Воин-Врач IV

Глава 1

На площади

Всех нас, вернувшихся в большой зал, встретили довольно подозрительными взорами. Радомир кинулся к воспитаннику-князю, поддержав под руку, и повёл к почётному месту возле великокняжеского престола. Теперь единственному. Пока мы отсутствовали, рассадка гостей изменилась. И в зале не осталось ни единого переяславца. Куда они подевались и вернутся ли — наверняка знали Рысь, который ввалился в зал, на ходу натягивая привычное индифферентное лицо прямо поверх маски жестокого убийцы, и Ставр, который фланировал по периметру, вокруг столов и лавок, на Гарасиме. Но уточнять не было никакого желания.

Дара и Леся, сидевшие рядом, сперва заглядывали в глаза тревожно, но вопросов не задавали. Потом, когда после пары-тройки тостов хвалебной направленности со скул Всеслава почти сошли желваки, чуть успокоились. Рома и Глеб тоже ни о чём не спрашивали, хоть и поглядывали вопросительно.

— Ты, кажется, нашёл врага, что подобрался змеёй слишком близко к твоему стойбищу? — перевёл Шарукан слова отца, легендарного и, как выяснилось, прозорливого Ясинь-хана.

— К несчастью, да. И не скажу, чтобы это принесло мне облегчения, Хару, — отозвался Чародей.

— Предательство близкого — большая боль и беда, говорит отец, друже. Но каждая боль, что не убила коня, помогает ему скакать дальше и дольше, — прислушиваясь к хриплому рыку старика, проговорил Степной Волк.

— Иногда бывает, что конь не хочет больше скакать, друже. Но должен. Это — плата за то, чтобы на пастбищах этого коня его табун, кони, кобылы и жеребята, паслись и жили так, как хочет вожак.

— Табуном управляет старшая кобыла, — послушав Ясиня, ответил Шарукан. — Опыт и мудрость помогают ей. Конь, самый сильный и бесстрашный, только оберегает его от врага. Твоему табуну несказанно повезло, Слав. Бесстрашие, опыт, сила и мудрость достались одному. Это видят, чувствуют и признаю́т все окрестные стойбища.

— Может, и так. Благодарю за добрые слова, уважаемый Ясинь-хан, — Всеслав приложил ладонь к сердцу и склонил голову перед старым степняком. — Мой отец оставил этот мир, но прежде научил меня с почтением и вниманием слушать советы старших. Возможно, именно поэтому некоторые мои поступки кажутся более… разумными, чем они есть на самом деле.

— Тебя с не меньшим почтением слушают умудрённые опытом старцы, великие камы твоего племени. Тот, кто говорит внутри тебя, сильнее и опытнее каждого из них, — сощурив и без того узкие голубые глаза, тише обычного перевёл Шарукан.

— У нас, друже, общая цель, одна. Мы хотим, чтобы наши люди жили долго, счастливо, в достатке и здравии. Если для этого нужно принять помощь от врага, колдуна, тёмного духа или шамана — я приму её. Если ценой своей жизни и души смогу купить жизнь и счастье своего племени — сделаю это без сомнений и раздумий, — спокойно сказал Чародей. Глядя в старые глаза старого хана.

— Именно поэтому ты — великий вождь своего народа. Потому, что думаешь не о славе, богатстве или личных почестях. Это — свойство героев и мудрецов из старых сказаний и песен, что теперь проявляется в людях не каждое поколение. И мой отец, и я благодарим Вечно Синее Небо за знакомство и дружбу с тобой, Всеслав!

И ответным жестом, сложив ладони перед грудью, оба великих хана Великой Степи склонили головы перед вождём русов.

Переяславскую делегацию изолировали вне княжьего подворья, и с каждым приехавшим за половину ночи побеседовали несколько Гнатовых. Тех, в чьих ответах была путаница, суета или малейшие сомнения, из домов не выпускали. Поэтому тот спектакль-концерт, что придумали и срежиссировали патриарх и великий волхв при деятельной поддержке плотника-золотые руки, Кондрата, они не увидели. В отличие от всего остального города и гостей из Степи и Чернигова.

— Знай, вольный люд Киевский, правду! — провозгласил отец Иван, стоя на крыльце белоснежной Софии.

Рядом с ним стояли великий князь с сыновьями и княгиней. Замерла за Дарёной и Леська-сирота, ныне наречённая дочь Всеславова. Стоял слева от патриарха, на ступень ниже, великий волхв Буривой, хмуро глядя на притихшую толпу. На том же уровне стояли высокие гости из Великой Степи и князь Черниговский Святослав, не поднимавший глаз. Ниже стояли воеводы, ратники из первых, бояре и торговые люди, местные и приезжие. На них смотрела, разинув рты, многолюдная толпа, которой после обедни обещали поведать вести, о каких давно шептались на каждом углу. Только рассказать истину, а не бабьи сплетни с торга и причалов.

— Совсем недавно каждый из нас радовался тому, что земля наша, русская, стала ещё богаче и обильнее. Силой и славой великого князя Всеслава Брячиславича приросла она краями на севере и западе, и поднят был щит со знаком княжьим на вратах Люблин-града. Отошёл град сей с окру́гой под руку Всеславову.

Народ, повинуясь властному движению руки патриарха, поворачивал головы к той огромной «стенгазете» на белёном щите. И начинали ахать и вскрикивать. Пока только самые впечатлительные и нетерпеливые.

Над границами Руси поднималось Солнце. Круг с лучами, размером с приличное тележное колесо, катился по́ небу с востока на запад. И сияло светило, украшенное тонкими золотыми пластинами с чеканкой, вполне вровень с оригиналом, висевшим выше и чуть правее. Натёртая до ослепительного блеска корона лучей начала вращаться посолонь, стоило золотому кругу замереть посередине карты, над градом Киевом. И ахи-вздохи стали доноситься чаще. Такого дива здесь ещё никто не видывал. Раздался хорошо различимый механический щелчок — и над значком Люблина выскочил маленький щит с узнаваемым символом Всеслава Полоцкого. Такие же были видны над каждым городом от Русского моря до самого Ильмень-озера.

— Ныне, люд киевский, идёт Припятью важное посольство от великого князя ляхов, Болеслава Второго из рода Пястова. Ведёт его новый воевода, рекомый Стахом, что сменил подлого Сецеха, который обманом повёл войско на нашу землю, да сгинул, как собака, вместе с предателем и изменником Изяславом!

По толпе пошёл ропот негодования. Экий подлец оказался покойник-воевода! Прельстился на посулы Ярославича, наверняка и золота взял с лихвой, негодяй такой! Старая как мир схема с хорошим батюшкой-царём и окружавшими его алчными мерзавцами, боярами и воеводами, отлично работала и сейчас, за полтысячи лет до появления на русских землях первого царя.

На «карте-экране» из ниоткуда для всех жителей и из незаметного издалека сквозного пропила-прорези для пятерых посвящённых выехали со стороны Люблина и покатили по льду Припяти трое нарядных саночек под стягом, на котором распахнул крылья белый орёл, символ Пястов. Да, он одинаково был похож и на ворону, и даже на собаку с крыльями, не всех в этом времени Боги наделяли талантами рисовальщиков, хоть близко похожими на тот, что обнаружился у Леси. Но неискушённым, как уже не раз было отмечено, жителям не сильно богатого на события и впечатления одиннадцатого века за глаза хватило и этого.

— Гля, гля, Федька! Ляхи едут! Как с ёлки высокой гляжу! Вот это диво!

— Возле Турова уж, шибко скачут, торопятся, знать!

— Те, что наперёд них давеча пришли, тоже торопились, да князь-батюшка их всех, торопыг, под лёд сплавил, храни его Господь и Пресвятая Богородица!

Дав народу насладиться до хрипоты первым в мире, условно говоря, «синематографом», патриарх продолжил. И голос его стал тяжким, опечаленным.

— Да пока с той стороны едут гонцы да вестники от ляхов замиряться на Русь, притаилась злоба чёрная в краях других.

С этим «спецэффектом» Кондрат возился гораздо дольше, чем с саночками на верёвочке, что катились себе по руслу Припяти. Там проще было: как пропилили дорожку — так и ехала фигурка, укреплённая на шпеньке с противовесом, невидимым за «полотном экрана», набранного из плотно пригнанных тонких досочек-дранки. То, что должно было символизировать новую угрозу с запада, так изобразить не выходило.

Народ, не отошедший ещё от «живых картинок», Солнца и польских саночек, замирал. Мужики разевали рты в бородах, бабы ахали, прижимая ладони к губам и щекам.

С юго-запада на Русь потянулась мгла. Чёрные тучи, что полезли длинными языками с дальнего берега Русского моря и болгарских земель, выглядели очень тревожно, вроде стрел или обозначений направления движения циклонов-антициклонов в старых выпусках прогнозов погоды на Центральном телевидении. Тогда в них ещё не было вертлявых тощих девок и рекламы всего, что можно и нельзя, от капель для носа до свечей совершенно обратной локализации. Тогда мужчины и женщины в почти одинаковых брючных костюмах от родной лёгкой промышленности сообщали метеосводки торжественно, а за их прямыми спинами двигались синие и красные стрелки, обозначавшие тот или иной атмосферный фронт.

Появился фронт и на нашей «интерактивной карте». Западный. Чёрный.

Ткань, прихваченная к тонким, еле заметным проволочным нитям, вытягивалась из большой прорези вдоль границы. Разматываясь медленно со спрятанного за экраном валика, на Русь наползала тень, чёрная туча. Угольная пыль, которой зачернили полотно, осыпа́лась клубами, когда ткань дёргалась, будто цепляясь там за что-то, продвигаясь вперёд рывком. И выглядело это очень тревожно, но впечатляюще.

Всеслав посмотрел на семью. Пожалуй, он на всей площади был единственным, кому под силу было отвести взгляд от чёрных щупалец, что тянулись на родную землю.

Лица Ромки и Глеба стали одинаково твёрдыми. Складки меж нахмуренных бровей делали их похожими на деда, Брячислава Изяславича, которого я никогда не видел, но в зрительной памяти князя сомнений не было: глазами сыновей смотрел отец.

Малыш Рогволд, что только что смеялся на руках Дарёны, глядя то на Солнце ясное, то на чудо-саночки, что ехали сами по себе, тоже нахмурил лобик, чуя общее напряжение. Вон и губа нижняя дрогнула и в стороны поползла. На площади внизу уже много где слышался детский плач. Княжич пока держался, но видно было, что из последних сил.

Дрожал подбородок у с недавних пор княжны Леси. Руками она перебирала кайму нового платка, что только вчера подарила ей матушка-княгиня, но вряд ли понимала, что делает. Наполнившиеся слезами глаза заворожённо следили за чёрными тучами, совершенно точно, по себе зная, что бывает, когда приходят на мирную землю вражьи захватчики.

Поразила Дарёна.

Всеслав смотрел на жену, не отрываясь, не обращая внимание на то, что площадь перед ним взрывалась руганью и криками, похожими на панические. А я всё силился понять и вспомнить, где же мог видеть такое выражение лица. И вспомнил.

Сорок первый год. Женщина в красном. Скорбная решимость на лице матери, что поднимает сыновей на защиту семьи, дома, улицы, родного города, своей страны. Зная, сердцем чуя, что многим из них никогда не вернуться назад. Родина-мать.

Я тогда был маленьким, но запомнил удивление. На плакате была взрослая тётя, с морщинками, с сединой под платком. Моя мама тогда была молодой красавицей, и когда мы шли по Марьиной роще, я с гордостью смотрел с плеч отца, с какой радостью и одобрением глядели на нашу семью соседи. И страшно, до слёз удивился, когда увидел, как стало похоже мамино лицо на тётю с плаката. Молниеносно, в тот самый миг, когда ушла колонна на защиту рубежей Москвы. И с ней — мой папка. Навсегда.

Вспомнились и слова из одного потрясающего фильма о той войне. О том, как постарели наши мамы. Произнесённые тогда дрожавшим юным голосом молодого парнишки, вчерашнего курсанта-лётчика. Но уже истребителя.

Патриарх Всея Руси говорил так, что, пожалуй, сам Левитан аплодировал бы ему стоя. Про злодеев, что, прикрывшись святым именем Го́спода, идут убивать и грабить. Про то, что это не тучи тёмные тянет по́ небу — то ползёт на Русь сила вражия. Что тысячи коней несут на нашу землю супостата, что хочет заслонить от нас Солнце ясное, запустив в полёт стрелы вострые. Что стонать земле под его пятой, что войти беде горькой в дом родной. Площадь стонала и плакала. Вся.

— Нет!

Рык Чародея ударил так, что вздрогнул и замолчал отец Иван. Многие от неожиданности вскрикнули, подскочили. И толпа начала поворачиваться от страшной «стенгазеты», глядя на великого князя с тревогой, с беспомощной надеждой в заплаканных глазах. И с мрачной твёрдой решимостью на лицах бывших, настоящих и будущих воинов. Выглядевших сейчас совершенно одинаково. Когда глазами внуков смотрели деды.

— Я, Всеслав, князь Полоцкий и великий князь Киевский, взяв в свидетели Го́спода и Пресвятую Богородицу, Небо Синее, Солнце Красное, каждого из восьми вольных ветро́в, Стрибожьих внуков, и каждого из вас, кто видит и слышит меня, клянусь!

На площади было много дружинных. И при этих словах каждый из них опустился на одно колено. Огромные Ждановы, заметные издалека, и Гнатовы, которых, кажется, не видели в упор до тех пор, пока не склонялась у стоящего рядом неприметного мужика голова, не ложилась на сердце правая рука и не впечатывалось в талый снег и грязь под ногами колено. Это было невероятно, но за пару ударов сердца на коленях стояла вся площадь, весь город.

— Клянусь, что не бывать на Руси чужим вере и воле! Клянусь, что сам я и дружина моя встанем на пути вражьей силы! И загоним мразей под лёд, под землю, в самый Ад!

Мы будто снова рычали с ним одновременно. И снова голос «двоился», резонируя сам с собой. И от этого ярость, сила и уверенность в этой силе передавались каждому, кто слышал нас. Скалились и прижимали уши ратники, как волки перед прыжком. Поводили плечами, ёжась от волны мурашек от темени до пят, горожане.

— За нами Правда, за нами Честь, родная земля, наши семьи и наши Боги! И я клянусь в том, что мы их не подведём! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Да, видимо, очень крепко переплелись наши со Всеславом памяти, раз эта фраза разнеслась над головами и ударила в сердца людей почти на девятьсот лет раньше. Но эффект был ошеломительный. Народ, не поднимаясь, гудел и выл, вздымая руки. Многие обнимались так, словно уже одержали победу. Во многом так оно и было. Победить свой страх — одно из самых трудных и драгоценных достижений.

— Да будет слово моё крепко! — прорычал Чародей условленную фразу. Выдернув из ножен отцов меч и направив его на чёрные щупальца над родной землёй.

Риск, конечно, был. Здесь, в этом времени, не принято было перекрывать дороги и площади перед соборами для репетиции парадов. Да, пару дней стражники заворачивали ночами и проезжих, и гуляк окольными путями. Но отрепетировать этот финальный номер всё равно возможности не было. Уж больно жарким и ярким должен был оказаться эффект, такое втихую точно не провернуть, хоть всех по домам разгони — всё равно кто-то что-то увидит. Надежда была на одного Кондрата. И чудо-плотник снова не подвёл.

Полотно вспыхнуло, как потом божились очевидцы, в том самом месте, на какое указал мечом батюшка-князь. Правда, они же уверяли, что пламя молнией с того меча и сорвалось, но это было даже кстати. По угольной пыли побежали во все стороны золотистые и алые огненные змейки, отлично различимые, потому что Солнце как по заказу скрылось за случайной тучкой. Добравшись до границ ткани, змейки слились-объединились — и большое полотно, наползшее почти на треть нашей огромной «стенгазеты», полыхнуло разом, превратившись в клуб чёрного дыма, в котором кружились и гасли искорки.

То, что творилось с толпой сейчас, сравнить было не с чем. Ну, может, только с осенней грозой над берегом Почайны, вслед за которой вырос там свежий курган. И неопровержимый, подтверждённый Богами лично авторитет великого князя-Чародея.

Людское море выло и ревело, в небо летели шапки, бабы тянули над головами малышей, будто стараясь дать им вобрать или хоть коснуться небывалого чуда-благословения.

Вой здравиц Всеславу не ослабевал даже тогда, когда за высокой делегацией руководства закрылись тяжёлые ворота терема, отсёкшие толпу, что тянулась за своим героем от самого Софийского собора, профессионально нервируя незримых Гнатовых на земле и Яновых на крышах.

Первое в истории Руси массовое огненное шоу можно было считать проведённым на редкость успешно.

Глава 2

Кадровые вопросы

— Что значит «можно»? Нужно! — отрезал Всеслав.

Леся смотрела на наречённого отца с восторгом и обожанием. Она долго не решалась подойти со своим вопросом-уточнением-робким предложением, и теперь сама на себя злилась. Надо было раньше спросить, а не выдумывать самой себе, как он прогонит, да какими словами отругает.

— Ты ж сама видела — у тех рисовальщиков руки из… Хм… Им, в общем, детали удаются слабо, — сгладил отзыв о художественном ви́дении отдельно взятых плотников и их подмастерьев князь, — Вместо орла у ляхов на стягах какая-то псина с крыльями, а в сани, если не приглядываться, свиньи впряжены.

— А если приглядываться? — несмело уточнила Леся. Видимо, пытаясь чётче понять требования потенциального генерального заказчика.

— А если приглядываться — то козы деревянные, — буркнул Всеслав.

— Почему? — округлила глаза «дочурка».

— Вот и я думаю — почему? Деревянные — потому, что ноги не сгибаются, ни задние, ни передние. Хотя, на коз они похожи ровно так же, как и на коней, никак то есть. Так что молодец, правильно придумала. Пусть Кондрат и его умельцы за сложности технические отвечают, а ты будешь им красоту наводить. И чтоб без неведомых зверушек. Это хорошо, что посольство польское не успело узреть, на чём, по нашему мнению, они к нам мириться ехать наладились. А то б ещё хлеще рассорились.

Князь был доволен и умиротворён. Культмассовое мероприятие прошло «на ура», и не расстроило даже то, что через неполный час после его завершения чудо-плотник Кондрат на зов Всеславов не явился. Ввиду того, что они всей группой постановщиков-декораторов на нервной почве и сами завершились сразу же, как только народ схлынул с площади, и стало возможно вылезти из-за «экрана». Трое суток не спавших и не евших нормально мастеров по зову княжьему найти-то нашли, но пред очи представлять не стали от греха. Доложили Рыси, тот и отмазал технарей, выпучив глаза и изображая старого служаку с одной внешней извилиной, натёртой шеломом:

— Плотник Кондрат со товарищи найден, но доставлен быть не может! — гаркнул он едва ли не в самое ухо Всеславу.

— Ну а орать-то так на кой? — поморщился князь. — Не может, значит не может, потом награжу. Блажить-то так зачем?

— Чего, даже не спросишь, с какой такой радости не прибыл Кондрашка? — судя по хитрой морде, знакомой за столько лет князю едва ли не лучше своей собственной, Рысь придумал какую-то хохму, и теперь его распирало от желания её рассказать. Но настроение и так было хорошим, а шутить князь-батюшка и сам любить изволил:

— А чего спрашивать? Ясно, как днём: плотничья ватага доставлена пред княжьи очи быть не может в связи с тем, что ибо потому что! — вернул он другу мимику, интонацию и громкость фельдфебеля. И расхохотался, глядя на то, как Гнат сдулся сперва обиженно, потом вытаращился удивлённо, и наконец тоже заржал.

— Надо запомнить и нашим передать, ловко сказано, ишь ты: «ибо потому что»!

Поэтому награждали стахановцев тесла и топора на следующий день. И попутно поместили в их гулкие слабопохмелённые головы мысль о том, что княжна Леся Всеславна лично станет теперь приглядывать за тем, чтобы их поделки не надо было вслух пояснять: это, мол, птица, а не собака. И чтоб детей они не пугали, чуды-юды эти. Кондрат, не сдержав расшатанных нервов, рухнул в ножки батюшке-князю и завопил благодарности, крестясь широко настолько, что чуть не изувечил двоих своих же.

А «стенгазета» расцвела уже к следующему дню. Казалось, что и реки на ней журчали, и леса шумели, и у городов появились отличия не только в названиях: очертания башен и стен, маковки церквей и купола соборов приковывали внимание. Гнат говорил, своими ушами слышал, как уверял один мужик другого:

— Колдовство как есть! Глянул вон на Кутную башенку, да так сердце домой потянуло, во Псков, где могилы тяти да матушки. Годков семь там не появлялся, а вот гляди ж ты. Нет, точно тебе говорю, как этих латинских тягомотников разгоним — поеду, поклонюсь!

И таких историй о родных краях и городах, где довелось побывать, теперь на площади каждый день слыхали не по одному десятку. «Стенгазета» начинала справляться с первоочередной своей задачей — наглядной агитацией. Теперь «Великая Русь» было не просто громкими словами с княжьего или патриаршего подворья. Это был образ, величественный и живой. А Лесю под такое дело уговорил на роспись двух храмов сам отец Иван. Который, оказывается, знал технологию переноса изображения с эскиза на поверхность при помощи какой-то хитрой конструкции из реек, напоминавшей штангенциркуль. Поэтому княжне не пришлось самой болтаться на дощечке, привязанной верёвками, перед картой, а только перенести макет на расстеленную внизу коровью шкуру и дальше украшать и оживлять уже его.

Мы со Всеславом не уставали гордиться и восхищаться успехами людей, и они чувствовали искренность и сердечность этого восхищения. И старались изо всех сил, чтобы князь-батюшка ещё разок похвалил. А он и вправду не стеснялся отмечать и награждать талантливых.

Так в городе появилась Ковалёва или Кузнецова слобода — по-разному называли. Тут, хоть идея и была Чародеева, больше подсуетился Глеб, средний сын. Смекнув, насколько выгодными оказались уже вошедшие в обиход придумки Фомы и Свена, Кондрата, Ферапонта и Крутояра, а с ними и их подручных, он тишком сговорился с соседями кузнеца и ювелира, а потом, при деятельной, хоть и незримой почти помощи Гнатовых и Алесевых, за одну ночь организовал им переезд в новые хоромы со всем хозяйством. А поутру лично вручил изумлённым мастерам и их на диво онемевшим жёнам грамотку с княжьей печатью и ключи от всех домов по их улице. Новоселье гуляли два дня, отвлекаясь только на хлопоты с расселением и переносом мастерских. Да на матчи чемпионата по ледне, что тоже шли своим чередом. Будто и не ждала земля русская и Киев-град силы вражьей.

Брат Сильвестр поправлялся не по дням, а по часам. Никогда бы не подумал, что в далёком, диком и тёмном Средневековье найдётся что-то, способное удивить советского хирурга, и за такой своеобразный снобизм был наказан. Я пытался вспомнить всё, что знал, про звуковые волны и их воздействие на организм человека, но, к сожалению, ничего, кроме старой шутки про кандидатскую с названием «влияние гармонических колебаний на репродуктивную систему парнокопытных», на ум не шло. Помимо песен княжны, которые в прямом смысле слова волшебным образом наполняли пациента и всех, кому доводилось оказаться в «палате», жизненными силами, удивили и Антоний с Феодосием.

Монахи натащили на подворье целую лабораторию с горшками, кувшинами, жбанами и прочими ёмкостями, коих прибыло аж двое саней. Каждый сосуд был обёрнут в два слоя мха, переложен сеном, а сверху всё это богатство и мечту гомеопата накрывали медвежьи и волчьи шкуры — морозить лекарские смеси и составы было нельзя. Отец-настоятель в очередной раз поразил познаниями местной флоры и фауны. Если раньше разговор заходил только о неизвестных мне грибах, вроде «Иудиного уха» или «весёлки», то теперь старший от терапии рассказывал и вовсе уж небывалые вещи: про муравьиные яйца, про тёртые зелёный, белый и синий лишайники, про семь видов мха и трижды семь сочетаний каких-то трав, о которых мне даже названия ничего не говорили. Но профессор-фармацевт из Лавры мгновенно замолкал и превращался в прилежного студента, едва стоило начать говорить Лесе. Потому что многое из того, что знала она, было тайной и откровением даже для него. Но, как бы то ни было, эта бригада реаниматологов и терапевтов в прямом смысле слова вернула шпионского монаха к жизни в рекордные сроки. Да, ходить он пока не ходил, и даже говорить долго ему было заметно трудно, но в том, что Джакомо Бондини поправится, сомнений у консилиума не было никаких.

Поприсутствовали мы с князем и на паре бесед-допросов, что по горячим следам устроили ему Ставр с Рысью. И сведения, что на самом что ни на есть голубом глазу выдавал вражий резидент, обоих нетопырей привели в состояние крайнего профессионального возбуждения. А я подумал о том, что в главу службы внешней разведки брать его, конечно, вряд ли стоит, но консультантом при Гнатовом ведомстве брат Сильвестр был бы бесценным.

Два этих окончательно спевшихся деятеля, молодой и старый, прихватив с согласия Всеслава и недавнего знакомца, коллегу с «тёмной стороны», Антипа Шило, вполне продуктивно пообщались и с Пахомом Полозом. Вот только результат беседы от диалога с монахом отличался кардинально. Джакомо Бондини выздоравливал и планировал жить. Наёмный убийца и глава неуловимой группировки ликвидаторов жить перестал. На все вопросы он ответил, как уверяли хмурые нетопыри, вполне откровенно и без утайки. Полученные же от него знания и сведения побуждали к тому, чтобы пойти по пути Рыси: откопать Всеволода, выудить со дна Днепра Изяслава, рассадить их по колам и отправить в Рим. Снабдив для массовки аналогичным сопровождением-конвоем из банды Полоза, в которой на момент её уничтожения числилось почти четыре десятка отъявленных душегубов и подонков всех мастей. Основную массу взяли в Киеве, последних «добрали» в Переяславле, где оставалась резервная группа, десяток, что должен был убрать жену и детей Всеволода, пойди что не по плану. И троих обещал выловить на своих землях Байгар, которому информацию передали в порядке братской взаимопомощи, безвозмездно, то есть даром. Глава степной разведки вытаращил единственный глаз, потребовал очной ставки с негодяями и получил её. Потом что-то недолго, но явно грубо орал своим нукерам, что улетели с подворья с визгом и гиканьем, как только получили задачу. А Байгар потом долго и явно без привычки благодарил князя и воеводу. Те трое давно и мирно жили на их землях, а один даже был вхож в ханскую юрту. И вовсе уж растерялся степняк, когда Рысь похлопал его по плечу со словами:

— Да ладно тебе, братка, одно дело делаем!

Две команды из сотрудников Рыси и Шила провели захват в Переяславле так, что о том, что их план пошёл «согласно схеме», тамошние недобитки в полной мере осознали, лишь придя в себя на одном из «конспиративных» лесных хуторов Ставра и Буривоя. Эта операция авторитет великого князя и его лютой дружины в среде криминалитета подняла на вовсе уж недосягаемые высоты. Специфические методы работы нетопырей с их коллегами по цеху, а также те решительность и скорость, с какими они перехватили управление всеми связью и координационными центрами, до каких смогли дотянуться, лихих людей Звона Ивана впечатлили вполне. Рысь же, аж жмурясь от удовольствия, сообщал, что с учётом людей Ставра и Звона, стёжки-дорожки, по которым можно теперь можно было собирать и отправлять сведения и наказы верным людям, тянулись от Тмутаракани на юге до Колывани на севере, без обрывов и прорех. Приросли они ощутимо при помощи Звоновых Псковом и Новгородом, где позиции Всеславовой разведки были значительно слабее, чем на юге и западе. И случилось это всё очень своевременно.

В Новгороде объявились какие-то «божьи странники» с квадратными челюстями и ладонями, о которые явно стёрлось не одно весло, и принялись мутить народ, напоминая горожанам о тех обидах и оскорблениях, что нанёс им не так давно богомерзкий Чародей. Шутка ли — снять колокола и паникадило с собора! Да как же можно спустить такое святотатство⁈ Шумные новгородцы, давние любители поорать на мосту, сперва было возмутились: а и вправду, чего это? И почти уж было собрались Вече скликать, чтоб с его решением идти к городскому голове, требуя отправить ратников в почётный, богоугодный, но наверняка самоубийственный поход на Киев. А потом как-то разом все передумали. Найдя поутру на ступенях Новгородской Софии давешних «Христа ради странников». Холодных. Гло́тки у них были перегрызены, и знающие охотники опознали по тем ранам волчьи клыки. Следов серых «лесных санитаров» на площади тоже было с избытком. Человечьих же — ни одного. Прикинув по при́кусу размеры пастей, те же опытные лесовики сказали, что сами в лес в сторону Полоцка и Киева не пойдут ни за какие уговоры, и остальным не советуют. Бунт, древнерусский прообраз «оранжевой революции», не состоялся.

Такие же «странники» объявлялись и на землях латгалов и ятвягов-судовичей. Но там их дикие и малообщительные аборигены просто убили и спустили под лёд, резонно решив, что дружба с князем русов за последнее время принесла гораздо больше пользы, чем все на свете горлопаны вместе взятые, пришедшие не пойми откуда с не известно чьими словами.

В Переяславль выехал из Тмутаракани старший сын Святослава Черниговского, Глеб. Подумав и придя к логичному умозаключению, что интересы «союзного государства», Руси и Степи, вполне успешно и эффективно получается обсуждать и развивать лично двум первым лицам, Всеславу и Шарукану, решили, что держать там гарнизон и ещё одного отдельного князя ни к чему. При военной угрозе со стороны ромеев или латинян помощи особенной от него ждать не стоило, проще было отойти на Русь выше по Днепру, объединиться со стянутыми отрядами союзников и вернуться. А с организацией и «тонкой настройкой» торгового взаимодействия на берега Сурожского моря должен был направиться наш новоявленный коммерческий гений, Глеб Всеславич, средний сын Чародея.

А ещё долго обсуждали задумку о том, чтоб помочь с переездом в те края желающим, и с севера, и с востока. Для этого времени подобные решения были совершенно непривычными и неожиданными, и ханам Великой Степи нам с Глебкой пришлось доказывать на бумажке и буквально на пальцах, чем именно и насколько конкретно выгоднее этот подход. Ясно, что притащить на верёвке чёрного люда из походов на чужие земли и заставить его работать буквально из-под палки, проще и привычнее. Но выкладки среднего сына убедительно доказывали, что свободные семьи, перебравшиеся в курортный регион со своими работниками, вольными или нет, принесут пользы и денег быстрее и больше.

Ясинь-хан долго жевал губами и хмурил седые лохматые брови. Потом взял из стопки лист бумаги, грязно-жёлтой и неровной, мне казавшейся редкой дрянью, но по нынешним временам бывшей предметом роскоши и восхищения, и ещё одну новинку, тот самый свинцовый стерженёк в деревянной рубашке, что звался странным и не понятным никому словом «карандаш». И довольно быстро начал накидывать на бумаге столбики цифр, похожих на арабские. Потом они с сыном о чём-то спорили хриплыми гортанными голосами, так похожими один на другой. А потом Степной Волк сказал:

— Отец восхищён умом и торговой сметкой твоего сына, Слав. Украсть барана — одно. Угнать отару овец — другое. Сделать так, чтобы пастухи сами пригнали отары к твоему кочевью, стали платить за защиту и сбывать тебе молоко, сыр, шерсть и мясо по твоей же цене — это совсем не так, как мы жили веками. Но он не видит в том ни обиды для Богов, ни ущерба обычаям и памяти предков. Отец не устаёт благодарить Великого Тенгри за то, что нам довелось встретиться.

Всеслав молчал, глядя на то, как накрывает румянцем от заслуженной похвалы Глеба. Выкладки были полностью его собственные, и он просидел над ними два дня и две ночи, прежде чем принести отцу. На уточнение, где сын и чем занят, Рысь вчера ответил с недоумением:

— Молодую ключницу за рукав притащил к себе и двери закрыл. Я-то думал — дело молодое. Глянул для проверки, а они сидят, скрипят карандаликами по бересте, да время от времени друг дружке через локти заглядывают. И бурчат непонятное чего-то про доли, возвраты, осьмушки да четвертушки. А сидят-то прям бок о бок. Твоя порода, Слав, я б в его годы так близко с девкой сидя нипочём не усидел!

— Я благодарю уважаемого Ясинь-хана за добрые слова. Как и мой сын, превзошедший науки. И оба мы так же рады тому, что Боги довели нам встретиться и сделать задуманное. Если не подведём их — и эту придумку с их помощью воплотим. Об одном, сын, помни всегда: Боги помогают тем, кто делает что-то сам. И охотнее поддержат того, кто думает не о своей мошне да собственном прибытке. Мы сейчас смотрим на те земли возле Сурожского моря, пока безлюдные. Но видим через пять, через десять зим там землянки, хижины, хуторки, узкие улицы глинобитных домов, где живут люди. Где родятся дети, которых воспитывают в любви и почтении к Правде и Чести. Которые, как мы теперь все точно знаем, у нас одинаковые, что в дремучих лесах, что в бескрайней степи. И именно поэтому Боги помогают. Не подведи их, сын.

— Не подведу, — склонил голову Глеб. И поводов ему не верить у нас с князем не было. За те полгода, что отделяли княжича от позорного и вероломного заключения в подземной тюрьме-порубе, он изменился очень заметно. Не только внешне и, к счастью, в лучшую сторону. Это был тот же самый мальчик, что плакал, когда отца предательски и подло ударили в грудь копьём прямо через волоковое-вентиляционное окошко поруба, не дав ни честного боя, ни даже возможности увидеть Солнца напоследок. Но в нём не было ни страха, ни злобы. Лишь фамильное, родовое, предками заповеданное умение идти к цели, и, сжав зубы, добиваться своего.

И для Всеслава Полоцкого, князя-Чародея, это было важнее всех на свете планов и договорённостей.

Глава 3

Комитет по встрече

— В гробу! — голос князя пролетел над подворьем, заставив случайно пробегавших внизу работников вскинуть глаза в испуге.

— Ну Сла-а-ав! — тянул в спину ему воевода, выходивший следом из терема на гульбище.

— В гробу-у! — настойчиво, убедительно, с упором на последнюю «у», которая чудом снова не сорвалась в привычный, но несвоевременный вой, повторил Всеслав.

— Олешье прошли же, прут, как лоси! — убеждал Рысь, уверенный в своей правоте.

— И плевать я на них хотел! Там на пути порогов прорва, Воинь, Корсунь, Родень! И только потом места, где мы встречу запланировали. Так что даже не мотай мне душу, в гробу я видал отменять финал! — резко рубанув ребром ладони, Чародей дал понять доходчиво, что спорить больше не станет, кто не понял — тот сам виноват. Гнат понял. И только вздохнул, беззвучно, одними губами обозначив что-то от субординации и прочего чинопочитания далёкое крайне.

На сегодня был запланирован финальный матч. «Черниговские орлы» позавчера вырвали «на зубах» победу у «Стражей», оставив городскую команду с «бронзой». И твёрдо нацелившись на кубок победителя. Который «Полоцкие волки» отдавать не планировали никак.

Святослав будто спасался от беды, тоски и позора, проводя всё свободное время на льду. Катков расчистили уже с полдюжины, в разных краях гавани и выше по течению Почайны. Там тренировались и взрослые, и дети. На баб, что в меру сил, с плачем или весёлыми визгами осваивали фигурное катание, народ собирался смотреть едва ли не охотнее, чем на тренировки любимых отрядов-команд. Но на время матчей пустели и все остальные катки, кроме центрального, и весь город.

Турнирную сетку со статистикой игр дублировали на специально для этого прибавившей в размерах «стенгазете». Ясно, что результаты каждой встречи тотчас же узнавал весь город, но приучать к наглядной агитации население мы продолжали. Телевизоров и газет нет — глядите ковёр. Ну, или в нашем случае — карту-экран. И это работало. А когда ушлый Глеб попросил разрешения в уголке написать, что «в лавке у Тихона есть в продаже лучшая солонина и копченые рёбрышки», пошли и рекламные контракты. Да ещё как пошли! Тот самый торговец-промышленник, что не стал тогда торговаться и жадничать, после той лютой долгой метели, кланялся сыну в ножки, взахлёб рассказывая, что двери в лавку оголтелый народ снял с петель, не успели рисовальщики дописать текст. Это притом, что грамоте обучена была даже не четверть жителей города. Хотя и отец Иван, и Антоний гордо хвалились, что детишек, да и взрослых, к ним в вечерние приходские школы теперь ходило втрое больше, чем ещё месяц назад.

Святослав же, кажется, был прирождённым тренером. Или это потомственные качества лидера и вождя давали о себе знать? Так или иначе, но он и сам освоил коньки великолепно, и ледняков своих гонял на совесть и без всяких поблажек. Матч обещал быть очень зрелищным. Отменять его из-за каких-то — пф-ф-ф, подумаешь! — четырёх с лишним тысяч крестоносцев, до подхода которых ещё дней десять? Ещё чего не хватало!

А ведь ещё не так давно их было пять тысяч с небольшим. Но русская земля, а с ней вода и пища, крайне плохо воспринимались латинскими организмами. Особенно те, что были обработаны отравой без вкуса и запаха, которую, поминутно крестясь и скорбно морщась, приготовил отец-настоятель с помощью изумлённо глядевшей на него княжны Леси. Крепость духа в Антонии поддерживал лично патриарх:

— Точно тебе говорю, богоугодное это дело! Сберечь люд да землю, святую веру православную от озверевших от алчности еретиков, убийц!

Хотя взгляд его дальнозорко сощуренных глаз и выдавал некоторые опасения и сомнения в том, что манипуляции монаха и ведуньиной внучки над котлом с ядовитым варевом от пастырского служения были несколько далековаты, виду он не подавал.

— А есть ли, отче Антоний, в запасах твоих воронец? Ещё христофоровой травой кличут его. Или чемерица-чемерка? — спросила настоятеля княжна. С нехорошим блеском в глазах.

Главарач из Лавры покосился на неё со сложным выражением лица. Тут были и признание хорошей идеи коллеги, и досада, что самому эта мысль в голову не пришла. И христианская печаль по ду́шам заблудшим, которым эффект этого зелья доведётся испытать на себе.

— А это что за растения, Лесь? — уточнил я из сугубо научного интереса. Названия большинства трав мне по-прежнему ничего не говорили, но учиться я умел и любил.

— Одно, князь-батюшка, от вшей хорошо помогает, да огороды брызгают настоем из него от тли да всякой букашки-гусеницы. Второе, если правильно меру знать, от грудной жабы помогает. А если щедро ливануть, не жалея, то супостаты облюются да сдохнут в корчах, — звонким голосом отличницы поведала «дочурка». А отец-настоятель тяжко вздохнул и кивнул, подтверждая фармакологический эффект безобидных внешне травушек-муравушек.

— Хм… Придумай, Гнатко, как им снадобья эти подать. Лучше бы с тем, что в брошенных домах да на дворах найдут и жрать станут. Эдак с намёком, что у нас уворованный кусок вам, тварям, в пользу не пойдёт, — распорядился Всеслав, одобрив предложение дочки.

— Сделаем, княже, — кивнул Рысь. И от улыбки-оскала на его лице отец Антоний вздохнул ещё тягостнее. Но варево помешивать не перестал.

Алесевы, как и все остальные, впрочем, работали в поте лица. И, принимая во внимание специфику их службы, мо́рды, кру́па и всей остальной лошади. За неполных две недели им удалось эвакуировать почти всё население вдоль предполагаемого маршрута интервентов-захватчиков. Несмотря на довольно большую протяжённость нижнего течения Днепра, народу оказалось меньше, чем я ожидал. Несколько сотен наотрез отказались перебираться ближе к Киеву, решив схорониться по лесам и болотам, как привыкли. Те же, что, похватав детей и скотину, прибыли с эвакуационными группами, обживались в бараках и шатрах, занявших прилично места на противоположном берегу. И удивлялись всему И бесплатным харчам, выдаваемым каждому трижды в день, да щедро, с мясцом. И диковинным печкам, что наловчились класть здешние мастера, и которые можно было топить, не продувая потом избы-палатки от дыма. И тому, что горожане, про которых ходили слухи, что они все сплошь зазнайки высокомерные, делятся с беженцами едой, одеждой, и даже, с ума сойти, пускают без разговоров помыться в баню! Хваля все до единого батюшку-князя, Всеслава Брячиславича, который первым на людской памяти не просто отправил гонцов с вестями: «враг у ворот, ховайся, кто где успеет!». А отправил дружину, чтоб вывезти из-под удара своих людей, да с барахлом и скотиной! И самолично раз в два-три дня приезжал в лагерь на своём легендарном летучем коне Буране, следя за тем, чтоб всё было ладно. Старший же княжич, Роман, и вовсе жил тут безвылазно, а на днях лично запорол до полусмерти степняцкой плёткой одного торгаша, что повадился втихаря продавать дрянную брагу, заламывая за неё несусветную цену. Говорили люди, что так ловко махать степным кнутом его научил сам Степной Волк Шарукан, бывший раньше, совсем недавно, кошмаром для жителей с южных границ. А теперь — будущим родичем, тестем Романа свет Всеславича.

В день, когда начали прибывать первые беженцы, добралось до нас и Болеславово посольство. За продвижением их саночек по карте горожане смотрели так, как, наверное, за мерцавшей звёздочкой первого искусственного спутника Земли в годы моей давно ушедшей юности, через почти девятьсот лет вперёд. Ляхи прибыли чинно, спокойно, с подчёркнутым уважением, остановившись перед воротами и дождавшись приглашения. Встречал их Микула Чудин, что за последнее время доказал не только лояльность, преданность и верность, но и прямую личную заинтересованность в том, чтобы в городе и окру́ге всё было хорошо и спокойно. Он, несмотря на боярское достоинство и ратный опыт, даже со Звоновыми нашёл общий язык, и в том, чтобы назначить его городским головой, старшим над боярами, сомнений на вече не возникло. С ними он как-то договорился сам, а главам районных администраций, кончанским старостам, хватило настоятельной рекомендации великого князя, в чьём слове сомнений ни у кого в городе не было.

После протокольных слов на́ людях, хлеба-соли, объятий и рукопожатий, воеводу Стаха, который такого тёплого приёма явно не ожидал, проводили на княжье подворье, а там провели в небольшую комнатку, где и произошло эпохальное событие.

Там, при блеске дивных светильников, ярче которых старый воевода в жизни не видал, познакомился он и с самим великим князем-Чародеем, Всеславом Брясиславичем, и с его сугубо доверенными лицами: патриархом, великим волхвом, воеводой и ещё каким-то странным стариком, будто бы безногим, что сидел в какой-то странной торбе на груди у настоящего великана, заросшего бородищей и патлами так, что при дворе Болеслава его вряд ли бы приняли. Взор Стаха то и дело возвращался к тому хмурому деду, что тоже не сводил с него глаз.

— Ну чего таращишься-то, Сташко, берестяная твоя душа? Два десятка зим минуло, как-никак, да с лишком. Я и сам тебя едва спознал, вон, ряху-то отожрал на Болеславовых харчах. При Казимире-то, батьке его, тощей был, — с явно наигранной неприязнью прохрипел Ставр.

— Матка Боска! Неужто ты, старый злодей⁈ При последней нашей встрече ты, вроде как, повыше был, да прилично так повыше, — срывающимся голосом отозвался польский воевода. И глаза его подозрительно блеснули.

— Воды с той поры утекло много, Сташко. С ней и ноги мои. Добро хоть башку уберёг, есть, чем былые годы да прежних друзей вспомнить, — ответил безногий убийца. Тоже дрогнувшим голосом. И с тем же блеском под седыми бровями.

Они бились плечом к плечу, когда Злобный Хромец отправился по просьбе зятя, Казимира Первого, помогать тому с захватом Мазовецких земель. И не виделись с тех пор долгих двадцать два года. Старики обнялись, уселись рядом и их с полчаса никто не отвлекал, пока не помянули-вспомнили они давно минувшее и давно ушедших. Дальнейшая же процедура подписания мирного соглашения и принятия великого княжества Польского под руку Всеслава Чародея много времени не отняла. А подтвердить договорённости на высшем уровне условились, как сойдёт лёд по рекам, в само́м Полоцке. Ляхи уехали через три дня, набравшись выше маковки впечатлений, и с четырьмя возами ответных дорогих подарков. Дороже тех, с какими приезжали.

В те же дни, когда поскакали Алесевы эвакуационные отряды, двинулись следом и мы со Ставкой, снова расширенным составом, с Шаруканом, Байгаром, мастерами и бандитами во главе с самим Звоном. Компания собралась более чем разношёрстная, но и задачки предстояло решать нетривиальные.

Не доезжая до Ро́дня, города с богатой и древней историей, о которой поведал на привалах Буривой, было то самое место, что выбрали дома по картам и рассказам. Но, памятуя о том, что свой глазок — смотрок, Всеслав всё равно решил убедиться в правильности выбора лично и на месте. Как и тогда, на Немиге.

Широкая река за Переяславлем уходила поворотом к западу. Именно тут и была та самая мель, о какой предупреждали лодейщики. Знали о ней очень немногие за пределами Руси. И на которой сейчас лежал Днепровский лёд, под толстым слоем которого был скрыт невидимый летом под водой песчаный холм метров пятисот в поперечнике. По бокам от того холма под ледяной коркой бежала водица, в которой, по словам тех же лодейщиков, попадались омуты жуткой глубины, а то и вовсе бездонные. Очень удачное место.

— Что думаешь, Слав? — спросил половецкий хан, подъехав и остановив рядом с Бураном своего Шаха.

Гнедой жеребец Шарукана был настоящим красавцем: стройный, высокий, лёгкий. У них, кажется, даже глаза были похожи чуть раскосой формой, тёмно-карие у Шаха и голубые у хана. Алесь, каждый раз, когда видел этого коня, замолкал и переставал дышать, а в глазах его появлялось крайне тревожащее плотоядное вожделение. Пожалуй, лишь прямой запрет «коней у гостей не красть!» уберёг до сих пор от беды.

— Думаю, зря твои соплеменники раков не едят, — задумчиво и чуть рассеянно ответил Чародей, — вкусные они. И полезные. Нам столько точно не сожрать…

— Ты прямо вот так, целиком и полностью, уверен в том, что придумал? — сильнее обычного сощурился хан.

— Это, Хару, уже не важно, насколько уверен именно я. Считай, что у меня уговор с духами реки, холмов и лесов. Они этих находников ждут сильнее, чем я. По мне, так век бы их не видать. А вот духи ждут. Голодные. Злые.

На последних словах Всеслав добавил в голосе драматизма. От которого и хан, и Байгар, замерший неподалёку, поёжились в сёдлах совершенно одинаково. И больше вопросов никто из них не задавал.

Ясно, что «светить», как теперь уже говорил и Рысь, и его умельцы, перед половцами ни гром-пакетами, не пороховыми трубками, ни искрившими крутилками никто и не думал. В ходе рекогносцировки осмотрели и промерили оба берега, пробили пешнями лёд над мелью и оконтурили её на схеме. Слева и справа впадали здесь в Днепр малые речушки, низины которых сейчас были заметены снегом — их тоже измерили и все значения нанесли на бересту. Как и высоты холмов по правую руку. Всеслав с воеводой и мастерами, Свеном, Кондратом и Ферапонтом, отъехали к ближнему холму, и князь буквально на пальцах объяснял что-то. Они чертили на бересте, поминутно показывая князю, который либо кивал, либо брал эту странную, но удобную штуку «карандаш» и что-то помечал-поправлял на их рисунках-чертежах. Кузнец чесал затылок, что переходил у него прямо в широченные плечи без намёка на шею, с самозабвенным хрустом. Плотник грыз ноготь большого пальца, тоже большой. Гончар жевал кончик бороды, который сразу по привычке запихал в рот. Ни один из них не сводил глаз с пальца князя, который мерно передвигался по схеме. А под конец все три разных специалиста совершенно одинаково кивнули. И в глазах их, кажется, недоверие сменялось обожанием.

На той мели и вокруг неё провели несколько часов. Возвращаясь обратно, Чародей выглядел довольным, как неизвестный здесь слон, и спокойным, как тем более неизвестный здесь танк. И это словно передавалось каждому из членов Ставки и группы выездных экспертов. Они даже затеяли спор, как назовут в народе то место, что только что так пристально изучали, после того, как задумка князя-батюшки сработает. Сомнений в этом не было ни у кого.

Из предложенных цензурных вариантов мне больше всего понравились «Гильдебрандова топь» и «Папин бульк».

Народу на берегу было видимо-невидимо. Весь город и, наверное, больше половины беженцев стянулись хоть краем глаза глянуть на долгожданный финал. Этим очередным новым и непривычным словом называлась решающая битва между «Волками» и «Орлами». Прибыли высокие гости из всех ближайших населённых пунктов. Подтянулись днём раньше и посольства со Пскова, Новгорода и Смоленска. Вокруг города было, что называется, негде яблоку плюнуть — тут и там стояли шатры со стягами князей и вольных городов. Силища, стянувшаяся к Киеву, за последние недели, позволяла, пожалуй, пободаться-помериться силушкой с подлыми латинянами и во чистом поле. Но Чародей спокойно пообещал, что справится и ближней дружиной. Те, кто в этом сомневались, виду старались не подавать, изрядно наслушавшись невероятных историй про осенний бой на реке и прохладную, мягко говоря, встречу ратей ляхов чуть выше по течению. За недолгое время, проведённое в городе, после обязательного стояния с разинутым ртом возле карты русских земель на площади, наслушавшись местных и отведав всеславовки, каждый из гостей понимал — этот, пожалуй, сдюжит.

После небольшого концерта, со ставшей уже традиционной песней про героев спорта, на лёд выехали и замерли лицом к «правительственной» трибуне отряды. Всеслав коротко пожелал удачи и велел биться честно. Святослав, сорвавший напрочь голос ещё вчера, на языке жестов произвёл решающую предыгровую накачку своей команды. Судя по жестам и перекошенному лицу, убедительно-наглядно сообщая, как и какие именно части тела он им пообрывает, если подведут. Я в мужестве его отчаянных парней не сомневался. Выглядели они так, будто бой им предстоял не суровый, а самый что ни на есть распоследний.

Глава 4

Череда неожиданностей…

…началась с того, что «Волки» продули!

Такой бойни лёд не видел, пожалуй, с той самой памятной рыбалки неподалёку отсюда, да и тогда не было так нервно. Клюшки разлетались в щепки, в труху, ледяное крошево сыпалось веером через борта. Сами они, литые и промороженные до каменной крепости, кажется, ходили ходуном. Пролилась даже кровь.

Один из наших случайно махнул неудачно обломавшейся клюшкой и распахал острым краем щёку черниговца, да так, что редким чудом правого глаза не лишил. Онемевшее море болельщиков и замершие игроки смотрели, как слетели с трибуны серыми тенями одним движением батюшка-князь и два его ближних охранника, один молчаливый, а другой и вовсе немой. Он-то и разматывал на бегу́ странный свёрток.

Швы я наложил быстро. Парень сжал до хруста зубы и не шевелился, шить не мешал. Закончив с повязкой, заметил над плечом ладонь и поднял глаза. Святослав, спрыгнувший с трибуны немногим позднее нас, следивший за тем, как перестают кровить и сходятся стежок за стежком края относительно простой, но довольно паршиво и тревожно выглядевшей раны, помог мне встать и молча крепко обнял под слитный вздох трибун. Может, решил, что я спас его игроку жизнь. А, может, поблагодарил за то, что не загрыз того на глазах у города и команды, не знаю. Говорить-то он по-прежнему не мог.

Все три периода команды шли ноздря в ноздрю. Бросок «Орлов» на исходе третьего привёл к добавленному времени, к овертайму. И едва не подарил Святославу инсульт. На него уже после исхода второго периода смотреть было тревожно — выглядел тренер черниговцев так, что краше в гроб кладут.

За пять минут добавленного времени отряды умудрились вколотить друг другу по две шайбы каждый. Трибуны свистели, хлопали и топали. Практически молча. Тоже посрывав глотки вслед за князем Черниговским. А чисто врачебные опасения начал вызывать и невозмутимый обычно Ставр. Видно было, что такого накала страстей тут никто в мирное время не испытывал примерно никогда.

В последний перед выходами «один на один» перерыв на трибунах и вокруг кончилось всё: сбитень, тёплое вино, мясо, лепёшки и, видимо, запасы у зрителей, которые теоретически проносить было нельзя, но по факту никто особо и не проверял. Тех, кому на нервной почве чисто визуально могла вот-вот понадобиться медицинская помощь, среди зрителей прибавилось в разы.

Когда последний из «Полоцких Волков» залепил шайбой точно в лоб рухнувшего тут же, но к несчастью наружу, вратаря, над вечереющим берегом повисла такая мёртвая тишина, что я уж подумал — оглохли мы с князем. Потом где-то вдали заржал конь, успокоив, что проблемы были не со слухом. Но особо легче не стало.

Черниговец, тот самый, с забинтованной щекой, без шлема, который на повязку не налезал, вышел на лёд, как на вражеский ДОТ. Глядя на него было ясно, что шайбу он готов вколотить в ворота руками, ногами и головой, и, если понадобится, то вместе с вратарём, и под лёд, и потом до самого дна. Я видел, как топнул Немир, стоявший в рамке тулупа с нашей стороны, вбивая коньки в лёд. И сплюнул под ноги, чего на площадке сроду себе не позволял. Потому что прочувствовал настрой противника и тоже готов был умереть, но проигрыша не допустить. Кажется, пойди сейчас снег — слышен был бы полёт каждой снежинки.

Забинтованный ехал медленно, от борта к борту, перебрасывая клюшку с левого хвата в правый. Звук, с которым резали лёд лезвия его коньков, шаркал, кажется, по сердцу каждого. О том, чтобы дышать в такой напряжённой обстановке, не могло быть и речь. Поднялся на ноги весь берег-стадион. Многие из тех, у кого не оказалось трибунных бортиков под руками, вцепились друг в друга. А коньки шкрябали один за другим, раз за разом, прямо по нервам.

Как он это сделал, вряд ли разглядели даже Рысь со Ставром. Остальным такая скорость была и вовсе недоступна. Ложный, обманный удар, с которым крюк со слышимым гулом пролетел над шайбой, бросил Немира влево, а клюшка невозможным, невообразимым движением метнулась на второй круг и раздался тот самый щелчок. А сразу же вслед за ним — глухой хлопо́к. В тулуп, который служил тут, натянутый на каркас, воротами. И на лёд одновременно осели и забинтованный, и наш вратарь. И в их взглядах было что-то от глубокого взаимного уважения, как в старых вестернах пятидесятых-шестидесятых моей прошлой-будущей жизни. Когда один из стрелков отдаёт дань уважения другому. А другой уже мёртв, но просто пока не осознал этого.

Вой трибун, к которым внезапно вернулся голос, едва не скинул нас со своих мест. Народ ломанул через бортики, качать и поздравлять черниговских «Орлов» во главе с перебинтованным героем вечера. Радомир орал и колотил по спине Святослава, который на удары не реагировал, стоя, как каменный. Не сводя глаз с шайбы, что лежала возле тулупа непобедимых «Полоцких Волков». За линией ворот.

— Поздравляю, дядя! Чистая победа, честная, очень красивая! — поднявшись, громко провозгласил Всеслав, понимая, что этот гвалт перекрыть будет невозможно. Но главным для него было докричаться до Святослава. И это получилось.

Тот, моргнув дважды, будто спросонок, перевёл глаза на великого князя. Потом на его протянутую ладонь. Потом снова на лицо, будто ища подвоха. И наконец кинулся обниматься, рыча и хрипя что-то непонятное и неразличимое, но очень яркое. Как счастье.

Ледняков на подворье снова несли на руках, не дав снять коньков. Первым летел над землёй Киевской счастливый до одури тренер. Не веря самому себе, что именно сейчас и именно его орущий от восторга местный люд вносит в распахнутые настежь ворота столицы. И слёзы в его глазах говорили о том, что день этот дядька не забудет никогда.

Попраздновали вволю. В княжью волю, два дня. На третий потянувшийся привычно к корчмам народ выяснил, что батюшка-князь шалить боле не велел, продажу браги и всеславовки прекратил, зато на каждом перекрёстке стояли бочки с квасом и капустным рассолом. То, что в каждом заведении скучало возле притолоки по одному настоящему нетопырю, давало понять, что ни корчмари, ни сам Чародей не шутили. В отличие от исторических примеров, когда европейские города и даже столицы уходили в штопор на пару недель, Киев оклемался почти моментально.

— Слав, глянь, когда не лень, — влетел явно озадаченный Гнат.

Мы с Лесей изучали очередные записи из бесценного наследия её бабки, на этот раз на предмет снижения давления. Никогда бы не подумал, что в эту дикую пору найду рецепты от гипертонического криза.

— Чего там, Гнат? — не особо довольно отозвался Всеслав, с трудом запоминая названия и довольно корявые картинки трав и плодов, бОльшая часть из которых была подписана по-латыни.

— Сглазить боюсь. Но, думаю, вести тайные. А, коли повезёт, то ещё и добрые, — ответил друг.

Великий князь со вздохом пересадил обиженно захныкавшего Рогволда на руки матери и шагнул вслед за воеводой. Слыша за спиной: «батька Русью править пошёл, не моги мешать! Ну-ка вот, глянь лучше, какой цветочек забавный!».

На подворье стоял в не то, чтобы кольце, но при конвое их двух Ждановых, странный мужичонка. Судя по одёже, был он с севера. Но на тамошних лицом не похож. Похож на болгар чуть, да на волынян, но глаза слишком светлые. И какие-то уж больно смеющиеся для перехожего скомороха, что притащили княжьи вои под светлые очи самого́ Чародея. А в руке у бродячего артиста была кукла. В сером плаще из волчьей шкуры, с двумя мечами, по одному в каждой руке. Точно такая же, какой только что играл Рогволд. И волосы эти непонятного цвета…

— Какими судьбами, барон Роже де Мортемер? Не ждал встречи так скоро, — проговорил Всеслав, скорее наощупь, будучи уверенным, что ошибся.

— Я проспорил Алис десять золотых, мой принц! — обиженно отозвался давешний глубоко шпионский менестрель, выпрямляя спину. Принимая более похожий на свой титул облик. Рядом выругался вполголоса Рысь.

— На что спорили, барон? — заинтересованно спросил Чародей, кладя локти на перила гульбища, глядя на тайного гостя сверху вниз.

— Что мне удастся сохранить инкогнито хотя бы на сотню ударов сердца, — честно, кажется, ответил тот.

— Ну, у баб, сам знаешь, сердце, что овечий хвост, может и быстро молотить, — с улыбкой отреагировал князь, — так что сотня-то быстро пролетает. Будем считать, что ничья у вас. Ты по делу какому, или так, проездом в наших краях?

— Я буду твой др-р-руг! Меня зовут Бус! — отозвалась внезапно кукла на руке французского шпиона.

— Рысь, — бросил Чародей и нырнул обратно в терем. Дойдя до «переговорной» и успев только усесться, как подошли и воевода с бароном.

Шпионский Роже де Мортемер выудил из недр куклы почти такую же ленточку, что и в прошлый раз, и с церемонным поклоном вручил Гнату. Порядок знал, знакомства знакомствами, конечно, но соваться с порога к великим князьям — не комильфо.

«Не кто?» — уточнил про себя Всеслав. «Не принято, не по обычаю и не по важности момента» — как смог, пояснил я.

Тётя Аня, старшая сестрица последнего из оставшихся в живых братьев Ярославичей, который сейчас, надо думать, спал крепким богатырским сном вчерашнего победителя, передавала привет. Ве́сти от королевы франков, Анны Ярославны, пришли очень вовремя и были вполне себе добрыми. Не сглазил Гнатка.

«Властители западных государств ждут результатов похода войск папы на Русь. Ставят на победу Александра, готовы следом отправить свои рати. Генрих стягивает легионы к югу, готовит удар. Если тысячи крестоносцев завязнут в твоих лесах на седмицу или две — он выступит на Рим. Евдокия отправила мужа на восток. Болеслав верен, хоть и горд без меры. Шоломон в спину не ударит. Жди новых союзников, Всеслав, и да хранят тебя Боги!».

И та самая подпись, что во второй раз поразила уже немного меньше: «Anna Regina», королева Анна.

Рысь пробегал текст глазами в очередной раз, пыхтя, как довольный ёж над плошкой молока, когда я обратился к барону:

— В какой срок ты доставишь ответ тётушке?

— Через восемь дней вести будут у неё, — напряжённо ответил агент средневековой нелегальной разведки, поняв по голосу, что шутить или упражняться в красноречии сейчас совершенно не подходящий момент.

— Добро. К тому времени, плюс-минус сутки, папские псы выйдут к месту нашего рандеву, — от родного слова, так к месту вплетённого в речь Чародея, у барона дрогнула бровь. Нахмурился и Рысь, видимо, отметив себе не забыть узнать, что это ещё за напасть такая.

— С того места в Рим не вернётся никто. Или считанные единицы, что уже сейчас отбиваются от войска. Тем, кто подойдёт к моему дому близко, придя на мою землю конно, людно и оружно, живыми не быть.

Роже де Мортемер, человек судьбы крайне сложной и насыщенной разными событиями и тайнами, общением и знакомствами с очень важными и откровенно опасными фигурами, не мигая глядел в холодные серо-зелёные глаза великого князя русов. Понимая, чуя, что из всех, встречавшихся доселе, этот был если не самым опасным, то в первую тройку входил совершенно точно. Он не пугал, не повышал голоса, не применял гипнотического воздействия, чем частенько пользовались властители всех известных барону стран. Этот сухо и скучно констатировал факт. Пятитысячное войско, ударный кулак Святого Престола, гордость папы Александра Второго, в ближайшую неделю перестанет существовать. Волею этого жутко честного человека. Говорившего страшные, немыслимые вещи с уверенностью и спокойствием, вряд ли доступным простому смертному.

— Весть об этом будет у Шоломона в тот же день или утром следующего, — продолжал мерно говорить невероятные вещи Чародей. — Полагаю, Анастасия сможет быстро передать её сестре?

— Да, они обмениваются посланиями раз в два дня, — кивнул барон. Наверняка выдавая страшную тайну международного закулисья.

— Будет очень хорошо, если тётушка поделится новостями с императором. Думаю, папу Александра неприятно удивит то, что сведения о разгроме его крестоносцев придут одновременно с войсками Генриха.

Всеслав говорил спокойно, как о чём-то совершенно незначительном. Складывая на карте Европы костры, в которых предстояло сгореть сотням и тысячам. Но не на нашей земле, и не русским людям. Роже кивнул, будто не решившись соглашаться вслух. И спросил лишь после довольно долгой паузы:

— Какие требования мне передать Королеве и Совету? — и заметно напрягся, когда князь русов никак не отреагировал, буквально и бровью не повёл при словах о том, о чём в мире знали считанные единицы, и ни одного случайного среди них не было.

— У меня нет требований, барон. Есть уведомление и, пожалуй, предупреждение, — помолчав, ответил Чародей. И французский резидент замер, полностью превратившись в слух.

— Под руку Руси уже отошли ляхи, со дня на день отойдут чехи и мадьяры. Болгарские земли займут союзные мне половцы, и будет лучше для всех, если ромеи продадут их, а не уступят, умывшись кровью. Пусть решают свои проблемы на востоке и не создают себе лишних на западе и на севере. Я готов обсуждать с теми, кто вправе, точные контуры моей земли. Они будут отличаться от тех, что принёс Риму брат Сильвестр. Не в мою пользу, но мне не нужно лишнего. Это было уведомление. Предупреждение же следующее. В границах моих земель народы и племена, отошедшие под руку Руси, будут жить по русским законам, чести и Правде, моей волей и под моей защитой. Любого явного, а тем паче тайного вмешательства в свои дела я не потерплю, посчитав посягательством на право вождя и честь правителя. То, как я к этому отношусь, и чем подобные попытки заканчиваются, точно знает Болеслав и совсем скоро узнает Святой Престол.

В повисшей следом за этими словами тишине было слышно, как скрипнул доспех Рыси, что расправил плечи, хотя, казалось бы, шире ему было уже некуда. А ещё будто бы слышался стук сердца Роже де Мортемера, в такт которому колотилась жилка у него под левым нижним веком.

— Я передам твои слова Королеве и Совету в самое ближайшее время, великий князь, — было видно, что начать говорить и двигаться у барона вышло не сразу. Голос был неровным, а поклон, обычно изящный и исполненный достоинства, получился каким-то скованным.

— Могу ли я идти?

— Да. Я благодарю тебя за твою нелёгкую и столь важную службу, Роже де Мортемер. Передай пославшим тебя мои признательность и уважение за нужные мне сведения и готовность к диалогу. Рысь, проследи, чтобы наш зарубежный друг получил всё необходимое: коней, золото, любую помощь на наших землях. Выдай ему гривну с моим знаком. Уверен, он будет использовать данные мной привилегии во благо Руси.

Гнат кивнул и вышел вслед за французским шпионом, у которого второй поклон вышел более свободным. А Всеслав остался за столом один, разглядывая пристально оставленную бароном куклу.

Тот же серый мех плаща, те же мечи в руках, почти такие же серо-зелёные глаза. Только шрама приметного над бровью не было. А яркий молодой румянец и другая форма более светлой бороды говорили о том, что это не сам князь, а Роман, его старший сын. Зарубежные партнёры решили подарить нам всю семью, коллекцией? Или дают понять, что всё видят и следят за детьми? Или по привычной самонадеянности показывают, что каждая кукла в этом далёком диком краю может говорить и двигаться, лишь имея внутри сильную чужую руку, а за спиной — опытного и цивилизованного кукловода? Если подарок был именно с таким подтекстом, любым из последних двух вариантов, то тайный негласный Совет в ближайшем будущем могли ожидать очень неприятные неожиданности.

А коллекция кукол — это хорошо. Рогволду и его младшим братишкам или сестрёнкам будет, во что поиграть. Привыкая управлять и руководить самостоятельно, думая своей головой, без оглядки на зарубежную родню и прочих советчиков-антисоветчиков.

Глава 5

Счет на дни

Чем ближе подступали, петляя Днепром, вражьи рати, тем меньше, кажется, становилось часов в сутках. Которых счастливые русы пока не знали, живя себе по Солнышку, Луне и звёздам.

Рысь за три дня, что минули с тех пор, как ускакал с донесением странствующий рыцарь-шпион и барон-менестрель, почти полностью превратился в того зверя, в честь которого получил своё прозвище. Но с некоторыми существенными отличиями. Вряд ли кто-то слышал, чтоб рыси лаяли, а наш вот гавкал так, что заслушаться можно было. Но шипел тоже великолепно.

Безногий ветеран-инвалид с трудной судьбой, Ставр, тоже шипел чаще, чем разговаривал, но у этого выходило не по-кошачьи, а вовсе уж люто, по-змеиному, лучше бы уж хрипел, как раньше. Дошло до того, что со двора разбегались все гражданские, едва заслышав их шипение и лай.

Сам Всеслав продолжал говорить человеческим голосом, но делать это вне стен, за которыми собиралась то узким, то широким составом Ставка, практически перестал. Он и с сыном играл практически молча, переставляя по полу деревянные фигурки или надевая на руки кукол, тоже ставших молчаливыми. И пару раз случалось, что, застыв с лошадкой или мишкой в руке, замирал, а потом вскакивал и выходил из комнаты, на ходу веля сзывать советников. Придумав что-то, что могло улучшить и без того вылизанный и посекундно выверенный план операции под кодовым названием «Лужа». В которую должен был с размаху сесть папа римский. Ни Дарёна, ни тем более Леся с Домной к великому князю с разговорами и расспросами не лезли. Надо думать, мучаясь по этому поводу нещадно. Но терпели, понимая, что на Всеславе и без того лежал груз забот и ответственности, никому из живых и не снившийся.

Как вышло так, что за неполных три недели произошло столько всего и практически сразу, отчаялись понять и князь, и я. Выручала только давняя общая, одна на двоих, а теперь будто бы усилившаяся вдвое привычка идти к намеченной цели до конца, до победы, сжав зубы, а предварительно наплевав на всё и всех, пытавшихся помешать. Ну и люди, конечно, выручали.

Видя, как настойчиво и упорно продолжал выбиваться, да всё никак не мог выбиться из сил батюшка-князь, подтягивались все. Подземные сидельцы, громовых и огненных дел мастера, выкатили за две седмицы едва ли не месячную норму продукции. Как могли на скорость химических реакций повлиять вовлечённость, лояльность, энтузиазм, да хоть бы даже и наш с князем личный пример, мы понять не смогли. Всеслав привычно свалил всё на волю Богов. Я тоже этот и некоторые другие факты ничем, кроме чуда, объяснить не мог. Да, ненаучно. Но факт.

Свен приступил к испытанию арбалетов-самострелов. Первые «блины комом» взвести смогли только Ждановы и самые крупные Гнатовы. Болт летел на четыре с половиной перестрела, триста с лишним метров, невообразимая по нынешним временам дистанция выстрела. На расстоянии до двухсот метров древко при попадании в твёрдую мишень, вроде толстой деревянной колоды, разлеталось в щепки. Свиную тушу, подвешенную на суку́, прошивало, кажется, не меняя ни скорости, ни траектории. Следующие прототипы, которые под силу было взвести уже каждому из ратников, молча отнял Янко, все пять штук. С его слов, пятёрка лучших стрелков уверенно попадала в мишень, размером с кулак, с четырёх перестрелов восемь раз из десятка. В цель величиной с голову — без промахов. Немногословный латгал пояснил, что много таких игрушек ему не нужно, но если будет ещё пято́к — его парни выбьют у врага сотников и десятников ещё до того, как противник подойдёт на дальность привычного выстрела. Свен, присутствовавший при разговоре, кашлянул и пообещал обеспечить. И тоже не подвёл. Да вообще никто не подвёл.

Рысь, пугая своим лицом человека, который не спал примерно год, ввалился в «переговорную», когда Ставр как раз заканчивал шипеть, безжалостно ругаясь, доклад о продвижении и потерях противника за минувшие сутки. Выглядя при этом так, будто не спал лет пять. Всё шло вполне в рамках плана, даже лучше.

— Слав, там пошёл к тебе присол… Тьфу, зараза! Посол к тебе пришёл. С грамотками. На посла только похож, как я на монаха, — прошипел-пролаял воевода.

Учитывая то, что представлять себе того монаха, что мог бы хоть отдалённо походить на Гната, нам с князем не хотелось совершенно, Всеслав уточнил:

— Откуда хоть?

— Север. Готланд, — лаконично гавкнул Рысь.

— Знаешь там людей? — перевёл взгляд на инвалида Чародей.

Ставр только кивнул. По счастью, молча. Когда эти двое начинали матерно шипеть на два голоса, неуютно становилось даже мне.

— Зови!

Вошедший боком в дверь взрослый здоровенный воин с рыжей курчавой бородищей, заметно тронутой сединой, сперва осмотрелся. Внимательно, подолгу изучив каждого из заседателей, задержавшись дольше всех на Гарасиме, Ставре и Рыси, кивнул сам себе и шагнул вперёд. Не навис над столом, но встал эдак весомо, амбициозно с претензией.

— Моё имя Хаген. Люди на этом берегу знают меня Хагеном Рыжим, — начал он с очевидного, с того, что сомнений не вызывало. — На берегах предков знают ярлом Хагеном Ульфссоном Рыжебородым. Я прибыл в град великого князя Всеслава, сына Брачислейва, потомка Рёнгвальда, с вестями от тех, кому надоели папские псы и рабские учения на том берегу Варяжского моря.

При этом он смерил вызывающим взглядом отца Ивана, будто пробуя взять патриарха Всея Руси на слабо́. Святейший лишь вздохнул кротко и улыбнулся в ответ. Всеслав, знавший его чуть лучше северянина, предпочёл бы, чтобы в нашу с ним сторону святой отец так не улыбался никогда.

— Трусливая баба Хальстен, купивший подобие власти за римское золото, что сидит в Сигтуне, боясь выйти в море и не решаясь двигаться на север и на запад сушей, многим неудобен. И просто надоел. Его епископы, скоты в бабьих тряпках, забирают много воли, учат детей всякой дряни, противной Старым Богам. Которые, как говорят, у нас вашим или родня, или вовсе общие.

Чародей молчал. Слушал рыжего, что распалялся не на шутку, и молчал. Что нужно Хагену — было ясно. Зачем это Руси, да тем более вот конкретно в данный, вообще не подходящий момент — пока оставалось загадкой. Бородач поносил, не стесняясь в словах, католиков и нанятых ими властителей, что смотрели церковникам в рот и в карман. Плевался, вспоминая про обоих Эриков, Седьмого, сына Стенкиля, и Язычника, которого привёл к власти народ, но перекупили монахи. Сетовал на то, что из потомков Древней крови не осталось почти никого, кто смог бы взять власть, а не купить или украсть её.

Всеслав по-прежнему не произносил ни слова. Он, а с ним и я, точно знали о том, насколько глубоко во мрак истории уходили корни нашего с ним генеалогического древа. И о том, что по древности крови из нынешних монархов с нами сравниться могли считанные единицы. Преимущественно, родня, от двух-трёхродной, до более далёкой.

— Некоторые из тех, что послали меня, были бы рады закрыть наши северные земли от тех, кто учит потомков легендарных героев с детства быть слабыми и покорными. Многие поколения до нас учили другому. В наших краях нельзя быть слабым, слабый — мёртвый. Он может ходить, торговать, говорить. Но он мёртв. Не дело, когда мертвецы учат живых и правят ими. Ясно, что править рабами проще, чем воинами. Наши земли не хотят плодить рабов, что продолжат слушать епископов чужой веры, которые сперва скулят на площадях, оплёванные и побитые, а через год-два уже важно учат, как жить, стоя на возвышении в доме Бога, который построили на наши же деньги!

Кажется, как говорили в моём времени, у Хагена наболело. В том, что говорил он честно и от души, сомневаться не было никакой возможности. Как не было её и в том, чтоб понять, с какой целью он преодолел сотни вёрст, придя сюда. Это и постарался выразить на лице Всеслав, чуть подняв левую бровь.

— Мы, я и пославшие меня, просим тебя, великий князь русов, выбрать, кого из властителей наших земель, Готланда и Свеланда, ты поддержишь словом и делом. Тот, на кого ты укажешь, примет старшим братом тебя, а не Генриха из Ахена, — «родил»-таки Рыжебородый. Вот так. Швеция выбирала между Русью и Священной Германской Римской империей. Интересно, кто сейчас распинался перед Генрихом с контрпредложением от «пославших его уважаемых людей»?

— Дайте гостю еды и питья. Он проделал долгий путь и сказал долгую и красочную речь, — проговорил Чародей, не сводя глаз с Хагена.

Дверь скрипнула, возвестив, что открывали её не Гнатовы, и впустила Домну, следом за которой вплыли три «лебёдушки» с подносами. Будто только этих слов великого князя и ждали. Стол мгновенно и почти бесшумно наполнился мисками, тарелками и прочими ёмкостями, дух от которых поднялся такой, что рыжая борода гостя зашевелилась, а в брюхе заурчало. «Служба кейтеринга» освободила комнату в считанные минуты, оставив аромат вкусной еды и новомодных «духо́в», настойки-эссенции из цветов и ягод, которую стали недавно делать Буривоевы на той самой пасеке в верховьях Почайны, где жила раньше зав.столовой с семьёй и детьми. Духи́ эти разметали на торгу ещё быстрее, чем настойки, притом, что стоили они значительно дороже. Малиновые и те, что из ландыша, шлейф которых остался после ухода «лебёдушек», считались самыми модными. И, предсказуемо, самыми дорогими.

Северный гость втянул хищно воздух широко раскрытыми ноздрями, повернувшись к закрывшейся со скрипом двери. И снова издал животом звук, дававший понять, что ел он в последний раз преступно давно.

— Сядь за мой стол, ярл Хаген Ульфссон Рыжебородый. Отведай моего хлеба, рыбы и мяса, выпей пива, — задумчиво, будто нехотя, проговорил Чародей. — Перекусим и мы. На сытое брюхо думается лучше.

И отмахнул ножом шмат буженины, привычно уложив его на ломоть ржаного, мазнув поверх щедро хреном. Ясно, что бытовавшие в этих временах убеждения, что на полный живот принимать решения было проще, имели мало общего с физиологией и психологией. Но в чём-то были и справедливыми. Сытому уже не так хотелось убить собеседника, как голодному. Или хотелось так же, но было лень.

Рыжий трескал так, будто и вправду ел до этого только на противоположном берегу Варяжского моря. Здесь это тоже считалось доблестью, и тот, кто «не ел, а нюхал», как тот ишак из старого анекдота моего времени, считался бы больным или по меньшей мере подозрительным. Хруст костей, свиных и куриных, на крепких зубах Хагена никаких подозрений не вызывал: мужчина, воин, герой! Жрал, как полагается.

— Освежить стол, — сказал чуть громче привычного Всеслав, когда гость, сыто отдуваясь, обтёр жирные пальцы сперва об одежду, а потом, контрольно, о волосы и бороду.

Снова распахнулась звонкая дверь и душистые девки убрали со стола, оставив блюдо с хлебом и разными мясными нарезками, что так удобно было класть поверх ржаного или ситного. И жбаны с пивом тоже «ушли», сменившись на привычные уже в этих краях фляги.

— Рысь, — попросил-скомандовал князь.

Каждый поднял стопочку-лафитничек. Северный гость держал непривычную тару с опаской, боясь раздавить или выронить. Пальцы на правой руке у него явно были выбиты, сломаны и порублены не единожды.

— Я рад встрече с тобой, Хаген. Я выслушаю тебя. За то, чтобы решение моё приняли и одобрили Боги! — возвестил Всеслав и хлопнул перцовки. Привычно поднеся к носу горбушку.

Опрокинул лафитничек в пасть и викинг. Вытаращившись невообразимо, пытаясь хватануть воздуха перехватившимся горлом. Ставр, сидевший рядом, всучил ему в скрюченные пальцы кружку морсу, прохрипев что-то непонятное. Рыжий дёрнулся, глянув на калеку, и влил холодный брусничный напиток, кажется, прямо в желудок. Схватив тут же предложенный с другой стороны Гнатом кусок хлеба со щедро намазанным рубленным салом с чесноком.

— Я сказал, что в доме любимца Богов пьют жидкий огонь. С непривычки трудно, запивать надо, — пробурчал старый нетопырь в ответ на вопросительный взгляд Всеслава.

— Почему не приехали другие, о ком пишут старейшины твоей земли? — спросил Чародей, изучив послания на свёрнутых выделанных шкурах, переспрашивая и уточняя значение тех или иных корявых символов у Ставра.

— Двое, как я думаю, вполне готовы принять золото и поддержку церковников. Один при смерти, поморозился крепко в походе. Ещё один отправился грабить пруссов и ятвягов, да, по слухам, там и сгинул.

Хаген говорил искренне, как пятилетний. То ли от перцовки, которая с непривычки и вправду открывала в людях новые, неожиданные грани. То ли от того, что уверился в том, что за одним столом с ним и вправду сидят великий волхв Старых Богов и пастырь, несущий волю Нового, да вполне мирно, не хватая друг друга за бороды, не сварясь, как все, виденные им ранее. Или от того, что сердцем чуял: этому, с серо-зелёными глазами, врать — себе дороже.

— Добро. Так поступим: ты вернёшься в Готланд и передашь, что ваши земли и племена, живущие на них, могут рассчитывать на мою поддержку и помощь. О том, что от этого получу я, и кто станет мне меньшим братом в Сигтуне, мы потолкуем с тем, кто сможет говорить от имени всех северных родов. Будет это через две луны, в Полоцке, на моей родной земле, в городе, основанном ещё Рёнгвальдом Достославным, которого ты, Хаген, помянул в начале.

Чародей говорил спокойно, уверенно, неторопливо, не глядя на вытягивающиеся лица советников. Которые только сейчас поняли, сбор какого уровня он намеревался учинить в своей вотчине. И кого можно было ожидать там увидеть.

— Раньше и рад бы, да недосуг. Через седмицу-другую придут захватывать страну мою бессчётные рати папы римского. Пару дней всяко провозиться придётся, пока всех их в Хельхейм отправлю, к толстухе Хель.

Хаген разинул рот, откуда выпал кусок курицы. Так на его памяти чудовищную великаншу, могущественную повелительницу мира мертвых, не рисковал называть никто.

— Потом праздник у меня — старший сын невесту в дом приведёт. С подарками мы с тестем будущим тоже пока не определились: то ли северный берег Русского моря ему подарить, то ли южный Варяжского?

Закашлявшемуся мучительно Рыжебородому хлопали по могучей спине и Ставр, и Рысь. Кого похлипче — наверняка убили бы, ну, или половину рёбер сломали точно. Этот же словно не замечал ударов, под какими и конь бы присел.

— Сам видишь — хоть порвись, а никак. Вот разберусь малость с делами — тогда сразу. Со Ставром уговоритесь, как вестями обменяться, на случай, если быстрее управлюсь. Погостишь у меня, или домой сразу? — спросил Всеслав, будто не замечая состояния викинга.

Тот молча таращил на Чародея вылупленные сверх всякой меры прозрачно-голубые глаза, а рот закрыть даже и не пытался. Того, кто так панибратски общался с Богами и великанами, собирался за пару дней уничтожить невероятное количество злых врагов и размышлял между делом, какой лен-надел-вотчину подарить на свадьбу сыну, он видел впервые и был изумлён. И бесстрашием, и уверенностью, и холодной яростной силой, что чувствовалась в этом невозмутимом вожде русов. И тем, что любой из свадебных подарков был гораздо больше всех изведанных земель его Родины.

— Если ты не станешь прогонять, я бы вышел с тобой в одном строю против алчных латинян, — воин в северянине предсказуемо победил политика и вождя. — Вести за море передам с верными людьми. Мой меч и топор тоже годятся на то, чтоб проводить в чертоги Хель несколько десятков твоих врагов. Которые всё равно станут моими, когда ты назовёшь меня младшим побратимом.

Чародей усмехнулся и отсалютовал Хагену лафитничком. Наглый. Храбрый до безумия. И хитрый, конечно, но отваги и наглости явно было значительно больше. Достойный, хрестоматийный даже представитель своего племени.

Я вспомнил, что в сериалах самого завершения моей прежней жизни режиссёры, сценаристы и кто там ещё производил те многосерийные поделки, всегда показывали викингов необузданно яростными дикарями. Вожаком у них обязательно был смазливый голубоглазый блондинчик с квадратной челюстью, лукавым прищуром «смерть девкам» и такого же формата голым торсом с прессом-«стиральной доской». Почему-то большинство актёров на такие роли попадало прямиком из рекламы мужских трусов. И в череде кровавых драк, подлых интриг и разврата создатели то ли нарочно, то ли случайно не упоминали о том, что эти самые дикари, что постоянно жрали мухоморы, запивая пивом, взяли на меч земли франков, англов и прочих, отметившись аж в Португалии и Северной Африке. Вот тебе и безумные берсерки.

— Добро. Ты один? Есть, где остановиться в городе? — спросил великий князь у Хагена, что аж напрягся в предвкушении драки, будто латиняне уже столпились за дверью.

— Со мной полсотни воинов с моего снека Ондстрёмминг, — гордо выставив рыжую бороду, заявил ярл. И добавил, заметив интерес Всеслава:

— На языке русов имя снека значит «Злая салака». И все те, кто говорил, что мой снек меньше, чем их драккары, теперь спорят об этом с треской и салакой на дне!

Да уж, в части вспыльчивости, обидчивости и готовности найти или создать проблемы, равных северянам не было. Но с другой стороны, как ещё можно было сохранить честь и уважение со стороны таких же, одновременно и отбитых, и отмороженных?

— Мой воевода Гнат Рысь посмотрит твоих удальцов, Хаген Рыжебородый, и найдёт им место в строю. Пять тысяч латинян сами себя не убьют, лишними твои мечи и топоры мне не будут.

По глазам ярла было отчётливо видно, что услышанная цифра оказалась для него неожиданностью. Полнейшей. Но к чести Рыжего, «включать заднюю» он и не подумал, оскалившись и проорав что-то на родном.

— Говорит, теперь точно в саги попадёт. Радуется, — флегматично перевёл восторженное рычание Ставр.

Попасть в саги для северян считалось огромной честью. Наши тоже были не прочь послушать про себя былины и сказания, встав в один ряд со Святославом Храбрым, Вещим Олегом и Святогором. У нас же с князем оставалась одна крошечная, малюсенькая такая задачка. Сделать так, чтоб произошло это не посмертно. И кто бы знал, чего это будет нам стоить уже вот-вот…

Глава 6

Операция «Лужа».Начало

С уходом основной части дружины в городе стало заметно пустовато. На подворье это замечалось меньше — Гнатовы оставались пока, те, кто был задействован в охране. Но и их было меньше. На торгу и площади не сцеплялись языками ладные ратники с румяными звонкими бабами, не летели шутки и смех. Напряжение и ожидание накрыли Киев так же, как и выпавший накануне снег, сырой и тяжёлый. Не то, чтобы совершенно невероятный по ранней весне в этих краях, но такой дружный и обильный, какого и старики не сразу и припомнили. Снегопад тут же приняли за добрый знак и помощь Богов: дескать, сама Мара-Марьяна напоследок расщедрилась, потому как Чародей ей самолично небывало богатую жертву посулил. Слухи, что передавали Гнату, а он уж приносил Всеславу, играли нам на руку, как и погода.

Отец Иван на заутрене призвал всех не молиться, что было бы ожидаемо, а твёрдо верить в победу русского воинства над подлыми захватчиками. И ждать героев дома, живыми и здоровыми. Потому как архангел Михаил, явившийся ему лично в ночи, пообещал, что небесная рать святая внимательно будет следить за сражением и одержать верх злодеям-еретикам не даст ни за что. Верующих христиан в дружине было даже не треть, но вид их одухотворённых лиц поднимал настрой и остальным. Которых на выходе из собора встретил великий волхв Буривой в бурой шкуре на плечах, с посохом, навершие которого было сделано в форме медвежьей головы. Одноглазый старец напутствовал лаконичнее и жёстче, уверив, что лично слышал от самого Перуна-батюшки, что и он рать потомков-правнуков не оставит. «Заряженных» на победу стало ещё больше. Почти каждый взор сиял предвкушением битвы и непременного чуда. Один-то Бог мог и напутать чего, всякое случалось. Но чтоб два разом — такого не бывало отродясь!

Доиграла сцену до верхней эмоциональной точки Дарёна.

Когда Буран, что шагал справа от Рысьиного Булата, поднёс великого князя во главе ближней дружины к ступеням собора, она сложила руки на уже заметном животике и громко и отчётливо проговорила, так, что слышал, пожалуй, каждый на площади:

— Не гуляй долго, муж дорогой, не задерживайся. Как разгонишь негодяев — поезжай домой, не лови их по лесам до последней падлы. Мы ждать тебя будем с победой скорой и лёгкой.

Мне было видны и почти физически ощутимы чувствами князя, что знал жену лучше всех, её тревога и тщательно скрываемое волнение. Но держалась великая княгиня молодцом, ни слезинки в глазах, ни складочки на лбу и меж бровей, ни на секунду голос не подвёл. В то, что у неё не было и тени сомнений в озвученном результате похода, верилось легко и сразу. Каждому, на кого действовал, кому слышен был её завораживающий глубокий голос. Леся, державшая на руках братишку, почти копировала осанку и выражение лица наречённой матери. Научится со временем.

— А тех тварей, что от гнева твоего и Божьего по лесам да болотам схорониться решат, лихоманка задерёт, топь затянет, дерева́ придавят, зверьё лесное загрызёт да чёрные навьи умучают, что я своим словом на них напущу!

Теперь голос её звучал не зло, не гневно даже, а именно угрожающе. Налетевший нежданный порыв ветра поднял распущенные чёрные волосы Леси, и на миг даже мне померещилось, будто на белом камне святой Софии стояли две злющие ведьмы в полном своём праве, защищавшие любимых и близких, что шли на смертный бой с врагами. И их наговор-заклятие мог быть и посильнее штук волхва и патриарха. Горевшие глаза стародавних воительниц-поляниц, жесткий голос, твёрдые слова и такая же вера в то, что сказанное непременно сбудется. И это тоже чуял сердцем каждый на площади.

— Да будет слово моё крепко! — громко произнесла княгиня.

А я удивился, услышав, как зазвучали её слова над площадью, над городом, повторяясь на разные голоса. Пока не понял, что наговор на удачу своим и гибель лютую врагу повторила за матушкой-княгиней, наверное, каждая женщина. Старухи, бабы, девки и девчонки, провожавшие отцов, мужей, любимых, детей, внуков и просто незнакомых, но от этого не менее дорогих и любимых защитников и добрых воинов, посылали им вослед свои любовь и веру. Самый мощный оберег, сильнее которого ничего на свете не было.

Казалось, сам воздух искрил так же, как крупные снежные хлопья, наледь и сосульки на крышах. Как глаза каждого из ратников, Перехлёстывающие через край чувства будто поднимали на холках каждого из Чародеевой стаи серую шерсть, растягивали губы над клыками, наполняли мощью и ярью. Князь повернулся еле оторвав взгляд от любимой и увидел лучшего друга. Тот смотрел на него с неожиданным выражением, смесью шалой безрассудной удали и какой-то невыразимой мольбой. Кожа на скулах и висках шевелилась, когда до скрипа сжимались зубы, и казалось, что лицо того и гляди вытянется в зубастую хищную пасть. Всеслав и сам чуял в себе эту переполнявшую трепещущую силу. И кивнул другу, глаза которого полыхнули счастьем. Вскинув голову к светлевшему на востоке небу, к поднимавшемуся далёкому Деду-Солнцу, Рысь завыл, и волчью песенку разом подхватила вся дружина.

Кони, хоть и приученные к такому, занервничали, и сдерживать их уже не было смысла. Толкнув пятками Бурана, князь сперва вскинул его на дыбы, а потом бросил с места в намёт, слыша, спиной чуя за собой топот сотен копыт. Ближняя дружина, верная стая, с воем вылетала за ворота, лавой уходя направо, вниз по течению Днепра. Навстречу смерти, множеству близких смертей. Чужих. Чародей летел первым, рядом со старым другом. И улыбался, будто до сих пор слыша, как влился в общий хор ратников тонкий, еле различимый в общем гвалте, голос младшего, Рогволда Всеславича. Что тоже провожал дружину родовой песней.

Переночевали в Переяславле, у Глеба Святославича, двоюродного брата. Тот отрядил дружине великого князя терем с дворней и если и был расстроен или озадачен тем, что от предложенной ратной силы его Всеслав отказался, то виду не подал. Несколько лет княжения в Тмутаракани, в окружении половцев, ромеев, сельджуков и торговцев со всего мира давно научили его контролировать эмоции. Не выражая их по-прежнему, он велел кликнуть какого-то Лихомира. Им оказался высокий худой воин с характерным колючим взглядом, коллега Рыси. Он поведал последние новости от розмыслов-разведчиков, что сопровождали папское войско по переяславским землям от самой границы.

Стоявшего рядом Гната во время этого доклада мне с первых слов захотелось обуть в неведомые пока резиновые сапоги. Или ещё каким-либо способом «заземлить»-заизолировать, потому что от воеводы ощутимо начало тянуть высоким напряжением и близкими грозовыми разрядами. Известия переяславцев к другому не располагали. А уже к середине рассказа заземление понадобилось и нам с князем.

Крестоносцы, ревнители веры и носители слова Божьего, ощутимо замедлились, но продолжали движение Несмотря на то, что путь был нелёгок и суров. Пустые крепости, города и сёла, в которых они планировали поживиться продовольствием, золотишком и дикарскими бабами, встречали их хлопаньем ставень и дверей на ветру, пустыми амбарами и сеновалами. Для того, чтобы найти провиант и фураж, сновали вокруг, отдаляясь от основной силы, поисковые отряды грабителей. Находившие притаившихся в лесах русов и срывавшие на них свою злость. На свой же собственный страх.

От вышедших пяти с лишним тысяч оставалось восемь друнгов, как откровенно поведал буквально вчера один вежливо подвешенный над костром за ребро ромейский наёмник. Три тысячи двести. Ополовинить вражье воинство диверсиями не удалось, но и этот результат был невероятно хорош. Если бы не рассказы о том, что делали с найденными в лесных схронах мирными жителями добрые христиане и их платные помощники иных вероисповеданий.

Всеслав, глядя на которого Рысь внезапно перестал ругаться в голос, смял в руке золотой хозяйский кубок, будто бумажный, но вряд ли заметил это. Крупные синие и красные драгоценные камни выпали из лапок-креплений и лежали рядом с побелевшим кулаком. Перламутровые магриты, жемчужины, со стуком покатились по столу в разные стороны, но никто и не двинулся, чтоб подхватить-поймать их.

— Байгару. Пусть поднимает «лёгких». Идти вверх по течению широким серпом, не меньше дюжины вёрст от края до края. И пожать тем серпом всех: раненых, хворых, сдавшихся, побросавших оружие и брони. Пленных не брать. Передумал я. Не вернутся они с докладом в Рим. Ни один. Все, до последней твари, тут останутся.

Алесь и Гнат даже не кивнули, обозначая то, что приказ принят и будет исполнен. Оба они смотрели не отрываясь на то, как текла медленно и неотвратимо тонкой струйкой кровь князя по ножке и основанию кубка, образовывая алую лужицу на белёной скатерти.

— Та же весть всем нашим, Звоновым и древлянам. В этой битве не будет с той стороны ни раненых, ни пленных, сдавшихся на милость победителей. И милости той тоже не будет! С завтрашнего дня новый обычай на Руси. Тем, кто ступит на нашу землю со злом, тайным или явным, тем, кто поднимет оружную руку на любого русского, тем, кто станет назойливо проповедовать и склонять людей наших в свою веру, кто грабить и жечь соберётся, всем иноземным клоунам-скоморохам есть одна награда — смерть!

Оригинально трактованная песня про итальянского артиста-шутника из моей памяти звучала, исполненная глухим рыком Чародеева голоса, страшной клятвой. Или пророчеством. И мне очень хотелось на это надеяться.

— Может, не всех, княже? — выждав прилично, подал голос Рысь.

— Деток, Гнат. Малышей, Вольки моего ровесников, в костры бросали. На глазах матерей. Всех до единого, до самой последней мрази! Того, кто жалобиться, жалеть их станет, сам мне покажешь! Я не допущу того, чтобы хоть одна паскуда домой вернулсь и жить продолжила, посмеиваясь над тем, как русов, простачков и добряков, вокруг пальца обвела. Чтобы детям и внукам своим про то байки да хохмы рассказывала. Не должно быть и не будет у таких ни детей, ни внуков!

— Дай руку глянуть хоть. Завтра меч удержишь? — хмуро попросил после ещё более долгой паузы друг. Понимая, что кроме него отвлечь Всеслава от жгущих и мучивших того образов, от лютой, но пока безвыходной и от того ненужной и опасной ярости, некому.

Князь с удивлением опустил глаза на ладонь и попробовал выпустить из правой руки кубок. Под которым натекло уже неровное красное озерцо с миску величиной, блестевшее при свете лучин тёмно-алым глянцем. А когда не получилось, начал разжимать пальцы при помощи левой руки, по одному.

— Найди, Глеб, торговцев латинских. Вряд ли все успели сбежать, много их тут у тебя было, и обычных, и непростых, — продолжил Всеслав уже спокойнее, после того, как залил перцовкой глубокий порез. Боль, от которой перехватило дыхание, была внешней, понятной и логичной, и от этого даже словно приятной. Потому, что отвлекла от той чёрной, неизбывной, внутренней.

— Пусть найдут сотню саней. И завтра к вечеру подгонят их под Княжью Гору, где встретим мы… противника. Алесь, проследишь, чтоб погрузились. Рассчитаться с ними долей из добычи. Оружия не давать, бро́ни можно. Если не хватит — возьми из казны походной. Хоть Росью, хоть Днепром да Дунаем, плевать мне как, но пусть саночки те доставят до Римских земель.

— Сотню могут не найти, — задумчиво проговорил здешний князь. На которого Всеславовы сотники вскинули глаза с непониманием и удивлением.

— Это не просьба, Глеб. Это приказ, — лязгнула сталь в голосе Чародея.

— Чего хоть повезут-то, княже? — неуверенно уточнил Алесь, старший по транспорту и связи.

— По нашей Правде положено лиходея, что бесчестье чинить надумал, выдавать головою, — задумчиво глядя на пламя ближней лучины, что будто бы дрожало в страхе, глухо ответил князь. Переспрашивать или уточнять никто и не подумал.

В соседнем зале гудели в прямом смысле слова викинги. Всеслав с сотниками, вернувшиеся после беседы со здешним руководством, повалились было спать, но шумное соседство к этому не располагало. Сон, несмотря на воинскую привычку ухватывать его в походе в любое удобное время, и так не спешил, после недавно завершившегося совещания, а уж рёв северян, даже за несколькими стенами, делал его и вовсе невозможным. Устав слушать, как ворочаются на шкурах друзья, Гнат долго вздохнул и вышел, причём не скрипнула и эта, незнакомая, дверь. Через некоторое время раздался грохот, будто Глебов терем начал разваливаться по брёвнышку. Громогласные песни и тосты оборвались, как секирой срубленные. И наступила тишина.

— Загрыз ты их, что ли? — спросил Всеслав, когда воевода вернулся и начал удовлетворенно укладываться рядом.

— Неа. Сказал: кто выспаться ладом не успеет — без сил будет завтра. И тогда вместо того, чтоб стать Ульфом Победителем или Бьорном Грозой Тысяч, будут Ульфом Хилым и Бьорном Доходягой, — ответил, позёвывая, Рысь.

— А грохнуло что? — в неожиданной после скандинавских запевок тишине негромкий разговор слушали, затаив дыхание, все.

— Да они дверь с той стороны лавками привалили. Видать, чтоб местные не меша-а-али, — в конце фразы воевода зевнул так, что в нём, кажется, что-то хрустнуло.

— Стену уронил? — уже засыпая, уточнил Ждан.

— Она сама, — отозвался спящий Гнат, — ибо потому что.

— Вот навалило-то, — бурчал будто бы себе под нос Рысь. Кони шли почти по брюхо в снегу, фыркая недовольно.

— И не говори. Расщедрились Мара с Зюзей, от души отсыпали. Как по заказу, — согласился Всеслав. — Что скажешь по дороге?

— Ну, Ставр-то, думаю, наверняка бы чего и углядел, или выдумал, что углядел. Я не вижу, Слав. А если я не вижу, то и никто не увидит, — неторопливо, в такт с шагом Булата ответил воевода. Внимательно, пристально оглядывая берега Днепра и устья ручьёв по сторонам.

Полторы сотни всадников шли неторопливо широким руслом, посередине, оставляя за собой утоптанную магистраль шириной в пять конных. По которой следом шагали непривычно молчаливые северяне во главе с Рыжебородым, тоже не оравшим песен и не декламировавшим на лязгающем родном наречии героических эпосов. Передняя пятёрка, Всеслав, Гнат, Алесь, Ян и Звон, ехала невозмутимо и совершенно спокойно, уверенно. Остальные, веря отцам-командирам целиком и полностью, зная о плане предстоявшей операции, тоже не выражали признаков волнения. И это было совершенно непонятно молчаливой «группе сопровождения». Где-то впереди шли навстречу три с лишним тысячи вражин, настоящих, с оружием. Соотношение «один к шестнадцати» выходило, конечно, вполне достойное саг, и воплощённая уверенность любимца Богов, Всеслава, сына Брачислейва, тоже отлично походила на поведение их героев. Но опасение, конечно, присутствовало. Только вот признаться в нём не то, что друзьям, но даже самому себе было совершенно противно природе бесшабашных и отважных до безобразия викингов.

Остановишись возле еле заметной вешки, стволика берёзки, которую скорее почуял, чем увидел Гнат и натянул поводья Булата, Чародей вскинул руку. Лёд, поднимавшийся тут чуть выше, поднятый «пузом» той самой мелью, о которой даже из местных знали не все, не хрустел и не трещал. Белый пологий холм, уклон которого был не очень заметен, постепенно занял весь отряд: сотня конных нетопырей, полсотни верховых Яновых стрелков и полусотня снека «Злая салака». Днепр, ширина которого здесь была почти в километр, вряд ли знал о том, что случится вскоре. Великая река, ровесник Мира, он будто тоже настороженно выжидал, чем же закончится эта самоубийственная авантюра. Как и те самые Боги, которых поимённо поминал про себя Всеслав. Не моля о помощи. Просто благодаря за то, что так вовремя выпал и перестал идти снег. За то, что ве́тра, что мог помешать стрелка́м, или надуть лишние запахи, вроде дыма с берегов, не было. И за то, что им, тем самым Богам, кажется, по-прежнему было интересно, как же мы выпутаемся. И узнать об этом предстояло в самое ближайшее время.

По руслу навстречу, из-за поросшего лесом высокого острова, выступали ряды латинской тяжелой пехоты. Следом за ними мерно шагала тяжёлая конница, дворяне, рыцари-крестоносцы, профессиональные военные, страшная по нынешним временам сила. Воры и убийцы, пришедшие на нашу землю умирать.

— Ма-ало, княже, — напряженным, но привычно протяжным голосом сказал Ян. С чьим зрением вряд ли стали бы спорить коршуны и соколы.

— Экий ты до драки злой, Янко, — задумчиво отозвался князь. Внимательно глядя на высокую сосенку на крутом правом берегу, метрах в пятистах отсюда. Которая прямо сейчас поворачивалась, указывая длинной одинокой веткой на противоположный берег.

— Сотен во-осемь. Где остальны-ые? — родной акцент его стал гораздо заметнее. Волнение брало своё.

— Было бы неплохо, если б сами там на мечи кинулись, за тем островком, из-за какого выперлись, — злым голосом ответил Рысь. Не сводя глаз со стоявшей на пологом левом берегу ветлы. С ветки которой вдруг съехала, освобождая её, наметённая за ночь снежная шапка. Бывает такое в лесу, падает снег с веток, дело обыкновенное.

— Не, не кинулись. Ну и ладно. Княже, как по нитке идут, будто и впрямь ты сам им дорожку торил, — обернулся он ко Всеславу, проследив падение сугроба. С этой дистанции заметное с трудом.

— Ну, други, готовься! Сейчас будет весело и страшно. Нам — весело, им — страшно. Если кто сробел или вдруг передумал — надо домой бежать сейчас, потом некогда станет, — громким и бодрым голосом, что разносился над заснеженным льдом во все стороны, воскликнул Чародей.

Воины загудели, частью обиженно, частью шутливо, дескать, зачем позоришь при народе, батюшка-князь? Мы бегать-то вовсе не обучены, догонять только если. Так что вон тем, нарядным, бежать первыми, а нам уж следом. Северяне неверяще смотрели на Всеславову дружину.

— Во, наконец-то. За смертью только посылать. Хм, ну да… — буркнул Рысь. Глядя, как в устье правого ручья показались вражьи отряды. Плотно шли, густо, много их было.

— Тоже ма-ало, — подал голос Ян.

— Да погоди ты, лихой воин. Всем хватит. Во! Вот и все в сборе. Ну, княже, наколдовал! Скажи кому — не поверят! — восхитился Рысь, глядя налево.

Где почти напротив высыпа́вших на лёд Днепра крестоносцев, тех, что подошли справа, начинали выходить из-за поворота ручья точно такие же. Такой же тысячной толпой. Шли ровно, отрядами, залюбуешься. И останавливались, симметрично повторяя построение второй половины. Беря наш отряд в клещи, отсекая с той стороны, откуда мы только что пришли.

— Не успели домой. Назад дороги нет, братцы. Они думают, окружили нас, дураки дурацкие. Смелые стоят, победить нацелились. Забыли, твари, что вокруг них — земля наша родная!

— РУ-У-УСЬ!!!

Рёв двух сотен гло́ток разлетелся надо льдом, взлетая на берега, поднимая встревоженных птиц в лесу справа. Из наших не двинулся никто. А вражьи рати начали мерным шагом двигаться навстречу друг другу. Сходясь к центру. Готовясь раздавить такой маленький по сравнению с ними отряд наглых русов.

Глава 7

Операция «Лужа». Развязка

— Хорошо идут! — с издёвкой похвалил окружавшую нас тьму врагов Рысь.

— Не говори-ка, — согласился Чародей. — Лягут ровно, удобно. Главное, чтоб не побежали.

Наш отряд стоял кольцом, вокруг самой высокой точки ледяного холма. В центре князь с сотниками и Звоном, который, несмотря на старую травму, и в седле держался отлично, и двумя мечами на утренних разминках орудовал с пугающей сноровкой. Вокруг стояли тремя кругами нетопыри вперемежку с Яновыми. У тех, помимо привычных луков, были и обновки от Свена, самострелы. Не у всех из полусотни, но десятка полтора набралось, те «первые блины» тоже взяли, после того, как кузнец доработал их под обычную руку, а не лапы Ждановых. И то ли фронтом, то ли тыловым заслоном — дождавшиеся наконец дела северяне. Они всё не могли понять, с какой стороны нашего кружка выстроиться, а оцепить его полностью не выходило. Поэтому столпились-построились с той стороны, где врагов было побольше, с той, откуда мы пришли. Там уже сошлись обе тысячных рати, меняя расстановку, готовясь не то ускоряться, не то просто охватить нас по флангам и смять.

Когда до ближних рядов пехоты оставалось примерно четыре перестрела, Буран вдруг качнулся влево, будто оступился, и Всеслав наклонился в седле, едва успев приметить, как мелькнуло что-то прямо перед лицом и звякнуло справа.

— Ты глянь, какой меткий, сука! — со злым удивлением бросил Гнат. Держа в руке меч, которым и отбил арбалетный болт, долетевший явно на излёте. — Янко!

— Уже-е, — протянул латгал после отчётливого щелчка мощной тетивы. — Не на-адо торопи-иться.

А в рядах противника послышались удивлённые возгласы. Там обступили кого-то, упавшего в середине строя, видно было плохо. А сочные, звонкие щелчки с нашей стороны начали звучать мерно, один за другим. Видимо, стрелки́ выполняли приказ: «стрелять по готовности». А они, с их подготовкой и навыками, готовы были всегда. И к удивлению в голосах с той стороны начали добавляться злоба. И паника. То, что через триста метров, что отделяли их строй от нашего, что-то могло долететь в принципе — уже было чудом. А то, что это что-то успешно убивало их лучших стрелков-арбалетчиков одного за другим, не могло быть правдой. Но первые покойники с той стороны говорили об обратном. Вернее, молчали. Убедительно вполне.

— Ян, первую! — скомандовал Чародей. И через полмига в голубое небо взвилась, оставляя серый след, будто за самолётом из далёкого будущего, стрела.

На высоте метров сорока над задравшимися вверх головами латинян полыхнуло и раздался гром, неожиданный и очень напугавший их коней. А на месте вспышки повисло густое серое облако. Формой вполне похожее на череп. И князь снова поблагодарил Богов. Ясно, что сделать такое обычной сигнальной стрелой нарочно было невозможно. И что похожесть эта была вызвана скорее богатой фантазией. Но крики со стороны врага усилились, а от задних рядов начали отделяться первые «передумавшие». Но поздно было и для них.

— Помогай, батька-Днепр! Помогай, Дед Речной! Мара-Марьяна, помогай и ты! — выкрикнул отрывисто князь, вскочив обеими ногами на седло, выпрямившись над ледяным полем во весь рост. И хлопнул ладонями первый раз.

Северяне озирались, не понимая, что происходит. И больше странного поведения вождя русов их пугало то, что все его воины разинули рты так, будто орали что-то изо всех сил. Но звука не было.

— Помогайте, Боги! Не дайте силе вражьей гулять по земле нашей! Не дайте уйти от наказания тварям иноземным! — второй хлопо́к заставил первые ряды крестоносцев перейти на бег. Конные начинали отрываться от пехоты, грозя длинными остриями копий.

— Пропадите пропадом, паскуды! — с третьим хлопко́м разинул пасть и сам Чародей-оборотень, точно собираясь и впрямь превратиться в огромного волка и рвануться навстречу врагу.

Повезло. Снова просто повезло. Два основных заряда из трёх сработали так, как и было задумано. Лёд в руслах ручьёв и в середине Днепра позади вражьей толпы взлетел в небо вместе со столбами воды. Громовика мы не пожалели. И почти вся латинская кодла, в богатых доспехах, в шлемах, со щитами, начала тонуть. Треск льдин, что рушились и расползались под ногами и копытами, был слышен отчётливо. Всем, кроме викингов, что таращились на творившийся перед ними ужас, орали, но не слышали даже сами себя. Хотя, вой умиравших тысяч почти перекрывал звук ломавшегося льда.

А вот ниже по течению что-то пошло не так. Отсечь взрывом и утопить те восемь сотен не удалось. То ли отсырело что-то, то ли контакты где-то отошли — уже было неважно. Единственным важным для князя сейчас было то, что эти восемьсот душегубов сейчас разворачивались и собирались набрать скорость. В обратную от нас сторону.

— Янко, третью! — заорал Всеслав. И снова раздался знакомый щелчок.

На этот раз дым был белым, густым. И рванул сигнальный заряд, указывавший цель, гораздо ниже. Но тот, кому этот знак был предназначен, его не пропустил. И начал разбег с Княжьей Горы, самой высокой точки правого берега.

Крики ужаса, плач, вой и молитвы раздавались между льдин. И доносились от убегавшего к заросшему острову отряда. И усилились значительно, когда на небе, по-прежнему ослепительно голубом, блеснули крылья ангела. Не знаю, был ли среди латинян кто-то, видевший или слышавший историю Люблина. Но им и так хватило.

Огромные белые крыла́, пролетев на высоте, куда, наверное, не всякая птица поднималась, заложили вираж над островком и начали снижение. Рассчитанное, правильное, никак не похожее на падение. И я от души порадовался за Лешко, что так ловко навострился управляться с доисторическим дельтапланом.

Скачущие и бегущие с криками крестоносцы разворачивались. Всадники рвали поводья и губы коням, которые падали и визжали от боли, не понимая, что происходит. Как и их хозяева. А белоснежные крылья ангела смерти приближались.

Я видел, как отделился от силуэта фигуры первый бочонок и полетел вниз. Нос дельтаплана резко поднялся, и наш Икай явно приложил много сил для того, чтобы удержать «машину» на правильном курсе. Но справился.

Заряд, меньше того, что развалил костёл в Люблине, оказался достаточным. Он угодил в «хвост» сбившейся, смешавшейся толпы орущих от ужаса людей и животных. И рванул.

«Ох, мать моя…», — ужаснулся Всеслав. Даже он, пусть примерно, но знавший чего стоило ожидать.

На месте почти всей бежавшей и скакавшей кучи народу, как только развеялся дым, была видна огромная полынья. С красной водой. И краями, заляпанными красным. А вокруг валялись и продолжали падать с неба вражьи воины. Кусками.

— Янко, вторую! — уже гораздо спокойнее скомандовал Всеслав. Хоть по севшему голосу было понятно, что произошедшее вполне впечатлило и его, бесстрашного Чародея и оборотня. До того, как взмыла стрела, чтобы вскоре полыхнуть ярко и оставить в небе скорбное чёрное облако, прошло аж три удара сердца. Проняло, видать, и невозмутимого старшину стрелков.

На чёрную кляксу в небе отреагировали так, как и было задумано. Рухнули плетёные щиты, такие же, как тогда, под Вышгородом, только, пожалуй, побольше. Где-то быстрее, где-то медленнее. За трое суток, что провели в вырытых подземных убежищах ратники, снегу навалило, как и сказал Гнат, прилично, поэтому некоторые «ставни» с намороженным поверх веток льдом пришлось толкать дольше. Но открылись все «норы», под обоими берегами, и из них повалили Ждановы пополам со Звоновыми. Для того, чтобы не дать остаткам бесчисленной рати латинян ни единого шанса. Для этого же на срезах правого и левого берегов появлялись фигуры Яновых стрелков, которые начали «подметать» бежавших и скакавших в разные стороны обезумевших от ужаса крестоносцев и наёмников. И это тоже было страшно. Но, конечно, не так страшно, как картина, что осталась после первой в Средневековье бомбардировки по живой силе противника. Ставшей мёртвой так, как никто и никогда ещё не видел и даже представить себе не мог.

— Янко, третью туда! — указал Всеслав на участок, где сбивалась в кучу большая группа оставшихся в живых. Ими явно командовал кто-то, умудрившийся не растерять остатки ума и хладнокровия даже в этой невероятной ситуации. Стратег или тактик — теперь уже не важно. Он выбрал не ту сторону.

Раздался щелчок, и белый дым указал нашей «легчайшей авиации» нужное направление. Он наверняка и сам видел сверху, что противник собирался в одном месте, но, как и было условлено и не один раз повторено, инициативы не проявлял. После той истории в корчме, после того, как я отчитал его, вправляя выбитые пальцы, Икай зарёкся делать что-то против княжьей воли. И если был получен твёрдый приказ — выполнял его в точности. Как сейчас.

Второй и последний бочонок отделился от рамы и полетел вниз, а взмывший уже без поправки курса вверх «полегчавший» бомбардировщик ушёл дальше прямо по руслу. Вытоптанная нами полоса была отлично видна ему сверху, а ширина и плотность её позволяли надеяться, что и на этот раз он и сам не убьётся, и «птичку» посадит целиком.

Вторая бомба сработала ровно так же, как и первая. Но расстояние до неё было значительно меньше, поэтому и эффект удалось разглядеть во всех неприятных подробностях. А куски льда и врагов почти долетели до викингов. Которые, кажется на ногах стояли редким чудом и на одном непробиваемом северном упрямстве. Того, что творилось вокруг, невозможно было и в самом страшном сне представить.

Ударный кулак, гордость и великая, неодолимая сила Святого Престола, направленная на Русь волей папы римского, перестала существовать.

Дружинные, Звоновы и примкнувшие викинги зачистили периметр ещё до темноты. На привычные всем битвы, когда одна толпа с железками бежит на другую, когда развеваются стяги над головами, свистят в небе тучи стрел, это не было похоже совершенно. Это было грязно, кроваво и рутинно. Но это была важная и нужная работа, сделать которую кроме нас было некому. Защита родной земли, своего народа и своей Правды не всегда бывает похожа на романтические истории и фильмы моего времени или те легенды, что были древними даже здесь, в которых выходили перед строем двух противоборствующих сторон два богатыря-поединщика, и их честным боем один на один решался исход всей войны. В старых сказках много того, что отличается от настоящей жизни. Война же всегда была и оставалась войной, и красивого, романтичного и возвышенного в ней не было ровным счётом ничего. Я знал это совершенно точно, побывав не на одной из них, будучи врачом в прошлой, и воином в этой жизни. Менялись способы и устройства для убийств себе подобных, для уничтожения живой силы противника, но смысл и суть оставались неизменными. Убей ты — или убьют тебя.

По пути к Переяславлю попалась навстречу вереница саней. Возницы, ехавшие на них, спешно выгоняли коней на снежную целину, давая дорогу Всеславовой рати. Которая возвращалась с небывалой битвы в полном составе, не потеряв ни убитым, ни раненым ни одного бойца. Это тоже было невероятно.

Мужики, сидевшие в розвальнях, с разинутыми ртами смотрели на молчаливых и хмурых воинов, что двигались в полной тишине. Не было ни привычных шуток, ни песен, ни счастливой похвальбы победителей. Даже гордые викинги, обагрившие кровью мечи и топоры, шли молча. Алесь задержался, отдавая указания своим и обозным, догнав нас чуть позже. Занял место в первой пятёрке и продолжил путь так же, в тишине. Говорить ни у кого не было никакого желания. А во взглядах, что время от времени бросали воины на вождя, покачивавшегося в седле с таким же как у каждого из них хмурым выражением на лице, проскальзывал какой-то почтительный трепет. Они и раньше были уверены в том, что их князь не просто так зовётся Чародеем, пусть он и объяснял те или иные подвиги удачей и случайным везением. Теперь же в том, что Всеслав Полоцкий — сильнейший в мире колдун, сомнений не было никаких. Как и в том, что врагов у Руси больше не будет. А если и появятся — то очень быстро кончатся. Стоит ему трижды хлопнуть в ладоши.

Переяславль встречал победителей, высыпав на берег Трубежа, кажется, в полном составе, несмотря на позднее время. Горожане не сводили глаз с великокняжеской дружины, которая, кажется, только сейчас начинала приходить в себя. И то не вся. Факелы, что горели вдоль дороги к воротам, озаряли лица воинов, отражались в их глазах. И никто из встречавших не рвался подбегать и поздравлять с победой. Потому что в том, что вернулись именно те, кто выходил засветло поутру, не было никакой уверенности. Весь город слышал далёкий гром. Глазастые со стен видели дымы́, что поднимались над Днепром в том месте, где должны были сойтись две рати. Хотя, какие там две рати — малый отряд ближней дружины Чародея и бесчисленное воинство папы римского, где, как известно, служили лютые звери-наёмники со всего мира. И вот теперь две сотни Всеславовых входили в город. Молча. Почти каждый покрытый кровью, плохо оттёртой, а у многих и вовсе не тронутой. Мало ли, чего учудил Чародей? А ну, как среди них и людей-то живых не осталось, одни демоны да навьи, нарочно принявшие человеческий облик? То, что доносила молва с севера, от Киева и Чернигова, вполне позволяло думать об этом.

— Отче Василий, отслужи молебен. Помяни всех и каждого из невинно убиенных людей русских, мужчин, женщин, стариков и детей. И трёх ратников, Ивана, Андрея и Николая. Старые Боги говорили, что душа отмщённого вольна́ вернуться в мир в новом теле, народиться дитём и прожить ещё одну жизнь, честно и праведно. Мы неотмщённых душ не оставили, — тяжело, весомо, с заметным трудом выговаривая слова, обратился Всеслав к митрополиту. Помня о том, что назначен тот был не так давно волей патриарха Всея Руси, а, значит, дурных вопросов по поводу того, причём тут Старые Боги, задавать не стал бы.

Старец не подвёл, склонив голову.

— Слушай же люд русский! Отстоял ныне землю нашу от супостатов, кои пришли на нас ратями бессчётными, великий князь Всеслав Брячиславич! Он и дружина его верная с именем Господа на устах повергли врагов. Осенял их с небес крылами архангел Михаил, архистратиг воинства Божьего, то мне известно доподлинно. Все мы причастились чуда небывалого, о коих память в веках храниться будет! О том, что нет ни места, ни ходу на зе́мли наши ворогу, пока чтим мы Честь и Правду! А молиться мы станем не только за помин души усопших воинов и безвинно убиенных, но и за здравие великого князя, из каждого ратника из дружины его. Потому что настолько же, насколько важно чтить память покойных, важно помнить и о живых. Нам с вами жить на этом свете, нам почитать Честь и Правду. И за то поклон низкий и благодарность безмерная Всеславу и дружине его. Честь им и хвала, и вечная слава!

Голос митрополита набирал силу с каждой фразой. Чародей, готовый было проехать дальше после слов про имя Господа на устах, при которых Рысь фыркнул вовсе уж непочтительно, решил дать святому отцу шанс. И не прогадал. Дед, вероятно, учился у тех же, кто преподавал и самому патриарху. Не исключено, что они и до той учёбы пересекались не раз, в пору, когда о духовном сане Иван и не помышлял. Но из воинов часто выходили хорошие вожди и хорошие священники. Как и на этот раз. И лаконичная прововедь-экспромт завершилась так, что и князь, и дружина его разом посветлели лицами.

— Слава! — пронеслось над Переяславлем. Голоса, мужские, женские и детские, отражались от стен и крыш, улетая в самое небо. Голоса людей, которых не было бы в живых, если бы не эти вот хмурые воины.

Трижды повторился клич. И с неба пошёл крупными хлопьями белый снег. Укрывая пятна на льду Днепра позади. Давая понять, что Богам по-прежнему было интересно наблюдать за тем, что происходило здесь, на земле.

Глава 8

Вот как бывает

Для почти месяца подготовки вышло не просто хорошо, а, пожалуй, даже неповторимо. Вряд ли те, с благословенных земель, вовсе-то уж необучаемые. И льда на Днепре в ближайшие месяцев шесть-восемь можно было не ждать. И в белое крыло над головами догадались стре́льнуть аж пятеро даже вчера. А ну как попал бы кто? Нет, планы и наказы-инструкции были и на этот случай, если бы Лешко сбили, да и сам он знал, куда и как падать при падении, когда в любом случае грозит смерть, так, чтобы нанести наибольший урон врагу. И снег так удачно ещё раз вряд ли выпал бы. Так что операцию «Лужа» можно было, помимо успешно завершённой, смело и безоговорочно считать уникальной.

В этом не было сомнений ни у кого из её участников, если говорить об активных, деятельных, не о статистах. О тех, кто неделями рыл ночами в мёрзлых берегах землянки и переходы между ними. Кто ладил в них печурки с дымогонами, что выходили сразу в нескольких местах, запрятанные меж деревьев и кустов. Кто морозил носы и щёки в дозорах и днями, и ночами, делая так, чтобы никто не подобрался незамеченным. Много народу было в курсе деталей. И даже полную картину из них некоторым удалось сложить ещё до того, как на сцене появились с последним бенефисом западные партнёры.

Про Лешко-Икая знали человек десять. А вот о том, какой эффект мог произвести бочонок с громовиком, да не простым, а с заложенными поражающими элементами, осколками чугунков и обрубками гвоздей, не знал вообще никто. Даже мы с князем могли лишь примерно предположить, как именно среагирует на удар о лёд та бомба, где кроме динамита был и простой нитроглицерин, не смешанный с пропиткой.

Получить его, основу динамита-громовика, пусть и не вполне чистый, при смеси таких же не очень чистых кислот, в подвале, на льду, потратив прорву времени, реактивов и воды, удалось нашим «неразговорчивым химикам» не сразу. И результат превзошёл все ожидания, даже мои.

Остальным же не было смысла и объяснять что-то из курса органической и неорганической химий — они вряд ли поверили бы, при всём уважении к великому князю-Чародею. Термины «фугасность» и «бризантность», за которые и в этом времени, и ещё лет на пятьсот вперёд скорее всего отправили бы на костёр, а не на университетскую кафедру, здесь ни для кого не имели ни малейшего значения. Ну, кроме меня и троих подземных затворников под княжьим теремом в Киеве. Но и они просто запомнили их, как очередные новые слова от оборотня. Усвоив, по счастью, главное: одна капля этого «дикого масла» цвета топлёного молока легко могла оставить без пальцев, глаз, рук и головы. И из того, что осталось бы потом, обратно их и сам князь-батюшка не собрал бы. Он сразу предупредил.

Тем, кому довелось увидеть взрыв, и тем, кому потом не посчастливилось собирать по льду Днепра его последствия, объяснения не помогли бы точно. В этом времени не было ничего и никого для того, чтоб объяснить произошедшее. Камни, секиры, стрелы-срезни, затёсанные брёвна-снаряды баллист — ничего и близко не давало подобного эффекта, чтоб от одного, пусть и упавшего с неба, небольшого бочоночка, десятки недавно живых людей превратились в разрозненные обугленные куски и лохмотья, да ещё и на таком расстоянии друг от друга.

Тем из Алесевых и Звоновых, кому довелось работать в «трофейных командах», рассказы о свойствах веществ и их удивительных метаморфозах не помогли бы ни обосновать, ни забыть увиденного. Полтора десятка из них после этой битвы покинули дружину и отправились прямиком к отцу Антонию в Лавру, послушниками. Вероятно, решив, что в их услугах Чародей с такими возможностями нуждается вряд ли. И совершенно точно пережив невероятное психофизическое потрясение.

Удивили викинги. Пережив ровно то же самое, они и думать не думали о том, чтоб терзаться или рефлексировать. А вот о том, что с таким князем не пропадёшь — думали наверняка, потому и проели плешь Хагену Рыжебородому, чтоб тот непременно сговорился со Всеславом о вассалитете. Или они все до одного, глубоко уважая и ценя прежнего атамана-предводителя, «перепишутся» к Чародею. Чтобы уж точно в случае чего не оказаться в числе тех, кого «трофейным командам» придётся лопатами собирать по берегу или баграми да якорями-кошками выуживать из-подо льда. Но Рыжий спорить с ними и не собирался. Он прекрасно помнил, как прилетело на снег метрах в пяти от него чье-то оплечье. С куском плеча внутри.

В Переяславле у Глеба, прибавившего к уже имевшейся невозмутимой и не поддававшейся расшифровке мимике ещё и молчаливость, гостили два полных дня. Всеслав после молебна, который отстоял на площади под ложившимся с небес крупным снегом весь город, объявил отдых. Указав, что за всё выпитое и съеденное его воинами, заплатит дружинная казна. Ценники на брагу и еду, надо полагать, это тут же вскинуло минимум втрое, как всегда случается, когда планируется оплата из бюджетных средств, но князю было наплевать. Алесь доложил промежуточно, сколько должно было остаться добра после того, как рассчитались с возницами саночек. На эти деньги можно было поить пять дружин недели три, так что жадничать не было резона. А ещё очень хотелось подарить парням хоть такой, но отдых. Они, вполглаза спавшие месяц, заслужили его, как никто другой.

По этой же самой причине сам великий князь с сотниками и воеводой заперся в горнице безвылазно. Чтобы и у железного внешне Гната была возможность хоть немного выдохнуть, зная, что за дверями и во дворе стоят Лютовы ребята. Которых произошедшее, кажется, не волновало вовсе. Ну, рать. Ну, латинян. Ну, разлетелась на версту. Бывает. Не́хрена было вообще к нам соваться. Батюшка-князь жив-здоров? Вот и ладно, а остальное — вовсе не наша печаль.

Запомнились расспросы Хагена, митрополита и самого́ Глеба, теперь Переяславского. Рыжий вопросы задавал с такой прямодушной хитростью, что на него даже Гнат смотрел с отеческим умилением, как если б у него сынок пятилетний просил меч, чтоб выйти на улицу и тамошнему Ваське или Петьке уши отрубить, чтоб не дразнился.

Вопросы отца Василия были предсказуемо сложнее, но касались в основном того, не было ли в деяниях Всеславовых чародейства-волховства бесовского. Лаконичные объяснения о том, что всё случившееся имело сугубо научное объяснение, и нечистый там и близко не пробегал, его, вроде бы, удовлетворили полностью. Хотя, по крайне задумчивому лицу его, лежавшему потом на столе, видно было, что митрополит напряжённо и с великим трудом изыскивал приемлемые слова для того, чтоб услышанное, но ни разу не понятое, донести до паствы, чтобы не допустить разброда с шатаниями.

Вопросы Глеба были самыми сложными. И хуже всего было то, что мысли они навевали безрадостные. Ладно бы, спрашивай он для себя или для отца, Святослава Черниговского. Но создавалось у Всеслава очень нехорошее впечатление, подозрение даже, что за такими округлыми, не предметными, вроде бы, вопросами его виднелись кресты византийских монастырей. И дай-то Бог, чтобы не римских. Гнат, пару раз пытавшийся вывести Глеба если не на чистую воду, то хотя бы на пьяную откровенность, в обоих случаях напарывался на какие-то невнятные объяснения того. И на слишком цепкий и холодный взгляд в ответ, для этой поры застолья не характерный совершенно. У самого Рыси, как и у Вара с Немым, были точно такие же. Словом, вопросов двоюродный брат оставил сильно больше, чем дал ответов.

Через два дня, рассчитавшись и получив тёплые напутственные слова и заверения в верности и бесконечной дружбе, княжья дружина во главе со Всеславом направилась домой. Алесь и Звон говорили, что остальные наши, в Переяславле не появлявшиеся ни до битвы, ни после, частью уже добрались, а частью были на подходе. Это радовало. Ве́сти Дарёне улетели в тот же вечер, но от знакомых живых людей получать их всегда гораздо приятнее и как-то вернее, чем с ленты «телеграммы».

Обратный путь занял на сутки дольше. Гулкий треск, от которого нервно ржали и припадали на задние ноги кони, давал понять, что лёд на Днепре доживал последние дни, и возвращаться пришлось не всегда по руслу, по фарватеру. Кое-где приходилось выбираться на более пологий правый, восточный берег, и торить дорогу там. Но добрались, пусть и чуть дольше по времени, без потерь и без нападений. На вопрос и о них Звон Иван, чей коренастый, но, по словам Алеся, на диво выносливый франкский конь шагал рядом с Бураном, ответил лаконично:

— Не, дурных нема́. Мои твоих зареклись трогать, а пришлых всех мы знаем и следим, в этих краях нет их. Дальше Переяславля южные и не забредали. А северные либо мои, либо древлянские, либо шведы да датчане-шалуны. Спокойно дойдём, княже. Через переход вокруг Днепра уже Шиловы ребята будут стоять до самого дома. Да и ваши, поди.

Про наших, как и прежде, никто не стал ни соглашаться, ни опровергать. По лицу Рыси понять что-либо на этот счёт было абсолютно невозможно, а Ян, Ждан и Алесь при подобных вопросах всегда тут же надевали лица людей, прослуживших всю жизнь, тех, которые фраз, произнесённых не в соответствии с Уставом, понять не могли в принципе, как если бы звучали на неизвестном языке, рыбьем, например. Но о том, где именно ждать Шиловых, Гнат потом уточнил более предметно. Чтобы не уменьшить нечаянно бандитское поголовье из-за слабой координации. Но он, конечно, объяснил не так. У него получилось лаконичнее. «Ибо потому что» у него получилось, фраза, которая с лёгкой руки князя-батюшки уже становилась потихоньку тайным паролем нетопырей.

Поэтому все насквозь тайные кордоны жуликов присоединялись к обозу и дружине со сконфуженными лицами. А как иначе, когда ты сидишь в засаде вторые сутки, огня не разводишь, чтоб дымным духом ме́ста тайного не выдать, не шевелишься почти что — а ну, как снег скрипнет, или с ветки дерева, на которой сидишь, упадёт? И тут вдруг голос за спиной:

— Бог в помощь караульщикам. Рать на подходе, хорош сопли да задницы морозить, подтягивайтесь к вашим, что с нами уже идут. Там и горячего похлебаете, и всеславовки глоток каждого дожидается.

Нет, горячего — это очень кстати, конечно, а уж об огненном княжьем напитке и разговора никакого нет. Но чтоб вот так, в полной тишине весеннего леса подойти и только что не по плечу похлопать? Звери, как есть звери! И атаман их Рысь — тоже. Про князя так думать на всякий случай не рисковали. Он, говорили, мысли слышит, не обиделся бы ненароком. Обижать и сердить Чародея в Звоновой дружине желающих не было ни одного, особенно после того, как атаман, и Шило вслед за ним, сказали, что тому, кто со Всеславовыми дружинными закусится, или надумает зло учинить — лучше удавиться самому, заранее. Всем легче будет.

Киев встречал победителей, кажется, в полном составе, как и Переяславль до него. Но масштаб, конечно, был не тот. По Подолу не было свободного места до самых городских стен. На причалах народу толпилось, как не всякий раз при встрече торговых караванов и важных посольств. Все вопили здравицы, швыряли в Деда-Солнце шапки, протягивали к шагавшим в первом ряду князю, воеводе и сотникам тепло одетых румяных карапузов. И лица у всех — мужиков, баб, старых, молодых — лучились счастьем, как стоявшее в зените вечное светило.

Всеслав, кивая и покачивая ладонью знакомым и незнакомым в ответ на крики-величания, не сводил глаз с ворот. Там пока не было долгожданных лиц сыновей и жены, толпа запрудила врата полностью, сразу и не придумаешь, как проехать. Но вот грянул колокольный перезвон с Киевской Софии, и народ как по команде сыпанул в разные стороны, открывая проход. Сводная рать, дружинные и жулики, шествовали следом за начальными людьми гордо, и те, кто были на льду Днепра в месте, что теперь называлось «Александрова падь», и те, кого там не было, кто ждал, встречал и берёг дорогу возвращавшимся с победой. С общей победой русского народа над иноземными захватчиками.

Про «Александрову падь» придумалось как-то само, в тот вечер, когда долго искали правду, каждый свою, Хаген Рыжий, отец Василий и князь Глеб Переяславский. Мы со Всеславом решили переключить их на «оставить след в истории», дескать, кто придумает лучшее название — того и запомнят вслед за князем первее прочих. Победил, неожиданно, митрополит. Он в конкурсе, кажется, вовсе участия не принимал, ибо азарт греховен, только морщился от вариантов, что предлагал Рыжебородый, потому что в них непредсказуемо сочетались наша и северная грязная ругань во всевозможных комбинациях. Глеб тоже вариантов не накидывал, чем настораживал ещё сильнее. Утомившись, видимо, слушать лай викинга, отец Василий предложил:

— Александрова падь.

— Ловко. Но «падь» — это же низина, вроде, а там горы с одной стороны, да и напротив тоже не самое низкое место? — заинтересовался Всеслав.

— «Падёж» — звучит плохо для места. «Падь» — ловчее, понятнее. А смысл тот же. Пришли — пали, — пояснил митрополит. Решили так в народ и запустить. Гнат обещал устроить. И устроил.

Пройдя воротами, где крики горожан едва не скидывали с сёдел, вышли на площадь перед собором. И отлегло наконец-то — семья стояла на тех же самых местах, где и оставалась, провожая отца и мужа на бой. Только лица сегодня были совершенно иными — буквально полыхавшими искренним счастьем.

Начал речь, предсказуемо и ожидаемо, патриарх Всея Руси.

— Люд Киевский! Смотри, внемли, сам запомни и потомкам передай! Ворог, что пришёл захватить наши земли и насадить свою веру, хоть и одна она у нас с ними, во Христа и Богоматерь, встретил отпор, достойный, крепкий, неодолимый! Не вышло в этот раз у недруга ни князей наших друг с другом рассорить подло, из-за спины да под руку говоря. Не вышло на одного кого-то поставить, чтобы он, от алчности и злобы ослепнув, начал изводить родичей своих. Все их козни да задумки мерзкие распознал, Божьей волею, великий князь русский Всеслав Брячиславич! Нашёл и покарал врагов внутренних, самых страшных, тайных злодеев, что с чужих рук кормились, а сами только и думали, как землю родную да народ свой продать подороже. И тех, кто открыто, великой, небывалой силой пришёл к нам, тоже покарал, да как!

Над прощадью висела тишина, в которой слышалась далёкая перекличка петухов по дворам, неблизкий лай собак и галчиный грай по крышам.

— Получил я весть от отца Василия, милостью Божией митрополита Переяславского, что было ему видение!

В толпе начали ахать и всплёскивать руками. Да, народ по-прежнему был на медийные и эзотерические штуки падким. Хотя, когда он был иным?

— Архангел Михаил, защитник, архистратиг воинства Христова, с небес спустился в самый разгар лютой сечи, когда вовсе уж было одолели супостаты дружину. Да дважды всего крылами махнул. С первого раза сброд вражий по всей округе разметав, а со второго — всех раненых да побитых русских воинов к жизни и здравию вернув! Равно как и самого князя-батюшку, которого посекли негодяи подлые стрелами, издали!

Возле ступеней Софии поднялся негодующий гул, распространяясь всё дальше, как круги от брошенного в озеро камня. Всеслав резко перевёл взгляд на жену. Но та только чуть заметно ладонью качнула, мол, не бери в голову, я правду знаю, а тут для народа сказ другой ведётся, с другой целью. Отлегло.

— В который раз уж отмечает Господь великого князя, владетеля и защитника земли русской! И каждый раз ни единого врага в живых не оставляет Он, чтоб неповадно впредь другим было лезть к нам. А они, падлы, опять прут!

Патриарх разошёлся не на шутку, и это чувствовало людское море, что начинало бурлить у подножия главного храма Руси. Отца Ивана можно было понять — он в своё время повоевал с избытком, службу помнил и знал, и землю родную любить и беречь приучен был сызмальства. И от того, что какая-то тварь хотела её продать, от того, что кому-то так остро хотелось отнять её, как мать у детей, силой, вскипел разом.

— Но мы уж учёные! В том, что сила и Правда за нами, сомнений нет и быть не может! Как и в том, что пока ведёт нас за собой батюшка-князь Всеслав Брячиславич, всем находникам, что с полудня, что с восхода, что с полуночи, что с заката — смерть!

Патриарх дланью означил указанные по-старому стороны света, последнее слово рявкнув так, что Буран аж с ноги на ногу переступил и ушами прянул.

А когда наказ-клятву-завет отца Ивана хором грянул весь город — некоторые дружинные кони и на дыбы поднялись. И это было вполне понятно. Негодование и разгоревшаяся от него ярость кипели в людях, глядевших на святого старца, за которым ровно с таким же лицом, согласно кивая, стоял вестник старых Богов, великий волхв Буривой. Мне подумалось, что будь Польша или Чехия поближе, хотя бы в паре дневных переходов, настолько заряженная толпа взяла бы обе страны просто так, без оружия, на одной кипучей белой ярости.

— Благодарю тебя за слова честные и проповедь, владыка! — повысил голос Всеслав, дав народу чуть проораться. Но оставлять так было нельзя — того и гляди нашлись бы те, кто долго, на два-три шага вперёд, думать не привык и сроду не умел. Такие пошли бы громить лавки торговцев с окрестных стран, а потом ещё уверяли бы, что это сам патриарх им так велел.

— Послушай же и меня, люд киевский! Всё верно возвестил патриарх. Разбили мы врага!

И, будто по волшебству, ярость стала стихать, превращаясь в ликование и восторг. Да, управление народными массами, что с коня, что с броневика — дело нешуточное. Поэтому я и не лез, не имея ни знаний, ни навыков. Князь блестяще справлялся и сам, а его талант к гипнозу только играл на руку.

— И поклялся я перед той лютой сечей в Александровой пади, что любому, кто ступит на нашу землю со злом, тайным или явным, тому, кто поднимет оружную руку на русского, тому, кто станет хаять нашу и насаждать свою веру, кто грабить и жечь соберётся, всем супостатам есть одна награда — смерть!

Вой толпы, где мешались слова «Да!», «Любо!» и «Смерть!», снова всполошил было всех ворон и галок над городом, но князь умудрился перекрыть и его:

— Пусть так и будет, волею Богов Старых и Нового, моим словом и верой в то каждого из вас, люди русские! Да будет так!

На это раз слова не смешивались. «Да будет так!» прозвучало слитно, мощно и безальтернативно.

Глава 9

Вот как выходит

Льдины плыли по Днепру гордо, величаво, неспешно, наползая вдоль берегов друг на друга, ломаясь с треском, слышимым отлично на высоком берегу, за крепкими стенами, на крыше княжьего терема, где я привычно встречал рассвет.

После вчерашней идеологически выверенной встречи, речей на площади, молебна прямо со ступеней Софии, где участвовал каждый житель от мала до велика, там же выставили вереницы столов и лавок, наполнившиеся яствами и напитками, как по волшебству. И я впервые в жизни, в обеих жизнях даже, увидел пир на весь мир. Народ стаскивал съестное с домов, корчмари собачились друг с другом, норовя накрыть побольше столов, чем сосед-коллега-конкурент, но как-то беззлобно, по-свойски. И потом до самого позднего вечера тянулось застолье, над которым пари́ла-высилась наша «стен-газета». Где не было больше чёрных туч и угрозы с запада. Зато прибавилось щитов со знаком Всеслава на землях пруссов, поморян и жемайтов на севере, и на территориях венгров, сербов и хорватов на юго-западе. И смотрелось это с нашей с князем точки зрения просто чудесно. Надо думать, погляди на нашу карту император Генрих или папа Александр — эмоции она вызвала бы диаметрально противоположные.

Про то, что во время нашего отсутствия прибыли посольства от двух северных племён и двух балканских народов, узнали только в процессе застолья, приметив слишком много незнакомых встревоженных лиц. И, ясное дело, аппетит не пришёл, глядя на них, даже во время еды. Сославшись на усталость после похода и изнурительных битв против бесчисленных полчищ негодяев, Всеслав прихватил от стола явно расстроившегося от этого Рысь и покинул банкет. По пути к терему выяснить особенно тоже ничего не вышло — успокаивали семью рассказами о том, что ничего, в принципе, сложного-то и не было. Ну, пришли пять тыщ подлецов. Дошло их гораздо меньше, почти половина, спасибо отцу Антонию и Леське, по пути облевалась да подохла в корчах, как ими и было обещано. Остальных побил громом архангел Михаил, а мы, дескать, вообще при штабе писарями отсиделись.

По сыновьям, даже по маленькому Рогволду, было ясно как днём — не верили. Дарёна тоже щурилась с большим сомнением, но ничего, хвала Богам, не говорила. А потом мы пришли на подворье, где Ставр, едва не выпав из кабины верного Гарасима, ухватил за рукав и начал горячо шептать хриплым голосом на ухо такие вещи, что не пойти вслед за ним в привычный зал заседания Ставки не оказалось никакой возможности. Там новости и узнали.

При деятельной поддержке Анастасии, Всеславовой тётки, дочери Ярослава и матери Шоломона, в землях Сербии и Хорватии прознали про новые веяния на мировой политической арене. Послы от тамошних элит, полномочия которых подтверждали грамоты самого высокого уровня, выводившее истории лиц, что тех послов направили, от каких-то Вишеслава и Властимира, древних и легендарных правителей тех краёв, пришедших на благостные Балканские земли с северо-востока, выразили великому князю Киевскому полнейшее почтение и уважение, подкрепив их весомыми подношениями в тёмно-жёлтом металлическом эквиваленте. И вскользь выразили одинаковую озабоченность тем, что Византия никак не может успокоиться, насаждая свои правила и свою власть на чужих для неё территориях. По посольским словам, угнетённый народ стонал под пятой гегемонов и тиранов, не имея ни единого шанса на победу. Проклятые ромеи понаты́кали своих гарнизонов по их странам так густо и связь между ними наладили такую оперативную, что все попытки революционеров проваливались. Как ляхи или латиняне недавно — под Днепровский лёд. Истории об этом, обросшие невероятными деталями, вроде крылатых кровопийц, огненных демонов и прочих элементов тамошнего фольклора, уже начинали гулять по Балканам, захватывая всё больше умов. Это дало тайным вождям сопротивления надежду на то, что у них могут появиться все шансы стать явными, если вспомнить о дальнем, очень дальнем кровном родстве и заручиться поддержкой старшего брата, Руси, у которой так лихо выходило «решать вопросы» с захватчиками.

Поморяне, последний блок племён на севере Европы и южном берегу Варяжского моря, наслушались убедительных и лаконичных рассказов от вождей ятвягов и латгалов. А потом через их земли как-то тайно постарались пробраться посланцы от Олава Мирного, короля норвегов. Но сама делегация не отличалась ни миролюбием, ни способностью путешествовать, не привлекая внимания. Узнав, что злые северяне держат путь на Русь, чтобы передать слова почтения от их короля и его брата Магнуса, и что снарядила их в путь прежняя королева Эллислив, народы южной Балтики решили не отставать и двинулись вместе. Потому что помнили про то, что Эллислив — дочь Злобного Хромца с Руси, при личном и деятельном участии которой снаряжались все последние походы викингов на богатые и щедрые земли англичан. Елизавета Ярославна, одна из трёх дочерей Ярослава Мудрого, пользовалась на родине мужа непререкаемым авторитетом. Заслужить такой было очень, очень сложно. Эта как-то справилась.

Таким образом выходило, что все три дочери великого князя, о котором на Родине до сих пор отзывались очень по-разному, но в силе и влиянии которого сомнений ни у кого не возникало, признавали Всеслава Чародея как минимум равным себе. И все три, из земель франков, мадьяр и норвегов, направили дипломатические ноты разного характера, но каждая их которых сулила всемирные поддержку и участие, при условии взаимности. Ясно, что, как сказал Всеслав, «трясти гривой», то есть соглашаться, прямо сразу было невыгодно ни коммерчески, ни политически. Поэтому, прослушав сперва суровые, но восхищённые реплики Ставра и Буривоя, а потом и подтянувшегося отца Ивана, к переговорам князь был готов. И, встретив послов в подобающем моменту зале, выслушал их со сдержанным превосходством. А после заверил в том, что направившие их могут быть уверены в том, что Русь не думает о том, чтобы прирасти их землями, а вот верные друзья, что смогут помочь в торговле, и, не приведи Боги, войне, нам нужны. А о том, как начинают в самое короткое время себя чувствовать все союзники «диких земель» к северо-востоку от цивилизованной Европы, желающим можно было справиться у степняков, мадьяр и латгалов. Но они наверняка это уже сделали и без подсказок, и не раз. В общем, послы уехали крайне довольными. И увезли с собой плетёные клетки с голубями. Которые в этом времени были очень недооценённым, но уникальным средством связи. И поэтому — огромным военным и экономическим преимуществом.

После не сказать, чтоб сложных, но непередаваемо важных переговоров, в результате которых флажки со значками на нашей «стенгазете» оказались размещены уже не авансом, а в полном соответствии с договорённостями и международным правом, в этой эпохе значительно более простым и понятным, чем в моём. Помнится, один из «каскадёров» в Кабуле рассказывал, какими хитростями и премудростями этого института пользовались американцы, поставляя Пакистану ракеты, которыми душманы потом сбивали наши вертолёты и самолёты. Здесь было значительно проще, конечно. Не было ни воздушных судов, ни санкций, ни квот. Ни американцев, что характерно.

Ситуация получалась очень оригинальная. На восточном краю Европы формировалась коалиция, о которой, пожалуй, можно было только мечтать. Или вспоминать Союз, до которого ещё где-то восемьсот пятьдесят лет. Только лучше. Если принимать во внимание Хагена Рыжебородого и пославших его авторитетных граждан Швеции, Елизавету Ярославну и Олава Мирного из Норвегии, вождей с южного берега Варяжского моря и важных товарищей из Сербии и Хорватии, выходило, что территория дружественных стран тянулась от Норвегии до Адриатики. И, если мериться чисто площадями, лесом могли и должны были широко шагать и Византия, и Италия, и Священная Римская Германская империя. Оставалось договориться с датчанами, чтобы акватория моря оказалась полностью под контролем этой нашей новоявленной коалиции. Придумать и сделать, если без деталей. Если с деталями — найти нужных людей, найти тех, кто сможет выйти на них, подобрать место, время и нужные слова, и учесть ещё несколько немаловажных факторов. Но ставки в этой игре были такими, что вся эта подготовительная работа обязательно должна была сделаться. И быстро.

Поэтому ночью, когда я снова очутился на крыше, глядя на далёкие огни дозорных башен, слушая треск льдин на Днепре и негромкие разговоры людей на подворье, мне было, о чём подумать. И я использовал это время по максимуму.

Солнце поднялось над дальним берегом полностью, но высоко оторваться от горизонта не успело, когда я снова оказался в нашем с князем теле. Расслабленном, лёгком, как пёрышко, сильном и здоровом. Непередаваемое ощущение для того, кому не так давно было под восемьдесят.

Дарёна в длинной нижней рубашке расчёсывала светло-русые волосы, негромко что-то напевая и улыбаясь, поглядывая на мужа, что лежал на одеялах, потягиваясь, как довольный, сытый хищный зверь. Волька в люльке ворочался, из последних сил борясь со сном, который всё никак не хотел выпускать княжича из своих цепких лап. Но парень был не промах, он сучил ногами, сбивая одеяльце, хмурился и причмокивал. И побеждал. Как отец.

— Про переезд-то не передумал ли, Всеславушка? — уточнила жена, натягивая верхнюю одежду. Князь любовался её фигурой, прибавившей в объёмах, но не утратившей гибкости и грации. Ставшей лишь более любимой, хотя, казалось бы, куда уж больше?

— Нет, ладушка. Здесь останется Ромка с женой. После их свадьбы и отправимся. Думаю дядьку Василя́ по пути с Витебска с собой позвать, что скажешь на это? — отозвался он.

— Вряд ли согласится, — с сомнением пробурчала жена, борясь с во́ротом, что никак не желал пропускать голову, одна макушка торчала.

— Ну так я не спрашивать буду. Мне верные люди под боком нужны будут сильнее, чем обычно, а кому, как не батьке любимой жены, ещё доверять? — делано удивился князь.

— Так уж и любимой? — с изрядной долей кокетства переспросила Дарёна, оправляя одежды на груди и бёдрах.

— Экая ты недоверчивая, мать. Ну-ка, иди сюда, ещё раз-другой докажу! — Всеслав приподнялся на локте, добавив в голос мёда, а во взгляд тумана.

— Нет уж, верю-верю! — замахала жена руками в притворном ужасе. — Тебе волю дай — вовсе из горницы не выходили бы. А тебе никак нельзя: и о прави́ле воинском забывать, и о том, что земле русской хозяин нужен всегда. Да и поесть бы не помешало — вон отощал-то как в походе! Опять, поди, одними сухарями сыт был, да кровищей вражьей?

На последних словах притворный ужас усилился почти до комического.

— А то! Упырь настоящий, кого не съел — тех понадкусывал! — подыграв ей, князь нахмурился, ощерился и зарычал.

Вот тут-то и одолел сон маленький княжич, поднявшись в люльке, хлопая заспанными глазками:

— Тятя! Ам!

— Иди ко мне, солнышко моё, — подошла к нему, беря на руки, мать. — Конечно, «тятя ам!». Наш тятя всех «ам»! Пойдём и мы покушаем, Рогволд Всеславич!

— Да! — не до конца проснувшийся сынок приоритеты расставлял верно, быстро, по-мужски. Если предлагают поесть, то отказываться — не наш вариант, конечно.

За сервировкой стола наблюдала бессменная Домна, смотревшая на своих «лебёдушек» так, как старый и суровый ротный смотрит на молодых зелёных бойцов. Вроде и молча, а вроде и «двумя нарядами вне очереди» веяло от каждого её взгляда из-под густых чёрных бровей. Поэтому сервис в великокняжеской столовой был такой, какого, наверное, и при дворе иных королей-императоров не увидишь. Но сравнивать было не с чем — при чужих дворах не бывали. Пока.

После того, как утолили первый голод князь с семьёй, в зал зашли ближние люди, к числу которых как-то сами собой прибились воровской авторитет Звон и его зарубежный коллега Хаген. Который, может, и был посланником и вольным ярлом, но в вооружённых грабежах со взломами без сомнений толк знавал наверняка.

— Отведайте, други, угоститесь, чем Боги послали! — обвёл рукой богатый стол Всеслав.

Раздались сообразные ситуации отклики и здравицы, народ расселся и принялся со знанием дела уничтожать продовольствие. Всё-таки от военных в этом времени почти в каждом мужчине было гораздо больше, чем в моём.

— Скажи-ка, друг Хаген, а в датских землях есть ли знакомцы у тебя? — обратился с вопросом к зарубежному уголовнику Чародей.

— Я знаком с сами́м Свеном Эстридсоном! — вскинул голову Рыжий. Мы с великим князем еле вспомнили, что так звали нынешнего то ли короля, то ли главного ярла Дании. Он был племянником Кнуда Великого, что объединил Данию, Норвегию, Англию и часть Швеции, создав «империю Северного моря», которая предсказуемо развалилась по швам после его смерти. Когда вокруг такое обилие гордых и свободолюбивых вооружённых людей, отлично умеющих воевать и грабить, удержать хоть что-то хоть сколько-нибудь долго — очень тяжёлая задача.

— Я был бы не против найти друзей в Роскилле, — спокойно и неторопливо, будто разговор шёл о покупке продуктов к ужину, сказал Всеслав. Помня, что с этими северными волкодавами было крайне опрометчиво показывать личную заинтересованность в чём бы то ни было.

— Свен, конечно, ничего не сто́ит против своих великих предков. Взять хотя бы Бьёрна Железнобокого? Вот тот был воин на зависть всем! И хоть говорили злые языки, что против отца своего, Рагнара «Кожаные штаны» он был слабоват, мы в Швеции так не думаем. От него пошёл хороший род, у нас зовут его Мунсё. Твоя двоюродная бабка, княже, Ингигерда, жена Ярослава Хромца, была из этого рода, — судя по всему, Рыжебородый наладился пересказывать несколько саг сразу: он расположился на лавке поудобнее и взял кубок побольше. Но слушать легенды и мифы древней Скандинавии в планы Чародея не входило.

— Придумай, как намекнуть в те края, что меньше, чем через две луны во граде Полоцке, на Двине, я соберу гостей. Прибудут мои друзья и те, кто был бы не прочь стать ими. Народ подберётся важный, мест лишних нет. Но кого-то одного от датчан я бы принял. У них был должок перед моим близким, но не так давно те, кто был виноват, его выплатили полностью, кровью и своими головами. Можно и о будущем поговорить, если тот, кто приедет, будет к этому готов, — перебил Рыжего Всеслав. И обозначил точно требования.

Хаген помолчал, погонял желваки по скулам и лишь кивнул. Явно думая о том, как это может отразиться на будущих отношениях всех скандинавских стран и Руси. Потому что в делегации отбывших спешно домой норвегов он признал несколько старых знакомцев. И с ними переброситься парой слов тоже успел.

— Гнатка, а чего там от Шоломона слышно? Перестал ли Шарукан забижать его, как обещал? — перевёл взгляд на воеводу князь.

— Не нарадуются молодой король и маманя его на ваши со Степным Волком договоры, — отозвался тут же Рысь, отложив чей-то здоровенный мосёл, который самозабвенно обгладывал. — Половцы покинули земли мадьяр, перешли на торговлю. Говорят, пряности, ткани и даже янтарь, что поступают с этой стороны, в германских и моравских землях нашли такой спрос, что ахнуть! С ромеями они торговлю, как было уговорено, свернули почти всю.

— Это правильно. Византия — великая держава. Была. Вот пусть сама с собой и торгует, — кивнул задумчиво Всеслав. — А нам и так неплохо. Мы и без их деревянного масла проживём. От самого Шарукана что слышно?

— Седмица, две от силы — и приедут. Те, что весь левый берег Днепра заср… Ну, в общем, те, что от латинян под твоей околицей прятались, в обратный путь пошли, дома́ восстанавливать да к севу готовиться. Говорят, гостей со стороны невесты будет тыщ десять. Врут наверняка, но там, с той стороны, за речкой, всех разместить сможем. Они ж народ привычный — домики свои войлочные поставят, костерки разведут промеж коней стреноженных, и будут себе песни свои скулить заунывные.

— Ты мне будущую родню срамить не моги! — повысил голос Всеслав, заметив, как напрягся было Ромка. — И шутить над ними тоже не смей. Они — народ вольный, обидчивый. Прирежут тебя, дурня, на пиру, а мне забот потом: их вешать да по колам сажать, тебя хоронить! Нет уж, отставить!

Очередное новое слово, тоже в этом времени не бытовавшее, но быстро принятое дружиной за краткость и вес, враз привело Гната в чувство.

— Есть — отставить! Встретим, накормим-напоим и спать уложим, батюшка-князь! — гаркнул воевода, разом натянув вид старого служаки.

— То-то же мне… Ещё не хватало на ровном месте из-за дури людей терять. И своим скажи, — уже тише и с нажимом продолжил Чародей, — чтоб не вздумали ни старых дрязг поминать, ни новых заводить. Мы с ханом мир устроили. Кто по глупости решит нам его испортить — не жилец.

— Понял, княже. Передам каждому в дружине, и городским расскажем вон со Звоном, — Рысь ловко перевёл стрелки на криминального авторитета, который только согласно кивнул. А что ему ещё оставалось?

В этот момент распахнулась дверь и вбежал, потревожив стоявших по обе стороны от неё Немого и Вара, один из Алесевых.

— Батюшка-князь! — гаркнул он, потрясая зажатой в кулаке белой лентой. — От тётки новости!

Глава 10

Кто-то теряет

— Что-о-о⁈

Крик, крайне редкий гость древней Латеранской базилики, пронзил тёплый весенний воздух, напоённый ароматами цветов и благовоний. И перешёл в захлёбывающийся кашель.

Здесь, на земле Вечного города, на Латеранском холме, недалеко от Святой Лестницы, по которой ступала нога самого́ Спасителя, никогда не кричали. Самыми громкими звуками на протяжение веков были хоралы-песнопения да негромкие переговоры, что велись преимущественно шёпотом. Властители мира встречались в этих стенах, прогуливались по садовым дорожкам при базилике и дворце, в окружении реликвий и святынь, что должны были настраивать их на мысли о любви и спасении души. Но это происходило нечасто. Владеть миром или хотя бы хоть сколько-нибудь внушительной его частью, и при этом думать о высоком, получалось далеко не у каждого. Почти ни у кого не получалось, если честно. Пожалуй, кроме Того, кто поднимался и спускался по мраморной лестнице дворца римского префекта Иудеи, наследного экви́та Понтия Пилата перед тем, как отправиться на Голгофу.

Монахи и священнослужители, сбежавшиеся с разных концов, замирали, глядя на продолжавшего кашлять, держась одной рукой за стену, Александра Второго, папу римского. У ног того смиренно стоял на коленях, склонив голову едва ли не до каменных плит пола, какой-то мирянин в запылённых одеждах. Судя по его виду, сальным волосам, ввалившимся щекам и сухой коже, он пришёл к наместнику Бога на земле, Апостольскому владыке, прелату Вселенской и Апостольской церкви, миновав термы, не удосужившись обить пыль дальних дорог с накидки и сандалий, не умаслив воло́с и бороды́ благовониями. Что само по себе было недопустимым. Но то, что папа держал в свободной руке пергамент, говорило о том, что невежа вполне мог оказаться нарочным, гонцом, доставившим важные сведения. Таких Александр велел пропускать к себе немедля, днём и ночью. Один из ближних слуг поднёс с поклоном золотой кубок с питьём, чтоб унять кашель. Но папа остервенело махнул рукой и выбил посуду из его рук. Оторвавшись от стены. Не той рукой, в которой дрожал пергамент, видимо, крайней важности. Золотой сосуд глухо звякнул и покатился, подпрыгнув дважды, по мраморным плитам. Повинуясь резким жестам понтифика, личная охрана очистила периметр от случайных свидетелей странной и крайне нехарактерной для этих святых мест сцены.

— Я принял весть. Ты можешь быть свободен, — отдышавшись, прохрипел Александр. И гонец попятился от него прочь, не рискуя подниматься в полный рост и пересекаться с ним глазами. О железной воле и очень разных методах папы ходили совершенно противоречивые слухи, и проверять их на своей шкуре изнурённый долгой скачкой не собирался.

Пробежав ещё два раза, медленно и вдумчиво, текст, содержавшийся в донесении, понтифик глубоко вздохнул. Несколько раз. Ему было не до молитв, которыми он привычно успокаивал расходившееся в последнее время всё чаще сердце. Для того, чтобы принимать решения, оставалось слишком мало таких дорогих часов и минут, чтоб тратить их на восстановление сердечного ритма. Чувствовалось всем нутром, как каждый миг становился дороже. Ощутимо дороже. Перешагнув рубеж седьмого десятка, он стал воспринимать цену времени ещё острее, чем обычно.

— Что опечалило тебя, друг мой? — прозвучал участливый негромкий голос прямо за левым плечом. Уже не заставив ни вздрогнуть, ни отшатнуться, как раньше.

— Взгляни, Ильдебрандо! — Александр протянул пергамент подошедшему неслышно бывшему легату, а ныне архидиакону. Фактическому управляющему делами Святого Престола. И его фактическому хозяину, пусть эту мысль официально признанный папа и гнал от себя. Но уже всё реже.

Сын кузнеца из Тосканы, ученик лучших и наставник великих, в свои пятьдесят с небольшим Гильдебранд выглядел крепким и здоровым. Гораздо лучше Александра и большинства кардиналов. Про то, какими методами он пользовался для того, чтобы сохранять силы и цветущий вид, в Риме ходило множество слухов и сплетен, один другого хуже. К сожалению, он, ставленник этого крепкого и буквально пышущего жизнью и энергией священника, точно знал, что часть тех россказней была правдой. К величайшей скорби — не самая невинная часть.

— Генрих решился! — не выдержал он долгого молчания читавшего. — Четыре перевала на Альпах перекрыты, войска продолжают стягиваться. Да на что он рассчитывает, этот дурной мальчишка⁈

— Дурной мальчишка рассчитывает на легионы своего отца и его вассалов. Вполне обоснованно, потому что его полномочия подтверждены одним из твоих предшественников. Не в наших интересах сейчас оспаривать и отменять решения тех, кто был до нас, — задумчиво ответил Гильдебранд. Явно размышляя о чём-то очень важном. Настолько, что даже с наместником Бога на земле делиться мыслями пока не спешил.

— Мы поднимем войска! Мы отзовём с границ верных сынов матери-церкви! — начал закипать Александр.

— Не надо проповедовать мне, друг мой. Поверь мне, я знаю всё, что ты можешь и что хочешь сейчас сказать. В этом нет проку. Пока воины с западных границ доберутся до Альп, Генрих и его псы вывезут в свои земли бо́льшую часть из наших крипт и тайных хранилищ, — не переставая раздумывать, проговорил архидиакон. — Нам было бы очень кстати, если бы те, кого ты направил на Русь, вернулись быстрее. Есть ли известия из тех краёв?

— Нет! Вторую неделю нет новостей, Ильдебрандо. По планам уже должны были сообщить наши люди из Переяславля, что войска прошли их город и взяли Киев. Но последними вестями были слова от вернувшихся торговцев о том, что новый князь закрывает границы и их связные начали пропадать один за другим. И говорили они об этом уже за пределами русских земель, с венгерских и греческих.

— Я помню об этом. Значит, со дня на день придут хорошие известия. Те отряды, что отправились защищать интересы матери-церкви на дикие земли русов, не должны, не могут вернуться без громкой победы и богатых даров от новых прихожан. И это будет очень кстати. На хорватских и сербских землях собираются кыпчаки, степные воины с северных границ Византийской империи. Судя по докладам с их кочевий, они решили усыпить бдительность мадьяр и ударить им в спину. Уверен, если мы предложим больше — они помогут с Генрихом. Их много. Мы победим, Ансельмо, — вселять уверенность и проповедовать у тайного властителя выходило ничуть не хуже тех, кто носил тиары, будучи избранными коллегией кардиналов.

— Ты как всегда прав, Ильдебрандо. Пожалуй, стоит выждать день-другой. И направить людей к мадьярам, пусть начнут обрабатывать степных дикарей, —воодушевился папа.

Человек в пыльной одежде, второй за день, шагал по тропинкам двора Латеранской базилики, еле переставляя ноги. Он выглядел не просто измождённым, а при смерти. Сбитые в кровь ступни, будто сюда его несли не лихие кони, падая замертво один за другим. Тусклые, погасшие глаза, словно он видел саму Преисподнюю. И продолжал смотреть в неё. Руки посланца дрожали. Но это было неудивительно, потому что дрожал он весь. И дрожь та была тревожной, будто он агонизировал на ходу.

Дойдя до замолчавшего папы и привычно скрывшегося в тени Гильдебранда, пыльный упал на колени, протянув Александру пергамент, свёрнутый в трубку. Тот, мельком глянув на печать, узнал оттиск аббата-бенедиктинца, настоятеля монастыря в Гурке, в Каринтии, герцогстве, граничившем с Баварией на севере, Венгрией на востоке и Вероной на юге. По его территории протекала Драва, правый приток Дуная. Сломав печать аббата, понтифик погрузился в чтение. То, что за левым его плечом появилась голова Гильдебранда, не заметил ни он сам, ни лежавший ниц гонец. Продолжавший время от времени колотиться не то от дрожи, не то в припадке.

— Ильдебрандо… что это значит? — дрогнувшим вслед за посланником голосом, спросил Александр. Высоко, совершенно не так, как обычно говорил на проповедях или спорил с королями, графами и герцогами.

— Ответь мне, сын мой, знаешь ли ты о том, что написано в послании? — прошелестел голос из-за спины папы. Словно говорил какой-то бесплотный дух, незримо присутствовавший под сводами базилики. За левым плечом наместника Бога на земле.

В удачно выпавшем перерыве между судорогами или припадками, пыльный кивнул, едва не разбив голову о плиты пола.

— Поведай об этом, — с неуловимым нажимом продолжил бестелесный голос. От которого замер и сам Александр, и, кажется, стал чуть меньше дрожать гонец.

— Причал на Драве… Фи́ллах, город на землях Бамбергского епископства… Аббат был там с визитом… —начала, задыхаясь, бубнить прямо в плиты покрытая пылью фигура.

— Они валили, одна за другой, одна за другой, одна за другой…

Кажется, зря ему дали говорить. Но остановиться он уже не мог. Оставалось лишь направлять судорожную, истерическую речь, перемежавшуюся всхлипами и судорогами, то срывавшуюся на визг, то падавшую в шёпот. Пытаться направлять.

— Кто, сын мой?

— Лодки! Лодки!!! Много, много лодок, они заняли весь причал, и соседний, и рядом, все, все причалы! Ме́ста на берегу не осталось, а они все плыли и плыли, плыли, одна за другой…

— Враги? Сарацины? Степняки? — настойчивый голос, давя гипнозом не на шутку, старался получить максимум информации. Потому что его владелец точно знал — повторить гонец уже не сможет. Просто не успеет.

— Нет! Нет!!! Не враги! — снова сорвался на визг пыльный, колотясь лбом о плиту. На которой появились первые красные капли.

— Тише, сын мой, тише! Ты в безопасности, в доме Господа, — снизил напор Гильдебранд, выходя из тени. Потому что был уверен — этот уже никому и ничего не расскажет.

— Отпусти грехи, отче! Отпусти! Не хочу к ним, не хочу, не хочу-у-у! — выл, стуча головой о камень, посланец.

— Ответь мне на вопросы, и даровано будет тебе отпущение, — голос стал твёрже. — Кто был в лодках?

— Никого! Никого там не было, — и безумец расхохотался визгливо, с подвывом, подняв глаза на святых отцов, столпов церкви. И они оба, и папа, и архидиакон, содрогнулись, встретившись со взором, в котором уже не было ничего человеческого.

— Они утыка́лись в причалы, гребцы выскакивали и разбегались крысами, крысами во все стороны! Их никто не ловил! Все смотрели на тех, кто пристал к берегу, возвратившись на земли матери-церкви. Пришёл без ног! — и он снова разразился дробным прыгающим смехом. От которого по коже шёл мороз.

— Кто — они? — попытался выяснить Александр.

— Воины! Воины Святого Престола, те, что ушли к дикарям по Дунаю. Я видел многих из них,когда они были живыми, пили пиво, молились в соборе, хлопали девок по зада́м. Они были живыми, я помню, я точно помню, я же не сумасшедший! — последняя фраза была совершенно невероятной. В том, что визжавший и хохотавший не в своём уме, не было ни малейшего сомнения. Как и в том, что он доживал последние мгновения. И, кажется, подтверждал написанное аббатом.

— Наёмники вперемешку с добрыми христианами, горами, кучами, навалами! И глаза, их глаза-а-а, — он снова сорвался на визг, резанувший по ушам.

Да, сегодня в базилике нарушались одно правило за другим. Такого тут не было никогда совершенно точно. Такие звуки обычно издавали враги или предатели, те, кто попадал в руки хмурых и молчаливых монахов, чьим ремеслом было добывать правду или творить наказания по воле Господа. Переданной через Его наместника. Глубоко под землёй. Поэтому здесь, наверху, всегда было тихо и благостно. До сегодняшнего дня.

— Десятки лодок, десятки, сотни! Все причалы, весь берег, всё занято, рыбе не проплыть, борт к борту, борт к борту, — зачастил, задыхаясь, посланец. — И го́ловы! Го́ловы! Навалом, как камни, как круги сыра или воска! Нет, те лежат ровнее, а эти были просто накиданы на днище, и шевелились, когда лодки качались или стукались друг о друга. Будто грызлись, кусали одна другую! Тысячи, тысячи отрубленных голо́в!

Сказать, что речь была сверхэмоциональной — ничего не сказать. Этот сумасшедший в прямом смысле слова диапазон от рвущего душу визга до замораживавшего дыхание шёпота нельзя было ни подделать, ни сыграть. Уж в этом-то архидиакон разбирался получше многих. И даже он, допрашивавший королей и принцев крови, молчал, не представляя, какой вопрос задать вывшему и бившемуся разодранным до крови лбом о каменную плиту гонцу. Которого трясло реже, но гораздо сильнее, чем в пяти шагах отсюда, на обрамлённых цветами и зеленью мирных и тихих тропинках базилики.

— Ни один не вернулся живым! Ни один не взял с собой ни рук, ни ног, ни тела! Драва, запруженная лодками, тьмой лодок, тучей, от берега до берега, и в каждой — головы, головы, головы, головы…

Он выл сорванным голосом. Он доносил образы, увиденные им и другими людьми очень, очень далеко отсюда. Но вынести этой картины не мог. Представляя её по пути сюда, не имея возможности заснуть, потому что жуткие картины стояли перед глазами и не давали приблизиться сну и забвению, он сошёл с ума и почти умер. И добрался, пожалуй, только для того, чтоб разделить свой смертный ужас с теми, кто был в нём виновен. Совершив невозможное. Своей или чужой волей, но послание аббата было доставлено адресатам. Со звуковым и до отвращения образным сопровождением.

— «Приходите все — так будет с каждым!» — прохрипел умиравший безумец. — Там написано было, на латыни, на немецком, на греческом: «Приходите все — так будет с каждым!». Они ушли на русские земли своими ногами, ехали в лодках, на конях, на санях! А назад пришли только го́ловы, будто сама Преисподняя выплюнула их, побрезговав, не приняв! Тысячи голов, тысячи, тысячи, тысячи…

Гонец изливал душу мрамору, уже сплошь покрытому алыми брызгами, дёргаясь, как сломанная кукла, каких показывали на площадях бродячие артисты и музыканты. Когда нити, что шли от креста, который держала уверенная рука, пересекались или рвались, кукол трясло и корчило точно так же. И сравнение это, пришедшее внезапно на ум Александру, заставило его содрогнуться. Кто-то держал в руках крестовину и был уверен, что куклой управляет именно он. Но ведь кто-то же обрывал и путал нити! Значит, тот, кто самонадеянно считал себя властелином, был такой же самой куклой, только чуть побольше, которая держала в тряпочной или глиняной руке чужие жизни, считая, что они принадлежат именно ей. Ошибочно считая.

Гильдебранд смотрел на доживавшего последние мгновения посланца со странным выражением лица. Которое не было видно никому — папа так же неотрывно следил за умиравшим, не имея сил двинуться с места, привалившись к нагревшемуся за день каменному столбу. И если в глазах наместника был давно забытый, если вообще известный ему ранее, священный ужас, то, о чём он сам так часто рассказывал пастве, то на лице архидиакона мерцала практически плотоядная злоба. Он встретил достойного противника, который смешал все планы и схемы, так долго и тщательно готовившиеся. Если допустить, что и сопляк-Генрих пригнал своих псов к Альпийским перевалам не просто так, то игра становилась не просто интересной, а смертельно интересной. Таких чувств сын кузнеца из Тосканы не испытывал уже лет десять, с того самого штурма замка Гале́рия, где скрывался еретик и изменник, низложенный и отлучённый от церкви Бенедикт Х, плешивый нахал, что решил встать на пути Гильдебранда к вершине Святого Престола.

Вестник упал и перевернулся судорожно, уже не управляя своим телом, сперва на бок, а потом на спину. Но Солнца перед смертью так и не увидел. Своды базилики накрывали тенью тело монаха из далёкой Каринтии, что выполнил свой последний долг, доставив послание. И исполнив, не ведая о том, волю Всеслава Чародея, нового великого князя далёких диких земель, где властвовали лютые морозы, укрывали землю снега́ одеялом толщиной в человеческий рост, ходили по лесам дикие медведи и волки-людоеды.

Глава 11

Кто-то находит

— Батюшка-князь! — гаркнул «дежурный радист», потрясая зажатой в кулаке белой лентой. — От тётки новости!

Новость не оставила равнодушным никого за столом. Сидевшие к двери спиной развернулись, даже Хаген, смотревший на гонца с суровым подозрением. Гнат же наоборот сощурился, поглядев с укоризной на Алеся. Наверное, планируя, как будет выговаривать смущённому старшине конных связистов за излишние вольности среди его ратников по отношению к субординации и секретности.

— От какой? — привлёк внимание радиста Всеслав. Парень вряд ли ожидал попасть на такой большой сбор и разом оказаться в самом центре внимания.

— Так от твоей же, — выдохнул он, явно смутившись и оробев.

Гарасим залепил себе по лбу гигантской открытой ладонью с таким звоном, с каким, кажется, над этим столом и кубки-то не всякий раз сходились. Очень повезло, что Ставр в это время сидел рядом, а не в «кабине» на груди великана, а то если б не покалечился, то совершенно точно выпал. Судя по лицам волхва и патриарха, они тоже имели вполне определённое мнение об умственных способностях воина, и готовы были вот-вот им поделиться.

— От какой именно? — терпеливо уточнил Чародей, заслужив восхищённые взгляды от воеводы, Алеся и почему-то Звона.

— А! Так от Анны Ярославны! — опомнился парень.

Хаген, кажется, тут же потерял к нему всякий интерес, вернувшись к еде. Надо думать, ожидал важных новостей от Эллисив, вдовствующей бывшей королевы и мачехи короля Норвегии Олава Мирного. А раз тётка оказалась не та — нет смысла и угощением пренебрегать.

Ленту, что через Гната передал «дежурный», читали, склонившись так, что едва головами не стукались, и сам великий князь, и воевода, и безногий ветеран, и оба служителя культов. Эти, хоть и были приверженцами совершенно разных конфессий, выглядели, как два близнеца-брата, только Буривой дальнозорко щурил один глаз, а не два, как отец Иван.

«Он закрывает Альпы на землях швабов и баварцев. Мы перекроем их на всех бургундских землях. Старые пауки останутся запертыми в своём закуте, молодой Чёрный орёл будет готов напасть через неделю после жаворонков. Сестра шлёт поклон от сына и его гостей, приехали и живут мирно. На свадьбу не жди, свидимся с сёстрами в Полоцке.».

Про подпись, ту же самую, «Anna Regina», что как обухом ударила в первый раз, никто, кажется, уже и не думал. Ну, Анна, ну, королева. Слишком уж много разного успело случиться за прошедшее время. И то, что, судя по полученным новостям, несколько, а то и все три сестры собирались посетить с визитом вотчину Всеслава, уже не вызывало изумления ни у кого, кроме, пожалуй, него самого. Но виду Чародей, разумеется, не подавал.

Новости были приятные, тут и скрывать нечего, конечно. Стравить между собой главных врагов, как и было едва ли не в шутку предложено давным-давно в первоначальной версии развития событий, удалось. И воины императора планировали основательно порезвиться на землях Святого Престола. Зная из моей памяти о том, как проходили Первая и, гораздо подробнее, Вторая мировые войны, Всеслав был уверен, что после этого посещения папе и всему его окружению будет совершенно точно не до диких русских краёв на северо-востоке. Ну, разве только политического убежища приедут попросить. Но если и случится что-то подобное, то для них это будет решением неверным в корне. И последним.

Гости Шоломона, почти две тысячи степняков Шарукана, должны были быстро, недостижимо быстро для тяжёлой конницы Европы, соединиться с земляками, что собирались мелкими и не очень мелкими отрядами на хорватских и сербских землях. Об этом было уговорено с ханами, отцом и сыном, при недавней встрече, и потом подробно, по шагам и дням — с Байгаром, который уехал координировать операцию на месте, оставив вместо себя двоюродного брата, своего лучшего ученика. Самих же Ясиня и Хару, надо полагать, следовало ждать в течение недели, раз уж Гнат так сказал. Всё шло как по маслу.

Жаворонки — день закликания весны, последний день Масленицы-комоедицы, последняя неделя марта, уже скоро. Но зачем тётя впервые использовала столько загадок в телеграмме? Давала понять, что «линию могут прослушивать»? Или опасалась чего-то ещё? В этой чёртовой большой политике и так-то ничего не понять, если не занимаешься ею всю жизнь, а уж когда в дело вступают женщины — и вовсе пиши пропало. Они и на ровном-то месте могут запутать всё так, что устанешь разбирать. Радовало только то, что Всеслав как раз и был из тех, кто и учился правильно и долго, и «варился» во всей этой кухне, полной интриг и загадок, всю сознательную жизнь. Значит, шансы на то, что послание мы поняли верно, были высоки́.

Новости же о том, что Анна Ярославна планировала встретиться с «сёстрами» в Полоцке, признаться, были сюрпризом небывалого масштаба. Со шведских, польских и даже норвежских земель венценосные родственники и родственницы, случалось, выбирались в гости. Из таких далёких краёв, как страна франков — никогда. Обе памяти, моя и Всеславова, ничего на этот счёт подсказать не могли. Зная о том, как почтительно именовал тётю Роже де Мортемер, упоминая при этом ещё и какой-то Совет, визит явно стоило ожидать не рядовой. И готовиться к нему начинать уже вчера.

Великий князь хмыкнул, давая понять, что непривычную фразу понял, благодаря общей памяти, но всё равно удивлён тем, как поменялись за тысячу лет значения и правила употребления некоторых слов. Сейчас словами «приходи вчера» отгоняли мелких злых духов, давали понять собеседнику, что к нему относятся, как к кикиморе, ну и просто от сглаза, случалось, говорили. Этот экскурс в историю лексики и прочей этимологии удивил уже меня. При этом мы необъяснимо быстро успевали набрасывать и продумывать варианты развития событий. Получалось пока вполне в духе того самого первого плана, вполне нарядно. Оставалось только самим же не сглазить удачу.

Первые два этапа, с экспроприациями на севере и западе, вышли на загляденье, гораздо удачнее самых радужных задумок. Даже с учётом гибели и увечий верных бойцов нетопыриной сотни. Которая сейчас насчитывала почти полтысячи. Ставровы, новгородцы, древляне и даже степняки, пройдя через ад изуверских испытаний, что выдумали или вспомнили Рысь с безногим, считали великой честью встать не просто под руку великого князя, а ещё и в самую тайную, закрытую и, что греха таить, страшную ближнюю дружину Гнатовых неуловимых и бессмертных негодяев. При этом каждый из вновь принятых знал на память имена и подвиги каждого из предшественников, такова была заповеданная традиция. Ратники чтили дела и души тех, кто выполнял свой воинский долг до самой смерти земной, и продолжал выполнять его после, поддерживая боевой дух в оставшихся в живых друзьях и новых сослуживцах, с кем увидеться не довелось. И в этом была Правда, Честь и Сила. Те, кто бился и за жизнь друзей, братьев и дядьёв, и за честное имя и добрую вечную память тех из них, кого было уже не обнять, могли творить небывалые чудеса. И не отказывали себе в этом, на радость воеводе и великому князю.

Скорость обработки полученных данных, доступная нам с князем, изумляла даже меня, привыкшего, вроде бы, работать с немыслимыми для этого времени массивами и потоками информации в двадцатом и двадцать первом веках, где всё было не в пример быстрее размеренного одиннадцатого столетия. Наверное, это было как-то связано с тем, что в теле Всеслава теперь работали в связке две памяти, и обе — вполне себе оперативно. Других же это, кажется, даже пуга́ло. Потому что выглядело так, будто Чародей точно знал, какие именно новости прилетят к нему на быстрых сизых крыльях, был готов к ним и знал ход дальнейших действий на несколько шагов вперёд. Так вышло и сейчас, стоило Всеславу начать раздавать команды.

— Байгару. Выдвигаться и перекрыть восточные перевалы. Если выйдет — запереть или сжечь в портах корабли и лодки Александра. Всех, кто связан или подозревается в службе папе, под строгий пригляд. Тех, с кем будут говорить аббаты, настоятели, наместники, хватать и расспрашивать с пристрастием: о чём шла речь, какие сведения передавались, для кого и, главное, от кого.

Алесь, Гнат и «дежурный» кивнули одинаково и синхронно.

— Болеславу. Всем, кто имеет выходы на торговцев из Буку, Любицы, Гамбурга и Венеции передать: любому, кто будет уличён или просто заподозрен в торговле и помощи папскому двору и его прихвостням, никогда больше не видать диковин с нашей земли, ни лекарских инструментов, ни настоек и снадобий, ни фляг, ни всеславовки. Пенька и зерно для них станут втрое дороже, янтарь и меха́ — впятеро. И пусть скажут также, что для тех, кто правильные выводы сделает и меня в этом убедит, условия будут другими, выгодными. Очень выгодными. Ставр, кто там главными?

— В Любице и Буку — Крут, Гривеня сын. Сам он до весны на Руяне-острове, на отчей земле, но без его ведома в тех краях мышь не чихнёт. В Венеции — Доменик Контарини, старый лис, но мимо золота сроду не проходил. Про Гамбург не знаю, княже, — честно признался ветеран.

— Адальберт Бременский в Гамбурге. Тот ещё пастырь, крови на нём — вовек не отмыться. А он ещё под старость, видать, на ум хвор стал, обет принял такой: ни водой, ни щёлоком, ни мхом, ни лыком, ни губкой тела не касаться. Вроде как наказание себе сам за прегрешения придумал, чтоб своего Бога не отвлекать, — пробурчал Хаген. А в глазах Ставра и Рыси разом полыхнул живейший профессиональный интерес на предмет того, о ком ещё Рыжий может поведать что-нибудь занимательное.

— Зря он это, — проговорил я, воспользовавшись случайно замешательством Всеслава, — эдак и до дизентерии недалеко.

— Докуда? — не удержался от вопроса Алесь, любивший конкретику и не любивший незнакомых слов. Патриарх с волхвом лишь улыбнулись, давая понять, что тягу к знаниям одобряют и термин, придуманный ещё Гиппократом, знают.

— Кто рук, лица и тела не моет, в баню не ходит, тот рано или поздно обгадится жидко да так и помрёт, — пояснил отец Иван связисту-кавалеристу.

— Про Крута потом особо поговорим, — вернул в нужное русло ушедший было не в ту сторону разговор Всеслав. Отметив, как снова напрягся Рыжебородый. — Как с бароном связь держать условились?

— У него в Люблине верный человек есть. И ему верный, и тебе, княже, но франку о том неведомо. Быстро ответ Анне Ярославне доставим, — тут же отреагировал Гнат.

— Добро. Королеве почтение моё, что ни земель, ни люда родного не забывает, не оставляет мыслями. На Красную Горку рад буду встрече. Пауков запер с востока и частью с юга, горами и водой, — на ходу переделывая послание в аналог тёткиной шифровки, проговорил неторопливо Чародей. — Гости на закат дальше Падуи не пойдут.

Об этом была твёрдая договорённость с союзниками, заметно удивившая тогда Байгара. Не ожидал одноглазый степной начальник силовых и тайных ведомств, что и Шарукан и, что особенно поразило его, Ясинь так быстро откажутся от идеи ударить в беззащитный тыл латинянам, а после выгрести оттуда всё мало-мальски ценное, а остальное пожечь. Но старый хан доверился странному и временами страшному русскому вождю-шаману. И согласился, что одной Вероны кыпчакам вполне хватит для того, чтобы пару-тройку лет жить спокойно и безбедно, а для защиты рубежей нанять родню с далёких восточных земель. Раз Чародей-князь обещал им побережье Русского моря до самых ромейских границ, то даст непременно. За всё время их знакомства Всеслав ни разу не дал повода хоть немного усомниться в своей честности. И строго требовал того же и от своих, и от чужих. И с тем, чтобы за обман да кривду наказать примерно, у него никаких сложностей не возникало — историю про то, как он утопил родного дядю в ледяной воде, а двоюродных братьев сперва отравил, а потом оживил снова, посадил на колы, удавив одновременно на их же кишках, и отправил полюбоваться королю ляхов, страшным колдовством запретив им умирать по дороге, в Степи многие пересказывали друг другу. Шёпотом и с оглядкой.

— С этим пока ясно. Ставр, давай теперь по руянам. Буривой, ты говорил, от бодричей кто-то важный в гости собирался. Чтоб по рукам ударить да условия все точно оговорить на годы вперёд, — переключился Всеслав на волхва, когда дежурный вместе с Алесем выскочили за дверь, рванув к голубятне, кажется, наперегонки.

И тут великий волхв удивил.

Поднявшись не по-старчески легко и как-то особенно торжественно, он сунул правую руку за пазуху и произнёс:

— В Арконе, у Белых Камней Старых Богов, был я единожды, княже, стригунком ещё, мальчишкой, при Ладомире. Дух захватывало там у нас, глядя на былое величие и славу, на богатства и щедрость, строгость и силу тамошних мест и людей. Обратно как вернулись — плакали аж с дружками, снова по лесам хоронясь от княжьих людей да от греков с крестами. Вот уж не думал, не гадал, что на своём веку такое увижу. Довели Боги, хвала им и слава.

Каждый за столом ощутил искренность и небывало светлые воспоминания в голосе и во взгляде его. Не повёл бровью на слова о коллегах отец Иван. Вытаращился на волхва, как на чудо или живого героя саг, Рыжебородый. Про волшебный остров Рюген, родину жрецов, вождей, скальдов и непобедимых воинов, и про древний храм на нём он слышал не раз, но бывать там не доводилось. Трёх лет не проходило, чтобы какой-нибудь северный ярл не собирал несколько драккаров, похваляясь ограбить-таки старых седых колдунов Рюгена. Ни одного из них никто никогда больше не видел.

Буривой выпростал руку, и все задержали дыхание. Он держал у груди искусно вырезанную статуэтку высотой с локоть. Если глаза не врали, это была фигура мужчины, с мечом воина в правой руке и посохом жреца в левой. Только голова оказалась странной — разные лица были на ней. Стоило чуть изменить угол, и на зрителя смотрел уже не хмурый усатый ратник, а седобородый мудрец. Или хитрый парень, ещё не отрастивший усов. Или суровый вождь, твёрдая линия скул и глубокие морщины на лице которого говорили об огромном и не всегда добром опыте.

Из чего было сделана фигурка, мне было непонятно. Материал, белый как мел или алебастр, словно светился изнутри, будто шлифованный кусок янтаря под яркими солнечными лучами. Которых не было и в помине. Необъяснимый внутренний свет озарял все лица необычного воина или вождя, и они казались живыми. Это не было похоже ни на химию, ни на радиацию, как её станут показывать через тысячу лет в зарубежных фильмах, в виде светящейся тревожно-зелёным колбы. Статуэтка явно лучилась какой-то силой, но необъяснимо ощущалось, что сила эта правильная. Ничего подобного я не видел никогда. Работы скульпторов эпохи Возрождения рядом с этим чудом смотрелись бы, наверное, как детсадовские поделки из пластилина.

— Это Святовит, — прерывающимся голосом продолжал великий волхв. — Я никогда и думать не мечтал, что буду держать одного из них в собственных руках. Ладомир говорил, Бог сам сделал трижды семь таких маленьких чуров-идолов, и в каждом сохранил частицу Себя. До наших пор мало дошло их. Кто на дне морском, кого в бездонные ущелья да огненные горы бросали, в болотах топили. Говорят, последний такой же из русов у Святослава Храброго был. Да отвернулся от него, бросил на тех порогах, не сладилось что-то у них. Ладомир думал, от того, что стал Пардус-князь больше о себе само́м думать, чем о земле и людях. Ярослав четырежды к Руяну подходил, да ни разу не дали даже сходни скинуть, а в последний и вовсе борта́ стрелами утыкали. Объяснили, что не рады ему. Я и не знал, что бывает такое, чтоб Святовит к человеку сам приходил где-то, кроме Белых скал Арконы. А вот гляди ж ты…

Он установил фигурку на стол напротив великого князя, так, чтобы Бог и человек смотрели в глаза друг другу, как перед честной сшибкой грудь на грудь, и чуть развёл в предостерегающем жесте ладони, мол, не трожь покуда. Хотя нужды в том не было. Чародей сидел без намёка на движение и, кажется, даже не дышал. Серо-зелёные глаза изучали видимые с этого ракурса ли́ца чура без страха и без недоверия. Со стороны казалось, что князь приметил вдалеке старого друга и теперь ждал, когда кони приблизят их настолько, чтоб можно было поздороваться за руку, как и пристало.

А Буривой, сунув за пазуху теперь левую руку, вытянул будто бы аж из правого рукава скрученную в трубку тонко выделанную кожу, с двух сторон залитую смолой. С одной — чёрной, как гудрон, а с другой — белой с еле заметным медовым отливом.

Волхв положил этот тубус на прямые раскрытые ладони и плавно опустил их чуть ниже. Трубка скатилась и стукнула по доскам стола так, будто была целиком отлита из золота. При ударе смола на белом торце раскрошилась, а с обратной стороны, чёрная, осталась целой. Буривой выдохнул с заметным облегчением — наверное, этот вариант распаковки «письма» был чем-то лучше, чем если бы футляр раскрылся с обратной, тёмной стороны.

Волхв осторожно вытянул изнутри кончиками пальцев тончайшую полупрозрачную не то материю, не то выскобленную рыбью кожу или ленту очищенных кишок. Но в этом случае кишки должны были принадлежать кому-то очень крупному. Киту?

Развернув этот непонятный лист, он буквально впился, вгрызся зрячим глазом в строчки странных символов, начертанных с одной стороны. Ни я, ни Всеслав этого алфавита не знали. Буквы были похожи одинаково и на глаголицу, и на грузинские, и на армянские, и на индийские, виденные как-то по телевизору — и одновременно не похожие ни на один из известных нам языков.

— Я, Крут, сын Гривня с Руян-острова, приветствую тебя, Всеслав, сын Брячислава, на землях твоих предков, вечная им память, — начал читать Буривой, склонив голову по-птичьи, чтобы лучше видеть одним глазом.

— Семеро старших радовались, узнавая о твоих деяниях и победах. Они читали море и полёты птиц над ним, следили за облаками и звёздами, слушали скалы. Ими велено было вручить тебе чур Святовитов, ибо признан ты достойным. Стань же вторым, но не последним в череде великих вождей родной земли, кто сможет слушать и слышать волю Богов, нести её людям своим и хранить Честь и Правду меж ними. Я буду рад назвать тебя братом и поднять с тобой кубки во имя веры и правды, чести и мира, которым суждено всегда искать и находить защиту у сильных и мудрых. Да хранят тебя Боги, Всеслав!

В повисшую над столом тишину хотелось ткнуть пальцем. Была полная уверенность в том, что она спружинит, оттолкнёт его назад, как плотный густой студень. Народ переводил взоры с волхва на статуэтку и великого князя, и глаза их застывали, будто прикованные к нему торжественным интересом.

— Прими чура, княже, как просил брат твой Крут, приславший волю Богов и Семерых старших, что умеют слышать и читать её лучше всех в мире, — казалось, Буривой сам не верил в то, что говорил. И если Крут был хоть и легендой, но живым человеком из плоти и крови, то про семёрку верховных волхвов сказывал ему давным-давно без уверенности даже Ладомир, который-то уж точно знал на свете совершенно всё.

Чародей осторожно, вежливо даже, протянул руки и начал сводить их, собираясь принять дар очередного непонятного, но широко известного в северных землях, родственника. И тут свечение, испускаемое фигурой, стало заметно ярче. А потом от её поверхности протянулись навстречу ладоням тонкие серебристо-синие змейки молний, как на неизвестной пока клетке Фарадея. Волоски на пальцах, кистях, запястьях и предплечьях князя поднялись дыбом, и белые искорки запрыгали меж ними. Похожее бывает, когда в темноте стягиваешь через голову свитер из шерсти с синтетикой. До которой отсюда было ещё дальше, чем до Фарадеевых опытов с электричеством.

Но движения Всеслав не замедлил ни на миг, даже увидев перед глазами некстати вынырнувшую из моей памяти табличку со своевременным и сакраментальным: «Не влезай! Убьёт!». А прослушав столь же не ко времени всплывший анекдот про непредсказуемость эбонитовых палочек, хмыкнул и ухмыльнулся. Но улыбка на губах долго не задержалась, потому что он увидел взгляды, что не сводили с него друзья-советники. В них было восторженное изумление встречи с чудом. Только что слёзы не стояли, как тогда, на берегу Почайны.

— Он признал его! Он тоже его признал! — прошептал великий волхв.

Глава 12

Ветер северный

На остатках льда Почайны банда Рыжебородого гоняла на коньках до тех пор, пока не перестала допрыгивать от льдины до льдины. Наши за сумасшедшими танцами шведов смотрели со смесью недоумения и зависти. Эти не участвовали в чемпионате, не сражались за кубок. С железными полосами на ногах викинги радовались, как дети, тому, что им стала на суше доступна скорость стремительных снеков и драккаров, и устраивали такие головокружительные пляски, что к исходу недели собирали на берегу чуть ли не половину города. Где зеваки замечали знаменитых ледняков из отряда «Стражей», «Лесников» и непобедимых «Полоцких Волков». Которые, может, и уступили кубок «Черниговским Орлам», но ни у кого не было сомнений в том, что по осени заберут обратно и поставят на том же самом окованном высоком дубовом стволе, на каком трофей простоял почти всю зиму на площади возле огромной карты русских земель. К ней старались хоть раз за день подойти все, кто жил рядом, а некоторые добирались и с дальних концов. У тех же, кто приезжал с окру́ги и дальних краёв стало традицией первым делом, ещё до захода в Софию, обежать встревоженным взором поверхность огромной схемы и удовлетворённо выдохнуть, кивнув довольно: «всё на месте!».

Дубовую колонну покрыл резьбой Кондрат, а Фома оковал серебряными и золотыми фигурками, часть из которых были вполне узнаваемыми. Стоящая на спине летучего коня фигура с руками, раскинутыми крестом, с мечами в руках. Крылатый ангел над верхушкой не по-здешнему прямой высокой крыши церкви. Пузатый пучеглазый Речной Дед верхом на огромном соме, глядящие вдвоём с неприязнью на огромную толпу мелких фигурок на поверхности льда над ними. Но в первую очередь, конечно, сцены из самых захватывающих игр чемпионата по ледне, и игроки любимых команд, те, кто подарил горожанам любимое и долгожданное зрелище. Которого теперь, до тех пор, пока Днепр снова не укроется крепким ледяным панцирем, ждать предстояло и вправду долго.

…В таком же, как у «научников», берестяном блокноте Леська взялась чертить острые, резкие линии крошившимся угольком, подхваченным с краю жаровни. Глаза её, восторженно блестевшие даже сквозь сосредоточенный прищур, скакали от листа на лёд и обратно. Всеслав, покосившись на эскизы, негромко велел Рыси позвать Фому и Кондрата, что срывали глотки возле самого бортика. И так же тихо указал им на наброски названной дочери, так и не заметившей столпившихся возле неё дядек, продолжавшей увлечённо рисовать. Оскаленный криком рот в бороде. Крошево льда из-под острия конька на вираже. Обломанный крюк клюшки. Замершая за линией границы в рамке тулупа шайба. Мастера во все глаза смотрели на выхваченные моменты игры, застывшие на бересте, не решаясь говорить вслух о том, что новую княжну неспроста в народе считали ведьмой, если и слабее матушки-княгини, то совсем не намного. Всеслав щелкнул негромко перстами, возвращая к себе от ярких контрастных миниатюр их внимание. Постучал ногтём по дереву перил, глядя на Кондрата. Провёл пальцем по чеканке на серебряном браслете-обручье на левой руке, переведя взгляд на Фому. Дождался понимающих кивков и удовлетворённо качнул бородой сам. А через несколько дней хвалил при всём честном народе и их, и красную смущённую Леську, принявшую как до́лжное недавние слова патриарха о том, что редким талантом рисовальщика её наградил Бог. А когда тем же вечером она, робея и заикаясь, попросила дозволения поискать и поучить рисованию способных детишек, начинание одобрил. Только посоветовал и взрослым не отказывать. Ушлый Глебка там же столковался с отцом Иваном о бесплатной аренде одной просторной тёплой избы и расписал сестрице, сколько надо брать со взрослых, а сколько с детей. Вернее, с их родителей, которые только что в очередь не выстроились, чтоб заплатить за то, что их чада переймут науку у само́й княжны, при этом будут в тепле, накормлены и под приглядом монахов.

Всеслав тогда, не удержавшись, разлиновал берестяной лист на квадратики и, как смог, нарисовал в каждом по маленькой картинке: вот лодочку по снегу тянет лошадка с длинной чёлкой. Вот румяная весёлая девчонка что-то говорит двум конникам, стоящим к ней боком. А вот она же на ступенях собора, в нарядном платье и шубке, слушает бородатого старца в высоком патриаршем клобуке. Да, получилось даже не вполовину так похоже, как у неё самой, но узнаваемо. Леся смотрела на свою собственную историю широко распахнутыми глазами, будто переживая всё заново. А на её уроках после этого детишки и старшие стали учиться рисовать первые в мире комиксы.

Те графические истории, что повествовали о жизни и духовных подвигах святых и великомучеников, освящались в Софии. И стоили значительно дороже, получив печать с православным крестом на витом шнурке в нижнем правом углу. Об этом Глеб с отцом Иваном говорил отдельно, не встретив и тени ожидаемого сопротивления новизне и богопротивной мазне, не соответствовавшей иконописным канонам. Среди народа, где читать умела даже не половина, эти «духовные картинки» разом обрели небывалую популярность. А в избу художников стал захаживать и великий волхв, рассказывая о птицах Гамаюн и Алконост, о богатырях и великих воинах далёкого прошлого. И рисованные истории по мотивам его рассказов-притч, со Сварожьим крестом, тиснёным на кожаных круглых лепестках, тоже были до́роги.

На уточнения Чародея Глеб ответил, что прибыль шла на лечебницы, еду и дрова для бедноты, на оплату труда лекарей и монахов, что учили грамоте и счёту. А я подумал о том, что все любимые мультгерои моего младшего сына в той, первой жизни — все эти зелёные уроды, летучие мыши, пауки, инопланетяне в трусах поверх трико — имели вполне реальные шансы не появиться никогда. Потому что здесь дети начинали играть в Святогора, Колывана, Никиту Кожемяку, Микулу Селяниновича и дочерь его, Настасью Микулишну.

Их, новых героев, выреза́ли из липовых плашек ученики Кондрата, мальчишки с не по-детски мозолистыми пальцами. Один или два, недавно порезанных, обязательно державшие во рту, от чего вид иногда имели дурашливый. Но уличанские, даже с княжьего подворья, смеяться над резчиками больше не спешили. За каждого из своих Кондратовы стояли горой, набрасываясь на обидчиков так, что и Ждановы не сразу успевали растащить пыхтевшую и сопевшую свору увлечённо мутузивших друг дружку ребят.

Фигурки воинов, ратников, как называли в этом времени привычных мне «солдатиков», выпускали двух размеров: с палец и с ладонь. Глеб влез и тут, насоветовав Кондрату делать не всех разом, а по одному виду в неделю. По воскресеньям на торгу теперь стоял ребячий крик: «Во, новый ратник, у меня такого нету ещё! Тятя, купи-и-и!!!». И тяти, чаще всего, покупали. Цены плотник не заламывал, помня своё удивление мудрым словам княжича: «Жизнь долгая, спешить не надо. Это ж не пожар и не понос, это дело серьёзное». Дороже выходили сотники и воеводы, почти в локоть высотой, но они были вырезаны филигранно, покрыты особым лаком с мелко истёртыми щучьей и окунёвой чешуёй и блестели на Солнце так, будто тоже светились изнутри жемчужным перламутровым отливом. И в продаже должны были появиться только через пару месяцев, начиная с фигурки с двумя мечами и щитом за спиной, с которого скалилась, как живая, рысь. Гнат, увидев «прототип», пилотный образец, которые теперь непременно утверждали всей Ставкой, расцвёл и ходил радостным два дня. Здоровенный копейщик и высокий жилистый спокойный лучник, а с ними и коренастый всадник на великолепном коне, растрогали сотников едва ли не до слёз. Пришлось дарить —воины же от детей отличаются не очень сильно, об этом князь знал из моей памяти, от старого того ротного в послевоенном Дальневосточном гарнизоне.

О том, какая фигурка должна была появиться на торгу следующей, знали все до единого Кондратовы ученики, но тайну хранили свято. Одного ушлого, что аж за две куны растрепал уличанским, чтоб ждали степняка на коне и с луком, выперли с подворья вмиг, не слушая рёва и клятв, что он больше так не будет. Два дня выл у ворот, обратно просился — не приняли. И разговаривать перестали, будто и не было его. Отвращение к трепачам и предателям, к тем, кто нарушал клятвы и подводил друзей и самого́ князя-батюшку, прививалось с детства, и вполне успешно, продолжая уже усвоенные наказы и сказки. И это было хорошо и правильно. Больше ни один из резчиков, даже самых маленьких, на посулы не купился, Каждый, к кому подходили с предложениями, тут же шёл к Кондрату, а особо бесстрашные — и к самому́ воеводе. Который за правду и бдительность вручал малышам сахарного сокола на палочке, вещицу вкусную и дорогую. И тем, кто пришёл рассказать о попытке подкупа, и тем, кто к ним с этой попыткой подходил — нетопыри тоже тренировали молодую смену, и Рысь лично отмечал особо удачливых из них.

Как-то раз, когда мелкие негодяи учились у крупных специалистов тайно скрытно перемещаться и добывать то, что велел старшина, не попадаясь на глаза неприятелю, всё великокняжеское подворье хохотало до упаду.

Из бани с воем и визгом выскакивали Домнины «лебёдушки», одна за другой, безуспешно прикрывая срам вениками. Успеха быть и не могло, потому что веников было мало, а мест для их применения — много, на все не хватало. Кинувшись было врассыпную, девки заслышали командный крик зав.столовой «А ну ко мне!», и метнулись всей стайкой к ней, в распахнутую дверь в подклет. Сопровождаемые свистом, хохотом и крайним одобрением Ждановых и Гнатовых внизу, и Яновых сверху, с крыш и гульбищ. Нырнувший в баню, чтоб выяснить причину переполоха, нетопырь, с удивлением вынес на свет две связки живых мышей, сцепленных за хвосты конским волосом. Витым, что навело на мысли о том, что паника вряд ли была случайной.

Хмурого тощего паренька лет двенадцати по имени Сашко́ выслушивали всей Ставкой, еле сдерживаясь, чтоб не ржать. Получалось не у всех. Гарасим, лёжа на столе, икал гулко, будто кто-то камни в бочке катал. Отец Иван отворачивался к окну, чтоб не смеяться непедагогично в лицо допрашиваемому. Алесь и Ждан фыркали в кулаки, а Гнат держал себя за бороду аж двумя руками. Более-менее выходило только у Ставра и Яна Стрелка́, но и им спокойствие давалось с видимым трудом. Всеслав же мучиться не стал и улыбаться не прекращал с самого начала. И от комизма ситуации, и чтоб хоть немного поддержать мальчишку, что смотрелся пионером-героем на допросе полицаев.

Кузя, тот самый, что чудом выжил при переходе от Одера к Двине, которого спасли от ляхов и доставили к нам Судовы, первый в мире человек с серебряным имплантом в черепе, который иногда можно было даже разглядеть в его пустой глазнице, стал для юных негодяев царём и богом. Он говорил уже лучше, хоть и заикался по-прежнему сильно, ходил с костылём, и одна рука так и не обрела подвижности, но как-то умудрялся держать в повиновении и строгости своих подопечных. Вот до того самого раза, когда юношеская фантазия взяла верх над почтительностью.

Задача в тот раз была поставлена сложная: стащить белым днём десять резцов у Кондратовых мальчишек. А как, коли они их из рук выпускают, только когда спят, едят и наоборот?

Травить до усёру решили не пробовать. Урок про яды, который проводил один монах из Лавры, обладавший, судя по лицу и тёплому общению с Кузьмой, солидным тайным прошлым, помнили все, но уверенности не было — а ну как рука дрогнет, и вся плотницкая ватага дуба даст? Значит, надо как-то иначе. Спереть резцы ночью из запертой избы единогласно признали скучным и неинтересным. Стали думать дальше.

— Дядька Кузьма говорил, что внимание можно привлечь, а можно отвлечь, — вспомнил Павлуха.

— Точно! А что лучше всего привлекает внимание? — спросил Сашко.

— Солнышко! Громовик! Жратва! — варианты посыпались густо, со всех сторон.

— Голые девки! — мечтательно протянул Митроха, которому было почти пятнадцать, и вопросы подобного плана интересовали его живо.

— Думали сперва курицу без башки им подкинуть, но решили — перебор. Побегут, наследят, перемажутся, а ну, как оскользнётся какая? А мирных жертв надо избегать, — заученно, по-военному произнёс Сашко последнюю фразу, от которой дёрнулась щека у Буривоя, и он уставился в окно вместе с патриархом, пряча улыбку.

— Мышей решили. Для страху пучка́ми их связали, — продолжал мальчишка, хмуро глядя под ноги.

— Кто решил? — в очередной раз влез Ставр, давя в себе непривычную добрую улыбку, от чего выглядел ещё страшнее обычного.

— Я, — буркнул Сашко.

— И про курицу ты, и про мышей тоже ты? — мне вспомнились старые истории про злого и доброго полицейских. Гнат с безногим вряд ли их слышали, но «разматывали» пацана в полном соответствии с канонами допросной практики.

— Ага, — твёрдо признался партизан, не поднимая глаз. Он выгораживал остальных до последнего, но у этих двоих и Герасим из тургеневской «Муму» запел бы соловьём, наверное. Они оба точно были из тех, у кого и петух снесёт, и секрет заключался вовсе не в везении.

В общем, резцы спёрли все, две дюжины. Каждый из юных душегубов получил лично от Рыси памятный подарок: фигурку воеводы, которая должна была появиться на торгу только через бесконечные полгода. Но эти никто из мальчишек точно ни за что бы не сменял и не продал. На обороте основания любого из врученных резных Гнатов стояло выжженное клеймо личной печати Всеслава Брячиславича. Таким вещам цены не было и быть не могло.

Кроме сувениров, Рысь дал строгий наказ продолжать беречь мирное население и не шалить. Воевода потратил время, чтоб с каждым поговорить с глазу на глаз, попадаясь мальчишкам в самых неожиданных местах и иногда пугая их до икоты. Но отмечая, что и икая они бросались в нападение, не определив сразу, что за серая тень положила руку на плечо. И многих взрослых мужиков могли бы уже и одолеть, впрок шла Кузькина наука.

А когда из застенков выпустили Сашко, он тут же собрал всех бандитов вместе, пошёл к учителю и почти слово в слово изложил всё, что было на допросах. Повинился, что отпирался до последнего, но начальство так хитро задавало вопросы, что мог и лишнего ляпнуть. И закончил доклад привычной для них просьбой «разреши, дядька Кузьма, замечания принять!». Ставр, Гарасим и Гнат, гревшие уши в соседней комнатке, совершенно одинаково одобрительно крякнули. А ветеран со следующего дня начал читать курсантам лекции о крепкой воле и хитрых вопросах, какими можно было узнать то, о чём не хотели рассказывать. Поведал старый убийца и о допросах с пристрастием, от чего пацаны весь тот вечер ходили хмурыми и бледно-зелёными.

Через некоторое время после обретения Святовитова чура стали приходить вести с дальних краёв. Люди воеводы Стаха донесли требования и волю Всеслава-Чародея до зарубежных торговых, и не только, людей. Принесли и их неожиданные ответы. Не в смысле резкого и решительного отказа охамевшему вконец дикому князьку северных земель неожиданные. Так ответили только из Гамбурга, где крупную торговлю патронировали, а по-нашему крышевали, император и архиепископ, нёсший давно не мытыми руками германцам слово Божие от папы Александра, которому сейчас совершенно точно было не до епископов. Даже архиважных.

Поэтому после первых новостей поставки в Гамбург закрыли и наши, и новгородцы, и латгалы с ятвягами, пруссами и поморянами. А на траверз, или как это правильно называлось у морских волков, вышли корабли датчан, норвегов и руян, у которых они оказались едва ли не лучшими. Водные пути по Северному морю возле устьев Эльбы и Везера были перекрыты на вход и на выход по воле далёкого от этих мест волка-оборотня, сугубо сухопутного. Торговля пошла неожиданно быстрее и веселее через подконтрольную ободритам Любицу, будущий Любек. Нам и союзникам было проще — плыть ближе. Тамошним торгашам было раздолье: то, что раньше проплывало мимо носа, само пришло в руки, да по таким неожиданным расценкам, что грузы выкупались подчистую на два-три рейса вперёд. Вот тогда-то Глеб, светлая голова, и начал поднимать цены. А Любицкие уже не спорили — они набрали задатков под поставки едва ли не на полгода. Не ожидая, что глупые русы так вероломно задерут стоимость своих товаров. Уникальных, не имевших аналогов и пользовавшихся стабильно высоким спросом.

Делегаты от торгашей шустро добрались до Киева, где пробовали сперва умничать, потом важничать, потом капризничать, а там и угрожать. Глеб сказал, чтоб бросали дома, лавки, склады и причалы и проваливали в Гамбург. «Если Господу угодно собрать всех умалишённых в одном месте — чего бы и не там?» — спросил средний сын у русского Чародея, сидевшего рядом. Тот лишь пожал плечами, пряча в бороде гордую улыбку. И совсем уж расцвёл, когда Глеб навязал заморским гостям под предлогом помощи для расчётов с заказчиками русского золота. Киевских гривен с клеймами. Узнав в ходе жарких торгов бо́льшую часть тех самых конечных заказчиков. И подписав Любицких под такой процент, что становилось ясно — либо они работают с ним, либо и вправду идут в Гамбург. Пешком. Без денег. И без штанов.

Оттуда, из Гамбурга, не доехал-доплыл никто. На княжий вопрос «а отплывали ли?» Рысь и Ставр только делали загадочные глаза. Император, занятый обкладыванием в норе старого лиса-Александра и его тайных серых и прочих кардиналов, на жалобы торговцев внимания сразу не обратил, а потом было уже поздно. Он отправил датчанам, норвегам и шведам возмущённые ноты, в которых категорично требовал снять блокаду и наладить поставки дефицита от русов, особенно той настойки, с которой и умудрённые долгой жизнью старцы начинали снова представлять для девок не только коммерческий интерес. Скандинавы предсказуемо отправили императора некультурно, но хорошо, что хоть устно, а не официально. И их корабли продолжили сменять друг друга на рейде, или как там правильно, блокируя водные поставки товаров и, что немаловажно, информации. Которую перехватывали и, пусть и с задержкой, направляли в Киев с сизыми и серо-бурыми птичками, скаканувшими в цене в десятки раз. Те со́рок гривен, за которые бодался с Алесем Гнат, сейчас показались бы сущей мелочью.

Из Венеции пришло неожиданное сообщение через Эстергом, от Шоломона. Тамошние дожи, народ гордый до неприличия и богатый даже больше, чем гордый, интересовались ненавязчиво, где именно находится Полоцк, как туда лучше попасть, водой или сушей, и что бы такого редкого и дорогого подарить тамошнему дикому князю, чтоб заручиться его поддержкой. То́лпы степняков, азартно, бодро и с огоньком разорявшие Истрию, Каринтию и Верону, наводили их на очень правильные вопросы.

Над Европой задул северный ветер. Нагнав к Альпам тысячи германцев, франков и так неожиданно появившихся с востока половцев. В языческих святилищах, внезапно оживившихся на моравских и богемских землях, в краях ляхов, мадьяр, хорватов и болгар, пели хвалу и клали требы Стрибогу, деду всех ветров. В костёлах, кирхах, соборах и базиликах проклинали поганого Борея, бога ледяных полуночных бурь, что ломали устоявшиеся веками порядки. Которые вполне устраивали латинян. Но никак не вписывались в картину будущего мира Всеслава Чародея.

Глава 13

Смена парадигм

— Пойду я, княже, — скучно сказал Рысь, поднимаясь из-за стола. Стоявший между дверью и его лавкой богато одетый осанистый, но излишне упитанный мужчина с длинными седоватыми светлыми волосами, дёрнулся, отшагнув прочь от воеводы, и замолчал.

— Куда? — с интересом уточнил Всеслав.

Это был уже третий похожий разговор, когда очень важные и серьёзные посланники от торговой и политической элиты Гамбурга приходили договариваться. Но делали это с непривычки из рук вон плохо. Без уважения. Первые два раза Гнат с успехом помогал им быстрее принять верное решение отвалить от крайне занятого великого князя со своей ерундой. Что-то сейчас придумал?

— Да дел про́пасть, батюшка-князь, сам же знаешь. А наперво — велю кол затесать. Толстый, вот такенный, — Гнат с воодушевлённым видом показал на пальцах круг приличного диаметра, не меньше локтя. — Но так, несильно затешут. Чтоб с занозами был, зазубренный.

— Затшем? — важный посланник спросил на русском, удивив, кажется, и самого́ себя. До этой минуты дребезжал и лязгал он исключительно на родном наречии, а толмачил-переводил Ставр.

— Как «затшем»? — оживился Рысь. — Тебе же, дядя! Ты — человек непростой, фигура крупная. Малый кол тебе не по чести. Деревьев у нас много, жалеть не станем, хорошее найдём, не поскупимся, не бои́сь!

— Затшем к-к-кол? — выдержка покидала переговорщика стремительно, вон, как побледнел-то.

— Так на кнорре твоём поставим, перед мачтой как раз. На нём и поплывёшь домой, чтоб издаля́ видать было, куда вам всем шагать надо дружно с вашими ультима… мать его… Короче, ты, я по глазам вижу, сам уж понял.

Гнатка и в этот раз не подвёл. По глазам посланника было и вправду видно, что он осознал и безрадостные перспективы, и их вероятность, близкую к неизбежности. Но этот оказался покрепче, долго держался. И проблеял дрожащим голосом напоследок:

— Скоро лето. Лёд сойти везде. Армия мой император шагать твёрдый земля! Нет топить река.

— Вот в «твёрдый земля» все и лягут, — согласно кивая, подхватил Рысь, продолжая валять дурака. При этом пугая собеседника до по́та и дрожи. — Наша-то родная землица их держать не станет, прямиком в Пекло, Преисподнюю по-вашему, и определит. Вот тоже слово дурацкое выдумали — причём тут исподнее? Короче, провалится вся ваша армия к чертям рогатым! Но ты не робей, слышь? Ты их там уже встречать будешь. С коло́м в заднице. Берёзовым. Нет, с еловым — там заноз больше. Во-о-от такенным!

Рысь развёл указательные и большие пальцы на обеих руках, будто держал меж ними в горизонтальной плоскости, чуть наклонив к мокрому и бледному до зелени посланцу, тележное колесо. Заглядывая внутрь с удовлетворением и гордостью хозяйки, что ставит на стол румяный пирог. Большой.

Высокий гость давно ссутулился и теперь дёргал кадыком, безуспешно пытаясь найти в пересохшем горле хоть каплю влаги.

— Что передать мой император? — просипел он с трудом.

— Пламенный привет! — с воодушевлением воскликнул воевода. — И сердечные пожелания крепчайшего здоровья! Ему пригодится, молоденький такой, считай и по́жил-то совсем ничего. Обратно возвращаться будешь — деревья повдоль берегов считай. Собьёшься — не беда, заново начинай. Ещё до Берестья поймёшь, что у нас их на всех вас хватит!

Выйти посланнику императора Священной Германской Римской империи помогали Вар с Немым. Ноги гостя не держали.

Ввиду обилия прибывших степняков, службу на дворе несли те из Гнатовых, кто понимал половецкий. Они и рассказали потом.

— Хвала Великому Тенгри, что тогда надоумил тебя прийти сюда, сын, — задумчиво проговорил своим хриплым голосом Ясинь, проследив, как со ступеней бережно спускают какого-то важного иноземца в дорогом бархате и мехах. На котором лица не было.

— Да, отец. Кто мог знать, что дружба с народами лесов окажется такой выгодной? — ответил Шарукан с почтением. Глядя на то, как богато одетому подали кубок с питьём, и он жадно, с шумом, хлебал, обливаясь и лязгая по золоту зубами так, что слышно было по всему двору.

Степные вожди пили из деревянных резных кружек, что не обжигали рук, медовый сбитень, до которого оба оказались большими охотниками. Сидели сын с отцом вольготно, расслабленно, подставив широкоскулые медные лица высокому весеннему Солнцу, на диковинных креслах, очередной придумке Всеслава, которую довёл до ума его чудо-плотник. Четыре деревянных рамки да кусок холста и удобные перильца для локтей, вроде бы, проще и придумать нельзя. Но раньше таких штуковин не было. Как и многих других, что окружали здешнего вождя, становясь популярными и на Руси, и за её рубежами. Похожие кресла-лежанки, старики говорили, попадались в землях древних греков и латинян, но этого удобства в тех колченогих поделках не было и в помине. Одна выемка в перильце под чашу или кубок чего стоила.

— Он верно говорит, Хару. Выгода — дело десятое. Уверенность в соседях и друзьях, в том, что дети и внуки будут хранить мир и жить достойно — вот что главное. И цены́ не имеет, — проговорил, помолчав, старый хан. И сын был снова полностью согласен с отцом. В очередной раз поблагодарив Богов и Вечное Синее Небо за то, что позволяло ему продолжать слушать родной хрипловатый голос. Живой.

С юго-запада регулярно приходили свежие сводки, на основании которых передвигались фигурки на карте, той самой, что была нарисована на шкуре так давно. Фома, принёсший в подарок золотых всадников, лёгких степных и тяжёлых германских, и подумать не мог, как угадал: наглядность перемещения союзных и вражеских войск была потрясающей, даже вечный спорщик Ставр согласился.

Итальянский «сапог» перекрыли над всем «голенищем». Вездесущие степняки, сновавшие по чужим землям, как у себя дома, передавали вести Байгару, осевшему в каком-то богатом дворце Вероны. Он не уставал слать благодарности Всеславу за необычное, но крайне успешное и грамотное планирование. С такими потерями воевать было непривычно, но очень приятно любому военачальнику, это тебе не встреча в чистом поле лоб в лоб, где на исход сражения влияло множество факторов, и случалось, что даже победившая сторона теряла безвозвратно девять из десяти ратников. Сейчас же действия степных банд, то есть мобильных формирований, сводились к блокированию портов и перевалов, где в ущельях малыми силами, с большим запасом стрел, о чём Чародей упоминал не раз, пара десятков, занявших удобные высоты, могла удерживать несколько сотен. Стрелки́ менялись чуть ли не раз в сутки, уставших и измождённых там не было — отдыхали они в предгорьях, где хватало непривычной, но вкусной еды для них и сочной травы для лошадей.

Для латинян, привыкших к сытой, размеренной и безопасной жизни, это было в новинку. В очень неприятную, а для многих — фатально, смертельно неприятную.

Верные слуги, помощники и друзья Святого Престола заканчивались стремительно. Аббаты и епископы, не казавшие носу из-за стен монастырей и соборов, тщетно рассылали монахов в поисках тех, кто регулярно и исправно доставлял вести в Рим. В некоторых краях уже не находили никого. В иных вестники заламывали такую цену, что впору Девам Мариям, мраморным или нарисованным, было начинать ругаться, как портовым грузчикам. Или плакать кровавыми слезами. Тех бесстрашных или хитрых, кто согласился донести ве́сти за баснословные гонорары, всё равно никто больше никогда не видел, ни отправитель, ни адресат. Но священники на местах этого не знали и продолжали на мессах уверять прихожан, что Господь вот-вот пришлёт Христово воинство из Вечного города и всех спасёт от дикарей.

Не проводились мессы только в приходах вдоль Дравы и в Вероне. Первым было совершенно ясно, что слать на помощь папе Александру некого, а тех, кто найдётся, ждала жуткая участь. В Вероне же приходы закрылись вовсе, изнутри. Горожане просовывали в щели ставен еду для затворников, но те выкидывали её обратно, блажа что-то про казни египетские и постигшую Божью кару. Невозмутимые голубоглазые не по-здешнему степняки не препятствовали ни тем, ни другим. Байгар донёс волю Шарукана и брата его Всеслава предельно ясно: слугам Белого Бога преград не чинить, местным молиться не мешать. Пусть верят, в кого хотят, и надеются, на что угодно. А Боги промеж собой сами разберутся.

Чародеевы воины, что назывались странным словом «натапыр», работали, как отвечали всегда на вопросы и предложения помощи, самостоятельно и по своим задачам, и связь с Киевом, надо полагать, имели собственную, отдельную. По крайней мере, ни один Байгаров голубь и ни одна горлица с их донесениями не улетали. А вот к ним, неуловимым и незримым, словно злые ду́хи, обращаться за помощью доводилось не раз.

Один епископ в пригороде, устав, видимо, звать и ждать Божьей помощи, решил взять дело в свои толстые короткопалые руки. Согнав с монахами в собор женщин и детей, он возвестил стоявшим за оградой степнякам, что станет казнить по одной живой душе каждый час, до тех пор, пока диаволовы узкоглазые слуги не оставят святые земли и верных католиков в покое. И смерти невинных будут на их чёрной совести. Кыпчакам было, признаться откровенно, глубоко плевать на странную логику и крики жирного в сутане. Но то, как берегли и помогали мирным жителям беспощадные в бою воины русов, наводило на мысли о том, что сумасшедшему толстяку следовало помешать.

На спешный зов с причала прискакали трое нетопырей. Двое по отвесным стенам пауками влезли едва ли не до самого креста, заглядывая по пути в каждую щель, пока третий что-то раскладывал на земле, бережно вынимая из заплечного мешка. Спустившись, наблюдатели перебросились парой непонятных и почти неслышных слов с оставшимся внизу. Они разобрали странные свёртки, похожие на толстые, в три пальца, трубки тростника, и одновременно шагнули к собору. Так же легко, но уже втроём, поднялись ящерицами по голым каменным стенам. Трижды прозвучало уханье филина, фигуры на стенах синхронно дёрнулись и неторопливо спустились вниз.

Тот, кто копался в мешке и скручивал странные кульки, попросил на хорошем половецком у сотника доставить побольше воды и молока. Посмотрел на ярко-голубое небо с парой еле заметных облачков, сощурившись, и предупредил, чтобы с правой стороны собора никто из степняков не крутился. Зная, как умеет хлопать в ладоши их князь, кыпчаки на всякий случай отошли от ограды на перестрел со всех сторон, не только справа.

Из всех щелей повалил вдруг густой белый дым, полетели крики и плач пополам с надсадным кашлем. Скоро слышен был только кашель. А потом открылись высокие ворота, и наружу начали выпадать сперва монахи во главе с жирным, а потом женщины с детьми на руках. Русские зачем-то натянули на лица мокрые тряпки и сунулись прямо в дым, уже не такой густой. Полетели на землю ставни, выбитые изнутри сильными и точными ударами. Белые облака поредели ещё заметнее. Русы начали выносить из ворот и складывать под левой оградой задыхавшихся. А когда вышли последний раз с единственным кашлявшим чернявым малышом, велели степнякам помогать: поить людей молоком и давать умыться. Монахам не предлагали, и те продолжали срывать гло́тки кашлем. Который будто по волшебству прекращался у умытых баб и детишек.

Выходя за ограду последний из русских не удержался и пнул епископа в толстый зад. Тот, стоявший на карачках и кашлявший, как собака, грянулся мордой о каменный бортик и тонко завизжал. Выбегавшие на улицу шумные зарёванные бабы, прижимая к груди и таща за руки детей, плевали ему на спину, вереща проклятия. Солнце с того времени, как послали всадников за русскими, сдвинулось хорошо если на полпальца.

Весело бывало и на причалах. Вдоль побережья появились бочонки с длинными палками, на которых лениво колыхались чёрные тряпки. Заходившие было в гавани корабли, завидев их, спешно разворачивались, опасаясь чёрной смерти, чумы, о которой обычно предупреждали подобные знаки. На широком полотне вдоль набережной было написано по-гречески, на латыни и по-русски: «Выход в море запрещён. Ослушавшийся погибнет!». Не трогали только местных рыбаков, и то тех, кого в лицо знал старый одноногий корчмарь-северянин, привечавший русов, как родных.

Одна лодья, не зажигая огней, не опуская вёсел на воду, отошла от берега, оттолкнувшись длинным шестом. Хитрецы-мореходы собирались дождаться, когда отнесёт течением, и ставить паруса уже там, где не будут ходить вдоль берега парами каменно-спокойные воины Чародея. Едва только судно отошло на пару десятков саженей, над берегом пролетел крик неизвестной в этих краях сойки. И будто бы вслед за ним — стрела, оставившая в чёрном небе над чёрной водой быстрый, еле уловимый, алый росчерк. На воде грохнуло так, что на улицы повалил народ со всех домов в окру́ге. Те, кто прибежал в числе первых, успели заметить, как клюнул полыхавшим носом кораблик, быстро наполняясь водой. И услышать сперва щелчки тетив в кромешной темноте берега, а сразу после — стоны умирающих со стороны стремительно тонувшей лодьи. С утра вокруг полотна с предупреждениями висело пятеро недалеко ушедших беглецов. Подвешенных вниз головами. Двое оставались живыми аж до обеда. А наглядной демонстрацией того, что русы не бросали слов ни на ветер, ни в воду, оставались, поскрипывая на ветру верёвками, и до сих пор.

В Латеранской базилике после того памятного дня, когда слышались первые крики папы римского, случилось многое.

Покинули город, принеся глубочайшие, но бесполезнейшие извинения, послы и торговцы из германских и франкских земель. Молча, без единого намёка или объяснения причин, оставили дома́ представители островитян-англов. Скупо попрощавшись и неискренне пожелав Господнего благословения, отъехали ляхи, датчане, норвеги, шведы и чехи. Венгры, хорваты, сербы и прочие цыгане, всегда остававшиеся в тени и привыкшие довольствоваться малым, скупали за бесценок дома́ едва ли не целыми улицами. Но даже эти деньги никак не могли помочь наместнику Бога на земле.

Александр редко выходил теперь на солнечный свет, ссылаясь на нездоровье. Да и откуда бы взяться здоровью? Почти сразу после того, как перестал дышать гонец из Каринтии, рухнул и сам столп веры. Неделю пролежал между жизнью и смертью, но выкарабкался, удивив медикусов. Шептались, что такой бездарный наместник не нужен апостолу Петру на небе, и будет отправлен в Ад. И папа выглядел похоже. После удара у него обвисла правая сторона лица, текла слюна из уголка рта и слезился глаз с вывернутым наружу красным веком. Он больше не говорил убедительно, внятно и горячо, а только мычал. Он подволакивал обе ноги при ходьбе. Были и другие последствия, ставившие крест на дальнейшей карьере в качестве публичного лица и лидера мнений.

Гильдебранд выглядел значительно лучше, хоть и спал часа по два в сутки, и то не каждые. Архидиакон встречался, договаривался, торговался, ругался, осыпа́л милостями и казнил, но изменить ситуацию это не помогало. Встречать войска Генриха, что замерли, будто издеваясь, с той стороны Альп, было некому. Гвардию и остатки наёмников германцы перемололи бы быстро.

В один из дней состоялась и ещё одна встреча.

В зал, где сидел в потёмках в кресле страшный папа Александр, вошёл статный мужчина с мясистым носом, жёстким крупным подбородком и взглядом, вполне убедительно выражавшим спокойствие и невозмутимость. Под благословение подошёл без охоты и быстро отшагнул обратно. Несмотря на распахнутые окна и двери, горевшие свечи и дымившие жаровни и кадильницы, последствия недуга архипастыря было не скрыть.

— Святой Престол слушает тебя, Винсент, — раздался шелестящий голос из темноты. Не из уст папы, который вздрогнул и снова шумно испортил и без того тяжёлую атмосферу.

— Нижние Земли вряд ли смогут убедить императора отказаться от нападения, — с сильным акцентом, но вполне понятно и чётко проговорил гость. И поправил на плече складки дорогого кружевного воротника.

— Есть ли что-то, что может помочь вам изменить решение? — сухо уточнил тот же голос.

— Разумеется. Чудо. Но ни я, ни те, кто принимал решение прислать меня, не смогли представить, какое именно. Может быть, вы, святые отцы, как лица духовные и сведущие в чудесах побольше моего, что-то посоветуете?

Он виртуозно умел торговаться на самых разных рынках. От невольничьих в Генуе, Каире, Константинополе и Риме, до диких краёв Азии, где можно было купить, а то и выменять, небывалой ценности изумруды, лалы и бирюзу. Он торговал франкскими мечами и фризскими жеребцами, хлебом и мехами. А со временем, как всякий успешный торговец, добрался и до власти. Товарец дорогой и ох какой непростой, и риски как нигде больше. Но тоже покупается и продаётся, а уж навар каков! Поэтому Винсент, которого давным-давно знавали на родине как «скупого Винни», а за границами как «Винченцо Мне-всё-равно», чуял, что с этих двоих сейчас можно получить всё, что угодно.

— Нам не нужны святые дары и мощи. Нижним Землям нет надобности в ваших масле, сыре и вине. Явите же чудо, слуги Господа. Заинтересуйте меня.

Время, когда у ног папы стелились более родовитые и более богатые, прошло. И Гильдебранд понимал это, как никто другой.

— Беспошлинная торговля на всех землях римской католической церкви. На десять лет каждому с Нижних Земель, и пожизненно лично тебе, Винсент, если войска Генриха не пересекут Альпы, — прошелестел бесплотный голос. А Александр дёрнулся и замычал натужно.

— Это щедро. Думаю, у сделки есть все шансы. Я и пославшие меня благодарят Господа и его верных ближайших слуг. Католическая вера крепка по-прежнему. Если Ваше Святейшество не станет возражать — я немедля отправлюсь обратно с этими благими вестями и продолжу свою работу, — почтительно склонил голову Мне-всё-равно, отступая к свету в дверном проёме.

— Ступай с Богом, сын мой, — прозвучало ему вслед.

— Ы-ы-ы! Ы-ы-ых! — трясся на троне папа.

— Молчи, друг мой. Молчи. Это не последний наш шанс, к счастью. Как ни прискорбно это говорить, но я готов принять помощь от торгашей, от язычников, даже от сарацин, лишь бы выгадать время. И я тоже не верю ни скупому Винни, ни пославшим его болотным жабам* — отозвался Гильдебранд, выходя из стенной ниши. Ведь формально с паствой общался именно Александр, а не он. — Но два плохих шанса лучше, чем ни одного. Молись, друг мой. Тебе остались только вера и молитва. А я пойду говорить с Махдийскими Зиридами** и магометанами Гранады, Севильи и Кордовы***. Потому что если отпрыски Готвиля**** надумают сейчас расширить свои северные границы, наступив на наши земли, нам, друг мой, нечем и некем будет защищаться от них.

Александр повторно испортил воздух, словно выразив живейшее согласие и одновременно горько оплакав тяжкие испытания, выпавшие на долю верных католиков.

А Винсент неторопливо шагал по тропинкам двора базилики, с наслаждением вдыхая наконец-то чистые ароматы трав и многочисленных цветов, и думал о том, что яркое Солнце над его головой всегда и всем светило одинаково. А то, как воспринимать его свет — добрым и дающим жизнь или нестерпимо палящим и приносящим жажду и истощение — зависело только от самих людей. Нижние Земли фризов переживали и взлёты, и падения. Великий и богатый Дорестад, торговую столицу, жгли и грабили викинги-северяне, а после небывалые шторма и наводнения поменяли русло Рейна, затопив древние фундаменты древнего торгового города. Фризы перенесли центры торговли в Тиль и Девентер, Влардинген и Ставерен, Утрехт, Брюссель и Антверпен. И стали только сильнее и богаче. Станут и сейчас. Потому что торговое чутьё не подводило лучших из них с далёких легендарных времён древнего короля Аудвульфа. И именно оно сейчас кричало Винсенту, наследнику старого рода, что договариваться о пошлинах, путях перевалки товаров и прочих важных деталях следовало уже не с теми, кто остался в зловонной тьме базилики за его спиной.

* болотные жабы — пренебрежительное название фризов, живших на южном берегу Северного моря, от реки Синкфал до реки Везер. Болотистая местность часто встречется в топонимах, например: Брюссель упоминается в летописях с 794 года как Brocela с пометкой, что селение находится меж болот. Топоним: из фламандского brock — «болото», sela — «жильё», то есть «селение у болота».

** Зириды — средневековая берберская династия, правившая на территории современных государств Туниса и Алжира в 972—1163 годах, столицей которых в описываемый период был город Махдия.

*** Указанные земли в тот период занимали Альморави́ды — мусульманское религиозное братство и правящая в нём династия на территории нынешних Марокко, Алжира, Испании и Португалии.

**** Династия Готвилей (Отвилей) — 12 сыновей Танкреда Готвиля, нормандского барона, в указанном времени владевших югом Италии и Сицилией.

Глава 14

Свежие новости

Встречаться с новыми союзниками решили в Волыни, во Владимире-Волынском. Вроде как не мы к ним и не они к нам, но в то же время земля наша, русская, пусть и не стольный град Киев. Выходило по правилам, известным патриарху, Буривою и самому́ Всеславу, что любой монарх или его представитель с других земель оказывал уважение и великую честь Чародею, согласившись на встречу на такой очень условно нейтральной полосе.

Гнат перестал шутить и балагурить, сделавшись собранным, твёрдым и холодным, как отошедший до весны с Днепра, но ещё попадавшийся на Двине и вполне крепко стоявший на северных озёрах и протоках лёд. Он прекратил даже всегдашние свои перепалки со Ставром. Хотя безногий ветеран тоже стал менее разговорчивым, удивляя остальных. Но та задача, что стояла перед ними двумя, к шуткам и пустой трепотне не располагала совершенно.

Путь до Волыни занял пять полных дней, и пожилым авторитетам Ставки дался с заметным трудом. Шли, как давеча под Сандомир, меняя коней, почти без остановок, спали в сёдлах. Отец Иван держался и бодрился до последнего, но на подступах признался, что такого не проделывал и в молодые годы. Великий волхв кивнул согласно, пряча, кажется, усталость за волчьим оскалом и тусклым блеском зрячего глаза. Ставр и вовсе промолчал, плюнув и покрепче перехватив поводья.

Хуторок на пяток домов вынырнул из-за леса так, что патриарх даже ахнул. Крепкая ограда-частокол, хитро наставленные рогатки, «противоконные заграждения», странные проплешины на полянах, покрытых молодой свежей травкой. И Стась, нетопырь из старых, что ехал навстречу на коне, пуская его странным пьяноватым зигзагом.

— Добро пожаловать, князь-батюшка и гости честны́е! Дозволь, княже, воеводе доложить? — встречающий говорил громко и чётко, хоть и было видно, что не спал вдоволь давно.

Всеслав только кивнул, глянув на Рысь, и на крытые свежей жёлтой дранкой новые домики за оградой, откуда тянуло духом банным и съестным. Очень актуально.

— Селище к жилью пригодно, окру́гу держим крепко. Чужих на пять вёрст вкруг ни души. Четыре десятка со мной, хворых-увечных нет, — доклад вышел кратким, но исчерпывающим.

— Добро, Стась. Веди, накатались мы вволю, банька ох как к месту натоплена, — ответил Гнат. Подвёл Булата поближе и обнял старого друга, не слезая с седла.

За жеребцом Стася шли медленно, след в след. Два-три дня — и нарастёт свежая травка, скроет-сровняет еле видимые проплешины на полянке. И тогда ловчих ям и настороженных ловушек с зубастыми брёвнами, выскакивающими из-под земли, не найдёт и обученный пёс. Ставр, кажется, забыл об усталости, довольно покашливая, видя на условно голой полянке то, чего мы со Всеславом и в упор не углядели бы.

— А хорош острожек вышел. Как назвали? — не утерпев, окликнул он Стася.

— Ставрогнатово, дедко, — отозвался тот, внимательно глядя под ноги коню.

Усталый сверх меры старый убийца расцвёл майской розой, и на лице Рыси показалась плохо скрываемая довольная улыбка.

Таких хуторков-острожков за зиму в этих местах появилось несколько, как и в других, что южнее, что севернее. Похожие друг на друга как две капли воды, они отличались только схемами ловушек и укреплений — двух одинаковых не было. В каждом постоянно базировался десяток ратников, объезжавших регулярно округу́ и собиравших вести. Которые по мере надобности отправлялись в центр, к Алесю. Я видел на карте и Всеславово, и Романово, и Глебово с Рогволдовым, и даже Дарёнино с Лесиным. Словно сама семья великого князя хранила и защищала границы родной земли. А вот Ставрогнатова на той карте не было.

Судя по крепкому острому смоляному духу, острожек срубили совсем недавно, прямо вот-вот. В нём, как и в его близнецах-братьях, могла при необходимости разместиться на некоторое время целая сотня, были запасы стрел, продовольствия, лекарских снадобий, шовного и перевязочного материалов. А ещё «ремкомплекты» для доспеха, мини-кузница, она же — полевой автосервис. И запасец громовика в тайном погребе. Судя по результатам учений, взять с налёту такой хуторок не смогли бы две сотни «тяжёлых», а навыков и запасов у «пограничников» вполне хватало для того, чтобы неделями ставить на уши все окрестности. Что интересно: название «пограничники» к нетопырям из таких дальних точек прилипло, как родное, а вот называть острожки привычным, казалось бы, в этом времени словом «застава» не стали. Всеслав думал, что дело в тайном, скрытном размещении. Застава перекрывает путь врагу, «заступает» дорогу, а в лесах какие дороги? Зато пугать-«стро́жить» неприятеля отсюда было очень удобно, да и брёвна частокола остроганные-заострённые — вон они, налицо.

От Ставрогнатово до Владимира было меньше двух десятков вёрст, и до места встречи высоких, высочайших даже, гостей мы добрались как раз к обеду. Чистые, мытые, нарядные и отдохнувшие всласть. И не скажешь, что четыре дня скакали без продыху. Поэтому и удивился страшно народ здешний и особенно нездешний, увидев, как выступает неторопливо и размеренно из лесу с востока блестящая под Солнцем полусотня под стягом со Всеславовым знаком. Который развевался между хоругвями-знамёнами с православным крестом и ликом Спасителя с одной стороны, и Перуновым крестом с другой. Но Чародеев стяг был крупнее, помещался выше и виден был издалека вполне отчётливо.

Восторги и восхищение были понятны. Чудо-воины князя-оборотня, выходившие прямиком из непролазных дебрей, явно попали сюда не без помощи колдовства, каким славился великий князь. Но сбивала фигура и лик патриарха, которого богомольные и священники по зиме своими глазами видали в Софии Киевской. Те же, кто знал в лицо Буривоя, и вовсе не знали, чего и думать. Но ворота распахнули настежь и встретили приветливо. От греха.

Встречал сам князь, Олег Святославич, младший сын черниговского дядьки. Он очень походил на отца внешне и по характеру: тоже был ярким и шумным. А вот взгляд жены его, Феофании, красивой гречанки, не понравился ни мне, ни Всеславу. Что-то неуловимо змеиное чудилось в нём, хотя здравицы и приветствия наравне с мужем она произносила уверенно и торжественно.

После высоких величаний, полусотня втягивалась в город. В толпе, сквозь ахи-вздохи, слышалось:

— Сам ты мо́рок, дура! Где видано, чтоб моро́чные кони обычные яблоки роняли? А эти, вишь ты, гадят себе. Живые, точно говорю тебе! А вот за княжьего не поручусь. Тот, можа и демон…

Черныш, конь покойного польского воеводы, и впрямь внушал уважение. Как и вся малая дружина, впрочем.

Напротив собора на главной площади князь задержался, с удивлением и радостью разглядывая кривоватый, но вполне функциональный аналог привычной уже домашней «стенгазеты». На большом щите, также набранном из тонких дощечек, были видны реки и озёра, леса и моря. И главные города Руси, над каждым из которых держался щит со Всеславовым знаком. Политинформация и наглядная агитация набирали обороты, и это было очень хорошо. И за открытыми ртами иноземцев, судя по одеждам, что таращились на карту, как на диво неведомое, смотреть было одно удовольствие.

После службы, что провёл впервые за пределами Киевской Софии патриарх Всея Руси, просветлённый и одухотворённый народ расходился по своим делам, обсуждая увиденное и услышанное на все лады.

— Не, точно не знается он с нечистым! Патриарх его окропил святой водой, да щедро так, а он и не охнул! От Бога великий князь, верно тебе говорю!

А для нас со Всеславом всё только начиналось.

В просторном зале, на возвышении над множеством длинных столов, были заметны следы торопливой переделки. Видать, заканчивали в то самое время, когда отец Иван вещал про светлое общее будущее. Два одинаковых с виду трона-престола стояли по центру, но один, левый, чуть позади. За ним, ещё дальше — третий, меньше и скромнее. Вероятно, княгинин. Ставр, помнится, плевался, бубня про то, что опять бабы лезут не в свои дела. Ладно бы втихую, привычно, как Евдоха у ромеев или вон Анна у франков, так нет же! Наравне с мужьями править норовят, становясь из ночных кукушек круглосуточными! Всеслав не спорил тогда с ним, перебирая в моей и своей памяти образы Псковской волчицы Ольги, Оды Штаденской, заезжавшей в гости не так давно, Индиры Ганди, Голды Меир и прочих маркиз Помпадур. Молча.

Олег, двоюродный брат и здешний князь, по пути от храма до терема негромко рассказывал, кого нам предстояло встретить сегодня, поглядывая с тщательно скрываемым удивлением на Ставра, что привычно внимательно слушал и не по-стариковски остро стрелял глазами по сторонам, сидя в нагрудном рюкзаке Гарасима. Оба они, а точнее все трое — безногий, его великан-транспорт и короб-рюкзак — выглядели дорого и богато. Оказывается, то, что по одёжке встречают, на Руси знали очень давно.

Но даже несмотря на предупреждения Олега, явления в зал таких фигур воспринималось с трудом и сильным ощущением нереальности, невозможности происходящего. Собрать таких персонажей в одном месте в этом времени, кажется, никто никогда и не пробовал. Регулярные слёты в Ватикан на профильные тренинги всяких аббатов и епископов — не в счёт, масштаб не тот. Локальные сборища франкских, германских и скандинавских графов, герцогов, баронов и князей тоже калибром не соответствовали. Всплыло в памяти сравнение слёта мелиораторов с саммитом большой восьмёрки. Всеслав удовлетворённо хмыкнул, насторожив сидевшего в «первом с половиной» ряду двоюродного брата.

Поднявшись, великий князь русский прекратил шёпот и шуршание в зале. Навалилась долгожданная тишина после сдержанной суеты представлений и рассадки «по ранжиру». Гости лишь изредка бросали удивлённые взгляды на четыре свободных места, оставшихся «в партере» за их столами. Почти перестав удивляться нарушенному привычному протоколу: в зал запускали по одному, подводя торжественно к отведённым местам, и не давая времени на подготовленную приветственную речь. Здесь сценарий и правила были Всеславовы.

— Я рад видеть на русской земле каждого из вас, дорогие гости! Рад тому, что вы нашли время и возможность добраться до наших краёв, смогли отложить дела, чтобы встретиться и поговорить. Нам многое предстоит обсудить, и я обещаю, что на все ваши вопросы отвечу непременно и честно, по-русски. У нас много общих дел и задач, много работы впереди на благо наших народов. И я искренне надеюсь на то, что ответом на мою честность и откровенность, будут ваши.

Высокие гости даже не переглядывались между собой, неотрывно глядя на Всеслава. Ужасный колдун, лютый воин и беспощадный к врагам вождь разговаривал с ними стоя, глядя в глаза. Не хвалился, не плёл словесных кружев и сетей, а говорил открыто, при всех. Это было непривычно. И настораживало.

— Но начать хочу с приятного. Мой дорогой брат Вратислав, подойди ближе!

Чешский князь Вратислав Второй вздрогнул, оглядел чуть растерянно соседей по столу, но взял себя в руки и поднялся. Подошёл к возвышавшемуся над залом Всеславу.

— Не так давно ты встретил свою тридцать пятую зиму. Чудесный возраст для правителя: в достатке и сила, и мудрость. Желаю тебе здоровья, брат, и долгих счастливых лет жизни и разумного правления твоими народами. Думаю, все здесь присоединятся к моим пожеланиям.

Обалдевшие, по-другому не сказать, высокие гости сдавленно загомонили с мест на разных языках, наперебой желая не менее изумлённому чеху крепкого здоровья.

— Ведомо мне, что твой меньшой брат Яромир, зовущий себя на иноземный манер Гебхардом, будучи рукоположенным архиепископом Майнца, а ранее получив епископские посох и перстень от самого́ императора Генриха, передавал тебе волю Святого Престола.

И снова звук в зале как обрубило. В этом времени подтверждённые, а зачастую и лишь заподозренные сношения с противниками, вели прямиком на плаху. Но Вратислав стоял неподвижно, прямо и гордо, вины за собой не чувствуя.

— Твой отказ брату, а с ним и жадным латинянам, позабывшим, вероятно, все заповеди, каким учат они своих слуг, показал мне, что ты осмотрителен и мудр. Повторюсь, это важные качества настоящего правителя. За твой поступок, за твёрдый отказ от того, чтобы влезать в чужие драки и гробить свой народ по воле чужих людей, сидящих за тридевять земель, я буду рад назвать тебя другом. В знак моей благодарности, признания твоих заслуг и как подарок к прошедшему дню рождения, прими, брат мой.

По залу прокатился волной изумленный вздох. Из неприметной дверки вышел патриарх Всея Руси, облачённый в торжественные, белые с золотом, одежды, и протянул Всеславу красную бархатную подушечку. На которой стояла корона.

— Волею Богов и предков, с дозволения первопатриарха великой русской православной церкви, за мудрость, честь и правду, за стойкость и мужество, нарекаю тебя, брат мой Вратислав, сын Бржетислава из рода Пржемысловичей и Йитки Бабенбергской из рода Луитпольдова, королём Чехии и Моравии! Прими свой венец, король, и будь достоин его!

Тишина продолжала давить на уши. Поражённый чешский князь не сводил глаз с короны, не решаясь ни шагнуть ближе, ни коснуться её. Он поднял неверящий взор на Всеслава. Великий князь, ночной кошмар Святого Престола, улыбнулся тепло, совсем по-человечески, и чуть заметно качнул головой, мол, не стой, подходи, вещица не сильно тяжёлая, но вес имеет, не до утра ж мне её держать.

Эти два шага на негнущихся ногах навсегда запомнил и сам Вратислав, и каждый из присутствовавших в зале. Возвышение престола позволило не ставить короля на колени перед князем, пусть и великим. Чародей возложил на голову чеха корону, на которой помимо драгоценных камней были символы власти обеих земель, родовые знаки и строка молитвы на русском и латыни. И почувствовал, как дрогнул всем телом названный братом.

— Приветствуем короля Вратислава! — грянул отец Иван специальным голосом, который во время проповедей был слышен не только в любой точке Софии Киевской, но и на площади.

Гости повскакивали с мест и завопили. Это тоже было сродни чуду. Никто до сей поры не наделял кого-нибудь королевской властью на глазах соседей, будто бы и вправду в кругу семьи и друзей. Генрих, как и его отец, дед и прадед, наделяли титулами неохотно, после множества подношений, клятв и заверений, не отказывая себе в удовольствии унизить будущего, а то и уже коронованного монарха, постоянно подчёркивая, что по сравнению с императором князья, герцоги и короли находятся если и выше золотарей и пастухов, то не намного. О том, какие были основания и полномочия для провозглашения одним князем другого королём, вопросов не возникло ни у кого. Вид, тон, манера держаться Всеслава Русского твёрдо давали понять: этот точно знает, что делает. Ему дозволено свыше. И те невероятные истории, что ходили об оборотне в народе каждой из стран, кажется, были не такими уж и выдумками. И при всём этом он был живым, настоящим, а не золотым или мраморным, с оттопыренной губой в лицом, полным презрения к слугам, как часто выглядели императоры, стараясь с детства походить на своих и чужих венценосных родичей. Этот же обнял, склонившись, короля, и что-то весело сказал ему. И вопрос Чародея, и ответ чеха утонули в восторженных криках и овациях.

— Дышать не забывай. Обидно будет помереть, не побыв королём и дня.

— А? А. Да. Спасибо. Храни тебя Бог, Всеслав!

— И тебя, брат! А чтоб Богу проще было, ты не будешь против, если к тебе придут пару сотен моих воинов, помочь по первому времени порядок навести?

Судя по полыхавшим триумфальным счастьем глазам, Вратислав был «за». В принципе «за», по всем пунктам и вопросам всех на свете повесток.

Глава 15

Миропорядок

— Друзья, соседи, чуть потише! — неожиданно обратился к продолжавшему бушевать залу Всеслав. И шум стих.

— Чтобы сразу, не сходя с места, ответить на часть вопросов, посмотрите на ту стену, — и он указал ладонью на противоположную сторону.

Там по центру стояли двое Ждановых богатырей, держа вертикально что-то похожее на привычные всем древки копий, только будто бы обёрнутые тканью. По кивку князя оба начали разворачивать каждый свой рулон. И на стене появилась огромная карта Руси и Европы. Над странами тех, кто присутствовал в зале, виднелись родовые гербы и знаки.

Рисовала Леся, поэтому за достоверность можно было не переживать, ляхов верхом на деревянных козах и собаках по этой картине не скакало. А географические подробности прорабатывали с отцом Иваном и Ставром, которые только диву давались, когда князь уверенно чертил береговые линии тех мест, где совершенно точно и близко никогда не бывал. А я не уставал благодарить про себя Ларису Михайловну, учительницу географии, над контурными картами которой едва ли не плакал вечерами при свете керосинки.

— Натяжечку, натяжечку дай! Не видишь что ли — империя морщи́т! — окликнул князь того, кто держал левое древко-флагшток. — И у латинян, вон, «сапог» волной пошёл!

Этого в сценарии не было, но получилось удачно. В зале послышались нерешительные смешки европейцев и дружный гогот северян.

К древкам наверху и внизу были приделаны медные петли-«ушки», начищенные до блеска. Ждановы, переглянувшись, одновременно вытянули из-за поясов по паре длинных гвоздей и синхронно вколотили их в стену. Потратив по пять одновременных ударов на каждый. Голыми ладонями. Смех скандинавов оборвался, сменившись недоверчивыми возгласами. Копейщики выполнили не прозвучавшую вслух команду «нале-во!» и вышли из зала, как неизвестные здесь пока кремлёвские курсанты, чеканя шаг и оттягивая носок.

О том, что у рукавах у них — железные пруты с ремнями, крепившими их на предплечьях, и прямоугольной накладкой как раз в ладонях, знали в зале только четверо. Как и то, что каждый из Ждановых и без этих «тузов в рукавах» валил быка-трёхлетку с одного удара. Остальные провожали чудо-богатырей задумчивыми или изумлёнными взглядами. Вбить здоровенный трёхгранный кованый гвоздь в бревно голой рукой — это впечатляло. И все видели, сколько таких громил приехало с великим князем.

— Перед нами — карта мира. Можно увидеть, будто с неба, свои зе́мли и соседние края, моря, реки, озёра и леса, — объяснял Всеслав. — Поэтому то, как мы с вами сидим за столом, просто отражает наши страны, как оно есть на самом деле: я на востоке, рядом северные друзья, дальше сверху вниз Польша, Чехия, Венгрия и Болгария, народы хорватов и сербов. Нет сейчас с нами рядом моего друга и брата с южных земель, Шарукана, под рукой которого бесчисленные воинства и бескрайние степи от Русского моря до Хвалынского и дальше, аж до края земли.

Князя слушали, крутя головами от него к карте и обратно. А Всеслав тем временем протянул руку свежеиспечённому королю, опёрся на его крепкую ладонь и спустился с престола, провожаемый удивлёнными взглядами Олега и Феофании. А из той же неприметной дверки вышли Буривой с Рысью.

— Половецкие воины сейчас помогают нам привести в разум папу Александра, который надумал ставить себя выше Господа и самому решать, кому жить, а кому умирать. Им в свою очередь, как многие из вас, наверное, слышали, помогают в этом богоугодном деле легионы Генриха на севере и войска франков на западе.

От карты рывком повернулся каждый. Про то, что император двинул воинов к Альпам, знали все. Про франков — почти все. О том, что делалось это всё по воле русского колдуна, для помощи его дикому кочевому союзнику, никто и представить себе не мог. Судя по растерянным лицам — даже и сейчас не пробовал. И лишь у одной красивой и величественной взрослой сероглазой женщины промелькнула тень понимающей улыбки. И вовсе уж еле уловимая радость при взгляде на сидевшего рядом с ней сына. Всеслав же продолжал говорить чистую правду, пусть иногда чисто техническую и не всегда всю:

— Мы обсудим торговые и военные вопросы, спорные земли и вековечные тяжбы. И, я убеждён, решим всё мирно, по-дружески, как добрые соседи, что подчас бывают ближе иной родни. Я знаю, о чём говорю, — чуть нахмурился и подпустил в голос строгой скорби Чародей.

Гости молчали. Они тоже знали, о чём он говорил.

— И первым делом я приветствую вас, друзья мои, на первом соборе земель русских и союзных. Тебя, тётушка Анастасия, рад видеть особо, не ждал, что выберешься вместе с Шоломоном.

— Благодарю за приглашение, за встречу и за тёплые слова, Всеслав, — голос Ярославны, низкий и глубокий, завораживал.

— Мы очень рады с Сашей побывать в гостях у тебя. И, если дозволишь, остались бы на свадьбу Романа Всеславича. А там я бы и в Полоцк съездила, не бывала, интересно глянуть.

То, что она назвала сына домашним именем, выдало её волнение, никак более не различимое.

— Рад буду видеть вас! Каждого рад буду видеть, но кого дела не пустят — пойму и не осержусь, — ответил Всеслав, совершенно органично смотревшийся и звучавший уверенно и спокойно, как полноценный и полноправный хозяин и застолья, и дома, и страны, и положения вещей в целом.

— Присоединяюсь к словам матушки, дядя Всеслав, — продолжил властелин мадьярских земель на хорошем русском. — И от всего сердца благодарю за приглашение, непременно будем. А ещё благодарю особо за содействие в переговорах с Шаруканом. В том, что на моих землях теперь мир да лад — огромная твоя заслуга.

Он поклонился со сдержанным уважением и почтением.

— Для того, чтоб принять предложенную помощь, нужны терпение и мудрость. Я рад, что они есть у тебя, Саша! — ответил Всеслав. Давая понять, что «семейным» именем его называть тоже может, раз уж «дядя», по-родственному.

— Хаген, друг мой, заслуживший славу, достойную саг в лютой сече на Александровой пади, — с ценимыми северянами торжественностью и патетикой воскликнул Чародей, привлекая внимание викингов. — Рад видеть тебя здоровым и таким же рыжим! Представь мне соседей и помоги нам понять друг друга хорошо, если им неведома наша речь.

— Грозный конунг Всеслав, сын Брачислейва, потомок Рёнгвальда! Как я мог пропустить такой важный тинг, да ещё и не откликнуться на твой зов⁈

Рыжебородый будто не говорил, а висы пел. И было заметно, что его распирали удовлетворение и гордость за то, что в той кровавой бойне никто из других северных стран участия не принимал, в отличие от него, и что личного приглашения он удостоился первым из северян, вызвавшись собрать остальных.

— Я, Хаген «Тысяча черепов», — с характерной своему племени и роду занятий скромностью начал он, надувшись, — рад представить тебе друзей. Великий и славный Олав, король земель Северного Пути, которые на щедрых и необъятных просторах Руси зовут Норвегией.

Коренастый, почти квадратный, бородатый блондин справа от него поднялся и прогудел:

— Благодарю за приглашение, брат Всеслейв! Путешествие было забавным. Нам попались в порту две лодьи латинян, что везли Александру серебро с наших земель. Плешивые в коричневых платьях, слуги епископа, ещё не знали, что Белые Горы закрыл Генрих. Мы разошлись миром. Серебро осталось нам, а монахи отправились прямиком к Господу, докладывать о проделанной работе и принятых му́ках, как им и положено.

Всеслав хищно усмехнулся, показывая, что против встречи с работодателем ещё некоторого количества католиков ничего не имеет.

— Одну лодью я оставил себе, а вторую отправил в Полоцк по Двине. Не в обиде ли ты? — он поднял белесую бровь, и вся группа скандинавов выжидающе уставилась на великого князя.

— Какие могут быть обиды, Олав? Ты вернул то, что забрали у твоих людей мои враги. На это серебро они купили бы стрел и мечей, наняли ещё одну толпу убийц. Топи их потом… И так раки уж в Днепре с собаку вымахали, — последнюю фразу князь проговорил озадаченно, будто бы в сторону, но услышали все. Северяне начинали улыбаться.

— А если монахи заблудятся и вместо своего Бога отправятся к толстой Хель — я тоже не расстроюсь. Старая выдумщица найдёт, чем занять этих хлюпиков!

Два блондина захохотали, как и Рыжий, что смотрел на обоих с превосходством, мол — «Видали? Что я говорил? Он с самой владычицей мира мертвецов накоротке!».

— Добычу ты поделил по-братски, так о какой обиде может идти речь⁈ Никаких обид меж друзьями и роднёй! И мой поклон, лучшие пожелания и искренняя благодарность тётушке Елизавете-Эллисив. Это она научила тебя нашей речи? — продолжил Всеслав, переждав одобрительные крики и смех северян.

— Верно, языку русов учила Эллисив. Она передала дары, много добрых слов тебе и своей сестре Анастасии, — норвежский король вежливо кивнул матери Шоломона, которая приняла поклон и ответила таким же. Зря я думал, что этикет и викинги существуют на параллельных прямых и не пересекаются.

— Она готовилась отправляться в Полоцк, когда я уходил. Если у Богов будет хорошее настроение, увидимся там.

— Добро. Я всегда рад видеть родню на своих землях и в своём доме, Олав. Благодарю, что смог добраться первым, брат!

— Великий и славный Свен Эстридсон, владыка морей и земель гордых данов, из рода самого́ Бьёрна Железнобокого! — Рыжебородый, что называется, вошёл в раж, представляя последнего из северян, как антрепренёр на зарубежных рингах моего времени или балаганный зазывала любого другого.

Высокий жилистый мужчина в годах повёл рукой над столом, выключая разошедшегося было шведа одним движением. В нём издалека чувствовались сила, привычка и умение править, что драккарами, что странами. И по рисунку морщин было заметно, что на этом лице яростный оскал и хитрая усмешка гостили примерно с одинаковой частотой. Викинги ввиду вредных условий труда, сложности и напряжённости, которые не то,что встречались, а прямо-таки не покидали их при выполнении должностных обязанностей, и начинали выглядеть на со́рок сразу после двадцати. Этому с одинаковой вероятностью могло быть и сорок пять, и шестьдесят пять.

— Я рад встрече и знакомству с тобой, Всеслав. Я нечасто выбираюсь за пределы наших родных морей с подобными, дружескими, визитами, — он выделил предпоследнее слово голосом, подчеркнув уникальность ситуации.

Шутку гоготом оценили оба соседа, и Олав, и Хаген, не раз слышавшие и даже принимавшие участие в других, «недружественных» визитах датчан. Случалось им и принимающей стороной выступать, и воспоминания были не из приятных, но к чему ворошить прошлое за накрытым столом, среди друзей?

— Для меня честь — видеть тебя здесь, Свен Ульфсон, — с уважением кивнул Чародей, давая понять, что наслышан и о родном отце вождя датчан. — Слава твоих походов и твоего мудрого правления вашими землями широко шагает, и я рад, что твой визит на Русь отличается от посещений земель кельтов, англов и франков.

Швед и норвежец одобрительно загудели что-то на своих языках.

— Весёлый перезвон мечей, свист стрел, гул и треск пожаров, крики умирающих — услада для ушей настоящих мужчин и храбрых воинов. Но, думаю, эту музыку мы оставим для наших врагов, которых за этим столом нет, — чуть подражая торжественному стилю саг и вис северян, продолжал великий князь, отметив, какими одинаково хищными стали лица гостей с того берега Варяжского моря.

— Одно лишь тревожит меня, Свен, в том случае, если Боги не лишат нас мудрости и позволят сговориться о будущем, — чуть нахмурился Всеслав.

— Что именно? — датский король не двинулся ни на волосок, но стало как-то предельно ясно: напрягся, изготовился к бою и стал ещё опаснее.

— Враги, мой добрый сосед, враги… Они у нас станут общими. А мои, знаешь ли, очень быстро заканчиваются. Не заскучаем ли? — ответил Чародей, глядя в его льдистые глаза. И улыбнулся лишь в самом финале фразы.

Плечи викингов неуловимо расслабились, а на лицах показались одинаковые улыбки-оскалы.

— Об этом рано говорить, друг мой, — начал Свен на правах старшего из северян. И все они согласно кивнули. — На наш век врагов хватит с избытком. Боги, которым, как известно, по́ сердцу шутки и забавы, наверняка придумают, как не дать нашим мечам заржаветь, а телам — заплыть салом, недостойным воинов. Мир огромен, жизнь долгая, я точно знаю, о чём говорю.

— Ты прав, мой друг, ты совершенно прав. И дел у нас впереди достаточно. И для того, чтобы сделать жизнь ещё дольше, и чтобы лучше узнать, насколько именно огромен мир. Шепнула мне на ухо одна птичка, что за ледяными островами Зелёной земли лежит нетронутый богатый и щедрый край, куда под силу добраться лишь лучшим мореходам на лучших кораблях. Уверен, что на ваших землях, северные соседи, найдётся и то, и другое.

Интерес проявился даже в прозрачных глазах Свена. Хаген и Олав же, в силу молодости, пусть и относительной, только что стойку не сделали, как легавая на утиной охоте.

— Но об этом будет разговор позже, отдельный, обстоятельный, — закруглил разговор Чародей, убедившись, что все трое викингов совершенно точно «клюнули». И перевёл взгляд, кивнув опустившемуся на кресло датчанину, дальше.

— Рад видеть тебя в добром здравии, родич! Очень приятно, что дела и заботы не помешали тебе выбраться. Пусть ты и проделал меньший путь по сравнению с другими, но это не умаляет важности нашей нынешней первой, но, я надеюсь, не последней встречи. Добро пожаловать на русскую землю, мой добрый сосед Болеслав!

В поднявшемся правителе ляхов сейчас никто не узнал бы того, кто неделю кряду пугал дворню и советников, заливая волнения сперва дорогими южными винами, а после них и местными простонародными напитками. Великий князь польский выглядел идеально, даже чересчур. На фоне выступавших перед ним северян он смотрелся, как дорогой спортивный кабриолет рядом с тяжёлой военной техникой. Пусть он не сильно уступал им физическими кондициями, и золота на каждом было примерно одинаковое количество, но ощущение было именно таким. «Чего только не придумают» — удивился Всеслав, глянув на промелькнувшие в моей памяти образы сверкающих машин без крыши и колонн Т-62 и БТР-70 «Сороковой» армии, пыливших по жёлто-серой афганской земле.

Болеслав склонил голову в изящном венце и поправил жестом, выдавшим некоторую напряжённость, могучую орденскую цепь, возлежавшую на облаке белоснежных кружев.

— Благодарю тебя за эту встречу и добрые слова. Здесь уже было сказано о мудрости и терпении, кои есть высочайшие добродетели правителя. Уверен, многие из тех, кто знает тебя или хотя бы слышал о тебе, подтвердят, что великий князь русов славен и тем, и другим. И я не устаю восхвалять Господа и пани Богородицу за то, что они вразумили меня, не позволили повторять ошибок моего бывшего воеводы, изменника и предателя Сецеха, что осмелился против моей воли ступить на твои земли.

Дипломатически фраза была очень хороша. Но, судя по скучному лицу Рыси, он был совершенно иного мнения о том, кто именно вразумил ляхов. Но упомянутая компания ему явно льстила.

— К чему ворошить былое, друг мой? — легко прервал Болеслава Чародей. — Жизнь не стоит на месте, бежит вперёд. Не след и нам копаться в прошлом. Ведь живём мы настоящим и во имя будущего, не так ли?

Поляк кивнул согласно. Кажется, чуть поспешнее, чем планировал.

— То, что осталось позади, будет служить напоминанием, уроком для тех, кому жадность и злоба начнут застить глаза. Думаю, таких нет за этим столом. Поэтому смотреть будем вперёд, не отвлекаясь на мелкие неприятности в прошлом, — ровно проговорил Всеслав, твёрдо глядя в глаза ляху. Отметив, как качнулись кружева на его груди. Ну да, не всякий сможет отнести потерю двух тысяч воинов к разряду мелких неприятностей.

— У нас впереди долгий день, полный разговоров, и, пожалуй, не один. А следом — непочатый край работы. И, если не будет возражений с вашей стороны, начать я хотел бы с подарков. Маленьких памятных сувениров, как говорят в землях франков, — пояснил Всеслав непривычное слово. И щелкнул пальцами.

Заметить, как из потайных стенных ниш показались нетопыри, смогли, пожалуй, лишь он сам с Рысью да патриарх с великим волхвом. И ещё Хаген сделал вид, что ничуть не удивился появлению из воздуха восьмерых вооружённых воинов. Пусть мечи их и оставались в ножнах за спинами. Рыжебородый видел своими глазами, что для того, чтобы превратиться из неподвижной статуи с каменным лицом в смертельную мельницу, вокруг которой свистят и гудят неразличимые глазом полосы бритвенно-острого железа, любому из этих демонов требовалось меньше мгновения.

В руках у них были светлые короба-шкатулки, плетёные из бересты. На богатые дары не похожие вовсе, и от тех, в каких беднота хранила крупу да сушёные грибы, отличавшиеся только знаком великого князя, выжженным на центральном верхнем квадрате.

Поставив беззвучно свою ношу перед гостями, воины по кивку Гната вышли за дверь. Которая не издала ни звука, как и половицы под их ногами.

— Мои сыновья, Роман и Глеб, с детства любили играть в ратников. Мастерили их сами из глины или палочек, — начал Всеслав, собирая удивлённые взгляды. — Теперь у старшего под началом несколько тысяч настоящих, живых, и наших, и степняков. А младший удумал вот таких. Откройте.

С шорохом и берестяным скрипом поднялись и легли в сторону крышки. А гости вынимали из коробок фигурки деревянных ратников.

Три северянина с круглыми щитами, кто с мечом, кто с копьём, кто с секирой. Лях-копейщик. Моравский лучник. Мадьяр с тесаком. Болгарин с саблей. Хорват с дубиной и серб с топором на длинном древке. По одежде и броне, по щитам, форме усов и бород было понятно, к каким племенам принадлежали воины. Викинги покрутили детские игрушки в широких ладонях и поставили перед собой без интереса. Балканцы восхищённо цокали языками. Чех и лях разглядывали фигурки в руках друг у друга, привычно, наверное, стремясь найти в своих изъян и обидеться: конечно, этому-то хорошее подарили, не то, что мне, как в старом анекдоте про лошадку для двух братьев, оптимиста и пессимиста. С той лишь разницей, что эти обидчивыми пессимистами были оба. И лишь юный венгр смотрел на ратников с улыбкой, а на Всеслава с ожиданием очередного чуда. Как и его мать.

— Глядите: можно выбрать единоплеменника, любимого воина. Одного. И играть только им, — чуть тише и медленнее заговорил Чародей, возвращая внимание аудитории. И приковывая его к себе каждым следующим словом.

— Можно взять весь отряд. Восемь бойцов, каждый в чём-то хорош. Кто-то на копьях ловок, кто-то стреляет без промаха.

Хаген набрал воздуха и открыл было рот, видимо, чтобы сообщить, что шведские молодцы побьют любого на море и на суше хоть с мечами, хоть без них. Но Свен, не то услышав, не то почуяв, не глядя на него поднял ладонь и чуть качнул ею. Рыжебородый выдохнул и рот закрыл. А Всеслав, мимолётно благодарно кивнув королю данов, продолжал:

— А можно взять все восемь отрядов. И получить силу, равных которой в мире нет и близко. Которая будет принадлежать каждому, но обходиться в восемь раз дешевле. И с которой нам будет сам чёрт не брат. И с которой мы сможем установить и поддерживать на наших землях мир и порядок.

На деревянных солдатиков смотрели так, будто увидали их впервые, а не крутили в руках всё это время. И на соседских глядели уже по-другому, и не только лях с чехом.

— Но подарок не в этом, — вдруг сказал Чародей. И улыбнулся, когда все до одного вскинули на него глаза, кто со скрытой тревогой, кто с недоверием. И лишь Шоломон и Анастасия смотрели с прежним ожиданием чуда.

— Там на дне в коробочках расчёты Глеба, который эти игрушки придумал. Но не просто поиграл да и кинул, как в детстве случалось. Вырос сынок. Там написано, как сделать так, чтобы эта деревянное малое войско смогло нанять и прокормить настоящее, живое. Я, други, сам не верил сперва. Но убедился, пересчитал сам, и теперь вам говорю, как у нас, русских, принято, прямо и честно: расчёты верные.

Зашуршали снова коробки, потянулись знакомые нашим берестяные блокноты на кольцах, и тоже именные. Правители раскрывали их и всматривались в столбики чисел и строчки пояснений. Кто с бо́льшим интересом, кто с ме́ньшим. Но до нижней строчки добрались все. И снова подняли глаза. На этот раз с одинаковым изумлением.

— Вот так, друзья. Делают их две дюжины мальчишек-пострелят, учеников одного-единственного хорошего плотника. Не так давно в подмогу к ним взяли десяток ратников увечных да полдесятка стариков убогих, что зиму чудом перезимовали, при церквах да монастырях Христа ради побираясь. Старики и дети. Те, кто в тяжкую зиму погиб бы без помощи, кого по сию пору считали обузой и дармоедами. Там указано, сколько они заработали. За месяц, други. В одном только городе. И это уже за вычетом еды, дров, одежды и прочей мелочи, что Глеб на них потратил.

Все снова нырнули в записи.

— Некоторые зовут народ паствой. Их, мол, только доить да стричь можно, да молиться и уповать, чтоб отбить сено да труд работников. Я же советую в них людей видеть, а не овец. Они, сами видели, на добро сторицей отвечают, больше даже.

Это те, кто редкой удачей в метель за забором от морозов да голодухи не околел. А есть и другие, кто в науках силён. Кто лекарский инструмент делает, оружие новое, настои чудодейные, о которых вы наслышаны. Те товары других денег стоят, об них в коробке с игрушками не пишут.

Но мысль-то та же самая: не дави их поборами, поддержи, помоги посильно. С тебя не убудет. А вернётся прибытком небывалым. На ровном месте. Не в богатых одеждах слава правителя. Не в пышных хоромах, не в блюдах золотых, с каких, бывает, и есть-то нечего. Не только в мечах и топорах воинов та слава. А в том, чтобы голода не было, дети не мёрли, чтоб всякий при деле был, честь знал и пользу приносил.

Вот тогда, други, будет мир и порядок. Порядок и мир.

Глава 16

Стоптанный сапог

Эти схемы-таблички про бизнес-модель с солдатиками всю душу вынули, конечно. Нет, чисто технически с изложением её проблем не было, кроме того, что Глебка побухтел малость на предмет того, что подарочки больно щедрыми выходят, и кабы не воля батьки — чёрта с два бы он раскрыл коммерческую тайну. Но одно дело — написать понятные слова и цифры на родном языке, и совершенно другое, как выяснилось — на зарубежных.

С чехами и поляками было проще, с ними давно торговали на Руси, и в свете последних событий с каждым днём всё успешнее. С текстами для сербов, хорватов и болгар возились дольше. В тех краях в том времени ходили римские и арабские цифры, наравне с буквенным счётом, глаголицей и кириллицей. Придумать, как на этой суровой смеси символов изобразить тактику запуска на рынок нового продукта, оборачиваемость, валовую прибыль и маржинальность, оказалось делом очень непростым.

Слушая задумчивые пояснения среднего сына Всеслава, я только диву давался. Но потом решил, что раз уже были деньги, то, значит, были и большие деньги. И те, кто знал, что с ними делать для того, чтобы их становилось ещё больше. И то, что среди них оказался Глеб, было очень кстати. Отработав довольно долго главным врачом, я, конечно, имел определенное понимание об экономике и финансах. Сын князя же сейчас буквально на пальцах объяснял и показывал, что все мои «будущие» знания не шли ни в какое сравнение с его средневековыми. Это было с одной стороны невероятно, но с другой — вполне объяснимо. Больше тысячи лет назад римляне уже строили дороги и торговые центры, стало быть люди, что умели обращаться с денежкой тоже водились. И знания передавать потомкам тоже умели.

Самым трудным оказалось написать самоучитель по «солдатиковому» обогащению для северян. Суровые викинги считали в основном на пальцах, а для передачи данных использовали палочки с насечками, верёвочки с узелками и камушки разных цветов и размеров. У датчан, норвежцев и шведов были в ходу руны, очень похожие друг на друга внешне, но означающие зачастую совершенно разные понятия. Сыну пришлось крепко поломать голову над тем, как сделать изложение стратегии понятным для тех, кто должен был ухватиться за подаренную идею. Ставр в этом смысле помочь не мог почти ничем — он знал языки и мог легко объясняться с каждым из северян, включая тех, чьи диалекты были не самыми ходовыми, но ни писать, ни читать не умел ни на их, ни на нашем. Привлекать к составлению посланий Хагена и его банду приходилось очень выборочно и тонко, что было само по себе задачкой нетривиальной, принимая во внимание их вполне живой и изворотливый ум. Те, кто в моём времени считал викингов тупыми варварами и машинами для убийств, здорово ошибались.

Но результат Глебу наверняка бы понравился. Если говорить аллегориями, то у нас получилось заинтересовать и заручиться поддержкой мировых лидеров, сделать первый шаг на долгом и тернистом пути к миру и порядку. Начав его с жадности и тщеславия. Но мы с князем были уверены, что имели право использовать для достижения наших с ним общих целей любые мотиваторы. А чем ещё можно привлечь внимание властителей, королей и прочих монархов, если не деньгами и военной силой?

Саммит не очень большой средневековой восьмёрки, а точнее даже девятки, продлился три дня. За это время оговорено и принято было очень многое. Удалось разрешить миром, как и планировалось, стародавние споры по народам и территориям, тянувшиеся веками. И был положен задел на будущее, который вполне, кажется, устроил всех участников. Но вряд ли понравился бы Генриху, потому что во многом здорово откатывал назад и на запад успехи в захвате исконно славянских земель, которым десятилетиями планомерно занимались его предки. Но из собравшихся это мало кого волновало.

Выходило, по крайней мере на той самой карте, перед которой подолгу стояли князья и короли, на удивление быстро приходя к соглашениям и компромиссам, примерно следующее.

Свен, Олав и Хаген, за которым два законных правителя признали право говорить от лица всех шведов, поломавшись исключительно для приличия, подписали соглашения о мире, взаимопомощи и незыблемости границ. И уже все вместе договорились о добрососедских отношениях со всеми славянскими племенами на южном берегу Варяжского моря, земли которых пока простирались до правого берега Одера, а в планах должны были дойти и до Лабы-Эльбы.

Хорваты получали Истрию, Карниолу и Каринтию. Подумав, Петар Крешимир и Михайло Воиславлевич ударили по рукам и, по примеру северян, уговорились о союзном государстве. Но пошли дальше и внутренние границы решили сделать чисто номинальными, вроде как на память. И с неожиданным азартным удовольствием приняли предложенное Всеславом название для нового союза: Югославия. Условились и о том, что уже летом, если не случится чего-то незапланированного и непоправимого, Чародей с дружиной посетит их гостеприимные и тёплые края. И лично убедится в том, что отправляемые им уже сейчас военные и гражданские специалисты ничего не напутали и всё сделали правильно. В числе поставленных задач было строительство и укрепление оборонительных сооружений по границам с Диррахием. Что означало это слово, я не имел представления, но судя по карте, располагалось оно на том месте, где в моём времени находилась Албания. Отец Иван пояснил потом, что Византийская империя ромеев делилась на военные округа́, фемы. Одной из таких фем был и Диррахий, крупный портовый и торговый город, откуда шла Эгнатиева дорога, один из тех самых римских трактов, что вёл через Фессалоники прямиком к Царьграду-Константинополю. Всеслав, делая вид, что не замечал бледных сжатых губ и тревожного блеска в глазах Феофании, Олеговой жены, уверенно говорил, что визит будет сугубо мирным и соседским, и на земли ромеев заходить не будет.

К идее визита с горячим одобрением и восторгом отнёсся и делегат от Болгарии, Георгий Войтех. Он вторым из присутствовавших не был наследным правителем, как и Хаген Рыжебородый, но к личной власти и не рвался. Целью его приезда было приглашение на болгарский трон какого-нибудь родовитого князя-воина, чтоб помочь с организацией, а то и возглавить восстание против Византии, которая собирала деньги на войну с сельджуками со всех подконтрольных территорий, но на этот раз делала это очень уж сурово. Про восстания и революции за столом не говорили, щадя чуткую душу и уши Феофании, но решение уже было, и болгарского олигарха, представителя одного из древнейших аристократических родов, более чем устроило.

Чехи и поляки перестали бодаться за какие-то леса с лугами, поняв, что в изменившихся условиях, с теми самыми шестьюдесятью четырьмя ратниками вместо одного, это было мелко и несерьёзно. И в их разговорах зазвучали слова «Франкония», «Швабия» и «Бавария», наверняка всерьёз озадачившие бы Генриха. Хотя, доведись ему очутиться здесь, его бы очень многое удивило и расстроило, конечно.

Общее торговое пространство и военный союз от Норвегии до Албании — вот что получалось. Контроль над Вислой, Одером и Дунаем. Выход к Адриатике. Поэтапный переход на расчёты русскими гривнами и гривенками, который обещал очень упростить взаимодействие, убрав все те лишние этапы, что так расстраивали Глеба. Чтобы получить что-то из, к примеру, франкских или фризских земель, требовалось договариваться либо с северянами, либо с Любицкими, либо с венграми. Первые два варианта выходили выгоднее — торговля и доставка по воде всегда была гораздо дешевле, чем по суше. Но чтоб понять цену, требовалось учитывать очень многое, от урожайности года до настроения кормчего и погоды по маршруту. Всё это влияло на конечную стоимость, а то, что покупалось за марки, фунты или гульдены, потом продавалось нашим за гривны. Которые на Двине, Днепре, Десне или Волхове имели разный вес. Раньше. Теперь уже одинаковый.

Задумка Глеба по товарообороту вполне уверенно выполняла и перевыполняла план, наводя на светлые воспоминания о комсомольской юности и социалистических соревнованиях. К уже имевшимся во владении или пользовании великокняжеского торгово-логистического товарищества лодьям и насадам в скором будущем должны были добавиться ещё три судна, работа над которыми уже велась на новгородских верфях. По Двине такие, чтоб могли брать на борт до двадцати тысяч пудов груза, никто не делал, а на Ильмень-озере были мастера. В стоимости судов приняли посильное участие любичане, которых сын в очередной раз «купил» — пообещал «простить» часть ранее выданных кредитов, если они вложатся в постройку. И взрослые пузатые и бородатые дядьки привезли новгородцам настоящую гору серебра, в пояс кланяясь потом Глебу за оказанную божескую милость. Фактически просто перекладывая его же деньги из одного его кошеля в другой, тоже его, отдавая уже имеющийся долг не в казну или сундуки, а сразу внося условленный задаток за строительство флагманов будущей торговой флотилии. Ещё и на доставке сэкономил, хитрец, на перевозке серебра от Киева до Ильменьских доков против течения. Об этом с ним ещё один многообещающий разговор получился.

Сидели над картой, планируя, считая и проверяя по нескольку раз временны́е и денежные преимущества новых маршрутов, которые должны были стать доступными русским грузам, если удастся сговориться во Владимире-Волынском. До выхода оставалась буквально пара дней.

— Смотри, вот тут, где Двина наша в Варяжское море впадает, места есть красивые и удобные. Там бы порт заложить большой, со сходнями и пристанями хитрыми, на две высоты, чтоб с наших лодий на кнорры северян перегружаться быстро. Можно, наверное, придумать, как та́ли и блоки использовать, но тут Кондрата надо звать, сам я не соображу, — я смотрел на то место, где в моём времени была Рига. — Если под Смоленском, тут вот, где с Ка́спли на Днепр волок лежит, тоже что-то поумнее сладить — дня три-четыре можно сберечь. А то и все пять, — князь почесал правую бровь.

— Те же та́ли, какими рыбу с Почайны поднимали? — уточнил Глеб.

— Да. Говорили, что даже те, что мы на скорую руку сляпали, чуть ли не три сотни пудов вытянули. Рыбы там, конечно, мало было, льдин больше наловили…

— Дядька Кондрат говорит, весны ждёт-не дождётся, как берег оттает, чтоб можно было быки-опоры ладные вколотить. На них, на дубовых, грозился этот твой «кран» сделать таким, чтоб пять сотен поднимал за раз, — внимательно глядя на карту и «шагая» по ней очень импровизированным циркулем из расщеплённой и перевитой ниткой палочки, отозвался сын.

Восемь тонн выгрузить или перебросить на другое судно разом — это очень хорошо. Значит, новгородцы смогут раз в пять меньше на разгрузке-погрузке стоять, сперва тут, у нас, а там, глядишь, и по остальным крупным портам задумку переймут. Вон, стиралки-то переняли уже, в Европу и Скандинавию теперь десятками уходят. И, что удивительно, спрос не падает в тех краях. Наши-то ушлые, Псковские-Новгородские, взяли по парочке, нехотя и лениво, на пробу, дескать, а потом стали сами такими приторговывать. Попроще, понятно, и ломались их поделки-подделки чаще гораздо, но они показали высокое коммерческое мастерство и изворотливость, восхитившие разозлившегося было Глеба: стали за небольшие деньги чинить свои стиралки, подрядив под это по одному плотнику почти в каждом крупном городе в своих краях. Схема, идеально работавшая тысячелетиями, как выяснилось: купить дешёвое барахло, а потом потратить ещё три-четыре его стоимости на починку или расходники. Но не сразу же, не одновременно. А это куда как подъёмнее, чем купить сразу хороший товар, но подороже.

Пересчитав ещё раз маршруты, сын крепко задумался, чиркая свинцовым карандашом по бересте.

— Ну, как ты, бать, говоришь — не дороже денег. Санные да речные караваны с серебром часто гонять придётся, на охрану, на кормёжку, на ночлег тратиться. Но оно точно того стоит, — уверенно кивнул он. А я вспомнил ещё кое-что из той книжки, что из-за Лёшиного забора бубнила искусственно-интеллектуальная девка из смартфона.

— Гляди-ка, сын: ставим в Полоцке, здесь, в Киеве, да в том порту, что в устье Двины будет, и ещё, где надумаем, по теремку или даже острожку малому. Или покупаем, подумать надо, посчитать, ты лучше справишься. В каждый из них разом, одним большим обозом закидываем мешки с золотом. А на бересте или коже, да хоть бы и на медной табличке пишем: сто гривен, тысяча гривен, сто тысяч гривен. И печатью моей заверяем. Кто такую штуку в любой из острожков-теремков приносит — тому нашей волей столько и выдаётся, сколь написано было. Дело не стоит, денег не ждёт неделями, как вон в распутицу, например, или когда лёд не крепок ещё. Золото в теремки те торговый люд сам приносит, чтоб на таблички сменять, а не тянуть через семь рек да девять во́локов. А запасы или излишки возят только наши дружинные, на которых нападать дураков почти нет. Что думаешь?

По разгоревшимся глазам Глеба было совершенно ясно: думал он много, очень много, напряжённо и во все стороны сразу. И схватывал влёт. Поэтому планы первой на Руси банковской системы они с Одаркой принесли уже на следующий день, сверкая одинаково красными, но одинаково счастливыми глазами. Мысль, переходящая в действие со скоростью, совершенно не характерной для размеренного Средневековья. В других местах, не в наших. И голуби полетели в Полоцк и Олешье, город возле устья Днепра, где средний сын великого князя русов и старший сын великого хана половцев ещё с зимы обустраивали порты и склады, удивляя греческих шпионов неожиданным для не самого проходного места размахом. Судя по заделу, должно было получиться круче, чем в Суроже, Белой Веже и даже самОй Тмутаракани.

Всё это было в новинку королям с князьями. Не было в ту пору, да и не только в ту, у властителей привычки делать что-то друг для друга просто так, бесплатно. А тут непонятный Чародей подарил, вот взял и даром отдал, небывалую штуку: возможность из никому не нужных щепок при помощи стариков и малых детей, к труду в полях и на море непригодных, получить стабильный источник дохода, живых денег. Которые народ отдавал сам, без гнева, страха или обиды, практически с удовольствием. А озвученные мысли о том, что иноземных ратников будут с радостью покупать на любом торгу, где уже хоть пару месяцев торгуют собственными, правителей тоже удивили. Выходило, что не нужно было ни бороться за рынки сбыта, не выживать с них конкурентов. Потому что конкурентов не было. Один и тот же товар — простая, да не простая деревяшка — должен был продаваться при соблюдении двух простых условий. Фиксированной цены и наличия детей. Хотя диковину в Киеве, например, уже начинали покупать, собирая маленькую, игрушечную, но Всеславову дружину, и взрослые.

В последний день саммита, когда были обсуждены все первоочередные вопросы и примерно три четверти тем «второго приоритета», к которым относилась и международная торговля деревянными солдатиками, в зал вошёл быстрым шагом один из Алесевых. Короли с князьями насторожились было — их дружинных в соответствии с негласным Рысьиным протоколом запускали только в сопровождении минимум двух Всеславовых, из тех, что умели ходить сквозь стены и появляться на голом месте без единого звука. Но воин прошёл спешно к воеводе, протянул с поклоном какую-то белую тряпочку, и вышел, развернувшись странно и красиво, в два приёма, чеканя шаг подковками сапог.

Гнат пробежался глазами по мелким убористым строчкам, не поведя бровью, сложил тряпочку вдвое и передал так великому князю через волхва и патриарха. Старцы не стали разворачивать послание, но на Рысь уставились с нескрываемым интересом, даже можно сказать — с очень явной выжидательной настойчивостью. Сиди они в «Ставке», наверняка уже орали бы наперебой: «Ну чего там? Да не томи ты, бесова душа!».

Рысь посмотрел на то, как сощурились глаза Чародея, медленно, вдумчиво, слово за словом вбирая текст послания. Увидел знакомый жест, когда друг, как всегда в минуты крепкого раздумья, чесал ногтем большого пальца правой руки старый шрам над чуть поднятой правой бровью. Посмотрел на отца Ивана с Буривоем, которые уже только что не дымились. Пожал плечами и ответил со свойственной ему лёгкостью и несвойственной лаконичностью:

— Папа — всё.

Глава 17

Радости встреч

Обратный путь занял девять дней. Сперва было вообще собирались до Горыни дойти, спуститься по ней до Припяти и добраться до Киева, как в спальном вагоне, но решили не шиковать. Денег и богатых подарков было с избытком, а вот времени как обычно не хватало. Но и те несколько дней неспешного, хотя точнее было бы сказать, не такого поспешного, возвращения мы со Всеславом проживали так, будто они были последними: успели и поохотиться, взяв тура — здоровенного, под тонну весом, бычару, чёрного, с белой полосой по хребту и рогами длиной в руку взрослого человека. И у костров посидели вдоволь, с песнями под гусли, с которыми, как выяснилось, не расставались аж трое Алесевых. Не обошлось и без курьёзов.

На еле заметной лесной дорожке скучали трое. Престарелого вида мерин с отвисшей губой и торчавшими костями, похожий чем-то на него старый дед с длинными белыми волосами и бородой и телега, похожая на них обоих, упёртая в ещё молодую, но уже жёсткую травку сломанной задней осью. Заднее правое колесо лежало отдельно с видом индифферентным, делая вид, что этих троих неудачников видит впервые в жизни.

— Бог в помощь, старче! — прикрикнул Гнат, дождавшись отмашки от четверых своих, что показались поочерёдно впереди и по бокам, в разных местах за деревьями. Кажется, четверых, но не факт. — Ждёшь кого, или так отдыхаешь?

— Ох ты! Откель вас столько взялось-то, сынки? — подскочил было дед, но тут же охнул и схватился за поясницу.

— Так оттель же, — максимально откровенно пояснил Рысь, ткнув большим пальцем себе за спину.

Мы подтянулись к месту ДТП, осматриваясь и осматривая встреченных. Мерин ни малейшего интереса к нам не проявил, как и телега. Колесо тоже старательно проигнорировало. Дед же моргал мутноватыми по возрасту глазами, не веря им, наблюдая за тем, как из-за ёлок выходили шагом всё новые и новые кони.

Всеслав спрыгнул легко с Бурана и подошёл к телеге. На ней лежала пара мешков, деревянная лопата, моток волосяной верёвки и худая копна старого, аж серого, сена. Рядом с дедом отдыхал на травке не замеченный ранее топор, а под осью — слега́, стволик видно недавно срубленной сосенки. То ли «поддомкратить» дед собирался свой транспорт, то ли ось новую подготовил. А может и то, и другое.

Чародей взялся двумя руками за край под бортом и чуть шевельнул. Внезапно вся конструкция поднялась, едва не оторвав от земли левое заднее колесо.

— Чего самому-то жилы рвать, княже? — прогудел рядом Гарасим, подошедший неслышно, по-лесовичьи.

— А ему сидеть надоело, прилечь вот решил. Сейчас бы спину прихватило, как вон тому — и всё, дальше только на холстине меж двух коней, — пояснил со свойственным и характерным ему человеколюбием Ставр. На этот раз он ехал не на груди, а за спиной, изводя всех, двигавшихся следом, подобными комментариями и пожеланиями.

— Да сплюнь ты! — тут же возмутился Рысь.

— А ты ближе подойди, чтоб мне слюней зря не тратить! Трудно было пустым местом путь проложить? А ну как засада? — вскинулся безногий.

— Тут во всей округе одна засада. У Гарасима вон за спиной в коробе едет, — буркнул недовольно Гнат, но тему развивать не стал. Вместо этого развил деятельность.

По его взмахам под осью тут же появился сам собой удачно подвернувшийся и подошедший по высоте кусок ствола дерева, на который и опустил бурый великан телегу. Хотя по нему не было заметно, чтоб вес его хоть немного тяготил.

Всеслав поднял дедов топор, пощупал пальцем лезвие. Отточен инструмент был как надо, и по стволу сосенки это тоже было понятно. За пару ударов обухом князь выбил старую сломанную ось. Отложив топор, взял слегу и подал к левой части телеги. Там чьи-то умелые руки подхватили и определили тот конец на место, установив одним махом и старое колесо. Чародей поднялся и принял второе, то самое, что лежало с независимым видом.

— Дёготь-то есть ли, старче? — спросил он у продолжавшего хлопать глазами деда.

— Ась? — приложил тот к уху коричневую аж до черноты ладонь с узловатыми пальцами.

— Крыльцо покрась, — пробурчал воевода, удивив нежданной тягой к изящной словесности, протягивая Всеславу ведёрко с лыковым помазком внутри, наверняка полученное от запасливого Алеся. Но проделал он это с такой гордостью, будто сам хранил его за пазухой аж от самого Киева, мучительно дожидаясь нужного момента. И искренне радуясь теперь тому, что тот, наконец, настал.

— Храни тебя Боги, мил человек, — склонив голову, обратился к великому князю владелец мерина и телеги. — Как звать-то тебя? Чтоб знать, кому благодарность через них слать.

— Всеславом, дедко, — помазок в руках Чародея споро покрывал ось и отверстие в ступице густым жирным вонючим дёгтем. Ну а как же — Алесевы мастер-классы пропускать в дружине было не принято, ни по ветеринарии, ни по устройству и эксплуатационным свойствам здешнего транспорта.

— Доброе имя батька дал тебе, доброе! Как у великого князя нашего! И душа у тебя, знать, добрая: остановил ватагу-то, не прошёл мимо, помогать старику взялся, — не унимался дед.

— Ага, — пряча улыбку в бороде, кивнул Всеслав, прилаживая на место колесо и проворачивая его вокруг оси несколько раз, прислушиваясь к звуку.

Гарасим приподнял задок телеги и пинком отправил пень-опору куда-то на ту сторону, откуда донеслись возмущённые крики. Но никого не зашиб. Кажется.

— А ты, борода, десятка два зим тому назад не гулял ли, часом, возле По́знаня-города, промеж озёр? Где Победзиска-сельцо? — прохрипел неожиданно Ставр, глядя на седого старца как-то странно.

— А ты кто таков, чтоб спрашивать? — неожиданно резко вскинул голову на громадную фигуру древлянина старик. И голос его звучал иначе, не так, как он вызнавал у случайного помощника имя, чтоб Богам за него поклониться при случае. Твёрже и злее.

— А ты засапожник из-под задницы убери да от косы-горбуши обломки из-под лапоточков вынь. Там, глядишь, и поговорим ладом. Не бойся за живот свой, старче. Эти хотели бы — давно б забрали. Янко, сними стрелу с тетивы. Признал я его. Как же тебя занесло-то сюда, дядька Горыня?

— Слабы глаза-то уж у меня. Не призна́ю тебя никак. Кто ты есть? — напряжение в голосе деда не пропадало, но теперь к нему добавилось удивление.

— Ставр я, Черниговский. Мы с тобой вместе за Мечеславом, чашником Мешко Второго, до самых прусских земель тенями шли тогда. А там, помнишь ли, помогли пруссам верное решение принять насчёт него. Очень они опечалились, когда узнали, сколь их родичей под той Победзиской в землю легло.

Гарасим, стоявший полубоком, в ходе этой речи поворачивался всё больше. И к концу её два старика смотрели друг на друга во все глаза. Повисла тишина.

— Ты гляди, что делается на миру? Слыхал я, в тот год, как половцы пришли второй раз, на шестую зиму с той, как их Болуш с нашим Всеволодом уговор сладили о мире, убили тебя, — голос седого подрагивал.

— Не добили, дядька Горыня. Ополовинили вот только, — Ставр хрипел всё сильнее.

Повинуясь знаку Всеслава, прямо возле ног древнего деда, на лесной дорожке, затерянной в глухих непролазных дебрях, расстелили дорогую красную скатерть и уставили её яствами и питьём. Разгорался чуть поодаль костерок. Запахло сытным духом жареного мяса.

Когда Злобный Хромец Ярослав в очередной раз отправился платно помогать Казимиру, королю Польши, воевать предателей и изменников, которые едва не разорили все земли Пястов, в дружине его встретились-познакомились молодой розмысел-разведчик Ставр и матёрый воин Горыня. Живой и хваткий парень впитывал воинскую науку на лету, став старшему то ли братишкой меньшим, то ли сыном названым. После сокрушительного поражения войска Мечеслава Мазовецкого, что был кравчим-виночерпием при деде Болеслава, эти двое в числе десятка гнали его до прусских земель. Опальный и разбитый военачальник хотел уйти за Варяжское море, отсидеться и подкопить сил там. Но Горыня нашёл правильные и убедительные слова. Пруссы, встретив остатки загнанных и выбившихся из последних сил мазовшан, добили последних, а самого Мечеслава затащили на верёвке за двумя конями на высокий холм, где и прибили к шибенице-виселице, спиной к восходу, чтоб и после смерти не видать ему было Солнца красного. Слишком уж много детей, мужей, отцов и друзей потеряли они среди тех, кто отправился было помогать виночерпию становиться королём.

После разошлись пути-дорожки ратных товарищей. Ставр остался в дружине, а Горыня, забрав положенное-заслуженное, отправился в родные края, под Дорогобуж, где и обосновался с молодой женой, её родителями и братьями. Хуторок их был крепкий, соседям на диво: скотина росла, не хвора́я, борти в лесах полнились мёдом и воском, хлеба́ росли на сведённых участках ле́са на диво густо и дружно. А потом пришёл мор.

Лет пять как проводил ко пращурам старый воин родню. Всю, до последнего человека, до младшего внука. Ставром его назвали, в память о давнем дедовом друге, которого тот считал погибшим. Две зимы было мальчишечке.

Заросли быльём делянки-лужки́ на лесных опушках. Обветшали да рассы́пались почти все борти на деревьях. Доживали последние деньки и костлявый тощий мерин с оттянутой губой, и сам Горыня, бывший чудо-богатырь.

Рассказ его слушали молча, хмуро. Бывает так, что Боги на ровном месте начинают гневаться на человека. Тому и невдомёк, за что сыплются напасти, как из дырявого мешка, одно за другим. Но Богам виднее, и спорить с ними — дело дурацкое. Пережить испытания, что насылают они, удаётся редким единицам. Про таких потом сказки сказывают да песни протяжные поют лирники на торжищах. Но Горыне было не до песен. Ехал он на дальний лужок за сеном, чтоб Сивка его с голодухи не околел. Да думал силков там на зайцев поставить — много их в тот год наплодилось. Дальних целей у старика уже не было, а прибирать Боги всё никак не спешили.

— А коли на подворье твоём, дядька Горыня, поселятся тебе в помощь да на радость десяток-другой ратников справных? Со скотиной подсобят, поправят, что обветшало. Голубятню сладят, чтоб на птичек божьих глядеть можно было? — предложил Ставр старому другу, не сводя блестевших глаз со Всеслава.

— А ты нынче как и где живёшь, друже, что так щедр стал? Нет, ты для друзей-то и раньше последней куны не жалел, но чтоб вот так, средь леса первому встречному-поперечному обещать Ирий с голубями? — невесело усмехнулся старик.

— Да там же, если без лишних слов. Великому князю советами помогаю в меру сил и умишка своего скромного. Не гонит пока — и то вперёд, — проговорил Ставр, продолжая смотреть на Чародея.

— Рысь, распорядись. Славному Горыне помочь, хуторок в порядок привести, как в Ставрогнатово чтоб стало. Два десятка пусть службу несут крепко, а дедко Горыня, глядишь, чему и обучит их из старых штук. Не откажешь, дедко, принять гостей на постой? — спросил Всеслав у старика, что ухватился обеими руками за длинную бороду, сжав тёмные узловатые пальцы так, что суставы побелели.

— Рысь? Воевода Гнат Рысь? — неверяще, шепотом переспросил он.

— Я, дедунь. Давай-ка вон на мясо налегай. И сбитень тоже хорош, не откажи, — окружил заботой очередного старого ратника молодой душегуб. — А мы всю голову поломали, куда столько мяса девать? Князь-то батюшка тура по дороге взял нынче, да здоровущего, с гору! У тебя ледник-то есть ли?

— Князь? Всеслав Брячиславич? — ещё тише, прерывающимся голосом ахнул дед.

— Он самый, дедко. А Сивке своему спасибо скажи — удачное место он выбрал, чтоб колесом в тот корень влететь. Я вот что думаю, княже: надо сюда дедушке внучат прислать. Они, боюсь, к нашему приезду весь Киев если не заставят нагишом кругами бегать, то обнесут!

И Гнат, как выяснилось потом, будто в воду глядел.

Они шли по шумному торгу, разглядывая невиданные диковины и слушая чужую звонкую речь, которую понимали с пятого на десятое, хоть и потратили несколько недель на её изучение у торговцев и рабов из этого края. Слухи о великом князе русов дошли и до их земель, великой Иберии, и навели некоторых представителей аристократии на мысли покинуть на время родные горы и посетить лесные края. Постоянные схватки с сельджуками вынуждали искать любые возможности для укрепления грузинского царства. Византия, не заинтересованная в этом, на уступки шла крайне неохотно, а помогать деньгами и войсками привычки сроду не имела — ей было выгоднее дождаться, пока те самые сельджуки вырежут армян и грузин до последнего, и лишь после этого выйдут к исконно ромейским землям.

Высокие, статные, гордые горбоносые брюнеты прибыли Руссим морем, проведя несколько дней на землях половцев. Где про успехи и чудеса русского князя наслушались ещё больше. Посмотрели и на Олешье, оценив размах строившихся портов и складов. В Византии таких не строили давно. Поднявшись по Днепру, оценили курган Александровой Пади на правом, пологом берегу, что поднимался едва ли не вровень с левым, крутым. И прочитали вытесанную на скале надпись на греческом и латыни: «Приходите все — так будет с каждым». А когда сменился ветер — ощутили тяжкий гнилостный дух. Всё, что осталось от десятков тысяч латинян, как рассказывали кыпчаки перед отплытием. Каждому из которых Чародеевы мясники отрубили го́ловы и отправили их в Рим, не поленившись и не пожадничав нанять для этого все свободные суда в портах Русского моря.

Десяток гордых горных князей в непривычных одеждах обходили лавки, задерживаясь у тех, где их что-то интересовало. То есть почти у каждой. Иногда отгоняя слишком медленных по их мнению местных, что освобождали путь иберийским воинам без привычной тем дома поспешности. Тут-то и случилось.

— Пшёл прочь! — шедший первым высокий воин с горделивым лицом толкнул древком копья нескладного, перекошенного на одну сторону, мужика, который, по его мнению, слишком долго мешкал, прежде чем освободить дорогу к прилавку уважаемым людям.

— Нет! — только и успел громко вскрикнуть падавший навзничь медленный покупатель. — С-с-с-стоять!

Последнее слово он еле вытолкнул из себя, чудом преодолев страшное заикание. А десяток горцев замер. Как и вся торговая площадь, над которой внезапно повисла совершенно нехарактерная тишина.

Над упавшим, лицо которого оказалось покрыто страшными шрамами с одной стороны, стояли два парня лет по четырнадцати-пятнадцати. И в руках у каждого был настоящий меч. Судя по тому, как неуловимо они появились из ниоткуда, и как держали отточенное железо — пользоваться им умели.

Но остановило горячих гостей с Кавказских гор не это. Возле каждого из них так же из ниоткуда возникли мальчишки, многие даже помладше тех, с мечами. И именно они сделали совершенно невозможным дальнейшее продвижение к лавке. И вообще любое движение. Те, кто ростом доставал хотя бы до плеча южным гостям, прижимали к их горлам ножи, кривые, похожие на степняцкие. Те, кому рост по малолетству до шей дотянуться не позволял, держали лезвия у тех мест, у каких могли. И эти, кажется, пугали грузин ещё сильнее. У шедшего в середине самого крупного, с самым властным взглядом и орлиным профилем, на спине прямо поверх странного шерстяного плаща с капюшоном, клещами висели два паренька лет восьми-десяти. Один прижимал такой же, как у остальных, нож к коже под крупным выдающимся кадыком. Второй, цепко держась левой рукой за ухо горца, правой рукой чудом, кажется, остановил острие кривого клинка прямо перед правым глазом. Который будто бы стал вдвое больше в размерах, но не двигался и не моргал. Потому что железо касалось нижнего века.

— Ст-ст-стоять! — повторил, опираясь на протянутую ладонь одного из стоявших рядом парней, упавший. Он принял отлетевший от толчка костыль от другого, прижал его подмышкой и рукой за штанину переставил поудобнее правую ногу. От первой фразы грузин до этой его, снова прозвучавшей с большим трудом, прошло хорошо если семь ударов спокойного сердца. Из них четыре он повторял команду.

— Э-э-э, генацвале, нехорошо вышло, ай как нехорошо, — раздался справа спокойный голос. Все, кроме главного, которого к движению глазами по-прежнему не располагал нож, нацеленный прямо в зрачок, посмотрели туда. Не повернулись, не изменили положения тел ни на волос — просто перевели взгляды.

Из-за лавки выходил неторопливо, опираясь на палку-посошок, но, кажется, больше для важности, высокий взрослый мужчина. Судя по лицу — тоже бывший воин. А судя по тому, как быстро и абсолютно молча образовалось вокруг него пустое свободное место на только что битком набитом народом торгу — не бывший и не из последних. Он подошёл к стоявшим у прилавка мальчишкам и тому, со шрамами. И кое-кто из гостей вздрогнул. В приоткрывшемся веке заики блеснула сталь, холодно и серебристо-серо.

— Кузьма, не зашибся ли? — с избыточной даже заботой поинтересовался подошедший. При каждом шаге правая нога его как-то странно щёлкала.

Тот, кого он назвал Кузьмой, только головой мотнул, мол, нет, всё в порядке. При этом ещё раз сверкнув железом. Из головы.

— Это, гости, герой и почётный воин ближней дружины Всеслава Чародея. Нынче по увечию, в лютой схватке с сотнями ляхов полученному, за отроками приглядывать князем и воеводой поставлен. И, видится мне, ловок в этом на диво. Чудом успел крикнуть. Кабы не успел — в лоскуты бы вас мальчики напластали уже. Они же тоже во Всеславову стаю попасть хотят. К вражьим крови да мясу с малолетства приучены.

Антип Шило говорил спокойно и размеренно. Предварительно поманив пальцем какого-то невзрачного чернявого мужичонку из толпы, чтоб толмалчил-переводил иберийцам. За спиной у переводчика стояли две морды вида сугубо неприятного. Они, кажется, и принесли того на торг.

— Вот и не знаю теперь, как бы миром-то уладить. Как-никак честь воина затронута, а это не комар чихнул. А в городе, как на грех, ни великого князя, ни патриарха, ни великого волхва, ни воеводы. Скоро уж прибыть должны, да дождётесь ли? Кузьме вон рукой махнуть — и вас всех обратно на лодью в одной тачке свезти можно будет. Головы только придерживать, чтоб не выкатились.

— На мнэ вина. Я задэл воина — мнэ и отвэт дэржать! — твёрдо, хоть и сипло, проговорил тот, в чьей руке по-прежнему было копьё.

— Что от вины отказываться не стал — то поступок правильный, то хорошо. Но не мне, убогому, гостей иноземных судить за урон воинской чести княжьего дружинного человека. Давеча, вон, приходили латиняне. Так их сам великий князь судил, с Михаилом Архангелом. Да вы, думаю, место то, Александрову Падь, на лодье проходили, — Антип не менял ни темпа, ни напевности. Опыт общения с воинами и с людьми, от закона и правды далёкими, вёл его разговор привычным путём: сперва вынудить собеседника признать ошибку или вину, а потом уж раздеть и разуть, ту вину искупая.

Высокий, стоявший в центре, проговорил что-то в ответ, громко, напевно, как человек, привыкший и умевший командовать, но вряд ли просивший прощения у кого бы то ни было хоть раз. В речи его звучали необычные слова: диди мепе, батоно и бичо*.

Антип послушал толмача, который, заикаясь чуть легче Кузьмы, рассказал, что это высокие посланники от великого царя Иберии к великому царю-князю русов, и что они готовы дождаться княжьего суда и принять любое его решение. И просят убрать мальчиков.

— Кузьма, попроси ребятишек отпустить гостей. Я провожу их на княжье подворье и самолично прослежу, чтоб дождались они прибытия. Среди них нет трусливых и нечестных, я из тех краёв людей знаю. Если там слух пойдёт, что посланцы самого́ Баграта Багратиони сбежали от правосудия — ни им, ни их родне жизни не станет. Там честь свято берегут, как у нас почти, — никто по лицу Шила не догадался бы о его подлинных эмоциях.

Страшный со шрамами и серебром в пустом глазу издал звук, похожий на какую-то большую птицу, что щёлкала клювом по весне на привольной полянке. И юные душегубы исчезли. Вот просто взяли и пропали, как и не было их никогда. Пара иберийцев, которых удерживали на месте те, кто им едва до пояса доставал, спешно проверили целостность богатых шароваров. И, кажется, собственную комплектацию, облегчённо вздохнув. Высокий провёл пальцем под кадыком и поморщился, коснувшись глубокой царапины. Которая, в принципе, могла бы легко протянуться аж до самого хребта — такими острыми ножами и слабая рука могла разделать барана. Мысль об этом заставила его нахмуриться. И махнуть рукой своим, призывая следовать за тем общительным, со щёлкавшей ногой.

Didi Mepe, batono, bijo (груз. დიდი მეფე, ბატონო, ბიჯო) —великий царь, господин, мальчик).

Глава 18

Так выпьем же за то…

Первыми заозирались по сторонам Гнат и Немой. Стоял тёплый тихий вечер, было уже довольно темно и попадать в город решили не главными воротами, а нашими, неприметными, откуда было ближе всего до княжьего подворья. Кони ступали по отросшей уже высоко траве тихо, всадники тоже между собой не переговаривались, чуя близкий дом. Даже Ставр молчал. И тут, на выходе из леса, донеслись из-за высоких городских стен неожиданные звуки.

Рысь водил головой из стороны в сторону, в поисках если не врага, то хотя бы того, кто объяснил бы ему, что это за музыка и что это за голоса. Слова пока не различались, но напев совершенно точно был не здешний. Ближе к стенам услышал пение и я. И в голове сразу пронеслись образы блондина-очкарика, умудрённого опытом портье гостиницы и маленькой птички, что опалила крылья, оторвавшись от коллектива. Всеслав, услышав голоса внутри нашей с ним головы, сравнил их со звучавшими снаружи и отметил неоспоримое сходство. А потом, копнув поглубже в мою память, посмотрев найденную там карту Грузинской ССР, кивнул. Не зря мы с ним столько времени рисовали границы земель и учили этому остальных.

— Давно иберийцы гостят? — вопрос Чародея лишил дара речи нетопыря, что вышел из воздуха в трёх шагах впереди.

— Кто? — настороженно спросил Гнат.

— Народ с восточного берега Русского моря. В их стране много гор, много солнца, растёт мускатный виноград, пасутся большие отары. И там очень любят и хорошо умеют готовить, есть и петь, — задумчиво, в такт шагам Бурана, ответил князь.

— Второй день, княже, — «включился» наконец встречающий. — Их Шило привёл. Они на торгу с Кузькой повздорили.

— И по сию пору поют? Хреново он учит своих оглоедов! — вернулся звук и ко Ставру.

— Там замятни-то особой и не было, мальчонки этих в ножи взяли вмиг. Кузька еле успел смертоубийство остановить. А там как раз мимо случайно Антип проходил, — продолжал на ходу докладывать ратник. Не видя, как поменялось лицо воеводы, который наверняка заподозрил, что старый тайный разбойник оказался в центре назревавшего международного скандала не просто так, а как бы не сам его и заварил.

— Шило им попенял, что, дескать, плохо с нападения на княжьих людей знакомство начинать. Но сам судить не взялся, проводил на двор и велел вас дожидаться. Они второй день и ждут. Вчера курицу с тёртым орехом готовили — всё подворье слюной изошло. А нынче, чуешь? Кабанчика жарят. Лучше б вчера было изойти, вот те крест! Прости, владыка! — и он склонился перед отцом Иваном. Который поводил ноздрями, как старый сторожевой пёс.

— Бог простит, воин. А в тех краях, слышал я, веры православной придерживаются? — уточнил он.

— Истинно так! Прежде, чем на подворье зайти, Софию посетили, молились истово, но по-своему. Свечей купили, не скупясь, — с готовностью отозвался ратник.

— Ишь как выводят, шельмы, — протянул Буривой. — Ладомир учил: кто поёт ладно — плохим быть не должен. Чаще всего по его и выходило. Глядишь, и на этот раз не подведёт наука.

— Посмотрим. И послушаем. Поют и вправду знатно, — кивнул Всеслав, с улыбкой слушая мощный многоголосый запев, в котором слышались и шум горного потока, и гул огня в очаге, и шелест ветра в орлиных крыльях.

Возле сложенного из плоских кирпичиков плинфы невысокого мангала священнодействовал один из гостей. Подпевая время от времени в каких-то, видимо, важных местах, где требовалось общее участие. У длинного стола, установленного прямо посреди двора, стояли остальные, выводя напевы голосами низкими и высокими, громкими и потише, но всё вместе это чаровало, как Дарёнины или Леськины песни. Но если те либо спать укладывали, либо наоборот делали сон глупой и обидной тратой времени, то песнь мужских голосов наполняла какой-то торжественной уверенностью, а одновременно умиротворением и благостью, будто отец Иван с амвона благословил.

— Гамарждоба, генацвале! — сорвалось у меня с языка, едва закончилось пение. Ну а что ещё было сказать? Салам аллейкум?

— Гаумарджос, батоно Всеслав, русэбис дидо мепео*! — раздалось в ответ теми же музыкальными голосами. На этот раз в их хоре было чуть меньше слаженности, зато отчётливо был слышен солист — самый высокий и самый носатый.

* Гаумарджос, батоно Всеслав, русэбис дидо мепео! (груз.) — Да здравствует Всеслав, великий царь русских!

Они развернулись в нашу сторону одинаковым движением, даже тот, что колдовал над шашлыком. Хотя какой это шашлык? Тут десяток грузин, за такое и обидеться могут, наверное. Это, конечно же, мцвади, бриллиант грузинской кухни, идеальное сочетание мяса, лука, жара и специй, где нет места ни уксусу, ни кефиру, ни, упаси Боги, майонезу.

К этому времени у нас успели увести коней Алесевы ребята, а на крыльцо повалили домашние: Глеб, Дарёнка с Рогволдом и Лесей. Странно, но вышедшие следом Домна и Одарка тоже не воспринимались чужими.

— Тятя! Тятя дома! — закричал звонко сынок с гульбища.

Великий князь приложил ладонь к сердцу, давая понять гостям, пусть незваным и в очень шатком правовом статусе, что семья — святое, и, не дожидаясь их улыбок и понимающих кивков и возгласов, которые, наверное, можно было перевести как «о чём речь, мы всё понимаем!», поднялся по ступеням. Подхватил на руки младшего и, целуя жену, отметил краем глаза в плотных густых сумерках неровные линии коньков крыш наверху и более тёмные пятна теней вдоль стен внизу. Яновы и Гнатовы были привычно на местах.

— Как съездил, любый мой? — прошептала на ухо жена.

— Всё сладил, что хотел, да новостей привёз уйму. Когда рассказывать — ума не приложу. Ты не замёрзнешь, если часок с нами посидишь? Хочу из этих воинственных поваров внизу друзей сделать, с семьёй, думаю, быстрее получится, — кольнув ей щёку бородой, так же на ухо ответил Всеслав.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель! — чуть громче необходимого отозвалась Дарёна, склонившись перед мужем. Сказки тысяча и одной ночи они, что ли, нашли в Леськиных сундуках, от бабки доставшихся? Та, пожалуй, и не такую литературку могла хранить.

— Умница ты моя, — почти беззвучно и улыбнувшись проговорил Чародей. Перебросился парой слов с сыном, у которого за плечом стояла, прижав к груди блокнот с записями, Одарка, и развернулся к гостям. Шагнул так, чтоб стоять на верхней ступени, и обратился к ним, глядя сверху вниз:

— Я приветствую в моём доме гостей из далёких краёв! Ваш путь был долог и полон опасностей. Вы прибыли из земель, где горы белыми шапками держат небо, где текут Кура, Чарах и Риони, а на солнечных склонах зреет самый лучший виноград. Знаю, теснят вас иноверцы, сельджуки и персы. Как вышло так, что храбрые воины не смогли найти общий язык с одним из моих верных ратников и друзей?

Речь, начинавшаяся по-восточному и по-кавказски цветисто и образно, закончилась неожиданным вопросом. Вернее, он был вполне ожидаемым, но не в таком контексте. Получилось как в боксе, когда широкие и лёгкие, не акцентированные, как мазки импрессиониста, удары расслабляют и отвлекают противника. Который пропускает следующий за ними короткий и хлёсткий апперкот в печень. Судя по открывшимся ртам гостей, эффект был схожим.

Высокий вышел вперёд, огладил правой ладонью шикарные густые чёрные усы, и начал говорить. Удачно, что не очень длинными предложениями, и почти без характерных метафор и излишеств, типа очень гордых птичек. Чернявый плюгавый мужичок, замерший рядом в каком-то странном полупоклоне, будто его разом поразили люмбаго и ишиас, успевал переводить.

Князь Арчил Варданидзе, близкий друг царя Баграта Четвёртого, разделял опасения своего сюзерена на предмет того, что в войне сельджуков и ромеев все шансы проиграть первыми оставались именно у грузин. Да, так бывает, и, как выяснялось, бывало издавна. Правило «две собаки грызутся» хорошо работало только в дворовых драках, да и то не во всех. Деме́тре, сводный брат царя, занял очень высокий титул при Византийском дворе в обмен на родные земли, но тщеславие не давало ему покоя. При поддержке тогдашних олигархов он не раз пробовал заполучить власть, но не преуспел. Свары вокруг царского престола не прекращались. Прознав о новой силе на северо-западе, что славилась чудесами и военными победами, Баграт отправил посольство для переговоров о мире и взаимопомощи. Арчил глубоко, искренне глубоко сожалел, что старт переговорам был дан совершенно неудачный. Хуже было бы только, если б молодые волчата, как перевёл перекошенный переводчик, порвали его и всю делегацию там, на торгу. Но святой Георгий и Христос не попустили. Князь Варданидзе просил принять его глубочайшие извинения и был готов компенсировать моральный ущерб великому князю, уважаемому Кузьме и каждому из его достойных учеников. Если на то будет воля русского царя — Зураб, тот самый, кто толкнул княжьего воина копьём, готов принять смерть хоть сейчас, не отведав даже почти готового мяса.

Зураб, стоявший у мангала, склонился почтительно, но пару шампуров повернуть не забыл. Потому что смерть смертью, но бросать мясо глупо, а испортить — стыдно. И почему-то именно этот гастрономический фатализм, если можно так выразиться, утвердил решение великого князя.

— Нам, людям одной веры, нет нужды гневить Господа и печалить матушку Пресвятую Богородицу, — начал Чародей, отметив, как следом за патриархом осенили себя одинаковыми крестными знамениями и хозяева, и гости.

— Бог, создавший нас по образу и подобию Его, не одобряет беспричинных злобы и жестокости, но поощряет терпеливых и мудрых. Я верю, что не допустит Он неправды и на этот раз.

В глазах гордых горцев заблестело подобие заинтересованности. Дворня и Гнатовы будто бы случайно успели за два этих неполных дня пересказать и выдумать друг дружке множество леденящих душу историй о княжьих судилищах, где кровь лилась рекой, а преступников после родные матери опознать не могли. Если вообще оставалось, чего опознавать.

— Наставника Кузьму мне! — повысил голос Всеслав, и он раскатился, отразившись от стен, надо всем двором.

Пока спешил к крыльцу Кузя в сопровождении своих «шкидовцев», пионеров-октябрят, двое старших из которых подхватили тренера под руки и фактически несли на плечах, Зураб собрал шампуры с углей и сложил на большое блюдо. А сам встал на шаг левее от шеренги единоплеменников. И весь вид его выражал одновременно готовность понести наказание и презрение к смерти. А поодаль остановился, наверное, чтоб стол да друзей не забрызгало. Этот русский князь, говорили, врагов да преступников целыми, или хотя бы из двух частей, оставлял редко.

— Славный Кузьма, мой верный воин и старый друг! — дожимал гипнозом Чародей. — Ведомо мне, что вышел у тебя раздор с гостями от южных гор, с тёплого берега Русского моря. Ринул тебя их воин Зураб, торя путь своему старшине Арчилу. Вышло так, что вину свою гости признаю́т полностью и готовы искупить её. Коли понадобится — и жизнями своими.

Грузины свели брови, став и вовсе одинаковыми, но ни слова, ни движения не допустили.

— И ты, и я, и каждый здесь помнит клятву мою, закон русской земли: каждому, поднявшему оружную руку на одного из нас, одна награда — смерть!

Голос Всеслава на многоголосую песню горцев не походил ничуть. И если и разбивался, то не более, чем на два: его и мой. И уверенность в нём была только в том, что говорилась им святая и единственно возможная правда. Затвердели челюсти и скулы гостей, явно уже попрощавшихся и друг с другом, и с родными горами и лугами.

— Но я прошу тебя подумать, наставник Кузьма. Вдруг ты не так сильно обиделся на толчок древком, по незнанию совершённый? Вдруг сможешь простить вину храброму воину во имя дальнейшей дружбы наших народов?

Напряжение повисло в воздухе. Парень, тот самый Митроха, что давеча придумал неожиданное лебединое дефиле голяком, сжал локоть учителя, чутко уловив почти незримое движение брови воеводы. Тот друга чуял, как никто другой, и понимал, что княжья речь ещё не завершена. А Кузька после травмы вдаль почти не видел.

— А гости, в знак дружбы и в залог развития добрых отношений наших стран, убедят щедрого и великодушного царя Баграта подарить нам, к примеру, землю для постройки порта, допустим, в Поти или, скажем, Батуми. Построим мы его сами. И начнём возить туда морем наши меха и зерно, а ещё диковины русские, каких в тех краях нигде не сыскать. И в нашем порту продавать без пошлин и сборов их торговцам.

Это был страйк, как говорили мои дети. Термин мне подарил старший, рассказав про вошедший тогда в моду кегельбан-боулинг, и объяснив, что если одним махом выходит решить несколько вопросов, то это определение тоже подходит. И даже младший иногда применял его. Когда с одного удара валил в драке противника, а тот ронял ещё двоих.

Гордые горцы кеглями не повалились, наверное, только из-за того, что ноги с самого начала пошире поставили, поустойчивее. Но смотрели друг на друга круглыми глазами нокаутированных. И даже начали, забыв напрочь протокол, переговариваться между собой, хотя в их негромкой речи я понимал только названные уже Батуми, Поти и их традиционное кавказское «Ээээ!» с непередаваемым национальным колоритом.

— Храбрые воины и мудрые вожди не боятся потерь и даже смерти, презирая её. Но если можно сделать хорошо — глупо делать плохо, — определённо, изучение риторики, этики и прочих софистик со схоластиками даром для Всеслава не прошло. — Вместо десяти покойников мы можем получить мир, дружбу и торговые выгоды. Всего лишь забыв ссоры, преломив хлеб и отведав заморского кушанья, настоящего мцвади, пока неведомого в наших краях

Горцы подняли гвалт, как стая чаек. Огромных усатых чёрных чаек в том самом Батуми, где я бывал однажды, кажется, в восемьдесят седьмом году. Через девятьсот с лишним лет. Их стройная шеренга перед длинным столом рассы́палась, и каждый махал руками в приглашающих жестах, мол, подходите, гости дорогие. Забыв о том, что они сами в гостях, и что пару минут назад прощались с жизнями. Да, дать возможность гостеприимным хлебосольным щедрым хозявам, царям застолий, показать себя, поступить так, как велят им вековые традиции их земель — это было идеальным решением.

— Эээ, дарагой Кузьма, нэ стой, падхади, садись, кушать мцвади будэм! Эй! Принесите гостю крэсло!

— Батоно Всэслав, уважаемый, дарагой! Почти наш стол присутствиэм, зови сэмью и друзэй, да⁈

Остальные жаркие реплики русских слов не содержали, но, судя по интонациям, смысл несли ровно тот же самый.

Чародей поднял раскрытую правую ладонь над головой, одним этим жестом оборвав поднявшийся было хай. Отметив, что с дисциплиной и субординацией у гостей по счастью всё было в порядке.

— Я, Всеслав Брячиславич, князь Полоций и великий князь Киевский, от лица своего человека, славного воина Кузьмы, принимаю извинения наших дорогих гостей! Принимаю и обещания их о сказанном только что. И принимаю приглашение за дружеский стол, где не будет места сварам и раздорам! Домна, сделай так, чтобы мне не было стыдно перед гостями!

Сказать, что зав.столовой удивила — ничего не сказать. Шагнув вперёд, она вдруг заложила пальцы в рот и свистнула по-разбойничьи, с переливом, залихватски. И от этого звука из-за терема потянулись пары Ждановых, что несли столы на дюжину персон. Уже накрытые. Домна отступила назад и встала рядом с великой княгиней и княжной. И лица у всех троих были совершенно одинаковые: хитрые, но до крайности довольные собой.

— Мать-то… Во дают бабы, — удивил репликой патриарх.

— Не говори-ка, — поддержал коллегу великий волхв, глядя на то, как из-за угла выплывал очередной, шестой по счёту, накрытый стол. Который богатыри-копейщики поставили третьим слева, завершив «ножку» буквы «П», верхней перегородкой у которой выступал стол, за которым стояли непривычно притихшие гости. Появились и лавки.

— Ну, вот как-то так, — резюмировал Чародей, сохраняя невозмутимое выражение на лице с ощутимыми мной трудом и напряжением.

Провесные окорока, вёдра икры, белорыбицы в полстола, лебеди в перьях и изящных серебряных коронах, молочные поросята и рябчики без счёта, горами — на столах было, кажется, вообще всё, притом сразу. А скорость их появления давала понять без единого намёка на сомнение — без колдовства тут точно не обошлось. Хорошо подготовленный и филигранно выполненный сюрприз всегда кажется чудом.

К гостям подходил, а вернее плыл, будто не касаясь земли ступнями, Домнин взвод «лебёдушек»: каждая в белоснежном сарафане, свитке, вышитой красными, синими и золотыми нитями. И у каждой в руках — по турьему рогу. Может, и не такому большому, какие сняли недавно с лесного великана под Дорогобужем мы, но тоже очень приличному. Самый большой достался, понятно, Арчилу.

— Прими, муж дорогой, — раздалось из-за правого плеча.

Чародей обернулся и едва не охнул, сдержавшись чудом. В руках у жены был рог, в каком, кажется, можно было и младшего сына искупать.

Из последних сил удерживая скучно-равнодушное выражение лица, свидетельствовавшее понимающим о полном обалдении носителя, великий князь принял конструкцию поразительного калибра. Отметив, что весит та не так много, как должна.

— Давным-давно, — начал Всеслав торжественно и улыбнулся, снова вспомнив об очень гордой птичке и возможности купить козу, — все люди под небом жили в мире. Белые, жёлтые, красные, чёрные, они не спорили, кто главнее и важнее. Они не убивали тех, кто восхвалял других Богов, и не заставляли силой верить в своих. Но однажды Враг рода людского лишил их ума, отобрал мудрость. И восстал сосед на соседа, брат на брата, сын на отца.

Лица у слушавших были разные — от деревянных у Ждановых, до испуганно-взволнованных у Домниного взвода. Гости же смотрели и слушали перевод очень внимательно.

— Так выпьем же за то, — поднял обеими руками великанский рог Чародей, — чтобы каждый наш поступок, каждое решение приближали тот день, когда под Небом снова воцарятся лад и мир!

Глава 19

Лежит ночная мгла

— Отец Иван, вели, чтоб карту принесли, ту, по какой детишек учат, большую. Лесь, красок раздобудь и кистей. Гнатка, Ставр, внимательно слушайте, как всегда, — раздал Всеслав тихо распоряжения, спускаясь со ступеней, под громкий восторженно-музыкальный рёв грузинской делегации, который привычным «Любо!» горячо поддерживали наши.

Рог-то оказался, как и вся женская задумка, хитрым. Полым он был не весь, а в верхней кромке оказался вделан сосуд глотка́ на четыре от силы. И обнаружился в нём прохладный брусничный морс. Но пил его великий князь долго, со вкусом, медленно поднимая ёмкость, из какой самому́ Святогору-богатырю не стыдно было бы отхлебнуть. И когда перевернул, уронив пару последних капель под ноги, горцев взорвало восхищёнными воплями. Их посуда посуда была вполне себе настоящей, поэтому по литру примерно винца каждый из них до начала банкета употребил, с гордым видом подняв перевёрнутые рога. Да, на определённой ступени иерархии любая пьянка становится по ситуации разведывательной или диверсионной операцией, и к этому всегда готовы все её участники, включая женщин. Недавний саммит не очень большой девятки это уже показал. Как и то, что судьба помогает не только смелым, но и хорошо подготовленным. А это уже подтверждали почти все события прошедшего полугодия.

Застолье набрало обороты вмиг, стремительно, по-грузински. Перезнакомившись быстро со всеми соседями, гости гомонили, угощали, хохотали, угощались и пели. Ох, как они пели! Кажется, даже в разные углы подворья их расставь — они и оттуда бы нашли акустику и создали свою знаменитую полифонию.

За главным столом, после того, как забрав с собой сына малого и девок, заметно, до скорбного молчания расстроив грузин, совещание покинула великая княгиня, остались князь с сыном средним, духовные лица, старый и молодой особисты и высокий гость с переводчиком. Про плюгавого перекошенного на́ сторону толмача Гнат шепнул, что за того поручились лично Шило и сам Звон. Это, конечно, накладывало некоторые ограничения, скажем так, по допуску к определённым темам обсуждения, но в целом мешало не очень сильно. То же, как влились в беседы остальные иберийцы, позволяло надеяться, что совсем скоро для перевода можно будет привлекать кого-то из них.

Об этом неожиданном эффекте «всеславовки» и её прототипов из моего времени я знал не только по тому фильму, в котором егерь внезапно для себя освоил финский язык. На одном мероприятии, помнится, разговорились мы с французским коллегой. Тогда, на заре девяностых, ошалелый от демократии и гласности народ по-прежнему бросался на всё импортное и к интуристам имел какой-то священный пиетет. Мы же обсуждали литературу — собеседник оказался знатоком Дюма и земляком Буссенара, которого я любил с детства. Один из представителей организаторов, молодой парень-хирург, всё пытался влезть в беседу, норовя увести её в так интересовавшую его пластическую хирургию и успехи в ней зарубежных коллег. Он откуда-то прознал про маммопластику и липосакции и собирался сказочно разбогатеть на неуверенных в себе мужчинах и женщинах. Я тогда был твёрдо уверен, что ни одна баба в здравом уме не ляжет под нож, чтоб вшить себе инородное тело для того, чтобы больше нравиться себе самой или своему мужику. Да, тогда я здорово ошибся. Но хохма была в том, что на определённом этапе общения, щедро подогреваемого импортным же «Наполеоном», как по мне, так редкой гадостью, что нашему «Дви́ну» не годилась и в подмётки, граждане России и Франции начали вполне сносно понимать друг друга. Правда, на утро следующего дня оба не помнили ни этого лингвистического казуса, ни того, что с таким жаром, перебивая один другого, обсуждали вечером. А Игорёк стал очень известным и богатым человеком, и даже один раз пригласил меня работать в своей клинике. Но убеждать несчастных женщин в том, что у них всё тут же наладится, стоит только перекроить нос, скулы, или запихать в грудь две силиконовых медузы, было не по мне.

А пока наши с Арчилом будущие переводчики набирались опыта, вокабуляра и настоек, мы работали с тем, что было. Платон, как представился, смущаясь, субтильный языковед, после пары-тройки лафитничков освоился и разговор пошёл бодрее. Но началось всё не со словесности, а с живописи. Ну, или графики. Да, скорее графики, потому что на художественное искусство наши почеркушки по карте никак не тянули.

Для затравки посиделок, пока за столом ещё были дамы, расчехлили и сдержанно похвастались сувенирами и презентами с запада. Я ещё удивился тому, что здесь не было такого поклонения и раболепства перед иностранной продукцией, а народ больше оценивал именно потребительские свойства и реальную стоимость товаров. Франкские мечи вызвали больше восторгов и обсуждений, чем золотые потиры и паникадила. Да, нам подарили и такое. Причём подарки эти были от короля Норвегии, а до него, и, кажется, совсем недавно, принадлежали коллегам отца Ивана с одного небольшого, но вполне богатого островка за Па-де-Кале и Ла-Маншем. Трофейные германские доспехи интересовали сильнее шелков-бархатов даже женщин, понимавших, что из этих уродливых железяк мастера Свена и Фомы наделают штуковин, которые разлетятся сразу из-под молотов, не доходя даже до торга, а на вырученные деньги можно будет тех бархата с кружевами купить целый воз. Да не один.

Впрочем, Всеслав не отказал себе в удовольствии преподнести жене и названой дочери и того, и другого, и ещё по туеску золотых украшений с каменьями. И удовлетворённо отметил, как те оделили из своих подарков Домну с Одаркой, не скупясь. Гости перестали гомонить. Не знаю, как у них там в Иберии, а тут за эти мимолётные подарки ключница и зав.столовой могли бы купить деревеньку. Или две.

Пока равнодушные, будто тяжёлая погрузочная техника, Ждановы потрошили тюки и короба, гордые горцы то и дело прикладывались к кубкам, не разбирая, что пили. И это ещё возы́ с основной массой гостинцев никто им показывать и не думал — их сразу под охрану к погребам отогнали.

А потом великий князь вкратце поведал, где был и с кем встречался. Показал и длинную грамотку-ряд на пергаменте, где всё, о чём согласились вслух, записали и скрепили печатями, у кого были при себе. Глядя на оттиски знаков королей перед собой на столе, Арчил перестал самодовольно и снисходительно улыбаться. Он бы в подобном случае приёма нежданных гостей тоже вытащил из закромов всё, чем славился род, и что накопили за века предки, показывая достаток и богатство. Но этот рус с умными и хищными серо-зелёными глазами, кажется, и впрямь говорил правду. И всё то, о чём подавляющему большинству князей и родовитых людей оставалось только мечтать, действительно получил в дар. За одну седмицу, а не за три жизни, потребовавшихся бы другим. И, кажется, на самом деле именно от тех, о ком говорил так спокойно, как о соседях, живших за лесом или через улицу.

А потом Чародей, поманив грузинского князя за собой, подошёл к огромной рисованной на плотной ткани карте земель, где Арчил с изумлением увидел все земли мира, будто с самой высокой вершины. И понял, что мир был больше, чем он, богатый, знаменитый и учёный, знал о нём. Всеслав взял у дочери с такими красивыми чёрными косами кисть и начертал на западе новую линию. Легко, несколькими мазками отняв у императора и папы столько земли, что хватило бы разместить пято́к Великих Иберий. С запасом. А после пояснил, что властители этих земель признали его старшинство и согласились жить в мире и добром соседстве, торгуя, а не воюя. А затем шагнул направо, поманив застывшего столбом Арчила. И указал на горы его Родины.

— Ты сможешь обозначить границы своих земель, уважаемый друг? — медленно спросил Всеслав.

Платон механически перевёл сказанное, продолжая смотреть на красную линию, что соединяла Варяжское море с Адриатическим. Земли, даже просто объехать которые за одну жизнь удавалось считанным единицам.

Арчил взял предложенную кисть, присмотрелся к рисунку. Брови его сперва разошлись, увидев знакомые ориентиры — бухты, горы и реки. А потом снова сошлись к переносице. Когда сам собой соотнёсся размер земель. Баграт, великий царь и давний друг, вдруг перестал казаться ему всесильным, могущественнее которого лишь Господь Бог, горы, Мухаммед Алп-Арслан ибн Дауд, султан сельджуков, Ибрагим ибн Масуд, султан персов-Газневидов, и Роман Диоген, император Византии. На землях сказочно богатого и невероятно могущественного князя русов, кажется, легко помещались все три упомянутых империи. Да, здесь было больше дремучих лесов и меньше высоких домов. Но ни в одной другой из знакомых ему стран о вожде, будь он царём, императором или султаном, никто не отзывался с такой любовью и преданностью. И ни один из вождей, наверное, не стал бы лично судить тяжбу иноземцев и убогого калеки, пусть даже и бывшего воина. Курганы из десятков тысяч тел поверженных врагов Арчилу тоже как-то на ум не приходили. Он то и дело бросал искоса взгляды на странного князя. И на стоявшего рядом в обманчиво расслабленной позе воеводу, от которого знающему человеку смертью тянуло, даже если ветер дул в спину.

— Мы говорили о портах, Арчил. Я полагаю, что торговать с Русью вам будет проще и выгоднее. Риму сейчас не до этого. Генрих, германский император, тоже занят. Из стран Европы есть удобный путь водой, и он скоро станет ещё короче. Мой друг Шарукан был бы не против того, чтобы на юге опираться на союзников, а не ждать оттуда врагов. Мы говорили с ним об этом не так давно, — так же неспешно сообщал Всеслав совершенно невероятные вещи. Степной Волк Шарукан, как и его многочисленные родичи, на памяти князя Варданидзе никогда и ни с кем не договаривались. Налетали орущей ордой и забирали всё, что могли увезти или угнать за собой в степи. А остальное жгли, ломали или убивали.

— Если на землях Баграта будут появляться, даже просто иногда появляться мои и Шарукановы дружины, царю станет намного проще и спокойнее. И говорить с персами, турками и ромеями можно будет более уверенно. Я готов поддерживать тех, с кем мы смотрим в одну сторону, — Чародей не пользовался гипнозом, не давил голосом и не навязывал. Просто объяснял то, что имел в виду. Подробно, как не самому одарённому ученику. Арчилу, тому, кто читал труды философов и ораторов Колхидской академии было сложно и неожиданно чувствовать это. Но он понимал, что стоявший рядом знает гораздо, несоизмеримо больше. И чувствовал его силу и уверенность.

— Мне нужно знать морской путь до портов и основные дороги на суше. Пускать суда в ваши горные гордые реки я не буду. Морской путь для грузов и дружины. Дороги — чтобы при необходимости половцы пригнали как можно ближе свои табуны, и мои воины стали перемещаться на их скакунах за спиной Алп-Арслана быстрее ветра. Как думаешь, удивится он, увидев напротив, скажем, десять тысяч ратников? Или двадцать?

Грузинский князь молчал. Пытаясь найти в словах руса шутку, издёвку, сомнение — хоть что-то, что могло позволить на миг усомниться в том, что страшный колдун и вправду может сделать то, о чём говорит. Но ничего не находилось. Кроме привычных уже силы и уверенности.

И тогда князь Варданидзе взял предложенную кисть. И нанёс на карту границы царства и княжеств. Отметил важные перевалы и пути к ним, горные пороги, дороги и порты. Потому что был убеждён в твёрдости духа и слова этого странного и страшного человека. Оставалось только надеяться на то, что чутьё не подвело.

Чародей смотрел на схему, привычно сощурившись. И будто чувствовал над правым плечом точно такой же взгляд Рыси, которым тот прожигал карту. Этих знаний не было даже у Ясинь-хана. А они были очень важны. И несказанно своевременны. А если вспомнить, что где-то там неподалёку ещё и льёт сама собой из-под земли нефть — тем более. И наплевать, что в этом времени пока никто ничего не умел с ней делать, кроме как жечь да использовать, как средство от геморроя. Расскажи я кому-нибудь из менеджеров нефтяных компаний моего времени, куда отправляли их чёрное золото предки — боюсь, мне вряд ли поверили бы.

К этому времени дамы, украшение стола, покинули нас, и отдуваться за них пришлось многострадальной «всеславовке». Мастера промышленного самогоноварения из Лавры не подвели, обеспечив такой ассортимент, что даже у экспертов-дегустаторов из Ставки глаза разбегались. А потом я вдруг вспомнил, что так и не проверил «технологические карты» отца Антония, как собирался, поэтому состава некоторых амброзий не знал. И это едва не привело к непоправимой беде.

Ираклий, единственный из всех иберийских гостей, имевший голубые глаза, от чего смотрелся редкостным средиземноморским мачо, вдруг оборвал песню на вдохе. И широко открыл рот, то ли собираясь взять особо сложную ноту, то ли набрать побольше воздуха. Но не вышло у него ни то, ни другое. Когда я подбежал, будто рванув вперёд Всеслава, не понимавшего, что творилось с грузином, тот уже начинал стремительно, страшно быстро бледнеть. Воздух попадал в лёгкие короткими рывками с тревожным свистом и хрипом. Пальцы, губы и уши побелели до синевы.

— Леся! Федос! Ко мне, скоро! —рявкнул я на весь двор, слыша, как тут же захлопали двери в теремах и постройках.

Сметя левой рукой всё со стола, я с Гнатом втащил на столешницу Ираклия, у которого уже закатились глаза. Приложив пальцы к сонной, а другой рукой пытаясь нащупать пульс на запястье, понял, что давление упало критично. Анафилактический шок в лучшем виде. А до синтеза кортикостероидов ещё примерно тысяча лет. Не дотянет.

— Здесь, батька! — выдохнула Леська, прижимая к груди какой-то берестяной короб. Ты гляди, мигом примчала, вот уж точно скорая помощь.

— Аллергия, шок, низкое давление, скоро дышать перестанет. Чем можешь помочь? — слова из моей и Всеславовой памяти будто в кучу сбились, но, кажется, она поняла, что я имел в виду.

Пошарив глазами под лавкой, наклонилась и вытащила небольшой кубок, который мы с Гнаткой и соседями по столу чудом не затоптали. Сунула внутрь нос и тут же протянула мне. Мёд! Ну конечно! Сильнее аллергена ещё поискать. Но к адреналину, хоть бы и в виде экстракта коры надпочечников, нас это знание не приблизило ни на миг.

— Воды тёплой, трубку, воронку, соль, угля тёртого! — крикнул я снова на всё подворье, едва не сбив этим воплем с ног Федоса, что бежал с нашим уже привычным военно-полевым набором.

Пока он разворачивал скрутку на соседнем столе, который тоже оперативно освободили, наклонив и вернув в исходное положение, вылетели и Домна с подручными. Намешав спешно, облившись и обсыпавшись угольной пылью, пару литров, я начал заливать раствор в грузина. Который дышал ещё хуже, но пока самостоятельно. Знакомая процедура прошла быстро, повторилась дважды. Когда третья порция воды, а с ней вместе и вся последняя еда покинула Ираклия, он, будто от обиды за съеденное, перестал дышать.

— Федос, интубируй! Заррраза, да чем же тебя спасти-то⁈ — ну, допустим, «раздышим» мы его. А давление? Сосудистые спазмы? Аллерген может работать долго и эффекты выдавать разнообразные.

Через железную трубку воздух в гостя пошёл успешно. Но глаз он обратно не выкатывал, синеть не переставал. Про многоголосые песни и думать было нечего. Очень плохая примета, если гость помрёт на застолье, хуже и придумать нельзя.

— Вспомнила! Я вспомнила! — воскликнула Леся и начала срывать с грузина одежду.

Степени напряжения и идиотизма, наверное, в общей картине это не снизило. Но и не прибавило особенно. Повинуясь командам ведуньиной внучки, мы перевернули Ираклия на живот. Дочкины пальцы пробежались по заросшей тёмным во́лосом спине, опустившись почти к тазовым костям. Она будто слушала ими что-то внутри, или вспоминала виденные где-то картины или действия. А потом выдернула из своего короба что-то, похожее на подушечку для иголок, вытянула из неё две, тревожно длинных, и с маху всадила их с двух сторон в поясницу грузина. А я понял, что чувствовали тогда, на насаде, зрители пожалуй первой в Древней Руси торакальной операции, когда я воткнул нож в живого и, пусть плохо, но дышавшего человека. Смотрелось это не очень, конечно.

Про прямую стимуляцию надпочечников я ничего не знал, никогда не слышал и не читал, и уж совершенно точно никогда не видел. Но это было не важно. Важно было то, что сперва у Ираклия перестали синеть пальцы, а потом порозовели и губы. Когда мертвенная бледность начала покидать лицо, Леся выдернула иголки, мазнув оставшиеся красные точечки монастырской мазью. Зацепив её пальцем прямо из банки, что оказалась в скрутке у Феодосия. А тот, в свою очередь, вытягивал трубку. Потому что дышал гость уже самостоятельно, и без тех опасных звуков, с какими начинал умирать от анафилактического шока несколько минут назад.

За спиной раздались голоса. Сперва Арчила, прерывистый, сиплый. Не знай я грузинского гордого князя эти несколько часов — предположил бы, что тот с трудом сдерживает слёзы. А следом зазвучал деревянный перевод.

— Ираклий — троюродный племянник князя и родич Баграта. У князя на руках умер его старший брат, точно так же перестав дышать. Просто задохнулся, поев медовой плацинды-пахлавы. Тогда думали, что его отравили ромеи.

— У него аллергия на мёд. Тяжёлая. Видимо, наследственная. Ему и его прямой родне нельзя есть и пить ничего, где есть мёд, воск, прополис и перга, на всякий случай. И избегать укусов пчёл. Потому что в следующий раз меня и моих людей рядом может не оказаться, — отозвался, не оборачиваясь, Чародей. Превратив и это чудесное спасение в политическую победу. Но я был не в претензии — у каждого своя работа, свой долг. А вот с Лесей пообщаться на предмет этой доисторической акупунктуры мне хотелось гораздо сильнее.

Глава 20

Горит и любит

Иберийская делегация гостила ещё неделю, пока Ираклий не встал на ноги достаточно уверенно для того, чтоб доплыть домой. Да, дорога длинная, и случиться могло всякое, но мне было принципиально важно, чтобы первое грузинское посольство выехало из наших земель тем же числом, каким прибыло в них. Тут, если можно так сказать, удачно совпали некоторые врачебные суеверия будущего и прозорливая политическая мысль великого князя из настоящего.

Зураб вполне прилично поднатаскался в русском, но это было лишь небольшим приятным дополнением — слушать родную речь с характерным акцентом и колоритом мне просто нравилось, всплывали в памяти известные образы из фильмов и анекдотов. Забавлялся и Всеслав, видя моими глазами своих гостей из солнечной Иберии то в кепках-аэродромах, то в форме лётчиков гражданской авиации. А слова песенки про птичку-невеличку они до последнего пытались заставить меня вспомнить целиком, но дальше «чито-гврито, чито-маргалито да» дело не пошло́. А Чародей ещё потешался, выкопав в моей памяти историю возмущённого автора музыки этого бессмертного шлягера, который сравнивал ту популярность с дурной болезнью. Нет, обиду маэстро понять было можно: он написал массу великолепных сложных и глубоких классических произведений, но в памяти масс навечно застряла только эта «птичка». Вот бы он удивился, наверное, узнав, что сочинил одну из первых древнейших песен своего народа. Судя по знакомому ритму, что отбивали по столам, перилам и голенищам сапог горцы, недостающие слова им, натурам увлекающимся и творческим, предстояло придумать в самое ближайшее время. Значит, на Родину вернутся уже с хитом. Который, как и многое другое, подарил им «добрый друг, уважаемый батоно Всеслав».

Когда Ираклия прямо вместе со столом двое Ждановых транспортировали в лазарет, с Арчилом мы разговорились уже не на шутку. Выяснилось, что блестяще образованный для своего времени грузинский князь отлично знал латынь и греческий, поэтому языковой барьер был преодолён и без спец.средств из Лавры. Которые, пусть и с большим трудом, но удалось реабилитировать в глазах гостей — они до последнего не верили, что напиток, едва не отправивший к праотцам одного из них, абсолютно безвреден для остальных. Пары-тройки тостов за дружбу народов и развитие здравоохранения хватило, чтобы вернуть доброе имя медовой перцовке, которую вслед за нами с Рысью и Ставкой распробовали-таки иберийцы. И петь от этого хуже не стали точно.

До отплытия переговорили на кучу тем, от внешней политики и мироустройства, от религий и догматов до традиционных спорта и баб, практически неизбежных в мужских компаниях. Когда речь зашла о горькой тоске, с какой местные ожидали следующего ледостава, чтоб снова начать азартно болеть за любимые отряды-команды, и родилась очередная в этом времени новинка.

В «килу́» уже давно играли новгородцы, но наши правила понравились больше даже им. У нас запрещалось касаться набивного кожаного мяча руками и строго запрещался мордобой, как и в ледне́. Народ и так собирался горячий и с боевым опытом, один тот нож, с каким заявился на первую игру ледня́к из «Стражей», мог бы натворить кучу бед.

Площадку, не целое поле, конечно, а примерно с футзаловскую размерами, подготовили прямо под стенами, снаружи, буквально за полдня. Слухи о том, что «батюшка-князь новую диковину удумал, летнюю ледню!» бросили на подмогу всех свободных горожан, которые предсказуемо больше мешали Кондрату с парой десятков обстоятельных коренастых мужичков с ремешками и тесёмками на лбах. Подготовка и постановка тех.задания прошла по старой схеме: я рассказал и местами даже нарисовал то, что мне требовалось, ни словом не обмолвившись о том, как это надо было делать. Молчаливые мужики переглянулись, почесали бороды и затылки и ушли со двора. Это вечером. А к обеду следующего дня мы уже принимали «стадион».

Народ свисал с заборолов-городских стен только что не гроздьями. Трибуны, привычные уже нашим, но удивившие гостей «лавки горой», забились стоявшими вплотную друг к другу людьми. Авторитет великого князя по части неожиданных сюрпризов сбоев по-прежнему не давал.

Сперва вышли мы с Гнатом, с которым вечером хоть немного попробовали погонять мяч. Для меня он был вообще не привычным в сравнении с теми, какими играли мои сыновья в двадцатом веке. Но сам я начинал давным-давно, во дворах и гарнизонах, где, говоря метафорически, пинали многое: от камней и консервных банок, до деревяшек, шапок-ушанок и туго увязанных телогреек. Набьёшь, бывало, сложенных газет или запихаешь тетрадок в голенища кирзовых сапог, чтоб дьяволы-защитники с первых ударов ноги не переломали — и ну атаковать ворота противника! Этот же, кожаный, мастерски сшитый, туго набили чёсанной шерстью. При ударе, конечно, отскок был не тот, но зато принимать передачи и обрабатывать оказалось гораздо удобнее.

Вторым номером шоу были парни из «Полоцких Волков». Они как-то пронюхали вчера о тайной закрытой тренировке и обступили нас с воеводой, умоляя научить. Ещё б они не пронюхали — половина же из Гнатовых была. Пришлось делиться мячиком и рассказывать правила. А тут как раз и Ставр прискакал на Гарасиме, в прямом смысле, на рысях, и потребовал начать объяснения заново. Долго, в общем, провозились, но эффект был.

А когда на поле с криками полезли иберийские гости, всем скопом, вместе с князем, что, кажется, орал громче всех, и начали с первых минут вытворять с мячом такое, что и Волки диву давались, я вспомнил Чемпионаты СССР шестьдесят четвёртого и семьдесят восьмого годов. Видимо, и Тбилисскому «Динамо» предстояло в этом времени появиться значительно раньше. Гостей, раскрасневшихся, охрипших, с мокрыми от пота усами, трибуны с поля отпускать не хотели ни в какую. И по сверкавшим счастьем глазам и довольным лицам их было предельно ясно: на наш чемпионат они осенью точно приедут.

Стоило только отплыть грузинам, как в Киев потянулись высокие зарубежные гости. Северяне хотели было тоже рвануть из Владимира-Волынского следом за нами, но передумали. Не было у них той привычки к долгим конным переходам по, мягко говоря, очень сильно пересечённой местности. Поэтому все желающие отправились одним караваном по Припяти и Днепру. Дорогих, небывало дорогих гостей встречал, кажется, весь Киев. Новые границы Союза на стенгазете появились на следующее же утро после того, как их начертили на подворье мы с Арчилом, я — с запада, он — с юго-востока. Народ радовался до слёз, уверяя, что теперь-то ещё лучше заживём, как тот говорящий кот из мультфильма, что радовался приезду хозяина. Тому, что князь-батюшка с ближней дружиной появился в городе внезапно, тоже никто не удивился. Ну и что, что с вечера не было, а наутро — вот они? Так Чародей же, что возьмёшь?

Проходя мимо экрана с политинформацией, лидеры сопредельных государств останавливались и вдумчиво изучали матчасть. И то, что «братские» земли тянулись уже до Хвалинского моря, отметили. Пришлось скромно пояснять, что время на месте не стоит, вперёд идёт, и что как только от царя Баграта придёт подтверждение договорённостей — начнём через новых друзей торговать с турками и персами. Феофания, жена Олега Волынского, слушала эти рассказы, кажется, прижав уши, как дикая кошка. Перспективы торговли между заклятыми врагами, русами и сельджуками, вряд ли обрадовали её и наверняка всерьёз опечалили бы её родню, занимавшую не последние места при дворе Романа и Евдокии. Или Евдокии и Романа.

Об этом был отдельный разговор среди заседателей Ставки. Гнат и Ставр одинаково серьёзно отнеслись к поставленным задачам и обещали не подвести. И когда уже через три дня, почти накануне свадьбы, о проделанной работе отчитались, стало ясно — не обманули.

Город цвёл, пах и сиял, грешно сказать, лучше и краше, чем на Пасху. Прошли все службы, бдения и крестные ходы, посетили горожане кладбища-жальники, почтив добрую память и поздравив со светлым праздником предков. Сходили люди по гостям, к родным, друзьям и соседям. Отстучали, в общем, яйца, и празднования православные плавно перетекли в традиционные. Тогда-то и прибыла делегация из Великой Степи.

Точнее, даже не так. Великая Степь прискакала в гости на свадьбу любимой дочери Степного Волка Шарукана и старшего сына великого князя русов, Всеслава Чародея Ак-Бус-Ка́ма, Белого Волка-Шамана, как называли соседнего вождя половцы.

Малую, тысячи на полторы конных лиц, группу самых близких родственников и друзей, Шарукан привёл по правому высокому бе́регу, с того самого взгорка, с какого мы с князем летали на Буране. Хорошо шли, красиво.

Не доходя до нашей «группы встречающих» от бесчисленной желтоволосой волны отделилась самая, видимо, элитная группа, человек на сто-сто пятьдесят.

— Как перезимовали, брат? — громко поприветствовал русского великого князя великий хан.

— Благодарю Богов и Вечное Синее Небо, всё ладно, — ответил Всеслав. — А как твои стойбища и табуны?

— Великий Тенгри не оставил своих детей, очень хорошо зима прошла! Надеюсь, весна и лето выйдут не хуже.

— И не только эти, брат! Сделаем всё, что сможем, чтобы любое время года было добрым для наших народов. И для наших детей!

Хару отрывисто крикнул что-то первым, и всё пространство вокруг задрожало от криков, рёва и визга степняков. Который смело́ рухнувшим из-за наших спин слитным гулом «Любо!». Кто это, интересно, там так ловко сдирижировал? Уж не патриарх ли?

— Верные слова говоришь, брат Всеслав! Любой из нас сделает всё, чтоб дети жили счастливо, — согласился Шарукан, когда затихло эхо над берегом и гостям удалось унять напуганных коней. — Давай оставим позади всё плохое, как и условились. Как подобает мужчине и воину — я признаю ошибку.

Он шевельнул рукой, и из толпы конных сидевший верхом на ослепительной красоты гнедом Байгар вытянул привязанного за ноги к его седлу бедолагу. Всеслав поднял бровь, давая понять, что сюрпризы не очень любил в принципе, а непонятные — в особенности.

— Этот негодяй, подлец и позор своего рода посмел, один из тумена, ослушаться моего слова! — Степной Волк чуть шевельнулся в седле, и его великолепный жеребец переступил так, чтобы хан оказался к своим воинам вполоборота.

— Будто мало было мерзавцу еды и питья, что мы взяли в дорогу! Будто плохо угощали нас жители твоих сёл и городов! Это отребье украло и убило барана твоих людей, брат. С того самого места его тянут по твоей земле, чтоб слезами и кровью вымолил у неё пощаду. Ну, или попривык к ней, пока ещё снаружи.

Так. Судя по еле уловимому блеску узких голубых глаз, эту моральную воспитательную операцию не планировал и сам Шарукан, но, как истинный сын востока и любой, в принципе, ответственный руководитель, упускать лишнего повода и возможности воздействовать на контингент не стал. А теперь ждал, что я подыграю. В духе моей тщательно создаваемой репутации Белого Волка-Шамана. Ну, на́ тогда, братец, принимай…

— Воровать, конечно, очень нехорошо, — начал Всеслав тоном, от которого хотелось зевать. — А в особенности у соседей и родни. Если только вы не передумали и не приехали передать нам отказ невесты.

А вот тут в голосе шевельнулись угроза и ярость. И удивили даже ближних с нашей стороны, а уж степняков-то как переполошили!

— Что ты, брат⁈ Нет, все договорённости, и молодых, и наши — всё в силе! — вскинулся хан и оскалился на того, кто скулил в пыли, — Ай, сын вшивого шакала, что ты натворил⁈ Из-за худого барана едва не рассорил великих властителей, добрых соседей, друзей, братьев! Да ты хоть понимаешь, сколько могло случиться смертей⁈

Хару вырвал от седла ногайку и принялся крест-накрест полосовать вывшего внизу, у копыт, воришку, поднимая пыль. Переигрывал, как по мне. Или это мы с князем перегнули и так всерьёз обеспокоили великого хана?

— Добро, что всё в силе, Шарукан, — продолжил, будто бы успокоившись, Всеслав. Выждав для порядка ещё пару-тройку ударов.

— Нам предстоит важное и счастливое событие, брат. Мы станем свидетелями чуда, когда любовь двоих сближает целые страны и народы. Я не хочу начинать чуда с крови того, кто больше дурак, чем преступник.

Хару наконец опустил плеть и убрал-таки с лица волчий оскал, с каким полосовал убогого. Все степняки, и из ближней, и из дальней групп, дышали через раз, не слушая, а внимая словам вождя русов. Которые летели над толпами, как колокольный гул. Их подхватывали, переводили и передавали во все стороны.

— Я отпускаю тебя, степняк. В честь праздника я даже оставлю тебе жизнь. Но помни сам и передай каждому… — в этой звонкой паузе дышать то́лпы перестали. — … Любой, кто нарушит клятвы, что мы с великим ханом дали друг другу, любой, кто с умыслом или по глупости совершит то, что нарушит данные нами слова, кто выставит этим нас лгунами и бесчестными мужами — умрёт.

Не знаю, думал ли кто-то из них об этом ранее. Старые воины — наверняка, молодые — возможно, горожане и торговцы — вряд ли. А вот теперь слышал, знал и обдумывал каждый. Понимая, что глупая драка, мелкая кража, любой пустяк между ними, не стоящий упоминания, и вправду был бы нарушением клятвы в дружбе и верности между их вождями. Которые, как мудрые отцы, всегда отвечали за любой поступок своих сыновей, мудрых, к сожалению, очень не всегда. И понимание того, что один худой баран, украденный другим, мог не только сорвать торжество, но и привести оба народа к са́мому краю новой войны, свалилось на них неожиданно. Новое чувство причастности к великим событиям, к немыслимому масштабу, было пугающим. Потому что вместе с ним приходила ответственность за свои действия и слова. Пусть не ко всем, но уже ко многим. И это было кстати и вовремя.

— А ещё запомни: если ты не внимешь словам моим, то я порву тебя. Пополам. А потом верхнюю половину воткну в нижнюю. Только пока не решил, какой стороной в какую.

Здесь давление, раньше ощущавшееся едва ли не физически в голосе Чародея, подспало вместе с гипнотическим напором. И Хару даже фыркнул, поняв шутку первым. Донеслись и первые смешки от его воинов. Очень несмелые.

— И так, я повторю, будет с каждым. Живи, жопоголовый!

Это слово из моей памяти понравилось Всеславу с первого раза, давно, и он явно ждал удобного случая использовать его. Этот же, подвернувшийся нежданно, да при таком скоплении народу, был — лучше и не придумать.

То́лпы, и степняков впереди, и наших за спиной и на городских стенах, взорвались хохотом. Смех помогал переключиться с тревожного ожидания непоправимого, что царило вокруг вот только что, но не вымывал из памяти слова князя, которые каждый из услышавших запомнил накрепко. И для встречи братского народа подходил, по нашему со Всеславом мнению, гораздо больше, чем пыльная орущая фигура на колу. Которая сейчас валялась на земле, размазывая по грязной морде сопли и кровь, не обращая внимания на новое прозвище, что, надо думать, пристало намертво. Ему, простому рядовому ратнику, было плевать на все на свете прозвища, пусть его называли бы хоть ублюдком, рабом и даже женщиной. Он продолжал дышать по воле чужого великого хана, что смог великодушно сохранить ему жизнь, и был счастлив так, как никогда прежде. Гости, вслед за хозяевами, проезжали мимо, не обращая на него внимания.

На подворье, да даже просто за городские стены, не заезжали. Такую массу народу там, может, и получилось бы разместить, но скорее всего стоймя и вплотную. Потому что те, что спустились со взгорка, были отнюдь не всей делегацией из Великой Степи.

Это было красиво. Даже пугающе красиво, я бы сказал. Тучи всадников, лавины кибиток заполоняли левый берег неумолимо, будто предгрозовые тучи, затягивающие небо. Вот, кажется, только чуть потемнело на краю окоёма-горизонта — и уже тут же ни единому лучику не пробиться через густые чёрно-синие клубы. Так и сейчас: свежая зелень яркой травы закрывалась табунами и отарами, вереницами телег и бесчисленным множеством юрт, что поднимались прямо на глазах, как грибы после дождя.

— Хорошо, что вы помирились, — не выдержав, сказал негромко патриарх, стоявший за правым плечом и чуть позади.

— Не говори-ка, — привычно поддержал коллегу великий волхв слева.

— В ладоши, главное, не хлопай, — проворчал Гнат, заставив обернуться Байгара. — Столько ни моим, на Кузькиным не сожрать, хоть они и молотят, как не в себя.

Главный по степной безопасности ухмыльнулся, показывая, что шутку оценил. Рысь только вздохнул тяжко. Показывая, что не шутил.

А потом началось то, к чему, благодаря какой-то невероятной удаче, успели подготовиться и мы, и кыпчаки, в перерывах между наведением хаоса и ужаса ими на латинских землях, и крепких интернациональных мостов нами на наших. Задействованы, несмотря на не раз объявленный Рысью режим строжайшей секретности, были, кажется, все, от Ясинь-хана до последнего рыбака с Почайны. Но сюрприза никто не испортил.

Потому что вся полная картина и весь сценарий небывалой свадьбы по-прежнему оставались лишь в одной голове, нашей со Всеславом на двоих.

Глава 21

Не любить оно не может

Когда этот этюд, так его назовём, пробовали-репетировали в пятый раз, Рысь предложил, озвучив мысли многих:

— А давай, мы её просто украдём? Даже постараемся не убить никого сильно, честное слово! Ну это же невозможно!

Нет, всё-таки пробовали. Репетируют — это когда повторяют что-то известное, стараясь улучшить и отработать до автоматизма. В сценарии планируемой свадьбы из известного были только имена молодых и их близких родственников. Остальное — сплошь лютое Чародеево колдовство.

Лодьи, спускавшиеся по течению, снова запутались, правое крыло ушло раньше отметки-ориентира, здоровенного светлого окорённого-ошкуренного ствола сосны, а следом сбились и остальные звенья. Буривой топнул ногой в берег и произнёс, что-то, видимо, из арсенала запретной языческой магии. Столько бранных слов подряд даже я, кажется, ещё не слышал. Рысь глянул на волхва с восхищением, явно запоминая.

— Не говори-ка, — в очередной раз поддержал коллегу патриарх.

— Красть не будем. Будем делать, как решено. Свен, тащи доску ту, с магнит-камнями. Кондрат, состругай на скорую руку что-то вроде связок из трёх лодий, ну, вон как сам видел. И воску раздобудь, — распорядился Всеслав. — Гнат, кормчих мне, всех.

Потные и просто мокрые мужики стояли пред светлыми очами батюшки великого князя, иногда подрагивая по одному. И от того, что многие из них на зов рванули прям через борт, вплавь, саженками, а водица была ни разу не летней температуры. И потому, что стоять перед князем — любым, не только этим — не выполнив поставленной задачи, вполне можно было в последний раз в жизни.

— Здоро́во, мужики, — по-простому начал Всеслав.

— Здрав будь, батюшка-князь! Многая лета, княже! — посыпались уважительные ответы вразнобой, заставив поморщиться воеводу, привыкшего к синхронности.

— Я понимаю, что эти все прогулки речные вверх-вниз вас с командами уже притомили изрядно. Особенно те, что вверх, — продолжал он, поочерёдно глядя на каждого из «капитанов». Глядя честно и без злобы. Не избалованный княжьей милостью и добрыми словами, профсоюз речников молчал, не спеша с ответом. Среди них много было ладожских, а те вообще не из болтливых.

— Глядите, други, сейчас тайну вам поведаю великую. И сильно огорчусь, коли вы её, тайну ту, растреплете ватагам своим или ещё хоть кому, помимо тех, кто сейчас тут стоит, на бережку.

Дрожь в рядах кормчих стала чаще.

— Но сперва вторая тайна, о какой тоже молчок чтобы. Вот камень, который железо манит, он магнит-камнем зовётся. Многие из вас знают такие, из них датчане свои чудо-компасы с иголками ладят. Так вот, ежели тот магнит-камень под холстом, а то и доской нетолстой, рукой водить — другой такой камень или железа часть малая слушаться его будут, как та игла мореходная. Гляди, братцы.

Всеслав взял кусок руды в правую руку и опустил под складной лёгкий столец. Второй кусок камня на столешнице сам собой кувырнулся и пополз сперва в одну сторону, а потом в другую. Кормчие вылупились на диво так, как вряд ли смотрели на ледяные громады айсбергов или вражьи драккары у горизонта.

— Тут колдовства нет и духу, вон, Святейший патриарх Всея Руси лжи не допустит, — уверил Чародей тех, кто начинал креститься, поминая Спасителя, или лез за шиворот за ладанками. Отец Иван важно кивнул, подтверждая сказанное великим князем.

— Если приладить к тому магнит-камню, например, воском, нетяжёлое что-то — то и оно двигаться начнёт, — продолжал Всеслав, когда улеглись ахи-вздохи речных волко́в. И прилепил в такт со своими же пояснениями к камушку плоскую фигурку: три лодьи борт-о-борт, вид сверху. И кораблики тоже поползли по столу сами, без ветра и без вёсел. За их движением кормчие смотрели уже с профессиональным интересом, который потихоньку вытеснял предыдущий священный ужас.

— А теперь, братцы, тайна, — Чародей понизил голос и чуть склонился к столу с корабликами, положив рядом магнит из правой руки.

Капитаны вздрогнули, когда два кусочка руды слиплись с еле слышным щелчком, уронив фигурку набок, и, как по команде шагнули ближе. Всеслав улыбнулся про себя фразе «подойдите ближе, бандерлоги!», что выплыла нежданно из недр моей памяти.

— У степняков есть легенда, очень старая, от сотворения мира ещё. О том, что однажды дочь хана возьмёт в жёны великий вождь и воин славного рода. С того дня начнёт воцаряться на земле лад, и перестанут люди друг дружку рубить-колоть да конями топтать. В ум начнут входить обратно. Не враз, конечно, но начнут.

Суровые водители речных судов и кораблей внимали молча, с разными лицами. Кто-то, ввиду богатого жизненного опыта, в сказку княжью поверить, может, и хотел бы, да не мог. Эти стояли хмуро. Другие же, видимо, сохранившие больше романтики в ду́шах, начинали по-детски улыбаться. Но тоже пока недоверчиво.

— Но есть в той степной легенде заковыка одна. Подляна, я так даже скажу, — на непарламентское выражение взлетели брови у каждого на берегу, даже у Гарасима. — Жених за невестой должен прийти, не касаясь ногами ни земли, ни воды. Пёс его знает, какой из их шаманов такое выдумал, но вот как есть — так и говорю. Невесту привезут на левый берег. Ромка будет ждать её на правом. И летать он не умеет пока. Молодой ишшо.

По словам Чародея, сказанным со старческой интонацией, никак нельзя было понять, шутит он или нет. И того, что старший княжич Роман Всеславич начнёт через год-другой по́ небу соколом узоры выписывать, исключать было нельзя никак. Вон, у батьки-то его, и кони летать выучивались, то весь Киев-град своими глазами видел.

— Вот и надумали мы с набольшими мужами, — обвёл Всеслав рукой притихшую Ставку, деля ответственность, — как зарок тот шаманский перехитрить. Коли кораблики в один ряд встанут — перескочит Ромка Днепр, ног не намочив, ни воды, ни земли не коснувшись. Задумка такая была, покажи, Кондрат!

По взмаху князя плотник повернул наборный щит из реек на ножках-распорках, до этого стоявший к нам ребром. На лицевой стороне оказалась схема: городская стена, гавань Почайны с пристанями, мыс за ней и Днепр за ним. По зимним замерам знали, что ширина там была под три с половиной сотни саженей. Около восьмиста метров выходило, если примерно. Первая мысль была перегородить реку насадами да лодьями, вставшими к борту борт. Но подтянуть в Киев столько было не только катастрофически дорого, но и в принципе невозможно, ввиду отсутствия в наличии. Или, как исчерпывающе доложил Гнат, «ибо потому что». Три с половиной десятка больших транспортов нашли еле-еле, задействовав все резервы и всю возможную мотивацию. Кого-то удалось уговорить, кого-то перекупить, а иным согласиться помогли суровые ребятки Звона Ивана и Антипа Шило, появлявшиеся незваными и убедительно уверявшие, что, мол, или этот заказ князя-батюшки берёте — или все кораблики ваши дымом к батьке-Перуну полетят, кроме того, что пеплом да золой к Речному Деду отойдёт. А сами вы пойдёте по́ миру с сумой. На одной ноге. Сломанной.

Да, дикое время, дикие нравы, дремучая косность сознания, что поделать? Но узнав, сколько платит, и на самом деле платит, живыми полновесными киевскими гривнами, какие в каждом порту менялы принимали без разговоров, великий князь за каждый день — успокаивались. И работали на всю сумму. Как и на этот раз.

Поглядев, как движутся, выстраиваясь звеньями по три, лодки по синей ленте реки, мужики сперва насупились. Потом взяли чесаться, кто где горазд. Потом, после третьей демонстрации, сбились в кружок и принялись гудеть на все голоса под заинтересованными взглядами Ставки. И, наконец, родили: из круга вышел самый старший, седой почти добела, но крепкий, как морёный дуб, дед. Он перекрестился наперво, подняв серые умные глаза к небу, потом поклонился поочерёдно патриарху и великому волхву, и в конце концов обратился к великому князю:

— Не вели казнить, Всеслав Брячиславич, — начал он издалека. Но тут же перешёл к делу, — Да только дурь вы выдумали, прости на грубом слове. Стянет нас Днепр, не выгребем так. А ну, как ринется в воду княжич? И вся придумка — псу под хвост. Нет, иначе надо!

— Научишь, отец? — не выдержал воевода.

— Гляди. Двумя нитками пойдут насады, под берегами, где течения такого нет. Вот тута первые на прикол станут намертво, — старик подошёл к экрану и водил по нему коричневым пальцем, по мановению которого кораблики устроили настоящий балет. — Дальше крайние в нитках один за другим паруса ставят и начинают к стремнине выгребать. Навроде воротных створок выходит.

И вправду было похоже.

— Дальше кошками сцепляем корму первого с носом следующего. Как строй вот такой дугой к северу будет. А потом натяжку даём да по пути трое-пятеро крайних камни якорные швырнут, чтоб тоже крепко встать. Потом слабину выбираем, сходни-вёсла перебрасываем — вот тебе и дорожка, что ни по земле, ни по воде. А коли сходни те широкими сделать, да с замко́м — то, пожалуй, и верхом можно, ежели конь учёный.

За его спиной кивали взрослые дядьки, за плечами которых было много всякого. А впереди — личное участие в чуде, в сказке. И они не подвели.

Не подвёл и Кондрат, что лично излазил с берестяным «блокнотом», карандашом и «рулеткой» каждый насад, снимая мерки. Получив от Свена странную коробочку с половину ладони размером и непонятной откидной ручкой, он очень удивился. А когда оттуда вытянули полоску крепкой дублёной кожи, тонкой, но прочной, с насечками от вершка до сажени, обалдел. Когда хитрой ручкой не менее хитрый кузнец скрутил измерительную ленту обратно — заревел на радостях медведем и кинулся обниматься.

Не подвёл и Алесь, который несколько дней тренировал в выездке и Мрока, второго чёрного фризского жеребца, того, которого передал в дар Болеслав, и Ромку, что становился всё взволнованнее с каждым днём. «Ходьба конём» по нешироким мосткам на качавшихся насадах была ему лучшей предсвадебной антистрессовой терапией. Черныша же, первого фризского вороного на наших землях, брать не стали. После известных событий конь панически боялся громких звуков и текущей воды. Зато племенным производителем оказался — Алесь нарадоваться не мог.

По лодкам, стоявшим впритык на Почайне, в гавани, тоже настелили сходни. По ним на мыс, с которого был виден левый берег, степенно перебирались ВИП-персоны: сам жених и его родня, родственники невесты и представители элит. Ну и правители сопредельных государств, союзники, прибывшие на свадьбу, которую точно нельзя было пропускать. И дело было даже не в политике.

На том берегу, на самом краю, высилась огромная юрта из ослепительно белого войлока, похожая на вершины заснеженных гор, которые в этом времени пока мало кто видел. Вот грузины оценили бы. Вокруг юрты стоял почётный караул из ближней дружины хана. Внутри была Белая Красавица Ак-Сулу.

— У вас товар — у нас купец! — проорал, сложив ладони рупором, великий князь. Может, у патриарха и вышло бы лучше, но не намного. И сына женил не он. Хоть и переживал, как за родного. Все переживали, и на этом берегу, и на том.

От толпы с той стороны отделилась фигура со здоровенным бубном в руках. Треснув в него пару раз, прокатив над Днепром низкий басовитый гул, она что-то проорала в ответ.

Шарукан лично перевёл всем историю про то, что получить такую жену сможет лишь тот, кто доберётся на тот берег, не наступив ни на землю, ни на воду. Народ, из тех, кто в курсе не был, возмущённо загудел.

— А снегу летом тебе не отсы́пать ли? — крикнул Чародей, вызвав одобрение в рядах на нашем берегу. И добавил тихо:

— Янко, первую.

Над Днепром, оставляя белый хвост, взвилась стрела, разорвавшись в небе белоснежным облаком. И слева зазвучала песня.

Насады шли ходко, в две колонны, под каждым из берегов. Вёсла поднимались и опускались в такт пению. Протяжный напев гребцов чаровал. Это было как в старинных фильмах про Садко или по мотивам русских народных сказок, каких тут никто не видывал. Только тут всё было по-настоящему.

В нужном месте остановились первые, и распахнулись паруса крайних. И на каждом темнел знак Всеслава. Мы с князем поискали глазами в толпе Лесю и улыбнулись благодарно. Сами как-то не подумали об этом, а смотрелось очень хорошо. Тем более, когда надул ветер все паруса всех кораблей. Всеслав, не удержавшись, расправил плечи ещё шире и задрал бороду. Дескать, покажите мне того, кто ещё на свадьбу такой кортеж заказывал? Да, это смотрелось круче всех на свете «Волг», «Побед», «Чаек» и шестисотых Мерседесов.

Народ с обоих берегов с восторгом следил, как, не прерывая пения, выстраивались в ряд корабли, как опустились, сцепляя их намертво, с деревянным слитным стуком, сходни. Как на глазах возник мост меж Русью и Степью.

— Давай, Ром, долго не гуляй, не дерись там ни с кем и не шали, — напутствовал Всеслав напряженного как струна сына. — Столы накрыты, народ голодный, вон, дядьке Гнату уже пузо подвело, отсюда слышно как урчит-завывает, ну чисто волком.

Княжич улыбнулся, впервые отведя взгляд от белоснежной юрты, где дожидалась его невеста.

— Короче, как латиняне на Александровой Пади говорили, «одна нога здесь, другая там»! — с улыбкой закончил Чародей.

Рысь фыркнул так, что народ вокруг вздрогнул, а чуть дальше раздался гогот Хагена, который, надо думать, растолковывал смысл суровой средневековой шутки начинавшим ржать соседям.

— Скатертью путь! — воскликнул князь, притопнув. И от их ног покатилась к самому берегу алая дорожка, направляемая тонкими, незаметными струнками меж потайных дощечек-направляющих. В одном месте чуть застряв было, вызвав горестный вздох всей толпы. Но дрогнувшей и двинувшейся дальше, расправившись, как положено.

Мне же вспомнилась история с Олимпиады. Не той, что с мишкой, а той, что в Сочи. Говорили, что тогда, когда одно из пяти огромных колец не раскрылось, у очень многих важных и ответственных товарищей синхронно с ним сжимались и разжимались различные группы мышц. Надо думать, что и здесь было что-то подобное.

— Коня княжичу! — гаркнул великий князь, предварительно чуть откашлявшись. Нервяк, конечно, был жуткий.

Справа от дорожки распахнулась по команде Чародея земля, прямо вместе с травой и парой низких кустиков, и из-под неё вышел, заржав от яркого света, чёрный красавец-конь. От группы степняков понеслись восклицания и восторженное цоканье. Мрок был хорош и сам собой, а на его седло, узду и шитую золотом попону можно было, наверное, половину Киева купить. Треть — это уж как пить дать.

Рома, явно из последних сил борясь с искушением сорваться бего́м, выступил на пару шагов, обернулся и поклонился до земли князю и княгине под одобрительный гул народа. А потом неторопливо направился к призывно ржавшему, застоявшемуся за ночь в тайном подземном стойле Мроку. Похлопал его по крутой шее и с маху взлетел в седло, не коснувшись стремян. Возгласы кыпчаков стали ещё теплее. А когда конь ступил на сходни — над рекой полилась песня.

Я помнил не все слова, но земля наша была богата талантами всегда, и сейчас не подвела. Ставка за один вечер наваяла шедевр, скоморохи влёт подобрали и освоили мотив. Леськин детский хор, который она набрала с позволения князя и патриарха, репетировал неделю. И снова никто не подвёл.

В моём времени эту песню пели подмосковные хулиганы, у которых со временем кроме лирических и бандитских стали отлично получаться и патриотические композиции. И эта мне показалась подходящей. Да и поменять-то пришлось самую малость: вместо князя Владимира появился Чародей наш князь.

Когда из берестяных рупоров зазвучали жалейки и гусли, оба берега притихли. А когда детские голоса запели про зорюшку и журавлёнка — онемели. Такого здесь тоже не было никогда.

— Янко, давай! — выдохнул Всеслав. И ввысь поднялась вторая стрела.

Она не рванула с грохотом, как первая, оставив белое облако. Она приковала к себе внимание тысяч глаз, взвилась под самое небо и начала падать, оставляя тот же белый хвост.

Вздохом, раздавшимся одновременно, нас чуть с ног не сдуло. Потому что с той стороны, куда ушла стрела, воспарили белые крыла́ ангела. Как раз в тот миг, когда про него запели дети на берегу. Оторвавшись от памятного обрыва, он взмыл, кажется, к самому Солнцу. Люди смотрели на него, едва не забыв про свадьбу. И слёзы из глаз их текли не только от ярких лучей.

На словах про княжью дружину, к детям подключились и взрослые из скоморохов. И певчие из Софии, которых прислал патриарх. А Ромка перевёл Мрока на рысцу, как раз под ускорившийся ритм песни. У меня побежали мурашки, и, судя по лицам стоявших вокруг, не у меня одного. И это у тех, кто ещё был хоть немного в курсе сценария. Остальные выглядели — слов цензурных не подобрать.

Ромка взлетел на тот берег, подхватил, склонившись с седла, Ак-Сулу, выпорхнувшую белой птицей из белой клетки, и поехал обратно. Я смотрел на них во все глаза, жалея, что с биноклем или хотя бы подзорной трубой у Ферапонта пока никак не выходило.

Молодые ехали домой. В город, который Всеслав дарил им на свадьбу. Город на мирной земле, где каждый знал и любил княжича и, заочно, его молодую жену. Но они вряд ли думали об этом. Они не сводили друг с друга сиявших глаз. Молодец Алесь, правильно, что коня строжил больше и дольше, чем наездника.

Мрок, чёрный, как сама темнота, конь из нездешних краёв, вёз домой двух счастливых людей, выбирая дорогу самостоятельно.

Вот он ступил со сходней на твёрдую землю.

Детские голоса снова запели про ангела.

И с неба пошёл снег.

Глава 22

Мы сделали это

Когда про эту задумку прознал Глеб — прибежал и принялся с жаром отговаривать. Убедительно, с цифрами, как он умел. Не учёл только, что не всё в мире измерялось деньгами. И что переупрямить батьку было невозможно, а убедить не получалось.

— Мы этот запас из тряпья да опилок сколько делали? Месяц? Через месяц ещё сделаем. Тряпок вон у степняков да иноземных гостей на сувениры сменяешь, — подняв руку, остановил он эмоциональную речь среднего сына. Который при словах про тряпьё, сменянное на глиняные кружочки да блюдечки с выдавленными по Леськиному трафарету образами-портретами Ромы и Ак-Сулу, только зубами щёлкнул. А в глазах явно закрутились новые цифры, лучше прежних.

— Во-о-т! — удовлетворённо протянул Чародей. — А свадьба у брата первая и, коли повезёт, последняя. Отмыкай сундуки давай!

Глядя на то, как секирами-сечками изводили в мелкую дребезгу месячный запас драгоценной бумаги, уже проданный на запад, он ещё отворачивался, явно постоянно напоминая себе вслух отцов наказ и задумку об обмене копеечного тряпья на почти дармовую глину, чтоб потом превратить всё это в небывало нарядные суммы в золоте.

Глядя на шедший летом с чистого неба снег, он восторгался и вопил в голос вместе с тысячами зрителей этого средневекового шоу. И с восхищением глядел на отца, что удумал такое небывалое действо. Кому бы ещё пришло в ум и хватило воли изрубить в снег, в мелкие клочки, запас дорогого товара, а после просто швырнуть его с неба на землю? Да тому же, кто научил Лешко-Икая летать, как птица, на белоснежных шёлковых крыльях. Тому же, кто одерживал победу за победой что в боях, что в науках и торговле. Его батьке, самому сильному и могучему на белом свете! И это я тогда ещё ему не рассказал, что клочки те можно собрать с берегов да с воды, да наново переделать, и бумага только лучше станет. И что сеткой мелкой для этого Днепр ниже по течению уже перегородили.

Встречали старшего сына под прижавший бы кого послабже к самой траве рёв зрителей. Рома шёл твёрдо, ровно, гордо, с прямой спиной, поставив отчаянно красную невесту только в паре шагов от нас с Дарёной, что вышли встречать молодых с ковшом и караваем. Слева стоял Степной Волк Шарукан. Со слезами на глазах. Встретили, как полагается.

Город и вся окру́га гудели полную седмицу. И от небывалого шоу, что пересказывали на все лады, и от того, что все корчмы и кабаки работали круглосуточно, отказываясь брать денег с посетителей. И от того, что по решению великого хана красная линия русских земель скаканула на юг и восток. Он сам предложил считать свои земли братскими и союзными не только на словах, чем заставил Рысь очень подозрительно посмотреть на Байгара. Который хранил на широкоскулом одноглазом лице выражение каменного идола, не читаемое абсолютно.

Под тот разговор и насчёт торгового и военного взаимодействия с Шаруканом условились. Попутно выяснив, что именно и через кого конкретно можно было бы, пока гипотетически, покупать и продавать в тех краях. Условно вооружённое противостояние государств и племён редко полностью прекращало торговые связи. Которые зачастую работали с ведома, а то и в интересах правителей. В просвещённой Европе такое бывало сплошь и рядом, в землях, турок, персов и греков тоже работало. Прикинули ориентировочно, и как передать весточки, а то и приглашения ко встречам тамошним султанам. Примут-не примут — гадать и планировать было рано и бестолку, но проявить, как писали в газетах и сообщали по центральному телевидению моего времени «готовность к конструктивному диалогу и заинтересованность в налаживании связей по дипломатическим каналам» проявить стоило. На будущее. Пусть и имевшее мало шансов на реализацию.

А когда неделя торжеств подошла к концу, пришла пора собираться в путь-дорогу. Двум князьям в одном Киеве, конечно, тесно не было, можно было бы и остаться, но это было бы неправильно по отношению к старшему сыну. Что это за повелитель, у которого за плечом всегда батька стоит, да не образно, а натурально? То, что за спинами Ромы и Глеба всегда угадывалась фигура Всеслава, было понятно любому, кто искал встречи с княжичами. Это очень помогало тем, кто выходил с торговыми или прочими предложениями, вести себя вполне корректно и уважительно. Отходили, видимо, в прошлое памятные истории о том, как братья и близкие родственники приглашали родню в гости, приезжали сами или подсылали нанятых людей, чтобы убить их, получив права на земли, людей и место поближе к великокняжескому. Множество деталей из разговоров с дядями, тётями, племянниками и прочей седьмой водой на киселе, которых за эту неделю состоялось несчитанное количество, позволяли вполне обоснованно на это надеяться.

Перезнакомившись друг с другом, постояв перед «стенгазетой» и посидев не единожды за праздничными столами, а ещё вдоволь налюбовавшись на работу Гнатовых и, что удивительно, Звоновых, все правители не сказать, чтоб обзавидовались, но оказались под очень сильным впечатлением. И принятые решения не поворачивать мечи, копья и стрелы в сторону Чародея в них только укрепились. Трудно было планировать какое-то нападение или иную каверзу для того, кто пригласил на свадьбу сына ангела Господнего, который явил десяткам тысяч чудо: снег летом, тоже, кстати, обещанный Всеславом, пусть и в шутку, вроде бы. Сомнителен был успех злонамеренных начинаний против того, у кого воры и разбойники сами взялись беречь мир и порядок во время народных гуляний, и нескольким своим коллегам, что не смогли пройти мимо чужих кошелей, переломали прилюдно все пальцы. Повинившись за них перед великим князем и обществом. Вернув украденное владельцам. И северяне, и южане смотрели на это диво примерно так же, как и на полёт белых крыл над Днепром. Криминальные элементы давно и вполне успешно организованно работали и у скандинавов, и у югославов. Властители боролись с ними в меру сил, рубя руки и головы, вешая и сажая на колы. Но ни у кого не вышло сделать и близко ничего похожего на то, что творилось в землях русов. Руководители разведок, прибывшие под видом совершенно разных людей, докладывали своим правителям в один голос: умышлять зла против великого князя, его семьи и его дружины никто из местных не станет ни в здравом уме, ни набравшись «всеславовки» по нижнюю губу. И это было поистине невероятно.

Ставр и Гнат, докладывавшие Всеславу об этих тайных встречах и рассказах, надувались от гордости так, что становились меньше видны чёрные круги под их красными глазами. Вот уж кому праздник был не в праздник. У этих двоих, и у каждого из тех, кто работал под их началом, не было ни времени, ни возможности, ни желания отдохнуть с размахом, широко, как многие гости и родня молодых. Их суровая, но важная и нужная работа шла и днём, и ночью.

— Гнатка, ну чего, когда уже? — спросил Всеслав утром, приняв от Домны всегдашний жбан ледяной воды после разминки-тренировки теми же привычными сырыми дубовыми досками, с какой обычно начинал день, когда ничего не мешало.

— Да хоть сегодня, Слав, — отозвался воевода, уже умывшись, утеревшись и привычно шлёпнув по заднице привычно же весело взвизгнувшую блондинку из взвода зав.столовой.

— Ты ж говорил, лодейщики отплывать хотели на днях? — удивился князь.

— Мало ли, чего они там хотели! — отмахнулся Рысь. — Представляешь, совершенно случайно встретили земляков и зашли отметить встречу в корчме. Ну, малость выпили, с кем не бывает…

— Дюжина кормчих? Из разных городов? Случайно? — уточнил Всеслав, сделав упор на последнем слове.

— Вообще нечаянно, ага! И бывает же такое? — если бы князь не знал друга с раннего детства, то наверняка поверил бы его предельно честному лицу и тону. Но он знал, поэтому чёртиков в Гнатовых глазах тоже разглядел.

— Чудеса в решете! И третий день отмечают? — друзья улыбались друг другу, как давным-давно, когда их проказы были менее затратными и сложными, но радовали молодых полочан точно так же.

— Ну так к ним новые земляки подходят, как старые уставать начинают. Да, и те, новые — тоже совершенно случайно! — подтвердил Гнат с крайне довольным видом.

— Прям чародейство какое-то. А что с гостями высокими? — продолжая улыбаться, спросил Всеслав.

— В Полоцк поедут все старшие с малыми отрядами, — начал новый доклад воевода. Они сидели на нижней ступеньке крыльца и говорили негромко, кивая проходившим то и дело по двору знакомцам. На княжьем подворье за это время уже целую примету новую выдумали: кому Чародей или Рысь поутру кивнут приветственно — тому удача выпадет непременно. Говорили, сбывалось всегда. Вот мы и кивали машинально. Дремучее Средневековье, куда деваться.

— От половцев Шарукан с Ясинь-ханом и Байгаром будут, да десятка два ближних, ребята все серьёзные. Южане те, югославы которые, самым малым числом пойдут, у них ни дружин, ни розмыслов путных нет. Воины есть, а доглядчиков нету. От ляхов, чехов и венгров отряды, как от степняков примерно, тем же числом. У тех разведка, как ты говоришь, лучше поставлена. Ну и северные наши соседи. Те одной лодьёй пойдут, той самой Злой Салакой Рыжебородого. Они каждый сам себе и дружина, и розмыслы. С каждым ближников по десятку. Словом, лодок на гостей с запасом хватает, тут опаски нет.

— Добро. По другим доглядчикам что? — ещё чуть тише спросил князь.

— Передают пограничники, что к Полоцку идёт с Венеции караван богатый, по Висле уже, успевают с запасом. Охрана серьёзная, наши смотрят, но не трогают, как ты и велел. По самому городу уже ходят да носами водят какие-то германцы да фризы, друг с дружкой вроде как не знакомые. Островитян рыжих видали пяток, тех, что из Северного моря в Варяжское пришли и по Двине спустились. Ну и скоморохи-менестрели, знакомцы наши, уже третий день выступают.

Это были новости свежие, утренние. Вернее, ночные даже — голуби прилетели один за другим тогда, когда я привычно уже «сидел» на крыше княжьего терема, размышляя мирно и спокойно о всяком-разном. Тянулись над коньками нитки серых дымов к тёмному по раннему времени небу, бабы готовили еду. До заутрени оставалось ещё достаточно времени, за которое горожане успевали сделать много нужного и важного. А я, как бесплотный дух над Русью, думал над тем, как важно было сохранить эти мир и покой на долгое, максимально возможно долгое время. Потому что знал из Глебовых рассказов, сколько гривен приносил каждый день. Из сводок Антония — сколько мальчишек и девчонок преодолевали живыми и здоровыми такой важный барьер: четыре недели жизни под Солнышком. А от Гната и Ставра — о том, как это всё нервировало Генриха, Романа Диогена и Смелого Льва Мухаммеда ибн Дауда, турецкого султана. Только папу Александра уже ничего не нервировало.

— Папа — всё, — как сказал тогда Рысь со свойственной ему лёгкостью и несвойственной лаконичностью, пожав плечами.

Над столами повисла звенящая тишина. Патриарх перекрестился. Великий волхв пробурчал что-то, от соболезнований родне покойного и глубокой скорби по нему самому очень далёкое. Вроде как констатировал тот факт, что папа римский мир живущих покинул полностью, вместе с первичным половым признаком.

— Ага, — согласился воевода, продолжая смотреть на великого князя и время от времени оглядывать онемевших правителей.

— Друзья, с прискорбием сообщаю, что папа римский Александр Второй намедни почил в бозе, ко Вседержителю отошед, — сделав лицо менее задумчивым, но чуть более возвышенным, проговорил Всеслав. Видимо, додумав какую-то важную мысль.

За столами зашумели, выражая одновременно не вполне искреннее сожаление и вполне откровенное опасение. Совсем недавно столп католической веры, наместник Господа на земле, был незыблем и нерушим, пользовался авторитетом и великим уважением даже у императора и базилевса. До тех самых пор, пока не сунулся со своим уставом в дикие земли страшного князя русов.

— Полагаю, в самое ближайшее время появится новый. И, думаю, станет им архидиакон Гильдебранд. И разошлёт он первым делом по землям, вашим в том числе, гонцов с просьбой подать Христа ради на поминки и на укрепление величия Святого Престола. Никому из вас препятствовать вашим народам в том, чтобы пожертвовать на богоугодное дело, я советовать не стану. Вы — полновластные хозяева своих земель, вам и решения принимать, — лицо Всеслава было равнодушным совершенно. Известие о том, что на одного врага стало меньше, особо сильно погоды не делало. Надо было жить дальше.

— Если решат верные католики поделиться последними медяками — честь им и хвала. Наверняка начнут грозно требовать посланцы делиться казной не только у своих монастырей и соборов, но и у ваших городов, к вам самим придут. Тут тоже ничего советовать не стану. Кроме того, чтоб подумать хорошо, прежде чем решения принимать. Хотя, может, и не понадобится ничего принимать, коли вы решите на свадьбу Романа приехать. Главное — домой весть передать, что покуда правитель в отъезде, никому в казну хода нет.

И на лицах гостей саммита появились понимающие, сообразные моменту, грустные улыбки. Мол, по почившему скорбим безмерно, конечно. Господа за него молить станем беспрестанно. А что по первому требованию не сможем золота отгрузить — так в отъезде мы. Не отвечает абонент, или временно не доступен. Но ваш звонок, безусловно, очень важен для нас.

А от Гильдебранда, которого, как сообщили оперативные службы, практически на следующий день после того, как сложили отмытого наконец-то Ансельмо во мраморную раку в Латеранской базилике, избрали по единогласному решению кардиналов и народа новым папой, пришли вести незадолго до свадьбы. Тот, кого именовали теперь Григорием Седьмым, прислал длинное, развёрнутое послание, удивившее Ставку, которой его вслух зачитывал лично патриарх.

Новый папа выражал глубочайшие сожаления в связи с некоторым непониманием, что возникло между Святым Престолом и Русью. Его предшественник, Александр Второй, под старость впавший в ересь и гордыню, не ведал, что творил, и теперь вся поголовно католическая церковь горячо осуждает его святотатственные инициативы. Ибо Господь Бог наш такое порицает, а равно как и мы, слуги его верные и ответственные. А для того, чтобы уверить нового великого князя Всеслава в своём искреннем почтении и уважении, высылает он приложением перечень на трёх больших листах, где поимённо перечислены все верные и ответственные слуги матери-церкви, что подвизаются в землях русских. Убористым и изящным почерком.

Ставр едва не ползком через стол ломанулся к тем листам, что вынул из изящного инкрустированного кожаного тубуса Рысь. В перчатках, осторожно, на самом дальнем краю столешницы, как и первый лист. Но отравы не нашли и на них. А вот читали потом долго и очень внимательно. Сперва молча, а потом начав перебрасываться короткими репликами. Из которых выходило, что семерых из папского списка наша разведка не знала. Не было их в числе тех, за кем присматривали внимательно, но незаметно, Гнатовы, Ставровы и Звоновы. И брат Сильвестр, Джакомо Бондини, успешно поправившийся и служивший при Софии Киевской учителем латыни, французского, венгерского, немецкого и шпионского, про этих семерых тоже ничего не знал. А ещё в кристально честных и искренних списках глубоко раскаивавшегося Гильдебранда не было пяти человек из тех, что были в наших. Забыл про них? Не счёл нужным указать в полном перечне? Из головы вылетело или к слову не пришлось? Из сугубо бранной оценки и выводов старого и молодого убийц выходило, что в честности нового папы они были несколько не уверены. А то, что он вот эдак взял и раскрыл почти всю свою тайную агентурную сеть, могло говорить, по их общему мнению, о двух вещах. Либо узнал, что сеть перестала быть для нас тайной, либо готовил удар, и в скрытной разведке нужды уже не испытывал. Второй вариант был хуже и обсуждался Ставкой дольше. Но даже самые невероятные сценарии, которые, как и всегда, набрасывал безногий ветеран, заставляя остальных досадливо морщиться, особого вреда принести не могли, разбиваясь о контраргументы и планы воеводы. Я только диву давался, узнавая, какая работа была проделана этими двумя за полгода, кроме сети острожков по глухим лесам и длинных запутанных цепочек верных людей под самым носом врага.

Папе Григорию Седьмому решено было ответить сдержанной нотой, дескать, разделяем сожаление действиями покойного Александра, вечная ему память в сердцах добрых католиков, и выражаем надежду на то, что подобного впредь не повторится. Нам, в принципе, не жалко, мы — народ гостеприимный. У нас реки глубокие, леса дремучие, земли вдосталь, надо будет — всех примем и разместим. А за конфиденциальную информацию о тайных агентах благодарим от всего сердца, признательны за неё очень, и в качестве ответного подарка просим принять… образы Пресвятой Богородицы, ковчеги с мощами и святыми дарами и главное — щепку от самого креста Спасителя, доставшуюся нам редкой оказией с земель англов. Ну и дальше по тексту протокольные заверения в исключительном почтении и пожелания всех благ. Как сказал довольный донельзя Буривой — плюнули на спину, но исключительно вежливо, как у них там в европах и принято было.

— Ладно, Гнатка. Давай тогда, как и решили. Гостей отправляй первыми, а мы с семьёй следом двинем. Заодно ещё раз внимательно с Глебом во́лок тот осмотрим. Он оттуда обратно, помнишь? — князь смотрел на воеводу внимательно.

— Помню, Слав, — кивнул друг.

— В тех, кто с ним двинется, уверен?

— Нет, — ровно и спокойно ответил воевода, заработав тут же от Чародея такой взгляд, после какого не каждый, пожалуй, и выжил бы. И пояснил, точно зная, что означает именно этот угол изгиба левой брови друга детства:

— Дядька Ставр учит: в нашей службе никогда нельзя быть уверенным ни в ком и ни в чём. Это делу вредит, мешает, путает. А когда никому веры нет, даже себе, то только на пользу. Когда в сотый раз проверяешь дорогу знакомую, подворье родное, коня верного — меньше возможностей упустить что-то, малость самую, за которую потом до самой смерти себя корить станешь. Если повезёт — недолго.

Всеслав смотрел на воеводу, понимая, что тот прав, и что Ставр, старый убийца, которому в Аду персональные апартаменты давно готовы, тоже прав.

— Да уж, друже. Ваша служба и опасна, и трудна, — задумчиво отреагировал великий князь фразой из моей будущей памяти, едва ли не напев ее. — А про то, что никому веры нет, даже себе — напомни, я тебе по дороге хохму одну расскажу. И на дядьку Ставра-то особо не во всём равняйся. А то начнёшь, вон, тоже выдумывать, как из-под земли через подкоп чёрные мурины полезут тыщами, а по небу полчищами турки верхом на цмоках-драконах летят, да германцами вниз на нас кидаются… Слушай, а может, в килу хоть чуток, пока до завтрака время есть?

— А давай!

И два важных сановника, страшных и смертельно опасных воина, со смехом и шутками припустили за городскую стену, туда, где с утра до ночи теперь раздавались азартные крики и знакомые мне с детства звуки, с какими от души колотят ногами по мячу.

Глава 23

Дорога домой

— Это чего за торжественные встречи с каждого берега, Гнат? — без претензии или раздражения, скорее с чистым интересом спросил Чародей у Рыси.

Они стояли на носу третьего в караване насада, не так давно перебравшись на него с пятого по таким же сходенкам дубовым, какими скакал за молодой женой недавно князь киевский Роман Всеславич. Только на этих были крепкие складные перильца. Отошедшие от многочисленных, но совершенно случайных встреч с земляками, кормчие вели лодьи уверенно и профессионально, залюбуешься. По отмашке Гната чуть сбавляя ход и устраивая небольшое балетное дефиле, как тогда, на магнит-доске, только посреди Днепра. И в местах, где по берегам не было чужих глаз. Об этом молча сигнализировали конные нетопыри на высоких кручах обрывов их «глухонемым телеграфом». Воевода, как и каждый из его бандитов, дело своё знал, обещал доставить до Полоцка в целости и сохранности. И по-прежнему никому не верил, даже себе, хоть и знал уже ту хохму про «надо же, ведь просто пу́кнуть хотел».

— Любит тебя народ, Слав. Вот и строятся с утра вдоль берегов, будто дел других нету у дармоедов, — с неискренней неприязнью отозвался Рысь. — А едва лодьи завидят — тут же быстроногого гонца вверх по течению шлют, чтоб дальше весть передал, чтоб уже следующие князя-батюшку дожидались. А машут и орут они всем насадам, не только твоему.

Этого ответа, в принципе, Всеслав и ждал. Но лучший друг, как и обычно, поделился сведениями не скупясь, эмоционально.

Это был не первый и, коли Боги доведут, не последний речной переход с Киева до Полоцка, участком великого торгового пути из греков в варяги. И снова дружина ближняя была рядом, а в караване лежали горы злата-серебра, каменьев драгоценных, пряностей иноземных и прочего, что обычно сопровождало возвращение из успешного похода. Но впервые в жизни шли одним насадом с великим князем и великая княгиня с сынами Глебом и Рогволдом. А с ними и названая дочь Леся. А на соседнем стояли, оглядывая в три глаза родные просторы, патриарх Всея Руси и великий волхв Буривой, вспоминая, надо думать, дела давние, прошедшие. Сравнивая их с днями нынешними. И явно радуясь результатам того сравнения. Через один насад шёл взвод лебёдушек, догонявший верную Домну, что убыла раньше. Она в Полоцк, вроде бы, и не просилась, но всезнающий Гнат предупредил, что за неё и Буривой просить придёт, и сама зав.столовой становилась всё грустнее с каждым днём. А когда Дарёна, «включив княгиню», заявила прилюдно, громко и безальтернативно, что не планирует оставаться в родном городе без Домны, как без рук, даже расплакалась на радостях.

На хозяйстве в Киеве осталась Одарка, и за то, что у Ромы с Ак-Сулу всё будет хорошо, можно было даже не переживать. Молодая ключница «строила» новое пополнение «лебёдушек» так, что даже Ждан, бывало, останавливался послушать и покрутить длинный ус в благодушной задумчивости. За ней по пятам ходила с блокнотом Ганна, баба постарше Домны, что должна была принять управление княжьим подворьем у Одарки через некоторое время. А ещё у той Ганны второй месяц жил Кузя, наставник «мелких негодяев, безобразников и пакостников», как ласково звали в городе растущую молодую смену Гнатовых нетопырей.

О том, куда денется молодая ключница, говорить вслух не рекомендовалось, конечно, но бабы языки стёрли под корень, обсуждая втихаря, что Одарка как пить дать ведьма, раз приворожила так крепко княжича Глеба, что в далёкие земли диковиной страны Югославии он решил взять её с собой. Рысь, конечно, ругался и шугал их посиделки, но исключительно для виду. Потому что запустить слухи придумал сам, посоветовавшись со Ставкой, и «информационное воздействие» вёл в точности со своими планами. Параллельно выявляя излишне заинтересованных лиц, вполне успешно.

Плыли в Полоцк и Свен с Фомой, кузнец с ювелиром. С ними была история ещё хлеще. Прознав о том, что на уходящем караване для них заготовлены места, жёны мастеров подняли такой хай, что посмотреть и послушать с соседних улиц в их переулочек заглядывали даже мужики. Бабы же толпились, негромко гомоня, вдоль заборов, и удовольствие от яркого скандала получали непередаваемое. Бросить богатые дома, мастерские, всё родное и привычное, включая соседей? И сорваться в какой-то Полоцк, чёрт его знает где находившийся⁈ Не бывать тому! В этом сёстры сходились полностью. И были уверены, что их тюфяки-мужья одумаются и перестанут валять дурака.

— Я великому князю слово дал! — прорычал шведский увалень Свен голосом, какого жена от него не слыхала сроду. — И я, и ты, всем батюшке-князю обязаны! Хочешь — оставайся тут. С соседями!

— Вы, дурищи, зря думаете, что кроме вас больше ни одной бабы на Руси не осталось. Говорят, полоцкие даже поумнее будут, — сдерживаясь явно из самых последних сил, сообщил сёстрам Фома. Отцепил от пояса связку ключей и красивым, хоть и нервным, жестом бросил их под ноги разом оборвавшей крик жене.

Они гордо развернулись и ушли сквозь онемевшую толпу зевак на княжье подворье. Куда совсем скоро пришли и непривычно тихие жёны с детишками. Держа в руках узелки с пожитками и замотанные в тряпки для тепла горшки с домашней едой. Наверняка били бабы, без промаха. А теперь вот наверное уже обустраивались на новом месте. Там для их мужей с коллегами была выстроена целая слобода на четыре улицы.

К троим молчаливым и бледным мастерам, державшимся наособицу, хоть и плывшим на княжьей лодье, приближаться не давали Лютовы. Громовых дел мастера щурились одинаково радостно на Солнышко, от которого почти отвыкли. Их ждал отдельный острожек в непролазных дубравах за Полотой. В котором уже с неделю на всём непривычно готовом и богатом ожидали отцов жёны и детишки.

Плыли и другие мастера, во главе с чудо-плотником Кондратом, жена которого, Лукерья, которую все сразу стали звать Лушей, оказалась потрясающей хозяйкой, умудрявшейся даже на плывущей лодье создавать уют и какие-то невообразимо вкусные кулинарные шедевры, вплоть до того, что пирожков нажарила со свежевыловленной рыбой. Мужики смотрели на плотника с плохо скрытой завистью, а он на жену — с явной гордостью и любовью, какая бывает у взрослых людей, живущих душа в душу. Их с Лушей тоже ждал высокий терем, а ещё мастерские и пилорама на одном из островов на стрелке Полоты-реки. Такая же, какую сладили по ранней весне на Почайне, только уже с учётом всех допущенных и исправленных в прототипе ошибок. И помощнее, потому что гребных колец-колёс, или как они там назывались, тех, что передавали энергию текущей воды на полотна ходивших вверх-вниз пил, было целых два.

Князь не раз поглядывал на мастеров, что приняли приглашение перебраться на новое место без раздумий, каждый. Они всю дорогу до Катынки-реки, что вела с Днепра до Каспли, притока Западной Двины, о чём-то увлечённо спорили, собирая из палочек, глины и воска какие-то неразличимые с княжьего насада конструкции, чертили в берестяных «блокнотах», заглядывая друг дружке через плечо, и высчитывали что-то на очередной новинке — деревянных счётах. На то, чтоб «измыслить» советский калькулятор «Железный Феликс» мне знаний не хватило, признаться честно, а вот на счётах щелкать я ещё с начальной школы любил и умел. При гарнизоне, где прошли несколько моих детских лет, был магазин, чипок, как его все звали, в котором царила-властвовала тётя Зина, мамина подруга. То, с какой лёгкостью она оперировала цифрами, меня сразу очаровало и увлекло, и я не постеснялся научится. А теперь ту науку переняли и здешние преподаватели, торговцы и рабочая интеллигенция.

Смотреть за увлечёнными обсуждениями их было приятно и как-то особенно радостно. Мерный плеск воды за бортами, крики и здравицы с берегов Днепра, спокойный и мирный переход навевали какое-то философско-созерцательное настроение. Но ещё приятнее было сознавать то, что эта, первая, пожалуй, в русской истории «утечка мозгов» тоже шла в полном соответствии с нашей со Всеславом задумкой. И обещала такие перспективы, о каких точно не стоило бы рассказывать отцу Ивану, чтоб не рисковать налететь на проповедь о вреде и недопустимости гордыни. Хотя, сдаётся мне, патриарх Всея Руси помолчал бы, подумал, да и ответил: «Благослови тебя Господь, княже!». Чаще всего выходило именно так.

По Катынке поднялись до Куприн-озера, где с каждой из встреченных лодочек снова слышали приветствия и добрые слова. Ночевали прямо на воде, глядя на плотный густой туман, окруживший наш сбившийся в стаю караван корабликов, будто обмотав их светлой паклей. Звуки по воде разлетались далеко, звонко, чисто, но лишних их не было, ночь прошла спокойно.

На северной оконечности в озеро впадали две речки, и наша была правая, с именем Возгорня. По ней поднялись до малой деревеньки с названием «Волочок», где по всему берегу теснились шалаши да землянки лямщиков-бурлаков. Сноровистые мужики, явно прошедшие доходчивый предматчевый нетопыриный инструктаж, к насадам подходили без спешки и руками резких движений не делали. Судя по чьей-то войлочной шапке, намертво прибитой арбалетным болтом к стволу берёзы, в инструктаже довелось поучаствовать и Яновым.

Женщины, дети и часть груза перешли на специально подогнанные телеги, которые с конвоем из части Гнатовых отправились вперёд. А мужики, что мастера, что воины, что великие князья со столпами веры, приняли на плечи пеньковые лямки. Но тоже не сразу.

— Здорово, Шишка! — махнув приветственно рукой, крикнул Всеслав главному на волоке человеку.

Тот был точно ничуть не меньше Гарасима, и совсем так же заросший сивой бородой до самых глаз. При взгляде на его здоровенные растоптанные босые ступни мне на ум пришли картинки динозавров в палеонтологическом музее. И рецепт мази от ревматизма.

— И ты здрав будь, коли не шутишь. Не разберу издаля́, никак знакомый кто? Будто бы видал тебя уже раньше? — с тщательно сыгранными сомнением и равнодушием протянул здоровяк.

Шишка, главарь Касплинских лямщиков, фактом своего существования убедительно доказывал, что синдром вахтёра появился значительно раньше самих вахтёров. Он обосновался на этом во́локе лет двадцать назад, и с самых первых дней давал понять всем и каждому, что вот конкретно на этих двух участках суши именно он — царь, бог и полновластный хозяин. Его плохое настроение проклинали торговцы от фризских до арабских. Ему чистили рыло германцы, норвежцы, датчане, шведы, поморяне, руяне, греки и наши, неоднократно. Но с Шишкиным беспримерным упрямством сравнимо было, пожалуй, лишь его завидное здоровье.

— Бывало пару раз, — отозвался Всеслав. А за спиной его радостно оскалился засидевшийся без резких движений Рысь. Он бил Шишку никак не меньше десятка раз, причём чаще всего после очередного «знакомства» лямки хватали дружинные и тащили лодьи сами, весело понося́ ленивых ротозеев последними словами. Те шлёпали следом, неохотно отлаиваясь, потому что с первого раза помнили, что денег за во́лок не дождутся. Когда возвращались с потерями и ранеными, такого не бывало, по счастью, никогда. Шишка впрягался молча первым и зашагивал с правой, как положено, ноги, разом задавая хороший темп. Будто чуял, что весёлого балагура воеводы и не по годам мудрого князя на лодье не было. Были уставшие и злые, как собаки, на то, что не уберегли друзей и братьев.

Но на этот раз старшина лямщиков явно решил не отказывать себе в удовольствии. Телеги с бабами и ребятишками были далеко, а, значит, можно было никого не стесняться. Он набрал побольше воздуха в бороду.

— Шишка! — раздался хриплый сварливый голос безногого убийцы. И впервые на Всеславовой памяти великан-бурлак заметно вздрогнул.

— Уши надеру! Не видишь что ли — спешит батюшка великий князь Всеслав свет Брячиславич в родной Полоцк? Коли не видишь — подойди, я те глаз-то натяну сейчас!

— Дяденька Ставр? — такого голоса от скандального холерика Шишки не ждали, кажется, даже свои. — Чего ж не упредили-то? Эй, безногие! Похватали лямки — и бегом!

Последние слова были сказаны тоном привычным, ожидаемым, и подчинённые его метнулись выполнять приказание.

Князь вслед за воеводой подошёл и пожал широкую и твёрдую, как полбревна, ладонь Шишки. Здорово удивившись небывалой метаморфозе. И советуясь с профессионалом, к каким бечевам-канатам ставить дружинных и вставать самим. Корабликов было много, как и народу, работы должно было хватить на всех.

— Это ж с-под какой твоей сестрицы такой племяш выпал, дяденька Ставр? — Гнат долго держался, но не утерпел. Отгудела-отстонала толпа первую песню, в которой я с удивлением узнал родную «Дубинушку», только без рабочих артелей и вместо «эй, ухнем» было «ох, о́хни», и воевода тут же вылез с вопросом. Но с шага не сбился.

На маячившем впереди над головами насаде зашуршало и заскрипело, и над досками носа показались сперва ладони, а следом и седая голова инвалида. По которому было заметно, что скучная дорога тяготила и его, и за возможность зацепиться языками да пособачиться он Гнату даже благодарен.

— Это у вас, крапивников болотных, сплошь худосочные родятся, навроде тебя вон. А у нас в роду — богатыри! — начал сразу дед.

— А то! Великаны! Ноги — как у фризского коня! Под Переяславлем прикопаны лежат, — в такт шагам отвечал Рысь. Время, когда Ставра можно было обидеть или расстроить увечьем, если и было когда, то давно прошло. Да и вообще в этом времени шутки были слаботолерантные и малополиткоректные. Зато часто смешные.

— Точно, лежат, ждут! Вон как князь-батюшка баловством мяться перестанет, чтоб одним жуликам копыта липовые выстругивать, а прочим супостатам отрывать их, да вместе с задницами-то, как начнёт об сирых и убогих старцах думать, так поедем, отроем их там под ракитой, пришьём мне взад обратно — ох и наплачешься ты у меня, воеводская морда!

Как народ умудрялся не сбиваться с шага — ума не приложу. Видимо, за движение в общем ритме отвечали какие-то участки спинного мозга, рефлекторно. Взрывы хохота поднимались до небес. Смотреть на рыдавших от смеха лямщиков было неожиданно.

— Иди ты в баню, сирый и убогий! Таких убогих надо было вон папе римскому, покойнику, отправить, да с верёвочкой пеньковой вот эдакой. Он бы враз сам удавился! Сирый нашёлся мне, ломом подпоясанный! — не унимался Рысь под хохот товарищей.

Это, наверное, был самый весёлый во́лок на княжьей памяти.

Там, где огибала лесок речка Удра, по которой предстояло продолжать путь, ждали нас семьи. Ясно, что кипучие натуры многих жён не могли усидеть на месте без дела, не было в эту пору в людях такой привычки, кто не занят — или хворый, или дурень. Поэтому кроме приветливых милых и любимых лиц дожидались нас и обед, поистине княжеский, и натопленная баня. После трёхкилометрового во́лока это было настоящим даром небес. Срубов вдоль берега стояло аж пять штук, и готовы к приёму трудовых резервов были все. Намывшись до скрипа, наплескавшись нагишом, пугая румяных девок, принёсших утереться, в чистой воде Удры, где давно унесло течением муть, поднятую спущенными лодьями, сели обедать. Трапезу благословил лично патриарх, после бани и анисовой благодушный более обычного.

Извилистая Удра бежала вполне уверенно, а в местах, где не уходил в небеса с обоих берегов лес, позволяла и паруса раскинуть, поэтому до следующего перехода добрались ещё до темноты. Если верить карте, на которую ложился очень примерный маршрут, со всеми поворотами и изгибами прошли за половину дня около двадцати километров, вполне достойный результат для такого большого каравана.

Ночевали в чистом поле, под деревушкой Волоковой. Тут, по всему протяжению, народ с названиями особенно фантазию не напрягал. А утром двинулись привычным по вчерашнему дню порядком под новые, но тоже вполне ожидаемые шутки-перелайки двух злодеев-диверсантов, молодого со старым. Лямщики были с нами, потому как после бани и такого застолья отпустить нас одних «на ночь глядя», как сказал Шишка, щурясь от яркого Солнца и анисовой, им совесть не велела. За что тут же был осмеян языкастым Ставром, уверявшим всех, что совесть со стыдом вместе главарь бурлаков потерял гораздо раньше, чем он сам — свои ноги.

Как раз перед обедом добрались до озера Каспли, где встреча уставших, но довольных мужиков прошла в точности по вчерашнему сценарию. А после попрощались с присмиревшим неожиданно за два дня Шишкой и его тружениками и пошли дальше следующей речкой, что была пошире Удры, но текла чуть помедленнее и всё больше лесами, поэтому с парусами было особенно не размахнуться. Махали вёслами, под те самые напевы, древние, как эти реки, эти леса и сама наша земля, с какими выходили лодьи к берегам Днепра на Ромкину свадьбу.

Великий князь и великая княгиня стояли на носу, снова перейдя по Рысьиной вежливой просьбе с одной лодки на другую. Каспля стала уже гораздо шире, готовясь вскоре донести свои во́ды до родной Двины. А там уж и Витебск рядом, и Полоцк за ним, почитай, следом.

— Помнишь ли, радость моя? — спросил Всеслав жену. И оказалось, что образы той памятной встречи пришли им на ум одновременно. Тот во́лок был западнее, там речки были мельче, а перегоны длиннее, потому и выбрали для этого похода Касплинский путь.

— Как не помнить, любый мой, — отозвалась она, прислонившись щекой к мужниному плечу, стоя перед ним, в кольце любимых крепких рук. Что ненавязчиво оберегали заметный уже живот. Она была уверена, что носит под сердцем сына, но у Врача, что так чудесно спас её мужа от верной смерти, не спрашивала, боясь сглазить. Да я б и не ответил — не УЗИ я, чтоб пол ребёнка определять, а по приметам судить никогда не брался. Знал только, что девки у матерей красоту забирают. Если так — то у Всеслава точно парень на подходе. Румяная на речном лёгком ветерке Дарёна выглядела чудесно.

— Приворожил невинную девицу, прельстил украшениями заморскими, — мы не видели её глаз, но точно знали — улыбалась лукаво. Сердцем чуяли. На двоих одним.

— Не плети, мать! — делано возмутился князь. — Не мог дядька Василь дочерь, на злато-серебро, на тряпки да подарки падкой воспитать.

— Верно, не мог. Другим, знать, чем-то взял, — она сделала вид, что задумалась.

— Дело ясное — красотой неземной, — подыграл Всеслав.

— Скажешь тоже! Ты видал ли себя, красаве́ц? Детей только и пугать. И взрослых тоже, — под конец в её шутке осталось значительно меньше доли шутки, как говорили в моём времени.

— Не угодишь тебе, мать. Это, говорят, бывает с теми, кто в тягости, — покладисто ответил Чародей. Которого вряд ли подозревал в покладистости хоть кто-то.

— Разлюбишь теперь? — нет, не могут бабы по-другому. За то и любим их, наверное.

— Не дождёшься. Как помимо этого ещё троих родишь мне — тогда напомни, обсудим. А до той поры меньше любить не стану, и не умоляй.

Ладони Всеслава обнимали живот жены. Спина её прижималась лопатками к его нижним рёбрам, затылок еле доставал до его правой ключицы. И то, что так они могли бы простоять, наверное, всю оставшуюся жизнь, знали князь с княгиней совершенно точно. Как и то, что стоять так им доведётся нечасто — слишком уж много дел и ещё больше планов было у Чародея, слишком многое уже делалось его словом и его волей на русских землях. И очень многому ещё только предстояло свершиться. И от этого этим мгновениям покоя и искренней тёплой взаимной любви не было цены.

— Люблю тебя, — два голоса, Всеслава Чародея, великого князя Полоцкого, и жены его, Дары-Дарёны, Солнцем озарённой, прошептали это одновременно.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Воин-Врач IV

Content

Воин-Врач IV

Глава 1 На площади

Глава 2 Кадровые вопросы

Глава 3 Комитет по встрече

Глава 4 Череда неожиданностей…

Глава 5 Счет на дни

Глава 6 Операция «Лужа».Начало

Глава 7 Операция «Лужа». Развязка

Глава 8 Вот как бывает

Глава 9 Вот как выходит

Глава 10 Кто-то теряет

Глава 11 Кто-то находит

Глава 12 Ветер северный

Глава 13 Смена парадигм

Глава 14 Свежие новости

Глава 15 Миропорядок

Глава 16 Стоптанный сапог

Глава 17 Радости встреч

Глава 18 Так выпьем же за то…

Глава 19 Лежит ночная мгла

Глава 20 Горит и любит

Глава 21 Не любить оно не может

Глава 22 Мы сделали это

Глава 23 Дорога домой

Nota bene