Призрачный отель V. Поезд бесконечности

Глава 1

Николай закрыл глаза и потряс головой. Поднял веки, огляделся. Всё осталось по-прежнему. Те же сиденья, обтянутые синей тканью, те же полки для багажа, тянущиеся по верху. И та же самая пустота. Он был тут единственным пассажиром. А поезд набирал ход.

— Глюк, — решил Николай.

Это было самое логичное объяснение из всех. Просто за последние дни столько всего навалилось… Вся эта мистическая муть, от которой он всю жизнь старался держаться как можно дальше. Не удивительно, что крышак начал подтекать.

Это ведь поезд! Не машина, не карета, не катафалк — целый поезд! Чёрный обходчик не может завладеть целым поездом!

Или может?..

Пустота вагона настораживала, от пустоты не получалось никуда деться. Ну, может, так и надо, а? Четверг, разгар рабочей недели. Люди сидят спокойно в офисах, работают. Или уже давно улетели куда-нибудь отдыхать. Чего им кататься в Москву и обратно? В других вагонах наверняка кто-то есть. Почему бы не проверить!

Николай зашагал к ближайшим межвагонным дверям. Схватился за ручки, с усилием развёл двери в стороны и вошёл в другой вагон.

Пусто. Ни одного человека, ни одного рюкзака на верхней полке.

— Да чтоб тебя! — всхлипнул Николай и побежал.

Он ворвался в следующий вагон. Этот отличался от предыдущих лишь тем, что там имелась туалетная кабина.

— Алё! — заорал Николай и подпрыгнул на месте. — Кто-нибудь, эй! Я хочу купить открытку из детдома! Или подстаканник за два с половиной косаря! Вы слышите? Я существую!

Тишина. Не было даже этих надоедливых речей из динамиков, которые обычно пробивались даже через наушники с шумодавом.

— Документы, — вспомнил Николай. — После отправления у всех должны обязательно проверить…

И фраза, и мысль оборвались как-то вдруг. В них не было смысла. Сколько хватало глаз, впереди вагоны пустовали. Не было нужды обходить их все, чтобы убедиться: пустота не иллюзорная, а самая настоящая. Он был единственным пассажиром этого сраного поезда. «Ласточка» летела в ад, унося с собой душу Николая.

— Тварь! — Он пнул ближайшее кресло. — Сука! Да какого хрена⁈ Что я такого сделал, а? Чего ты до меня докопался, выродок⁈

Отпинав как следует два стоящих друг против друга кресла, Николай, обессиленный, упал на третье. Обхватил голову руками и тихонько завыл.

Поезд продолжал путь. За окном полз простенький пейзаж. Деревья и деревни, телеграфные столбы, луга и поля.

* * *

У меня подрагивали руки. Я сидел на кровати в номере Бориса. Руки лежали на коленях, правая всё ещё держала телефон. Обе непроизвольно вздрагивали. Я с интересом за этим наблюдал.

— Тимур… — Изольда положила мне на плечо руку.

— Угу.

— Ты как?

— Живой.

Подумал, что прозвучало, должно быть, грубо, и Изольда такого не заслужила. Поэтому добавил:

— Я только что разговаривал с человеком, который теперь мёртв. Он только что был живым, и… И больше его нет. Вообще, нигде.

Изольда села рядом со мной, обняла меня. Я вспомнил то немногое, что знал о её прошлом. Изольда меня прекрасно понимала. А ещё она понимала, что вот это вот киношное «Я тоже переживала нечто подобное, вот, послушай» — нихрена не помогает. Любому дебилу понятно, что какое бы дерьмо ни выпало на его долю, такое уже пережили миллионы людей. С чего мне вообще должно стать легче, если я узнаю, что кому-то тоже было хреново?

— Надо позвонить его отцу, — сказала Изольда вместо этого.

— Господи…

— Знаю. Но это нужно сделать. Я могу.

— Нет, лучше я.

— Мне не привыкать сообщать людям плохие новости…

— Нет, Изольда. Я в порядке. Сам.

Разблокировал экран, нашёл в контактах Николая-старшего и ткнул «вызов». Раздражённое: «Слушаю!» донеслось ещё до того, как я прислонил телефон к уху.

— Привет, — сказал я похоронным голосом. — Это Тимур.

— Ну, у меня определитель номера пока работает. Что опять случилось?

— Это насчёт Николая. Ну, твоего сына. В общем… Он решил уехать в Москву, ты знаешь, наверное. Если бы он заранее предупредил… Но он отзвонился уже с вокзала. И, судя по всему, угодил в ловушку чёрного обходчика. Мы ничего не могли сделать. И не сможем. Мне очень жаль.

От последней фразы меня самого передёрнула. Ещё одно безликое шаблонное нечто, затёртое миллионами повторений, лишённое смысла. Жаль… У человека вся жизнь рухнула в одночасье, а тебе — жаль… Но что ещё скажешь? Почему-то в школе кровь из носу нужно изучать дециметры, косинусы и вакуоли с цитоплазмами, которые тебе никогда в жизни не пригодятся, но вот таким по-настоящему важным вещам никто тебя не научит. Что сказать малознакомому человеку, которому ты принёс весть о гибели сына?..

Николай молчал долго. Секунд пять. Я не представлял, что он мне ответит. Готов был к тому, что он на меня наорёт. Может, вообще попробует открыть какие-то юридические действия против нас, юридически не существующих, неподверженных ни арестам, ни судам.

Может, ему так станет легче…

Но Николай сумел меня удивить.

— А что, вы уже насухую духов не видите?

— А?

— Я говорю, накидываться — это у вас профессиональная обязанность, или ты план перевыполняешь?

— Не уверен, что понимаю…

— Какой, нахрен, сын? Ты номером, что ли, ошибся?

На всякий случай я отнял трубку от уха, посмотрел на экран. Номер был верным. Голос в трубке — тоже.

— Твой сын, — повторил я. — Николай. По всей видимости, Николаевич.

— Это прикол какой-то или что? О шифровках мы вроде не договаривались. Тебя там что, подслушивают? Помощь нужна? Проблемы?

— Да никто меня не подслушивает! Я говорю, что твой сын мёртв. Николай. Его больше нет. Как бы ты к нему ни относился… Впрочем, твоё дело. Факт тот, что больше его нет в мире живых.

Ещё одна длинная пауза.

— Тимур, я понятия не имею, чем тебя так накрыло, но у меня никогда не было детей. По крайней мере, таких, о которых я знаю. Всё, давай, проспись.

Звонок сорвался. Я опустил телефон и посмотрел на Изольду.

— Слышала?

Она кивнула.

— И что это было?

— Ну… Видимо, когда обходчик забирает человека, он полностью изымает его из этого мира. Со всеми воспоминаниями. Как будто стирает его.

— А мы почему о нём помним?

— Мы — видящие. Я ничего не утверждаю, просто очень похоже, что всё обстоит именно так.

Возражений у меня не нашлось. Либо, как вариант, Николай-старший очень сильно зол на своего сына. И очень хорошо умеет контролировать эмоции. Но зачем бы ему этот цирк? Сказал бы просто: «Мне плевать» — и вопросов нет. Взрослый человек не стал бы ломать комедию.

— В этом есть смысл, — подал голос пожиратель Боря.

Мы посмотрели на него. Он задумчиво смотрел в окно, заложив руки за спину.

— Человек, который хотел жить только для себя, превращается в пожирателя. Человек, который стал видящим и хотел жить только для себя, не удостаивается и этого. От него ожидалось многое, а он не дал ничего. Он — ошибка. Её исправили.

— Лучше бы ты молчал, — выразил я наше с Изольдой общее мнение.

— Я не злорадствую. Просто пытаюсь понять. Осмыслить. И мне страшно.

— Тебе-то с чего страшно?

— Мне предстоит испытание, если я всё правильно понимаю. Мой разум готов сделать правильный выбор, но когда дойдёт до дела, память ведь исчезнет. Я снова окажусь в исходной точке. И я не знаю, что решит моя душа. Если решит неправильно, меня не станет…

Да, в том и прикол. А ещё, если душа решит неправильно, не станет меня. Хотя я, казалось бы, вообще ни в чём не виноват. Видимо, тут работает принцип «мы в ответе за тех, кого приручили». А приручение пожирателя — очень ответственная штука. Это почти как ротвейлер.

* * *

В таком отчаянии Мстиславу я ещё не видел. Она сидела за столиком, схватившись за голову. Все молчали. Что тут скажешь? Ситуация — хреновей не придумаешь. В номере сидит невозносимый пожиратель. Вокруг отеля — полчища его бывших коллег, жаждущих разорвать отступника. И вишенкой на торте — видящий пацан попал в лапы к чёрному обходчику.

— Ладно, — сказал я, выдержав паузу, которая показалась мне достаточной, учитывая обстоятельства, — предлагаю решать те проблемы, которые мы хотя бы технически в состоянии решить. Николая оплачем потом. Сейчас сосредоточимся на Борисе. Его нужно возносить. Вот это вот погружение в транс, или как оно — это как делается? Гипноз нужен? А ещё артефакт какой-то же…

Мстислава опустила руки, посмотрела на меня тусклым взглядом.

— Я не знаю.

— Пардон… Что? Вы чего-то не знаете?

— Не знаю… — Казалось, старушка сейчас хлопнется в обморок. — Вообще всё как сквозь пальцы… Не знаю.

Мстислава вдруг резко встала из-за стола и прошла к выходу. Мы проследили за ней взглядами.

— И что это значит? — спросил я.

— Ничего хорошего, — буркнул Денис. — Чёрт, жалко пацана-то. И жизни толком не понюхал.

— Мне тоже жаль. Но тут мы ничего…

— А где мы — «чего»? Одна радость — хоть отдохнуть немного можно. Сил набраться. Пока новых поставок не предвидится.

— Радость?

— Радость, Тимур. Мой тебе совет: всегда старайся найти хоть минимальный повод для радости. Иначе долго не протянешь.

Мстислава вернулась к вечеру. Я стоял на крыльце, когда она пришла. Зачем стоял — сам бы не смог объяснить. В отеле делать было нечего, вот и выперся, типа свежими выхлопными газами подышать. Стоял и смотрел на циркулирующих вокруг пожирателей. Как вдруг со стороны дороги приблизилась хромающая фигура.

Она замерла. Несколько пожирателей рванулись к ней, остальные, верные коллективному разуму, потянулись за ними. Я мысленно потянулся за пустышками, которых держал в шаговой доступности, собирая и останавливая, всё время, что стоял на крыльце. Но не успел применить эту свою суперспособность.

Мстислава взметнула руки над головой и резким движением разломила какую-то палочку. Последовала вспышка. Я закрыл глаза, но даже сквозь веки видел ослепительный свет и разлетающиеся в разные стороны тени — пожирателей.

Всё, разумеется, происходило в призрачном мире, так что зрение вернулось ко мне быстро. Я открыл глаза и увидел, как Мстислава опускает руки. А пожирателей вокруг отеля больше не было.

— Это что… — начал я.

Мстислава перебила. Она быстро подковыляла к крыльцу и сказала:

— На денёк-другой это их отвадит, не больше. Готовься, утром поедешь.

— Ку… Куда⁈

— К Ангелу.

— Так вы всё-таки у него…

— У него! И доигралась.

— В каком смысле?

— А в самом простейшем. Говорить со мной Ангел больше не желает. Он ждёт тебя. Так что собирайся. Пойду Вана пну, пусть к утру готовит свой рыдван.

Так ворча, Мстислава прошла мимо меня в отель.

За ужином я, и без того погруженный в тяжёлые мысли, получил от Мстиславы вполне заслуженный нагоняй. Несмотря на то, что старушка казалась выбитой из колеи ещё больше, чем я, цепкости мысли она не утратила. Посмотрела на меня через стол пристальным взглядом.

— С тридцать четвёртым у тебя что?

— Бл… — Я хлопнул себя по лбу.

Временами мне снился кошмарный сон о том, что мне звонит клиент. Ну, из прошлой жизни клиент, аквариумный. Звонит, спрашивает, когда приду. А я понимаю, что наглухо забыл про этого клиента и год его не посещал. И если сейчас это вскроется, у меня из зарплаты такую сумму удержат, что…

В общем, сейчас ощущение было похожее, как в том сне. После звонка Николая-младшего работа абсолютно вылетела из головы. Казалось, она должна как-то автоматически встать на паузу, когда такое творится. Да только вот индейская национальная изба, фиг-вам называется. Взрослая жизнь тем и «прекрасна», что когда тебе на голову падает по-настоящему большая куча дерьма, с ней нужно разбираться без отрыва от производства.

— Забыл, что ли⁈ — начала закипать Мстислава.

— Помню, — буркнул я. — Просто клиентка сложная.

— Ну и в чём сложности?

— Возноситься не хочет. Говорит решительное «нет» вознесению.

— А то у тебя таких не было!

— Да вот, пожалуй, что и не было, Мстислава Мстиславовна! Одна подобная была — так я её Маэстро отдал, на гамакотерапию. Больше такой возможности, увы, не имею. А если вы намекаете на помощь бусины, то — увы, вознесла ту клиентку в итоге Ева, а не я. Не, ну можно Еву позвать, конечно, но, по-моему, просить коллегу с другого участка вознести клиентку ценой обмена бусин — это как-то…

— Неприлично, да, — встрял в разговор Денис. — У добрососедских отношений есть границы. Тех, кто их переступает, никто не любит. В другой раз и дверь могут не открыть.

— Ну, в общем, я пока думаю…

— Думать, Тимур, — со вздохом сказала враз остывшая Мстислава Мстиславовна, — мы все будем как-нибудь потом. Когда время будет. На пенсии, например. А сейчас — действовать нужно. Пусть плохо, пусть через пень колоду, но — действовать. От наших думаний души, увы, не возносятся.

— Угу…

— Тимур, мы поняли друг друга?

— Да-да, сейчас, доем — пойду.

Я поймал сочувственный взгляд Изольды. И понял из этого взгляда, что хоть Изольда и сочувствует, но помогать мне не пойдёт. Ну, взрослые отношения, чё. Это Ева бы наверняка кинулась на амбразуру, рванув тельняшку на груди. Амбразуре с той порваной тельняшки, конечно, ни холодно ни жарко, но эта мысль до Евы дойдёт только лет через десять, и то не факт. Большой вопрос, как взрослеют видящие, у которых гормональный фон фиксируется в одной поре. Жизненный опыт — жизненным опытом, но основные перемены в поведении всё же завязаны на возрастные изменения в организме. Наверное.

— Видала? — кивнул Денис Изольде, указывая на меня. — Опять о своих бабах думает.

* * *

В тридцать четвёртом номере ничего не изменилось. Женщина всё так же лежала на кровати в больничной пижаме и смотрела в потолок. В её взгляде мне почудилась какая-то отчаянная злость. Как будто вдруг обнаружила косяк в побелке и теперь ждёт, пока вернётся с работы жопорукий муж, чтобы выдать ему по голове сковородкой. Чугунной.

Я на всякий случай тоже взглянул на потолок. Да нормально всё вроде. Как-никак, пятизвёздочный отель, не хрен собачий.

— И снова здравствуйте. — Я сел на стул. — Это я, Тимур, мы знакомились, но я не помню, представлялся ли.

— Мне плевать, — был ответ.

— Да? Ну и хорошо. Люблю, когда у женщины изначально нет завышенных ожиданий, так гораздо проще.

Клиентка страдальчески закатила глаза.

— Парень, ты правда думаешь, что, раздражая меня, добьёшься своей цели?

— Это интересный вопрос. Если бы моя первая девушка была более психологически зрелой, она бы его мне обязательно задала, но она говорила только «достал, блин» и прочее в таком духе. В итоге своего я таки добился, ибо терпенье и труд всё перетрут. Но отношения продлились недолго. После начальной школы её семья переехала из Вязьмы в Смоленск, и нам пришлось расстаться. К десятому классу эта ветренная особа нашла себе парня и забыла обо мне окончательно.

— Очень интересная история. Напиши книгу. Кстати, начинать писать лучше как можно скорее, чтобы идеи в голове не прокисали. Поторопись.

Мысленно я поаплодировал. Изящная попытка отшить. Заберу в копилку, вдруг пригодится когда-нибудь.

— О, а вы, наверное, писательница?

— Писательница, — буркнула женщина.

— Чё, серьёзно?

— Нет, шутки шучу. Я вообще весёлая, по мне разве не видно?

— В смысле, реально, прям писательница-писательница? Вот чтобы прям книги? Буквами⁈

— Нет, конечно. Исключительно папирусные свитки. Иероглифами.

Наверное, у меня был совершенно беспомощный вид. Взглянув на меня, женщина вздохнула и сказала:

— Да книги, книги. Электронка, в основном. Что-то немного в бумаге выходило. Ну, так. Для галочки.

— Офигеть. Впервые вижу живого писателя.

— Жаль разочаровывать, но…

— Чёрт… Простите. Я немного растерялся. Это неожиданно. А как вас зовут?

— Огненный Дерек.

Глава 2

— Чего⁈ Огненный Дерек⁈ — Таких поворотов я не ожидал.

— Псевдоним такой. Я боевую фантастику писала, с попаданцами. Мужской псевдоним в этой нише — минус пятьдесят процентов расходов на продвижение. Ну и другие преимущества.

Я взял себя в руки. Провёл ревизию ситуации. А ситуация-то хорошая! Клиентка разговорилась, пошла на контакт, даже что-то вроде имени назвала. Так держать! Прём дальше.

— А почему не стали женское писать?

— А почему ты в трактористы не пошёл?

— Да я как-то вообще не рассматривал такой вариант…

— Ну, вот и я как-то. Не рассматривала.

— Ясно… Я как-то однажды тоже пытался писать…

— А я как-то однажды пыталась возносить души. Потом протрезвела. И в ту церковь меня больше не пускают.

— Вы какая-то злая…

— Да потому что достало. Все вопросы вечно одни и те же. Дальше ты спросишь, где я беру идеи, как именно я пишу, потом скажешь, что у тебя есть сногсшибательная идея, из которой точно получится бестселлер, но тебе недосуг, зато мне, так и быть, по великому блату эту идею даруешь. Всё это уже до сиреневых соплей надоело. Ну не знаешь ты, о чём спросить человека — ну, не спрашивай ни о чём. Почему-то все вокруг уверены, что писатель обожает говорить о себе и о своём творчестве, а ещё — что писателю обязательно нужно узнать, что пишет он какую-то хрень, и любой дурак, если бы у него было время, смог бы лучше.

— А о чём хочет говорить писатель?

— Ни о чём. Писатель хочет, чтобы все сдохли. Разом. И никто ни о чём не говорил. — Женщина покосилась на меня. — Да, вот такая вот я злобная сука. Оттого и заболела, наверное. Покарал меня бог.

— Да бог никого не карает, — покачал я головой. — Сами справляемся.

— Да ну? Серьёзно? Я сама себе онкологию нарисовала?

— Не то чтобы. Просто расценила её как кару за свою жизнь.

— А как мне её было расценивать? Как награду, что ли?

— А есть только два варианта: кара и награда?

— Других не вижу.

— Ну, просто — дерьмо случается.

— Да? А почему, какого чёрта это дерьмо случилось именно со мной? Это что, рулетка? Случайность?

— Какая-то цепочка связанных событий, которую мы, скорее всего, проследить не сможем.

— Кто же этими событиями управляет, если не всемогущий бог?

— Слушай, — решительно перешёл я на «ты», — за бога я ничего не скажу. Нет у меня таких полномочий. А вот насчёт человека — могу. Это, конечно, очень легко и просто — обвинить высшую силу во всех своих несчастьях. Так легче становится. Есть, на кого злиться. Ну, может, тогда ещё один шаг сделать? Будем, как индейцы, в засухе духов обвинять и танцевать танец дождя? Понимаю, в Смоленске не очень актуально, но это так, на уровне общих принципов. Зрелое восприятие ситуации, как мне кажется, должно выглядеть иначе. Вопрос не в том, за что тебе послали ту или иную кучу дерьма. Вопрос в том, чтобы ты, проходя через эту кучу дерьма, сохраняла свою душу в чистоте. Сохраняла свою веру непоколебимой.

— Про это хорошо трындеть, когда ты через свою «кучу» действительно можешь «пройти», — огрызнулась писательница. — А когда ты понимаешь, что — всё, приговор…

— Во-первых, — перебил я, — ты с детства понимала, что — всё, приговор. Не отпирайся. Ну, может, не с трёх годиков, но лет с десяти-то уже должно было сформироваться понимание, что вряд ли тебе доведётся жить вечно, и рано или поздно всё это закончится. Как сказал один великий мыслитель, из жизни никто не уходит живым. Рак, старость, СПИД, маньяк-убийца, автокатастрофа — что-то окажется последней преградой, через которую не перепрыгнуть. А во-вторых, и это чуточку отменяет «во-первых», ты сейчас лежишь здесь и говоришь со мной, пройдя всю ту кучу дерьма, которая щедро шлёпнулась тебе на голову. Так что теперь? Продолжать злиться на бога за то, что жизнь тебе досталась не очень сладкая?

Писательница отвернулась.

— Всё равно, это нечестно, — буркнула она. — По отношению к людям. Мы не заслуживаем такого.

— Конечно, не заслуживаем. А таракан?

— Какой таракан?

— Которого ты тапком однажды размазала. Ну или комар. Они — заслужили, чтобы их жизнь вот так оборвалась? Или это тоже бог виноват? Удобно, кстати! Чикатило вообще невинная овечка, за что осудили — непонятно, это ведь бог всё.

— Так, а как тогда правильно⁈ — Писательница с криком резко села на кровати и уставилась на меня. — Либо всё богом предопределено и задумано, либо он не всеведущий, либо он не всемогущий!

— Огненный Дерек, — вздохнул я, — ты со своей жизнью не можешь ни разобраться, ни примириться. Зачем ты пытаешься понять бога и мироустройство? Ты как трёхлетний ребёнок, пытающийся разобраться в квантовой физике. Да научись ты для начала пирамидку собирать! А если и пирамидка не выходит — ну какая тебе квантовая физика? Зачем? Любой ответ тебя только разозлит.

— А я, может, хочу злиться!

— Так это уже совершенно другой разговор. Хочешь злиться — злись, пожалуйста. У нас тут можно делать примерно всё, что угодно. Только вот не надо требовать от вселенной, чтобы она свернулась в такую фигулинку, на которую тебе злиться будет удобно. Вселенная не свернётся. Она больше, чем ты. Больше, чем я. Больше, чем все люди, вместе взятые. Если хочешь постичь все её тайны, понять и принять — есть один путь, наверх. А хочешь злиться — это пожалуйста, только я уйду. Поздно уже, спать пора. Утром с Ангелом встречаться…

Огненный Дерек молчала секунд пятнадцать, потом выдала:

— Легко тебе говорить. Ты не лежал год в палате, чувствуя, как твоё тело превращается в мешок с дерьмом.

— Тут согласен, не лежал, не чувствовал. И поэтому говорить — легко. Наверное, если бы полежал, говорить было бы труднее. Но слова были бы те же самые. Спокойной ночи, Огненный Дерек. До завтра.

Я встал и дошёл до двери, когда послышался тихий голос:

— Меня Наташей зовут. Спокойной ночи.

* * *

Согласно работающим информационным табло в вагонах, скорость поезда достигла ста пятидесяти километров в час. Николай, в силу профессии, хорошо разбирался в математике, но почти вся физика осталась где-то за бортом восприятия. Он понятия не имел, насколько опасно выпрыгивать из поезда на такой скорости. Влияет ли вообще как-то скорость на безопасность выпрыгивания. Даже не получалось понять, как «физически», по-научному сформулировать вопрос. Ну, на случай, если вдруг появится доступ к интернету.

Пока доступа не было. Телефон демонстрировал полное отсутствие какой-либо сети, что на маршруте «Ласточки» было делом обычным. И открыть двери не представлялось возможным. Пользуясь преимуществами единственного пассажира, которого, к тому же, удерживают против воли, Николай уцепился за поручень, подпрыгнул и врезал по стеклянной части двери обеими ногами. Раз, другой, третий!

И ничего. Как будто в глухую бетонную стену бил.

Николай отпустил поручень и шумно выдохнул. Тут же рассмеялся. Пришла в голову мысль: а если он просто уснул в обычном поезде? Сейчас проснётся, а кругом визг, ветер воет, проводники бегут со всех сторон. Штраф за выбитое стекло, психиатрическое освидетельствование… Эх, вот было бы здорово! Да хоть тюремный срок, хоть в «Пятёрочку» на кассу работать! Лишь бы не вот это вот всё…

Проснуться не получалось. Поникнув, Николай добрался до последнего вагона, посмотрел на убегающие вдаль из-под колёс бесконечно поворачивающие рельсы. Смотрел, пока от мельтешения одинаковых шпал не зарябило в глазах. Отвернулся и сполз спиной по этой, последней двери. Обхватил голову руками.

Сдаваться он не привык. Наверное, такое заявление кому-то показалось бы смешным. Надо же, сопляк, не служивший в армии, даже ни разу в жизни по-настоящему не подравшийся, не привык сдаваться! Но — да, не привык. Столкнувшись с проблемой, он сначала проверял стандартные решения, потом логически хоть как-то обоснованные и, наконец, переходил к иррациональным вариантам.

Ну да, как правило, все эти проблемы, равно как и решения, лежали в плоскости IT, обитали на экране компьютера. Но важно не это, а сам подход, сама суть.

Итак, дано. Он заперт в поезде, который едет неизвестно куда. Из поезда нужно выбраться. Куда бы он ни шёл, это место — явно не то, в котором Николаю хотелось бы оказаться.

Выпрыгнуть на ходу уже пытался — не работает. Потом можно, конечно, попробовать более радикальные варианты. Отломать сиденье, или металлический унитаз в туалетной кабинке. Врезать им по стеклу — вдруг да получится разбить. Хорошо, отложим пока эту мысль, а пока подумаем другую.

Окей, гугл, как остановить поезд?

Николай припомнил, что вроде как в поездах должны быть стоп-краны. Дёрнешь за такой — и поезд останавливается. В фильмах они обычно висят на стенах. Как работают — хэ его зэ. Как человек, имеющий опыт в IT, Николай не мог смириться с мыслью, что стоп-кран просто блокирует колёса. Это всё равно что дать каждому юзеру кнопку с надписью «Обрушить сайт». И никаких DDOS-атак не надо будет.

Хотя, если подумать… Это в сети граждане чувствуют себя безнаказанными и горазды творить всё, что в голову взбредёт. В реальной жизни, как правило, все куда более аккуратны и осмотрительны. И если за срыв стоп-крана без веских оснований предусмотрен штраф, то дёрнет его разве что ребёнок.

Впрочем, сейчас штрафы — это последнее, о чём стоит волноваться. К тому же, веские основания имеются. Если говорить юридическим языком, то всё происходящее называется похищением.

Николай встал и пошёл по последнему вагону, внимательно глядя по сторонам. Затем переместился в следующий. В третий.

Стоп-крана не было нигде. Может, на современных поездах их тупо нет?.. Есть мусорные контейнеры возле дверей. Есть электронные табло. Николай постоял перед одним таким. Оно показывало скорость и бегущей строкой сначала на русском, потом на английском языке сообщало, что поезд следует по маршруту Смоленск — Вечность. На английском слово «вечность» было написано транслитом: Vechnost'.

— Хрена лысого ты меня тут удержишь, — сказал Николай и показал табло средний палец.

И тут, словно в ответ на его жест, заработал висящий в левом переднем углу телевизор. На экране показался логотип. Снятая из космоса Земля, перепоясанная надписью Vechnost'. Из динамиков раздался мелодичный перезвон, хорошо знакомый каждому, кто часто ездит на поездах, и приятный женский голос сообщил:

— Дорогие пассажиры! Мы рады, что вы отдали предпочтение именно нашей компании, чтобы достичь вечности. В пути вам будут предложены еда и напитки, вы сможете купить сувениры. Также для вашего развлечения будут демонстрироваться познавательные программы.

Логотип исчез, и вместо него появилась обладательница голоса. Профессионально-безликая женщина, которая улыбнулась, изогнув губы в математически безупречную кривую и сказала:

— Здравствуйте. Сегодня нам удалось заманить в свою студию Иисуса. Здравствуйте, Иисус!

Камера отъехала назад, и Николай увидел сидящего рядом с дикторшей длинноволосого мужчину. Знакомого по тысячам изображений, включая мультяшные и мемные. Взгляд его буквально светился. От него исходило невероятное, неземное тепло. Николай непроизвольно потянулся к нему.

— Добрый день, — произнёс Иисус низким голосом. — Спасибо за приглашение.

— Спасибо вам, что пришли. Расскажите, как началась ваша карьера?

— Ну, я был ребёнком, когда открыл в себе силу. Потом ко мне явился ангел и сообщил, что сила дана мне не просто так. Я должен скитаться по миру, проповедовать, собрать двенадцать последователей, а в конце погибнуть мученической смертью… Я подумал: какого чёрта? Двенадцать последователей! Ха! Сейчас у меня только в Тик-Токе больше миллиарда фолловеров, и спустя две тысячи лет я всё ещё жив.

— Чем конкретно вы занимаетесь?

— Детка, я занимаюсь тем, что живу в кайф. И именно этим должны заниматься все люди. Я не работал ни дня в своей жизни. Видишь этот кусок хлеба? Он у меня ещё со времён Пилата. Когда я хочу есть, я преломляю его и ем, пока не наемся. Когда мне хочется пить, я превращаю в вино воду. Человеку не так много нужно. Все границы — они в голове. Вот о чём я говорю своим подписчикам.

— Вас не смущает, что из-за вашего выбора христианство стало не той религией, какой должно было?

— Пф! Нет. Знаете, все эти крестовые походы, фанатизм… Зачем? Покажи людям, как правильно жить, и они последуют твоему примеру. Это бескровный путь. Я творю чудеса, меня невозможно опровергнуть. Весь вопрос только в том, чтобы транслировать при этом такие идеи, к которым каждый внутренне готов, произносить те слова, которые уже есть в сердце у каждого, и они только ждут там, пока их скажет кто-то, обладающий реальной силой, реальной властью. Всё ведь очень просто: жить нужно здесь и сейчас, а не в надежде на какую-то там загробную жизнь. Каждый миг земного существования бесценен и уникален! Надо брать всё. Ау, люди! Это всё — вам! Весь этот прекрасный мир. Любите друг друга, отрывайтесь по-полной и не забивайте себе головы всякой чушью!

— Согласно статистическим данным, за две тысячи лет количество возносящихся душ составило всего один процент…

— Мне жаль этих чудаков. Вместо того, чтобы реально кайфовать, чем они занимались? Медитировали в пустыне? На это променяли свои жизни? Господи, целый один процент…

Николай тряхнул головой. Образ Иисуса расплылся, и Николай понял, что плачет. Как-то незаметно в глазах появились слёзы. Это ощущение, возникшее в самом начале, ощущение света и тепла, идущих от Иисуса, оказалось обманом. Теперь на смену ему пришла пустота разочарования.

К верующим Николай себя никогда не относил. Но внезапно оказалось, что для него было очень важно, чтобы Иисус верил. И чтобы за свою веру он отправился на крест.

— Как вы относитесь к тому, что вы теперь едете в поезде в вечность? — спросила девушка.

— Ну, когда этот чёрный обходчик меня поймал, я, конечно, был в шоке, — хмыкнул Иисус. — Он хорошо подготовился. Я не задумываясь прыгнул в такси… Две тысячи лет он за мной охотился, я думал, что узнаю его уже даже если мне лоботомию сделают. Но — нет, подловил. Однако я не отчаиваюсь. Со мной по-прежнему мой кусок хлеба, а из крана в туалете течёт вода. К тому же в пути мне предлагают другие напитки и закуски. А какие тут классные сувениры! Я купил себе подстаканник за две с половиной тысячи. Могу себе позволить. Очень красивая штука. Я даже сотворил для него гранёный стакан. В общем, оттягиваюсь в полный рост. Чего и вам желаю, ребята. Отрывайтесь с Иисусом! Живите в кайф!

Камера вновь перефокусировалась на девушку, которая одарила Николая дежурной улыбкой.

— На этом мы прощаемся с нашим гостем. Счастливой поездки! В следующих выпусках вы познакомитесь с другими интересными личностями.

Экран погас.

— Это, типа, что? Наказание? — крикнул Николай своему отражению в чёрном экране. — Или я должен проникнуться и перевоспитаться? Да идите вы все в задницу! Я не просил никакого дара! Я не показываю в Тик-токе, как умею исчезать и появляться! Какого, вообще, хрена, этот Тимур завирусился как призрачный рэпер, и ничего, а я один раз прокололся — и меня списали в утиль⁈ Да заберите этот хренов дар! Дайте мне нормально жить! Я не Иисус, я обычный человек!

На экран летели капли слюны. Экран молчал. Поезд продолжал ехать.

Глава 3

Утро выдалось серым. Почему-то, открыв глаза и бросив взгляд в окно, я подумал, что ничего иного и не ждал. Каким ещё может быть утро встречи с Ангелом? Ясным и солнечным, что ли? Хорошо ещё, гроза не началась. На душе было как-то так. Штормило. Снился Николай-младший, мечущийся по пустому поезду. И ещё там почему-то был Иисус… Приснится же такая бредятина.

— Готов? — спросила Мстислава, когда я спустился в кафетерий.

— Доброе утро, — буркнул я.

— Доброе утро, — эхом отозвалась Изольда.

Она единственная, кроме Мстиславы, ждала меня. Мстислава покосилась на неё с неудовольствием.

— Что? — перехватила её взгляд Изольда. — Я же сказала: это не обсуждается.

— Едешь с нами? — Я сел за столик, подвинул к себе чистую чашку и кофейник.

— Разумеется, еду. Только попробуй мне возразить.

— Да ну, чего мне возражать. Это же Ангел. Вряд ли он тебя убьёт за то, что ты решила меня поддержать.

— Вот именно — Ангел, — буркнула Мстислава. — Не проходной двор, чтобы кто захотел — тот приехал. Уважение нужно иметь. К той силе, до которой вам даже в прыжке не дотянуться.

— Я уважаю Ангела, — сказала Изольда. — Если моё присутствие будет нежелательным, уверена, он сумеет воспрепятствовать.

— Ага. Только вот воспрепятствовать он может так, что… — Мстислава махнула рукой. — Ладно. Чем завтракать будешь?

* * *

Ван молча, старательно вёл автомобиль по улицам города. Только выбравшись на трассу, позволил себе развить скорость до семидесяти. Вана трудно было назвать трусом. Он неоднократно на моих глазах вписывался в совершенно дикие ситуации, не моргнув глазом. Просто этот человек являл собой тот редкий случай идеального смешения смелости и рассудительности. Если обстоятельства не требовали рисковать головой, он соблюдал все возможные предосторожности. И действительно ведь, нет ничего досаднее, чем подорваться на мине, возвращаясь с войны довольным и расслабившимся победителем.

— Что я должен говорить? Есть какой-то этикет общения с Ангелом?

— Самый обычный, — проворчала Мстислава. — Поздоровайся.

— А он ответит?

— Чушь не городи. Ты помнишь, как Ангел общается.

Я помнил… Век бы не вспоминать, на самом-то деле. Нет, разумеется, есть некоторые приятные ощущения, когда рядом с тобой находится такая силища. Особенно когда понимаешь, что силища эта, в общем и целом, на твоей стороне… Но, с другой стороны, кто не дурак, тот понимает, что на самом деле это ты на стороне этой силы. И если сделаешь неверный шаг, то размазать тебя тонким слоем по асфальту — это даже не мгновение, а так — тень мысли для Ангела. Раз — и тебя нет. И никогда не было.

— Хорошо, — кивнул я. — А потом? После того, как поздороваюсь?

— Ну, изложи, с чем пришёл.

— А в каком смысле «ну»? — Мстислава посмотрела на меня тусклым взглядом. — В смысле, что я тупой вопрос задал, или в смысле, что можно что угодно говорить, хоть стихи читать?

— В обоих смыслах. Можешь вообще ничего не говорить, но Ангел, всего вероятнее, будет ждать слов.

— Зачем? Он ведь всё знает.

— Он — знает. Но ему интересно, знаешь ли ты, зачем пришёл.

Я подумал, хмыкнул.

— Так это типа как в «Сталкере» работает? Дают не то, о чём попросишь, а то, что лично тебе по природе положено?

— Это, Тимур, типа как с Ангелом. Если ты к нему приходишь — он на тебя смотрит. Он тебя испытывает. И если ему нравится то, что он видит — он помогает. Да не тушуйся ты так! Он ведь сам тебя затребовал.

— Вот как будто это меня как-то успокаивает…

— Почему нет? — Изольда впервые с начала поездки подала голос.

— Ну, знаешь… Я до недавних пор чистил аквариумы и отзывался на кличку «слышь, ты, как тебя там, вон, пятно пропустил». А тут такая ответственность, такое… всё.

— Ты рассуждаешь, как Николай, — откликнулась Изольда. — Я имею в виду младшего… Знаешь, есть такая идея, что тебе даётся ровно столько, сколько ты можешь вынести, не больше, но обычно и не меньше. Так что жаловаться…

— Да я разве жалуюсь? Вообще ни разу. Жутковато немного, вот и всё.

Несколько секунд в салоне было тихо. Потом Мстислава произнесла:

— Ты ведь понимаешь, с чем идёшь к Ангелу?

— Николай, — ответил я.

Вспомнил, как подкосила Мстиславу весть, что парня забрал чёрный обходчик. После чего и сорвалась она к Ангелу на аудиенцию. Но получила лишь палку для разгона пожирателей и требование привезти меня.

— Да, Николай. — Мстислава тяжело вздохнула. — Не могу я так… Ну надурил по малолетству парень. Нельзя же из-за этого… Если предложит меня вместо него забрать — соглашайся.

— Мстислава Мстиславовна! — хором выдали мы с Изольдой.

А Ван от себя добавил:

— Глупо.

— И вправду, глупо, — пробормотала наша предводительница. — Думать, что Ангел жертвы человеческие принимает… Ох, ладно. Не слушай ты меня. Сам вникай, сам действуй, как считаешь правильным.

Я кивнул. И не стал говорить, что такой однозначности, как хотелось бы Мстиславе, у меня в голове нет. Да, я очень хотел спасти Николая, но где-то в глубине души понимал, что это, скорее всего, невозможно. Здесь запущен некий механизм, на который у нас, видящих, влияния нет. И даже не просто «нет», а не подразумевается по законам вселенной.

Тускло и гнилостно я себя чувствовал, но на передний план у меня выплывало совсем другое. От Ангела я хотел получить артефакт для вознесения Бориса. Тот самый, что работает в спайке с символом, что прислала Минджи. Именно это желание шло по-настоящему из глубины. Разум с ним боролся. Разум пытался протащить на передний план идею спасения Николая. Сам себе не верил. Но старался.

Вот в таком смятенном состоянии я вышел в утреннюю прохладу, когда Ван остановил Haval.

Серое небо поплёвывало редкими каплями, будто не знало, ливануть ли в полную силу, или ограничиться лёгкой пасмурностью. Всё застыло в мучительной неопределённости: и я, и погода, и, по ощущениям, вся вселенная.

Мы поднялись на холм. Все, кроме Вана — тот остался за рулём. Всё же действительно, дом Ангела — не проходной двор. Мстислава сдавала дела, я — принимал, Изольда меня поддерживала. А Ван… Ван был водителем, бойцом, проводником. Ничто из этого на холме не требовалось.

В этот раз без понуканий встали полукругом перед белым камнем. Я в середине дуги, по левую руку — Мстислава, по правую — Изольда. Одновременно переместились из призрачного мира в реальный. Нас встретил шум ветра в кронах деревьев. Лес шелестел, и в его шелесте слышался чей-то шёпот, произносящий непонятные слова.

Я почувствовал на себе взгляд Мстиславы, откашлялся и произнёс хриплым голосом:

— Здравствуй, Ангел. Ты звал меня, и я пришёл.

Ощущение присутствия высшей силы обрушилось на меня как мешок с цементом. Тут же рассыпалось, пронизало меня насквозь, закружило голову. Как будто почва ушла из-под ног.

Ангел смотрел на меня. Молча разбирал на молекулы и бесстрастно анализировал. Здесь не было никаких симпатий и антипатий, только трезвый и холодный взгляд на мою душу. Это и пугало, и радовало одновременно.

Набрав воздуха в лёгкие, я продолжил говорить, собирая себя в единое целое:

— Со мной ещё двое видящих… Мстислава Мстиславовна… Она привела меня по твоей просьбе. Изольда… Генриховна, она… Она… со мной.

Упрекать себя было бы грешно. Учитывая обстоятельства, я мог бы смело выдать себе приз имени Цицерона за лучшую речь тысячелетия. Хотел бы я посмотреть на того, кто на моём месте справился бы лучше.

И Ангел оставил меня в покое. Он по-прежнему был здесь, всё понявший о каждом из нас, понявший даже такое, чего мы сами о себе никогда, быть может, не поймём. Он ждал моих слов, как и предсказывала Мстислава. И я, глубоко вдохнув, сказал:

— У нас большие неприятности. Парень, Николай… Он видящий, но так вышло, что его с детства пытались отгородить, и в итоге он сделал плохой выбор. Его забрал чёрный обходчик. Мы… — Я вдохнул, выдохнул, сознавая, что чёткой словесной формулировки у меня почему-то наготове нет, и её нужно рожать прямо сейчас, в моменте. — Мы хотим его вернуть. Мы уверены, что он осознал свою ошибку и встанет на верный путь.

Ничего не произошло. Ангел продолжал ждать. Я глубоко вздохнул и бросился в омут головой.

— Ещё мы пытаемся вознести пожирателя. Я считаю это очень важным. Потому что это свидетельствует о том, что практически у каждого человека, обладающего душой, есть шанс вернуться на путь Света, даже после смерти физического тела. У нас есть символ, необходимый для ритуала, но ещё нужен артефакт. И мы не знаем, как его раздобыть.

Мстислава с шумом втянула воздух. Ей не понравилось услышанное. Она не считала, что такими мелочами нужно грузить Ангела. Но у руля в данный момент стояла не она, а я. И я отчётливо понимал, что врать и недоговаривать перед Ангелом — это то же самое, что врать и недоговаривать самому себе.

В этот момент всё исчезло. Мстислава, Изольда, опушка леса, белый камень. Я оказался в узкой каменной коробке, которую даже одиночной камерой было не назвать. Лифтовая кабина по сравнению с нею была просторным холлом. И здесь мы стояли нос к носу с пожирателем Борисом. Ни прилечь, ни даже присесть. Ни отвернуться друг от друга.

И всё это сверху припечаталось пониманием: так будет вечность. Мне никогда не выбраться из этой коробки. Я забыт, вычеркнут из жизни и смерти навеки. Так же, как Борис.

Путь наверх страшен не теми опасностями, которые подстерегают наверху. Нет. Он страшен, потому что, не удержавшись и упав, ты оказываешься гораздо ниже, чем мог бы вообразить.

Как же мне захотелось махнуть рукой… Просто забить. Сказать Борису: «Сорян, бро, я сделал всё, что мог. Но лучше я проживу долгую жизнь и вознесу сотни, тысячи душ, чем обделаюсь с тобой и пропаду навеки. Это просто математически не выгодно».

Так рассудил бы на моём месте любой нормальный человек. Но ни один нормальный человек ещё не стал видящим проводником.

— Да, хрен с ним, — услышал я собственный голос. — Риск — дело благородное.

И перед тем, как рухнула темница, и я вновь очутился на опушке перед белым камнем, я почувствовал, как будто Денис одобрительно хлопнул меня по плечу. Я словно услышал его слова: «Вот это по-нашему!»

— Всё, — сказала Мстислава.

— В каком смысле «всё»? — спросил я.

— Не чувствуешь?

Я чувствовал. Ангел ушёл. Он закончил аудиенцию в одностороннем порядке. Ну, он мог себе это позволить. Он ведь Ангел. Только мы остались без ответов.

— И… что теперь?

— А ничего. Едем обратно. — В голосе Мстиславы появились сварливые нотки. — И надо тебе было этого пожирателя вываливать! Свалил всё в одну кучу, как… Что теперь? Не знаю я, что теперь.

— Да вы же сами говорили, что Ангел и так всё знает! Какой смысл о чём-то умалчивать?

— Ангел знает, из чего ты скроен, что внутри тебя! А что и как ты с этим всем делать будешь — того он не угадывает. Ты, вон, про свободу воли разорялся — ну так вот она тебе, свобода воли! Посмотрел Ангел, что ты с ней делаешь, развернулся и ушёл.

Тем временем Изольда подошла к камню, наклонилась и подняла что-то вроде открытки, судя по формату. Прямоугольный кусок плотной белой бумаги. Повернула, вгляделась в лицевую сторону.

— Ангел дал ответ, — сказала она.

И Мстислава, уже приготовившаяся к новым горестным излияниям, осеклась.

* * *

Николай рывком открыл двери. Он двигался к тому вагону, где оставил вещи, хотя у него не было никакой уверенности в том, что вещи его всё ещё «ждут». Наивно требовать от явно не материальной локации соблюдения каких-то логических принципов.

«Вагон Иисуса» остался за спиной. Пройти ещё один, и в следующем либо обнаружится сумка, либо… Либо нет.

Стоп-кранов здесь тоже не было. На экране телевизора крутился такой же логотип: Земля, опоясанная словом Vechnost'. Николай отвёл взгляд.

Всё это фигня. Что бы там ни показывали — плевать. От зомбоящика ничего, кроме проблем, не жди. Кто вообще в наше время смотрит телевизор? Пенсионеры какие-нибудь разве что.

Иисус был — что дальше? Ленин, ставший преуспевающим помещиком? Или наш президент, решивший, что ему интереснее быть чемпионом мира по каратэ, чем вот это вот всё? Дешёвая пропаганда. Пусть показывают, что хотят, он не обязан…

Однако когда Николаю оставалось сделать три шага до двери, висящий на стене телевизор сменил картинку, и Николай замер. Будто на стену налетел. Такого он не ожидал.

Женщина в вечернем платье с пышной причёской и здоровенными золотыми серьгами в ушах подняла бокал с искрящимся шампанским, немного пригубила и поставила его на место.

— Дорогие пассажиры! — В кадре появилась ведущая. — Спасибо, что остаётесь с нами. Мы рады, что вы продолжаете сохранять верность нашей пассажирской компании. Чтобы развлечь вас в пути, мы предлагаем посмотреть интервью с ещё одной известной личностью. Ангелина, здравствуйте.

— Здравствуйте, дорогие мои, — ослепительно улыбнулась женщина с бокалом.

— М, — сказал Николай.

— Я начну с необычного вопроса. Вы довольны своей жизнью?

— О, что за вопрос! Конечно! Моя жизнь — сплошная радость. Меня часто называют везучей, но вот в чём нюанс: везение приходит к тому, кто сам движется навстречу везению. К тем, кто валяется на диване и стенает, везение не заглядывает.

— Мама, — прошептал Николай.

— То есть, все ваши достижения — это результат ваших осмысленных действий?

— Разумеется. Я могла бы оставить ребёнка, когда залетела от этого, прости-господи, мента… Уже не помню его имени. И кем бы я была сейчас? Наверняка брак бы распался, потому что я терпеть не могу всех этих тунеядцев, которые оправдывают себя словами про долг, честь… Если ты не можешь обеспечить себе достойный уровень существования, ты не мужчина и не человек даже! Поэтому я сделала аборт и занялась карьерой. Скопила хороший капитал, а потом инвестировала в криптовалюту. Тогда всё моё окружение крутило пальцем у виска. А когда я вдруг стала миллиардером, руки у них опустились. Нужно уметь запрыгивать в поезд до того, как он уйдёт. А если не успел — ну, тогда, конечно, оправдывай себя всякими сказками. О счастье материнства, например. О рае в шалаше.

— Кстати насчёт поезда. Как вам путешествие?

— О, прекрасно, жаловаться не на что. Бизнес-класс тут просто взрыв мозгов! Я ни в чём не знаю отказа.

— Вы никогда не жалели о своём нерождённом ребёнке?

— Купила у проводника вот такой подстаканник. Купила, а потом задумалась: на что он мне, если нет стеклянного стакана? Ах, я часто так делаю: сперва покупаю, потом думаю. Могу себе позволить. Слышала, в соседнем вагоне едет какой-то парень, который может сотворить стакан. Думаю, нам с ним есть о чём пообщаться. Путешествие обещает быть увлекательным.

— Вы никогда не жалели о своём нерождённом ребёнке?

— Ещё приобрела такие вот миленькие открыточки. Рисунки детей из детдомов. Так здорово. Пожалуй, я соберу коллекцию. Мне это кажется правильным. Простая благотворительность — это так устарело. Хочется приобретать какую-то ценность за свои деньги. И если к этому подмешивается ощущение сделанного полезного дела… Я бы изменила акцент и позиционировала эти карточки именно как коллекционные. Тогда можно будет поднять цены, и детишки получат больше. Ну, или нет. В любом случае, это стоит потестировать, мне кажется, тут можно получать гораздо больше денег, есть огромный потенциал…

— Вы никогда не жалели…

— Да заткнись ты, сука! — взвизгнула Ангелина.

Она вскочила, схватила бокал и выплеснула шампанское в лицо дикторши.

— Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Звукооператор приглушил истерику. Камера сфокусировалась на невозмутимом лице дикторши, блестящем от шампанского. Дикторша улыбнулась.

— Надеемся, вам понравился очередной выпуск. До новых встреч — и спасибо, что сохраняете верность нашей пассажирской компании!

Вновь появился логотип.

Николай вцепился в телевизор. Подпрыгнул, уперся ногами в стену и рванул что есть силы. Телевизор оторвался от крепления. Николай со стоном рухнул — неудачно, спиной на спинку кресла. Что-то хрустнуло, в глазах на пару секунд потемнело от боли.

— Тварь, — прошептал Николай, в обнимку с телевизором сползая на сиденье. — Чего ты от меня добиваешься, а? Это что — ад, по-твоему? Как-то слабовато! Или вы только разогреваетесь?

Пелена слёз заволокла глаза. Николай злым движением провёл по ним рукавом. Моргнул, глядя на кронштейн и торчащие из стены провода. Моргнул ещё раз. Хмыкнул.

Сетевой шнур оборвался. Но рядом с ним болтался целый и невредимый шнур USB.

Осенённый внезапной идеей, Николай встал. Телевизор упал на пол, жалобно хрустнув экраном.

Ворвавшись в следующий вагон, Николай увидел свои вещи. Кинулся к сумке с ноутбуком, схватил её и метнулся обратно.

Всё это казалось полным идиотизмом. Но Николай оправдывал себя тем, что в сложившейся ситуации никакие нормальные методы не могли помочь по определению. Значит, придётся творить настоящую дичь.

Он достал и включил ноутбук. Держа его на одной руке, прислонился к стене плечом. И воткнул шнур в гнездо.

Прошло три секунды, и в правом нижнем углу появилось сообщение о возможности проводного подключения.

— Офигеть, — прошептал Николай и запустил мессенджер.

Глава 4

Я в глубокой задумчивости сидел на пассажирском сиденье Haval-а. Дверь была открыта, лёгкий ветерок, таящий в себе тонкий намёк на не за горами стоящую осень, холодил мне лицо. Я держал в руке карточку, оставленную ангелом, и пытался понять хоть что-то. Тщетно.

Карточка оказалась моей школьной фотографией. «Моей» в том смысле, что она реально принадлежала мне, хранилась дома, в Вязьме. На обороте, в правом нижнем углу была написана моя фамилия — пометка фотографа или классного руководителя, чтобы не перепутать, кому что раздавать. Там, помнится, было разное. Кому-то выдавали пластиковый домик, в трубу которого смотришь — и видишь снимок, кому-то ещё какую-то приблуду. Ну а я взял простую фотографию.

Первый класс. Детские лица. У кого-то — напуганное выражение, у кого-то — самодовольное. Кто-то — ну ладно, я, — кажется, с трудом удерживается от зевка. Н-да… Сейчас, если подытожить свою земную жизнь, можно сказать, что мне всегда всё происходящее вокруг казалось скучным. Всегда было какое-то такое отношение, типа: 'Ну да, ну да, я понимаю, что все эти предварительные ласки зачем-то нужны, но, может, уже приступим к самому главному?

Только вот самого главного в моей жизни не случалось и не случалось… Я уже и забыл про него, и забил на него. Как вдруг упал в бассейн, и тут всё заверте…

Но — к чёрту ностальгию. Не время. Я пришёл к Ангелу с двумя вопросами, а получил одну фотографию. К тому же мою. Нет, речь не о том, что я хочу ещё одну фотографию, речь о том, что…

— Я нихренашечки не понимаю.

Ван сидел рядом со мной, за рулём своего, как говорила Мстислава Мстиславовна, рыдвана. Изольда и сама Мстислава топтались рядом с моей открытой дверью. Как будто моя реплика запустила остановившееся время, обе встрепенулись.

— Ангел редко говорит напрямик, — сообщила Мстислава. — Его ответ нужно понять.

— Есть хоть одна адекватная причина, почему так? — не удержался я. — Как в каком-нибудь дебильном фэнтези. Вместо того, чтобы действовать, разгадываем загадки. Но там-то понятно, автору нужно объём набить. Если сразу от Шира до Мордора на орле ломануть — это ж трилогии не получится. Но в реале — нафига⁈

— Ты, Тимур, никогда не задумывался, кто такой Ангел? — спросила Мстислава.

— Нет. Ангел — Ангел и есть, чего там думать. Слуга Бога, типа того.

— Хм. Ну, допустим, так. Слуга Бога. А для нас он — кто?

— Помощник.

— Ха! — Мстислава вынула откуда-то трубку и принялась ловко на весу начинять её табаком. — Помощник. Ну-ну, ещё прислужником назови.

— Ну а кто?

— Ангел нам скорее как отец, — вмешалась Изольда. — Главная задача его — чтобы мы были самостоятельными, чтобы в своём мире справлялись сами.

— Легко деточку всю жизнь за руку водить, — подтвердила Мстислава. — До пенсии слёзки ему вытирать. Труднее вовремя в сторонку отойти и позволить набивать шишки. Чем старше ребёнок, чем больше ты ему помогаешь, тем хуже делаешь. Не случится тебя рядом, и всё. Малейшая трудность — и не справится.

— И поэтому надо всегда говорить загадками?

Мстислава раскурила трубку, выдохнула дым в серое небо.

— Понимаешь, Тимур… Мы вообще к Ангелу ходить не должны. Мы, люди. Жизнь нам дана. Указаний, как жить, как не жить — хватает. А там уж своя голова на плечах. Видящим дана привилегия. Потому что мы порой с таким сталкиваемся, что решить надо, а не в человеческих силах. Вот, Маэстро, например, земля ему стекловатой… Чем больше Ангел нам помогает, тем сильнее ослабляет нас же. Может, не мы это почувствуем. Может, эта кореянка твоя сейчас там, у себя, от чего-то за голову хватается, или ещё где беда происходит.

— Мы должны совершать действия, ты прав, — сказала Изольда, когда Мстислава вновь глубоко затянулась. — Но думать — это тоже действие. Если нам разжуют и в рот положат — это одно. А если дадут подсказку, и мы сами догадаемся — совсем другое.

— Ну ладно, уели, — поморщился я. — Вечно, блин, так. Набирают по душевным качествам, а потом спрашивают, как с умных… Ок, принято. Мы имеем фотографию моего класса. Какие есть варианты интерпретации сего предмета? Устроим мозговой штурм. Я начну. Ангел во мне напрочь разочарован и тонко намекает, что место мне в начальной школе, и нечего со своим немытым рылом во взрослые дела лезть.

— Исключено, — каркнула Мстислава, как дракон, выпуская дым изо рта и ноздрей. — Если бы Ангел в тебе разочаровался, поступил бы с тобой, как с Зойкой.

— Ну да, не поступил… Но вы, Мстислава Мстиславовна, всё равно неправы. Мозговой штурм подразумевает набрасывание идей без критического осмысления. А то если вы сразу будете каждую мою идею срезать, то я загрущу и вообще говорить перестану.

— Поумничай мне ещё!

— Христос с вами, кто тут умничает! Я туплю. Честно и откровенно. У вас-то есть какие-нибудь идеи?

— Не знаю! — Мстислава рассердилась, но тут же унялась. Прищурилась на фотографию в моей руке. — Может, это и есть артефакт для вознесения твоего… Не видишь ничего особенного? Не светится снимок?

Я всмотрелся в фотографию, попереключал туда-обратно зрение, с призрачного на обычное. В призрачном только глаза у ребят на фото светились. Почти у всех. Ну, как и на электронных фотографиях. Значит, не пустышки. Какой дружный класс. Хотя, может, тут зафиксировано состояние на момент, когда фотограф кнопку нажал? Не… Вроде как закон обратное действие тоже имеет. Когда Алина «переобулась», на её старых фотках глаза начали светиться, чего раньше не делали.

— Снимок как снимок, — сказал я. — Ничего. Изольда?

— А ты поддерживаешь отношения с одноклассниками?

— Ну, так…

— Может быть, имеется в виду кто-то конкретный? Вдруг… Ну, вдруг кто-то из них попал в беду, требуется наша помощь?

— То есть, вместо того, чтобы помочь решить текущие проблемы, Ангел нам ещё на вентилятор подкинул? — усмехнулся я. — Годный юмор, одобря…

Остаток слова я проглотил. Изольда тут же прищурилась.

— Тимур? Ты что-то понял?

— Эм… Кхм… Ну, так. Помнишь, я тебе некоторое время назад скидывал инфу по встрече выпускников?

— Да, конечно.

— Она в эти выходные уже. В Вязьме. И, это… Ну, как бы, единственный способ увидеть большую часть присутствующих на фото людей в одно время в одном месте.

Изольда вдруг отчётливо впала в задумчивость.

— Ты чего? — спросил я.

— Наверное, мне нужно купить какое-нибудь платье. По-моему, все мои выходные наряды устарели в начале прошлого века…

— Вот бы все наши беды такими были, — вздохнула Мстислава. — Ну, вроде решили. Поехали.

Она шагнула к задней двери, но Ван остановил её, резко и громко сказав:

— Нет.

— Чего это? — удивилась Мстислава. — Всё, говорю, заводи, поехали.

— Нет, — повторил китаец и для пущей убедительности покачал головой.

— Тьфу ты, зараза.

Мстислава отошла от машины и принялась злобно пыхтеть трубочкой.

— Чего это он? — спросил я у Изольды, так как по опыту знал, что задавать вопросы Вану в девяти случаях из десяти бессмысленно.

— Не любит, когда курят в машине, — пояснила Изольда.

Ван издал какой-то непонятный китайский звук.

— То есть, не позволяет курить в машине. Никогда и никому, — исправилась Изольда. — Тимур, а ты знаешь какие-нибудь магазины женского платья?

— Зависит от бюджета.

— В рамках разумного. Денег хватает, я почти ничего не трачу. Коммунальные услуги оплачивает брат, продукты, в основном, тоже закупает он. Но не хотелось бы, чтобы у твоих одноклассниц сложилось впечатление, будто я пытаюсь… выпендриться.

— Изольда, это — встреча выпускников. Там все будут пытаться выпендриться. Те, кому нечем выпендриваться, просто не приедут.

Послышался стук. Мстислава выбивала трубку. Закончив, показала её Вану.

— Доволен, сатана?

Сатана с довольным выражением лица кивнул.

Изольда открыла для Мстиславы заднюю дверь, потом, обойдя машину, села сама. Я захлопнул свою дверь. Ван повернул ключ, и ничего не произошло. Он подёргал его ещё туда-сюда. Никакой реакции.

— Это тебя Ангел наказал, за высокомерие, — сказала Мстислава. — Ишь, развёл тут неуставные отношения.

Ван огрызнулся на китайском.

— Поговори ещё! Позорище. Мужик, а с техникой управиться не может. Каждую свободную минуту вокруг своего рыдвана пляшет, а как до дела, так ехать не может.

Ван, спав с лица, отстегнул ремень и вышел из машины. Открыл капот, скрылся за поднявнейся крышкой.

— Мстислава Мстиславовна, ну, хватит, — тихо сказала Изольда.

— Вот когда решу, что хватит — тогда и будет хватит! Ишь, помыкать он мной собрался. Да мне его бабушка в правнучки годится! Будет ещё указывать, где мне курить, где не курить!

— Мстислава Мстиславовна, прошу вас, давайте уедем. У нас у всех в отеле много работы. И ещё мы с Тимуром на выходные уезжаем.

— Ха! Тоже перед фактом ставишь? Тимур-то понятно, а ты там для какого интереса?

— Ну что же вы! — поучаствовал и я в разговоре. — Вы посмотрите на меня. Ни состояния, ни семьи, ни фигуры Геркулеса. Чем я буду производить впечатление на одноклассников? Дайте хоть Изольдой похвастаться. А то зачмырят меня там, я заплачу горькими слезами и сопьюсь, всенепременно сопьюсь. Ещё и Дениса за собой в запой уведу. Вам оно надо, такие потери?

— Каким таким «вам»? — буркнула Мстислава, в очередной раз стремительно поменяв настроение. — Отель уже твой почитай. Вот сам и думай, надо оно тебе… Ладно.

Мстислава махнула рукой, и Haval, бегло скрежетнув стартером, зарокотал. Ван захлопнул капот и, сияя, как юбилейная монета в десять рублей, вернулся за руль.

— Починил! — отчитался он.

— Молодец какой, — фыркнула Мстислава. — Ну, из отеля попрут — без работы не останешься. Автосервис открывай. Руки золотые, от клиентов отбоя не будет.

Пока довольный сомнительной похвалой Ван выворачивал на трассу, я зашёл на сайт РЖД и стал смотреть рейсы в Вязьму на пятницу.

— Изольда, а у тебя паспорт есть?

— Конечно.

— Данные нужны. И твоё согласие на обработку данных. Я билеты куплю.

— Согласна. А данные я помню, записывай.

Изольда действительно на память продиктовала серию, номер, дату выдачи. Когда дошло до даты рождения, я напрягся. Вот будет номер, если…

Но Изольда назвала девяносто пятый год. Тысяча девятьсот, естественно.

Я повернулся и окинул её взглядом.

— Что? — заволновалась Изольда. — Я не выгляжу на тридцать?

— Ну-у-у… Так. Не очень.

— В следующем году поменяешь, — сказала Мстислава. — Ну и лет на десять из отеля придётся уйти.

— В смысле? — удивился я. — Просто так, за здорово живёшь, от сотрудника избавиться?

— Да ну, нет, конечно. Просто работать там физически не надо будет. Только в призрачном мире, чтобы люди не видели. Поменяется персонал, забудут её — вернётся. Я так уже сколько… Ох, и не упомнить, сколько.

Мстислава загрузилась, провалившись в воспоминания. Страшно представить, сколько у неё этих воспоминаний, действительно. Это ж со средних веков, получается… Ужас! Как у неё до сих пор в голове всё не перемешалось? Железная бабка!

Я выбрал места и купил билеты. Подумал о том, что надо бы позвонить родителям, предупредить. О внезапном визите. Ехать два часа, билет стоит копейки, но наезжал я в родные края очень редко. И, как правило, повод для этого должен был быть весомым. День рождения кого-то из родителей, например. Или Новый год. Ну а тут — встреча выпускников. Как будто не должно вызвать подозрений.

Что там, на этой встрече, делать, я один фиг не врубался. Наверное, на месте будет понятно. Или непонятно. Бориску лучше взять с собой в шкатулке. Во-первых, вдруг там правда артефакт обнаружится. А во-вторых, отвадим пожирателей от отеля. Они, наверное, почувствуют, что Борьки там нет, и отвалят… Если за нами в Вязьму ломанут, конечно, такое себе получится. Но, может, им там местные вонгви накостыляют. А мы с Изольдой купим попкорна и будем наблюдать за эпической схваткой.

Телефон у меня в руке завибрировал. Я опустил взгляд, но экран всё ещё демонстрировал купленные билеты. Никакого вызова. Вибрация продолжалась.

Нахмурившись, я опустил «шторку». В уведомлениях висело только извещение банка о списавшейся за билеты сумме. Я смахнул его, но вибрация не унималась. По ходу, заглючил, надо бы перезагрузить.

Но когда я коснулся пальцем кнопки выключения, до меня вдруг дошло, что физически я вибрации не чувствую. Воспринимаю её как-то иначе, трудноописуемо. Как будто…

Я переключил зрение на призрачное, и экран смартфона тут же показал вызов.

— Да ладно! — вырвалось у меня.

В призрачном мире мне звонил Николай-младший. Да не как-нибудь, а по видеосвязи.

* * *

— Ну давай, давай! — повторял Николай, глядя на экран ноутбука. — Ну же, чудо, чудо! Мне сейчас позарез необходимо чудо!

И чудо свершилось. На экране появилось лицо Тимура. Изрядно обалдевшее.

— Да! — выдохнул Николай.

— Это вообще как? — спросил Тимур.

— Нет времени объяснять. Я сам ничего не понимаю. Я в поезде!

— Да, мы поняли, что тебя поймал чёрный обходчик. Но как ты…

— Говорю же, не знаю! Подключился к сети через поезд…

— К призрачной сети? Через призрачный поезд?

— Примерно да.

— Ты чёртов извращенец, ты в курсе, да?

— Тимур, мне нифига не до шуток! Как отсюда свалить?

— Вопрос хороший. Я понятия не имею.

Тимур, судя по интерьеру, сидел в машине. В кадр вдруг влезли две головы: одна — красивой девушки, которую Николай уже видел однажды в кафе, другая — суровой старухи. Головы мешались друг дружке, но ни одна не собиралась уступать. Тимур чуть повернул телефон, чтобы в кадр попали все.

— Блин, ну должен же быть какой-то способ, — пробормотал Николай.

После ответа Тимура у него внутри будто всё оборвалось. Почему-то казалось, что стоит только дозвониться на «ту сторону», подать о себе весть — и всё наладится. Прилетит какой-нибудь призрачный спецназ, поезд остановят, его вытащат. Накинут на плечи одеялко, дадут в руки кружку с горячим какао… Ну, на худой конец, снабдят подробной инструкцией, что делать.

Того, что в ответ он получит полнейшее и окончательное «хэ-зэ», Николай никак не ожидал.

— Камон, ребята, вы же видящие! Вы должны знать, как разбираться с такими штуками!

— Мы, видящие, в такие штуки не попадаем, — каркнула жуткая старуха.

— Блин, ну а я вот попал! Но я хочу отсюда выбраться!

— Раньше хотеть надо было!

— Раньше уже закончилось. Сейчас-то что делать?

Тимур вновь повернул экран, ограничив обзор собой.

— Не обижайся на Мстиславу, она на самом деле очень за тебя беспокоится. Даже к Ангелу ходила про тебя спрашивать.

Слабые динамики ноутбука донесли неразборчивое брюзжание старухи. Видимо, она как-то комментировала сомнительный, с её точки зрения, тезис Тимура.

— К Ангелу? — обрадовался Николай. — Прям к настоящему?

— К самому настоящему.

— Круто. И что? Что Ангел?

— Ну, он дал нам подсказку.

— Ясно, что за подсказка? Что вы собираетесь делать?

— О, многое. Например, мы с Изольдой на этих выходных едем в Вязьму на встречу выпускников.

Николай помолчал переваривая услышанное. Переварил.

— Ты прикалываешься, или как?

— Абсолютно серьёзен, вот, билеты только что купил.

— Твою мать, Тимур! Я тут встрял по самые гланды, а ты едешь развлекаться⁈

— Во-первых, с чего ты решил, что встреча выпускников — это развлечение? Это тяжкий труд! Сначала нужно разговаривать с людьми, про которых ты десять лет даже не вспоминал, потому что они тебе по барабану, потом можно вкусно поесть, ну а затем все нажрутся и начнут мериться письками. И вот ты стоишь в окружении чужих голых писек, которыми все в тебя тычут и скандируют: «Дос-та-вай! Дос-та-вай!» Пятишься куда подальше. И тут кто-то, самый ужравшийся, восклицает: «Да у него, наверное, нету!» Глазом моргнуть не успеешь, а тебя уже тащат на костёр…

— Тимур! — взвыл Николай.

— Извини. Нервничаю. Впервые в жизни разговариваю с человеком, который находится в плену у чёрного обходчика. Ладно, к делу. Куда идёт поезд?

Глава 5

— Без понятия. Не знаю я, куда идёт этот чёртов поезд, — простонал Николай.

— Он останавливается? — спросил Тимур.

— Нет, фигачит экспрессом. Здесь ни одного пассажира. Я дошёл до хвоста… Двери не открываются, разбить — тоже не вариант.

— А туалет? — В кадре вновь появилась девушка. — Если отломать унитаз, то, теоретически, можно спуститься и лечь на шпалы. Я понимаю, это опасно, но…

— Изольда, в поездах сейчас туалеты работают не так, — перебил Тимур. — Ты же в «Ласточке»?

— Да, блин! VIP-пассажир.

— А за окнами что?

— За окнами?.. — Николай покрутил головой. — Да ничего. Леса, поля. Одно и то же, сколько едем.

— Ты можешь ходить между вагонами?

— Да, без проблем. Если не обращать внимания на телевизоры.

— Что? Ладно, не важно. Попробуй добраться до кабины.

— Чего? Зачем это?

— Ну, пораскинь мозгами, бро. Ты в поезде, тебе хочется из него выбраться. Для этого нужно поезд остановить или хотя бы открыть двери. Откуда ты можешь это сделать?

Николай сглотнул комок, образовавшийся в горле. Когда вновь заговорил, голос его прозвучал сипло.

— А если там — он? Чёрный обходчик?

— Значит, там — он, чёрный обходчик.

— И что мне с ним делать⁈

— Ну, сделай что-нибудь. По обстоятельствам.

— Он же меня убьёт!

— Коль, ты сейчас серьёзно?

— Что⁈ Я жив! Я не умирал!

— Ты в «тайнике Дэйви Джонса», блин. Сильно сомневаюсь, что можно сделать ситуацию хуже. В любом случае, на твоём месте я добрался бы до кабины хотя бы посмотреть. Собрать инфу. Знания — сила.

— Это ведь призрачный поезд. Может, его вообще нельзя остановить.

— Ну, ты использовал этот поезд, чтобы позвонить мне по видеосвязи. Значит, каким-то парадоксальным образом человеческая логика там работает. Если нет — ну, стало быть, нет. Перезвонишь.

— Твою мать…

— Полностью с тобой согласен. Задница конкретная, но мы не сдадимся.

— Угу. Вы нажрётесь на встрече выпускников.

— Всё во имя твоего спасения.

Николай вырубил связь, чтобы не сказать лишнего. А лишнее из него буквально рвалось. Пришлось с минуту глубоко подышать, успокаивая нервы.

«Хватит, — сказал он себе, — ты ведь уже не дитё малое. Мир вокруг тебя не вертится. В этот блудняк встрял сам. Самому и выкручиваться. Никто тебе ничем не обязан. Что ты вообще хорошего этому Тимуру сделал?»

Николай искренне напряг память и понял, что, пожалуй, ничего. Ну, да, помог обработать те таблички, которые скинула Ева. Но так ведь и денег за услугу взял по полной. А потом? Ему пытались помочь. Как могли. Он же только ныл, что помогают мало и плохо.

— Ладно, — вздохнул Николай. — Спасение утопающих…

Он отсоединил шнур, спрятал ноут в сумку и, повесив её на плечо, перешёл в следующий вагон. В тот, в который сел изначально. Не стал останавливаться у своего сиденья — проследовал дальше. Путь его пролегал через длинную вереницу вагонов к голове поезда. Туда, где, возможно, затаилась крохотная надежда на спасение.

Поезд продолжал путь. На табло высвечивалась скорость: 199 километров в час.

* * *

— Выглядите так, будто на вас напал призрак Альберта Эйнштейна и всю дорогу заставлял разгадывать код вселенной, — сказал Денис, когда мы вошли в кафетерий.

Сам он сидел за столиком и беззаботно попивал кофе.

— Примерно так и было, — сказал я, приземлившись напротив него. — Только без Эйнштейна и кода вселенной. Н-да, всё страньше и страньше…

Изольда и Мстислава тоже сели. Дениса быстро посвятили в суть дела.

— Любопытно, — сказал тот.

— И это всё? — возмутился я. — «Любопытно»? Мне в призрачном мире на смартфон дозвонился из призрачного поезда похищенный чёрным обходчиком человек, а ты говоришь: «любопытно»?

— Ну, если бы я сказал «скучно», то соврал бы. Удивительно, если тебе так больше нравится. Открывает перед нами потенциально интересные возможности. Что если попробовать звонить друг другу, находясь в призрачном мире?

Я задумался. А действительно…

— Как дети малые! — возмутилась Мстислава. — Работы нет?

— От работы кони дохнут, — сказал Денис. — Тут же — вправду хорошая возможность. Ну, Тимур, чего ждём? Набирай меня.

Мы, конечно, находились в призрачном мире. Я вынул из кармана смарт, нашёл в контактах Дениса и ткнул вызов. Вызов пошёл. Визуально. Однако смартфон Дениса у него в руке по этому поводу даже не кашлянул.

— Фигу, — резюмировал я. — В призрачном мире мы — оффлайн. Как оно в норме и должно быть.

— Ну, значит, ответ напрашивается только один. Дело в Николае. Парень раскрыл свою способность.

— В смысле, его способность — это звонки в призрачном мире? Серьёзно?

— Почему нет?

— Ну, не знаю… Глупо как-то.

— Глупо иметь возможность связаться с видящим в любой точке мира, обсудить любой вопрос, не боясь прослушки?

Я пожал плечами. Странно всё это было. Возможно, требовалось время, чтобы привыкнуть.

— Наигрались? — вновь влезла со своим пессимизмом Мстислава. — А теперь давайте-ка за работу. Тут эта пара, гусь да гагара, на выходные усвистать собирается. Так что ноги в руки — и бегом, души возносить!

Все, единовременно проникнувшись сознательностью, встали и разошлись.

Я вернулся к Наташе. Более известной как Огненный Дерек. Однако под самой дверью остановился и понял, что смысла заходить нет. Я вообще не готов к работе с клиентом. В голове засел Николай со своим поездом и призрачным интернетом. На втором месте — потенциальное вознесение Бориса. Здесь теперь над душой висела жуткая картинка, показанная Ангелом: крохотная камера, где мы с бывшим пожирателем в случае неудачи проведём вечность. Блин, ну почему Борис не мог оказаться женщиной? Тогда всё было бы не так страшно… Даже если бы он оказался страшной женщиной — всё равно, приемлемо.

Мне с трудом удалось вызвать в памяти подробности последнего разговора с писательницей Наташей. Что я ей там наплёл-то?.. Ну, кажется, удалось поломать эту дурацкую установку, что Бог виноват во всех её несчастьях, и пусть на коленях приползёт извиняться, тогда ещё можно будет подумать. Что дальше? Это ведь не единственный груз, который её на земле держит. Иначе уже бы вознеслась, а я поимел бы уважение в виде очередной бусины. Значит, псевдофилософские установки — это только вершина айсберга. Надо копать… Или не копать. Или вообще плюнуть на всё и зайти неподготовленным. Всё равно ведь сработает что-то такое, о чём и думать не думаешь.

То ли от общения с Ангелом я сделался таким «просветлённым», то ли просто время пришло для понимания. Но я внезапно осознал, почему всё работает именно так. Почему даже видящие с многовековым опытом по большей части не знают, что именно сработает в данной конкретной ситуации. Почему опыт в нашем деле — это очень и очень незначительный фактор.

Да всё дело в том, что если бы опытный проводник твёрдо знал, над каким ухом у клиента нужно щёлкнуть пальцами, чтобы тот вознёсся, то проводник превратился бы в распухшего от гордыни самодовольного пожирателя. Циничного выродка, с усмешечкой глядящего на все человеческие метания: мол, я-то знаю, какие за всем этим скрыты механизмы. Ну и разве это нормально, что вознесению будут помогать такие люди? Видимо, чтобы это предотвратить, в систему и введён в качестве основополагающего — элемент неожиданности. Ну, или я телегу впереди лошади ставлю. Система сложилась вот так, и поэтому видящие не превращаются в самодовольное, распухшее от опыта дерьмо.

И всё-таки я был не готов. Признал это, вздохнул и, переместившись в реальный мир, сел напротив двери номера. Достал телефон, вошёл в интернет и набрал: «Огненный Дерек». Поисковик выдал прорву ссылок, я ткнул на первую.

Где-то через полчаса щёлкнул дверной замок, и я буквально подскочил на месте. Часто заморгал, фокусируя взгляд. Дверь передо мной была закрыта. Тогда я переметнулся в призрачный мир и увидел стоящую в дверном проёме Наташу. Она была в гостиничном халате и в одноразовых тапочках. Смотрела на меня с непонятной грустью.

— Зачем ты это читаешь? — спросила она.

— Тысяча извинений, а откуда ты знаешь, что я это читаю?

— Чувствую же.

Во как. Ну, ладно, понято, принято.

— Так, интересно. Пытаюсь тебя лучше понять.

— Ты дурак? — Вопрос был задан всё тем же бесцветным, безэмоциональным голосом.

— Нет, я только учусь, но уже делаю серьёзные успехи. А что?

— Что ты там пытаешься вычитать? Меня там нет. Я — здесь.

— Сейчас не понял.

— Да вся эта писанина гроша ломаного не стоит.

— Серьёзно? Народу, я смотрю, нравится. Вон, свечек в комменты накидали… О, какой-то интеллектуал ректальную положил. Ого, уже удалили. Быстро идиотов щемят.

— Разумеется, народу нравится. — История стремительного взлёта и падения неуставной свечи в комментариях не заинтересовала Наташу совершенно. — Ни мысли, ни идеи, ни авторской индивидуальности. Тексты-пустышки, в которые можно без остатка утрамбовать свои комплексы и лелеять их. За это люди готовы платить. У меня даже идея была, знаешь… Все эти коучи, тренеры личностного роста… По-моему, они не с того конца взялись. Золотая жила пролегает немного в другом месте. Надо учить людей не тому, как стать лучше, а тому, как убедить себя, что ты уже самый умный, самый сильный и самый успешный. Лучше стать хотят — ну, может, десять процентов от всех людей. А в аффирмациях нуждаются остальные девяносто. На полном серьёзе собиралась запустить такой проект. К счастью, болезнь помешала.

— А почему «к счастью»?

— Да потому что. Разве это правильно? Что нормально заработать можно только на массовой деградации? Чаще всего засовываешь эту свою совесть куда подальше. Ну, хавает пипл — ему виднее. Не я, так тысячи других эту нишу займут. Но порой накатывает…

Наташа всхлипнула. Я ждал продолжения, глядя на неё снизу вверх.

— А самое, самое паршивое — то, что вся жизнь вот на это уходит. Делаешь что-то, делаешь… Пишешь, продвигаешь, стараешься, зарабатываешь деньги на жизнь… А вся жизнь — это всё равно работа и только работа. И вдруг — бах! — Наташа хлопнула в ладоши. — Диагноз. И паника. И пожить не успела, и ничего хорошего в жизни не сделала. Как будто втолкнули тебя в переполненный клуб. Свет мигает, музыка грохочет, вокруг прыгают потные тела… Ты идёшь, идёшь через это всё, ничего не понимая, толкаешь какую-то дверь, выходишь, и тебе говорят: «Всё. Это и была жизнь». А я только и добилась, что не упала под ноги тем, кто под музыку прыгают.

Тут вдруг открылась соседняя дверь и выглянул пожилой мужчина в таком же халате. Он строго посмотрел сквозь очки на меня, потом — на Наташу.

— Уважаемые, — сказал он хорошо поставленным, как у лектора, голосом, — тут, между прочим, люди возноситься пытаются. Вы не могли бы переместиться в номер со своими проблемами?

Из той же двери выскочил Ван. Окинул взглядом сцену, кивнул и мягко нажал клиенту на плечо.

— Всё холосо, они уже уходят.

Клиент скрылся. Ван напоследок метнул в меня красноречивый взгляд и закрыл дверь. Коридор опустел.

— И правда… — Я, кряхтя, поднялся на ноги. — Чего это мы.

Наташа, осушив рукавом халата слёзы, отступила в глубь номера, приглашая меня войти.

Внутри я первым делом поставил чайник.

— Что ты делаешь? — устало спросила Наташа, усевшись на кровать.

— Чай. Если верить мемасикам, нет ничего лучше для успокоения души, чем чай с вкусняшками. Кстати насчёт вкусняшек… — Я открыл холодильник под столом и издал торжествующий крик. — Живём!

— Что там? — нахмурилась Натала.

Я показал ей «Смоленский пряник».

— У меня на мёд аллергия. Меня в детстве раз мама от простуды мёдом лечила — так я потом в реанимации…

— Это при жизни. А сейчас можно.

— Точно?

— Ну да. А что может случиться?

С ответом Наташа не нашлась. Хмыкнула, выразив таким образом умеренную заинтересованность в проекте чаепития.

— А что плохого? — спросил я, разрывая чайный пакетик.

— В чём?

— Ну, в этих книгах-пустышках, как ты выражаешься.

— А разве это не самоочевидно?

— Нет. Чёрный или зелёный?

— Зелёный. — Я, кивнув, бросил вскрытый пакетик чёрного чая в чашку, которую определил для себя. — «Что плохого»… Ну, если ты в школе учился, то понимаешь, что были такие чуваки: Пушкин, Толстой, Достоевский. Которые что-то реальное делали. Понимаешь? Хорошее, настоящее. Которые, блин, человека от тьмы — к свету двигали. Рассказывали о том, как стать лучше, а не просто лелеять свои драгоценные комплексы, убеждая себя, что ты идеален.

— Ну, спорно, как по мне. — Я положил во вторую чашку пакетик зелёного чая и аккуратно разломал пополам пряник в упаковке. — Насчёт Достоевского. Что он рассказывал, как стать лучше. Он этого, по-моему, сам не очень понимал. Вот как упасть на самое дно и охренеть от такого финала — это да, это мог. Но в целом, ок, я тебя понял.

— Так ведь читатель-то, на примере героев, понимал, как точно не надо, как точно — только на дно…

— Говорю же: понял. Ну, и?

— Ну, и вот. А у меня — что? У меня — зачем?..

— Хм. — Я аккуратно разорвал упаковку переломленного пряника. — Слушай, ну… Я понимаю, когда тот же Достоевский себя с Толстым сравнивает. Или наоборот. Или, там, Тургенев — с ними обоими… Но ты-то тут с какого боку?

— В том и дело! Ни с какого!

— Тысяча извинений, но тогда не вижу повода для расстройства. Я вот вообще не парюсь, что у меня нет такой мускулатуры, как у Шварценеггера. Если бы с пяти лет гантели тягал ежедневно — тогда, наверное, парился бы.

Чайник закипел и щёлкнул, выключившись. Я разлил кипяток по чашкам.

— Меня парит то, что мои книги не делают людей лучше. Они делают их хуже. Обеспечивают деградацию.

Я подвинул чашку к Наташе, она взяла её за крохотную ручку тремя пальцами. Поднесла к губам, подула.

— Я, конечно, не профессионал, но мне кажется, что твои книги вообще, скажем так, не «делают людей». Ни лучше, ни хуже.

— Слабое утешение. Хоть зла не сделала — и на том спасибо. В ноль вышла. И цена моей жизни — ноль.

— Наташа, ты писала тупо развлекательную литературу. Если какие-то дебилы, зачитываясь ею, становились ещё дебильнее, то ты в этом виновата так же, как производитель столовых ножей в том, что эти ножи чаще всего используются в качестве орудия убийства. Я вот каждый день, блин, решаю вопросы если не вселенской важности, то где-то около того… Почитал полчаса твою книгу — и, знаешь, даже как будто мозги перезагрузились. Выдохнул немного. По субъективным ощущениям, сильно не деградировал.

— Ну, это ты. — Наташа отпила чаю, поморщилась и протянула руку за пряником. — А сотни и тысячи других…

— Знаешь, пару месяцев назад я бы, может, с тобой согласился. Но с недавних пор моё мировоззрение сильно поменялось. Человек — каждый человек! — сам отвечает за свою душу. Сам волен выбирать, чем её кормить. И плоды всех своих решений пожинает тоже сам. Такая вот жестокая правда. В конце, у последнего порога, уже ни на кого ничего не свалишь. Но! — Я поднял палец. — Твоё чувство вины, вообще ни на чём не основанное, возможно, тебя спасло.

— Это как? — Наташа откусила от пряника.

— Ты жизнь положила на то, чтобы деньги зарабатывать, ничего, кроме работы, не видела. Всё время надо было ещё, больше, масштабнее… Ты могла сделаться пожирателем. Но тебя привезли сюда, ты сидишь здесь. Потому что всё это время какой-то внутренний ограничитель в тебе был. И он тебе нашёптывал, что полностью растворяться в этом всём нельзя. Что нужно сохранить в себе что-то…

Я замолчал. Потому что мысль как-то оборвалась, потерялась — фиг его знает, что хотел сказать дальше. А оборвалась она потому, что я заметил: Наташа вообще потеряла интерес к разговору, причём, ещё секунд двадцать назад. Как только откусила пряник. Лицо её приняло мечтательное выражение. Она даже не заметила, что я замолчал.

— М-м-м… Знаешь, я в жизни столько всего слышала про вкус мёда, про запахи цветов… Иногда чувствовала себя инвалидом. Надо же, мёд… Вот он какой.

И Наташа засветилась изнутри.

— Ты, блин, издеваешься⁈ — вырвалось у меня.

С неба ударил столб света, прошив потолок. Через мгновение всё было кончено. Новая бусина образовалась у меня на чётках.

— Охренеть, — прокомментировал я, глядя на покрывало, ещё хранящее след от сидевшей там Наташи. — Измученная чувством вины писательница, гневающаяся на Бога за то, что он заразил её онкологией, вознеслась, потому что ей не хватало вкуса мёда… Ну, ок, чё.

Вот уж действительно, не возгордишься на нашей работе.

Глава 6

Когда я спустился вниз, двери отеля открылись и вошла Татьяна с клиентом.

— Привет! — махнула она мне рукой. — А я мимо еду, смотрю — пожирателей нет. Ну, дай, думаю, закину ребятам душу, вдруг скучают.

— Вот спасибо-то тебе, добрый человек! — порадовался я. — Как раз думал, чем бы заняться-то в свободное время.

— Ну, вот, я избавляю тебя от мучительных размышлений по этому поводу. Радуйся.

Я перевёл взгляд на клиента и охнул. Клиент был знаком. И смотрел он на меня так же, как при жизни — исподлобья, как на врага народа.

— Костян? — поприветствовал я бывшего коллегу. — Ты… чего? Как так-то?

— Сердце, — буркнул Костян.

Мне даже не пришлось напрягаться, чтобы изобразить лицом сочувствие. И вправду как-то всё внутри словно обрушилось. Какого хрена, какое сердце? Сколько ему, там, было-то? Шестьдесят от силы? Не пил даже толком. Ну, курил, да…

— Вы знакомы? — всполошилась вдруг Таня.

— Работали вместе, — сказал я. — В аквариумном. Давай, запишемся…

— Нет-нет, я тогда лучше в театр его отвезу.

— Чего? — посмотрел на неё Костя. — Я тебе что, клоун, что ли?

— Ну, в монастырь…

Костян фыркнул. Даже слов тратить не стал — всё, с его точки зрения, без слов понятно было.

— А что не так-то? — спросил я.

Таня помялась.

— Ну… Как-то не принято. Заниматься близкими, знакомыми. Это мешает.

— Так не обязательно мне заниматься. Я тут, знаешь, не один работаю.

Таня кивнула, признавая мою правоту, но как-то без огонька, вынужденно.

Я зашёл за стойку, достал книгу. Открыл на последней странице и развернул к новому клиенту. Костян молча взял авторучку с логотипом отеля, вписал все необходимые данные. Я посмотрел на дату рождения, ещё раз покачал головой.

— Блин. Ну как так, Костян, ну чего ты?..

— Мотор подвёл, — буркнул тот в ответ.

— Тимур, на два слова, — попросила Таня.

Я взял ключ-карту, полагающуюся Костяну, и, сделав ему знак подождать, отошёл. Таня схватила меня за руку и, понизив голос, горячо заговорила:

— Тимур, так нельзя! Твоя задача — ему связи с земной жизнью разорвать, а ты — наоборот. Это непрофессионально!

— Слушай, а ты откуда такая профессиональная? — возмутился я в тон ей. — Ты же обходчик! Чего ваши говорят клиентам — это я вообще молчу!

Таня почему-то не обиделась.

— Это я пока обходчик. Но я с некоторых пор чувствую, что не реализуюсь полностью на этой работе. Подумываю в проводники перейти.

— Это, кстати, было бы неплохо. Давай к нам! Тут у нас скоро кадровые перестановки.

— Ну, вот я чего и задумалась. Все уже говорят, что Мстислава на покой собралась.

— Да, печальные новости. Но нет худа без добра. Ван тебе рад будет.

— Ван? Мне? С какого перепугу?

— Ну-у-у… Ван — он такой. Радостный по жизни. Позитивный.

Таня с подозрением на меня посмотрела, хмыкнула.

— В общем, если приду, мне придётся работать под твоим началом.

«Не факт, — подумал я. — Если я облажаюсь с Борисом, то работать придётся под чьим-нибудь другим началом». Но вслух не сказал. Зачем людям совершенно излишняя информация.

— Как-нибудь сработаемся, — пожал я плечами.

— Вот мне бы очень хотелось, чтобы мы друг друга понимали.

— Так! Ты будущее начальство работать учишь. Нормально вообще?

— А я, Тимур, старше тебя и опытнее. Опыт — он в мелочах сказывается. Мне вот интересно посмотреть, будешь ты самодуром или будешь прислушиваться к голосу разума.

— Ну ладно, ладно, уела. Я знаю, что с клиентами об их смерти особо говорить не надо. По крайней мере, пока они сами на эту тему не выходят. Просто это Костян…

— Когда-нибудь сюда могут привезти кого-то более близкого…

— Понял.

— Хорошо.

— Хорошо.

Кивнув, Таня удалилась. Я проводил её взглядом и повернулся к Костяну.

— Ну что? — сказал с напускной бодростью. — Идём заселяться?

* * *

Определив Костяна в номер, я совершил ещё одну отчаянную попытку добраться до кафетерия. На этот раз получилось проскочить лобби без задержек. В кафетерии обнаружилась Мстислава.

— Очень хорошо, что зашёл, — сказала она. — Идём, дело есть.

— Дело? Я, вообще, хотел бахнуть честно заслуженную чашечку кофе и под неё подумать, не созрел ли пообедать!

— Кофе пить вредно. Сердце-то не казённое.

— Это да, — вздохнул я, вспомнив Костяна. — А что показать хотели?

— Идём, — уклончиво сказала Мстислава и взяла меня за локоть.

Мы прошли к лифтам, поднялись на самый верхний этаж. Подошли к двери с номером 777. Я вопросительно посмотрел на Мстиславу.

— Живу я тут, — сказала она. — Посмотри человечьими глазами.

Я посмотрел. Увидел затрапезную дверь, к которой как попало была прикручена фурнитура а-ля «дачный домик». Навесной замок висел соответствующий. Полузакрашенная табличка сообщала: «Служебное помещение». В призрачном же мире это была обычная отельная дверь с номером.

Мстислава открыла её ключом-картой и жестом предложила мне войти. Против ожиданий, внутри оказался не люкс, а вполне себе типовой номер на одного. Жила Мстислава в спартанской обстановке. Даже телевизор устранила. Единственное, что тут было напоминающего о человеческом присутствии — стойкий невыветривающийся запах табака. Смолила Мстислава везде, ни в чём себе не отказывая.

— Уютненько, — соврал я.

— Уютненько не здесь. Уютненько я себе на старость домик обустроила. Куда скоро и переберусь от вас всех… Но я тебя сюда не совращать привела.

— Вот блин, а я настроился…

— Угу, слышу, аж дыханье сбилось. Сюда подойди.

Мстислава толкнула меня к ростовому окну. Резким движением повернула ручку, открыла. Окно не было снабжено никакими ограничителями. Видимо, Мстислава, как и Денис, не являлась фанаткой концепции всеобщей безопасности. Подул сильный ветер. Я прищурился.

А Мстислава, опустившись на пол, что-то ковырнула в нижнем профиле открывшейся рамы, отложила планочку и вытянула из такого неочевидного тайника ключ. Массивный металлический ключ, очевидно древний.

— Ну, вот, — сказала она с едва уловимыми нотками грусти. — Если вдруг интересно… Когда Смоленск от чумы вымер, и мы уходили, именно этим ключом городские ворота закрывали.

Я только кивнул. Слов не получалось. Ключ светился так ярко, что заливал сиянием и комнату, и даже как будто слегка раскрасил серенький день за окном. Мне даже почудилась радуга, послышалось пение птиц.

— Так вот он какой, наш артефакт… — хрипло произнёс я наконец.

— Вот он, да… И скоро ты будешь его хранителем. Сбереги уж.

— Обещаю.

— Не надо обещать. Просто сбереги.

Мстислава сунула ключ обратно, закрыла нишу планкой, и свет исчез. Стало, с одной стороны, тоскливо, а с другой, сохранилось ощущение какой-то теплоты. Оттого, что я теперь знал: ключ этот есть. И благодаря ему наш отель стоял, стоит и стоять будет.

Я помог Мстиславе подняться. Она не возражала. Она вообще чем дальше, тем больше вела себя как самая обыкновенная старушка. Позволила себе расслабиться. Сколько же лет она провела в сплошном напряжении… Жутко подумать.

— Ну, вот, самое главное показала. — Она закрыла окно. — Что ещё? Не знаю… Кафетерий. Ну, там уж потом объясню, как всё работать должно.

— А что мне тот кафетерий? Я же аквариумист официально. В пекари переквалифицировываться не планирую.

— Ну, значит, запланируешь. Когда наши клиенты заказы делают — их где, по-твоему, готовят?

— Эм…

— Если ты думаешь, что вся моя работа — это трубку курить да на вас, таких хороших, покрикивать, то ошибаешься. Вон, бассейн взять. Что, думаешь, он только для того нужен, чтобы туда всякие патлатые валились и видящими делались?

— А…

— Вода — граница меж двумя мирами! Там лучше эту границу каждый день проверять. В таком-то месте, как наше. Лет пять назад случай был: нырнул мужик, вынырнул — в призрачном мире. Насилу поймали, едва успокоили. Чуть не рехнулся от ужаса.

— Это как я, что ли?

— Как ты, ага. Только ты-то видящий, а он — обычный. У него едва мозги из ушей не вытекли, ничего не понимал. А ещё десяток лет назад того хуже случилось. Там клиентка, душа то бишь, так же нырнула. И — в человеческий мир.

— Это вообще как⁈

— Ох… Лучше и не знать. Притащилась женщина домой. Это на следующий день после похорон-то…

— А тело у неё откуда появилось⁈

— Поди знай. На нём написано не было.

— И как вы?..

— Как-как… Вот так. Нашли, схватили, обратно привезли, через границу провели. А потом, после этого всего — возносили. Как сейчас помню, Ван три бусины потратил, Денис одну, я — две… Повезло Изольде. А думали, что уже всё, потеряли.

Я содрогнулся. Отель понемногу начал меня пугать. Сколько тут, оказывается, нюансов.

— Лестница тут есть служебная. Каждый день надо проверять, чтобы выходы на неё заперты были. Нельзя туда клиентам!

Я вспомнил, как мы с Лизой по этой лестнице поднимались на крышу…

— А ещё — грузовой лифт. В призрачном мире он не работает. Но уж если вдруг работает… Там такое привезти может — хоть в гроб ложись. Ну а насчёт прачечной вообще молчу. Ван не просто так там днюет и ночует.

— А почему так-то? — не выдержал я. — Почему, вы же сами это всё спроектировали, чтобы души возносить, разве нет? Откуда столько багов?

— От верблюда, Тимурка, от верблюда. — Мстислава похлопала меня по плечу. — Ну, чего ты напугался-то? Освоишься, не боись. Я столько столетий как-то скрипела — ну и ты проскрипишь, сколько надо. Сразу не брошу ведь, как кутёнка в полынью. Присмотрю за тобой. Всё расскажу, во всё посвящу. Не сразу, постепенно.

— Это если будет, кого посвящать…

— Будет. Ты насчёт пожирателя не тревожься. Вознесёшь, как пить дать. Фартовый ты, я тебя насквозь вижу.

Я улыбнулся. От слов Мстиславы и вправду сделалось как-то легче на душе. Я поверил в благополучный исход грядущего предприятия. Моего, можно сказать, экзамена на проводническую зрелость.

* * *

— А как вообще происходит наше официальное урегулирование? — спросил я, пока Изольда, сосредоточенно хмурясь, перекидывала слева направо по вешалке лёгкие сарафаны.

Я, похоже, удостоился классического теста: поход по магазинам одежды. Задачи было две: не сдохнуть и показывать заинтересованность. Цели тоже две: купить платье для торжественного вечера и что-то, в чём можно приехать. Повседневку. Мы двинулись от отеля по Гагарина, в сторону Большой Советской. Тут можно было спокойно переходить с одной стороны на другую и повсюду натыкаться на специализированные магазины. Чем мы, собственно, и занимались.

— Наше что, прости? — отозвалась Изольда, не взглянув на меня.

— Ну, документы. Другое. Понятно, что паспорт нарисовать технически не очень сложно. Но ведь есть же какие-то реестры, базы данных… Николай?

— Николай, — кивнула Изольда и сняла плечики с ярко-зелёным сарафаном. — Мстислава с ним эти вопросы решает. До него кто-то другой был…

Угу. Прелесть. Значит, мне ещё и вот этим всем заниматься придётся.

— Официально мы мало где светимся. Не берём кредитов, не попадаем за решётку. Не женимся и не разводимся, не регистрируем детей, не получаем пособий и не платим налогов.

— Но устроены же официально?

— По трудовому договору, да. Я не слишком в этом сильна… По-моему, юридически мы считаемся угнетённой рабочей силой. Нет отчислений в пенсионный фонд, нет трудового стажа.

— Если будут какие-то проверки…

— Мы исчезнем, — улыбнулась Изольда.

— Но ведь кто-то может показать, что такие-то работают…

— Кому мы нужны, Тимур? Вопросы будут задавать, если кто-то станет копать под нас специально. Если такое произойдёт, нужно будет решать основную проблему. А не разбираться с её малозначительными следствиями. Что конкретно тебя интересует? Как живём мы? Ты это прекрасно знаешь, не первый день с нами. Как мир несведущих людей управляется с нашим существованием?..

— Вот это вот, да.

— Нас это мало волнует, правда.

— А зря. Гайки-то закручиваются.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… Бумажные деньги постепенно отходят в прошлое. Бумажные документы идут за ними. Все транзакции контролируются всё тщательней. Камеры стоят на каждом шагу. — Я вздохнул. — Порядка как будто становится всё больше, но для волшебства места всё меньше. Смешанные чувства…

— Не стоит волноваться. Поверь, абсолютное большинство людей интересует только всякая мелочёвка. Политика, скандалы вокруг звёзд… По-настоящему важные вещи словно табуированы. Сегодня ты можешь совершенно спокойно говорить во всеуслышанье о плотской любви, но попробуй заикнуться о спасении души — и все сделают вид, что тебя не слышат.

— По-моему, ты немного не о том…

— Может быть. Как тебе этот? — Изольда встряхнула плечиками с зелёным сарафаном.

— Очень мило, — сказал я.

— Не слишком короткий?

— Платье не может быть слишком коротким, если ты спрашиваешь мужчину.

— Я ведь буду представлена твоим родителям.

— А… Да норм. Не напрягайся. Неприличные платья продаются в совершенно другом магазине.

Кивнув, Изольда сделала шаг к примерочной кабинке. Вдруг замерла, повернула голову и с замаскированным интересом спросила:

— В каком?..

* * *

Николай свалился, наверное, после пятнадцатого вагона. Или двадцатого? Сначала он считал, потом забил. Абсолютно одинаковые вагоны, абсолютно одинаковые двери. Нигде нет табличек с номерами. И все двери открываются с усилием. Сначала не обращаешь на это внимания, но потом, через пятнадцать-двадцать «открытий», чувствуешь себя так, будто поработал с весами в спортзале.

— Твою мать, — выдохнул Николай, рухнув на сиденье.

Сердце колотилось, хотелось пить. Скоро, наверное, придётся, матерясь, глотать воду из-под крана в туалете. От одной только мысли о вкусе и «целебных» свойствах этой воды Николая чуть не вывернуло.

— Ублюдок! — крикнул он. — Ты бы хоть мануал какой выдал, а? Я мёртв? Я жив? Я могу умереть? Чего ты от меня вообще хочешь? Чтобы я тут сдох?

От крика быстро засаднило горло. К тому же он чувствовал себя нелепо, выкрикивая слова, обращённые к никому, в абсолютной пустоте.

— Может, жажда — это просто иллюзия, — буркнул он. — Хрен его знает, всё это… Нужен ему тут жмур, нет ли?

Жажда ещё пятнадцать-двадцать вагонов назад плелась в хвосте. На переднем плане было желание (или необходимость?) найти локомотив. Ту хрень, что тянет всю эту кучу вагонов. Но теперь жажда мощным рывком вырвалась вперёд и возглавила шествие приоритетов.

А следом за ней потянется голод.

Николай, щурясь — годы безвылазной работы за компьютером несколько подсадили ему зрение — вгляделся вперёд, туда, где продолжалась вереница вагонов. Если бы все двери были открыты, весь поезд просматривался бы насквозь. Почти как в поездах метро. Там тоже иногда создаётся впечатление, будто тебя проглотило гигантское морское чудовище и продолжает, извиваясь, плыть.

Но двери были закрыты, и Николай мог точно сказать лишь одно: следующий вагон есть.

А что если количество вагонов бесконечно?.. Нет, в одну сторону они точно кончаются. Но что если в другую — бесконечны? До скольких вагонов имеет смысл сосчитать, прежде чем уверенно объявить их число безграничным?

Один вагон, два вагона, три вагона…

Почувствовав, как потяжелевшие веки наползают на глаза, Николай встряхнулся. Едва подкравшийся сон отлетел, но недалеко.

Можно ли тут спать? Ох, лучше бы не проверять таких вещей… Из далёкого детства Николай почему-то вынес твёрдую уверенность: во всякого рода мистических мирах нельзя ни пить, ни есть, ни спать. Наверное, об этом говорилось в каких-то сказках или мифах. А может, что-то такое говорили видящие. Например, Зоя. Про то, что нельзя садиться в транспорт чёрного обходчика они тоже говорили. Ну и правы были по итогу. Сел. Ничего хорошего.

— Ладно, — сухим деловым тоном сказал сам себе Николай. — Отдохнул? Погнали дальше.

Он рывком встал и зашагал к следующей паре дверей. Открыл одну, другую. Здравствуй, пустой вагон!

Николай сделал два шага к следующим дверям, за которыми опять виднелось всё то же самое, когда что-то остановило его.

Он замер, повернул голову. Потом переступил ногами, разворачиваясь к стенке.

Из стенки свисали провода. Сетевой и USB-шнур. Внизу, на сиденье, лежал сорванный телевизор — так же, как оставил его Николай.

Первой мыслью было: он ошибся. После передышки каким-то образом умудрился пойти в обратном направлении. Но судя по направлению движения поезда, всё было верно. Ошибки быть не могло!

И тут сердце нехорошо так кольнуло. Николай повернул голову влево, вправо. Потом ещё раз и ещё. И словно со стороны услышал свой же тихий беспомощный скулёж.

Безликий пейзаж слева двигался в одну сторону. Безликий пейзаж справа — в другую. Как будто бы поезд одновременно ехал в двух направлениях.

— Чай, кофе, холодные напитки, бутерброды, — послышался сзади женский голос.

Николай подпрыгнул на месте и заорал.

Глава 7

Промотались мы, само собой, до вечера. Под конец я уже практически лежал на диванчике для посетителей в одном из многочисленных салонов, увлечённо гоняя на телефоне игрушку.

— Ну как? — послышался голос Изольды.

Пришлось прерваться и окинуть взглядом свою официальную девушку в вечернем платье.

— Блеск, — вполне искренне ответил я.

— Не слишком?..

— Не, не слишком. Нормально.

— Твои одноклассницы точно не воспримут это как вызов?

— Не могу знать. Ну, в крайнем случае нас побьют. Что нам, привыкать, что ли?

Кивнув, Изольда скрылась в примерочной — перекидываться обратно в будничное. Я, зевнув, вернулся к игре, нарочито игнорируя мотающуюся неподалёку продавщицу, которой не терпелось уже посчитать кассу. Подумал, что Изольда, наверное, нешуточно волнуется, и её волнение передаётся мне.

Нужно было постоянно прикладывать определённые усилия, чтобы в голове закрепилось: главное — это вовсе не познакомить Изольду с родителями и не произвести хорошее впечатление на одноклассников. Главное — это держать глаза и уши раскрытыми, чтобы не пропустить артефакт.

Как именно этот артефакт будет мимо нас пробегать — я так и не понял. Положа руку на сердце, у меня не было даже уверенности, что он вообще будет пробегать. Уж тем более я не мог понять, как эта поездка поможет нам спасти Николая.

Н-да, вот будет номер, если мы там, в Вязьме, убьёмся от усердия и после смерти встретим Ангела. Который скажет: «Да вы чё? Я имел в виду: съездите на вечеринку, расслабьтесь! Уделите себе время, ребята». А мы всё про работу и про работу… Не, вряд ли, конечно. До сих пор Ангел в чувстве юмора и показном модном гуманизме замечен не был.

— Ты готов? — Изольда вновь нарисовалась рядом со мной, на согнутой левой руке у неё висело новенькое платье, которое должно будет свалить с ног всех моих одноклассников, а одноклассниц превратить в клубок ядовитых змей.

— Угу. — Я вырубил игрушку и, кряхтя — старость не радость — встал.

— А в чём ты пойдёшь на вечер? — спохватилась Изольда на полпути к кассе.

— Ну, вот… — Я посмотрел на себя.

— В этом⁈ — Такого ужаса в голосе по системе Станиславского не сыграть. Изольде реально чуть плохо не стало.

— Ну… да.

— Тимур, я надеюсь, что это шутка. У тебя ведь есть костюм?

— М-м-м… У нас в магазине, кажется, был костюм рыбы-клоуна. Никитос закупил — в нём надо было визитки раздавать. В принципе, можно попросить, может, одолжит.

— Тимур, я серьёзно!

— Изольда, я тоже серьёзен, как бетономешалка. Нет у меня костюма.

— Надо купить!

— Это невозможно. Денег у меня тоже нет. Я как-то всё продолбал… Надо бы в магазин заехать. Может быть, Никита будет рад меня видеть. Блин, как-то так складывается, что все дороги ведут в магазин.

— Я оплачу твой костюм.

— Исключено. А как же мужская гордость?

— Тимур! Ты не можешь появиться на торжественном мероприятии в… в этом!

— Не могу? Я?.. Хм. Мне кажется, ты меня сильно недооцениваешь.

— Господи, мы уже ссоримся…

— Мы ссоримся⁈ — обалдел я уже совершенно.

— Дисконтная карта магазина есть? — приняла продавщица посильное участие в нашей дискуссии.

Мы вышли из магазина, и дверь за нами закрылась сразу с щелчком замка. Я держал в левой руке почти невесомый пакет с двумя платьями. Изольда дёргала замочек на своей сумочке. Судя по выражению лица, всё ещё была расстроена.

— Пешком? — спросил я.

Мы удалились прилично от отеля. Можно было уже и на маршрутке доехать. С другой стороны, большого груза нет, а погодка к вечеру раскачалась. Тепло, свет такой мягкий…

— Давай прогуляемся, — вздохнула Изольда. — Тимур, насчёт костюма…

— Да никто не придёт на эту встречу в костюме! — прорвало меня. — Господи, блин, Изольда, это — встреча выпускников! Людей, которые вместе учились десять лет, видели друг друга в спортивной форме, в шортах, в джинсах, в выпускных костюмах и платьях, в трусах, без трусов… Те, кто по работе должен постоянно таскать костюмы, будут рады от них отделаться. Те, кто не должен, не станут и заморачиваться. Не, ну, девушки — это, конечно, другое…

Тут я подумал, что многих моих будущих товарищей по несчастью, наверное, уже с неделю пилят по ровно такому же поводу их прекрасные половинки. Я ещё дёшево отделался. Ну, отделываюсь, будем корректны.

Взгляд Изольды был прекрасен. В нём прям читалось подавленное: 'И ЭТО теперь будет моим парнем? С ЭТИМ я буду являть себя обществу?

— Мы, пролетарии, не любим всего этого напускного буржуйского лоска, — инстинктивно дёрнул я за одну ниточку и, кажется, угадал.

— Ну, джинсы без дырок у тебя хотя бы есть? — спросила Изольда с надеждой.

— Подумаю над этим вопросом.

Мы шагали по направлению к отелю, взявшись за руки.

— И многих в своём классе ты видел без трусов? — спросила вдруг Изольда.

— Пф! Конечно. Очень многих. Мы в военкомат на комиссию каждый год мотались.

— А… А. Гм. Понятно. А ты раздавал визитки в костюме рыбы-клоуна?

— Нет! Никогда. Как тебе только в голову такое могло прийти?

Наверное, я ответил слишком уж быстро. Изольда мне явно не поверила, но тему оставила. И на том спасибо. Бывают в жизни такие по-настоящему тяжёлые события, которых не хочется вспоминать. Заново переживать весь этот травмирующий опыт, наложивший отпечаток на всю твою судьбу, прошивший её отравленной нитью…

— Эй, жених и невеста! — послышалось со стороны дороги.

Фургон Кондратия остановился у бордюда. Сам Кондратий стоял рядом и махал рукой. Мы с Изольдой приблизились. Я почувствовал, как она дёрнулась отнять руку, но мгновенно передумала, и её ладошка расслабилась в моей. Ощутил по этому поводу прилив тепла, не имеющего ничего общего с температурой воздуха.

— Здравствуй, Кондратий, — сказала Изольда.

Я протянул обходчику руку, тот — пожал.

— А я перекусить ходил. Назад к фургону иду, смотрю — плывут, такие влюблённые. Даже не признал сперва. Ну, причёска помогла, конечно.

Изольда молча улыбалась. Я улыбаться не мог. Не получалось заставить губы изогнуться.

Как мы перешли в призрачный мир? Этого момента в памяти вообще не осталось.

— Ну, садитесь, до отеля доброшу. По пути ведь. — Кондратий открыл нам боковую дверь.

Мы не двинулись с места.

— Чего вы? — Он как будто даже обиделся.

— А куда ты есть-то ходил, Кондратий? — тихо спросила Изольда. — До твоего любимого кафе ещё квартал, мог бы и ближе запарковаться.

— А на «Газели» давно пересели? — присоединился я. — Что, импортозамещение на марше?

Кондратий оскалился так, как никогда бы не стал, будь он Кондратием. Так, как мог только чёрный обходчик.

— А, догадались!

Во рту сверкнули сталью остро заточенные зубы.

Глава 8

— Слышь, ты чего с цепи-то сорвался? — Я не дал ему перехватить инициативу в разговоре. — Ну, парня забрал — хотя бы понятно, за что. А с какого перепугу к нам пристал?

— А вы двое встали на очень опасную дорожку. — Ложный Кондратий погрозил нам пальцем. — Будете продолжать в том же духе — и Николая вы действительно отыщете. Только не спасёте. Мой вам совет: оставьте эту затею, пока не поздно.

С этими словами он запрыгнул… Тут вышло странно. Сначала он запрыгивал как будто в кабину «Газели». Но реальность очень быстро изменилась. Чёрный обходчик сел на то, что, наверное, именовалось «козлами», дёрнул поводья, и двое чёрных лошадей умчали чёрную карету прочь.

Мы с Изольдой переглянулись. Трясти обоих начало одновременно. И кто-то должен был что-то сказать.

— Значит, мы на правильном пути, — сказала Изольда.

— А ты сомневалась? — заставил я себя усмехнуться. — Путь в Вязьму не может не быть правильным.

* * *

— Будьте осторожны, поезд отправляется!

Двери вагона мягко закрылись. Поезд тронулся — так же мягко и деликатно. На табло появилась бегущая строка: «Следующая остановка — Вязьма».

Мы с Изольдой сидели в самом начале вагона. Кресел перед нами не было, соответственно, не было и откидных столиков. Зато места много, можно свободно ноги вытянуть. При моем росте — весьма актуально. Хотя ехать не так уж долго, «Ласточка» идет всего около двух часов.

Когда десять лет назад я переехал из Вязьмы в Смоленск, путь на родину представлял собой серьёзное путешествие, занимал чуть ли не целый день. А сейчас, не успели тронуться — табло уже показывает 134 километра в час! До Москвы и то всего четыре часа. Удобно. И поезд — не чета тем, что были когда-то.

Широкие удобные кресла, чистые туалеты с набором всего необходимого, кондиционеры, кулеры с горячей и холодной водой. Проводники возят по проходам тележки, предлагают напитки и еду. По сравнению с тем, что было десять лет назад — небо и земля.

Из тех времен в памяти остались духота летом и холодина зимой, грохот, адские межвагонные двери, живущие своей жизнью — то заклинит так, что без динамита не откроешь, то катаются туда-сюда, стремясь отхватить тебе какой-нибудь жизненно важный орган. Прокуренные, хоть топор вешай, тамбуры — в которых теоретически курить запрещено. Охрипшие от ора на пассажиров проводники — злые, как черти.

Общий вагон граждане пассажиры традиционно брали штурмом. О том, чтобы занять место на багажной полке, молодому парню вроде меня нечего было и мечтать. Баловни судьбы, пробившиеся в вагон первыми, забивали полки до того стремительно, что казалось — поезд приходит на станцию уже набитым под завязку. Разместить в ногах рюкзак с барахлом так, чтобы к концу поездки нормально передвигать ноги — это было отдельным видом искусства… Романтика, блин! Поностальгировал бы, но — спасибо, что-то не хочется.

Изольда сидела рядом со мной молча, переваривала впечатления. Оказалось, что в последний раз она ездила на поезде в восемьдесят первом году. Не сказать, что сам я такой уж охрененный любитель путешествий, но сорок плюс лет перерыва удивили даже меня.

— А говорила, что гулять любишь, — попробовал пошутить я. — Хотя, конечно, гулять по рельсам — такое себе…

— Я боялась оставлять Леопольда одного, — сказала Изольда. — Переживала, что может натворить глупостей.

Вон оно чё.

Каких именно глупостей мог натворить Леопольд, я не спросил. С самого начала решил, что отношений Изольды с братом не буду касаться даже десятиметровой палкой. Как-то они сосуществуют вместе вот уже сто лет — ну, значит, и дальше обойдутся без моего вмешательства.

Изольду в поездке удивляло всё: начиная с того, что при посадке в вагон вместо билета нужно показывать паспорт, и заканчивая USB-портом между сиденьями.

Удивление было написано на её лице огромными буквами, но вслух Изольда ничего не говорила — вот что значит аристократическое воспитание. Первую реплику позволила себе лишь после того, как проводница, приятная женщина в красивой форме, повторно проверила у нас документы, пожелала счастливого пути и отошла.

— Оказывается, на железной дороге многое изменилось, — сказала Изольда.

— Если сравнивать с восемьдесят первым годом?.. Ну, наверное. Тебе виднее. Хотя мне доводилось слышать, что в мире за это время в принципе многое изменилось. Может, врут, конечно, не знаю…

Изольда улыбнулась.

— Тебе это странно, да? Живу в одно время с тобой, выгляжу твоей ровесницей, и понятия не имею о том, что поезда оснащены розетками?

— Да не сказал бы. Поначалу — удивлялся, врать не буду. А сейчас, когда я вот уже два месяца — один из вас, понимаю, откуда ноги растут.

— Вот как? И откуда же?

— Профессия накладывает отпечатки. Как и любая другая, ничего удивительного нет. Врач — это всегда врач. Актёр играет роль даже тогда, когда его никто не видит. Бухгалтер увидит ошибку в ресторанном счёте раньше, чем возьмется его проверять. Вот и у видящих также. В нашей профессии годами, десятилетиями и веками не меняется ничего. И если, например, в той же бухгалтерии глиняные таблички и деревянные счёты давно сменились компьютерными программами, то нас, видящих, прогресс не коснулся вообще. Во времена, когда по этим землям бродили древние племена, видящие возносили души точно так же, как это делаем мы с тобой. Сама наша профессия не подразумевает изменений под изменчивый мир. Человеческие души остались теми же, что были. И мы сами — такие же люди, какие жили здесь тысячу лет назад.

— Нет. Не такие же.

Я вопросительно поднял брови.

— Ну, взять хоть недавний эпизод — с этим петухом, которого Ван раздобыл для жертвоприношения, а ты отказался зарезать, — пояснила Изольда. — У Вана, Мстиславы, Дениса не было никаких сомнений в том, что птицу надо убить. Времена, когда жили они, гуманного отношения к животным не предполагали в принципе. В те времена людей-то не сказать, чтобы сильно жалели. А уж животное, которое можно употребить в пищу, вовсе расходный материал. Твой поступок в их глазах — блажь, не более.

— А в твоих глазах?

— А я родилась позже. Во времена, когда начал поднимать голову гуманизм. В моё время уже вовсю цвело такое понятие, как благотворительность, например. А когда взрослел Денис, ничего подобного ещё не было. Раздать милостыню на праздник возле храма, в расчёте на то, что Господь прикроет глаза на твои грехи — вот тебе и вся благотворительность. О временах Мстиславы и Вана вовсе говорить не приходится. А в моё время уже открывали бесплатные больницы для бедных, строили сельские школы, оплачивали детям рабочих и крестьян получение образования. Человечество не стоит на месте, Тимур. И его гуманистические стремления — тоже. Именно поэтому для тебя, современного человека, зарезать петуха ради нескольких капель крови — дикость и варварство.

— А для тебя?

— И для меня. Я помню дни, когда весь мой рацион состоял из похлебки на гнилой муке. Я умею сдирать шкуры с крыс, мне доводилось их есть. Но я знала, что есть крыс — неправильно, ненормально. Для меня был шоком собственный поступок. И, будь у меня выбор — никогда бы так не поступила. А нынешнее человечество ещё более гуманно, чем было в мои времена. Поэтому — нет. Сейчас люди не те, что раньше. Пройдёт сто лет, и ты сам это увидишь. В один прекрасный день вдруг оглядишься и ахнешь — как изменился мир вокруг тебя!

Я кивнул.

— Договорились. Посмотрю. Если к тому времени стану таким же ворчливым, как Мстислава, не стесняйся мне об этом сказать.

— Непременно. Если к тому времени всё ещё буду рядом с тобой.

— Не будешь — позову, об этом не беспокойся.

Изольда улыбнулась. И вдруг встрепенулась.

— Послушай, мы так и не обсудили… Как ты меня собираешься представить своим родителям? Я ведь правильно поняла, что мы будем жить у них?

— Правильно.

— Ты уверен, что это хорошая идея? Может быть, мне лучше в гостинице?

— Почему?

— Н-ну… — Изольда замялась. — Мы ведь сами пока толком не определились, какие отношения нас связывают.

Я пожал плечами.

— Как по мне, всё предельно ясно. Мы друг другу очень нравимся. Или я тебе — не очень?

— Ах, перестань! — Изольда всплеснула руками. — Ты ведь сам всё прекрасно знаешь.

— В таком случае, что тебя смущает?

— Ну, мы ведь пока… не пара в общепринятом смысле этого слова.

— То есть, не спим? — уточнил я.

— Да.

— Ну и что? Вот, знаешь — всегда удивлялся. Почему принято считать, что наличие между парнем и девушкой секса автоматически переводит отношения на другой уровень? До тех пор, пока его нет, всё вроде как несерьёзно. А когда появляется — это уже совсем другое дело! Как будто то, что между вами был секс, кому-то когда-то мешало разойтись.

Изольда задумалась.

— Не знаю…

— Вот именно. И я не знаю. В общем, не бери в голову. Я тебя представлю, как свою девушку, а дальше твоё дело. Можешь спать со мной, в моей комнате, можешь одна — я на кухне лягу. У нас там диван стоит.

* * *

Изольду мне вроде удалось успокоить. А вот сам, подходя к родительскому дому, немного нервничал. До сих пор девушек сюда не приводил. Жить отдельно начал в семнадцать лет, когда переехал в Смоленск, и, соответственно, все мои отношения происходили там. Желания познакомить девушку с родителями до сих пор не возникало ни разу. Я и Изольду специально с целью знакомства в Вязьму не повёз бы. Но, коль уж возникли такие обстоятельства — почему нет.

Родители у меня хорошие. Я это, в общем-то, всегда знал, а сегодня оценил особенно. Изольду встретили радушно, но без излишнего внимания. Ужин, чай с яблочным пирогом, который мама всегда пекла к моему приезду, рассказы о родственниках и моих бывших одноклассниках. Большинство их по-прежнему проживало здесь — недалеко от школы, где мы учились. Все друг у друга на глазах, не захочешь — будешь знать, как у кого дела.

Перед тем, как пожелать спокойной ночи, матушка отозвала меня в мою комнату. Отец остался на кухне, рассказывал Изольде о новом оборудовании, которое установили у них на заводе. Батя — фанат своего дела, о работе может рассказывать бесконечно. Изольда очень натурально изображала заинтересованный вид.

— Вам с Изольдой вместе постелить? — спросила мама. — Или…

— Вместе.

— Хорошо. — Мама помолчала. — Очень милая девушка! Береги её. Не потеряй.

— Постараюсь.

— Что-то не так? — Мама заглянула мне в глаза. — Ты чем-то встревожен?

— С чего ты взяла? — Я постарался удивиться.

И впрямь, с чего бы мне тревожиться? Ну, подумаешь, этот идиот Колян застрял неизвестно где в пространстве и времени. Подумаешь, Ангел, от которого мы ждали решения всех проблем, предложил выполнить какой-то совершенно идиотский квест — ради которого я, по настоянию Мстиславы, оказался здесь не один, а с Изольдой. Притом, что если бы у старухи была хоть тень сомнения, что мне грозит серьёзная опасность, хрена лысого она бы отпустила Изольду — в отеле, как обычно, аврал. Но Мстислава позволила нам ехать вдвоём. А это о многом говорит.

— Всё нормально, — улыбнулся я.

— Правда? — Мама продолжала пристально на меня смотреть. В детстве казалось, что она обладает встроенным детектором лжи.

— Да, не волнуйся. Просто немного переживал, как вы встретите Изольду. И как мы с ней завтра пойдём на это дурацкое сборище.

— Честно говоря, мы с отцом удивились, когда ты сказал, что приедешь. Тебя ведь не в первый раз зовут, и до сих пор ты отказывался. Мне казалось, что тебе такие встречи не очень интересны.

— Мне тоже так казалось, — вырвалось у меня. — Но что поделать. Кто я такой, чтобы спорить с Ангелом.

— С Ангелом? — удивилась мама.

Я мысленно выругал себя. Матушка — не парни с бывшей работы, чтобы девяносто процентов сказанного мимо ушей пропускать. Она к каждому слову прислушивается.

— Да это мем такой, — отбрехался я. — Потом как-нибудь покажу. Просто Изольда говорила, что никогда не была в Вязьме, да и вообще из Смоленска выезжала редко. А тут как раз случай подвернулся — вот я и подумал, что почему бы нет. Заодно и вас порадую.

— Мы рады. Спасибо, — мама обняла меня. — Нечасто ты нас балуешь.

Скоро они с отцом ушли в свою комнату.

— Ну вот, как-то так, — сказал я Изольде, показав на расстеленный диван. — Ложись сначала ты, потом я. Если не хочешь меня видеть — не приду, на кухне лягу.

— Не надо на кухне, — отозвалась Изольда. — Подожди немного. Я быстро.

Я сел в крутящееся кресло у стола и демонстративно уставился в окно. С тех пор, как закончил школу, в моей комнате ничего не изменилось.

На столе — всё тот же старенький монитор, под столом — системный блок, на стене — полки с книгами и дисками. В Смоленск, в общагу, я уезжал с одним рюкзаком. Потом, ближе к зиме, забрал теплые вещи — на том переезд и закончился. Но родители в моей комнате ничего не трогали, всё тут осталось так же, как было десять лет назад. Надо сказать, чтобы хоть диски выбросили, что ли. В игры компьютерные я — не помню, когда в последний раз играл, и дисковых плееров уже сто лет как нету. В старые шмотки — не факт, что влезу, тоже можно смело на помойку тащить…

За спиной чуть слышно шуршало. Я старался не думать о том, что там происходит. Ситуация всё же, мягко говоря, не стандартная. Обычно, коль уж я собирался лечь с девушкой в постель, в процессе раздевания принимал непосредственное участие. Сидеть отвернувшись до сих пор не доводилось.

Хотя, справедливости ради, таких отношений, как с Изольдой, у меня тоже ни с кем никогда не было. А значит, и удивляться нечему. Пусть всё идёт, как идёт. Форсировать события не стану.

— Всё, — сказала Изольда.

Я обернулся. Она лежала на диване, натянув до подбородка плед. На моём диване. Который родители купили вместо детской кровати, когда мне исполнилось тринадцать. Родители — люди дальновидные, в этом я уже неоднократно убеждался.

Я лёг рядом с Изольдой, укрылся простыней — рассудил, что под пледом будет жарко.

— Свет гашу?

— Ага.

Для того, чтобы выключить ночник над диваном, пришлось перегнуться через Изольду. Свою гладкую, волосок к волоску, причёску она распустила, волосы свободно рассыпались по подушке. И косметики не было. Наверное, из-за этого Изольда стала как будто младше, лицо обрело детское выражение. Я почувствовал, как она замерла.

— Точно всё в порядке? — я постарался, чтобы вопрос прозвучал помягче.

— Да-да. Просто, как бы тебе сказать… Ситуация непривычная.

— Ну, врать не буду — для меня тоже.

Глаза уже привыкли к темноте, я увидел, как Изольда улыбнулась.

— Доброй ночи.

— И тебе.

Я был уверен, что быстро заснуть не получится, но ошибся. Через пять минут отрубился наглухо.

Проснулся оттого, что стало светло и жарко. Избаловали меня, оказывается, в отеле — с его суперсовременными кондиционерами и плотными шторами. Раньше на такую ерунду внимания не обращал. Особенно если выпадал редкий день, когда не надо идти на работу, в любую жару мог до обеда дрыхнуть. А тут — чуть солнце пригрело, подорвался.

Изольда, впрочем, проснулась ещё раньше. Она была одета в легкое светлое платье, волосы привычно уложены. Изольда сидела в кресле у стола и читала книгу. Услышав, что я зашевелился, посмотрела на меня.

— Доброе утро, Тимур.

— Доброе. Давно не спишь?

— Около часа, я всегда рано встаю. Твоя мама сказала, что завтрак на столе, а они с твоим папой ушли в магазин.

— Ясно.

Мысленно я от всей души поблагодарил родителей. Приехал бы один — уверен, что ни в какие магазины с утра пораньше им бы не понадобилось. А Изольду, видимо, не хотят смущать лишний раз.

— Уже можно? — глядя на меня, спросила Изольда. Как мне показалось, с нетерпением.

Я чуть не поперхнулся. Надо же. Вечером ни на что подобное и намёка не было.

— Н-ну… Я, так-то, и до сих пор не то чтобы возражал. — Я подвинулся на диване, освобождая место.

Изольда посмотрела недоуменно.

— Хочешь сделать это здесь?

— А ты предпочитаешь другие поверхности?

Изольда неуверенно пожала плечами.

— Я до сих пор ни к чему подобному вообще не прикасалась.

— Что, серьёзно? — изумился я. — За сто лет — ни разу?

— Ну вот не доводилось, да.

Изольда, вместе с креслом, крутанулась к столу. А когда обернулась, в руках держала шкатулку.

— Я видела её не раз, но сама никогда не пользовалась.

Глава 9

Блин. Вот она о чём! А я, честно говоря, о существовании Бориса уже и позабыть успел. Хотя Даша говорила, что внутри шкатулки время исчезает, для Бориса прошла едва ли секунда. Но всё же в шкатулке его держать — не по-людски как-то, тут Изольда права.

Я открыл шкатулку. Призрак вырвался на волю.

— Уважаемые пассажиры. Приветствуем вас в городе воинской славы Вязьме, — сказал Борису я. — Мы — в квартире моих родителей. Сейчас их дома нет, можешь полетать немного, размяться. Когда появятся — сорян, запру обратно в шкатулку. Так сказать, во избежание. Родителям о моей профессиональной деятельности ничего не известно.

— Понял, — кивнул Борис.

Во время завтрака разговор, понятное дело, пошёл о работе.

— Как думаете, что должно произойти на этой встрече? — спросила Изольда.

Я пожал плечами.

— Понятия не имею. Честно говоря, вообще слабо представляю, что происходит на таких встречах. Никогда на них не бывал.

— Да. Я тоже. Хотя, когда мы с подругами прощались на выпускном балу, плакали оттого, что приходится расставаться. И мечтали о том, как увидимся через год. Но не сложилось.

— Ну, у тебя-то — понятно. Странно было бы, если бы сложилось.

— А что произошло? — вежливо спросил Борис. — Вы уехали из города?

Изольда грустно улыбнулась.

— Скорее, уехал город. Мой выпускной бал пришёлся на тысяча девятьсот семнадцатый год. Я жила тогда в Петрограде.

— Ах, вот оно что…

— Пока родителей нет, и никто не мешает, давайте обсудим, как будем действовать, — напомнил я. — Чтобы, когда начнётся, не метаться.

— А что может начаться?

— Если бы я знал, что может начаться, сказал бы: «давайте составим план». Но поскольку мы представления не имеем, что, придётся обсудить разные варианты.

* * *

Через двор, мимо пустыря и гаражей мы шли, взявшись за руки.

— Вон она, школа, — показал я.

Из-за дальнего дома выглянуло двухэтажное здание, обсаженное кустами сирени. Строили его, согласно рассказам бабушки, пленные немцы после войны. Здание выглядело вполне прилично, но, конечно, на Смольный институт не походило даже близко.

— Извини, — взглянув на школу, повторила Изольда. — Что так наседала на тебя по поводу костюма. Когда я услышала слова «вечер встреч», вообразила себе… — Она развела руками.

— Да я понял. Ничего. — Я приобнял Изольду.

— Теперь вот думаю, что это я буду выглядеть глупо. Вырядилась, как…

— Не, платье — реально классное, тут даже не сомневайся. Просто… Ну, так уж заведено природой. Что мужчина должен быть чуточку симпатичнее орангутанга. А девушкам — вот, отдуваться приходится.

— Спасибо.

Она улыбнулась. Настроение, похоже, улучшилось.

Борис плыл рядом с нами. Шкатулку я тащил в рюкзаке. Все мы внимательно смотрели по сторонам — на случай, если пожиратели достанут Бориса и здесь. Но за всю дорогу до школы на горизонте не появился ни один.

Это хорошо. Это значит, что на Бориса тоже можно рассчитывать. В реальном мире он, конечно, видит так себе, зато в призрачном — получше нас с Изольдой. Вот и будем сканировать оба мира одновременно. Пытаться понять, чего хотел от меня Ангел.

Вход в школу порадовал турникетом. Когда я учился, ничего такого не было. Хотя я и электронные дневники ещё не застал, в моё время обходились бумажными.

Окошко на турникете светилось зелёным, в вестибюль мы с Изольдой вошли без проблем. Сидящий у двери охранник уставился на нас во все глаза. То ли на мои дреды, то ли на неземную красоту Изольды — фиг поймёшь.

— Здрасьте, — сказал я.

Охранник собрал себя в кучу, сделал вид, что пялиться не думал, и кивнул.

— На вечер встреч?

— Ага.

— Год выпуска? Класс?

Я назвал год и класс. Охранник сверился с журналом.

— Второй этаж, двадцать четвёртый кабинет.

— История, — вырвалось у меня.

Вот уж не думал, что застрянет в памяти. Но, видимо, детские психотравмы так просто не проходят.

Мы принялись подниматься на второй этаж. Навстречу ссыпался по ступенькам взъерошенный парень. На нас с Изольдой отреагировал так же, как охранник — уставился во все глаза. Но, в отличие от охранника, этого парня я знал.

— Привет, Серёг. Чего не здороваешься?

— Тимур⁈ — изумился бывший одноклассник.

— Нет, блин. Призрак Тимура. — Я протянул ему руку. — Знакомься, это Изольда.

— Здравствуйте, — вежливо сказала Изольда.

— Привет, — обалдело пробормотал Серёга Шульгин. — Как ты… этого, того. — Он покрутил рукой вокруг головы.

— На спор заплёл, не обращай внимания. Скоро сбрею. А ты куда так несёшься?

— Новикову встречать, вот-вот подъехать должна. Только что написала. Помнишь Новикову?

Ну ещё бы я не помнил Новикову. В каждой школе, в каждом выпуске есть девочка, по которой принято сходить с ума всем мужским коллективом. Наша школа исключением не являлась. Королевой красоты считалась Лера Новикова. Лично я обращал на неё внимание постольку-поскольку — так же, как порой невозможно не знать какую-то песню. Даже если такое терпеть не можешь и по доброй воле ни за что не включишь, слова и мелодия в голове всё равно застрянут. Вот, с Новиковой у меня обстояло примерно так. А Серёга Шульгин в неё был влюблён вполне серьёзно, как и многие другие. Только вот других, видать, со временем попустило, а его всё ещё держит. Коль уж почётная миссия встретить Новикову выпала ему, а не Тохе Ветрову, например — главному мажору в параллели.

Десять лет назад Новикова ухитрялась мутить одновременно с ним и с ещё одним парнем, классом старше. Всем остальным её поклонникам оставалось лишь завистливо вздыхать, время от времени ловя милостивое разрешение проводить до дома. Шульгин был среди тех, до кого внимание Новиковой добиралось в последнюю очередь. Звёзд с неба он никогда не хватал — серый, незаметный парнишка. Но годы идут, всё меняется. Почётную миссию встречи себя и препровождения по знакомым с детства коридорам Новикова поручила Шульгину.

— Помню, — сказал я. — Кто ж её не помнит.

Шульгин расцвёл счастливой улыбкой и рванул по лестнице вниз.

— Твой одноклассник? — спросила Изольда.

— Ага.

— Приятно, наверное, знать, что в вашем классе столь крепка школьная дружба.

— Понятия не имею, что там у кого крепкое, — честно сказал я. — Я почти сразу после выпускного в Смоленск уехал. Ни с кем из одноклассников особо не общался. Родители что-то рассказывали, но фиг сейчас вспомню, что и про кого.

— Почему? Тебе неинтересно?

— Видимо, так. В универе у меня новые знакомые появились. На втором курсе работать пошёл… Я и в школе-то — не сказать, чтобы чересчур общительным был. А после переезда круг знакомых полностью поменялся.

— Ясно. Знаешь, когда я училась, у нас любили вспоминать первый выпуск царскосельского лицея. Тот, знаменитый, пушкинский. Они встречались каждый год, в один и тот же день. До самой смерти.

— Угу. Последним ушёл светлейший князь Александр Горчаков. Он пережил всех однокашников, остался один. И каждый год, уже будучи глубоким стариком, накрывал стол — как будто бы для встречи с друзьями. Ставил бокал перед каждым, разливал шампанское, зажигал свечи… Что? — Я посмотрел на Изольду. — Это не я такой дофига эрудированный, не думай. Это Денис рассказывал.

Изольда улыбнулась.

— Да. Тоже слышала. И не раз думала — о чём размышлял Горчаков, оставшись в одиночестве? Лицеисты ведь были очень привязаны друг к другу. Помнишь?.. «Друзья мои! Прекрасен наш союз…»

— «…он, как душа, неразделим и вечен, — хорошо поставленным „учительским“ голосом, с выражением подхватили слова Изольды. — Неколебим, свободен и беспечен, срастался он под сенью дружных муз!..» Здравствуй, Тимур.

— Здравствуйте, Софья Андреевна, — обречённо сказал я.

Нас догнала моя классная руководительница, она же — учитель русского языка и литературы, Софья Андреевна Романова.

— Ты, судя по унынию в голосе, любителем поэзии за прошедшие годы не стал.

— Увы. Пока не успел.

— Десять лет — изрядный срок, знаешь ли…

— Да ну. Всего лишь миг по сравнению с вечностью.

Софья Андреевна рассмеялась.

— А ты изменился, Тимур. Десять лет назад смутился бы и замолчал.

— Зато вы почти не изменились.

— Ты мне льстишь!

— Да нет. Чистая правда.

Это действительно был не комплимент. У Софьи Андреевны сильно поседели волосы, стали совсем белыми. А вот морщин на лице не прибавилось. И фигура осталась той же, что была — невысокой и полноватой. Ни килограмма ни в одну из сторон не убыло и не прибыло, как будто мы расстались вчера.

— Познакомишь нас? — Софья Андреевна с интересом смотрела на Изольду.

— Конечно. Это Изольда, моя подруга. Изольда, это Софья Андреевна, мой классный руководитель.

— Бывший, — уточнила Софья Андреевна. — Как у тебя дела, Тимур? Чем занимаешься? Вечер встреч проходит каждый год, но до сих пор ты нас своим посещением не удостаивал.

Софья Андреевна не притворялась — ей действительно было любопытно и как у меня дела, и чем я занимаюсь. Она, впрочем, всегда была такой. Одна из немногих преподавателей, кто интересовался жизнью подопечных не для галочки. В школьные годы мне, на фоне такого живого интереса, было как-то даже неудобно, что к русскому языку и литературе равнодушен.

— Да всё в порядке, спасибо. Живу в Смоленске, работаю.

Разговаривая, мы шли к кабинету истории — он находился в самом конце коридора.

— А почему мы встречаемся тут? — спросил я. — Почему не в нашем кабинете?

— Там сейчас другой класс. Ребята, которые закончили школу год назад.

— А где же Анна Аркадьевна?

Имя обожаемой исторички я не забуду, наверное, до гробовой доски.

— О… — Софья Андреевна помрачнела. — Ты не знаешь… Анна Аркадьевна умерла.

— Гхм. — Я аж поперхнулся.

Историчка, с её вечно недовольным выражением лица и твердокаменной, монументальной фигурой в детстве казалась чем-то незыблемым. Застёгнутым на все пуговицы и в таком виде высеченном из гранита. Я, как ни силился, не мог себе представить Анну Аркадьевну исполняющей какие-то действия помимо школьных обязанностей. Целующейся, например, или смеющейся. Не мог представить, как она болеет или моет посуду — не говоря уж о том, чтобы умереть.

— Давно?

— Не очень. — По голосу было понятно, что обсуждать эту тему Софье Андреевне не хочется. — Ну, вот мы и пришли!

Дверь кабинета истории была распахнута, изнутри доносились оживленные голоса.

— Здравствуйте, ребята.

Софья Андреевна вошла в класс. И таким образом отвлекла внимание на себя. Все собравшиеся бросились к ней, мы с Изольдой в центр внимания не попали. У меня появилось немного времени на то, чтобы осмотреться.

Не знаю, конечно, как оно пойдёт дальше, но прямо сейчас запрета на распитие в образовательном учреждении спиртных напитков личностями, достигшими совершеннолетия, видимо, нет. На школьных столах были расставлены стеклянные бутылки с алкоголем, пластиковые с водой и пакеты с соком. Неизменный атрибут — картонные стаканчики, открытые упаковки с нарезкой.

Я запоздало сообразил, что приходить с пустыми руками, наверное, не следовало, что-то надо было принести. Несмотря на то, что выпивать не планировал… Теряю навыки, блин! Жизнь в отеле на всём готовом расслабляет. А теперь уже вроде поздновато метаться. Жаль, Бориса нельзя в магазин сгонять — даже если бы он тут был.

Войдя в школу мы, как договаривались, разделились. Изольда и я в реальном мире двинули встречаться с одноклассниками, а Борис должен был исследовать здание в призрачном мире. Облететь и внимательно осмотреть все помещения, потом найти нас и доложить обстановку.

Ну, ничего. Как подсказывает опыт проведения стихийных пьянок в местах, не предназначенных для проведения пьянок, спиртное закончится быстро. После третьей бутылки окажется, что якобы непьющие девушки выпивают вполне себе бодро, и надо будет бежать за догонкой. Тут-то я пригожусь. Если, конечно, к тому времени никуда отсюда не денусь.

Собравшиеся здоровались с Софьей Андреевной, мы с Изольдой остановились у двери. На нас пока особо не обращали внимания, и я украдкой разглядывал бывших одноклассников.

Когда-то в классе нас было двадцать пять, до одиннадцатого доучились семнадцать. Из них, включая меня, присутствовало девять, и ещё двое, Шульгин и Новикова, должны были вот-вот подойти. Процент явки, насколько понимаю, вполне приличный.

Разглядывая одноклассников, я думал о том, что десять лет — срок, по сравнению с вечностью, действительно ничтожный. Но в рамках одной человеческой жизни, да ещё на таком отрезке, как семнадцать лет и двадцать семь, он огромен. За это время меняется буквально всё, ты превращаешься из ребёнка во взрослого. Ну, по крайней мере, формально это так. Знавал я и сорокалетних, сидящих на шее у родителей, но то всё же скорее исключение, чем правило. А в большинстве случаев к двадцати семи годам ты уже сам обеспечиваешь себя всем необходимым, обзаводишься каким-никаким жильём и устойчивыми отношениями. Кто-то даже штампом в паспорте и собственными детьми.

Да и внешне люди, оказывается, здорово меняются. До состояния «не узнать» никто из одноклассников пока не дошёл, но, более или менее, изменились все. Кто-то похудел, кто-то поправился. У одного парня появились залысины, ещё у одного и двух девчонок — обручальные кольца. Все галдели и совали друг другу телефоны — показывали детей, мужей, собак и кошек.

— О! Тимур! — заметили наконец меня.

Благо, на вопрос относительно дредов — «Ты чё с собой сделал⁈» — я отвечал уже несчётное множество раз, ответ отскакивал от зубов.

Изольду одноклассники разглядывали с плохо скрываемым интересом. Две девчонки, Ковалёва и Митько, которые в школе сидели за одной партой и после школы, видимо, остались лучшими подругами, перешёптывались.

А Изольда рассматривала класс. Портреты знаменитых исторических деятелей и репродукции картин на стенах, информационную доску. Негромко спросила у меня:

— Я отойду посмотреть?

— Иди, конечно. Чего ты спрашиваешь?

Изольда подошла к шкафу, в котором стояли книги. Склонив голову набок, принялась изучать корешки. Ну да, она ведь когда-то была учительницей. Есть вероятность, что за прошедшее время в школах кое-что изменилось.

— Ты где такую красавицу отхватил? — негромко окликнули меня.

Я обернулся. Ко мне подсел Тоха Ветров.

За прошедшие десять лет он стал ещё мажористее. Обзавёлся белым цветом волос, раскачанными бицепсами и почти сплошными «рукавами», выглядывающими из-под рубашки поло. На кармашке футболки был вышит разинувший пасть крокодильчик — если ничего не путаю, знак какого-то известного бренда. Из кармашка выглядывали тёмные очки — тоже, наверное, модные.

— Тебе зачем? — откликнулся я.

— Да так. В Смоленск частенько наезжаю. Вот и интересуюсь грибными местами. — Ветров подмигнул.

Я подумал, что сейчас он, пожалуй, сказал мне больше слов, чем за всю предыдущую школьную жизнь. Десять лет назад такие, как я, Ветрову были категорически пофиг. Он ко мне не то чтобы цеплялся — Ветров ни к кому не цеплялся, — просто не замечал. Не те доходы у родителей, чтобы было о чём со мной разговаривать.

— Отель «Мегасфера», — сказал я. — У нас на ресепшене все девчонки красивые.

— Это, что ли, тот, где кабак на крыше?

— Он самый.

— О, знаю! Кореш там недавно днюху отмечал. — Ветров уважительно покивал. — У нас, говоришь… А тебя-то как туда занесло? Ты же, пацаны болтали, рыбок разводишь?

— Неправильно болтали. Рыбок разводит директор отеля. А я работаю в конторе, которая обслуживает аквариумы. Вот и занесло.

— Вон оно чё. — Ветров потянулся к столу, подцепил пустой стакан. — Виски? Коньяк? Не стесняйся, угощаю.

Он обвёл столы рукой — чтобы у меня не осталось сомнений, за чей счёт тут банкет. Ответить, что бухать не планирую не потому, что стесняюсь, я не успел. В класс вошла Новикова.

То, что это Новикова, я понял не сразу. В школе у неё и причёска была другая, и цвет волос другой. А главное — это я понял чуть позже — десять лет назад другим было выражение лица.

В школе Новикова считалась королевой и вела себя по-королевски — милостиво позволяя (или не позволяя) остальным крутиться вокруг. За прошедшие годы она свою свиту растеряла. Однако выглядеть старалась так, будто этого не произошло.

— Всем приве-ет, — пропела Новикова. — Извините, что опоздала! Я бы, наверное, ещё больше задержалась, если бы Серёжа не встретил. Совершенно не помню, где какие кабинеты. Спасибо, Серёжа!

Она обернулась к Шульгину. Тот расплылся в счастливой улыбке.

Ветров рядом со мной гыгыкнул.

— Здравствуй, Лера, — сказала Софья Андреевна.

Глава 10

— Ой, здравствуйте, Софья Андреевна!

Новикова бросилась к учительнице обниматься. Некоторые люди умеют исполнять такое в совершенстве — делать вроде бы что-то одно, например, обниматься, и одновременно с этим сканировать окружающее пространство. Из таких людей должны получаться отличные разведчики. Хотя сомневаюсь, что Новикова работает на разведку. Как-то не выглядит она человеком, которого волнуют чьи-то интересы кроме собственных.

Ветрова Новикова подчёркнуто не заметила. Зато заметила меня, одарила благосклонным взглядом. Тут же якобы переключила внимание на Софью Андреевну, защебетала с ней. Но краткий миг смотрела так, что я не смог бы не почувствовать этот взгляд, даже если бы захотел.

Случись такое десять лет назад — не знал бы, что и думать. Скорее всего, нашёл бы повод аккуратно смыться, чтобы никогда не узнавать. Уж о чём-о чём, а о том, чтобы стать объектом внимания Новиковой, не мечтал даже в период активного пубертата. Видимо, пустышек сторонился уже тогда, на инстинктивном уровне.

Вообще, интересный опыт — оказаться вдруг в обществе людей, которые десять лет назад составляли практически всё твоё окружение. Да и в принципе — в обществе одних только людей, не видящих. В последнее время со мной такого почти не случалось. По улицам ходил, конечно, в контакты с людьми периодически вступал, но всё же львиную долю времени меня окружали такие же видящие, как я, да клиенты — призраки. И сейчас я с изумлением понял, что это наложило серьёзный отпечаток.

Если раньше одноклассники были частью моего мира, а происходящее в школе — львиной долей того, что происходило со мной самим, то теперь я чувствовал себя… даже не знаю. Зрителем в кинотеатре? Фильм оказался не очень интересным, но досмотреть надо. Вдруг я ошибаюсь, и то, ради чего его стоило смотреть, всё же произойдёт?.. Ну а после того, как фильм закончится, я вернусь домой. В свой нормальный, привычный мир. С призраками, вознесениями, людьми, живущими бесконечно долго, чёрным обходчиком, сражениями с пожирателями, смертельными рисками… Н-да.

Пришло вдруг в голову: в ответ на чей-нибудь очередной вопрос «как дела, чем занимаешься?» рассказать чистую правду.

Так и так, я — видящий, занимаюсь вознесением душ. Работаю в отеле, который на самом деле — часть призрачного мира. Дела, честно говоря, не очень. В городе — то дожди, то адская жара, соответственно, на работе непроходящий аврал. Да ещё сына хорошего знакомого похитили и переместили куда-то в такое место, которому в человеческом языке пока и названия не придумали. Мне этот парень — не то чтобы близок, но вот почему-то чувствую свою ответственность за него, хоть ты тресни. Тем более, что и Ангел эту мою ответственность косвенно подтвердил… Что? Кто такой Ангел? Ну, если по сути, то чёрт его знает. А формально, если смотреть на дело сквозь сову, натянутую на глобус, это начальник над моей начальницей. Некая сущность, которая следит за тем, чтобы в призрачном мире всё было норм. По идее. По факту — следит как-то очень так себе. Но, тем не менее…

— Ишь, — раздалось вдруг у меня над ухом.

Задумавшись, я забыл, что Ветров никуда не делся, так и сидит рядом. Он сунул мне в руку картонный стаканчик, на дне которого плескался алкоголь. Кивнул, указывая подбородком на Новикову:

— Видал, какая стала?

— Да не сказал бы, что сильно изменилась, — польстил Новиковой я.

— Да ну. Лошадь мосластая. Из спортзала не вылазит, чтобы не дай бог вес не набрать. Диеты-хренеты, сиськи нарастила, губы накачала. А толку? Моложе она с тех диет не станет. Подросли цыпочки посмазливее.

— А я думал, вы до сих пор встречаетесь. — На самом деле, ни о чём таком даже близко не думал. Последнее, что меня интересовало в этой жизни — отношения Ветрова и Новиковой. Но захотелось его подколоть. — В школе-то за ней сколько парней бегало! И ты впереди всех.

— Пф! То когда было. Да мы и не встречались толком. Так… Сойдёмся — разойдёмся. Я ей ничего не обещал, если ты об этом. Будет гнать на меня — не верь.

— С чего ты взял, что она вообще будет со мной разговаривать?

— Пф! А то я её не знаю. Прилипнет, как миленькая. Часики тикают, ей жизнь устраивать надо. Миллионера склеить не вышло, так теперь уже хоть за кого, абы взяли. Чтобы законный брак, и всё такое. Вон, аж за Шульгина зацепилась. А теперь тебя увидела.

— А чего я-то? Я не миллионер.

— Так и чё? Живёшь в Смоленске. На жизнь, сразу видно, не жалуешься.

— Сразу видно?

— Ну, а как? Кабы плохо жилось, давно бы к родителям прискакал.

— А то, что я не один прискакал, это ничего?

Ветров гоготнул.

— Вот и увидишь, чего или ничего. — Задумчивым взглядом посмотрел на Изольду.

Она так и стояла у книжного шкафа, зачиталась учебником. Не знаю, чего уж такого интересного там нашла.

— Давай-ка за встречу, — вспомнил Ветров. Потянулся стаканом к моему.

— А даме выпить не предложишь?

Ветров как в воду глядел. Новикова подошла к нам.

— Да-аме, — окидывая её взглядом с головы до ног, протянул Ветров. — Даме — это всегда пожалуйста. Дамы?.. — Он встал и, демонстративно обойдя Новикову, пошёл к Ковалевой с Митько.

Новикова, глядя ему вслед, начала краснеть от гнева.

— Что ты будешь пить? — Я решил разрядить обстановку.

Что бы там ни происходило между ней и Ветровым, но так хамить — перебор.

— Белое вино. Красное не пью, у меня от него голова болит… Привет, Тимур.

Новикова мне улыбнулась. Улыбкой, которая в её арсенале явно предназначалась для сражения наповал. Я заметил ревнивый взгляд, который вперил в меня Шульгин.

— Сколько лет, сколько зим, — продолжила щебетать Новикова, пока я искал на столе белое вино и вытаскивал из стопки чистый стакан. — Я слышала, ты сейчас в Смоленске?

— Правильно слышала.

— Круто! Я очень давно там не была. — Новикова сделала паузу. Не дождавшись от меня приглашения посетить Смоленск, сделала вид, что ничего такого не ждала, и продолжила: — А чем ты занимаешься?

— Я — видящий, занимаюсь вознесением душ, — отрапортовал как по писаному я. — Работаю в отеле, который на самом деле — часть призрачного мира. Дела, честно говоря, не очень. В городе — то дожди, то адская жара, соответственно, на работе непроходящий аврал. Да ещё сына хорошего знакомого похитили и переместили куда-то в такое место, которому в человеческом языке пока и названия не придумали. Мне этот парень — не то, чтобы близок, но вот почему-то чувствую свою ответственность за него, хоть ты тресни. Тем более, что и Ангел эту мою ответственность косвенно подтвердил.

Я не то чтобы психанул. Просто вдруг до зарезу захотелось ответить на дежурный вопрос не дежурными словами и посмотреть на реакцию.

Новикова, дождавшись паузы, округлила глаза и всплеснула руками:

— Ах, как интересно! А где ты живёшь?

— Да там же и живу.

Новикова приподняла брови:

— Там же?

— Ну да. В отеле.

— В каком отеле?

У-у-у. Чего я там хотел, посмотреть на реакцию? Ну вот она, пожалуйста. Новикова меня вообще не слушала. Единственное, что ее на самом деле интересует, это в каком районе Смоленска я проживаю, сколько квадратных метров в моём жилище и уровень моей зарплаты. Этот, самый важный вопрос, видимо, впереди, сразу она его задавать не станет. Диалог с потенциальным кавалером выстраивается по определённой схеме, а цепляет Новикова из этого диалога лишь ту информацию, которая ей нужна.

Я вдруг подумал, что Новикову мне жалко. Занимается какой-то ерундой. Помрёт — не заметит, что померла. И растворится без остатка, даже понять ничего не успеет, как будто и не жила никогда… Грустно.

— Это тот отель, который строили чуть не двадцать лет? — вмешался вдруг Шульгин.

Он подошёл к нам и неприязненно смотрел на меня.

— Угу, тот самый.

— Так он завалится скоро, я в интернете читал! Там, говорят, при строительстве столько бабла потырили, что даже в стенах — картон вместо бетона.

— А почему же до сих пор не завалился? Если картон?

— Время не пришло. А вот как подует ветер посильнее, в нужном направлении, тогда обязательно завалится. Он же высоченный! В Америке недавно такой случай был.

— В Америке? — переспросил я.

— Ну, может, ещё где-то… Но, короче, был. Так что кердык скоро твоему отелю.

— Постойте, — сообразила Новикова. — Это вы про «Мегасферу»? Который пятизвёздочный⁈

— Ну, да.

— И ты там работаешь? — Новикова посмотрела на меня новым, вдохновенным взглядом.

Боже, дай мне сил!

— Работаю.

— О! А я как раз собираюсь в Смоленск. Буквально на днях хочу приехать. Покажешь мне отель? Я была в ресторане, но там, говорят, и бассейн есть! И сауна.

— Есть.

Я подумал, что за два месяца работы заглянуть в тот самый бассейн так ни разу и не удосужился. Хотя Денис очень рекомендовал, говорил, что плавание отлично разгружает голову.

— Покажешь мне?

— Я не мастер проводить экскурсии, прости. Но могу попросить Изольду, она тоже работает в отеле.

Я перевёл взгляд на Изольду. Новикова посмотрела туда же.

— Это его девушка, — поспешно прокомментировал Шульгин.

Мою девушку, как оказалось, успел оккупировать Ветров. Что-то ей настойчиво втирал.

Изольда вежливо улыбалась. Руку, в которой держала книгу, опустила, в другую её руку Ветров успел втиснуть картонный стакан. Послать его подальше Изольде, видимо, не позволяло аристократическое воспитание.

Хотя, как вариант, просто не замечала, что к ней пытаются подкатить. Чем дольше мы общались, тем всё больше я убеждался, что с красотой Изольды может сравниться только её наивность по части мужских намерений. Ну и, справедливости ради, происходящее находилось в рамках приличий. По крайней мере, пока. Если вдруг что-то пойдёт не так, прилетит Ветрову — мало не покажется, в этом я не сомневался. Причём, даже раньше, чем тот шевельнуться успеет.

А у Новиковой сузились глаза.

— Козёл, — глядя на Ветрова, прошипела она.

— Вот именно, — торопливо поддакнул Шульгин. — Ещё какой! Тимур, ты чего стоишь?

— А что я должен делать?

Меня ситуация, с одной стороны, забавляла. Ну, детишки в песочнице, ей-богу! Как будто и не было этих десяти лет, ровно то же мерянье приборами, которое было в школе. Игрушки стали дороже, а их обладатели — наглее, вот и вся разница.

С другой стороны, немного грустно думать о том, как бы я себя чувствовал сейчас, если бы не был видящим. Хотя не будь я видящим — фиг бы в моей жизни появилась Изольда. Да и на вечер выпускников, если бы не указание Ангела, по доброй воле бы не попёрся.

— Ну… Там же Ветров с твоей девушкой!

— Что — Ветров с моей девушкой? Разговаривает? Людям это иногда свойственно. Не все рождаются интровертами.

— Но она ведь твоя девушка!

Шульгин смотрел на меня недоуменно-беспомощно. В его понимании, очевидно, я должен был немедленно рвануть к Ветрову — оставив, таким образом, Новикову. На меня и Изольду Шульгину плевать, а вот внимание, которое внезапно начала проявлять ко мне Новикова, беспокоит.

— И что? Ни с кем, кроме меня, Изольда разговаривать не должна?

Шульгин растерянно замолчал. Это, видимо, тоже было чем-то, подразумевающимся само собой.

Н-да. Новиковой — если решит связаться с ним — я, пожалуй, не завидую. Неизвестно ещё, кто хуже: мажор Ветров, для которого каждая новая девушка — галочка в коллекции, или ревнивый задрот Шульгин. Если после стольких лет бесплодных воздыханий он отхватит счастье в виде Новиковой, шагу шагнуть в сторону этому счастью не даст. Запрёт дома с сериалами; хорошо, если интернет не отключит. Оттопчется за все годы унижений.

— Изольда — не моя собственность, — предпринял последнюю попытку вразумить неразумного я. — Она — свободный человек и имеет полное право разговаривать с кем хочет. А если не хочет, то разговаривать не будет, прекратит общение, и всё. Если же для прекращения разговора ей понадобится моя помощь, я тут недалеко.

Шульгин продолжал озадаченно молчать. В его картину мира озвученное мной категорически не укладывалось. И вряд ли он пытался осмыслить то, что я сказал. Людей, готовых размышлять над чужими жизненными концепциями, в принципе мало.

Люди должны жить так, как живёшь ты сам! Всё, точка, остальное от лукавого. А думать, пытаться встать на позицию другого — этак и дураком стать недолго.

В молчании Шульгина чувствовалась неприязнь к больно умному. У него это и в школьные годы проскакивало, а с возрастом, видимо, окрепло. Зато интерес ко мне в глазах у Новиковой только усилился.

— И ты совсем не ревнуешь? — Она заглянула мне в лицо.

— Я тебе больше скажу: даже не понимаю, с какого перепугу должен ревновать.

— О! — Новикова сделала из сказанного какие-то свои выводы. Шагнула ближе ко мне и, понизив голос, проворковала: — Ты такой решительный, Тимур! В школе таким не был.

— Откуда ты знаешь, каким я был в школе?

— Э-э-э…

— Мы с тобой за все школьные годы двух слов друг другу не сказали.

— Ах, это было давно! Я, честно говоря, уже и не помню. Но ты мне всегда нравился.

Новикова посмотрела уже откровенно завлекательным взглядом. Меня, видимо, решено было брать в оборот немедленно — пока Изольду отвлекает Ветров. Тем более, что Изольду отвлекает не кто-нибудь, а Ветров! Что за индийский сериал крутится сейчас у Новиковой в голове, лучше не задумываться.

— Ты не мог бы сходить со мной в машину? Я… Я забыла там шампанское. Специально купила к встрече и забыла, представляешь?

— Ты что, на машине? — Я недоуменно посмотрел на стакан с белым вином — который только что наполнил ещё раз.

— А, ерунда. — Новикова махнула рукой. — Меня не останавливают. Так что, идём?

— У тебя в машине не было шампанского, — растерянно пробормотал Шульгин. — Я заглядывал в салон, ничего не видел!

— Оно в багажнике. Потому и не видел.

— Я пойду с вами.

— Нет! — отрезала Новикова. — Подожди тут, мы скоро… Идём, Тимур? — Она взяла меня под руку и потянула к двери.

Надо же, как интересно. Коню понятно, что никакого шампанского в багажнике у Новиковой нет, и поход за ним — просто повод оказаться со мной наедине. Вероятнее всего, в этой самой машине…

Офигеть. Так вот запросто? Прямо возле школы? Или я чего-то не понимаю, и план — вовсе не в том, чтобы меня соблазнить? Вдруг Новикова действует вообще не сама, а подчиняется кому-то? И Ангел направил меня сюда именно поэтому?

Ну… Есть только один способ это выяснить. Заодно Бориса поищу; куда он запропастился? По ощущениям, в классе мы с Изольдой торчим уже с полчаса. Для призрака, без проблем проникающего сквозь стены, времени для осмотра школы — вполне достаточно. Вряд ли, конечно, пожиратели настолько охамели, что впёрлись в наполненное живыми людьми здание. Да и Борис не дурак, увидел бы пожирателя — тут же бросился бы к нам. Но, тем не менее.

Изольда обернулась, встретилась глазами со мной. Посмотрела вопросительно.

— Я ненадолго отойду, — сказал я. — Надо помочь Лере принести из машины шампанское.

Глава 11

Изольда коснулась рукой запястья с изящными часиками. Значит, тоже заметила, что Бориса долго нет. По повисшей на моём локте Новиковой скользнула равнодушным взглядом. Только вежливо кивнула, типа здороваясь.

Интересно, как отреагирует Изольда, если ей сказать, что меня уводят для сеанса соблазнения? Не поверит, скорее всего. Решит, что это такая шутка. Изольда, как и многие, привыкла судить людей по себе, а сама она человек исключительной порядочности, я с ней рядом порой неловко себя чувствую.

— Хорошо, — сказала Изольда. И снова со светской улыбкой повернулась к Ветрову.

Тот расплылся в понимающей ухмылке.

— Шампанское? Ну-ну.

И, видимо, эта ухмылка стала последней каплей для Шульгина. Он и так-то смотрел на меня уже с яростью, а после слов Ветрова забрало упало.

— Стоять!

Шульгин рванул наперерез мне и Новиковой.

Ну, как рванул? Через класс, заставленный сгруппированными по две-три партами и расставленными вокруг них стульями. А мы с Новиковой успели дойти до двери в коридор.

Пока Шульгин нёсся на нас, я одной рукой оттолкнул от себя Новикову, другой распахнул дверь.

Что конкретно собирался сделать Шульгин — зарядить мне в челюсть или куда-то ещё, — не знаю. Дожидаться, пока он это проделает, не стал. В момент, когда на то, чтобы добраться до меня, Шульгину оставалась доля секунды, сквозанул в призрачный мир.

В следующую секунду я появился. Шульгина, как и рассчитывал, инерцией вынесло в коридор. Не встретив сопротивления в виде моего тела, он прокатился по линолеуму, не устоял на ногах и упал.

Ветров восхищённо присвистнул.

— Хрена се! Лихо.

— Мальчики, прекратите!

В коридор выскочила Софья Андреевна. За ней — те, кому стало любопытно. То есть, вообще все. Изольда, умница, быстро поняла, что происходит что-то, подоплеки чего она не понимает, и от вопросов воздержалась. Просто подошла ко мне.

— Я даже не начинал, — честно сказал я.

Шульгин на полу что-то проворчал.

— Вставай? — глядя на Шульгина, предложил я.

Шульгин ответил ненавистным взглядом.

— Как ты это сделал⁈

— Что?

— А то не знаешь! Ты, мать твою, исчез!

— Сергей, следи за языком, — строго сказала Софья Андреевна. — Долго собираешься на полу лежать?

Шульгин с ворчанием поднялся. Упрямо повторил:

— Он исчез!

— Не болтай глупостей, — вмешалась Новикова. — Как человек может исчезнуть? Тимур просто умеет очень быстро двигаться, вот ты и не заметил. — Преданно посмотрела на меня.

Рядом со мной стояла Изольда, и виснуть на мне заново Новиковой было, наверное, не очень удобно. Прикидывала шансы, как бы половчее это сделать. И тут в конце коридора показался Борис. Он размахивал руками, пытаясь привлечь моё внимание.

— Народ, ну что вы толпитесь? — сказал я. — Всё, шоу закончилось, драки не будет. А там, между прочим, вино греется и закуска сохнет.

Высыпавшие в коридор со смешками потянулись обратно в класс. Я приобнял Изольду, наклонился к её уху. Прошептал:

— Задержись.

— Да. Я тоже вижу Борю.

Изольда мне улыбнулась. Со стороны должно было казаться, что мы шепчем друг другу нежности.

Ветров ухмыльнулся, Новикова фыркнула.

— Тимур! А как же шампанское?

— Пять минут — и я твой, — соврал я. — Нам с Изольдой надо обсудить кое-что важное.

Обнял Изольду и повёл по коридору к Борису.

— Антон, Лера, идёмте, — неожиданно помогла мне Софья Андреевна.

Увлекла Ветрова и Новикову в класс. Закрыла дверь.

Мы с Изольдой бросились к Борису.

— Ты куда пропал⁈

— Зайдите в призрачный мир.

— Зачем?

— Просто зайдите.

Мы, недоуменно переглянувшись, шагнули в призрачный мир. И…

— Мать твою, — пробормотал я.

— Вот именно, — кивнул Борис. — В точности повторяешь мои слова.

Призрачное здание было почти идентично реальному. Ширина коридора осталась той же, только вместо линолеумного пола появились крашеные доски — натёртые до блеска и покрытые ковровой дорожкой. Двери классов исчезли. Вместо них появились другие, они были расположены чаще. Вместо табличек типа «24-й. Кабинет истории» — просто номера. На той двери, возле которой стояли в призрачном мире мы, номер 8.

Всё здесь казалось абсолютно настоящим. Слишком настоящим. Таким же, как…

— Отель, — прошептала Изольда.

— Да. — Борис кивнул. — Это здание — аналог вашего отеля, здесь возносят души. На втором этаже всё то же самое.

— А видящие?

— Я никого не встретил. Полагаю, сегодня им непросто. Это здесь, в призрачном мире, тишина, а в реальном — сами видели.

— Да уж. Видели. Интересный выбор места для вознесения, ничего не скажешь.

— На мой взгляд, выбор отличный, — воодушевлённо сказала Изольда. — Он, несомненно, связан со многими сложностями. Тот, кто решил устроить станцию вознесения душ в здании школы — человек исключительной смелости! Дети ощущают окружающий мир тоньше, чем взрослые. У них выше способность видеть призраков. Они не могут не чувствовать, что это место полно тайн и загадок! Думаю, что со школой связано немало городских легенд. — Она посмотрела на меня.

— Ну… Что-то такое было, — вспомнил я. — В начальной школе ходила страшилка, что если задержаться тут после закрытия, встретишь Призрачного Пионера. Он по ночам в бывшей пионерской комнате играет на горне и стучит в барабан. Запрёт тебя в этой комнате, и ты оттуда не выйдешь.

— Пока в горн трубить не научишься? — хохотнул Борис.

— Вот таких подробностей уже не помню…

— У вас есть пионерская комната? — восхитилась Изольда.

— Да ну, откуда. Говорю же: в бывшей. Сейчас там факультативные занятия проходят. Рисование, робототехника, ещё какая-то ерунда. И типа музея устроено, в стеклянном шкафу пионерские регалии лежат. Горн, барабан, галстуки. Ну, то есть, в моё время так было, сейчас уже не знаю.

— Место встреч видящих? — предположила Изольда.

— Хм-м… Да, вполне вероятно.

— Ты помнишь, где эта комната? Может быть, зайти?

— Да помнить-то помню. Вон там. — Я махнул рукой в другой конец коридора. — Но не уверен, что заходить туда — хорошая идея.

— Там никого нет, — вмешался Борис. — Если это то помещение, о котором я думаю.

— А ты что, заглядывал во все?

Борис обиделся.

— За кого ты меня принимаешь? Я не стал бы заглядывать за закрытые двери, даже если бы мог.

— А ты не можешь?

— Нет, конечно, — удивилась Изольда. — Он же не видящий, обычный призрак. А призраки не могут ходить к соседям без приглашения. Это в своей комнате для них нет преград. Они могут, например, выйти сквозь стену в коридор или на улицу. Но если помещение за стеной занято другим призраком, им туда не попасть.

— Разумно устроено, — признал я. — Уровень приватности — ВИП.

До сих пор об этом как-то не задумывался. Сколько мне всего ещё предстоит узнать, блин! А Мстислава туда же — преемником будешь. И слышать не хочет, что рано мне пока.

— Я, кстати, не уверена, что даже мы с тобой сумеем заглянуть в комнаты клиентов, — продолжила Изольда. — Это в нашем отеле для нас нет преград. А здесь… — Она развела руками. — Мне доводилось бывать на территории других станций, но к клиентам я всегда заходила в сопровождении сотрудников.

Мы переглянулись. Одновременно посмотрели на закрытую дверь с номером 8.

— Пробовать не будем, — решил я. — Здесь чужая территория, свои порядки… Так, а что там с пионерской комнатой, Борь?

— На той двери нет номера. Вместо неё в призрачном мире табличка: «Регистрация». Дверь была приоткрыта. Я заглянул, но никого не увидел. Даже мебели почти нет, только стол со стульями.

— Ну, значит, и нам туда соваться нефиг, — рассудил я. — Лично мне бы не понравилось, если бы по нашему отелю начали шарахаться посторонние и лезть куда попало.

— А разве Ангел не этого хотел? Это ведь он привёл нас сюда!

— Привести — привёл. Но вот прикинь сама: ты — проводник, работаешь в этом отеле. Как долго ты бы не знала о том, что на твоей территории находятся двое посторонних видящих? Мстиславе нашей, например, никакие датчики и видеокамеры не нужны. Та же Амалия ещё только к дверям подходит, а Мстислава уже в курсе, что гости пожаловали.

— Да, так и есть. И ты думаешь, здешний смотрящий тоже?..

— Скорее всего. Не зря ж они смотрящими называются. Наверняка знает, что мы здесь. И если до сих пор местные никак себя не проявили, значит, общаться не особо жаждут.

— А может, им просто некогда, — предположила Изольда. — Если в каждом классе в реальном мире сейчас творится то же, что в твоём, то местные видящие, небось, уже с ног сбились.

— Почему? — удивился Борис. — Ведь реальный мир и призрачный не соприкасаются?

— Ну как тебе сказать. Теоретически — нет, не соприкасаются. А по факту всякое может быть, при большом скоплении людей чего только не случается. У нас вот в отеле на днях конференция проходила…

— Ой, не вспоминай. — Изольда содрогнулась. — Каждый раз поражаюсь. Ощущение, которые складывается: последнее, что интересует людей, приезжающих на конференции, это сами конференции. После того, как заканчивается официальная часть, люди будто с цепи срываются. Уборщики говорят, что такого количества пустых бутылок не выносят из номеров никогда. Свадьбы и банкеты проходят куда спокойнее.

— Дак, правильно, — Борис хохотнул. — На свадьбах, семейных торжествах — все парами. При живой супруге ты особо не накидаешься, к коллеге под юбку не полезешь. При детях анекдоты рассказывать и на столе плясать не будешь. А на конференцию уехал, официальную часть высидел — и здравствуй, свобода! Уходи в отрыв. Тем более, что все, кто туда приехал, в подавляющем большинстве случаев приехали за тем же самым и всесторонне готовы тебя поддержать. А жене дома потом расскажешь, какие сложные вопросы обсуждали — до сих пор голова болит.

— Ещё один интересный факт из жизни простых трудящихся, — хмыкнул я.

— Здесь, думаю, всё должно пройти спокойнее, — сказала Изольда.

— Надеюсь. Ночевать уж точно никто не останется, а значит, и накидываться совсем уж до крокодилов не будут. Хотя, как по мне, выбор места для вознесения душ всё равно странный.

Изольда покачала головой.

— Нет. Работать здесь хлопотно, но видящим за это наверняка и воздаётся сторицей. Дети — существа, энергия которых способна ракеты в космос запускать. В обычной жизни она просто выплескивается вовне, а тут, получается, благотворно влияет на клиентов. Наблюдение за детьми, за тем, как они играют, разговаривают, ссорятся и мирятся — сам по себе процесс умиротворяющий. У взрослого человека вызывает целый спектр положительных эмоций, от умиления до восторга. Так что относительно правильности выбора места я бы поспорила.

— Спорить не будем, — решил я. — Вывод следующий: здешние видящие наверняка уже в курсе, что мы тут. Но подходить знакомиться не спешат, а значит, и нам лезть в их огород не нужно. Если им что-то от нас понадобится — знают, где нас найти. Предлагаю потусить ещё немного для приличия и сваливать.

— Я только за, — обрадовалась Изольда. — Этот твой одноклассник… Мне отчего-то кажется, что его внимание ко мне несколько завышено.

— Офигеть, — восхитился я. — Ты заметила! Вот, скажи. Как можно было прожить столько лет, и при такой внешности сохранить такое простодушие? Я по этим делам экспертом себя не считаю, и то сходу срисовал, что Ветров тебя клеит.

— Клеит? — изумилась Изольда.

— Ох, блин… Короче. Просто не отходи от меня.

Изольда послушалась и больше от меня не отходила. Когда мы вернулись в класс, градус веселья там заметно вырос. Всё чаще звучал громкий смех, кто-то достал переносную колонку и включил музыку.

Новикова долгим оценивающим взглядом посмотрела на Изольду. Потом посмотрела на мою руку, лежащую на её плечах. Сделала правильный вывод и больше меня в машину за шампанским не звала. Переключилась на Шульгина, потащила его танцевать.

Ветров уже вовсю трындел с неразлучными подружками, этот в принципе напрягаться не привык. Само в руки не идёт — ну и хрен с ним.

На нас с Изольдой перестали обращать внимание. Как и на Софью Андреевну. Она подошла к нам.

— Ну как вы? Прогулялись по школе? Поностальгировали?

— Да, немного. Тяжело вам? — вырвалось вдруг у меня.

— Почему ты так думаешь? — Софья Андреевна приподняла брови.

— Ну вот мы, например, скоро попрощаемся и уйдём. А вам-то до конца мероприятия сидеть. Музыку слушать. — Я кивнул на гремящую колонку.

Софья Андреевна улыбнулась.

— Ты, возможно, удивишься, но мне это не в тягость.

— Любите такую музыку?

— Люблю смотреть на людей, взрослевших на моих глазах. На то, какими они стали — в том числе благодаря моим усилиям. Пожинать, так сказать, плоды своего труда.

— И вам действительно это нравится?

Я посмотрел на извивающуюся в центре класса Новикову. На Ветрова, успевшего обнять одну из неразлучных подружек. На Шульгина, на сводящего с Новиковой ревнивого взгляда.

— Конечно. Пусть никто из этих ребят не гениален. Не претендует на нобелевскую премию, не спасает людские жизни, даже не открывает приюты для бездомных животных. Но у каждого из них есть какие-то цели, стремления. Пусть на первый взгляд кажущиеся слишком приземлёнными, но тем не менее. Эти люди не совершают подлых поступков. Не развязывают войны, не подставляют коллег, даже в политику не рвутся. Хотя у Антоши Ветрова, например, были все шансы. Но он отказался. Сказал, что слишком неуклюж для хождения по головам, непременно сорвётся.

— Так и сказал?

— Да. Причём родному отцу… Смелость и отвага — это не всегда размахивание шашкой, Тимур.

— Знаю, — буркнул я. — Доводилось слышать.

Софья Андреевна по-прежнему улыбалась.

— Ты очень повзрослел.

— А вы почти не изменились. Только седины прибавилось.

— Увы. — Софья Андреевна коснулась волос. — Время никого не щадит.

— У вас очень красивые волосы, — похвалила Изольда. — Знаете, некоторым седина очень идёт! Вот именно такой, чисто белый цвет.

Что-то меня в этих словах смутило. Путаясь сообразить, что, я уставился на классную руководительницу.

— Благодарю вас, дорогая… Иду-иду! — Софья Андреевна вдруг подхватилась и понеслась в другой конец класса.

— Разве её кто-то звал? — удивилась Изольда.

— Нет. Ну, то есть, мне тоже показалось, что нет.

Изольда вздохнула.

— Ну вот. Обидели человека…

— Чем?

— Ну, как же! Напомнили, что стареет. Это никому неприятно, а женщинам — особенно.

— Да? Ну, тебе виднее… Давай, наверное, домой собираться, пока ещё кого-нибудь не обидели. Лично я в упор не вижу, что такого тут могло произойти, из-за чего Ангел меня отправил именно сюда.

— А может быть, оно должно произойти не сейчас? — предположила Изольда. — Может быть, позже с тобой кто-то свяжется?

— Может быть. В любом случае, если жизнь и рассудок дороги, надо сваливать. У меня от этой долбёжки уже в затылке ломит.

Обойдя класс, я попрощался. На ожидаемый вопрос «чего так рано уходишь?» отвечал, что давно не видел родителей, надо с ними побыть, коль уж приехал. Вопрос, впрочем, задавался скорее для порядка, остаться меня никто не уговаривал. Софья Андреевна, увлечённая разговором с Машей Петровой, нашей единственной отличницей, кивнула на прощанье вполне благожелательно.

Мы с Изольдой вышли в коридор, направились к лестнице. Рядом образовался Борис.

— Ну вот и всё, коллеги, — сказал я. — Можем считать свою миссию…

Я не договорил. Услышал отчаянный вопль, прилетевший из другого конца коридора.

Ринулся в призрачный мир, но ничего подозрительного не заметил. Коридор с ковровой дорожкой и двумя рядами закрытых дверей был по-прежнему пуст.

Я перенёсся туда, откуда слышал вопль. В реальном мире дверь класса была открыта. Вопль раздался снова.

Глава 12

Я влетел в класс. Картина, которую увидел, мало отличалась от той, что наблюдал минуту назад в собственном классе.

Сдвинутые кучками парты, на партах — бутылки и закуска. Вся разница — музыка гремит потише. А может, это только так кажется, потому что музыку перекрывает крик.

Кричала незнакомая девушка. Да и прочие лица были молодыми и незнакомыми, лет по двадцать. Школу, получается, закончили намного позже меня — потому и не знаю никого. И народу в этом классе больше.

Девушка, не прекращая вопить, показывала пальцем в угол. Я посмотрел туда же. Вздохнул.

Ну, блин. Ну, сидит в углу, за учительским столом, призрак! Чего орать-то?.. Ой.

В следующую секунду я присмотрелся к призраку и понял, что сейчас заору сам. Взять себя в руки удалось с трудом, всё же детские травмы — это детские травмы.

— Изольда, успокой девушку, пока мы тут не оглохли. А я постараюсь вывести это… Это.

— Что с тобой? — всполошилась Изольда. — Призрак как призрак. Сидит спокойно, никого не трогает.

— Да так. Потом расскажу. Разберись с девушкой, пожалуйста.

Мы стояли у двери, на наше присутствие пока никто не успел обратить внимание. Свет в классе не горел, на стенах мигали гирлянды — кто-то не только притащил колонку, но и озаботился созданием соответствующей атмосферы. И всё, видимо, шло прекрасно до тех пор, пока в класс не впёрся призрак. А одна из девчонок оказалась слишком чувствительной. Не видящей — это я, шагнув в призрачный мир, сразу понял. Из способных существовать в призрачном мире в классе находились я, Изольда, Борис и…

— Здравствуйте, Анна Аркадьевна.

Историчка, сидящая за учительским столом, повернула голову ко мне.

— Не узнаёте?

— Кто тебе позволил являться в школу в таком виде? — скользнув взглядом по моим дредам, знакомым ровным голосом сказала историчка. — Дневник — мне на стол! Напишу замечание, и отправляйся за родителями. Пока не приведёшь себя в порядок, на урок не пущу.

Ох ты ж блин. Ну, не узнала меня — окей, я этому даже рад. Но неужели она не видит, что я взрослый человек? Только ещё одного призрака-маразматика не хватало.

— Урок уже закончился. Сейчас перемена.

Я решил, что в данный момент диагноз исторички — дело десятое. Сейчас основная задача — увести её отсюда. Оптимально — в пионерскую комнату, где, по нашим предположениям, собираются местные видящие.

— Ты мне будешь рассказывать, когда заканчиваются уроки? — Всё тот же холодный, равнодушный взгляд и такой же холодный голос. — Я, по-твоему, звонка не слышу? Убирайся немедленно! Не заставляй меня жаловаться директору.

— О, — ухватился за подсказку я. — А пойдёмте к директору! Эти дети — полный кошмар, совершенно распоясались. Ходят с какими-то клумбами на головах, скоро татуировки делать начнут и наркотики употреблять. Надо срочно написать жалобу.

Я попробовал взять историчку за локоть. Она недовольно вырвалась.

— Я не имею права уходить с урока, пока не прозвенит звонок!

Н-да.

В реальном мире Изольда, обняв истерящую девушку и загородив от неё историчку собой, повела в туалет умываться. Мудро. Жаль, ненадолго. Рано или поздно они вернутся! Куда местные видящие смотрят, в конце концов? Какого хрена у них тут на вечере встреч призраки гоняют?

— Борь, — окликнул я. — Ты помнишь, в каком кабинете мы были?

— Конечно. А что?

— Там должна быть женщина, Софья Андреевна. Пожилая такая, классная руководительница. Приведи её сюда.

— Я? — удивился Борис. — Но…

— Иди-иди, нормально всё. Можешь сквозь стены, так быстрее будет.

— А что мне ей сказать?

— Да так и скажи, что сидит в классе призрак, живых людей пугает. Я с ним, конечно, и сам управлюсь, но не уверен, что-то, как это сделаю, ей понравится… Да не стой ты, блин!

Борис внял и ломанул сквозь стену прочь.

А я достал из рюкзака шкатулку. Повернулся к историчке.

— В последний раз спрашиваю: пойдёте со мной?

— Что ты себе позволяешь⁈ — прошипела Анна Аркадьевна. — А ну, быстро — дневник на стол! — Она треснула по крышке стола указкой.

— Понял, — вздохнул я.

Открыл шкатулку. Надменное лицо исторички искривилось.

— Что… Как ты сме… — договорить она не смогла, конец фразы зажевала.

Монументальная фигура приподнялась над столом. Потекла, превращаясь в подобие конуса, и через несколько секунд скрылась в шкатулке. Я захлопнул крышку.

— Значит, вот как работают смоленские видящие, — раздался позади меня негромкий голос.

Я обернулся. Из стены вышла Софья Андреевна.

* * *

— Как ты узнал, что я видящая? Вы ведь не ходили в призрачный мир, я за этим присматривала.

Мы с Софьей Андреевной, Изольдой и Борисом сидели в бывшей пионерской комнате. В реальном мире здесь действительно сохранились пионерские регалии в стеклянной витрине, я всё помнил правильно. Вдоль стен были расставлены диванчики, один угол занимал кулер. Софья Андреевна заварила в чашках пакетики, выдала нам с Изольдой по чашке и насыпала в вазочку печенье.

— Волосы, — сказал я. — Изольда заметила, что они у вас чисто белые. Я присмотрелся и понял. То есть, в тот момент не понял, уже потом в голове щёлкнуло. Это не настоящая седина, а краска. Свои волосы у вас отрастают такие же, какие были десять лет назад, седины не прибавилось. И лицо не изменилось.

— Окрашивание — не выход, — сказала Изольда.

— Да, понимаю. — Софья Андреевна кивнула. — Не первый век на этой работе, скоро придёт пора увольняться. Но пока ситуация не критичная.

— А почему вы нам не сказали, что видящая?

— А зачем? — Софья Андреевна улыбнулась. — В Смоленске у видящих свои дела, у нас тут свои. Да, к тому же, ты ведь не с официальным визитом прибыл, а как обычный человек. На вечер выпускников, повидать старых друзей… Или я что-то не так понимаю? — Она внимательно посмотрела на меня.

— Да всё вы правильно понимаете. Я здесь не потому, что соскучился по старым друзьям. У меня, если помните, в школе и друзей-то почти не было.

— Да, ты всегда держался особняком. Никого не отталкивал, но и близко ни с кем не сходился. Таких друзей, чтобы не разлей вода, я рядом с тобой не припомню.

— Угу. Пока в школе учились — приятельствовали. А как в Смоленск уехал, так дороги разошлись. У меня и на работе… ну, на предыдущей, когда ещё не был видящим, та же история случилась. С тех пор, как ушёл в проводники, друзья со старой работы закончились.

— Ты недавно проснулся?

— Два месяца назад.

— Ясно. А вы, милая, насколько понимаю, постарше? — Софья Андреевна посмотрела на Изольду.

— Немного. Буквально на сто лет.

— О, это не срок, поверьте! Если вас вдруг смущает разница в возрасте, от души советую не обращать внимания на предрассудки. Сбережёте массу душевных сил… Так, возвращаясь к вопросу — зачем ты здесь? — Софья Андреевна повернулась ко мне.

— Да блин. Кабы я знал…

— Без «блинов», пожалуйста. И что значит «кабы знал»?

Я замялся.

— Мне больше пятисот лет, Тимур, — мягко сказала Софья Андреевна. — И в последние четыреста пятьдесят я — смотрящая этой станции. Можно сказать, что школа создана моими руками. К тебе я всегда относилась хорошо, несмотря на равнодушие к моему предмету. И тебе я, если не ошибаюсь, тоже противна не была.

— Не ошибаетесь. Да я со всеми учителями нормально! Кроме Анны Аркадьевны. Кстати, еще каких-то полчаса назад был уверен, что она — эталонная пустышка… Коль уж речь зашла, мы не хотим её из шкатулки выпустить? Не засиделась там?

Софья Андреевна чуть заметно поморщилась.

— Не засиделась, успеется. Знаешь ведь, что внутри шкатулки течение времени не замечается. Сейчас давай о твоих делах. Если это в моих силах, постараюсь помочь.

— Без понятия, в чьих это силах, — вздохнул я.

И принялся излагать историю. Она получилась длинной и довольно запутанной. Тут тебе и Николай, сын Николая, который не захотел становиться видящим. Пропал неизвестно где, но в то же время вроде как не пропал, звонил на днях. И Борис, который был пожирателем, но не захотел им оставаться, а теперь не может вознестись. И я, который не хочу быть смотрящим вместо Мстиславы, но, видимо, придётся. И Ангел, который вообще хрен его знает, чего хочет.

Разговаривать как нормальный человек отказывается, шлёт какие-то мутные намёки. В частности, прислал фотографию моего класса. А я вспомнил, что меня звали на выпускной вечер. Прискакал, вот. Думал, здесь пойму, чего надо. Но пока как-то фигово понимается.

— Может, мне вообще не надо было сюда ехать? — уныло закончил я. — Может, эта фотография вообще что-то другое означала?

— Что?

— Да откуда я знаю! Это же Ангел. Куда нам до него — с простой-то человеческой логикой. Там, небось, своя, ангельская. Может, он хотел сказать, что я должен каждому однокласснику по воздушному шарику подарить — и будет мне счастье.

— Почему по шарику? — подала голос Изольда.

— Потому что на выпускном мы их в небо запускали. А я через десять лет как будто бы поймал и вернул. Девочка плачет, шарик улетел. Песня такая есть, грустная, маме моей нравится. А раздать обратно шарики — и никто плакать не будет.

— Бред какой-то.

— А что — не бред?

— Подожди, Тимур, — подняла руку Софья Андреевна, — не кипятись. Относительно фотографии я сделала бы тот же вывод, что и ты. Ты должен оказаться здесь, на выпускном вечере.

— Ну вот, оказался. Дальше что?

— Дальше… — Она задумчиво посмотрела на меня. — А дальше вот что. Анна Аркадьевна находится у нас уже неделю. Помимо меня, на станции ещё двое сотрудников. И мы понятия не имеем, что с ней делать.

— Ох, бл… — Я замолчал.

— А в чём сложность? — пришла мне на выручку Изольда.

— Да, собственно, прежде всего в том, что Тимур прав. Я наблюдала эту женщину почти два десятка лет и так же, как он, была уверена, что Анна Аркадьевна — пустышка.

— А зачем же вы её в школе держали? — подал голос я. — Даже такому бесконечно далёкому от педагогики человеку, как я, понятно, что таких, как Анна Аркадьевна, к юным неокрепшим психикам на пушечный выстрел подпускать нельзя.

— Ну, во-первых, я не директор школы…

— Ой, да ладно! Наша Мстислава Мстиславовна тоже нифига не владелец отеля. И что с того? Захотели бы — сумели бы выпереть, не сомневаюсь. Почему не выгоняли?

— Да вот именно поэтому и не выгоняли. Дети должны расти с пониманием того, что не все люди, которых встречают на своём пути, будут к ним лояльны. Доведётся столкнуться и с равнодушием, и с неприязнью.

— Как в Спарте? — усмехнулся я. — Столкнули в воду — и смотрим, выплывет или нет?

— По заветам Суворова, — парировала Софья Андреевна. — Тяжело в учении — легко в бою.

— Да я эту, с позволения сказать, учительницу, до сих пор с нервной дрожью вспоминаю! Смотрит, как на пустое место, любые слова отскакивают, как от стенки!

— Зато когда на твоём пути встречались люди, подобные ей, ты уже не удивлялся. Не впадал в отчаяние от несправедливости устройства мира. Не колотился в истерике, пытаясь пробить головой стену идиотизма и объяснить, что они неправы. Не забивался в угол, не посыпал голову пеплом из-за несправедливых выпадов в твой адрес. Просто шёл дальше своей дорогой. Верно?

Я промолчал.

— Да, — сказала Изольда. — Так и есть. Тимур — смелый и целеустремлённый человек.

— Я в нём никогда не сомневалась. — Софья Андреевна улыбнулась.

— То есть? — вскинулся я. — Вы знали, что я стану видящим?

— Нет, конечно. Откуда? Это невозможно предугадать, иначе мы бы контролировали потенциальных видящих. Помогали бы им прийти в наш мир максимально безболезненно. А то, как это происходит сейчас, в подавляющем большинстве случаев связано с очень стрессовыми ситуациями.

— Да уж. — Я вспомнил, как мы с Лизой прятались под колоколами, а вокруг бесновались пожиратели. — Софья Андреевна, а вы точно не Ангел?

— Что? — изумилась учительница.

— Да я смотрю, больно у вас педагогические методики схожи. Можно ведь было мир устроить так, чтобы действующие видящие чувствовали потенциальных? По каким-то признакам догадывались, что вот этот персонаж того гляди проснётся? Не знаю, там — отличительные черты какие-то. Один глаз жёлтый, другой красный. Или родинка над правым соском в форме медузы. Но — нет! Только жесть, только хардкор. Мужчины, женщины, старики, подростки — проснуться может кто угодно, в любом, как показала практика, возрасте и в любой ситуации. Проснулся, и выгребай как хочешь. Повезёт тебе, встретишь видящих — молодец. Не встретишь — отвезут тебя в дурку и сиди там до скончания дней. Рассказывай, глядя в ласковые глаза санитаров, какие в призрачном мире интересные дела творятся. Или, ещё лучше — накинутся пустышки или пожиратели, высосут до дна…

— Ты знаешь хоть об одном таком случае? — перебила Софья Андреевна. — Чтобы видящий оказался в сумасшедшем доме? Или чтобы его уничтожили пожиратели?

— Я — нет. Но…

— Без «но», Тимур! Ты не слышал ни о чём подобном потому, что такого просто не бывает. Каждый проснувшийся рано или поздно находит видящих. Каждый узнаёт о существовании призрачного мира! А дальше уже дело за ним. Я понимаю, что по отношению к Ангелу ты настроен скептически, и догадываюсь, что послужило причиной. Да, не всё в этом мире происходит так, как тебе хочется. Но и закрывать глаза не очевидное не стоит. Всех проснувшихся рано или поздно прибивает к своим. А то, что их приход в этот мир сопровождается сложностями — ну так и рождение человека не самый лёгкий и безболезненный процесс.

— Ясно, — сказал я. — Вы с Мстиславой, по ходу, по одним и тем же методичкам учились… Ладно. Рад был пообщаться, спасибо за чай.

Я поднялся. Софья Андреевна кивнула.

— Пожалуйста. Ты приступишь к работе сейчас или придёшь завтра?

— М-м-м. К работе?..

— Ну, конечно. Я же сказала, у нас сложный случай. Анна Аркадьевна.

— Но я не ваш сотрудник!

— Но ты ведь здесь. Для чего-то оказался. Собирался уйти, но так и не ушёл… Это ли не знак?

— Знак, — неожиданно поддержала Софью Андреевну Изольда. — Тимур, мы должны помочь.

Я плюхнулся обратно в кресло.

* * *

«Твою ж мать», — простонал я. И добавил ещё много слов. Мысленно. Не хотелось коробить слух Софьи Андреевны, болезненно относящейся даже к безобидным «блинам».

— Вы хотите сказать, что она реально чокнулась?

— Диагностированное шизоидное расстройство, — подтвердила Софья Андреевна. — Из школы, разумеется, Анне Аркадьевне пришлось уйти. А дальше вовсе — нарочно не придумаешь. Пошла в поликлинику. Начался сильный ливень. Поскользнулась, упала и захлебнулась водой в луже.

— Н-да. Ну, с нашими ливнями — ничего удивительного. А вот шизофрения на ровном месте… С чего вдруг?

— «Вдруг» такое не случается, — сказала Изольда. — Мне доводилось изучать этот вопрос, в девяноста процентах случаев заболевание передаётся по наследству. И предпосылки к нему, как правило, есть, просто неявные. До определённого момента их никто не замечает. Да и обострений заболевания может не случиться. Если в жизни человека отсутствуют сильные стрессы, тяжёлые переживания, он может прожить до глубокой старости даже не подозревая, что болен. А бывает наоборот — происходит вдруг что-то, срабатывающее как катализатор. В организме человека срывает условный предохранитель, и пружина болезни выпрямляется. Вы можете сказать, в какой момент это произошло с клиенткой? — Изольда посмотрела на Софью Андреевну.

Та покачала головой.

— Боюсь, что нет. Мы никогда не были близки. Всё, что могу сказать — о служебных конфликтах я ничего не слышала. Анну Аркадьевну старались обходить стороной, никто с ней не связывался. В личной жизни, насколько понимаю, примерно та же ситуация. О её отце я ничего не знаю, мать давно умерла. Мужчин рядом с ней не припомню. Узнав о смерти Анны Аркадьевны, я вздохнула — ещё одна пустышка. А буквально через час обходчики её привезли.

Глава 13

— Угу. Значит, обходчики привезли. — Я вздохнул. — И Анна Аркадьевна тут же за стол уселась?

— Да, практически сразу. Она не отдаёт себе отчёт в том, что случилось, где находится. Живёт в каком-то своём мире. Ты обратил внимание, что она пришла не в свой кабинет?

— Блин, — сообразил я. — Точно. Её кабинет — история, где были мы, а она в географию забурилась.

Софья Андреевна кивнула:

— Каждый раз оказывается именно там. Я владею техникой, сходной с гипнозом, на какое-то время мне удаётся её успокоить. Отвести в комнату, уложить в постель. Но, к сожалению, периоды покоя день ото дня всё короче. В этот раз, к примеру, я надеялась, что до конца вечера Анна Аркадьевна никого не потревожит. И просчиталась больше, чем на час. Боюсь, что в один не прекрасный день мне вовсе не удастся с ней справиться. Она будет сидеть за учительским столом до тех пор, пока не растворится.

— Н-да. — Я потёр подбородок. — По-хорошему, конечно, покопаться бы в её жизни. Понять, что послужило тем самым, как сказала Изольда, катализатором. Что-то ведь должно было произойти! И мне почему-то кажется, что именно это событие зажгло искру, из-за которой теперь она не пустышка. Нам с вами обоим казалось, что это так — и вдруг нет. Тоже ни с того ни с сего, когда вроде бы ничто не предвещало.

— Да, скорее всего, ты прав. Жаль, что с Анной Аркадьевной не работает артефакт.

— Какой?

— Вот этот.

Софья Андреевна выдвинула ящик стола и достала из него усеченную пирамидку из тёмного дерева. На переднюю грань золочёными буквами была нанесена шкала, перед ней закреплен маятник, увенчанный грузом. Спросить, что это за хренотень, я не успел.

— Метроном? — сказала Изольда. Тоже, как мне показалось, с некоторым удивлением.

— Да. Он достался мне по наследству от человека, который… Неважно. — Софья Андреевна махнула рукой. — Суть та, что этот артефакт позволяет погрузиться в воспоминания призрака.

— Ого! — восхитился я. — Вот это я понимаю, полезная штука. В работе, наверное, здорово помогает.

— Помогает, безусловно. Но при соблюдении одного условия. Клиент должен быть готов открыть воспоминания. Он должен добровольно пойти на этот шаг. А убедить в чём-то Анну Аркадьевну… — Софья Андреевна покачала головой.

— И вы думаете, что у меня получится её убедить?

— Я думаю, повторюсь, что ты оказался здесь не просто так.

— Угу. — Я посмотрел на метроном. — И как эта штука работает? Какую кнопку жать? Я ж — дикарь. Мне подавай интуитивно понятный интерфейс, а то отрицательный отзыв накатаю.

* * *

Я открыл шкатулку. Историчка вырвалась на волю. Софья Андреевна и Изольда держались за моей спиной, я держал в руке метроном.

— Ты не смеешь! — рявкнула Анна Аркадьевна.

— Что?

— Это делать!

— Что — делать?

Историчка не ответила. Что именно делать — из памяти уже выветрилось, осталась только злость на меня. Анна Аркадьевна величаво развернулась и поплыла прочь.

Я пошёл за ней. Куда направляется, можно было не гадать. Вернулась в кабинет географии и уселась за учительский стол.

Я поставил на стол метроном.

— Убери немедленно. — Историчка уставилась на меня ненавистным взглядом. — Где ты это взял? Это не игрушка!

— Игрушка, ещё какая. Вы просто в игрушках не шарите. В секс-шоп, наверное, ни разу не заходили?

— Не смей мне хамить! — Историчка приподнялась над столом. — Я — твоя учительница!

— С чего вы это взяли?

— Я… Я…

— Учителя должны учить. Это их работа. А вы на меня просто орёте.

— Я тебя воспитываю!

— Воспитывать и родители могут. А вам государство дало педагогическое образование. Вы обязаны учить. Вот эта штука, например, — я показал на метроном, — может пробудить воспоминания. Покажите мне, как им пользоваться. Пробудите свою память. Хотя, где уж вам. Небось, и не видели такого никогда.

Историчка уставилась на метроном так, будто собралась прожечь его взглядом.

Офигеть! Не ожидал, что она так запросто поведется. Злость, всё-таки, реально сильная эмоция, способность рассуждать перекрывает начисто… Я, коснувшись рычажка, запустил маятник. Никогда прежде не наблюдал, как это работает. Да, честно говоря, до сих пор весьма смутно представлял, для чего вообще нужен метроном.

Послышалось мерное тиканье, отсчитывающее качания маятника. Историчка смотрела на него. Глаза её, и до сих пор не самые выразительные, постепенно стекленели.

— Расскажите о том, что вас потрясло, — сказал я. — Вы ведь помните, что испытали потрясение?

— Да, — историчка поджала губы. — Помню.

— Что это было?

— Маргарита Витальевна дала мне дополнительные часы. Обществознание.

Маргаритой Витальевной звали директора школы. Когда я учился, обществознание она вела сама. А теперь, видимо, с преподавательской работой решила закончить.

— Угу. И что?

— Обществознание на ЕГЭ сдают многие. У детей репетиторы. Учебников много, методичек тоже. Все разные. Каждый репетитор учит по-своему. И вопросы ЕГЭ постоянно меняются. Те, что на пробниках, не имеют отношения к тем, которые дают на основном экзамене. Это полный бардак! — Историчка хлопнула ладонью по столу. — Ученик спорит со мной. Я открываю учебник. Я знаю, что должно быть написано! А ученик тычет пальцем в телефон, и там сказано, что в соответствии с постановлением от такого-то числа, в статью внесены поправки!

— То есть, ученик прав, а вы нет. Так?

Анна Аркадьевна подняла на меня мутный взгляд.

— Такого не должно быть! Это я — учитель! Я — права!

У-у-у. Жаждущий стабильности мозг не выдержал столкновения с изменчивой реальностью. Насколько понимаю, случай Анны Аркадьевны в практике мировой психиатрии — не первый и не последний. В девяностые, говорят, народ, глядя на перемены, с ума сходил сплошь и рядом.

— Вы знаете, в каком кабинете сидите? — Я посмотрел по сторонам. — Это ведь не ваш кабинет. Ваш — история, а тут география.

В реальном мире вечер встреч закончился, выпускники разошлись. Сейчас уже не было риска наткнуться на какого-то сверхчувствительного человека. Анна Аркадьевна смотрела по сторонам вместе со мной. И я увидел, как помещение на глазах обретает отчётливость.

На стенах появились географические карты, портреты знаменитых мореплавателей. Посреди класса выстроились тремя рядами парты, в дальнем конце — шкафы со стеклянными дверцами. На учительском столе образовался глобус. Анна Аркадьевна нежно провела по нему рукой. С тоской посмотрела на карты.

Вот оно что…

Я покачал головой.

— Реально думаете, что география — штука более стабильная, чем обществознание? Что если вам на глобусе что-то нарисовали, оно никуда не денется?

Анна Аркадьевна посмотрела на меня с недоумением.

— Куда же оно денется?

— Да что угодно может быть. Землетрясение, например. Один какой-нибудь остров уйдёт под воду, другой появится. Ледники тают, меняется уровень мирового океана. Не было пролива — появился пролив… Я вот читал, что на днях от Эвереста кусок откололся. Альпинисты, которые там всю жизнь лазили, за головы хватаются.

Анна Аркадьевна перевела взгляд на глобус. Теперь уже смотрела без нежности. Скорее с обидой — как на нечто, от чего уж никак не ожидала подставы.

— И это если природные явления брать, — продолжил я. — А если ещё и геополитику? Карту одной только Европы за последнюю сотню лет — сколько раз перекраивали? Сегодня граница тут, завтра там, через год её вообще не стало. Такая себе стабильность.

Анна Аркадьевна оттолкнула от себя глобус. Неуверенно пробормотала:

— Математика?..

Класс снова начал меняться. Вместо карт появились таблицы, изображения геометрических фигур и тригонометрических формул.

— Да тоже такое себе. Тоже, говорят, каждый день новые открытия появляются, новые теории создаются. И геометрия есть какая-то другая, и системы исчисления разные, и чего только эти психи не придумывают.

— А что же тогда… А как же…

Анна Аркадьевна казалась совершенно растерянной. А ещё я вдруг понял, что она на глазах становится прозрачнее. Каждое новое потрясение всё больше её обессиливало.

Блин, ну почему так⁈ Она ведь наконец на человека похожа! Ну, в смысле, насколько призрак в принципе похож на человека. Наконец ушла эта её железобетонная уверенность! Начала слышать кого-то, кроме себя. И даже не просто кого-то, а меня — которого воспринимает, как ученика. Кто я такой, уже ни хрена не помнит, но какая-то заноза в памяти торчит. Сложился в голове собирательный образ бунтаря. И этого бунтаря, для которого прежде была наготове единственная фраза: «я учитель, я лучше знаю», она сейчас слушает! Но вместе с тем истаивает. Вон, уже совсем прозрачная стала, ещё чуть-чуть, и исчезнет.

Почему⁈ Из-за того, что я поселил в душе сомнения? Видимо, да.

Жить с осознанием, что ты прав, с уверенностью, что только так, как ты, и можно жить, куда проще, чем сомневаться. Сомнения рождают неуверенность, неуверенность — те самые стрессы, которых сейчас так модно избегать. Половина мемов посвящена любованию тем, как прекрасно лежать на диване и гладить кота. Неприятных людей в сети можно забанить, оставить лишь тех, кто говорит тебе то, что ты хочешь слышать. Пошли вон, абьюзеры, газлайтеры и прочие любители касаться самого дорогого, что у меня есть, лелеемой и обожаемой самооценки. А чтобы не встречаться с живыми людьми, можно не выходить на улицу. Выстроить себе ту самую вожделенную зону комфорта и не сомневаться в своей непогрешимости…

Я почувствовал, что от злости скриплю зубами.

Ну вот и что мне делать? Загнать историчку в шкатулку, перевести дух? Посоветоваться с Софьей Андреевной, с Изольдой? Ведь явно что-то идёт не так. Если судить по тому результату, который наблюдаю. Шкатулка-то — вот она, только руку протяни…

Разум вопил во весь голос, что историчку надо оставить в покое. Выдохнуть самому, дать успокоиться ей. Пока ещё не поздно, и есть кому давать успокаиваться. Но что-то во мне сопротивлялось. Как будто прервать сейчас процесс — это как бросить на наковальне кусок раскаленного металла, завтра докуём. Только вот никакого «завтра» в нашем случае не будет, это я откуда-то твёрдо знал.

Действовать надо сейчас. Это моя работа. Это меня направил сюда Ангел. И, если тут кто-то что-то и может сделать, то…

— Анна Аркадьевна.

Я присел на край учительского стола, взял историчку за руки. Вырваться она не пыталась. То ли я перестал быть ей противен, то ли сил уже не было на активные действия.

— Стабильности не существует, понимаете? Ничто в мире не стабильно. Человек сам меняется ежедневно и ежечасно. Особенно дети, для них каждый новый день — целая жизнь. Завтра ты проснёшься уже не таким, каким был вчера, а с поправкой на опыт, обретённый за сутки. То, что ученик вдруг оказался прав, вас потрясло до глубины души. Вам и сейчас неприятно сомневаться в своей правоте, но шаг в нужном направлении вы сделали. Иначе не оказались бы здесь. Так идите до конца!

Я говорил, а призрак продолжал таять. Я уже различал доску на стене за спиной исторички. Видел сквозь её руки свои ладони.

Но взгляд, который Анна Аркадьевна устремила на меня, оказался неожиданно разумным и твёрдым.

— Тимур, — сказала она.

— Узнали? — Я понятия не имел, радоваться этому или огорчаться.

— Конечно. Такое имя было одно на всю школу. Ты мне не нравился. Ещё и поэтому.

— Из-за имени⁈

— Да. Неужели нельзя было назвать ребёнка нормально, как всех? Когда я училась, у нас в классе было три Ани. И четыре Оли.

— Сочувствую…

— Я никогда не спорила с учителями! Всю жизнь делала то, что мне велели. Я терпеть не могу детей, но пошла в педагогический.

— Зачем?

— Потому что больше никуда бы не поступила, а высшее образование нужно. Так говорила моя мама.

— С которой вы тоже не спорили…

— Да. А ты спорил! Ты и такие умники, как ты. Совсем ещё сопляки, смели упираться и бубнить о своей правоте! Я вас терпеть не могла. А сейчас понимаю, почему. Я вам завидовала.

Анна Аркадьевна начала светиться. Я моргнул — решил, что показалось. Закрыл глаза на мгновение, не больше. А когда их открыл, увидел вспышку.

Призрак исчез. Руку кольнуло — как будто даже бусина, появившаяся на шнурке, меня недолюбливала.

— Ну и ладно, — сказал я метроному. Нажал на рычажок, останавливая маятник. — В конце концов, я на этой работе не для того, чтобы всем нравиться.

* * *

— Поздравляю, Тимур. — Софья Андреевна аж сияла. — Честно говоря, мы уже почти отчаялись! Я чувствовала, что призрак вот-вот растворится.

— Да, — кивнула Изольда. — Было очень… гнетуще.

— Что чувствовал я, пожалуй, рассказывать не буду.

Я потянулся, разминая мышцы.

— Спасибо тебе! — Софья Андреевна меня обняла.

— Да пожалуйста. Если вдруг снова нарисуются невознесённые педагоги, обращайтесь…

— Идём? — спросила Изольда.

— Угу. До свидания, Софья Андреевна.

— Всего хорошего! Отдыхайте. Завтра, надеюсь, ещё зайдёте. Мне кажется, нам есть о чём поговорить… Тимур, ты не хочешь вернуть метроном?

— Ох, блин. — Я спохватился, что пошёл к двери с метрономом подмышкой. — Конечно. Извините.

Поставил прибор на стол. Маятник качнулся — как мне показалось, неодобрительно. Как будто я не должен был его возвращать… Тоже уже, что ли, с ума схожу? Историчка заразной оказалась?

— Что с тобой? — удивилась Изольда. — Ты чего застыл?

Я продолжал смотреть на метроном. И вдруг меня осенило.

— Воспоминания, — пробормотал я. — Ну, конечно! Так вот зачем мы здесь. Ай да Ангел! Ай да молодец.

Я посмотрел на Изольду, на Бориса.

— У меня для вас две новости, господа. Хорошая — до меня, кажется, дошло, куда нам двигаться, чтобы вознести Борю. Плохая — спать нам сегодня, похоже, не придётся. Софья Андреевна, мы можем остаться здесь? Родители мне ничего плохого не сделали. Проводить работы по вознесению у них в квартире — такое себе. Мы, конечно, в призрачном мире будем находиться, но чёрт его знает, как пойдёт… А, и ещё нам понадобится метроном. Разрешите воспользоваться?

— Нет, — неожиданно строго отрезала Софья Андреевна.

— Мы будем обращаться с артефактом очень аккуратно, — вмешалась Изольда. — Если вы так за него переживаете, то…

— Бог мой, да при чём тут артефакт! — Софья Андреевна всплеснула руками. — Я за вас переживаю. Идите домой, отдохните. На тебе, Тимур, лица нет! Только что проделал тяжелейшую работу, и снова собираешься работать?.. Даже слышать об этом не хочу. Выспитесь, подкрепитесь как следует. А завтра утром приходите.

Звучало разумно. Я посмотрел на Бориса.

— Ты как? — и увидел, что он жадно смотрит на метроном.

Борис что-то пробормотал. Я не расслышал.

— Чего?

— А вдруг завтра не получится? — Борис умоляюще посмотрел на меня. — Вдруг это надо сделать именно сегодня? Именно сейчас?

— Ну что за глупости, — рассердилась Софья Андреевна. — Что за эгоизм? Вы смерти его хотите?

Борис не ответил. Продолжал смотреть на меня глазами ребёнка, которому уже показали подарок на день рождения, но взять в руки не позволили.

Изольда вдруг ахнула.

— Боря…

Я тоже присмотрелся. И мысленно высказался так, что Софью Андреевну, если бы услышала, удар хватил.

— Да вы издеваетесь, что ли⁈ Сперва историчка, теперь ты⁈

Борис начал таять.

— Я не нарочно, — пробормотал Борис. — Я не хотел, честное слово!

Он вдруг покачнулся.

Софья Андреевна вздохнула. Взяла Бориса под руку.

— Идёмте. Здесь есть пустые комнаты, приляжете. Так всем будет удобнее.

Комнаты для клиентов были небольшими, с нашими отельными не сравнить. Узкая кровать, старомодный комод, у окна — стол.

Бориса Софья Андреевна уложила на кровать. Для нас с Изольдой выдвинула из-под стола два массивных, даже на вид удобных кресла. Задаваться вопросом, откуда что берется в призрачном мире, я давно перестал. Если бы Софья Андреевна вслед за этими креслами выдвинула ещё двадцать таких же, не удивился бы.

Мы с Изольдой сели.

— Я предложила бы выпить чего-нибудь тонизирующего, — Софья Андреевна посмотрела на меня, — особенно тебе, Тимур, не помешало бы. Но ваш клиент прав, надо спешить. Я уже тоже это вижу. Желаю удачи.

Она вышла.

— Спасибо, — сказал я закрывшейся двери.

Так… Для того, чтобы Борис погрузился в воспоминания, нужно запустить метроном. А для того, чтобы в этих воспоминаниях он оказался не один, нужен символ, который прислала Минджи. Тогда, если я правильно понимаю механику процесса, воспоминания Бориса будут доступны и мне.

Я нашел в телефоне изображение, которое прислала Минджи. Вытащил из подставки для бумаг на столе чистый лист. Взял из карандашницы фломастер. Пытаясь изобразить что-то похожее на символ, испортил три листа.

— Давай я, — не выдержала Изольда.

Вместо фломастера взяла карандаш. И быстрыми, точными штрихами повторила изображение.

— Ого! — восхитился я.

— Я когда-то увлекалась японской каллиграфией, — сказала Изольда. — Очень интересное, медитативное занятие. Рекомендую.

— Спасибо. Наконец хоть чем-то займусь. А то уже и не знаю, куда свободное время девать.

Я взял лист. В том, что символ изображён правильно, сомнений не было. Я чувствовал, что это так. Положил лист на стол, на лист поставил метроном.

— Нужен какой-то ритуал? — подал голос Борис.

Я пожал плечами.

— Если и нужен, мне о нём ничего не известно.

— Ритуалы — это, по сути, декорации, — сказала Изольда. — Они требуются для создания атмосферы. Для того, чтобы участники полнее и надёжнее погрузились в происходящее. Полагаю, в нашем случае можно обойтись и без ритуала. Мы — актёры, которые сыграют свои роли даже в чистом поле. Мы все достаточно погружены в пьесу, которую будем играть.

— Да уж.

Я кивнул. Взял Изольду за руку и почувствовал ответное пожатие.

— Смотри сюда, Борь.

Я запустил метроном.

Глава 14

Николай развернулся и уставился на проводницу, застывшую со своей прямоугольной тележкой между рядами кресел. В другое время, в обычном поезде он бы едва ли взглянул этой женщине в лицо. Все эти проводники были какими-то серыми пятнами. Так же как таксисты и кассиры в супермаркетах.

Это от бармена или от бариста может требоваться индивидуальность, и чем она ярче — тем лучше. А всё, что пассажиру нужно от проводника, едва ли выходит за рамки компетенций искусственного интеллекта. Как следствие, и интерес к личности падает.

Николай обычно вообще не взаимодействовал с проводниками. Показывал паспорт, когда требовалось, и на этом всё. Один лишь раз, по молодости и неопытности, купил за какую-то несусветную сумму бутерброд, состоящий из двух толстых ломтей хлеба с майонезом и почти незаметной, прозрачной полоской ветчины. Хватило за глаза.

Да и кофе лучше выпить на вокзале, там приличные точки есть. А ещё лучше — у себя на районе. Там все места пристрелянные и уж точно без неожиданностей.

Однако сейчас, впервые за чёрт знает сколько времени столкнувшись с чем-то вроде человека, Николай буквально сосканировал весь образ проводницы. Невысокая, плотная, лет тридцати на вид, едва различимые веснушки, светлые волосы, заколка, безликая форма. Бейдж на груди. Только вместо имени там значилось: Vechnost'

— Что ты такое⁈ — спросил Николай.

Фраза невольно получилась, как в фильме. Но он действительно хотел узнать, что перед ним стоит. Это человек? Или она была когда-то человеком? Или же это демон? Или ангел? Глюк? Бот, как в компьютерной игре?

— Чай, кофе, сэндвичи, — вновь затянула проводница свою мантру.

— Кто. Ты. Такая⁈ — Николай повысил голос.

Сейчас, когда адреналин зашкаливал, это получалось легче лёгкого. Возможно, не стоило орать так громко. Возможно, он пожалеет потом…

— Я — проводник, — сказала проводница. И, улыбнувшись, добавила: — А ты — нет.

Николая тряхнуло, будто двести двадцать вольт подвели.

— Так это ты, тварь? Чёрный обходчик! Ты⁈

Под конец он уже рычал.

— Нет. Я — проводник. Желаете чай, кофе, сэндвичи, чипсы, шоколадные батончики, воду?

— Воду!

— С газом или без?

— Без газа.

Женщина вытащила из недр тележки поллитровую бутылку.

— С вас триста рублей.

Николай потянулся за кошельком.

— Только наличные! — уточнила проводница.

— У меня нет нала…

— Очень жаль. Раньше мёртвым клали на глаза или под язык монеты. Кто бы что ни говорил, а нынешние времена…

— Я не мёртвый!

— Ну да, — вновь усмехнулась проводница. — Конечно. Как скажете.

Она спрятала бутылку обратно. Николай проводил её жадным взглядом.

— Слушайте… — Он облизнул губы. — Какой в этом смысл? Чего вы пытаетесь добиться? Что доказать? Я должен мучиться от жажды, или что? Это ад? Наказание? Чистилище? Мы куда-то едем, или этот поезд — всё?

— Нет, — ответила женщина разом на все вопросы. — Просто вы можете купить воду только за наличные. Извините.

— Да почему⁈ — Николай вновь сорвался на крик. — Какой в этом смысл⁈ Почему⁈

Взгляд проводницы затуманился, стал задумчивым.

— «Какой в этом смысл, почему», — повторила она. — Никогда не понимала, какой смысл в этом вопросе. Вам кажется, что если вы разберётесь в причинах происходящего, то вы сможете что-то изменить.

— Ну, дайте немного подумать… Да!

— Это так не работает, — покачала головой женщина. — Мама говорит ребёнку: «Нельзя совать руку в огонь», и он спрашивает: «Почему?» Потому что огонь жжётся. Потому что огонь может убить. Или «Потому что я так сказала. Ослушаешься — накажу». Или: «Потому что огонь может потухнуть». Каким бы ни было объяснение, запрет остаётся запретом. Ребёнку нельзя совать руку в огонь. Но ребёнок «почемучкает» всегда, потому что он ребёнок. В каком возрасте вы собирались повзрослеть, Николай?

— Да хрен с ним, с огнём, плевать на воду! Я спрашиваю, зачем и почему этот поезд? К чему всё идёт⁈

Проводница вздохнула. А когда заговорила, Николай сжал кулаки. Ему хотелось ударить её, может, даже убить. Потому что женщина говорила будто с трёхлеткой, вытянув губы трубочкой и присюсюкивая.

— Этот поезд нужен, чтобы ты в нём ехал и не мог из него выйти. Потому что так решил чёрный обходчик. Идёт он вперёд и назад. Понятно?

— Он остановится когда-нибудь⁈ — Сквозь стиснутые зубы вылетали капельки слюны, падали на тележку.

— Относительно чего?

— В смысле?

— Движение — это перемещение относительно условно неподвижного объекта. Например, относительно тебя поезд сейчас неподвижен.

— Хорошо. Вот относительно той сраной ёлки! — Николай ткнула пальцем в окно, выбрав отдельно стоящее дерево из однообразного пейзажа.

— Это пихта белая, Ábies álba, также известная как гребенчатая, белая европейская или просто европейская. Нет, относительно этой пихты остановок не планируется. Чай? Кофе?

— Иди в задницу.

— Спасибо, что выбрали нашу пассажирскую компанию.

Женщина испарилась вместе с тележкой. Буквально, превратилась в пар и исчезла. Когда Николай моргнул, и пара уже не было.

Выругавшись, он сделал пару шагов и остановился.

Пихта белая росла справа, это он точно запомнил. Однако сейчас точно такая же пихта… Нет, та же самая сраная ёлка проносилась в другую сторону мимо поезда с левой стороны!

Если бы поезд сделал такой стремительный кульбит, Николай бы его почувствовал.

— Это невозможно, — прошептал он.

И тут же рассмеялся.

Как будто всё остальное было возможно. Например, движение пейзажа в разные стороны.

От этого рассинхрона внезапно закружилась голова. Николая повело. Он кинулся к дверям, открыл там пустующий контейнер для мусора.

Вырвало. Долго, мучительно, до слёз из глаз. Ещё больше обезвоживая организм.

Захлопнув крышку контейнера, Николай опустился на пол. Сел возле двери, прислонившись к ней спиной, и закрыл глаза. Приглушенное постукивание колёс убаюкивало. Поезд продолжал одновременное движение в двух противоположных направлениях без запланированных остановок относительно белой европейской пихты. Также известной, как гребенчатая.

* * *

Я открыл глаза.

Паника всколыхнулась и унялась. Паника была обусловлена тем, что тьма, длившаяся перед тем, как я открыл глаза, длилась вечность. Паника началась, когда я погрузился во тьму, потом исчезла и вновь появилась, когда я открыл глаза. Вернулась, чтобы раствориться окончательно.

В этот момент я понял что-то такое великое, глобальное, архиважное. Это понимание пронизало всю душу, наполнило её и увеличило. Но добравшись до разума, оно сумело облечься лишь в самые простые слова: «Всё фигня».

Так я подумал. Всколыхнулось и растаяло бесследно сожаление о невозможности выразить точнее то, наиважнейшее, что нужно бы рассказать каждому человеку, написать на огромных плакатах по всему миру, преподавать в школах. Увы, то, что понимается душой, для разума — набор малозначимых символов.

Когда же все эти сложные переживания утихли, я попытался понять, что я вижу. А видел я потолок. Самый обыкновенный побеленный потолок. Тоненькая, почти незаметная трещинка змеилась по нему.

Я попытался повернуть голову — не сумел. Захотел шевельнуть рукой — тщетно. И паника вернулась. Она была стократ сильнее того ужаса перед тьмой. Тьма, пустота — это не страшно, это выключает разум, только и всего. Нет разума — нечему бояться. Но оставаться в здравом уме и не иметь возможности как-то повлиять на ситуацию, сделать хоть что-то — вот где настоящий кошмар.

Мне казалось, что я кричу, срывая голос, до боли, до хрипоты. Но крика не было.

— Успокойся, — услышал я голос Изольды.

Вновь машинально попытался крутить головой. Вновь тщетно.

— Тише, Тимур. Я чувствую то же самое. Это нормально. Говори мысленно. Ответь мне.

Но прежде чем я ответил, произошло нечто вовсе уже странное. Я повернулся набок, свесил с кровати ноги и… сел. Тело сделало это само собой, я не отдавал ему таких команд.

Я сел, посмотрел тупо на свои колени… Впрочем, нет. Это были не мои колени. Очень уж пухлые ноги и какие-то короткие.

— Тимур! — не отставал голос Изольды. — Говори со мной, пожалуйста. Не отключайся. Мы не можем никак вмешиваться, можем только наблюдать… И потом вывести его отсюда.

Вывести? Кого вывести, за кем наблюдать?

— Бориса, — ответила Изольда.

Я встал, потянулся и зевнул. Громко, от души. Подошёл к двери, открыл её. Вышел в чужую, незнакомую прихожую. Там висело ростовое зеркало без рамы. И перед ним я остановился. Чтобы увидеть незнакомого карапуза лет восьми-девяти. Весьма плотного, с глуповатым выражением лица и со смешным ёжиком на голове.

Карапуз, кажется, был, в целом, доволен увиденным. Он скорчил зверскую рожу и поднял руки, напрягая бицепсы. Бицепсы едва просматривались, но, видимо, воображение дорисовало мальчишке всё, чем не могла порадовать реальность. Он что-то запел про себя и включил в туалете свет. Закрылся там, встал над унитазом.

— Как бы я хотела отвернуться… Но я не могу отвернуться, — посетовала Изольда.

Её голос смешивался с задорным журчанием.

И только теперь до меня начало доходить.

— Постой, — сказал я мысленно. — Погоди. Этот пацан — это Борис? Мы у него в голове? Ты и я?

— Похоже на то. И не можем влиять никак.

— Он должен сделать какой-то выбор, так… Какой?

— Не знаю. Я проснулась за несколько минут до того, как проснулся он. Было просто темно и страшно.

— Если он сделает неверный выбор… Мы что, все просто умрём здесь? Исчезнем?

— Ну, или будем жить до тех пор, пока не доживём до следующей нашей попытки.

— Эм… И тогда нас здесь будет уже четверо?

— Видимо… — Уверенности в голосе Изольды не было.

— Или шестеро… Мы же не знаем… Эй! Здесь уже кто-то есть?

Несколько секунд мы ждали. В ужасе от того, что вот-вот услышим многочисленные мыслеголоса, в точности соответствующие нашим.

— Нет, — мысленно выдохнул я с облегчением. — Сюжет всё-таки не про временные петли и парадоксы. Это радует. Вообще не фанат таких приёмов.

— Согласна…

Тем временем мелкий Борис закончил свои дела, нажал на смыв и обратился ко второй части санузла. Здесь он умылся, почистил зубы. Я понял, что чувствую всё, что чувствует он. Тело воспринимается как своё, если бы не одно существенное «но». Я абсолютно никак не могу им управлять.

— Да это же бред! — воскликнул я. — Как он сможет сделать иной выбор, если он ничего не помнит, и мы никак не можем на него повлиять? Даже сказать ничего не можем?

— Его душа изменилась, — возразила Изольда. — Душа будет хотеть поступить иначе.

Тут Боря, поставив щётку на место, взял тюбик зубной пасты, повернулся к унитазу и нанёс пасту на белый стульчак. Потом размазал так, чтобы не было заметно.

— Наверное, будет хотеть… — чуть слышно добавила Изольда.

* * *

Через полчаса Николай уже не стал садиться на сиденье. Он упал на пол и обхватил голову руками.

Эти полчаса не прошли даром. Он научился определять стороны поезда безошибочно. Если встречалась туалетная кабинка, то она располагалась справа. Если кабинки не было, то можно было сориентироваться по сдвоенным отдельностоящим сиденьям — такая «парочка» имелась тоже лишь по правую руку. Если идти к голове поезда, по направлению движения.

В реальности движение происходило в две стороны, но Николай, как всегда, хакнул реальность при помощи высоких технологий. Запустил приложение и проанализировал схемы вагонов.

Поначалу это открытие его приободрило. Он ведь точно знал, куда идёт, то есть, по определению, встал на голову выше девяноста процентов человечества. Но гордость и радость иссякли быстро. Так же, как и девяносто процентов человечества, он быстро упёрся в неприглядный факт: пусть направление и было как будто бы верным, никакого удовлетворения оно не сулило.

Вагоны сменялись вагонами. С сортиром, без сортира, без сортира, без сортира, с сортиром… Николай совершенно точно не менял направления. Поэтому когда в четвёртый раз оказался в вагоне с оторванным телевизором, он просто сдался. Невозможно играть в шашки с противником, у которого на руках ройал-флэш.

Пить хотелось всё сильнее. Язык, казалось, распух раза в три против обычного размера. Значит, придётся пройти ещё вагон-другой и присосаться-таки к омерзительному крану в туалетной кабинке.

Надо сказать, от этой мысли теперь не так уж сильно тошнило, как в начале пути. Всё познаётся в сравнении, всё относительно. Наверное, если как следует задолбаться, и мысль о смерти не покажется такой уж страшной. Спустя год в этой поездатой ловушке он, наверное, начнёт исследовать способы альтернативного прекращения страданий.

Год?.. Николай поднял голову, огляделся и хрипло хохотнул. Ну да, год, конечно! Да месяца не пройдёт. К тому же вода — хрен бы с ней, вопрос решаемый. Ну а пища? Без жратвы человек сколько может?

Николай напряг память. Но память, избалованная легкодоступной информацией в сети, пожала плечами. То ли как раз месяц, то ли три… Точно не вспомнить. А по факту, уже через два дня без еды станет хреново.

Свой организм Николай знал. С головой уйдя в решение какой-нибудь задачи, он мог пропустить и завтрак, и обед, и ужин. Но часов через двадцать наступала «отсечка». Будто железный занавес опускался между сознанием и мыслительными способностями. Николай ловил себя на том, что тупо смотрит на строчки кода на экране и не понимает, что они означают. Как будто видит надписи на древнем языке. Как будто внезапно попал в другой мир, в тело человека, память которого ещё не успел освоить — как в тех фантастических книжках, что он почитывал на досуге, чтобы разгрузить мозги.

И тогда надо было идти в кухню, открывать холодильник и набивать скукожившийся желудок чем-то калорийным. Минут через пятнадцать получалось вернуться к работе.

Дольше суток без еды Николай не выдерживал никогда. Не было такой задачи.

— Интересно, а если я тут правда сдохну? — проговорил он, не слыша никаких эмоций в собственном голосе. — Что тогда? Начну гнить? Или не начну? Это моё физическое тело? Или не моё?.. Или не физическое? А где тогда физическое?..

Вдруг задумчивость сменила очередная вспышка злости.

— Охренительно, бро! — крикнул Николай, глядя почему-то на электронное табло с надписью Vechnost'. — Значит, у тебя хватает ресурсов, чтобы на одного меня выделить целый, мать его, бесконечный поезд, забитый глюками под завязку. Кататься за мной месяцами, меняя тачки и обличья. Я не удивлюсь, если ты и целый мир сотворишь специально, чтобы меня наказать. Но когда я один-единственный раз использовал этот сраный дар в своих интересах, это сразу стало та-а-акой проблемой! Дебет с кредитом не сошёлся, рынок рухнул, экономика затрещала по швам! Ну конечно, ага! Может быть, стоит уже хотя бы самому себе признаться в том, что ты просто грёбаный садист⁈ К чему это лицемерие, а?

Электронное табло хранило молчание. А сзади раздался голос:

— Документы для повторной проверки приготовьте, пожалуйста.

Николай не стал подскакивать. Хватит уже, наскакался. Он лениво повернул голову и через плечо смерил взглядом обряженного в униформу парня, чуть старше его самого. Над верхней губой у него топорщилась дурацкая, будто прифотошопленная щёточка усов. Наивная попытка показаться старше, чем на самом деле. Ну да, ведь все взрослые дяденьки носят усы.

— А если нет? — спросил Николай с ядом в голосе. — Если я возьму — и не покажу тебе документы для повторной проверки? Что ты сделаешь? Насильно их у меня заберёшь? Или ссадишь с поезда?

Он засмеялся мелким истерическим смехом человека, которому больше нечего терять. Проводник дождался конца этой вспышки и повторил ровным тоном:

— Документы для повторной проверки, пожалуйста.

Николай встал, расправил плечи и хрустнул шейными позвонками. Уставился в глаза проводнику.

— Нет. Ещё вопросы?

— Но… — На лице проводника появилось растерянное выражение. — Но вы должны предъявить документы.

— Ага, должен. А я не предъявляю. Что, побежишь жаловаться маме?

— Зачем вы так? — Голос проводника задрожал. — Чего вы хотите добиться?

— Ты, твою мать, глумишься, что ли⁈ — заорал Николай. — Я хочу свалить отсюда, из этого поезда!

— Но… — Теперь у парня задрожали губы. — Но зачем тогда вы в него сели?

Николай глубоко вдохнул, готовясь обрушить на голову недотёпистого проводника громы и молнии. Но, к несчастью, моргнул. Когда веки поднялись, проводника не было.

От неожиданности Николай резко выпустил весь воздух, без толку подключив голос. Вышло что-то вроде:

— Поф-ф-ф-фу-у-у-у-у-уйс-с-с-с.

Николай долбанул ногой по спинке ближайшего сиденья. То сдержанно вздрогнуло.

— «Зачем вы тогда в него сели!» — Николай сплюнул без слюны на другое сиденье. — Как будто у меня, вашу мать так, был выбор!

Он прошёл и этот вагон. Злость придала сил. Ясно, что это ненадолго, но хоть что-то. Рванул следующие двери, вывалился в следующий безликий вагон. Здесь имелась туалетная кабинка.

«Пошло оно всё», — решил Николай и подошёл к кабинке. Но в тот момент, когда он взялся за ручку, на стене ожил телевизор.

Мелькнула заставка Vechnost', появилась знакомая дикторша и с осточертевшей улыбкой заговорила:

— Душевная пассажирская компания Vechnost' приглашает вас пройти обучение на проводников и машинистов. Получите общественно полезную профессию. Достойная зарплата и полный социальный пакет. На время обучения жильё предоставляется, выплачивается стипендия. В нашей команде не хватает именно тебя! Остался всего один шаг.

Николай уже хотел обложить дикторшу матом и войти в кабинку, утолить, наконец, терзающую горло жажду. Но взляд его вдруг скользнул на дверь к следующему вагону. И зрачки расширились.

Телевизор потух. Поезд продолжал движение ниоткуда никуда. А стеклянные части дверей были затонированы. Над дверьми висела табличка: «Вход только для персонала поезда. Staff only».

Глава 15

Маленький Боря был откровенно мерзким типом. Когда старшая сестра — растрёпанная девчонка лет шестнадцати — ворвалась в кухню и завопила: «Борька, гадёныш, ты зачем унитаз пастой измазал⁈» — он фыркнул от смеха и забрызгал кашей стол и стену.

Сестра, увидев это, буквально взвыла от избытка чувств. А Боря хохотал. Похоже, ему и в голову не приходило, что к нему могут быть применены какие-то санкции посерьёзнее крика. И санкций действительно не было. Сестра, сжав кулаки, унеслась в ванную. Щёлкнула задвижка. Зашумела вода. Судя по звукам, девчонка вытирала стульчак. Потом зашумел душ.

Боря продолжал тупенько хихикать, размазывая кашу по тарелке.

— По-моему, нам звездец, — сказал я.

— Он же просто ребёнок… — тихонько откликнулась Изольда.

— Угу. А мы просто заперты у него в башке. Пока его сестра отмывает задницу от зубной пасты. Можно сделать ещё много очевидных наблюдений, но это не отменяет того факта, что нам звездец.

— Нет. Знаешь, Тимур, ты не прав. Нельзя сдаваться!

— В смысле «сдаваться»? Мы сделать ничего не можем!

— В ситуации, когда ничего нельзя сделать, можно продолжать верить.

— Вера либо есть, либо её нет. У меня вот как-то…

— Нет. Неправильно. Вера — это действие. Так же, как любовь. Все эти заявления, что любовь ушла, вера иссякла — это просто самообман.

— Как я могу верить, если я не верю?.. Или любить кого-то, кого не люблю?

— Знаешь, есть разница между человеком и животным. Большая разница. И это — одна из её граней. У животного нет выбора, оно подчиняется инстинктам. А человек подчинён разуму! И разум может верить и может любить.

— Это какая-то совершенно новая для меня мысль.

— Я ведь говорила, что моя теория отличается от твоей. Разум и душа — одно целое. Нельзя ставить между ними стену даже в мыслях. Они должны существовать в гармонии. Разуму нелегко. Ему и должно быть нелегко! Он рождён, чтобы трудиться. Познавать мир, анализировать, обеспечивать приемлемое существование физическому телу. А ещё он должен верить и любить, несмотря ни на что! И только тогда что-то будет получаться.

— Ну, даже если и так, то от моей веры ни холодно ни жарко. Верить и любить должен Борис. А он любит пакостить и ржать, как дебил.

— Мы здесь не просто так.

— Ну да. Мы здесь в наказание за нашу самонадеянность. Сейчас он обосрётся с пузырями, и здравствуй, вечность без Света…

— Ничего не происходит просто так, — упрямо гнула своё Изольда. — Нам дана возможность наблюдать не просто, чтобы поиздеваться.

— Почему бы?

— Да потому! — Изольда начала психовать едва ли не впервые за всё время нашего знакомства. — Всё, что происходит с каждым, даётся ему, чтобы он проявил свои лучшие качества, чтобы поступил правильно. Ты думаешь, что это испытание только для Бориса? Ошибаешься! Это испытание и для нас тоже. Так что соберись и…

— И что? Начать верить?

— Именно так, Тимур. Начать верить.

Судя по тону, возражать не следовало. На ниточке повисла сама возможность каких-либо продуктивных отношений. Мы подошли опасно близко к глубинным мировоззренческим вопросам.

Каюсь, я замолчал из меркантильных соображений. Рассориться в пух и прах с человеком, с которым придётся коротать вечность, никогда не поздно. Начинать с этого лучше не надо.

Начинать верить… Ну и как это сделать? Есть мануал? Ау! Разум требует мануал!

Мануала не было.

Боря доел кашу, встал из-за стола и потянулся, глядя в окно. За окном серел рассвет.

Хлопнула дверь, из ванны выскочила сестра.

— Борька! Ты почему до сих пор в трусах стоишь, ты в школу опоздаешь!

— Щас, — лениво откликнулся Боря.

— Не «щас», а сейчас же! Бегом одеваться!

Боря зевнул.

Хлопнула ещё какая-то дверь. И вновь донёсся вопль сестры:

— Ты что, портфель не собрал с вечера⁈

— Ща-а-ас! — крикнул Боря.

Он зашлёпал босыми ногами из кухни, но вдруг остановился. Что-то заставило его задуматься внезапно. Глядя на зеркало в прихожей, видное из коридорчика. В зеркале стоял тёмный силуэт освещённого сзади мальчишки. Мне показалось, что силуэт колышется, пытаясь взлететь. Что у него вытягивается морда…

Боря развернулся и прошёл обратно в кухню. Забрал со стола тарелку, сунул в мойку и залил водой. Потом взял тряпку и начал оттирать стену.

— Видишь⁈ — торжествующе сказала Изольда.

— Угу, — только и сказал я.

Это ещё ничего не доказывало. Ровным счётом.

— Борька! — заорала сестра.

— Ща-а-а-ас!

* * *

Двери в кабину открылись без проблем. Николай оказался в небольшом помещении, напоминающем кабину космического корабля. Два сиденья, какие-то рычажки, кнопочки, экраны с различными показателями. В глазах зарябило.

«Блин… Что же тогда в самолётах делается?» — подумал Николай.

Он приблизился к панели управления. Ни один из элементов не был подписан. Под кнопками красовались символы, значение которых, видимо, надо было изучать на тех самых курсах машинистов.

Николай посмотрел вправо. Над боковым окном красными буквами было написано: «Проезд запрещающего сигнала приводит к преступлению».

— Окей, — кивнул Николай. — Принято.

Он шлёпнулся в кресло и перевёл дух.

Итак, вот она. Кабина. Место, откуда можно управлять всеми процессами. И где ровным счётом ничего не понятно.

Николай посмотрел вперёд, на рельсы, убегающие за горизонт. Правый рельс бежал вперёд, левый — наоборот, под поезд. Точно так же поступал и пейзаж в целом, и, что хуже всего, шпалы, будто разделённые пополам невидимой чертой. Реальность скроилась из двух не подходящих друг другу половинок.

Если в вагонах эта аномалия была разнесена, то теперь, когда элементы визуально слились в единое, мозг просто вскипел. Голова закружилась, вернулась тошнота. Сознание попыталось отключиться.

— Нет!

Николай закрыл глаза, опустил голову, обхватив её руками, и глубоко задышал. Паника заставляла сердце колотиться всё быстрее. Несколько секунд ему казалось, что сейчас он просто умрёт здесь. Как персонажи Лавкрафта — увидев что-то такое, что не может никак быть уложено в узкие рамки человеческого восприятия.

Постепенно сердце успокоилось, тошнота отступила. Николай опустил руки, открыл глаза. Он не смотрел вперёд — к этому был пока не готов. Взгляд блуждал по панели в поисках хоть чего-то понятного, с чего можно начать. Ну хотя бы кнопки включения кондиционера.

«А что я вообще могу сделать непоправимого? — подумалось вдруг. — Здесь же нет кнопки „сбросить поезд с рельсов“? Можно просто потыкать всё подряд без разбора!»

И тут же взгляд упал на красную кнопку. Под ней был схематически изображён поезд, вид сзади. Поезд наклонился вправо, балансируя на правом ряду колёс. Полукругом над ним протянулась стрелка, указывающая в направлении наклона.

— Да вы, блин, издеваетесь⁈

Рядом находилась аналогичная кнопка, но с указанием падения влево.

— А как насчёт кнопки «полететь в космос», а?

И снова взгляд буквально притянуло к нужной кнопке. То же самое схематичное изображение поезда в окружении малозаметных точек. Стало вдруг очевидно, что эти точки — звёзды.

— Господи… — прошептал Николай.

Всё, что только приходило ему в голову, немедленно обнаруживалось на панели управления. Он мог сделать всё, что угодно. Он был абсолютно свободен в своих решениях.

— Я хочу остановить поезд, — произнёс он тихо, но твёрдо.

И взгляд переместился к красной кнопке, закрытой предохранительной металлической сеточкой.

Под кнопкой не было схематического изображения поезда. Там красовался символ попроще. Универсальный, интернациональный, понятный всем возрастам. Череп со скрещенными костями.

На лбу выступил пот.

Поезд продолжал движение. А остановить его — значило умереть.

* * *

Сестра буквально выволокла Борю за руку из подъезда и понеслась к школе. На плече у неё болталась сумка с учебниками, у Бори на спине подпрыгивал ранец.

Я чувствовал, что Боря может идти быстрее, но ему не хотелось. Он упирался, замедлял шаг. Сестра рычала от бессилия что-либо сделать, а он в ответ хныкал и говорил, что устал.

Школа находилась неблизко. И когда здание появилось в поле зрения, сестра отпустила руку Бори, подняла запястье и посмотрела на циферблат маленьких механических часиков.

— Да что ж такое! — простонала она.

— Опоздали, — вздохнул Борис таким тоном, будто признавал неизбежность, предопределённость случившегося. Изменить что-либо было вне человеческих сил.

— Меня убьют, — сказала сестра таким же тоном. — Меня просто убьют…

Больше она не спешила. Боря, наверное, не понимал, почему. А я прекрасно понял. Стояла тёплая погода, характерная для ранней осени. После пробежки девчонка уже выглядела совершенно взмыленной и растрёпанной. Раз уж всё равно опоздала, ей хотелось успеть хоть чуточку остыть, привести в порядок дыхание. Одна битва проиграна — но это не повод сдаваться в войне.

Боря же, напротив, почувствовал прилив сил. Он забежал вперёд, нёсся вприпрыжку к дороге.

— Стой! — Сестра вынуждена была догонять его. — Куда ты несёшься, по сторонам смотреть надо!

Она схватила Борю за руку как раз вовремя. Мимо пролетела «Волга», даже не подумав тормознуть или хотя бы посигналить.

— Интересно, на что он вообще рассчитывал? — проворчал я.

— Полагаю, на то, что пешеходы побоятся воспользоваться своими законными правами, — ответила Изольда. — Большинство полагающих себя лучше остальных почему-то уверены, что все права и законы должны работать исключительно в их пользу. Понятие «справедливость» искажается в их восприятии. Они называют справедливыми те решения, которые работают в их пользу.

— Да плевать мне, что думает этот дятел. У дятлов от круглосуточной долбёжки уже думать нечем. Я про мелкого. Не, ну я понимаю, его сверхзадача — довести сестру. До ручки, до белого каления, до дурдома — уж до чего получится. Но конкретно сейчас он же тупо пёр под колёса. Он что — камикадзе?

— Он ребёнок. Всё, что он на самом деле понимает про дорогу — что взрослые запрещают выбегать на неё, не посмотрев. Для него всё это — нарушение правил, установленных сестрой, только и всего. Он не понимает последствий, не боится.

— Вот как тебе удаётся всех всегда понимать и ни на кого никогда не злиться?

— Плохо удаётся. Я часто злюсь на себя, потому что часто себя не понимаю. Но остальных людей удаётся понять довольно легко. Особенно не видящих. Тебя это раздражает?

— Угу. Понимание — враг злости.

— А ты хочешь злиться?

— Да. Очень.

— Тогда извини, я не буду больше мешать.

Изольда замолчала. Мысленно я закатил глаза. Вот это уже гораздо больше походило на ссору, чем-то, что мы пережили в магазине одежды, когда Изольда пыталась убедить меня купить костюм для вечера трогательной встречи выпускников.

Однако идти на мировую я пока был не готов. Во мне действительно всё клокотало. Хотелось материализоваться где-нибудь поблизости, взять ремень и как следует выпороть этого мелкого избалованного… пожирателя.

Самого меня в детстве ни разу не пороли, ну или, по крайней мере, я этого не помню. Да и вообще, я человек не злой. Но тут, блин, речь о душе человеческой идёт. Если до души доходит только через задницу — что ещё поделаешь! Оно, конечно, не факт, что и через задницу дойдёт, но надо пробовать хоть что-то. Этому меня на новой работе научили.

В школе брат с сестрой разлучились. Девчонка — при нас Боря её по имени ни разу не назвал — быстро ушла по лестнице. А сам герой романа серьёзно завис в раздевалке. Он долго, в глубокой задумчивости расстегивал пуговицы на ветровке. Когда попытался снять, с удивлением обнаружил, что ему мешает рюкзак. Это открытие отняло ещё с минуту — пацан ме-е-едленно спустил одну лямку рюкзака, потом принялся за вторую.

— Как будто стриптизёром стать готовится, — сказал я. — Жаль, фигурой боженька обидел.

Изольда промолчала. Я сделал вид, будто говорю сам с собой. Это получилось легко, так как никакого вида у меня не было. Соответственно, я ничего и не делал. Шах и мат, логика, ты снова осталась в дураках.

Пока Боря, которому явно не хотелось на занятия, тянул время, как кота за яйца, я попытался предположить, какое именно его действие станет судьбоносным. Может, уже стало? Может, зубная паста на унитазе — это и был момент, когда он должен был поступить иначе?

Мы ведь понятия не имели, сколько времени должно пройти. Может, нам тут до нужного момента откисать год или десять лет, а может, он уже прошёл. Вряд ли то самое решение будет отмечено звуком фанфар. Но вообще, конечно, хотелось бы. Хотелось бы, чтобы самые важные моменты в жизни как-то подчёркивались. А то бывает же так, что понимаешь важность момента исключительно постфактум. Пишешь-пишешь всё с маленькой буквы, игнорируя знаки препинания, а потом оказывается, что это был экзамен по русскому языку.

Ближайшие несколько часов мне мучительно хотелось спать. Наверное, спать хотелось прежде всего Боре, которого учёба не вдохновляла совершенно. Я просто чувствовал то, что чувствовало его тело — как тяжелеют веки, как неудержимо растягивается рот в зевке. Учительница несколько раз сделала ему замечание, но Боре было пофигу. Он продолжал зевать, даже не пытаясь прикрыться ладонью.

Вообще, этому парню пофигу было абсолютно на всё. Он оживал — самую малость — только на переменах. Там выяснилось, что у него есть если не друзья, то как минимум товарищи. С тремя пацанами из класса он на перемене играл в «покемонов».

Суть заключалась в круглых картонных фишках с изображением тех самых покемонов. Добывали их, как я понял, приобретая вместе с жвачками или ещё чем-то подобным. Садясь кружком, как-то эти фишки кидали и по результатам победитель забирал всё.

Я поленился даже вникнуть в тонкости нехитрых правил. Но зато Боре тут не было равных. Он грёб фишки как лопатой. К концу большой перемены карманы его брюк распирало, и он в начале урока перекладывал фишки в рюкзак, любовно разглядывая каждую.

— Ладно, сдаюсь, — сказала Изольда, когда Боря проигнорировал окрик учительницы и продолжил чахнуть над своим картонным златом. — Нам звездец.

* * *

Страшным усилием воли Николай заставил себя сосредоточиться.

Он ведь уже в кабине, в центре управления сраным поездом. Да, есть кнопка, нажав на которую, можно остановить поезд и умереть. Окей, принято. Но кто сказал, что нет других возможностей? Пусть неочевидных. Надо исследовать дашборд, инвентаризировать имеющиеся ресурсы. Глупо сдаваться, когда зашёл уже так далеко!

Взгляд вновь заметался по кнопкам. Сосредоточиться не получалось, хоть тресни. Система работала иначе. Она ждала, пока в голове созреет запрос, и тут же подталкивала взгляд к соответствующей кнопке. Не исключено, если вовсе создавала её в то же мгновение.

Что за мысль созрела в голове Николая, он не успел понять даже сам. Но взгляд его остановился не на кнопке, а на гнезде. Обычном USB-разъёме, призывно подсвеченном зелёной обводкой.

Николай расстегнул сумку, вновь достал ноутбук, вытащил нужный шнур из бокового кармана и подсоединился к панели управления.

— Притворимся, будто отдупляем, что делаем, — пробормотал он.

Включившись, ноутбук порадовал хозяина хорошо знакомой заставкой. Родной планетой с надписью Vechnost' по экватору. Впрочем, она тут же исчезла. Запустилась программа с абсолютно деревянным интерфейсом а-ля Windows 95. Она порадовала двумя прямоугольными кнопками. На первой было написано: «Панель управления», на второй: «Справка».

Николай ткнул на вторую. Открылась страница, при виде которой немедленно захотелось уснуть. Возможно, вечным сном. Бесконечный список бесконечно вложенных гиперссылок. «Общие сведения о поезде», «Комплектация и заводские характеристики», «Руководство по ремонту», «Руководство по обслуживанию», «Требования к экипажу»…

Тяжело вздохнув, Николай ткнул на самую первую строчку. Открылась простыня текста.

ТЕХНИЧЕСКОЕ РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ И ОБСЛУЖИВАНИЮ МНОГОФУНКЦИОНАЛЬНОГО АВТОНОМНОГО ЭЛЕКТРОПОДВИЖНОГО СОСТАВА (ЭПС) ТИПА «ЛАСТОЧКА»

Ревизия: 1.0 (Бессрочная)

Код ОКПД 2: 29.20.11.110

— Твою мать, — произнёс он, глядя в экран. — Вот серьёзно?

Текст на экране ноутбука был зубодробительно серьёзен.

Глава 16

' 1. ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ И ОПИСАНИЕ ОБЪЕКТА

1.1. ЭПС «Ласточка» (далее — Аппарат) представляет собой уникальный самоинициализирующийся подвижной состав континуального типа, функционирующий в условиях динамично изменяющегося рельсово-воздушного пространства (РВП).

1.2. Аппарат характеризуется нелинейной траекторией движения, параметры которой определяются исключительно Действующим Оператором (ДО), занимающим позицию Машиниста в кабине управления.

1.3. ВАЖНО: Визуально идентифицируемая форма Аппарата (вагонный парк, локомотивная секция) носит сугубо репрезентативный характер и не отражает его реальную полиморфную природу. Не пытайтесь произвести замеры габаритов стандартными методами'.

У Николая начал дёргаться глаз. Он впервые в жизни ощутил нечто подобное, но даже не удивился. Рельсово-воздушное пространство? Полиморфная природа Аппарата?.. Он вспомнил чёрную карету, все остальные машины, на которых подкатывал к нему чёрный обходчик. Это, что ли, имеется в виду? Видимо, да.

Николай прокрутил текст ниже. Читать всю эту канцелярщину подряд казалось невозможным. Но за некоторые моменты взгляд всё же цеплялся.

3. РОЛЕВЫЕ ФУНКЦИИ И ПРОЦЕДУРА ИДЕНТИФИКАЦИИ

3.1. Аппарат поддерживает три базовых режима эксплуатации, определяемых позицией субъекта:
3.1.1. Пассажир: Режим пассивного транзита. Субъект лишен доступа к органам управления. Функционал ограничен наблюдением за изменением РВП через оконные проемы. Влияние на траекторию и скорость — нулевое. 3.1.2. Проводник: Режим ограниченного сервиса. Субъект обеспечивает функционирование пассажирских секций (контроль билетов, поддержание видимости порядка, распределение ресурсов). Доступ к МАК заблокирован. Влияние на траекторию — косвенное, через обслуживание Машиниста/пассажиров. 3.1.3. Машинист: Режим полного суверенитета. Субъект, идентифицированный МАК как ДО, получает неограниченный доступ к управлению всеми параметрами Аппарата (см. п.4). ВНИМАНИЕ: Активация режима «Машинист» происходит спонтанно и необратимо при первом физическом контакте с МАК. Обратная смена роли технологией не предусмотрена.

— МАК? — повторил Николай. — Какой ещё… — Он прокрутил выше. А, вот оно что.

2. КОМПЛЕКТАЦИЯ БАЗОВОЙ ЕДИНИЦЫ

2.1. Стандартная комплектация Аппарата включает:
Кабину управления (1 ед.) с интегрированным Модулем Абсолютного Контроля (МАК).Пассажирские секции переменной вместимости (от 0 до N вагонов, где N → ∞).Систему билетного контроля и идентификации ролевого статуса («Пассажир», «Проводник», «Машинист»).Универсальный интерфейс сопряжения «ДО-Аппарат» (нейро-импульсный тип).Паспорт личности ДО (вшит в МАК, не подлежит извлечению).Комплект неопределенных обстоятельств (КНО) — поставляется в неактивированном состоянии.

Николай закрыл глаза и с силой потёр их. Так, что в темноте поплыли разноцветные пятна.

— Так, — хрипло сказал он. — Резюмируем. То, что я добрался до кабины, значит, что я стал машинистом и назад не откатиться. Ну, нормально, кто раньше халат надел — тот и доктор. Окей. Как мне для начала прекратить эту раздвоенную чехарду снаружи?

И вновь взгляд притянуло к нужному элементу. На экране обнаружилось окошечко поиска.

Прекрасно. Осталось только сформулировать запрос.

Кликнув в окошечко, Николай положил руки на клавиатуру, секунду подумал и напечатал: «Раздвоенная реальность».

Надежды на совпадение не было, это лишь так, отправная точка. Но программа внезапно выдала результат. Открыла совсем другую статью, где подсветила жёлтым совпадение. Совпадение не по ключевым словам, а по смыслу. По ходу пьесы, несмотря на внешнюю деревянность, прога включала в себя модуль искусственного интеллекта. Да уж, никогда нельзя судить книгу по обложке.

4.4. ФУНКЦИЯ «ВЫБОР ЦЕЛИ» (КРИТИЧЕСКИ ВАЖНЫЙ МОДУЛЬ):

* 4.4.1. Назначение: Определение конечной или промежуточной точки маршрута (Точка Х) в абстрактном РВП.

* 4.4.2. Активация: Производится однократным нажатием кнопки «ЦЕЛЬ» с последующей ментальной проекцией образа/координат Точки Х на дисплей МАК.

* 4.4.3. ЭФФЕКТ: После подтверждения цели Аппарат автоматически оптимизирует (или деоптимизирует) траекторию, скорость и внутренние процессы для достижения Точки Х. Возникает явление «Векторной Определенности».

* 4.4.4. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Выбор Цели активирует КНО (Комплект Неопределенных Обстоятельств). Достижение Точки Х неизбежно сопряжено с непредсказуемой утратой ресурсов Аппарата и/или пассажирского контингента. Изменение Цели после активации требует процедуры «Полный Сброс» (см. п. 6.3), сопряженной с критическими нагрузками на силовую раму.

Николай повернул голову. Взгляд упал на кнопку, под которой была изображена попавшая в центр мишени стрела.

— Ах. Ты. Сука, — прошептал Николай.

— Дошло, наконец? — послышалось сзади.

Он медленно повернул голову и увидел того самого проводника со смешными усами.

— Что дошло?

— Где ты находишься. И почему.

Николай закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов.

— Так, — сказал он. — Кто ты такой, я не знаю и знать не хочу. Но раз напялил эту форму, то согласно инструкции, должен обслуживать в том числе и меня.

— Конечно, господин Машинист.

Николай открыл глаза.

— Бутылку воды без газа. Чашку кофе. Чёрного, три пакетика сахара. И горячего, как песок в Долине Смерти.

В руках у проводника появился откуда ни возьмись поднос. С бутылкой и картонным стаканчиком.

Николай схватил бутылку, свернул крышку и высосал её всю за секунду. Перевёл дух и уже спокойнее взял кофе. Подул, сделал осторожный глоток.

— То, что надо.

— Могу быть ещё чем-нибудь полезен?

— Свободен.

— Хорошо. Пойду успокою пассажиров. Они должны приготовиться.

— К чему?

— К выбору цели, разумеется. Поезд может тряхнуть. Я бы рекомендовал вам выпить кофе прежде, чем нажмёте на эту кнопку.

Николай моргнул. Проводник исчез.

Повернувшись обратно к панели управления, Николай продолжил задумчиво пить кофе.

Кнопка… Нажать — дело секундное. А что дальше? Надо будет выбрать цель. Какую-то… Какую именно? Какие вообще бывают цели?

Он задумался так, что забыл про кофе. Держал стаканчик за края, а кофе тем временем стыл, превращаясь в приторный сиропчик, от которого затошнило бы девять человек из десяти.

— Это бред, — сказал Николай пустой кабине. — Откуда я знаю, какая у меня должна быть цель? Откуда мне знать, для чего жить? А если через неделю мне эта цель покажется фигнёй?

Что это вообще такое — цель? К чему он должен стремиться, чему подчинить свою жизнь? У Николая не получалось работать над глобальными проектами. Он быстро загорался, так же быстро перегорал. Если какая-то высота не покорялась сразу, он быстро приходил к выводу, что не больно-то и хотелось. Все эти истории о людях, которые годами шли к своей цели, и, наконец, добились своего — ошибка выжившего. Доходят единицы. Подыхают, даже не приблизившись — миллионы.

Зачем вообще ломать себе голову над постановкой целей? Не лучше ли жить в кайф, делать, что нравится, без лишних заморочек?..

Перед мысленным взором возникло улыбающееся лицо Иисуса с миллиардами подписчиков в Тик-Токе. Этот ненастоящий, альтернативный Иисус оживлённо кивал в такт мыслям Николая.

И от этого одобрения на душе сделалось так гадко, что захотелось проблеваться ещё раз.

— Нафиг!

Николай быстро ткнул в кнопку, помеченную угодившей в «яблочко» стрелой.

Страх с нерешительностью настигли его слишком поздно.

На экране ноута появилась географическая карта. Что за местность она демонстрировала, Николай не понял. География не была его сильной стороной.

«Сформулируйте цель удобным для вас способом», — мигала надпись вверху экрана.

— Окей. — Николай глубоко вдохнул и заговорил: — Я хочу, чтобы в моей жизни был смысл, окей? Хочу, чтобы когда всё закончится, я мог собой гордиться, чтобы мог сказать: «Я сделал всё, что мог». Хочу верить в то, что делаю. И хочу любить то, что я делаю. Я не знаю, какая у меня цель! Но… Наверное, сейчас моя цель — найти цель. Я хэзэ, что ещё сказать, правда.

Надпись мигнула и сменилась другой:

«Цель принята».

На карте вспыхнула красным точка Х. До неё от другого конца карты протянулась линия. Невероятно извилистая, пересекающая много раз саму себя, неимоверно длинная, ломаная, странная…

Николай видел её лишь одно мгновение. Потом карта исчезла. Николай поднял взгляд и посмотрел сквозь стекло наружу.

Две реальности слились в одну. Исчезло сводящее с ума раздвоение. Поезд мчал вперёд.

— Да! — крикнул Николай.

Но вдосталь порадоваться этой своей первой серьёзной победе не успел. Поезд рванул, резко ускорившись. Николая вдавило в кресло, и кофе выплеснулся ему на лицо и на грудь.

Николай выругался, но даже это происшествие не могло омрачить его восторга. Да, поезд продолжал лететь, наращивая скорость, по тем же самым рельсам, загибающимся дугой. Но теперь было твёрдое ощущение, что куда бы поезд ни шёл, он движется в правильном направлении.

* * *

За весь день в школе не произошло ничего такого, что можно было бы назвать судьбоносным решающим моментом. Боря, как будто ему платили за наши эмоциональные качели, то вёл себя как убеждённый пожиратель, то в нём шевелилось нечто человеческое.

Он вполуха слушал учительницу на уроках, смотрел всё больше в окно. Однако когда у меня перекипел гнев, я вынужден был признать, что это вполне нормальное поведение для ребёнка. Я сам в начальной школе не был образцом для подражания. Это в старших классах более-менее за ум взялся. И поглядите, чего я добился. Головокружительная карьера в аквариумном магазине, пара месяцев интенсивной пахоты на ниве вознесения душ и — вуаля! — мечта любого человека! Я заперт в голове ребёнка со своей девушкой. Н-да, в социальную рекламу о пользе усердной учёбы меня вряд ли возьмут.

Боря мало общался с одноклассниками. Причиной тому были не какие-то комплексы. Складывалось впечатление, что ему тупо неинтересно. Его прикалывало сидеть на месте и смотреть в одну точку. Может, думал о чём-то, а может, так — медитировал. Игра в «покемонов» немного его оживляла, но и только. Он не играл в догонялки, в прятки, в «докинь пакетом со сменкой до лампы», не дёргал девочек за косы.

Раз на перемене он стоял у подоконника рядом с учительским столом. Двое сорванцов измазали учительнице сиденье стула мелом и задвинули стул поглубже, чтобы не было видно сразу. Прозвенел звонок. Все расселись. Боря как будто не слышал. Он дёрнулся только когда вошла учительница, закрыла за собой дверь и что-то сказала. Боря двинул к своему месту по совершенно нерациональной траектории, умудрился зацепиться ногой за учительский стул и вместе с ним феерически рухнул под хохот одноклассников.

Учительница помогла ему подняться, подняла стул и, разумеется, сразу заметила осквернённое сиденье.

Боря не выдал одноклассников. Возможно, он был совершенно честен, говоря, что не знает, не слышал, не видел, а об стул споткнулся совершенно случайно. Тут наши с Изольдой мнения разделились.

— Он ребёнок, — настаивала Изольда. — Дети не действуют таким сложным образом и так не подставляются! Тимур, мне тоже очень бы хотелось верить, что в нём есть нечто хорошее, но давай смотреть на вещи объективно.

— Давай. Кашу ведь он стёр со стены, помнишь?

— А ещё помню, как он испачкал стульчак зубной пастой. Мел на стуле — не то же самое? Я думаю, он бы поддержал эту идею.

— Может, он тайно влюблён в учительницу. Это в началке вообще обычное дело.

— Если и так — что с того?

— Ну как? Влюблённость — это уже не эгоизм. Она ведь направлена на кого-то…

— Это любовь — не эгоизм. А влюблённость — самый, что ни на есть. «Мне нравится, я хочу обладать». И потом. Я повторю: для детей это не свойственно! Он бы скорее убежал из класса, нашёл учительницу и наябедничал…

— Бр-р-р, Изольда!

— Что?

— Это называется «настучал». Что за архаизмы? Ещё скажи «накляузничал».

— Прости, пожалуйста, но я слишком хорошо помню, как слово «настучать» появилось, и откуда оно вышло. К детям его применять у меня язык не повернётся.

Насчёт «язык не повернётся» — это она попала в точку. И я, и Изольда — я чувствовал её попытки каким-то не то шестым, не то пятнадцатым чувством — то и дело пытались взять хоть какой-то контроль над телом носителя. Не то чтобы в этом был глобальный смысл. Просто ощущать тело как своё и при этом не иметь возможности им управлять — опыт весьма специфический. И, я бы сказал, травмирующий. Этак и крышей поехать можно.

К счастью, у нас с Изольдой имелся богатый опыт существования в нефизическом воплощении. Возможно, это нас как-то подготовило и защитило. Но всё равно ситуация бесила неимоверно. Как, бывает, проснёшься утром, обнаружишь, что спал, засунув руку под голову. Опускаешь руку — а она как палка падает… Мало общего с тем, что мы переживали сейчас, но ничего ближе из обыкновенной жизни подобрать не получается.

Ходил Боря и в столовую. Там обнаружилась его вторая страсть. Пожрать он любил, это не отнять. Слопав обед раньше всех, стащил у заболтавшегося соседа булочку и быстро ушёл, а в коридоре быстро, как питон, заглотил украденное.

— Ну зачем⁈ — простонала Изольда.

— Ну, тот парень такой, упитанный… — заступился я.

— И что?

— Может, Боря поступил так из альтруистических соображений. Знаешь, как, бывает, женщины бухают с мужьями, чтобы те меньше выпили. Всё ради блага…

— Тимур, ты издеваешься?

— Честно?

— О Господи…

— Слушай, ну я лучше буду погибать с чувством юмора, чем рыдать в отчаянии.

— Я не рыдаю. А ты не так давно хотел злиться.

— Ну, этот порыв миновал. Я ж человек-то не злой в глубине души. А учитывая то, что у меня на текущий момент одна лишь глубина души и осталась…

— Он ведь даже не был голоден. Он нормально наелся! Взял эту булку… Почему? Просто от жадности?

— Чужая душа — потёмки.

— Я действительно не понимаю смысла.

— Он же ребёнок. Он не мыслит сложными категориями, просто действует, как взбрело в моменте.

После долгой паузы Изольда сказала:

— Предлагаю установить в отношениях некоторые правила.

— Например?

— Не использовать слова друг друга против… друг друга.

— Но они же работают.

— Да. Это и расстраивает.

— Ну, в целом, согласен. Я за здоровый микроклимат в отношениях с сокамерниками.

С точки зрения взрослого восприятия, учебный день в началке закончился невероятно быстро. С точки зрения ребёнка он, видимо, длился вечность. Тут у меня встал вопрос: кто будет забирать пацана из школы? Сестра явно учится в десятом-одиннадцатом, ей так быстро не свалить. Сам пойдёт? Но, судя по всему, самостоятельные перемещения Бориса от дома до школы и обратно в системе ценностей данной конкретной семьи не поощряются.

Боря собрал рюкзак, накинул ветровку в раздевалке, вышел на улицу и уверенным шагом двинулся к стоящей у бордюра пятидверной «Ниве». Открыл пассажирскую дверь, залез в салон и сел рядом с отцом.

В том, что это именно отец, у меня никаких сомнений не было. Глазами пацана я видел почти точную копию взрослого Бориски. Коренастый, круглолицый, с животом, натягивающим ткань тёмно-красной рубашки. На запястье правой руки болталась не гармонирующая с автомобилем массивная золотая цепь.

— Здорово, бандит, — ухмыльнулся папа и протянул сыну руку.

— Здорово! — Боря руку пожал и даже ухитрился не поморщиться, почувствовав, как слабые детские косточки перекатываются под сильными взрослыми пальцами.

Похоже, происходило это не в первый раз, и пацан привык, что его регулярно испытывают на прочность.

— Как в школе?

— Нормально.

— Ну, добро, домой тебя отвезу. — Отец запустил движок.

— Ты останешься?

— Я? Не. Работы до жо… Много работы, короче.

— Ну, пап…

— Чё «пап»? Тебе кушать каждый день хочется? Вот и мне тоже. И мясо жрать нормальное. А не бульонные кубики в кружке бодяжить. Мужик работать должен, семью обеспечивать. Чем скорее поймёшь, тем лучше.

— Угу.

— Чё «угу»? Учись, вон, хорошо. Такая хе… Гхм. Такая муть, как сейчас, она не навсегда. Повзрослеешь — жизнь другая будет. Там умные нужны будут. Так что не филонь, ясно?

— Ясно…

— Добро, погнали.

Но отец успел только вдавить сцепление и положить ладонь на рукоять ручного тормоза. В стекло со стороны Бориса постучали.

Отец дёрнулся очень характерным образом. Сильная рука легла Боре на затылок — заставить пригнуться, вообще затолкать куда-нибудь под сиденье, уберечь, убрать с траектории…

Но рука тут же расслабилась.

— О как, — сказал совершенно ровным тоном и, перегнувшись через сына, закрутил ручку стеклоподъёмника. — Добрый день, Татьяна Николаевна. Чем обязаны?

За окном стояла классная руководительница Бори, которую он имел счастье лицезреть весь день. Похоже, ему как раз хватило по самые гланды — больше смотреть не хотел. Отвернулся. Уставился, по своему обыкновению, вперёд.

— Здравствуйте, Анатолий Борисович, — каким-то насквозь фальшивым голосом заговорила женщина. — Вы знаете, а Боря сегодня снова опоздал.

— Н-да? — мрачно переспросил отец.

— Да-да. На уроках не сосредоточен совершенно.

— Понял. Поговорим.

— Вы не подумайте, я не жалуюсь. Просто мне кажется, что мальчику тяжело даётся… вся эта ситуация. Ему не хватает женской руки. Может быть, мы могли бы с вами встретиться как-нибудь и обсудить…

— Ну, может быть. Спасибо вам, Татьяна Николаевна, что заботитесь. Больше он опаздывать не будет. До свидания.

Татьяна Николаевна подалась назад. Отец закрыл окно и отъехал-таки от бордюра.

— Бабы, — буркнул он себе под нос. — Запомни, Борька: все бабы — шалавы в глубине души. Как поднимешься, начнут вокруг тебя хороводы водить — тогда меня вспомнишь. Всем им одного и того же надо.

— Угу…

— Чё «угу», чё «угу»? — Отец добродушно рассмеялся и сунул в зубы сигарету. — Понимал бы чё. Угукает…

Он нажал кнопку магнитолы, зашуршала плёнка и глубокий мужской голос душевно запел под бодренькую музычку: «Первый срок, нечаянная ходка, пацана ментовка замела…»* Отец вполголоса подпевал.

— А что у них за ситуация? — спросила Изольда.

Я не ответил. Не мог. У меня сводило олдскулы.

* * *

*Песня группы «Лесоповал»

Глава 17

Николай допил остатки кофе, которые не выплеснулись на него. Нашёл взглядом мусорный контейнер, сунул туда смятый стакан. Потом стянул испорченную липкую майку, сухой частью вытер грудь и бросил туда же. Остался с обнажённым торсом, как герой боевика к финалу фильма.

— Так. — Николай с удовольствием смотрел вперёд, туда, где теперь ничто не взрывало мозг. За исключением унылости, безликости и монотонности пейзажа. — Так, реальность мы пофиксили, метафору я понял. Возникает только один вопрос. Как мне вернуться к реальной… Эм… к обычной жизни? В человеческий мир?

В голову медленно, мерзко заползла мысль, что никакого возвращения ему никто не обещал. Скорее даже наоборот. Крохотная победа могла и вовсе ничего не означать.

Николай поспешно наклонился к ноутбуку. Уставился в экран. Именно этот самый экран годами решал все его проблемы, помогал во всех жизненных неурядицах. В любой непонятной ситуации Николай привык первым делом искать экран и клавиатуру. И как только пальцы ложились на тёплый пластик клавиш, приходила уверенность.

Надо всего лишь прошерстить как следует справку. Разобраться во всей этой канцелярщине, найти какие-то неочевидные возможности… На крайняк, можно и в космос полететь, если уж девайс даёт такую возможность. Если уж подыхать или чалиться в поезде вечно, так пусть хотя бы в космосе. Вступить в тот чрезвычайно узкий круг людей, что когда-либо покидали родную планету. Это вам не марафон пробежать и не на Эверест взобраться. Космос — это гораздо круче…

Но пальцы не успели лечь на клавиатуру. Искаженный помехами голос ворвался в пространство кабины и что-то прокаркал.

Николай подскочил. Ноут свалился с колен на пол, экран погас.

— Твою мать! — заорал Николай. — Вы совсем, что ли⁈

Голос закаркал вновь. На этот раз получилось разобрать слова:

— … ответьте диспетчеру, как слышно, приём?

Взгляд притянуло к лежащему в специальном разъёме микрофону рации. Был он там изначально? Кажется, нет. Если бы был, Николай схватил бы его первым делом. Попытался с кем-то связаться. Или умудрился не обратить внимания? Чёрт его знает.

Николай взял микрофон, нажал единственную кнопку и сказал:

— Машинист на связи, слышу. Кто говорит? Приём.

Отпустил кнопку. Из невидимых динамиков вновь закаркал голос:

— Говорит диспетчер. Необходимость срочной посадки.

— Какой, нахрен, посадки? — не выдержал Николай. — Я ещё никуда не взлетел! Приём.

— Необходимо срочно… — Шум помех. — … иров. — Шум помех. — … ости комплектации. Приём.

— Приём, приём. Не понял, что нужно сделать?

— Кнопка «Посадка пассажиров»! — заорал голос, обладатель которого, кажется, потерял терпение. Наверное, прежде ему не приходилось сталкиваться с настолько тупыми операторами многофункционального автономного электроподвижного состава.

— Кнопка «Посадка пассажиров», — повторил Николай.

Его уже не удивляло, как взгляд, будто подчиняясь чьей-то воле, притягивается к нужному месту. Вот кнопка, под ней рисунок, схематически изображающий забирающегося в вагон человечка с чемоданом.

Николай, поколебавшись, надавил кнопку. Эффект последовал моментально: поезд начал сбрасывать скорость. Николай взмахнул руками — его повело вперёд, и он чуть не рухнул на панель управления, нажимая все подряд кнопки. Вообразив возможные последствия такого падения, он выронил микрофон, сел в кресло и вцепился в подлокотники так, что пальцы заболели от усилия.

— Отправление по готовности, — буркнул диспетчер. — Конец связи.

Настала тишина. А через несколько секунд поезд замер.

— Станция город воинской славы Вязьма, — сообщил приятный женский голос, без всяких помех. — Время стоянки — две минуты. Посадка и высадка пассажиров производится через двери…

— Высадка! — завопил Николай.

Он выскочил из кресла, рванул к дверям, не обращая внимания на забытый на полу ноут. Сейчас важно было лишь одно: выбраться наружу! Пусть даже в эту Вязьму, которая всю жизнь была лишь словом, которое произносил этот женский голос из динамиков. Без денег, без ничего — плевать. Дойдёт до Смоленска пешком, хоть за сутки. А там уже всё наладится. Главное — отсюда, прочь из этой подвижной тюрьмы.

Николай замешкался в дверях. Вспотевшие ладони соскользнули с ручек. Со второй попытки удалось вырваться. Но вторая пара дверей закрылась неожиданно резво, защемила ногу, и Николай грохнулся на пол головного вагона.

Громко выругавшись, он высвободил ногу. На карачках «побежал» к двери.

— Поезд отправляется, — ласково сказал женский голос.

— Не-е-ет! — заорал Николай.

Закрывшиеся двери он мог теперь только поцеловать. Застучали колёса по рельсовым стыкам.

Перевернувшись на спину, Николай закрыл глаза и глубоко дышал. Он крепко стиснул зубы, запрещая себе расклеиваться, не позволяя себе плакать.

Рано отчаиваться. Пока ничего не ясно. Он ещё и сотой доли возможностей поезда не исследовал. Сейчас нужно вернуться в кабину, посмотреть, жив ли ноут. Если сдох — хреново. Тогда можно будет подключить вместо него смартфон. Шнур подходящий есть. Будет эффект — отлично, изучит мануал. Не будет — хрен с ним. Придётся постигать всё методом тыка. Кнопок полно, новые выдумываются на раз. Да, придётся рисковать, ну и что? Да каждый раз, переходя дорогу, ты рискуешь, что тебя собьёт какой-нибудь кретин, не разбирающий сигналов светофора.

По крайней мере, если он себя своими действиями угробит, то грешить будет не на кого. Всё сам, всё сам… И не просто так, а на пути к цели, которую сам же и выбрал.

Николай перекатился набок, приподнялся и замер. Подумал, что мысли эти как будто чужие. Раньше он бы не стал так думать. Но чужими они не ощущались. Наоборот, шли словно из самой глубины души.

Ну и что это значит? Типа, повзрослел, что ли? Смешно, ага.

Фыркнув, Николай встал, расправил плечи, глубоко вдохнул.

— Ну, ладно, су…

Он осекся. Сердце приостановилось. Чувство было такое, словно окатили ведром холодной воды. Кожа на голове стянулась, и волосы поднялись дыбом. А он-то думал, что это просто выражение такое…

Три места были заняты. На первом сидел Тимур. Рядом с ним, положив голову ему на плечо, сидела симпатичная блондинка, с которой они уже однажды встречались — кажется, Изольда её зовут. А напротив них, привалившись головой к стеклу окна, сидел какой-то мужик.

Все трое спали, словно обычные пассажиры, утомлённые долгой дорогой.

— Тимур! — заорал Николай и рванулся к единственному знакомому лицу.

Схватил его за плечи, затряс.

Голова девушки соскользнула с плеча Тимура, сползла ему на колени. Медленно, как будто двигаясь под водой, девушка свернулась калачиком, поджала ноги, обняла их и продолжила спать в такой неудобной позе, рискуя свалиться каждую секунду.

Тимур открыл глаза. Взгляд его не был живым. Глаза как будто заволокло туманом, зрачки и склеры едва различались. Николай отпрянул.

— Первый срок, — пробормотал Тимур.

— Че… Чего? — сипло выдавил Николай.

— Первый срок. Нечаянная ходка. Пацана ментовка замела.

Закончив фразу, Тимур закрыл глаза. Левая рука легла на плечо девушки и застыла.

— Ты, блин, что, поглумиться сюда пришёл⁈ — заорал совершенно сбитый с толку Николай.

Никто ему не ответил. Пассажиры спали. Поезд продолжал путь.

* * *

Боря отобедал дома в одиночестве. Вкушал тушёное мясо. Охренительно вкусное, кстати говоря. Только теперь, оглядываясь, я начал кое-что соображать про его семью.

Учитывая эпоху — где-то середина девяностых — жилище можно было назвать богатым. В кухне имелись микроволновка, электрочайник, импортный холодильник. Духовой шкаф. Стулья — качественные, металлические, с мягкими сидушками. Вся сантехника меняная, не советский ширпотреб. Пол в кухне выложен красивой плиткой. В общем, если перенести эту кухню на четверть века вперёд, то — такое себе, среднепаршивое помещение с дико устаревшим оборудованием и неумелыми претензиями на роскошь. Но для своего времени…

Н-да. В целом, понятно, что папка у Бориски непрост. И почему молоденькая училка так топорно и неумело пытается влезть к нему в койку, тоже объяснимо. Кому-кому, а учителям в девяностые жилось, судя по воспоминаниям моих родителей, сильно не очень. Как, впрочем, и большинству бюджетников.

— Поневоле хочется процитировать анекдот про грузина, который в русском магазине пытался купить курицу.

— Что? — встрепенулась Изольда, видимо, поглощённая вкусовыми ощущениями. — Какой грузин?

— Ну, он берёт куриное яйцо и спрашивает: «А гдэ мама?»

— Боюсь, ответ не такой весёлый, как этот анекдот…

— То понятно. И всё-таки. Хотелось бы понимать, что случилось. Ушла? Погибла? Болезнь?

— Так ли уж это важно?

— Для Бори, наверное, важно…

— Вряд ли ушла. Да ещё и бросив детей. Мне кажется, от таких, как этот Анатолий Борисович, не уходят.

— Ну, слушай. Это у нас — стереотипность мышления. Типа, муж-тиран, несчастная женщина, не может выбраться из-под гнёта, не может оставить детей… Женщины, знаешь ли, тоже разные бывают.

— Ты что хочешь сказать?

— Ну, почему-то же Анатолий Борисович считает всех женщин меркантильными шалавами. Вряд ли эта идея созрела у него после того как верная жена погибла в автокатастрофе.

— Какая-то странная меркантильность. Уйти от человека, который, судя по всему, в текущих реалиях весьма крепко стоит на ногах.

— Мы ж не знаем, может, когда она ушла, он ещё не так крепко стоял. А может, нашла кого-то, кто стоял покрепче. Свинтила, вон, в Москву…

— Ну… Может быть. Да. Скорее всего, ты прав.

— Примем как рабочую гипотезу.

Приняли.

Поев, Боря вымыл тарелки и отправился в свою комнату. Там он вытащил из-под кровати ящик с игрушками и начал развязывать войну пластиковых солдат с оловянными.

Вскоре вернулась сестра. Мы слышали, как она разувается в прихожей. Скоро сунула нос в детскую.

— Ты поел?

— Угу, — отозвался Боря, глянув на сестру мельком.

— Хорошо. Пойду ужин готовить.

— Тыщ, ту-дущ! — Это взорвалась бомба, разметав целый отряд оловянных солдат.

Пластиковые кинулись в образовавшуюся брешь с победными воплями.

— Пластмассовый мир победил, — прокомментировал я. — Увы, всё как всегда.

У серых безликих оловянных советских солдатиков и вправду было исчезающе мало шансов против ярких красивых «конфетных» воинов китайского производства.

— Скоро закончится наш первый день, — сказала Изольда. — Обсудим всё и подведём итоги сейчас или потом, в постели?

— Потом, в постели. Такое ощущение, будто мы женаты уже несколько лет.

— Да, у меня тоже похожее.

— Может быть, давай поженимся?

— Что?

— Ну, когда всё закончится. Если закончится. Ты поняла.

— Ты серьёзно?

— А почему нет? Тебе всё равно через год паспорт менять. Если что-то не понравится — новый сделаешь без ЗАГСовского штампа.

— Тимур, я… Я даже не знаю, как реагировать. Ты издеваешься?

— Нет. Просто я вдруг понял, что для видящих весь институт брака, по сути, фикция. Сижу вот, думаю…

— Есть венчание в церкви. Это — не фикция.

— Хм. Про венчание я как раз не подумал.

— Ничего удивительного. Это сейчас не так модно.

— Да фиг с ней, с модой. Давай повенчаемся. Ты согласна?

— То есть, ты делаешь мне предложение, я правильно тебя понимаю? Сейчас, в голове у восьмилетнего р, когда мы делим на двоих одно тело?

— Ага. Есть надежда войти в топ самых необычных обстоятельств, при которых когда-либо кто-то делал предложение.

— Да.

— Может, даже возглавить его… Погоди. «Да» — в смысле? Ты согласна?

— Да, согласна.

— Так… просто?..

— Ты ведь сам говорил, что мы были друг другу суждены. Я должна была влюбиться в парня с дредами, и именно поэтому мне была дана такая долгая жизнь.

— А дочку Лизой назовём? Я, там, типа, обещал…

— Лиза… Елизавета… Да, красивое имя.

— Ну, вроде основные моменты порешали пока. Что там у нас дальше по плану?

Дальше по плану с работы вернулся отец.

* * *

Света — так звали борину сестру — кинулась разогревать ужин. Она приготовила макароны по-флотски ещё три часа назад. Зачем так рано — не объяснялось. Я предположил, что у отца ненормированный рабочий день, и нагрянуть он может в любой момент. Поэтому готовить ужин Света начинала сразу же, как возвращалась со школы, и если тот успевал остыть, в игру вступала микроволновка.

Отец был немногословен. Это меня тоже озадачило. Тогда, в машине, он говорил с Борей считай, в режиме монолога. Чего за «профессиональными» молчунами я не замечал.

— Помнишь учительницу? — отозвалась на мои мысли Изольда.

— Ага, и что?

— Ей он тоже едва пару слов сказал.

— Думаешь, комплексует при женщинах?

— Едва ли это можно назвать комплексом… в привычном понимании.

— А что тогда?

Изольда не ответила. В её молчании мне почудилось предложение смотреть дальше самому. Мол, лучше один раз увидеть, чем сто раз тебе это объяснит бесплотный голос в чужой голове.

— Мясо в воде тушила? — спросил отец, разламывая вилкой шарик фарша.

— Да, — блеклым голосом сказала Света.

— Я тебе сколько раз говорил, что в соусе вкуснее?

— Он закончился.

— И что? Забыла, где деньги лежат?

Света промолчала. Боря быстро, но без аппетита закидывался макаронами. Судя по тому, что говорили мои вкусовые рецепторы, у него претензий к ужину не было. По крайней мере, насколько моё сознание интерпретировало сигналы от этих самых рецепторов. Чего вообще требовать от домашней еды? Съедобно, насыщает, не убивает — значит, делает сильнее. Вот и всё. А носом крутить можно в ресторане. Туда для того и ходят.

— Я не слышу ответа на вопрос.

Вот теперь я почувствовал разом возникшее и окрепшее отвращение к этому человеку. Благо, ещё на предыдущей работе успел таких повидать… Таким, где бы они ни оказались, необходимо сразу же достать свой прибор и требовать, чтобы все признали: у него самый большой. Если кто-то хотя бы краем глаза выразит тень сомнения — всё. Туши свет, бросай гранату.

Нескольких таких клиентов я осознанно слил. Ну чувствуют они отношение и не успокаиваются. Так и стараются сломать. Придирками, хамством, откровенными наездами. Нахрена — сами не понимают. Я тоже в психологи не нанимался. Потому сливал. У других нормально складывалось. Кому не поперёк шерсти ходить на цыпочках и кланяться в ответ на любой выпад.

Однако работа тем и хороша, что от неё ты можешь отказаться. Благо, страна свободная в этом плане. Семья — дело другое. Особенно если ты в этой семье ребёнок. И на дворе девяностые, когда всем на всех класть с высокой колокольни. И неизвестно ещё, что хуже — семья со злобным арбузером или детдом, где тебя будут по прайсу в аренду сдавать.

— Нет. Не забыла, — чуть слышно сказала Света.

— В чём проблема?

— Я не подумала…

— Тебе не надо было. Надо было просто сделать так, как тебе сказано. Ты выбрала забить х… болт.

Во время заминки заботливый папаша метнул взгляд на любимого сыночка. Которому, видимо, до поры не полагалось слышать нехорошие слова. Ну или не полагалось их слышать от отца. В самом деле: должна же школа чему-то ребёнка учить, не всё родителям мучиться.

— Я так больше не буду, — пролепетала Света.

— Ну, посмотрим. — Отец отодвинул пустую тарелку. — Посуду вымоешь — ко мне зайди, поговорим.

Предчувствия у меня были крайне хреновые. Чего ждать от этого «поговорим»? Мысли бродили разные, от некоторых натурально тошнило.

Вдруг до меня дошло, что чувство тошноты — нифига не метафорическое. Борю действительно тошнило. На тарелке осталось буквально несколько макаронин с затесавшимися меж ними серыми кусочками фарша.

— Доедать будешь? — спросила Света.

— Не хочу, — буркнул Боря.

— Ну, иди тогда.

— А чай пить будем?

— Н-не знаю. Нет. Тебе вскипятить?

— Угу!

— Ладно, я позову.

Ей хотелось остаться одной, наверное. Боря не уходил. Вредность этого пацана зашкаливала за все мыслимые границы. Похоже, в семье во всём брал пример с отца.

Света не стала настаивать. Вздохнула, набрала чайник и нажала кнопку. Тот почти сразу начал шуметь. Света собрала в мойку посуду, и тут где-то в недрах квартиры хлопнула дверь.

— Светка, твою мать, я что сказал⁈

— Я…

— Я тебе сказал, посуду помыла и ко мне зашла! А не чаи гонять.

Глава 18

Света заметалась от мойки к выходу, обратно. Выключила чайник, тут же дрожащей рукой его включила.

— Я помою, — сказал вдруг Боря.

— Точно? — Взгляд, который метнула на него Света, был жалким.

— Угу.

Она ушла. Боря вылез из-за стола и начал мыть посуду.

— Блин, я не знаю, что думать про этого пацана, — сказал я. — Такое чувство, что им управляет генератор случайных чисел.

— Либо мы просто его не понимаем. Чего-то важного.

— Да что тут понимать? Ты либо ведёшь себя как нормальный человек, либо как кусок дерьма. А этот и так, и так умудряется.

— Знаешь… у человека может быть весомая причина вести себя как кусок дерьма.

— Самооправдание.

— Как знать.

Боря быстро справился с посудой. До сушилки, правда, не дотягивался. Попробовал — не вышло. Чувствовалось, что расстроился. Из-за роста ему комплексовать всю жизнь. И всю жизнь, как отец, будет пытаться компенсировать этот досадный недостаток растопыренными пальцами и выдвинутой вперёд нижней челюстью.

До тех пор, пока какая-то муха не укусит его и не заставит сесть ночью пьяным за руль.

Сложив тарелки с вилками на застеленную чистым полотенцем тумбочку, Боря взял оттуда фарфоровый заварочный чайник. Открыл, увидел там кучку мокрой заварки. На несколько секунд завис, потом принял смелое управленческое решение. Поставил чайник на стол и залил «вторяки» крутым кипятком. Водрузив сверху крышечку, на цыпочках пошёл в прихожую.

Дверь в комнату отца не была закрыта полностью. В темноту прихожей выбивался клин света. К этому клину и крался Борис, от усердия высунув кончик языка. Будто это могло ему как-то помочь остаться незамеченным.

— Я тебя в последний раз спрашиваю, что за хрень творится, Света? — В голосе отца зрела буря.

— Ничего не творится, — лепетала сестра.

— Да ладно? Ко мне борькина классуха сегодня днём подходила. Есть что сказать? Ничего не вспоминаешь?

Молчание.

— Светка… Я тебе сколько раз говорил, меня бесит, когда я не получаю ответа. Нравится молчать? Фигня вопрос, давай тебя в монастырь отдадим. Связи есть, возьмут. Там молчи хоть до второго пришествия. А когда отец с тобой говорит — отвечай на вопросы.

— Мы опоздали.

— Я знаю, что вы опоздали! Вы,… постоянно, вы каждый день опоздали! Я хочу, чтобы ты мне объяснила, какого хрена вы опоздали! От тебя требуется всего нихрена: приготовь пожрать, держи дом в чистоте и отводи вовремя брата на учёбу! Ты ничего сделать не можешь!

— Я…

— Молчи, когда я говорю. Спрошу — будешь отвечать. У нас с тобой был договор. Ты всю эту хреновину делаешь так, чтобы у меня голова не болела, я тебе помогаю поступить, куда ты там хочешь. И я постоянно вижу, что ты на наш договор положила болт.

— Папа, я…

— Я сейчас говорю, не смей меня перебивать! А вообще, знаешь, что? А меня достало. Хрен с ним, я найму эту, сука, как её — домработницу, горничную, чёрта лысого! Она всё сделает, это не вопрос. А ты — ты вали, куда знаешь.

— Но, папа, я…

— Чё «я»? Чё ты якаешь мне тут⁈ От тебя требовалось тупо встать пораньше и привести пацана в школу вовремя! Ты не вывозишь даже этого, какой тебе, нахрен, институт, какое тебе образование, ты домохозяйкой даже быть не можешь. Что мать твоя, наркоманка безмозглая, что ты — такая же. Не торчишь ещё, не? Ну-ка руки вытяни. Вены покажи, сказал!

Боря стоял, прижавшись спиной к стене и улыбался в темноту странной улыбкой. Я чувствовал, как по подбордку его течёт слюна.

— Слышь, я не понял, это что за взгляд такой? Тебе рассказать, что я делаю, когда на меня кто-то так смотрит? Или тебе показать⁈

— Про маму… Не смей… — чуть слышно произнесла Света.

— Что-о-о⁈

Судя по всему, Света стояла недалеко от двери, а отец — в дальнем конце комнаты. Теперь послышались шаги. Буря разразилась. Искать укрытия было поздно.

И в этот самый момент я почувствовал, как мимо нас с Изольдой что-то пронеслось. Что-то знакомое, но уже почти забытое. Я не видел его, но, если верить какому-то шестому чувству, это был пожиратель. Тот самый пожиратель, который, несмотря на всю силу и все преимущества своего положения, отчаянно хотел перестать быть пожирателем.

Боря поднял руку и вытер подбородок рукавом домашней футболки. Повернувшись, он толкнул дверь в комнату и вошёл внутрь.

Яркая люстра. Двуспальная кровать, этажерка с пустыми полками. Вытоптанный ковёр на полу. И отец, застывший в одном шаге от Светы с занесённым кулаком. Втянувшая голову в плечи Света.

— Борь… — Отец переключился мгновенно. Кулак разжался, ладонь прошлась по коротким волосам, будто целью жеста было именно это. — Ты иди к себе, поиграй. Мы тут со Светой разговариваем.

— Соус я выкинул, — сказал Боря.

Отец моргнул.

— Что?

— Я выкинул твой соус вчера. Потому что он мне не нравится.

— Ну… — Отец выглядел озадаченным. — Сказал бы.

— А в школу я специально опаздываю. И Света из-за меня опаздывает.

Глаза отца вновь налились кровью. Он перевёл взгляд на Свету.

— Слыхала? Пацану восемь лет, он твои косяки на себя берёт. А ты, дылда…

— Да какого хрена с тобой не так⁈ — перебил Боря, повысив тонкий голосок. — Чего ты пытаешься добиться? Сам себе хочешь доказать, что все бабы — твари, недостойные мужиков? Ну так найди себе мужика и живи с ним, поимеешь уважение от своих пацанов.

Отец отшатнулся.

— Ты… Ты чё сказал? Ты сам понял, чё ты сказал сейчас⁈

— Чё, серьёзно, да, это я сказал? Не Светка чревовещает? Уверен? Сенсационные новости: твой сын растёт мудаком! А ты хлопаешь в ладоши от восторга.

Восьмилетний пацан не мог так говорить от слова «никогда». Все утратили дар речи. И Света, и отец, и мы с Изольдой. Но отец опомнился первым.

Прыжком дикого зверя он очутился рядом с Борей, схватил его за грудки, поднял и прижал к стене. Затрещала ткань футболки, прыгнула, стукнула висящая на стене иконка.

— Папа, нет!

Света кинулась на подмогу. Отец не глядя махнул левой рукой, и сестра, вскрикнув, упала на пол. Боря чуть перекосился — его держали несимметрично — но отец тут же вернул руку на место. И налитые кровью глаза уставились в самую душу. Во все три души, сейчас содержавшиеся в этом крохотном теле.

— Ты кто такой? — прошипел отец.

— Я — тот, кто ночью проберётся в твою комнату и перегрызёт тебе глотку во сне, — в тон ему ответил Боря. — Если ты ещё хоть пальцем Свету тронешь. Или про маму что-то вякнешь. Которую ты довёл… Даже я это помню.

Руки разжались. Боря шлёпнулся на пол, больно ударившись задницей.

— Вон отсюда пошёл. Вон пошли, оба! — заорал отец, брызгая слюной.

Боря не мог встать. Я ощущал все его мышцы как кисель.

Рядом оказалась Света. Левая щека у неё сделалась пунцовой от почёчины. Помогла брату подняться.

Как только они вышли в прихожую, дверь оглушительно хлопнула. Внутри что-то упало. Я предположил, что икона. Отец заматерился.

Брат и сестра ввалились в освещённую кухню. Боря опустил взгляд, увидел огромное тёмное пятно на шортах и заныл. Колени затряслись, буквально колотясь друг об друга.

Свете понадобилось время, чтобы сообразить, в чём беда. Её саму колотило, как в лихорадке.

— Так, — шёпотом сказала она. — Иди… Иди в душ. Я чистое принесу.

И втолкнула брата в ванную. Закрылась дверь. Через мгновение загорелся свет. Дрожащий мальчишка принялся снимать мокрые шорты.

— Темнеет, — прошептала Изольда. — Ты видишь?

И вправду, какой-то потусторонний мрак затягивал картинку. Я вдруг понял, что вижу Бориса со стороны. Как в том своём детском воспоминании видел себя. Я уже не был привязан к нему, как и Изольда, находящаяся рядом со мной.

Мы успели увидеть, как раздевшийся мальчишка запихал одежду в корзину для грязного белья и попытался влезть в ванную. Как с бортика соскользнула дрожащая нога, и он предпринял вторую попытку. А потом темнота сгустилась окончательно. Всё исчезло.

Только мерное постукивание вагонных колёс по рельсовым стыкам.

И я открыл глаза.

* * *

Видя чистую, ясную, незамутнённую радость Николая, я всерьёз задумался о том, чтобы завести детей. Вслух этого, конечно, не сказал — пацан ведь считает себя дофига взрослым — но мысль затаил. Николай меня даже обнял в порыве искренних чувств.

Возможно, ему также хотелось обнять и Изольду, возможно, даже сильнее, чем меня, но ему мешала сохранившаяся, несмотря на все жизненные перепетии, застенчивость. А обниматься с сидящим напротив нас Борей Николаю не хотелось совершенно, он едва на него взглянул. Впрочем, Борис отвечал ему полной взаимностью. Он с изумлением оглядел свои руки, убедился, что они взрослые, и посмотрел на меня.

— Получилось? — спросил он.

— Ну, выглядело так, как будто бы да, — сказал я, тоже в удивлении оглядываясь.

— Там какой-то мужик в рации, — тараторил Николай, — сказал остановиться, взять пассажиров. Я нажал, поезд остановился, хотел выскочить, а двери… А тут вы… Там кабина, там, короче, можно что угодно, только остановка — череп. И только я могу. А ноут не работает. Я телефон хотел.

— А почему я до сих пор здесь? — Голос Бориса, привыкшего по жизни нагибать и доминировать, легко перекрыл бессвязное лопотание Николая. — Разве я не должен был вознестись?

Изольда открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут в разговор вмешался голос, которого я надеялся не услышать больше никогда в жизни.

— Отсюда не возносятся.

Мы с Изольдой вскочили, как подброшенные. Борис не отставал. Он в прыжке ещё и развернулся, чтобы лицом к лицу встретить своего бывшего босса.

Возле дверей стоял Маэстро. Правым плечом он опирался на поручень, в левой руке вертел трость. Вдоволь насладившись нашей реакцией, улыбнулся.

— Не знал, какая маска вам больше понравится, решил поэкспериментировать.

— Это чёрный обходчик, — пояснил я для тех, кто был, возможно, не до конца в курсе происходящего, а именно — для Бориса.

— Верно, — кивнул чёрный обходчик, напяливший личину Маэстро. — И вы все бессрочно у меня в гостях. Глупо, глупо… Я ведь предупреждал вас, что вы затеяли опасную и бессмысленную игру. Предупреждал… Вы могли отказаться от этой идеи, выбросить мальчишку из головы и позволить всему идти своим чередом. Но вы решили попробовать усидеть на двух стульях одновременно. И что в итоге? Ваш подвиг закончился ничем. Вы победили, сделали невозможное, сделали из пожирателя готовую к вознесению душу… И затащили её туда, откуда нельзя выбраться.

— Мы шли тем путём, который указал Ангел, — сказала Изольда.

— Ангел! — Лицо Маэстро скривилось, как будто он укусил подгнивший лимон. — Ангел преследует свои цели. Возможно, он просто хотел списать вас со счетов. А возможно, вы неверно поняли его ответ. Неважно. Здесь у всех вас есть лишь два пути. Кататься вечность или раствориться, подобно пустышкам. Хотя на самом деле путь лишь один. Ничто человеческое не может длиться вечность…

— Да пошёл ты, дед! — Николай показал чёрному обходчику неприличный палец. — Я могу управлять этим сраным поездом как хочу!

— Правда? Ну, попробуй.

Николай кинулся к дверям в соседний вагон или в кабину машиниста. Рванул их в разные стороны — те даже не шелохнулись.

— Какого⁈ — Он продолжал биться возле дверей под тихий смех чёрного обходчика.

— Да, ты мог управлять поездом, мальчик. И мог отсюда выбраться. Но ты ещё до того, как оказался здесь, связал свою судьбу с чужой, доверил свою судьбу другим. И они на это согласились. Вот теперь вы здесь. В тупике, из которого нет выхода. Как связанные узлом дождевые черви.

Я вспомнил, как в самом начале моей «карьеры» проводника я в одиночку отправился разбираться с призраком, которого Даниил Петрович увидел возле своего дома. Вляпался в ловушку Маэстро и едва не умер, но мне на помощь пришёл Ван. И как Ван потом сокрушался, что вмешался в мою судьбу, связал её со своею.

Тогда я списал это по статье «восток — дело тонкое». Но сейчас пришло понимание, что связанные судьбы — это не просто восточное бла-бла-бла.

Николай ждал помощи от нас, мы хотели помочь Николаю. И он, и мы отклонились от своих судеб.

— Верно, — посмотрел на меня «Маэстро». — За каждый выбор полагается расплата. Это — ваша. Единственный, кому я немного сочувствую, это ты. — Он перевёл взгляд на Бориса. — Ты прошёл свою дорогу искупления. Ты мог бы достичь Света. Но ради тебя я не остановлю поезд. Прости. Но тебе просто не повезло.

С этими словами чёрный обходчик исчез. Николай, зарычав, обессиленно свалился на пол возле дверей.

Поезд продолжал ехать. Электронное табло показывало скорость — 199 км/ч — и пункт назначения: Vechnost'.

* * *

Телефонный аппарат, установленный в кафетерии, звонил нечасто. А вернее сказать, не звонил почти никогда. Все, кому нужно было поговорить с Мстиславой Мстиславовной, приходили лично. Когда аппарат задребезжал, Мстислава посмотрела на него с удивлением. И тут же нахмурилась — в сердце шевельнулось нехорошее предчувствие. Она сняла трубку.

— Слушаю.

— Мстислава Мстиславовна! — Алинка с ресепшена. Голос растерянный. — Добрый день, извините, что беспокою. Тут звонит какая-то женщина, говорит, что она мама Тимура. Спрашивает вас.

Нехорошее предчувствие переросло в уверенность. Но Алинке знать о её предчувствиях уж точно не стоит.

— Ну давай её сюда, коли спрашивает, — буркнула Мстислава.

Короткий гудок. И взволнованный голос:

— Алло? Мстислава Мстиславовна?

— Я самая.

— Здравствуйте. Вы — начальница Тимура?

— Я.

— Тут… Вы извините, пожалуйста, я не стала бы… Но он попросил вам позвонить. А его телефон не отвечает! И домой он не пришёл. Тимур, конечно, взрослый человек, я всё понимаю, но…

— Милая, не волнуйтесь. — Мстислава постаралась говорить спокойно и мягко. — Попросил — позвонили, всё правильно сделали. Что случилось?

— Тимур приехал к нам позавчера. Мы с его отцом живём в Вязьме; вы знаете, наверное…

— Знаю. На какую-то встречу собирался.

— Да, на вечер встреч выпускников. Всё было хорошо, они с его девушкой, Изольдой, ушли туда вчера. Школа прямо у нас во дворе, тут буквально десять минут! Но он не вернулся. Я утром заглянула в комнату — Тимура нет. Хотя вещи все на месте, и его, и девушки. И видно, что ночевать не приходили. Я звоню — Тимур не отвечает! Я уже собралась в школу бежать, и вдруг на столе записку увидела.

— Записку?

— Да, да! Сейчас… Вот: «Мам, пап! Не волнуйтесь, пожалуйста, со мной всё в порядке. Если случится что-то, что вас удивит, а я не буду подходить к телефону, позвоните по этому номеру Мстиславе Мстиславовне. Больше никуда звонить не надо! Искать меня не надо! И волноваться тоже. Просто подождите. Чуть позже я всё объясню. Вы у меня молодцы. Люблю. Тимур».

Глава 19

Женщина в трубке замолчала.

— Спасибо, что позвонили, — заговорила Мстислава. Отговорку пришлось придумывать на ходу. И говорить как можно убедительнее — женщина на том конце провода должна ей поверить. — Тимур знал, что я могу его срочно перекинуть на другой участок работы, вот и решил вас предупредить. У нас тут аврал, Тимуру и Изольде пришлось срочно уехать в Гжатск. Я им позвонила поздно вечером, еле успели билет взять на последнюю электричку. За вещами не заехали, конечно.

— В Гжатск? — Женщина удивилась. — Но зачем? Тимур — не пожарный и не врач скорой помощи, он аквариумы обслуживает! Какие на такой работе могут быть авралы?

— Ох, вы себе не представляете! — Мстислава поймала нужный тон и дальше говорила уже уверенно. — Сейчас эти аквариумы — из такого дерьма делают! А на вид не различить, плохой или хороший. Стоит этак с водой — год, другой, а потом как лопнет! Ежели, скажем, маленький — ерунда, конечно. Хозяева поворчат, воду приберут, да и ладно. А ежели в нём тысяча литров? А ежели десять тысяч?

— Неужели бывают такие аквариумы?

— Конечно! Чего ж им не бывать. — Мстислава понятия не имела, какие бывают аквариумы. Но долгая жизнь приучила думать, что на свете бывает что угодно, и даже сверх того. — Сдуру-то да с блажи, да если не знаешь, куда деньги девать — чего только не сотворишь. Представляете, сколько из этакой дурищи воды выльется? Да рыб еще сколько! Да прочей пакости.

— Ох. Ну да, конечно…

— Которую ночь не сплю, — пожаловалась Мстислава. — Две недели назад началось. Видать, партия бракованная была, которую мы продали. То один клиент звонит — аквариум лопнул, то другой. Тимур попросился в Вязьму, я сказала — езжай, только, ежели чего, будь готов бежать хоть среди ночи. Так вот мы с ним договорились.

— Надо же. Тимур ничего не рассказывал…

— Так и правильно делал, хорошего сына воспитали. Зачем ему родителей тревожить понапрасну? Может, пронесло бы, и не случилось бы ничего. Ан, нет! Самая здоровая дура, которую продали, в Гжатск уехала. А нынче ночью возьми да лопни. Я Тимуру позвонила, давай, говорю, ноги в руки да бегом! Он и побежал.

В кафетерий вошёл Денис. Увидев начальницу разговаривающей по телефону, заинтересованно присвистнул. Облокотился о прилавок и принялся слушать.

— А чем же Тимур поможет? — продолжала расспрашивать женщина. — Если аквариум уже лопнул?

— Как это — чем? Рыбок соберёт, покуда не сдохли. Посадит куда-нибудь… Не знаю, хоть в бочку пожарную.

Денис гыгыкнул. Мстислава показала ему кулак.

— Да, в самом деле… А почему Тимур к телефону не подходит?

— Дак аквариум в деревне стоит.

— В деревне?..

— В коттеджном посёлке, — вспомнила правильные слова Мстислава. — Там связи нету. Богачи дурные специально домов понастроили в самой глуши, чтобы не дозвонился никто. Отдыхают от этих… от трясов?

— От стрессов, — негромко подсказал Денис. — Или от тру́сов? Или от трусо́в? Вы что сказать-то хотите?

Мстислава повторно погрозила ему кулаком.

— … от стрессов. Бешеные деньги за это платят… В общем, милая, вы не волнуйтесь. Как только Тимур с делами закончит, так сразу сам вам позвонит.

— А когда это будет?

— Сложно сказать. Но, думаю, к вечеру. Самый край — завтра.

— Ясно. Спасибо вам большое! Извините за беспокойство.

— Да чего уж. Это вы не серчайте, что сыну с вами побыть толком не дала. После отгул возьмёт, обещаю.

— Спасибо! Всего доброго.

В трубке загудели гудки. Мстислава выдохнула и положила её на рычаг. Трубка отчего-то продолжала гудеть. Денис протянул руку, поправил трубку. Гудки прекратились.

— Чёрт бы побрал это бесовство, — высказалась Мстислава.

И тут же телефон зазвонил снова.

— А потому что нечего чертыхаться на технику, — назидательно сказал Денис. Снял трубку. — Алло! Смольный слушает.

— Не валяй дурака, — буркнула Алина. — Мстислава Мстиславовна там?

— Покурить вышла, — глянув на недовольное лицо начальницы, соврал Денис. — Не ожидала второго снаряда в ту же воронку.

— Сказать, чтобы перезвонили?

— А кто там?

— Какая-то женщина из Вязьмы. Говорит, что её зовут Софья Андреевна, и у неё к Мстиславе Мстиславовне важное дело.

Денис взглянул на Мстиславу. Та нахмурилась и протянула руку за трубкой.

— Соединяй. — Денис передал трубку Мстиславе.

* * *

— Здравствуй, Софьюшка, — сказала Мстислава. — Ты ли?

— Я, Мстислава Мстиславовна. Здравствуйте. Сколько лет, сколько зим.

— Долгонько, да… Что там с нашим Тимуркой?

— Ох.

Софья тяжело вздохнула, но это было единственным, что себе позволила. Дальше говорила чётко, внятно, без эмоций и восклицаний.

В школе, где учился Тимур, и куда пришёл вчера на вечер встреч выпускников, находится станция вознесения…

— Давно? — перебила Мстислава.

— Да не то чтобы. Лет сто пятьдесят.

— Ясно. Потому и не знаю. Смотрящая — ты?

— Я.

— А со старым пунктом что? Чего тебе в монастыре не сиделось?

— Ох, это длинная история. Потом расскажу.

Мстислава неодобрительно покачала головой — не любила прыжки с места на место. Трёх веков не пройдёт, а они уже куда-то прыгают! Ровно блохи на собаке, право слово… Но ворчать не стала, слушала рассказ.

Вчера вечером Тимур помог Софье вознести сложную душу. Сделал это с помощью артефакта, пробуждающего воспоминания призраков. А потом сообразил, что тот же артефакт можно применить к перерожденному пожирателю, которого притащил с собой.

— Мне изначально не понравилась эта идея, — хмуро сказала Софья. — Возносить пожирателя, пусть даже перерождённого — что за блажь? Но вы, полагаю, знаете, каким настойчивым может быть Тимур.

— Да уж. Кому знать, как не мне.

— Я пыталась его убедить хотя бы отложить эту затею, восстановить силы. Вознесение было сложным, Тимур устал. Но этот призрак, бывший пожиратель, вдруг начал истаивать. Откладывать было нельзя.

— Ясно. И что?

— Да пока ничего хорошего. Тимур запустил метроном, это тот самый артефакт, вчера вечером в начале двенадцатого. Сейчас девять часов утра, а они с Изольдой лежат в креслах в тех же позах, в которых я их оставила перед уходом. Дыхание едва заметно, в сознание не приходят.

— А призрак?

— Стал полупрозрачным. По моим прикидкам, просуществует ещё около суток.

— Призрак тоже не двигается?

— Да.

— Ясно. Сама-то как? Не мешают они тебе?

— Да чему тут мешать? Лето, занятий нет. В человечьем мире школа пустая стоит. А наша работа — это наша работа, идёт да идёт своим чередом. Сотрудников я предупредила. Могу чем-то помочь?

Мстислава грустно усмехнулась.

— Кабы могла — неужто бы уже не сделала? Чай, ты не первый день смотрящая. Сама всё знаешь.

— Увы.

Они попрощались. Мстислава положила трубку.

— Застлял? — послышался голос от двери.

К Мстиславе и Денису подошёл Ван. Мстислава мрачно кивнула.

— А ведь говорили дураку — не лазь! — Она в сердцах хлопнула ладонью по прилавку. — Сдался тебе этот пожиратель! Так ведь нет же. Упрямый, чёрт бы его побрал…

Денис развёл руками.

— Был бы не упрямый, видящим не стал бы. Что будем делать?

— А что тут делать? Доставать Тимурку с Изольдой надо, где бы ни были.

— А где они?

Мстислава помрачнела ещё больше. Открыла было рот, но тут телефон зазвонил у Дениса.

— Ева, — взглянув на экран, доложился Денис. Поднёс телефон к уху.

— Алло.

— Привет! Ты случайно не знаешь, где Тимур? Он со вчерашнего дня на звонки не отвечает.

— Случайно знаю. Тимур в Вязьме, пытается вознести бывшего пожирателя.

— А это надолго?

— Представления не имею. Могу сказать только одно — Тимур этим занимается уже почти двенадцать часов.

— Двена… Сколько⁈

— Ты всё услышала правильно.

— Кошмар! И какие перспективы?

— Ну, мягко говоря, туманные.

— Прекрати! Ты можешь ответить нормально?

— Если бы мог, ответил бы. Говорю, что знаю, не больше не меньше. Перспективы — так себе.

— Я сейчас приеду к вам! — В трубке загудели гудки.

Мстислава осуждающе посмотрела на Дениса.

— Она-то здесь зачем?

— Она — сильная девочка, и Тимур для неё не чужой человек. Пусть приезжает. Нам сейчас никто из видящих лишним не будет.

Ван одобрительно кивнул.

Ева появилась через пятнадцать минут, раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

— Бегом бежала? — спросил Денис.

— На самокате. Это быстрее, чем такси дожидаться.

— На мотоцикле ещё быстрее. Научить?

— Ты можешь думать о чём-то, кроме мотоциклов⁈ — возмутилась Ева. — Тимур там… А ты!

Мстислава погрозила пальцем.

— Не барагозь. И ты, Дениска, уймись, заигрывать после будешь. Сейчас, коли мы все вместе собрались, давайте вместе и думать, как Тимурку вытаскивать.

— Надо ехать в Вязьму! — объявила Ева.

Денис покачал головой.

— Если бы надо было ехать в Вязьму, мы бы уже ехали… Нет. Для нас то, что Тимур с Изольдой физически находятся там, не меняет ровным счётом ничего. В Вязьме они, в Антарктиде, или в соседней комнате — без разницы.

— Тимур с Изольдой сейчас в призрачном мире, — сказала Мстислава. — Пытаются помочь этому своему…

— Борису, — подсказала Ева.

— Да. И, ежели находятся в призрачном мире вот уже десять часов, значит, увязли крепко.

— Увязли?..

— Не могут сделать то, для чего там оказались, — пояснил Денис. — Может быть, для них прошло несколько минут, а может, не одна неделя. Суть та, что вознести Бориса не получается. А находиться в призрачном так долго по реальному времени — не нормально. И опасно.

— Опасно? — Голос у Евы дрогнул.

— Увы. Силы видящих не беспредельны. А призрачный мир отбирает эти силы тем больше, чем дольше в нём находишься. Зайдёшь на пару минут — ничего не почувствуешь. Проведёшь в призрачном мире час — выйдешь с ощущением, что вагоны разгружал. А уж если застрял на десять часов…

— Келдык, — сказал Ван. Чиркнул себя пальцем по горлу.

Ева охнула.

— А Тимур об этом знает?

— Изольда точно знает. А Тимур, если и не знал доподлинно, на себе почувствовал.

— Почему же они не возвращаются?

— Вот в этом и вопрос. Быть может, не хотят, потому что всё ещё надеются вознести Бориску. А быть может, просто не могут — слишком крепко увязли.

— Тогда давайте их искать в призрачном мире!

— Давайте. Куда направимся? Последняя информация, которая у нас есть: Тимур и Изольда погрузились в воспоминания Бориски. Ты знаешь, где это?

Ева поджала губы. Пробормотала:

— Как же у вас неудобно всё! Почему в призрачном мире нельзя просто позвонить? Что тут такого сложного?

Видящие переглянулись.

— Вот! — воскликнул Денис. — Я вам говорил, что девчонка — умница⁈ У Тимура ведь как-то получилось дозвониться до того юнца.

— До сына Николая?

— Ну да. Звони!

Денис, Мстислава и Ван посмотрели на Еву. Она растерялась.

— Я?

— А кто? Тебе это бесовство с самого рождения в колыбель подкладывали. — Мстислава неприязненно кивнула на телефон Евы. Та по привычке, перед тем, как сесть, вытащила его из заднего кармана и положила на стол. — Для тебя, Тимура это — часть жизни. А мы, мухоморы старые, позвонить попробуем — ещё и не дозвонимся, небось. Не примет нас эта пакость.

— Мы в тебя верим!

Денис взял со стола телефон, протянул Еве. Видящие перешли в призрачный мир. Ей ничего не оставалось делать, кроме как шагнуть за ними.

Картинка почти не изменилась: тот же кафетерий, тот же стол, те же люди в креслах. С надеждой смотрят на неё. Денис протягивает телефон.

Ева вздохнула. Взяла смарт, зашла в мессенджер, с которого общалась с Тимуром. Коснулась изображения телефонной трубки. На краю сознания мелькнула мысль, что телефон нисколечко не изменился. А значит, Мстислава Мстиславовна права. Хочет она того или нет, но этот кусок пластика — часть её самой. Её памяти, её сознания. Радости, надежд и разочарований…

Соединение устанавливалось бесконечно долго. Ева, глядя на экран, сжала кулаки. Судорожно думала, что они будут делать, если услышат равнодушное «абонент находится вне зоны действия сети». Вздохнула Мстислава, собираясь что-то сказать. И тут послышался гудок. Слабый, едва слышный.

Денис в мгновение ока оказался за спиной у Евы. Упёрся руками в спинку её кресла. Ещё через мгновение рядом с ним оказались Мстислава Мстиславовна и Ван.

— Алло, — раздался удивленный голос Тимур. — Тебе, возможно, не сказали, но я тут немного занят…

— Чем⁈ Обессиливаешь⁈ — рявкнула Мстислава. — К твоему сведению, в реальном мире почти десять часов прошло!

Ева включила видеосвязь. В правом нижнем углу экрана увидела себя, окруженную выглядывающими из-за спины видящими, посреди экрана — Тимура. Рядом с ним напряженно вглядывалась в смарт Изольда.

— Где вы? — быстро спросил Денис.

— В поезде.

— В каком еще, мать твою… Ох, ч-чёрт. — Денис схватился за голову. — Тимур! Ради всего, что между нами было, скажи, что это не тот поезд, о котором я думаю!

— Мне очень жаль, но это тот поезд, — сказала Изольда. Оглянулась. — Подойди, Николай.

В кадре рядом с ней и Тимуром появился нескладный долговязый парень, почему-то голый до пояса.

— «Котик»? — спросила Ева.

Парень хмуро опустил голову. Буркнул:

— Хотел бы я сказать, что рад развиртуализироваться. Но как-то слишком мало поводов для радости.

— Как вы там оказались? — резко спросила Мстислава. — Вы же возносить собирались! Этого своего…

— Этот свой тоже здесь. — Теперь обернулся Тимур. — Борис неважно себя чувствует, простите. Настолько, что встать при виде дам уже не сумеет. Есть мнение — ему этот блудняк даётся тяжелее, чем нам.

— Борис уже почти прозрачный, — сказала Изольда. — Мы пытались работать с его воспоминаниями, но в итоге оказались здесь. Каким образом, не могу сказать.

— Зато нас навещал обходчик, — доложил Тимур. — Порадовал весёлой новостью: мы отсюда не выберемся. Никогда, ни один из нас. Те, кто волей мироздания здесь оказываются, могут только умереть — насколько я понял, развоплотиться, как это происходит с невознесенными душами, — либо кататься на поезде вечно. Проведенная разведка показала, что обходчик, кем бы он ни был, не прикалывается. Поезд едет по кольцу, одни и те же пейзажи бесконечно сменяют друг друга. Остановить его у нас не получилось. Открыть двери, чтобы выпрыгнуть, тоже.

— Окна выбить пытались? — спросил Денис.

— Пытались. Без толку.

— А потолок проломить, на крышу выбраться?

— До этого пока не дошли. Как раз собирались, искали под сиденьями топор, но тут Ева позвонила.

— Всё бы вам глумиться. — Мстислава мрачно посмотрела на Тимура.

— А что ещё остаётся? Помирать будем — петь начнём. Чтобы, как положено, с музыкой.

— Начнёте, не сомневайся. В реальном-то мире — сколько вы без еды-воды протянете?

— В реальном мире их можно обеспечить питательными веществами через капельницу! — вмешалась Ева. — Как больных, которые в коме лежат. Я вот недавно видео смотрела…

— Можно, — кивнула Мстислава. — Только не примет душа эту ерунду.

— Как это — не примет?

— Так. Тело-то, может, и будет жить. А вот человек прежним уже не станет.

— Мы… Лишимся сознания? — Голос у Изольды дрогнул.

— А ты думала⁈ Шутки вам это⁈ — Мстислава раздраженно махнула рукой, указывая на поезд на экране. — Лишитесь! Коли душа развоплотится, али навечно в этом проклятом месте останется — как ещё-то?

— Ну, значит, выход у нас только один. — Тимур посмотрел на Мстиславу спокойно и прямо. — Пока есть силы, будем пытаться выбраться. Изобретать новые решения. Если бесконечно биться головой о стену, рано или поздно она даст трещину.

— Стена или голова? — проворчал Денис.

— Одно из двух.

— Ты не жалеешь о том, что сделал? — Мстислава тоже смотрела на Тимура.

— Нет. И не жалел ни секунды. Если бы сейчас нужно было снова принимать решение, поступил бы так же.

— Хоть родителям записку оставить сообразил, — буркнула Мстислава. — И то ладно. И в кого только у них сын такой непутевый?..

— А я не оставляла записки, — пробормотала Изольда. — Всё, что сказала Леопольду: еду в Вязьму по служебным делам… Мстислава Мстиславовна! Могу я вас попросить…

— Нет! — рявкнула Мстислава. — И не надейся! Сама вернёшься, сама своему трутню всё расскажешь. Где была, с кем была, и что там делала.

— Уважаемые пассажиры! Прослушайте, пожалуйста, правила соблюдения техники безопасности! — В кадре вдруг появилась женщина в форме проводницы. — Напоминаем вам, что транспортные средства, используемые на железной дороге, относятся к категории повышенной опасности. Находясь в вагоне, запрещено самостоятельно открывать двери. Запрещено пользоваться стоп-краном в ситуациях, не предусматривающих его использование. Посадка пассажиров в вагон после того, как поезд тронулся, категорически запрещена!

Глава 20

Смотрела женщина почему-то не на тех, кто находился в вагоне. Не на Тимура, Изольду, Николая, и даже не на Еву. Проследив за взглядом проводницы, Ева вдруг поняла, что обращается она к Мстиславе.

— Запрещена посадка, значится, — буркнула та. — Вот оно что…

— Категорически! — отрезала проводница. — Это смертельно опасно в первую очередь для других пассажиров. Еве показалось, что во взгляде, который проводница метнула на Мстиславу, мелькнуло что-то зловещее. — Спасибо за внимание!

Проводница двинулась дальше. Тимур и компания обернулись, глядя в её удаляющуюся спину.

— И что это было? — пробормотала Изольда.

— Правила техники безопасности. Сказали же. — Мстислава тоже смотрела вслед проводнице. Потом перевела взгляд на Изольду. — Адрес прежний у тебя?

— Да. А что…

— Призрака поближе к себе перетащите, так у него шансов прибавится продержаться подольше. От вас питаться будет.

— Хорошо. А…

— Всё, ребятушки. Мы ненадолго, скоро вернёмся. Не скучайте… Куда тут?

Мстислава протянула руку к телефону Евы и безошибочно коснулась красного кружка. Связь оборвалась.

Ева, Денис и Ван вопросительно уставились на Мстиславу.

— Изволите объясниться, Мстислава Мстиславовна? — Денис сложил руки на груди.

— Изволю.

Мстислава вернулась в реальный мир, следом за ней вернулись все. Ева краем глаза заметила, что народа в кафетерии прибавилось, но на их странную компанию, как и всегда, никто не обращает внимания.

— Тварь эта не просто так влезла со своей техникой безопасности, — сказала Мстислава. — Она предупредить влезла. Точнее, пригрозить. Что, дескать, не пытайтесь на борт лишних пассажиров взять. Хуже будет.

— Кому? — спросил Денис.

— Тем, кто в поезде, конечно. А если мы к ним присоединимся, то и нам заодно.

— Это запугивание или реальная опасность?

— Реальная. С чего бы ему нас запугивать? То, что выше человеческого разума, всегда опасно. Тимурка в это влез, Изольду за собой потащил — то их решение было. И отчего-то мне кажется, что обходчику оно не понравилось. Лишние они там. Однако выпустить их обходчик не может. Вот и предупреждает, чтобы хоть другие не совались.

Говоря, Мстислава смотрела мимо них, куда-то перед собой. Так, словно мыслями была далеко. Достала и раскурила трубку, по кафетерию поплыл ароматный дым. И снова никто из посетителей даже не шелохнулся, будто так и надо.

Денис и Ван выжидающе затихли. Ева тоже затихла, задавать вопросы не решалась. Местных правил она не знала, может, у них положено так — сидеть и ждать, пока Мстислава накурится. Ван выглядел так, будто ждать готов хоть сто лет. Он, впрочем, всегда так выглядел, умел становиться будто вовсе не живым. Денис придвинул к себе кофейник. Вопросительно посмотрел на Еву.

Она отрицательно мотнула головой. Тимур там в опасности, а Денис кофе распивать собрался! Начала уже ёрзать от нетерпения, когда Мстислава проговорила:

— Вот что. Свезите-ка меня к Изольде на квартиру.

Денис нахмурился.

— Зачем?

— Нужно. — Мстислава решительно поднялась.

— Сейчас утро. Там этот её дома…

— Знаю. Он-то мне и нужен.

Денис скептически приподнял бровь.

— Эта нелепая ошибка мироздания может быть для чего-то нужна?

— Мироздание не ошибается, — отрезала Мстислава. — Жив до сих пор — стало быть, в мире не лишний.

— Жив он исключительно стараниями Изольды! — вскипел вдруг Денис.

Ева подумала, что прежде не видела его таким. Этот человек даже во время схватки с пожирателями ухитрялся сохранять беспечный вид. Причём это не было маской, битву не на жизнь, а на смерть Денис действительно воспринимал как забавную игру. До сих пор Еве казалось, что он ко всему относится так, легко и непринуждённо. На собственный расстрел шёл бы насвистывая, а расстрельной команде анекдоты травил. Но сейчас Дениса что-то крепко задело за живое.

— Не мне вам рассказывать, каких усилий стоило Изольде бесконечно продлевать эту никчёмную жизнь! — рявкнул Мстиславе он. — Изольда — не обходчик, пилюль у неё нет. На какие только ухищрения не шла, чтобы их добывать! Пыталась сама перейти в обходчики, помните?

— Помню. Не потянула.

— Именно! Едва не погибла тогда — благо, Кондратий глаз не спускал. Понимал, что не по ней такая работа. Это мне — что пиво дуть, что саблей махать, в обоих случаях удовольствие получаю. А Изольда с этими тварями разговаривать пыталась! Этой блаженной даже пожирателей жалко, всё пыталась их на путь истинный наставить. Вспомните, сколько отлёживалась потом.

— Да помню! — прикрикнула Мстислава. — Всё помню, всё знаю! Думаешь, не вижу, что у меня под носом происходит? Не вижу, как братец её, которому уж полвека как упокоиться надо, до сих пор небо попусту коптит?

— Вот именно, что попусту! А вы говорите, он — не ошибка мироздания.

— И буду говорить. Мироздание не ошибается! Ты только что сам сказал, скольких сил Изольде стоило все эти годы сохранять ему жизнь.

— Да повезло ей просто, что Ким такой… Такой.

— А до него? Ким-то не всегда был, он у нас тут едва ли сорок лет назад объявился. А в те дни, когда у Кима лишних пилюль не случается?

— Ну… Выкручивается Изольда как-то.

— Вот! — Мстислава подняла палец. — То-то и оно, что как-то! Где-то везёт, что-то под руку подворачивается. Раз подвернулось, другой. С Кимом — повезло… Да только бесконечного везения не бывает! И если все эти годы человек, который мысленно давно в могилу сошёл, продолжает жить — значит, для чего-то мирозданию это нужно.

— Фатализм, Мстислава Мстиславовна. Фи, как банально!

— Что поделать. На том стою.

— И вы полагаете, что спасти Тимура и Изольду может этот слизняк?

— Полагаю, что от нас в этом поезде толку не будет точно. Если Тимур и Изольда ничего сделать не могут, то что сможем сделать мы? Мы — такие же видящие.

— Но брат Изольды — вообще никто! Пустышка!

— Вот именно. Такой же, по сути, лишний в мироздании элемент, как этот мальчишка — сын Николая. Который, несмотря на свою очевидную ненужность, до сих пор жив. А вдруг этому их бывшему пожирателю для того, чтобы вознестись, только братца Изольдиного и не хватает? Сам же знаешь, как у нас устроено. Сработать может что угодно.

— Знаю. — Денис махнул рукой. — Ладно, поехали.

— Ты-то мне зачем? Ван отвезёт.

— Хочу посмотреть, как вы будете уговаривать этого напыщенного созерцателя хотя бы за порог выйти. Я ведь правильно понимаю, что закинуть его в поезд силой не получится?

— Правильно. Нужно, чтобы он сам захотел.

— Ну, вот. Я поеду с вами. Тем более, что меня он хотя бы знает, доводилось встречаться лично. Дверь откроет, сквозь стены ломиться не придётся.

— Тогда ты на хозяйстве остаёшься. — Мстислава повернулась к Вану. — Нашу-то работу никто не отменял. Вдруг обходчики пожалуют.

Ван молча кивнул.

— Я тоже с вами, — сказала Ева.

До сих пор она помалкивала, слишком много новой информации вывалилось. Какие-то пилюли; у Изольды, оказывается, есть брат; каким-то образом в этом замешан Ким — парень из обходчиков… Ева рассудила, что уточняющие вопросы задаст потом. Сейчас нужно было сделать главное: обозначить свою позицию. Она собирается спасти Тимура во что бы то ни стало, и никуда отсюда не уйдёт до тех пор, пока не встретит его в реале живым и здоровым.

Ева опасалась, что Мстислава будет возражать, но та махнула рукой.

— Давай и ты. Чего уж.

За руль белого Haval’а Денис уселся, ворча, но водителем оказался отличным. Уже через несколько минут припарковал машину возле панельной двенадцатиэтажки на окраине города. Ева удивилась — думала почему-то, что видящие должны жить в более солидных домах. Хотя она сама теперь тоже видящая…

Подойдя к подъезду, Денис уверенной рукой набрал номер квартиры. Домофон не отвечал долго. Когда включился, из динамика сначала раздался кашель. Потом мужской голос произнёс:

— Что вам угодно?

И Ева как-то сразу поверила.

Пока ехали, Денис вкратце рассказал историю Изольды: о том, что её брат — не видящий, обычный человек, но стараниями сестры жив до сих пор. Ева попыталась посчитать, сколько лет этому человеку, и ужаснулась. Вот странно: про видящих совершенно не удивлялась. Денис родился больше двухсот лет назад, Мстислава Мстиславовна и Амалия Леонидовна вовсе в какую-то незапамятную древность — ну и нормально, чё. Они же видящие. А вот обычный человек… Не верится. Однако этот человек единственной фразой разрушил все сомнения.

«Что вам угодно»… Так только актёры в кино говорят.

— Нам угодно поговорить с вами, Леопольд Генрихович, — сказал Денис. — Это касается Изольды. Я — Денис. Помните меня?

Голос снова закашлялся.

— Денис Васильевич?

— К вашим услугам.

— Что ж, заходите.

Домофон пиликнул. Они поднялись на этаж.

Дверь квартиры была открыта, на пороге стоял высокий светловолосый мужчина. Ещё не старый, но уже и очень не молодой. Старше, чем родители Евы. На неё и Мстиславу мужчина посмотрел с удивлением, однако вопросов задавать не стал. Сказал:

— Прошу вас, — и отступил вглубь квартиры.

Они вошли. Ева заметила, что руку мужчине Денис не протянул. А тот этого вроде и не ждал, смотрел как будто мимо.

— Представите нас, Денис Васильевич?

— Мстислава Мстиславовна, — сказал Денис, — Ева Алексеевна. Дамы, это Леопольд Генрихович, брат Изольды.

Ева удивилась — понятия не имела, что Денису известно её отчество. Леопольд учтиво наклонил голову.

— Рад знакомству. Чем обязан?

— Сестра твоя в опасности, — прямо глядя на него, сказала Мстислава.

* * *

— Удивительно, — сказал Леопольд, глядя в окно на проносящийся мимо пейзаж.

В машине он сел на заднее сиденье, рядом с Евой. Денис и Мстислава сидели впереди.

— Знаете, голубушка, а я ведь подспудно всегда был уверен, что всё закончится примерно так.

— Что — всё? — спросила Ева.

— Жизнь. — Леопольд вдруг улыбнулся. — Я живу очень долго. Сказал бы даже, неоправданно долго… Здесь можно курить?

— Нет, — отрезал Денис. — С закрытым окном курить — задохнёмся к чертям, а окно откроешь — руку оторвёт вместе с сигаретой. Перебьёшься.

Машина летела по трассе с бешеной скоростью. Ева покосилась на спидометр единственный раз и решила, что больше смотреть не будет. Хотя в призрачный мир Денис не нырял. С обычным человеком на борту это, наверное, нельзя было делать.

— Что ж, ваш автомобиль — ваши правила. — Леопольд убрал в карман пачку сигарет, которую успел вытащить.

— Ты всё понял? — спросил Денис. — Если приедем на место, и там ты скажешь, что передумал — потому что не понял…

— Не скажу, Денис Васильевич, не беспокойтесь. — В голосе Леопольда Еве послышалась насмешка. — Не испугаюсь. Я не трус, как бы ни хотелось вам думать иначе. А действия, которые мне предстоит выполнить, достаточно просты. Вы каким-то образом перенесёте меня туда, где сейчас находится моя сестра. Покинуть это место самостоятельно Изольда не может, посему моя задача — вызволить её и её спутников. Того симпатичного лохматого юношу и кого-то ещё…

— Тимура, — сказала Ева. — И Николая.

— Да-да. Я не очень хорошо запоминаю имена, простите великодушно. Каким образом можно их вызволить — вы не имеете ни малейшего представления, я должен буду решить этот вопрос на месте. Верно? Я ничего не упустил?

— Верно, — буркнул Денис. — Один крошечный нюанс забыл.

— Какой?.. Ах, да! Цена освобождения — вероятнее всего, моя жизнь. Вы об этом нюансе?

— О нём, ага.

— Не извольте беспокоиться, это меня не смущает. Я ведь согласился сразу, как только многоуважаемая Мстислава Мстиславовна изложила детали.

— Так он оттого и спрашивает, что больно быстро ты согласился, — проворчала Мстислава. — Даже не дослушал толком. Теперь вот и волнуемся, как бы на попятный не пошёл.

Леопольд вздохнул.

— Боюсь, что у вас, как и у многоуважаемого Дениса Васильевича, сложилось превратное мнение обо мне. Я — не трус, господа. Я всего лишь эгоист. Как, впрочем, и многоуважаемый Денис Васильевич.

— Чего⁈ — взревел за рулём Денис. Попытался обернуться, Мстислава хлопнула его по затылку.

— Да-да, вы не ослышались. Я сказал именно то, что сказал. Мы с вами во многом похожи — вероятно, поэтому вы испытываете ко мне такую ярко выраженную антипатию.

— Я не сижу на шее у сестры! — рявкнул Денис.

— Я тоже — в общепринятом смысле этого выражения, — парировал Леопольд. — Все свои потребности закрываю самостоятельно. Квартира, в которой мы живём, формально принадлежит Изольде, но это лишь потому, что мы решили не усложнять оформление. Не мне вам рассказывать, как непросто долгожителям вроде нас выправлять документы. Заново сочинять себе личность, обзаводиться биографией, становиться собственным сыном, внуком и так далее. Квартира оформлена на Изольду, но покупали её мы вместе. Хозяйство также ведём совместно. Квартплата, коммунальные услуги — у нас всё общее. Так что упрёк, Денис Васильевич, не уместный. Я хожу на службу, получаю жалованье. Претензий от руководства не имею. А то, что свободное время трачу исключительно на потакание собственным слабостям — ну так и вы занимаетесь ровно тем же.

Денис молчал, вцепившись в руль. Прибавил скорости — хотя Еве казалось, что прибавлять уже некуда, — выскочил на встречную полосу и пошёл на обгон машины, едущей перед ними. Вдали на встречке показалась фура — тоже идущая с приличной скоростью.

Ева вжалась в кресло и схватилась за ручку над дверью. Прекрасно понимала, что в случае аварии ей это не поможет, но ничего с собой поделать не могла. Мстислава сидела рядом с Денисом молча. С каменным лицом смотрела на дорогу перед собой. Ева слышала от Тимура, что старуха терпеть не может быстрой езды, но Дениса Мстислава почему-то не одёргивала. Снизить скорость не требовала.

Леопольд рядом с Евой обгона тоже как будто не замечал. Сидел всё в той же расслабленной, непринуждённой позе — откинувшись назад и вытянув ноги, словно в кресле перед камином.

— Да-да, Денис Васильевич, — безмятежно продолжил Леопольд. — В прошлую нашу встречу, если не ошибаюсь, около двадцати лет назад, вы наговорили мне много неприятных слов. После чего удалились, хлопнув дверью и не дав возможности ответить. Теперь у меня есть такая возможность. И время на то, чтобы обдумать ваши слова, у меня было. Вывод следующий: вся разница между нами — в сути развлечений. Я лежу на диване, слушаю музыку, предаюсь созерцанию и размышлениям, а вы носитесь по городу на мотоцикле, пьёте шампанское и заигрываете с хорошенькими барышнями. Ни моя, ни ваша деятельность не привносят в этот мир ровным счётом ничего созидательного. Ни я, ни вы не нацелены на создание семьи, выстраивание, как говорили когда-то, здоровой ячейки общества, воспитание детей. Мы оба слишком дорожим своей свободой. Своим желанием вести себя так, как нравится нам — не оглядываясь ни на кого. Забота?.. Ответственность?.. Это не про нас. Каждый из нас способен отвечать за единственное существо в мире — самого себя. И повесить на шею ярмо в виде так называемой спутницы жизни не в состоянии физически. Мы и двух дней не просуществуем в этом качестве. И, прошу вас, не говорите, что никогда ни о чём подобном не думали. Вы для этого слишком умны и слишком долго живёте.

Несущуюся навстречу фуру уже можно было рассмотреть во всех деталях. Ева стиснула зубы, чтобы не завизжать. Денис качнул рулём вправо и встал на свою полосу. Фура возмущенно просигналила. Водитель в кабине, обернувшись к Денису, что-то беззвучно прокричал.

Ева выдохнула. Повернулась к Леопольду и сказала:

— Вы неправы.

Глава 21

Леопольд приподнял брови.

— Вот как? И в чём же я неправ, прелестное дитя?

— Я вам не дитя! Я — видящая. Работаю, как все. — Ева вытянул вперёд руку с четырьмя бусинами на шнурке. — И я знаю, о чём говорю. Наша работа — это… — Она замолчала; то, что хотела сказать, показалось слишком пафосным. Но другие слова не нашлись. — Наша работа — это отдавать себя. Когда душа возносится, ты получаешь от неё свет. Тепло, благодарность… Но вместе с тем и отдаёшь. Какая-то частичка тебя уходит навсегда. Если ты не отдашь эту частичку, ничего не получится. И каждый из нас это понимает после первого же вознесения. А на самом деле, ещё до того, как мы соглашаемся стать проводниками. Мы делимся собой, своей душой с каждым, кого возносим.

— Хотите сказать, что эта субстанция бесконечна? — Леопольд посмотрел на Еву так, будто прикидывал, сколько «субстанции» может поместиться конкретно в ней.

— Конечно. Она ведь не материальна. Что-то души вознесенных у нас забирают, но что-то и отдают. Я пытаюсь сказать, что человек, который неспособен отдавать, делиться собой, не смог бы стать проводником. Просыпаются лишь те люди, которым это дано. А вы сидите тут, как бабка на лавке: в короткой юбке, значит, проститутка! На мотоцикле гоняет, семью не заводит — значит, не способен ни о ком заботиться! Су́дите по себе. Денис вот сейчас на встречку выскочил, потому что был уверен, что успеет на свою полосу вернуться. Если бы не был уверен, не стал бы рисковать. Нас тут, кроме него, ещё трое, и он считает себя ответственным за каждого. У нас просто работа опасная, и от обычных людей её скрывать приходится. Какие, нафиг, отношения при такой работе? Врать, что ли, всю жизнь? Изольда ведь вам тоже, наверное, не сразу сказала, что она видящая.

— Не сразу. — Леопольд помрачнел. — Если бы сделала это раньше, возможно, нам бы удалось решить вопрос иначе. Но первую пилюлю я получил, когда находился, по сути, без сознания. Не отдавал себе отчёт в происходящем. А дальше уже просто не мог ничего поделать с Изольдой. То, что она, потакая собственным представлениям о том, каким должен быть мир вокруг, бесконечно продлевает мне жизнь — её решение. Я не просил Изольду делиться этими вашими пилюльками. Они полагаются ей, а не мне! Не раз говорил, что Изольда могла бы употребить их на какое-нибудь гораздо более благое дело…

— Делиться? — Денис проронил первое слово с тех пор, как Леопольд начал произносить обвинительную речь.

— Ну… Да. А как ещё это можно назвать? Ведь пилюли — часть жалованья Изольды…

— Нет, — сказала Мстислава. Обернулась назад, глядя на Леопольда. — Эту сказочку она придумала специально для тебя. Мы не получаем пилюли. В этом нет необходимости, и без них живём вечно. Просто потому, что мы — проводники. А пилюли получают обходчики. Каждая пилюля — это спасённая душа, которую они приводят к нам. Это случается, как ты понимаешь, не каждый день и не с каждым.

— Но откуда же тогда… — Леопольд растерянно замолчал.

— Твоя сестра слишком тебя любит, — сказала Мстислава. — Она из кожи вон лезла ради того, чтобы продлевать тебе жизнь. Договаривалась, изворачивалась, добывала пилюли всеми правдами и неправдами. Всё — ради тебя.

— Да не ради меня! — взревел вдруг Леопольд. — Поймите вы, наконец! Не ради меня — а ради себя! Ради своего душевного спокойствия! Ради того, чтобы говорить себе: по моей вине погибли отец и мать, но брата я уберегла! Брат — со мной, и будет со мной всегда. Моё существование нужно Изольде, а не мне! Если бы я только знал… — Он стиснул кулаки.

— Что? — бросил Денис. — Правду о пилюлях?

— Да.

— Ну и что бы ты сделал?

— Есть много способов уйти из жизни. Изольда это понимала. Знала, что я не позволю ей унижаться, ради меня умолять о чём-то посторонних людей. Потому и не говорила мне ничего.

Денис кивнул.

— Угу. А сам ты проглотил её сказочку, не поперхнувшись, и ни разу больше ни о чём Изольду не спросил. Ты вообще с ней разговаривал?

— Конечно. Как можно жить в одной квартире, не разговаривая?

— Точно так же, как можно жить в одной квартире двадцать лет и не замечать, что твоя сестра не постарела ни на день! Если бы ты хотел знать об Изольде больше, знал бы. Она же как открытая книга, всё, что думает, на лице написано! Ничего бы не сумела утаить. Но тебе было всё равно. Ты жил своей жизнью, созерцал и какой там ещё дурью маялся, а на Изольду попросту не обращал внимания. Я почему и психанул тогда — когда в гости к ней нагрянул и мы с тобой поговорили по душам.

Денис замолчал. Леопольд тоже молчал, глядя в окно. Ева заметила, как побелели костяшки пальцев, стиснутых в кулаки.

— Приехали, — сказала Мстислава. — Вязьма. Кто знает, где тут школа Тимуркина?

Денис и Ева недоуменно переглянулись.

— Я думал, вы знаете, — сказал Денис. — Или у этой вашей Софьи дорогу спросили.

— Не знаю, — удивилась Мстислава. — Откуда мне знать? Где старая станция была, помню. Ну так Софья говорит, они с того места уже сто пятьдесят лет как переехали.

— Давайте позвоним Софье, — предложила Ева. Достала телефон.

Мстислава кивнула:

— Звони.

— Номер скажете? Я не знаю.

— А кто знает?

Снова недоуменное молчание. Денис вздохнул.

— Значит, едем туда, где прежде станция была. Что-то, да узнаем…

— Подожди. — Ева копалась в телефоне. — Улица Ленина, сорок семь! У Тимура на странице номер школы указан.

Мстислава посмотрела на неё с уважением.

* * *

Двери школы были заперты. Видящие прошли сквозь них, Леопольд остался стоять на крыльце.

Не успели подойти к лестнице, как навстречу по ступеням сбежала невысокая полная женщина с седыми, затейливо уложенными волосами.

— Мстислава Мстиславовна! — Она бросилась к старухе.

— Здравствуй, Софьюшка.

Женщины обнялись.

— Там на крыльце ещё стоит, — Мстислава махнул рукой за спину. — Впустить надо.

— Хорошо, — кивнула Софья. — Вы пока проходите. Второй этаж, направо. А там сами увидите.

Они принялись подниматься по лестнице.

— Это было красиво, — негромко сказал Еве Денис. — Но совершенно не обязательно.

— О чём ты?

— О том, как ты за меня вступилась. Весьма польщён, но, право, не стоило. Я прекрасно справился бы сам.

— Да ничего я за тебя не вступалась! — Ева от возмущения даже остановилась. — Нужен ты мне! Просто сказала правду, вот и всё. А то чего он.

— Действительно. — Денис рассмеялся. — Ну, на «нет» и суда нет.

Они поднялись на второй этаж. Школа как школа. Потертый линолеум, закрытые двери классов. Даже запах какой-то специфически школьный.

Мстислава повернула направо и вдруг исчезла. Ева тоже скользнула в призрачный мир. Пробормотала:

— Ой.

Теперь под ногами были блестящие крашеные доски и ковровая дорожка, а по сторонам — двери с номерами. Мстислава уверенно подошла к одной из них и распахнула.

Узкая кровать, на которой лежит Борис — бывший пожиратель. Два кресла, в которых сидят Тимур и Изольда. На вид как будто спят.

Ева вернулась в реальный мир. И охнула. Теперь стало заметно, что Тимур и Изольда побледнели, осунулись. Головы у обоих были запрокинуты, на лицах резко обозначились скулы. И черты лиц как будто заострились. Правая рука Тимура стискивала подлокотник кресла. Изольда прижала руку к груди, словно в молитве.

— Изольда! — К Изольде бросился Леопольд. Упал возле её кресла на колени, схватил за руку. — Родная моя, что с тобой⁈

— Она вас не слышит, — негромко сказала Софья.

— Вовремя поговорить собрался, — обронила Мстислава.

Леопольд долго смотрел в лицо Изольды. Потом осторожно опустил её руку на колени. Поднялся на ноги.

— Я готов, господа. Что нужно делать?

Мстислава подошла к столу. Ева ещё от двери заметила, что на нём стоит незнакомый прибор — усечённая пирамидка из тёмного дерева. Приблизившись к столу вместе с Мстиславой, разглядела, что пирамидка стоит на листе бумаги. Мстислава приподняла пирамидку. Посмотрела на символ, нарисованный на листе. Кивнула.

— Что это? — Софья и Денис тоже подошли к столу.

— Объединение, — сказала Мстислава. — Начертив этот символ, Тимур позволил своему пути слиться с путём призрака.

Софья изумлённо ахнула. Денис покачал головой.

— А ещё про меня говорят, что я — отчаянный.

— Но, быть может, Тимур просто не отдавал себе отчёта в том, как это опасно? — пробормотала Софья. Возмущённо посмотрела на Мстиславу. — Вот уж не ожидала от вас! Неужели нельзя было предупредить мальчика…

— Месяц назад нам удалось поймать тварь, которая объединила вокруг себя пожирателей, — сказала Мстислава. — В плену у твари оставались души, питавшие её энергией. Отпускать их мерзавец отказался. И тогда Тимур объявил, что готов перейти на его сторону. Выпустил Маэстро. Сумел завоевать его доверие, узнать, где находятся плененные души, и как их освободить. Маэстро он убил сам. Лично.

— Это, безусловно… — начала было Софья.

Но Мстислава её оборвала.

— Это не было ни моим, ни нашим общим решением. Тимур действовал самостоятельно. Он рисковал, и очень серьёзно. И вот теперь скажи, Софьюшка — как ты думаешь, отдавал этот «мальчик» себе отчёт в том, что делает? — Мстислава кивнула на лежащий на столе лист с нарисованным символом.

Софья промолчала.

— А ведь в проводниках Тимур — едва ли два месяца, — сказала Мстислава. — Как говорится, молодой да ранний.

— Я ведь не ошиблась? — Софья взглянула на Мстиславу. — Тимур — не просто видящий?

Мстислава кивнула.

— Не ошиблась. Смотрящий. Оттого, кстати, та тварь Тимурку на примету и взяла — сразу, как только он проснулся. Нужен ей был.

— Два месяца… — Софья покачала головой.

— Да Тимур за эти два месяца столько дел наворотил, сколько иной за всю вечную жизнь не успевает, — вмешался Денис. — Ничего, справится. Я в него верю.

— Быть может, мы уже начнём? — вмешался Леопольд. — Я понимаю, что вы давно не виделись, и у вас наверняка есть, что обсудить. Но, полагаю, тут и без меня всем понятно, в каком состоянии находятся моя сестра и этот молодой человек.

— И то верно, — согласилась Мстислава. Посмотрела на Дениса. — Один он к сестре не попадёт…

— Догадываюсь, — буркнул Денис. — Готов подтвердить высокое звание проводника. Обещаю, что череп ему проламывать не буду.

— Мне также будет бесконечно приятно находиться в вашей компании, Денис Васильевич, — не остался в долгу Леопольд. Поклонился.

— Всё у вас? Обмен любезностями закончили? — Мстислава взялась за пирамидку на столе. — Софьюшка, организуй им, куда присесть.

— Да-да. — Софья выкатила из-под стола, одно за другим, два кресла — в точности такие, в каких сидели Тимур и Изольда.

В одно уселся Леопольд, в другое — Денис.

— Сейчас Денис запустит метроном, — сказала Леопольду Мстислава. — Этот символ, — она коснулась бумаги на столе, — перенесёт вас обоих туда, где находится Тимур — тот, кто создал символ. Всё понятно?

— Да. — Леопольд нетерпеливо кивнул. — Я готов.

— За руки возьмитесь. Иначе как он тебя за собой потянет?

Денис неохотно протянул Леопольду руку. Тот взялся за его запястье. Другой рукой Денис коснулся рычажка на приборе.

Стрелка с грузом наверху начала качаться. При каждом качании раздавался звук — как будто тикают часы. Тик-так. Тик-так.

Ева следила за стрелкой. Она впервые в жизни видела метроном и понятия не имела, для чего он предназначен. Впечатление, которое складывалось — для таких вот ритуалов. Размеренное качание маятника, тикающие звуки вгоняли в подобие транса.

Тик-так. Тик-так.

Ева не знала в точности, что должно произойти, но предполагала, что Денис и Леопольд исчезнут из реального мира, перейдут в призрачный. Однако маятник качался, тикающие звуки не смолкали, а перемещения не происходило.

Денис кашлянул.

— Мстислава Мстиславовна. Прошу прощения, но мы уверены, что всё делаем правильно?

— Я хотел задать тот же вопрос, — подхватил Леопольд.

— Может, просто мало времени прошло? — спросила Ева.

Софья покачала головой.

— Тимур и Изольда переместились почти сразу. По-видимому, что-то не так.

— Что? — Денис посмотрел на неё.

Софья развела руками.

— Мстислава Мстиславовна? Что идёт не так? — Денис повернулся к начальнице.

Та хмурилась. Проворчала:

— Нечему тут идти не так! Просто всё, как пареная репа! Тимур символ начертил, ты метроном запустил, символ должен затащить вас обоих туда, где находится Тимур.

— Но почему-то не затаскивает.

— Как видишь.

— Не знаю, имеет ли это значение… — неуверенно проговорил Леопольд.

Денис резко повернулся к нему.

— Имеет! Говори.

— Да, право слово, ерунда. Мне просто привиделось…

— Не привиделось! Ну?

— Спустя некоторое время после того, как вы включили метроном, мне показалось, что окружающее исчезло. Дамы, которые находятся здесь, кресло, в котором я сижу, само это помещение…

— Вы шагнули в призрачный мир, — не выдержала Ева. — Всё правильно! И что было дальше?

— … дальше я не видел никого, кроме Дениса Васильевича. Мы с ним будто бы уже не сидели, а стояли перед дверью…

— Дверью? — резко спросила Мстислава.

— Да-да. Самой такой, знаете, простецкой, сколоченной из досок, как в деревенских домах. Ручка-скоба — старая, тронутая ржавчиной. Я взялся за эту ручку, потянул. Дверь не поддалась. Даже не шелохнулась. Я посмотрел на Дениса Васильевича и увидел, что он стоит, застыв на месте. Смотрит перед собой и не делает никаких попыток мне помочь… Вот и всё. Это продолжалось буквально несколько секунд, потом видение исчезло.

Денис присвистнул.

— Ну, конечно, если я скажу, что сон потерял из-за желания тебе помогать — совру. Но всё же…

— Ты раньше видел эту дверь? — перебила Мстислава. Она смотрела на Леопольда.

— Нет…

— Точно? Вспоминай!

Леопольд задумался.

— Видите ли. Я, как вам, должно быть, известно, после поражения Врангеля не рискнул возвращаться в Петроград, жил по поддельным документам. Скитался по Крыму и Малороссии, старался нигде не задерживаться надолго. За время скитаний видел столько деревенских домов, что все они слились в однородную массу. Вспомнить какой-то конкретный дом и конкретную дверь, да с учётом того, что было это сто лет назад… — Леопольд покачал головой.

— Придётся вспоминать, — сказала Мстислава.

Они переглянулись с Софьей.

— Тень, — пробормотала та. — Надо же… Никогда не встречала.

— Тень, — кивнула Мстислава. Посмотрела на Леопольда.

— Тень⁈ — изумился Денис. — Вот уж не думал, что доведётся…

Ева не понимала ничего и молча ждала объяснений. Леопольд, судя по выражению лица, тоже.

— Сейчас ты — живой человек, — сказала Мстислава Леопольду. — А если умрёшь, станешь пустышкой… Стал бы. Если бы мог.

— Простите? — Леопольд наклонил голову.

— Призрачный мир не готов вас принять, — пояснила Софья. — Вас для него не существует. Вы — тень самого себя. То, чем на самом деле не являетесь. Вы не должны быть пустышкой! Ваша суть — иная. Но вы живёте в реальном мире так долго, что утратили даже воспоминания об этой сути. И дверь в призрачный мир для вас закрыта. Вам не попасть туда до тех пор, пока вы не вспомните.

— Что именно?

Софья развела руками.

— Не могу сказать. Какой-то момент, который перевернул вашу жизнь, заставил свернуть с пути. Вы оставили путь, который был вам предназначен, а новый так и не обрели. В тот момент вы, вероятнее всего, не отдавали себе отчёт в том, что случилось. Это событие могло быть слишком незначительным. А могло быть настолько неприятным, что вы сознательно задвинули его в дальний ящик памяти и заперли на ключ. Но то, что свершилось — свершилось. Вы изменились навсегда.

Глава 22

— И что теперь делать?

— Вам нужно открыть запертую дверь.

— Каким образом?

— Вернуться в прошлое. Восстановить воспоминания, заново оценить свои поступки. И, вероятнее всего, поступить иначе.

— Про бывшего пожирателя Тимур говорил то же самое, — буркнул Денис. — Что ему надо вернуться, вспомнить, и так далее. Насколько понимаю, в поезде они с Изольдой оказались именно из-за этих чёртовых воспоминаний.

— Но ведь оказались, — заметила Мстислава. — Стало быть, есть вероятность, что после того, как наш белогвардеец вспомнит…

— … он тоже окажется в поезде?

— Ну, конечно! — Ева всплеснула руками. — Недаром ведь эта проводница аж шипела про технику безопасности? Леопольд Генрихович — получается, именно тот, кто нужен в поезде! Чьего появления эта тварь, чёрный обходчик, не хочет больше всего!

— Это ты с чего взяла?

— Я так думаю.

— А. Ну, коли ты так думаешь, тогда конечно…

— Да вы и сами так думаете, — обиделась Ева. — Не просто же так сказали, что идти нужно не к кому-нибудь, а к Леопольду Генриховичу!

— Не обращай внимания, — посоветовал Денис. — Это Мстислава Мстиславовна выражает восхищение твоей догадливостью. Характер у неё с годами лучше не становится, увы.

— Посплетничай мне тут о начальстве! — пригрозила Мстислава. Повернулась к Леопольду. — Ну? Вспоминать будем?

— Я бы рад. Но, как уже сказал…

— Вот эта штука тебе поможет. — Мстислава коснулась метронома. — Она для того и предназначена. Сюда смотри.

Мстислава запустила маятник. Леопольд сосредоточился, глядя на него. Остальные сосредоточились, глядя на Леопольда. Мстислава, Денис и Софья смотрели так, как могли бы смотреть врачи, ожидая, пока подействует наркоз. Через минуту глаза Леопольда затуманились. Видящие, кажется, только того и ждали.

— Рисуй символ. — Мстислава протянула Денису лист бумаги и карандаш. — Быстрее, пока не затянуло его! Пока ещё подхватить можешь!

— Что… — начала было Ева.

Денис ориентировался в происходящем куда быстрее её. Бросился к столу и, глядя на лист, на котором стоял метроном, принялся копировать рисунок. Проворчал:

— Вот чего никогда не любил — так это рисовать.

Получалось у него, тем не менее, отлично. Штрихи, ложащиеся на бумагу, символ на рисунке Тимура повторяли в точности.

— Что он делает? — спросила Ева.

— После того, как закончит рисовать символ, нырнёт вместе с белогвардейцем в его воспоминания, — сказала Мстислава. Называть Леопольда по имени она почему-то не хотела. — Разделит его путь. А после перенесётся вместе с ним.

— В поезд, где Тимур?

— Надеюсь.

— Тогда я тоже пойду!

— Ты-то зачем?.. — начала было Мстислава.

Но Ева уже схватила Дениса за руку. Вовремя. Денис закончил рисунок.

Штрихи на бумаге начали светиться. Скоро Ева поняла, что не видит ничего, кроме этих штрихов. А потом вдруг поняла, что видит руки.

Штрихи исчезли — как и лист, на котором были нарисованы. Исчезло вообще всё, что окружало их прежде. А руки принадлежали мужчине. Узкие ладони, длинные и сильные пальцы. Эти пальцы били по клавишам пианино, выколачивая какую-то бравурную мелодию.

Рядом с пианино стояла девушка в кожаной куртке и красной косынке. Из-под косынки выбивались завитки тёмных волос. Девушка пела.

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнем в борьбе!

В царство свободы дорогу

Грудью положим себе!

Грудь девушки вздымалась. Смотреть на это было приятно. Ева поняла, что любуется девушкой. Ей нравится смотреть на неё, слушать звонкий, чистый голос. А в следующее мгновение пришло понимание: она — уже не она, не Ева. Она смотрит на девушку глазами молодого мужчины, играющего на пианино.

Стало жутко. Ева хотела закричать, но не смогла. Попыталась зажмуриться, но не сумела. Её охватила паника.

— Спокойно, — долетел вдруг откуда-то голос Дениса. — Я тоже здесь. Не психуй, возьми себя в руки.

— Где ты⁈ — Ева попыталась покрутить головой и поняла, что у неё нет головы. Она ничего не могла сделать, тело принадлежало не ей. — Я тебя не вижу!

— И не увидишь. Хозяева здесь — не мы. Мы просто наблюдаем. Видим происходящее глазами Леопольда. Мы — в его воспоминании.

На то, чтобы осознать услышанное, Еве понадобилось время.

— То есть мы сейчас — он?

— В каком-то смысле, да.

— А он знает об этом?

— Нет. Мы ведь его не предупреждали. Ты сама видела, как всё произошло.

— А почему вы ему не сказали?

— Чтобы не спугнуть воспоминание. Если бы Леопольд знал, что за ним наблюдают, скорее всего, просто не смог бы ничего вспомнить. В жизни каждого бывают моменты, о которых не расскажешь никому. И уж тем более не покажешь. Сознание сопротивлялось бы этому всеми силами.

— А мы можем как-то вмешаться в то, что он делает? Помочь ему поступить правильно?

— Сомневаюсь. С такими вещами каждый должен разбираться сам.

— Тогда зачем мы здесь?

— Я — для того, чтобы быть рядом с Леопольдом, когда он окажется в поезде. Если окажется, конечно. А для чего здесь ты, понятия не имею. Я тебя не звал. Леопольд, насколько помню, тоже.

— Мне тоже нужно в этот поезд!

— Тогда чего спрашиваешь, зачем мы здесь?

На это у Евы не нашлось ответа.

— Что это за девушка?

Она смотрела на поющую.

— Судя по кожанке и нагану, комиссарша или вроде того. В деревнях — комбеды, продразверстки и прочее. В бывшем барском доме — клуб. Лозунг на кумаче видишь? «Да здравствует шестая годовщина Октябрьской Революции!» На дворе, соответственно, двадцать третий год. Вон портреты висят — Ленин, Троцкий. Пианино, видимо, от барина осталось. Пережило как-то холода, не пустили на дрова. Паркет-то из пола изрядно повыломали… А белогвардеец наш, судя по всему, отличный актёр.

— Почему? — Ева понимала едва ли половину того, что говорил Денис.

— Потому что если бы эта милая барышня знала, кто перед ней, пристрелила бы на месте. Леопольд — бывший офицер белой армии. В чине, если не ошибаюсь, подпоручика. Но красная комиссарша не догадывается, что пригрела классового врага.

Белые, красные… Что-то такое Ева в школе проходила, но подробностей не помнила. Да и когда проходила, особо не интересовалась, про войну ей всегда было скучно.

— То есть… Леопольд и эта девушка — они воюют?

— Уже нет. Война там, где был Леопольд, закончилась ещё в двадцатом.

— А почему же ты говоришь, что они враги?

— Потому что Леопольд — контра. Молодая советская республика в опасности, остались ещё недобитки старого режима. Враг не дремлет, и далее по тексту.

— Чего?

— Ох. — Денис вздохнул. — Просто прими информацию. Эти двое — враги! Но девчонка не знает, кто такой Леопольд, а он, судя по всему, о классовых противоречиях попросту позабыл. В юную комиссаршу влюблён по уши.

Это Ева тоже… даже не понимала, а чувствовала. Она ведь, как и Денис, была сейчас Леопольдом.

Песня закончилась. Леопольд взял последний аккорд и откинулся назад. Девушка в косынке подошла к нему, обняла.

— Видишь, товарищ Приходько! Прекрасно ты играешь пролетарские песни! И нечего на себя наговаривать. Завтра вечером будешь выступать.

— Ради вашего вокала, товарищ Круглова, хоть каждый день. — Леопольд развернулся, тоже обнял девушку.

— Ой, — вырвалось у Евы.

Она подумала, что если Леопольд начнёт сейчас целовать «товарища Круглову» — а он явно собрался делать именно это, — от неловкости провалится сквозь землю. И отсутствие материального тела совершенно не помешает. Потому что подсматривать, хоть и невольно, за людьми в таких ситуациях — это уже вообще ни в какие ворота! А вдруг они не только целоваться будут⁈ От этой мысли стало совсем нехорошо.

Но, к счастью, девушка отстранилась. Погрозила Леопольду пальцем.

— Ну не здесь же, Трофим! Вдруг войдёт кто? Пошли домой, поздно уже.

Из здания, где находился клуб, Леопольд и девушка вышли на улицу. Оба закурили странные, наполовину пустые сигареты. Вокруг уже стемнело, но фонари не горели. Возможно, потому, что фонарей нигде не наблюдалось. Под ногами хлюпала грязь, Леопольд и девушка старались держаться края дороги.

Правую ногу Леопольд ставил аккуратно, чтобы не черпнуть грязи — сапог на этой ноге порвался. Вдали, в темноте, проступили деревенские дома. На дороге показались две размытые фигуры.

— Матрёна! — окликнули из темноты. — Ты ли?

— Я не Матрёна, а Клара! — возмущенно ответила девушка. — Не хочу называться поповским именем, хочу — в честь Клары Цеткин! Сколько тебе повторять, дядя Спиридон?

— Да эту твою Карлу поди ещё выговори, — ругнулись в темноте. — Выдумают черт-те чего, а ты язык ломай.

С Леопольдом и Матрёной-Кларой поравнялись два мужика. Оба с бородами — у одного побольше, у другого поменьше.

— Брательник мой двоюродный, Игнат, — сказал Спиридон — тот, что с большой бородой. Вытолкнул вперёд второго. — С соседней волости перебрался, со всем семейством. Сбежали от голоду. Интересуется насчёт работы. Он по медицинской части может. И супруга егойная тоже.

— По медицинской — это хорошо, — сказала Матрёна. — А что умеете?

Она посмотрела на Игната. Но тот этого будто не заметил. Во все глаза уставился на Леопольда.

И Леопольд, Ева это почувствовала, напрягся каждой мышцей. Опустил голову, стараясь скрыть волнение. Отбросил в сторону странную сигарету — хотя не выкурил даже наполовину. Неловко переступил с ноги на ногу, рваный сапог черпнул-таки грязи.

— Что молчишь, братуха? — Спиридон толкнул Игната в бок. — Тебя спрашивают.

— Всякое могу, — медленно, не отводя глаз от Леопольда, ответил тот. — Я в войну в госпитале санитаром работал. Больных таскать умею. Помыть могу, переодеть. Постелю сменить, опять же — ежели есть, на что менять. А жена моя и перевязывать умеет, и уколы втыкать.

Матрёна нахмурилась.

— Ваша волость долго была под белыми. И вы при них работали в госпитале? Способствовали выздоровлению врагов советской власти?

— Ай, замолчи, — махнул рукой Спиридон. — А то не знаешь, сколько раз та волость из рук в руки переходила! И под белыми была, и под красными. И что же людям, не работать? С голоду помирать?

— Конечно! Умирать, но не сдаваться!

— Ну вот сама и помирай, — буркнул Спиридон. — А у братухи детишек трое, кормить надо. Есть для него работа?

— Пусть завтра с утра в комбед приходит, — поколебавшись, сказала Матрёна. — Поговорим.

— И на том спасибо.

Мужики развернулись и быстро скрылись в темноте. Леопольд и Матрёна дошли до ближайшей избы, свернули к ней.

— Дверь, — сказал вдруг Денис.

Но Ева и сама уже увидела. Дверь дома была сколочена из досок, поперек укреплена полосами железа. Ручка — металлическая скоба, тронутая ржавчиной.

— Всё, как говорил Леопольд, — пробормотала Ева. — Это она?

— Видимо, да.

— И что это значит?

— Хотел бы я знать. Но парень наш на верном пути. Ты заметила, как этот мужик на него смотрел? И как Леопольд напрягся? Аж грязи сапогом черпнул.

— Угу.

Матрёна и Леопольд между тем вошли в избу. В темноте засветился огонёк.

— Всё равно темно, — пробормотала Ева. — Не думала, что свечи так плохо горят…

Денис непонятно усмехнулся.

— Свечи нормально горят. Просто это не свеча.

— А что?

— Лучина, моя дорогая. Всего каких-то сто лет назад — самый распространенный способ освещения крестьянских домов.

Огонёк горел тускло, но глаза скоро привыкли к темноте. Стало видно, что Матрёна сняла с себя косынку и куртку, осталась в рубашке с вышитым воротом. Кудрявые волосы скрутила сзади узлом, кобуру с пистолетом положила на стол. Придвинула к себе стопку книг, тетрадь и чернильницу. Открыла тетрадь.

Леопольд встал за спиной девушки, оперся руками о спинку её стула.

— Быть может, отложишь учёбу до утра? В такой темноте ты очень быстро испортишь себе зрение.

Матрёна запрокинула голову назад, с насмешкой посмотрела на него.

— Неймётся? Так и скажи!

— Это тоже, скрывать не буду. Но и зрение — штука чрезвычайно ценная.

— Да ну тебя. Бухтишь, как дед на завалинке. — Матрёна положила ладони поверх рук Леопольда. — Ты пойми, Трофим. Молодой советской власти нужны политически грамотные люди! А у меня — откуда возьмётся политическая грамотность, ежели обычную не освою как следует? Я газеты читать не по слогам хочу, а чтобы не хуже тебя. Чтобы другим людям рассказывать, которые вовсе неграмотные. И чтобы неграмотность эту вовсе победить, как товарищ Ленин наказывал.

— Я газет не читаю.

— Не притворяйся! Ты понял, о чём говорю. А что не читаешь — плохо. Так и останешься политически несознательным.

— Вероятно.

Губы Леопольда дрогнули. Слова девушки его забавляли.

Матрёна это, видимо, почувствовала. Резко развернулась на стуле, чтобы ответить, но не успела. В дверь постучали.

— Кто? — недовольно спросила Матрёна.

— Я. — Дверь приоткрылась, в неё просунулась бородатая голова. — Выдь-ка. Сказать хочу кой-чего. Давеча забыл.

— Так заходи, чего в сенях мнёшься? Тепло выпускаешь.

— Да ну ещё, грязюку в дом тащить! Выдь. Чай, не развалишься. — Бородатое лицо исчезло.

Матрёна недовольно фыркнула, но спорхнула со стула и быстро вышла. Прикрыла за собой дверь.

— Чего тебе? — донёсся до Леопольда приглушённый голос.

Выражение лица Леопольда изменилось мгновенно. Стало жёстким и собранным. Леопольд бросился к столу, вытащил из кобуры пистолет и кинулся к двери. Прижался к ней ухом. Руки его умелым, отточенным движением проделали с пистолетом что-то, от чего тот негромко, осторожно щёлкнул. На пистолет Леопольд при этом даже не смотрел, весь обратился в слух.

— … никакой он не мещанин, Трофим твой, — горячо говорил Спиридон. — А самое настоящее благородие, белый офицер! Игнат его узнал. В госпитале у них лежал, говорит.

— Истинно так, — подтвердил голос Игната. — Я их сразу признал. Мундир у них был с золотыми погонами. А папенька ихний — вовсе генерал. Навещать сыночка приходили.

— Ты уверен? — напряженно спросила Матрёна. — Обознался, может? Сколько уж лет-то прошло?

— Года четыре, выходит. Не так уж много. И оне не больно изменились, разве что отощали. А глаза, волосы — всё ихнее.

— Да мало ли людей с такими глазами и волосами, — упиралась Матрёна. — Вон, хоть Мишка Стригунов с хутора — тоже белобрысый, и глаза голубые.

— Оне и держатся по-барски, — продолжал настаивать Игнат. — Спина — эвон, до чего прямая! Ровно оглоблю проглотил. Гнуть-то, сразу видать, не привычен.

— У Трофима документ есть! Он мне показывал.

— Тю! Я тебе таких документов с базара столько притащу, что избу оклеить хватит. По башке треснул того Трофима, в овраг сбросил — вот тебе и весь документ.

Леопольд у двери подобрался. Лицо затвердело. Ева с ужасом поняла, что относительно происхождения у Леопольда документов Спиридон не ошибся.

— Вражина он, Мотька, — продолжал Спиридон. — Контра! Точно тебе говорю. Давай-ка, покуда не задёргался, скрутим его да в чеку сведём. Сколько там за них дают нынче?

— За солдата — фунт муки, — сказал Игнат. — А за офицера, я чай, больше. Может, три фунта, а может, и все пять. Сведём, там разберёмся. Главное, чтобы он не убёг, пока мы тут судачим.

— Так можно обвинить кого угодно, — не сдавалась Матрёна. — В чека, небось, не дураки сидят. Надо им за кого попало муку выдавать? Они проверять будут. А то ты, может, соседа своего приведёшь, с которым землю не поделил, и скажешь, что контра. А у Трофима документ имеется. И в нашем селе он с самой весны ведёт культурную работу. Ни в чём подозрительном замечен не был. А ну как ты ошибся, занятых людей попусту отвлёк? Тебе-то, конечно, тьфу да растереть, пинка дадут и выставят. А мне выговор влепят по партийной линии — за то, что прежде сама не разобралась.

Мужики замолчали. Повисла тишина. Леопольд выдохнул и опустил руку с пистолетом.

Глава 23

— Серьёзно⁈ — пробормотала Ева. — Людей менять на муку⁈

— Ну, не только на муку, — отозвался Денис. — Где-то картошкой расплачивались, где-то сухарями. Чем богаты, как говорится.

— Кошмар какой. А «чека» — это что?

— Чрезвычайная комиссия. Проще говоря, расстрельная команда.

— То есть… Подожди. — У Евы в голове не укладывалось. — То есть, эти люди хотят отвести туда Леопольда, чтобы его расстреляли?

— Этим людям нужна обещанная чекистами мука. Что будет с Леопольдом, им наплевать. Но если расстреляют, вряд ли расстроятся. Для крестьян такие, как Леопольд — враги и эксплуататоры. На эту тему им уже который год мозги промывают.

— Ничего не понимаю, — жалобно пробормотала Ева.

Денис вздохнул.

— Вот, знаешь — и слава богу, наверное. И не надо тебе понимать. Рано пока.

— А как же ж проверить-то можно, — пробормотал за дверью Игнат. — Я-то уверен, что не ошибся, у меня глаз приметливый! А вот как в чека доказать, что правду говорю?

— Может, ещё кого знаешь, кто тоже его видел? — предположил Спиридон.

— Не… Откуда? Четыре года прошло. На том месте уж и госпиталя нету, под обстрел попал, когда из пушек бахали. Сгорело всё начисто, обслуга разбежалась… — И вдруг Игнат охнул. — Во! У него ж отметина есть! У того офицера.

— Какая?

— Дак, он же не просто так в госпитале лежал! Саблей его рубанули. Тут вот, на холке, след должен быть — здоровый! Доктор ещё, помню, шутил, что кабы чуть повыше, то не сносить бы вам головы, господин поручик. Повезло, говорит, в рубашке родились.

— Мотька, — окликнул Спиридон. — Что затихла? Есть у твоего Трофима шрам на холке?

Матрёна молчала. Леопольд беззвучно выругался. Запустив ладонь сзади за ворот рубахи, провёл по шее.

— Есть, — ахнула Ева.

— Есть, конечно, — напряженно отозвался Денис. — С самого начала ясно было, что Игнат не ошибся. Иначе Леопольд так не дёргался бы.

— И что он теперь будет делать?

— В точности предсказать не берусь. Одно знаю: будь я твоим отцом, и сиди мы сейчас в кино, с сеанса тебя бы вывел. Ничего такого, на что стоит смотреть юной барышне, не покажут.

— Мотька, — снова окликнул Спиридон. — Чего молчишь? Есть шрам?

— Да есть, — воодушевленно сказал Игнат. — Вишь, как побелела? Просто сдавать не хочет полюбовничка. Жалко ей его.

— А и не надо, — покладисто сказал Спиридон. — Бабье сердце — известно, жалостливое. А мы — нешто сами не управимся? Нас двое, он один. Ты, Мотька, стой тут. Коли совсем невмоготу, можешь на двор выйти. А мы твоего контрика сами и скрутим, и в чеку сведём.

Дверь в дом распахнулась. Мужики вбежали в комнату.

На голову Спиридона Леопольд, стоящий за дверью, обрушил тяжёлый табурет. Спиридон рухнул на пол. Леопольд тут же развернулся к Игнату и ударил его кулаком в челюсть. Игната швырнуло назад, он оступился и упал спиной на лавку.

— Однако, — прокомментировал Денис. — Удар-то у господина поручика хорош! Вот тебе и музыкант.

Леопольд мгновенно оказался рядом с Игнатом. Ещё два удара с двух сторон, и мужик затих. Спиридон тоже не подавал признаков жизни.

— Мещанин? — горько проговорили за спиной Леопольда.

Он резко обернулся. Позади стояла Матрёна. В руке держала пистолет, направленный на него.

Ева охнула.

— Как она…

— Леопольд наган за ремень сунул, чтобы руки освободить, — сказал Денис. — А она подскочила и выхватила.

— Врал, тварюга? — Матрёна смотрела на Леопольда. По щекам катились слёзы. — В лицо мне врал⁈

— Теперь ты это знаешь. — Леопольд говорил спокойно и холодно. — Да, я не тот, за кого себя выдаю.

— А я-то поверила! — Матрёна всхлипнула. — Думала, будто и вправду меня любишь! И сама тоже… А ты… Ты…

— А что — я? — Леопольд не отводил взгляда, смотрел прямо. — Разве во мне что-то изменилось? Разве оттого, что ты узнала о моём прошлом, я стал другим человеком? Я живу в этом селе без малого полгода. Нигде и никогда так долго не задерживался. Понимал, что рискую. Знал, что из соседней волости люди бегут от голода, велика вероятность, что появится кто-то, кто может меня узнать. Мне давно надо было уйти. Но я не уходил. Из-за тебя.

— Врёшь!

— Нет. И ты это чувствуешь. Но для чего-то пытаешься обмануть сама себя.

— Замолчи! Предатель!

— Кого я предал? — Леопольд шагнул к девушке. — Кого, скажи? Отечество, которое пытался защитить от хаоса и разорения? Государство, которому давал присягу? Армию, в которой служил? Своих боевых товарищей? Или, быть может, я хоть раз обидел тебя?

— Не выкручивайся! Стой! — Пистолет в руке Матрёны дрожал.

— Я не выкручиваюсь, милая. — Леопольд остановился. — Я в кои веки могу себе позволить говорить правду и ничего, кроме правды. А правда такова, что я не предавал. Никого. На войне мы, белые и красные, были врагами — да. Но война закончилась. Лично для меня — три года назад. Мои соратники капитулировали, я остался. Я признал поражение и больше никак, ничем не пытался вредить вашей власти! Не ушёл к Колчаку, не пытался выбраться за границу. Всё, что я делал — работал, пытаясь выжить.

— Документ у тебя откуда⁈ Что за Трофим Приходько? Ты его убил?

— Нет. Этот человек когда-то прислуживал нашей семье, он приютил меня, когда пришлось скрываться. Был серьёзно болен и умер у меня на руках. Мы заранее договорились, что я возьму его документы.

— Опять врёшь. — Матрёна размазала по щеке слёзы.

Леопольд поморщился.

— Да перестань уже. Знаешь, что не вру. Лучше скажи: для чего вашей власти охотиться за такими, как я? Я сейчас безобиднее, чем евнух в султанском гареме. Для чего назначать награды за наши головы? Зачем расстреливать? Почему нельзя просто оставить нас в покое и позволить доживать век по вашим законам? Так, как требуете вы?.. Отдай оружие. — Леопольд протянул руку.

— Нет! — Матрёна взмахнула пистолетом. — Не лезь ко мне! Все вы — сволочь дворянская, только и знаете, что обманывать пролетариат! Сколько мы от вас мучений приняли! Сколько веков вы над нами издевались⁈

— Матрёнушка. — Леопольд покачал головой. — Ты сама-то себя слышишь? Я — лично я — что сделал тебе плохого? Или кому угодно из тех, кого ты знаешь? — Он шагнул к девушке.

— Нет! Стой, скотина!

Прогремел выстрел.

Леопольд успел уклониться. Пуля прошла по касательной, обожгла плечо. Матрёна отпрыгнула в сторону, щёлкнула чем-то в пистолете. Прежде, чем снова его подняла, Леопольд швырнул в девушку книгой, которую схватил со стола, и бросился к двери.

— И эта тоже, — услышала Ева горькое бормотание. — Ничего не осталось. Кругом предательство…

Леопольд выбежал в ночь. Пронёсся от избы к калитке в покосившемся заборе, толкнул её, выскочил.

— Стоять, тварюга!

Вслед прогрохотал выстрел. Матрёна выбежала за Леопольдом. Но на дороге его уже не увидела — Леопольд нырнул в сторону, между домами. Крапива, ещё какие-то растения в человеческий рост — разглядеть в темноте, куда побежал бывший возлюбленный, Матрёна, видимо, не сумела. Скоро Леопольд понял, что погони за ним нет.

Он огляделся. Зажимая ладонью рану на плече, выбрался из высокой травы на тропинку. Через несколько минут оказался на берегу реки. Здесь трава была утоптана, рядом с невысоким кустарником лежали две лодки.

Леопольд оторвал от рубахи рукав, кое-как забинтовал рану. Отвязал от металлического костыля, вколоченного в берег, одну из лодок, пошарил в кустах и вытащил вёсла. Столкнул лодку в воду. Шагнул в неё, оттолкнулся от берега веслом.

Действовал он уверенно, проделывал всё это не в первый раз. Усевшись на низкую скамеечку, пробормотал:

— Сейчас — на тот берег. От соседней деревни недалеко до железной дороги. Народ на станции неделями толкается, чтобы в поезд сесть, документы уж точно раздобуду. Деньги… Пальто… Холода скоро… Ладно, плевать. — Вёслами Леопольд работал быстро и сноровисто. Мыслями он был далеко, думал явно не о холодах. Вдруг пробормотал: — Эх, Матрёна! Какая же ты дура! С утра, небось, в чека побежишь — докладывать, что белогвардеец сбежал. Ты ведь им веришь, невдомёк тебе, как у этих твоих «товарищей» всё устроено. А устроено у них так, что тебя, дурищу, саму как бы не расстреляли. Никто ведь там ничего проверять не будет. Ты с классовым врагом жила, это вся деревня видела. И в то, что я сбежал, чекисты не поверят. Скажут, сама позволила уйти. А мужики подтвердят что угодно, лишь бы их не трогали… Дура! — Леопольд вдруг со злостью оттолкнул от себя вёсла. Реку он успел переплыть, лодка подплыла к противоположному берегу по инерции. Нос мягко ткнулся в поросшую травой отмель. Леопольд этого будто не заметил, продолжал сидеть на скамейке. — И всегда была дурой! Была бы умнее — верила бы мне, а не им. Хотя, будь ты умнее… — Он покачал головой. Встряхнулся. Твёрдо, решительно объявил: — Она в меня стреляла. И, будь у неё чуть больше опыта, не промахнулась бы. Она ни секунды не сомневалась в том, что меня надо убить! Идеология для неё важнее, чем жизнь человека. Даже такого, которому ещё два часа назад говорила, что любит… Я не должен думать о ней. Это всего лишь ещё одно предательство.

Леопольд горько рассмеялся. Застыл, сидя на скамейке.

— Почему он не выходит на берег? — прошептала Ева.

— Думает.

— О чём?

— Да кто ж их, творческих людей, разберёт.

— К чёрту, — вдруг сказал Леопольд.

Встал, упёрся веслом в берег и оттолкнулся. Лодка поплыла назад.

— Решил, — пробормотал Денис.

Теперь в действиях Леопольда неуверенности не осталось в помине. Он быстро переплыл реку и причалил лодку там же, где её взял. Тихо, осторожно, держась позади домов, вернулся к избе, в которой оставил Матрёну.

Она разговаривала на крыльце с мужиками.

— Вы обязаны завтра пойти со мной в чека! — донеслось до Евы.

— Чего это мы обязаны? — пробухтел Спиридон. Потёр обвязанную тряпкой голову — На кой-нам туда ходить, коли контрик твой убёг? Дать-то за него — ничего теперь не дадут.

— Да как вы не понимаете! — Матрёна притопнула ногой. — Это же классовый враг! Нужно заявить! Сказать, какое имя и фамилию он носит, как выглядит!

— Тебе нужно — ты и заявляй, — проворчал Спиридон. — Позовут — придём, у этих не отвертишься. А с пустыми руками по доброй воле в чеку соваться — ищи дураков.

— Да что ж вы такие не сознательные! Как же так⁈

— Глотку драть на мужа будешь, — огрызнулся Спиридон. — У меня, чтобы голосить, своя баба есть… Идём, Игнат.

Мужики ушли. Расстроенная Матрёна скрылась за дверью.

Леопольд выждал, пока Спиридон и Игнат отойдут подальше. Быстро взбежал на крыльцо и толкнул дверь. Заперта она не была.

Леопольд скользнул сквозь тёмное, тесное помещение и тихо открыл дверь в избу. Матрёна сидела у стола, подперев руками голову. Леопольд неслышно приблизился к ней. В последний момент девушка, должно быть, что-то почувствовала, обернулась, но было поздно.

Одной рукой Леопольд крепко прижал к бокам её руки. Другой затолкал в рот косынку, которую сдёрнул с головы. Матрёна мычала сквозь косынку и билась в руках Леопольда, пытаясь вырваться, но ничего не получалось.

Леопольд снял со стены моток верёвки, связал руки Матрёны за спиной. Подвёл к кровати, заставил лечь. Связал ноги.

* * *

Матрёна смотрела на Леопольда с неприкрытой ненавистью. Он этого будто не замечал. Закончив связывать, проговорил:

— До утра времени много. Надеюсь, за это время ты поймёшь, что к моим словам стоит прислушаться. Утром тот, кто придёт в избу, найдёт тебя связанной. Ты скажешь, что сегодня ночью проснулась из-за того, что я заткнул тебе рот. Ты до последней минуты ничего не подозревала! А я признался тебе, что воевал за белых, и сегодня в деревне появился человек, который может меня узнать. Я хотел забрать наган, но не нашёл, ты его надёжно прячешь. Не можешь доверять человеку, не состоящему в партии. Я пытался тебя задушить, и думал, что действительно задушил, потому и ушёл. Но повезло — ты осталась жива. Наган я сейчас действительно спрячу. Свои пальто и шапку, с твоего позволения, заберу, на улице прохладно. И остатки самогона прихвачу, мне нужно обработать рану. Спиридон и Игнат будут молчать, им чекисты даром не сдались. И тебе, моя дорогая, тоже. — Леопольд присел напротив кровати на корточки, посмотрел Матрёне в глаза. — Как ты не поймёшь, глупышка? Этой адской машине всё равно, кого давить! В чека разбираться не станут. Если бы ты пришла к ним завтра с заявлением — то есть, поступила бы так, как собираешься, — я уверен, что оттуда уже не вышла бы. Ты вообще понимаешь, что сделала — в понимании своих так называемых товарищей по партии? Ты полгода жила с классовым врагом! Позволила ему работать в клубе! С твоего разрешения этому врагу платили жалованье. И неважно, что ты представления не имела, кто я такой. Грамотный, на пианино играть умеет — уже подозрителен. Не тот человек, которому можно доверять. Мало тебе, что ли, простых парней вокруг? На тебя тут многие зуб точат, сама знаешь. Дойдёт до деревенских слух, что председательницу комбеда чекисты забрали — наплетут такого, что здравый человек в страшном сне не выдумает. И у тебя сейчас единственный шанс не загреметь под арест — сделать так, как я говорю. Это — то, ради чего я вернулся, Матрёнушка. И всё, что хотел тебе сказать. Надеюсь, больше мы с тобой никогда не увидимся.

Леопольд поднялся. Взял со стола пистолет, затолкал под печку. И пошёл к двери. Матрёна отчаянно замычала.

Леопольд обернулся. Грустно спросил:

— Почему?.. Знаешь, сам задаю себе этот вопрос. Я ведь уже почти ушёл. Но понял, что обязан вернуться, иначе поступить не могу. Если в твоей, забитой большевистской пропагандой, голове осталась хоть капля разума, ты прислушаешься к моим словам. Желаю здравствовать.

Леопольд вышел за дверь. И шагнул из тёмной деревенской избы в вагон поезда.

* * *

Всё произошло буднично, без вспышек, грохота и прочих спецэффектов. Только что мы с Николаем мучили его ноут, пытаясь снова выйти на связь с Мстиславой и компанией — и вдруг мы уже не одни. В проходе между креслами образовался Леопольд. В креслах напротив нас — Денис и Ева. Они застыли в напряжённых позах, как будто сидели в кино и и смотрели кульминационную сцену. Леопольд некоторое время ещё продолжал идти — машинально, видимо. Остановился не сразу. Ладонью одной руки он держался за плечо другой.

— Обалдеть, — отмерев, пробормотала Ева.

И замолчала — будто не могла поверить, что сейчас прозвучал её голос. Покрутила головой. Подняла руки и внимательно на них посмотрела. Потом этими руками всплеснула.

— Господи, счастье-то какое! Никогда бы не подумала, что это так приятно — вернуться в собственное тело.

— Да, что-то в этом есть, — согласился Денис. Откашлялся.

Леопольд продолжал обалдело стоять в проходе.

— Лео⁈ — Изольда отмерла первой. Вскочила с кресла, бросилась к брату. — Как ты здесь оказался? Что с тобой?

Леопольд уставился на неё затуманенным взором.

— Присядьте, господин поручик, — посоветовал Денис. Подошёл к Леопольду, взял его за плечи и заставил сесть в ближайшее кресло. — Рану можете не зажимать. Её больше нет.

Отвёл руку Леопольда от плеча. Тот посмотрел на свои пальцы.

— Выпить у вас наверняка нечего. — Денис повернулся ко мне.

Я развёл руками.

— Не подготовились к твоему визиту, прости.

— Да мне-то что. Я всё, что сделал — провёл полчаса в чужих воспоминаниях. А вот Леопольду Генриховичу выпить точно не помешало бы. — Денис посмотрел на Леопольда с сочувствием. Как ни странно, вполне искренним.

— У вас всё в порядке? — осторожно спросил я.

— Ну, насколько это вообще осуществимо — да. Мы ведь тут. А что?

— Да ничего. Просто мне казалось, что Леопольда ты терпеть не можешь.

— Что случилось, Лео? — Изольда продолжала теребить Леопольда.

— Да отстань ты от человека, — буркнул Денис. — Неужели не видишь?

— Что?

— То! Посмотри внимательно.

Денис обращался к Изольде, но на Леопольда уставились мы все. Я, Ева, Николай и даже полупрозрачный Борис.

Изольда поняла первой. Вскрикнула и крепко обняла брата.

— Не пустышка, — пробормотал я.

— Больше нет. — Довольный Денис откинулся на спинку кресла.

— Как?

— А пожиратель твой — как? — Денис кивком показал на Бориса.

— Н-ну…

— Вот именно. Давай-ка, их дела — это их дела. Родные, собственноручно выкормленные демоны и самолично запертые в шкафу скелеты. То, чему нам пришлось быть наблюдателями, ваш покорный слуга постарается забыть как можно скорее.

— Я тоже постараюсь, — горячо поддержала Ева. — Это… Это как-то ужасно непорядочно. Хоть и закончилось хорошо.

— Да пока, насколько понимаю, ничего не закончилось, — пробормотал я. — Если бы закончилось, мы бы здесь не сидели…

— Прошу меня извинить, дамы и господа, — вмешался Леопольд. — Я пребывал в некоторой растерянности. Не часто, знаете ли, случается шагнуть в собственное прошлое и заново пережить то, что однажды уже переживал. Всё было настолько реально… — Он помотал головой. И обвёл нас уже относительно ясным взглядом. — Рад вас приветствовать. А тебя рад видеть в добром здравии, дорогая, — поцеловал Изольде руку. — В реальном мире ты выглядишь не такой цветущей, увы. И вы, милый юноша, тоже. — Леопольд посмотрел на меня.

— Ну, ещё бы.

От этого голоса вздрогнули все. Обходчик снова принял облик проводника. Точнее, проводницы — женщины, которая проверяла документы у нас с Изольдой, когда ехали в Вязьму. Женщина стояла у раздвижных дверей и улыбалась.

— Приветствую вас на борту! Наш поезд следует в бесконечность. Никто из вас не выйдет отсюда. Никогда.

Глава 24

— Тебя не спросили, тварь! — рявкнул Денис.

Бросился к проводнице. В руке сверкнула сабля. Проводница улыбнулась ещё приветливее — так, словно Денис нёсся к ней с букетом цветов. Повела рукой.

В тот же миг Дениса опутала сеть. Чёрная, будто сотканная из тьмы. Тело Дениса стянуло в кокон, он упал и откатился в сторону, к пустым полкам для багажа.

— Надеюсь, путешествие вам понравится, — проворковала проводница.

— Нет! Не смей!

Остановить Еву я не успел. Девчонка сорвалась с места и кинулась к Денису. Проводница улыбнулась, снова повела рукой. К багажным полкам откатился ещё один чёрный кокон.

— Вы ещё не поняли, видящие? — Проводница смотрела на нас весело и задорно. — Это место принадлежит мне! Игра здесь идёт по моим правилам! Ваша сила, ваши способности не значат ровным счётом ничего! Вам не нужно было вмешиваться. И вас об этом предупреждали. Не послушались — теперь пеняйте на себя.

— Вы не учли один небольшой нюанс, сударыня, — вдруг холодно сказал Леопольд. — Здесь присутствуют не только видящие. Не в моих правилах сражаться с женщинами, но ваше пренебрежение несколько обидно.

Он отцепил от себя руки Изольды и встал.

— Лео, нет! — пробормотала она. Попыталась ухватить брата за край плаща. — Не вмешивайся, прошу! Это наша битва, ты не должен…

— Я слишком долго ни во что не вмешивался, дорогая. И что-то мне подсказывает — если бы не долги, которыми оброс за полвека бессмысленного существования, не сумел бы оказаться здесь.

Леопольд пошёл к проводнице. Та повела рукой. Навстречу Леопольду полетела, разворачиваясь в полёте, чёрная сеть. И… прошла сквозь него. Не встретив на пути препятствий, улетела по проходу до конца вагона, а дальше, кажется, просто растворилась.

— Это как? — пробормотал Николай. Он по-прежнему сидел рядом со мной. — Дениса, Еву — смело́. А он…

— А Леопольда здесь, по ходу, просто нет, — проговорил я. Мысль, как это всегда бывает с чем-то настолько сложным, что в результате оно оказывается суперпростым, мелькнула где-то на задворках сознания, я только хвост её увидел. Для того, чтобы поймать всю, нужно было говорить вслух. Вполне возможно, полную фигню. — Мстислава не просто так вспомнила о Леопольде! Этот человек жил — но будто бы и не жил, как прожигают себя большинство пустышек. В системе, которой принадлежит чёрный обходчик, Леопольд — ничего не значащая погрешность. Её оружие против него не работает просто потому, что Леопольда для этого оружия не существует.

Леопольд между тем сбил обходчика с ног ударом кулака.

— Не существует. Угу, — глядя на то, как обходчик, сгруппировавшись, откатился в сторону и вскочил на ноги, пробормотал Николай.

Обличье приятной женщины в форме проводника исчезло. Теперь обходчик не был похож вообще ни на кого. Какая-то абстрактная человекоподобная фигура.

— Именно! — Я всё больше убеждался в том, что прав, кивнул. — Поэтому эта тварь не может принять никакой облик! Расплылась от растерянности.

— Но если Леопольда не существует, как он может причинять обходчику вред?

— Так это для обходчика Леопольда не существует. А для Леопольда обходчик — вполне осязаемая фигура. Вот он и отрывается в своё удовольствие.

Леопольд как раз влепил обходчику прямой в голову. Был бы тот настоящим — поймал бы нокаут. Но обходчик не был настоящим. Он, опрокинувшись из-за удара на спину, в ту же секунду скользнул в сторону. Леопольд, который бросился на него, чтобы прижать к полу, схватил пустоту. Обходчик вскочил на ноги, и замес продолжился.

— Лео никогда не любил драться, — виновато сказала Изольда. — Даже в детстве! Я была гораздо воинственнее, чем он. Это потом уже окружение повлияло!

— И такая ерунда, как две войны, угу. Да не волнуйся, мы не осуждаем. Я, если что, драться тоже не люблю.

— Да и обходчик, по ходу, не любитель, — заметил Николай.

В ту же секунду я вскочил. Обходчику явно не нравилось, что его бьют. И он принял единственно разумное решение: вместо того, чтобы драться дальше, решил свалить.

В очередной раз вскочив на ноги, бросился по проходу прочь, в другой конец вагона.

— Нет! — гаркнул я. — Нельзя его упустить!

Помчался догонять обходчика, хотя уже догадывался, что это гиблое дело. Обходчик промелькнул мимо меня, Изольды и Николая с бешеной скоростью. Леопольд тем более остался позади. Единственный, кто сидел дальше нас — Борис, но что может сделать против обходчика полупрозрачный призрак? Борян и так уже почти…

Я не успел додумать мысль. Оказалось вдруг, что призраков, какими бы ни были прозрачными, сбрасывать со счетов не стоит.

Борис вскочил и бросился обходчику под ноги. Тот споткнулся о него, полетел кувырком. Попробовать метнуть любимое оружие — сеть, но, как и с Леопольдом, та словно не увидела цели.

А Леопольд в несколько прыжков оказался рядом с обходчиком. И наконец-то прижал его к полу.

— Сдохни, тварь! — азартно завизжал Борис. Присоединился к Леопольду.

— Они его убьют? — спросил Николай.

— Не думаю. Чёрный обходчик — элемент системы, его невозможно убить. Но что-то должно произойти. Вы не чувствуете?

Сам я чувствовал… не знаю, с чем сравнить. Как будто прямо при мне менялась погода, зимняя стужа превращалась в летнюю жару. Хотя изменений температуры не чувствовал.

— Да, — напряженно сказала Изольда. — Чувствую.

— И я, — пробормотал Николай. — И что это значит?.. Блин! — Он вдруг ткнул пальцем в стену над головой Изольды. — Вы тоже это видите?

Мы посмотрели и увидели.

Красный прямоугольник со скобой. И незамысловатой надписью: «Стоп-кран».

— Этого не было, — уверенно сказал Николай. — Во всем поезде не было стоп-кранов, клянусь!

— Верим, — буркнул я. — Реальность изменилось. Наши парни ей помогли… Изольда, быстрее!

Изольда стояла ближе всех. Вопросов задавать не стала. Просто ухватилась за скобу и что было сил рванула вниз.

Ну, что сказать. Законы физики в этом мире, чем бы он ни был, работали так же, как в обычном. Нас с Изольдой вдавило в кресла, Николая, сидящего напротив, швырнуло на нас. Зато живописная группа на полу, состоящая из Леопольда, Бориса и полузадушенного черного обходчика экстренного торможения как будто вовсе не заметила.

— Вы не сможете удерживать меня вечно! — хрипел обходчик. — И убить тоже не можете! Вам никогда не победить!

— Посмотрим, — спокойно отозвался Леопольд. — Как говаривал когда-то командир батальона, в котором я служил: время, хлопцы, это такая вещь, которая иной раз важнее оружия.

Он поднял голову. Наши взгляды встретились. И, наверное, я уже тогда всё понял. Хотя в тот момент ещё не подозревал.

— Бегом на выход! — скомандовал я своим. — Изольда, помоги! Колян, хватай Еву!

Мы с Изольдой подхватили Дениса. Сети, опутывавшие его и Еву, исчезли, но они оба были без сознания. Николай взял за подмышки Еву. Мы подобрались к дверям.

— Нет! — просипел обходчик.

— Да, — сказал Леопольд.

Борис посмотрел на меня и улыбнулся.

Двери вагона разошлись.

— Поезд прибыл на станцию Вязьма, — сообщил мелодичный голос.

А с потолка вагона одновременно ударили два столпа света. Леопольда и Бориса окутало сияние.

«Прощай, Тимур, — прошелестело внутри меня. — Удачи тебе».

— Лео! — Изольда, опомнившись, попыталась броситься к исчезнувшему брату.

Я поймал её за руку. Ни Леопольда, ни Бориса на полу вагона уже не было. Остался только обходчик. В чьих намерениях не приходилось сомневаться. Он вскочил на ноги.

— Вытаскивайте наших! — рявкнул я.

Изольда и Николай потащили Дениса и Еву на перрон. А я, не придумав ничего лучше, вырвал из кресла пластиковый столик и швырнул в обходчика. Столик поймала чёрная сеть, летящая в меня. Я выскочил на перрон вслед за Изольдой и Николаем.

— Осторожно, двери закрываются, — донеслось из поезда.

В дверях появился обходчик. В глазах горела ненависть, но сделать он с нами, стоящими на перроне, ничего уже не мог.

Двери закрылись. Поезд уехал.

Мы с Изольдой посмотрели друг на друга.

И услышали голос Мстиславы.

— Ох! Ну, наконец-то!

Мы снова были в школе, сидели в тех же креслах. Только Бориса на кровати больше не было. Зато появились Денис, Ева, Николай. И…

Изольда бросилась к креслу, в котором сидел Леопольд. О том, что это он, я догадался по плащу. Пятидесятилетний мужчина превратился в глубокого старика.

Седые волосы, глубокие морщины, руки в пигментных пятнах. Он, кажется, даже стал меньше ростом. А на губах застыла улыбка. Леопольд улыбался так, как умеют улыбаться только старики и дети.

— Это… почему? — пробормотала Ева. — Он ведь был вообще не такой!

— Это значит, что он сумел изменить свою реальность, — задумчиво отозвался Денис.

Мстислава подошла к Изольде, стоящей на коленях рядом с креслом.

— Твой брат прожил достойную и счастливую жизнь. Освободил тебя и освободил себя. Больше ты никому ничего не должна.

Изольда залилась слезами. Мстислава её обняла.

— Не горюй, девочка. Он поступил так, как должно. Исполнилась его мечта. А значит, и твои мечты непременно исполнятся.

* * *

Жизнь в прачечной вечерами заканчивалась. Но не совсем. Статус отеля требовал, чтобы VIP-клиенты могли в любое время суток удовлетворить любой свой каприз. Поэтому когда в полночь раздался звонок с требованием срочно вывести пятно на дорогущем пиджаке, никто не растерялся. Ночная сменщица на ресепшене приняла информацию и ответила спокойным тоном. Ночная смена обслуживающего персонала поднялась на нужный этаж и забрала пиджак. А в прачечной, пусть даже официально завершившей рабочий день, всегда оставался один человек.

— Пятно! — Парень в форме отеля ткнул на пятно от красного вина, украсившее лацкан кремового цвета пиджака. — Вывести! Сможешь? К восьми утра надо!

Ван молча посмотрел на пятно, на парня. Тот начал злиться.

— Да вы задолбали, блин! Ну, ничё, скоро закон введут, будете экзамен по русскому сдавать. Давно пора! Устраиваются, с людьми работают, и ни бе, ни ме, ни кукареку…

— Кукалекать у себя в кулятнике будес, — сказал ровным голосом Ван. — А у меня на петухов аллелгия.

С этими словами он забрал пиджак у обалдевшего парня. Тот ещё с минуту простоял перед захлопнувшейся дверью. Его шокировало даже не то, как его опустили, словесно переиграв вчистую. Он лихорадочно соображал, не ляпнул ли сам чего лишнего, из-за чего теперь могут быть проблемы. Работой парень дорожил. Платили здесь хорошо, беготни в ночную смену было не очень много. Кроме того, имелись вполне прозрачные социальные лифты. Перспективы. На случай, если с основной профессией не заладится.

Парень учился на программиста, но, наблюдая, как бодро нейросети пишут код уже сегодня, справедливо опасался за будущее. Он здраво оценивал свои способности, понимал, что звёзд с неба не ухватит. Цель была простая: получить непыльную работёнку с приличной зарплатой, закрывающей все потребности и хотелки. Но даже это сегодня было проблемой. А ещё через три года, когда он закончит обучение?..

Работа в отеле была хорошей альтернативой, возможностью не складывать все яйца в одну корзину. Работать за человека мозгами компьютеры уже научились, но руки пока ещё есть только у людей. Поэтому обвинения в разжигании межнациональных конфликтов в планы парня никак не входили.

Поразмыслив, он решил, что не сказал ничего такого. Если китаец затеет жаловаться, будет слово против слова. Потом, если что, можно взять бутылку и прийти к китайцу мириться. Бутылку чего только? Что они там пьют? Саке какое-нибудь?..

Парень достал телефон, но здесь, в подвальчике, связь ловила хреново, вай-фай местный тоже отваливался. Он поднялся наверх — гуглить, что пьют китайцы. Вопрос этот захватил сознание целиком.

Тем временем непьющий Ван разложил пиджак на столе. Тщательно рассмотрел и обнюхал пятно, изучил информацию на ярлыке. Цокнув языком, принялся за работу.

Если бы начальница Вана увидела его в этот момент, она бы дара речи лишилась. Туповатый китаец, который за столько лет не сумел выучить десятка слов на русском, работал, как настоящий профессионал. Часа не прошло — пятно было выведено. Чистый, как только что из магазина, пиджак висел и сушился. Китаец даже додумался не портить дорогущую ткань машинной сушкой!

На столе в прачечной стоял механический будильник. Ван завёл его на семь часов утра и зевнул. Он хотел было пойти спать, но дёрнулся и поморщился.

Вспомнил, что остался единственным видящим. А значит, именно ему нужно делать обход.

Наверное, Денис на месте Вана просто махнул бы рукой. Чего тут обходить? Всё налажено, всё работает. Сутки без Мстиславы простоит — не развалится. А так, чтобы какая-то беда случилось именно в ту ночь, когда старшей нет на месте, это ведь только в самых глупых фильмах бывает.

Но Ван глубоко понимал и близко принимал к сердцу возложенную ответственность и оказанное доверие. Поэтому он, прогнав мимолётную гримасу, перешёл в призрачный мир и начал обход.

Сначала — прачечная. Задумывалось здесь всё не так. Мстислава, создающая призрачный отель на базе возведённого каркаса и своего понимания отельного бизнеса, всё же мыслила шаблонами своей родной эпохи. Здесь в её понимании не было ни стиральных машин, ни химикатов. Только тёмное и душное помещение с корытами для стирки. И мыло — куда же без мыла.

Но в концепцию вносили свои изменения и видящие, и клиенты, и, наконец, сама жизнь. Когда отель, наконец, построили, то, разумеется, ни о каких корытах и речи не было. В прачечной поставили новейшее оборудование для стирки, сушки и глажки. Оно просочилось в призрачный мир и обосновалось здесь. Корыта исчезли. Казалось бы.

Но однажды Ван, придя на работу, обнаружил посреди призрачной прачечной древнее корыто, в котором лежал спящий голый младенец с кожистым хвостом. Пока Ван бегал за Мстиславой, младенец вырос. Видящих встретил лысый мускулистый мужчина, из спины и боков которого вылезали многочисленные щупальца, а глаза были абсолютно чёрными.

Что это за существо, никто так и не понял. Оно не предъявляло никаких требований, вообще не пользовалось человеческим языком. Зато его намерения были вполне ясны: существо хотело крушить и убивать. Одолеть его получилось лишь с помощью Дениса, чья сабля пришлась в этой битве как нельзя кстати.

Тогда, стоя посреди заваленного призрачными потрохами помещения, Мстислава сказала:

«Душа человеческая — поле битвы Света и Тьмы. И что бы человек ни сделал, каким бы светлым оно ни казалось, там всегда будет тёмный подвал, куда вечно будет лезть всякая дрянь, пытаясь сожрать целое».

С тех пор Ван практически поселился в прачечной. Сделал защиту от Тьмы своей работой. Уже, получается, третьей — после вознесения душ и, собственно, работы в прачечной.

Ван не жаловался. И никогда не понимал людей, жалующихся на обилие работы. В его понимании мира жизнь и была работой. Ты приходишь в этот мир сделать что-то — так делай, иначе зачем пришёл? Пришёл отдыхать — ну тогда отдыхай.

Впрочем, может быть, некоторые приходят для того, чтобы жаловаться. Это Ван вполне мог допустить. Он принимал как факт, что Вселенная — штука сложная и пониманию отдельного человека не доступная. Наверное, в ней нужны и нытики. На них держится какой-то важный астральный план бытия.

Сегодня в прачечной всё было штатно, и Ван вскоре вышел из неё. Побывал в бассейне, внимательно изучил воду. Поднялся на лифте наверх, выбрался на крышу. Дальше обошёл все этажи, не беспокоя клиентов.

Спустя пару часов — Ван был очень дотошным и, взявшись за работу, не имел обыкновения делать её спустя рукава — он оказался внизу. Полностью удовлетворённый, хотел уже вернуться в прачечную и, наконец, лечь спать. Через пять часов прозвенит будильник, и нужно будет проверить пиджак. Успел высохнуть? Или нужно ему немного помочь?

Но в планы Вана вклинился звук, к которому его ухо не привыкло. Это был звук движения лифта. Не пассажирского, а грузового. Звук, которому не было места в призрачном мире.

Ван заторопился к лифту, стараясь унять бешено колотящееся сердце, стараясь объяснить себе, что это ещё вовсе ничего не означает. Какой-нибудь неспокойный клиент выбрался среди ночи и чудит. Ну или просто… Просто… Да что-нибудь простое!

Двери лифта открылись, когда Ван стоял в пяти метрах от них. Из кабины вышел человек.

— Мстислава Мстиславовна? — пробормотал Ван, ничего не понимая.

Старушка смотрящая остановилась в проёме и прислонилась плечом к раме, не давая дверям закрыться.

— Да… — выдохнула она. — Как хорошо, что ты тут…

— Что вы здесь делаете?

— Ты многого не знаешь. Про этот лифт — тоже. Да тебе и не следует… Заходи. Нужна твоя помощь. Срочно.

Ван сделал шаг, но остановился. Что-то его смущало. Страх. Дикий нерациональный страх. Хотя Мстислава всем своим видом транслировала спокойствие перед трудной, но важной работой, Вана практически трясло.

— Что случилось? Где Тимур? Он жив?

— Жив, жив, — проворчала Мстислава. — Вляпался Тимур… По самые ноздри. Вытаскивать надо. Ну что смотришь? Заходи быстрее! Без крайней нужды я бы эту коробку проклятущую гонять не стала!

Выпрямившись, Мстислава в сердцах пнула начавшую закрываться створку, и та покорно отъехала обратно в паз.

Этот жест немного успокоил Вана. Настолько, чтобы он сделал ещё два шага.

И вновь остановился.

Последний вопрос был просто вопросом. Ван готов был принять любое объяснение.

— А почему вы не покажетесь мне в человеческом мире?

— А, — усмехнулась Мстислава, — догадался!

Она безбожно польстила Вану. Он ни о чём не догадался до тех пор, пока фигура Мстиславы не почернела.

Перед Ваном стояла обретшая объём тень. И лишь её глаза светились красными углями на лишённом черт лице.

— Тебе же хуже! — проревел голос, лишённый даже намёка на человеческие интонации.

В руках Вана оказалась палка. Улетучился и страх. Враг, пусть даже сильный и неуязвимый, это всего лишь враг. Гораздо лучше, чем неизвестность.

— Чёрный обходчик! — выкрикнул Ван, будто пригвоздив противосставшую ему тварь её именем.

Тварь не ответила. Она шагнула к Вану и увеличилась вдвое.

Глава 25

Я уснул, едва мы успели выехать из Вязьмы. Сил не было ни на что. Даже на то, чтобы изображать сочувствие Изольде, потерявшей брата. Впрочем, Изольда была не в лучшем состоянии — она и сама уснула в машине, положив голову мне на плечо. Наверное, мы в своих отношениях как-то умудрились дорасти до той стадии, когда слова не особо-то и нужны. Зачем говорить, если и так всё понятно.

Ну или, скорее, мы просто задолбались. В хлам.

Денис сидел за рулём, Мстислава на переднем сиденье, Ева — с нами, как и Николай. Просторный Haval не знал отказа. На заднем сиденье дрыхли все, по принципу «в тесноте да не в обиде».

И вдруг у меня зажужжал телефон.

Я пытался его игнорировать. Сон держал сильными щупальцами, просил, умолял не уходить, угрожал, что я жестоко пожалею, что жизнь моя никогда уже не пойдёт правильным путём, если я сейчас уйду.

Но телефон продолжал звонить, и я открыл глаза. В которые будто песка насыпали.

— Что такое? — сонно пробормотала Изольда.

— Да ничего, — буркнул я. — Ещё чуть-чуть, и тоже стану, как вы все, от телефонов шарахаться. Вот ей богу, понимаю Кима. Что б там ни было — пошло оно в задницу, мать ва…

Я осекся, глядя на экран телефона. Звонил Ким.

— Вспомнишь об обходчике — он и всплывёт. — Принял вызов. — Да, Ким! Соскучился?

— Соскучился бы — дождался, пока вернётесь. — Голос Кима звучал очень нехорошо. — Слушай, тут у нас беда. Или, вернее, у вас.

— У нас? Да мы вообще по трассе летим.

— Угу, вот потому и звоню. Сильно близко к отелю не подлетайте.

— Не понял юмора.

— А никто не понял. Просто сегодня утром Кондратий привёз душу, в отель зашёл — и не вернулся. И — нет, не потому что с Ваном ящик шампанского распивают. Там с шести утра бог знает что творится. Скорая за скорой. Точно знаю, Алинку вашу увезли, по-моему, всю ночную смену — тоже. Сейчас территория оцеплена. Наверное, в новостях что-то было, я не в курсе, сразу вам звоню. И, хочешь вишенку на торте?

— Эм…

— Пожирателей нет.

— В смысле?

— В прямом. В городе их нет вообще. Сбежали, как крысы с корабля. «Чайник» пустой стоит. Все остальные их лёжки — тоже. Сможешь мне ответить на один простой вопрос, Тимур? Что вы такое натворили? Кого разозлили?

— Так… Это сложный вопрос.

— Ладно. Вам, наверное, обсудить нужно. Я отключаюсь.

— Спасибо, Ким.

Я тряхнул головой, посмотрел на Изольду. Она, слышавшая весь разговор, тоже абсолютно проснулась.

— Рота, подъём! — прикрикнул я.

Встрепенулась Ева, лениво приоткрыл глаза Николай. Повернулась Мстислава, Денис бросил усталый взгляд в зеркало заднего вида.

— Чего там? — проворчала Мстислава.

— С отелем беда. Ким звонил. Говорит, Кондратий утром душу привёз — обратно не вышел. Весь персонал увезли по «скорой», отель опечатали. Пожиратели покинули город.

— Что-о-о⁈ — вытаращила глаза Мстислава.

Денис дёрнул рулём, Haval вильнул по дороге, слава богу, пустой в этот момент.

— То, — огрызнулся я. — Сейчас попробуем узнать хоть какие-то подробности.

Я вошёл в «телегу», выбрал канал с местными новостями. Ага, ну вот, молодцы, ребята, оперативно. Уже и видосы выложили.

Первый ролик был любительским, снимали издалека, через дорогу, с многократным увеличением. Было видно сразу две «скорых помощи», в одну как раз задвигали носилки. Мне показалось, что я узнал лежащую на них Алину, но уверенности не было — лицо девушки закрывала кислородная маска.

— Офигеть, короче, — прокомментировал тот, кто снимал. — По ходу, икрой буржуи потравились.

— Да нифига, — возразил другой голос. — Чё ты гонишь? Теракт.

— Какой теракт?

— Обычный, блин! Ты чё, в танке живёшь, новости не сморишь? Бактериалку запустили. Скоро все тут от дизентерии сдохнем.

— Угу. Бактериалку, чисто на отель.

— Ты откуда знаешь, что чисто на отель, слышь? А может, в других местах предупредить успели.

— Да иди ты…

Видео закончилось.

Следующее уже было новостным. Появилась знакомая дикторша местного телеканала.

— Сегодня утром в Смоленском отеле «Мегасфера» произошло ЧП. Насколько нам известно, кто-то вызвал скорую помощь, и в результате весь персонал и все клиенты отеля были госпитализированы. Что послужило причиной — неизвестно. В настоящий момент территория отеля оцеплена полицией. Сотрудники ходят в масках, внутрь не заходят и не дают никаких комментариев.

Видеоряд дублировал то, о чём говорила дикторша. Николай и Ева, толкаясь головами, заглядывали в мой смартфон.

— Долбануться, — пробормотала Ева.

— Никаких официальных заявлений пока не последовало. Врачи областной больницы, куда были доставлены гости и сотрудники отеля, также воздержались от комментариев. Всё, что нам удалось выяснить: поступившие остаются в бессознательном состоянии, которое классифицируется как стабильно тяжёлое. Это всё, что известно к этому часу. Оставайтесь с нами, мы будем держать вас в курсе по мере поступления информации.

— Аукнулось, — сказала Мстислава.

— В смысле? — хором спросили мы с Евой и Николаем.

— В прямом. Когда против всего мира попёр и победил — это тебе просто так с рук не сойдёт. Знала я, что шарахнет, да не думала, что так скоро… и страшно. — Мстислава повернулась и вцепилась взглядом в Николая. Тот побледнел. — Вот сиди теперь и думай! Все эти люди, которые, быть может, погибли или ещё погибнут — это цена твоей жизни! Мы её заплатили, чтобы тебя вытащить! Стоило оно того?

— Надо связаться с отелем, — сказал Денис.

— С кем? — спросил я. — Оттуда же всех вывезли.

— Ну, Вано оттуда только вперёд ногами бы вывезли. Я так думаю. А даже если и он… Ну, что-то трубку да возьмёт.

У меня от этого «что-то» холодок по спине пробежал. Но я нашёл в списке номер отеля. Денис тем временем кинул свою трубку Еве.

— Найди там Кима, набери. Скажи, пусть побегают в областной. Ну, нашими методами. Как чего узнают — сразу пусть отзвонится.

— Поняла, — коротко отозвалась Ева.

Трубку к уху я поднёс одновременно с ней. Вскоре Ева уже быстро тараторила, врубая Кима в курс дела, а я всё ещё слушал тишину. Потом едва заметный щелчок обозначил конец связи.

Выругавшись, я посмотрел на экран и увидел вверху значок «е». Очень вовремя, блин. Ну да, трасса ведь.

— Попробуй через призрачный, — сказал Николай.

Он очень хотел быть полезным. Я кивнул. Переместившись в призрачный мир, повторил вызов. Здесь наличие или отсутствие вышек сотовой связи не имело значения. Гудок раздался сразу — сильный, полнозвучный. И после третьего трубку сняли.

— Здравствуй, Тимур, — услышал я бесцветный голос.

— Здравствуй. С кем говорю?

— Мог бы и догадаться.

— Мог бы. Да только я не расположен в угадайку играть.

— Ты лишил меня моей законной добычи.

— Ч… Чёрный обходчик?

— У тебя хорошая память. Так вот, ты забрал у меня моё. А я в ответ заберу у вас… всё.

— Ты же лопнешь, деточка.

— Не волнуйся за меня. У тебя до сих пор есть шанс всё исправить.

— Это как?

— Я готов закрыть глаза на то, что я лишился пожирателя, на то, что ты и Изольда избежали кары за свою дерзость. Но мальчишка принадлежит мне. Верни его. Всё вернётся на круги своя.

— Слышь… — Я стиснул трубку. — Ты мне тут про «круги» не заливай! Мы действовали с благословения ангела. А значит, всё сделали правильно.

И тут чёрный обходчик сказал:

— Какое мне дело до ангела, дитя? Когда ангел нарушит правила, я заберу и его. Когда правила нарушит бог — и его не минует чаша сия. Ты не за ту спину прячешься. Жаль, что понял это так поздно. Верни мальчишку. Приведи его в отель. И больше никто не пострадает.

Связь прервалась. Я опустил телефон и громко, от души выругался. Так, как будто бы в машине сидели матёрые уголовники, а не две девушки и пожилая женщина. Денис одобрительно присвистнул. У меня сложилось впечатление, что сохранил в память некоторые обороты, чтобы пользоваться при случае.

— По делу говори, — рыкнула Мстислава.

Я отчитался. Никому не сделалось легче. Особенно Николаю. Этот, кажется, вообще был уже готов открыть дверь и выпрыгнуть из машины, наплевав на всё.

— Лучше бы я остался в том поезде, — всхлипнул он.

— Лучше, — подтвердила Мстислава, со свойственной ей чуткостью.

— Нифига не лучше! — возмутилась Ева.

— Для него лучше думать так, — сказал Денис. — Растёт мальчуган. Ему уже не плевать с высокой колокольни на всех, кроме себя, любимого. Всё верно, Николай. Твоя душа ещё пока ничем не ценнее любой из тех, что погибли или погибнут в отеле. Вот, к примеру, если бы разговор шёл о душе Тимура, я бы менял её не меньше чем на пятерых вообще без зазрения совести. Изольду на шестерых. Она симпатичнее.

— Может, хватит балагурить⁈ — взвилась Мстислава.

— А что делать? Плакать?

— Думать!

— Я думаю. Одно другому не мешает. И пока Ким не отзвонится, всё равно от наших думаний толку мало. Не обладаем всей полнотой информации.

Ким отзвонился через пять минут. Ева переключила на громкую связь.

— В больнице лежат только простые люди, — сообщил искаженный динамиком знакомый голос. — Ни Кондратия, ни Вана. Что бы с ними ни сталось, их тела всё ещё там, в отеле. Живые или мёртвые.

— А с людьми-то что? — спросил я.

— Врачи не дают комментариев не потому, что что-то скрывают. Они действительно ничего не могут понять. Все просто в коме. Нет признаков отравления, инфекции — ничего. Слышал тут гипотезу о массовом гипнозе… Не суть. Мы же понимаем, что это — что-то по нашей теме, так?

— Это чёрный обходчик, — сказал я. — Да, тот самый. Да, он существует. Похитил одного из наших. — Я взглянул на несчастного Николая. — Мы его вытащили, для чего и ездили в Вязьму. Теперь эта мразота затеяла мстить.

О том, что мразота требует вернуть Николая, я решил лишний раз не упоминать. Опасался, что первой реакцией Кима будет: «Так отдать его, и дело с концом!»

— Вы совсем психи, что ли? — спросил Ким. — Вы… Нет, у меня даже слов нет. Там под сотню людей при смерти лежит! А что с душами, которые в отеле? А Кондратий?

— Не сыпь соль на рану! — огрызнулась Мстислава. — Мы тут, можно подумать, на ушах от счастья пляшем, что так всё хорошо сложилось.

— Мстислава Мстиславовна, и вы… Как вы допустили всё это?

— Так и допустила! Спрашивал бы меня кто. Старая стала, тупая. Ни с чем уже не справляюсь. Ну, потерпите чуток, скоро отделаетесь.

— Да я же не к тому, Мстислава Мстиславовна…

— Я зато к тому. Всё, девочка, выключай эту дрянь, злит она меня.

Ева послушно сбросила вызов.

— Ну что? — Изольда наклонилась вперёд, поближе к Денису. — Есть мысли? Больше информации мы уже вряд ли получим.

— Противник захватил наш штаб, взял заложников, — сказал Денис. — Все козыри у него, у нас даже внезапности нет. И как с ним бороться — неизвестно. В общем и целом, если бы дело было на обычной человеческой войне, я бы сказал, что Смоленск мы сдали.

— А может быть, надо отдать мальчишку, — задумчиво сказала Мстислава. — Кто знает, чего хотел от нас Ангел… Быть может, он как раз и хотел, чтобы мы поняли: нельзя с судьбой бодаться.

— Ну так сдайте, — тихо отозвался Николай. — Или я сам…

В наступившей тишине побледневшая Ева взяла парня за руку. Я, проследив бессмысленным взглядом за этим жестом, вновь уставился на телефон. Сеть вернулась.

— Кому ты опять? — спросила Мстислава, услышав гудок.

— Всем подряд, — буркнул я. — Делать-то что-то надо. Ева, переводи давай.

Минджи ответила сразу. Она была не в кафе, а в каком-то отеле, в белом халате и с мокрыми волосами — только что из душа. Как мы ни бились, какие варианты перевода ни находили, как ни описывали то, с чем столкнулись — тщетно. Ничего подобного легенде о чёрном обходчике Минджи не слышала никогда.

Я позвонил Амалии Леонидовне. Потом — Вадиму. Тот начал разговор со мной сквозь зубы, но, узнав, в чём дело, кажется, вовсе забыл, что у нас были какие-то контры. Ничего не придумал, но стал лояльным настолько, что согласился выйти из больницы и обойти здание. Перезвонил через три минуты. Сухо сказал:

— Передаю.

— Угу, — кивнул я.

Секунду спустя в трубке раздалось:

— Здравствуйте, молодой человек! Я надеюсь, что вам таки помог шампунь для роста волос, и вы желаете приобрести ещё?

— Ящик приобрету, Зиновий Израилевич! — пообещал я. — За наличные. Но только если дадите хоть какую-то полезную информацию.

— Да неужели я хотя бы раз в жизни утаил какую-то важную информацию? — ужаснулся Зяма. — Плюньте в рот сказавшему такое! Что вас интересует за два крошечных ящика дешёвенького шампуня?

* * *

Ван с трудом открыл глаза. Несколько раз моргнул, пытаясь понять, что происходит, где он и почему. Пока зрения не было, ему казалось, что он лежит в гамаке, но критическое мышление пробудилось быстро — сказался опыт. Жить в мире иллюзий Ван не умел и не хотел. Хотя бы потому, что когда приходит час вознесения, именно мир иллюзий цепляется за душу и удерживает её тенётами одурманенного разума.

Никаких гамаков в его жизни быть не могло. Разве только чёрный обходчик пришёл в мир не один, а привёл с собой Маэстро.

Собственно, из-за этой мысли Ван и заставил себя открыть глаза, хотя голова всё ещё была дурная, как после бурных возлияний и непродолжительного сна.

Место, в котором он находился, поначалу показалось незнакомым. Но стремительно приходя в сознание, Ван сориентировался. Это было всего лишь лобби отеля, но в перевёрнутом виде. А сам он висел. Не совсем кверху ногами, скорее под углом градусов в сорок пять. Лежал на наклонной поверхности.

Ван попробовал пошевелиться — получилось так себе. Как будто навалился сонный паралич, как это называют обычные люди. И даже сочиняют какие-то якобы научные объяснения. Хотя в действительности сонный паралич, в девяти случаях из десяти, следствие того, что душа не успевает вернуться в тело после астрального путешествия к Свету. И разум паникует, обнаружив себя немощным царьком мёртвого мира.

В одном случае из десяти человек имеет дело с какой-то дрянью, которую приволокла на хвосте свернувшая не туда душа. Дрянь эта, как правило, слабая и неразумная. Обычная молитва, пусть даже нетвёрдо заученная, помогает на ура. А тем, у кого с молитвами совсем плохо, помогает крепкое словцо. Главное собрать всю душу в кулак и отбросить тварь.

Но сейчас с Ваном произошёл, видимо, одиннадцатый случай. Он превосходно ощущал своё тело, чувствовал, как напрягаются мышцы, однако движения были всего лишь судорожными подёргиваниями.

— Тише ты! — послышался справа громкий шёпот.

Ван повернул голову — всего на пару миллиметров — потом скосил глаза. И разглядел лицо висящего неподалёку Кондратия.

— Не дёргайся, — посоветовал обходчик — обычный, не чёрный. — А то он вернётся.

Шёпот звучал неровно. Казалось, Кондратий вдруг начал заикаться. А Ван, наконец, полностью осознал своё — и не только своё — положение. И он, и Кондратий, и все гости отеля — Ван видел коконы неподвижных душ, висящие то тут, то там — влипли в огромную чёрную паутину, затянувшую лобби. Кружевные плоскости иссекали пространство. Нити толщиной с бельевую верёвку поблескивали клейкой поверхностью, вырваться из которой не было ни малейшей возможности.

— Давно мы здесь? — прошептал Ван.

— Я не знаю. Очнулся час назад… На часы посмотреть, извини, не получается.

Кажется, Кондратий попытался горько пошутить… Ван плохо разбирался в шутках. Вообще не считал их необходимой частью жизни. Когда смешно — смейся. А зачем специально что-то выдумывать, да потом ещё злиться, когда тебя не понимают? Но одёргивать друзей и коллег Ван тоже избегал. Поэтому просто молча принял информацию.

Информации было мало. Даже визуальной. Со своего ракурса Ван видел, помимо Кондратия, потолок в стиле «лофт», двери отеля, диванчики для ожидающих. Лифты были вне досягаемости. Проход к кафетерию — тоже.

Гости начали приходить в себя, слышались стоны. Кондратий несколько раз шикнул, но, поняв, что бесполезно, сам застонал от бессилия.

— Почему ты боишься? — спросил Ван.

— Потому что я видел его.

— Кого?

— Эту… тварь.

Паутина дрожала и раньше. Ван чувствовал вибрации до того, как открыл глаза. Это были шевеления пленников, передающиеся по туго натянутым нитям. Но сейчас дрожь сделалась сильнее. Что-то большое и мощное перемещалось по паутине, не боясь прилипнуть.

— Нет! — выдохнул Кондратий в каком-то священном ужасе.

Ван подавил презрительную гримасу — расплакался, а ещё обходчик! — потому что в следующую секунду то, чего так боялся Кондратий, явилось перед ним во всей своей красе.

Огромный чёрный паук, появившись невесть откуда, навис над Ваном и заглянул ему в лицо.

Дыхание остановилось, глаза китайца расширились.

У паука была человеческая голова. Но лица у этой головы не было. Лица менялись, перетекали одно в другое. Среди сменяющих друг друга масок Ван увидел своё лицо, лицо Мстиславы, Кондратия, Тимура, Дениса, даже этого несчастного маленького и глупого Николая, из-за которого начался сыр-бор.

Сама по себе смена лиц не была страшной. Но они менялись не просто так, как картинки. Скорее лицо было вылеплено из пластилина, и процесс лепки не прерывался ни на мгновение. Невидимый скульптор, создавая черновик для будущего шедевра, менял и менял лицо, не в силах остановиться ни на одном варианте. И страшнее всего были даже не эти знакомые, но до тошноты безжизненные, как у трупов, лица, а промежуточные стадии. В которых всё знакомое сливалось в неразличимую массу безжизненности. Как будто сама смерть служила материалом для лепки.

— Проснулся… — заговорил паук, и Ван, дёрнувшись, заскрипел зубами, потому что голос был таким же, как лицо; хриплый прокуренный голос Мстиславы сменился звонким щебетом Евы, уступил место спокойному голосу Тимура, а закончил знакомыми обертонами голоса обходчицы Тани. И всё это уместилось в одном слове.

— Не бойся, проводник. Тебе ничего не грозит. Я пришёл забрать только одного, и это не ты. Твои друзья сделают правильный выбор, и всё закончится. — Чёрная лапа, покрытая жёсткими щетинками ласково погладила Вана по щеке. — Главное, чтобы они сделали правильный выбор. Единственный возможный. Иначе… Я заберу всех.

Лапа дёрнулась, отстранилась от лица. Паук поднял голову, прислушиваясь к чему-то.

— Идут, — сказал он. — Не подведи, проводник. Не подведи и ты, обходчик. Вы же понимаете, что нельзя нарушать заведённый порядок вещей. Скажите им, что я должен получить своё, и всё закончится. У вас своя работа, у меня своя. Пусть я вновь стану для вас легендой, выдумкой. Вы меня позабудете. А я позабуду о вас ещё раньше.

Паук исчез ещё до последней фразы. Голос его звучал из пустоты. Ван ощутил тошноту, но давать ей волю было нельзя. Слишком уж неудачно висел. Да и в призрачном мире тошнота — не то, что в человеческом. Скорее навязанная иллюзия, чем потребность организма, перешедшего в другую форму существования.

— Жуткая тварь, — прошептал Кондратий. — Ван, во что вы такое вляпались?

— Дельмо, — сказал Ван. — Много дельмо…

В дверях возникло движение, и он изо всех сил запрокинул голову, чтобы увидеть входящего в лобби Тимура.

Глава 26

К отелю мы подъехали в призрачном мире. В человеческом нас бы на парковку не пустили. Здесь и вправду собралась «вся королевская конница и вся королевская рать». Одних журналистов было столько, что закрадывались сомнения. Вряд ли их в Смоленске такое количество. Небось, из Москвы понаехали. Своих сенсаций мало, так они наши воруют, ничего святого не осталось.

В призрачном мире тоже было людно. Все обходчики, сколько их ни было, собрались здесь.

— Молодцы! — каркнула Мстислава, едва выбравшись из Haval’а. — Работу побросали, пришли — с раскрытыми ртами стоять.

— Ну да, — не стал спорить Ким. — Я ж говорю: все пожиратели из города пропали. Опасности для душ нет. Самотёком доберутся, куда надо. А тут мы, по крайней мере, завернём тех, кто в отель попрётся. Так что мы на своём месте.

— А пилюльки вам что, уже не дают за работу?

— Мстислава Мстиславовна, ну, хватит! — подошла Таня — та самая, что рассказала мне байку про чёрного обходчика, имеющую весьма опосредованное касательство к реальности. — Такого у нас ещё никогда не было. Надо держаться вместе. Сами вы с этим явно не управитесь.

Я только сейчас набрался смелости посмотреть на отель. И вздохнул. Знакомая картинка. Что-то такое уже видел в «Доме с лавкой». Ненормальная тьма, как будто материальная. Может, Маэстро этому как раз научился у чёрного обходчика? Чего тогда ждать?

— Так, — подал я голос, поначалу хриплый, но быстро вошедший в привычный тембр. — Давайте-ка все сюда, десять раз повторять не буду. Все, сколько вас тут ни есть!

Обходчики потянулись к Haval’у. Впрочем, я тут же заметил, что там не только обходчики. Были люди, которых я раньше вообще не видел, в том числе — священник с чёрной бородой. Что, вообще все видящие тут? И вон, вижу, Вадим даже тут. И Амалия Леонидовна, начальница Евы.

Обходчики смотрели на меня без особого удивления. Эти уже в курсе, с каким отморозком разговаривают. Но информация по призрачному миру распространяется неравномерно.

— А ты кто таков будешь? — профессиональным низким голосом спросил священник.

— Тимур. Смотрящий. — Я взглянул на священника. — Не привыкайте, я тут ненадолго.

— Опять какую-то самоубийственную дурость затеял? — Это влез Вадим.

— Смирись, — пожал я плечами. — Пока я жив, ты всегда будешь номером два. Максимум.

Вадик позеленел. Я улыбнулся. Шутка, конечно, отнюдь не невинная. Но я мог себе позволить. Осталось действительно не так уж долго. Перетерпит.

— Значит, так, прошу слушать меня очень внимательно! Сейчас я зайду в отель. Больше туда никто не заходит! Всем остальным нужно отойти подальше, скажем, на ту сторону дороги и приготовиться к бою. Кто биться не способен — сейчас же уезжайте, убегайте или что там…

— Почему? — крикнула Амалия. — Что происходит?

— Происходит чёрный обходчик, он захватил отель. Но у меня есть основания полагать, что когда я туда войду, сработает одна старая знакомая ловушка. Уважаемые обходчики помнят «Дом с лавкой». Взрыв, души выносит из тела, в тела вселяются пожиратели. Поскольку тут дальновидно собрались, насколько я могу судить, вообще все видящие Смоленска, это будет катастрофа. Так что сейчас все отходят на ту сторону — да-да, вон туда, к бетонному забору, — и ждут эффекта. Если ничего не рванёт, если пожиратели не вылетят, вы не предпринимаете ничего. Поняли меня? Вообще ничего! Стоите и ждёте… — Я помешкал. — … двадцать минут. — Время назвал от балды. — Потом можете войти в отель.

— А ты? — Это спросила Ева.

Она что-то чувствовала. И не только она.

— Я разберусь.

Никто ничего не знал, кроме, быть может, Вадима. Который стоял в толпе и пристально смотрел на меня. Слышал он наш разговор с Зямой? Или просто сверлит взглядом, потому что сильно-сильно не любит? Чёрт его знает, да и пофигу. Главное, что Зямы здесь не…

И тут я увидел Зяму. Притащился и этот, чёрт бы его побрал! Стоит и о чём-то треплется с Мстиславой. Нет, это нужно пресекать сию же секунду.

— Так, всё! — гаркнул я и махнул рукой. — Все всё поняли. Пошли вон! Кто не успел — тот сам дурак. Пожелайте удачи.

И я пошёл к крыльцу отеля. Уже на крыльце остановился, обернулся. Все видящие спешно перемещались через дорогу. Угроза подействовала.

— От тебя, надо полагать, я не отделаюсь, да?

— Нет, конечно, — сказала Изольда. — Мы идём туда вместе или никак.

— Изольда…

— Ты мне ничего не объяснил! Я не согласна молча закрыть глаза на твоё странное поведение. Я твоё лицо вижу, Тимур! Ты будто на смерть идёшь.

— Ну… На неё и иду.

— Что⁈

Телефонный разговор с Зямой был недолгим и безрадостным. Повезло, что старый плут действительно откуда-то знал про чёрного обходчика практически всё. Он даже почти перестал говорить, как киношный еврей, и сделался совершенно серьёзным.

— Беда, молодой человек, состоит в том, что, коль уж чёрный обходчик вырвался в наш с вами призрачный мир, загнать его обратно не получится. О, я охотно верю, что он заберёт мальчика. И он, вполне вероятно, искренне верит, что на этом успокоится. Но, скажите — вам ведь уже доводилось пытаться вознести пустышку?

— Об этом вечно все вспоминать будут, — буркнул я.

— Ну тогда вы таки примерно представляете, что я имею в виду. Всякая сущность, в основе которой нет человеческой души, не будучи своевременно устранённой, склонна расти, надуваться, как мыльный пузырь. Наверное, в итоге она лопнет. Хотя, может, и нет. Лично я совершенно ни в чём не уверен. И потом, даже если сущность лопнет, то всех нас весьма неприятно забрызгает. Подскажите мне такую вещь: вы уже родились, когда наш прекрасный смоленский аэропорт постигло знаменитое несчастье?

— Это было пятнадцать лет назад.

— Не имею счастья знать, сколько вам лет, молодой человек.

— Да уж побольше пятнадцати!

— Ах, звучит так, как будто бы вы этим гордитесь… Но не будем отвлекаться. На тот момент аэродром был одной из станций вознесения душ. И смотрящим на аэродроме был некто Альберт Конев, между прочим, близкий родственник знаменитого архитектора Фёдора Коня, благодаря которому мы таки по сей день имеем нашу знаменитую крепостную стену…

— К делу, Зиновий Израилевич!

— Да-да, я уже подбираюсь. Так вот, всех перипетий той истории мне узнать не удалось, но если вкратце и по верхам, то самолёт был не обычный. Всех присутствующих наших уважаемых друзей из не столь далёкого зарубежья заманил туда чёрный обходчик. Какую во всём этом роль играл наш дорогой Альберт, этого я не знаю. Я имел с ним тогда лишь очень быстрый и лихорадочный телефонный разговор, буквально за несколько минут до катастрофы. Из этого разговора и из других попавшихся мне данных я узнал одно важное обстоятельство. Загнать обратно в привычные рамки зарвавшегося чёрного обходчика способна только смерть смотрящего. Не видящего, молодой человек, а смотрящего. Осознанно приносящего свою жизнь в жертву. Как и поступил сильно мною уважаемый Альберт, фактически вызвав огонь на себя.

— В смысле…

— Вы, смею надеяться, всё правильно поняли, юноша. У Альберта был выбор. Либо не делать ничего — и тогда самолёт сел бы и постепенно сожрал весь Смоленск, перейдя затем на область и так далее. Кто-то, конечно, рано или поздно решил бы ситуацию, но множество душ, в том числе и те, что находились на борту, оказались бы потеряны безвозвратно. Альберт выбрал второе «либо» и спас все души, включая свою. Произошло вознесение. Самопожертвование — это то, что моментально делает из любой души, даже из пустышки — просветлённого, которому не нужны никакие костыли. А те, кто умирают рядом с просветлённым, или уже был мёртв, легко возносятся вместе с ним. Вот именно это и произошло с Альбертом. Заменить его никем не получилось, а без своей духовной составляющей аэропорт закрылся. Велись какие-то расследования, договориться ни о чём не смогли как раз потому, что для людей всё было очень странно, и белых пятен в этой истории было гораздо больше, чем, собственно, истории.

— А вам он зачем звонил? — пробормотал я.

Я уже всё понял. Просто требовалось время, чтобы как-то объяснить самому себе свой выбор. Сжиться с ним. А времени оставалось всё меньше.

— Вы таки могли бы и догадаться. Насколько мне приходилось слышать, Господь наш всемогущий не обидел интеллектом вашу косматую голову.

— Артефакт?

— Вы совершенно правы. Да, я забрал артефакт, пока его не забрал кто-нибудь гораздо менее достойный. И передам его только тому, кто соберётся открыть аэропорт вновь. А до тех пор он полежит у меня в тайном месте. Смею ли надеяться, молодой человек, что ответил на ваши вопросы?

— Да-а-а… Почти. Последний вопрос: как это должно случиться?

— Я вас умоляю. Я продаю ровно за столько же, за сколько купил. Учитывая сложившуюся ситуацию, думаю, чёрный обходчик должен сам убить жертву. Но, учитывая, что он хочет иного, его придётся сильно разозлить.

— Это я запросто…

— Охотно верю, по этой части вы чрезвычайно талантливы. Хотя мне безумно жаль, что вы уже не купите у меня обещанные два ящика шампуня, я всё же скажу, что уважаю ваш выбор. Не всё, знаете ли, в этой жизни измеряется в ящиках шампуня. Особенно когда речь заходит о видящих и душах…

Изольда выслушала моё сбивчивое объяснение.

— Тимур… Нет.

— А какие варианты? — усмехнулся я. — Кого из смотрящих ты наметила в жертву?

Она побледнела.

— Я не…

— Вот и я — не. Я не смогу просто так посмотреть в глаза Мстиславе и сказать: «Идите жертвовать собой». Кем я после этого буду? Как я после этого буду жить? Как ты будешь жить со мной? Что мне говорить душам, приходящим в этот отель? «Возноситесь, возноситесь, Свет прекрасен, он настолько хорош, настолько лучше человеческой жизни, что я зассал возноситься и вместо себя толкнул на смерть старушку!»?

Изольда молча глотала слёзы. Я вздохнул, покачал головой.

— Знаешь… Мне кажется, всё правильно. Всё… хорошо. Раньше я бы, может, в истерике бился, но теперь… Вознестись без проволочек, перейти на следующий уровень существования… Как там Дамблдор говорил? Что для высокоорганизованного разума смерть — это лишь новое приключение? Ну, у меня разум, конечно, так себе организован, но я этим разумом знаю, что всё сущее — не конец. И уже только ради одного этого стоило упасть в тот бассейн.

Сделав глубокий вдох, Изольда сказала:

— Я с тобой.

— Нет. В этом нет никакого смысла…

— Для меня смысл есть. Я согласилась стать твоей женой. И не оставлю тебя.

Тон её был таким, что я понял: спорить бессмысленно. Привлёк Изольду к себе.

— Мы многого не успели…

— Не надо, — оборвала Изольда. — Если я за всю эту историю что-то и поняла, то… — Сглотнула, помотала головой. — Не надо смотреть в прошлое. И уж того хуже смотреть в неслучившееся. Всё самое лучшее всегда впереди.

Я поцеловал её. Хотелось почувствовать что-то особенное в этот момент, чтобы заиграла торжественная пафосная музыка, или типа того. Но всё вышло как-то смазанно, напряжённо. И я, и она — мы оба уже мысленно шагнули за грань, и наши души томились в ожидании физического подтверждения сделанного выбора.

— Идём, — сказал я и, толкнув дверь, первым вошёл в кромешную темноту отеля.

* * *

Ван замер, глядя на Тимура. И Тимур, окинув ошалевшим взглядом затянутое паутиной лобби, тоже замер, увидев Вана. Спустя миг его взгляд переместился на Кондратия. А потом вслед за ним в отель вошла Изольда.

Она вошла как раз вовремя. Вновь непонятно откуда, внезапно материализовавшийся под потолком, перед ними рухнул беззвучно на лапы огромный паук.

— Я надеюсь, ты пришёл не драться со мной? — услышал Ван меняющийся голос паука. — Мы ведь уже выяснили, что это бесполезно. Где моя добыча? Где мальчишка?

И тогда Ван замер.

Он уже понял, что разорвать чёрную паутину у него не выйдет. А значит, оставалась только одна возможность выбраться. Через человеческий мир.

Впрочем, чёрный обходчик не был настолько глуп, чтобы не предусмотреть эту возможность. Сделав над собой усилие, Ван посмотрел из призрачного мира в человеческий и увидел четырёх человек в белых костюмах химзащиты. Они лежали на полу недалеко от входа. Один застыл, вытянув руку к дверям — не успел уйти.

Учитывая то, что персонала отеля не видно, чёрный обходчик как-то сумел устранить их. Как он воздействует на людей, которые даже не видят его? Забирает души? Вряд ли, души были бы здесь же, в паутине, а в ней только гости отеля.

Значит, их как-то устранили? А потом эта тварь просто начала убивать всех, кто заходит, чтобы не мешались?

Впрочем, нет. Ван вгляделся, как мог пристально из своего положения, в тела. Еле заметные колебания. Они дышат. Они живы. Но, очевидно, без сознания. Души всё ещё привязаны к телам.

А что если всё дело именно в дыхании? На этих парнях, конечно, противогазы, они к чему-то такому готовились. Но нюанс состоит в том, что дыхание — не только физиологический процесс. Вдыхая, душа получает энергию мира. Выдыхая, отдаёт отходы производства. А значит, теоретически, можно и отравить вдыхаемую энергию, подать вместо неё яд. Что эта тварь и сделала.

Ван усмехнулся. У азиата в мире европеизированных славян не так уж много преимуществ. Кому-то кажется, что нет вообще никаких. Потому что тот, кто обладает знанием, обычно не торопится об этом кричать из каждого утюга. Хвастаются, рвутся научить, продают курсы обычно те, кто не знают ничего.

Ван же знал, как отключить дыхание души очень и очень надолго. Так надолго, что эта тварь вряд ли к такому готова.

Ван приготовился. Понять бы, какой план у Тимура. В том, что план есть, Ван не сомневался. Иначе Тимур просто не вошёл бы сюда в сопровождении одной лишь Изольды.

* * *

Смотреть в лицо паука было невыносимо. Мозги закипали. Мне вспомнился тонущий в расплавленном металле Т-1000, последовательно сменявший все известные ему личины. Что-то отдалённо похожее демонстрировал чёрный обходчик, с той глобальной разницей, что в расплавленном металле тонул отнюдь не он.

Я сосредоточился на глазах существа. Пустых провалах, делающих каждое лицо безжизненной маской. Смотреть в пустоту было не так страшно, как вглядываться в пародию на бытие.

— Чего ты хочешь добиться, глупец⁈ — Голос звучал ничуть не лучше, от него тоже голова наполнялась студнем. — У меня все души. У меня двое твоих друзей. Множество людей лежат сейчас без чувств, в моей власти! Я могу убить их одним движением мысли.

Зяма был прав. Глядя на масштабы, в которых эта тварь развернулась, нельзя было даже предположить, что она просто уйдёт, получив Николая.

Чёрный обходчик не должен был атаковать наш уровень бытия. Но если уж он сюда выбрался как есть, то затолкать его обратно — наша работа.

— Значит, так, щенок, — сказал я, упрямо вглядываясь в бездну глаз существа. — У тебя было время уйти. Но ты дождался меня. Если думаешь, что я с тобой собираюсь вести какие-то переговоры, то я восхищаюсь твоей наивностью. Тебе конец. Ты приговор себе подписал сам, предъявлять некому.

Паук расхохотался.

— Ты угрожаешь мне⁈ Ты⁈ Мне⁈ Ты даже прикоснуться ко мне не…

Изольда сделала шаг и пнула паука по ноге. Нога скользнула по полу, и паука повело. Туловище наклонилось чуть-чуть, самую малость, но этого хватило Изольде, чтобы вонзить в него указку.

Тварь взвыла и отшатнулась, соскользнув с оружия Изольды. На деревянной указке осталась зелёная слизь.

— Ты был неуязвим, когда сидел там, где тебе место, — прокомментировал я. — Когда здесь орудовала твоя голограмма, или как там это назвать. Но ты выперся в наш мир целиком. Так что теперь — кушай, не обляпайся.

Рана от указки затянулась. Так же быстро истаяло и удивление паука. Он взревел на разные голоса и бросился. На Изольду, которая причинила ему боль.

Изольда метнулась в сторону. Слишком медленно. Я оказался быстрее. Использовал перемещение и очутился прямо напротив твари.

Ну, вот и всё…

Я даже глаза не закрыл — не успел. Голова, состоящая будто бы из оплавившегося воска, раскрыла рот, превратившийся в пасть чудовища, достаточно огромную, чтобы откусить голову мне.

И тут послышался удар. Голова чудовища исчезла из поля зрения. Паук рухнул брюхом на пол, лапы разъехались в стороны. А на спине его стоял Ван. Чокнутый китаец вскинул палку и глубоко вонзил её в спину паука. Послышался аппетитный многообещающий хруст.

Глава 27

— Ван! — взвыл я. — Пошёл вот отсю…

Паук вскочил. Как будто кто-то его сверху за ниточки дёрнул. Ван слетел с его спины. Не растерялся, сделал в воздухе кульбит и приземлился на ноги. Отъехал по полу, врезался спиной в колонну, но даже не поморщился — замер в боевой стойке. Одна фигня — палку потерял. Оружие Вана так и осталось торчать из спины паука, словно антенна. Взгляд пустых глаз обратился к Вану.

Нет. Этого я допустить не могу. Не в мою смену, сука!

Я бросился на паука, мысленно матерясь, на чём свет стоит. Ну же, хрень косолапая! Всё, что тебе нужно сделать, это прикончить меня! Что, даже на это ты не способен? Понаберут, блин, по объявлениям…

Паук как-то замысловато хрустнул и увеличился в размерах раза в полтора. Перед глазами мелькнула потолстевшая лапа, долбанула меня в грудину. Пол ушёл из-под ног, я отлетел в сторону ресепшена, снёс его и затормозил о стену.

Тряхнул головой. Вокруг — обломки стойки, рядом лежит раскрывшаяся на середине книга регистрации постояльцев. Лоскут паутины, цеплявшийся за стойку, медленно опадает.

Один из коконов-душ, воспользовавшись этим, сорвался и рухнул в трёх метрах от меня. Я увидел обалдевшее лицо Кондратия. А потом услышал крик.

— Нет! — заорал я сам, поднимаясь.

Паучья лапа пригвоздила Вана к колонне. Китаец схватился за эту лапу, пронзившую ему живот, обеими руками и хватал призрачный воздух губами, бледнея на глазах.

— Ван! — крикнула Изольда, бросилась на подмогу.

Удар — отлетела в сторону. А паук, высвободив лапу, рванул ко мне. Миг — и навис сверху. Стремительно меняющееся лицо смотрело на меня.

Я плюнул в него. Паук отпрянул. Надо мной взметнулись сразу две лапы. Я практически почувствовал, как они вонзаются мне в грудь, разрывают пополам…

Но вдруг вся туша паука затряслась, а лапы поджались. Я увидел белые электрические разряды.

— Съел, урод⁈ — торжествующие завопила Ева, взмахнув шокером. — Пошёл! Пошёл вон отсюда!

Паук и вправду отступил на пару метров. И между ним и мной встал Денис с саблей наготове.

Я закрыл глаза и издал стон. Да вашу ж мать! С такими друзьями и врагов не надо.

Паук взмахнул лапой. Денис попытался парировать удар саблей — очень умный поступок. Сабля улетела куда-то под потолок, Денис — в сторону кафетерия. Взвизгнула Ева — ей досталось другой лапой.

Определив Еву, как самую больно жалящую мошку на текущий момент, паук не дал ей улететь далеко. Ударом он лишь прижал её к полу. Вся огромная туша перетекла к Еве с пугающей быстротой. Ева с диким визгом взмахнула шокером, но не смогла дотянуться до слишком высоко находящейся над ней туши.

Сабля Дениса упала рядом со мной. Я схватил её, бросился на паука сзади. Рубанул по ноге.

Неожиданно повезло — сабля отсекла ногу. Во всяком случае, прошла сквозь плоть с приятным сопротивлением. Но рана затянулась так же быстро, как и предыдущая, если не быстрее.

Зато паук оставил Еву, повернулся ко мне. Вновь раскрылась страшная пасть…

— Эй! Эй, ты!

Мне показалось, что мы с пауком вздрогнули одновременно. А повернулись так уж точно синхронно, будто репетировали эту сцену.

Николай-младший стоял в дверях. В левой руке он зачем-то держал ноутбук.

— Меня ищешь, говнодав-самоучка⁈

Голос у него сорвался. Но на ногах парень стоял твёрдо, бежать не собирался.

Паук щёлкнул челюстями. Одна из лап коленом врезала мне в живот. Я согнулся пополам, упал набок. Превозмогая темноту, пытающуюся сгуститься перед глазами, смотрел, как всё погибает. Как паук навис над Николаем. Как из его брюха выдвинулось сверкающее жало. Как Николай зажмурил глаза. Как Изольда с криком метнула откуда-то издалека свою указку…

Надо было им всё рассказать. Идиотам этим, которые хотели как лучше. Пусть бы хлюпали носами, судили и рядили ещё часа два, но в итоге справились бы малой кровью. А теперь… Теперь мы все здесь поги…

Жало рванулось к Николаю. И, в противовес этому стремительному движению, движение Мстиславы Мстиславовны выглядело степенным, даже ленивым. Появившись из воздуха, старушка спокойно сделала один шаг, и жало пронзило её насквозь.

— Вы что⁈ — услышал я задыхающийся крик Николая.

Хорошо, что услышал. Иначе я бы его прикончил. Значит, парень не знал ничего. Он вёл свою игру, я свою… Но мы оба оказались лишь марионетками в руках истинного кукловода. Видящей, достаточно долго прожившей для того, чтобы переиграть всех.

С потолка обрушился столп Света. Паук шарахнулся от него, но было уже поздно. Свет объял его, словно горящий напалм. Тварь завизжала, топоча лапами, разваливаясь на куски.

И бежать уже было некуда. Столп, созданный Ангелом, делался всё шире и шире, он занял всё лобби, весь отель, весь Смоленск и, возможно, даже весь мир. Я слышал, видел, чувствовал, как пленённые гости отеля отправляются в полёт, как ракеты, расставаясь со всеми удерживающими их путами. Возносились души по всему городу и, наверное, по всему миру. Бесцельно шляющиеся по дорогам пустышки взлетали вверх, к Свету, получив очередной шанс, которого не просили и не заслуживали. Быть может, откуда-то возносились даже пожиратели, спрятавшиеся в самой тёмной и глубокой клоаке, какую только смогли найти.

В этот миг погибала одна из величайших видящих на земле. Погибала для вечной жизни. И весь мир не надел траур, а ликовал, видя истинное чудо, аплодируя ему, приветствуя неописуемым фейерверком.

Чудо длилось мгновение. Свет померк. Паутины не стало, паук исчез. Я не лишился сознания, как бы мне того ни хотелось. Я встал посреди разгрома. Нашёл взглядом Вана и пошёл к нему. Но прежде чем успел добраться, рядом с ним материализовались двое: Вадим и обходчица Таня. Застонавшего Вана перевели из сидячего положения в лежачее. Таня положила его голову себе на колени, гладила и о чём-то говорила. Вадим же разорвал одежду и уже занимался раной.

Я кивнул. Здесь я не помощник. А где же? Что теперь?..

Изольда очутилась рядом, взяла меня за руку. Я с благодарностью сжал её пальцы.

— Блин! — Ева буквально рухнула на меня с другой стороны, её трясло. — Блин, блин, блин, это…

Больше она ничего сказать не могла, да, наверное, и не требовалось.

Подошёл Денис, хлопнул её по плечу, посмотрел на меня.

— Саблю вернёшь?

— А? — вздрогнул я. — А, да… На.

Денис принял оружие и брезгливо встряхнул, капли зелёной слизи скатились с клинка на пол.

Мы подошли к лежащей без движения Мстиславе. Она смотрела вверх. А над ней дрожал Николай-младший.

— Зачем? — шептал он. — Зачем она?..

Кто-то должен был ответить. Объяснить. Создать новую реальность. И я, как сменщик Мстиславы, взял на себя этот труд.

— Потому что время пришло, Николай. Потому что так было надо.

Я наклонился и закрыл старушке глаза. Выпрямился. Подумал, что чуть ли не впервые в жизни прикоснулся к мёртвому человеку, и, против ожиданий, чувствую только… Только что? Любовь? Радость? Лёгкую грусть? Может, не такую уж и лёгкую, иначе откуда бы эти слёзы…

Зажужжал телефон. В реальном мире. Оказывается, мы все уже были в реальном мире. На полу возились, приходя в себя, мужики в защитных костюмах. Наверное, в областной больнице точно так же оживали «коматозники». Открыла глаза Алина, на чью долю выпало слишком уже много потустороннего, учитывая, что она и видящей-то не была.

Я вытащил телефон из кармана. Сообщение от Минджи. Перевода мне не требовалось, о смысле я догадался.

«OMG! Should I even ask?»

«We are Russian», — написал я в ответ.

* * *

На кресте написали реальные годы жизни Мстиславы Мстиславовны. Потом они же перейдут и на надгробие. А почему нет? Время сейчас простое. За ваши деньги напишут всё, что угодно. Хоть матерную частушку, как сказал Денис, но эту привилегию он просит оставить для него.

Кто-то, наверное, будет гадать, увидев дату. Что это? Ошибка? Шутка? Пусть себе гадают. На похоронах собралось много народу, и каждый присутствующий знал, что к чему. Даже Даниил Петрович, директор отеля, который пусть и не был видящим, но знал Мстиславу гораздо дольше, чем я.

Когда всё было кончено, народ начал расходиться. Погода, напитавшись духом осени, начала портиться. Холодало. Дул неприятный ветер, пробрызгивал занудный дождь.

Я задержался. Ждал, когда уйдут все. Остались в итоге мы с Изольдой, да Николай-младший. Его отец — он тоже присутствовал — всё понял без слов и вернулся к машине, оставив нас.

— Жаль, многого вы мне рассказать не успели, — вздохнул я. — На кого отель оставили… Ужас же.

Изольда улыбнулась и, подняв руку, провела рукой по моей голове. Дреды я сбрил пару дней назад. Не знаю, почему, но хотелось обновления. Весь мир как будто переродился и обновился. Вот и я не хотел от него отставать. Да и как-то трудно было представить себя в таком виде — смотрящим над отелем. Ладно бы просто смотрящим. Но преемником Мстиславы Мстиславовны!

— И всё-таки я надеюсь оправдать ваше доверие, Мстислава Мстиславовна. Ваше и Ангела. Идите себе вперёд и не оглядывайтесь.

— Она и не оглядывается, — возразила Изольда. — Иначе не вознеслась бы… так.

— Знаю. Всё это не для ушедших говорится, а для живых. Так нам легче. Так уж мы глупо устроены. Хотя почему глупо? Они ведь не уходят полностью, даже пустышки. Что-то остаётся в нас. Как в этих бусинах. Что-то, что нельзя потерять.

Изольда кивнула. И вдруг, опустившись на корточки, положила на могилу курительную трубку и кисет. Встала. Я обнял её за плечи.

— Я никогда не забуду, что она меня спасла, — сказал Николай. — Серьёзно. Впервые в жизни чувствую… Как будто моя жизнь действительно чего-то стоит.

И мы втроём, развернувшись, пошли прочь. В мир живых, где было много работы. К белому Haval’у, за рулём которого сидит непривычно молчаливый, задумчивый Денис. Он привезёт нас в отель, где остался Ван. Вадим заштопал его, но отважный китаец до сих пор слишком слаб, потому на похороны не поехал. У него, впрочем, свои, китайские воззрения. И я не сомневаюсь, что он навестит могилу сразу, как только сможет. А пока — остался посидеть за ресепшеном.

Мир возвращался к обычному ритму. Новые души выходили на улицы города, растерянно оглядываясь, и шли туда, куда звали их артефакты. Новые пустышки слонялись по инерции, постепенно заполняя пустые улицы городов. Новые пожиратели рано или поздно совьют себе новые гнёзда в мрачных уголках города.

Где-то через месяц мы с Изольдой повенчаемся в церкви. Я знаю, какой священник проведёт церемонию. Знаю, что однажды у нас родится дочка, и мы назовём её Лизой. Если родится сын — тоже не беда. Попробуем ещё столько раз, сколько потребуется. Жизнь впереди длинная, особенно у нас.

Жизнь продолжается, и смерть — лишь её часть. И разум человеческий — лишь крохотная песчинка в бескрайней и непостижимой вселенной.

Есть сомнения? Давайте просто оглянемся, бросим последний взгляд на могилу. Увидим, что оставленная Изольдой трубка исчезла, вместе с кисетом. И что одинокий солнечный луч, чудом прорвавшийся сквозь завесу туч, позолотил именно этот участок земли.

Улыбнёмся. И пойдём дальше.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Призрачный отель V. Поезд бесконечности

Content

Призрачный отель V. Поезд бесконечности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene