовался розовым, как заря на рассвете, искристым напитком.

— Ну, за успехи на фронте, за вас, фронтовиков!

Кирилл Герасимович с грустью посмотрел на профессора:

— Был фронтовиком, да, видно, не судьба…

Петр Петрович тут же рассеял его пессимизм:

— Огонь можно вести не только с передовых позиций, но и с Урала, Сибири, Вутлана, Куйбышева, Горького. И не только можно, но и ведем. Я видел, с каким подъемом трудится народ в глубоком тылу. Так что не хандри.

Выпили, закусили, переглянувшись, поняли друг друга:

— А, была не была, еще по одной!

Профессор уже знал о судьбе Харьяс и Тамары. Но, боясь растревожить душевную боль Чигитова, ни словом не обмолвился о них. Кирилл Герасимович тоже не хотел омрачать настроение хозяина своими бедами.

Только после третьей рюмки Петр Петрович осторожно осведомился:

— О Харьяс Харитоновне ничего не слышно?

Чигитов даже не удивился, откуда старому профессору известно о том, что случилось с его женой. Как всякому человеку, глубоко и искренне переживающему несчастье, ему казалось, что весь мир оповещен о его беде, сопереживает с ним.

— Нет, ничего. Думаю вот, не заехать ли мне в село Петровское, откуда Харьяс была увезена в Германию? Может, разыщу там кого из людей, встречавшихся с ней.

Петр Петрович, в раздумье помолчав, сказал:

— А рана не помешает? Снова в госпиталь не угодить бы. Смотри, Кирилл Герасимович, береги себя. Я плохой советчик, но очень боюсь, как бы дорогой тебе не свалиться. Постой, батенька, а почему бы тебе не показаться московским специалистам?

Чигитов ответил, что он имеет официальное направление в Чебоксарский эвакогоспиталь, и в Москве никто не будет с ним возиться.

— Это неверно, батенька, я могу позвонить в Боткинскую больницу. Там непременно устроят консилиум специалистов.

— Я боюсь врачей, скажут еще, что нужно ампутировать руку. Я ее в госпитале едва отстоял… Один молодой хирург на полном серьезе доказывал, что нужно отнять и как можно скорее. Едва угомонился.

— Хорошие специалисты не торопятся с такими заключениями. К тому же рука, по-моему, в таком состоянии, что об ампутации речи быть не может. Рана почему не заживает? В Москве опытные хирурги и рентгенологи… Почему бы не воспользоваться случаем?

Чигитов молчал. В душе он был согласен с профессором, только вот неудобно его беспокоить и отрывать от дел.

— Наконец, почему бы тебе с этим делом не обратиться к Уге Атласовне?

— Уга Атласовна?! Разве она в Москве? — обрадовался Кирилл Герасимович.

— В Москве, специализируется по хирургии. Уж она-то знает кому вас показать.

— А муж ее, Мурзайкин?

— Он на фронте. Начальником какой-то ремонтной мастерской, по-моему, работает. Заезжал недавно, хвалился. И то есть у него, и этого в изобилии. Зажигалку подарил.

— Значит, врозь живут? Как же он, ревнивец, согласился на это?

— Военное время, не до семейных идиллий.

— Так вот от кого вы узнали о моих невеселых делах, — понял, наконец, Чигитов.

— От нее, от нее, — подтвердил Верхоленский. — Милейшая женщина и прекрасный врач! Говоря между нами, этому неотесанному Мурзайкину крупно повезло. Такая женщина достойна лучшего друга жизни. Впрочем, что это меня стало заносить?! Ах, да, перепил… Три рюмки сразу… А надо вам сказать, в последние годы я этого себе не позволял — ни, ни! Возраст! Как ни грустно, а приходится признавать это трагическое обстоятельство! Да, да, Кирилл Герасимович, — настаивал Петр Петрович, хотя Чигитов, занятый своими мыслями, и не думал возражать. — Я старый и одинокий человек. Мне давно пора бы на покой, но я боюсь сойти с ума от одиночества, поэтому все еще мотаюсь по приискам, по служебным кабинетам и ведомственным лестницам. Благодарение богу — есть еще у меня вы, мои давние чувашские друзья, то один заедет, то другой забежит. А мне, старику, и веселей, кто-то обо мне помнит, кому-то я еще нужен.

— Ну как же, Петр Петрович, как же! — подтвердил Чигитов. — Вы наш друг, наставник, мы все вам чем-то обязаны.

Стоило, конечно, посердечней утешить, ободрить старого человека, но мысли Кирилла Герасимовича были заняты Угой Атласовной. Ведь она — ближайшая подруга Харьяс, землячка, жена его друга. Только назвал Верхоленский ее имя, и на Чигитова повеяло чем-то мирным, близким. Будто он уже добрался до родных мест, и болезни, горечи, трудности дорог, все осталось позади. И почти забылось. Да, конечно же, он не уедет из Москвы, не повидавшись с доктором Мурзайкиной!

Было за полночь, когда Петр Петрович постелил себе на тахте в библиотеке и, не успев лечь в постель, забылся крепким глубоким сном.

Встреча с Мурзайкиной состоялась на другой день, здесь же, в квартире профессора Верхоленского. Уга Атласовна почти не изменилась, она была такой же хрупкой, красивой. Ее тонкое одухотворенное лицо, мечтательно-грустный взгляд крупных темно-синих глаз как-то не вязались с представлением о суровом, напряженном военном времени.

— Итак, Уга Атласовна, вы стали хирургом! — поздоровавшись, воскликнул Чигитов. — Молодчина!

— Представьте себе! — ответила женщина, вроде бы извиняясь за то, что теперь имеет отношение к этой не очень-то дамской специальности. — Что поделаешь, на фронте, как оказалось, больше нужны хирурги, чем терапевты и тем более педиатры. — Улыбка осветила всю гостиную, совсем недавно казавшуюся темной и мрачной.

— А вы все такая же молодая и красивая, — не сдержавшись, произнес Чигитов.

— Вот-вот, — отозвался и Петр Петрович. — Именно это вчера и я говорил.

— Так вы вчера обо мне вспоминали?

— Ну, а как же, милочка! Вспоминали. Земляк-то ваш не знал, что вы здесь. Вот я и проявил инициативу.

— Спасибо, спасибо, дорогой Петр Петрович!

— Ваш муж, Уга Атласовна, вывез меня с поля боя, к вам просьба — залечить мою незаживающую рану. И тогда я буду семейству Мурзайкиных обязан и своей жизнью, и своим здоровьем, — с улыбкой сказал Чигитов. — Иван Филиппович как?

Лицо Уги Атласовны померкло:

— За него не беспокойтесь. Он в воде не утонет, в огне не сгорит. И напрасно вы считаете, что он спас вам жизнь. Он и тогда заботился только о себе. Вы были поводом, предлогом. Если бы он вас не бросил в селе, оккупированном немцами, не погибла бы Харьяс Харитоновна.

Чигитов растерялся, он не знал, как смягчить столь резкое суждение Мурзайкиной:

— Боюсь, что вы не справедливы, не во всем справедливы к мужу. Как бы то ни было, но спасением я все же ему обязан. А что он оставил меня в том селе… Дальнейшей дороги я бы не выдержал. К тому же наши уходили пешком, болотами… Что касается Харьяс… Не нужно было ей так рисковать. За мной хорошо ухаживали, лечили, потом переправили к партизанам. А оттуда самолетом вывезли в госпиталь в Тулу. Да вот беда, свищ на плече никак не заживет, вот и сижу как тунеядец до сих пор на шее у государства. С Иваном Филипповичем часто видитесь?

Уга Атласовна резко возразила:

— Вы находитесь на излечении после тяжелого ранения. Таких людей, как вы, называют не тунеядцами, а героями!

О муже она снова ничего не сказала. «Неужели у них окончательно расстроилась семейная жизнь? — думал Чигитов. — Если так, Иван еще пожалеет, такую жену потерял! К тому же у них дочь растет».

А вслух спросил:

— Как ваша дочь? Она живет у бабушки в Вутлане?

— Аня молодец! В школу ходит, одни пятерки приносит. Сама пишет мне письма. Я так соскучилась по ней, так и хочется сесть в поезд и съездить в Вутлан хотя бы на один денек.

В Лефортовский опорный госпиталь Западного фронта Чигитов попал благодаря Уге Атласовне. После обследования ему сделали еще одну операцию — был извлечен крошечный осколок мины, который и мешал заживлению раны на плече.

Настроение у Чигитова улучшалось с каждым днем. Теперь он уже верил, что вот-вот вновь вернется туда, где его место, — на фронт. Сюда, в госпиталь, к нему приходили сослуживцы по его прежней работе во Всесоюзном объединении «Союзсланец».

Некоторые из них были, как и он, ранены и находились на излечении. Другие осенью 41-го эвакуировались на восток, а теперь возвратились в Москву. Все они оставались энтузиастами своего дела и мечтали о том, чтобы сразу же после войны наверстать упущенное.

Уга Атласовна стажировалась в этом же госпитале, и не было дня, чтобы она не навестила Чигитова. Они гуляли по скверику, делились новостями, вспоминали близких. Но по-прежнему Мурзайкина избегала разговора о своем муже. Лишь однажды сама завела о нем речь.

— Вас, конечно, удивляет, почему я не поддерживаю разговоры об Иване. С некоторых пор он стал мне совсем чужим. Нам с ним давно нужно бы разойтись. Но дочь… не хочется, чтобы она чувствовала себя в чем-то обойденной.

— Где он сейчас находится?

— На Брянском фронте. Ремонтом автомашин занимается. Работа не опасная, как раз то, чего он искал.

— И это нужно.

— Ну, конечно. Не всем же быть в окопах. Кто-то должен подвозить снаряды и патроны, печь хлеб, варить обеды, делать танки, пушки, пулеметы. Все это так. Но специально выискивать местечко потеплее… И притом в такое время… Люди гибнут, а он, кроме всего, разводит еще любовные шашни. В Москве у него есть любовница, так вот, он сначала к ней заезжает, а потом уж звонит мне.

Неожиданная откровенность Уги Атласовны смутила и озадачила Чигитова. Он не знал, как вести себя, и молчал. Внутренне же возмущался поведением Мурзайкина, жалел Угу Атласовну. Но как выразить ей сочувствие и участие? И потом… Почему она вдруг решила ему обо всем этом рассказать? Уж не потому ли, что считает теперь его свободным?!

— К окончательному решению всех вопросов придем после войны, — сухо сказал он. И от этого ответа ему самому стало неловко. Чтобы смягчить сказанное, Кирилл Герасимович путанно стал рассуждать о трудностях человеческих взаимоотношений, о возможных ошибках и заблуждениях, тем более в трудное военное время.

Уга Атласовна, как бы не слыша его неловких утешений, продолжала:

— Я бы и сейчас порвала с ним, да перед людьми совестно: скажут, одни гибнут, а другие семейными неурядицами занимаются. Со стороны чужая беда — сущий пустяк.

Последние слова Чигитов воспринял как упрек в свой адрес.

— Нет, почему же? — пробормотал он. — Подлость есть всегда подлость.

Но Уга Атласовна уже не слушала его и с подозрительным воодушевлением заговорила о своей новой военной профессии — хирургии.

— Что будете делать вы, Кирилл Герасимович, когда выпишетесь из госпиталя?

— Как что?! — удивился Чигитов. — На фронт вернусь, постараюсь в свой полк попасть.

— Но вы же здравомыслящий человек, — с укоризной сказала Мурзайкина. — Кто вас туда пустит: в легких два осколка…

— Они мне совершенно не мешают… Вот только когда начинаю кашлять…

— Анкилоз плечевого сустава…

— Какой-такой анкилоз? — удивился Чигитов.

— Ну, неподвижность. Вы же не можете даже руку поднять. Как же стали бы оружием пользоваться?

— Но ведь рана закрылась, значит, и сустав должен двигаться… — возразил Кирилл Герасимович, не спуская настороженного взгляда с Уги Атласовны.

— Бывает, что процедуры, лечебная гимнастика восстанавливают подвижность, но для этого нужно время… — Уга Атласовна, стыдясь самою себя, внимательно посмотрела на Кирилла: неужели не понятно, что у него есть веские основания комиссоваться, избавиться от фронта?! Странный человек… Другие всячески выискивают для этого причины, а он из всех сил старается их не замечать, а то и скрывать. К тому же и она могла бы ему помочь… Ее Иван не пренебрег бы таким случаем.

— Я буду разрабатывать сустав днем и ночью… — как бы не понимая намеков землячки, ответил Чигитов.

— Ну, ваше дело, смотрите, — почти обиженно заметила Мурзайкина. И, может быть, впервые почувствовала необъяснимую зависть к своей бывшей подруге Харьяс: у нее такой честный, такой преданный муж! И чтобы переменить тему разговора, спросила: — Что пишет Сережа?

— В моем полку воюет, в разведку перешел. Ятманов не отпускал, но Сережа настоял на своем. Меня ждет. Нам ведь нужно Харьяс вызволить из неметчины.

— Вы не теряете надежды, что она жива? — с сомнением заметила Мурзайкина.

Наступила тяжелая пауза. Кириллу Герасимовичу также не раз приходили в голову мрачные мысли о судьбе жены, но он старался отгонять их. Иначе как бы и чем он жил?! Но правда и то, что положение на фронтах было серьезным, огромные советские территории оставались оккупированными.

Доходили слухи о зверствах немцев в военных и трудовых лагерях…

И все же он надеялся, верил…

12

Трое разведчиков сидели в засаде в подлеске вблизи дороги. Таинственный предрассветный сумрак растаял, как только из-за горизонта выкатилось солнце. Стали видны каждый листик, каждая травинка. Усыпанные мельчайшими бусинками влаги, пронизанные солнечными лучами, они искрились ярко, как бесценные самоцветы.

А на деревьях, радуясь погожему дню, звонко, самозабвенно щебетали птицы.

Над дорогой, точно поднятые ветром лепестки роз, появились бабочки.

— Мать моя, красотища-то какая! — прошептал ефрейтор Шушканов. — И все ведь это наше, кровное. И нам же, мать моя, нужно таиться!

Первым немца заметил сержант Микола Прокопенко. Он не торопясь ехал на подводе, груженной ящиками с патронами. Каурая лошадь — тяжеловоз с белым яблоком на лбу — шла тяжелым шагом. Возница ее не понукал.

Прокопенко подал сигнал старшему группы — лейтенанту Чигитову. Сергей, прячась за кустом бузины, знаками пояснил, что фрица нужно взять живым.

И все трое разведчиков приготовились к броску.

Немец пленен был мгновенно — его сорвали с телеги, загнали в рот кляп и, подталкивая в спину еще ошарашенно таращившего светло-серые выпуклые глаза, отвели подальше от дороги. Прокопенко остался у подводы, держа за уздцы лошадь. Оглядываясь по сторонам, он ждал приказания лейтенанта. Чигитов, оставив пленного на Шушканова, сделал несколько шагов назад, махнул рукой — дескать, пусти лошадь.

Сержант тяжело вздохнул, ласково потрепал лошадь по шелковистой шее — жалко было отпускать такую добычу.

Пленный, рослый, плотный, оказался не рядовым, а унтер-офицером. На его груди Железный крест. Добыча знатная! Унтеру связали руки, предупредили: если вздумает поднять тревогу, будет немедленно расстрелян. При обыске отобрали пистолет «вальтер», финку, пачку сигарет, зажигалку и документы.

Предстояло миновать лес, обойти деревню, занятую немцами, выбраться на ржаное поле, за которым километрах в пяти начинался передний край. Чтобы обезопасить себя, решили расспросить пленного, где у них тут минное поле. Эту задачу взял на себя Сергей, он когда-то изучал немецкий язык. Унтер, поняв, что от него хотят, показал на рот, забитый кляпом. Его еще раз предупредили, что немедленно получит пулю, если вздумает крикнуть. И вытащили изо рта тряпку.

Пленный кивнул головой вправо, там стоит его батальон, туда он вез патроны. Позади, за лесом, расположены полевая кухня, склад боепитания. Позицию, расположенную прямо перед ними, занимают второй и третий батальоны, налево, сразу за лесом, озеро, и там никого нет. Вчера он туда ездил за водой для солдат, находящихся в траншее, и в этом убедился лично. А вот о том, где проходят минные заграждения, он не имеет ни малейшего представления. Его обязанность — обеспечить батальон боеприпасами.

— Если верить унтеру, в два счета можем оказаться в расположении немецких частей, — задумчиво произнес лейтенант.

— Все, что он сказал, нужно понимать наоборот, — согласился сержант Прокопенко.

— Да, будем полагаться на свое чутье и бдительность, — окончательно решил Чигитов. — Первым делом нам нужно выбраться из леса и постараться укрыться в поле.

— Рожь невысокая, могут заметить и обстрелять, — сказал ефрейтор Шушканов.

— Ржаное поле — ничейная земля, — напомнил Микола. — Там мы почти что дома. И свои могут нас заметить и поддержать огнем, если немцы начнут преследовать.

— Днем, мать моя, пожалуй, не удастся выбраться, лучше бы дождаться ночи, — Шушканов, старший из группы по возрасту, был осторожней и осмотрительней других.

— Ну что ж, — согласился лейтенант. — Давайте осмотримся, переждем. Ефрейтор Шушканов, разведайте, нет ли где поблизости глубокой ямы или оврага, заросших высокой травой.

Подходящая балка была обнаружена на опушке леса. Но неподалеку возвышались два курганчика, на которых, как муравьи, копошились немцы. Все ясно, оставаться здесь нельзя, держать ориентир на поле также небезопасно, они стали бы хорошей мишенью для вражеских солдат.

Был принят следующий порядок передвижения: первым идет Прокопенко, за ним — пленный, потом Шушканов, последним, замыкающим, — Чигитов. Лейтенант указал Прокопенко направление. Шли гуськом по гулкому сосновому лесу. На фоне тонких светло-красных стволов человеческие фигуры в форме зеленоватого цвета были хорошо заметны. И как нарочно — ни кустов, ни подлеска. Все это тревожило Чигитова. И когда группа набрела на неглубокую впадину, припорошенную коричневой прошлогодней хвоей, он приказал остановиться, залечь. Сам, прежде чем укрыться, осмотрелся, прислушался.

Пленный, вроде бы безразличный ко всему на свете, с удовольствием растянулся в указанном ему месте, закрыл глаза. Но ефрейтор бдительно следил за каждым его движением. Чигитов, удостоверившись, что поблизости никого нет, тоже прилег. Сержанта Прокопенко послал разведать, в каком направлении им дальше безопасней держать путь.

Микола вскоре вернулся. У него был довольный вид: чуть левее начинался смешанный лес. Между деревьями зеленой стеной вздымались кусты бересклета, орешника, проталины между ними были затянуты густыми зарослями широколистного высокого папоротника. Разведчики с облегчением вздохнули. Здесь они почувствовали себя более уверенно. И все же шли осторожно, соблюдая прежний порядок: Прокопенко — пленный — Шушканов — Чигитов. Вскоре стена леса стала редеть, между деревьями заголубело небо, в глаза брызнуло солнце. Группа остановилась. Ефрейтор остался с пленным, Прокопенко и Чигитов, прячась за стволами, подошли к опушке, осмотрели открывшуюся местность. У самой опушки — озеро, просторное, овальной формы, заросшее густым камышом. За ним колыхалось ржаное поле. Удивительно мирный пейзаж. Даже не хотелось верить, что вокруг таилась смерть, громыхала война. Обогнув озеро справа, разведчики заметили на зеленом фоне буйной прибрежной растительности черные пласты вывороченной земли. Это был бруствер окопа — огневая точка противника. Рядом разглядели темную полосу траншеи, идущей параллельно лесной опушке.

Сюда, в тыл неприятеля, разведчики пробрались под покровом ночи южнее деревни. Днем да еще с живым трофеем прежним маршрутом им не вернуться.

Вся надежда на этот участок… Высокие сочные камыши, чуть пошевеливаясь под наплывами теплого ветерка, вроде бы ласково кивали, приглашая под свою защиту.

Если удастся прошмыгнуть в камышовые заросли, а потом на ржаное поле, то до своих рукой подать.

Чигитов и Прокопенко вернулись к ефрейтору, охранявшему пленного. Немецкий унтер лежал на траве лицом вниз.

Было время завтрака, всем хотелось есть, а в рюкзаке лежало три последних сухарика. Еды они брали на два дня, а бродили по немецким тылам третьи сутки, — никак не удавалось взять «языка».

Лейтенант распорядился последние сухари не трогать — кто знает, когда удастся вернуться, — и с досады распечатал пачку сигарет, отобранную у пленного. Закурил. Сделав несколько затяжек, передал Прокопенко. Микола в свою очередь протянул сигарету Шушканову. Ефрейтор, так же выкурив свою долю, сунул ее в рот немецкому унтеру. Тот, когда окурок стал жечь губы, выплюнул его, поблагодарил: данке шейн[3].

— Неужели, мать моя, придется дожидаться ночи? — спросил Шушканов, ни на кого не глядя. И мечтательно вздохнув, добавил: — Эх, котелок бы каши с тушенкой сюда! Тогда, мать моя, и на душе стало бы веселее.

Решили пробираться к своим немедленно, не дожидаясь ночи.

Вышли к лесной опушке, еще раз прикинули, смогут ли незамеченными пробраться в заросли камыша. Сержант Прокопенко высказал предположение, что немецкие наблюдатели скорее всего притаились в кустарнике вон той высотки. Если так — им лучше здесь не выходить из леса, а попытаться обойти холм с противоположной стороны и нырнуть в камыши.

Взяв вправо, вновь очутились в сосновом лесу. Передвигались от дерева к дереву с большой осторожностью. И вдруг обнаружили телефонный кабель. Он тянулся из глубины леса к холму, с которого, как решили разведчики, просматривалось озеро и его окрестности. Если оборвать провод, сюда по линии придет немецкий связист, чтобы исправить повреждение. Можно взять еще одного «языка». Но необходимости такой не было. А риск увеличивался. Их задача — как можно быстрее и без потерь добраться до своих с захваченным немецким унтер-офицером.

Вновь тронулись в путь, удвоив осторожность.

Когда высота с огневыми точками противника осталась слева, разведчикам стало ясно, что они приблизились к линии немецкой обороны совсем с другой стороны. Стоит перемахнуть через перелесок в поле, как они окажутся на участке третьего батальона своего полка.

Устроили привал. Лейтенант выдал своим товарищам по последнему сухарику.

— Наш обед, — сказал он. — Ужинать будем дома.

От этой уверенности лейтенанта всем сразу стало легче. И они дружно захрустели своими сухариками. Но взглянув на пленного — ему нечего было дать, — все почувствовали неловкость. Немец, хотя и упитанный, и, очевидно, утром успевший как следует перекусить, к середине дня тоже проголодался. Но ведь у них у самих только по одному последнему сухарику. И потом… почему это они должны делиться со своим смертельным врагом последней крошкой хлеба? Кто знает, сколько русских солдат он уложил! Награжден Железным крестом. Значит, немало послужил Гитлеру. Не исключено, что именно он угнал в ненавистную Германию мать Сергея, бросил бомбу на поезд, который вез в тыл беззащитных женщин, детей, стариков. И убил Тамару, лишил крошечного Ромика мамы. Правда, этот унтер не летчик, выходит не он, не лично он совершил все эти злодеяния. Ну так что же? Кто-то другой, похожий на него.

И все же зубы теперь уже не с тем аппетитом и проворством разжевывали сухарь. Пленный, очевидно, поняв затруднение русских, отвел взгляд в сторону. Пусть не думают, что он на что-то рассчитывает. Ничего ему не нужно, только бы не прикончили. Вначале он, правда, все молил своего бога, чтобы их обнаружили свои. Но вот уже полдня они бродят по лесу, а надежд на освобождение становится все меньше. В душе он все еще клял растяп соотечественников. Да, при такой бдительности едва ли им выиграть войну с русскими! А если так, ему, пожалуй, даже повезло. В плену, возможно, удастся сохранить жизнь. Во всяком случае, он постарается это сделать.

Нет, он не станет упираться на допросе, демонстрируя патриотизм, кричать: «Хайль Гитлер!» Он расскажет все, что знает: служил во Франции, недавно их дивизию перебросили сюда, на советский фронт, он — унтер-офицер роты, исполнял интендантскую службу — кормил, поил и одевал солдат. И не убил ни одного русского. Нет, не должны его расстрелять. Отошлют в лагерь, заставят работать — лес рубить или менять шпалы на железной дороге. Могут отправить в Сибирь. Тоже неплохо, подальше от фронта. Одно пугало — очень уж там холодно…

И вдруг словно гром с ясного неба… Это заработала артиллерия. Разведчики вскочили с земли, насторожились, прислушиваясь. Облегченно вздохнув, ефрейтор Шушканов первым определил: «Наша, полковая. Чтобы это значило?» Ему не ответили, но все думали о том же. Артиллерия отвлекла внимание противника на себя, этим следовало воспользоваться. Начавшее колоситься поле почти вплотную подходило к лесу. Голубовато-зеленое, оно напоминало море.

— По одному, по-пластунски… — распорядился Чигитов, кивнув на рожь. Пленному пришлось развязать руки, объяснить, что он поползет вторым, за сержантом Прокопенко. В случае чего — пусть на милость не рассчитывает!

Ползли медленно, боясь обнаружить себя.

Когда миновали поле, чуть не наткнулись на немецкий дзот. Сержант дал знак остановиться.

Пройти мимо дзота днем незамеченными было невозможно. Решили обойти его полем, взяв круто влево. Там кончалось озеро, за ним буйно зеленел густой камыш. Между лесом и камышом были разбросаны кусты краснотала.

Уже смеркалось, когда разведчики добрались до камышей, укрылись в них. Ефрейтор разведал: поблизости все было спокойно. Не теряя времени, решили двигаться дальше. Но метров через двадцать-тридцать спасительные заросли камыша неожиданно кончились. Чтобы лучше обозревать озеро, немцы вырубили широкую, как городская улица, полосу кустарника и камыша. Участок, конечно, пристрелян. Решили ждать ночи. Но чем темнее становилось, тем чаще из дзота поднимались в небо осветительные ракеты. Вся надежда на короткий интервал между вспышками.

Разведчики стремительным броском пересекли опасную зону, залегли в камышах. Но их заметили немцы и открыли отчаянную стрельбу. Над озером и камышами еще больше навешали осветительных ракет.

Под прикрытием сначала камыша, а затем кустарника они вышли из зоны обстрела. И вскоре добрались до сосняка, который во мраке ночи темными пиками топорщился на песчаном холме.

Опасности остались позади. За холмом лежал глубокий сухой овраг, дальше — вырубленная делянка и лес. Лес, в котором были свои!

До рассвета решили переждать в овраге. Как только заалел восток, все поднялись. Но прежде лейтенант Чигитов из трофейной пачки выдал всей группе, в том числе пленному, по сигарете. Итак, первая, наиболее ответственная и опасная часть задания выполнена — «язык» взят и разведчики обошли вражеские позиции. Оставалось добраться до КП полка.

На этот раз порядок следования был иной — первым шел лейтенант. Выбравшись из оврага, оглянулись: голубое озеро лежало на зеленом поле, как гигантская тарелка на столе, покрытом бархатной скатертью.

— После войны на это озеро непременно приеду ловить рыбу, — сказал Чигитов.

— Приезжай, товарищ лейтенант, — ответил уроженец этих мест Шушканов. — В нашем районе, мать моя, тридцать восемь озер и все кишат рыбой. И охота у нас хорошая: лоси, кабаны есть, а диких гусей и уток — тьма.

— Теперь тут, пожалуй, никакого зверя не осталось. Грохот пушек разогнал все живое, — ответил Сергей. — После войны специально придется разводить лосей, кабанов, белок.

Свой автомат он держал на боевом взводе, но душа, истосковавшаяся по мирной жизни, выдавала себя.

— Зверь сам, мать моя, сразу вернется, как только уйдет фашист, — пояснил Шушканов.

— Фашист не уйдет, пока мы его не вышвырнем со своей земли.

— Если бы, мать моя, в Германии были умные люди, они поняли бы, что им нужно сложить оружие, чтобы не погубить весь свой народ, — продолжал Шушканов.

— Умных людей Гитлер в концлагере держит, — заметил Прокопенко.

И вдруг — взрыв: идущий первым лейтенант Чигитов наступил на мину. Возможно, даже свою. Ведь разведчики возвращались непредвиденным маршрутом, и их не могли предупредить. Сержант, пленный, ефрейтор, мгновенно поняв, что произошло, упали на землю. Никто из них не пострадал. Как только осколки со свистом разлетелись, все кинулись к Сергею. Он лежал в траве, лицом вниз, с его окровавленного тела клочьями свисала искромсанная одежда.

— Лейтенант, лейтенант, — стал тормошить Чигитова ефрейтор. — Мать моя, неужели насмерть?!

— Жив я, жив, — чуть слышно прошептал лейтенант.

— Ну, слава богу! — обрадованно произнес Шушканов. — А то, мать моя… Ну, всю обедню бы испортил. Все так хорошо шло! И на тебе!

— Микола, ты следи за этим, — Шушканов кивнул на пленного. — А я попробую перевязать лейтенанта. Лейтенант, товарищ лейтенант, слышишь? Перевязку, мать моя, тебе надо сделать. Вся спина у тебя в кровище и нога вот тоже…

— Ну давай, перевязывай, — отозвался Сергей. — Да тише ты, тише, что ты меня, как медведь, схватил.

— Есть, товарищ лейтенант, тише! Только я хотел побыстрее, чтобы вам меньше терпеть, мать моя.

Когда Чигитов был весь перебинтован, оказалось, что он не может встать на ноги. А им еще предстоял длинный путь.

— Меня оставьте здесь, — сказал Сергей. — Первым делом доставьте в штаб «языка», а за мной пришлите санитаров с носилками. Я полежу пока здесь, в тени.

— Разведчики своего командира не бросают, — ответил Микола Прокопенко. — Пойдем все вместе.

— Я же на своей территории.

— Тебе, лейтенант, нужна срочная помощь. Здесь ты, мать моя, кровью изойдешь. Вон все бинты насквозь промокли. Значит, двигаться обязательно надо, — авторитетно заявил Шушканов.

— Да как же мне двигаться, сами видите, — простонал Сергей.

— Верхом на немце поедешь, товарищ лейтенант, — сообразил Прокопенко. — Он вон какой, что бугай. Может всех троих нас допереть.

— А ведь и правда, мать моя! — обрадовался Шушканов. — А ну, фриц, давай развяжем тебе руки, а теперь нагибайся, лейтенанта понесешь. Ну, что не понятно, что ли? Садись на корточки, вот так, да ниже, ниже, вот бестолочь, мать моя, по-русски не понимает! Ну, так… Микола, давай подымем лейтенанта, да на спину фрицу переложим.

Пленный бережно и аккуратно обхватил ноги Чигитова, легко поднял его с земли. Сергей, смертельно бледный, перекинул свои ослабевшие руки на грудь немцу.

Теперь все думали о том, как бы опять не нарваться на мину. Первым пошел сержант Прокопенко. Он продвигался очень осторожно, присматриваясь к каждому бугорку, обходя даже самый крошечный кустик. Требовал, чтобы ефрейтор и пленный шли за ним след в след.

Раненый лейтенант чувствовал себя все хуже. Сквозь бинты просачивалась кровь, она капала на траву и ярко алела, как спелая брусника.

— Пить, хочу пить, — шептал Сергей и дышал в жирный затылок пленного сухо и горячо.

Чистой воды не было, напоить раненого мутной болотной сержант и ефрейтор не решались.

До своих разведчики добрались только в полдень. Солдат проводил их в землянку к командиру роты. Тот, убедившись, что люди свои, приказал раненого немедленно доставить в санроту батальона, а пленного отвести на НП командира полка.

Пока выделенные носильщики готовились в дорогу, санинструктор перебинтовал Чигитова, дал ему глоток воды.

— Выздоравливай скорее, товарищ лейтенант, мы тебя навестим в медсанбате, — прощаясь, пообещали Прокопенко и Шушканов.

— Спасибо, ребята, — отозвался Сергей, превозмогая острую боль в пояснице и ноге, — Я жду письмо из Чувашии. Там живет мой сын. Если будет, захватите с собой.

Прежде чем отправиться с пленным на НП, сержант Прокопенко попросил накормить их, ведь они голодали почти двое суток.

Командир роты тотчас распорядился выполнить просьбу разведчиков, но тут вмешался санинструктор:

— Имейте в виду, ребята, после длительной голодовки опасно есть досыта.

И велел всем троим, в том числе пленному, дать пока лишь по кусочку хлеба и стакану теплой воды.

— Часа через два можно будет еще перекусить, — успокоил он Прокопенко и Шушканова.

Пришлось подчиниться.

13

Командир дивизии полковник Ятманов, узнав о ранении Сергея Чигитова, сразу попросил связать его по телефону с медсанбатом. К аппарату подошел врач-хирург. Он ответил, что такой раненый к ним еще не поступил. Возможно, находится где-то в пути.

— Доложите мне о состоянии его здоровья сразу же, как только окажете ему помощь, — попросил полковник.

В это время в землянку Ятманову принесли протокол допроса военнопленного, взятого группой лейтенанта Чигитова.

Показания немецкого унтер-офицера подтвердили предположение командира дивизии о том, что на этом участке фронта противник получил подкрепление. После зимнего успешного наступления наших войск Второго Прибалтийского фронта, когда были освобождены Новоржев, Нарва, районный центр Пустошка и другие населенные пункты, войска обеих сторон заняли оборону, и военные действия прекратились. Войска Второго Прибалтийского фронта, куда прибыл новый командующий генерал армии Еременко, готовились к летней наступательной кампании. Во всех частях и соединениях проводились боевые учения, личный состав получал пополнение, технику, боеприпасы.

Авиаразведка и контрразведка доносили об оживлении и в стане противника. Высшее командование требовало «языка». На участке Вутланской дивизии неоднократно разведчики засылались в тыл врага, но к утру они возвращались ни с чем.

И вот, наконец, группе лейтенанта Чигитова удалось захватить и доставить немецкого унтер-офицера.

Полковник Ятманов тотчас сообщил в штаб армии о показаниях пленного. А потом отправился верхом в полк Кирилла Герасимовича Чигитова, который пока еще не знал о ранении сына.

С тех пор, как Чигитов-старший вернулся из госпиталя в свой полк, прошло более года. Все это время Сергей служил в полковой разведке, дошел от Москвы почти до латвийской границы, ему было присвоено звание лейтенанта. И вот сегодня он тяжело ранен! Как сообщить об этом Кириллу Герасимовичу, перенесшему за военные годы столько горя — ранение, смерть невестки, потерю любимой жены.

Всю зиму дивизия вела наступательные бои. Кирилл Чигитов вновь показал себя умелым авторитетным командиром. И ни разу не пожаловался на свое ранение, его последствия. А они не давали о себе забывать.

Да и прежде жизнь не очень-то баловала этого человека: едва выжил после ранения в гражданскую войну, потом работал и учился. Получив диплом инженера, мотался по самым трудным, ответственным участкам… И вот новое испытание мужества и выдержки.

Солдаты, свободные от службы, на лесных полянках меж деревьями группами и в одиночку приводили в порядок снаряжение — чистили оружие, набивали патронами пулеметные ленты, пришивали к гимнастеркам белые воротнички, ремонтировали обувь.

При появлении полковника они вскакивали, приветствуя его, и провожали внимательным уважительным взглядом. Около землянки командира полка Ятманов спешился и передал лошадь ординарцу. У входа в землянку Ятманова встретил начальник штаба полка.

— Подполковник во втором батальоне, — доложил он. — Вызвать?

Ятманов спустился по низкой лесенке в землянку — там дежурили телефонист и радист — и попросил соединить его с медсанбатом.

— Идет операция, — сообщили оттуда в ответ на вопрос о состоянии Сергея Чигитова. — Ранение серьезное, лейтенант потерял много крови, но будет сделано все, чтобы спасти его жизнь.

Начштаба сразу понял, что речь идет о сыне командира полка Чигитова, и приказал телефонисту дозвониться до КП командира второго батальона. Полковник Ятманов вышел из землянки на волю, за ним последовал начальник штаба. Остановились недалеко от часовых под старым развесистым дубом. Полковник хмуро молчал. Начальник штаба, соблюдая этикет, не посмел выразить сожаления по поводу ранения лейтенанта.

К тому времени, как подполковник вернулся на свой командный пункт, операцию закончили. Врач сообщил, что состояние лейтенанта удовлетворительно. И все же Ятманов посоветовал Кириллу Герасимовичу съездить в медсанбат, навестить сына, посоветоваться с врачами, где лучше его долечивать, здесь, в медсанбате, или эвакуировать в госпиталь.

В лесной поселок, где находился медсанбат, подполковник Чигитов отправился верхом на коне. У домика, собранного из крупных отборных сосновых бревен, его встретил начальник медсанбата. Печальный вид, усталый взгляд… Все это ничего хорошего не предвещало. Но, пожав руку Кириллу Герасимовичу, он бодро сказал:

— Не беспокойтесь, товарищ подполковник, все в порядке. Ваш сын будет жить. Но тяжелое ранение… Извлекли более десяти осколков. Серьезно поврежден левый коленный сустав…

Кирилл Герасимович попросил разрешения пройти к сыну в палату. Командир медсанбата разрешил, но предупредил:

— На несколько минут. И, пожалуйста, никаких разговоров. Сами понимаете — тяжелейшее состояние.

Кирилл Герасимович кивнул головой и тихо отворил дверь в палату, где лежали послеоперационные. Нашел взглядом сына и схватился за косяк двери, чтобы не упасть: юное, совсем мальчишеское лицо казалось безжизненным, бледно-синие запекшиеся губы, закрытые глубоко запавшие глаза, тонкий заострившийся нос… Вдруг Сережа застонал тяжело, протяжно, безысходно.

Кирилл Герасимович схватился за голову…

— Бедный мальчик, бедный мальчик…

— Успокойтесь, товарищ подполковник, успокойтесь. Сережа выздоровеет, вот увидите… Врачи говорят — организм молодой, крепкий, справится.

Чигитов взглянул на женщину в белом халате и узнал в ней медицинскую сестру Фейгу, которая когда-то квартировала вместе с его Харьяс. Напоминание о жене, которой, быть может, давно нет в живых, еще больше омрачило его душу.

— Ах, это вы, — произнес Кирилл Герасимович, едва справившись с собой. — Простите, я не узнал вас.

Фейга наклонилась над раненым, поправила подушку, одеяло и, не поднимая глаз, сказала подполковнику:

— Мы с Ритой договорились дежурить у его постели посменно, до тех пор, пока он будет нуждаться в уходе. Так что не беспокойтесь, мы его выходим. Харьяс Харитоновна будет довольна.

— Спасибо, спасибо… — стал благодарить Чигитов. — Я выйду, посижу где-нибудь во дворе, а когда Сережа придет в себя, дайте, пожалуйста, мне знать…

Из медсанбата Сергея Чигитова эвакуировали в тыловой госпиталь, а оттуда вскоре санитарный поезд доставил его в Горький.

Как только здоровье пошло на поправку, Сергей написал письма теще в Чебоксары и Тодору Христову в Вутлан. Каново же было его удивление, когда он получил из Чебоксар ответ, подписанный тещей, Машей, Тодором Христовым, его женой Марией Фадеевной и их младшим сыном Мирокки.

Из письма стало ясно, что Тодор Грозданович переехал из Вутлана в Чебоксары, работал инструктором промышленного отдела обкома партии.

Старшая дочь Элле, Лида, с детьми по-прежнему жила в Казани. Месяц назад она получила извещение, что ее муж после наступательной операции пропал без вести.

По почерку Сергей понял — письмо написано Евдокией Митрофановной. Далее она сообщила, что Ромик растет, здоров, на фотокарточке узнает папу, ждет его.

Каждый вечер кто-нибудь с мальчиком ходит гулять на набережную Волги. Ромику нравится смотреть на пароходы.

— На этом едет мой папа? — спрашивает он, увидев вдали белое пятнышко.

Когда же с причалившего судна начинают сходить пассажиры, Ромик говорит: это мой папа? И очень огорчается, когда становится ясно, что папа и на этот пароход опоздал…

Далее в письме было сказано следующее:

«Слава Христов здоров, летает, громит фашистов. Приезжал на побывку».

Когда затянулись раны на теле и сняли гипс с ноги, Сергей попросил разрешения съездить на родину. Он так соскучился по сыну! Но врачи в один голос отвечали — рано, нужно активно разрабатывать коленный сустав.

Чигитов обратился к Христову с просьбой помочь ему перевестись в чебоксарский госпиталь. Тодор Грозданович переговорил по телефону с горьковскими медиками. Вскоре Сергея отправили в Чебоксары санитарным пароходом.

Опираясь на костыль и неловко откидывая несгибающуюся в колене ногу, Чигитов сошел на пристань и остановился, вглядываясь в лица встречающих.

Первой к нему сквозь толпу пробралась теща. Вроде бы совсем недавно она выглядела моложавой, круглолицей, пышноволосой.

Сейчас Сергей едва узнал ее: так она осунулась, похудела. Седеющие волосы были скромно собраны на затылке в хилый узелок.

Евдокия Митрофановна, очевидно, вспомнив дочь, всхлипывала и держала за руку крошечного мальчугана в гимнастерке и штанишках защитного цвета. Сергей, обняв ее, с сомнением спросил:

— Неужели Ромка?! — и, неловко нагнувшись, подхватил на руки сына, подбросил его над головой. А когда спустил мальчика на землю, тот вырвался из его рук, спрятался за бабушкой.

— Глупенький, — сквозь слезы проговорила Евдокия Митрофановна. — Ведь это твой папа. Ну тот, который у тебя над кроватью висит, лейтенант.

И объяснила заметно огорченному и опечаленному отцу:

— Дома над его кроваткой висит твоя фотография. Когда Ромку спрашивали: кто это? Он отвечал: «Мой папа, лейтенант!»

Только теперь Сергей заметил окруживших его родственников и друзей: Тодора Гроздановича Христова, его жену, Марию Фадеевну… А где же Маша? Неужели она не пришла его встретить? Все эти годы воспоминания о сыне неизменно и постоянно переплетались с воспоминаниями о свояченице. Она взяла на себя труд заботиться о Ромике, обещала ждать его… По древнему чувашскому обычаю младшая сестра рано умершей жены должна стать второй женой молодого вдовца, матерью своего племянника. Правда, на эту тему Сергей никогда ни с кем не говорил, не было на это даже намека и в письмах, но в тайниках души как-то непроизвольно иной раз возникали такие мысли. Сергей настолько свыкся с ними, что почти считал Машу своей будущей женой. Ведь никакой другой женщины его сын не знал ближе, чем ее.

Поздоровавшись со всеми, Сергей не удержался, спросил:

— А Маша?

— Маша сейчас подъедет на госпитальной машине принимать с парохода раненых. Она ведь работает в этом самом госпитале, — ответила Евдокия Митрофановна. — А вон и она. Легка на помине!

У самой балюстрады остановилась грузовая машина. Из кабины выскочила молодая женщина в белом халате и косыночке с красным крестом. Она бегом спустилась к пристани, увидев Сережу, бросилась к нему. И вдруг, как бы застеснявшись, остановилась поодаль, скромно подала руку, застенчиво проговорила:

— Здравствуй, Сереженька. Значит, приехал? Поздравляю. Ой, как я рада!

И отвела глаза в сторону. Нет, не такой представлялась Сергею встреча с Машей.

— Мы поедем в госпиталь вон в той машине, — сказала она. — Мама, помоги Сереже подняться. Подсади его в кабину, там ему удобнее будет. А я побегу, скажу, чтобы других раненых поднимали.

У кирпичного трехэтажного дома на главной улице кто-то постучал по крыше кабины. Шофер остановил машину. Маша выпрыгнула из кузова.

— Выходи, Сережа, в этом доме мы живем, — сказала она и помогла шурину вылезти из кабины.

Когда машина с остальными ранеными отошла, Маша, вроде бы все еще испытывая какую-то неловкость, спросила:

— Пойдем домой или здесь подождем наших?

— Давай постоим здесь, — ответил Сережа. — Даже не верится, что я среди родных, рядом с сыном. Трудно, наверное, всем вам пришлось с Ромиком.

— Что ты говоришь, Сережа! Он же нам не чужой. Мы и гибель Тамары легче пережили потому, что остался ее сынок. Конечно, глупо так думать, но все же он — часть ее. Ведь правда?

— Да, конечно, — согласился Сережа. — И все же именно Ромик всегда нам будет напоминать, что Тамара была, и вот ее больше нет. И никогда уж не будет…

Подошли Евдокия Митрофановна с Ромиком, супруги Христовы. Поднялись в квартиру. Сережу усадили на диван. Ромик, все еще дичась отца, жался к Маше. Она вывела его на балкон.

Евдокия Митрофановна и Мария Фадеевна гремели посудой на кухне, накрывали на стол. Сергей начал рассматривать фотографии на стене. Долго с удивлением вглядывался в счастливые и очень милые ему лица Маши и Славы.

— Это они после загса, — заметив его интерес, сказала Мария Фадеевна.

— Как, значит, Маша и Слава — поженились?!

— Да, они супруги. Слава приезжал в Чебоксары за какими-то приборами для самолетов. А до этого они переписывались…

Так вот почему Маша прячет от него глаза, считает себя виноватой перед ним!

— Такого парня, как Слава, не каждый день можно встретить. Маша очень правильно поступила, не укоряйте ее. Я от души желаю им большого, большого счастья, — упавшим голосом произнес Сергей.

У Сергея сделалось тяжело на душе, словно потерял очень близкого человека. Чтобы навсегда избавиться от этого тягостного ощущения, заставил себя взбодриться.

— Маша, — весело крикнул он, направляясь к балкону, где свояченица что-то объясняла его сыну. — Как не стыдно! В твоей жизни такое событие, а ты молчишь. Поздравляю, от души поздравляю! Славка — чудо-человек. И я уверен, вы будете очень счастливы. Только бы быстрее кончилась война!

— Спасибо, Сереженька, — как бы сбросив с сердца тяжесть, благодарно блеснула глазами Маша. — Славка в самом деле очень-очень хороший. Сережа, я уверена, что и ты будешь еще счастлив. А Ромка… и я, и Слава решили, если ты не возражаешь, мы его усыновим. Он тебе не будет помехой.

— Если я снова вернусь на фронт и погибну — не покидайте Ромку. Если же останусь живым, мой сын будет только со мной. Но за то, что ты, Маша, спасла его, вывезла из Москвы, выходила, я буду тебе всю жизнь благодарен.

— Да что ты, Сережа, при чем здесь я… Им больше занималась мама.

Во время разговора Ромик с любопытством разглядывал отца. Но когда Сергей ему улыбался или звал к себе, мальчик, смущенный, прятался за свою тетю.

— А тебя как звать? — вдруг спросил он отца.

— Меня? Сережей.

— Дядя Сережа, — продолжал Ромик. — А ты правда — мой папа?

— Ну, конечно, правда. Ты был совсем маленьким, когда я пошел бить фашистов. Вот поэтому ты и не помнишь меня, а я честное-пречестное слово твой папа.

— Тот, который у меня над кроваткой висит? — допытывался ребенок.

— Ну, конечно, он самый. Ту фотокарточку я тебе с фронта прислал.

— А ты уже всех фашистов расстрелял из ружья? Больше не поедешь?

— Пока не поеду. Буду в госпитале лечиться. Вот видишь, нога у меня раненная.

— Кто ранил? — всполошился малыш. — Фашисты?

— Фашисты.

— А ты зачем их за это не расстрелял?! У меня тоже есть ружье, я тоже пойду на войну, — разговорился Роман.

— Я вижу, ты совсем стал военным, даже одет как солдат…

— Это я ему сшила, — отозвалась Маша. — Как увидит военного, так спрашивает, почему у меня нет такой рубашки, то есть гимнастерки. Вот я и сшила ему. Он давно собирался к папе на фронт фашистов расстреливать.

Ромик, осмелев, приблизился к отцу. Сергей приласкал сына, посадил к себе на колени.

— Ах, мой мальчик, — горько вздохнул Сергей. — Как жаль, что ты так рано понял, что такое война.

— Ну, молодежь, давайте за стол, — пригласила Евдокия Митрофановна, подходя к открытой балконной двери. — Вы Ромку не застудили?

— Да нет, мама, — ответила Маша. — Видишь, какое солнце.

— Ты на это не смотри. Сентябрьское солнце обманчивое — блескучее, а холодное. Да и сквозит вон как.

— Идем, идем. — Сергей спустил сына с колен, взял за руку. Мальчик больше не дичился.

— А это что у тебя? — вдруг спросил он, указывая куда-то наверх.

— Где? Это? Ах вот это… Так это ж звездочки. Две звездочки на погонах, — значит, лейтенант. Ты ведь знаешь, что твой папа — лейтенант.

— Знаю, — ответил малыш. — А их потрогать можно? Я тихонечко.

— Ну, потрогай, потрогай…

— А когда я вырасту, ты подаришь их мне?

— Подарю.

— Насовсем?

— Насовсем.

— Только не надо озоровать? Да?

— Ну, конечно.

— Есть! — крикнул Ромик и вскинул к виску свою розовую пухлую ручку.

Все за столом засмеялись.

— Молодец, Роман, ты совсем стал военным.

— Ну, что сделаешь с этими мальчишками, — развела руками Евдокия Митрофановна. — Их ведь и не учит никто, а они только о войне и говорят. И игры-то у них теперь стали только военными. Все с самодельными ружьями, пистолетами… обстрогают доску и носятся как шальные, с ног людей сбивают! Это уж как поветрие какое…

— А у Романа это, должно быть, наследственное, — щуря в улыбке глаза, вставил Тодор Грозданович. — Дедушка его, Кирилл Герасимович, совсем мальчиком воевал за Советскую власть, а папа Сережа почти в таком же возрасте добровольцем пошел защищать ее…

14

Желтая шелковая занавеска делила землянку на две половины. В одной из них находились связист и два бойца, усердно чистили автоматы.

Даже при сумеречном свете коптилки ярко и свежо белела береза, которой была выложена землянка. Немцы не щадили русского леса, варварски рубили его, чтобы сделать свои временные полевые убежища надежными и удобными. Телефониста клонило ко сну. Он сидел, смежив веки и привалившись спиною к стене. Бойцы усердно чистили автоматы.

Еще вчера здесь помещался вражеский штаб, сегодня — командный пункт нашей танковой части.

Зазвонил телефон. Дремавший связист, мгновенно очнувшись, прижал трубку к уху.

— Я — «Медведица», — бодро ответил. — Есть позвать девятого.

И, зажав рукой микрофон, сказал в сторону бойцов.

— Петряев, разбуди майора Иревли, его вызывает «Береза». Да побыстрее ты!

Петряев подошел к занавеске, отдернул ее:

— Товарищ майор, вас вызывает «Береза».

Иревли мгновенно поднялся с топчана. Спавший рядом капитан Бушуев тоже проснулся.

— Девятый слушает, — услышал он голос майора. — Так… так… понял. Хорошо, приму меры.

Положив трубку, майор Иревли крикнул через занавеску капитану Бушуеву:

— На ничейной земле застряла наша «тридцатьчетверка». Попроси у пехоты взвод, необходимо организовать круговую оборону, а я тем временем выясню обстановку.

И в сопровождении автоматчика вышел из землянки.

Капитан немедленно связался с командиром стрелковой части, которой были преданы танкисты. Майор очень быстро вернулся. С ним был стрелок-радист застрявшей машины: несмотря на вражеский огонь, тому удалось выбраться из танка и ползком добраться в наше расположение. Танкист доложил, что командир принял решение отремонтировать машину на месте — у нее выведена из строя рация и поврежден левый фрикцион — и отправил его за запчастями.

Решение командира машины было одобрено. Пока стрелок-радист отогревался и закусывал, майор Иревли отдал нужные распоряжения.

Едва занялось утро, наши пулеметчики и минометчики взяли под обстрел подступы к поврежденному танку. И под прикрытием огня бойцы вместо со стрелком-радистом потащили к нему волокушу с запчастями.

Немцы успели пристреляться к застрявшей машине и теперь открыли по ней огонь.

Бойцов пришлось вернуть. Майор Иревли приказал дождаться ночи.

Короткому зимнему дню, казалось, не будет конца. Немцы неоднократно пытались подползти к танку, но всякий раз натыкались на плотную огневую преграду.

Только поздно вечером запчасти удалось доставить по назначению. Экипаж танка, несмотря на сильный мороз, сразу же приступил к ремонту.

Как только до немцев донесся лязг металла, они открыли по машине густой пулеметный огонь. Однако артиллерию в действие не вводили. Очевидно, надеялись захватить танк в качестве трофея.

Работать под огнем было трудно и небезопасно, поэтому многого за ночь сделать не удалось. Хорошо еще, что машина была обращена в сторону наших войск тем боком, где нужно было менять фрикцион. Как только рассвело, стало ясно: о продолжении ремонтных работ нечего и думать. Пришлось вновь дожидаться темноты. Так продолжалось в течение трех суток. На четвертые упорство танкистов было вознаграждено — мотор победно взревел, машина, переваливаясь с бока на бок, взяла курс в расположение своей части. Выпущенные вслед вражеские снаряды вреда ей не причинили.

Это был последний памятный эпизод зимнего наступления сорок четвертого года.

Часть майора Иревли в составе войск Второго Прибалтийского фронта подошла к границе Латвии. Отсюда, согласно приказу по корпусу, майор Иревли отбыл на фронтовую рембазу. Он сопровождал четырнадцать танков Т-34 и один бронеавтомобиль. С начальником рембазы Иваном Филипповичем Мурзайкиным Иревли был знаком с юношеских лет. На фронте им предстояло встретиться вторично. Первый раз это произошло, когда Мурзайкин был начальником полевой ремонтной мастерской. Позже его перевели во фронтовую рембазу, которую после освобождения Курска и Орла перебросили на Второй Прибалтийский фронт.

Рембаза — длинный железнодорожный состав, целый завод на колесах. В вагонах — станки, зарядные установки, компрессоры — все, без чего невозможен ремонт износившихся частей и приборов боевых машин.

Зима была на исходе. Наши войска готовились к полному освобождению Прибалтики. До начала весеннего наступления танки необходимо было отремонтировать, вернуть в строй. Многое в этом деле зависело не только от расторопности и работоспособности экипажей, но и от начальника рембазы. Он мог выписать новые запчасти или поставить машины на длительный реставрационный ремонт.

Иревли, поставив в штабе своих людей на довольствие, стал разыскивать Ивана Филипповича.

Мурзайкин, как и в прошлую встречу, принял его радушно:

— Кого вижу! Земляк Иревли! Милости просим в наш блиндаж. — И, поспешив майору навстречу, долго горячо тряс его руку.

На Мурзайкине был хорошо подогнанный, с иголочки, китель с погонами подполковника, на груди сияли два ордена Красной Звезды, несколько медалей. О том, что Иван Филиппович вполне счастлив и всем доволен, выразительно говорили самодовольная улыбка, утомительное елейное многословие. И еще что-то новое появилось в его манере держаться… Ну да, усвоил привычку высоко задирать голову, отчего массивный расплывшийся подбородок все время оказывался где-то надо лбом собеседника.

Иревли поражался перемене, происшедшей в характере Мурзайкина. Он даже чувствовал себя от этого как-то неловко. Но Иван Филиппович совсем не так, как следует, понял смущение земляка. Он решил, что Леонид Иревли просто ошеломлен, подавлен его всемогуществом. И еще больше распалился:

— Ну что ж, друг Иревли, угостить, что ли, тебя на славу?! А?! Ну как, не возражаешь? У нас, хозяйственников, имей в виду, это дело поставлено на широкую ногу, не то что у вас.

Мурзайкин, не переставая рисоваться перед гостем, поднял трубку телефона, распорядился доставить ему «что там есть поаппетитней».

Через пару минут вошла молодая миловидная женщина в цветастом платье. На подносе, который она внесла с кокетством столичной официантки, были копченая рыба, соленая капуста, помидоры, огурцы, аккуратными ломтиками нарезанный хлеб, графинчик со спиртом.

Многозначительно кивнув на женщину, Иван Филиппович сказал, что она вольнонаемная и работает в АХЧ его рембазы.

После закуски подали душистую янтарную уху, потом тушенный с мясом картофель. И компот абрикосовый. Что и говорить, угощение было царским. И разговор Мурзайкин вел на высшем, так сказать, уровне: он хвастался способностью находить «каким-то особым, чуть ли не собачьим нюхом» хороших специалистов.

— Я собирал их не только со всего фронта, со всего Советского Союза, не выпустил из поля зрения ни одного толкового человека. Всем послал через военкоматы вызовы, — рассказывал Мурзайкин. — И что ты думаешь, дисциплинированные, черт возьми, у нас люди. Многие военкомы откликнулись на мои запросы. Из Вутлана, например, прибыл в мое распоряжение Леонтий Стемасов, из Пензы прикатил квалифицированнейший электрик. Москва и Ленинград прислали замечательных специалистов по моторам, а из Абхазии я заполучил чудо-гравера…

— А гравер-то тебе к чему? — удивился майор.

— Видишь ли, друг Иревли, надо уметь жить с размахом… Гравер у меня сидит на подарках, — признался подвыпивший Мурзайкин. — Искуснейшие монограммы делает! — Широким жестом он выдвинул ящик письменного стола и, небрежно сунув в него руку, бросил перед гостем несколько зажигалок различных конструкций — в виде портсигара, спичечной коробки, пистолета, карманных часов, авторучки и даже губной помады.

— Выбирай на память любую.

Иревли, чтобы не обидеть Мурзайкина, ткнул пальцем в зажигалку, лежавшую ближе других.

Иван Филиппович вырвал из блокнота листок, подумав, что-то написал на нем, позвал кого-то. В дверях появился солдат.

— Отнеси это граверу Просверлину. — Мурзайкин протянул зажигалку и листок.

Через полчаса именной подарок с надписью: «Майору Иревли Леониду Васильевичу от подполковника Мурзайкина И. Ф.» — был вручен гостю.

А пока что захмелевший начальник рембазы хвалился своим коротким знакомством с многими генералами штаба фронта, обстоятельно поведал о том, как преподнес командующему охотничье ружье с монограммой.

— Без хорошего сервиса нигде не обойтись. Но дело это, сам понимаешь, деликатное, нужно быть дипломатом.

Леонид Васильевич, устав от пьяной похвальбы Мурзайкина, не раз начинал разговор о волнующем его деле — о ремонте танков. Ему просто необходимо было вырвать у начальника рембазы несколько новых двигателей, аккумуляторов, коробок скоростей.

Но Иван Филиппович, устало морщась, махал рукой:

— Да погоди ты об этом! Ну тебя к черту! Для этого у нас еще будет времени — воз и маленькая тележка. Ты ликуй, что вырвался из дьявольского пекла и, благодаря земляку, живешь, так сказать, полной, счастливой жизнью. В военное время надо ценить каждую минуту! А ты: аккумуляторы…

Иревли вышел из-за стола, стал благодарить хозяина за хлеб-соль.

— Да куда ты, мякинная голова, торопишься? Сиди! Я ведь не гоню тебя, ну и сиди! Хочешь — приляг на диван. Как в школе говорили: по закону Архимеда после вкусного обеда нужно полежать! — Иван Филиппович, довольный своим каламбуром, засмеялся.

— Хочу проверить, что там делают мои хлопцы.

— Сколько машин пригнал?

— Четырнадцать. И все сильно изношенные.

— Ну, ну… я так и знал: новые моторы, аккумуляторы, гусеницы да рации тебе подавай. Так?

— Так.

— Пока ничего нет. Ждем эшелон с запчастями с Урала. Так что не егози! Поживи, отдохни в человеческих условиях. Наверное, всю зиму в землянках валялся? Знаешь что, я тебе помогу устроиться на хорошую квартиру. А хочешь — в Вутлан смотайся, на город нашей юности посмотри, я туда частенько своих представителей посылаю за запчастями.

Мысли Иревли перенеслись в далекий чувашский край. Мурзайкин сказал, что получает оттуда запчасти для танков. Какой же завод их выпускает?

Иван Филиппович пояснил:

— В наш Вутлан эвакуирован «Укрмаш». Теперь ты этот город не узнаешь, туда до черта понаехало всяких предприятий — текстильная фабрика, авиационный завод, Дарницкий завод. Нет, правда, слетай, если хочешь. Я тебе разом устрою командировку.

— А сам-то сумел там побывать?

— Нет, самому как-то неудобно. Пришьют злоупотребление служебным положением или еще какого зверя. А для друга — это сколько угодно. Доложу командующему, и за пару часов перебросишься в близкие нашим сердцам места. Дочери моей, Аннушке, посылочку занесешь. Мы многие малогабаритные запчасти и приборы доставляем своей авиацией. Ну как, решено?

— Пока мои танки будут стоять без движения, я никуда от них ни на шаг не отлучусь, — решительно отказался Леонид Васильевич. — Новые моторы дашь?

— Сколько нужно?

— Хотя бы для пяти машин.

— Четыре, так и быть, получишь, на пятую поставишь двигатель с капремонта. Слушай, Леонид, а где твоя жена? Ты уж извини меня, заболтались, сразу не поинтересовался.

Глаза Иревли тотчас потеплели.

— Моника работает в латвийском правительстве.

— Куда эвакуирована?

— Пока в Москве, но оперативная группа уже при штабе фронта. Скоро Латвия будет освобождена.

— С тебя трофей. Имей в виду. Ведь мы, тыловики, почти не видим и не чувствуем войны. — На лице Ивана Филипповича появилась улыбка, значение которой Иревли не понял: то ли Мурзайкин похвалился своей удачливостью, то ли в самом деле завидовал чужим героическим будням. — Про судьбу Харьяс Чигитовой слыхал?

— В плену, говорят, она, — отозвался Леонид Васильевич.

— Да, трудно сказать, чем это для нее кончится. Сам Чигитов вроде бы воюет все в той же дивизии, командует тем же полком. В начале войны получил подполковника и с тех пор ни в чем никакого продвижения. Ранение, что ли, помешало…

По тому, как Мурзайкин опять вскинул свой заплывший жирком подбородок, было ясно, он-то доволен своей военной карьерой — от командира автороты подняться до начальника фронтовой рембазы, все равно что мастеру возвыситься до поста директора завода.

Леонид Васильевич не ошибся относительно роли женщины в цветастом платье в жизни Мурзайкина, поэтому не сразу решился поинтересоваться Угой Атласовной.

Но такие чувства, как вина, угрызения совести, Ивану Филипповичу, как видно, были чужды.

— Уга? — как ни в чем не бывало ответил Мурзайкин. — Она в Москве, в Лефортовском госпитале работает. Вот, наверное, ей раздолье, выбирай любого, от лейтенанта до генерала! Да черт с ней! Я ведь тоже святого из себя не корчу. В такое опасное для жизни время не до сантиментов. Война, она матушка такая — или все дает, или все отнимает! Так я говорю или не так? А, может, ты причислен к лику святых? Ну и дурак! Впрочем, живи, как знаешь… И вообще… Какое дело мне до тебя, тебе до меня? Ведь правда? По морде вижу — не согласен. Коммунистическая мораль, мол, и так далее и тому подобное… Ну и черт с тобой! Видал я таких! Уходишь? Подожди, сейчас вызову своего порученца, он покажет тебе квартиру. Думаешь, Мурзайкин подвыпил и обо всем забыл? Как бы не так! У меня тут, — он покрутил пальцем у виска, — всегда варит.

После многих месяцев напряженной фронтовой жизни Иревли с каким-то неосознанным удивлением смотрел на людей — мужчин и женщин — в гражданской одежде. Ему казалось странным, чуть не предосудительным, что многие женщины были прилично одеты, красили губы… Да и мужчины… По тому, как весело и непринужденно горожане вели себя, хотелось подумать, что война уж кончилась, а то и никогда не начиналась…

Заняв кровать в общежитии, Леонид Васильевич написал жене письмо и по пути на рембазу завернул на почту, чтобы отправить его. На рембазе Иревли разыскал Леонтия Максимовича Стемасова, командира роты по текущему ремонту танков.

Тот искренне обрадовался, увидев Иревли, не удержался от воспоминаний:

— Выходит, бросили газетное ремесло? А ведь я к вам, бывало, наведывался в редакцию. Я тогда в Мытищах жил. Хорошее было время! Между прочим, слышал, что вы подались в военную академию, но думал, что по политчасти. А вы, оказывается, танкистом заделались! Слушайте, Леонид Васильевич, а не сходить ли нам с вами в баньку? Воды горячей сколько душе угодно. И парилка имеется. А какое белье дают взамен грязного! Нет, поезд-баня — сущий рай для фронтовика!

— От чего-чего, а от бани не откажусь.

Пройдя через санпропускник, как сквозь чистилище, Иревли в самом деле почувствовал себя вроде бы заново рожденным. По дороге на рембазу Стемасов рассказывал о своей службе.

— Мурзайкин затребовал меня через военкомат. В армию меня не брали, какое-то пятнышко на легких под рентгеном обнаружили. А тут, поскольку речь шла о тыловой службе, особенно придираться не стали.

— Значит, довольны службой?

— Да ведь как сказать… Наше дело маленькое… Критиковать начальство в армии не положено. Ну, а если откровенно, что-то мутить меня начинает… Леонид Васильевич, возьмите меня в свою часть. В конце концов имею я право служить, где хочу, или не имею?!

— Дезертировать хотите?

— Дезертирство на передовую, думаю, не очень сурово карается?

— А здоровье позволяет?

— По последнему медицинскому заключению здоров как бык!

— Если подполковник отпустит…

— Об этом он мне даже думать запретил… А нельзя ли решить этот вопрос как-нибудь через его голову?

Танки, доставленные на рембазу, уже стояли на разборке. Потом они будут вновь собраны. К этому времени предстояло выколотить новые запчасти. Сам факт, что Леонид Васильевич был дружески принят самим Мурзайкиным, не прошел бесследно. К майору Иревли на рембазе установилось подчеркнуто доброжелательное отношение. Ему довольно легко удалось заполучить и новый блок, и коробку скоростей с заводской маркой, и реле-регуляторы, и целую партию аккумуляторов. Проследить за их зарядкой Леонид Васильевич поручил своим танкистам: не доверял он почему-то показному благожелательству, которым был окружен.

Таким образом, ремонт танков велся довольно сносно. Загвоздка вышла с бронеавтомобилем, нигде не могли достать к нему новую полуось.

Иревли вопреки своим принципам и настроению вынужден был вновь обратиться лично к Мурзайкину. Тот только развел руками и стал убеждать Леонида Васильевича поставить старую, его ребята научились так реставрировать полуоси, что новые им в подметки не годятся.

— Я уже испытал одну реставрированную полуось, — не соглашался Иревли. — В самое горячее время полетела, чуть у немцев не остался.

— Это когда было?

— В прошлом году. А какая разница?

— Не скажи. В этом году мы применяем новую технологию сварки.

— Гарантируешь?

Иван Филиппович решительно вырвал листок из блокнота, размашисто на нем написал:

«Я, подполковник Мурзайкин И. Ф., со всей ответственностью заверяю, что полуось, реставрированная на рембазе, которую я возглавляю, и установленная на бронеавтомобиле майора Иревли Л. В. не выйдет из строя до конца войны».

Леонид Васильевич подивился искусству мастеров рембазы, благодарно пожал земляку руку.

И вот ремонтные работы завершены, пора отправляться в свою часть. К этому времени она стояла на отдыхе под Великими Луками.

Танки погрузили на железнодорожные платформы, а сам Иревли выехал с шофером на бронеавтомобиле. Леонид Васильевич уже склонился к мысли, что ему все же повезло: без дружеского участия земляка кто знает сколько времени пришлось бы провозиться с этим ответственным заданием. В пути на трехсотом километре реставрированная полуось лопнула. Как раз в том месте, где ее сварили. Леонид Иревли, не таясь от шофера, с ненавистью прошептал:

— Считай, что тебе повезло, Мурзайкин. Окажись ты у меня сейчас под рукой, ох, и подправил бы я твою не в меру задранную челюсть!

Решили заночевать в ближайшей деревушке. Здесь же была размещена какая-то авторота. Водитель бронеавтомобиля пошел к шоферам, чтобы поразведать, чем те богаты. Через полчаса он вернулся, шепнул майору:

— Есть совершенно новенькая полуось. Требуется литр водки.

Не во вкусе Иревли такие сделки, но иного выхода не было.

— Водки у меня нет, — ответил он. — Сколько стоит литр? Пусть сами купят.

Шофер почесал за ухом:

— Товарищ майор, за литр нужно выложить рубликов восемьсот.

Леонид Васильевич вынул бумажник, молча отсчитал нужную сумму.

Вскоре полуось была заменена. На рассвете командир танкового батальона майор Иревли был уже в расположении своей части.

15

Распорядок в трудовом лагере Ростока был железным: в пять — подъем и тут же физзарядка. На улице, в любую погоду. В пять тридцать — завтрак. Выдавали всю дневную порцию хлеба и стакан кипятка или мутной жидкости, называемой кофе. Порция хлеба была настолько мизерной, что люди, отощавшие, изнуренные тяжелым трудом, съедали ее сразу же.

По распоряжению коменданта граждане Советского Союза должны были носить специальные бляхи на ремнях или на груди. Люди с таким знаком не имели права ни садиться в трамвай, чтобы добраться до работы, ни появляться без конвоя на улицах.

Ровно в шесть утра на асфальтированной площадке перед блоком номер шестнадцать появлялись конвоиры с собаками. К этому времени сюда должны были собраться все узники лагеря.

Раздавалась команда построиться. Становились по шесть человек в ряд. Справа, слева, сзади колонны занимали места конвоиры с овчарками. Впереди — солдат с автоматом. Раскрывались ворота, колонна из семисот работниц поворачивала направо, в сторону Ростока. Идти надо было около двух километров.

А вот и широкая магистральная улица города, ближайшая трамвайная остановка. Отсюда трамваи идут до авиазавода, расположенного на другом конце города. Старший конвоир, видя, что люди уже утомились, начинал подгонять их. Мальчишки швыряли в колонну камни, немцы, стоявшие на остановке в ожидании трамвая, смотрели на конвоируемых русских девушек с ненавистью.

У многих из них на восточном фронте были близкие — сын, брат, отец, шурин, они воевали с родственниками, земляками, соотечественниками этих девчат.

Вскоре в Ростоке появились французы, голландцы, бельгийцы, югославы, венгры, итальянцы. Среди них было много мужчин. Их вывезли сюда из оккупированных государств для работ на заводах, выпускающих военную продукцию. Эти иностранцы, как и русские, жили в трудовых лагерях. Но их не конвоировали к месту работы. Они имели право группами и в одиночку ходить по тротуарам, пользоваться городским транспортом.

Когда немцы свыклись с многонациональным, разноязычным пополнением города, в их глазах, обращенных в сторону русских пленниц, заметно поубавилось злобного любопытства и недоброжелательства. Даже конвоиры и собаководы теперь брели за ними без прежней бдительности и настороженности. Однако советским гражданам по-прежнему не разрешалось садиться в трамвай, появляться на улицах города.

Смоленские девчата, как и в первые дни, держались друг друга. Рядом с Харьяс, низко опустив голову, шли Шура, Варя и Аня.

— Я, кажется, видела ту овчарку, Клару, — как-то шепнула Шура и, поскользнувшись, почти повисла на руках своих подруг.

Шагать по проезжей части улицы трудно. Мостовые вымощены гладким выпуклым камнем. Ноги в эрзац-ботинках с обледенелыми, деревянными подошвами скользят по ним, разъезжаются в разные стороны. Пока дойдешь до завода, мышцы ног и всего тела устают от напряжения, как после тяжелого трудового дня.

— Неужели? Когда? Где? — заинтересованно стали расспрашивать подруги.

— Несколько дней назад в окне трамвая. Она была с кондукторской сумкой. Наверное, работает кондуктором.

— Ничего удивительного, — сказала Аня. — Она же хвалилась, что найдет общий язык с немцами.

— Нам с ней лучше бы не встречаться, — заметила Шура. — Еще донесет о том, что мы пытались убежать. Или вспомнит, как мы ее в поезде обзывали.

— Я уверена, что ее все так обзывают, а то и еще похлеще, — отозвалась Харьяс. — Она к этому привыкла и едва ли помнит нас. Да и где мы с ней можем встретиться? В трамвае не ездим…

И все же им пришлось столкнуться. Однажды после особенно тяжелого трудового дня Варя почувствовала себя так плохо, что не смогла пешком возвратиться в лагерь. Шура, Харьяс и Аня обратились к конвоиру с просьбой позволить им доехать с больной подругой до городской окраины на трамвае. Охранники, переговорив между собой, неохотно разрешили, но при условии — сопровождать больную будет лишь одна из них. Выбор пал на Шуру.

Девушки прикрыли свои бляхи и пошли к ближайшей трамвайной остановке.

Здесь уже толпились люди, также отработавшие на заводе, — немцы, французы, венгры, поляки…

На Шуру и Варю никто не обратил внимания, мало ли здесь таких же, как они, — уставших, поблекших, бесцветно одетых женщин.

А вот и трамвай… Распахнулись двери, рабочие кинулись в вагон. Последними поднялись на ступеньки Шура и Варя. И вдруг знакомый голос:

— Эй, а вы куда лезете, русские свиньи! А ну давайте обратно, а то я вас так ссажу, костей своих не соберете!

Шура и Варя обомлели: через вагон к ним, злобно ругаясь, пробиралась Клара. Через плечо у нее висела кондукторская сумка.

— Ну чего кричишь! — попыталась унять кондуктора Шура. — Нам разрешили. Вот девушка заболела, пешком идти не может. Не умирать же ей среди дороги.

Но Клара уже сталкивала их с подножки. Шура спрыгнула на тротуар, помогла спуститься Варе, сказала:

— Черт с ней, с овчаркой, подождем следующего.

Трамвай тронулся, набирая скорость.

Клара, далеко высунув голову из раскрытого окна, злобно заорала:

— Паскуды, еще оскорблять! Я узнала вас, узнала! Опять драпать собирались! Вот остановлю сейчас вагон, сообщу куда следует!..

И вдруг… Шура и Варя вскрикнули, прикрыли глаза руками: взлохмаченная голова Клары на полной скорости трамвая стукнулась об опорный столб, безжизненно свесилась из окна. На мостовую, дымясь, хлынул рубиновый ручеек…

Уже много месяцев девушки, насильственно вывезенные из Советского Союза, работали на авиационном заводе Ростока. Их заставляли выполнять самую грязную, тяжелую работу. Вот и сегодня Харьяс, Шуре, Варе и Ане было приказано на тачках вывозить из цехов железную стружку и мусор. К станкам русские не допускались — не внушали доверия. К другим иностранным рабочим здесь относились куда более человечно.

На обед сегодня всем русским женщинам опять дали только по черпаку бурды из мороженой свеклы и гнилой брюквы. Хлеб, как всегда, был съеден еще утром. Харьяс, поморщившись от неприятного запаха, исходившего от супа, залпом выпила его — и направилась к выходу. И тут услышала:

— Ком! Ком!

Харьяс оглянулась. Француженка средних лет, энергично жестикулируя, подзывала ее к себе.

Мгновение поколебавшись, Харьяс подошла к ее столику. Та указала на стул, приглашая сесть, положила перед ней две галеты из настоящей ржаной муки, пододвинула свою тарелку супа.

— Битте! — опять по-немецки сказала она и дружески улыбнулась.

— Мерси! — поблагодарила Харьяс. В студенческие годы она изучала французский. Впрочем, теперь по-немецки она лучше понимала и могла ответить, но не хотела говорить с другом на языке их общего врага.

— Же сюи Жаннет[4], — представилась француженка. Она была явно довольна, что русская женщина, не церемонясь, приняла ее угощение и даже ответила благодарностью на ее родном языке.

— Харь… простите… я хотела сказать… меня зовут Дуся — Же сюи Дуся, — спохватилась Чигитова. Из ее рук чуть не выпала алюминиевая ложка.

— Это есть хорошо — Дуся! — похвалила Жаннет и шепнула ей: — Виват Москва, Гитлер цурюк.

Весть о разгроме немецких войск под Сталинградом быстро облетела всех иностранных рабочих, согнанных на военные заводы Мекленбургской области.

Люди об этом говорили по пути на работу, возвращаясь в лагерь, вечерами собираясь за ужином, когда получали по кружке горячей воды без заварки и сахара.

В одну из секций барака, в котором проживала Чигитова со своими молоденькими подружками, поселили группу людей из Франции. Среди них оказалась уже знакомая Харьяс, француженка Жаннет. Мужчины и женщины жили в разных комнатах, но питались вместе. Им, как и другим иностранцам, разрешалось раз в неделю получать посылки из дома. Видя, как бедствуют русские женщины, эти люди стали делиться с ними продуктами, получаемыми с родины.

Однажды вечером француженка Жаннет разыскала Харьяс в бараке и, чтобы никто не заметил, вручила ей небольшой альбом. Поняв, что нужно быть осторожной, Харьяс торопливо спрятала его под фартук, а когда осталась одна в комнатке, развернула. И тут же захлопнула его, испуганно осматриваясь по сторонам. Но нет, она была одна. Успокоившись, вновь раскрыла альбом: карикатуры, карикатуры, карикатуры, злые, выразительные, мастерски исполненные. На завхоза, выдающего из бункера продукты, на конвоиров и мастеров завода… А этот? Скуластое лицо, заросшее рыжей щетиной, косо поставленные узкие щелки глаз, в зверином оскале желтые, широкие, как лопата, зубы… Где она видела этого страшного человека? При каких обстоятельствах? Почему такой болью и ненавистью наполнилась ее грудь? Она стала перебирать в памяти события последних дней, месяцев, лет… Боже мой, Пухвир Явушкин?! Неужели он?! Ну, конечно, точная копия! Только почему те на нем одежда немецкого солдата? Ах, вот оно что… Уга говорила, что он отправлен в штрафной батальон. Все ясно, оттуда перебежал к немцам, прислуживает им. Ну точно, вот и подпись: «Подлый предатель, фашистский подхалим».

У Харьяс окончательно испортилось настроение: если Явушкин узнает, что она в этом лагере, ей не дождаться окончания войны. Злобный, мстительный, он, конечно же, не простил ей угроз в медсанбате. Он сделает все, чтобы убрать свидетеля его подлого предательства, измены Родине. Надо быть осторожной, не попадаться ему на глаза.

А на последней странице альбома — солдат-геркулес с красным знаменем в руках, со звездой на шапке-ушанке. У его ног — поверженные немецкие солдаты. В перспективе — московский Кремль, с развевающимся над ним алым полотнищем флага…

У Харьяс по щекам потекли слезы радости. Как хорошо, как здорово, что они, советские, даже здесь, в логове врага, не одиноки. Их беды разделяют народы многих стран! Они тоже ждут поражения фашистов, верят в победу великого советского народа.

Чигитова воспряла духом: придет, не может не прийти этот великий, счастливый, исторический день, день победы!

Но время шло медленно. Каждый час казался страшно длинным. Работа в пользу врага испепеляла душу и тело. Но что они, безоружные, бесправные, в тылу врага, окруженные высоким забором из колючей проволоки, могли изменить?!

Единственным выходом из этого унизительного положения представлялся побег. Только как его осуществить? Все они находятся под тщательным наблюдением. По одежде каждый тотчас поймет, кто они и откуда. Не имея никаких запасов продуктов, убежавший вскоре свалится от голода.

И все же Харьяс, Аня, Шура и Варя не отказывались от мысли о побеге. Они даже договорились откладывать от своих скудных пайков по кусочку хлеба.

Однажды в комнату вбежала Аня.

— В восьмом бараке умирает девушка, — взволнованно сообщила она, обращаясь к Харьяс. — Сказали об этом немцам, просили прислать медика. Прошло несколько часов, но никто к ней так и не пришел. Пойдем, Дуся, может, ты определишь, что с ней, какое лекарство нужно дать.

Никто не знал, какое отношение к медицине имела Харьяс, но как-то уж повелось, что она давала те или иные советы больным, и к ней стали обращаться, как к медичке.

Чигитова рада была хоть чем-то быть полезной своим людям и не отказывалась сходить к заболевшему, если даже ее будили после изнурительного трудового дня среди ночи.

У девушки из восьмого барака, несомненно, была высокая температура. Больная жаловалась на сильную слабость, головную боль, кашель. Она чувствовала недомогание уже несколько дней, обращалась к мастеру, но тот не освободил ее от работы. Сегодня ей стало совсем плохо, а работала на сквозняке — вывозила на тачке металлическую стружку из цеха. К вечеру девушка едва держалась на ногах, но с завода до лагеря должна была идти, как всегда, пешком.

Харьяс высказала предположение, что у нее воспаление легких или грипп. И в том и другом случае нужен покой, постельный режим, хорошее питание. Уточнить же диагноз должен врач, но где его взять? Да и медикаменты… Харьяс пошла в комендатуру. Но в аптечке лагеря, кроме настойки йода и пургена, ничего не оказалось. Чтобы купить аспирин, сульфидин, нужны были деньги. Аня побежала в барак к Варе, Шуре, рассказала им об этом. Решили обратиться к французским друзьям. Жаннет, чуткая, сердобольная женщина, шепнула девушкам:

— Нужно обратиться к Жаку Кутюрье, — он врач.

— Тот, который работает землекопом?

— Уи, уи[5], — закивала головой Жаннет. — Бьен доктор![6]

Жака Кутюрье вскоре разыскали. Он побежал в свою комнату, порылся в чемоданчике, взял оттуда все необходимое — фонендоскоп, градусник, оставшиеся пакетики с таблетками.

У больной оказалось двустороннее воспаление легких.

Могли помочь лишь антибиотики: организм ослаблен, болезнь запущена. Антибиотиков у Кутюрье не было. Договорились с комендантом — они соберут деньги, сходят в аптеку, купят нужные медикаменты.

— Жак, можно я с вами схожу в аптеку? — попросилась Шура.

— Уи, уи, о, да! — воскликнул француз. — Я буду сказать комендант, ви есть со мной.

Харьяс, Аня и Варя понимающе переглянулись. Шура, выходя из комнаты, многозначительно подмигнула подругам: «лучшего случая не предоставится — на улице вечереет, за ночь можно уйти далеко…»

— Ни пуха ни пера, — шепнула Харьяс. — Девчата, сухари…

Все кинулись к своим постелям, разворошили их. Догнав Шуру, Аня сунула в карманы ее пиджака все скопленное богатство — несколько черствых кусочков хлеба.

Через полчаса вернулся Кутюрье. У него был опечаленный вид. Он шепнул Харьяс:

— Когда я возвращался, меня задержали, спросили: где девочка, которая была с тобой? Я ответил — скоро придет, пошла в другую аптеку. Но мне не поверили, подняли тревогу…

Через несколько часов в комнату втолкнули Шуру. Она была избита, истерзана, вся в крови.

— Негодяи, догадались, — прошептала девушка опухшими губами. — Собак пустили по следу. — И потеряла сознание…

Харьяс, Аня и Варя уложили подругу в постель, обработали ее раны, переодели. И всю ночь просидели рядом с ней не сомкнув глаз.

Шуру должны были отправить в концлагерь. Но, очевидно, решив дать предметный урок остальным узникам, оставили здесь, в лагере, но несколько дней продержали в карцере по колени в ледяной воде. Шура харкала кровью, с трудом поворачивалась в постели, у нее стали опухать суставы рук и ног. Жак Кутюрье, осмотрев ее, сказал:

— Отбили легкие, вызвали ревматизм. О негодяи! Когда же все это кончится? — на его глазах заблестели слезы.

Больных среди обитателей лагеря становилось все больше. Сказывалось хроническое недоедание, тяжелый труд.

Все, кто еще мог ходить, добровольно брали на себя обязанность заботиться о занемогших товарищах.

Французы договорились между собой — третью часть продуктов, получаемых с родины, отдавать русским, в первую очередь больным.

— Жаннет, — как-то обратилась к француженке Харьяс, — вы не знаете, почему в последние дни так бесятся немцы?

— Ваши войска под Кенигсбергом разгромили армию Гитлера и сразу оказались возле Штеттина, — объяснила Жаннет.

— Это правда? Откуда вы знаете?

— У наших друзей из другого лагеря есть радиоприемник. На заводе во время обеденного перерыва они рассказывают нам о новостях на фронте.

Харьяс показалось, что у нее за спиной выросли крылья.

Вскоре весть о поражении гитлеровской армии в Восточной Пруссии облетела всех иностранцев, согнанных на принудительные работы в Росток. Советских граждан поздравляли французы, бельгийцы, голландцы, венгры, югославы, норвежцы…

Теперь уж никто не сомневался, что скоро, совсем скоро придет весть о крахе немецкой армии. Советские войска освободили Варшаву, Познань, взяли Бреслау, Франкфурт на Одере… Дошли до границ Большого Берлина…

В барак вбежала, запыхавшись, Аня. Едва переводя дух, она распахивала двери комнат и кричала:

— Девчата, девчата, наши… Наши танки идут! — и бросалась целовать всех, кто был в комнате. Потом бежала дальше. Ее понимали не вдруг. Вернее, не сразу верили в услышанное: после стольких лет неволи не просто было представить себе, что по ненавистной земле фашистов идут наши танки! А с ними освобождение…

Но Аня успела все это понять, прочувствовать. И несмотря на недоверие в глазах подруг, весело тормошила их, хохотала, целовала всех подряд. А когда вбежала в свою комнату, силы сразу покинули ее, она повалилась на постель и зарыдала.

Но тут же спохватилась — ведь наши идут, как можно здесь оставаться! — кинулась обратно из комнаты, крича:

— Девочки, милые, советские танки идут! Быстрее пойдемте встречать наших!

Вслед за ней, впереди нее уже бежали узницы лагеря. Топот их ног становился все гуще, сильнее, торопливей. Аню догнала Варя.

— Неужели это правда, Анечка? — все еще с сомнением спросила она.

— Правда, правда, сама видела. Вся комендатура и охрана лагеря уже разбежались, — на ходу, счастливо улыбаясь и вытирая мокрые глаза, сообщила Аня. — А где Дуся, то есть Харьяс?

Девушки теперь уже знали, что их старшая подруга и наставница — бывшая военнослужащая, жена командира подполковника Чигитова.

— Шуре суставы натирает, — ответила Варя. — Сейчас прибежит.

Шура до сих пор не поправилась от зверских побоев и карцера.

Особенно плохо она чувствовала себя весной и осенью, у нее обострялся ревматизм, опухали, становились очень болезненными суставы. Жак Кутюрье доставал и приносил ей противорецидивные средства. Все боялись, как бы немцам не стало известно, как она плоха. С людьми, которые не могли работать, они расправлялись безжалостно.

— Ну, теперь я тоже сбегаю, посмотрю, правда ли, что наши идут, — сказала Харьяс, закончив массаж и торопливо вытирая руки о тряпку.

По лицу Шуры потекли слезы.

— Ты что это, Шурочка?

— А я даже не могу их встретить…

— Ничего, ничего… Если наши пришли, значит — победа. Значит, нас вот-вот отправят домой. А там не пропадешь: положат в больницу, потом направят на курорт, на юг к Черному морю… Ну, я побежала. — Харьяс наклонилась над опечаленной подругой, поцеловала ее в щеку. — Вернемся, все расскажем.

Шура чуть заметно кивнула головой. Ее лицо было бледно-серым, как наволочка подушки.

У ворот лагеря собралась огромная толпа. Над ней бурлила ликующая многоязычная речь.

— Надо немедленно выбрать старшего и взять управление лагерем в свои руки! — предлагали одни.

— Придут советские военачальники, сами назначат коменданта, — возражали другие.

— Надо проверить, не остался ли здесь кто из немцев. Их нужно арестовать!

Группа мужчин-французов тотчас направилась к зданию комендатуры. Через несколько минут они вернулись, кроме нарукавных повязок с фашистской свастикой там им никого и ничего обнаружить не удалось. Несомненно, вся комендатура лагеря сбежала заблаговременно, когда узники были на заводе. Вслед за ними исчезла и охрана.

У Харьяс радостно забилось сердце: значит, и негодяй Явушкин увязался за своими хозяевами, и ей можно уже не бояться где-то встретиться с ним. А ведь однажды она чуть не столкнулась с этим гнусным человеком: после смены он выходил вместе с их колонной с заводского двора. Не все узники знали, что он из России. Ей показали на него, сказав:

— Самый жестокий из охраны. А похож не на немца, скорее на японца, что ли…

Харьяс только и ответила:

— Придет время, он заплатит за все.

С востока, по широкой магистральной дороге, лязгая гусеницами, уверенно и внушительно двигалась танковая колонна. Сорвав с голов платки, шарфы и размахивая ими как флажками в день праздничной демонстрации, бывшие узницы побежали навстречу советским танкам.

Харьяс догнала девчат на повороте дороги к шоссе, ухватила за руку Аню, едва передохнув, попросила остановиться, — в последнее время у нее появилась одышка.

Но Аня, вся во власти охватившей ее радости, не поняла или не расслышала слов подруги. Она, на миг приостановившись, крепко сжала узкую кисть Харьяс и побежала дальше, весело стуча по камню деревянными подошвами башмаков.

Чигитова постояла две-три минуты, пропуская бегущих мимо мужчин и женщин, и уже не так быстро, как вначале, держась за сердце, пошла на восток. Она не спускала глаз с приближающихся танков. Вот из первого заметили толпу людей. Он остановился. Из люка вылез и соскочил на землю молодой майор. Его мгновенно окружили бывшие узники. Их звонкие, взволнованные голоса заглушали слова командира, который, очевидно, расспрашивал о немецких войсках, потому что люди, перебивая друг друга, показывали в стороны города Висмара, находящегося в тридцати пяти километрах к западу от Ростока. В том направлении отступали остатки разбитых гитлеровских частей.

Один за другим открывались люки остальных боевых машин. Харьяс попыталась побежать, но ей вновь пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Да, за три с половиной года жизни в фашистском трудовом лагере ее здоровье сильно пошатнулось. Не прошли бесследно тоска и страдания по сыну и мужу, нечеловеческие условия жизни в неволе.

Майор поднялся на свою машину и рукой показал направление, в котором следует двигаться танковой колонне, не заходя в Росток, на Висмар…

Толпа неохотно расступилась. Как жаль, что танкисты не могут здесь подольше задержаться. Их задача преследовать врага, окончательно разгромить его. Харьяс долго смотрела вслед танкам: быть может, там кто-нибудь из ее земляков. Ей так хотелось хоть что-то узнать о близких, сообщить о себе.

На входных воротах лагеря развевались флажки союзников — СССР, Америки, Англии, Франции. Это было делом рук энергичных, предприимчивых французов. Где они достали материал? Когда успели все это сделать?

Весна в этих краях наступала значительно раньше, чем в средней полосе России. В день освобождения Ростока погода стояла удивительно солнечная, теплая. Небо казалось необъятно обширным, безмерно глубоким. Воздух был чистым, свежим. Пахло терпкой зеленью распускающихся деревьев и влажной землею…

Более трех лет люди томились в этом мрачном лагере, но впервые заметили, как занималась, расцветала, входила в силу лучшая пора года — весна…

16

В семенную лабораторию Вутланского районного земельного отдела Харьяс пошла работать без колебаний. Здесь ей предоставили приличную квартиру (прежняя была занята новым директором химического завода), небольшой приусадебный участок, продуктовые карточки. «Временно поработаю, — решила она, — а когда вернется Кируш, решим, как дальше быть».

После освобождения из трудового лагеря она недолго состояла на службе в эвакогоспитале в Германии. Оттуда ее вскоре демобилизовали. Вернувшись на родину, в Чувашию, Харьяс какое-то время жила в семье Элле, где воспитывался ее внук.

Долго там оставаться Харьяс не могла: к Элле переехала их овдовевшая старшая дочь с детьми, со дня на день ждали возвращения Славы. Христовы хлопотали для себя жилплощадь, но получить квартиру в трудное послевоенное время было делом почти безнадежным.

Мария Фадеевна ревниво поглядывала на мужа, когда тот заводил с Харьяс о чем-нибудь разговор. В ее обращении с Чигитовой появилась откровенная холодность. Да и Евдокия Митрофановна, чувствовалось, не считала больше ее своей близкой родственницей: Тамары нет, Сережа долго жить один не будет, значит…

Харьяс не обижалась: все логично, закономерно, такова жизнь. Она была счастлива, что остались в живых ее сын и муж, искренне считала себя обязанной семье Элле за то, что они в трудные военные годы выходили, сберегли ее внука, их внука… Харьяс поблагодарила всех за гостеприимство, забрала шестилетнего Ромика и уехала с ним в Вутлан.

Весть о победе застала Сергея в чебоксарском госпитале. Демобилизовавшись, он стал готовиться к поступлению в институт. Всю войну он мечтал об этом. И вот теперь, наконец, ничто не сможет помешать ему получить высшее образование.

Сергей подал заявление в Ленинградский политехнический институт и вскоре поехал сдавать экзамены.

Кирилл Герасимович после победы над Германией был переброшен на Дальний Восток. После капитуляции Японии он находился в Порт-Артуре, писал, что скоро вернется домой.

В Вутлане Харьяс встретили тепло, сердечно: к этому времени в город вернулись Мурзайкины, Иштулов, Стемасов.

Уга Атласовна приняла предложение возглавить детский санаторий, Иван Филиппович был избран председателем райисполкома. Архип Прокопьевич Иштулов поступил на химзавод на должность начальника механического цеха.

Его жена, Александра Макаровна, всегда отличавшаяся добротой, чуткостью, принялась помогать Харьяс перетаскивать вещи, обставлять ее новую квартиру.

Двенадцатилетний сын Иштуловых, Аркадий, сразу взял под свою опеку Романа. Он играл с ним, водил его по городу, брал с собой в кино.

Александра Макаровна не возражала, чтобы Харьяс приводила Ромика к ней на время работы. Но квартира Чигитовой находилась поблизости от семенной лаборатории, и это очень выручало. В свободную минуту она могла сбегать домой, накормить внука. Иной раз даже брала его с собой. Молоденькая лаборантка охотно болтала с мальчиком, дарила ему книжки с картинками, цветные открытки.

Жизнь налаживалась, затягивались раны, нанесенные войной.

Харьяс хотелось забыть обо всем пережитом в лагере, на войне. Невозможно быть счастливой, помня о тех ужасах.

Шла подготовка к весенней посевной кампании. В районной газете было опубликовано решение районного Совета о сортировке и подготовке семян яровых к севу. Харьяс и лаборантка ежедневно подавали председателю райисполкома сведения о всхожести семенного материала.

Семена яровой пшеницы колхоза «Малалла»[7] имели нулевую всхожесть. Прежде чем сообщить об этом в райисполком, Харьяс выяснила причину непригодности зерна: его засыпали в семенной фонд от зимнего обмолота.

В очередной сводке председателю райисполкома пришлось сообщить об этой неприятности.

К концу рабочего дня Мурзайкин позвонил в семенную лабораторию:

— Харьяс Харитоновна? Попрошу срочно зайти ко мне.

Через несколько минут Чигитова сидела перед Иваном Филипповичем.

— Итак, по законам химии, пшеница колхоза «Малалла» не дает всхожести?

Харьяс поняла: Мурзайкин намекает на то, что она работает не по специальности.

— И по законам биологии тоже, — вставила она.

— Допустим, допустим, — не стал возражать Иван Филиппович. — А известно ли тебе, что существуют еще политические законы.

— То есть? — не поняла Чигитова.

— Я должен рапортовать центру о стопроцентной пригодности семян к севу.

— Ну, а если этого нет? Зачем же обманывать, вводить в заблуждение? — выразила недоумение Харьяс.

— Затем, чтобы нашему с вами району не оказаться на последнем месте по республике.

— Да, жаль, что колхоз «Малалла» подвел нас, — согласилась заведующая лабораторией. — Как им пришло в голову — засыпать в семенной фонд зерно, перезимовавшее в поле?

Мурзайкин поднялся с кресла, поскрипывая хромовыми сапогами, прошелся по кабинету. Как бы в тяжелом раздумье, остановился у широкого окна, за которым стояли запорошенные последнемартовской метелью деревья. Тяжело вздохнув — пусть поймет эта женщина, какая у него ответственность на плечах, — одернул военный китель без погон с орденами и медалями на груди.

— У меня к тебе, Харьяс Харитоновна, просьба. Поставь-ка в своем акте стопроцентную всхожесть. А я потребую от председателя колхоза срочной замены семян.

— В колхозе «Малалла» других семян нет.

— Займет у соседа. Я дам указание. А ты пока поддержи честь района… и своего председателя, конечно. Мурзайкин не может быть последним. Понимаешь? Я же фронтовик, имею правительственные награды. Сейчас я просто не имею права отставать от соседей. Не правда ли?

Чигитова, как бы не поняв, чего от нее хотят, согласилась:

— Пожалуйста. Только пусть сначала заменят семена и привезут их в лабораторию на анализ.

— Нет, сначала ты подпишешь! — Мурзайкин начальственно вскинул голову, его жирный заросший подбородок задрожал от негодования.

— Но это будет нечестно, — сопротивлялась Чигитова. — Вдруг они не найдут замены, засеют поля мертвыми семенами…

— Я вижу, Харьяс, ты не патриотка своего района.

— Ну что вы, Иван Филиппович, именно из патриотических чувств я и настаиваю на…

— Ну, знаешь, дорогая моя, я ведь могу и усомниться в этом… И у меня есть для этого веские основания.

— Это какие же? — не поняла Чигитова.

— Люди, побывавшие в плену, не всегда и не у всех внушают доверие… Кто заставит меня верить тебе? Может, тебя немцы завербовали вредить Советской власти. Кому не известно, что военнослужащих они или расстреливали, или держали в концлагерях. А лейтенант Чигитова Харьяс Харитонова все самое трудное время отсидела в укромном местечке — в трудовом лагере. Ну как?

Чигитова обомлела.

— Иван Филиппович, как вы посмели такое сказать! — пролепетала она побелевшими губами, еще надеясь усовестить Мурзайкина. — Ведь вы же сами были на фронте, знаете, как я оказалась в фашистском трудовом лагере.

— Да, я был на фронте, рисковал своей жизнью, а такие, как ты, в это время работали на немцев против нас. Имей в виду, если я уволю тебя с работы, ты уж нигде в моем городе не устроишься. Так что выбирай: или ты немедленно подпишешь стопроцентную всхожесть, или я подпишу приказ о твоем увольнении. За саботаж важнейшего государственного дела — посевной кампании.

В мыслях Харьяс, только что ясных, здравых и смелых, возник провал. Она хотела что-то сказать, возразить, но на ум ничто не шло. Появилось ощущение полной растерянности: против нее так много можно сказать, а в защиту ни единого слова.

Острая, как лезвие ножа, боль полоснула сердце.

Харьяс показалось, что из-под нее выбили стул. И вот она падает, падает… Вскинула руки, чтобы удержаться. Но у стула, на котором она сидела, не было подлокотников. Да и сил совсем не осталось, чтобы о чем-то думать, за что-то бороться…

И тут что-то стремительно ринулось ей навстречу, от боли зазвенело в висках…

— Харьяс, Харьяс Харитоновна, да ты что? — тормошил Чигитову Мурзайкин, пытаясь поднять ее с пола. Но обессилевшее, обмякшее тело было тяжелым, непослушным. — Ну и ну, расчувствовалась. Неженка какая… Подумать только, слова сказать нельзя. Ну, хватит Харьяс Харитоновна, дурачиться. Поднимайся, а то войдет кто-нибудь в кабинет, подумает черт знает что…

Но поняв, что до Харьяс не доходят его слова, полные едва сдерживаемого негодования и отчаянья, Мурзайкин снял телефонную трубку, позвонил в поликлинику:

— Пришлите ко мне в кабинет врача, с посетительницей стало плохо. Да ничего особенного… Видно, сознание потеряла… Народ-то теперь нервный пошел…

Врач и медсестра долго отхаживали Чигитову. Когда Харьяс пришла в себя, она с удивлением осмотрелась, испуганным шепотом спросила:

— Где я?

— Все в порядке. Вы в кабинете председателя райисполкома, — утешила ее медсестра. — Видите, вот и он… Вам немножко плохо стало, но все прошло.

— Ты что же это, Харьяс Харитоновна, так распустила свои нервы? — начальственно упрекнул женщину Мурзайкин.

Услышав его голос, Чигитова глубоко, с надрывом всхлипнула и вдруг истерично зарыдала.

— Придется в больницу отвезти, — вроде бы виновато разведя руками, решила врач, — Иван Филиппович, нельзя ли воспользоваться вашей машиной? Так вести ее опасно — вдруг инфаркт…

Чигитова пролежала в больнице около месяца. Выяснилось, что у нее слабое сердце, истощение центральной нервной системы.

Ромика приютили у себя Иштуловы. Архип Прокопьевич и Александра Макаровна почти ежедневно навещали Харьяс, приносили ей передачи, не богатые, но в трудное послевоенное время для больного, одинокого человека и они были бесценными. Архип Прокопьевич советовал Харьяс оставить работу в семенной лаборатории, перейти на химзавод:

— Там, по крайней мере, вы не будете встречаться с Мурзайкиным и подчиняться ему. Леонтий Стемасов служил у него на рембазе, рассказывал, что это за человек. Да и я сам знаю какой он. И поверьте, время рассудит, покажет, кто чего стоит…

Часть вторая

1

Ранним августовским утром Аркадий Иштулов подошел к небольшому деревянному домику на окраине Вутлана. О том, что он только что с поезда, говорили его утомленный вид, чемодан в руке и плащ, небрежно переброшенный через плечо.

В домике еще спали, окна задернуты темными шторами, на крыльце в лучах восходящего солнца сверкала нетронутая роса.

Аркадий, счастливо улыбаясь, поставил на землю чемодан, перебросил на другое плечо плащ и глубоко, до головокружения, вздохнул свежий, настоянный на цветущих травах воздух. Он был несказанно доволен тем, что теперь уже навсегда вернулся домой, что родной городок встретил его таким светлым лучезарным утром.

Аркадий присел на ступеньки крыльца. Солнечные лучи, становясь все теплее, собирали с земли рассыпанную за ночь росу. Откуда-то появился кот Тимофей. Выгнувшись, он зевнул и стал тереться о ноги Аркадия. Потом, свернулся клубочком, задремал.

«Узнал, не забыл», — обрадованно подумал Аркадий и погладил кота по спинке. Тимофей приоткрыл яркий зеленый, точно светофор, глаз и вновь его смежил.

Аркадию не хотелось нарушать сон родителей — пусть поспят его добрые старички. И ему не вредно после душного вагона поезда насладиться этой сельской красотой и свежестью.

Но вот скрипнули половицы в сенцах. Звякнул металлический ковш о ведро, кто-то вышел напиться, значит, проснулись.

Аркадий почувствовал, как радостно застучало сердце. Он вскочил со ступеньки, взбежал на крылечко, легонько коснулся белой кнопки звонка.

Дверь тотчас приоткрылась.

— Сынок, ты?.. Приехал!

Аркадий стремительно переступил порог и крепко обнял мать. Она, радостно говоря что-то, прижалась седой головой к его груди.

— Ты что же это телеграмму не отбил? — вдруг спросила Александра Макаровна, отстраняясь от сына и поправляя выбившиеся из узла волосы.

— Да не хотел волновать, беспокоить. Домой же ехал, не в гости, — объяснил Аркадий.

— Да так-то так… А все же лучше, если бы отбил, я бы пирогов напекла.

— Да не надо никаких пирогов, мама, что я голодный, что ли? Отец спит еще?

— К утру только и уснул, а то все в постели ворочался, бессонницей стал что-то страдать. Аркаша, а тебя как, можно поздравить или еще нет?

— Можно, мама, можно! — воскликнул Аркадий, вновь привлекая мать к себе. — Не волнуйся, все в порядке. Диплом в чемодане лежит, а новоиспеченный инженер вот он, перед тобой!

— Ну, слава богу, слава богу, — счастливо всхлипнула Александра Макаровна, и Аркадий вдруг заметил, как она за последние годы обрюзгла, постарела. Возраст. Тут уж ничего не поделаешь. И все же ему сразу стало как-то не по себе. И не только от того, что родители сдают, а еще и потому, что они вроде бы этого даже не замечают. Смирились, что ли? Неужели это когда-то придет и к нему?

— Сынок, что же мы стоим в сенцах? Пойдем в комнаты, может, ляжешь, соснешь. А я в это время завтрак приготовлю.

— Что ты, мама! Разве я сейчас усну? Дай мне полотенце, я на речку сбегаю, искупаюсь. На мне пыли — хоть выбивай. Окно в вагоне было открыто, вот нас и припорошило.

— А, может, баньку истопить? — тотчас засуетилась Александра Макаровна. — Вода наношена, дрова припасены. Только и остается чиркнуть спичкой.

— Нет, мама, давай полотенце, я пошел на речку. Я же все лето мечтал об этом, как приеду домой и побегу купаться.

— Ну, ну, — согласилась Александра Макаровна. — А ты не потный, сыночек? Утром-то вода, наверное, холодная, погодил бы, пока она прогреется…

Неглубокая, но чистая и быстрая река протекала метрах в двухстах от дома Иштуловых. Архипу Прокопьевичу как-то предлагали квартиру в четырехэтажном заводском доме. Но он отказался: не хотел уходить от реки, леса. Чем старше человек, тем больше его тянет к первозданной красоте природы и тишине.

Аркадий сбросил с себя одежду и, разбежавшись, нырнул. Несколько метров проплыл под водой. Вынырнув и шутливо отфыркиваясь, направился к противоположному берегу. Студеная вода обжигала тело, захватывало дух, но зато с каждой минутой Аркадий чувствовал себя бодрей.

Вот он выскочил на берег. С потемневших волос, с потяжелевших сатиновых трусов струйками сбегала вода. Аркадий схватил жесткое махровое полотенце и докрасна растер им тело. Какое блаженство!

Румяный, свежий, с гладко зачесанными назад волосами, Аркадий взбежал на пригретое солнцем крыльцо своего дома, распахнул дверь и увидел отца.

Чисто выбритый, в свежей сорочке и новых брюках Архип Прокопьевич шагнул навстречу Аркадию. Боясь показаться сыну излишне сентиментальным, он вроде бы небрежно бросил:

— Привет товарищу инженеру!

— Здравствуй, папа!

Отец и сын по-мужски коротко обнялись, поцеловались. Прошли в горницу.

Мать внесла кипящий самовар, пригласила мужчин к столу. За завтраком Аркадий начал расспрашивать отца, не жалеет ли он, что перешел с химзавода на строящийся завод тракторных запасных частей.

— Тут интересней, — заверил Архип Прокопьевич. — Кстати, твой отец избран в партком и теперь заместитель секретаря.

— Поздравляю, папа! — повеселел Аркадий. Теперь он избавился от грустного ощущения, что его родители сильно сдали. — Как идет строительство?

— Главный корпус готов, — с заметной гордостью ответил Иштулов-старший. — Механический цех сильно разросся, больше ста металлорежущих станков установили. Три автоматические линии вступили в строй. Сергей Кириллович предлагает разделить его на два самостоятельных цеха.

— Ты про Чигитова говоришь? Он работает в механическом?

— Да, ты еще не знаешь о наших заводских новостях! — спохватился Архип Прокопьевич. — Шаров-то уехал, так теперь на его место главным инженером назначен Сергей Чигитов.

— Вот оно что, значит, Сережа в гору идет. Ну, молодец! Выходит, мне работать под его началом! Как он себя показал?

— Руководитель он — лучше не надо, деловой, энергичный… Все довольны им. Побаиваемся, как бы в Чебоксары не переманили. Отец его там работает, считай, всей промышленностью Чувашии заправляет.

— Харьяс Харитоновна тоже там?

— Нет, она преподает в сельскохозяйственном институте.

— Роман так с ними и живет или остался с отцом?

— С дедом и бабушкой. По-моему, он их даже своими родителями считает. Во всяком случае Харьяс называет мамой, Кирилла — папой.

— Святой человек этот Кирилл Герасимович! Сергея воспитал, теперь вот его сына.

— Да, он прекрасной души человек. Что касается Романа… А что бы он делал со своим отцом? Сергей ведь так и живет один.

— Чего же он не женится? Не может забыть первую жену?

— Как не женится? Он давно женат. Только вот семейная жизнь у них что-то не ладится: не хочет жена переезжать сюда из Ленинграда. Конечно, после такого города наш Вутлан — захолустье, провинция. Вот и кочуют два чудака, то он к ней мчится на свидание, то она к нему наедет на недельку-две. Только не жизнь это… Питается Сергей в столовой, одна уборщица заводская стирает ему белье, другая ходит домой убираться. Иной бы давно такой жизни не выдержал, а этот с головой ушел в работу, так вроде и не замечает. Только ненормально это, ненормально!

— Директор завода тот же? — продолжал интересоваться Аркадий.

— Тот же, но часто болеет. Заводом фактически заправляет главный инженер.

Александра Макаровна слушала, слушала и не выдержала:

— Да вы будете есть?! Все стынет, вид теряет, а они бог знает про чего болтают. Наговоритесь еще про других да про работу. Знайте, ешьте себе да пошли бы вздремнули — один с дороги, другой тоже всю ночь с боку на бок вертелся. Наверное, на заводе что-нибудь не ладится или предложение какое придумал. Как это по вашему-то называется?

Аркадий воспринял слова матери как упрек — не расспросил о здоровье родителей, толком не поведал о себе, своих планах…

Отец рассеял неловкость:

— А о чем же нам еще говорить, как не о работе? Слава богу, сами все живы, здоровы, дом как стоял, так и стоит на месте…

За окном послышался нетерпеливый сигнал автомобиля.

— Это еще что такое? — всполошилась Александра Макаровна, бросив на мужа испепеляющий взгляд, — неужели опять за тобой? Ведь во вторую смену работаешь. Нормальные люди днем отдыхают, с семьями на природу едут. А ты?

Архип Прокопьевич, чувствуя себя виноватым — и в самом деле, — сын приехал, — неловко как-то поднялся из-за стола, оправдываясь, промолвил:

— Хотели новый компрессор опробовать, а что-то не ладится. Договорились сегодня вот утречком собраться, наладить. Жаль ведь рабочее время на такое вот дело тратить. Ну, я поехал, а ты, сынок, уж извини меня, отдохни пока.

— Нет, нет, я с тобой, папа. Можно? Не помешаю?

У отца вспыхнули глаза — сын-то весь в него!

— Ну, мать, теперь ты нас двоих не одолеешь! Так что лучше сразу перестраивайся.

Отец и сын вышли со двора, сели в новенькую зеленую «Волгу»… Замелькали деревянные домики вперемежку с высокими кирпичными зданиями. А вот уже и мощные заводские корпуса.

— Не терпится? — только и спросил Архип Прокопьевич и, не скрывая гордости за сына, улыбнулся и вроде бы даже помолодел. — Ну, ну, давай! И в самом деле, чего зря время терять? Жизнь ой как быстро катится… Чем больше сделаешь, тем длинней и счастливей она будет казаться. Не забывай этого, сынок.

Около заводоуправления они расстались. Старший поспешил в кабинет главного инженера, Аркадий задержался во дворе, осматривая заводские корпуса. Год назад он и Анна Мурзайкина проходили здесь производственную практику. Но как многое за это время переменилось! Выросли главный корпус, в прошлом году он был отстроен лишь наполовину; кузнечный и литейный цеха, тогда они только закладывались.

Да, прав отец, огромное счастье участвовать в таком большом деле.

— А, приехал! — Георгий Кокки, низкорослый, в сатиновой рубахе с расстегнутым воротом, схватил Аркадия за руку, энергично потряс ее. — Что, любуешься на дело рук наших? Сам-то когда думаешь приступать? Диплом в бумажнике? Давай показывай. А то возьму да не поверю, что ты — инженер.

— В чемодане он, — ответил Аркадий. — Я ведь только сегодня утром приехал, не успел еще студенческие вещи разобрать. Слушай, ты вечером свободен? Давай, заходи к нам, вот и обмоем мой диплом. Договорились?

— Это мы — когда угодно, долго упрашивать не заставим, — дурачился Георгий. Он по характеру был копией своего отца. — Но с другой стороны, зачем спешить? После госэкзаменов, наверное, у тебя еще кровяное давление не упало. А спиртное, говорят, его до наивысших цифр поднимает.

— Не волнуйся, мне это не повредит. Давление у меня за время экзаменов не поднялось, а снизилось. Гипотонией врачи это называют.

— Ну, если так, тогда можешь на меня рассчитывать, как на самого себя. Ничуть не меньше. Пойдем, покажу свой механический. Уверен — ахнешь.

Вошли в гулкий, огромный механический цех.

— Учти, у нас самые интересные, самые умные машины. Нет, я не агитирую, констатирую факт… Походи, посмотри, решай. Ну, а я побежал: дел по горло, а времени в обрез.

— Вечером жду! — крикнул вслед Аркадий.

— Ну! Я же сказал: мое слово — кремень!

В инструментальном корпусе внимание Аркадия привлек уникальный станок. Работал он с точностью до микрона и помещался в специальной камере со строгим температурным режимом. Парень, работавший на этом станке, белобрысый, в новенькой спецовке, неодобрительно покосился на Аркадия.

Иштулов подошел, представился. Тот сразу смягчился.

Разговорились. Для рабочего станок был как бы живым существом. Он говорил о нем — «любит», «не переносит», «терпеть не может»… И нежно гладил узкой мальчишечьей ладонью холодную стальную поверхность.

— Вы здешний? — спросил Аркадий.

— Нет, из Челябинска приехал.

— Давно с ним работаете? — Иштулов смутился. Он тоже заговорил о станке, как о живом существе.

— Около шести месяцев, с тех пор как его здесь установили.

Аркадий поднялся на второй этаж. На крайней двери прочитал: «Комитет ВЛКСМ». Постучавшись, вошел в кабинет. Навстречу ему, радушно улыбаясь, поднялся секретарь комитета комсомола Омар Тимбаев, плотный, черноволосый, с круглым скуластым лицом парень. Иштулов был знаком с ним еще с прошлого года, знал, почему он, казах по национальности, осел в этих краях. Два года назад Омар приехал в Вутлан из Караганды за своей невестой. Но заболела мать Веры. Родители не соглашались отпустить дочь одну в Караганду. Решили сыграть свадьбу в Вутлане. А мать все не поправлялась. Единственная дочь не хотела покидать родителей в такое трудное для них время. Договорились, что Омар поедет домой пока один. Но Тимбаев все откладывал и откладывал отъезд: нелегко было ему расстаться с молодой женой. Лучше уж подождать, когда поправится теща, и поехать вместе с Верой. Омар решил поступить временно на работу. Он полюбился молодежи завода тракторных запасных частей за веселый нрав, неиссякаемую энергию. Незаметно промелькнул год. Омар Тимбаев больше не торопил жену с отъездом: привык к людям, к щедрому чувашскому краю. Комсомольцы завода избрали его своим вожаком.

И вот Омар, пожимая руку Иштулову и усаживая его на стул, радушно расспрашивал:

— Значит, дипломированный инженер? Поздравляю, друг, молодец! Но так и знай — работать только у нас. Еще не выбрал место? Знаешь что, иди в отдел главного металлурга. В чугунолитейном проектируется автоматическая линия. Очень интересное дело. И люди вот как — по завязку — нужны.

Аркадий пояснил — он не металлург, а инженер-механик. И, очевидно, будет работать в механическом цехе.

— Ну что ж, и это — лучше некуда, — согласился Тимбаев. — К работе когда думаешь приступить?

— Да хотелось бы пока отдохнуть. Месяц положено…

— Значит, через месяц? Да, долго ждать. — Омар, откровенно удрученный, на секунду задумался. — Знаешь, Аркадий, просьба к тебе большая имеется…

— Какая?

— На днях мы едем в подшефный колхоз, расскажем о бригадах коммунистического труда, дадим концерт. Слушай, почему бы тебе не поехать с нами?

Аркадий растерялся:

— Ну, а мне-то что там делать? Я же почти ничего не знаю о ваших заводских и комсомольских делах.

— Не беда. Примешь участие в концерте. Ведь ты же пять лет прожил в большом городе. В театры ходил? Ходил. На концертах бывал? Бывал. Вот и исполнишь что-нибудь — песню какую или стихи…

Иштулов расхохотался:

— Ну и комик ты, секретарь! На концертах я был зрителем, а не исполнителем.

— Вот и хорошо, а теперь будешь исполнителем. Я же знаю студентов, они народ веселый, на все руки… А девчата наши как обрадуются. Насколько у них энтузиазма прибавится! Понимаешь? Так что записать: стихи читаешь, пляшешь или песню поешь?

— Ну, Омар, вижу не зря тебя избрали секретарем. Черт с тобой, пиши — лирические стихи Михаила Сеспеля, можно и Есенина. Подойдет или нет?

— Ну, конечно, подойдет. Как не подойти? Я все думал: чего-то у нас в репертуаре не хватает, теперь понял, как раз их — стихов Есенина. Спасибо, друг, спасибо! Итак, послезавтра, в субботу, поедем на автобусе, сразу же после дневной смены…

— Но знай, при одном условии…

— Какое условие?

— Сегодня вечером вы с женой приходите ко мне обмывать мой диплом. Будет еще кое-кто.

Тимбаев, как бы защищаясь, вскинул руки:

— И это ты говоришь мне — комсомольскому руководителю?

— Да не волнуйся, вино будет только сухое.

— Слушай, да ты, я вижу, меня за мужчину не считаешь?

Оба расхохотались.

— Ну как, договорились, придешь? — спросил Аркадий от двери.

— Прийти можно, почему не прийти? Такое событие — молодой инженер устраивается на завод. Только что-то у меня на зубах сразу оскомина появилась. Не иначе как от «Цинандали».

— Ага, понял, значит, покрепче что-нибудь требуется.

— Ну, если ты таким смышленым и инженером будешь, не пропадем. Но имей в виду — в пределах нормы.

— Норму на месте установим.

С завода Аркадий возвращался пешком. На ближайшей автобусной остановке увидел Анну Мурзайкину. В тяжелые военные годы вместе ждали вестей от родителей, когда кончилась война, вместе радовались их возвращению. Анна была чуть старше, но среднюю школу они закончили одновременно, оба поступили в один институт.

В первые годы учебы в Москве юноша и девушка почти не разлучались. Одни считали их братом и сестрой, другие женихом и невестой. Но их связывала чистая товарищеская дружба. Среди незнакомых людей каждому из них было бы так одиноко… Аркадий думал, что так будет всегда. Но в прошлом году во время производственной практики в жизнь Анны вошел инженер Альдиаров…

Аркадий направился к Анне. На ней было яркое крепдешиновое платье, соломенная шляпка с широкими полями, из-под которой на узкие плечи ниспадали густые темно-русые волосы. Синие материнские глаза были густо опушены иссиня-черными длинными ресницами. Маленькие пухлые губы ярко алели на нежно-белом лице.

— Здравствуй, Аня. Ты когда приехала?

— Привет, Аркадий. Только вчера.

— Сбежала на день раньше, чтобы не поехать вместе со мной? Боишься, Альдиаров приревнует?

— Брось болтать. При чем тут Альдиаров? Просто спешила домой, по маме и папе соскучилась. Может, еще скажешь, хотела самую хорошую работу выбрать?

— Этого не скажу, на заводе полно вакантных должностей. Я только что оттуда.

— В самом деле? — удивилась Анна. — А я ведь тоже была там. Как же мы не встретились? Ты к кому ходил? Куда тебя направляют?

— Об этом я пока ни с кем не говорил. Зашел просто так, взглянуть на завод. Знаешь, сегодня вечером у меня будут гости, приходи.

— Это по какому же случаю? — Анна кокетливо вскинула черные в ниточку брови.

— По случаю посвящения в инженеры. Можешь и своего Григория пригласить. Придешь?

— Постараюсь.

Подошел автобус. Анна кинулась к двери. Уже с подножки крикнула:

— А без Альдиарова не пустишь?

Аркадий не ответил: знает ведь, что он немножко ревнует ее к этому парню, вот и бьет по больному месту!

2

Аркадий испуганно встрепенулся, над его головой раздался оглушительный петушиный крик. Он открыл глаза. В сером предутреннем сумраке обозначился сеновал. На насесте сидел крупный угольно-черный петух. Переступая с ноги на ногу и косо поглядывая на спящих, он явно собирался повторить побудку.

— Киш-ш, сумасшедший! — Аркадий схватил пучок сена, свернул его в жгут, швырнул в петуха. Тот с оскорбленным видом шарахнулся в сторону, но тотчас, обретя прежнее достоинство, слетел вниз и, подобрав крылья, важно направился к выходу.

В это время все село, как по команде, огласилось близкими, звонкими и отдаленными, едва слышимыми петушиными голосами. Они радостно и победно возвещали о наступлении нового дня.

— Вот черти, кто их на такую рань заводит? — повернувшись на другой бок, проворчал Тимбаев. — Наверное, еще и солнце не взошло…

— Все, петухи отголосили, можно продолжать спать, — отозвался Аркадий. — Теперь до обеда голоса не подадут.

— Дурак, послушался тебя, — сонно зевнул Тимбаев. — Легли бы как все нормальные люди в избе, выспались бы как следует. Так нет, подавай ему сеновал, городской романтик!

Иштулов не отозвался. Натянув на голову одеяло, он сделал вид, что заснул.

Проснулись они, когда солнце через слуховое окно сарая ярко осветило сеновал.

— Подъем! — крикнул Аркадий, взглянув на наручные часы. — Ну и соснули. Вот что значит свежий воздух, аромат трав, а ты «легли бы в избе…».

Тимбаев бодро вскочил вслед за Аркадием.

Во дворе их поджидал хозяин Миндубай — престарелый человек со сморщенным безбровым лицом и редкой седой бородкой.

— Небось чуть свет проснулись, — с сожалением произнес он. — В деревне так — то петухи орут, то коровы мычат.

— Мы и в городе рано встаем, — ответил Тимбаев. И удивленно посмотрел на хозяина: такой ранний час, а тот уже явно навеселе. Миндубай, поняв гостя, ухмыльнулся.

— Думаете, небось хозяин подкрепился спозаранку? А вот и нет, в таком виде с поля вернулся.

— Работали? — удивился Аркадий.

— Какое там! — отмахнулся Миндубай. — Чук справляли. Хотели и вас пригласить, да передумали: еще смеяться над нами стали бы.

— Чук? Вы справляли чук? — переспросил Аркадий. Ему все еще не верилось, что есть люди, которые до сих пор почитают этот старинный обрядовый праздник. Повеяло глубокой древностью… Нет, это невероятно!

— А то как же, всю ночь праздновали, — хвалился Миндубай. — В честь нашей Эльбану. Пили пиво и самогонку, песни пели почти до самых петухов. Как когда-то наши деды-прадеды. Это вы теперь никого не почитаете.

— Это кто же такая Эльбану? — спросил Тимбаев, поочередно глядя то на старика, то на Иштулова.

Миндубай окинул его неодобрительным взглядом, сердито спросил:

— Ты чуваш?

— Нет, казах.

— Ну, тогда другое дело, — подобрел старик. — А чувашу стыдно не знать про Эльбану.

Но оказалось, что и Аркадий впервые слышал это имя. Тогда вот что рассказал им старый Миндубай.

…Много веков назад на чувашскую землю напали иноземные захватчики — Золотая орда. Чуваши дружно поднялись на защиту своей родины. Неподалеку от деревни Азамат встретились они с войском противника. Но силы были неравными, ряды защитников дрогнули… Тогда из толпы чувашских женщин, стоявших поодаль, к воинам вышла девушка Эльбану.

— Стыдитесь, мужчины! — крикнула она. — Неужели вы допустите, чтобы родную землю топтали копыта вражеских коней. Неужели не защитите от поругания своих жен, сестер, матерей?! Вперед, за мной!

С мечом в руках Эльбану отважно устремилась на врага. За ней бросилось все войско. Чувашская земля была спасена от разорения. Но Эльбану, храбрая, прекрасная, пала в этой страшной неравной битве.

С тех пор благодарные потомки каждый год справляют чук в честь Эльбану — отважной дочери народа.

— Вот и этой ночью праздновали, — добавил Миндубай, — одни старики, правда. Молодежь то ли стесняется, то ли не знает, кто такая была Эльбану…

Аркадий выразил сожаление, что вчера им не сказали о чуке, они непременно приняли бы участие в этом древнем национальном торжестве. Ведь это так интересно!

— А в книгах об этом писалось? — спросил Тимбаев.

Миндубай пожал плечами.

— Мы, старики, не по книгам живем. Об Эльбану мне еще дед рассказывал. А он слышал эту историю от своего деда. Так от стариков к молодым и передавалась память о храброй девушке Эльбану. А вот теперешнюю молодежь это совсем не интересует. Умрем мы, старики, и забудется Эльбану. Нехорошо это, нехорошо. Добрые дела должны жить вечно.

— Это верно, — согласился Аркадий. — Слушай, Омар, давай запишем этот рассказ и пошлем его в Чебоксары, а газету.

— Неужели напечатают? — усомнился Миндубай.

— А почему бы нет? Люди очень любят читать легенды своего народа, — поддержал Тимбаев друга.

— Вот-вот, и я так толковал нашим комсомольцам. А они в один голос: «Темнота это, дедушка Миндубай, предрассудки». Я так думаю, если бы Эльбану в наше время такое дело совершила, ей бы обязательно присвоили звание Героя Советского Союза.

— Верно, обязательно, — согласился Омар. — Только, дедушка Миндубай, я уверен, что ваши комсомольцы возражают не против того, что старые люди почитают Эльбану народной героиней, а против того, каким образом вы воздаете ей почести. Прежде всего народы своих героев причисляли к лику святых…

— Точно, это ты правильно сказал: Эльбану после смерти за народ обязательно стала святой, — перебил Омара Миндубай. Он был в восторге от своего собеседника.

— Ну вот, а мы, коммунисты, комсомольцы, против этой-то чепухи и восстаем, — продолжал Тимбаев. — Героев надо чтить за их героизм, а не за их мнимую святость. Вот в каком вопросе расходятся молодые со старыми.

Подвыпивший и утомленный Миндубай едва ли осмыслил до конца возражения Омара. Он просто понял, этот городской парень ловко обвел его вокруг пальца: начал с того, что соглашался с ним, а кончил тем, что на все сто процентов поддерживал сельских комсомольцев.

Продолжать спор не пришлось, хозяйка позвала в избу завтракать.

Омар и Аркадий наскоро умылись и поспешили в дом. За столом уже сидели девушки, члены их шефской бригады. С двумя из них Аркадий знаком не был — только ехали вместе да во время вчерашнего концерта встречались за кулисами клубной сцены. А вот третью звали Пиньпи. Маленькая, худенькая, черноглазая, она казалась подростком. Даже туфли на высоченных каблуках не делали ее ни выше ростом, ни старше. Наоборот, как бы подчеркивали детскую угловатость.

Несколько дней назад Пиньпи была в гостях у Иштуловых. Ее привела с собой Анна Мурзайкина. Аркадий улыбнулся, вспомнив, как она несмело подала ему руку, представилась: «Пиньпи». Аркадий никак не смог скрыть удивления; это древнее чувашское имя означало — самая лучшая из тысячи. Так в старину называли самых любимых дочерей. Но эта девчушка… Чего же в ней-то хорошего?

Весь вечер Аркадий наблюдал за Пиньпи. Его развлекало, как она изо всех сил старалась казаться взрослой. Под его взглядами девушка краснела, смущалась.

Подойдя к Аркадию, чтобы попрощаться, она вдруг сказала:

— Весь вечер вы на меня смотрели, как сердитый кондуктор на безбилетного пассажира.

Такой дерзости от этой малютки Иштулов не ожидал. Неужели ей могло показаться, что она в их компании была лишней? Аркадий ответил вежливо и сухо:

— Спокойной ночи…

А потом долго не мог уснуть: ни с того ни с сего обидел человека. Впрочем, не умышленно же. Да какое ему в конце концов дело до этой самой Пиньпи? Он даже не поинтересовался, где Анна ее подцепила.

И вот оказалось, что Пиньпи работает на заводе тракторных запасных частей, комсомольская активистка, солистка заводского хора. В шефском концерте она выступала с сольными номерами. И Аркадий не без удовольствия признал: у нее очень приятный, хорошо поставленный голос. Девушка больше не казалась ему, как прежде, невзрачной, смешной в своем стремлении казаться взрослой. Пиньпи демонстративно обходила его взглядом, еще не забыла причиненной обиды. И Аркадий не смел заговорить с ней.

Стол был богатым, что свидетельствовало о душевной щедрости хозяев дома. Чего только тут не было? Даже глаза разбегались — пироги с разной начинкой, домашняя колбаса, рыба жареная, картофель отварной, чигит[8].

Рядом со столом на табурете — ведро с пивом. Оно было покрыто чистым вышитым полотенцем.

Миндубай, рассадив гостей, стал разливать пиво по стаканам.

— По старинному чувашскому обычаю гостю перед завтраком положено выпить три ковша пива, — сказал он. — Но молодежь из ковша пить не привычная. Ну что ж, будем пить из стаканов.

Омар поинтересовался, почему в деревне у всех старинные языческие имена.

— А что в том плохого? — ответил хозяин. — Люди уважали своих предков. В их честь называли своих детей. Взять в пример моих сынов — их у меня пятеро — Седелей, Музелей, Яндимир, Микавар и Меткем. И все вышли в люди, в большие, можно сказать, люди. Два учителя, один агроном — этот в Москве институт кончал. Яндимир работает председателем колхоза. Микавар в армии на сверхсрочную остался. Раньше ведь было как? Детей заставляли крестить. Поп нарекал ребенка христианским именем. А нам это ой как не нравилось. Деревня у нас сильно дружная была, вот мы и договорились давать своим детям старинные чувашские имена. Получалось, что у человека два имени — одно для начальства, другое для себя… Ну, а теперь при Советской власти другое дело: как хочешь, так и называй своих детей. Очень правильно это сделано. Вот мой сосед Михедер. Он с Фрунзе Перекоп брал. Очень хороший человек — Фрунзе. Так Михедер всем своим сыновьям дал имена знаменитых полководцев: Фрунзе, Богдан, Багратион, а самый младший — Чапай. Говорили ему — Чапай-то не имя, фамилия. Назови лучше мальчишку Василием — так звали Чапая. А он уперся — и ни в какую! Так и записали парня. — Старик выглянул в окно. — Вон он с такими же озорниками стоит у ворот, вас дожидается. Думает, как шефы, так обязательно с подарками.

— Молодцы ребята, правильно думают, мы им книжки привезли, — оживился Аркадий. До сих пор он больше молчал да с Пиньпи переглядывался.

— Неужто в самом деле привезли? Кому теперь везет — так это детишкам, все для них…

После завтрака Тимбаев вышел к ребятам, объявил:

— Бегите по домам, скажите всем школьникам, чтобы побыстрее шли в клуб. Кто прочтет стихи, спляшет или споет, тот получит подарок.

Ребята рассыпались по деревенским улицам.

Через полчаса городские комсомольцы направились к клубу. В план их шефской работы входило провести встречу со школьниками. Тимбаев с трудом нес полный чемодан книг.

У клуба их уже поджидал заведующий, он был предупрежден еще вчера.

Раздвинули стулья, в центре зрительного зала поставили стол для жюри. Ребята расселись вокруг. Тимбаев объявил условия конкурса.

Первым выскочил к столу бойкий кареглазый паренек. Он громко торжественно назвал себя:

— Зовут Чапай, фамилия Михедеров!

Члены жюри не удержались от улыбки.

— Сколько тебе лет, Чапай, и в каком классе ты учиться?

— Мне лет — скоро восемь. В этом году через десять дней я пойду в первый класс. Я умею читать стихи без книжки.

— Молодец, читай, послушаем…

Чапай вдруг застеснялся, опустил глаза и, волнуясь, срывающимся голосом прочел по-чувашски «У лукоморья дуб зеленый».

Члены жюри, чтобы подбодрить Чапая, а заодно и остальных ребят, похвалили его:

— Молодец, хорошо читаешь. Вот держи подарок: сказки Александра Сергеевича Пушкина. В будущем году прочтешь нам какую-нибудь сказку из этой книжки. Хорошо?

Чапай кивнул головой, схватил книгу и, усевшись на самом последнем ряду за спинами товарищей, зашелестел страницами. Мальчики и девочки с завистью смотрели в его сторону.

А за дверью клуба, не решаясь войти, толкались опоздавшие.

Пиньпи вышла из-за стола жюри, пригласила ребят в зал. Но те мгновенно разбежались. Через несколько минут в просвете приоткрытой двери вновь замелькали русые, черные, рыжие головы, веселые, блестящие детские глаза.

— А не продолжить ли нам конкурс на улице? — предложил Аркадий. — Вдруг самые талантливые там, за дверьми. Омар, бери чемодан, пошли на волю. Там такое солнце…

Расположились под деревьями у самого клуба, прямо на траве. Ребята осмелели, охотно вызывались читать русские и чувашские стихи. Кое-кто изъявили желание сплясать, спеть чувашскую песню. Все получили по книге с надписью: «От шефов, комсомольцев завода тракторных запасных частей города Вутлана».

Потом решили провести литературную викторину:

— Кто написал «Нарспи»?

— Каких русских поэтов, ты знаешь?

— Произведения каких чувашских писателей тебе больше всего нравятся?

Аркадий предложил расширить круг вопросов викторины. Ребята поддержали его:

— Ага, давайте спрашивайте про танки, тракторы, самолеты, автомашины.

И шефы были приятно удивлены — деревенские мальчуганы бойко называли марки современных машин. И не только отечественных. Рассказывали о принципе работы двигателя внутреннего сгорания. Знали, как устроен трактор, многие умели им управлять.

Почти все книги были уже розданы, когда к клубу подошел Миндубай.

— Что там тракторы, — сказал он. — Пусть мои загадки отгадают. За каждую по две книжки можно выдать.

— А книжки уже кончились! — зашумели ребята.

— Выходит — я опоздал? Жалко. А без книжек не хотите?

— Хотим, хотим! — хором отозвалась детвора.

Миндубай, довольный, что оказался в центре внимания, хитро прищурился, погладил свою жиденькую бородку.

— Ну, тогда держитесь, начинаю! У одной старушки тысяча колючек.

— Еж, — не скрывая разочарования, — ну уж и загадки, — хором ответили ребята.

— Верно! — удивился Миндубай. — Ну, да это легкая была. А вот вам потруднее: большой, как котел, кричит, как шайтан. Ну? Что? Попритихли?

— Свинья, — уверенно сказал Чапай.

— Не попал, сынок, не попал. Ну, кто знает? — Доброе лицо старика осветилось улыбкой: нет, не во всех делах молодые впереди стариков.

Ребята молчали. В самом деле, чему же быть как не свинье?

— Ладно, подумайте, а пока вот вам еще одна загадка: в черных сапогах с белым хвостом. Что это?

— Индюк.

— Собака.

— Мимо, — ответил дедушка Миндубай. — Сорока это. А ну, слушайте дальше: не жар, не огонь, а обжигает.

— Крапива, — дружно и обрадованно крикнули дети.

— Правильно! Теперь давайте по-другому: кто подряд отгадает пять загадок, тот получит большую премию — сразу две книжки.

— А где вы их возьмете? — напомнили ребята. — У шефов-то они давно кончились.

— Это уж наше с шефами дело. Может, пойдем в магазин да купим. Ваше дело отгадывать.

Но никто не смог отгадать все пять загадок кряду.

— Эх, вы! — искренне сокрушался Миндубай. — И чему вас только в школе учат?

Когда ребята разошлись, Миндубай пригласил шефов к себе на птицеферму. Омар и Аркадий пошли со стариком, остальные разошлись по другим делам.

— Каждый день получаем по полторы тысячи яиц, — по пути хвалился Миндубай перед гостями. — Работаем хорошо. Зря, что ли, наши портреты в райцентре на Доске почета висят? Дела шли бы еще лучше — да вот беда — автопоилки на птичнике до сих пор нет. И все из-за председателя: не понимает он, что и курица — птица, она не только есть, но и пить хочет.

Тимбаев записал в блокнот жалобу Миндубая, пообещал потолковать с председателем о пользе автопоилки.

У входа на птицеферму их догнала молодая крупная мужеподобная женщина. Она подошла к шефам, каждому протянула руку, грубоватым голосом представилась:

— Роза Алтынбаева, зоотехник. Будем знакомы.

И тут же рассказала о себе: в колхозе «Азамат» работает недавно, только в прошлом году окончила ветеринарный институт. Вчера на вечере услышала от шефов о бригадах коммунистического труда, это ее очень заинтересовало. Хотелось бы и в их колхозе со временем организовать такие бригады.

— Почему со временем? — перебил ее Тимбаев. — Разве сейчас у вас мало передовых людей? Одних коммунистов да комсомольцев сколько!

— Пока об этом мы можем только мечтать, — отрезала Роза. — Я — комсомолка, мне ли не знать о положении дел в колхозе.

— Что же вам мешает, Роза? — мягко спросил Тимбаев.

— Многое. И прежде всего — пережитки прошлого. Они даже среди молодежи имеются.

— Вот как! — удивился Тимбаев и повернулся к Миндубаю. — А вы утверждали обратное — молодежь не чтит традиций и законов своих дедов.

— Так оно и есть. Да ты спроси кого хочешь из стариков. Все подтвердят.

— А в чем же, Роза, выражаются эти пережитки? — решил уточнить Иштулов.

— В том, что мужчины к своим женам относятся с феодально-байских позиций. Женщины работают в колхозе, сами управляются в домашнем хозяйстве… Но никого из них не увидишь в клубе. Там одни мужчины отираются. А среди них много коммунистов, комсомольцев.

— Может, у женщин есть дети? — высказал догадку Омар.

— Ну, а как же? У некоторых даже по двое-трое.

— А ясли, детский сад есть в колхозе?

Роза оскорбленно отмахнулась:

— Откуда?! На собрании колхозники требовали, чтобы строили. Но наш председатель и слушать не хочет. Он считает, что пока трудодень нужно укреплять. А остальное не к спеху, успеется.

Тимбаев снова что-то записал в свой блокнот, сказал:

— Вот и выходит, что дело здесь не в байских традициях, предрассудках. Просто матерям не на кого оставлять своих детей. А вы, милая Роза, чересчур строги к мужчинам, — он примирительно улыбнулся.

— Не думаю, — широкое, темное от загара лицо Розы побагровело: для этой женщины стало привычкой ни в чем не уступать мужчинам. — Может, пройдете со мной на ферму?

Аркадий и Омар не решились отказаться. В это время они увидели маленького Чапая. Он опрометью мчался в их сторону, размахивал руками и что-то кричал.

— Что случилось? Уж не пожар ли? — пошутил Аркадий, когда Чапай остановился около них.

Мальчик не понял иронии.

— Нет… пожара нет, — ответил он, едва переводя дыхание. — Ваша машина утонула. Автобус, на котором вы приехали, в пруду плавает. Бежим спасать!

На берегу колхозного пруда толпились люди. Среди них были и шефы, прибывшие из Вутлана. Там же, попыхивая, стоял трактор со стальным тросом. Посреди пруда, как плотик, виднелась крыша автобуса.

— В чем дело? Как автобус оказался в воде? — взволнованно расспрашивали колхозников Тимбаев и Иштулов. Но те только разводили руками.

Из толпы вышел шофер автобуса, молодой парень в куртке с «молниями». Виновато переступая с ноги на ногу, он стал объяснять: хотел с дороги помыть машину, завел ее в воду, думал — там берег песчаный, а там оказался — ил. Автобус и затянуло в пруд…

Инициативу по спасению «утопающего» взял на себя рабочий из мехцеха. Молодой, коренастый, загорелый, он стоял в трусах у самой воды и терпеливо выслушивал советы, как удобнее нырнуть под автобус, чтобы зацепить его тросом.

Вот он вошел в пруд, поплыл, держа в одной руке металлический трос, который другим концом был привязан к трактору. У самой машины парень, глубоко вдохнув, нырнул.

Стоявшие на берегу, стали отсчитывать секунды: раз, два, три… Когда дошли до пятидесяти, над водой всплыла мокрая черноволосая голова парня.

— Ну что? Ну как? — нетерпеливо спрашивали с берега.

— Не достал, — отфыркиваясь, ответил тот. — Надо бы сначала крюк нащупать. А тут еще вода прямо ледяная!

— Со дна родники бьют, — пояснили из толпы. — В разгар лета не каждый здесь искупается.

Парень выскочил из воды и, лязгая зубами, вытерся своей рубашкой, стал приплясывать, чтобы согреться.

— Была бы поллитровочка, я тоже рискнул бы. В молодости любил я это дело — нырять, — сказал подошедший Миндубай. — И так, без «сугрева» в мои стариковские годы ревматизм замучает.

Между тем нашелся новый охотник испытать свою ловкость и выносливость. Это был местный житель. Но он продержался под водой еще меньше, чем рабочий из Вутлана.

— Ну как, достал? — спрашивали, когда он подплыл к берегу.

— Достать-то достал, но накинуть трос не успел. От проклятого холода руки и ноги судорогой сводит. Так и утонуть недолго.

Тем временем кто-то сбегал в сельпо за бутылкой водки и теперь «водолазы» по очереди прикладывались к ней.

— Хватит, хватит, другим не достанется, — шутили в толпе. — Так бы вы ловко дело делали, как пьете!

И тут на берегу произошло замешательство: маленькая тоненькая девушка в черных трусиках и бюстгальтере смело вошла в воду, подняла конец троса, легко и изящно поплыла к автобусу.

— Кто это? — послышались удивленные голоса.

— Городская, вутланская, помните, вчера на вечере пела… Токарь. Каштанова, кажется, ее фамилия.

— Зачем пустили ее? Она же простудится, голос потеряет… А толку — никакого. Не ей чета, мужики лазили и то ни с чем вернулись…

— Каштанова! — крикнул Иштулов. — А ну немедленно вернитесь!

Тимбаев тоже подбежал к самой воде и стал отчаянно махать руками, призывая девушку к благоразумию. Но Пиньпи, на миг обернувшись, иронически ухмыльнулась, вскинула над водой свою крошечную свободную кисть и нырнула.

Аркадий и Омар чувствовали себя посрамленными, не спуская глаз с поверхности пруда, стали торопливо раздеваться.

И тут все заметили, как косо уйдя в воду, натянулся, напрягся стальной трос. Еще через секунду на поверхности озера появилась девичья головка. Теперь она казалась еще меньше от того, что пушистые волосы намокли, обвисли.

— Зацепила! — звонко крикнула Пиньпи. — Можете тащить.

Через минуту она уже стояла на берегу, дрожа от холода. К ней подбежали подруги по заводу, жители села. Сорвав с головы платочки, местные девушки и женщины кинулись вытирать Пиньпи.

На все лады расхваливали ее:

— Ну, молодец, девочка! Пристыдила всех мужчин! Так им и надо! Они только хвалиться да пить умеют!

Кто-то поднес ко рту Пиньпи бутылку с водкой. Девушка с отвращением оттолкнула ее:

— Что вы, что вы! Я такую крепкую в рот не беру.

К Каштановой подошли смущенные Аркадий и Омар. Они уже были одеты.

— Пиньпи, да вы, оказывается, не только прекрасная певица, но еще и спортсменка!

Девушка взглянула на Иштулова, сухо заметила:

— Есть пословица: не все то золото, что блестит.

Только Аркадий понял, что Пиньпи хотела этим сказать.

— Извините меня, если… если я вас чем-то обидел, — виновато проговорил он.

— Да уж так и быть, на первый раз прощу, — великодушно ответила Каштанова. — Так сказать, по случаю знакомства…

3

На Вутланском заводе тракторных запасных частей Сергей Чигитов работал около пяти лет. Ему не раз предлагали должность директора этого предприятия: Сологубов больше болел, чем работал, и хотя он старался не отлеживаться дома и приходил на завод, пользы от старого больного человека было немного.

Сологубов — опытный руководитель, квалифицированный инженер. Много лет он проработал на Уралмаше, в Челябинске и Харькове. Немало сделал и для строящегося завода тракторных запасных частей в Вутлане. С его авторитетом очень считались и в обкоме партии, и в Госплане. Да и в более высоких инстанциях не оставляли без внимания его советы, замечания, просьбы. Но время, всесильное время не пощадило и этого человека. Он болел целыми месяцами. Правда, одно его имя помогало Сергею Кирилловичу добыть для завода все, в чем была нужда. Но частые и длительные отсутствия директора мешали ему заниматься своими прямыми обязанностями. А у главного инженера их хватало. Сергей Кириллович решительно отказывался от предлагаемой должности директора завода. Но его не оставляли в покое. Вот и на сегодня он вызван в промышленный отдел Чувашского областного комитета партии.

Из Вутлана в Чебоксары он прибыл рано утром. И сразу же поехал на квартиру к родителям. Харьяс Харитоновна, хотя ей и было за пятьдесят, выглядела значительно моложе своих лет. Она очень обрадовалась сыну, усадила его за стол, стала угощать, расспрашивать о вутланских новостях.

Когда Сергей Кириллович, переставал есть, она его упрашивала:

— Ну еще хоть немножко, сынок. Такого в общественной столовой не подадут.

Он понимал, мать переживает, что у него не очень удачно сложилась семейная жизнь. А прямо об этом сказать не смеет, боится огорчить, растревожить его душу.

— А где же Роман? — спросил Сергей Кириллович. Он надеялся, что сын вот-вот выйдет к нему, но теперь понял, его нет дома.

— В школу ушел.

— Как жаль, я торопился с поезда, хотел его застать. Мы с ним очень редко видимся…

Сергей Кириллович знал, что Роман у своей бабушки живет, как у родной матери. Здесь он ничем не обижен, не обойден. Но сам Сергей в последнее время все больше тосковал, скучал по мальчику.

— Ну как он тут? Учится хорошо?

— Все нормально, все в порядке. Учится на четверки и пятерки. Здоровенький. Заразился как-то гриппом, но быстро поправился. Мы об этом тебе даже писать не стали.

— Мама, я все думаю, может, мне взять его с собой в Вутлан? Теперь он уже взрослый. Мы с ним не пропадем. Да и ты отдохнешь.

— Об этом брось даже думать, — строго возразила Харьяс. — Разве можно мальчика в таком опасном возрасте оставлять без надзора? Ты же целые дни на заводе.

Сергей уныло опустил голову:

— Что правда, то правда… Он еще не решил куда пойти учиться после школы?

— Хочет в химико-технологический.

— Ну это уж твое влияние, — усмехнулся Сергей.

— Нет, Роман собирается на механический факультет. Хочет заниматься компрессорами и холодильными установками.

— Ну, да, побывал с экскурсией на заводе «Компрессор». Если бы ему удалось попасть на автозавод, он непременно захотел бы стать автомобилистом. Не видел он еще ничего…

— Я не сказала бы, что Ромик так легко меняет свои убеждения. Ты плохо знаешь своего сына, — сказала Харьяс и пожалела.

— Да, это так, мама, — согласился Сергей. — И в этом мое горе. Но что мне делать?

— О сыне не беспокойся. У тебя ему лучше не будет. А вот о себе пора бы подумать. До каких же пор ты так вот мытарствовать будешь? Полина так и не собирается переехать из Ленинграда?

— Нет, пока нет. Обещает приехать погостить на одну-две недельки.

— Так и будете всю жизнь жить? Ты хоть уверен, что у нее там никого нет? Молодая женщина — и одна.

— Ты, мама, так в сельхозинституте и работаешь? — Сергей неожиданно переменил тему разговора. Ему было трудно говорить о жене.

— Ну, а где же еще… До пенсии, во всяком случае, не думаю уходить. Еще вот в опытное хозяйство института езжу, новые химикаты испытываю.

— Все воюешь с вредителями полей? А как твоя диссертация? Подвигается?

— В этом году думаю завершить.

— Я вижу, ты за двоих работаешь. А когда отдыхать будешь?

— Отдохну. Сидеть без дела тоже радость небольшая…

— Ну, мне пора в обком партии. Роман когда приходит из школы?

— В два. Постарайся не задерживаться, пообедаем втроем, по-семейному.

— Почему втроем? А папа разве не придет?

— Он в Москве. Когда вынесли решение о строительстве Чебоксарского машиностроительного завода, отца как подменили. Снова почувствовал себя двадцатилетним, едва успевает пересаживаться с поезда на самолет.

— Это тебя огорчает? — улыбаясь, спросил Сергей.

— Да не обо мне речь, о нем — немолодой уже, здоровье слабое… Совсем о себе не думает. Много ли жить осталось, а мы все врозь да врозь.

— Завидую я вам, — сказал он. — В таком возрасте, а все ревнуете друг друга…

— К кому? — оскорбилась мать.

— К работе. Ну я пошел. К обеду вернусь.

Инструктор промышленного отдела обкома партии Христов, пожав руку Чигитову и пригласив сесть, сразу перешел к делу.

— Сологубов сказал мне, что, оставаясь на посту директора, он только тормозит дело. Старик уходит в отставку. Остро стоит вопрос, кем его заменить. Я продолжаю настаивать на твоей кандидатуре.

Христов остановил на Сергее Кирилловиче полувопросительный взгляд:

— Не изменил своего отношения к этому вопросу?

— Извините, Тодор Грозданович, но я прошу оставить меня на прежней должности.

— Слушай, Сережа, объясни мне, в чем дело? Почему ты отказываешься? Это же такая честь.

— Меня больше интересует работа технического руководителя. Я всю войну мечтал стать инженером, хочу принимать непосредственное участие в техническом прогрессе.

— Но в таком случае подумай вот о чем: тебе придется работать с новым директором. Еще неизвестно, как сложатся ваши отношения, какой это будет человек.

— На это я смотрю так: каким бы человеком он ни оказался, у него свои обязанности, у меня — свои…

— Я тебе дружески советую — подумай до завтра, взвесь все.

— Тодор Грозданович, вы же знаете, у меня уже было время обдумать этот вопрос. Я в самой категорической форме отказываюсь. Кстати, из Москвы приехали специалисты на пуск автоматической линии. Мне нужно бы сегодня же вернуться домой.

— Хорошо, сообщи свое решение из Вутлана. Два дня даю на размышления.

— Тодор Грозданович, извините, но я своего решения не изменю. Зачем терять время?!

На смуглом, в глубоких морщинах лице Христова вспыхнули красные пятна. Минуту помолчав, он сдержанно произнес:

— Не простое это дело — подыскать директора. Давай вместе думать о кандидатуре. С кем бы ты хотел работать, чтобы он был для тебя авторитетом?

— Об этом я не задумывался.

— Напрасно. А я думал. И ни на ком не остановился. В Вутлане нет такого человека.

— Да ну? Такой город! Столько специалистов с высшим образованием!

— Ну, а если конкретно? Давай откровенно, кого можешь назвать? Подумаем, обсудим…

— Так вдруг? Надо подумать…

— Ладно, думай, звони. Как дома? Жена еще не переехала?

— Обещает скоро приехать, но не на совсем.

Тодор Грозданович отвел от Сергея глаза: не одобрял он такие вот отношения между супругами. Как правило, плохо они кончаются…

— Сын растет? — спросил. И тут же добавил: — Впрочем, ты его реже видишь, чем я. Он, молодец, нас не забывает.

— Что пишет Слава? — в свою очередь поинтересовался Сергей.

— У него все в порядке. Работает там же, в Министерстве машиностроения. Работой доволен.

— В Чебоксары не собирается?

— Они с Машей влюблены в Москву. Дети пошли в школу… Пока на эту тему разговора не было. А нам с матерью их очень недостает. Хотя бы Мирокки жил с нами, а то и он раз в полмесяца показывается. Сам понимаешь, капитан волжского теплохода. Курсирует по маршруту Горький — Астрахань. Ну, до скорой! Привет всем. Жду твоего звонка!

Сергей Чигитов — человек слова и дела. Выйдя из кабинета Христова, он почувствовал, что обещание предложить кандидатуру на пост директора завода тракторных запасных частей повисло на нем, как груз на шее. Только из большого доверия и уважения Тодор Грозданович советовался с ним по этому вопросу. А раз так — Сергей Кириллович не мог пренебречь этим, пусть неофициальным поручением. Но какую заботу он возложил на себя!

В самом деле, кого бы он мог порекомендовать Христову? Один слишком молод, а, значит, недостаточно опытен для такого ответственного поста. Другого, наоборот, уже клонит к пенсионному рубежу. Третий вроде бы и подходит по деловым качествам, но нрав подкачал — спесив, несдержан. Четвертому очень надо бы у кого-нибудь подзанять смелости, размаха, принципиальности…

А ведь от руководителя на предприятии многое зависит. Чигитов уже клял себя — черт дернул его за язык…

И вдруг вспомнил о Мурзайкине. Правда, Ивану Филипповичу тоже за пятьдесят, но бодр, здоров, всегда в хорошем настроении. Да и биография — из крестьян-бедняков, бывший фронтовик, вся грудь в орденах. Опыта руководящей работы хватит на троих… Около десяти лет был на посту председателя Вутланского районного Совета депутатов трудящихся. Правда, на последней сессии райсовета он был освобожден от должности председателя…

Вутланцы по-разному толковали это событие. Одни были уверены, что Мурзайкина хотят перевести в столицу республики на более высокий пост. Другие знали, что бывший вутланский мэр просто разжалован, и поделом ему. Были и такие, которые считали, что Мурзайкина погубили его требовательность и прямота. Кому-то, мол, эти качества районного головы пришлись не по душе.

У Сергея Кирилловича на этот счет было свое мнение: не исключено, что Иван Филиппович на столь высокой должности в чем-то и проштрафился. Вполне естественно, что на пост председателя избран человек еще более достойный. Не во вред делу идут такие вот служебные перемещения… Даже отличный работник с годами теряет присущую ему остроту взгляда. На другом посту он вновь ее обретет.

Сергей Чигитов до сих пор не забыл и того, чем сам обязан Мурзайкину: тот вывез с поля боя его раненого отца.

Сергею Кирилловичу не хотелось ворошить прошлое. Все как-то проще и ясней без него. Но помимо воли, как потревоженная муть со дна реки, поднимались мрачные воспоминания.

Его мать… Она столько пережила за него, за мужа. Потом немецкий трудовой лагерь… Сергей уверен — ни один порядочный человек не способен не только сказать, даже подумать, что кто-то из советских людей оказывался там по собственной воле, был счастлив, жил припеваючи. Упрекать в этом жертву войны все равно что прикладывать к кровоточащим ранам раскаленное железо. На это способен только палач.

Как же посмел Иван Филиппович в первый послевоенный год, когда душевные раны были особенно чувствительны, упрекнуть в этом его мать, усомниться в ее порядочности?

Сергей Кириллович узнал об этом спустя пять лет, когда вернулся в Вутлан с дипломом инженера, а его родители уже переехали в Чебоксары. И не от самой матери — от друзей. Она же до сих пор отводит разговор от этой темы: то ли не хочет волновать его, то ли ей самой все еще не под силу вспоминать о том тяжелом эпизоде. А то и по доброте душевной: к чему, мол, ссорить свою семью с семьей давнего друга Уги Атласовны?

Сам же Мурзайкин, судя по всему, и мысли не допускал о своей виновности перед Чигитовым. Как же, им руководили самые возвышенные патриотические чувства. А их обязаны все уважать.

Впрочем, стоит ли вспоминать старое, — когда-то все это было! — личные счеты, обиды мешают общему делу. Лучше Мурзайкина кандидатуры на пост директора завода тракторных запасных частей, пожалуй, все равно не найти.

Иван Филиппович вот-вот должен был вернуться с курорта. Об этом Сергею Кирилловичу сказала Уга Атласовна, которую он случайно встретил на улице. Судя по настроению, ее ничуть не печалили служебные осложнения мужа. Она так и сказала:

— Вернется домой, подберет себе работу по силам, будет ближе к семье. А то мы с дочерью его почти не видели…

«Мужественная, благороднейшая женщина, — с уважением подумал об Уге Атласовне Чигитов. — Только ради нее одной и то стоит все забыть и простить Мурзайкину».

Сергей Кириллович, как и обещал, позвонил Христову. Он не просто предложил кандидатуру Ивана Филипповича, а довольно категорически заявил:

— Нашим директором должен быть Мурзайкин.

Христов не сразу согласился с Чигитовым: завод тракторных запасных частей — это не санаторий, где Иван Филиппович когда-то заправлял делами. И не ремонтная мастерская. Не каждому и бывшему предисполкома под силу конкретное руководство таким крупным промышленным предприятием.

Но Сергей Кириллович настаивал на своем:

— Нашему заводу нужен хороший, опытный, инициативный администратор. Что касается технического руководства, то это уж моя стихия, моя забота!

Ну что ж, довольно убедительный довод. Христов перестал спорить с Чигитовым: как-то решит бюро обкома партии.

Через неделю Мурзайкин прибыл из Чебоксар с мандатом директора завода тракторных запасных частей. Главный инженер вздохнул с облегчением: наконец-то он без помех будет заниматься своим главным делом.

В тот же день Иван Филиппович пригласил его к себе в кабинет.

— Честно говоря, я очень надеялся, что теперь-то начнется у меня спокойная, как у всех нормальных людей, жизнь, — небрежно сказал он. У него был вид человека, уставшего от избытка внимания, доверия, чести. — Думал, подыщу себе полегче работенку, чтобы зимой можно было походить да лыжах, летом — покупаться, выехать на лоно природы… Черта с два! Вызвали в обком партии, сказали: выручай, товарищ Мурзайкин, принимай завод. Что тут ответишь? Я — солдат партии… Ну и честь, конечно. Не о ком-то другом, а опять о Мурзайкине вспомнили. Понимать надо.

Чигитову стало неловко за Мурзайкина: хвастать перед ним своим назначением! Несомненно, Ивану Филипповичу неизвестно, сколько раз Чигитову предлагали этот пост. А также то, что это он рекомендовал Мурзайкина.

Впрочем, это даже хорошо. Иначе Иван Филиппович, чего доброго, считал бы себя обязанным. Нет, нет, только не это, их отношения должны быть сугубо деловыми, служебными. И никаких намеков на давнюю дружбу, взаимное доброжелательство!

Мурзайкин попросил познакомить его с заводом. Сергей Кириллович повел нового директора сначала в механический цех, расположенный в главном корпусе. Иван Филиппович останавливался почти у каждого станка, заговаривал то с одним, то с другим рабочим: как работается, какие претензии к руководству, устраивают ли условия труда, заработок…

И хотя почти все ответы были одинаковыми, он долго и нудно записывал каждый из них в блокнот. Остановившись около следующего станка, Иван Филиппович стал расспрашивать токаря, не нуждается ли он в чем-нибудь.

— Как не нуждаться! — охотно отозвался тот. — Сами знаете, товарищ директор, ни в чем не нуждается только тот, кого снесли на кладбище. А живые всем всегда недовольны, им всегда всего мало…

— Ну, а вы-то чего бы хотели? — настаивал Мурзайкин.

— Больше всего на свете мне сейчас не хватает этого… как уж его? Пылесоса. — В хитрых глазах парня плясали чертики. — Видите, когда деталь обрабатываешь, металлическая пыль летит во все стороны. Может в легкие попасть. Заболеть недолго… И будет завод меня на иждивении держать. А ему это невыгодно, лучше установить пылесос, дешевле обойдется.

Иван Филиппович с озабоченным видом обошел станок, очевидно, решая, с какой стороны удобнее всего приладить пылесос.

— Ладно. Подумаем. Решим, — сказал Мурзайкин, бросив укоризненный взгляд в сторону главного инженера. — Мы не имеем права оставлять без внимания требования рабочего класса, — И вновь сделал какую-то пометку в своем блокноте.

Чигитов готов был провалиться сквозь землю: как он ошибался, полагая, что директору промышленного предприятия можно обойтись без специального образования!

И как Мурзайкин не понимает, что для него в его положении единственное спасение — не лезть в дела, в которых он ничего не смыслит.

После обеда Иван Филиппович отказался идти в следующий цех.

— Не все сразу, — объяснил он Чигитову. — Представление о заводе у меня уже сложилось. Остальные цехи обойдем как-нибудь в другой раз. Ты вот что, Сергей Кириллович, завтра с утра собери-ка руководящий состав, хочу представиться, да и с ними познакомиться нужно. В нашей работе девяносто девять процентов успеха зависит от руководящих кадров. Дошло до меня, что Сологубов на все лучшие должности сажал своих дружков. Придется пропустить их сквозь ситце. От неспособных постараемся избавиться. На их должности я подберу таких орлов! Проверенные ребята: все они работали под моим началом на фронте. Теперь разлетелись по всему Союзу. Но связи со мной не теряют. Жаль, некоторые устарели… Но есть и такие, что примчатся, как только дам знать…

У Чигитова окончательно испортилось настроение: да, с этим директором ему, видно, придется хлебнуть горя. Черт возьми, вот влип!

Ивану Филипповичу он сказал:

— Между прочим, Сологубов и меня пригласил сюда из Ленинграда.

— Да не о тебе речь, чудак-человек, — рассмеялся Мурзайкин, — ты-то мне — что сын родной. На кого же, подумай, мне опираться, как не на тебя?

4

Начальник механического цеха Чалдонов пригласил к себе в кабинет мастера Стемасова, сказал ему:

— Вот тебе замена. — И кивнул на Аркадия Иштулова. — Познакомь товарища с участком, с людьми… Расскажи, где и какие трудности у него могут возникнуть, как их ликвидировать, в общем, сам знаешь…

Стемасов уходил с участка с повышением, назначался начальником смены, поэтому держался солидно, даже покровительственно. Подав руку Иштулову, сразу определил:

— Новоиспеченный… Ничего, ничего, только не робей, чтобы подчиненные не почувствовали в тебе слабинки. — И повел Аркадия на участок муфты сцепления.

После обхода поточной линии Стемасов заметил:

— Ну, какие тут основные трудности? Конечно — люди. Наверное, обратил внимание, из двадцати двух человек девятнадцать — зеленая молодежь. К ним нужно иметь особый подход, педагогический. Одна токарь Каштанова чего стоит. Она, как заноза, сидит у меня в самой печенке.

У Аркадия радостно екнуло сердце при напоминании о девушке. С Пиньпи-то он найдет общий язык, она будет у него как шелковая. Так что можно считать — «основная трудность» бывшего мастера для него — сущий пустяк. Каштанова к нему явно небезразлична, всячески старается обратить на себя и его внимание. Даже Омар Тимбаев это понял. Тогда, в деревне, он шепнул Аркадию:

— Ты творишь чудеса с непокорным женским полом.

Иштулов, выходит, не совсем правильно понял тогда секретаря комсомольского комитета. Речь шла не просто о девушке, а о самой трудной в коллективе.

Аркадию понравилась четкая организация труда на участке, превосходная техника. Стемасов, пожелав преемнику успехов, ушел. Иштулов, проходя мимо станка Каштановой, остановился. Пиньпи обрабатывала корпус подшипника. Сделав вид, что только сейчас заметила Аркадия, она остановила станок:

— О, здравствуйте, добро пожаловать! Как вы здесь оказались?

— Здравствуйте, героиня, — дружески улыбнувшись, ответил Иштулов. — Работать буду у вас вместо Стемасова.

— Неужели?! А Стемасов куда же? — И, не дождавшись ответа, продолжала: — Стемасов, конечно, вам охарактеризовал. Такого обо мне наплел. Как только вы не испугались, подошли ко мне?

Иштулов постарался успокоить ее:

— Стемасов о вас ни слова худого не сказал…

— Так я и поверила?!

— Нет, правда.

— Ну не сказал, так еще скажет. И вообще, зачем вы пошли в наш цех? На вашем месте я ни за что не согласилась бы здесь работать.

— Почему? — спросил Аркадий, испытывая нечто похожее на обиду.

— Скучно, канительно. Если бы у меня был диплом, я попросилась бы только в конструкторский отдел.

Что она хотела этим сказать? Недовольна, что они будут работать вместе? Не слишком ли много эта девчонка берет на себя? Подумаешь, вообразила… А сама вырядилась как попугай: канареечного цвета кофта, черный фартук, зеленый берет… На вечеринке она хоть выглядела элегантно. Он принял ее за девушку умную, скромную, со вкусом, а оказалось… И она же его отчитывает! Иштулов едва сдержался, чтобы не сказать всего этого Пиньпи.

Но Каштанова и так его поняла, обиделась и, круто отвернувшись, стала сосредоточенно рассматривать резец.

В последующие дни, когда мастер Иштулов, проходя мимо, здоровался, Пиньпи, как бы не замечая его, отворачивалась.

На занятиях по техминимуму, которые он стал проводить, девушка демонстративно читала какую-то книжку или с безразличным видом смотрела в потолок. И никогда ничего не записывала.

Однажды Аркадий спросил ее:

— Почему вы не слушаете?

— А я все это и так знаю, — ответила Пиньпи, не сочтя нужным даже повернуться в его сторону.

Во время работы Каштанова не раз останавливала станок и куда-то убегала. В такие смены она едва вытягивала норму.

— Почему вы разгуливаете в рабочее время? — однажды остановил девушку Иштулов. Пиньпи независимо взглянула на него, ответила:

— Ходила к механику, станок закапризничал. — В ее голосе слышались обида и возмущение.

В другой раз оказалось, что ей срочно потребовался электрик, в третий — получала со склада новый инструмент.

Когда Иштулов отчитывал Каштанову на планерке, она зевала, рассеянно смотрела по сторонам, будто речь шла о ком-то другом. А потом весело носилась по цеху, прыгая через ящики с готовой продукцией, громко смеялась, болтая с подругами. И совершенно игнорировала своего молодого мастера. В чем дело? Почувствовала в нем ту самую слабинку, о которой предупреждал Стемасов? Мстит за пренебрежительное отношение, которое он проявил к ней при первой встрече? Или просто издевается, почувствовав, что она ему небезразлична?

В последние дни она настолько его измотала своей неуравновешенностью, что он, кажется, всей душой ее возненавидел. Мысленно говоря с Каштановой, Аркадий то умолял вести себя посолиднее, то упрекал за нанесенные обиды, а иной раз зло ругал сумасшедшей и даже дурочкой. Но стоило Аркадию поймать ее взгляд, полный тихой грусти, как у него в душе все переворачивалось. Он забывал о ее проделках, все ей прощал и в чем-то винил себя. Но в чем? Не найдя ответа на этот вопрос, Иштулов пришел к выводу, что ему не хватает того самого педагогического подхода к людям, о котором говорил его предшественник. А не лучше ли Пиньпи перевести на другой участок, а то и в другой цех?

Но прежде чем завести с девушкой об этом разговор, Иштулов решил посоветоваться с начальником цеха.

Чалдонов сухо заметил:

— Людей надо воспитывать, а не перебрасывать на плечи других. Так, чего доброго, вы мне оголите весь участок. А работать кто будет?

— Воспитывать, — выходя из кабинета начальника цеха, проворчал Иштулов, — Чего же вы до сих пор ее не воспитали?

Дома Аркадий пожаловался отцу на свои первые затруднения в работе. Не утаил и разговор с начальником цеха. Дескать, подумаешь, все только и умеют поучать да советы давать.

Архип Прокопьевич долго молчал. По выражению его лица Аркадий понял — не одобряет отец его настроений. Возможно, даже стыдится, что из его сына вышел не такой уж безупречный специалист, как он надеялся. Правда, не простое это дело — поставить на место зарвавшуюся девчонку. Да и не профессиональных качеств молодого инженера оно касается. Немало на заводе «трудных» людей. И все же не поправилось Архипу Прокопьевичу, что его сын обратился к начальнику цеха с такой вот просьбой — перевести на другой участок недисциплинированную работницу. Чтобы впредь Аркадию было неповадно искать легких путей в жизни и работе, Иштулов-старший укоризненно сказал:

— Как живучи дурные примеры…

— Ты это о чем, отец?

— На фронте, рассказывают, был один человек… Так он со всех концов страны собирал специалистов. Не для того, чтобы хорошо поставить дело, а чтобы самому жить спокойно, удобно, припеваючи. И что ты думаешь? Жил, как хотел. Нахватал орденов на всю грудь — с почетом встретили его дома. Одну должность ответственней другой дают. А люди его не уважают. Только как же можно жить на свете, если люди-то не уважают?!

— Ты о ком это, папа? — спросил Аркадий, впервые почувствовав, что в самом деле поступал не так, как следовало бы серьезному руководителю.

Аркадий Прокопьевич ответил не сразу. Сначала подумал, стоит ли называть фамилию этого недостойного человека. По молодости, неопытности сболтнет парень не к месту, новые возникнут осложнения…

— Уж не о нашем ли директоре? — высказал предположение Аркадий.

— Это как же ты догадался? — удивился Архип Прокопьевич.

— Слышал от людей на заводе, — ответил сын. — Он вроде бы и сюда собирается созвать своих дружков. Уже кое-кого из главных специалистов поджимает.

— Вот видишь, Аркаша, как живуча и летуча дурная слава. Сколько лет прошло, как далеко все это было, а долетела, не затерялась.

И, помолчав, добавил:

— Меня тоже на днях Иван Филиппович к себе вызывал. Прошлые заслуги мои стал припоминать… К чему, думаю, все это он? Оказывается, хочет окружить себя преданными людьми, чтобы, значит, как и раньше, мало работать, много иметь. Стал предлагать мне новые должности, с повышением, конечно. Но я сказал: «Нет, Иван Филиппович, больше того, что я имею, мне не потянуть, а без этого как же можно?» И ушел. По его виду понял — рассердился. Да черт с ним. Уйти с завода на пенсию хочу с чистой совестью перед людьми.

5

Анна крепко спала и не слышала, как уехал на завод отец. Домработница старушка Сухви с сожалением сообщила, что Иван Филиппович даже от чая отказался…

— А мама где?

— За матерью еще раньше прикатила из больницы машина с красным крестом. Не дают человеку поспать. Как только Уга Атласовна выдерживает…

— Из какой больницы? Из санатория, наверное?

— Для меня все равно больница, раз там лечат, — категорически заявила Сухви.

Анна умылась, оделась, наскоро перекусила и, положив в сумочку диплом и направление, пошла на завод. Сегодня ей предстоял разговор с главным инженером. Как встретит ее Чигитов? Какую работу предложит? Правда, ей можно бы об этом и не беспокоиться. Но молодой инженер Мурзайкина именно оттого, что ее отец — директор, и чувствовала себя не совсем уютно: очевидно, ей будут предлагать самые выгодные должности, перед ней будут заискивать. За глаза же станут осуждать, пойдут кривотолки. Как избежать всего этого?

Анна уже сожалела, что приехала в Вутлан, взяла направление на этот завод.

В приемной директора и главного инженера Анну остановила технический секретарь Галина Юркина. Она была излишне худа, широколица. Ее украшали только глаза, черные, продолговатые, слегка раскосые, под крупными тяжеловатыми веками. Они придавали секретарше задумчивую мечтательность.

— Анна Ивановна, вы уже на работу выходите? Неужели месяц пролетел? Ну, поздравляю, поздравляю. — Галина взяла под руку Мурзайкину, вывела ее в коридор, льстиво нашептывая: — Я так рада, что вы будете у нас работать…

— Это почему же? — холодно поинтересовалась Анна, высвобождая свою руку. А сама подумала: вот оно, начинается.

— Ну все-таки приятно, такая интересная девушка… Ой, вам трудно будет…

— Что вы имеете в виду?

— Все мужчины завода за вами будут ухлестывать. Когда я сюда устроилась, ко мне тоже все приставали…

— Но вы не сдались?

— Да… понемногу все отвязались. Поняли — не по ним… Очень нужно мне унижаться до разных там слесаришек. Теперь только механик Георгий Кокки иной раз забежит поболтать или домой проводит. Я ведь первое время в цехе работала, туда меня подружка Пиньпи Каштанова устроила. А Кокки помог мне сюда перебраться.

— Ну и как, нравится?

— Да что вы, он женат, у него ребенок. Если честно, другой человек у меня на сердце…

— Да я не о том, нравится ли новая работа, спрашиваю.

— Ну, конечно, не то, что стоять у станка, сами понимаете, не женское то дело. Ой, а вчера я так рассердилась на этого болтуна Кокки. Дала себе слово — как только появится здесь — выставлю его вон!

Анну явно не интересовал разговор на этом уровне, она сделала шаг в сторону приемной. Галина последовала за ней.

— И все из-за вас, — нашептывала она.

— Из-за меня? — Мурзайкина от неожиданности даже остановилась. — Не понимаю…

— Вчера у главного инженера затянулось совещание. Ну и я решила задержаться, вдруг понадоблюсь. Когда совещание кончилось, слышу, в коридоре кто-то разговаривает. Прислушалась, узнала голос Георгия Кокки. Он говорил кому-то, дескать, не теряйся, возьмешь в жены дочь директора, будешь и с квартирой, и с деньгами. А там, смотришь, и работку получше да почище тесть подыщет. Я подошла к двери, чуть-чуть приоткрыла ее, уж очень хотелось мне узнать, кого это он на вас собирается женить. Оказывается, Альдиарова. Эх, и отругала я Кокки! Говорю, может, Анна Ивановна и не думает за него выходить. Может, у них с главным инженером или еще с кем любовь сложится.

— Не успела приступить к работе — уже столько разговоров, — жалобно проговорила Анна. — Извините, меня ждут… Доложите, пожалуйста, главному инженеру, что я пришла.

— Посидите минутку, у него главный технолог. Он, наверное, скоро выйдет, — занимая свое место за столом, сказала Галина. После их разговора она больше не казалась Мурзайкиной ни задумчивой, ни загадочно-мечтательной. А намек секретарши на то, что между ней и Чигитовым может «сложиться любовь» Анну даже оскорбил. Кому неизвестно, что Сергей Кириллович женат!

Между тем в кабинете главного инженера разговор шел о ней.

— Нужно подобрать работу молодому инженеру Анне Ивановне Мурзайкиной, — сказал Чигитов главному технологу Саркамышеву.

— Уж не мне ли ты хочешь ее подбросить? — испугался тот.

— Именно тебе, — сказал Чигитов.

— По-дружески прошу — уволь от такой чести… По-моему, для директорской дочери самое хорошее место — бюро рационализации или отдел техники безопасности.

— Тебе же нужны люди, сам заявку давал, — напомнил Сергей Кириллович.

— У меня не хватит деликатности в обращении с такой важной персоной. — И тут же, чтобы смягчить сказанное, главный технолог начал расхваливать девушку. — А хороша, ничего не скажешь! Будь я моложе лет на пятнадцать-двадцать, за себя не поручился бы. Даже папаши ее не испугался бы.

Чигитов улыбнулся:

— Вот почему, оказывается, ты боишься ее к себе брать.

Саркамышев внес ясность:

— Нет, Сергей Кириллович, не потому. По другой причине: с первых дней, как появился на заводе Мурзайкин, он меня подъедает. Видно, для кого-то другого присмотрел мою должность. Как же мне работать с его дочерью?! Ну, пойми!

Чигитов опустил глаза. Вот положение: от третьего главного специалиста слышит такое. Неужели Мурзайкин в самом деле уже приступил к осуществлению своих подлых замыслов?

Галина заглянула в кабинет, вкрадчиво доложила:

— Сергей Кириллович, к вам Анна Ивановна Мурзайкина. Ей подождать?

— Пусть войдет, — ответил Чигитов.

Главный технолог понял, что ему можно удалиться.

Анна вошла легким быстрым шагом, поздоровалась, но не подала руки. Остановившись у стола, положила перед главным инженером свой диплом и направление на работу.

— Садитесь, — любезно пригласил Сергей Кириллович. И, улыбнувшись, добавил: — В такую хорошую погоду не очень-то, наверное, тянет на завод.

— Дома без дела тоже надоело сидеть, — не отвечая на улыбку, сказала Мурзайкина.

— Ну что, ж, это похвально, — заметил Чигитов. — Анна Ивановна, я тут долго думал, советовался с начальниками цехов и отделов в отношении вашей должности. Но без вашего мнения, согласия… Сами-то вы куда хотели бы пойти?

— Зачем же вы советовались с начальниками цехов и отделов, если признаете, что главное в этом вопросе мое мнение? — ответила Анна. Ей не понравилось, что вопрос о со работе так широко рассматривался. Не иначе, как ввиду исключительности ее положения.

Чигитов понял Мурзайкину и поторопился рассеять создавшуюся неловкость:

— Так мы решаем вопросы трудоустройства всех молодых специалистов.

— Ну, если так… — смягчилась Анна.

В кабинет бесшумно вошла секретарша. Она бросила ревнивый взгляд на Чигитова.

— Механик Кокки пришел. Сказать, чтобы подождал?

— Пусть войдет.

Анна вскочила со стула:

— Я зайду, когда вы освободитесь. — Ей не хотелось встречаться с этим человеком после того, что она услышала от Галины.

— Ну зачем же? Посидите минуту. Он ненадолго, — ответил Чигитов.

Вошел невысокий молодой мужчина в темно-сером, хорошо отглаженном костюме. Волнистые светло-русые волосы, приятное удлиненное лицо, приветливые серые глаза. В руках Кокки держал свернутый ватман.

«По виду не скажешь, что он злой человек», — подумала о Георгии Мурзайкина.

Чигитов познакомил механика и молодого инженера. Кокки учтиво поклонился. Анна кивнула головой, но руки не подала.

— Сергей Кириллович, я принес эскиз, — доложил Георгий.

Главный инженер, обращаясь к Анне, как к члену своего инженерно-технического персонала, пояснил:

— Срочно нужно механизировать транспортировку головок блока мотора из цеха на склад готовой продукции. Стыдно сказать, рабочие до сих пор вручную грузят эти тяжеленные детали.

Мурзайкина как бы в знак согласия: «Ну, конечно же, давно пора», — кивнула головой.

Кокки, разворачивая чертеж, начал излагать принцип работы транспортера.

Анна не спускала глаз с молодого механика.

— Послушай, Георгий Филиппович, — заметил Чигитов, когда Кокки закончил, — а не сконструировать ли нам здесь подвесную дорогу? Прошу тебя, посоветуйся с Саркамышевым.

Георгий понял, что его предложение не одобрено, и стал быстро сворачивать чертеж. Ему было досадно, что этот разговор произошел при новом человеке. Однако он постарался не подать вида.

— Хорошо, — сказал он. — Посоветуюсь. Потом мы с ним зайдем к вам.

И, кивнув Анне, вышел. У Мурзайкиной не осталось и следа от ее предвзятого мнения о Кокки.

Чигитов начал расспрашивать Анну, на каких еще заводах ей приходилось бывать. Потом зашла речь о теме ее дипломной работы.

Анна напомнила:

— Мне хотелось бы выйти на работу. Куда вы решили меня направить? В механическом вакансии нет?

— Вы хотите в механический? — не скрыл удивления Чигитов. — А, скажем, в конструкторское бюро?

— Мне хотелось бы сначала поработать в цехе, — вежливо, но твердо сказала Мурзайкина.

— Как хотите, пожалуйста, — главный инженер вздохнул с облегчением: с начальником этого цеха он не говорил о ней, авось не будет возражений. Сергей Кириллович поднял телефонную трубку, набрал номер:

— Дайте, пожалуйста, Чалдонова… Чигитов это… Семен Яковлевич? Сейчас к вам подойдет молодой инженер Анна Ивановна Мурзайкина, она изъявила желание работать в вашем цехе. Требуется начальник планово-диспетчерского бюро? Не возражаю. Но что решит Анна Ивановна? — он, улыбаясь, посмотрел на девушку. Не поняв ее, добавил: — Вы уж, пожалуйста, с ней договаривайтесь. Хорошо?

О Чалдонове же подумал: похоже, что он еще не почувствовал ногтей директора.

Анна шла в механический цех и думала о Чигитове. Какой приятный человек!.. Мама и папа говорили, что он уже в возрасте, но он так хорошо выглядит. У него красивое, интеллигентное лицо, умные, добрые глаза, благородные манеры… Со всеми ли он так же любезен? Чем она обязана его вниманию? Неужели только тому, что она — дочь директора завода? Да, ей легко ошибиться в человеке: лесть принять за радушие, сдержанность за вежливость, замаскированное подхалимство за доброжелательность. Ах, как ей хотелось бы знать истинное отношение к себе этого человека! Мурзайкина больше не жалела, что получила направление на этот завод.

«Интересно, какая у Сергея Кирилловича жена? — размышляла Анна. — Должно быть, очень красивая, обаятельная, умная… Умная? Но разве умная женщина стала бы жить вдали от мужа? Так уверена в нем? Нет, просто не любит. Как можно, любя, жить в другом городе, ежеминутно рискуя потерять такого человека. Ну, а он? Почему он позволяет над собой такое надругательство? Иначе это назвать невозможно». Решила: он обожает жену и поэтому не может пойти на разрыв.

Что-то похожее на это чувство Анна уже испытала сама: год назад во время производственной практики она увлекалась Альдиаровым. Потом ей писали, что он ухаживает за другими девушками. Анна чувствовала себя оскорбленной, обиженной. В письмах она укоряла Георгия, порвать с ним не решалась, не находила сил. Но прошло какое-то время, и ее чувство к Альдиарову потеряло прежнюю остроту. Теперь уже она могла с ним не видеться неделями. А, встретившись, говорить почти так же, как с любым другим знакомым. Даже мать ей сказала:

— Не будешь ты счастлива с этим человеком, как и я с твоим отцом. Я бы тебе советовала порвать с ним.

Альдиаров же делал вид, что без нее не мыслит своей жизни. Уж не потому ли, что надеется сделать благодаря ей карьеру?

Но Анна больше за себя не боялась. Ей просто было занятно понаблюдать за Григорием, на какие хитрости и подлости он еще способен? Не считала нужным она разубеждать и людей, которые лезут в чужие дела. На вопрос, скоро ли будет свадьба, отвечала:

— Совсем скоро.

Анна разыскала контору механического цеха, постучавшись, вошла в кабинет начальника.

Семен Яковлевич Чалдонов сидел спиной к окну, поэтому Мурзайкина — как ни старалась — не смогла разглядеть выражение его лица. А ей очень хотелось понять, не досадует ли этот человек, что она напросилась в его цех.

— Проходите, девушка, садитесь, — пригласил Чалдонов. — Значит, хотите на производство? Что ж, хорошее, похвальное дело. У нас имеются три вакантных должности: начальник планово-диспетчерского бюро, руководитель бюро инструментального хозяйства и мастер роликового участка.

Семен Яковлевич повернулся к Мурзайкиной. Анна разглядела его сухощавое лицо, голубые, с доброй смешинкой глаза и совсем белые, очевидно, за лето выгоревшие брони. Волосы тоже светлые, то ли от природы, то ли тоже выгоревшие, а, возможно, и поседевшие, были гладко зачесаны назад. Начальник цеха вызывал доверие, уважение. Анна ответила:

— Я бы для начала пошла на участок.

— А почему бы вам не взяться за работу начальника планово-диспетчерского бюро? — возразил Чалдонов. — Для начинающего инженера это и интересная, и полезная работа. Месяца через два направим вас на какое-нибудь ведущее предприятие, посмотрите, как там трудятся, сами подучитесь. Нам очень нужен человек, который умел бы организовать производство.

— Ну, если это нужно цеху, я согласна, — ответила Мурзайкина. Она была польщена доверительным отношением начальника цеха, не хотела огорчать его отказом.

— Вот и спасибо. Будем считать, что договорились, — сказал Чалдонов. — Приказ с какого числа издавать?

— С завтрашнего.

На заводском дворе, Анна встретила Аркадия Иштулова.

— Скоро выйдешь на работу?

— Уже две недели, как вкалываю, — шутливо ответил тот.

— Да что ты?

— Ей-ей!

— Где, в каком качестве?

— В качестве мастера, в мехцехе.

— Вот здорово, меня ведь тоже туда направили! — воскликнула девушка. И тут же уточнила: — Вернее, я сама туда попросилась. Слушай, а тебя кто туда рекомендовал?

— Да со мной долго возились и отдел кадров, и главный инженер…

У Анны опустились руки: значит, Сергей Кириллович ко всем одинаково внимателен.

— Ну и как тебе там? — уже без энтузиазма спросила Мурзайкина.

Иштулов обвел пальцем вокруг головы:

— Вспухла!

6

Леонид Васильевич Иревли, подняв рюмку и любуясь ее содержимым, не без зависти произнес:

— В Москве и то не каждый день можно найти такое редкостное вино.

— Это я из Крыма прихватил, — гордо вскинув массивный подбородок, сказал Мурзайкин и тоже залюбовался золотистым напитком. — Люблю смотреть, как искрится мускат. Специально держу для встреч с близкими людьми. Выпьем, друг!

— Да, редкостное… — Иревли долго смаковал вино, потом, как бы с сожалением, поставил на стол пустую рюмку.

— Выдержанное, тридцать седьмого года, виноград собран в селении «Красный камень». Знатоки считают, что вина из винограда сортов тех мест обладают особыми качествами.

— Довоенного происхождения, значит. Как же гитлеровцы не выкачали его? — поинтересовался Иревли.

— Рабочие совхоза спрятали, замуровали, — как-то нехотя уточнил Мурзайкин и поторопился перевести разговор на другую тему. — Видишь, Леонид, как я живу?

— Хорошо, богато живешь, Иван Филиппович, — отозвался Леонид Васильевич. — Рад за тебя. Именно за такую жизнь мы и воевали с тобой.

— Да не о том я, — как от зубной боли поморщился Иван Филиппович. — Я про свою, почти холостяцкую жизнь. Жена все время пропадает на работе, в своем санатории…

— Читал про Угу Атласовну. Она прославила своими делами скромный город Вутлан. Такой женой гордиться надо — безнадежных больных к жизни возвращает!

— Мне важнее, чтобы жена, моя жена, — подчеркнул Мурзайкин, — была при мне, а не при других. Разве это дело — почти всегда питаюсь в заводской столовой…

— У вас же домашняя работница есть, — робко вставил Иревли. — Дочь взрослая…

— На что старуха способна? Ну, полы помыть, окна протереть, разные там тряпки постирать… А готовить? На меня только Уга может угодить. Теперь вот с заводской кухней договорился — персонально мне готовят. А Анна? Она же вся в мать: в работу ушла по макушку. Боюсь, старой девой останется. Кавалер есть — умнейший парень, инженер по технике безопасности, Гриша Альдиаров — так он вынужден больше мне в любви объясняться, чем ей: так редко видятся. Теперь вот еще в комитет комсомола ее избрали. Ночевать только и ходит домой. Видишь, уже девять, а ни жены, ни дочери… Ну, а как твои семейные дела?

— Жена тоже работает, сын уже женился.

— Да, время идет. Я не заметил, как состарился. — Сказав это, Мурзайкин задумался.

Иревли с усмешкой посмотрел на холеного, моложавого, разве чуть излишне располневшего Ивана Филипповича.

— Брось прибедняться. Тебе больше сорока не дашь. Это меня ранение согнуло в бараний рог. Такая досада, чуть не в последний день войны не повезло. Полковник Ягур Ятманов тоже, говорят, погиб перед самой победой.

— Да, во время штурма Кенигсберга. До сих пор не верится, что его нет в живых. Общественность нашего города возбудила ходатайство о присвоении нашему заводу имени Ятманова.

— Правильно! Этот человек стоит того, чтобы о нем помнили потомки.

— Кстати, ты по какой группе пенсию получаешь? — спросил Мурзайкин.

— Все время была вторая. А тут попросил врачей перевести на третью, лучше стал себя чувствовать, а то со второй на работу не берут. Дома так надоело сидеть, передать невозможно. Вот я и подумал, перееду на родину, устроюсь куда-нибудь… Как, земляки меня примут или нет?

— А чего же? Переезжай, если хочешь? — вяло ответил Мурзайкин. И неожиданно предложил: — Еще по одной? Как смотришь на коньячок? А то этот мускат ни то ни се, одно расстройство.

Иревли против коньяка ничего не имел. Мурзайкин вынул из буфета бутылку, на этикетке которой сияли позолотой пять звездочек. Выпили по рюмке, другой…

Леонида Васильевича развезло, он забыл, что находится в гостях у человека, от которого, возможно, зависит его будущее.

— Ну и жук, ты, Иван, — пьяно крутил головой Леонид. — Так скажет, что ничего не поймешь. Нет, ты мне прямо ответь: берешь меня, инвалида войны, на работу или нет?

— Леонид, Леонид, ты чего это на меня наговариваешь? Знаешь же, какой я прямой человек! Как сказал, так и сделал! — оправдывался Мурзайкин. — И своих земляков всегда и во всем поддерживаю. Разве не так? Вспомни фронт. Как я тебя выручил, когда ты привел ко мне танковую колонну? Или уже забыл, неблагодарный?

— Это ты-то прямой? — возмутился Иревли. — Врешь, Иван! Не прямой ты, очень даже не прямой. А про то самое дело, про танковую колонну ты лучше мне не напоминай. Ох, и подвел ты тогда меня. Хваленая твоя полуось через несколько десятков километров лопнула. Ну и зол я был на тебя. Счастье твое, что возвращаться мне было некогда. Не то я из тебя вытряхнул бы потроха. Это я сейчас такой стал изящный. А тогда сила была, что надо. Подлец ты, Мурзайкин! Вот кто ты есть! Устроился как: гравера держал на подарках! Люди гибли, здоровье гробили, а он подарочками душу свою поганую спасал, любовницу содержал.

— Так вот ты какой, Иревли, — ужаснулся Мурзайкин и, налив себе еще рюмку коньяка, выпил. — Спасибо тебе, спасибо, что вовремя раскрылся. А то я по доброте душевной уже стал прикидывать, какое бы местечко потеплее тебе подобрать, чтобы и зарплата была хорошая, и здоровье позволяло… А теперь все, на меня не рассчитывай. Не советую и в наш город перебираться. За такую клевету на заслуженного участника Великой Отечественной войны пощады не жди, не будет!

Леонид Васильевич был смертельно оскорблен:

— По какому это праву ты запрещаешь мне вернуться в свои родные места?! Как ты посмел думать, что я жду от тебя местечка потеплее! Пакостный человек, ты угрожаешь мне расправой за склоки? Это за какие же склоки, хотел бы я знать? Может, за правду святую, а? А ну, говори, жук навозный! — он из всех сил стукнул кулаком по столу. Задребезжали бутылки, рюмки, приборы…

Мурзайкин, багровый как вечерняя заря, предвещающая непогоду, молча схватил обеими руками бутылки, стал совать их в буфет.

— Да не бойся, — крикнул ему Иревли, — никуда не денется твое зелье. Никогда не прощу себе того, что пил с тобой.

— Ты перепил, Леонид, перепил, — стал успокаивать его Иван Филиппович. — Ты вот что: чтобы не скомпрометировать себя, ложись-ка у меня да проспись. А завтра сам поймешь, хорошо ли ты себя вел. Пойдем уложу тебя.

Иревли с ненавистью и презрением оттолкнул трясущиеся руки Мурзайкина:

— Не прикасайся ко мне! «Скомпрометировать»! Скажи уж честно: за себя боишься! И правильно делаешь. А оставаться у тебя — ни за что! На это и не надейся: совесть заест. Прощай, Мурзайкин! Бесчестный ты человек!

Леонид Васильевич, пьяно покачиваясь, сдернул с вешалки свой плащ и, волоча его по полу, скрылся за дверью.

Через несколько дней Сергей Чигитов, задержавшись после совещания в кабинете директора завода, сообщил:

— Райком партии подобрал нам редактора заводской многотиражки. Кого бы вы думали?

Иван Филиппович сбросил с носа очки.

— Что за забота? Разве мы сами не могли найти человека? — Где-то в глубине мозга Мурзайкина все это время тлело опасение, что именно этот путь к нему на завод может избрать Иревли.

— Могли, конечно, но… Зато какой редактор! Старый газетный волк, участник войны, танкист… Я уверен, что теперь наша многотиражка будет соперничать с лучшими газетами города. Не догадываетесь, о ком речь? — Главный инженер был искренне убежден, что очень обрадует Ивана Филипповича.

— Сергей Кириллович, ты все еще живешь давними, устаревшими представлениями о людях. Тебе четвертый десяток, а восторженности как в абитуриенте, зачисленном в институт. Не солидно это как-то, несолидно, дорогой, — стараясь сдержать свой гнев, тяжело подбирая слова, начал Мурзайкин. — Редактором должен быть молодой, энергичный, хорошо знающий производство человек… Ну, а Иревли? Ведь ты о нем говоришь? — в глазах Ивана Филипповича вспыхнула надежда — вдруг он ошибся? Но Чигитов, подтверждая, кивнул головой. — Леонид Васильевич старый, больной, озлобленный неудачами человек… И, по-моему, даже спившийся… Как же ты, Сергей Кириллович, поверх моей головы, согласился с этой кандидатурой? Да еще, наверное, расхваливал перед райкомом…

— Я просто сказал, что давно знаю Леонида Васильевича…

— Скажи честно, в чем дело? Почему ты в последнее время начал ставить мне палки в колеса? В директора захотел?

Чигитов был ошарашен.

— Да вы что, Иван Филиппович? — наконец, отозвался он. — Какие палки, в какие колеса? У вас есть кто-то другой, что ли, на должность редактора? Но… Что можно иметь против Иревли? Он же честнейшей души человек, работяга…

— Вот что, Сережа, — неожиданно переходя на дружеский тон, заявил Мурзайкин. — Нам с тобой ссориться нет никакого резона. Правильно я говорю? Так вот, сделай так, чтобы духа Иревли на моем заводе не было…

— Но, Иван Филиппович, что я могу сделать? — удивился Чигитов. — Тем более что Леонид Васильевич уже выехал в Москву за семьей.

— Ну, как знаешь, я тебя предупредил. — Мурзайкин гневно вскинул свой огромный, в лопату, подбородок, в знак того, что разговор окончен…

7

Когда Чигитов вышел из кабинета директора, его окликнула секретарша:

— Сергей Кириллович, вам письмо. От жены, кажется, — Галина протянула главному инженеру конверт, а сама не спускала глаз с его лица. Она заметила, что Чигитов утомлен, чем-то озабочен. Ах, если бы она имела право выразить ему сочувствие! А вот то, что Сергей Кириллович взял из ее рук письмо совершенно равнодушно, как нечто привычное, служебное — это очень обрадовало Галину. Она даже рискнула сделать следующий шаг:

— Очень любит вас Полина Яковлевна, так часто пишет… Хотя бы быстрее переезжала, а то ведь трудно вам одному.

Секретарша надеялась услышать от Чигитова что-нибудь вроде: да какая уж там любовь!

Кто не понимал, что их давно связывало лишь брачное свидетельство. Многие посмеивались над Чигитовым: боится, мол, за свою должность, поэтому не идет на разрыв.

Чигитов, укоризненно взглянув на Галину (кто только не считает себя вправе вмешиваться в его семейные дела), вошел в свой кабинет, плотно прикрыл дверь. Нащупав кнопку выключателя, зажег свет. Безразлично повертел в руках конверт, равнодушно бросил его на стол и задумался: какая у него в общем-то нелегкая, неинтересная жизнь! Нет, не на такую надеялся он, когда воевал на фронте и учился в институте. Пока на работе все ладилось, спорилось, забылась и семейная неустроенность. Но как только возникали служебные осложнения, все беды, горечи в его душе начинали вопить в полный голос.

С тех пор как на завод пришел Мурзайкин, жизнь Чигитова стала невыносимой. Взять хотя бы сегодняшний случай: в чем его вина перед директором? Мурзайкин не только оскорбил его, но еще пригрозил какими-то кознями. А на них он, несомненно, мастер. Чем же теперь заниматься главному инженеру? Вопросами технологии производства или защищаться? Конечно, он мог бы обратиться в промышленный отдел чувашского обкома партии и рассказать Христову об осложняющихся отношениях с директором. Но что это даст? Во-первых, его же обвинят в несерьезности: только что настойчиво рекомендовал Мурзайкина и вскоре сам же на него жалуется. Во-вторых, начнутся шумные разбирательства… А чести от них ни директору, ни главному инженеру не прибавится. Нет уж, лучше потерпеть, авось все как-нибудь утихнет, уладится. У кого не бывает на службе разных шероховатостей?.. И тут Сергей Кириллович понял, что ему больше всего недостает — доброго дружеского участия, внимания, утешения. Он вскрыл конверт. Узким убористым почерком Полина писала:

«Мой милый Серж! — на лице Чигитова появилась гримаса — как все неискренне, наигранно в их отношениях! — Только что пришла с работы и сразу бросилась к столу, чтобы тебе написать следующую весточку. Ты такой оперативностью и заботой о своей женушке похвалиться не можешь. Ведь правда? Нехорошо это, нехорошо. Я ведь могу обидеться, рассердиться. Итак, живу по-прежнему, скучно, однообразно. Очень мне недостает тебя, но скоро, скоро я прилечу к тебе, жди, дорогой.

А теперь о главном: Сержик, понимаешь, в нашем тресте закладывают еще один кооперативный дом. Двухкомнатная квартира стоит около четырех тысяч рублей. Пока нужно внести сорок процентов, остальные шестьдесят — в течение пятнадцати лет. Ведь правда, редкий случай заиметь в Ленинграде хорошую квартиру? Сколько времени нам ютиться в какой-то студенческой комнатушке? Не вечно и ты будешь прозябать в своей дремучей провинции. Придет время, ты поймешь, где настоящая, красивая, полнокровная жизнь. И примчишься к своей любящей женушке. И тогда-то в прекрасной квартире мы будем с тобой по-настоящему счастливыми. Ведь правда, дорогой? Ну вот, и я так думаю. Поэтому сняла со своей сберкнижки тысячу шестьсот рублей — первый взнос. Через год дом будет готов. Я так счастлива! Ну, подумай сам, изолированная квартира из двух комнат, а ведь еще кухня, ванная, прихожая, балкон…

А как трудно мне было вступить в жилтоварищество! Спасибо, начальник отдела помог. Слушай, Сержик, может, не мне к тебе ехать, а ты надумаешь вернуться? А? Навсегда? Бросай ты там все, не будь дураком, жизнь-то одна у человека и такая короткая… Быстрее отвечай. Если пока не хочешь увольняться, тогда уж я на недельку-другую возьму отпуск без содержания и прикачу. Не могу больше без тебя — нет, честное слово! Целую, целую, твоя

Полина».

В последнее время у Чигитова появилась было надежда, что он заставит жену вернуться на родину. Теперь стало ясно, как он заблуждался.

Скрипнув зубами, Сергей разорвал на клочки письмо, бросил в корзину. Решил больше не писать Полине. Пусть это будет началом разрыва.

В кабинет заглянула Галина:

— Сергей Кириллович, вы еще не уходите? Все уже давно разошлись…

— Нет, мне нужно задержаться, — поспешно ответил Чигитов. — А вы идите, вы мне не понадобитесь.

Он и сам не сразу понял, почему так сказал: чем-то заняться у него не было ни сил, ни желания. Просто ему не хотелось оказаться за пределами завода в обществе этой женщины. Уж очень откровенно ее расположение к нему. Но он-то ее расположение не разделяет.

Галина обиженно закрыла дверь. Даже не попрощалась. Но и это не тронуло Чигитова, он был во власти своих грустных воспоминаний: с Полиной они познакомились здесь, в Вутлане, более шести лет назад. В тот год Сергей впервые после окончания института приехал из Ленинграда в командировку. Полина работала чертежницей в стройтресте. Ей было около девятнадцати. Впервые увидев ее, Сергей обомлел: так девушка была похожа на его погибшую жену Тамару. Те же серые, как бы в улыбке, удлиненные глаза, пушистые светлые коротко подрезанные волосы, ямочки на нежном округлом подбородке. На Полине было светлое, в голубой горошек платье с очень короткими рукавами. Сергей мог поклясться, что именно в этом, в таком платье Тамара, его милая Тамара, в первый военный год покидала Москву… Такой она ему и запомнилась навсегда.

Оказалось, что Полина жила в том же общежитии, что и Чигитов. Девушка, заметив на себе пристальные взгляды приезжего инженера, и сама потянулась к нему. Вскоре они познакомились. Встречались утром, вечером, во время обеденного перерыва. Девушка уже все знала о своем новом знакомом: был женат, жена погибла, сын живет у бабушки в Чебоксарах…

Поля призналась Сергею, что до сих пор не бывала ни в одном большом городе, кроме Чебоксар. Чигитов предложил поехать с ним в Ленинград. Он покажет ей этот прекрасный легендарный город, его дворцы, музеи… Девушка отказывалась: как можно? Что о ней подумают? Правда, у нее вот-вот наступит отпускное время, но она поедет домой, к родителям, в Канаш.

Вскоре на доске объявлений стройтреста появился приказ об очередном отпуске чертежницы Полины Яковлевны Ухтеркиной.

Срок командировки Чигитова истекал. Он поехал в железнодорожную кассу.

— Едем в Ленинград завтра. Поезд в два часа ночи, — сказал он Полине, показывая два билета.

Девушка, казалась, была и обрадована и напугана настойчивостью Сергея. Но уже не было сил противиться ему. Она собрала вещи, но попросила никому не говорить, что они едут вместе в Ленинград.

Чигитов боялся, что Поля откажется жить в его комнатушке. Он уже прикидывал, где ему пока поселиться. Но она таких условий перед ним не ставила и без колебаний поселилась в его комнате на Васильевском острове. Но все его попытки к сближению отвергала самым искренним и решительным образом.

— Мы еще не зарегистрировали наш брак. — И пригрозила: — Если ты так нетерпелив, я сейчас же уйду отсюда.

Ее трезвая фраза о загсе прозвучала для Сергея, как прекрасная музыка. От счастья он не знал, что и делать.

— Ты это серьезно? Ты согласна стать моей женой?!

Сейчас он не думал о том, любит ли она его, главное, что он ее обожает, боготворит…

О любви он вообще старался не говорить. Быть может, потому, что боялся излишней ясности в этом вопросе. Главное — она согласна принадлежать ему, а остальное все придет со временем. Во всяком случае, так говорят старые, умудренные опытом люди… Сейчас ему очень хотелось довериться им.

На следующий день Полина и Сергей пошли в загс, подали заявление. Свидетельство о браке им обещали выдать только через пять дней.

Женой Сергея Полина стала только после того, как была сыграна свадьба… Такая рассудочность девушки и радовала, и огорчала Чигитова.

На заявление Полины об увольнении по семейным обстоятельствам из Вутлана пришел положительный ответ.

Так Полина стала жительницей Ленинграда. Через несколько месяцев она забеременела. Сергей обрадовался, — у них будет ребенок. Но Полина решительно отказалась стать матерью, заявив, что она слишком молода для этого, хочет учиться, а ребенок свяжет ей руки.

Истосковавшийся по семейной жизни Сергей во всем уступал своей юной жене, не смог он настоять на своем и теперь. Впрочем, возможно, Полина и права…

Когда Чигитову предложили пост главного инженера на строящемся заводе в Вутлане, Полина не возражала временно покинуть Ленинград. Но при одном условии — она не будет выписываться. Ей хотелось сохранить за собой жилплощадь. Но уже через месяц она затосковала по Ленинграду.

— Время от времени нужно там показываться, — убеждала она мужа, — иначе отберут комнату.

— Да к чему тебе та комната, если у нас здесь прекрасная квартира?

Но Полина думала иначе. В одну из следующих поездок она поставила мужа перед свершившимся фактом:

— Я поступила на работу…

Сергей рассердился, оскорбился, но потом постарался найти утешение: в конце концов ничего нет предосудительного в том, что жена временно одна поживет в Ленинграде. Он и сам скучал по этому прекрасному городу.

Но время шло, а их отношения становились все более прохладными.

8

За несколько минут до совещания в кабинете начальника механического цеха вбежал Георгий Кокки. Он обеспокоенно поискал кого-то глазами. Увидев Иштулова, кивнул ему на дверь. Аркадий обеспокоенно поспешил к выходу.

— Каштанова запорола токарно-револьверный станок, — сообщил механик. — Девчонка далеко пойдет: что ни день, то номер. Да еще какой!

Иштулов, чертыхнувшись, побежал на свой участок. Кокки едва успевал за ним.

Пиньпи стояла у станка, кротко опустив глаза.

— Без смазки гоняла, — запыхавшись, пояснил Георгий и, бросив на девушку гневный взгляд, добавил: — Такой механизм вывести из строя! Эх ты!

Каштанова, даже не взглянув на свое раздосадованное начальство, скромно отошла в сторону.

Аркадий решил, что девушка тяжело переживает случившееся, и хотел было остановить механика: погоди, мол, надо сначала разобраться… Но Пиньпи вдруг вскинула свою кукольную головку в ярко-зеленом берете.

— Господи, ну, когда вы все от меня отвяжетесь? — укоризненно бросила она, — Неужели не понятно: я же не знала, куда масло заливать.

Мастера Иштулова словно кипятком ошпарило:

— И это говорит токарь третьего разряда! Нет, вы только послушайте: она, оказывается, не знает системы смазки станка! Как же ей доверили такую машину? Каштанова, вам известно, сколько она стоит?

— Не известно, не приценивалась, — глядя в сторону, заметила Пиньпи.

— Вот сделаем ремонт за твой счет, узнаешь, — мстительно отозвался Кокки.

Мастер и механик, поняв, что попусту тратят время, повернулись, чтобы уйти. И услышали за своей спиной:

— Сделайте одолжение! Подумаешь! Не обеднею! — Голос Каштановой звучал высокомерно и даже насмешливо.

— Ну что с ней делать? — не скрывая отчаяния, Иштулов обхватил голову руками. — В одно время она мне показалась такой скромной, умной…

— Скромной?! — загоготал Кокки. — Скажешь тоже!

— Ты что? Ты что имеешь в виду? — ревниво спросил Аркадий и даже приостановился. Он не возражал, что Пиньпи недисциплинирована, ребячлива. Но усомниться в ее девичьей скромности… Нет, это выше его сил! Да и кто посмеет? На каком основании?

— Что имею в виду? — небрежно ответил Георгий. — Да она уже прошла через все огни, воды и медные трубы…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, например, то, что она уже побывала замужем.

Аркадий вспыхнул, хотел возразить, но вовремя сдержался: что он знает о Пиньпи?

— Не веришь?

— Не верю!

— Если бы я сам не видел ее мужа, тоже не поверил бы.

— Чьего мужа?

— Мужа Пиньпи Каштановой, конструктора Карандаева. Ну того, что недавно приезжал к нам на завод новый станок пускать.

— Почему же они в разных городах живут? Он — в Москве, она — здесь, в Вутлане? — доискивался до истины Иштулов.

— Развелись, значит.

— Слушай, а ты-то откуда все это знаешь? — в сердцах спросил Аркадий.

— Мне подруга Каштановой рассказывала, Галина Юркина, секретарша директора. Ты, наверное, слыхал, у меня с ней роман намечался… Правда, не серьезный, а так, от нечего делать: сама на шею вешалась.

— Ты что, до сих пор с ней крутишь?

— Да нет, стал замечать, что она в другую сторону навострила лыжи, ну я и отрезал.

— Кого же она теперь держит под обстрелом? — спросил Аркадий. Не из любопытства, из ненависти и презрения к Галине: так предать свою подругу!

— Ты что, в самом деле не знаешь? — усомнился Георгий. — Весь завод в курсе, а ты… Главного инженера, Чигитова. Я ей — что? У меня жена под боком, а его никто не контролирует, дома на часы не поглядывает…

— И ты веришь, что Сергей Кириллович… связался с ней? — допытывался Аркадий.

— За ноги их не держал, чего не было, того не было, — отвечал Георгий, как обычно, весело ухмыляясь. — А от разговоров никуда не денешься. Да чего далеко ходить? На днях надо мной подтрунивал Иван Филиппович, дескать, видишь, какой ловкий наш главный, из постели увел твою любовницу. А уж раз Мурзайкин так говорит, значит, он знает…

— Ну а ты? Что же ты ему ответил? — волновался Иштулов.

— А что мне ему отвечать? Не о жене же речь, — недоумевал Кокки. — Тебя что, мой моральный облик волнует? Я в члены парткома не мечу. А вообще: пусть знают, какой есть мужчина — Георгий Кокки!

— Ну, ладно, черт с ней, с этой Галиной и с твоим обликом, раз он тебя самого не волнует, — горячился Иштулов. — Ты мне скажи, что будем делать с Каштановой?

— Поговори с членами комитета комсомола. Омар Тимбаев давно на нее зубы точит. Пускай обсудит у себя, раз мы для нее не авторитет.

— Хорошо, сейчас пойдем на совещание, а после обеда я зайду в комитет комсомола, посоветуюсь.

Омара Тимбаева Иштулов не застал, его вызвали в райком комсомола. За столом сидела Мурзайкина. Она недавно была избрана членом заводского комитета комсомола.

— Ты все хорошеешь, — сказал Аркадий, пожимая протянутую руку и садясь напротив. — Хорошей, хорошей, сама знаешь для кого.

Сейчас невольно Иштулов вложил в эти слова особый смысл: везет же, мол, другим, не то что мне…

Анна в самом деле была красива: густые волосы темно-русыми волнами обрамляли ее белое нежное лицо. Ярко-синие глаза в густых длинных черных ресницах так и притягивали к себе, как прохладные озера в знойный полдень.

Анна улыбнулась. Контрастом белым, как кипень, зубам еще ярче заалели пухлые неподкрашенные губы.

— Хватит прибедняться, — сказала она, явно на что-то намекая. — Слушай, Аркадий, тут на днях пришло письмо из подшефного колхоза «Азамат». Колхозники благодарят тебя и Омара за оказанную им помощь: после вашего вмешательства на ферме установили автопоилки, да и председатель колхоза стал прислушиваться к людям. Очень просят приехать еще, чтобы приструнить колхозного киномеханика: редко хорошие фильмы привозит.

— А чего же не поехать? Я с удовольствием, — ответил Иштулов. — Проявите инициативу, подготовьте концерт художественной самодеятельности, и махнем.

— Комитет так и решил. Ты с чем к нам? — спросила Анна.

Иштулов тяжело вздохнул, безнадежно махнул рукой:

— Ну и влип я с работой. Такое — хоть беги.

— Да брось ты, Аркаша! Помнится, еще несколько месяцев назад ты чем-то был недоволен, показывал, что голова вспухла от забот. В чем дело?

— Да все в том же. Понимаешь, такая девица одна попалась. Впрочем, не девица, дамочка. Ну никому от нее покоя нет. Хоть плачь! Не зря меня предупреждал бывший мастер. Он так и сказал: эта Каштанова у меня, как заноза, в печенке сидит.

— Постой, постой, так это ты о Пиньпи?

— А то о ком же? Все остальные у нас — люди как люди, одна она…

— А почему же «дамочка»? — не поняла Мурзайкина.

— Ну, а кто же она, если, как говорится, в свои неполных двадцать уже успела выйти замуж, развестись и накрепко обо всем забыть — снова впасть в ребячество.

Анна расхохоталась:

— Аркадий, ты не того? — она покрутила пальцем у виска. — Каштанова была замужем? Откуда у тебя такие сведения?

— Руководитель должен все знать о своих кадрах.

— И все же, откуда у тебя такие сведения? — настаивала Мурзайкина.

— Георгий Кокки рассказал.

— А ему Галина Юркина. Ведь так? — догадалась Анна.

— Ну хотя бы, какая разница?

— Очень большая. Вранье это. Понимаешь? И не тебе, мастеру участка, распространять его. Понял?

Аркадий готов был расцеловать Мурзайкину: уж если она с таким убеждением об этом говорит, значит, так оно и есть.

— Это Галина Юркина была замужем… Ну так, неофициально. А когда к ее сожителю в Горький приехала жена с двумя детьми, она и прикатила сюда, к своей подруге детства Пиньпи. Та ее приняла, помогла устроиться на работу. Потом Пиньпи прогнала ее из своей комнаты: Галина и теперь не поумнела, ведет себя по-прежнему… Вот и мстит ей, наговаривает, чтобы не только о ней плохо думали.

— Но почему же именно Карандаева ей приписывают?

— Карандаева? Конструктора Карандаева, который приезжал на наш завод? Ты его имеешь в виду? Так он же муж родной сестры Пиньпи. Вполне естественно, что жена поручила ему навестить Пиньпи, а то и остановиться у нее. А для сплетников это уже пища…

— Мне тоже показалось, что здесь какая-то натяжка, — согласился Иштулов. У него стало легче на душе. — Какая же дрянь после всего этого Галина… Неужели Сергей Кириллович не понимает этого?

— А при чем здесь Чигитов? — насторожилась Анна.

— Ну… говорят же, что между ним и этой самой Галиной что-то есть…

— Знаешь что, я с тобой больше здороваться не буду! — Анна побледнела, вскочила со стула, остановилась у окна, измерила коллегу презрительным взглядом. — Никогда прежде не замечала за тобой таких вот склонностей.

— Хочешь сказать — тоже сплетня? — не скрыл радости Иштулов.

— Вот именно!

— Но ее распространяет твой отец, директор завода. Мне, между прочим, тоже показалась, что здесь что-то не чисто…

— Ты это серьезно, Аркадий? Честное слово?

— Честное-пречестное!

— Я поговорю с отцом, выясню, в чем тут дело. — Анна вновь села за стол. Вид у нее был грустный, виноватый. — Ты к Тимбаеву, что ли? Его сегодня не будет.

— Да я, собственно, могу и с тобой говорить, — ответил Аркадий. — Посоветуй, что нам делать с Каштановой?

— А что она еще вытворила?

— Новый станок вывела из строя. Может, обсудить ее на заседании комитета комсомола?

Мурзайкина долго, как бы не понимая Иштулова, смотрела в окно, потом вдруг весело расхохоталась.

— Честное слово, я еще не встречала такой сильной, мужественной девушки, как эта крошка Пиньпи, — проговорила она, наконец. — Не каждому под силу такое вот выдержать — почти каждый день ее ругают, обсуждают, прорабатывают… И она еще бодрится, сохраняет чувство собственного достоинства.

— Ну, а что прикажешь делать? Такой станок… Вообще-то механик Кокки предложил за ее счет произвести ремонт…

— Мудрейшее решение. У девчонки ни матери, ни отца, живет на частной квартире, учится в вечернем институте…

— Как, она учится в институте?

— Представь себе. Так вот, вы очень вдохновите девушку, если еще оставите ее на месяц без копейки денег.

— Разве у нее нет родителей?

Анна вместо ответа укоризненно посмотрела на Иштулова. Тот виновато отвел глаза: да, что-то не очень педагогично у него все выходит.

— Ну, а если так… Чего же она хорохорится? «Сделайте одолжение! Подумаешь! Не обеднею!»

— Да любит она тебя, Аркадий, любит. Вот и не хочет казаться жалкой, слабой. Неужели не понятно? О, эти слепые, бездушные мужчины.

— Да брось ты: «любит»…

— Со мной она только о тебе и говорит.

— Нет, честное слово?

— Честное-пречестное — отвечаю твоими словами.

Аркадий задумался: вообще-то и ему самому иной раз что-то такое казалось. Да только как это проверить?

— Слушай, Аркадий, будь хоть раз человеком, обойдись с девушкой по-людски…

— То есть?

— У тебя на участке работает преимущественно молодежь. Что вам стоит после работы задержаться на часок, чтобы отремонтировать станок? Ведь не нарочно же, не со злым умыслом она его запорола. Ведь правда?

— Ну, конечно, кто спорит, — охотно согласился Иштулов.

— Ну вот… А на девушку это подействует сильнее всяких упреков. Она почувствует ваше доброжелательство и сбросит с себя эту защитную маску безразличия.

— Если ты думаешь, что это поможет, я сам могу после работы станок исправить…

— Поможет, Аркадий. Честное слово, поможет!

Иштулов встал, подал руку Мурзайкиной.

— Спасибо, Анна. Ты мне на многое открыла глаза. Одного не пойму, мы же вместе учились, почему же мне так недостает твоей проницательности?

Анна, вздохнув, ответила:

— Придет время, поймешь. — А про себя подумала: «Потому что я люблю Сергея Кирилловича сильнее, чем ты Пиньпи…»

В этот вечер, уходя домой, Анна почему-то решила заглянуть в механический.

За столиком мастера, спиной к ней, сидел Иштулов. Он держал на весу черные от машинного масла руки, а Пиньпи, светясь, как солнышко, подносила к его рту то кусок колбасы, то ломоть хлеба.

— Теперь ты, ты кусай, — говорил Аркадий, смешно шевеля раздутыми щеками. И Пиньпи не считала возможным ослушаться…

В общем-то ничего вроде бы смешного во всем этом не было, поработали, проголодались… Но инженер Иштулов и токарь Каштанова, ничего и никого не замечая вокруг себя, о чем-то нежно лепетали и весело смеялись, смеялись…

«Как просто все устраивается у других», — с доброй завистью подумала Мурзайкина. И, стараясь остаться незамеченной, вышла из цеха…

9

На открытом партийном собрании докладчик Иван Филиппович Мурзайкин в своем заключительном слове неожиданно накинулся на главного инженера завода:

— Я согласен с выступающими, что у нас еще немало трудностей, недоделок. Наша наипервейшая задача ликвидировать их. Именно для этого я и был сюда направлен. Инструктор промышленного отдела обкома партии товарищ Христов мне так и сказал: «Вся надежда на тебя, Иван Филиппович, на твой огромный производственный стаж и опыт работы с людьми… Давай, берись за дело, засучив рукава, ну, а мы, чем можем — поможем». Не скрою, добрым словом он отозвался и о главном инженере Чигитове. Хороший, мол, у тебя помощник будет… Я и сам так думал… Мы ведь с Сергеем Кирилловичем вместе воевали, он моим шофером был. Помнил я его честным, исполнительным парнем. Но высшее образование, оказывается, портит некоторых людей. Так случилось и с Чигитовым. Не узнаю я прежнего Сережу, не узнаю… Не понимает он, что у директора и главного инженера завода одна общая цель. И идти к ней нам нужно плечо к плечу, как мы ходили на фронте в атаку…

Настороженная тишина в зале сменилась шепотом, покашливанием. Потом послышались какие-то выкрики. Мурзайкин не расслышал их смысла, но чувствовал, что они не в его пользу: конечно, не совсем удобно это критиковать на рабочем собрании своего первого помощника — главного инженера. Как бы боясь, что его остановят, не дадут всего сказать, Мурзайкин очень торопливо, высоким, срывающимся от волнения голосом, продолжал:

— Я все свои личные силы и силы коллектива завода направляю на то, чтобы выполнялся и перевыполнялся план, чтобы увеличивался заработок наших честных тружеников. К этой цели должен стремиться и главный инженер. Но, оказывается, товарищу Чигитову тесно идти со мной рядом. Он хочет двигаться своим путем и в одиночку, чтобы все почести достались ему, только ему.

— Факты! Доказательства! — донеслось до Мурзайкина из зала.

— Товарищи, прошу соблюдать порядок, — с достоинством ответил Мурзайкин. — Факты, доказательства? Пожалуйста! Как всем вам известно, мы строим кузнечный цех. У нас есть утвержденный проект. А товарищ Чигитов вносит свои поправки в проект, не согласовывая их со мною. Что это за произвол за спиной директора? Главному инженеру хочется экспериментировать? Но я не позволю, товарищ Чигитов, тратить время на пустые занятия! Мы должны торопиться со строительством этого цеха. Труженики сельского хозяйства ждут от нас не экспериментов, а запасных частей к тракторам!

Все присутствующие в зале были удивлены выступлением директора. Ясно было, что между ним и главным инженером установились ненормальные отношения. Одни допускали, что виноват в том Чигитов: надо, мол, считаться с главой завода. Другие понимали, что у Мурзайкина нет серьезных доводов против главного инженера. А то, с чем он выступил, всего лишь неграмотные придирки. Кому не известно, что Чигитов на своем месте незаменимый человек? За что же его преследует Мурзайкин? Были и такие, которые, недолго рассуждая, высказались очень категорически.

— Раз не смогли найти общего языка, значит, оба хороши, обоих и гнать надо.

Что касается Анны Ивановны Мурзайкиной, то она была просто подавлена, шокирована выступлением отца. Он же не имеет законченного технического образования, а Сергей Кириллович — непререкаемый авторитет на заводе. Зачем же ему понадобилось шельмовать главного инженера? Тут что-то не так… Ей вспомнился разговор с Аркадием Иштуловым. Тот прямо ей сказал, что директор клевещет на Чигитова. Она все хотела поговорить с отцом. Но он то был не в духе, то возвращался домой слишком поздно. А тема такая деликатная… Но теперь-то она объяснится с отцом. Ей очень хотелось, чтобы кто-нибудь выступил в защиту Чигитова. Это было бы только справедливо… Она обернулась, посмотрела в зал. Нет, никто не просит слова. Поверили отцу или просто не хотят ввязываться в скандал? Анна впервые с осмысленным интересом посмотрела на президиум. Вон в первом ряду сидит Архип Прокопьевич Иштулов, заместитель секретаря парткома завода. Почему бы ему не одернуть директора? А главный технолог Саркамышев? Уж он-то, наверняка, понимает, что дело здесь нечистое. Да и Леонид Васильевич Иревли, редактор многотиражки мог бы внести ясность в вопрос…

Анна могла поклясться: она только что встретилась взглядом с Сергеем Кирилловичем. Он также был в президиуме: бледное лицо, сжатые губы… Почему он так укоризненно посмотрел на нее? Неужели думает, что она одобряет выступление отца?

Только сейчас ей стало понятно, по какой причине Чигитов в последнее время ее откровенно избегал, сторонился: из-за осложненных отношений с ее отцом.

Сергей Кириллович приподнялся, прося разрешения дать справку. Председательствующий Архип Прокопьевич несколько помедлил, прежде чем предоставить слово Чигитову. Формально Иштулов должен был закрыть собрание.

— Иван Филиппович правильно сказал, что в проект кузнечного цеха внесены некоторые изменения. Но, разумеется, не с целью экспериментаторства. Расчеты показали, что удельные площади на заданную нам программу недостаточны даже на сегодняшний день. А ведь нам нужно смотреть вперед, ориентироваться на дальнейшее увеличение продукции. Вот почему, обсудив с технологами и проектировщиками вопрос, мы решили увеличить площадь кузнечного цеха. С том чтобы вынести из механического цеха в кузнечный первичные операции по обработке заготовок — фрезеровку торцов и их центрование. То есть те операции, которым не повредит соседство с прессами. Таким образом, в каждой поточной линии механического цеха мы высвободим площадь по крайней мере для двух дополнительных станков. Это позволит нам в короткий срок довести выпуск продукции до проектной мощности, а в дальнейшем даже превысить ее. — Чигитов кончил, сел на свое место.

Анна посмотрела на отца. Он был хмур, откровенно раздосадован. Ну, что же, сам виноват. Стыдно признаться, но Мурзайкиной сейчас хотелось утешить не отца, а Сергея Кирилловича. Она специально задержалась в зале, в надежде, что толпа, устремившаяся к выходу, схлынет, и ей удастся поговорить с Чигитовым. Но за Сергеем Кирилловичем увязалось столько народу, что к нему невозможно было пробраться.

Ну, что ж, это, пожалуй, к лучшему. Завтра она специально зайдет в кабинет главного инженера и выскажет свое отношение к происшедшему. Анна даже обрадовалась, что наконец-то у нее появился серьезный, убедительный повод встретиться с Сергеем Кирилловичем. Сколько времени она мечтала об этом! Но дойдя до приемной, круто поворачивалась и торопливо уходила из административного корпуса. Любой предлог для того, чтобы войти в кабинет Чигитова, ей начинал казаться недостаточно серьезным: вдруг он догадается, что ее к нему привело! Если он ее избегает, сторонится, она также постарается держаться от него на должном расстоянии.

Но теперь-то у Чигитова никаких подозрений на этот счет возникнуть не могло. А в сердце Анны теплилась надежда: Сергей Кириллович считает, что между ними много препятствий, но стоит им встретиться, и все заблуждения рассеются.

И все же как осложнил отец ее жизнь. Он, несомненно, и не догадывается о любви своей дочери к человеку, с которым начал враждовать. Отец привык к власти, к беспрекословному подчинению. Но надо же понимать, что теперь иная обстановка, что он отстал от требований времени и достижений современной технической науки. Можно ли в его положении быть столь неосмотрительным? Анну обожгла догадка: отец шел ва-банк в надежде скомпрометировать главного инженера, чтобы избавиться от него. Именно поэтому он, боясь острой отповеди, не критиковал Чигитова в своем докладе, а, грубо говоря, лягнул его под занавес. И это было особенно гнусно, непорядочно. Зачем это нужно ему? Какую цель он преследует?

Анна впервые шла домой одна. Никто из попутчиков к ней не подходил, все делали вид, что в темноте не узнают. Это было еще одним подтверждением, какой удар по собственному авторитету нанес директор завода. Даже Альдиаров не пытался найти ее, чтобы проводить до дома. Завтра он будет лицемерно оправдываться: куда ты вчера вечером исчезла, я искал тебя, искал?.. Но хорошо, что этот хитрый плут не сопровождал ее. Ей и без него было горько, не по себе.

Анна решила, что сейчас же, несмотря на позднее время, выскажет отцу все свое возмущение. К ее удивлению Ивана Филипповича дома не оказалось. Где он мог задержаться? Она сама видела, как все заводское начальство вышло из клуба, разбрелось в разные стороны.

Уга Атласовна, как всегда приветливая, аккуратно причесанная, повела дочь на кухню.

— Садись скорее, поешь. С обеда голодаешь. Это же так вредно для здоровья.

— Да не беспокойся, мама, я и есть-то не хочу, — отвечала Анна. — Давай подождем отца, всей семьей поужинаем.

— Мы с тетей Сухви давным-давно поели. Мы с ней о своем здоровье не забываем, это вы с отцом портите себе гемоглобин, целыми днями поститесь. Что с тобой, девочка? Ты, по-моему, чем-то сильно опечалена? — заволновалась Уга Атласовна, заметив, что дочь сама не своя.

Анна рассказала о выступлении отца, о реакции людей. Мать, как-то трогательно, по-стариковски сложив руки на груди, то ли равнодушно, то ли устало сказала:

— Не переживай, доченька, из-за него. Он мне столько доставил страданий, огорчений, что я просто перестала на них реагировать. Вот и живем мы с ним каждый своей жизнью. Умные люди давно знают, каков он, а мнение дураков, поверь, ничего не стоит.

И все же лицо Уги Атласовны омрачилось.

Прошел час, второй, Ивана Филипповича не было.

— Ешь, Анночка, и давай ложиться, — сказала Уга Атласовна. — Отец, наверное, опять решил заночевать в своем кабинете.

Анна побледнела, но не решилась поднять глаза на мать.

— Ты веришь, что он там? — вдруг спросила она. — Давай позвоним к нему в кабинет.

— Ни в коем случае! — оскорбленно запротестовала Уга Атласовна. — Ни в коем случае! — И, помолчав, печально договорила: — Я знаю, я совершенно уверена, что он в конце концов поплатится за все. Но пусть эту расплату он получит не из моих рук, не только из моих… — уточнила. — Знаешь, я верю, я убедилась, что злые дела всегда наказуются.

— Мама, — ужаснулась Анна, — ты, по-моему, становишься религиозной?

— О, нет! — почти весело воскликнула Уга Атласовна. — Это вовсе не из области религии. Я просто верю в великую справедливость. — И, подумав, уточнила: — Впрочем, возможно, дело даже не в этом. Просто подлые люди со временем докатываются до своего логического конца. Не будем же им мешать: неблагодарное это дело. — И уже от двери: — Спокойно ночи, моя милая девочка.

В конце следующего рабочего дня Анна пошла к главному инженеру. Вообще-то она весь день рвалась к нему, но ее удерживало опасение, что Сергей Кириллович занят и примет ее торопливо, официально. А вот теперь… Она решительно прошла мимо секретарши, спросила, кивнув на кабинет, главного инженера:

— У Сергея Кирилловича никого нет?

— Нет, — ответила Галина, ревниво окинув ее с ног до головы цепким, недобрым взглядом.

Анна, постучавшись, распахнула дверь. Ей так хотелось иметь официально-деловой вид, выглядеть спокойной, уверенной в себе. Но, увидев Чигитова, прочитав его взгляд-вопрос и даже отчуждение, вдруг смутилась. До нее сразу дошло то, чего прежде она почему-то не допускала: он не нуждается ни в ее сочувствии, ни в утешении. И в самом деле, к чему они ему? Почему она не поняла этого раньше? Как осмелилась прийти сюда?

Чигитов заметил растерянность Анны Ивановны. Он поднялся ей навстречу, любезно пригласил:

— Прошу вас, проходите, здравствуйте.

В его глазах уже не было недавней холодности, в них светилась улыбка.

Но Мурзайкина понимала — это была официальная, служебная улыбка. И ее этим уже не ввести в заблуждение.

— Я хотела… Извините. Я в другой раз зайду… — Анна торопливо, вроде боясь, как бы ее не удержали здесь, выскочила из кабинета.

10

Сергей Кириллович собирался домой, когда в его кабинет вошла секретарша.

— Вас просит зайти Иван Филиппович. — Галина, обиженная невниманием Чигитова, в последнее время держалась с ним очень официально.

— Хорошо, сейчас зайду, — ответил главный инженер.

— Хочу тебя предупредить еще об одной неприятности, — начал Мурзайкин, кивнув Сергею Кирилловичу на стул рядом с собой. Дверь в кабинет закрыта, кроме них двоих здесь — никого, а Иван Филиппович говорил таинственным полушепотом. Именно в этом Чигитов сразу почувствовал что-то нечистое, — На днях ко мне заходил твой родитель. Расспрашивал о тебе: какую должность занимаешь, какой оклад у тебя? Жаловался, что ты его знать не хочешь. Я, конечно, как мог, заступался за тебя, напомнил ему о его темном прошлом, ну, чтобы он не очень-то хорохорился… Но он все равно очень воинственно настроен, хочет с тебя алименты взыскать. Имей в виду.

Сергей Кириллович никак не мог понять, о чем речь. Возможно, Мурзайкин шутит, хочет загладить свою вину перед ним?

— Что-то я не понял вас, Иван Филиппович, — ответил Чигитов. — Мои родители сами пока работают, вполне обеспечены… О каких же алиментах разговор? На содержание Романа, что ли? Но я же каждый месяц посылаю… А они сердятся, говорят — не надо. Иной раз даже возвращают мне деньги.

— Ты что, Сергей Кириллович, за дурака меня принимаешь? — оскорбился Мурзайкин. — Я же не о Кирилле говорю. Какой он тебе родитель? Я толкую о твоем родном отце — о Пухвире Явушкине.

— Какой Пухвир Явушкин? Разве мой отец, Кирилл Герасимович Чигитов, мне не отец? — сказал Сергей Кириллович и только тогда понял, как нелепо прозвучала эта последняя фраза.

Мурзайкин неискренно усмехнулся, чтобы смягчить обстановку. Потом участливо проговорил:

— Сережа, ты что, в самом деле до сих пор не в курсе? Нет, просто удивительно! Обычно такие тайны раскрываются сразу же. А тебе, по-моему, уже под сорок.

— Тридцать шесть, — уточнил Чигитов.

— Ну вот, я и говорю… Кирилл Герасимович усыновил тебя после того, как Харьяс вышла за него и разыскала тебя в детском доме. С Явушкиным у них что-то не сложилась семейная жизнь. Был он до революции кулаком, а во время революции и гражданской войны — атаманом бандитской шайки. Потом пиликал на скрипке в каком-то цирковом балагане. Во время Великой Отечественной войны хотел дезертировать с фронта, прикинулся глухим. А моя жена, Уга Атласовна, уличила его в симуляции и добилась отправки в штрафной батальон. Все думали, что он погиб, а вот, оказывается, вернулся живым и невредимым. Прямо скажу, не повезло тебе, Сергей Кириллович. Нехорошо, конечно, так говорить, сами мы с тобой фронтовики и могли сложить головы, но сгинь вовремя Явушкин, не было бы у тебя всех этих неприятностей из-за него.

Чигитов начинал верить: какая-то доля правды есть в том, что говорил сейчас Мурзайкин. Где-то в глубинах памяти запечатлелись некие скрытые намеки людей, неосторожно брошенные слова матери. Однажды, во время войны, когда он прибыл в свою часть и сообщил ей о гибели Тамары, она горестно воскликнула: «Сынок, у тебя видно моя судьба». Сразу же он как-то не нашелся или не осмелился спросить, что она хотела этим сказать. Ему всегда казалось, что мать очень счастлива со своим мужем и, как он полагал, его отцом. А позже не раз думал, что она имела тогда в виду?

Еще раньше, когда он был взят из детского дома, соседи, знакомые, глядя на него, о чем-то таинственно переговаривались. Ему казалось это странным: о чем шушукаться? Ведь ни он, ни его родители не делали тайны из того, что он был похищен и вот только теперь найден родителями. Да мало ли было чего-то такого, что казалось ему несколько непонятным, а то и подозрительным. Но он был слишком счастлив в обретенной семье, чтобы обращать внимание на пустяки. А вот сейчас… И все же он поверит в услышанное лишь после того, как это подтвердит его мать.

Что касается Мурзайкина… Нет, не из участия все это он сейчас ему говорит. Не исключено, что Мурзайкин по собственной инициативе разыскал этого самого Явушкина и подал ему идею взыскать с Сергея алименты. А чтобы замести следы подлости, сам же ставит Чигитова об этом в известность: вот, мол, как я дружески к тебе отношусь, цени! И не пытайся защищаться. У директора Мурзайкина в руках против тебя вон какие карты — козыри!

— Иван Филиппович, что вы хотите всем этим сказать? — спросил Чигитов, следя за выражением лица Мурзайкина.

— Да помилуй, Сергей! Ну что я хочу сказать? Да просто предупредил тебя, чтобы ты был в курсе… Ну, чтобы не было для тебя неожиданностью… А то получишь повестку в суд или на заседании парткома возникнет разговор о сыновьих обязанностях, а ты даже не будешь знать, как говорится, что к чему.

— Значит, уже об этом известно и в парткоме?

— Ну, этого точно я уж не знаю, но Явушкин грозился. Ты меня правильно, Сережа, пойми: что я мог сделать? Говорю же, не повезло тебе с отцом.

— Я знаю только одного отца — Кирилла Герасимовича Чигитова, чьи отчество и фамилию ношу. О другом отце, так называемом отце, слышу впервые, так что…

— Ну в это, положим, едва ли кто поверит, — ввернул Мурзайкин, окончательно выдав себя.

Сергей Кириллович, не прощаясь, вышел из директорского кабинета.

Полина расплатилась с шофером такси и, взяв из багажника чемодан, подняла глаза на окна и балкон своей вутланской квартиры. Впрочем, будний день, рабочее время… Хотя бы вечером Сергей вовремя явился домой. Она не спеша поднялась на третий этаж, достала ключ из кармана плаща, открыла дверь: господи, какой же у него всегда беспорядок! Это, с одной стороны, огорчало — предстояли стирка, уборка, с другой, утешало — возможно, и нет у него другой женщины?

Полина повесила в прихожей плащ, сняла туфли и, сунув ноги в просторные мужнины шлепанцы, прошла в столовую.

Как все же утомительна дорога. Прежде Полина извещала мужа о выезде телеграммой, и он встречал ее на вокзале. На этот раз она выехала из Ленинграда неожиданно не только для Сергея, даже для самой себя.

Пожалуй, и сейчас она не станет звонить мужу. Пусть ее приезд будет для него сюрпризом. Только вот приятным ли? В этом она теперь сильно сомневалась.

Даже не отдохнув как следует, Полина стала рыться в ящиках письменного стола: нет ли там каких доказательств неверности мужа — записки или письма… Но нет, ничего такого она не обнаружила, всюду тетради, блокноты, листы, испещренные математическими вычислениями, техническими текстами. Полину это слегка успокоило, обрадовало. В ее отсутствие муж, выходит, еще и работал, а не только занимался амурными делами. И все же быстрее бы он шел с завода, ей есть о чем говорить.

Несмотря на усталость и дурное настроение, она все же решила навести в квартире порядок. Пусть поймет Сергей, как удобна и приятна жизнь, если жена рядом. Хватит ему прозябать на этой периферии, пора вернуться в Ленинград. Тем более что совсем скоро будет готова их кооперативная квартира. По-хорошему не поедет, она силой заставит. Для этого у нее теперь есть веские аргументы. Не отвертится!

Закончив уборку, Полина умылась, переоделась, подкрасила губы. Вот-вот должен прийти Сережа. Что бы повкуснее приготовить на ужин? Она пошла на кухню, открыла холодильник: кроме яиц, масла и колбасы ничего там не было. Оно и понятно, питается преимущественно в столовой, разве только утром перекусит дома… Ладно, сегодня она его накормит яичницей, а с завтрашнего дня будет готовить что-нибудь повкуснее, семейное, так сказать.

Полина прошла в кабинет и в ожидании мужа прилегла на диван, прикрывшись теплым халатом. Шло время, уже темнело, а Сергей все еще не приходил.

Десятый час… Где он может пропадать до сих пор? Совсем забылся, почувствовал себя свободным.

Полина бросилась к телефону, попросила соединить ее с главным инженером завода тракторных запасных частей. Но ей никто не ответил. Потом она звонила туда через каждые десять минут, пять… Результаты были прежними. Полина подосадовала, что не предупредила Сергея о своем приезде.

Не находя себе места, женщина носилась по комнатам, выбегала на балкон, прислушивалась к шагам на лестничной площадке. Все ясно: остался ночевать у любовницы!

Полина негодовала на Сергея, ненавидела всех женщин, — ведь одна из них отняла у нее мужа, — раскаивалась в том, что так дорого заплатила за удовольствие жить в большом городе. Чужой, никому не нужной почувствовала себя в Вутлане. От жалости к себе она зарыдала. Но постепенно усталость сделала свое: Полина впала в тревожную дремоту.

Спустя какое-то время она вдруг услышала, как кто-то осторожно отпер дверь, вошел в прихожую.

«Сережа!» — несказанно обрадовалась она и вскочила с дивана. У нее часто, испуганно билось сердце. Взглянула на будильник — второй час ночи.

Сергей включил свет в прихожей, сбросил туфли… Полина вспомнила, что его шлепанцы у нее и поспешила выйти, чтобы он их не искал.

— Полинка! — искренне обрадовался Сергей, увидев ее, и, как был в носках, подбежал к ней, поцеловал. — Давно приехала? Почему не позвонила? Вместе съездили бы в Чебоксары к матери.

— В Чебоксары? Ты был в Чебоксарах у матери? — усомнилась Полина. — А я думала у любовницы.

Из груди Сергея вырвался стон.

— Умоляю тебя, не говори хоть ты глупостей. У меня сейчас такое состояние… — В его голосе было искреннее отчаяние.

— Вот твои туфли, надевай, я сейчас свои достану, — чуть смягчившись, сказала Полина. — Что у тебя стряслось? По работе или…

— И по работе, и не по работе, — не поняв жену, ответил Сергей. — Говорят же: беда одна не ходит.

Они прошли в столовую, сели рядом на диван. Полина, настороженная, холодно смотрела на мужа, ожидая объяснений.

— Во-первых, один рабочий, незаконно получив уайт-спирит, решил промыть свой грязный комбинезон и еще не просохший надел его. Комбинезон вспыхнул, человек получил серьезные ожоги, — начал рассказывать Сергей, довольный, что есть перед кем облегчить душу.

— А при чем здесь ты? — удивилась Полина. — На нашем заводе, в Ленинграде, за такое отвечает инженер по технике безопасности.

— За такое должны отвечать все! — В сердцах возразил Сергей. — И директор, и главный инженер, и инженер по технике безопасности: нарушена инструкция отпуска горюче-смазочного материала, чуть не погиб человек. Дело тут в другом: Мурзайкин хочет всю ответственность свалить на одного меня: он, дескать, тут ни при чем — не его сфера деятельности, а инженера по технике безопасности он взял под защиту — это же его будущий зять. Во всяком случае, так говорят. В заводскую многотиражку кто-то написал статью, в которой вся вина за несчастный случай сваливается на меня. А написана она явно по совету и под диктовку директора. Редактор газеты Леонид Васильевич Иревли такую необъективную корреспонденцию не напечатал. Мурзайкин стал грозить ему увольнением за превышение прав. Мне он поставил в вину то, что я рекомендовал райкому партии Иревли на должность редактора. Дескать, друг друга поддерживаем. Но это уже его контробвинение. Дело в том, что он сам, как только приступил к работе, стал собирать со всех концов света своих дружков на руководящие должности. А я возражал: специалисты, которые у нас работали, во всех отношениях хорошо себя зарекомендовали. На каком же основании их увольнять? А потом, кто знает, на что способны протеже Мурзайкина? Я поговорил кое с кем из парткома, меня поддержали. Мурзайкин поставил себе целью избавиться от меня.

— Ну и хорошо! — обрадованно произнесла Полина. — Подавай заявление и поедем в Ленинград. Тебе хуже, вот увидишь, не будет!

— Об этом не может быть и речи! — решительно отрезал Сергей. — Уйти по-хорошему — одно дело, но так, признав свое поражение, — никогда! Мурзайкиных нужно ставить на свои места. А то что же получится, если мы все всегда без борьбы будем уступать позиции всяким карьеристам и хапугам?

Полина, обидевшись — для мужа дороже, чем она, какие-то там принципы, — ядовито заметила:

— Зачем же ты ездил к матери? Чем она тебе поможет? Что-то не вяжется одно с другим.

— Все вяжется, — устало заметил Сергей. — Только, может, ляжем спать? Я очень устал. Утром все остальное расскажу. — Он попытался обнять, привлечь к себе жену. Та грубо отстранила его руку.

— Нет, я должна все знать немедленно.

— Что за срочность? — обиженно спросил Сергей. — Поверь, Полина, я едва сижу, а завтра мне к восьми на работу.

— Я тоже очень устала. Вон какой путь проделала.

— Почему не сообщила о выезде?

— Он еще спрашивает! Когда ты мне последний раз писал? А ну вспомни? Месяц назад! На мои последние письма ты так и не ответил. Почему?

— Ты знаешь, почему. Потому что я больше так жить не могу. Или ты переезжаешь в Вутлан…

— В Вутлан? Да тебя самого скоро отсюда выгонят!

— Или…

— Или?

— Хватит, Полина, ты сама понимаешь, что делают люди, у которых не ладится семейная жизнь.

— Спасибо, наконец-то во всем признался, — мстительно возликовала женщина. — Но знай, тебе это дорого обойдется. Против тебя все люди восстали потому, что ты распутничаешь.

— Как ты смеешь такое говорить? Какие у тебя доказательства? — возмутился Сергей.

Полина вскочила с дивана, подбежала к чемодану, откинула его крышку.

— Вот какие! — она бросила в лицо мужу вдвое сложенный конверт.

Сергей понял — анонимка. Ему не хотелось о нее марать руки. Но любопытство взяло верх. Что же ему еще вменяется в вину? Он вынул из конверта тетрадный лист. И сразу же узнал измененный почерк Мурзайкина. Иван Филиппович писал Полине, что ее муж сожительствует со своей секретаршей Галиной.

— Ну что? — спросила Полина.

— Очередная клевета, — равнодушно ответил Сергей.

— Правда, а не клевета. Была бы клевета, ты возмущался бы, отказывался.

— Я устал возмущаться. А отказываться… К чему? Ты же больше веришь анонимкам, чем мужу.

— Кроме анонимок, есть еще факты!

— Какие факты? — с упреком спросил Сергей.

— Где ты сегодня был до часу ночи?

— Я же тебе сказал: ездил в Чебоксары к родителям, к матери, — как-то вроде бы виновато и смущенно уточнил он.

— Не верю! Докажи!

В портфеле, который Сергей оставил в прихожей, лежал небольшой альбом. Мать привезла его из трудового лагеря Ростока и сегодня передала ему. Там среди карикатур на немцев был портрет и Пухвира Явушкина, предавшего свой народ, служившего врагам родины.

— Я берегла этот альбомчик в лагере, рискуя собственной жизнью, — сказала Сергею мать. — Покажи его Явушкину. И он откажется от всех своих притязаний. А еще лучше передай этот документ, куда следует. Я сама хотела это сделать, но думала, что его давно нет в живых.

Сергей мучительно размышлял, стоит ли посвящать Полину в эту трагическую историю его жизни. Разъяренная обидой, ревностью, она едва ли сможет понять его состояние, настроение. Скорее он даст ей в руки новое оружие против себя.

— Ну чем я тебе докажу? — устало произнес Сергей. — Завтра позвони матери, сообщи о своем приезде, спроси ее, был ли я, когда уехал.

— Так она и выдаст тебя! — возразила Полина. — А потом, ты ведь по служебному телефону можешь еще раньше с ней созвониться, предупредить ее.

— Ну сейчас звони! — крикнул Сергей, не выдержав. — Я спать хочу, постели постель.

— Ты что кричишь на меня? Натворил тут всяких безобразий, а на мне зло срываешь!

— Полинка, брось болтать чепуху! Мы столько времени не виделись, неужели нам больше не о чем поговорить?

— Не заговаривай мне зубы! Видно не о чем, если даже на письма перестал жене отвечать. Вон как устроился: не жизнь, а малина! Никуда не нужно ходить, любовница всегда под руками — нажал кнопку, и она тут как тут. В кабинете неудобно, она домой прибежит. В пустой квартире никто не помешает. Бессовестный, у тебя взрослый сын, хоть бы его постеснялся!

— Поля, умоляю тебя, остановись, что ты мелешь? Ты же сама себе противоречишь.

Но жена его не слушала, все больше распаляясь, она продолжала:

— Только теперь я поняла, почему ты мне позволил жить в Ленинграде: тебе нужна была свобода.

— Постыдись! Ты же сама устроилась там на работу, не захотела возвращаться в Вутлан. Сколько раз я приезжал за тобой, и всегда ты придумывала причину, чтобы остаться.

— Значит, еще тогда догадывалась, что наша жизнь не может быть счастливой в Вутлане.

— Прекрати болтовню, у меня голова от боли раскалывается!

— Ну, конечно, натешился с любовницей, слушать жену тошно. Можешь убираться туда, откуда пришел. До утра я останусь здесь, утром уеду. Якшайся со своей шлюхой, пока не выгнали из партии и с работы.

— Послушай, Поля, что с тобой творится? Я тебя такой никогда не видел. Провинилась передо мной и хочешь свои грехи взвалить на меня?

— Ты что, издеваться еще надо мной вздумал?! — разгневанная Полина схватила со стола кофейник и швырнула в мужа. — Дура я, дура! Чтобы не выставить тебя на посмешище, сидела дома как монахиня.

Сергей оттолкнул ногой кофейник, упавший рядом, вышел в прихожую, стал обуваться. Но как только он взялся за дверную ручку, чтобы выйти из квартиры, выскочила Полина, повисла у него на шее.

— Нет, не уходи, прошу тебя, — взмолилась она. — Прости меня, извини, я погорячилась. Не могу без тебя, не могу!

Полина приникла к мужу, обняла его, сразу успокоилась.

Сергей вернулся в комнату, сел на диван. Жена пристроилась у него на коленях.

— Поклянись, — прошептала она.

— В чем?

— Что у тебя нет другой женщины.

— Поля, ты опять за свое?

— Что хочешь делай со мной, ревную я тебя, понимаешь, люблю, поэтому и ревную.

— У меня появилась отличная мысль.

— Какая, дорогой?

— Я не пущу тебя больше в Ленинград. Мне трудно одному: даже поговорить откровенно не с кем. И потом… я ведь живой человек. Если такая жизнь будет продолжаться, я не отвечаю больше за себя.

— Я не оставлю больше тебя одного. — Полина обхватила шею мужа руками.

— И напрасно ты затеяла строительство квартиры.

— Да, деньги в любое время отдадут обратно.

— Вот и прекрасно, будем считать, что договорились, — сказал Сергей. И даже попытался улыбнуться. Но на душе у него не стало ни спокойней, ни светлей.

11

Отец и сын Иштуловы просматривали газеты, когда Александра Макаровна, вбежав в комнату, сообщила:

— Иван Филиппович к нам! В сенцах. В комнатах, говорит, жарко, душно.

По выражению лиц мужчин трудно было догадаться, то ли они недовольны такой честью, то ли не поняли, о какой важной персоне шла речь.

Хозяйка дома решила растолковать:

— Ну что уставились? Сам директор завода к вам пожаловал, Иван Филиппович Мурзайкин! Архип, чего сидишь? Переодевайся побыстрее. Рубашку белую надень. Неловко, чай, в таком затрапезном виде высокое начальство встречать. Аркаша, сбегай в магазин, купи бутылочку беленького или коньячку, а я самовар раздую, на стол соберу.

Аркадий вопросительно взглянул на отца. Тот, поразмыслив, решительно распорядился:

— Не суетись, мать. И никаких выпивок, закусок. День сегодня не праздничный, гостей мы к себе не звали. А с директором, раз уж он пришел, поговорим в том виде, в каком мы есть.

— Да ты что, Архип! — удивилась хлебосольная жена. — С каких же это пор в нашем доме гостям стали не рады? Не обедняем, чай!..

— Мама, — остановил Александру Макаровну сын. — Ты же ничего не знаешь. Вот и помолчи.

Архип Прокопьевич, как был в полинявшей полосатой пижаме, так и вышел к Мурзайкину. Он понимал: не с добрыми намерениями пожаловал к нему Иван Филиппович. И оттого чувствовал себя крайне неловко.

— Решил заглянуть к тебе, старина, — вроде бы не замечая смущения и растерянности Иштулова, сказал Мурзайкин. — Скоро будет готов наш новый заводской дом. Так вот, лично знакомлюсь с жилищными условиями своих рабочих и инженерно-технического персонала. Надеюсь, разрешишь осмотреть твои частнособственнические хоромы? Как-никак здесь живут двое моих лучших работников — отец и сын.

— Пожалуйста, Иван Филиппович, проходи, всегда рады. Только, может, не очень убрано у нас, дело к вечеру, пришли с работы, прилегли отдохнуть, газеты почитать.

Архип Прокопьевич распахнул перед Мурзайкиным дверь в комнату.

Из столовой навстречу гостю вышли Аркадий и Александра Макаровна.

— А, и молодая смена дома! — бодро приветствовал Иван Филиппович Иштулова-младшего. — Ну, выходит, я в самое время.

Мурзайкин прошелся по всем комнатам-клетушкам, осмотрел оконные рамы, кулаком постучал по стенам, глубокомысленно, сочувствующе заметил:

— Да… тесновато, тесновато живете, друзья. Да и домишко уже ветхий.

— Как не ветхий! — отозвалась Александра Макаровна. — Труха с потолков так и сыплется. Да и стенки… Одно название. Ткни посильнее пальцем — дырка образуется. Давали нам сколько-то годков назад квартирку в каменном доме с удобствами, не пошел Архип Прокопьевич.

— Это почему же? — удивился Мурзайкин.

— Совестливый больно, все о других заботится, — продолжала женщина. — А чтобы я не ругалась, так он придумал — вроде в тех домах воздух хуже и шумно очень. Да еще огородишка, мол, не будет. А в наши с ним годы, ох, как кости болят, когда уходишься на этом самом огороде. Дешевле на базаре купить. Да и других забот сколько — дрова заготовляй, топи каждый божий день, а сколько воды на себе переносишь.

— Правильно говорит хозяйка, — поддержал Мурзайкин. — А тут сын женится… Я часто вижу его в обществе одной малюсенькой, с наперсток, девушки. Аркадий, неужели не мог себе найти другую подружку.

— А мне и это хороша, — обиженно ответил Аркадий.

— Да я и не говорю, что она плоха, но уж слишком миниатюрна, — упорствовал Иван Филиппович.

— Я жениться не спешу, так что до свадьбы подрастет.

— Что мала — полбеды, — отозвалась Александра Макаровна, — Это раньше бывало в деревнях выбирали невест покрупней да посильней, для тяжелых работ пригодных. Я уж об этом молю бога, чтобы характер был добрый да уживчивый.

— Да, уж характерец у Пиньпи Каштановой что надо! — хитро подмигнув Аркадию, сказал Мурзайкин. — Ну, да это дело молодых. А наша стариковская забота совсем другого рода. — Иван Филиппович вынул из кармана записную книжку, ручку-самописку.

— Так что, писать? На какую квартиру претендуете — на двух- или трехкомнатную?

— У нас на заводе есть семьи с грудными детьми по частным квартирам маются, — сказал Архип Прокопьевич. — А мы как-никак в собственном доме живем. В тесноте, да не в обиде.

— Вот всегда так, — жалобно произнесла Александра Макаровна. И, поняв, что с квартирным вопросом покончено, обиженно хлопнув дверью, вышла из дома.

— Я решил в первую очередь обеспечить жильем передовых людей завода, так что брось скромничать, — заявил Мурзайкин. — Если сам смирился с таким вот допотопным бытом, сыну-инженеру не мешай культурно жить. Правильно я говорю, Аркадий Архипович? Хибару эту загоните на дрова, а ордер на квартиру я вам гарантирую. Хватит прибедняться. Рабочий стаж у тебя, Архип Прокопьевич, помнится, с первого года первой пятилетки? То-то, брат! Если не теперь, то когда же нам, старикам, пользоваться благами социалистического общества? Ну, бывайте здоровы!

Как только Мурзайкин ушел, Александра Макаровна напустилась на мужа:

— Архип, да ты по причине старости ума не лишился? Такой человек к тебе пришел, всей душой расположенный… А он — только хмурится да смотрит исподлобья! Квартиру ему силком навязывают, а он так и отбрыкивается, так и отбрыкивается…

— Вот именно, силком навязывают, — перебил жену Архип Прокопьевич. — А знаешь ли ты, Александра, чего за это хочет от меня Мурзайкин? То-то вот! А говоришь! Хочет он, чтобы я на старости лет совестью своей поступился, против Сергея Кирилловича пошел. Не ладит директор с главным инженером, интриги против него всякие заводит. Дошел до того, что Пухвира Явушкина разыскал, заставил жалобу на Сергея Кирилловича написать в партком: за отца, мол, не признает, помощи на старости лет не оказывает. А кто же не знает, какой отец он Сергею? Негодяй он, а не родитель! Узнала об этом Харьяс Харитоновна, обратилась в областной комитет партии. Рассказала, что в трудовом лагере, где она во время войны находилась, Явушкин на немцев работал, то ли охранником, то ли конвоиром был. Даже доказательства какие-то представила. На днях собираем партком, чтобы обсудить все эти дрязги. Кто-то из обкома партии приедет. Вот Мурзайкин и подкупает государственным добром людей. А я-то остался за секретаря парткома: сам-то он в отпуске, в санаторий уехал…

— Вон оно какое дело! — возмутилась Александра Макаровна. — А что же ты, старый партеец, сразу мне всего этого не объяснил? Я бы его, проходимца, за такое дело так встретила!..

— А вот за тем и не объяснил, — улыбаясь, сказал Аркадий.

— И теперь не стоило, да ведь загрызла бы… — укоризненно уточнил Архип Прокопьевич.

Когда мать вышла, Аркадий сказал отцу:

— На заводе все на стороне Чигитова.

— Вот Иван Филиппович и заволновался. Чувствует, что может с высокого поста свалиться.

— Не думаю, чтобы дело дошло до такого: у него тыл крепкий. Всюду связи, друзья, знакомства.

— Многое зависит от Сергея Кирилловича. Если он, по деликатности своей, будет только защищаться, директор отделается легким испугом. Если же поведет себя принципиально, наступательно…

А Мурзайкин уже был в семье пострадавшего рабочего. Выразил его отцу и матери сочувствие по поводу несчастья, осведомился, дома ли невестка.

— Сейчас ее позову. Целыми сутками, бедная, просиживает в больнице у постели мужа. Недавно вернулась, так вот легла отдохнуть. — Старая мать была польщена посещением такого важного человека. У нее на глазах даже слезы просохли.

— Здравствуйте, милая, — сердечно приветствовал Мурзайкин молодую женщину. — Понимаю, понимаю, как вам сейчас трудно. Но где уверенность, что труднее не будет? — Все трое, не поняв, куда клонит важный гость, испуганно уставились на него. Иван Филиппович охотно объяснил, что имел в виду: — Я беседовал с главным врачом больницы. Он мне откровенно сказал: большая поверхность тела поражена, опасно для жизни.

Обе женщины зарыдали. Отец пострадавшего возразил:

— Странно, я тоже с главным врачом беседовал, он мне объяснил, что опасно для жизни, если третья часть тела обожжена, а у него много меньше.

Но женщин успокоить было нелегко:

— Врачи, они такие, родным никогда правды не говорят. Милый мой сыночек, неужели ты навсегда покинешь нас?! — в голос зарыдала мать.

Мурзайкин уже был не рад, что так далеко зашел.

— Что бы там ни случилось с вашим мужем и сыном, завод не оставит вас в беде. У меня есть возможность оказать вам единовременную материальную помощь из директорского фонда. Я уже издал приказ об этом. За деньгами завтра зайдете и бухгалтерию. Вижу, и квартирка у вас тесновата. Специально зашел, чтобы проверить, как вы живете. Постараемся и в этом помочь. Но все это, так сказать, одна сторона дела. А вдруг случится беда? Ребенок останется сиротой, без средств к существованию. Советую подписать вот это заявление. И ваше будущее будет обеспечено.

Иван Филиппович положил на стол отпечатанный на машинке лист, достал из нагрудного кармана ручку.

Первым ознакомился с заявлением отец семейства. Потом он протянул его невестке. Та прочитала, отодвинула листок подальше от себя:

— Надо бы с мужем посоветоваться, — сказала она. Мурзайкину эта предусмотрительность не понравилась: подумаешь, какие осторожные да принципиальные! Он готов был взять заявление обратно, но жена пострадавшего уже прятала его в свою сумочку. Не вырывать же из рук!

— Хорошо, пусть он прочтет, вместе подпишете и завтра занесете мне. Лично мне, — подчеркнул он. — Договорились? А об остальном я позабочусь сам… Всего доброго!

Мурзайкин хотел еще завернуть к Альдиарову, но подумал: тот свой человек, и сам знает, как ему вести себя, и чем эта преданность будет оплачена…

Решив так, Иван Филиппович погнал машину за реку Эль, в лес. Там, неподалеку от большака, в укромном местечке в тени старых мощных лип приютился ресторан «Дубрава».

Директор ресторана, Анфиса Терентьевна, встретила Мурзайкина, как всегда, радушно. Она велела для полной конспирации загнать машину в складское помещение и повела гостя в свой кабинет. Туда уже был подан изысканный ужин.

— Только у тебя и отдыхаю душой, — признался Мурзайкин, привлекая к себе полногрудую, мягкотелую Анфису. — Особенно, если неприятности по работе.

— Ох, Иван Филиппович, дознается жена, что ты сюда зачастил, будет тебе головомойка!

— Я уже говорил тебе — нет у меня жены. Есть мать моей дочери, врач, которая живет только своей работой.

— Странно как-то у вас… — продолжала допытываться Анфиса. — Она ночует в своем санатории, ты — у меня. А в семье — ни скандалов, ни драк. Или скрываешь от меня?

— У нас полное доверие. Я не сомневаюсь, что она спит в своем кабинете, у нее нет оснований подозревать, что я… провожу ночи в загородном ресторанчике.

— И все же ты не любишь меня, — шла ва-банк коварная любовница, трогательно пригорюнившись.

— Это еще что за новости? — оскорбился Мурзайкин.

— Если бы любил, совсем ушел бы от нее. А то что получается? Любовь справлять ко мне едешь, а семейную жизнь создаешь с ней. Обидно мне от этого делается.

— Ну, брось, брось, опять за свое, говорил ведь, как выйдет замуж дочь, так и порешу с женой, разведусь.

— Что-то твоя доченька не торопится замуж. То ли разборчивая очень, не в папашу, то ли с изъяном каким — не берут.

— Ну, ты дочери моей не касайся. Не для твоих грязных рук занятие!

— Ах вот как! — оскорбилась Анфиса. — Значит, мои руки грязные для твоей дорогой доченьки? Да? Грязные? А ну, повтори, боров ты прожорливый! Зачем же, как приспичит, целуешь эти самые руки?!

— Да замолчи ты, дура, замолчи, люди услышат, — неловко стал успокаивать ее Мурзайкин.

— А мне плевать, что услышат, пусть слышат! Я женщина одинокая, ни перед кем отчитываться не обязанная, не то что ты!

Иван Филиппович налил себе стакан водки, залпом выпил. Ткнул вилкой в одну тарелку, в другую: ничего есть не хотелось. А Анфиса еще громче кричала:

— Вот зачем ты сюда повадился — на бесплатное угощение! Бессовестный, нахал, одинокую женщину объедаешь. А еще директор, красную книжечку в кармане носишь.

— Анфиса, да замолчишь ты, наконец, или нет? — Мурзайкин не знал, что предпринять, чтобы унять женщину. Налил себе еще стакан водки, потянулся к рюмке Анфисы.

— Хватит дуть, беспутная душа твоя! Она денег стоит, — закричала та, вырывая из рук Ивана Филипповича бутылку.

— Слушай, да ты, по-моему, уже с кем-то напилась до чертиков! — сообразил раздосадованный гость. И окончательно сник, почувствовав себя обворованным средь бела дня.

— А тебе какое дело? Ты, что ли, расходовался? Ты за себя боишься заплатить, не то чтобы одинокую женщину поддержать.

Мурзайкин в сердцах выхватил из внутреннего кармана десятку, бросил ее на стол.

— На вот, подавись! Думал, женщину нашел, а она, оказывается, обыкновенная шлюха, паскуда. — И, пометавшись по кабинету, выскочил на улицу.

А вслед ему неслось:

— Я тебе покажу, какая шлюха. Я тебе этого так не оставлю, помяни мое слово, боров беспутный!

Никогда еще Иван Филиппович не чувствовал себя таким обиженным, несчастным. Да что это в самом деле? Любовница, грубая, бесчестная женщина, всякий раз запускающая руки в его карманы, посмела испортить ему настроение, так оскорбить. Да уж ладно, если все этим и кончится, но ведь она еще чем-то угрожает. А что, если возьмет, да и напишет или расскажет обо всем Уге? Он представил, какое страдание появится на красивом, благородном лице жены. Она, конечно, не станет упрекать его, осыпать, как Анфиса, бранью. Только еще больше отдалится, уйдет в свою работу.

Ивану Филипповичу стало не по себе: унизиться до какой-то беспутной торгашихи! Стало жаль жену: ведь она лучше всех тех женщин, которых он знавал. Зачем же он так ее обижал, обворовывал себя? Все, конец распутству! Так недолго остаться и без семьи на старости лет.

Иван Филиппович почувствовал, как его грудь прямо-таки распирает от любви и уважения к жене, такой милой, красивой, благородной и интеллигентной. С этого часа он будет принадлежать лишь ей. Он постарается искупить свою вину, добиться прощения. Уга добрая, сердечная, чуткая, она непременно поймет его, все простит.

Домой Мурзайкин приехал почти успокоенный принятым решением. Вот сейчас он бросится к жене, расцелует ее, и в семье навсегда восстановятся мир и согласие.

— Женушка! — с порога ласково крикнул он. — Где ты там? Я хочу тебя видеть.

Но ему навстречу вышла дочь.

— Что это с тобой, отец? — удивленно спросила она. — Выпил лишнего, что ли?

— Выпил, но не лишнего, а чуть-чуть, для душевного покоя и равновесия. И хочу видеть свою милую женушку, твою мамочку. Где она?

— Ты же знаешь, где: на работе, в санатории.

— Почему не дома? Я хочу, чтобы моя жена была дома!

— Она, видишь ли, не знала, что ты сегодня опять не заночуешь в… своем служебном кабинете.

Анна с такой брезгливостью посмотрела на отца, что тот ужаснулся — им все известно.

Это было очень не вовремя: предстояло заседание парткома, и кто знает, чем оно для него кончится?

12

Рано утром Мурзайкину позвонил заместитель секретаря парткома Иштулов:

— Иван Филиппович, здравствуй. Вчера вечером к нам на завод приехал инструктор промышленного отдела обкома партии Христов. Вызывал меня, беседовал с главным инженером, просил разыскать тебя. Допоздна искали по всем телефонам — не нашли.

— Знаешь, ведь, где я был, — с упреком произнес Иван Филиппович. — Обследовал жилищные условия трудящихся. Так бы и сказал.

— Дак я так и объяснил Тодору Гроздановичу. Он ничего, просто ставлю тебя в известность. Ну и чтобы нигде не задерживался, вовремя прибыл на завод. Христов обещал приехать часам к девяти.

— Какое у него настроение? — не смог скрыть беспокойства Мурзайкин.

— Да трудно сказать, — дипломатично ответил Архип Прокопьевич. — Никаких замечаний, выводов не делал. Только задавал вопросы, слушал, кое-что записывал. Просил сегодня собрать расширенное заседание парткома. Договорились на десять утра.

— Ну, это ладно, понятно, но не уловил, как он настроен в отношении Чигитова? Поддерживать будет или… как? Ведь такой несчастный случай по его вине, — нетерпеливо допытывался Мурзайкин.

— Не знаю, ничего не говорил, — повторил Архип Прокопьевич. — Но вообще-то, по-моему, он хорошего мнения о Сергее Кирилловиче.

— Христов давнишний приятель Чигитовых. Можно сказать, родственник. Разве он может быть объективным в оценке сложившейся обстановки?

— Постой, постой, Иван Филиппович. Какой же он, болгарин, родственник чувашам Чигитовым? — не понял Иштулов.

— Он в молодости ударял за матерью Сергея, Харьяс. Не исключено, что дело и дальше тогда у них зашло…

— Ну, Иван Филиппович, — с укоризной заметил Иштулов, — ты уж извини меня, но на таком уровне лучше бы нам не говорить.

— Ладно, ладно, я же пошутил, чтобы ты знал, — согласился Мурзайкин. — Говоришь, в десять заседание парткома? Кого приглашаешь?

Архип Прокопьевич перечислил, хотя мог бы этого и не делать.

— Вот что, пригласи еще своего сына Аркадия. По-моему, он парень умный, деловой, перспективный. Пусть выступит. Подожди, подожди. А главного технолога Саркамышева зачем? Он же не член парткома? — почему-то испугался директор завода.

— Так ведь заседание расширенное, как же без главных специалистов? Сам посуди.

— Ну, ладно, чувствую, вы там вокруг моей шеи петлю затягиваете. Только знайте, легко не дамся, если что, со многих головы полетят. — Мурзайкин угрожающе бросил телефонную трубку на рычажок: пусть Архип Прокопьевич не забывает, что разные там представители приезжают и уезжают, а директор остается. И он не простит, если его не поддержат или предадут.

Уже в проходной Иван Филиппович ощутил какую-то особую атмосферу: вахтеры о чем-то оживленно шептались, заметив его, подозрительно поспешно, на полуслове, умолкли. То же самое было и в административном корпусе: при его приближении служащие разбегались по комнатам, на их лицах мелькали вопросительно-любопытствующие улыбки. Одни подозрительно любезно, как никогда прежде, здоровались с ним, другие, напротив, подчеркнуто независимо проскальзывали мимо.

Мурзайкин понял: люди не считают его правым, их симпатии на стороне Чигитова. Ивану Филипповичу сделалось не по себе. Он стал досадовать, что вчера вечером завернул к этой грязной бабе Анфисе и не был дома, когда его разыскивали. Невосполнимая потеря. Он выпустил инициативу из своих рук. В его отсутствие людей настроили в пользу главного инженера. Но Мурзайкин знал: показать свою растерянность почти то же, что признать поражение. И он старался держаться смело, независимо, даже весело.

В это утро Иван Филиппович с особым смыслом закидывал назад голову. Только тщательно выбритый жирный подбородок при этом казался нездорово бледным и дрожал мелко, неприятно, как плохо застывший студень.

Было девять утра, а Христова все не было. Это тоже беспокоило. Иван Филиппович позвонил в партком. Архип Прокопьевич ответил, что Тодор Грозданович у секретаря горкома партии, обещал скоро прибыть.

Чего доброго, не поговорив с ним, Христов явится прямо на заседание парткома, волновался Мурзайкин.

В кабинет заглянул Альдиаров.

— Разрешите?

— Ну, конечно, Григорий Васильевич, что за формальности? — ответил Иван Филиппович и даже бодрым шагом пошел ему навстречу.

— Меня пригласили на заседание парткома, — сообщил Альдиаров. По его виду можно было догадаться, что такая честь ему не по душе.

— Ну и отлично! Выступишь, выскажешь свое мнение, отношение. Все будет в порядке! — подбодрил Мурзайкин инженера по технике безопасности. — Да, кстати, вчера вечером я обследовал жилищные условия рабочих, хотел и к тебе заглянуть. Потом подумал, чего зря время терять? Свои люди — и так все решим, договоримся.

Альдиаров без особого воодушевления кивнул головой и скрылся за дверью.

Было около десяти, когда, наконец, к Мурзайкину зашли Христов и Иштулов.

— А я уже начал думать, что Тодор Грозданович умышленно меня игнорирует, не заходит, — поздоровавшись, выговорил директор.

— В горкоме задержался, — объяснил Христов. — Вот, Иван Филиппович, с тяжелой миссией я к вам направлен: разобраться в сложившейся обстановке, во взаимоотношениях с главным инженером.

— Вот как! — удивился Мурзайкин. — А я-то полагал, что промышленный отдел обкома партии встревожен ЧП, имевшем место на нашем предприятии.

— Этим тоже, — подтвердил Христов. И пригладил рукой свои седые, но все еще густые и слегка вьющиеся волосы. — Кому же не понятно, что там, где руководители не ладят между собой, всегда страдает дело?

Мурзайкин стал обвинять Чигитова в том, что у него чемоданное настроение. Он, дескать, одной ногой здесь, другой — в Ленинграде. И похоже, собирается совсем туда бежать, так как, по слухам, жена строит там кооперативную квартиру.

Иштулов поморщился: все ведь знают, как Сергей Кириллович переживает, что жена не едет в Вутлан. А о том, чтобы бросить завод, он и мысли не допускает.

Но, чтобы преждевременно не вступать в пререкания с Мурзайкиным, Архип Прокопьевич многозначительно кивнул на настенные часы.

Христов охотно поддержал его:

— Да, пора, нас ждут товарищи. Пойдем, Иван Филиппович, там все вопросы и обговорим.

В парткоме было довольно многолюдно и шумно. От этого Мурзайкину вновь стало не по себе. Странно, что с некоторых пор здесь, на заводе, он стал вроде бы побаиваться людей. И знал почему: не верил в их доброжелательство, поддержку. Но чтобы подбодрить своих друзей, Иван Филиппович вошел в помещение парткома с высоко вскинутой головой и, подняв руку, весело крикнул, обращаясь ко всем присутствующим:

— Привет, товарищи! Утро доброе! Жаль только, что приходится его тратить на такое неприятное занятие. — И ни на шаг не отставая от Иштулова и Христова, сел рядом с ними за стол.

Уверенный вид директора и то, что он, а не главный инженер сидел рядом с представителем обкома партии, сделали свое дело: у одних поколебалась уверенность в торжество справедливости, упало настроение, у других оно, наоборот, заметно улучшилось.

Архип Прокопьевич, открыв заседание, коротко осветил вопрос, стоявший на повестке. На предприятии произошел несчастный случай: рабочий получил серьезные ожоги. Некоторые товарищи, обязанные следить за состоянием техники безопасности, вместо того, чтобы срочно принять меры по наведению в этом деле должного порядка, всю свою энергию направили на то, чтобы снять с себя ответственность за происшедшую трагедию и переложить ее на плечи другого. Так возник конфликт между группой инженерно-технических работников, принявший форму отвратительной склоки. Таким образом, виновные до сих пор не наказаны. А скандальные препирательства давно вышли за рамки служебных дел и крайне отрицательно сказываются на работе заводского коллектива.

Мурзайкин оглядел присутствующих: со многими он успел переговорить — одним намекнул на должностное повышение, другим пообещал квартиру. Третьи поняли и без того, что их директор — человек властного характера и в случае чего, сумеет воспользоваться своими властью и правами. Таким образом, его противники — Чигитов, Иревли, Саркамышев, Стемасов — окажутся в меньшинстве.

Иштулов еще не кончил говорить, а Мурзайкин, стараясь взять инициативу в свои руки, уже вскочил, чтобы сказать свое направляющее руководящее слово. И на парткоме он считал себя главным лицом. Архип Прокопьевич и Тодор Грозданович переглянулись, но решили в присутствии подчиненных не одергивать Ивана Филипповича. В конце концов главное не в том, кто первым выскажется. Мурзайкин закатил такую речь:

— Черным пятном на нашей партийной совести всю жизнь будет лежать этот трагический случай. Молодой человек, получивший ожоги, никогда не простит нам этого. Как же виновные смеют всячески уходить от ответственности за допущенное преступление? Да, да, я не оговорился — именно за преступление. Общественность всем этим крайне возмущена. Она пишет полные негодования статьи в многотиражку. Она требует сурово наказать главного виновника — Чигитова Сергея Кирилловича за безответственное отношение к своим обязанностям. Передовых людей нашего предприятия не устраивает такой технический руководитель. Он занимается не тем, чем следует, мало уделяет внимания своим прямым обязанностям. И нам известно почему — временным жильцом чувствует себя в нашем городе, всей душой он в Ленинграде, где жена строит кооперативную квартиру. Моральный облик главного инженера этими фактами не исчерпывается: на его месте другой не отходил бы от больничной койки пострадавшего, а он зашел один-два раза и успокоился. Не украшает главного инженера Чигитова и тот факт, что он уклоняется от своих священных сыновьих обязанностей. Его отец Пухвир Явушкин, можно сказать, бедствует, а Сергей Кирилл… а он не признает своего родителя, не оказывает ему материальной помощи. Жестокий, бессердечный человек наш главный инженер. Чему же он может научить своих подчиненных? Но больше всего меня возмущает другое: как ни странно, в нашей среде есть еще люди, которые способны его защищать, поддерживать. Я имею в виду прежде всего редактора заводской многотиражки Леонида Васильевича Иревли. Именно он проявил беспринципность и не напечатал фельетон о Чигитове, написанный талантливым инженером, постоянным корреспондентом нашей газеты Георгием Кокки.

Присутствующие, получив, наконец, ответ на свой вопрос — кто написал пасквиль на главного инженера, обратили взгляды на Кокки. Тот краснел, бледнел, наконец, не выдержал:

— Ну, чего уставились? Не видели?

— Видели, да не знали, — кто-то ответил за всех.

А Мурзайкин между тем продолжал:

— И нам известно, из каких соображений Иревли придержал статью — из приятельских. Я не хотел принимать его на эту должность. Еще тогда я сомневался, и, как видите, не без оснований, в принципиальности этого человека, а Чигитов мне назло взял его. Он-то знал, что делал. И его надежды на Леонида Иревли оправдались: рука руку моет…

Мурзайкин, полный благородного негодования, сел. Он был доволен собой, ибо давно усвоил, что самый верный способ защиты — нападение. Пусть теперь Чигитов и Иревли оправдываются. Им уже не до обвинений. Да и кто им поверит? Всякий разумный человек поймет — наговаривают на директора из чувства мести за его прямое, нелицеприятное выступление.

— Кто следующий? — спросил Архип Прокопьевич.

Встал Леонид Васильевич Иревли. Он спокойно сказал:

— Я не буду доказывать, что главный инженер Чигитов не имеет никакого отношения к моему назначению. На должность редактора заводской многотиражки меня направил Вутланский горком партии. Мурзайкин не покривил душой в одном: он действительно не хотел, чтобы я работал на одном заводе с ним. У него есть для этого серьезные причины. Но сейчас разговор не о них. Фельетону о главном инженере я не дал ходу, потому что в нем извращаются факты, вся вина сваливается на одного Чигитова. В то время как непосредственными виновниками являются инженер по технике безопасности Альдиаров, заведующий складом горюче-смазочных материалов, дежурный заправщик. К такому выводу пришла комиссия, занимавшаяся расследованием обстоятельств несчастного случая. Как было выяснено, существует инструкция, подписанная главным инженером Чигитовым, в которой сказано: «категорически запрещается отпускать горюче-смазочные материалы без накладной, а также не в специальную тару».

Далее там говорится, что люди, не сдавшие техминимум по ГСМ, не должны допускаться к работе на складе горюче-смазочных материалов.

Между тем на должности заправщика работает девушка, которая почти не знакома с правилами обращения с огнеопасными жидкостями. При поступлении на работу она даже не была проинструктирована Альдиаровым по техминимуму. Именно она и отпустила ведро уайт-спирита пострадавшему, у которого, кстати сказать, не было ни талона, ни накладной, ни даже разрешения заведующего складом. Так скажите, в чем же состоит вина главного инженера? Имел ли я моральное право печатать сфабрикованный на него пасквиль?

— В том, что он обязан следить за работой всех своих подчиненных, — вставил Мурзайкин, — и за все их недоделки, промашки отвечать головой. А фельетон, Леонид Васильевич, ты обязан был напечатать. Таков закон нашей демократической печати. А потом коллектив обсудил бы его и решил, кто прав — Чигитов или Кокки.

— Умно было кем-то задумано, — заметил Иревли. — Значит, публично оклеветать человека, а потом пусть он оправдывается. Нет, Иван Филиппович, демократичность нашей печати состоит не в том, чтобы печатать клеветнические статьи…

И тут с места раздался испуганный голос Георгия Кокки:

— Как же так получается, Иван Филиппович? Вы-то мне говорили, что Сергей Кириллович никаких инструкций по пользованию горюче-смазочным материалами не разрабатывал, не давал — я и поверил.

— Вот как! — неискренне усмехнувшись, отозвался Мурзайкин. — Я виноват? Он, человек с высшим образованием, писал, а я, выходит, виноват за то, что там что-то не соответствует действительности. Чай, не детский сад.

Все поняли, какую роль в этом деле сыграл Иван Филиппович.

Рядом с Кокки сидел Аркадий Иштулов.

— Ты чего это? — шепотом спросил он Георгия. — За Галину мстишь?

— Да нет… При чем тут она? — виновато ответил Кокки. — Между ними, оказывается, никогда ничего и не было. Она-то целилась, да промахнулась. Нужна ему такая… Не в том дело…

— А, понятно, как и нас с отцом квартирой соблазнял… — сообразил Аркадий.

Кокки дипломатично промолчал и возвел глаза на выступающего Иревли.

— Теперь о моральном облике Сергея Кирилловича… — продолжал редактор многотиражки. — Сам факт, что молодой мужчина живет вдали от жены порождает нездоровый интерес, подозрения. Но как можно ставить в вину человеку лишь то, в чем он бездоказательно подозревается?

Присутствующие удивленно переглядывались, недоуменно вскидывали плечи.

Аркадий ткнул соседа в бок:

— Георгий, а ну повтори сейчас же то, что ты мне сказал.

Кокки, виновато озираясь по сторонам, отодвинулся от Иштулова, пообещал:

— Я потом скажу, выступлю.

— Автор говорит, что и в этом вопросе его ввели в заблуждение, — крикнул Аркадий.

— Ха-ха, — опять напоминал о себе Мурзайкин. — Ну, кто же поверит, что молодой мужчина по нескольку месяцев постится? Ну, не Галина так Марина или Ирина, а кто-то у него есть, должен быть, если он… нормальный здоровый человек.

— Ну, а если признать, что должен быть, значит, это и неаморально, — заметил Иревли. — Что же тогда ставится человеку в вину?

— Руководителю нужно жить так, чтобы не было никаких сомнений, подозрений, — вновь бросил реплику Мурзайкин. — Почему Чигитов не берет жену к себе?

— Сергей Кириллович ответит на этот вопрос в своем выступлении, — сказал Архип Прокопьевич. — У тебя, Леонид Васильевич, все? Пожалуйста, товарищ Саркамышев.

Главный технолог был краток.

— Всем ясно, что директор завода Мурзайкин организовал травлю главного инженера. Несчастный случай, происшедший на заводе, это только повод, да и то очень неудачный. Дело тут в том, что Сергей Кириллович не позволяет Мурзайкину чинить на заводе произвол. Кому не известно, как Мурзайкин выживал некоторых специалистов, в частности меня, чтобы посадить на наши места своих дружков. Вот Мурзайкин и решил сначала избавиться от несговорчивого главного инженера. Только знайте, Иван Филиппович, мы вам не позволим этого сделать.

В это время отворилась дверь и вошла молодая женщина.

— Ой! — сказала она, увидев, как много здесь людей. — Извините. У вас собрание, наверное?

Ее тотчас узнал Мурзайкин. Это была жена пострадавшего рабочего.

— Вы ко мне, — не спросил, а как бы напомнил Иван Филиппович и вскочил со стула. — Пожалуйста, подождите меня в приемной. Я сейчас выйду к вам.

Но женщина, очень независимо, даже с обидой в голосе ответила:

— Вовсе не к вам. Муж прочитал бумажку, которую вы вчера нам принесли на подпись и сказал: эту филькину грамоту подписывать не буду. Никаких алиментов мне не надо — не беременная баба. Сам, говорит, нарушил, сам по справедливости и страдаю. Другой раз умнее буду. А это велел отнести в партком, секретарю. Кому отдать?

— Я за секретаря, — сказал Иштулов, — Давайте мне.

Женщина подошла к столу, протянула Архипу Прокопьевичу лист бумаги. Мурзайкин хотел его перехватить, но тот, укоризненно качнув головой, не позволил этого сделать. Жена пострадавшего заметила:

— Там все — и заявление вашего директора и резолюция моего мужа… До свидания.

В парткоме долго стояла стыдливая, неловкая тишина…

Мурзайкин пришел домой, когда жена и дочь садились ужинать. Увидев его, обе удивились:

— Ты что это так рано?

— Все! Рассчитался под чистую: выгнали с работы как последнюю собаку! Сегодня же бюро горкома утвердило решение парткома. Как рассчитали — все в один день! Припомнили и кое-какие промашки в военные годы, и грешки, когда был на должности председателя исполкома… Хорошо еще, если пенсию приличную назначат… Выпить у нас чего-нибудь найдется? — Иван Филиппович сел за стол, уронил голову на руки. — Нет, бывает же такое. Всю жизнь сами выдвигали, награждали, хвалили… И вот — бац! Как обухом по голове!

Он ждал, что его сейчас забросают вопросами: как все это произошло, кто посмел так обойтись с ним? Последуют слова участия, утешения. Тогда-то он преподнесет еще один сюрприз, расскажет, как вероломно вел себя Альдиаров, которого он уже считал своим зятем. А ведь именно для него он всеми силами освобождал вторую на заводе должность — главного инженера.

Жена, продолжая спокойно, как бы не слыша мужа, переговариваться с дочерью, пододвинула к Ивану Филипповичу тарелку, ложку.

— Вы мне выпить, выпить дайте, а то ничего в глотку не полезет! — зло прикрикнул он на женщин.

Уга Атласовна оскорбилась, одернула его:

— Советую взять на полтона ниже. Здесь, как, впрочем, и на заводе, нет провинившихся перед тобой.

Это был уже повод выразить свое возмущение людьми:

— Нет провинившихся? Ты в этом уверена? Твой будущий зять меня предал в самый трудный момент моей жизни, как иуда! А ведь я для него старался, шел на риск. Для него и твоей дочери!

— Напрасно старался. Анна давно поняла, чего он стоит, и порвала с ним. Это, во-первых. Во-вторых, кто тебя просил таким гнусным путем, как говорят «устраивать жизнь своей дочери»?

Мурзайкин оторопел:

— Анна, это правда?

— Что?

— Что ты порвала с Альдиаровым?

— А что и когда меня связывало с ним?

— Вот они ваши женские штучки: все шу-шу-шу, по секрету от отца.

— Надо стать отцом и мужем, чтобы у семьи от тебя не было тайн, — заметила Уга Атласовна.

— А то я не был отцом и мужем… Одеты, обуты, всем обеспечены, — и никакой благодарности. Дурак, старался…

— Уж так расстарался, на люди стыдно показаться, — отвечала Уга Атласовна. — Сегодня случайно встретила Харьяс Харитоновну, к сыну приехала. Так она хотела мимо пройти, не пожелав со мной остановиться, поговорить. Я едва выпытала у нее, в чем дело… Анна, правда, говорила мне, но я не думала, что твоя вражда с Сережей Чигитовым так далеко зашла. Как ты посмел рассказать Сергею Кирилловичу о негодяе Явушкине? Парню тридцать пять — тридцать шесть лет, а он до сих пор не знал об этом гнусном человеке. И никто, вдумайся, никто, кроме тебя, не посмел омрачить его жизнь этим напоминанием!

— При чем тут я? — стал отпираться Иван Филиппович.

Уга Атласовна, зная чего стоят его слова, возмущенно продолжала:

— Сережа сразу же после разговора с тобой поехал в Чебоксары к матери. Он хотел услышать от нее, что все это неправда. Кирилл Герасимович велел Харьяс Харитоновне все рассказать сыну. А сам до сих пор не может успокоиться, прийти в себя. Для него, уже пожилого человека, это почти то же самое, что похоронить единственного ребенка: так он привык к мысли, что Сережа — его родной сын. По заявлению Харьяс Харитоновны Явушкина вызывали в обком партии. Пухвир сказал, что это ты разыскал его и посоветовал написать жалобу на Сережу. Когда же этому негодяю объяснили, что никакой суд не признает за ним прав отца да еще потребовали объяснений, что он делал в трудовом лагере Ростока, он скрылся в неизвестном направлении. Или твоя анонимка жене Сергея… Ну чего ты добился? Теперь Полина собирается перебраться в Вутлан. А где уверенность, что им обоим от этого будет лучше? Они же совсем-совсем разные и чужие люди.

— Вали, вали все на меня, — хмуро проворчал Иван Филиппович. Но Уга Атласовна его даже не слышала.

— Я всю жизнь страдала от твоих подлостей, теперь мне стало известно, что ты еще и склочник, клеветник…

— Интересно, кто теперь будет директором? — вдруг спросила Анна. Отец удивился: как далека она от его переживаний, дел…

— А тебе-то что за забота? — обиженно спросил он.

— Я считаю, самая подходящая кандидатура — Сергей Кириллович. — Глаза Анны сияли, как солнце в полдень.

Мурзайкин вдруг все понял…

Примечания

1

Сурбан — расшитый головной убор чувашских женщин.

2

Бауэр — немецкий помещик.

3

Спасибо (нем.).

4

— Меня зовут Жаннет (франц.).

5

— Да, да (франц.).

6

Хороший доктор! (франц.)

7

«Вперед» (чуваш.).

8

Чигит — сыр, приготовленный из творога.

Content

Фундамент

Книга первая ВОЗРОЖДЕНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Книга вторая ИСПЫТАНИЕ

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания