Тверской баскак. Том Шестой

Часть 1

Пролог // Эндшпиль

Середина июня 1259 года

Караван-сарай Муйна'-аль-Салах стоит на месте бывшей сторожевой крепости Хорезмского царства у самой границы Мавераннахра и Дешт-и-Кипчак. Некогда разгромленное монголами поселение через сорок лет вновь возродилось из пепла, словно птица Феникс. Только вместо магии, животворящей силой послужила неиссякаемая тяга человечества к наживе. Через эту точку на карте лежит самый прямой торговый путь от новой столицы улуса Джучи к плодородному междуречью Мавераннахра и дальше — к Хорасану и владениям ильхана Хулагу. Бескрайняя монгольская империя на короткое время объединила Великую степь с государствами Междуречья и Иранского нагорья, ненадолго усмирив пожар бесконечных войн. Этот краткий период мира тут же откликнулся расцветом торговли, и столица Золотой Орды соединилась с городами бывшего Хорезма нитью бесчисленных торговых караванов.

Этот жаркий июньский день не стал исключением, и с севера по направлению к Муйна'-аль-Салаху тоже двигался караван. Два десятка верблюдов растянулись по торговой тропе посреди зеленого моря молодой степной травы. Три всадника в волчьих монгольских шапках ходко рысили впереди, всматриваясь в степь и выискивая глазами возможную опасность. Бескрайнее степное море отвечало им полной безмятежностью, но это кажущееся спокойствие ничуть не усыпляло их бдительность. И это не удивительно, ведь они охраняли не просто дорогой товар…! Они охраняли самую высокородную беглянку из всех, что когда-либо проезжала по этим местам! Боракчин-хатун бывшая старшая жена Батыя, а ныне жена его сына Тукана и регентша так недолго правившего хана Улагчи. Именно она бежала сейчас под палящим солнцем Дешт-и-Кипчак под защиту ильхана Хулагу. Вместе со своим малолетним сыном Туда-Мунке она надеялась укрыться от преследования Берке при дворе двоюродного брата своего бывшего мужа. После смерти наследника Улагчи удача покинула Боракчин-хатун, и все ее попытки усидеть на троне окончились ничем. Она тщетно пыталась посадить на престол Золотой Орды своего новорожденного сына Туда-Мунке, но во второй раз тот же трюк, что и с Улагчи, не прошел. Уставшая от женского правления, монгольская знать ее не поддержала, почти вся она встала на сторону вовремя вернувшегося из похода Берке.

Тут не было вины Боракчин, просто она была слишком уж умной и властной женщиной для своего времени, а такие качества уже сами по себе несли для нее массу неприятностей. Степная аристократия уважала матерей своих детей, но не более. Женщина должна знать свое место, так считал любой мужчина в любой юрте от Керулена до Волги, и не важно, была ли эта юрта хана, нойона или бедного пастуха. Вся степь смотрела на властные притязания Боракчин с крайним раздражением. Любой ее указ воспринимался в штыки, а силовое давление с затаенным ворчанием.

Поэтому дворцовый переворот не стоил Берке больших усилий. Он взял власть в Золотом Сарае еще до своего появления в городе во главе двадцатитысячного войска. Уже тогда родовая аристократия Улуса Джучи ясно дала понять Боракчин-хатун, что воевать за нее и ее сына не станет. Точно зная, что от Берке пощады не будет, той оставалось лишь бегство. На тот момент убежище от всевластной руки властителя Золотой Орды можно было найти либо в Каракоруме под сенью ханского шатра, либо у Хулагу, полновластного властителя Ирана и всей Центральной Азии. Боракчин выбрала Хулагу, потому что тот обещал ей полную защиту и прием, соответствующий ее статусу, да и дорога в Иран была куда короче, чем в Монголию или даже в Китай.

Здравый смысл и многолетний опыт подсказали Боракчин-хатун, что борьба в таких условиях бесполезна, и она полностью сосредоточилась на бегстве. Двоюродный брат Батыя и нынешний ильхан Ирана — Хулагу — всегда питал к ней особые чувства, и при его дворе она, действительно, могла рассчитывать на реальную поддержку, вплоть до военной помощи. К тому же Хулагу терпеть не мог Берке, и это чувство было у них взаимным. Эти два внука Чингисхана ненавидели друг друга больше, чем кого-либо из своих самых лютых врагов.

Боракчин спешила, торопясь уйти как можно дальше от Золотого Сарая, и здесь на границах Великой степи ей уже начало казаться, что удача вновь ей улыбнулась, но это было не так. В Караван-сарае, куда она держала путь, ее ждала засада. Будь у нее крылья и поднимись она как орлица над облаками, то увидела бы целую сотню всадников, прячущуюся за стенами Муйна'-аль-Салаха. К сожалению для нее, бог не дал ей крыльев, и она упорно двигалась к своей гибели.

Буркан Кули, сотник личной охраны Боракчин-хатун, ехал во главе каравана, не сводя глаз с линии горизонта. Из целой сотни охраны лишь он да еще с десяток воинов сохранили верность опальной ханше, и их жизнь также как и ее теперь висела на волоске.

Сотник в очередной раз вскинул взгляд к горизонту и вдруг зло скривился.

— Вот, дерьмо! — Прошептал он про себя.

Его глаза впились в появившуюся на гребне ближайшего холма цепочку всадников. На таком расстоянии трудно было различить кто это, но одно можно было сказать точно — это воины! Солнечный блик на начищенных шлемах говорил сам за себя.

В этом забытом уголке вселенной, как посчитал Буркан, других воинов, кроме посланцев Берке, быть не может. Матерый вояка даже не усомнился в этом и, повернувшись назад, заорал во весь голос на погонщиков.

— Разворачивайте верблюдов! Живо!

Слуги засуетились, а из центра каравана к нему подъехала всадница, закутанная с ног до головы в белый бурнус.

— Мы сможем оторваться от них? — Раздался из темноты капюшона ее властный грудной голос, и Буркан безапелляционно отрезал.

— Всем не уйти, моя госпожа! — Он почтительно склонил голову. — Возьмите заводных лошадей и бегите, я попытаюсь задержать погоню.

Боракчин молча кивнула, принимая его самопожертвование, как должное. Ее взгляд мгновенно выцепил из толпы еще одну всадницу с кулем младенца на руках. Жестом она приказала той следовать за собой и нервно ткнула пятками свою кобылу.

— Пошла! Пошла! — Боракчин стеганула камчой по лошадиному крупу, и маленькая степная лошадка рванула с места в галоп.

Всадница с ребенком пристроилась следом, и пока погонщики верблюдов суетились возле своих кораблей пустыни, две женщины во весь опор помчались в сторону ближайшего распадка, надеясь укрыться там от глаз преследователей.

Буркан и его десяток бойцов поскакали в противоположную сторону, вытаскивая на ходу луки и цепляя тетиву. Верные клятве телохранители готовились к последнему в своей жизни бою. Исход его был ясен заранее, противника больше чем вдвое и все на что можно было надеяться в этой схватке — это задержать врага хоть на какое-то время, чтобы дать беглянкам возможность оторваться.

Опытный глаз матерого воина смерил стремительно уменьшающееся расстояние до врага и наложил стрелу. Рука приготовилась натянуть тетиву, как только дистанция позволит достать противника выстрелом.

— Триста шагов, двести пятьдесят, двести… — Автоматически отсекло сознание монгольского сотника, когда его десяток накрыл дождь коротких, зло жалящих стрел.

Под недоумение старого вояки вокруг него начали падать с коней его товарищи. Стрелять с такого расстояния — это попусту расходовать стрелы! Так говорил ему многолетний опыт, но противник явно опровергал его. Почти не целясь, Буркан спустил тетиву, и стрела рванулась в воздух. Времени на второй выстрел уже не было, и он выхватил саблю. Другая рука рванула из-за спины щит, и как раз вовремя! Острие чужого копья, грохнув по щиту, пронеслось мимо, и Буркан что есть силы обрушил на врага свою саблю.

Уже с первого обмена ударами сотник понял, что перед ним серьезный противник. Со второго — это не воины Берке! По тому, что он видел, это вообще были не монголы, не кипчаки и не булгары. Особо всматриваться во врага у него не было времени, впрочем как и на еще одну атаку. Удары посыпались на него со всех сторон, и он едва-едва успевал отбиваться.

«Рядом уже не осталось товарищей, способных прикрыть со спины!» — Едва в его голове вспыхнула эта мысль, как мощный удар в голову выбил его из седла. Теряя сознание и валясь на землю, он услышал на плохо знакомом ему урусском языке.

— Вяжи его! Старшой гаво’рил ентого живьем брать!

* * *

Нахлестывая кобылу, Боракчин неслась к виднеющемуся впереди распадку. Сзади слышался топот заводных лошадей. На круп позади, раздувая ноздри и высоко вскидывая передние копыта, скакал мерин Иргиль.

«Если сейчас оторвемся, то до темноты не догонят, — мелькнуло в голове Боракчин, — а там, может и…»

Эта мысль еще не успела до конца сформироваться, как рука бывшей повелительницы половины мира резко натянула поводья. Заржав, кобыла взвилась на дыбы. Бежать дальше было некуда. Из того самого распадка, куда они так стремились, вдруг показались всадники.

Боракчин бросила взгляд назад, туда, где отчаянно рубилась ее охрана, потом вновь на приближающихся чужаков и поняла.

«Это все ловко расставленная западня! Пока те, с холма, разбираются с охраной, эти должны захватить меня и сына! — Женщина до боли закусила губу. — Захватить живой, чтобы эта мразь Берке смог насладиться казнью!»

Ее ладонь легла на рукоять кинжала.

«Сына он тронуть не посмеет, а меня не получит!»

Боракчин рванул лезвие из ножен, но в тот момент, когда она уже готова была ударить себя в сердце, ее запястье перехватила жесткая рука.

— Не торопись, госпожа! — Взгляд Иргиль встретился со вспышкой ярости в глазах ханши.

— И ты?!. Будь ты проклята…! — Боракчин разразилась проклятиями, пытаясь вырваться. — Как ты могла продаться Берке⁈

Удерживая одной рукой испуганно завопившего ребенка, Иргиль все же смогла справиться с бешеным сопротивлением его матери

— Успокойся, я не предавала тебя! Это не посланцы Берке!

Не сразу, но до бывшей ханши все же начал доходить смысл сказанного, и ее взгляд вновь метнулся к мчавшимся к ним всадникам. Теперь, когда уже стали видны бородатые лица, можно было точно сказать — на воинов Берке они походили мало.

Вырвав нож из руки Боракчин, Иргиль повернулась к подлетевшему чужаку.

— Чего так долго, Соболь⁈ Еще немного и нас бы перехватила ханская погоня!

В ответ тот осклабился во всю ширь своего рта.

— И я рад видеть тебя, Иргиль!

Глядя на это искрящееся радушие, суровые черты лица Иргиль на миг разгладились, но тут же вновь закаменели. Она обернулась к оставленному каравану и, глядя на суетящихся погонщиков, жестко бросила Соболю в лицо.

— В живых никого не оставлять! Свидетелей случившегося остаться не должно!

Часть 1

Глава 1

Начало мая 1263 года

Стоя у открытого окна, я смотрю на раскинувшийся внизу город. То, что я вижу, мне нравится, и тихо подошедший со спины Калида словно бы озвучил мои мысли.

— Да уж, разрослась Тверь, глазом не охватить!

Не отвечая, молча соглашаюсь со своим другом, в сравнении с тем, что мы увидели здесь двадцать пять лет назад, город действительно не узнать. Тот Заволжский острог на левом берегу Волги, что когда-то начинался с простого барака, ныне уже выплеснулся за свои стены с населением поболее многих городов русских.

Мой взгляд прошелся по противоположному берегу Волги, где красные черепичные крыши, словно шляпки крепких грибов-боровиков, облепили со всех сторон кирпичные стены и башни острога. Эта крепость вместе с заводскими укреплениями в селе Медное надежно прикрывали Тверь с севера, хотя сейчас трудно даже представить, кто осмелился бы посягнуть на Тверскую землю с той стороны. Ливонский орден отодвинут на запад, все их города в Эстляндии теперь под Тверью. В Ревеле, Дерпте и Нарве стоят наши гарнизоны, обеспечивая Балтийский выход тверской торговле. Новгород ныне хоть и бурлит временами, но на первенство Твери не претендует. Нездиничи крепко держат там бразды правления, а уж они-то точно знают, что сориться со мной невыгодно, родня все же. Да и небезопасное это дело, если честно. Пример Эстляндии у них всегда перед глазами, ведь в одну зиму мы оттяпали ее у ливонцев, и те ничего, сидят смирно. Потому что понимают, если рыпнутся, то могут потерять и Ригу и вообще все, что у них осталось в Прибалтике.

С северного берега Волги мой взгляд переходит на южный, где стоит сама Тверь или как теперь ее называют на Руси — Красная Тверь. Поначалу название прилипло из-за красно-коричневого цвета глиняных кирпичей, из которых сложены стены Тверского кремля, а потом уже в цвет пошло и другое значение этого слова — красивая, богатая. Уж больно дивит русичей сей город, и своими каменными домами в два-три этажа, и широкими мощеными камнем улицами, и златоглавыми соборами, да церквями.

Два пояса крепостных стен защищают город. Кремлевские стены — раз, и стены Нового города — два, но Тверь давно уже перешагнула и второй защитный пояс. Ремесленные слободы и районы мануфактур раскинулись так далеко на юг и юго-запад, что уже сомкнулись там с окружающими город деревнями.

Так что Калида прав, границ города не видно даже отсюда, с высоты башен Кремля.

Такой стремительный рост города обусловлен еще и моей постоянной борьбой с главной бедой всех русских городов — пожарами. Большие пожары на Твери теперь редкость, а когда город выгорал целыми районами уже мало кто и вспомнит, а все потому что с каждым годом уменьшается процент пожароопасной деревянной застройки, а эффективность противопожарной охраны растет.

Сейчас внутри кремлевских стен только кирпичные и каменные дома. Впрочем, частных зданий здесь раз два и обчелся: в основном Тверские и Союзные приказы, княжий терем, палаты консула, кремлевский Богоявленский собор, да несколько домов самых знатных тверских боярских родов. Дальше за стенами кремля раскинулся Новый город, там деревянных домов примерно половина, но уж крыши их точно черепичные, и печные трубы в обязательном порядке накрыты искрогасителями. Пожарные пруды выкопаны в каждом квартале, дозорные с вышек постоянно следят за городом, а обученные команды по сигналу колокола готовы ринуться на тушение любого пожара.

Отсюда сверху мне хорошо видно, как две широкие мощенные брусчаткой улицы — Южный тракт и Московский проспект — делят красное море черепичных двускатных крыш на три неравные части, в каждой из которых торчат шпили колоколен, купола церквей и пузатых водонапорных башен.

Южный тракт начинается Преображенской площадью прямо от Троицких ворот кремля и идет через весь Новый город до Затверецкой заставы. Это самый деловой и богатый квартал города. Здесь в основном боярские терема и дома именитого купечества, а вокруг Преображенской площади стоят трех- и двухэтажные здания гостевых дворов и крытых торговых рядов.

За стеной Нового города царит уже полное разномастье. Там еще полно деревянных построек, а ближе к окраинам так и крыш, крытых соломой да дранкой. Приходиться с этим мириться, ну нет у людей денег на большее! Тут перегибать палку тоже не стоит, я же вижу, стоит тверичанину чуть разбогатеть, чуть обрасти жирком, так он первым делом крышу перекрывает да дом перекладывает. Чтоб под стать лучшим людям было, чтоб не зазорно! Что поделаешь, статус! Встречают-то по одежке, да и выпендриться перед соседями тоже охота.

Строить еще одну городскую стену вокруг разросшихся окраин я не планирую. Площадь города уже настолько велика, что защищать ее сплошным кольцом стен нерентабельно. Теперь оборона держится на цепочке крепостей вдоль южной и западной границ княжества. Первый пояс: остроги Городня, Бурашево, Никольское. Второй: Старица, Клин, Дмитров. И внешняя граница из крепостей: Ржева, Вязьма, Калуга, Тула, Кашира и Коломна. Просочиться мимо такого заслона для более-менее значительного войска просто нереально, а от малых набегов отсиживаться за стенами Твери уже и не с руки. Да и по большому счету после похода на Запад у Союза городов Русских остался только один серьезный противник и пока что, к сожалению, сюзерен — это Золотая Орда и монгольская империя. И хоть сразу после окончания большого Западного похода там началась очередная междоусобная свара, стричь купоны со своего Русского улуса они не забывают. Великий хан Мунке умер три года назад, и его младшие братья Хубилай и Ариг-Буга тут же начали грызню за ханский престол. Уже больше трех лет по всей Великой степи идет война, режутся ни на шутку, крови монгольской не жалеют, и, насколько мне позволяет знать мое историческое образование, еще год будут резать друг друга, пока Хубилай не одолеет.

С одной стороны, это хорошо! Недосуг им серьезно совать свой нос в дела далекого Русского улуса, а с другой, война всегда вредит торговле. Караваны с Китая уже не приходят в Золотой Сарай как раньше, да и сама столица Батыя, надо сказать, захирела. Берке, едва усевшись на троне, первым делом перенес главный город. Теперь он почти на сотню верст севернее и стоит на левом берегу реки Ахтуба. Называется стольный ордынский град ныне Сарай-Берке, хотя и там беспокойный властитель не задержался. Года не прошло как ван улуса Джучи перенес свою резиденцию из Сарай-Берке в город Булгар, что стоит на восточном берегу Волги, чуть южнее впадения реки Камы. Там теперь центр торговли, центр пересечения торговых путей. С севера идут товары с Твери и Руси, с востока торгует Пермь и Великая степь, а с юга приходят караваны из Мавераннахра и Ирана.

Хотя в последний год торговля встала и здесь. И причиной опять война, хоть и другая. Двоюродные братья и хозяева западной части Великой монгольской империи не смогли мирно поделить Азербайджан и Закавказье. Так что уже второй год идет война между ваном Золотой Орды Берке и ильханом Ирана Хулагу. С переменным успехом сражаются монгольские батыры на Кавказе и здесь тоже крови своей не жалеют. Ныне Дербент и Шемаха под Берке, а Баку и южный Ширван остались за Хулагу.

Для меня и всей восточной торговли самое печальное в этом то, что в начале сего года в порыве бессильной ярости Хулагу приказал перебить на своей земле всех купцов из Орды. Естественно, Берке в долгу не остался и ответил казнью всех торговцев из Ирана. На этом торговля по всему Востоку замерла в ожидании перемен к лучшему. Вот и я сейчас на перепутье, отправлять ли в этом году корабли в Дербент и Ширван, или как в прошлом ограничиться Булгаром и Сарай-Берке. Уж слишком высоки риски попасть под раздачу! Там на подконтрольных ильхана Хулагу землях особо разбираться не станут, с Руси купцы или с Орды. Для чиновников ильхана достаточно того, что Русский улус де-юре входит в улус Джучи, а стало быть, все мы здесь подданные вана Берке, а значит, подлежим суровому наказанию.

Я ломаю голову над этой проблемой уже не один месяц и все еще не могу прийти к однозначному решению. В прошлом году, заранее зная о торговом терроризме обоих правителей, я запретил своим кораблям походы в Баку и порты Кавказа. В этом также благоразумнее было бы не лезть головой в пасть льву, но, с другой стороны, торговля стоит уже год. И тот, кто первый ее откроет, тот и получит весь навар.

Ко всему мои Ганзейские партнеры прямо умоляют меня о товарах с юга. Пряности Индии, шелк из Китая, хлопковые ткани и иранские ковры! Все это шло из Баку, Дербента и Маверанахра и приносило нашему торговому союзу немалую долю дохода. Теперь этого нет, и они ноют как капризные дети, каждый раз напоминая мне о моих обещаниях. Конечно, ведь рисковать не им! Их корабли, что придут к осени в Ревель, будут ждать там зимы и тверских караванов, что доставят по санному пути заморский товар.

Да, я обещал им золотые горы, но ведь даже без восточной экзотики им жаловаться грех. Свекольный сахар, подсолнечное масло, льняные ткани, не говоря уж о традиционно русских товарах: меха, зерно, пенька и прочее… Все это идет с Руси сплошным потоком и, думаю, уже озолотило тех ганзейских купцов Любека, что заключили когда-то со мной торговый договор.

В общем, товара хватает и без азиатских диковинок! С караваном на юг можно было бы и подождать, но кроме барыша у меня на уме есть и еще кое-что. Мои знания из прошлой жизни подсказывают, что сейчас на востоке наступают такие времена, кои могут развернуть взаимоотношения Орды и Руси на сто восемьдесят градусов. Если сработать тонко и умно, то можно без большой войны подчинить себе не только весь Волжско-Каспийский торговый путь, но и вообще всю Золотую Орду. Тут очень важна своевременность действий, опасно как опоздать, так и начать преждевременно.

Об этом как раз и напомнил мне голос Калиды.

— Посол хана Берке Абатай-нойон вчера миновал острог Клин и через пару дней уже обещает быть на Твери.

Я озабоченно морщу лоб. По поступающим из Орды сведениям, этот Абатай не просто посол хана Берке. Он едет аж из Каракорума с поручением уже почившего ныне Великого хана Мунке, провести полную и достоверную перепись населения Русского улуса.

Поскольку, пока Абатай ехал, хан Мунке уже умер, а новая власть в Каракоруме еще не устоялась, то утвердить наказ почившего хана пришлось Берке. Тот, говорят, возражать не стал и не только почтил Абатая своим доверием, но еще и довесил полномочий. Он назначил ханского беклярбека своим послом и поручил ему в дополнение к переписи провести еще и тщательное расследование старого дела об исчезновении Боракчин-хатун с сыном.

По понятным причинам, эти новости меня сильно встревожили. Я ведь не доплачиваю в казну монгольской империи до двух третей налогов и очередная перепись населения мне совсем не к чему! Да и возобновление дела о похищении Боракчин-хатун тоже весьма некстати.

Только-только шум от того скандала поутих, и вот опять! Тогда, сразу после инцидента, основное подозрение пало на людей Хулагу, но и меня не миновало придирчивое внимание следователей Берке. К счастью, никаких доказательств моего участия в деле не обнаружилось, и тем не менее вот уже третий год Берке настойчиво желает моего приезда в Орду для дознания и допроса. До сего дня мне удавалось находить убедительные отговорки, но я знаю, что ехать все равно придется. Хотя бы потому что в январе будущего года грядут выборы, и, если я сохраню свой пост, то надо будет получить на него ярлык, то бишь, подтвердить полномочия у хана Золотой Орды.

Повернувшись к Калиде, смотрю ему прямо в глаза.

— Встретить посла со всеми почестями, разместить на Ордынском подворье и пусть ждет. Вино, еда, женщины, ни в чем ему не отказывай, но торопиться с аудиенцией не будем. Пусть наш «друг» потомится в ожидании и поймет, что здесь, в Твери, далеко не все во власти монгольских ханов.

Ордынский двор — это специальный район на юго-восточной окраине Твери, примыкающий к наружной стене Нового города. Там есть терем для высоких гостей, место для юрт его свиты и конюшни для их многочисленных лошадей. Главное в том, что оно огорожено со всех сторон, и контакт наших «милейших степных хозяев» с коренным населением ограничен до минимума. Выход ордынцев со двора разрешен только в сопровождении сильной тверской охраны, способной мгновенно погасить любую агрессию как со стороны ордынцев, так и со стороны тверичей.

Этому новшеству всего три года и за него, скорее всего, тоже придется отвечать в случае поездки в Орду, поскольку оно крайне раздражает наших степных гостей. Я это понимаю, но и отлично помню, что в той изучаемой мною истории тверской бунт и убийство баскака стоили Михаилу Тверскому головы. Поэтому считаю, пусть уж лучше монгольские послы злятся живыми, чем мне придется отвечать за них мертвых. За те три года, что прошли после возвращения из Западного похода, в Твери их побывало немало, и кляуз на меня, думаю, они настрочили тоже изрядно.

Почему, до сих пор, за них с меня не спросили⁈ Да все по той же причине! Хану Золотой Орды в последние четыре годы не до того. У Берке и без Русского улуса полно головной боли, поэтому мне пока и удается избегать серьезных проблем. К тому же я нужен Берке! Ведь что для Орды сейчас важнее всего⁈ Правильно, деньги! А я, то бишь Союз городов Русских, являюсь основным их поставщиком. Ордынский выход с Русского улуса в казну Берке приходит⁈ Приходит! Налоги с русского товара, что продается на рынках Орды, поступают⁈ Поступают! Пошлина за транзит по Волге тверских судов идет⁈ Идет! Что еще надо⁈ Ведь, ежели все перечисленное суммировать, то сумма составит львиную долю всего дохода улуса Джучи.

Берке это понимает и потому терпит мои выходки, пока я не выхожу за рамки разумного. Ведь владения его, действительно, сильно усохли в сравнении со временами Батыя. В Хорезме внук Чагатая Алгу-хан объявил себя независимым от Золотого сарая, а на то, чтобы проучить неразумного, у Берке нет ни времени, ни сил. У него другая война. Он втянулся в разборки с ильханом Хулагу за Ширван, которым не видно конца.

Западные земли от Днепра до Дуная тоже практически потеряны, потому что они теперь под Бурундаем. После Западного похода тот с половиной войска так и не вернулся на Волгу, а основал свой улус на этих землях. Формально, он входит в улус Джучи и подчиняется Берке, но на деле это не так. Бурундай полностью самостоятельный правитель. Он хоть и чтит традиции, но долю со своих владений Берке не платит, а доля эта немалая! Пол Европы платит дань Бурундаю, и золота у него, пожалуй, поболее, чем у хана Золотой Орды.

Бурундай уже очень стар и вот-вот помрет, а кому достанется его наследство большой вопрос. Берке смотрит далеко вперед, и это еще один момент, почему он жестко не наезжает на меня. Он точно знает, что за улус Бурундая придется побороться, и моя помощь в этом деле может стать решающей. Вот и получается, что я нужен Берке даже больше, чем он мне! Пока я сижу в Твери, налоги с Руси и с русской торговли текут ему в казну, а стоит начать разборки и денежный поток тут же прекратится. На что тогда ему воевать⁈

Да, я могу позволить себе некоторую свободу, но до определенных пределов. У нас с Берке как бы была негласная договоренность, я плачу по счетам, а он до поры не лезет в дела Русского улуса. А теперь что⁈ Получается, что приезд нового баскака со старой песней о переписи населения эту договоренность нарушает.

«Зачем это Берке⁈ — Задаю себе этот вопрос и не нахожу ответа. Порой понять логику средневекового монгольского хана бывает трудновато. — Может почувствовал силу⁈ У него есть основания считать, что войну с Хулагу он выиграл. Дербент и северный Ширван он вернул под свою руку. Правда, война ещё не закончилась и на следующий год разгорится вновь, но он-то этого еще не знает!»

Подумав, усмехаюсь про себя.

«Кажется, этот человек просто не может жить спокойно! Пока на фронте с родней замирение, надо по-быстрому наехать на северных подданных! Не сидеть же без дела!»

Звук приоткрывшейся двери отрывает меня от мыслей. Поднимаю взгляд и вижу вошедшего Прошку. Нет, ныне его так назвать уже язык не повернется. Ныне он солидный человек — глава всей моей личной канцелярии, Прохор Василич Смолянинов.

На мой вопросительный взгляд Прохор кланяется в пояс.

— Извини, господин консул, за беспокойство, но жена твоя — Евпраксия Нездинична — спрашивает. Изволишь ли ты быть к обеду?

«О, черт! — Мысленно крою себя за забывчивость. — Ведь обещал же!»

Дело в том, что из Новгорода приехали братья жены, и она очень просила меня быть на сегодняшнем обеде. Евпраксия пригласила братьев к обеду и хотела, чтобы я обязательно присутствовал.

Я имел неосторожность согласиться, хотя и понимал, что с того момента, для братьев Нездиничей это будет уже не просто обед, а случай изложить свои просьбы в неформальной обстановке. Ну и, конечно же, возможность показать всем, что они не абы кто, а родня самому консулу.

Выслушивать новгородские дрязги мне не очень хочется, но и обижать родню не с руки, поэтому я прячу тяжелый вздох.

— Хорошо, Прохор, скажи Евпраксии Нездиничне, что я сейчас буду.

Всех приветствую! Всех рад видеть на страницах книги! Продолжение каждый день!

Часть 1

Глава 2

Начало мая 1263 года

Войдя в горницу, кивком головы приветствую всех сидящих за столом. Братья Нездиничи, гремя стульями, вскакивают со своих мест и кланяются мне в пояс. Проходя, делаю знак рукой, мол, не стоит — тут мы одна семья и чиниться не будем. Тут же дарю улыбку жене, ободряюще подмигиваю старшей дочери и сыновьям. Одному семь, другому только четыре, но он, хоть и с нянькой, но тоже здесь за общим столом. Пусть привыкает!

То, что женщины и дети сидят за одним столом с мужчинами — это мое новшество, и новгородские бояре этого не одобряют. Впрочем, как и тверские. В этом времени такое не принято. Ныне, в любой семье от боярского терема до крестьянской избы женщина прислуживает за столом мужчине-кормильцу, а сама ест после и на женской половине. Не то чтобы я такой радетель женского равноправия, просто я к такому не привык. Ну, не нравится мне унижать близкого мне человека, что поделать⁈ В другом времени я вырос и воспитывался матерью, которую очень любил и уважал. За годы, проведенные здесь, мое мнение не изменилось. Пока я ходил в холостяках, так и проблемы не было, а как женился, так сразу пришлось столкнуться. Воспитанная в благонравной новгородской семье, Евпраксия попыталась было внести эти правила и в наш дом, но я пресек ее привычки на корню. Со словами «есть кому подать в этом доме» усадил ее рядом с собой, и вот с тех пор и жена, и с рождением дочь всегда сидят с мужчинами за одним столом.

Это, как и бритьё бороды, как и новая одежда, — те порядки, которые постепенно входят в оборот. Примера с царя Петра я не беру, общество об колено не ломаю и самолично бороды боярам не режу. У меня другой подход. В основном, те люди что сейчас занимают важные посты в построенном мною государстве и армии — это люди, прошедшие через школу военного училища. Их заставлять брить подбородок не надо. Такое они еще там усвоили. Опять же, их с детства учили ровняться на меня, я для них и царь, и бог, и высший авторитет, и пример для подражания. Для них все просто, ежели консул одевает короткий камзол и штаны, вместо длинной подпоясанной рубахи, то значит и им так надо. Ежели у консула за столом жена и дочь сидят, то, стало быть, и у них так должно быть.

С остальным народом, конечно, посложнее, особенно с родовитым боярством. Там любое новшество в штыки, мол, отцы и деды наши так делали, и мы будем. Как отцы и деды носили, так и мы станем носить. Бороду брить грех, порты басурманские православному одевать негоже, и тому подобное… Но тут главное в том, что мне все равно! Не хотите, не надо! Прошло то время, когда я в поддержке боярской нуждался. Ныне не я нуждаюсь в боярах и прочих людях родовитых, а они во мне. Вот такой вот курьез. Ну, не нужны мне бояре! И в этом весь фокус! Бояре и прочие именитые люди, как руководители подвластных земель, полководцы и главы приказов, мне не требуются. У меня есть кадры для этого. Причем так получилось, что я не оттирал знать от власти, руководства государством и командованием армии, я просто создал новое государство, другую армию и другие институты управления. Армия теперь, хоть и небольшая, но постоянная. Мне боярское ополчение давно уже не требуется. Городовой полк или поместную конницу уж не помню, когда и собирали, а в новой армии, уж извиняйте, я свои порядки держу. Там для офицерского звания школу да училище нужно закончить, за старину рода и заслуги дедов там чины не даются.

В гражданской жизни я тоже бояр не трогаю. В думе по старшинству заседают, как и прежде. В шубах и шапках, все по старине, только вот реальным делом занимаются нововведенные мною приказы, в которые я людей назначаю. Главами приказов в первую очередь становятся либо верные мне люди из старого боярства, такие как Острата, либо окончившие училище и уже показавшие себя в деле капитаны.

Из этих людей я черпаю тех, кто двигает мои замыслы в жизнь, но и высокородной аристократии я не отказываю. Только уж коли ты ко мне пришел, то будь добр следуй моим правилам, а со своим уставом не лезь. Это мой метод воспитания — «мягкая сила», можно сказать. Хочешь быть ближе к консулу, принимай новизну. Хочешь руководить государством, командовать полками — будь добр принять, а нет, так скатертью дорога, можешь как сыч сидеть в своем поместье, никто тебя не тронет.

Я свои порядки никому не навязываю, но и открытого противостояния не терплю. Те из бояр и князей, что поумней, давно уже правила раскусили и детей своих в училище определили. Вон наследник Старицкого князя, у меня до командира роты дослужился, а как отец его умер, так я его на родительский стол отпустил. Княжит ныне, а вот братья его младшие по-прежнему служат, и всем хорошо. Князю, потому что не подсиживают под ним престол, а младшим сыновьям — не надо дармоедами при брате сидеть. Есть где на жизнь им заработать, да славу себе стяжать. Этот пример для многих бояр и сыновей княжеских, коим наследство не светит, — образец и единственно возможный путь, на котором можно и богатство, и титул себе новый добыть. Так что боярство именитое притерлось уже и поняло, во многом, что ныне новые правила на Твери, и коли хочешь от жизни не отстать, то надо принимать их или, на худой конец, примириться и против не выступать.

Очередь из желающих учиться растет. В Заволжском военном училище в этом году уже восьмой выпуск будет, и, в общем-то, мне грамотных и верных людей хватает. Все-таки государство пока у меня невелико и армия небольшая, но я смотрю наперед. Потому после западного похода я открыл еще одно военное училище уже в Твери и начал набор еще трех пехотных и двух кавалерийских полков.

Эти мысли вихрем пронеслись в моей голове, пока я садился за стол. Усевшись, поднимаю взгляд и показываю стольнику, можно начинать. Тот степенно кивнул слугам — давайте мол. Тут же на столе появилась супница, и слуга начал разливать щи по тарелкам.

Первое ели молча, и лишь когда подали жаркое, я решил, что можно начать разговор. Взяв в левую руку вилку, а в правую нож, глянул на свою новгородскую родню.

— Ну, как обстоят дела в Новгороде? Со всем ли справляетесь?

Вижу, как Горята бросил взгляд на старшего, а тот, утерев рушником усы и бороду, зыркнул в мою сторону.

— Да, что у нас за дела то, мелочь всякая. — Он глубокомысленно вздохнул. — Так, суета-сует!

Не меняясь в лице, мысленно усмехаюсь.

«Видать, приперли мелочи-то, коли посадник новгородский в такую даль поперся самолично».

То, что Богдан не доверил разговор брату, а приехал сам, уже говорит само за себя, что подгорает у них там и подгорает крепко.

Продолжаю молча жевать и наблюдать, как Богдан неловко орудует ножом и вилкой, а тот, оставив, наконец, борьбу со столовыми приборами, решился начать.

— Спасибо тебе, консул, за заботу, за то, что интересуешься делами нашими. В Новагороде мы порядок держим, жаловаться грех, но уж коли ты спросил, то скажу тебе по-родственному. Есть у нас одна заноза! — Он сделал еще одну театральную паузу. — Видишь ли, во прошлом годе появился на Пскове некий датчанин Боггарт Виттольд и начал меха скупать, зерно опять же и прочее. Приподнялся он там, а ныне хочет двор свой на Новгороде поставить.

Поднимаю взгляд в немом вопросе, мол, и в чем проблема-то, не пойму. Горята, не утерпев, опережает брата.

— Дак, этот дан треклятый все торговлю нам портит!

Я демонстративно изображаю удивление, мол, как так, какой-то там дан в Новгороде портит кровь всесильным Нездиничам.

Окинув брата недовольным взглядом, Богдан решил пояснить.

— Мы бы сами укоротили чужака, дак у него грамота твоя, мол он представляет Ост-Индскую компанию и имеет право на торговлю во всех землях Союза городов Русских, а также на землях Великого Новгорода. — Старший Нездинич недобро прищурил глаз. — Так мы с тобой ссориться не хотим, потому и просим нижайше. Укоротил бы ты этого чужеземца.

С удовольствием изображаю недоумение.

— Так в ум не возьму, чем вам этот датчанин не угодил-то?

Богдан недовольно поморщился, но все же сознался.

— Он цену завышает специально, хочет нам убыток учинить, да всю торговлю себе захапать.

«Вот оно как…!» — Иронично хмыкаю про себя.

Я абсолютно точно знаю в чем тут дело, потому как на мою «распрекрасную родню» давно уже потоком идут жалобы. Они всю торговлю в Новгороде под себя подмяли. Что такое опт и в чем его выгода, они еще со времен основания Тверской хлебной компании осознали. Вот и решили, почему бы со всем новгородским товаром так не поступить. Особенно, когда Орден подвинули, а Ревель и Нарва открылись для торговли. Начали они скупать у старателей меха, воск, деготь и прочий товар да возить его в Нарву, и далее в Ревель. Там продавали с выгодой, и все бы ничего, но вскоре им пришла в голову мысль, что коли уж их компания в Новгородской земле главный покупатель, то им и цену назначать. Начали они снижать закупочную цену, а с теми, кто не соглашался и сам начинал возить в Эстляндию или упирался продавать, разбирались жестко. Кого люди боярские просто изобьют, кому руку сломают, а у кого и палаты спалят. Вскоре взвыли от них даже другие боярские дома, но связываться с посадником себе дороже. К тому же все знали, чья они родня, и потому даже жаловаться остерегались. Мне же ссориться с родственниками и лезть в Новгородские дрязги тоже было не с руки. Был бы Новгород в Союзе городов, тогда да, а так они народ вольный, сами себе судьи. Я мог бы даже позлорадствовать немного, мол чего вы мне жалуетесь, ежели вы сами от моей защиты отказались, когда вступать в Союз не пожелали.

Расценив мою молчаливую задумчивость по-своему, Богдан решил поторопить.

— Так что ты скажешь-то а…? Ежели ты с этим даном порешаешь, то мы в долгу не останемся. А не хочешь сам, то нам дозволь. Нам ведь тока слово твое и надобно.

Это уже чересчур. Они хоть и родня, но вот так в открытую покупать меня — это уже наглость. Я пока вида не показываю, но уже разозлился. Ведь в чем проблема с этим датчанином, я тоже прекрасно понимаю. Будь это какой простой купец, забравшийся в чужой огород, то он бы уже кровушкой умылся и плевать Нездиничам на все мои грамоты. Они уверены, что сестра за них заступится или попросту отбрехаются. Мол, мы знать ничего не знаем, сам датчанин под лед провалился или в доме сгорел по пьяни. Не стану же я с родней ссориться из-за какого-то там инородца.

Но тут вышла закавыка. Этот Боггарт — муж сестры Эрика Хансена, того самого, что еще недавно был полковником, а ныне за особые заслуги произведен в командоры. Нездиничи про то знают и связываться с Эриком опасаются, он парень горячий и в судебных тонкостях разбираться не станет. Если узнает, что его родню обидели или того хуже, то нипочем не спустит. А ныне все знают, что Хансен у меня в большой милости. Он мне сильно помог урегулировать вопрос с завоеванной Эстляндией.

Как известно, войну начать дело нехитрое, куда труднее войну закончить. Этот вопрос и встал у меня наиглавнейшим после окончания Западного похода. Как заключить мир с датчанами и с Орденом, когда я у них столько земли и городов оттяпал? С Орденом договориться было проще, они считали, что за моей спиной стоят монгольские тумены Бурундая, а с монголами им ссориться, ну совсем, не хотелось. Зато вот с датской короной случилась закавыка. На мирные переговоры они идти отказались и пригрозили всю мою балтийскую торговлю похерить, ежели Ревель им не верну. И ведь смогли бы. Дания была и есть первая морская держава на Балтике.

В общем, дела совсем было зашли в тупик, но тут выяснилось, что у моего полковника Хансена есть сестра, и она замужем за графом Боггартом, который довольно близок к окружению малолетнего короля Эрика V, что только-только взошел на престол. Узнав об этом, я тут же назначил Хансена главой отъезжающего в Копенгаген посольства и уполномочил его обещать все, что угодно, но мир мне привезти. Через полгода он вернулся с ответным посольством короля Дании, во главе которого стоял его зять, этот самый Виттольд Боггарт. Мир в итоге мы заключили, хоть и пришлось раскошелиться, будто это не я, а датчане войну выиграли. Отписал я датскому королю за город Ревель двенадцать тысяч золотых флоринов и пообещал отдавать пятую часть с ежегодного дохода от этого города, а также поклялся с купцов датских в порту Ревеля пошлин не брать. Условия для проигравших просто сказочные, а для десятилетнего короля, вокруг которого слишком много голодных ртов, и подавно. Мирный договор подписали, а Боггарт еще в довесок получил разрешение на торговлю в городах Союза и по всей земле Новгородской.

Датчанин этот оказался человеком предприимчивым и за год развернулся широко. Открыл свои фактории в Изборске, Копорье и даже до Пскова дотянулся. Товар он скупал тот же, что и Нездиничи, но те к тому времени уже совсем обнаглели и платили сущие копейки. Боггарту и набросить-то пришлось совсем чуть-чуть, чтобы весь товар к нему поплыл.

Такая наглость, естественно, возмутила братьев новгородских, и они сурово наехали на супостата. Тот однако ничуть не испугался, а показал им, что «крыша» у него такая, что с ним лучше договариваться, чем с угрозами лезть. Братья отступили и задумались. Раз конкурента физически не устранить, то выходов оставалось немного, либо в ответ цены повышать, либо попытаться убрать датчанина чужими руками. То бишь моими!

Комбинация нехитрая и читается на раз. Вписываться за свою зарвавшуюся родню мне никакого резона нет. Пусть торгуют честно, хорошая конкуренция делу только на пользу.

Решив заканчивать этот разговор, прерываю затянувшееся молчание.

— Вот ты мне скажи, Богдан! Может этот датчанин закон какой нарушил, может налогов в казну не платит?

Уже почувствовав недоброе, старший Нездинич все-таки мотнул головой.

— Да вроде нет. Тока я…

Обрываю его на полуслове и отвечаю предельно жестко.

— А коли нет, так чего же вы ко мне пришли⁈ Мы с вами ведь не тати ночные, не разбойники! Мы люди государственные, народом поставленные законы блюсти, а вы меня на что толкаете⁈ Ведь что ж получается-то⁈ Новгород на землях Союза торгует? Торгует! Союз, по нашему с вами уложению, может любому купцу даровать право торговли на вашей земле? Может! Стало быть, граф Боггарт законное разрешение от меня получил и торгует в Новгородских пределах по всем правилам! Так чего же вы беситесь⁈ Может, власть вам разум помутила, и вы совсем делиться разучились⁈

Мой тон хлещет новгородских гостей не хуже слов, и лицо Богдана наливается в ответ багровыми красками гнева. Он понимает, что отвечать мне не стоит, но крутой новгородский нрав поджигает ему кровь.

Видя, что разговор сворачивает на опасную тропу, Горята попытался сгладить эффект от моих слов.

— По закону, так оно понятно, но мы ж хотели по-семейному дело решить. — Начал он. — Чай не чужие…

Не даю ему закончить.

— Ежели обсудить какой подарок вашей сестре подарить на именины, то да, в этом случае не чужие, а по всем другим вопросам я для вас, как и для всех, консул Союза городов Русских. Это вам надо навсегда запомнить, консул поступает только по закону и вам того же советует! Так что будем считать, что я слов ваших сегодня не слышал. — Тут я впиваюсь взглядом в лицо старшего Нездинича. — Надеюсь, мы поняли друг друга и с купцом датским никаких случайностей не произойдет⁈

Набычившись, тот потянул пару секунд, но все же кивнул.

— Поняли, отчего ж не понять!

От вида новгородца и этих слов повеяло угрозой, и над столом повисла тяжелая тишина. Я вижу, как побледнела моя жена. Она понимает, что ее старший брат сейчас может сорваться, ведь только что его — посадника Новгородского — отчитали как мальчишку. Еще она понимает, что ежели ее брат сейчас взбрыкнет и наговорит лишнего, то это может привести к разрыву, а без моей поддержки Богдану в кресле посадника и месяца не усидеть. В Новгороде у Нездиничей врагов, что блох на собаке.

Разрывая напряжение, Евпраксия вдруг поднялась и, улыбнувшись во всю ширь своего лица, обратилась к детям.

— Так, милые, не будем слушать скучные разговоры взрослых! Пойдемте со мной, я прикажу подать десерт в детскую. Заскучавшие сыновья тут же выскочили из-за стола, а Катерина хоть и наградила мать вызывающим взглядом, но перечить тоже не стала.

Едва дети направились к двери, Евпраксия положила ладонь на плечо брата, одновременно одарив меня мягкой улыбкой.

— Надеюсь, вы не будете слишком шуметь… — Она многозначительно посмотрела на нас обоих.

Успев подумать, что жена у меня умеет быть по-настоящему бесподобной и вести себя так, словно закончила высшую дипломатическую школу, возвращаю ей успокаивающую улыбку.

— Ну что ты, не волнуйся! Мы посидим тут по-семейному. Выпьем тихонечко настоечки, да поболтаем о делах наших бренных.

Мягкое давление сестры возымело действие и на Богдана, тот сумел взять себя в руки и молча пожал лежащую у него на плече женскую ладонь, мол, не волнуйся, я тебя понял. Этот жест Богдана вызвал вздох облегчения не только у сестры, но и у младшего брата. Зная бешеный нрав старшего, Горята уже начал готовиться к худшему.

Шелестя подолом платья по полу, Евпраксия вышла из столовой, а Богдан поднял на меня тяжелый взгляд.

— Вот ты говоришь по закону…? — Он уже успокоился, но не ответить мне совсем для него было невыносимо. — Мол, мы у себя в Новгородчине живем неправедно! А у тебя что?!. Ты сам-то знаешь, что у тебя самого под носом твориться⁈ Какой у тебя на Союзной земле закон, и есть ли он вообще⁈

Он криво усмехнулся и бросил взгляд на брата. Найдя на лице того подтверждение своим словам, он также резко продолжил.

— Мы пока что ничего такого не видели! На земле Низовской не первый год торгуем и уж знаем, что да как! В твоих городах закон, что дышло, у кого сила тому и вышло! Ежели князь в городе власть прибрал, то он вертит как хочет, ежели городская дума одолела, то знать бояре чинят, что в голову взбредет, а на Волге… Так там твоя компания, эта Ос-индуская беспредельничает. Денег у них не перечесть, вот и покупают всех: и князей, и бояр, и закон!

Богдан замолчал, ожидая от меня гневной реакции, но ее не последовало. Я все это знаю, и тут старший Нездинич прав. Нет у городов Союза одного закона и общего контроля его соблюдения, оттого и бардак такой творится. Нужен единый для всех городов Союза закон, как бы сказали в будущем, уголовный и гражданско-административный кодексы.

Еще до начала Западного похода я было взялся за это, но, реально оценив, сколько там работы, сдался, едва начав. Чтобы одолеть такое дело, нужно день и ночь заниматься только созданием этих кодексов, а у меня времени на это как не было, так и нет. Оставив это дело, я не выбросил его из головы. Воюя в Европе и собирая там нужных для Руси людей, я нашел и для этого дела спецов. В столице Богемии мои бойцы как-то отбили у ордынцев одного богослова, знатока законов Юстиниана, а еще через год Куранбаса выкупил у возвращающихся из Италии воинов Бурундая аж профессора университета Болоньи. Ныне эти два ученых мужа, не поднимая головы, работают над первым Общесоюзным судебником, и я очень надеюсь, что успею его отредактировать и провести через Палату князей и Земский собор уже этой зимой.

Вспомнив все это, я спокойно дождался окончания обличительной речи, а затем иронично улыбнулся.

— Ты прав, Богдан Нездинич, нет порядка на земле Русской, но это не значит, что и нам с тобой можно его нарушать. Мы, власть предержащие, должны быть столпами правопорядка, а не его нарушителями. Ныне я уже работаю над созданием единых законов для всего Союза городов Русских, так что повремени малость, и сам вскоре увидишь, как все поменяется.

То, что я смягчился и не отреагировал на резкий тон Богдана, обрадовало его брата, и тот тоже растянул рот в улыбке.

— Ты, Фрязин, мастак всякие новомодные штуки придумывать. — Горята решил подсластить ситуацию панибратской лестью. — У тебя может и выйдет!

Его старший брат отнесся к моим словам более серьезно, хоть и покачал головой.

— Законы придумать можно, тока где взять силу, чтобы всех людей их выполнять заставить.

Часть 1

Глава 3

Конец мая 1263 года

Грохот выстрела и едкий запах пороха ударил в нос. Не обращая внимания на вонючий дым, вглядываюсь в мишень.

Метнувшись к рубежу, Артюха орет прямо оттуда.

— Попал, господин консул! Попал, прям в яблочко!

Артюха Кривой тут главный на стрельбище, он из бывших стрелков, служил в полку Ерша и под Ревелем ему крепко досталось. Парень выжил, но лишился глаза и правой руки. Выжить в это время и с двумя руками не просто, а про калеку и говорить не приходится. Пенсион, что я плачу таким ветеранам, это капля в море, на нее можно разве что не сдохнуть. Вот и стараюсь всячески помогать таким бойцам, пристраиваю куда смогу.

Сняв с сошки тяжелое ружье, осматриваю приклад, казенную часть, ствол, а затем протягиваю ружье Петру Сухому.

— Ну что ж, воевода! Неплохо!

Тот довольно щерится.

— А я, что говорил, господин консул!

Воевода Тульского острога Петр Сухой привез мне на утверждение новый громобой, сделанный и испытанный на Тульском оружейном заводе только в этом году. Его главное отличие от всех предыдущих, это высверленный ствол. До этого все стволы представляли собой простую трубу, сваренную кузнечной сваркой из пластин мягкого ковкого железа. Их обрабатывали снаружи и изнутри, но если шлифовка наружной части не представляла труда, то отшлифовать трубу изнутри удавалось весьма посредственно. Это, естественно, сказывалось как на дальности стрельбы, так и на точности. Фактически, попасть в мишень из того ружья было нереально даже с тридцати шагов. В бою шеренга громобоев палила в плотную массу атакующего противника, не целясь, просто куда-то в толпу. Стрелять с дистанции больше пятидесяти шагов не имело смысла вообще, все уходило в молоко, а с меньшей — шеренга успевала сделать всего один выстрел до рукопашной.

С этим надо было что-то делать, и вот, возвращаясь три года назад из Западного похода, я специально заехал на Тульский завод. Собрал всех мастеров и как смог обрисовал им конструкцию сверла и метод высверливания ствола изнутри. По сути, надо было создать лишь обыкновенное сверло, ведь примитивный токарный станок на велосипедном или водяном приводе уже вовсю использовался на всех моих фабриках и заводах.

Для тринадцатого века задача оказалась не такой уж и простой, я это увидел тогда по лицам моих слушателей. Мастера внимали мне молча, по окончании вопросов не задали, а покивав, поблагодарили и, можно сказать, отпустили с миром. Я поехал дальше в Тверь в надежде на то, что меня поняли и талант русского человека самостоятельно справится с этой задачей.

Прошедшие три года показали, что ожидания мои были слишком завышены. И хоть я все эти годы не слезал ни с Тульского воеводы, ни с главы Тверской военной мануфактуры, дела, надо сказать, шли у них неважно. Мои требования показать результат не давали им спокойно спать по ночам, но время шло, а приличного ружейного ствола как не было, так и не появилось. Понятное дело, для хорошего сверла нужна хорошая сталь, а у нас с этим и по сей день большие проблемы, то печи трескаются, то температуру не добирают, то еще что. В общем, три года минуло, и вот вчера показали-таки мне готовое ружье. Памятуя о моем интересе, воевода сам примчался в Тверь и вчера со всей торжественностью вручил мне образец. Я скрывать радости не стал, воеводу обнял, от души поблагодарил, а всех мастеров, кто руку приложил, пообещал наградить.

Испытание нового оружия откладывать не стали и на следующий же день отправились на стрельбище. Первые же выстрелы показали, что это, конечно, не АК47, но со ста шагов я попал в мишень, представляющую контур человека, три раза из пяти, а максимальная дальность убойной стрельбы составила почти шестьсот шагов. Это уже совсем другое дело! Это значит, что из такого ружья шеренга громобоев сможет вести достаточно прицельную стрельбу на расстоянии двести-двести пятьдесят шагов, а по наступающей пехоте успеет сделать как минимум два выстрела. К тому же высверливание ствола уменьшило его перегрев, а значит, увеличило допустимое количество выстрелов без охлаждения да и в целом продолжительность срока службы ружья.

В общем, я доволен, но для порядка держу на лице строгое выражение.

— Неплохо, это не значит, что нельзя лучше! — Остужаю безмерную радость воеводы, и тот сразу дает задний.

— Дак, мы стараемся! Мастера, они день и ночь думают, как… — Он нервно повернулся к стоящей поодаль группе людей и замахал рукой.

— А ну, идите сюда!

Крепкий мужик с обожженной правой стороной лица и парень лет семнадцати тут же подошли и склонились в поклоне.

— Вот! — Сухой довольно ткнул в них пальцем. — Вот оне отличились. Семка Жила и сын его старшой, Данила.

Я смотрю на мастеров, а воевода продолжает гундеть.

— Жила — кузнец от бога. Он и железо льет, и чугун для пушек. — Он вдруг хитро зыркнул на меня. — Ты вот нам, господин консул, немцев да богемцев прислал. Мастера оне хорошие, за что тебе, господин консул, огромная наша благодарность, тока, я тебе так скажу, оне как Жила сделать не могут. Ихний металл похуже будет.

Эти слова радуют мне душу, и, видя это, Петр Сухой припускается еще пуще.

— А малой его тож, хоть и юн годами, но в батю пошел. Горазд! Придумал штуковину, как эти сверла нарезать. Колесо тока крутится, и из заготовки раз-раз — сверло делает. Заточить тока правильно — и все!

Жестом останавливаю словарный поток воеводы и обращаюсь к мастеру.

— Так что, Семен, правду говорит воевода? У тебя железо лучше выходит, чем у немцев?

Тот смущенно пожимает плечами.

— Да не, хвастать зря не буду, мастера оне знатные. — Он помолчал, помолчал и добавил. — Но железо мое лучше!

Эта добавка, такая непосредственная и искренняя, вызвала у меня радостный смех, который тут же превратился в оглушающий гогот всех вокруг.

— У него лучше!

— Во, дает! — Не особо вдаваясь в причину, народ вокруг покатывается со смеху, а мастера смущенно косятся на смеющихся людей, не понимая резона всеобщего веселья.

Насмеявшись, я мгновенно одеваю на лицо жесткую маску и останавливаю безудержный смех.

— Ну, хватит ржать! — И в наступившей тишине вновь обращаюсь к воеводе. — Ты, Петр Евстафьич, лучше скажи мне, сколько таких громобоев ты сможешь за год в войска дать?

Сухой напряжно зачесал затылок, боясь сказануть сгоряча лишнего. Не получив ответа, обращаюсь с тем же вопросом к мастерам.

— А вы что скажете, мастеровые⁈

Старший Жила еще только наморщил лоб, а младший уже выдал.

— Ежели все правильно сделать, то и полторы сотни ружей можно…

Суровая затрещина от отца мгновенно заткнула парню рот, и закончил уже сам Семен.

— Полторы это малой загнул, но сотню, пожалуй, потянем.

Сто ружей в год, конечно, капля в море, но, как говорится, курочка по зернышку… Раньше и того не было!

Помолчав, я протянул мастеру руку.

— Ловлю тебя на слове, Семен, и жду сотню таких громобоев к концу года.

Весь подобравшись от свалившегося на него почета и ответственности, мастер сжал мою руку.

Выдержав жесткую хватку кузнеца, я повернулся к воеводе.

— Ты слышал, Петр Евстафьич! Так что обеспечь их всем необходимым, пусть работают во славу Земли Русской. А не справятся, так и с тебя тоже будет спрос.

От моих слов воевода сразу приуныл, а слуга уже подвел мне коня. Прежде, чем запрыгнуть в седло, я еще раз глянул на молодого мастера.

— А тебе, Данила, желаю удачи! Лично буду следить за твоими успехами!

* * *

Звонко цокают копыта по гранитной мостовой. Впереди скачет тройка конных стрелков, и их зычный голос разносится по улице.

— Дорогу консулу Твери!

'Это у меня вместо мигалки. — Иронично хмыкаю про себя, замечая, что народ тверской не шибко исполняет новое уложение, где пешим указано держаться боковых тротуаров, а всадникам и конным упряжкам середины улицы. Южный тракт широкий, и тротуары специально отделены белеными поребриками, но народ по старинке шагает, где придется, норовя угодить под копыта коней.

— Дорогу консулу Твери!

Под непрестанный окрик вестовых мой конвой проносится по Южному тракту. Мимо мелькают красные кирпичные стены и резные ворота богатых домов. За одноэтажными домиками вырастают двух- и трехэтажные боярские особняки, затем широкий простор Преображенской площади, Троицкие ворота — и мы уже на территории Кремля. Здесь улицы поуже, и я даю сигнал сбросить скорость. Стрелки впереди притормаживают, и моя кобыла вслед за ними переходит с рыси на шаг. Пятерка стрелков позади прижимается ближе, и так мы подъезжаем к крыльцу консульского дома. Стремянной принимает у меня поводья, а еще трое слуг выстраиваются на ступенях.

Прохор с видом наполеоновского маршала оценил порядок своего войска и засеменил ко мне навстречу.

— Господин консул, — начал он на ходу, стараясь не отстать от меня, — в приемной вас уже ожидает боярин Острата Настожич и тысяцкий Лугота Истомич.

От этих имен в паре сразу повеяло чем-то уже давно забытым, моими первыми днями в Твери, когда эти двое и еще с десяток бояр встречали меня настороженно-недоверчивыми взглядами.

— Еще капитан Емельян Длинный, вдова покойного купца Сиротина Евдокия и боярин Еремей Толстов.

Шагая по ступеням, я мысленно реагирую на слова Прошки.

«Острата с тысяцким это понятно! Они по поводу посла, что на Ордынском подворье томится. Капитану я указал быть. Он едет к Хансену на южную границу, и у меня, кроме писем, есть что передать, так сказать, не официально. Вдова — тоже ясно. Купец Сиротин погиб на Волге в прошлом году, и ближние по-родственному пытаются лишить вдову наследства. А вот прихвостень покойного Якуна чего приперся? — Я напрягся, пытаясь вспомнить, может забыл чего. Ничего не вспомнив, отмахиваюсь. — Ладно, разберемся!»

Прохор успевает проскользнуть вперед и распахнуть передо мной дверь.

— Еще Калида обещал быть! — Он выдает буквально мне в спину, и я захлопываю перед ним дверь.

Пройдя через весь кабинет, плюхаюсь в кресло.

«Устал я чего-то! — Шумно выдыхаю и вытягиваю гудящие ноги. — Немудрено, с утра в седле, а мне уже далеко не двадцать лет. Шестой десяток поди разменял!»

Если точно, то пятьдесят три, и по нынешним временам это глубокий закат. Из действующих первых лиц на сегодняшней исторической сцене старше меня лишь посадник Новгородский Богдан и хозяин Золотой орды Берке, да и то лишь на год. Князь Киевский Александр моложе меня на десять лет, а брат его Андрей, что благодаря мне все еще Великий князь Владимирский, аж на одиннадцать.

«По сравнению со мной, они просто птенцы желторотые! — Усмехаюсь про себя, но тут же вспоминаю годы их жизни и мрачнею. — Если верить учебникам, то, несмотря на небольшой возраст, старший умрет в этом году, а Андрей — в следующем».

Ближайшие годы вообще горазды смертями власть предержащих. Кроме Ярославичей умрут: ильхан Ирана Хулагу, хан улуса Джучи Берке и нынешний хозяин причерноморских степей и всей Европы — темник Бурундай. Ко всем этим смертям надо подготовиться, чтобы как минимум не потерять от смены пограничных властителей, а лучше еще и приобрести да по максимуму. Как это сделать, я еще не решил, но кое-какие мысли у меня уже вертятся в голове, и на них меня навел приезд ханского посла Абатай-нойона.

«Все, хватит заниматься ерундой!» — Мысленно подстегиваю себя к действию и решительно поднимаюсь. Прохожу в туалетную комнату, умываюсь и меняю потную рубаху на свежую. Затем зову Прохора, и тот вынимает из шкафа официальный консульский камзол.

Одев, бросаю взгляд в зеркало.

«Еще ничего, еще поживем!» — Удовлетворенно хмыкаю и бросаю Прохору.

— Зови Острату и тысяцкого!

* * *

Бояре сидят напротив меня, и Лугота с обиженным видом выговаривает.

— Ты, Фрязин, это брось! Татарин к тебе как к консулу Союза городов приехал, а не как к консулу Твери. Так чего ж ты эту ораву голодных ртов только на наш кошт повесил⁈ Пусть все города, что ты в свой Союз собрал, раскошеливаются. Почему только Тверь платит⁈

Говоря на наш кошт, Лугота имеет в виду бюджет города Твери, и тут, действительно, кроется очень непростая проблема. Дело в том, что до сих пор не существует бюджета Союза городов Русских. Нет у него ни общих доходов, ни расходов. Есть только обязательство городов в той или иной мере оплачивать свою долю армии, и мое слово защищать их в случае нападения извне. Изначально, создавая Союз, я так далеко не заглядывал. Для меня тогда главное было выжить и поднять престиж и безопасность базового города Тверь. Сейчас уже другое время, но Союз городов по-прежнему держится только на первоначальных правилах и моем честном слове. По сути, между городами никаких обязательств, кроме военных, нет, но при этом в мозгах у людей уже прочно засело такое понятие как Союз городов Русских, вот и появляются подобного рода накладки.

Принятие закона о создании общего бюджета, как и о едином судебнике, я отложил на предстоящий Земский собор, но для начала хотелось бы еще выиграть выборы. В любом случае на грядущем съезде Земского собора и Палаты князей борьба предстоит нелегкая. Ведь бюджет Союза складывается из взносов его членов, а никто — ни князья, ни прочий городской люд — раскошеливаться не любит, и заставить их сделать это добровольно — задача ещё та.

К ней я уже начал подготовку, а пока изворачиваюсь как могу. Как известно, лучшая оборона — это нападение, поэтому сходу снимаю с лица радушную улыбку.

— А с чего это ты, Лугота Истомич, решил, что ордынский посол по делам Союза приехал? Насколько я знаю, у него задача другая. Ему поручено перепись населения по городам провести, да налогов побольше собрать.

Бросаю на тысяцкого жесткий, насмешливый взгляд.

— Вот как ты думаешь, боярин, сколько с тебя ордынцы стрясут, ежели они о твоих реальных доходах прознают?

Лугота мрачно затих, а я тут же обобщаю тему.

— Вот о чем вам, друзья мои, думать надо, а не о том, как бы траты на свиту посольскую с себя спихнуть. Татарин сей не только моя головная боль, а всего нашего города. Ибо в первую очередь ханского посла интересует Тверь, потому как там, — тут я тыкнул пальцем в смотрящее на восток окно, — не полные дураки сидят и давно уже догадываются, что мы их за нос водим.

Тысяцкий бросил взгляд на Острату. Идя ко мне, они явно в таком аспекте на проблему не смотрели, и теперь оба пребывают в растерянности. Глядя на них, я опять успеваю подумать, о возрасте.

«Да уж, постарели ветераны! Из тех, с кем я начинал, они, пожалуй, одни и остались. Даже супротивник мой главный, Якун, и тот в прошлом году помер».

Молча встретив растерянный взгляд тысяцкого, Острата сходу «развернулся на сто восемьдесят градусов».

— Так и чего ты решил? Как отбиваться будем⁈

Не меняясь в лице, усмехаюсь про себя.

«Так, уже „мы“! Так-то лучше, а то наехали! Тоже мне старики-разбойники!»

Выдержав паузу, выбираю спокойный и уверенный тон.

— Есть у меня мыслишки, но, сразу скажу, это вам встанет в копеечку!

Бояре тут же насупились как дети. Я их не тороплю, мысль, что делать, у меня действительно есть, а вот стрясти денег с боярства и купечества тверского у меня появилась только сейчас.

«А что, с чем пришли, то и получат!» — Мысленно иронизирую и выжидательно смотрю на своих гостей.

Наконец, Лугота осторожно поинтересовался.

— И во сколько ты думаешь, этот посол нам обойдется?

У меня точных цифр, естественно, нет, да сейчас и не время для конкретных сумм. О чем я тысяцкому тут же и заявляю.

— Ты опять не о том, Лугота Истомич! Ныне надо думать не о том, сколько, а о том, как бы все не потерять! Сколько скажет татарин, столько и заплатите, да еще благодарить будете. Ведь ежели этот баскак раскрутит дело о недоимках, то придется отвечать не только за этот год, но и за всё, что недоплатили в прошлые года. А это, как вы понимаете, преступление! За него могут в Орду вызвать да в воровстве обвинить. За такое там головы рубят, не задумываясь. Для острастки, так сказать, на будущее!'

— Ну, ты уж не сгущай, Фрязин! — Острата наморщился. — Пугать нас не надо.

— Дак, я и не пугаю! — Пожимаю плечами, демонстрируя беспристрастность. — Я вам правду говорю, а вы уж решайте!

Переглянувшись, бояре тяжело задумались, чем заставили меня злорадно хмыкнуть.

«Сами напросились! Не искали бы выгоды там, где ее нет, не нашли бы проблем!»

Часть 1

Глава 4

Конец мая 1263 года

Щелкнув зажигалкой, подношу язычок пламени к фитилю спиртовой лампы. Тот вспыхивает, и, дав ему разгореться, накрываю его стеклянным колпаком. Наступающий вечерний полумрак ту же раздвигается желтым пятном света.

Осторожный стук заставляет меня поднять взгляд и увидеть, как входная дверь, не дожидаясь моего разрешения, начала открываться. Легкая улыбка трогает губы, такое может позволить себе только один человек в этом доме — моя жена Евпраксия.

Войдя в мой кабинет, она подошла к столу и, глянув на ворох бумаг, мягко улыбнулась.

— Вижу спать ложиться не собираешься.

Вздохнув, извинительно улыбаюсь ей в ответ.

— Как видишь нет! У меня на сегодня еще одна встреча намечена.

— Так поздно⁈ — Длинные ресницы Евпраксия удивленно взлетели. — Кого это ты ждешь, на ночь глядя⁈

Я знаю, она пришла не за этим, обычно мою жену мало волнует политика и дела государственные. Она, как и множество других людей, абсолютно уверена, что я всегда все знаю, вижу на три хода вперед, и за судьбу Твери вообще не стоит опасаться. Единственно, в чем она не доверяет моему государственному уму — это дела семейные. Дети и их проблемы она всегда решает сама, изредка советуясь со мной или просто ставя в известность. Вот и сейчас я вижу, что ее гложет какая-то насущная детская проблема.

Не отвечая, просто перевожу разговор на другую тему.

— Это неважно! — И тут же с тревогой спрашиваю. — У тебя что-то случилось⁈ Кто-то из детей заболел⁈

Любая болезнь в эти темные века — вещь серьезная и опасная: тут можно умереть от обычной простуды или еще, бог знает от чего, так и не узнав причину. Ведь диагностики-то никакой! Впрочем, и лечения тоже никакого. Это понимание делает мой страх за детей постоянным и навязчивым. Вот и сейчас, увидев жену в неурочный час, моя первая мысль именно об этом.

Евпраксия еще раз мягко улыбнулась.

— Не волнуйся! С детьми все в порядке! Хотя… — Она вмиг посерьезнела. — Пришла я как раз по этому поводу.

Разом отодвинув бумаги в сторону, я киваю жене на кресло напротив.

— Так! Давай, садись, рассказывай! Что случилось⁈

Продолжая стоять и смотреть на меня своими огромными глазами, Евпраксия прикусила губу.

— Я по поводу Катерины.

Не понимая, молча жду продолжения, и жена сражает меня наповал.

— Девка-то на выданье! Ты думаешь жениха ей искать, али нет?

Сказать, что я в шоке, так это ничего не сказать. Какого жениха⁈ Кому⁈ Моей маленькой дочурке⁈ Ей ведь только-только пятнадцать исполнилось!

Все это вихрем проносится в моей голове, но многолетняя привычка не показывать эмоций и сейчас берет верх. На выходе я лишь удивленно поднимаю бровь.

— Ей всего пятнадцать! Не рано ли⁈

В ответ слышу искренне недоумение Евпраксии.

— А ты не помнишь во сколько я за тебя вышла?

Это-то я как раз помню хорошо! Ее детские испуганные глазища, подростковую фигуру и свое ощущение, что меня вот-вот осудят за совращение малолетних. Да, моей жене в день свадьбы было всего шестнадцать лет.

Все так, но я совершенно не думал о том, что и мою любимую дочурку ждет такая же участь.

Оценив мой расстроенный вид, Евпраксия решила сжалиться.

— Сватовство — дело не быстрое, может год, а может и поболе пройдет, прежде чем достойного кандидата найдем и сговоримся. — Еще раз глянув на меня, она добавила. — Ежели ты не хочешь этим заниматься, то мне дозволь. Я сама все решу!

Эти слова тут же заставили меня очнуться.

«Ну уж нет! Я свою дочь никому не доверю, даже тебе, Евпраксия!»

Подняв взгляд, добавляю в голос жесткости.

— Не стоит! Я тебя понял и займусь этим вопросом немедленно.

Моя решимость вполне удовлетворила Евпраксию, и та довольно кивнула.

— Коли так, не буду тебя боле отвлекать. — Напоследок она наградила меня игривым взглядом. — Как закончишь дела свои, приходи… Твоя верная жена будет тебя ждать!

Она повела бедром, и тонкая ткань платья обрисовала все такой же фигуристый силуэт моей жены.

Подавив шальную мысль, а не завалить ли ее прямо здесь, дарю жене шутливую улыбку.

— Знаю я тебя, это ты сейчас такая смелая, а ночью будешь пищать — дай поспать, мне вставать ни свет, ни заря!

В ответ получаю чмок губами, и жена скрывается за дверью. Я же чувствую себя совсем разбитым. Приход жены выбил меня из колеи, а мне надо быть в форме, ведь меня ждет действительно судьбоносная встреча. Сегодня вечером я пригласил ордынского посла на неофициальную беседу. Именно на неофициальную и внезапную. Я очень рассчитываю застать Абатай-нойона врасплох. Для этого Калида сегодня с утра оповестил его о запланированной на завтра официальной аудиенции у Тверского князя, а уже ближе к вечеру пригласил его ко мне на неформальный ужин.

Такая форма общения в эти времена в диковинку, и думаю, посол уже голову сломал, размышляя, что это значит. Десять дней его держат как почетного узника на Ордынском подворье, а потом сразу такое внимание. Он уже выдохся от томительной неизвестности и в душе приготовился к самому худшему повороту событий.

Поначалу, когда все посольство практически заперли в четырех стенах, Абатай топал ногами, ярился и требовал немедля допустить его до князя Ярослава, потом, видать, устал и поутих. Последние три дня вел себя смирно, наверняка думая, что проклятые уруссы затеяли его убить. Сегодня утром, после получения новостей о аудиенции, воспрял духом, но к вечеру Калида вновь его озадачил. В общем, товарищ созрел для серьезного разговора.

* * *

Посредине большого персидского ковра на маленьких пузатых ножках стоит дастархан. На нем расставлены несколько тарелок с мясной и рыбной нарезкой, блюдо с фруктами и бутыль сладкой сорокоградусной настойки.

Я возлежу на подушках с одного края ковра, а мой гость с другого. Мы уже опрокинули по пятидесятиграммовой стопке, и Абатай немного расслабился. Радушно улыбаясь, я не перестаю осыпать его лестью.

— Я так много слышал о твоей мудрости, Абатай-нойон, и потому нисколько не удивился, когда Великий хан Мунке выбрал именно тебя для такого важного дела. — Одеваю на лицо скорбную мину. — Как жаль, что Бескрайнее небо оборвало нить его жизни и забрало к себе так рано.

Подняв свою стопку, предлагаю выпить за упокой души Великого хана Мунке.

Опрокинув в себя крепкую настойку, монгол с удовлетворением крякнул и, собрав пятерней несколько кусков копченого мяса, отправил их себе в рот. Челюсти заработали, пережевывая пищу, а вот верхняя часть лица по-прежнему осталась желтой неподвижной маской.

На все мои слова Абатай лишь бесстрастно кивает, и я понимаю, что передо мной матерый волчара и уговорить его будет ох как нелегко. Понимаю, но надежды не теряю! Мне такие переговоры тоже не в новинку, я можно сказать на них «собаку съел».

Глядя на бесстрастное скуластое лицо гостя, я по новой наполняю стопки и мысленно усмехаюсь.

«Ничего-ничего, лесть с алкоголем такой термоядерный коктейль, что любую оборону сломает!»

Подавив ненужную сейчас иронию, я назидательно поднимаю вверх указательный палец.

— Даже великий повелитель улуса Джучи ван Берке оценил твою мудрость и знание дела, Абатай-нойон. Ведь в такие непростые времена, когда степь переполнена враждой, он поручил посланцу Каракорума перепись своих владений. — Тут я собираю на лбу морщины грустной озабоченности. — А ведь это очень ответственное и трудное дело! Давай выпьем за прозорливость вана Берке и его умение разглядеть настоящих людей, преданных заветам Чингисхана и интересам Великой монгольской державы!

Абатай влил в себя еще одну стопку и, утерев жиденькие усы, демонстративно отставил ее от себя. Я же, несмотря на эту демонстрацию, продолжаю свою линию.

— Одно только навевает на меня грусть! То, что нынешний Великий хан Хубилай ничего не знает о столь полезном и мудром человеке, как ты, Абатай-нойон, и к моему величайшему сожалению, никогда не узнает! Ведь Русский улус его очень мало интересует. Ныне, когда конфликт с Ариг-Бугой почти завершен, все помыслы Великого хана Хубилая заняты Китаем и его полным подчинением.

Мой краткий экскурс в дела Каракорума, явно, заинтересовал посла, хоть он и попытался это скрыть. Абатай не был дома уже больше трех лет, и то, что творится сейчас в монгольских степях, доходит до него сильно искаженным и с большим опозданием. Как я и предполагал, туманные перспективы собственного будущего сильно нервировали моего гостя. Смерть хозяина, пославшего его в дальний край, все сильно усложнила. Оценит ли кто-нибудь теперь его старания, вернут ли его обратно к ханскому двору, или он так и сгинет в этих диких урусских лесах? Что принесет лично ему его верная служба? Да и кому он теперь служит, если до сих пор нет единой власти, а по всей степи идет война за престол империи.

Из Орды ко мне приходили сведения, что Берке прямо предложил Абатаю перейти к нему на службу, чтобы данные последней переписи не ушли дальше Сарай-Берке. Золотоордынский хан, не желая делиться с Каракорумом, предпочел бы, чтобы там оставались в неведении об истинных размере Русского выхода. В таком случае, львиную долю русской дани можно будет оставить себе, отстегнув какие-нибудь крохи Великому хану.

Принял Абатай это предложение или нет, мне не известно, но в любом случае уже сам факт такого предложения должен был вносить диссонанс в душу ханского баскака, ведь, выбрав нового хозяина, он закрывал себе дорогу домой, в Каракорум.

Все эти сомнения я ловлю в промелькнувшей по лицу Абатая тени, а тот, подавив вспыхнувшее было сожаление, впервые за вечер проявил раздраженное нетерпение.

— Зачем ты позвал меня, консул Твери? — Его узкие глазки жестко встретились с моим взглядом.

Не отводя глаз, я вновь растянул губы в радушной улыбке.

— Только лишь для того, чтобы обсудить дела наши бренные.

Монгол ответил мне каменным выражением лица.

— Сначала ты запираешь меня, посланца Великого хана, в четырех стенах. Потом зовешь в неурочный час. Не мечтай, консул, твои хитрости не подействуют на меня! Завтра я потребую от князя Ярослава предоставить моим людям возможность действовать, и мы начнем перепись Твери. Если этого не случится, то я немедленно возвращаюсь в Сарай-Берке, а вам надо будет ждать совсем других посланцев. — Подумав еще, он со злым удовольствием добавил и даже повторил для понятливости дважды. — С огнем и мечом! С огнем и мечом!

Делаю для себя вывод, что пары алкоголя уже делают свою работу, и театрально взмахиваю рукой.

— Да что ты! Даже не сомневайся! Конечно же, завтра князь Ярослав предоставит тебе все полномочия, возможно, даже извинится за мою нерасторопность и задержку. — Тут я вновь изображаю озабоченность. — Ведь именно поэтому я и позвал тебя. Только неустанная забота и тревога за твое будущее, о многомудрый Абатай-нойон, заставила меня потревожить тебя в сей вечерний час.

Молва о моих вещих способностях давно уже ходит как по Русской земле, так и по Ордынским степям, и, думаю, именно она заставила моего гостя резко вскинуть на меня вопросительный взгляд.

— При чем тут мое будущее и что ты знаешь о нем? — Узкие бойницы глаз пробуравили меня недоверчивым интересом.

Продолжая хранить на лице печать озабоченности, добавляю туда еще и немного печали.

— Видишь ли, мой дорогой и уважаемый Абатай-нойон, Великое небо, подарившее мне способность предвидения, говорит, что уже в следующем году произойдут очень грозные события. Перемирие на западе империи будет нарушено. В начале года умрет ильхан Ирана Хулагу и повелитель улуса Джучи Берке тут же захочет воспользоваться этой ситуацией. Он нападет на южный Ширван и начнет войну против Абага, старшего сына и наследника Хулагу. Война будет затяжной и кровавой, а через год умрет и сам Берке. Новый же ван улуса Джучи Менгу-Тимур будет слабым властителем. Он не вернет откачнувшийся Хорезм, потеряет Ширван и всю причерноморскую степь, но тем не менее его амбиций хватит на то, чтобы объявить себя ханом, полностью независимым от Каракорума. Великий хан Хубилай будет так занят Китаем, что не сможет на это отреагировать и попросту махнет рукой на сей далекий осколок империи.

Делаю паузу и внимательно слежу за реакцией посла. Как бы он не старался сохранить на лице абсолютную бесстрастность, ему это плохо удается. Каждое мое слово вызывает у него жгучий интерес, а забурливший в крови алкоголь лишь усиливает это волнение.

Мой взгляд еще мгновение держит внимание Абатая, а потом я задаю вопрос.

— Вот и скажи, кому в такое смутное время нужна будет твоя перепись? — Он не торопится отвечать, и я усиливаю нажим. — Или лучше скажи, кто спросит за тебя, если вдруг посол покойного хана случайно пропадет в бескрайних русских лесах. Тут, бывает, целые армии пропадают, не то что пара-тройка сотен посольской охраны!

Ответ на мой вопрос очевиден, как и мой намек на ждущую ханского посла участь. Абатаю такая откровенность не нравится, и он тут же переходит в атаку.

— Неужто ты пугаешь меня, консул? — Он напыжился, до синевы стиснув губы. — Ты знаешь, что ждет того, кто поднимет руку на ханского баскака? Какая бы смута не царила в Великой степи, ханский гнев и правосудие все равно настигнут виновного! И тогда пощады не будет ни старому, ни малому. Все Землю твою предадут огню, а людей изничтожат!

Вижу, что от тревоги и неуверенности мой гость разошелся не на шутку, и, едва он замолкает, вскидываю руки от наигранного испуга.

— Да что ты, что ты! Разве кому придет в голову пугать ханского посланника⁈ Мне, точно нет! Ведь ты же знаешь, я человек деловой и разумный! Я просто хотел представить тебе разные картины будущего. — Даю еще пару секунд своему гостю спустить пар и продолжаю. — Один вариант будущего ты уже услышал, но есть и второй. На мой взгляд, он гораздо выгоднее для всех. Например, что если после смерти Берке на престол Золотой Орды сядет не Менгу-Тимур, а другой — совсем юный и более покладистый хан. Он будет слаб, будет нуждаться в поддержке и уж точно не захочет отделяться от империи, а даже наоборот, ему непременно потребуется признание Великого хана Хубилая.

Замолкаю на миг, позволяя Абатаю лучше переварить услышанное, и перехожу к главному.

— Что же тогда сделает юный хан, или, точнее, что сделает его мудрая мать? — Последним замечанием рассеиваю всякие сомнения моего гостя о том, о каком именно хане идет речь, и продолжаю. — Правильно, она захочет послать верного человека к Хубилаю. Верных и одновременно мудрых людей не много! Кого же ей выбрать? Я бы на ее месте остановил свой взгляд на верном и многоопытном советнике — Абатай-нойоне.

Еще одна пауза, и я дарю моему гостю мягкую улыбку хищника перед смертельным броском.

— Думаю, мне не надо тебе рассказывать, что будет ждать при дворе Хубилая человека, который привезет ему клятву верности от почти потерянного улуса. Далекий западный улус Джучи, огромная и беспокойная окраина Великой империи, вместо провозглашения независимости вдруг присягнет великому хану, и эта невероятная бескровная победа станет заслугой только одного человека — непревзойденного посла и дипломата, Абатай-нойона.

Для моего гостя только что нарисованное будущее и правда ослепительно. Я читаю это во вспыхнувших глазах монгола и, пока он в некоем ступоре, ставлю финальную точку.

— Вот поэтому я и позвал тебя, многомудрый Абатай-нойон, чтобы перед завтрашней встречей с князем Ярославом ты хорошо представил себе два варианта своего будущего и сделал правильный выбор.

Я жду ответа, но посол молчит и лишь зыркает на меня затравленным зверем. Именно ради этого момента я и держал его в десятидневном затворничестве. Ничто так не смущает душу и не вносит сомнения, как неведение. Я хотел добиться именно этого. Монгол должен был задергаться, занервничать, потерять свою выработанную годами спокойную уверенность. Именно поэтому и поздняя встреча! Все ради того, чтобы мысли Абатай-нойона не сумели выстроиться в стройную цепочку, а закружились бы в суетливом хороводе. Чтобы ему не пришло в голову взять время подумать, а все произошло здесь и сейчас! Тогда, по моим расчетам, шанс получить желаемый результат возрастал многократно.

Мой гость пока молчит и буравит меня глазами. Здравый смысл говорит ему: «Не торопись, тут надо все взвесить и хорошенько подумать», а азарт, нервное напряжение и алкоголь подстегивают: «Чего тут думать, ведь выбор очевиден». С одной стороны, безвестность и, возможно, глупая смерть, а с другой — слава, почет и богатство. Выпитая настойка давит на мозг моему гостю, мешая сосредоточиться и добавляя красок в оба варианта. В одном все черное и мрачное, а в другом — покрыто золотом и алым китайским шелком.

Абатай хмурит брови, а я с улыбкой поднимаю пузатую бутылку.

— Может еще по одной!

Скрипнув зубами, монгол машет рукой: «А давай», и подставляет свою стопку. Наливаю ему бордовую густую жидкость и позволяю себе немного иронии.

— Нелегкий выбор требует нелегких решений! — Подняв свой бокал, провозглашаю тост. — За те решения, о которых в будущем нам не придется жалеть!

Ханский баскак жадно опрокинул в себя обжигающую влагу и не менее жадно накинулся на еду. Наконец, прожевав, он поднял на меня прищуренный взгляд.

— Как этому юному хану удастся взять трон улуса Джучи?

Абатай-нойон не был бы собой, если бы сдался так легко, но в его вопросе, как и в тоне, с каким он произнесен, я уже вижу начало отступления и желание получить гарантии.

«Так, наш „приятель“ решил поторговаться, — подтруниваю над гостем про себя, — что же, это его право!»

По-прежнему держа на лице доброжелательную улыбку, отвечаю так, будто это абсолютно очевидно.

— Юному хану в сем нелегком деле поможет его добрый друг и северный сосед.

В глазах монгола промелькнуло сомнение.

— У северного соседа есть необходимые для этого силы?

— Есть не только силы, — рассеиваю его недоверие своим уверенным тоном, — но и полная поддержка влиятельных людей в Золотой Орде.

Мой блеф принес результат, и впервые за время нашей беседы посол удовлетворенно кивнул, но тут же задал очередной вопрос.

— Где гарантия того, что юный хан выберет послом к Хубилаю именно меня?

Откинувшись на подушки, я понимаю, что уже выиграл эту битву, но не тороплюсь расслабляться.

— Я мог бы сказать, что гарантией служит мое слово, которое я ни разу не нарушал, но вижу, что тебе, многомудрый Абатай-нойон, этого будет недостаточно. — Еще одна мягкая понимающая улыбка. — Мне кажется, что у тебя есть желание получить гарантии, так сказать, из первых уст?

Мой гость уже открыл было рот, чтобы ответить, но я опережаю его.

— Вот сейчас не торопись с ответом, уважаемый Абатай-нойон, потому что, получив эти гарантии, у тебя уже не будет дороги назад.

Мне нужен ответ прямо сейчас, но я хочу убедиться, что Абатай хорошо понимает: открыв ему свою тайну, я уже не приму отказа.

Минута тишины, и, не меняясь в лице, я замираю в ожидании. Вижу по лицу своего гостя, что сейчас в его голове идет нешуточная борьба. Алкоголь и раздерганная нервная система требуют от него «не тянуть кота за хвост», а быстрее согласиться и сбросить, наконец, этот невыносимый груз тяжкого решения, а опыт и здравый смысл отчаянно сопротивляются и отказываются лезть в расставленную ловушку.

Еще одна минута гнетущего безмолвия, но я не тороплю своего гостя и с безмятежным видом продолжаю расслаблено возлежать на подушках.

Время идет, но вот, утерев с бритой головы пот, Абатай вдруг двинул пустую стопку в мою сторону.

Понятливо наполняю ее, и мой гость жадно опрокидывает ее в рот. Затем, выдохнув, он решительно произносит.

— Я хочу получить гарантии от самой Боракчин-хатун и две тысячи золотых динаров.

Делаю вид, что не услышал вторую часть фразы, и удивляюсь прозорливости своего гостя.

— От тебя ничего не укроется, о мудрейший Абатай-нойон! Как быстро и тонко ты разгадал мою тайну!

Рот моего гостя растягивается в снисходительной усмешке, не замечая иронии, ведь я так старательно в течении всего разговора подсказывал ему это имя.

Затем я ненадолго задумываюсь, показывая тяжесть своего решения, и в миг сокращаю запрошенную сумму вдвое.

— Одна тысяча динаров и ты получишь гарантии!

— Полторы! — Тут же возвращает мне «мяч» посол.

Вновь беру паузу. Быстро соглашаться нельзя, таковы правила торговли. Потянув для вида время, азартно протягиваю руку.

— Хорошо! Только из уважения к тебе, мой уважаемый друг! — Позволяю себе легкую фамильярность. — Пятьсот вперед и тысяча после заключения сделки!

Абатай-нойон тоже для приличия медлит, а потом подает мне свою маленькую, но жилистую ладошку.

— Холосо! — Произносит он по-русски и сжимает мою ладонь.

В этот момент я мысленно поздравляю себя с победой.

«Итак, большая игра началась!»

Часть 1

Глава 5

Середина июня 1263 года

Лошади идут по наезженному Бежецкому тракту. Впереди десяток охраны, за ним еду я, Калида и наш почетный гость Абатай-нойон. За нами небольшой обоз из трех телег и еще два десятка конных стрелков. Никого из монгольской охраны с нами нет, и это не мое требование. Это желание самого Абатая. Почему? Да потому что именно он больше всего заинтересован в том, чтобы это его путешествие осталось в тайне. Ведь своей свите и охране он доверяет куда меньше, чем нам, своим недавним врагам, коих он совсем недавно собирался вывести на чистую воду.

Мы уже второй день в пути и направляемся в усадьбу ныне покойного тверского боярина Драгомира Браги, которую я почти пять лет назад забрал у его наследников за долги. Большой дом, двор с конюшней и псарней, полтора десятка крестьянских домов и почти две тысячи десятин обработанной земли, все это висело бы у меня на балансе ненужным активом, если бы не один немаловажный фактор. Эта усадьба, на самой границе Тверского и Бежецкого княжеств, находится в такой глухомани, что представляет из себя идеальнейшее место для сокрытия от любопытных глаз кого-угодно и чего-угодно.

Именно об этой усадьбе «Темный бор» я и подумал три года назад, получив известие от полковника Соболя с коротким сообщением «Бог нас не оставил! Везу всех». Разъяснений не требовалось, я и так понял, что операция, ради которой я отправил его в Орду удалась. Отряд Соболя везет мне не только Иргиль, но и бывшую повелительницу улуса Джучи Боракчин-хатун вместе с малолетним сыном Туда-Мунке.

Так же я понимал, что Берке будет землю рыть в поисках пропавшей ханши и первыми кто попадет под подозрение буду я и ильхан Ирана Хулагу. Поэтому крайне важно было не дать ему ни малейшего повода для прямого обвинения, хотя бы до того, как он начнет войну с идьханом за Дербент и Азербайджан. Первая война, как я знал из своей прошлой жизни, должна была пройти в 1262−63, а вторая в 1264−65 годах.

Боракчин с сыном заперли в этой усадьбе, пустив слух у местных, что Бежецкий князь Роман Жидиславич прячет там свою полюбовницу с незаконнорожденным сыном. В самом Бежецке дали понять, что в усадьбе томится плененная сестра мордвинского князя Вогулы, а в Твери все были уверены, что я услал туда опостылевшую мне ведьму с бастардом. Причем последний слух так утвердился в умах тверичей, что Евпраксия, успевшая было подзабыть про Иргиль, устроила мне парочку сцен ревности.

В общем, я постарался напустить вокруг усадьбы такого густого тумана, что никому и в голову не пришло искать там следы пропавшей Ордынской царевны. За эти три года, не найдя ее следов на Руси, Берке поостыл и полностью уверился в причастности к похищению своего главного недруга — могущественного ильхана Хулагу.

Тем не менее надо отдать должное подозрительности Берке. Посылая Абатай-нойона в Русский улус, он все же поручил ему провести тщательный розыск, не было ли в деле о похищении русского следа? Этот посыл даже сыграл мне на руку, косвенно подтвердив мои слова для Абатай-нойона.

Лошади идут шагом, мы особо не торопимся, соблюдая максимально комфортную скорость. Сегодня к вечеру по-любому доберемся до места, а часом раньше или позже — не важно.

Абатай едет на корпус впереди нас с Калидой, и дело тут не в его желании уединиться. Просто его малорослый жеребец ведет себя как настоящая злобная бестия. Он не в состоянии спокойно шагать рядом с другими лошадьми и все время пытается то укусить мою кобылу, то лягнуть мерина Калиды. Плеть и крики хозяина его ничуть не останавливают, и, только вырвавшись вперед, его альфа-эго успокаивается и он идет смирно.

По обе стороны от дороги сплошной стеной стоит сосновый лес, грозя из своей глубины непроницаемой темнотой. Мимо одно за другим проплывают стволы могучих деревьев. Мерный шаг лошади и убаюкивающий шум ветра в сосновых кронах вгоняет в сон. Временами я ловлю себя на том, что по-настоящему вырубаюсь, и это может окончиться плохо.

«Упасть с лошади на глазах степняка, что может быть позорней!» — Убеждаю себя держаться и с благодарностью откликаюсь на голос Калиды.

Пригнувшись ко мне, тот говорит так, чтобы кроме меня его никто не слышал.

— Так что ты решил с Василием Михайловичем?

Он имеет ввиду Мозырского князя, о наследстве которого сильно беспокоится наш давний «друг» — Черниговский князь Роман Михайлович Старый. Челобитная от него пришла перед самым отъездом. В ней князь просил меня пособить ему в защите его законных интересов.

Честно сказать, проблемы Романа Старого меня мало тронули. На тот момент, впрочем, как и сейчас, все мои мысли были заняты предстоящей встречей — и даже не с Боракчин-хатун, а с Иргиль. Последний раз я видел ее три года назад, когда лично встречал и определял ханшу на постой в эту самую усадьбу Темный бор. Тогда, к моему величайшему сожалению, разговор у нас не заладился. Я, несмотря на прошедшие годы, жил еще прежними отношениями и встретил Иргиль так, будто и не было этого перерыва в семь лет, а вот Иргиль — нет!

Она была холодна, ни о какой близости и речи не шло. На мое предложение уехать со мной в Тверь она ответила отказом, сославшись на то, что в такое тяжелое время нужна Боракчин-хатун и не может ее оставить. Ее ответ застал меня врасплох. Я совсем не ожидал такой ледяной отстраненности и позволил обиде взять верх над разумом. Сказав ей, что она вольна в своих действиях, я ушел, хлопнув дверью, и за три года мы больше не виделись. За это время буря в моей душе улеглась, и я даже начал думать, что все уже в прошлом. Былая любовь ушла вместе с молодостью!

Моя уверенность в этом исчезла ровно в тот момент, когда я решил сам ехать в Темный бор. Я привык не врать самому себе и сейчас тоже не хочу. Я отдаю себе отчет в том, что едва предстоящая встреча забрезжила на горизонте, как мне все труднее и труднее сконцентрироваться на переговорах о будущем мира и все больше мои мысли заняты тем, что я скажу Иргиль и что она мне ответит.

Вот и сейчас, стоило мне вспомнить об Иргиль, как я полностью отключился и пропустил мимо ушей все, что рассказывал мне Калида, а он, явно, ждет ответа.

Делаю виноватое лицо.

— Прости, дружище, отвлекся! Что ты там говорил?

За мной никогда рассеянности не водилось, и Калида, с трудом сдержав удивление, начал по новой.

— Я к чему спрашиваю-то! Там за Мозырь этот назревает большая свара. Нехорошие вести приходят и с Литвы, и с Киева, да и из Галича.

Я в курсе того, что Мозырской князь Святослав Михайлович тяжело болен и вот-вот отдаст богу душу. А так как Бог сыновей ему не дал, то вопрос о наследии княжества взволновал умы всех его ближайших соседей. По всем существующим законам наследовать ему должен его родной брат — Черниговский князь Роман Михайлович Старый. Он имеет наибольшее право на Мозырский стол, но все могущественные соседи этого маленького княжества, кажется, плевать хотели на законы и чьи-то там права.

Тут надо сказать, что с этими самыми могущественными соседями Мозырской земле не повезло. С юга ее подпирает Киевское княжество Александра Ярославича (Невского), коему после Западного похода не терпится приложить куда-нибудь свои недюжинные способности. С запада Даниил Галицкий положил глаз на освобождающий стол. Сыновей у него много и их куда-то надо пристраивать. А с севера вновь замаячила угроза новоявленного короля Литовского — Миндовга. Он уже оправился от недавнего монгольского разгрома и вновь зарится на русские земли.

Только с востока и юго-востока от Мозыря лежит, вроде бы, родственная Черниговская да Брянская земля — поднявшегося с моей помощью Романа Старого.

Быстро прокрутив все это в своей голове, бросаю на друга вопросительный взгляд.

— Думаешь и нам стоит влезть в это дерьмо? Этот городишко того стоит?

Калида недоуменно поднял правую бровь.

— Не узнаю тебя, Фрязин! Ты о чем думаешь⁈ Приобретение Мозыря усилит любого из его соседей, а они нам совсем не друзья! К тому же совсем рядом к востоку лежат наши земли, что ты у Романа Старого за помощь выморочил. Ежели Миндовг одолеет, то нам их придется не только с юга оборонять, но и с запада. Опять же и Роману Старому отдавать такой жирный кусок ни к чему. Он и так уже разошелся не на шутку! Сам сидит в Чернигове, старшему Михаилу Брянск оставил, а теперь норовит младшего Олега в Мозыре посадить. Такое усиление княжеской власти в Союзе, нам зачем⁈

Чувствую легкий укол совести. Калида во всем прав, а я, действительно, расслабился и перестал «мышей ловить». За высотами вселенских планов не вижу сегодняшние маленькие проблемы, из которых может вырасти большая беда.

С улыбкой соглашаюсь с другом.

— Ты прав, этого допускать нельзя, но и лезть поперед всех нам тоже не след. Пущай князья сцепятся как следует, а мы уж ударим по рукам тому, кто сверху окажется.

— Ну вот, — Калида чуть раздвинул губы в ответной улыбке, — узнаю былого Фрязина!

Подумав немного, он все же решил добавить.

— И это…! — Он немного замялся, показывая, что эта тема ему не нравится, но он не может не сказать. — Ты бы не связывался вновь с ведьмой. Людям она не нравится! Церкви тож, а впереди Земский собор и выборы!

Его мысль и забота понятны, но я и сам не мальчик, потому отвечаю довольно жестко.

— В делах государственных я твой совет, Калида, завсегда приму и благодарен буду, а в мою личную жизнь тебе лучше не лезть.

Калида тут же помрачнел, а я, дабы подсластить пилюлю, рассмеялся:

— В ней прямых ходов нет, я сам плутаю в темноте!

* * *

В дальнем конце полутемной залы горят в подсвечнике четыре свечи. Желтый круг света выхватывает из вечернего полумрака деревянное кресло с высокой спинкой и сидящую в нем женщину

Подхожу ближе и, кланяясь в пояс, успеваю заметить, что Боракчин-хатун за эти три года сильно располнела и в свои неполные тридцать пять выглядит на все пятьдесят, а то и старше. Зато вот стоящая за ней Иргиль, наоборот, словно бы и не изменилась с того времени, как я оставил ее в Золотом Сарае.

Стою склонившись, пока бывшая ханша не подает знак, что я могу выпрямиться. Боракчин — моя пленница, и, в общем-то, нет никакой нужды ей кланяться, но я делаю это сознательно. Клетка, хоть и золотая, все равно клетка! Плен — тяжелейшее испытание, способное сломать человека, а для дела мне нужна прежняя Боракчин-хатун. Надменная и уверенная в себе женщина, способная безжалостно править огромным степным царством. Поэтому по моему повелению с первого дня ее появления в этой усадьбе к ней относятся как к царице, и я первым подаю в этом пример.

Думаю, в глубине души она понимает, что это игра, но с достоинством принимает предложенные ей правила. Больше всего эта женщина напоминает мне сейчас свернувшуюся перед броском змею, холодную, расчетливую, способную бесконечно долго ждать своего часа.

Подняв взгляд, встречаюсь с ледяными глазами Боракчин. В них, к своему удовлетворению, я нахожу подтверждение тому, что железная воля этой женщины до сих пор не сломлена, и она по-прежнему жаждет возвращения в игру.

Без предисловий и приветствий бывшая ханша сразу же начала с претензий.

— Зачем ты привез этого предателя Абатая⁈ — Узкие щели ее глаз вцепились в меня как когти. — Он же дешевая продажная тварь! Он сдал меня Берке!

Я не собираюсь выяснять, откуда у нее основания так считать. Для сегодняшнего момента это не важно, поэтому, не отвечая, свожу все к ироничной сентенции.

— Иногда продажные твари нужны не меньше, чем верные!

В этот момент в моей голове пронеслась мысль, совсем не имеющая отношения к делу.

«Она знает про Абатая, потому что, скорее всего, тайно наблюдала за нашим приездом. Вряд ли одна, без своей верной подруги! Выходит, Иргиль видела мой приезд, но не вышла меня встречать, даже не сочла нужным поздороваться!»

Эта мысль задержалась в голове настолько, что я услышал недовольный голос Боракчин.

— Консул, ты приехал сюда глубокомысленно помолчать⁈

Беззвучно крою себя за ненужные сейчас эмоции, а вслух приношу извинения.

— Прости, госпожа! Если позволишь, я объясню тебе зачем здесь Абатай-нойон.

Разрешающий кивок ханши, и я начинаю обстоятельно рассказывать ей о том, как можно будет посадить на престол Золотой орды ее малолетнего сына.

В процессе рассказа внимательно слежу за лицом Боракчин и, несмотря на ее попытки скрыть эмоции за бесстрастной маской, вижу, что она не впечатлена и полна сомнений.

Ее голос, прервавший меня, подтверждает это.

— Консул, ты описываешь мне много ненужных мелочей, но опускаешь главное — как я смогу взять трон⁈ У меня не осталось в Сарае преданных людей. Они все или убиты, или переметнулись к Берке, или бежали в другие страны! Кто поддержит меня⁈ Как я смогу удержать власть⁈ — Тут ее рот скривился в презрительной усмешке. — Или ты наивно рассчитываешь на этого червя Абатая⁈

Отрицательно машу головой и, подняв руку, прошу ее успокоиться.

— Нет, Абатай нужен совсем для другого дела.

Мой ответ бывшую ханшу не устроил, но она все же взяла себя в руки, демонстрируя, что готова слушать.

Дав ей еще секунду, я продолжаю.

— Через два года Берке начнет новую войну с Ираном. Он вместе с войском будет на Кавказе, когда мои воины возьмут для тебя Булгар, Сарай-Берке и Золотой Сарай…

Боракчин вновь прервала меня.

— Хорошо…! Мой сын сядет на принадлежащий ему по праву трон, но все войны рано или поздно заканчиваются! Кто встанет на его защиту, когда Берке с войском вернется на Волгу⁈ Ты⁈

Бросаю на нее укоризненный взгляд, мол, наберись терпения, женщина! Этого оказывается достаточно, и в наступившей тишине я вновь начинаю говорить.

— Ты абсолютно права, госпожа, все когда-нибудь заканчивается и человеческая жизнь тоже. — На моем лице непроизвольно появляется ироничная усмешка. — Берке также смертен, как и все! Он никогда уже не вернется в свою столицу на Волге, он умрет примерно через год после окончания войны.

Мгновенная злая радость промелькнула в глазах Боракчин, но тут же исчезла.

— Откуда ты знаешь?

Оставляю этот вопрос без ответа, лишь одеваю на лицо маску искреннего удивления — мол, что за глупые вопросы!

О моем даре предвидения бывшая ханша знает не понаслышке, и потому такой ответ ее вполне удовлетворяет. Несколько секунд глубокого раздумья чертят складками ее лоб, и она вновь озвучивает свои сомнения.

— А что скажет сын этой сучки Хучухадунь⁈

Моих знаний из прошлой жизни хватает, чтобы понять: она имеет в виду старшего сына своего бывшего мужа Тукана от первой жены Хучухадунь, и лишь пожимаю плечами.

— А кто будет его спрашивать⁈ Если он попадет к нам в руки, ты сможешь сама решить его судьбу, а ежели нет, то ею распорядится Высокое Небо.

Демонстративно изображаю безразличие и непонимание проблемы, дабы вывести Боракчин из себя.

— Я не об этом! — Недовольно взрывается она. — Что, если знать и войско поддержат его, а не моего сына⁈

Этот нервный срыв показывает, чего бывшая ханша опасается больше всего. То, что Берке не вечен, ей понятно. Ему уже пятьдесят четыре, а для Великой степи это глубокая старость. Мало кто из монгольских ханов доживал до шестидесяти.

Дождаться смерти Берке — это она могла себе позволить, а вот для устранения других претендентов на трон у нее уже не было ни сил, ни возможностей. Для большинства монгольской знати она отыгранная партия, и то, что они вновь позволят ей стать регентом при малолетнем сыне, казалось ей маловероятным.

Тут, в общем-то, успокоить ее мне было нечем. Риск проиграть есть всегда! Все может быть в этой жизни! Конечно, у меня есть план, как удержать трон для ее сына и сделать его правление полностью зависимым от моей воли. Вот только раскрывать его сейчас рановато, да и желания упрощать ей жизнь у меня нет никакого.

Поэтому просто давлю на нее своей непоколебимой уверенностью.

— Поверь мне, госпожа, войско это всего лишь стадо баранов, оно пойдет туда, куда поведут его пастухи. — Тут я позволяю себе загадочную улыбку. — А для пастухов у меня есть очень убедительные доводы.

Никаких доказательств, всего лишь слова, но иногда и этого бывает достаточно, если произносит их человек с определенным авторитетом. Мой же авторитет для Боракчин-хатун имеет довольно высокую планку, особенно с того дня, как мои люди выкрали ее из-под самого носа Берке.

Боракчин сделала вид, что удовлетворилась моей уверенностью. Впрочем, другого выбора у нее и нет! Очереди из желающих помочь ей вернуться на трон что-то не видно! Я единственный, кто протянул ей руку помощи после переворота Берке, даже от Хулагу поддержка последовала лишь на словах.

Верить мне на слово — это единственное, что ей остается, но она все же не успокаивается.

— Ну хорошо, допустим, все будет так, как ты говоришь. В чем же тогда твой интерес?

«Вот об этом уж точно говорить рано! — Иронично хмыкаю про себя. — Боюсь, когда ты узнаешь в чем кроется мой интерес, тебе это сильно не понравится!»

Отвечаю ей почти также, как и подумал, только опустив вторую часть своей мысли.

— Об этом пока говорить рано. Вернемся к разговору об интересах, когда твой сын будет сидеть на ханских подушках.

Такая постановка вопроса Боракчин-хатун более чем устраивает. Как она рассуждает для меня не секрет. Думаю, примерно так:

«Этот консул, не так уж и умен, как говорят! Что может быть глупее, чем довольствоваться обещаниями. Он не требует ничего вперед — прекрасно! Потому что когда я возьму власть в Золотом Сарае, уже я буду решать, какое из моих обещаний выполнять, а какое нет!»

Моя «близорукость» и нежелание потребовать за свою помощь что-то уже сейчас подействовали на ханшу благотворно. Она вдруг успокоилась и, может, впервые за время нашего разговора поверила в реальность осуществимого.

Посидев молча и прокрутив в голове еще раз весь разговор, Боракчин вдруг иронично усмехнулась.

— Если это все, то тогда непонятно зачем ты притащил сюда этого проныру Абатая?

Живя в полной изоляции, Боракчин-хатун не могла знать, с какой именно миссией приехал на Русь Абатай-нойон, и посвящать ее во все тонкости моего плана я не собираюсь.

Поэтому ограничиваюсь просто просьбой.

— Абатай нужен мне для других дел, не решив которых, я не смогу полностью посвятить себя твоей проблеме. Потому я прошу тебя, госпожа, о небольшом авансе. Прояви, о добрейшая из милосердных, свое снисхождение и мудрость, забудь на время про обиды. Оставь свое презрение и заверь Абатай-нойона в том, что когда твой сын сядет на трон, то его первым послом к Великому хану Хубилаю будет именно он. Что именно Абатай отвезет в Каракорум клятву верности от нового повелителя улуса Джучи.

Выслушав меня, ханша презрительно скривила губы.

— Ты просишь меня солгать⁈

Мне нет дела до Абатая и его судьбы. Есть только договор между нами и мое слово, но, формально, свою часть сделки с ним я выполню: Боракчин пообещает ему пост посла, а уж исполнит она свое обещание или нет — это уже не мое дело. Я за это ответственности не несу.

Подумав так, смиренно склоняю голову.

— Если ты, госпожа, не видишь другого исхода, то да…

Еще одна усмешка на желтом неподвижном лице ханши, и она согласно кивнула.

— Хорошо, я сделаю то, о чем ты просишь, но как ты сам и сказал, это будет считаться авансом в наших с тобой будущих расчетах.

Сказав, она поднялась с кресла, давая понять, что разговор окончен. Иргиль тоже приготовилась последовать за ней.

Пытаюсь поймать ее взгляд, но она старательно отводит глаза.

«Ну уж нет, в этот раз я не дам тебе уйти от разговора!» — Твердо решаю про себя и вновь обращаюсь к Боракчин-хатун.

— Госпожа, позволь мне поговорить с твоей наперсницей наедине.

Кинув на меня насмешливый взгляд, та повернулась к Иргиль и произнесла негромко, но твердо.

— Останься!

Бросив одно это слово, она тяжело зашагала к двери в свои покои, оставив нас в напряженной тишине.

Часть 1

Глава 6

Середина июня 1263 года

Скрипнув, закрылась тяжелая дубовая дверь, а мы с Иргиль по-прежнему стоим в напряженной тишине. Между нами всего три шага, но почему-то преодолеть их невероятно трудно.

Иргиль вскидывает на меня свои темно-зеленые глаза.

— Давай просто попрощаемся и не будем мучить друг друга. — Она старается, чтобы ее голос звучал спокойно и бесстрастно, но все равно я слышу в нем надрывные нотки.

В отличие от нее, я настроен помучиться, поэтому решительно шагаю вперед и беру ее за руку.

— Зачем⁈ — В моем голосе прозвучала сталь. Объясни мне дураку. — Почему мы должны расстаться! Я не хочу! Если ты говоришь, что без боли не будет, то я готов терпеть боль! Все эти годы я помнил и ждал тебя, и сейчас я хочу знать, что с тобой происходит⁈

Три года назад своей холодной отстраненностью ей удалось застать меня врасплох, ее показное равнодушие достигло цели. Я вспылил, позволил обиде взять верх и ушел. Сегодня я готов к встрече, и ей уже не удастся оттолкнуть меня так легко.

Иргиль молчит, и я, пользуясь этим, всматриваюсь в ее лицо.

«Нет, она все-таки изменилась! Теперь, когда в ней расцвела настоящая женщина, она стала еще прекрасней и загадочней».

В порыве нежности пытаюсь прижать ее к себе, но маленькие ладошки жестко упираются мне в грудь.

— Не надо! — Его голос звучит мягко и властно одновременно. — Не надо, не испытывай меня. Я знаю, что принесу тебе несчастье и не хочу этого!

Не отпуская ее, добавляю в голос твердости.

— Что ж, ради тебя я готов рискнуть!

— Чем⁈ — В глубине ее зрачков вспыхивает насмешливое зеленое пламя. — Своей женой, своими детьми, или своими грандиозными планами⁈

Ее напор заставляет меня смутиться. Таких вопросов я себе не задавал и потому не нахожусь сразу с ответом, а Иргиль впечатывает слово за словом.

— Семь лет назад, оставляя меня в Орде, ты показал мне, что для тебя по-настоящему важно, и я приняла это. Я знаю, ты не такой как все, ты чужой в этом мире и у тебя своя миссия. В твоей голове крутятся судьбы мира, ты играешь в игры, где ставкой ложится судьба царств и жизни сотен тысяч людей. Поэтому я помогла тебе тогда и помогаю сейчас, но я не позволю тебе играть со мной.

— Я никогда не играл с тобой! — Сказав, понимаю, что это звучит как оправдание, а я не хочу оправдываться. Да, я не могу посвятить себя целиком ни ей, ни семье, слишком уж много судеб зависят от любого моего шага, но я люблю ее и в этом никогда ей не врал.

Мне трудно сейчас полностью определиться со своими желаниями, но одно я знаю точно — я не хочу терять эту женщину.

Именно это я и хочу донести до нее, впиваясь взглядом в ее глаза.

— Все, что ты говоришь — правда, но сейчас это не важно! Сейчас для меня имеет значение только одно — ты еще любишь меня⁈ Скажи мне честно! Если нет, то я больше никогда не побеспокою тебя!

Мой вопрос застывает в воздухе, но Иргиль молчит. Секунда за секундой стучат в моей голове, как стрелка метронома, и с каждым утекающим мгновением шанс получить положительный ответ все меньше и меньше. Я чувствую это, но по-прежнему прижимаю ее к себе и жду.

Я вижу, какая борьба идет внутри Иргиль, но моя настойчивость все же побеждает ее нежелание.

Она не выдерживает и срывается.

— Да, я люблю тебя! Это ты хотел услышать! Я по-прежнему люблю тебя! — Выкрикнув, она вдруг успокоилась и продолжила уже другим тоном. — Но так как было уже не будет! И не в тебе одном дело! Я уже другая! За эти семь лет я почувствовала в себе большую силу и испугалась ее. Я твердо знаю: если ты останешься со мной, то я заберу тебя полностью, возможно, даже против своей воли, но заберу всего без остатка.

В ее глазах вдруг заплескалась безграничная нежность.

— Твой друг Калида прав, я ведьма! Если ты останешься со мной, то будешь несчастен, потому что потеряешь все, что тебе по-настоящему дорого: свою семью, свою власть и ту цель, к которой так стремишься!

Ее теплые пальцы коснулись моей щеки.

— Я очень люблю тебя, Ваня, потому и отпускаю!

В этот миг в ней что-то изменилось, и я почувствовал резкую боль в голове, будто кто-то сжал ее стальными пальцами. Мои ладони враз потеряли силу, а руки, сжимающие женскую талию, бессильно опустились. Перед глазами застилающе повисло белое облако с жестким безжизненным лицом, а где-то в глубине моего сознания зазвучал голос, которому невозможно сопротивляться.

«Уходи, иначе погибнешь!»

Сколько я так простоял, не знаю, но возвращение оказалось еще хуже. Едва реальное зрение вернулось ко мне, как я увидел, что Иргиль уже нет рядом, зато появилась жуткая головная боль и ощущение ватной слабости во всем теле.

«Да уж, Иргиль постаралась, чтобы ее забота дошла до меня в полной мере!» — Сделав первый шаг и ощутив, как от слабости закружилась голова, я остановился.

— Не торопись! — Приободрив себя, я не смог удержаться от иронии.

«Говорила мне мама — не влюбляйся, Ваня! От любви одна головная боль!»

* * *

Со двора доносится людской гомон и ржание лошадей. Там Калида раздает последние распоряжение перед выездом. Мы покидаем усадьбу «Темный бор».

Основная цель, ради которой мы проделали этот путь, выполнена. Вчера в тайной беседе Боракчин-хатун дала Абатай-нойону клятвенное заверение, что ее сын после восшествия на трон улуса Джучи присягнет на верность Великому хану Хубилаю, а отвезти эту весть в Каракорум поручат именно ему — Абатай-нойону.

Ханский посол оказался калачом тертым и, словно почувствовав подставу со стороны бывшей ханши, потребовал и от меня гарантий выполнения ее обязательств. Зная о мстительных планах Боракчин, я этого делать, естественно, не хотел, но вынужден был уступить. Затягивание дела было не в моих интересах, а Абатай грозился вообще расторгнуть наметившуюся сделку.

Дав гарантии ханскому послу, я обменялся взглядами с Боракчин, дав ей безмолвно понять, что ее месть откладывается и придется держать слово. Та сделала вид, что ее это не особо волнует, что, впрочем, было недалеко от истины. Она искренне считала, что кинет меня с той же легкостью, с какой собиралась кинуть Абатая.

После, уже наедине с ханским баскаком, мы согласовали его дальнейшие действия. Всю свою банду он обязался разогнать по другим княжествам, с тем чтобы в Твери остался только он сам с самыми доверенными писцами. Они не будут ходить по дворам, не будут ничего пересчитывать и проверять, а перепишут всю информацию с листов, кои я им предоставлю.

В общем, дело сделано, и я бы должен чувствовать себя победителем, но горький осадок в душе не дает насладиться торжеством в полной мере. Наоборот, какое-то злое раздражение грызет душу, и причиной тому опять Иргиль. Она пропала в ночь, когда я ворочался с тяжелой головой после ее «исчерпывающего откровения». Куда, зачем⁈ Непонятно! Просто утром её уже не было в усадьбе, и тщательные поиски ни к чему не привели. Да, я особо и не надеялся её найти, что-то подсказывало мне: если она не захочет, чтобы ее нашли, ее никто и никогда не найдет. Гипнотические способности Иргиль всегда были на высоте, а нынешнюю свою силу она продемонстрировала мне только что. Наш последний разговор оставил у меня, мягко говоря, вопросы, и то, что я не смогу их ей задать, выворачивает мне душу. Я уже ничего не могу исправить, и это невыносимо. Нет ничего хуже собственного бессилия!

Конечно, разумом я все понимаю: она ушла, чтобы защитить меня. В первую очередь от себя самой, но понимание не спасает меня от ощущения пустоты и недосказанности. Мне все кажется, что если бы я повел себя иначе, что-то сказал по-другому, что-то сделал не так, то смог бы изменить ее решение. Смог бы убедить ее в том, что главное — быть вместе, и что вдвоем мы обязательно справимся с любыми проблемами. Теперь уже этого не скажешь и ничего не изменишь, и то, что я упустил свой шанс, терзает меня и не дает покоя.

Избавиться от этого самобичевания невозможно, душевные муки может излечить только время или новое нервное потрясение. Что-нибудь экстремальное, такое, чтобы адреналин в крови взлетел до небес. Была бы сейчас началась какая-нибудь война, я бы, ей богу, помчался на поле боя, но войны нет, и нет ни малейшего шанса совершить что-то отчаянное и безрассудное.

Слышу шаги на крыльце и поворачиваюсь к двери. Она распахивается, и стоящий на пороге Калида сообщает.

— Все готово, можно трогаться в путь.

— Хорошо! — Киваю ему на ходу и выхожу во двор.

Стремянной тут же подводит мою кобылу, и я уже было вставил ногу в стремя, как замятня у ворот вдруг привлекла мое внимание.

Бросаю туда взгляд и вижу, как стрелок у ворот орет на странно одетого мужика.

— Куда прешь⁈ А ну, иди отсюда!

Несмотря на грозный вид стража, мужик не уходит, а пытается что-то объяснить тому по-своему.

Прислушиваюсь, и мой дар подсказывает мне, что чужак говорит на древнем финно-угорском языке с ярко выраженным карельским диалектом. Знаю, не надо мне в это лезть! Всех проблем не решить и каждому бедолаге на Руси не помочь, но сегодня мне до зарезу надо отвлечься от мыслей об Иргиль. Проблемы какого-то карела не наполнят мою кровь адреналином, как кавалерийская атака, но хоть что-то!

Ставлю ногу обратно на землю и поворачиваюсь к Калиде.

— Кто это?

Тот переводит мой вопрос сотнику, оставленному здесь за старшего.

— Кто это⁈ — Для убедительности палец Калиды тыкает в мужика у ворот.

Проследив за направлением пальца, сотник несколько растерянно отвечает:

— Дак, это карелы! Тут недалеча стоят.

Ответ не приносит мне никакой информации, и я недовольно хмурюсь. Брови Калиды синхронно повторяют мою мимику, и испуганный сотник тут же поясняет.

— Ентот старший у них, а чего хочет… Дык, кто ж его разберет — нехристя-то!

Вижу, что от сотника большего не добиться, и иду сам к воротам. Останавливаюсь в шаге от одетого в меха чужака и спрашиваю:

— Чего ты хотел, отец?

Обращаюсь к нему почтительно, потому как вблизи различаю, что передо мной уже старый человек.

Тот факт, что я говорю с ним на его же языке, не удивил чужака, а наоборот привел в восторг.

— Коли по-нашему знаешь, то, видать, ты тот самый консул и есть, про которого люди гаворят. — Словно забыв, зачем пришел, старик тут же отвлекся. — А ты и всякого зверя язык понимашь али тока человечий?

Мягко усмехнувшись, качаю головой.

— Нет, отец, по-звериному не понимаю и по-птичьи тож.

— Ааа! — Все так же завороженно глядя на меня кивает карел, и мне приходится напомнить ему:

— Так чего ты хотел-то? Говори, не бойся!

— А чего мне бояться, — с вызовом начал старик, — я уж пожил свое и бояться разучился!

Вдруг осознав, что начал не с того, он спохватился и, резко стянув с головы меховую шапку, склонился в поклоне.

— Ты уж извиняй, консул, за мое невежество. Мы к тебе со всем уважением. — Он выпрямился и, утерев со лба пот, забегал глазами. — Ты не серчай, дело у нас к тебе, защиты просим.

Калида осторожно тронул меня за плечо.

— Ехать бы надо! Вон ордынец уже в седле сидит.

«Ничего, подождет!» — Со злым раздражением бурчу про себя и вновь обращаюсь к старику.

— Так от какой беды ты защиты ищешь?

Покосившись на Калиду, старый карел развел руками.

— Мы тут испокон века живем. Вон там у озера. — Он махнул рукой в сторону леса. — Живем бедно, но налог завсегда платим. Под Ногородом жили, так ему платили, а как отец нынешнего князя, Жидислав Старый, под Тверь подался, так Бежецкому князю стали платить.

То, о чем говорит старик я хорошо помню. Это было еще в самом начале, тогда Бежецк был под Новгородом. Князь сего городка, ныне покойный Жидислав Ингваревич Старый, видать, сильно тяготился новгородским ярмом, потому как одним из первых откликнулся на мой призыв вступать в Союз городов. Я обещал всем членам Союза защиту, чем хитрожопый князек и воспользовался в полной мере. Едва вступив в союз, Жидислав тут же послал Новгород куда подальше и объявил себя самостоятельным. Новгородской господе это сильно не понравилось, но мне пришлось вступиться. Ссориться со мной и набирающей силу Тверью Новгород не решился, и дело как-то тихо сошло на тормозах.

Прокрутив все это в голове, бросаю на замолчавшего старика вопросительный взгляд.

— Так и чего же ты хочешь, не пойму?

— Дак справедливости! — Старик заискивающе глянул мне в глаза. — Мы сынку Жидислава, Ингварю Бежецкому, платим подушную, а защиты от него не имеем.

Ситуация понятней не стала, и, видя мое непонимание, в разговор встрял подошедший со спины сотник.

— Не разумею, чего ентот старый гаворит, тока думаю тут дело в ушкуйниках новогородских.

— Вот, вот! — Обрадовался старик, услышав знакомое слово. — Разбойники енти пришли и дань с нас требуют, а иначе грозят все дома наши сжечь, мужчин побить, а баб в полон увезти.

Теперь стало более понятна суть вопроса, а старик суетливо продолжает.

— Мы в Бежецк старейшин отправили, к Ингвару Жидиславичу с поклоном, мол, мы тебе подушный сбор платим, так ты защиту нам дай.

— Ну, а он⁈ — Спрашиваю, не сдержав интереса, и старик в сердцах машет рукой.

— Дак выгнал со двора! Едва псами своими не затравил, кричал, что с новгородцами ссориться из-за всякой чухони не станет.

Поворачиваюсь к Калиде, и тот, уже предвидя, что я сейчас скажу, умоляюще поднял руки.

— Нет, нет! Тока не сейчас!

Игнорируя его вопль, вновь обращаюсь к старику.

— А много ль ушкуников тех?

Почесав затылок, тот выдает внушительную цифру.

— Да сотни полторы, не меньше.

«Ого!» — Мысленно воскликнув, я теперь лучше понимаю Бежецкого князя. У того, поди, в дружине и трех десятков не наберется, ему, впору, о безопасности самого Бежецка беспокоиться. Полторы сотни отпетых головорезов не остановит деревянный тын городских укреплений.

Старый карел по-прежнему с надеждой смотрит на меня, а я мысленно подсчитываю.

«Тридцать стрелков моей охраны, полсотни в усадьбе. Даже если приплюсовать бежецких дружинников, то едва ли сотня наберется!»

В другое время я даже думать бы не стал. Риск здесь не уместен! Когда вернулись бы в Тверь, отправил оттуда возмущенное письмо в Новгород и потребовал извинений и компенсации. Даю девять из десяти, что новгородцы согласились бы, вернули все сторицей и молодежь свою урезонили. Им ссориться с Союзом городов резона нет, у них не только вся торговля на нас завязана, но и другая не менее важная причина имеется. Без нашего хлеба Новгород и одной зимы не переживет.

Так бы я поступил в другой раз, а сегодня я такой вариант отбросил сразу.

«Ты хотел отвлечься, хотел адреналина⁈ Вот и получай!»

Осталось решить только, как действовать.

Вновь поворачиваюсь к Калиде.

— Значит так! Бери десяток стрелков и отвези Абатай-нойона назад в Тверь. Я же с остальными.…

Договорить мне Калида не дал.

— И не думай даже! Я тебя не оставлю!

Из линии конных стрелков он выцепил глазами десятника.

— Ордынца вон и Ярила доставит, дело нехитрое.

Делаю строгое лицо.

— Не спорь! Делай как я сказал!

Я так жестко с ним, потому что понимаю, я собираюсь совершить рискованную глупость и трезвая разумность Калиды мне в этом точно не нужна.

Калида окаменел лицом и нахмурил брови.

— Нет! Хошь гони меня, хошь казни, но одному тебе сунуться в этот блудняк я не позволю.

За последние годы я уже так привык к беспрекословному подчинению, что вспыхнувший гнев — моя первая реакция на отказ подчиниться. Рот уже открылся для крика, но тут, как страховка, сработала многолетняя привычка держать эмоции под контролем. Выдохнув, отбрасываю минутный порыв и понимаю, что устраивать разборки на глазах Абатая и почти сотни стрелков плохая затея.

Резанув гневным взглядом по лицу друга, склоняюсь к его уху.

— Ладно оставайся, но даже не пытайся меня остановить!

Мрачно кивнув, Калида тут же развернулся и рявкнул на Ярилу.

— А ты чего лыбишься! Бери свой десяток и езжайте в Тверь. За ордынца головой отвечаешь!

Видя настрой старшего, десятник тянуть не стал и махнул возчикам рукой.

— Давай пошли! А ну, поживее!

Телеги тронулись к воротам, а я подошел к недоуменно вращающему головой Абатай-нойону.

— У меня тут неотложные дела появились, так ты не обессудь, поезжай один. Вон тот десятник, — я показал пальцем на Ярилу, — позаботиться о том, чтобы в дороге ты не знал ни в чем нужды.

Абатай недовольно скривил губы, но я не стал ждать его претензий. Хлопок по лошадиному крупу, и низкорослый степной конек бодро рванулся вслед за выстраивающимися стрелками охраны.

Проследив, как в воротах скрылся последний всадник, поворачиваюсь к Калиде. Тот с каменным лицом изображает безмолвное осуждение.

Игнорирую его здравый смысл и бодро хлопаю своего верного друга по плечу.

— Да, не хмурься ты! Все будет хорошо! Просто покажем новгородцам, кто на этой земле хозяин!

Часть 1

Глава 7

Середина июня 1263 года

На дворе усадьбы выстроены все имеющиеся у меня боевые силы, и, придерживая разыгравшуюся кобылу, я еду вдоль строя.

Первыми стоят два десятка из моей охраны. У этих вместо положенных конным стрелкам арбалетов из подсумков торчат приклады громобоев с укороченными стволами. Штука убойная, но хороша только на дистанции двадцать пять-тридцать шагов не больше.

Останавливаюсь перед командиром первого десятка — Тимохой Жарым. Его я знаю хорошо. Он из добровольцев. Начинал в бригаде Ваньки Соболя простым стрелком. После битвы в долине Синьяль получил чин десятника.

Без тени сомнения назначаю его старшим этой двадцатки и еду дальше.

Следом выстроилась полусотня гарнизона усадьбы. Ее командир — сотник Петр Изветич Мороз. Этот из детей боярских, младший сын кого-то из дворян боярина Колталова. Тоже из Ванькиных орлов, тот его и рекомендовал на охрану ханши.

Простой подсчет говорит, что всего у меня под рукой семьдесят сабель. К тому же «режимный объект» тоже без охраны не бросишь. Значит минус, минимум, десяток.

«Остается всего шестьдесят, — делаю нехитрое заключение, — против полутора сотен!»

Видимо, Калида вел в уме тот же подсчет, потому что едва я закончил, он угрюмо резюмировал.

— Надо бы к князю Бежецкому послать. Пусть выводит свою дружину нам навстречу.

Мысль дельная! Три-четыре десятка князь наберет… Немного, но в целом будет у нас уже больше сотни.

Слуга тут же сбегал в дом и принес перо, чернильницу и лист бумаги. Расстелив лист на дубовой колоде, пишу прямо здесь во дворе. Закончив, сворачиваю трубочкой и отдаю Калиде.

— Отправь кого-нибудь в Бежецк!

Калида засунул грамоту в кожаный тубус и кликнул ближайшего стрелка. Не слезая с коня, тот подхватил послание и понесся в сторону Бежецка.

С того времени, как ханский посол покинул усадьбу, не прошло и получаса, а мы уже готовы к выступлению. Такой темп мне нравится, а главное, он соответствует моему настроению.

Нахожу взглядом виновника сей суеты. Дед все еще стоит у ворот и беспокойно крутит головой, не понимая происходящего.

Запрыгиваю в седло и подъезжаю к воротам. Дедок задирает голову в меховой шапке.

— Так чего мне передать-то своим, заступишься за нас али нет?

С усмешкой ошарашиваю его ответом.

— Ты не бубни без толку, а давай показывай, где ушкуйники новгородские лагерем встали.

* * *

Прикрываясь молодым ельником, смотрю на новгородский лагерь. Отсюда, с вершины холма, хорошо виден изгиб реки, где у самого берега стоят шалаши и шатры ушкуйников, а чуть дальше, на песчаной косе, чернеют бока вытащенных на берег карбасов.

С первого взгляда видно, что с числом старик не ошибся

«Почти десяток ладей на берегу, знать, точно не меньше полутора сотен. — Размышляю, не отводя глаз. — И как же их сюда занесло-то⁈»

Последний вопрос скорее риторический и эмоциональный. С родной географией я знаком неплохо и маршрут новгородцев примерно представляю. По Волхову в Ладогу, оттуда река Свирь, Онежское озеро, затем Шексна, Белое озеро, волок и вот она — Великая река Волга.

С Волги по речке… Тут моя мысль останавливается, и, повернувшись к стоящему рядом Бежецкому князю, спрашиваю.

— Как эта река называется?

— Дак, Сить это. — Произносит князь, и я уже по новой смотрю на бегущую внизу синюю извилистую ленту.

Для любого, знающего хоть что-нибудь о нашествии монголов на Русь, это название говорит о многом. Согласно летописям, на льду этой реки Бурундай разгромил войско Великого князя Юрия Всеволодовича, а его отрубленную голову преподнес Бату-хану.

Теперь, когда я знаю, что Батыя той зимой на Руси не было, возникает вопрос — кому же Бурундай преподнес бесспорное доказательство смерти князя Юрия. Уж не брату ли его родному? Или все по-другому там было?

Мысли эти, конечно, занятные, но совсем не ко времени, поэтому перевожу взгляд на Калиду.

— Что скажешь?

— Ты знаешь, что я скажу… — Начал было он, но, поймав мой жесткий взгляд, осекся.

Пара мгновений тишины, и он уже высказался по делу.

— Думаю ударить всем разом вон от того леска, чтобы им отход к ладьям не перекрывать. В суматохе они первым делом к ним кинутся, тут мы их и погоним. — Я молчу, и Калида добавляет. — Так лучше всего будет, и ворога одолеем, и жизни бойцам сбережем. Как наши, так и новгородские! Чай не чужие!

Предложенный вариант действительно неплохой. Лихая атака, навал, враг бежит! Адреналин зашкаливает, вроде бы то, что надо!

Все так, но едва я представил ушкуйников, садящихся на свои карбасы, как во мне тут же непроизвольно включился прежний расчетливый и циничный политик.

«Если новгородцы сбегут, то да, душу я отведу, но это и все. На следующий год или через пару лет они явятся вновь. Нет, эту проблему надо решать кардинально! Вот если из этой стычки устроить кровавое побоище, то тогда ушкуйники эти места запомнят надолго, а заодно будет повод жестко наехать на Новгородскую господу».

Тут дело в том, что Новгород давно уже водит меня за нос и всячески увиливает от вступления в Союз городов Русских. Сменяются посадники, а результат всегда прежний. Вот даже старшему Нездинича помог на стол посадничий взобраться, так и он туда же. Третий год пудрит мне мозг и находит одну отговорку за другой.

Быстро прикидываю в уме возможные варианты.

«Надо не только заставить ушкуйников принять бой, но и устроить им кровавую баню. Пленных забрать в Тверь и провести там показательный процесс. Мол сии грабители не только на Землю Союзную посягнули, но и на консула Твери руку подняли! Шум разогнать до небес и выход новгородцам оставить только один — вступление в Союз. А нет, тогда война! И родственные связи уже не помогут, ведь они на жизнь консула посягнули! Под такое дело можно будет всех союзных князей поднять, и даже Евпраксия угомонится и перестанет за братьев заступаться. — Представил себе испуганно-ошарашенные лица братьев Нездиничей и усмехнулся. — Нет, до войны дело не дойдет! Побоятся новгородцы, как силы Союзной, так и всеобщего осуждения!»

В новом свете вновь осматриваю местность. Выше лагеря ушкуйников река Сить заметно мельчает. Значит, там брод. Песочная отмель с ладьями чуть ниже по течению, лагерь еще ниже. Стоянку противника со всех сторон окружает открытое пространство. Скрытно не подобраться, но ближе к нам на другой стороне реки большие заросли ивняка. Прямо на берегу и даже частично в воде. Эта картина уже начала прорисовывается в диспозицию боя.

На предложение Калиды я до сих пор не ответил, и, зная меня, тот угрюмо молчит, а вот Бежецкий князь принимает мое молчание за согласие с предложенным планом.

— Я тож согласен! — Ингвар Жидиславич довольно крякнул. — Сгоним супостатов малой кровью!

Бросаю на него строгий взгляд и вижу причину сего согласия. Бежецкий князь боится! Он как огня боится мести новгородской, мол, вы гости столичные напакостите тут, а мне это дерьмо потом разгребать. Этих, может, и прогоните, а на следующий год другие придут, и град мой пожгут, и посевы вытопчут, и вообще по миру меня пустят! Коли уж столкновения не избежать, то ему выгодно, чтобы крови и обид кровных было поменьше, тогда все на заезжих тверичей можно будет списать.

Ход его мыслей мне понятен, но, к сожалению для него, надеждам его не суждено сбыться.

Повернувшись, подзываю стоящего поодаль Тимоху.

— Кусты на той стороне видишь? — Тыкаю в сторону ивняка. — Зайдешь туда со своими и, как будешь на позиции, подашь сигнал.

Тот согласно кивает, а я уже зову сотника.

— Ты, Петр Изветич, возьмешь четыре десятка и зайдешь нашим «друзьям» в тыл.

— Сделаем, господин консул! — бодро рапортует сотник, но тут вставляет свое слово Калида.

— Ежели наши стрелки с другой стороны зайдут, то отрежут ушкуйников от ладей!

Выдерживаю его взгляд и без слов подтверждаю.

«Именно так!»

Лоб моего друга прорезается глубокими морщинами, но он все же предпринимает еще одну попытку.

— Новгородцы народ упорный и в ближнем бою умелый. Коли мы их зажмем со всех сторон, то будут стоять до последнего!

Тут испуганно встревает Жидиславич.

— Да вы о чем думаете! У нас воев вдвое меньше, а вы хотите…

Жестко обрываю его на полуслове.

— Перестаньте скулить, князь!

Заставив умолкнуть не слишком рвущегося в бой союзника, я вновь возвращаюсь взглядом к застывшим командирам.

— Чего стоим, исполнять!

Сотник с десятником побежали к своим, а я, улыбнувшись, вновь поворачиваюсь к Калиде и Бежецкому князю.

— Ну, а мы с вами, господа, поедем поговорим с незваными гостями.

* * *

Слева от меня перебирает копытами породистый жеребец князя Ингвара Жидиславича, справа как вкопанный стоит мерин Калиды, позади двадцать семь княжеских дружинников и десяток конных стрелков. Все верхами и в полной готовности, ждем только сигналов от Тимохи и Петра Изветича.

Вот на другом берегу реки закричала сойка, а с противоположного конца заливного луга каркнула ворона. Значит, пора!

Заливной луг, где стоят лагерем ушкуйники, тянется вдоль реки, примерно, с версту. Шириной, на глаз, от ста до ста пятидесяти шагов. Дальше берег круто лезет вверх, и там начинается бескрайний сосновый лес. От нас до лагеря «гостей» где-то две трети всей длины этой вытянутой низины. Противоположный берег тоже пологий, местами заросший плотными кустами ивняка.

Все это крутится в моей голове, когда я взмахиваю рукой — за мной!

Выезжаем из леса и, не торопясь, движемся к лагерю новгородцев. Вижу, что там сразу же началась активная суета. Крича и хватая оружие, ушкуйники выскакивают из шатров и строятся перед лагерем в боевой порядок.

Неровный прямоугольник, ощетинившись копьями, двинулся нам навстречу, и я чуть прибавил хода, четко рассчитывая устроить рандеву прямо напротив тех кустов, где затаились стрелки моей охраны.

Придерживаю кобылу в шагах тридцати от строя новгородцев, и тот тоже останавливается. Из него выходят вперед двое в длинных, ниже колена, хауберках и кованых шлемах.

Подняв руку — всем стоять, тыкаю кобылу пятками и выезжаю еще шагов на пять. За мной тронулись только Бежецкий князь и Калида. Под мягкое чавканье лошадиных копыт слышу, как позади лязгнул затвор громобоя и остро потянуло запахом пороха.

Теперь между нами и двумя новгородцами примерно двадцать шагов, и один из них кричит в нашу сторону.

— Я боярин новгородский, Акун! Младший сын боярина Федора Михалчича! А вы кто такие⁈

Орать мне неохота, и я поворачиваюсь к князю, мол, раз уж ты здесь, то тебе и карты в руки.

Тот понял меня правильно и зычно прокричал в ответ.

— Перед тобой князь Бежецкий, Ингвар Жидиславич, и консул Союза городов Русских, Иван Фрязин.

Новгородец не стал прятать усмешки, сразу выделяя того, кого он посчитал главным.

— Чего хочешь, консул⁈

Он видит, что против них лишь жалкая кучка всадников, и потому настроен насмешливо, и даже немного снисходительно.

«Ничего, — иронизирую про себя, — сейчас я тебе настроение испорчу!»

Бежецкий князь смотрит на меня так, словно бы укоряет без слов — ты все это затеял, так вот и объясни человеку, чего хошь⁈

Выдержав паузу, вступаю в диалог уже я.

— Я хочу, чтобы вот здесь, прямо передо мной, вы сложили все, что награбили на земле Союза. — Вижу, что мое требование вызывает у противоположной стороны лишь недоуменно-ироничные улыбки, и добавляю: — Встали на колени и, склонив головы, просили у меня пощады за разбой и грехи ваши!

Требования настолько вызывающие, что молодой новгородский боярин не может сдержаться.

— Ты умом тронулся, собачий сын⁈ — Он зло ощерился. — Не бывало такого, чтобы новгородец перед кем-либо на коленях стоял и пощады просил!

Это уже ближе к тому, что требуется! Еще мне очень надо, чтобы новгородцы начали первыми. Напали на консула Твери на земле Союза, нарушив тем самым все неписанные правила и заключенные договора!

Сделать это нетрудно, зная горячий новгородский нрав и их нездоровую привычку, не думая полагаться на силу.

Поэтому с легкостью возвращаю оскорбление.

— Не тебе, ублюдок новгородский, спрашивать с консула Союза городов Русских!

— Ты кого ублюдком…

Не дав молодому договорить, его старший товарищ вышел вперед.

— Не будем лаяться! — Он положил ладонь на рукоять меча. — По вашем не бывать, но и крови мы не хотим. Уезжайте! Клянусь, мы вас не тронем и обиды простим!

«Ишь ты! — Удивленно хмыкаю про себя. — Здравый смысл в головах новгородских еще не совсем потерян! Или может, более старший товарищ почуял подставу⁈»

Конечно, для новгородцев удивительно, что кто-то будучи значительно слабее имеет наглость качать права. Удивление может породить подозрение, что их специально разводят. Поэтому я ставлю на эмоции и дефицит времени! В таких условиях люди чаще всего довольствуются самым простым объяснением: «Они там все дураки и пока их дубиной не приголубишь — не поумнеют!»

Бросив взгляд на бородатое лицо новгородца, не даю ему ни единого шанса покончить дело миром.

— Что, новгородец, в штаны наложил! Это вам не чудь белоглазую жечь! Не с бабами воевать! Мы вам с награбленным добром уйти не дадим! Не хотите по-хорошему, будет по-плохому!

Я говорю громко, чтобы меня слышали не только эти двое, но и все остальные ушкуйники. Ответом мне служит дружный гневный рев и зашедшийся от ярости младший боярин Акун.

Выхватив из ножен клинок, он вскинул его над головой и заорал на своих.

— Новгородцы, неужто позволим псу поганому хулу на нас лаять!

Вскричав, он, не дожидаясь остальных, кинулся на меня, размахивая мечом. Пробежал он недалеко. Нацеленный громобой Калиды выплюнул сноп огня, и картечь буквально смела новгородца с ног.

Выстрел послужил сигналом, и новгородцы едва успели взвыть яростным воплем, как противоположный берег вспыхнул сплошным огнем выстрелом. От спрятанной засады до плотного строя ушкуйников не больше тридцати шагов, и сплошной вал картечи обрушился на них буквально стеной.

Дикий крик боли из десятков орущих ртов накрыл новгородских разбойников парализующей волной. Рванувшийся было строй замер, и в спину ему тут же ударил боевой клич.

— Твееерь! — Понеслось по широкой дуге от реки до леса.

— Твееерь! — Заревел я, выхватывая саблю!

Повинуясь удару моих пяток, кобыла скакнула вперед, переходя с места в галоп. Стоящий на пути новгородский старшина отпрыгнул в сторону, и мой клинок просвистел в пустоту.

Еще мгновение, и кругом уже месиво тел. Остервенело машу саблей, не видя куда и зачем. Брызжет кровь, звенит железо, а в ушах стоит оглушающий человеческий рев.

Кровь закипает в жилах, и ярость кружит голову! Я давно уже не тот учитель истории, что когда-то попал сюда. Почти ежедневная выездка и уроки фехтования научили меня держаться в седле и владеть оружием. Боевая практика у меня, можно сказать, нулевая, в сражениях я никогда не участвовал, но кое-какой опыт все же имеется.

Зло фыркнув, кобыла взвилась на дыбы, чуть не сбросив меня с седла. Новгородское копье тут же воспользовалось моментом, но ударилось в подставленный щит. Это Калида! Он уже рядом и принял удар на себя. Слева врубился в строй Бежецкий князь, за ним его дружинники, а мои стрелки вытянулись правее, дабы арбалетный залп не накрыл своих.

Наш маленький отряд уже целиком врезался в новгородский строй, но остальные запаздывают. Бойцы Тимохи торопятся перейти реку, но в этом месте та оказалась неожиданно глубока. По грудь в воде они борются с течением, и это сильно тормозит атаку.

Конница Петра Изветича несется на полном скаку, но лошадь не птица и треть версты враз не проскочит.

Новгородский ушкуйник любит напор, азарт! Стоять насмерть он не любит, но уж коли пришлось, будет биться упорно. Об этом говорил Калида, и с этим пришлось столкнуться. Пусть позади у них гремел тверской клич, но наш маленький отряд завяз в новгородской гуще, и те это почувствовали. Почувствовали, что, расправившись с нами, они смогут развернуться и встретить атакующую конницу.

Напор новгородцев усилился, и сеча пошла еще злее.

Хрясь! Хрясь! Наотмашь всаживаю куда-то саблю. Звяк! Клинок напарывается на встречный удар.

Клочья пены летят изо рта лошадей! Оскаленные от ярости жеребцы грызут удила! Вокруг меня все плотнее сбиваются в круг всадники, а новгородские копейные жала смертоносной машины снуют и снуют, выбивая из седла княжьих дружинников и моих стрелков.

В таком плотном бою конница теряет все преимущества. У всадника одни минусы. Без щита левый бок открыт, про ноги и говорить не приходится! Я еще жив только потому, что меня прикрывает Калида и весь десяток стрелков.

Хрясь! Засаживаю саблей в оскаленное лицо. Утираю с лица кровь и успеваю заметить, как слева сполз с седла пронзенный копьем боец. С этого бока меня уже никто не прикрывает, и я верчусь как белка в колесе, раздавая удары направо и налево.

В таком темпе мне долго не продержаться, я уже чувствую, как спирает дыхание и слабеет рука. Что-то ору, захлебываясь собственным криком, и вдруг ощущаю, как натиск внезапно ослаб.

Поднимаю голову, и сквозь бушующий адреналин в уши прорывается крик.

— Твееерь!

Наши! Почти со слезами выкрикиваю я. Настоящий смысл этого слова понимаешь только в такую минуту. Наши! Отбиваю каленый наконечник справа и тут же вскрикиваю от боли. Что-то ледяное и чужеродное вдруг пронзило мне левый бок. Разом наполнился холодом живот, и все поплыло в глазах. Лошадь, небо, все накренилось куда-то в бок, а в лицо ударила песочная пыль.

Где-то все еще гремит боевой клич Твери, где-то в ужасе бегут новгородские ушкуйники, но я уже ничего этого не вижу. Мои глаза закрылись безжизненной пеленой, а тело с обломком копья в боку рухнуло под копыта проносящихся надо мной коней.

Часть 1

Глава 8

Конец июня 1263 года

Ноздри забивает душный запах свечного воска и каких-то трав. Во всем теле парализующая вялость, а голова нестерпимо кружится при любой попытке ею пошевелить.

Совершенно не помню, что со мной было, где я, и почему мне так плохо! Сквозь головную боль пытаюсь напрячь память, и вдруг словно бы открылись неведомые шлюзы, и воспоминания хлынули рекой, одновременно наполняясь красками и деталями. Узкая речная низина, новгородцы, атака, страшная боль и сползающее набок небо.

— Меня убили⁈ — То ли утверждаю, то ли спрашиваю у неведомо-кого и через силу пытаюсь открыть глаза.

Веки тяжелые, будто каменные, подчиняются неохотно, но все-таки ползут вверх. Белесый свет и мутные очертания заполняют глаза. Я плохо понимаю где я, что меня окружает, да и вообще, жив ли я?

Время в такой прострации бежит по-другому, и я не отдаю себе отчета в том, сколько уже прошло с того момента, как я очнулся, минута, час, а может быть год! Наконец, размытые образы наполняются четкостью, и я вижу склоненное надо мной бородатое лицо.

«Это Калида!» Отвечает память на невысказанный запрос моего сознания.

— Хвала, Господу нашему, очнулся! — Как эхо доносится до меня его голос, и я все четче различаю контур его осунувшегося лица, глубокие морщины широкого лба, запавшие глаза.

Пытаюсь что-то сказать и с трудом выдавливаю из себя.

— Где я⁈

— Дак у ведьмы твоей! — Калида тяжело вздохнул, но в глазах его засветилась мягкая ирония. — Никогда не думал, что скажу такое, но кланяюсь ей до земли, кабы не она, то…

Он тяжело замолчал о том, что и так объяснять не надо.

Пытаюсь выдавить из себя «где она», но язык не слушается, а голос Калиды вновь заполняет слух.

— Ты как упал с кобылы, так я к тебе. Вижу, кровища рекой, и не остановить ее никак. Обломок копья торчит из тела, кольчуга разодрана еще в трех местах и отовсюду кровь хлещет. От ужаса, что я тебя не сберег, аж похолодел весь. Стаскиваю с себя кольчугу, рву рубах и тут слышу: «Отойди, не мешай!» Оборачиваюсь, она стоит. Откуда тут, посреди кровавой мясорубки, взялась, не знаю, только смотрит так, что не послушать ее нельзя.

Я в сторону, а она села рядом, глаза закатила и начала бормотать. Что бормочет, не понимаю, только вижу, кровь у тебя остановилась и не бежит больше.

У меня тут надежда проснулась, смотрю на нее, а она вдруг обломок копья вытащила и рану пуком травы какой-то закрыла. Затем говорит, несите его ко мне!

Я голову поднял, вижу, новгородцы уже бегут везде, а наши тех, кого поймали, вяжут в полон. Кликнул тогда троих стрелков, и мы тебя на плащ перекатили и понесли. Шли долго, но, хвала Господу, донесли тебя живого!

Калида перевел дух и закончил:

— Тута ведьма твоя тебя раздела, раны промыла, заштопала тебя, словно рубаху драную. И вот здеся ты уже неделю без сознания лежишь, а она от тебя не отходит. Никого к тебе не пущает, и я уж, честно скажу, начал надежду терять! А седня глянул, а ты вона, очнулся!

Он радостно улыбнулся, а я, наконец, выдавил.

— Где она⁈

— Дак в лесу! Седня первый день вышла, сказала траву надо ей какую-то найти. — Успокаивающе затараторил Калида. — Ты не волнуйся, придет она скоро!

Прикрываю глаза, мол, ладно, не буду, и снова проваливаюсь в небытие.

Через мгновение вновь открываю глаза и вижу уже смотрящие мне прямо в душу зеленые глаза Иргиль. По тому, что чувствую себя намного лучше, понимаю — прошло далеко не мгновение, а куда больше.

В избе все также темно, душно и пахнет сушеной травой. Не говоря мне ни слова, Иргиль подает плошку с водой, и только тут я понимаю, как хочу пить.

Обливая себе подбородок, жадно глотаю живительную влагу и слышу над собой суровый голос Иргиль.

— Еще раз подобную глупость выкинешь, я тебя больше спасать не буду!

Поднимаю на нее глаза и пытаюсь изобразить улыбку.

— А ты не бросай меня, тогда и спасать не придется!

* * *

Пошел уже второй день, как я очнулся. Чувствую себя намного лучше, но Иргиль не позволяет мне вставать и не пускает ко мне никого, кроме Калиды. С точки зрения человека двадцать первого века, я ее понимаю и одобряю. Мой организм очень сильно подорван ранением, иммунитет ослаблен и любая инфекция — грипп там или орз — может стать фатальной.

Но это с отвлеченной точки зрения человека двадцать первого века, а я сегодняшний точно знаю, что не могу позволить себе бездействия, но и ссориться с Иргиль мне тоже не хочется. Она не позволяет Калиде говорить со мной о делах, передавать какие-либо письма и уж тем более давать мне перо и бумагу. Прямо цербер какой-то, и спорить с ней не решается даже Калида. После того, как она вытащила меня, буквально, с того света, авторитет у нее абсолютный.

Единственный момент, когда Иргиль не контролирует ситуацию в своей избушке, это когда в предрассветный час уходит в лес собирать травы. Оставляя Калиду смотреть за мной, она каждый раз сурово наставляет его, чтобы он не пускал в дом посторонних и никто не тревожил мой покой делами.

До сегодняшнего утра Калида все указы суровой «докторши» выполнял, да я ничего и не спрашивал. Сегодня же я чувствую себя уже достаточно окрепшим, чтобы начать разгребать то дерьмо, что я сам и заварил, получив удар копьем под ребра.

Поднимаю взгляд на друга и стараюсь, чтобы мой голос звучал уверенно и жестко.

— Ну, что там творится в мире, рассказывай?

Инстинктивно глянув на закрытую дверь, Калида замялся.

— Может не стоит, слаб ты еще⁈

Смотрю ему прямо в глаза и не позволяю увильнуть.

— Ты же сам знаешь, времени нет, дорога каждая минута!

— Твоя правда! — Калида озабоченно поморщился. — Со всех сторон проблемы полезли, а без тебя и не решить ничего.

Его ладонь лежит на краю моего ложа, и я уверенно накрываю ее своей.

— Давай, дружище, выкладывай! Я уже в порядке!

Калида тяжело вздохнул, бросил еще один опасливый взгляд на дверь, но все же решился.

— Самая большая проблема с Твери пришла. Острата гонца прислал, пишет, что Абатай-нойон прознал о твоем ранении и решил, видать, что ты уже не выкарабкаешься. — Калида помолчал, прежде чем вывалить на меня тяжелую новость. — В общем, в Орду срочно собрался, требует, чтобы его вместе со свитой выпустили с Твери. Острата не знает, что делать, шлет гонца за гонцом! Боится, что ордынцы попробуют прорваться силой.

Калида еще не закончил, а моя голова уже наполнилась роем тяжелых мыслей.

«Этого допустит нельзя, ни в коем случае! Абатай, старая сволочь, услышал, что я при смерти, и сразу же решил отыграть назад. Без меня все наши договоренности ничего не стоят, а вот новость о местоположении Боракчин-хатун можно продать Берке задорого. Потому сам и заторопился!»

Остановить Абатая может только стопроцентная уверенность в том, что я жив и со мной все в порядке. Лучше всего было бы самому явиться в Тверь, но раз это невозможно…

Обрываю Калиду и показываю на чернильницу.

— Дай мне перо и помоги сесть!

Секундная заминка, и мой друг все-таки помогает мне приподняться в постели, а затем приносит бумагу, перо и чернильницу.

Мой дар быстро трансформирует в сознании русские слова в монгольские, и я вывожу их на бумаге. Пишу Абатаю, что я жив и скоро буду в Твери, а в заключении вывожу монгольскую пословицу — яарч, хүмүүсийг хольж авах, что в смысловом переводе сродни нашей — поспешишь, людей насмешишь.

Закончив, подаю его Калиде.

— Отправь в Тверь, срочно! Пусть Острата вручит его баскаку, думаю поможет.

Я ставлю на то, что никто на Руси по-монгольски писать не умеет, и это будет служить доказательством того, что я жив, и письмо писано именно моей рукой. Пословица же в конце, как знак моей уверенности и напутствие ему, мол, не торопись с опрометчивыми решениями.

Высушив чернила, Калида ставит рядом с моей подписью консульскую печать, и все же озвучивает свои сомнения.

— А ежели нет⁈

— Если не угомонится, — жестко встречаю его вопросительный взгляд, — то пусть Отсрата выпускает посольство с Твери, но так, чтобы никто из него до Орды не добрался.

Получаю одобрительно-понимающий кивок друга и добавляю:

— И пуще глаза пусть Острата следит, чтоб даже мышь с Ордынского подворья не просочилась!

Не дожидаясь пока Калида упакует письмо, тороплю его следующим вопросом:

— Что еще⁈

Перестав возиться с грамотой, Калида испытывающе глянул на меня.

— Ганзейские гости в Твери бузят! Опасаются, мол, время уходит, и ежели караван в Персию сейчас не отправить, то до зимы не успеет вернуться, а у них корабли в Ревеле без дела тоды останутся.

С этим вопросом я, действительно, затянул, но без гарантий со стороны Ирана отправлять туда корабли и людей слишком рискованно. Морских судов на Каспии еще слишком мало, каждое на счету. Строительство идет крайне медленно, не хватает строевого леса, опытных кораблестроителей и просто плотников. Жить в устье Волги, посреди сонмищ степных разбойников, желающих мало. На верфь, в острог Оля' народ палкой не загонишь.

Это решение наводит меня на мысль.

«Надо бы наладить хоть какой-то контакт с двором ильхана Хулагу, и для торговли польза будет, да и поддержка иранского двора будет не лишней, если что!»

Определившись, отвечаю однозначно.

— В этом году в Иран и на Кавказ хода не будет. Пусть Острата отправляет караван в Булгар и Сарай-Берке, а ганзейцев успокойте, товар для их кораблей будет, пусть не переживают.

— Хорошо! — Калида принял мои слова к исполнению и тут же выдал еще одну проблему.

— Князь Святослав Михайлович представился в Мозыре. Весть о том пришла с Чернигова. Брат его Роман Михайлович Старый обеспокоенно доносит, что стол Мозырьский, коей он по праву должен наследовать, хотят неправдами у него отобрать.

Звучащие слова как-то начали расплываться, и от навалившейся вдруг слабости бросило в пот. Утерев лоб, на миг прикрываю глаза и, собравшись с силами, вновь возвращаюсь.

— Знаешь, что там, действительно, происходит?

Калида, усмехнувшись, кивнул.

— По слухам, в городке сем страсти кипят нешуточные. Не успел, Святослав Михайлович отойти в мир иной, как князь Галицкий Даниил заявил свои права на Мозырский стол. И чтоб зря слов не тратить, отправил туда сына своего Шварна с малой дружиной, но тот припозднился малость в дороге. Город успел занять Киевский князь Александр Ярославич (Невский). Супротив киевской дружина галицкая оказалась маловата, и воеводы уговорили Шварна боя не принимать. Вернулся тот восвояси, думал у отца помощи попросить, но Даниил подсобить сыну не смог, поскольку сам в это время вместе с уграми воевал против нашего знакомца, короля Богемии, Пржемысла Оттокара.

Пересказ событий так увлек Калиду, что тот даже не заметил моего приступа слабости.

— Так вот Ярославич застолбил Мозырский стол и оставил там править свово старшего сына Дмитрия. Тока тот просидел там недолго! Недели не прошло, как его оттуда выбил Смоленский князь Ростислав Мстиславич. Дмитрий побег к отцу в Киев за помощью, но Александр Ярославич решил, что ноне не время ввязываться в войну со Смоленском.

В моем состоянии тяжеловато уследить за множеством имен и перипетиями событий, так что я пытаюсь перейти сразу к концу.

— Короче, чем все закончилось⁈

На это Калида недоуменно пожал плечами.

— Так я о чем и толкую. Не закончилось еще ничего! Смоленский князь ныне силен, в одиночку с ним бодаться желающих не нашлось, и все за помощью обратились. Тока по разным местам. Александр Ярославич из Киева поехал в Орду, просить вспоможения у хана Берке. Даниил Галицкий обратился за поддержкой к Бурундаю, а Ростислав Смоленский направил послов к Миндовгу литовскому.

Тут Калида иронично хмыкнул.

— Ну а Черниговский князь Роман Михайлович тебе отписал, и теперь во всех княжих дворах от Буга до Волги с жадным интересом ждут развязки, чья же возьмет?

Как бы не было мне тошно в этот момент, но завязка заинтриговала.

«Пожалуй, Калида прав! Городок никчемный, но вся Русь будет следить за тем, чья сила пересилит, и если выйти из этой схватки победителем, то для всех окончательно станет ясно, кто на Земле Русской ныне самая главная сила!»

Калида смотрит на меня выжидательно, и, открыв глаза, я пытаюсь улыбнуться.

— Убедил! Сегодня уж не осилю, а завтра же напишу Роману Черниговскому, что без помощи его не оставим.

Довольно ощерясь, Калида забрал у меня чернильницу с пером, но тут я спохватился.

— Погодь, а в Новгороде-то что?!. Есть новости?

На это Калида озабочено почесал затылок.

— Да пока неясно, что там творится! Одно точно, бурлит Новагород! Много высокородной молодежи побили мы в той битве, еще больше в полон попало, вот Новгород и разделился. Одни требуют мести, другие замирения и выкупа своих. Иных вестей пока оттуда нет, и Нездиничи тож молчат. Думаю, выжидают, на чью сторону чаша весов склонится.

«Нет, — сходу решаю я, — раздумывать и выжидать им позволять нельзя. Они уже сейчас должны знать, что с рук им это не сойдет, и я настроен решительно»,

Жестом показываю Калиде, мол, давай перо и бумагу обратно. Тот вновь смотрит на дверь, но все же возвращает мне чернильные принадлежности, изобразив при этом умоляющую мину.

— Ты тока быстрее! Счас твоя ведьма вернется, она ж меня живьем сожрет!

Не могу сдержать улыбки.

«И это я слышу от человека, не страшащегося ни бога, ни черта!»

Перо уже в моих руках, и я начинаю письмо не с традиционного многословного приветствия, а прямо с сути. Такое начало должно без лишних слов разъяснить братьям Нездиничам мой гнев и чем все может закончиться, как для них, так и для Новгорода в целом. Затем пишу о том, что не будет никакого обычного обмена или выкупа, а будет суд в Твери и вынесение дела на обсуждение в Палату князей и на Земский собор.

Написав, перечитываю письмо еще раз и иронично усмехаюсь.

«Вот теперь, я думаю, они поймут, что не о мести Новгороду надо думать, а о том, как бы вообще уцелеть. Поймут, перепугаются и в Тверь побегут, а там я уж вразумлю неразумных и выход им правильный укажу!»

Калида пока свернул письмо и поставил перо с чернильницей на место. И как раз вовремя! Скрип двери заставил его вздрогнуть.

Мы, словно нашкодившие пацаны, смотрим на входящую Иргиль, а та, с одного взгляда оценив ситуацию, даже не стала закрывать дверь. Ее глаза бросили гневную молнию в сторону Калиды.

— Убирайся! Я же просила не волновать его!

Стараясь держаться подальше от разгневанной женщины и не переставая оправдываться, Калида протиснулся к выходу.

— Да я ж ничего…! Я ж понимаю…!

Глядя на это, не могу удержаться от улыбки и тоже пытаюсь успокоить Иргиль.

— Ну не сердись! Мы же только поговорили немного и все!

— Конечно! А грамоты у него в руках он сам написал⁈

Эти слова Иргиль догнали Калиду уже на пороге, и он побыстрее захлопнул за собой дверь. Мне бежать некуда, и я просто откидываюсь на подушки.

В голосе Иргиль тут же появилась тревога, и она быстро подошла ко мне.

— Что с тобой⁈ Тебе плохо, покажи, где болит⁈

Если бы я не разучился плакать, то в этот момент у меня обязательно бы скатилась слеза умиления, а так я просто беру ее ладонь и прижимаю к губам.

— Нет, мне хорошо! — Подняв взгляд, тону в безграничной нежности и заботе, льющейся из ее глаз. — Мне очень хорошо!

Часть 1

Глава 9

Середина июля 1263 года

Качаясь, словно корабль в штормовом море, карета ползет по разбитой дороге. Внутри, обложившись подушками, сижу я и стараюсь не морщиться от каждого толчка. Удается плохо, потому как любое резкое движение все еще отдается болью не восстановившегося до конца организма.

Напротив, откинувшись на спинку дивана, сидит Иргиль. Глаза ее закрыты, и она вроде бы спит, но даже в таком виде от нее исходят флюиды злорадствующего торжества: «Мучаешься⁈ А я тебя предупреждала! Говорила тебе: не надо ехать и без тебя справятся!»

Отодвинув край занавеси, выглядываю в окно. Карета неторопливо катится вдоль расположившегося на дневной отдых корпуса Ваньки Соболя. Роты стрелков, пикинеров и алебардщиков вытянулись вдоль обочины, занимая все открытое пространство по кромке леса.

Я смотрю на то, как деловито и без суеты действуют бойцы, как проносятся мимо вестовые и чувствую ту незримую нить, что соединяет командующего корпусом с каждым его подразделением.

Вместе с чувством удовлетворения это зрелище рождает в моей душе и непрошенные сомнения.

«Может она права? Чего я во всякое дело лезу. Соболь, наверняка, справился бы и сам!» — Ворчу на себя, хотя знаю, что все не так просто и мучаюсь я не зря.

Тут надо сказать, что когда к началу июля я перебрался в Тверь, туда уже через неделю примчался гонец от Смоленского князя. Встревоженный Ростислав Мстиславович «слезно молил» о помощи. Ссылаясь на союзный договор, он просил оказать ему поддержку против большого литовского войска, двигающегося на Мозырь.

Чтобы в очередной раз ни князь Ярослав, ни бояре не упрекали меня в единоличном принятии решения, я решил передать решение этого вопроса Тверской боярской думе. Опыт подобных заседаний говорил мне, что большой пользы от этой затеи не будет, но в таких делах важна форма, а не содержание. Было важно проявить уважение, дабы, как говаривали большевики, правящий класс не посчитал себя обделенным.

В общем, все собрались, как обычно, в большой думной палате. Бояре по старшинству по лавкам, князь на своем месте в торце, я чуть правее, отдельно от всех, но без возвышения, так сказать, первый среди равных.

Едва огласили текст грамоты, как Острата возмущенно фыркнул:

— О каком договоре речь, коли он сам на этот Мозырь напал и сам эту Литву на помощь звал! В Союзном соглашении говорится о помощи в обороне Смоленских границ, а не о том, чтобы мы пособляли Мстислачичам чужие вотчины хапать!

Традиционно на Острату тут же посыпались упреки. Вся бывшая партия боярина Якуна, теперь так же дружно стоящая за его старшим сынком Епифаном Якиничем, начала яростно клевать Острату. Сам же Епифан Якинич, перенявший от отца нелюбовь ко всему, что ни исходило от меня или верных мне людей, не раздумывая, обвинил боярина в предвзятости.

— Знамо нам, чего ты против Смоленских ополчился, — ворчливо начал он, не вставая, — тебя Черниговский князь поди умаслил, чтобы ты его интересы здеся блюл!

В ответ Острата прошелся про умственные способности младшего Якинича, и, как результат, в палате начался общий гвалт. Бояре надрывали голоса, пока князю все это не надоело, и он глянул на председательствующего боярина Малого.

Фрол Игнатич хоть и постарел, но голос у него по-прежнему зычный. Как председатель сего почетного собрания, он гаркнул на разбуянившихся членов с полным осознанием своих полномочий.

— А ну тихо, чего разгалделись, как бабы!

Собрание разом угомонилось, и князь Ярослав устало махнул рукой.

— Давайте по делу, господа бояре, без ора!

После этого страсти улеглись, но жаркие дебаты продолжились. Часа полтора спорили, но, как водится, ни к какому решению так и не пришли. Палата, ожидаемо, раскололась на два лагеря. Одни считали, что Смоленскому князю надо помочь, а другие кричали, что ежели уж кому и помогать, так это Черниговскому Роману Михайловичу, ибо тот больше прав на стол Мозырьский имеет.

Когда стало очевидно, что споры зашли в тупик, я попросил слова. Князь Ярослав одобрительно кивнул, и боярин Малой призвал всех к молчанию.

— Великий князь и уважаемые бояре! — начал я с поклона, — Хочу сказать вам, что не о том мы здесь спорим! Не то важно, кому из князей отойдет этот русский город, а то, что он того и гляди под Литву уйдет!

Один из самых старых приверженцев Якуна, а ныне главный советник его сына, боярин Еремей Толстов тут же выкрикнул с места.

— А нам, на Твери, кака разница, кто будет владеть городищем, Ростислав ли Смоленский, или Миндовг литовский⁈ Нам ни с того, ни с другого прибытка нет!

Боярин явно подставился, и не щелкнуть по носу своего давнего недоброжелателя было бы глупо.

Я наградил его язвительной усмешкой.

— Вот объясни мне, Еремей, как так получается, что по чину ты, вроде бы, думный боярин, а рассуждаешь как простой купчина⁈

По рядам бояр пробежал смешок, заставивший покрыться щеки Еремея багровой краской.

Пользуясь его смятением, я продолжил гнуть свою линию.

— Опять же, прежде чем решать, кому город отдать, смоленским или черниговским, надо сначала его взять! Иначе мы тут зазря делим шкуру неубитого медведя.

Тут общая боярско-княжеская мысль вернулась к тому, с чего, по идее, должна была начаться.

— А пошто нам в этот спор мешаться⁈ — Обобщая мысли большинства, выкрикнул Епифан Якинич. — Пущай сами делят!

Бросив взгляд на князя, я прочел этот же вопрос и в его глазах. Ярослав Ярославич уже давно не тот восторженный юноша, что когда-то приехал в Тверь. В начале года ему стукнуло тридцать четыре, и, по здешним меркам, это возраст начала заката. Он и выглядит точно в соответствии с таким представлением: располнел, обрюзг и совсем охладел к подвигам и славе. Все, что ему интересно, это охота, бабы и выпивка. Вот и тогда он смотрел на меня с немым вопросом: «На кой черт нам нужен этот Мозырь? Зачем нам вообще туда лезть?»

Это был вопрос, на который я не мог дать им честного ответа. Никто из сидящих тогда в горнице не понял бы меня, скажи я им, что лезу туда, потому что не собираюсь никому этот Мозырь отдавать. Более того, я не только хочу заполучить Мозырь в Союз, но и планирую заселить половину Мозырьских земель теми рабами, что до сих пор скупает Куранбаса у Бурундаевых батыров. В перспективе же, я смотрю на этот городок как на плацдарм, откуда приберу к рукам все бывшие южнорусские земли, включая Киевское княжество. Скажи я им это, и услышал бы раскаты гомерического смеха!

Слушать издевательский смех в мои планы не входило, поэтому я ответил в том смысле, какой, я был уверен, они примут:

— Не вмешаемся, Мозырь отойдет Литве, и тогда многие из наших союзников если не скажут, то обязательно подумают: «Тверь выдохлась, уступила литовцам. А раз уступила им, то и нам может уступить, надо просто быть понаглее». — Сказав, обвел все собрание жестким взглядом. — Думаю, не надо вам объяснять, к чему это приведет!

Объяснять, действительно, никому не пришлось. Ведь каждый тверской боярин в той или иной мере пользовался тем влиянием и силой, что приобрела Тверь. Кто у соседей спорные земли нахрапом оттяпал, кто льготы торговые в других городах для себя вытребовал, и прочее, и прочее…

В общем, в поддержании имиджа были заинтересованы все, включая и князя Ярослава. Поэтому после моего выступления прения закончились быстро. Особенно процесс ускорился, кактолько выяснилось, что Тверь убытка не понесет, а все военные расходы лягут на союзные плечи.

Союзные расходы, если честно, практически синоним понятию «мои расходы». Ведь до сих пор города, входящие в Союз, лишь позволяют мне набирать на их земле сотню-другую добровольцев в армию да оплачивают их содержание. Это настолько далеко от реальных расходов на армию, что и говорить не хочется. Такие правила я сам заявил с самого основания Союза, когда главным было уговорить города на объединения и пугать их большими расходами было глупо. Сейчас времена другие, и у меня уже есть рычаги влияния и возможности выдавить из городов гораздо большие средства, но это я берегу к зимнему съезду Земского собора и Палаты князей.

Кто-то может спросить, как же я обходился все это время, на что содержал армию? Как я уже сказал, на свои — или почти на свои! Другими словами, во все созданные мною товарищества и компании я вводил дополнительного акционера — правительство Союза городов Русских. Этот пайщик не вносил долю деньгами, но за ним числилась обязанность по защите и продвижению интересов торгового или мануфактурного производства. Поскольку все участники компаний отлично представляли, что это значит, то никто претензий не предъявлял. К тому же, начиная с самого первого торгового объединения, мое участие стало залогом успеха, и многие, кто не пожелал вникнуть в суть дела, все равно смотрели с пониманием на то, что я снимаю лишние десять процентов с прибыли. Именно эти доходы, вкупе с моими личными, позволили мне не только содержать прежнюю армию, но и набрать после западного похода еще два пехотных и три кавалерийских полка.

Зачем мне увеличение армии, когда прежний состав и так сжирал все мои доходы? Этот вопрос я себе не задавал, потому как изначально главной целью и назначением моей коммерческой деятельности было обеспечение этой самой армии. Этого я никогда не забывал! Моя цель давно уже переросла желание просто выжить, уберечь город Тверь от разгрома и уничтожения. С момента возвращения из Западного похода я окончательно уверился в том, что способен на большее! Даже не так! Не просто способен, а имею средства и возможность коренным образом изменить историю Руси.

Для этой цели я провел дополнительный набор и пересмотрел концепцию построения войска в свете будущего театра военных действий. Акцент смещался на юг, а анализ последних боев убедительно указывал на необходимость укрупнения войсковых соединений. Как минимум, до объединения под одним командованием пехотного и кавалерийского полков. Численность такого соединения в максимальном комплектовании равнялось бы почти четырем с половиной тысячам бойцов, что уже само по себе являлось достаточно грозной силой, достаточной для самостоятельного решения любых задач.

Тогда у меня под рукой уже было четыре полковника проверенных боями и временем. Именно их я и повысил в звании до командоров и командующих корпусами. Так я назвал новое укрупненное соединение.

Торжественно в присутствии князя Ярослава и всей Тверской аристократии я вручил Ивану Соболю, Эрику Хансену из Борншольда, Ратише Ершу и Петру Рябому знаки командорского отличия — красный камзол с тяжелыми серебряными пуговицами и золотым поясным шарфом. К нему же прилагалась именная сабля и золотой нагрудный знак на увесистой золотой цепи.

Вся эта амуниция, не считая положенного жалования и будущей пенсии, уже тянула на стоимость хорошей деревеньки, чем вызвала тяжелые вздохи зависти у тверского боярства. К тому же, кроме датчанина, все остальные командоры вообще были из крестьян, что до того дня было просто немыслимо. Это тоже сработало, и те из высшего сословия, кто поумней, скумекали правильно: зачем с риском расшибить себе лоб, идти против течения, когда оно приносит такие дивиденды!

Прямо после награждения я собрал новоявленных командоров и указал им места сосредоточения их корпусов. Ратиша возвращался обратно в Ревель, где его корпус должен был держать порядок в бывшей Эстляндии, получившей ныне новое название Биармия.

Корпуса Хансена и Петра Рябого отряжались на юг. Первый должен был поставить крепость на месте сожженного татарами легендарного русского города Новгород-Северский, а второй заложить в верховьях Дона новую крепость. Название ей уже дали «Спас-Дальний», а выбрать точное место, примерно в ста верстах к юго-востоку от Тулы, я доверил самому Петру.

В Твери я оставил корпус Ивана Соболя. Он должен был защищать и держать порядок не только в главном городе Союза, но и на всей территории центральной Руси. В моей задумке это соединение оставалось главным стратегическим резервом, на базе которого в случае необходимости будет формироваться дворянское и городское ополчение.

Во всех корпусах из самой толковой свеженабранной молодежи сформировали замену возрастным ветеранам, а тех, вкупе с оставшимся набором, распределили по гарнизонам новых и старых крепостей.

Следующие два года ушли на боевое слаживание новых подразделений, подготовку и обучение молодежи. Так что к лету нынешнего года под моим началом находилась постоянная армия численностью чуть менее двадцати тысяч бойцов. С потенциалом монгольской империи, конечно, не сравнить, но все же это сила, на которую можно опереться в решении любых вопросов.

Возвращаясь опять к тому самому заседанию боярской думы, скажу, что «благословение» князя и бояр я получил и уже через три дня корпус Соболя был на марше. Маршрут для него не в новинку, через Клин и Москву на Калугу, далее на Брянск, а оттуда до Мозыря, можно сказать, рукой подать.

В моих планах было опередить литовское войско и встать лагерем у города до их подхода, но, к сожалению, день назад пришла весть, что мы опоздали. Передовой литовский отряд уже подошел к Мозырю, и горожане, не пожелав садиться в осаду, приняли князем племянника Миндовга — Тройнату.

Старшему сыну Смоленского князя Глебу Ростиславичу вежливо указали на дверь, и тому пришлось покинуть город. По моим сведениям, тот отправился к отцу в Смоленск, а что собирается предпринять в ответ обиженный папаша — пока неизвестно.

Тяжело вздохнув, вновь откидываюсь на подушки и прикрываю глаза. Мне надо хорошенько подумать, потому как ситуация вокруг маленького и до недавнего времени малоизвестного городка складывается крайне запутанной. По донесению дальних дозоров, с северо-запада на помощь Тройнату двигается Нальшанский князь Довмонт с основным литовским войском. Через день-два он будет уже под Мозырем. Мы же только вчера покинули Гомель, и нам еще топать дней пять минимум.

Остальные участники разборки за сей городок пока затаились, и на мои послания предпочитают не отвечать. В Смоленске и Чернигове, явно, решили выждать, чем закончится схватка между мной и Миндовгом, а потом уж действовать по результату. Те же, кто заварил эту кашу, предпочли силовому решению закулисные игры. Александр Ярославич (Невский), по слухам, ныне в Орде, идет проторенным путем и решает вопрос подарками и уговорами хана Берке. Даниил Романович Галицкий пошел почти тем же путем, но ему сподручнее уговаривать не Берке, а Бурундая. Потому сынок его Шварн сейчас едет на Днестр в кочевье великого полководца.

Карету еще раз сильно тряхнуло на ухабе, и, не выдержав, я высунулся в окно.

— Эй, Беляй! — Ору я на возчика. — Полегче! Не дрова везешь!

Слышу с козлов ничего не обещающее: «Извиняй, господин консул», — и откидываюсь обратно на подушки.

«Дороги, мать их! — Мысленно крою извечные проблемы России. — Права Иргиль, надо было дома сидеть!»

В очередной раз возвращаюсь к тому же вопросу и снова понимаю, что мои замыслы никому кроме меня не исполнить. Ведь только я проходил в университете курс древней истории Руси и помню, что в конце лета именно этого года новоявленный король Литвы Миндовг будет убит в результате заговора своего племянника Тройната и князя Довмонта.

Тройнат сейчас в Мозыре, князь Довмонт с войском на подходе, и у меня в голове постоянно крутится мысль, что я упускаю шанс избежать кровопролития.

«Но как⁈ — Снова и снова прокручиваю варианты. — Согласно летописям, эти двое внезапно развернут свое войско и неожиданно нападут на ничего не подозревающего Миндовга. Тут, надо сказать, поводов для этого у обоих предостаточно. Одно только то, что Миндовг отобрал у Довмонта молодую жену и женился на ней сам, уже того стоит, а там еще и по мелочи претензийхоть отбавляй!»

Что это мне дает и как максимально выгодно использовать свои знание? Краеугольный вопрос, не дающий мне покоя с того момента, как я попал в это время. До сих пор мне, вроде бы, удавалось находить правильное решение, а в этот раз я что-то завис.

«Предупредить Миндовга, — вновь начинаю по уже пройденному кругу, — а зачем? Миндовг мне не нужен! Его смерть на какое-то время принесет в Литву смуту и раздоры, что мне только на руку. Не предупреждать, а, наоборот, предложить свою помощь заговорщикам? А она им нужна⁈ У них под рукой почти восьмитысячное войско. Хватит, чтобы убить одного человека!»

Задумавшись, пропускаю момент, когда Иргиль открыла глаза, и неожиданно натыкаюсь на ее пристальный взгляд.

— Если оба варианта не годятся, то верный, скорее всего, где-то посередине! — Звучит ее грудной голос, и мягкая улыбка ложится на ее губы.

В этот момент я ловлю себя на мысли, что это именно то, что ускользало от моего внимания.

Часть 1

Глава 10

Конец июля 1263 года

Шатер поставлен ровно посредине между двумя боевыми порядками. Его полотняные стенки скручены в рулоны и подвязаны к верхней части опорных столбов, дабы всем участникам было видно — внутри нет засады. Мы с Калидой подъехали первыми, но ждем в седле, пока литовские парламентеры не остановятся напротив. Затем мы все вчетвером спешиваемся и, демонстративно сложив оружие на земле, проходим под навес.

Внутри заблаговременно расставлены четыре кресла, но прежде чем сесть, бросаю еще один взгляд на боевую линию противника. Литовская конница выстроилась на склоне пологого холма, заняв всю его восточную часть вплоть до кромки леса. Пехота же плотной массой стоит западнее, прикрыв свой фланг извилистой речушкой Тур. Пространства для атаки почти четырехтысячной конной лавы здесь более чем достаточно, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, литвины делают ставку на свою панцирную кавалерию. Пехота лишь для внушительности да общей массы.

Непроизвольно оборачиваюсь и сравниваю увиденное с своим войском.

Корпус Соболя застыл в боевом порядке на противоположном холме. Впереди цепочка стрелков, за ними линия боевых фургонов, пикинеры и алебардщики. Все как обычно и ничего нового! Для моей пехоты встретить атаку конной лавы дело привычное. С насыпанного вала в сторону противника смотрят веретена почти тридцати баллист и жерла четырех пушек. Конный полк Бо’яна Руди на правом фланге, за линией пехоты.

Литва с нашей тактикой знакома не понаслышке. Били мы их неоднократно, но, видать, наука не в прок пошла, раз они собрались вновь взламывать наш строй кавалерийской атакой.

«А с другой стороны, — мысленно ставлю себя в положение противника, — куда им деваться. Их тяжелая конница — главная ударная сила! Она во всех других боях приносит им победу, так почему же здесь надо отступать от правил!»

С этой мыслью усаживаюсь в кресло и встречаю взгляд Нальшанского князя Довмонта.

«По той истории, что я когда-то учил в университете, этот человек вскоре должен стать легендой и героем земли Псковской. — С интересом всматриваюсь в широкое открытое лицо. — Интересно, кем он станет сейчас, когда ситуация на земле так сильно изменилась. Посмотрим!»

Пока я занимался отвлеченными размышлениями, другой литовский парламентер, князь Тройнат с подозрительным видом осмотрел витую спинку и ножки кресла, а затем с осторожностью опустился на него, явно не доверяя прочности изделия.

— Изящество не всегда признак слабости! — Отвечаю на настороженность литовцев открытой улыбкой. — Порою тонкое кружево крепче толстого каната!

Тройнат лишь жестче сжал челюсти и отреагировал на мою сентенцию буквально.

— Что-то я таких кружев не встречал!

Пропускаю подспудную агрессию мимо ушей и все также держу на лице улыбку.

— Чем бы не закончилась эта встреча, господа, я хочу сказать, что рад нашему личному знакомству. Молва о подвигах Нальшанского князя и твоих, Тройнат, дошла до самых отдаленных уголков земли Русской.

Великая сила неприкрытой лести сделала свое дело и в этот раз. Мрачные морщины на лицах моих литовских визави разгладились, и Тройнат даже позволил себе двусмысленную похвалу в мой адрес.

— О тебе, консул, мы тоже наслышаны… — Он многозначительно замолчал, и повисшую фразу за него закончил Довмонт. — Тока след твой на Литве все больше кровью стелется!

По этой части я мог бы с ними поспорить. Не я на Литву ходил, это они на Русь свои лапы жадные протягивали, а за то, что монголы на их земле сотворили, мне тем более отвечать не пристало.

В общем, можно было бы и поспорить, но не за этим я позвал их на переговоры, поэтому вновь делаю вид, что не слышал злой иронии, прозвучавшей в словах Довмонта.

Шатер мой, инициатор переговоров тоже я, поэтому считаю себя здесь хозяином и все с той же открытой улыбкой предлагаю гостям для начала выпить, но те отказываются наотрез. Я могу их понять, в литовской политике отравить или зарезать на переговорах дело обыденное.

«Таковы реалии борьбы за трон на Литве. — Усмехаюсь про себя. — Яд и предательство там самое ходовое оружие!»

Отказавшись от угощения, Тройнат сразу перешел к делу.

— Зачем ты звал нас⁈ Мы языком болтать не привычны, коли уж судьба свела наши пути, то пусть оружие рассудит кто прав!

Сказано красиво, но в отличие от гостей я никуда не спешу, о чем и заявляю прямо.

— Зачем торопиться, господа! Пустить кровь друг другу мы всегда успеем. Давайте лучше обсудим то, что я мог бы вам предложить взамен этого городка. — Кивком головы недвусмысленно показываю в сторону виднеющихся стен Мозыря.

Довмонт торговаться не настроен и отрезает сразу.

— Этот город наш, и мы его тебе не отдадим.

Тройнат не так категоричен, мое предложение если и не заинтересовало, то заинтриговало его точно.

— Подожди! — Останавливает он своего партнера. — Давай послушаем, о чем это русс толкует.

Он вскидывает на меня хитрый взгляд.

— Ну, и сколько же ты готов уплатить за такой крепкий город, как Мозырь⁈

То, что литвин назвал нищий городишко крепким городом, говорит, что он уже начал торговлю. Я же, наоборот, торговаться не собираюсь.

— Платить кому-либо не в моих привычках, — говоря, снимаю улыбку с лица. — то, что я хочу вам предложить, гораздо ценнее денег.

— И что же это⁈ — Не сдержавшись, кривит губы Тройнат.

Дав их любопытству разгореться, отвечаю без тени улыбки.

— Ваши жизни, господа!

Такой поворот заставляет Тройната оскалиться.

— Ты сначала возьми их, а потом…

Обрываю его, не давая закончить.

— Не я, Миндовг возьмет! — В наступившей гробовой тишине продолжаю. — Ведь король Миндовг не пощадит вас, когда узнает что вы затеяли!

— О чем это ты, русс⁈ — Мгновенно напрягся и Довмонт.

Я же как ни в чем не бывало делаю невинное лицо.

— Как о чем, о заговоре, конечно!

Как ни старались мои оппоненты, но сдержать обмен изумленно-испуганными взглядами им не удалось. Из чего заключаю, что моя мысль на правильном пути. Заговор точно есть, и эти двое решились на убийство короля.

Еще со времен борьбы за Полоцкое княжество при дворе Миндовга у меня есть свой человек. В начале года его донесение подтвердило мне то, что я уже знал из учебников истории. После смерти жены Миндовг не нашел ничего лучшего, как жениться на ее родной сестре, и то, что она уже замужем за Нальшанским князем Довмонтом, его не остановило. Отобрав жену у одного из своих верных вассалов, он не угомонился, а прилюдно оскорбил еще и своего племянника Тройната, обвинив его чуть ли не в измене.

Тогда, иронично усмехнувшись, я лишь подивился умению короля Литвы заводить себе «друзей», а вот когда началась замятня с Мозырем, я, конечно же, вспомнил оба этих случая. Как вспомнил и то, что я знал из своего университетского прошлого — убийство Миндовга его обиженными родственниками произойдет пятого августа 1263 года.

Ныне уже на пути к Мозырю пришло еще одно донесение из Литвы. В нем говорилось, что Миндовг с малой дружиной и малолетними детьми направляется в Новогрудок и будет там к началу августа. Сопоставив все известные мне факты, я пришел тогда к однозначному выводу — трагедия произойдет именно там, в Новогрудке.

Поэтому сейчас, выждав театральную паузу, произношу так, будто мне доподлинно известны даже малейшие детали заговора.

— Миндовг с малой охраной прибудет в Новогрудок к началу августа, значит, вам надо поспешать. Две седмицы срок небольшой, а другого такого удобного случая, вряд ли, представится!

Тройнат первым справился с минутным замешательством.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, Фрязин, но что бы там ты не мнил себе, это наше дело и тебе, чужаку, в него лезть не след!

— Так я и не лезу! — Демонстративно пожимаю плечами. — Зачем мне это⁈ Я просто прикидываю, как сторонний наблюдатель, что будет, если Миндовг вдруг узнает о готовящемся покушении. Он ведь не простит! Не такой он человек! И то, что он непременно докопается до того, кто является душой и мозгом этого заговора, думаю, вы и без меня знаете.

Мои литовские гости-противники молчат, и я издевательски продолжаю:

— Миндовг начнет собирать против вас войско, и вот тогда вам непременно потребуются все ваши воины, а тут опять незадача. Ведь сегодня на этом самом поле вы задумали угробить львиную долю своих дружин в споре за ненужный вам городишко! И ладно бы, действительно, было что-то стоящее, а то ведь и городом то не назовешь, так селище никчемное.

Мой тон задел Довмонта за живое, и он отрезал со свойственной ему прямотой.

— Говорили мне, что ты змей хитрый, а теперь я сам в этом убедился! Тока ты нас не проведешь и на испуг не возьмешь! Нету никакого заговора и быть не может, а все слова твои — полная лжа!

— Ладно! — Недоумевающе развожу руками. — Как скажете! Тогда и говорить не о чем!

Чуть приподнимаюсь, но тут же сажусь обратно, словно вдруг вспомнив.

— Значит правдивы слухи-то, а я все не верил! Не зря, знать, люди болтают, что князь Довмонт утерся, когда Миндовг жену у него забрал. Забрал как у смерда безродного! — На блеснувшую молнию в глазах Довмонта сокрушительно качаю головой. — Да кто ж в такое поверил бы⁈ Чтобы легендарный герой спустил подобное оскорбление! Да нет! Такое никому не прощается, даже королю!

Смотрю, как напрягся от еле сдерживаемого гнева Нальшанский князь и как впились в подлокотник его побелевшие пальцы. Понимаю, что играю с огнем, но игра стоит свеч! К тому же, даже не оглядываясь на Калиду, знаю, что тот также следит за «нашими друзьями» и готов к любому повороту событий. Его правая, открытая придирчивому взгляду, ладонь сдвинулась поближе к спрятанному в кобуре подмышкой кинжалу.

Довмонт таки совладал с гневом, а я уже обращаюсь к Тройнату:

— Сегодня у меня сплошное разочарование! Услышав о заговоре, я сказал своим людям: «Эти герои достойны уважения. Они не прощают обид даже королю!» А ведь обида тебе, Тройнат, нанесена, да не просто так, а прилюдно! Люди же видят, уж коли Миндовгу не терпелось, он мог объясниться с глазу на глаз, не вынося сор из палат, а он — нет! Он пожелал всем показать, кто он и кто ты, Тройнат! Он высмеял тебя перед всеми, назвал тебя глупцом, прямо обвинил в разгроме под Венденом.

Не выдержав, Тройнат в гневе вскочил с кресла, но перед ним тут же выросла мощная фигура Калиды. Я вижу, что у литовцев тоже припрятано оружие, но они его пока не достают, значит, еще не все кончено и продолжение разговора будет.

Рука Калиды уже рванулась к рукояти кинжала, но я опережаю этот порыв.

— Не будем ссориться, господа! Ведь впереди у нас бой! — Улыбнувшись, обвожу рукой будущее поле битвы. — Там вы сможете поквитаться за все, а пока я призываю вас отнестись к моим словам разумно. Разве все, что я сказал, неправда⁈ Разве я соврал хоть в одном слове⁈

Мой взгляд устремляется к лицам литовцев.

— Говорите! Ежели так, то я готов ответить кровью!

Оба литвина молчат и даже друг на друга не смотрят. Это хороший знак, и я перехожу к тому, ради чего собственно эти переговоры и затеяны.

— Хотите вы убить Миндовга или нет, не мое дело! По мне, так каждый достоин той участи, что отпускают ему боги! Очевидно, что Миндовг к старости слегка тронулся рассудком, и, к примеру, ты, Тройнат, на престоле литовском смотрелся бы куда выгодней. Это мое личное мнение! — Делаю паузу и обвожу своих слушателей многозначительным взглядом. — Но если вы к нему прислушаетесь, то обещаю, никаких препон вам чинить не буду, а наоборот, всеми силами поддержу тебя, Тройнат, ежели дело ваше обернется удачей.

Несмотря на многословие, это вполне конкретное предложение, и мои литовские оппоненты это понимают, о чем говорят их мрачно-задумчивые лица. Им есть из чего выбирать. Либо принять на себя гнев и месть Миндовга, а в том, что тот долго разбираться не станет и безоговорочно поверит любому доносу, они не сомневаются. Либо уступить мне Мозырь и получить в благодарность не только мое молчание, но и возможную помощь в дальнейшем. В том же, что она будет не лишней, у них тоже сомнений нет, ведь за смерть отца захочет поквитаться его старший сын Войшелк, с которым обязательно придется выяснять отношение на поле боя.

Все эти сомнения я читаю в глазах литовцев, храня на лице полную невозмутимость. Конечно, мне выгодней, если эти двое примут мое предложение. Тогда, кроме никчемного городка Мозырь, я получу свару за престол в Литве и, соответственно, долгосрочную возможность влиять на политику литовского двора.

«Разделяй и властвуй! — В ожидании ответа позволяю себе немного иронии. — Полностью поддерживаю принцип Хаммурапи. Пока литовские князья дерутся между собой, им не по силам будет зариться на русские земли!»

Тяжелое молчание длится довольно долго, но вот, наконец, еще один перегляд литовцев заканчивается словами Тройната.

— Так чего же ты хочешь, консул⁈

Встречаю одобрением желание моих оппонентов перейти к конкретике.

— Всего-то малость! — Вновь одеваю на лицо радушную улыбку. — Вы сейчас разворачиваетесь и уводите свое войско. Что вы там будете делать дальше, меня не касается, но обещаю, едва ты, Тройнат, оденешь корону Великого князя Литовского, как я признаю тебя законным правителем и окажу любую помощь, коли попросишь!

Теперь литовцы думают недолго. Они уже все решили и хотели лишь услышать от меня подтверждение своим умозаключениям. Потому, едва я закончил, как Тройнат поднялся и протянул мне свою широкую ладонь.

— Лады, договорились, консул!

Протягиваю ему руку, и, пожимая ее, Тройнат все-таки не упускает возможность узнать то, что его до крайности интересует.

— Может скажешь, как ты узнал о заговоре? Кто проболтался⁈

В ответ растягиваю губы в хитроумной усмешке.

— А я и не знал! Вы мне сами только-что все рассказали!

В глазах литвина вспыхнуло бешенное пламя, но он сдержался и лишь наигранно рассмеялся.

— Вот ты ж, змей! Провел нас…!

На это я отвечаю молчанием, пусть думают что хотят, любая версия пойдет мне в плюс.

Вслед за Тройнатом мою руку жмет и Довмонт. Он тоже качает головой.

— Обещаю, в следующий раз тебе так просто обмишурить меня не удастся!

На это я тоже не отвечаю, храня на лице все то же многозначительное выражение, мол, посмотрим, чего зарекаться!

Мигом вскочив в седло, литовские князья помчались к своему войску, а я не тронулся с места, пока не увидел, как сначала развернулась конница, а вслед за ней начали отходить и пехотные полки.

Повернувшись к Калиде, я впервые за последний час искренне улыбнулся.

— Ну скажи, неплохо мы их сделали!

* * *

В думной палате княжьего терема тесно и душно. В небольшую по размеру горницу набилось все боярство города Мозырь. Со всех сторон на меня сыпятся вопросы.

— Как с городом решать будешь?

— Кто топерича будет княжить у нас? Сам али кого поставишь?

— Кого из бояр в думу возьмешь? Своих приведешь али из наших?

Я молча жду, когда активность собрания поутихнет, но то, что бояре не выпендриваются, а хорошо понимают, кто тут диктует правила, уже хорошо.

«Ясность ума, — иронизирую про себя, — залог правильных решений!»

Поднимаю руку и, дождавшись тишины, начинаю говорить:

— Не будет у вас отныне князей! С сегодняшнего дня город Мозырь со всею прилежащей к нему землею вступает в Союз городов Русских.

— Это как же⁈ — Растерянно доносится с боярских лавок. — Как же без князя-то⁈

Вслед за этим, в меня летит множество таких же вопросов, а я в этот момент думаю о том, что впервые принимаю в Союз город не по воле местной аристократии, а своим авторитарным решением.

«А что делать⁈ — Устало вздыхаю про себя. — Ну нету у меня сил с ними дебаты вести!»

Теоретически можно было соблюсти формальности и предоставить боярам право выбора, вступать или не вступать в Союз. Пошумели бы, поспорили, а потом все равно позволили бы себя уговорить и поступили так, как я бы им «посоветовал». Потому что, какой уж тут выбор, когда все видят чьи воины на улицах и от кого зависит, будет ли город вообще существовать.

Вновь призываю бояр к тишине и бросаю в разгоряченные красные лица.

— Объясняю один раз, так что не орите и слушайте внимательно! Править будет посадник, коего общегородское вече выкрикнет. Дабы он не заворовался, выберете собор уважаемых людей, кои будут законы принимать и дела посадничьи контролировать.

— А кто ж будет град от ворога беречь? — Прерывая меня, с ближнего ряда выкрикнул дородный боярин.

Наградив его суровым взглядом, все-таки отвечаю.

— В городе будет стоять гарнизон Союза, полторы сотни стрелков с воеводой, который до выборов будет представлять власть в Мозыре. За это город будет уплачивать Союзу по пятнадцати Тверских рублей в год за каждого бойца.

Едва я взял паузу, как тут же встрял боярин с худым, почти аскетическим лицом.

— Погодь! А как же мы⁈ — Он зыркнул на меня нехорошим взглядом и обвел взглядом собрание. — Что с боярской думой будет⁈

Перед собранием я провел кое-какую работу и заочно познакомился с авторитетами Мозыря. Этого мой человек описал так, что ошибиться невозможно. Боярин Гавриил Супоня держал город в кулаке и при покойном князе, а уж после его смерти и подавно.

Встретившись глазами с аскетичным боярином, добиваюсь, чтобы он отвел взгляд, и только после этого говорю:

— А что непонятного, Гавриил Еремеич⁈ Разве я хоть словом обмолвился о боярской думе? Нет! Значит не будет боле таковой, да и кому назначать туда думцев коли князя тож не будет!

На эти слова собравшиеся бурно зашумели, но я жестко подавляю недовольство.

— Тихо, господа бояре! Не будет боле той думы, в кою лишь по наследству заходят, в которую тока по старине рода и богатству доступ есть, а будет вам собор, в который народ Мозырьский будет людей избирать. Те из вас, кои достойны будут, думаю, непременно в новый собор попадут, а уж кто народу не люб, то уж извиняй…! Знать, не радел он о благе города раньше, так и ныне неча ему место в соборе занимать!

Ражий боярин, что недавно так бестактно прервал меня, вновь зашелся криком:

— Это что ж, худородные да нищеброды будут меня, боярина родовитого, судить да делам моим цену мерить⁈

Не спешу отвечать на этот выпад, а с интересом обвожу взглядом боярские лица, все ли согласны с крикуном. К своему удовлетворению отмечаю, что большинство орет лишь для вида, больше посматривая на мрачного старца Супоню, а тот пока предпочитает хранить молчание.

Дабы поставить все точки над и, обращаюсь непосредственно к нему:

— Ну, а ты что скажешь, Гавриил Еремеич⁈

Из того, что я узнал об этом старике, я понимаю, что хоть он и порядочная сволочь, но умом и рассудительностью его бог не обидел. Сейчас по его лицу я вижу, что он уже просчитал, какие возможности открывает перед ним новая система. С его авторитетом и деньгами он может не только занять место посадника, но и в собор протащить верных ему людей.

Оценив ситуацию, старый хрен не торопится с ответом, явно, набивая себе цену. Я не тороплю, даже наоборот легкой усмешкой демонстрирую полную уверенность, и она меня не подводит.

Насладившись своим звездным часом, боярин поднялся и огладил соболью шубу.

— Что сказать вам, уважаемые бояре…! — Колючий взгляд старика прошелся по лицам земляков. — Дело говорит тверичанин! Все мы здесь радеем за народ Мозырьский, дак не ему ли и оценку делам нашим давать!

Часть 1

Глава 11

Середина августа 1263 года

Раскинувшийся на правом берегу Днепра, военный лагерь издали смотрится огромным людским муравейником, заполненным беспорядочной суетой. Хотя такое может показаться только на первый взгляд, при более детальном рассмотрении все, кажущееся хаотичным и сумбурным, предстает четким и хорошо продуманным порядком.

Окопанный с шести сторон периметр щетинится частоколом и смотровыми вышками. На всех шести углах в полной боевой готовности стоят баллисты, а каждая из стен расширена под батарею из четырех пушек.

Внутри земляной крепости кварталы армейских палаток разделены прямыми, как струна, улицами, сходящимися к центру, где расположен плац, шатры штаба, командующего корпусом, ну и мой, конечно.

Внутри стен разместился пехотный полк корпуса и обоз, а кавалерия расположилась более вольготно на заливном лугу, давая лошадям подкормиться и отдохнуть после марша. Здесь же, кроме палаток конных стрелков Ивана Занозы, стоят и шатры многочисленных просителей, прибывших как по моему приглашению, так и без оного. Из тех, кто поспешил на встречу со мной по своему смотрению, в первую очередь выделяются богатые шатры Черниговского князя и Смоленского посольства.

С чем пожаловали эти гости для меня не секрет, но желания их мне мало интересны, куда более занятен приезд киевского боярина Кучума. О чем болит голова у киевлян, я тоже догадываюсь, но там есть нюансы.

Я знаю, что далеко не все в некогда стольном граде Киеве довольны правлением Александра Ярославича. Уж больно крут князюшка на суд и расправу. Еще я знаю, что Великий князь Киевский, уехавший просить помощи у Золотоордынского хана Берке, обратно живым уже не вернется. Если верить летописям, то Святой благоверный князь Александр Невский умрет четырнадцатого ноября сего года в городке Городец на обратном пути из Орды.

Это знание наталкивает меня на мысль, что лучшего момента для того, чтобы прибрать к рукам Киев, уже не будет. Сейчас все складывается как нельзя лучше. Вся южная и западная Русь вместе со степями северного Причерноморья ныне под властью Бурундая. После западного похода он здесь фактически независимый хозяин, и Берке даже не пытается это оспорить, понимая, что такой спор чреват для него крайне вероятным поражением в бою. Он предпочитает дождаться, когда время и судьба все решат самостоятельно, иными словами, когда чертовски старый по нынешним временам Бурундай сам отойдет в мир иной.

У меня есть источники в кочевье Бурундая, и они доносят, что Великий полководец сильно сдал в последнее время и много болеет. Из прошлой жизни у меня нет точной информации, когда Бурундай умрет, но по косвенным данным, я могу судить, что это произойдет либо в конце этого года, либо в начале следующего. Это еще один повод, почему именно сейчас следует браться за Киев.

И наконец, есть еще и третий немаловажный аргумент в пользу присоединения Киева к орбите моего влияния. Заключается он в том, что после возвращения из Западного похода оба князя — Киевский Александр Ярославич и Галицкий Даниил Романович — всеми правдами и неправдами мешают мне расширяться на юге.

Дело в том, что, заселив пленниками из Европы пустующие земли на севере Черниговского княжества, я не остановился, а двинулся дальше на юго-восток, осваивая под прикрытием новых крепостей черноземы некогда Новгород-Северского княжества. Для этого показавший себя отличным организатором Куранбаса был оставлен на юге моим специальным представителем по делам переселенцев.

Смеюсь, конечно! Так бы его назвали в веке двадцатом, а ныне он всего лишь скупщик живого товара. После окончания Западного похода поток рабов с Европы сильно поредел, но не усох окончательно. Храбрые батыры Бурундая продолжили набеги на земли Галича, Венгрии и королевства Польского, а Куранбаса продолжил скупать у них пленников.

Купленных людей перегоняли на север и селили на моих землях в Черниговщине и Новгород-Северском княжестве. Вот тут-то я и столкнулся с административным беспределом обоих князей.

Поскольку торная дорога от кочевий Бурундая на север проходила через их земли, то они не преминули наложить грабительские транзитные пошлины на проход караванов с моими невольниками. И ладно, если бы они этим ограничились, но нет, мне все чаще стали приходить жалобы на случаи открытого вымогательства, а то и прямого нападения на караваны. Причем с молчаливого одобрения старших, на подвиги потянуло и младших князьков. Всякая шелупонь и даже наместники с воеводами мелких городков обнаглели до того, что тоже не стеснялись запускать руку в мой карман.

С этим надо было что-то делать! Наезжать на Галич и Волынь у меня интереса пока нет, но вот приструнить амбиции Киева руки у меня давно чешутся. Инцидент с Мозырем пришелся как раз кстати, чтобы двинуть ударные силы на юг, не вызывая больших подозрений. Что я и сделал, а после установлении власти Союза в Мозыре корпус Соболя спустился по течению Припяти до самого Днепра, где и встал лагерем. Официально присутствие войск Союза здесь на южных рубежах оправдывалось защитой моих новых земель от набегов степных грабителей, не слушающихся ни Берке, ни Бурундая.

Брать Киев на щит в мои планы не входило. Я рассчитывал на поддержку разумных сил изнутри и взятие города без крови и разрушений. Для этого и была нужна остановка. Во-первых, чтобы панические настроения в Киеве, вызванные моим движением на юг, поуспокоились, а во-вторых, те, кто поумней, смогли бы получить от меня гарантии безопасности за свою лояльность.

Нынешний расклад сил и мое знание судеб центральных фигур этого времени давали мне значительную фору. Я мог позволить себе подождать, когда созревшее яблоко само упадет мне в руки. Особенно теперь, когда заключенная с литовскими заговорщиками сделка еще больше склонила ситуацию в мою пользу.

Заговор против Миндовга точно в согласии с летописью завершился убийством первого и последнего короля Литвы, вместе с его малолетними детьми. Великим князем литовским объявил себя Тройнат, а старший сын Миндовга Войшелк сбежал на Волынь искать помощи у своего друга и Галицкого наследника — Шварна Даниловича. Тот, я уверен, обязательно подсобит другану, ведь отчего ж не подсобить, коли дело такое выгодное. Я же помогу Тройнату удержать трон, и на западном фланге Союза городов Русских надолго все будут при деле! Ни у кого не останется ни свободного времени, ни сил, дабы вступиться за сирот и наследников Киевского княжества.

Правда, пока еще никто не догадывается, что Великий князь Киевский не вернется домой живым, даже наоборот, Киев ждет его возвращения с воодушевлением. Поговаривают, что Александра Ярославича очень хорошо приняли в Золотой Орде, и Берке вручил ему ярлык на Мозырь для его среднего сына Дмитрия.

Шорох откинутого полога заставляет меня отбросить свои размышления и поднять глаза на застывшего у входа Прохора.

Мой вопросительный взгляд безмолвно спрашивает: «Чего тебе?», и тот, кивнув себе за спину, басит:

— Там это, посланник от Черниговского князя пришел, все спрашивает, когда ты сможешь принять господина его.

Не отвечая, продолжаю вопросительно смотреть на своего секретаря, мол, это все или еще что есть⁈

Подумав, Прошка все-таки посчитал своим долгом напомнить.

— От Смоленского князя тож посол с утра сидит, боярин Киевский опять же ждет. Еще купец персидский ожидает, и…

На этом я обрываю Прохора.

— Что за купец⁈ Чего раньше молчал!

Все ранее перечисленные были из числа ожидаемых. Княжьих посланцев я «мариновал» специально в отместку за хитрожопость. Когда их под Мозырь звали, они, видите ли, не смогли прибыть. Ну, так пусть сейчас подождут, глядишь, поумнеют!

Кроме княжих посыльных, у меня в приемной постоянно ожидали еще десятки посетителей. Эти в большинстве своем из разряда просителей и жалобщиков. Все они уже чертовски меня достали! Народу страдающего на юге не перечесть, всем не поможешь, но персидский купец меня заинтересовал. Не скажу, что такие гости совсем уж редкость на Руси, но два года войны между Берке и Хулагу сильно ударили по торговле, и Иранских купцов уже давненько не видели в Твери.

«Это ж каким ветром занесло бедолагу аж к верховьям Днепра⁈» — Усмехнувшись, киваю Прохору.

— Зови этого персидского купца, посмотрим, кто таков!

Прошка исчез за пологом шатра, но через минуту вернулся, пропуская вперед человека в ярко малиновых шароварах и длинном шелковом халате.

«Что за клоун такой? — Не могу удержать издевку и ощущение, что знаю этого человека. Напрягаю память, и слово 'клоун» будит воспоминание. Днепровская степь, посольство Батыя к Ярославу Киевскому, и разодетый в яркие шелка клоун достает меня вопросами.

— Неужто не узнаешь, Фрязин? — Произносит незнакомец на фарси с ярко-выраженным хорезмийским акцентом, и я радостно вскрикиваю.

— Фарс-аль-Хорезми! Какими судьбами? Откуда?

Довольный тем, что его узнали, гость кланяется в ответ, а я, действительно, рад видеть этого разряженного хорезмийца. Совершенно искренне и без всякого подтекста! Ведь он отождествляет собой мою молодость, и первые наполненные тревогами дни в этом новом мире. Последний раз я видел его уж и не припомню точно когда. Очень давно, лет десять назад, а может и больше!

«Он приезжал с посланием от Турслана Хаши. — Подсказывает мне память, и в мозгу тут же щелкает. — Вот оно в чем дело! Мой старый „добрый друг“ Турслан решил напомнить о себе. Интересно, зачем⁈ Старина Турслан Хаши никогда и ничего не делает просто так!»

Усаживаю гостя, знаком показываю Прошке, мол, неси настойки, закуски! Не видишь, дорогой гость приехал!

Прохор уже и сам все понял. Через минуту в шатер просочился слуга с подносом, и на столике появились фрукты, засахаренные орехи и сыр. Из запотевшей бутылки он разлил крепкую темно-бордовую жидкость в две стеклянные стопки, и я произнес тост на чистом фарси.

— Давай выпьем за тех, кого на пути к цели не останавливают ни расстояния, ни время!

Хорезмиец признательно склонил голову, но сделал попытку отказаться.

— Я очень благодарен тебе, Фрязин, но ты же знаешь, аллах запрещает правоверному пить вино.

Растягиваю губы в улыбке, мол, о чем ты…?

— Мой дорогой Фарс, тож говорится о хмельном напитке из винограда, а этот нектар сделан из отборнейшего зерна! Так что можешь пить спокойно, твой бог возражать не будет!

Молча обдумав отговорку, хорезмиец нашел ее убедительной и поднял стопку.

— За встречу, старых друзей!

Выпив, откидываюсь на спинку кресла и поднимаю внимательный взгляд на гостя, мол, я рад встрече, но понимаю, что ты проделал такой длинный путь не ради того, чтобы поболтать со мной.

Фарс оценивает мой намек правильно и начинает говорить по делу:

— Мой господин и твой старый друг, Турслан Хаши, также передает тебе свои наилучшие пожелания!

Я давно ничего не слышал о Турслане и знаю лишь, что с приходом к власти Берке ему пришлось бежать из Сарая. Поэтому сейчас с интересом воспринимаю новость.

— И где же ныне благородный Турслан-Хаши нашел пристанище? Все ли у него в порядке?

В двух словах, не сильно распространяясь, хорезмиец рассказал мне о том, что Турслан сильно поднялся за время правления Боракчин-хатун, а как известно, чем выше взлетаешь, тем больнее падать. Рассчитывать на милость нового хана ему не приходилось, и потому Турслан бежал из Сарая, не дожидаясь прихода Берке. Ему повезло больше, чем бывшей ханше, и он благополучно добрался до Ирана. При дворе ильхана Хулагу его приняли благосклонно и даже дали доходное место, но вот беда, Хулагу нынче сильно хворает и над головой Турслана вновь начали сгущаться тучи.

— Ты же понимаешь, Фрязин, — закончил свой рассказ хорезмиец, — если Хулагу умрет, то очень важно уже сейчас знать, кто из наследников займет трон? Турслан-Хаши не может позволить себе ошибиться во второй раз!

Понимающе улыбнувшись, пожимаю плечами.

— Я полностью согласен с тобой, мой дорогой друг, вот только чем же я могу помочь уважаемому нойону?

Я прекрасно понимаю чего хочет от меня Турслан, и помочь ему мне совсем не трудно. Историю династии Хулагуидов, как и историю Ирана, я знаю лишь в общих чертах, но и этого достаточно, чтобы с уверенностью назвать имя того, кто наследует трон после смерти Хулагу. Я могу это сделать прямо сейчас, но вопрос, хочу ли⁈ Как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь! Прося меня об услуге, Турслан наверняка подумал о том, что может дать мне взамен, и, прежде чем пойти ему навстречу, я хочу знать, насколько ценной будет его помощь. Теперь, когда Турслан уже не важная шишка в иерархии Золотой Орды, я пока не вижу, какую реальную пользу он может мне принести.

Учить торговаться Фарса-аль-Хорезми не надо, это искусство у него в крови. Он с первого же слова почувствовал, о чем я, и расплылся в ответной улыбке.

— Не прибедняйся, многоуважаемый Фрязин, весь мир знает о твоих уникальных способностях и талантах. Из бедного странствующего монаха ты поднялся до таких высот, что сейчас в твоих руках судьбы царств и народов!

С усмешкой машу на гостя рукой.

— Полноте, Фарс, какие высоты! Прошу тебя, не трать на меня свое красноречие, лесть не тот ключ, что открывает мою душу!

Я говорю на фарси, и закон общения на этом языке вынуждает меня быть многоречивым и патетичным.

Хорезмиец воспринимает это как должное и в сладкоречивости готов дать мне сто очков вперед.

— Ты, как и положено великим, скромен, многоуважаемый Фрязин, но слова твои источник мудрости. Я не буду рассыпаться зернами лести, а скажу тебе прямо… Так, как велел передать многомудрый Турслан Хаши. За твою услугу он ответит услугой! Когда ты ни попросил и о чем бы ты не попросил!

Слова хорезмийца о любой ответной услуге неожиданно наводят меня на мысль, что это как раз то, чего мне не хватает в будущем раскладе Золотоордынской партии. Усадить малолетнего хана на трон можно, но вот удержать его на взятой высоте будет ох как непросто! Тут Боракчин была права, для удержания трона одной силы будет маловато, необходимо еще и признание. В первую очередь признание авторитетами монгольского мира преимущественного права моего ставленника перед другими претендентами.

«Допустим, Хубилая в далеком Каракоруме можно будет подкупить вассальной присягой и признанием его власти. — Быстро прикидываю про себя. — Только вот Хубилай далеко, пока туда-сюда пройдет год, а может и два, за это время много воды утечет. А вот если право моего ставленника признает ильхан Ирана, то это уже другое дело. Боракчин устами своего сына пообещает ему отдать Азербайджан, за который он уже четыре года сражается с Берке. После такого подарка ильхан непременно поддержит ее сыночка — Туда-Мунке!»

Комбинация еще раскручивается в моей голове, но мне уже понятно, что для ее реализации мне нужен верный человек при дворе ильхана. Кто-то же должен будет донести мои предложения до его ушей.

«Так вот же он, — смотрю на Фарс-аль-Хорезми и вижу нойона Турслана Хаши, — сам идет ко мне в руки!»

Пока эти мысли роятся в моей голове, я храню на лице бесстрастное выражение, а вот мой собеседник, явно, нервничает. Фарс и раньше не отличался выдержкой, а сейчас так прямо весь издергался.

— Ты пойми, Фрязин, у Хулагу только от основной жены Докуз-хатун пять сыновей, да еще с десяток наберется от прочих, не считая наложниц. Хулагу выбрал наследником старшего сына, но Абака-хан слишком мягок, не интересуется государственными делами, а что самое печальное, его не уважают в войске. Что, если он не удержится на троне⁈ Можно ли с уверенностью ставить на него или, может быть, лучше на Юшумута? А может, Тарагай?

Мой гость с потаенной заискивостью смотрит мне прямо в глаза, и я понимаю, что Фарс тоже очень боится возможной осечки. Там, на Востоке, если уж начинают зачистку родни, то режут всех без разбора, руководствуясь лишь одним принципом: «Кто был не с нами, тот против нас!»

«Турслан мне еще пригодится! — Решаю я однозначно. — Жаль только, что гарантией служит всего лишь слово хорезмийца. Если припрет, то потом Турслан легко отопрется, но будем надеяться, что монгол сдержит слово. Раньше, во всяком случае, он словом своим не бросался!»

Молчание затягивается, и мой гость делает еще одну попытку.

— Ты не сомневайся, Фрязин, Турслан Хаши слову своему верен. Да, ты это и сам знаешь!

Соглашающе киваю головой.

— Конечно, мой дорогой друг! Знаю и ни минуты не сомневаюсь в слове уважаемого Турслана Хаши. Раз он сказал, что выполнит любую мою просьбу, то так оно и будет!

Фарс успевает быстро поддакнуть, и я продолжаю:

— Будущее трона ильханов видится мне ясно. Проблем с наследованием не будет, и через полтора года в феврале месяце Абака-хан оденет себе на голову корону ильхана.

Я замолкаю, и хорезмиец немного разочарованно выдыхает.

— Вот так вот просто! Ни разбрасывания костей, ни гадания, ни жертвенных животных…!

С усмешкой поднимаю на него насмешливый взгляд.

— Из уважения к тебе, мой дорогой друг, я мог бы исполнить что-нибудь из перечисленного, но, к сожалению, у меня совсем нет времени! Тебе придется просто поверить мне на слово и передать его Турслану Хаши. Дальше уж ваше дело на кого ставить, но когда мое предсказание сбудется, я буду считать свою часть договора выполненной.

Мой жесткий уверенный тон подействовал на хорезмийца, и он тут же начал рассыпаться в извинениях.

— Ну что ты, Фрязин! Я ничуть не сомневаюсь в тебе и твоем даре! Ты много раз доказывал, что никогда не ошибаешься. — Прижав руки к груди, он поднялся. — Ты дал моему господину то, что он просил, и он никогда не забудет о твоей услуге. Сейчас же я хочу откланяться и немедленно тронуться в путь. Впереди у меня дальняя дорога, а времени осталось не так много!

Даю ему дойти до порога и останавливаю у самого полога шатра.

— Еще одно, мой дорогой друг!

Фарс замирает у входа и поворачивается ко мне с напряженно-вопросительным выражением лица: «Что-то не так⁈»

С улыбкой встречаю настороженный взгляд.

— Передай Турслану, что в год смерти Хулагу вновь начнется война с улусом Джучи. Темник Ногай с войском вторгнется в южный Ширван в середине лета.

По вспыхнувшему в глазах хорезмийца алчному блеску вижу, что он понимает, насколько важной информацией я только что поделился и какие дивиденды она может принести его господину.

Дав ему переварить услышанное, продолжаю:

— Считай это моим подарком Турслану! Хочу, чтобы у него все было хорошо и он занял самый высокий пост у трона нового ильхана Абаги!

Часть 1

Глава 12

Конец августа 1263 года

Поднимая сноп брызг, десяток всадников пересек брод и на полном скаку взлетел на вершину холма. Прищурившись на солнце, слежу за ними и терпеливо дожидаюсь, пока от них приходит сигнал — все спокойно, переправляйтесь!

Калида трогается первым, и я, ткнув кобылу пятками, пристраиваюсь ему в «кильватер». Лошадь послушно идет в воду вслед за мерином Калиды, и наш небольшой караван неспешно переправляется на восточный берег реки Сож.

Рядом со мной трусит рысцой конек Куранбасы, и тот, не переставая, бубнит:

— Вот зря ты это затеял, господин консул! Меня не слушаешь, так Иргиль свою послушай! Не надо самому ехать, я все и так тебе расскажу! Там и смотреть-то не на что, так…

Отключаюсь и воспринимаю голос половца, как белый шум. В таком духе он гундосит с того момента, как мы тронулись из лагеря, и я все еще терпеливо сношу его нытье. Потому как, во-первых, он не так уж и неправ, и с Иргиль действительно дошло чуть ли не до ссоры, а во-вторых, Куранбаса — награжденный мною герой и мне не хочется портить ему праздничный настрой.

Он приехал в лагерь два дня назад прямо с верховьев Днестра, где теперь находится главный невольничий рынок северного Причерноморья. С окончанием Западного похода туда пришлось перебраться из Луцка, потому как оставаться на территории подконтрольной Даниилу Галицкому стало невыносимо. Князь явно спутал наше предприятие с дойной коровой и насел по беспределу. Его тиуны тянули деньги по любому поводу и без оного, и в конце концов Куранбаса не выдержал. Договорившись с тысячником Бурундая Бельбеем, он перенес свою ставку в верховья Днестра, в местечко, которое заплывающие сюда генуэзцы называли Тегеначчо, а ордынцы и местные просто Тигина. Здесь дело сразу пошло в гору, потому как сам Бурундай взял Куранбасу под свое покровительство. Старый вояка отлично понимал, что наличие своего рынка, где войско может обменять захваченную добычу на полноценное серебро, так же важно для независимости его власти, как и само непобедимое войско. До появления Куранбасы полон нужно было гнать на рынки с устойчивым спросом на рабов, а ближайшие места, где таковой имелся, находились далековато. Устоявшийся рынок сложился либо на Волге, в Сарай-Берке или Булгаре, либо в Крыму или Болгарии, а это кроме убытков означало еще и то, что оттуда всегда могли влиять на политику Бурундая, а он этого терпеть не мог.

Спрос, как известно, рождает предложение, и степные батыры с утроенной энергией взялись за ограбление соседних стран. Рейды малых орд начали регулярно опустошать Валахию и Румынию, грабить на Волыни и громить Польские и Венгерские пограничные княжества. Оттуда они гнали полон на рынок Тигины, где Куранбаса долгое время оставался единственным покупателем. Скупая измученных и обездоленных людей, он по возможности их подлечивал, подкармливал, а затем отправлял караванами на север Черниговского княжества, где я заселял пустующие земли от Мозыря до Новгород-Северска.

В общем, благодаря стараниям Куранбасы с юго-западной степи теперь, кроме страшной угрозы, шел и постоянный приток людей так необходимых на разгромленных южнорусских землях. За сие усердие я встретил его как героя. Перед выстроенным корпусом наградил именным оружием, чистокровным жеребцом и тысячью тверских рублей серебром. Созвал на пир всех офицеров корпуса и именитых людей, что были на тот момент в лагере.

Праздник удался на славу, а заодно я совместил приятное с полезным. Черниговский князь и посланник Ростислава Смоленского все еще торчали в лагере, надеясь разрешить вопрос с Мозырем. Оба уже начали терять терпение, и пир послужил прекрасным поводом возобновить диалог. После застолья я переговорил с Романом Михайловичем Черниговским. Поначалу разговор не заладился. Князь настаивал на том, что Мозырь должен отойти ему по праву наследования и мне, как консулу Союза, следовало бы придерживаться законов, а не творить беспредел. Я же после того как ввернул, что свои права надо бы отстаивать с мечом в руке, а не выжидать, чем чужая драка закончится, намекнул, что он может получить отличную компенсацию за Мозырь, ежели поддержит меня в одном деле. На его вопрос, о чем речь, я лишь напомнил ему о городище Остер, что на самой границе Черниговского и Киевского княжеств. Этот городок принадлежал когда-то Чернигову, но Александр Ярославич забрал его под себя.

Роман Михайлович Старый калач тертый и, почуяв выгоду, сразу же сменил свое мнение строго на противоположное. Остер для него был куда предпочтительнее, и он тут же уверил меня, что на него можно рассчитывать.

Практически такой же разговор получился у меня и с посланником Ростислава Смоленского, только вместо Остера я посулил Смоленскому князю вернуть ему его же городок Могилев, недавно занятый литовцами. Посол нашел размен приемлемым и пообещал вернуться с решением князя.

Единственный вопрос, который пока не решился — это Киев. Представитель киевского боярства Кучум с первого же знакомства не внушил мне доверия. Слишком уж ушлый и вертлявый! К тому же за ним не просматривалось лучших людей киевских, да и серьезных мотивов идти против своего князя я тоже у него не нашел. Доверять такому человеку как-то рука не поднималась, и потому я решил подождать приезда гостей посолидней.

Вчера как раз прибыл тот, кого я ждал. Киевский боярин Ярим Истомич был мне давно известен тем, что у него к князю Александру имелся свой счет. Тот его и с поста тысячника подвинул и в порубе держал будто татя лесного. Несмотря на нелюбовь княжью, как мне донесли, боярин своего авторитета в городе не растерял, но сидел тихо и не высовывался.

«Такому человеку есть что приобрести в случае перехода Киева под мою руку, а значит, разговор с ним будет более предметным». — Так я решил для себя и позвал его собой в поездку, дабы не откладывать дело в долгий ящик.

Поездка наметилась невзначай. После хвастовства Куранбасы о том, сколько полона он выкупил и сколько отправил на север, я вдруг вспомнил, что сейчас мы как раз стоим недалеко от полосы моих выморочных земель и лучшего случая посетить их вряд ли представится.

Эта часть границы была в ведении корпуса Хансена, и где-то здесь на реке Терюха он должен был поставить острог, вокруг которого следовало селить выкупленных крестьян. Прикинув расстояние и наличие свободного времени, я решил, а почему бы и не съездить, да не взглянуть, каковы там дела на земле, а не на бумаге.

Ближайший острог Любеч был в трех днях пути, и, не затягивая в долгий ящик, мы выехали на следующий день с рассветом. Калида, конечно же, возражал, Иргиль разозлилась настолько, что вообще перестала со мной разговаривать, но я все-таки настоял на своем. В карете ясное дело по степи далеко не уедешь, поэтому пришлось взобраться в седло.

Сразу признаюсь, Иргиль была права, и первый день дался мне нелегко. Кобыла у меня хоть и смирная, но едва зажившие раны сразу же дали о себе знать. Тело заныло, внутри что-то закололо, в общем еле дотянул до вечера. С утра думал не встану, но, к моей радости, получилось наоборот: организм попритерся, и мне стало немного легче.

Сейчас до острога осталось совсем чуть-чуть, по словам проводника Тимохи, до вечера доберемся. Это может значить все что угодно: и три часа пути, и пять, и черт его знает сколько!

Так долго терпеть нытье Куранбасы в мои планы не входило, и, дабы не обижать друга, нахожу ему дело.

— Давай-ка съезди к дозору, — тыкаю камчой в группу всадников на вершине, — глянь, не видать там уже острог-то⁈

Куранбаса недовольно хмурится, явно, собираясь возразить, но я останавливаю его жестким взглядом.

— Давай, давай, не спорь!

Тот, хлестнув коня, пустил его в галоп, а я наоборот притормозил ровно настолько, чтобы едущий позади киевский боярин поравнялся со мной.

— Жарковато нынче! Да, Ярим Истомич⁈ — Начал я для затравки, и киевлянин поддержал, утирая со лба пот.

— Это точно, солнышко жарит будь здоров!

Наши лошади идут рядом, и я молча поглядываю на боярина, давая понять, что жду от него ответа.

Вчера, на вечернем привале, после того как поели, я вывел его на разговор. Напомнив о том, что род его древний, корнями аж к Рюрику уходит, я посетовал на то, что не по чину и старине относятся ныне к нему в Киеве.

Ярим Истомич с тем согласился, но на мой вопрос, хотел бы он это порядок изменить, отшутился и прямого ответа не дал. Я давить не стал, понимая, что боярин осознает не только ответственность своего решения, но и то, куда может завести нечаянно оброненное слово.

Дальше уже разговор пошел ни о чем, но напоследок я жестко посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Ты, Ярим Истомич, все-таки, не затягивай с ответом. Нет так нет, я неволить не буду! Доброхотов в Киеве у меня хватает.

Поэтому сейчас боярин понимает, чего от него ждут, и на очередной мой взгляд начинает:

— Я на судьбу свою не ропщу, консул! Ежели не по силам станет, то испрошу у Ярославича разрешение и отъеду на Черниговщину или к Даниилу Романовичу. Будет не просто насиженное гнездо бросать, но на измену я не готов! — Он хмуро встретил мой взгляд. — Князь хоть и согнал меня с поста тысяцкого, но я свою клятву защищать народ киевский помню и своей рукой на город войну и разорение не приведу.

«Что ж, достойно!» — Мысленно поаплодировав боярину, решаю зайти с другой стороны.

Не зная достаточно хорошо этого человека, я подготовился ко всем сценариям. Ежели бы он захотел отомстить князю и о месте своем печалился, я бы ему просто предложил помощь, ну а уж коли он честным гражданином и подданным оказался, то и к этому я тоже готов.

Наигранно изображаю легкое удивление.

— Слышу слова мужа праведного, вот только о какой измене и войне ты толкуешь, не пойму!

Брови боярина изумленно поползли вверх, мол, неужто не так понял я тебя, тверичанин⁈

Секундное замешательство, и он уже было открыл рот, но я опережаю.

— Я ведь потому и позвал тебя, Ярим Истомич, что хочу большой беды избежать! Народ киевский только-только обжился, домишками обустроился, а беда уже тут как тут — на пороге!

Боярин недоуменно покачал головой.

— Погодь, о какой беде говоришь? Растолкуй!

— О той, что сыну Александрову Дмитрию тринадцать годков всего. Хватит ли у мальца силенок, чтобы такой город как Киев удержать⁈

Киевлянин зыркнул на меня вопросительным взглядом.

— Пошто Дмитрий, ведь и отец его покамест жив, да и брат старший…

Одеваю на лицо трагическое выражение.

— В этом то и беда, что пока…! — Беру театральную паузу и ошарашиваю боярина новостью. — Знай, Ярим Истомич, что по зиме нынешней к середине грудня месяца Великий князь Киевский Александр Ярославич отойдет в мир иной. Возвращаясь из Орды, умрет своей смертью и до Киева не доедет.

— Ты отколь такое ведаешь⁈ — В глазах боярина вспыхнул недоверчивый огонек, но я не отвечаю на его вопрос и продолжаю.

— Старший сын его, Василий, ныне в Новгороде княжит. Новгородцы его любят, но ни казны богатой, ни дружины сильной у него нет. Не с чем ему в Киев идти, да и не станет он менять сытый Новгород на все еще прозябающий в разоре Киев.

Вижу, что слова мои подействовали на боярина, и он уже начал представлять, какая грызня может развернуться за град Киев, и какие беды это сулит горожанам.

Словно отгоняя злой морок, он мотнул головой и уже зло воззрился на меня.

— Откуда тебе знать про князя⁈ Может ты за нос меня водишь!

На это я отвечаю так, как и всегда.

— Ты, боярин, знаешь, кто я такой⁈ — Дожидаюсь утвердительного кивка и продолжаю. — Значит, ведаешь какая молва обо мне идет! О том, что слово мое вещее, и что ни разу ни в деле, ни в предсказании я не ошибся!

— Слыхал такое! — Пробурчал угрюмо боярин и отвел глаза.

Вижу, что мой собеседник того и гляди уйдет в глухую оборону, и тут же меняю тактику. Привычно одев на лицо радушную улыбку, добавляю в голос вкрадчивость.

— Я ведь вижу, Ярим Истомич, какие мысли у тебя сейчас в голове! Мол, правду языкастый тверичанин болтает али нет, то время покажет, а пока торопиться не след! — Боярин чуть смутился, а я продолжаю давить. — Решение может и неплохое, ежели ты лишь о своем животе думаешь, а коли о судьбе города да народа Киевского переживаешь, то никудышное совсем!

Ловлю на себе гневный взгляд, но ничуть не смущаюсь.

— Тут ведь как! Когда весть о смерти князя все дворы вкруг облетит, большой беды будет уже не миновать! Охотников занять стол Киевский набежит не счесть, и будут они рвать добычу из рук друг друга зло и яростно, доколе вновь город в развалины не превратят.

Нарисовав столь мрачную картину будущего, делаю очевидный вывод:

— Уж коли ты о клятве народу и семье княжеской помнишь, то выжидать и уповать на волю Божию тебе невместно! Ежели город свой хочешь спасти от беды лютой, то надо действовать на упреждение!

— Как?!. — Невольно вырывается у киевлянина, и я тут же пользуюсь его эмоциональностью.

— Путь только один! Не дожидаясь кончины князя, уже сегодня Киеву следует войти в Союз городов Русских, тогда и наследники Александра без удела не останутся, и город устоит, ибо как ни алчны соседи ваши, но супротив Союза пойти побоятся.

Помолчав, боярин бросил на меня испытывающий взгляд.

— Ишь, как ты повернул-то! — Он покачал головой. — Хитро! И вижу капкан расставленный, а как обойти его не разумею!

Я тут же убираю улыбку с лица и становлюсь абсолютно серьезным.

— Я ведь в темную тебя не веду, Ярим Истомич! Готов любой вопрос обсудить заранее и, порешав миром, слово тебе дать, что ничто наш договор не нарушит!

Киевлянин крепко задумался, и я его не тороплю, ибо вижу, такой человек, как этот боярин, уж коли слово даст, то не отступит. Потому пусть подумает, все взвесит, и о чем душа его болит сейчас спросит, а не держит в себе.

Пара минут прошли в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом травы да чавканьем лошадиных копыт. Наконец, боярин поднял на меня взгляд.

— Так кто ж править будет на Киеве⁈

Понимаю, что это такое своеобразное согласие, и не могу удержаться от улыбки.

— Лучшие люди города, коих народ выберет!

Ловлю озабоченность в глазах киевлянина и добавляю то, что он хочет услышать.

— Ну, и Великий князь Киевский, Дмитрий Александрович, конечно!

Произнеся имя среднего сына Александра Ярославича, я вдруг вспомнил о недавнем разговоре с женой и своем обещании подумать о хорошей партии для Катерины.

«Княжичу тринадцать, моей дочери пятнадцать! Почти ровесники! — В сознании начали связываться нити из разных клубков. — Вариант может быть неплохой, и жена будет довольна, и для киевлян дополнительная гарантия!»

Быстро все взвесив, дарю боярину еще одну тему для размышлений.

— Только вот о женитьбе княжича надо бы подумать хорошенько!

Сказав, тыкаю кобылу пятками и оставляю боярина поразмыслить в одиночестве.

Обрадовавшись возможности порезвиться, лошадь сразу же пускается в галоп и через минуту выносит меня на вершину холма. Отсюда с высоты открывается монументальный вид на бескрайнюю степь. До самого горизонта растекается бескрайнее зеленое море, а вершины холмов поднимаются в нем, как гребни пологих океанских волн. Вдали бликует на солнце извилистое русло реки, а в том месте, где оно изгибается петлей, видны стены острога Любеч.

Подъехавший Калида остановился рядом и указал на валы крепости.

— Так что, сначала в острог заедем?

Чуть в стороне от крепости мой взгляд различает соломенные крыши деревни, и, покачав головой, я киваю в их сторону.

— Нет, давай сначала на поселение глянем, а потому уж… — Не договорив, пускаю кобылу вниз по склону.

Часть 1

Глава 13

Конец августа 1263 года

Два десятка убогих полуразвалившихся землянок и заросшая травой нетронутая целина вокруг. Я смотрю на то место, где меня должна была встретить новая деревня с сытыми жизнерадостными жителями, и еле справляюсь с душащим меня гневом.

«Что же это такое⁈ — Мой взгляд еще раз проходится по развалинам и упирается в изможденного старика, сидящего прямо на земле. Направляю кобылу в его сторону, а в голове непрерывно идет анализ царящего вокруг запустения. — На разбойный набег непохоже. Крепость цела, значит, большинство должно было спастись. Что же тогда⁈ Болезнь, мор? Тоже не то! Нет ни кладбища, ни могил. Да и вообще, похоже здесь давно уже никто не живет! Почему⁈ Почему я ничего об этом не знаю⁈»

Успехи последних лет приучили меня к победам, и вот так вот в одночасье столкнуться с провалом? Это обескураживающе! И ведь пока непонятно, это только одно поселение в таком состоянии или в реальности все деревни здесь, на юге, выглядят также, как эта. На бумаге и в отчетах результат был совсем иной.

Кроме злости и бешенства, в глубине души меня грызет стыд. Лесть, слава и собственная гордыня заставили поверить в то, что я выше обстоятельств, и любое дело мне по плечу. И вот! Я смотрю на результат трехлетних усилий и не могу поверить в увиденное.

Мой взгляд яростно хлестнул по лицу Куранбасы. Он — главное ответственное лицо за скупку полона и его перемещение на пустующие земли, но я не спешу разбрасываться обвинениями. Пусть я облажался, пусть «медные трубы» вскружили мне голову, но опыт никуда не делся, и он говорит мне, что торопиться с «казнью» не следует.

"Тем более, что с милостью я, кажется, уже поспешил!' — Мысленно издеваясь над самим собой, спрыгиваю с лошади и подхожу к старику.

Вслед за мной спешивается Калида, охрана и все, кто успел подъехать. Плотной толпой мы обступаем старца, но тот, словно не замечая появившихся чужаков, выглядит совершенно безучастным. Его отсутствующий взгляд на изможденным до крайности лице не смотрит ни на меня, ни на стоящих вокруг людей.

Осторожно трогаю его за плечо.

— Эй, старый! Что-то твоих односельчан не видно! Где они⁈

— А⁈ Чаво⁈ — Приложив ладонь к уху, тот хрипит мне в ответ, и я склоняюсь к его лицу.

— Где все⁈ — Обвожу рукой пустующие землянки.

Старик на миг возвращается в реальность и, проведя взглядом вслед за моей рукой, разом выдыхает.

— Так нету никого!

Я жду продолжения, и он таки добавляет:

— Забрали всех!

— Кто⁈ — Зло вскрикиваю от нетерпения, потому как сейчас не в том состоянии, чтобы вести разговор в таком замедленном темпе.

Ответ приходит вновь с изнуряющей задержкой.

— Дык, откуда ж мне знать!

То ли старик совсем выжил из ума от голода и горя, то ли еще чего, но мне уже понятно — ясности от него не добиться. В голове вновь зароились самые разнообразные объяснения, от набега ордынцев до чумы или какой другой болезни.

Оставляю старика в покое и поднимаю взгляд на Куранбасу. Тот демонстративно-растерянно разводит руками, мол, я ни сном ни духом!

Наступившую грозовую тишину неожиданно нарушает голос проводника Тимохи.

Сдвинув шапку на затылок и настороженно покосившись на Куранбасу, он ошарашивает меня новостью.

— Так это, продали же всех!

— Кто⁈ Кому⁈ — Чувствую, как закипающая внутри ярость рвется наружу, и, еле сдержавшись, повторяю вопрос. — Кто продал?

Почувствовав мою плохо скрываемую злость, Тимоха уже не рад, что встрял, и невольно пятится от меня.

— Дак я что⁈ Я ничего! Кто тут чего мутит, не знаю!

— Ты чего несешь⁈ — Тут же насел на Тимоху Куранбаса. — За языком-то следи!

Обрезаю взглядом возмущение половца и подбадриваю проводника.

— Ты не тушуйся, Тимоха! Давай-ка поподробней и никого не бойся!

Получив поддержку, проводник воспрял духом.

— Я сюда караваны с невольниками вожу. Там завсегда старшим татарин Бейдар. В прошлом годе в эту деревню раза четыре заходили, а по зиме, когда в последний раз сюды полон привели, тута уже приказные от бояр черниговских ждали. Тоды всех пригодных для работы им и продали, а стариков да хворых здесь бросили. Из них тока вон тот дед и выжил!

Перевожу не сулящий ничего хорошего взгляд на Куранбасу.

— А ты что скажешь, дружок мой разлюбезный⁈ Как такое могло случиться⁈

В моем голосе звучит такая неприкрытая угроза, что вокруг Куранбасы тут же образуется пустота. Все стоящие рядом поспешили от греха подальше отодвинуться от провинившегося.

Выпучив глаза, Куранбаса замямлил оправдания.

— Да я знать не знал! Поверь, господин, ни сном ни духом…!

Не найдя ни грамма сочувствия в моих глазах, он вдруг бухнулся на колени и завопил.

— Прости, господин, оплошность мою! Доверился дурным людям, а те и рады! Обманули меня супостаты. Обвели вокруг пальца!

В том, что Куранбасу можно обвести вокруг пальца, я очень сильно сомневаюсь, особенно по части денег. Что-что, а уж считать монеты он умеет, и три года успешной торговли тому доказательство.

Сейчас мне больше всего хочется врезать моему старому приятелю правой в ухо от всей души. Так, чтобы он рухнул кулем на землю и даже на десятый счет не поднялся. Хочется, но я сдерживаю эмоции. Бить на глазах у всех своего доверенного человека — это умаление мне в первую очередь. Мол, у себя под носом вора не увидел, так что уж про другие дела говорить! К тому же, коли Куранбаса виновен, так его не бить, а вздернуть надо на первом же суку!

Вешать старого приятеля мне все же не хочется, но понимание, что людей уже не вернуть, бесит собственным бессилием.

Как могу, пытаюсь мысленно успокоить разбушевавшиеся нервы.

«Может, в отместку пройтись огнем и мечом по боярским усадьбам! А что это даст⁈ Да, ничего! Только всех на Черниговщине против себя настрою. Они в своем праве были, людишек не крали, не с разбоя брали! Они честно уплатили, и с них спроса нет! Спрашивать надо с того, кто эту схему провернул!»

Поднимаю взгляд на далекие стены острога и осознаю простую истину.

«Без одобрения власти какому-то караванщику Бейдару такое было бы не спроворить! Он весь полон, что привел должен был по описи сдать, а принять его следовало коменданту острога. Ибо власть здесь одна — это мой острог и его комендант, Васька Стрый!»

Напрягаю память, пытаясь выудить оттуда все, что я знаю о нем.

«Он из корпуса Эрика Хансена, и его, как и всех, я лично на этот пост утверждал. — С трудом, но все же припоминаю лицо этого капитана. — Да, точно он! Из тверских мещан, закончил Заволжское училище, воевал храбро, живота не щадил, за то и был награжден капитанским званием».

Когда отправлял сюда комендантом, думалось, кто честно сражался, тот и во всех делах будет честен, а оно вон как вышло.

«Видать, не устоял Стрый против дьявольского блеска золотого тельца! — Стиснув зубы, бросаю взгляд в сторону острога. — Не устоял!»

Куранбаса все еще на коленях и, задрав голову, заискивающе смотрит мне в лицо. Полностью игнорирую его мольбы и киваю на него Калиде.

— Этого под стражу, старика накормить… — Мой зло-прищуренный взгляд застывает на стенах крепости. — А я поеду потолкую кое с кем!

Взлетев в седло, пришпориваю лошадку и с ходу бросаю ее в галоп.

* * *

Летит из-под копыт мягкая земля, стелется придорожный ковыль. Привычно пружиня в седле, пролетаю пару верст вдоль реки и, заскочив на крутой берег, осаживаю кобылу у открытых ворот крепости.

Два алебардщика, выставив свое грозное оружие, заступают мне путь.

— Кто таков⁈ Чаго надо⁈ — Орет один, что помладше, а второй уже тянет его за рукав, шипя ему в ухо.

— Сдурел, консула не узнаешь!

Оттянув своего напарника, он вытянулся во фрунт.

— Алебардщик первой роты второго Тверского полка, Ивашка Полоз, — Зычно чеканит он строго по уставу, — приветствует тебя, господин консул!

Позади нарастающе грохочут копыта, и сбоку от меня вдруг взвивается на дыбы жеребец. Плеть Калиды обрушивается на второго бойца, который все еще наставляет на меня алебарду.

— А ну, с дороги! Ты на кого оружье наставил, бестолочь! Запорю…!

Парень ошалело закрывается руками, и, спасая его от плети, я придерживаю разбушевавшегося друга.

— Остынь!

Дорога свободна, а тратить время на разборки я не собираюсь. Вновь пришпориваю кобылу, и та, ошалев от криков и блеска оружия, так рванулась вперед, что я едва удержался в седле.

Пролетев небольшой плац и возмущенно захрапев, она встала у крыльца бревенчатой избы со свежей соломенной крышей. Спрыгиваю с седла и в два прыжка взлетаю на крыльцо. Рванув ручку, врываюсь в сени и в нос сразу же бьет кислый запах браги.

«Все ясно!» — Понимание ситуации лишь добавляет злости, и я ударом ноги распахиваю дверь в горницу.

Маленькое мутное окошко еле-еле освещает дальний угол. Мой взгляд выцепляет сидящего за столом огромного мужика в исподней рубахе. На столешне краюха хлеба, миска с репчатым луком и салом, глиняная кружка. Под столом пузатый бочонок с сивухой.

— Ты кто таков⁈ — Злой пьяно-мутный взгляд уставился на меня. — Как посмел⁈

'Так, оно может и лучше! — Бормочу про себя, понимая, что спьяну и в темноте капитан меня не узнал. — Так-то оно будет правильней!

— Пшел вон, песий сын! — Угрожающе зарычав, Стрый поднялся из-за стола и двинулся в мою сторону. Подпускаю его на дистанцию удара и впечатываю правый хук прямо в квадратный подбородок.

Грузное тело с грохотом валится на пол, а звук ударившегося о доски затылка возвещает о неизбежном сотрясении мозга.

«Это только в том случае, если он их еще не пропил!» — Кривлю рот в саркастической усмешке и подхожу ближе.

К моему злобному удовлетворению капитан очухивается довольно быстро.

Встав на четвереньки и помотав головой словно бык, он бешено захрипел.

— Убьююю!

Не давая подняться, носок моего сапога врезается ему под ребра. Одного удара не хватает, и только со второго туша коменданта вновь валится на пол.

Выдохнув, чувствую за спиной чье-то присутствие. Оборачиваюсь и вижу Калиду с парой стрелков. Все трое застыли в дверях, благоразумно решив не лезть под горячую руку.

«Это разумно!» — Усмехаюсь про себя и подхожу в растянувшемуся на полу коменданту. Жду секунд десять, прежде чем тот снова начинает подниматься. Присев, он вскидывает на меня окровавленное лицо.

— Ты кто⁈ — С трудом произносит он еле шевелящимся языком.

— Не узнаешь⁈ — Еще раз всаживаю свой кулак в его широкую физиономию.

В этот раз получилось не так удачно, и разбитые костяшки отозвались болью. Не обращая внимания, присаживаюсь рядом с лежащим капитаном.

— Это совесть твоя, Стрый, пришла! — Смотрю, как вместе с осмысленностью в глазах коменданта появляется страх.

Он, наконец-то, узнал меня и зашевелил окровавленными губами.

— Господин консул! Капитан первой роты алебардщиков второго Тверского полка приветствует тебя!

С усмешкой поворачиваюсь к Калиде.

— Видал, нашего училища школа! Хошь пьяный, хошь мертвый, а устав у него от зубов отскакивает!

Поднимаясь, киваю бойцам на лежащее тело.

— Приведите его в чувство и ко мне на допрос!

* * *

Я сижу за столом. Рядом Калида и ротный писарь с пером и листом бумаги. Напротив в окровавленном нижнем белье стоит бывший комендант крепости — Васька Стрый. Руки у него по-прежнему связаны, хотя с первого взгляда видно, что отрезвление уже наступило, и в его душе не осталось ничего, кроме стыда, раскаяния и чувства вины.

Поднимаю на капитана жесткий взгляд.

— Лучше все сам расскажи! Поблажек не обещаю, но хоть душу облегчишь!

Шмыгнув носом, Васька утер рукавом потек крови.

— Поблажек не ищу! Уж коль сам виноват, сам и отвечу!

Василий начал сбивчивый рассказ, из которого выходило, что примерно два года назад татарин Бейдар пригласил его на праздник по случаю благополучного завершения очередного перехода. Там он попечалился о нищенском положении сотника и сказал, что может помочь это исправить.

Стрый поинтересовался как, и Бейдар живо обрисовал ему картину. Мол, пару семей из полона продаем, а в бумагу пишем, что умерли от болезни! У ушлого татарина и покупатели тут же нашлись, и вообще все было на мази. Главный аргумент у него был такой — да кто этих людишек считает⁈ Десятком больше, десятком меньше, тверские богатеи не обеднеют, да и разбираться не будут!

Сначала продали пару семей, потом еще пяток. Поначалу татарин даже обещал возместить недостачу следующей ходкой, мол, на разницу в цене прикупит еще рабов, но вместо этого в следующий раз продали уже человек тридцать. Денег у Васьки стало много, но куда их тут тратить⁈ Кроме вина и браги не на что! Да и покоя на душе у коменданта больше не было. В общем запил Васька крепко, чем не преминул воспользоваться хитрый татарин. Капитан подписывал бумаги, не глядя, а вот жителей в деревне больше не становилось. Жадность довела Бейдара до того, что он продал всех, кто был в поселении, и последующий караван тоже продал целиком.

«А чего ж мелочиться, коли есть такой дурень, — меряю бывшего капитана злым взглядом, — который все подписывает и всю вину на себя берет!»

Теперь мне все ясно! Людей, конечно, жаль, их уже не вернуть, и тут ничего не поделаешь, времена ныне страшные, жизнь человеческая гроша ломаного не стоит. Потеря денег тоже не сильно волнует. Деньги дело наживное, и если повезет, то все, что украдено, вытрясем из татарина, когда поймаем, а вот время…! Жизнь коротка и хотелось бы увидеть результат своих замыслов воочию.

Отбросив эмоции, пытаюсь отнестись к потерям философски.

«Того времени, что мне отпущено, все равно не хватит, чтобы увидеть конечный результат, а у истории свой временной отсчет. Для истории главное процесс! Чтобы он шел в правильном направлении и не сворачивал с выбранного курса!».

Я уже почти совсем успокоился, и единственный вопрос, который до сих пор меня беспокоит, это участвовал ли кто-нибудь еще кроме Стрыя в махинациях Бейдара. Другими словами, получал ли Куранбаса или кто из командования корпусом свою долю за прикрытие.

Поэтому, едва Васька закончил свою исповедь, спрашиваю его напрямую.

— Получал ли еще кто-нибудь деньги от татарина, кроме тебя, или может ты сам делился с полковником или командором?

— Неее! — Испуганно тянет Стрый. — Да коли бы датчанин узнал, так он бы меня собственными руками забил бы насмерть. Он же бешеный черт, да и полковник наш Фрол Давыдыч такой же!

«Ладно! — Облегченно выдыхаю. — Одной бедой меньше!»

Был ли в доле Куранбаса, комендант вряд ли мог знать, но я все же спрашиваю.

— А Куранбаса?!. Татарин часом не обмолвился, что тот тоже в доле⁈

Стрый лишь пожал плечами.

— Да вроде нет! Не помню! Я ж завсегда пьяный был!

«Понятно!» — Бормочу про себя, хотя все наоборот. В отношении Куранбасы никакой ясности как раз нет.

Даю знак страже вывести задержанного и, как только за ними закрывается дверь, поворачиваюсь к Калиде.

— Что скажешь?

Тот не задумывается ни на секунду.

— Повесить сукиного сына прямо на плацу! Чтобы каждый боец видел, чем воровство и пьянство заканчивается!

Не отвечаю ему сразу. Человек из другого более гуманного века все еще живет во мне, и он пытается найти оправдательные мотивы.

«Васька Стрый герой, живота своего не щадивший за дело твое! Он достоин снисхождения!»

Я сегодняшний, загрубевший душой и телом, смотрю на все сквозь призму рациональности и суровой действительности. Доводы мои просты, но неопровержимы.

«Все это в прошлом, а сегодня Васька — алкаш, вор и пропойца! Прощать его нельзя, люди не поймут, а наказать помягче… Как⁈ Каторги тут нет, исправительных лагерей и подавно…! Заточить в порубе… Так уж лучше казнь, чем в темноте и сырости заживо гнить!»

Подумав, киваю писарю.

— Запиши! За воровство и нерадение службе своей приговариваю Ваську Стрыя к казни перед строем.

Сказав, поднимаю тяжелый взгляд на Калиду.

— Вешать не будем! Чай не пес шелудивый, а капитан, хоть и разжалованный! Заслужил умереть достойно, от железа! Пущай голову ему отрубят, как и положено служилому человеку.

Калида спорить не стал, и я поднялся.

— Ладно, коли с этим закончили, то пойдем-ка посмотрим во что тут рота превратилась при таком командовании!

Выходим на крыльцо, и я смотрю на выстроенную полусотню бойцов. Это утвержденный мною гарнизон малых крепостей на границе степного пояса. Два десятка конных стрелков и смешанный пехотный взвод. Смешанный, потому как в таком взводе либо стрелки довооружались алебардой, либо алебардщики арбалетом или громобоем.

Такая полусотня, засевшая за валами крепости, могла оттянуть на себя до полутысячи идущих в набег степняков. Здесь же, в крепости, по моему замыслу, должны были укрываться и переселенцы в случае налета.

«Кто ж знал, что вместо защиты, они…!» — Мысленно крою в сердцах всех казнокрадов, превращающих самый идеальный план в говно.

Спускаюсь по ступеням крыльца и иду вдоль строя. Настроение у меня хуже нет, и первое впечатление такое же.

«Не бедствуют они тут! — Зло бурчу про себя. — Ряхи сытые, да и животы вон понаели! На казенном харче так не отожраться. Грабят поди соседей!»

Последнее предположение мне не понравилось, но разбираться еще и в этом сейчас нет ни желания, ни времени. Сейчас надо решить, что делать с гарнизоном крепости. Вглядываюсь в лица бойцов и оцениваю амуницию. Арбалеты у многих без должного ухода, одежда не стирана, да и сами бойцы заросшие как бродяги. В общем не гарнизон крепости, а тати ночные.

«Расформировывать надо часть и на перевоспитание отдавать в 'хорошие руки». — Это пока все, что приходит мне в голову, и тут вдруг мой взгляд натыкается на бойца, разительно отличающегося от всех прочих. Тегиляй чистый, исправный и сидит как влитой. Сапоги начищены, подбородок выбрит, волосы подстрижены, и даже шлем сияет на солнце свежей полировкой.

Останавливаюсь перед ним.

— Кто таков⁈ — В моем голосе звучит вся злость и разочарование сегодняшнего дня.

Задрав подбородок, боец рапортует строго по уставу.

— Десятник первой конной сотни Козимовского полка Дорпат Обруч!

Козимовский полк назван так в честь своего первого легендарного командира Козимы Гороха. Сам Козима, к несчастью, помер после возвращения из Западного похода. То ли старые раны доконали, то ли болезнь какая приключилась. В этом времени вообще, люди долго не живут. Мало кто дотягивает до пятидесяти, так что я в свои пятьдесят три уже могу рассчитывать на народное прозвище старый.

Это отступление пронеслось в моей голове, пока я оценивал выправку бойца. Удовлетворенный увиденным, задаю еще один вопрос.

— Откуда будешь? Где учился?

— Нее! — Мотает он головой. — Я грамоте не обучен. Из крестьян я вольных. Мы под острог Калужский пришли с юга. Тамо я в полк и нанялся.

— Как же ты до десятника дослужился, коли неграмотный? — Выражаю недоверчивое удивление, и Дорпат, стесняясь, отвечает.

— Дак, еще полковник Козима присвоил. Сказал не грамотность десятника делает, а усердие в службе!

С улыбкой оборачиваюсь к Калиде.

— Видал⁈ Узнаю Козиму, не больно покойный ученость-то жаловал!

Не отреагировав на мою сентиментальность, Калида бросил хмурый взгляд на бойца.

— Что же ты десятник отряд свой запустил?

— Виноват! — Гаркнув, Дорпат вытянулся во фрунт. — Не приложил должного старания!

То, что парень не оправдывается и не ссылается на общий развал и пьянство командира, мне нравится. Значит, привык за себя и дела свои отвечать.

Глянув еще раз ему в глаза, неожиданно принимаю решение.

— С сего дня ты командир гарнизона! Через месяц приеду проверю! Справишься, будешь капитаном, а нет, так вслед за Васькой башку свою на плаху положишь!

Вспыхнувшие глаза парня говорят мне, что он справится, и рубить еще одну голову не придется.

На этом разворачиваюсь и иду обратно к командирской избе. На ходу подзываю к себе Калиду.

— Оставь этому Дорпату пару наших бойцов на подмогу, и с ним самим беседу проведи. Накажи строго, пусть не церемонится, и за любое неповиновение карает безжалостно! — Помолчав и вспомнив все сегодняшние события, добавляю: — Вот еще что, Куранбасу выпусти! Дай ему охрану, и пусть он привезет мне этого ушлого татарина Бейдара! Тока живого пусть привезет! У меня к нему пара вопросов будет.

Часть 1

Глава 14

Середина сентября 1263 года

Узкий серп луны вышел из-за тучи и осветил ведущую к городским воротам дорогу. В неверном серебряном свете я с трудом, но все-таки различаю растянувшуюся вдоль обочины цепочку стрелков.

Они уже у самых ворот, но тяжелые створки по-прежнему наглухо закрыты. Не выказывая застывшего во мне напряжения, молча смотрю на темный город и излучаю абсолютную уверенность в успехе.

Внешнее спокойствие дается мне практически без усилий, сказывается многолетний опыт. Никому и никогда не показывай того, что творится в твоей душе! Таков мой главный постулат, которому я следую и сейчас, хотя на душе у меня очень и очень неспокойно.

Боярин Ярима Истомич принял мое предложение и после детального обсуждения вернулся в Киев. Он должен был подбить народ киевский на бунт, а я, соответственно, войти в город и принести туда покой и порядок. Так планировалось, но неделю назад от него примчался гонец с неутешительным известием. Поднять народ на мятеж боярину не удалось, как не удалось и склонить боярское большинство к мысли о вступлении в Союз. Суровый нрав князя в городе был хорошо известен, и многие опасались, что когда Ярославич вернется из Орды, то даже боярское звание не спасет от казни. Вести о том, что Александр в Киев уже не вернется, большинство не поверило или поверило, но предпочло дождаться сему более убедительных доказательств.

Ждать ноября с войском в поле я не мог уже по той причине, что в январе у меня в Твери выборы, съезд князей и Земского собора. К этому событию надо было готовиться, а не сидеть тут в лагере в ожидании невесть чего.

В общем, я решил поторопить события. С той мыслью, что мои войска в городе уж точно поспособствуют народу киевскому в усвоении разумных доводов, я написал боярину, чтобы он со своими людьми открыл ворота моему отряду.

Пока корпус Соболя спешно двигался к городу, гонцы сновали от меня к Яриму Истомичу и обратно. Тот отбрыкивался как мог от сего «почетного» поручения, но я был неумолим. В конце концов, боярин согласился, и вот сейчас я жду от него исполнения обязательств.

Основные силы корпуса примерно в дне пути от города, дабы киевляне не всполошились раньше времени. Здесь у стен Киева пока только полк конных стрелков Бо’яна Руди и бригада разведки Еремея Стылого.

Бо’ян, как и Калида, стоит сейчас рядом со мной. Постукивая камчой по своей ноге, он выражает свое нетерпение, и этот звук чертовски меня бесит.

Бросаю на полковника суровый взгляд, и тот понимает меня без слов. Стучать он перестает, зато начинает мять в руках свою плеть, издавая еле слышный кожаный скрип. Этот звук раздражает не меньше, но я уже не связываюсь с Бо’яном, а просто пытаюсь абстрагироваться от посторонних звуков. В текущей напряженной ситуации булгарина проще убить, чем добиться от него полной тишины.

Да, Бо’ян из волжских булгар! Есть у меня и такие экзотические экземпляры. Пришел он в Тверь лет десять назад и нанялся в бригаду Ваньки Соболя. На коне парень сидел так, словно родился кентавром, науку военную впитывал на ходу и путь от стрелка до сотника прошел быстро. Дальше дорогу ему закрыл единственный, но жирный минус в его характере — горячность и крайняя склонность к эмоциональным и авантюрным поступкам. По этой же причине я долго сомневался давать ему полк или нет, но Ванька Соболь так любил этого булгарина за лихость и отчаянную смелость, что поручился за него. Теперь вот он раздражает меня посторонними звуками и не дает сосредоточиться.

С каждой минутой я нервничаю все больше и больше. Ворота по-прежнему закрыты, а приближающийся с каждой минутой рассвет грозит раскрыть киевлянам весь мой коварный замысел.

Пять сотен конницы не спрячешь в одночасье, да и вся затея пойдет коту под хвост.

«Что тогда делать⁈ — Пытаюсь сходу перестроиться. — Штурмовать мать городов русских? Чтобы потом мое имя полоскали в ряду еще одного разорителя Киева!..»

Вот этого мне совсем не хочется. Деревянные стены киевского кремля не представляют серьезного препятствия, но их бомбардировка неминуемо приведет к пожару и на Подоле (низинная часть исторического центра города), что в условиях штурма грозит полным уничтожением города. Именно эту мысль я и пытался донести до боярина Ярима Истомича в своих посланиях, убеждая его, что, открыв ворота, он станет не предателем, а спасителем родного города.

«Очень надеюсь, что мне это удалось!» — Бормочу про себя, не спуская глаз с городских ворот.

Восток уже начал сереть, а значит, в слободах скоро начнется утренняя суета. Нынче встают рано, еще засветло, дабы застать максимум дневного времени.

Все эти мысли терзают мне мозг, но тут вдруг из темноты появился посыльный от разведки.

— Господин консул, — запыхавшись с бега, он тяжело перевел дыхание, — полковник Стылый передает, что ворота открыты и взяты под охрану! Передовой дозор уже в городе!

«Твою ж мать! — Выругавшись, вцепляюсь взглядом в далекие створки ворот. Они по-прежнему кажутся закрытыми, но я уже понимаю свою ошибку. — Чтобы просочиться десятку бойцов, распахивать их настежь не надо, достаточно и щели!»

Повернувшись к булгарину, нахожу его горящие глаза.

— Ну что, пришло твое время, Бо’ян! Тока смотри, еще раз говорю, народ киевский без нужды не трогать и дома не зорить!

— Есть, господин консул! — На выдохе отвечает булгарин, взлетая в седло. — Сделаем в лучшем виде, не изволь беспокоиться!

Провожая его взглядом, качаю головой.

«Это-то как раз и беспокоит!»

Не успевает полковник растаять в темноте, как ночь тут же наполняется топотом копыт. От березовой рощи за моей спиной и распадка, что ближе к Днепру, появляются всадники и, стремительно набирая ход, несутся к городу.

У первых же построек конная лава делится на отдельные сотни и захлестывает улицы Подола пятью грозными потоками.

Показавшиеся было на шум киевляне тут же шарахаются обратно, но конница не обращает на них внимания и рвется вверх по склону к кремлю и Верхнему городу.

— Ну что ж, — обращаюсь к Калиде, — кажется, и нам пора!

Не дожидаясь ответа, трогаю кобылу и бодрой рысцой правлю к городу. Калида с полусотней конных стрелков следует за мной.

Свежеубранные поля сменяются белеными хатами, и чем ближе мы подъезжаем к Вышгороду, тем ряды домов становятся все плотнее и плотнее. Дальше беленая глина стен и солома на крышах уступает место полноценным бревнам, и почти сразу же открывается вид на распахнутые настежь ворота Вышгорода.

Их темное нутро встречает подозрительной тишиной, и Калида с передовым десятком тут же выезжает вперед. Я не возражаю, и здравомысляще придерживаю кобылу.

«Ничто так не повышает осторожность и рассудительность, как хороший удар копьем в живот!» — Издевательски насмехаюсь над самим собой. После последнего ранения мой боевой запал, действительно, изрядно поугас.

Впереди петляет кривая улица, слева и справа высятся глухие заборы, за которыми темнота и настороженная тишина. Отовсюду веет угрюмой враждебностью, но людей на улицах почти не видно. Мой приказ не трогать горожан, не поджигать и не зорить дома сработал на все сто. Попрятавшиеся по норам киевляне предпочли затаиться и не лезть наперед, раз их не трогают. Весь город замер, как осиный улей: только тронь — и разгневанный рой вырвется на улицы. Бездумно, с отчаянным самопожертвованием встанет каждый мужик за свой дом и семью, но пока ворвавшийся смерч не касается его хаты, он будет до последнего сидеть и ждать — авось пронесет!

Смотрю на пустые улицы и понемногу успокаиваюсь. Все-таки на душе было тревожно. Ведь если бы расчет на внезапность и «хатоскрайность» киевлян не сработал, то сейчас у меня перед глазами была бы совсем другая картина. Заваленные трупами улицы, горящие дома и висящий в воздухе отчаянный женский вой. Все это я уже видел при штурме городов Польши, Богемии и Германии, и меньше всего мне хотелось бы устроить подобное в Киеве.

Лошади проносятся по пустой улице, и мы вылетаем на площадь перед кремлем. Здесь уже шумно и прямо скажем тесновато. Небольшое пространство все забито нашей конницей, столпившейся у закрытых ворот кремля. Где-то там впереди, судя по крикам, идут переговоры, а большинство попросту скучающе сидит в седлах.

Понимаю, что это обратный эффект примененной тактики. Конные отряды промчались через спящий город, не встречая сопротивления, и первые же закрытые ворота заставили всех скопиться на площади.

Действительно, а что делать⁈ Разворачивать штурм, как учили? С баллистами, громобоями и прочим…? Такого приказа не было. Лезть без прикрытия на стены тоже неохота, вот и базарят с теми, кто внутри, надеясь договориться без боя.

«Твою ж мать! — Испуганно верчу головой вокруг. — Эта площадь больше всего похожа на капкан! Если сейчас начнут палить со стен, то наложат тут трупов немало!»

Подавив собственную нервозность, кричу Калиде:

— Давай живо убирай бойцов с площади! Пусть отходят за ближайшие дома и спешиваются!

Калида отреагировал мгновенно, и его гонцы тут же потекли сквозь толпу в поисках сотников и десятников. Через пару томительных минут обратное движение все-таки началось.

Смотрю, как стрелки откатываются назад, занимая улицы и дворы ближайших домов, а сам двигаюсь в противоположном направлении. У самых ворот стоит группа всадников и на повышенных тонах ведет переговоры с кем-то скрывающимся за зубцами башни.

— Отворяй ворота, и живы останетесь! — Горяча коня орет Боян, а в ответ ему несется со стены.

— Ты кто такой, пес бродячий⁈

— Сам ты пес! — Посылает проклятия киевлянам Стылый. — Спускайся сюда, я тебе твой поганый язык отрежу!

Слушая эту перебранку, смотрю на стены и вижу, как пустующие проемы бойниц занимаются лучниками.

«Кажется, в кремле попросту тянут время, и я был прав по поводу западни!»

Словно в подтверждение моих мыслей с башни летит проклятие.

— Сдохни, тварь!

И вслед за ним со всех бойниц начинают сыпаться стрелы.

Ощущаю лишь стремительный шорох накрывающего меня щита, и вслед за этим удар стрелы сотрясает воздух.

«Фу ты!» — Облегченно выдыхаю, косясь на двух телохранителей, закрывающих меня с обоих сторон.

— Отходим! — Заорал мне прямо в ухо Калида, заслоняя меня своей мощной фигурой.

Слышу вокруг крики раненых, и дикое ржание лошадей, но большинство всадников уже отошло под прикрытие домов и не попало под предательский огонь.

Пара мгновений суеты, и мы уже отъехали на безопасную дистанцию. Стены кремля вроде бы еще совсем рядом, но для стрел мы уж вне убойной досягаемости.

«Именно поэтому огнестрел при всей своей громоздкости и медлительности вытеснил луки и арбалеты! — Мой аналитический склад ума вне зависимости от опасности ситуации тут же отреагировал злой иронией. — Будь у противника даже наши громобои, сейчас бы завалили площадь трупами!»

С угла выходящей на открытое пространство улочки смотрю на опустевшую площадь. На ней уже почти никого не осталось. Раненых успели оттащить в безопасное место, а убитых нет и вовсе.

Все конные сотни отошли вглубь улиц, а на площади я вижу лишь двоих: Бояна и Стылого. Эти двое, отмерив дистанцию от ворот шагов в полста, отдали коней ординарцам, а сами остались стоять под ливнем стрел, отвечая стрелкам на стенах отборной бранью и обидными прозвищами.

У обоих хорошая броня, добытая в бою или купленная за свой счет. Это не чета казенным тегиляям! На голове — шлем с койфом, грудь и спина закрыты кованой кирасой, на руках и ногах — кольчужные рукава и шосы. Все это усилено наплечниками, наколенниками и круглым кавалерийским щитом в левой руке. С такой защитой можно и покуражиться. Ранить могут, но убить… Разве что как Ахиллеса в пятку!

Я знаю, что еще с тех времен, когда оба они служили под командой Ваньки Соболя, между ними шло негласное соперничество. Кто быстрее на коне промчит, кто точнее попадет в цель, кто ловчее приказ выполнит — вот и сейчас, вроде бы, не юнцы уже, а случая покрасоваться не упустили.

Стоя под смертоносным градом и подзуживая друг друга, они отбивают щитом и свободной правой рукой все летящие в них стрелы.

Глядя на эту неподобающую командирскому званию браваду, Калида грозно забурчал:

— Закончится бой, я им обоим всыплю так, что мало не покажется.

Молча кивнув, соглашаюсь с другом, но все же добавляю:

— Тока не свирепствуй, дружище! Не забывай, что они своим бахвальством львиную долю стрел на себя стянули, и тем, возможно, жизнь кому-нибудь из своих бойцов сохранили.

Калида на моим слова только поморщился.

— Ну что ты их выгораживаешь! — Он с досады сплюнул. — Им бы десятком командовать и то выше головы! Кабы не ты, много бы они своей бравадой жизней сохранили⁈

Тут Калида прав, за то, что устроили столпотворение на простреливаемой со всех сторон площади, оба достойны наказания, но «рвать погоны» я с них не буду. Наград лишу, наору, может в морду дам, но разбрасываться такими кадрами не следует! Кадры надо воспитывать, люди идеальными не рождаются!

Пока мы с Калидой препирались, на стенах кремля, видимо, решили не тратить впустую стрелы и угомонились. Лучники скрылись за зубцами бойниц, а я подозвал все еще стоящих посреди площади полковников.

— Ну-ка, ко мне оба!

Грохоча железом, полковники поспешили на зов и замерли в шаге, с трудом скрывая довольные улыбки.

Смотрю на них и понимаю, что тратить сейчас слова дело пустое, и кулаки тоже не помогут. Чтобы я ни сказал, они пропустят мимо ушей, а в памяти останется только адреналин в крови, восторг и преклонение бойцов перед удалью своих командиров.

«Может, Калида прав, — мелькнула на миг мысль, — разжаловать обоих! А кого на их место?!.»

Вопрос даже в мыслях повис в воздухе, и я выругался про себя:

«Вот дерьмо! Ладно, будем работать с тем, кто есть! Только таким безбашенным рубакам, как эти двое, для прочистки мозгов нужна суровая пилюля. Как говорится, убить, чтобы не убило, но напугало до усрачки! Только тогда на пользу пойдет!»

Одеваю на лицо самое жесткое выражение и обращаюсь к Калиде:

— Значит так! Этих обоих в кандалы! Бригаду разведки возьмешь на себя, а командиром полка временно назначаю, — нахожу глазами сотника первой сотни и тыкаю в него пальцем, — вот его!

Наблюдаю немую сцену и усмехаюсь про себя.

«Ревизор отдыхает!»

После секундной заминки Калида кивает охране, и мои телохранители быстро вяжут обоих командиров. Те не сопротивляются, только по-детски пытаются оправдаться.

— За что, господин?!. — Разом посерев лицом, кричит Стылый, и ему вторит ошалевший от неожиданности булгарин.

— Да мы за тебя в огнь и в воду! За что?!.

На миг фокусирую на себе глаза обоих и разом обрезаю их вопли.

— За что⁈ Вот вечером приду, и вы мне на этот вопрос сами ответите. Ответите верно, помилую, а нет, тоды точно не место вам в моем войске. Выгоню поганой метлой!

От сказанных слов все замерли, но полный смысл всего произошедшего, я уверен, уловил лишь Калида.

Усмехнувшись про себя, жестом показываю застывшей охране: «Уводите, чего встали!»

* * *

Солнце уже в зените. Несмотря на сентябрь, еще по-летнему жарко, и я сижу в тени навеса на каком-то дворе ближайшего к площади дома. Кремль оцеплен, но штурма я пока не начинал. Там в крепости сотни две-три дружинников, дворовые да бабы, включая княгиню Александру Брячиславну и троих ее детей.

Коли идти на штурм в лоб без подготовки, то потери неминуемы, а коли дождаться подхода артиллерии, то пожар в кремле и ненужные жертвы гарантированы.

«Дилемма!» — Мысленно пробурчав, уже в который раз не могу прийти к однозначному решению.

Можно, конечно, подождать! Рано или поздно защитники кремля сдадутся, но такой вариант мне тоже не нравится. Во-первых, это может продлиться и месяц, и два, а у меня нет времени здесь рассиживаться, мне надо возвращаться в Тверь. Во-вторых, морить голодом женщин и детей как-то тоже не комильфо! Славы доброй не принесет.

— Изволь, господин консул, кваску нашего испробовать! — Дородная хозяйка дома с радушной улыбкой на устах поставила передо мной крынку с квасом.

Благодарю ее, но пробовать не спешу. Хрен их знает этих киевлян! На лицах улыбки, а что там в душе — один бог знает. Потравит еще!

Вообще, горожане уже обвыклись к нежданным чужакам, но все ж глядят с недоверчивым непониманием. Грабить не грабят, полон не берут, дома не жгут, а чего тоды пришли⁈ По нынешним меркам непонятно! Тем не менее те, кто посмелее, уже на улицах: торгуют, выспрашивают: «Кто такие, чего пришли, зачем?»

Мне нужно было взять власть в городе тихо и полюбовно, и ведь почти получилось. Обломались на последнем шаге!

С досадой смотрю на стены кремля, на ворота, и тут мне приходит в голову мысль:

«Сами ворота на вид крепкие! Дубовые, обшитые бронзой, тараном не прошибить… Это если они завалом изнутри подперты, а если нет… — Прищурившись, оцениваю взглядом ворота. — Тогда, их самое слабое место — петли!»

Часть 1

Глава 15

Середина сентября 1263 года

Две сотни арбалетчиков, спрятавшись за сколоченными щитами, выдвинулись на прицельную позицию и не дают защитникам даже носа высунуть из бойниц.

Рядом со мной шестеро стрелков, у каждого из них в руках полуторалитровое ядро для баллист, начиненное порохом. Каждое ядро в сетке с крюком, и, нарисовав на песке ворота, я объясняю парням куда надо вбивать крюки.

— Вот смотрите, — рисую им места, где обычно крепятся петли ворот, — заряды должны быть, как можно ближе к петлям. Уяснили⁈

Получаю утвердительные кивки и дружный ответ:

— Понятно, господин консул!

После этого оцениваю взглядом еще двадцатку бойцов, стоящую рядом с толстым восьмиметровым бревном. Оно обвязано так, чтобы каждый из двадцати штурмовиков мог ухватиться за веревочную петлю и приложить максимум усилий.

Получаю от их десятника рапорт о готовности и даю отмашку.

— Ну, с богом!

По команде арбалетчики перестраиваются в три линии, делая и без того плотный обстрел бойниц практически непрерывным. Такой огонь не дает защитникам кремля ни одного шанса нанести прицельный выстрел, и, пользуясь этим, минеры рванули к воротам.

Смотрю, как они бегут, растянувшись в две линии, не обращая внимания на те редкие стрелы, что все-таки летят в них со стен. Не сдержавшись, морщусь с досады, когда одна из них каким-то немыслимым способом все-таки достигает цели.

Крайний в левой тройке боец вдруг с криком падает на землю, хватаясь за торчащую из ноги стрелу. В полном соответствии с приказом его товарищи продолжили бег к воротам, а за раненым выдвинулась тройка подготовленных для этого санитаров. Прикрываясь большими, сколоченными из толстых досок щитами, они добрались до раненого и начали оттаскивать его из зоны поражения. Эта возня с раненым привлекла к себе все внимание стрелков на стенах, позволив остальной пятерке минеров благополучно добраться до ворот.

Приладив свои заряды в районы петель, они подожгли запалы и тут же бросились обратно. Все пятеро были примерно на середине площади, когда прогремел взрыв. Когда-нибудь в будущем взрыв пяти шаров с неочищенным порохом не произведет впечатления, но сегодня это было сродни обрушению неба на землю. Грохнуло так, что земля вздрогнула под ногами, и, кажется, весь город Киев шатнуло из стороны в сторону.

Бойцы вокруг меня хоть и были готовы к взрыву, но все равно аж присели и слегка оглушенные застыли в ступоре. Воротную башню заволокло черным дымом с рыжими языками пламени, а по всей площади растекся серый вонючий туман.

Понять, насколько разрушительным был взрыв еще невозможно, и я жду, пока пороховая дымка рассеется.

Несколько томительных мгновений, и в разрывах серой пелены уже видно, что башня осталась цела. Несколько покосилась, но в целом, выдержала, а вот ворота, как я и ожидал, сорвало-таки с петель. Взрыв вырвал ворота с места, но сцепленные тяжелым запором дубовые створки не рухнули вниз, а расклинились в воротной арке, по-прежнему перекрывая проход.

К такому исходу я тоже подготовился и командую бойцам с тараном:

— Пошли!

Подхватив тяжелое бревно, двадцать стрелков сорвались с места и побежали к воротам. Защитники на стенах все еще ошарашены взрывом, и ни одна стрела не встречает бегущих.

С полного разгона таран врезается в ворота, разваливая их на две части и обрушивая разбитые створки вниз.

Стоящие наготове отряды встречают это успех радостным ревом, и боевой клич Твери гремит над площадью.

— Твееерь! Твееерь! — Надрывая свои луженые глотки, конные сотни срываются с места в галоп и на полном скаку врываются в темное нутро обгоревшей воротной арки.

На мгновение клич стихает, но тут же вспыхивает вновь вместе с лязгом железа, но уже изнутри кремлевской стены.

* * *

В приемной горнице княжего терема жарко и душно. Рассевшиеся по лавкам бояре потеют и сопят нервным дыханием. Десятки толстых горящих свечей добавляют еще жару, а маленькие оконца хоть и открыты, но так невелики, что неспособны принести вовнутрь уличную прохладу.

Гремя железом, первыми в палату входят мои телохранители и застывают по бокам распахнутой двери. За ними вхожу я и, не останавливаясь, иду между двух боярских рядов. Охрана не следует за мной, а остается у входа. Это стоило мне серьезного спора с Калидой. Тот категорически настаивал на том, чтобы стража не оставляла меня одного ни на минуту.

— Мы только что взяли штурмом этот город! — Убеждал он меня. — У многих из сидящих в зале от нашего оружия погибли близкие, а может и сыновья. А вдруг кто-то из них не сдержит эмоций и попробует отомстить⁈

Я со всем соглашался и отбивался лишь одним аргументом.

— Ты хочешь, чтобы я пришел на встречу с женщиной окруженный со всех сторон охраной⁈ Чтобы потом все зубоскалили, мол, консул Твери испугался киевской княгини⁈

В конце концов все закончилось, как и всегда, Калида плюнул и сказал: «Поступай как знаешь, но меня потом не вини!» Будто я когда-нибудь его хоть в чем-то винил!

Теперь вот шагаю под прицелом хмурых насупленных взглядов и чувствую, как неприятно заныла зажившая на левом боку рана. Словно бы напоминая: вот к чему приводит твое легкомыслие!

«Пожалуй, Калида был не так уж и неправ! — Постфактум соглашаюсь со своим другом. — Вон тот мордатый вполне мог припрятать ножичек за голенищем!»

Ничего удивительного, ведь еще несколько часов назад на площади кремля шел бой. Короткий, но яростный и злой! Хотя с того момента, как мы ворвались во внутренний двор, сопротивление было обречено.

Защитники сломались окончательно, лишь когда я въехал в кремль и громогласно пообещал всем, кто сложит оружие, сохранить жизнь. Это послужило финальным гонгом, и оставшиеся княжеские дружинники побросали мечи и копья на землю.

Во избежание ненужных эксцессов я приказал запереть всех пленных на конюшне, занять башни и стены, но входить в княжий терем запретил.

«Не стоит излишне злоупотреблять силой и пугать женщин да детей! — Подумал я тогда. — Лучше поговорить в более спокойной обстановке!»

Послав к княгине боярина Яриму Истомича, я настоятельно посоветовал той немедленно собрать именитых людей киевских на заседание думы. Княгиня благоразумно послушалась, и сбор городского совета подействовал успокоительно на всех. На саму Александру Брячиславну, на бояр да и на весь остальной народ киевский. А что!.. Не грабят, не убивают, думу вон собирают, значит, все как обычно, волноваться не о чем!

Я пришел, когда все уже собрались и расселись по своим местам. Специально заставил их ждать, дабы не расслаблялись совсем и четко понимали, кто тут ныне заказывает музыку.

Сейчас вот иду между боярских рядов, не показывая и доли одолевающих меня сомнений. Привычно излучаю внешнюю уверенность и холодное презрительное равнодушие. Мой взгляд оценивающе скользит по красным напряженным лицам бояр, на ходу отмечая о многом говорящие мелочи. Почти все присутствующие в зале стараются не смотреть на сидящую в княжеском кресле княгиню, а вот меня рассматривают с интересом и не стесняясь. О чем это говорит? Да все просто! Именитые бояре Киева пришли сюда поторговаться, но только за себя, а судьба княжеского семейства их уже не интересует. Княгиню Александру Брячиславну и ее детей киевское боярство уже списало со счетов и полностью отдало на мой откуп.

«Таков неписанный закон! — Хмыкаю про себя. — Имущество проигравшего отходит победителю, а жена и дети в этом беспощадном мире всего лишь часть этого самого имущества!»

В целом я даже рад такому настроению собрания, ибо чем меньше будет у княгини Александры поддержки, тем проще мне будет с ней договориться. И не то чтобы я желал княгине или ее детям зла, нет! Просто кое-что ей неизбежно придется принять, и чем меньше она будет сопротивляться, тем меньше мне придется на нее давить.

С каждым шагом я все ближе и ближе к креслу княгини, и мне уже видны ее глаза, в которых читается жгучая смесь ненависти и презрения.

«Что ж, — тоже примиряюсь с неизбежным и позволяю себе немного иронии, — она имеет на это право, ведь это я захватил ее город и, как она думает, угрожаю ей, ее детям и ее благосостоянию!»

Остановившись в паре шагов, кланяюсь княгине в пояс.

— Приветствую тебя, княгиня Киевская, и желаю тебе многие лета!

В ответ получаю неприкрытую грубость и вызов.

— Тебе, гость незваный, я того же пожелать не могу!

В палате тотчас же зазвенела такая напряженна тишина, что я услышал жужжащую под потолком муху. Все ждали от меня гнева на откровенный вызов, но я лишь иронично улыбнулся.

— Чем же я заслужил такую нелюбовь, княгиня⁈

Этим вопросом я специально даю ей возможность ступить в расставленную ловушку, и она с горяча подставляется.

— Чем⁈ Ты еще спрашиваешь?!. Не ты ли воспользовался отсутствием мужа моего и ворвался в мой город татем непрошенным⁈ Не твои ли вои жгут и грабят град русский, яко ордынцы поганые⁈

Она эмоционально мешает все в кучу, из которой я выбираю лишь то, что мне удобно.

— Твой город?!. Так ведь град Киев не тока твой али мужа твоего, но и вот этих именитых людей, что здесь собрались, — обвожу рукой почтенное собрание, — и всего народа киевского. Отчего бы тебе, пресветлая княгиня, не спросить народ свой, может скажется, что не такой уж я и незваный гость. Может люд киевский ждал меня с надеждой на защиту, кою муж твой не в силах дать народу многострадальному.

Мои слова рождают у княгини рой подозрений, и она бросает затравленный взор на боярские лавки. Ее глаза говорят ей одно, но она не хочет этому верить, и в голосе ее появляется истерическая нотка.

— Лжа в словах твоих, Фрязин! Никто тебя сюда не звал и защиты твоей не искал!

— Нехорошо, пресветлая княгиня, огульно обвинять меня во лжи! Не подобает званию твоему. — Убираю улыбку с лица и добавляю в голос металл. — Чем обвинениями пустыми бросаться, давай лучше спросим людей именитых, киевских. Чего хотят они⁈

Резко обернувшись, обвожу бояр ледяным взглядом.

— Пусть каждый из вас поднимется и скажет, чего он хочет! Чтобы в Киеве все оставалось по-прежнему, чтобы он один одинешенек стоял против степи разбойной, али чтобы весь Союз городов Русских встал у него за спиной, и сила Союза того от невзгод и разбоя ордынского град сей уберегла⁈

Сказав, нахожу глазами боярина Ярима Истомича и впечатываю в него вопрос:

— Давай начнем с тебя, боярин. Поднимись и скажи обществу, какой доли желаешь граду Киеву. В одиночку под рукой княжеской стоять али в союзе со всей Землей Русской быть⁈

Вопрос, конечно, поставлен некорректно и предвзято, но кто же меня здесь поправит.

В наступившей тишине все собрание ждет ответа, и, не глядя на княгиню, Ярима Истомич, говорит то, что и должен.

— Я за Союз городов Русских!

Он садится, а я уже киваю на еще одну подставную фигуру.

— Ну а ты, боярин Кучум, что скажешь⁈

Кучуму я не доверил главную партию, но на роль второй скрипки тот вполне сгодился.

Неспешно поднявшись, он оглядел все собрание и, словно решившись в одночасье, надрывно выкрикнул:

— Как не тяжко речь мне сии слова, но долг пред народом киевским требует от меня правды и потому скажу. В союзе сила, а одиночке смерть! Я за вступление в Союз городов!

«Браво! — Мысленно не могу не поаплодировать блестящей игре. — Чем ничтожней натура, тем выспренней и помпезней слова!»

Дальше поток уже направлять не надо, он сам течет в проложенном русле. Бояре встают один за другим и голосуют за Союз. Тут ведь как: чем больше слов «за», тем труднее последующим выступить «против». Ох, как нелегко пойти против течения, да еще и в одиночку. А любой голос против рискует остаться в одиночестве! Все это понимают, и потому очень скоро вся дума, как один человек, проголосовала за вхождение в Союз.

Я вижу, как с каждым боярским словом сереет лицо княгини и как сжимается в кресле ее маленькая фигура. По-человечески мне ее жаль, никому не пожелаешь предательства ближних, но такова ее доля государева. Не она ее выбирала, но деться от нее ей некуда!

Как только последний боярин сел на лавку, я повернулся к княгине.

— Вот видишь, Александра Брячиславна, не такой уж я и незваный гость в Киеве.

— Радуешься, змей! — Сжавшись, она обожгла меня ненавидящим взглядом. — Ничего, муж мой вернется, он еще всем вам, бояре неверные, покажет, какова она кара за измену!

Мне не хочется добивать бедную женщину, и потому я не говорю ей о том, что мужа она больше не увидит и лучшее, что она может сейчас сделать, — это подумать о судьбе детей своих. Ведь только что своими последними словами она отрезала от себя всех, кто еще мог бы вернуться в ее лагерь. И тех, кто не решился пойти против большинства, но все еще сомневался, и тех последних, кто несмотря на слова, в душе оставался верен своему князю. Ведь слово не воробей, а она только что пообещала всем безжалостный суд за то, что уже было сказано.

Смотрю на искаженное злостью женское лицо и вкладываю в голос максимум мягкости:

— Не стоит тебе, пресветлая княгиня, грозить людям своим карами, ведь никто не лишает стола Великокняжеского ни мужа твоего, ни сына. Как был Александр Ярославич Великим князем Киевским, так до смерти своей им и останется, а уж опосля, кто из сыновей твоих его унаследует, то сему собранию почтенному решать. — Поймав ее взгляд, я заостряю ее внимание на последних словах, дабы до нее дошло, что сейчас от ее поведения и разумного решения зависит унаследуют ли ее сыновья престол Киевский или нет.

На миг ловлю в ее глазах трезвую мысль, и это обнадеживает. Едва я подумал об этом, как поднявшийся боярин Кучум все испортил.

Вновь степенно оглядев боярские ряды, тот вдруг свернул туда, куда его лезть никто не просил.

— Слыхали мы, — начал он, важно поглядывая на своих сотоварищей, — что у тебя, консул, дочь на выданье, и вот какая мысль тоды многим из нас пришла. Кабы обвенчалась дочь твоя с княжичем Дмитрием, так всем нам с того спокойнее было бы. Все-таки кровь родную ты в обиду не дашь, и…

Закончить ему на дал яростный крик княгини.

— Ты что лаешь, пес окаянный! Сына княжеского хошь женить на девке безродной, тока чтоб тебе сытнее жилось! — Она вперилась прожигающим взглядом в Кучума. — Мой сын род свой от самого Рюрика ведет, а это кто⁈

Она презрительно ткнула в меня пальцем.

— Инородец безродный! Из грязи простолюдинской выполз! Язык бы твой смердящий, Кучум, вырвать за такое!

Молча перевожу взгляд с боярина на княгиню и обратно. Сказать, что я озадачен — это ничего не сказать. Давненько меня так не тыкали мордой в грязь, да еще прилюдно.

«Помнится, — пытаюсь иронией прикрыть свою растерянность, — за подобное Святой благоверный князь Владимир спалил город Полоцк и жителей его всех перебил. Правда, тогда он еще не был ни князем, ни святым, ни благоверным, а был простым разбойником и убийцей. Я же ведь не такой⁈ Хотя кое-какая аналогия с тем случаем все же прослеживается, княгиня-то у нас из Полоцких Брячиславичей будет!»

Бросаю убийственный взгляд на Кучума, и тот, съежившись, плюхается обратно на лавку. Да, я собирался обсудить вопрос с женитьбой, но не сейчас же, когда княгиня на взводе! Очевидно, что партия была бы выгодной для всех, но заводить разговор об этом следовало бы попозже, когда страсти улягутся и в женской голове прорежется здравый смысл. И уж точно я бы никогда не доверил такое дело Кучуму!

Теперь исправлять что-либо уже поздно, да и разговаривать с обезумевшей гордячкой у меня пропал всякий интерес. Тем не менее менять свои планы я не собираюсь. Поэтому поворачиваюсь к княгине и впечатываю каждое свое слово, как приказ.

— Ты, княгиня, собирайся, в Тверь поедешь. Поскольку мужа твого нет, а сыновья твои малолетние еще, ты будешь в Палате князей сына своего Дмитрия представлять.

* * *

Стараясь не споткнуться в потемках на крутой лестнице, спускаюсь вниз по ступеням. Впереди Прошка с лампой в руке, но света от нее не много, и желтое пятно лишь разгоняет темноту по углам.

— Неужто до утра подождать нельзя было! — Ворчит Прохор. — Чего в ночи-то шляться! Посидели бы эти черти до утра, не цацы, чай!

Я пропускаю Прошкино ворчание мимо ушей, привык уже. К тому же никакая сейчас не ночь, часов девять, наверное, но четкого указателя времени тут, естественно, нет, так что как стемнеет, так и ночь.

Если честно, то мне самому неохота никуда идти. Устал я сегодня, как собака! Завалился бы спать, но ведь сам же обещал, что приду и спрошу. Сегодня приду!

Я не забыл, что в порубе у меня сидят два заслуженных полковника, в чьем героизме и преданности я ни секунды не сомневаюсь. Правильно я поступил или нет, это только время рассудит, а сейчас надо просто довести дело до конца.

Вот и дверь в подвал. Привалившийся к углу охранник, завидев меня, вскакивает как ужаленный.

— Господин консул, рядовой…!

Машу на него рукой, мол, умолкни, и показываю на засов.

— Отпирай!

Скрипит запор, взвизгивают несмазанные петли, и я захожу вовнутрь. В пляшущем свете свечи вижу очумелые со сна лица обоих полковников.

«Видать, никто меня здесь уже не ждал! — Усмехаюсь про себя. — Прав был Прохор! Спать надо было ложиться!»

Проведя жестким взглядом по растрепанным фигурам, останавливаюсь на булгарине.

— Ну что, Бо’ян Руди, хочешь еще у меня спросить за что ты наказан али сам мне скажешь⁈

Булгарин говорить не мастак, он лучше управляется с саблей, чем с языком.

— Дык, чего ж! — Начинает он. — Ясно ж! Виноват, за то и наказан!

«Признание вины уже хорошо, но хотелось бы понимания!» — Еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Это будет уж совсем непедагогично, поэтому держу на лице строгое выражение.

— Так в чем же вина твоя, Бо’ян⁈ — Повторяю вопрос и вижу, толку не будет.

Полковник мой в ступоре и всем своим видом показывает: «Мое дело не думать, мое дело по твоему приказу головы вражеские рубить!»

Оставляю булгарина в покое и перевожу взгляд на Стылого.

— Ну, а ты, Еремей, сразумел за что⁈

Этот, видно сразу, голову над сим вопросом поломал, потому как, не отводя глаз, отвечает:

— Думаю, за то, что гордыню свою поперед дела поставили, а нам, полковникам, прежь другого надоть о воях наших думати! Не о славе и наградах для себе, а о выполнении приказа твого, господин консул!

«Ого! — Мысленно поздравляю себя с уже и нежданным результатом. — Молодец, Еремей Стылый! Будет из тебя толк!»

Порадовавшись в душе, внешне же сохраняю прежнюю суровую жесткость. Ни слова не говоря, делаю шаг к двери, но у самого порога останавливаюсь и поворачиваюсь к замершим полковникам.

— Ну чего встали-то, кто за вас полками вашими командовать будет! Я что ли⁈ А ты, Бо’ян, спасибо скажи Стылому! Иногда надо и головой думать, а не только саблей махать!

Часть 2

Глава 1 // Проходная Пешка

Середина января 1264 года

Сани неторопливо катятся по Южному тракту. Кутаясь в шубу, я прикрываю глаза и слышу лишь хруст снега под полозьями, гул роящейся вокруг толпы и яростные крики конных стрелков, что торят моим саням дорогу.

Не переставая, они орут на лезущий под копыта тверской люд.

— Разойдись! Дорогу консулу!

Забитая народом улица заканчивается не менее забитой Преображенской площадью, и сидящий на облучке возчик Семка правит к воротам Тверского кремля.

Ныне народу на Твери столько, что реально некуда яблоку упасть. Только-только отгремели дебаты и прошли выборы консула Союза. Не без гордости скажу, что с большим отрывом от всех прочих кандидатур победил ваш покорный слуга. Победил честно, без всяких подтасовок и подковерной игры, ибо некому со мной равняться ни по славе в Земле Русской, ни по делам свершенным.

Даже Княжья палата упокоилась и без выкрутасов проголосовала за меня. Видимо, все решили, что пока я жив, не совладать им со мной. Проще дождаться пока помру, но, надеюсь, небеса им скорой радости не доставят.

После выборов консула я протащил через Собор и Княжью палату новый судебник, и вот тут-то баталии были похлеще, чем за место консула. Никому из князей не хотелось отдавать свое право судить как вздумается, и я их понимаю. Как сказали бы в моей прошлой жизни, законопроект не прошел в первом чтении.

Правда, и я уже «собаку съел» на том, как с таким сопротивлением бороться. Все силы немедленно были брошены на депутатов Земского собора. Разъясняли, убеждали и чего греха таить: подкупали и запугивали, но Собор все-таки судебник принял. Со всеми его поправками и рядом новых статей. Тогда я вновь вернул вопрос в Палату князей, ведь коли Земский собор принял новый судебник, то получается, что князья супротив воли народа идут, а тут есть о чем задуматься! В общем, в ход вновь пошла уже отработанная схема: убеждение, подкуп, запугивание, и со второй попытки большинство князей проголосовало «за».

Думаю, этот день когда-нибудь в будущем потомки сделают праздником и выходным, ибо по значимости трудно переоценить такое событие как принятие общерусского уголовно-гражданского законодательства. Ведь это не просто понятные для всех нормы прав и наказаний, это еще и одна из трех мощнейших скреп, связывающая города и народы воедино. Один язык, один закон, один Бог! Как-то так! Ну, и для меня небольшое подспорье, так сказать, рычаг воздействия на плохишей, что не хотят слушать правильных советов. Есть в новом судебнике парочка завуалированных статей, по которым я хоть сейчас могу любого думского боярина или даже члена Палаты князей к ответственности привлечь. Так, на крайний случай приберег, авось не пригодится!

Возок тряхануло на выбоине, и я выругался в сердцах. Снегу намело нынче немерено! Январь всегда был серьезным испытанием для города, а в этом году это настоящее стихийное бедствие. Кажется, вся Русь собралась этой зимой в Твери. Тут и депутаты Земского собора со всех городов Союза, и князья Княжой платы, и ведь каждый со своей свитой. Купцы не только со всех русских городов, но и с Булгара, с Орды, Хорезма и еще бог знает откуда. Ганзейцы и новгородцы само собой, а еще датчан и свеев нынче много. Простого люда, как обычно, поглазеть наехало отовсюду, да и самих тверичей за последние годы удвоилось. А еще суд над ушкуями новгородскими, коих летом пленили. Я процесс специально до января держал, дабы по новому судебнику судить и еще по ряду причин, о коих попозже. Так что город переполнен настолько, что, кажется, вот-вот через край плеснет! Благо, народ в эти времена не избалован комфортом: спят вповалку прямо на полу в гостевых домах и трактирах, а то и у костров под открытым небом. Что уж тут говорить, охота пуще неволи!

Сани катятся мимо торговых рядов, и сквозь толпящийся народ я вижу выставленный товар. После западного похода его стало в разы больше, и выбор такой, что еще лет пять назад никому и не снилось. Народ русский горазд на таланты!

Вон вижу посуду расписную: и керамическую, и деревянную. Знаю, это с Верхнего Волока: краски и лаки мастера там сами делают. Как-чего, я в тонкости не вдавался. Прямо скажу: «Недосуг», но точно знаю, что для растворения смол покупают мой метиловый спирт и скипидар. А вон там дальше — стекольные лавки. Как пригнали мастеров с Богемии, так дело тоже пошло поживее. Обмен опытом, так сказать! Сейчас умельцы с Клинской мануфактуры уже хрусталь продают. Грубовато у них пока получается, но лиха беда начало. Ведь на два столетия раньше!

Мебельных рядов опять же много. Ныне циркулярка или токарный станок с велосипедным или просто ножным приводом никого уже не удивляет. Стволы деревьев распускают на доски в сотню раз быстрее, а доска это и строительство, и корабли, и мебель.

Благодаря токарному станку мебель такую стали делать, что немчура дивится и скупает все на корню. Особенно в цене кресла и стулья с точеными изогнутыми ножками. Те, что в моем времени венскими назывались, теперь же их народ чаще тверскими кличет.

Железа и изделий из металла с каждым годом на ярмарке тоже прибывает. К нам едут за гвоздями, скобами, лопатами и прочим простым инструментом, не говоря уж про что-то посложнее. За такими изделиями, как сверла, коловороты, циркулярные пилы, рубанки — только в Тверь, потому что кроме как здесь нигде больше такого не увидишь.

За зерном, свекольным сахаром и маслом подсолнечника тоже только сюда, в Тверь. Везут это с моих южных земель и с Черниговщины, а со следующего года еще и с Киевского, и с Новгород-Северского княжеств пойдет.

В общем не объехать всего и не перечислить. Я уже и сам не скажу точно, чем где торгуют на ярмарке, но доверенные люди мои приставлены ко всему и следят за порядком строго. Потому как львиная доля товара здесь с моих заводиков и ферм, а еще с двух основных торговых компаний: от Тверского торгового товарищества и от Ост-Индской компании.

Вздрагиваю от надрывного скрипа петель и выхожу в задумчивости. Это открываются ворота кремля. Сани вкатываются под арку Троицких ворот и останавливаются у крыльца Великокняжеского Тверского суда. Здание это новое, построено только в этом году специально для процесса над новгородцами.

Откинув меховой полог, вылезаю из саней и поднимаюсь по ступеням. Завидев меня, стрелки у входа вытягиваются во фрунт, а служка распахивает двери. Быстро поднимаюсь на второй этаж и вхожу в зал заседаний. Народу битком, в основном тверичи и новгородцы. Из подсудимых осталось лишь четырнадцать человек, с остальными уже разобрались. Эти же вожаки ватаги, и все как на подбор дети самых знатных новгородских родов.

Выпорхнули из родного гнезда покуражиться, так сказать, показать силу молодецкую, а оказались здесь — на скамье подсудимых Тверского суда. И светит им всем ни много ни мало: смертная казнь за разбой и покушение на жизнь консула Твери.

Судья молодой, но княжеского рода. Из дальних родственников Рязанских Ингваричей. Окончил мое училище пять лет назад и показал превосходные знания римского права и законов Юстиниана, что преподавал у меня заезжий грек Феодосий. За эти успехи молодой выпускник Василий Локша был назначен судьей Заволжского острога и привлечен к созданию судебника.

Последним созывом Земского собором и Княжой палаты судебник приняли к исполнению во всех городах Союза, а показавший себя с наилучшей стороны молодой судья Локша пошел на повышение и занял кресло в Тверском Великокняжеском суде.

Сейчас он ведет дело и, несмотря на сильнейшее давление со стороны высокородных родственников, не дает спуску новгородским разбойникам.

Вот звенит гонг, и судья поднимается для оглашения приговора. Зачитывается длинный список прегрешений, выносится вердикт: «Виновны». И согласно новому судебнику, оглашается приговор: «Смертная казнь через отделение головы от туловища».

В зале в момент поднимается дикий гвалт. Матери и жены осужденных орут в голос, бояре новгородские клянутся отомстить за кровь сыновей. Кое-где даже дошло до драки с нашими тверскими, но стража уже оттеснила самых буйных, работая древками алебард и не щадя родовитых боярских носов.

Я смотрю сверху на этот накал страстей и испытываю удовлетворение. Нет, я не злорадствую, не настолько я злопамятный, да и, если честно, нет у меня злости на этих парней. Они не хуже и не лучше остальных! Просто время такое! Право сильного наперед всего, а жизнь человеческая гроша не стоит. Я удовлетворен лишь тем, что все идет по плану и новгородский пасьянс раскладывается, как задумано. Ведь объявленный приговор — это лишь инструмент, пусть жестокий, но всего лишь инструмент воздействия на новгородскую верхушку. Услышат? Так консул может и помилование выписать, а нет… Тогда что ж! Времена нынче жестокие.

* * *

Падаю в кресло и с наслаждением вытягиваю ноги. С утра ведь как заведенный: выступаю, выступаю и выступаю! То до посинения спорю с князьями, то прочищаю мозги боярам в думе, то убеждаю депутатов в Соборе. И завтра опять то же самое!

«Господи, дай мне сил! — Мысленно взываю к небесам. — От твоих созданий человеческих у меня скоро башка взорвется!»

Я только что вернулся из здания суда и больше всего мне сейчас хочется тишины и покоя. Прикрываю глаза, и в навалившуюся полудрему тут же врывается крик из приемной.

— Вы куда⁈ — Доносится вопль Прошки. — Нельзя к консулу!

Вслед ему грохочет рев старшего Нездинича.

— Пусти, тля, зашибу!

Сон улетает мгновенно. За Прошку я не волнуюсь, но у моих дверей стоят два алебардщика, и неизвестно еще, кого сейчас зашибут. Во избежание смертоубийства кричу прямо сквозь дверь.

— Пусти их, Прохор! Пусть заходят!

Буквально через мгновение влетают оба Нездинича, и Богдан начинает орать прямо с порога:

— Что же ты вытворяешь, Фрязин⁈ Разе мы так с тобой договаривались⁈

Мы с ними, конечно, давние знакомые, но так вести себя нельзя никому. Ледяным взглядом прерываю рев новгородца и показываю им на кресла.

— Во-первых, сядьте и успокойтесь, пока вы все окончательно не испортили! — В полной тишине жду, когда они оба усядутся, и только после этого продолжаю: — А во-вторых, мы с вами ни о чем не договаривались! Я вас предупреждал, чем все может закончиться, если Новгород будет по-прежнему упорствовать. Вы обещали подумать. Было это, если мне не изменяет память, в июле! Сейчас — январь! Чего вы от меня хотите, коли сами во всем виноваты!

Дело в том, что я просто за уши тащу Новгород в Союз городов, а господа новгородская упирается изо всех сил. И даже сразу не скажешь: «Почему⁈» Ведь условия до сего дня были, прямо скажем, совсем необременительные. Что Господину Великом Новгороду сотню-другую бойцов в общее войско послать да прокормить? Плевое дело! Так ведь нет! Не хотят, упираются, как не в себе! А все потому что спесь новгородская голову кружит, мол, мы люди вольные, сами себе хозяева и никто нам не указ. Этим они простому народу мозги пудрят, а тот и ведется. Я еще летом, как только про ушкуйников услышал, так сразу подумал, как Новгород на это крючок насадить. Так они и то тянули до последнего, а теперь вон орут!

Видя, что на понт меня взять не удалось, младший Нездинич понизил тон.

— Ты же, Фрязин, сам понимаешь, ежели на Твери наших молодцев казнят, то это война! Новгородцы такого не простят!

На такое я могу лишь улыбнуться в душе. Поорать новгородцы горазды, а вот войну против Твери им ныне не потянуть. Никак. Да мне и войско посылать не надо, стоит лишь хлебный поток перекрыть, и к весне уже в Новгороде голод начнется.

И посадник Богдан, и брат его, да и вся господа новгородская это прекрасно знают, оттого и бесятся так!

Награждаю Горяту суровым взглядом.

— Неужто вы напужать меня задумали⁈ Чем⁈ Войной⁈ Да я уже тридцать лет воюю, и результат вы знаете не хуже меня. Ежели хотите увидеть свой город в огне и в развалинах, то давайте, объявляйте войну! Померяемся силами, отчего и нет!

Перевожу жесткий взгляд с младшего брата на старшего.

— Хотите⁈

Тот молчит, ибо понимает: Горята может нести все что угодно, а он, посадник новгородский, за свои слова должен отвечать.

В наступившей гнетущей тишине продолжаю давить.

— Чем глупостями заниматься, вам бы раньше к словам моим отнестись посерьезней. Коли был бы Новгород в составе Союза городов, так я, как консул, еще мог бы молодежь вашу помиловать, а сейчас, извиняйте, поздно уже.

— Как поздно⁈ — Богдан вцепился в меня колючими глазами, а я лишь развел руками.

— Вот так! Новый судебник на днях принят обеими Палатами, а по нему нет у меня права против решения суда пойти, коли он чужих граждан касается.

— Постой…! — Горята попытался было встрять, но я жестко качаю головой.

— Извиняй, дружище, но ничего не могу сделать. Поздно!

Поднимаюсь из-за стола и обращаюсь к появившемуся в дверях Прохору.

— Проводи уважаемых господ новгородских, они уже уходят!

С гневным сопением оба брата вскочили со своих кресел и, едва сдерживая гнев, двинулись к выходу. Вижу, как Горята уже открыл рот, чтобы выкрикнуть что-нибудь злое и обидное, но старший жестко сжал ему локоть, заставляя заткнуться. Богдан у них в семье поумнее будет, и, зная его твердый неуступчивый нрав, я уверен, что он не сдастся и будет до последнего искать выход в этой непростой ситуации. На это и делается мой расчет.

Грохоча тяжелыми сапогами, новгородцы вывалились в приемную, но не успела дверь закрыться, как тут же распахнулась вновь. В проеме появилась моя жена, но не вошла сразу. Застыв на пороге, она еще несколько мгновений смотрела назад, явно вслед уходящим братьям, и только затем повернулась ко мне.

— Не слишком ли ты суров с ними⁈

В ее глазах появился немой укор, словно бы говорящий: «Они тоже моя семья, и я прошу тебя быть с ними помягче».

Обхожу стол и, подойдя к жене, пытаюсь ее обнять и успокоить, но та отводит мои руки.

— Не надо!

С тех пор как меня ранили и Иргиль вернулась в Тверь, отношения с женой у меня, мягко говоря, усложнились. Никаких криков, сцен и претензий. Скорее тихая безмолвная фронда! Ныне ведь не двадцать первый век, о правах женщин и прочем феминизме слыхом не слыхивали.

Здесь хоть и церкви кругом, и христианство выжигает последние очаги язычества, но требование моногамии относится только к женщине. Мужчина может иметь наложницу, и две, и три. Это в порядке вещей и законную жену не оскорбляет. Законная жена — это совсем другое! Это статус, это положение в обществе и родственные связи! Жена рассматривается всеми не как женщина, а как инструмент для законного продолжения рода. Поэтому сцен ревности Евпраксия мне не закатывает, но прежней почти дружеской близости сторонится. Она гордячка, как и все новгородцы, и не может простить мне Иргиль.

Отойдя от меня на шаг, Евпраксия вскинула на меня свои печальные васильковые глаза.

— Скажи, неужто ты и взаправду казнишь плененных ушкуйников?

«О господи, и она туда же!» — Обреченно восклицаю про себя.

Мне не хотелось бы делиться своими планами, ибо как говорили древние римляне: «Знают двое, знает и свинья, но и огорчать жену тоже не хочется».

Как бы там ни было и какие бы правила не существовали в этом времени, я чувствую вину перед этой женщиной, и я ее тоже люблю. Не так как Иргиль… По-другому! Там всегда шторм, буря, а здесь тихая гавань, где всегда спокойно и уютно. Я не могу сделать однозначный выбор между ними. Жить без сжигающей сердце страсти невозможно, но страсть это вспышка, а человеческая душа стремится к покою. К тому же Евпраксия мать моих детей, которых я безумно люблю и уже за это я испытываю к ней глубочайшую благодарность, нежность и заботу.

Поэтому сейчас я протягиваю руку и мягко сжимаю ее маленькую теплую ладонь.

— Все будет хорошо, просто доверься мне! — Мой взгляд находит ее глаза, а губы чуть растягиваются в ободряющей улыбке. — Ты же просила меня найти достойного жениха для Катьки!

В васильковой глубине глаз вспыхивает удивленное непонимание, но готовый сорваться вопрос не успевает прозвучать.

Мой указательный палец нежно касается ее губ.

— Тсс, скоро ты все увидишь сама!

Часть 2

Глава 2

Середина января 1264 года

В Палате князей душно и остро пахнет ароматизированным воском свечей. Я этого терпеть не могу, но нынче это в моде. Аристократия нос воротит от спиртовых ламп, мол, это для мещанского быдла, а им, мать их, рюриковичам подавай как в старину восковые свечи. Деньжищи немалые платят за масла пахучие из розы, эвкалипта или еще из чего, только чтоб выделиться и знатность свою показать.

Такие мелочи, как свечи, лампы, скамьи, кресла и прочее, — все в ведении председателя Палаты, а ныне это князь Черниговский Роман Михайлович Старый. Человек он прежней закалки, княжий пиетет для него свят и незыблем, поэтому в палате только ароматизированные свечи, по полудюжине в каждом тяжелом бронзовом подсвечнике.

У меня от этой вони голова уже начинает болеть, но делать нечего, приходится терпеть. Решается второй по важности после судебника вопрос — увеличение сбора на армию. Союз городов все расширяется, соответственно и круг задач, которые необходимо решать, тоже растет.

Только для защиты южной границы нужна постоянная армия в тысяч двадцать, и желательно конницы, а у меня всего около шестнадцати тысяч, и кавалерии из них всего две. Да, есть еще боярское и городское ополчение, есть княжеские дружины — это все конница, и набрать можно до сорока тысяч, если потребуется. Только тут крайне важен фактор времени. На сбор этой иррегулярной армии потребуется время, которого подчас может и не быть. Да и поди знай, сколько этих князей да бояр придет на зов. Как помнит история, народец сей крайне ненадежен.

Смоленский князь Ростислав Мстиславич только что закончил свою речь, в которой убеждал почтенное собрание, что незачем нам новые налоги вводить. Мол, в случае беды каждый город приведет под общее знамя свое войско, а без дела ненужную ораву не след кормить.

Смотрю как вслед за ним грузно поднимается Константин Брячиславич Полоцкий. В чьи паруса он будет дуть, я даже не сомневаюсь. Все его доводы против, я только что слышал от Смоленского князя.

Не удивляя меня, Константин заводит ожидаемую песню:

— Когда ты, консул, в союз нас звал, условия одни были, а сейчас стало быть уже другие. Получается что⁈ Обманул ты нас…

Он еще распинается на эту тему, но я его уже не слушаю. Все, что он скажет, я знаю наперед, и мой взгляд скучающе скользит по раскрасневшимся от духоты княжеским физиономиям, пока не останавливается на единственном в этой зале бледном женском лице. Это княгиня Александра Брячиславна — вдова умершего прошлой осенью Киевского князя Александра Ярославича.

Несмотря на мое вторжение в это время и происходящие из-за этого события, судьбы отдельных людей, к моему удивлению, остаются неизменными. Безжалостный рок неуклонно гнет свою линию!

Александр умер в Городце точно четырнадцатого ноября прошлого года. Это печальное событие дает мне основания думать, что и в других ближайших случаях подобного рода сбоя не будет.

Княгиня — родная сестра выступающего сейчас полоцкого князя Константина, но на брата даже не смотрит. Она и раньше его презирала и в упор не видела, а сейчас и подавно не до него. Она до сих пор в трауре. Черный платок вычерчивает в желтом свете свечей ее бледное лицо и гордую прямую осанку. Рядом с ней сидят ее сыновья: старший Василий, что сейчас княжит в Новгороде, и средний Дмитрий.

Мне известно, что вдова хочет, чтобы Василий остался в Новагороде, а на стол в Киеве сел Дмитрий. Хотеть она может сколько угодно, но решать это не ей! Ныне такие вопросы решаются в Орде ханом Берке. А поскольку Киев уже вошел в Союз городов, то прежде, чем ехать в Орду, ей еще нужно заручиться одобрением большинства Палаты князей.

Тут-то как раз и закавыка! Смоленскому Мстиславичу и Черниговский Роману Старому тоже Киевский стол глянулся. Им сыновей своих надо пристраивать, и для этого они тоже в Орду собрались. Как доносит разведка Калиды, дары богатые хану Берке и его ближникам уже приготовлены. Так что по окончании съезда они собираются мчать в Орду прямо отсюда, с Твери.

К Берке этой зимой собирается еще и наш дорогой Тверской князь Ярослав Ярославич. У него другая печаль. Брат его старший, Великий князь Владимирский Андрей, помирает, с постели уже давно не встает. Все ждут, что со дня на день представится.

Я точной даты смерти Андрея не знаю. Насколько помню, точной даты в летописях не зафиксировано, есть только год 1264. Стало быть, правильно ждут. Великий князь Владимирский Андрей Ярославич действительно скоро умрет.

Князь Тверской Ярослав собрался не на похороны родного брата, а в Орду, дабы просить у Берке Великокняжеский стол в обход сына Андреева, а стало быть, своего родного племянника — Юрия Андреича. Такова у Рюриковичей братская любовь и привязанность!

Хотя у Ярослава своя правда, он ныне старший в роду остался, и по лествичному праву ему и пристало наследовать Великокняжеский стол. Только вот у владимирских бояр, что за наследником Андреевым, двенадцатилетним княжичем Юрием, стоят — другое мнение. Они хотят малолетнего князя на стол, а не сурового Ярослава, и потому боярин Григорий Весло уже все пороги мои обил с челобитной за господина своего Юрия. Грамота та составлена от имени всего боярства владимирского, обещая, что ежели пойду им навстречу, то вся Владимиро-Суздальская земля, включая и Ростов Великий, и Переяславль, пойдут своей волей в Союз городов Русских.

Спросите, почему ко мне посла прислали, а не в Орду снарядили. Так все по той же причине, что и с вдовой Александра Ярославича. Стольный град Владимир хоть в Союз и не входит, но Тверь-то в Союзе, и ежели Палата князей примет решение, что хочет видеть Великим князем Владимирским сынка Андреева, то как потом Ярославу Тверскому в орду за ярлыком ехать? Ведь получится, что он против Палаты князей, то бишь против Союза и законов его пойдет. Ярослав хоть и Рюрикович, и нравом суров, и кровью горяч, но не дурак. Союз сейчас в такой силе, что идти против него чистейшее самоубийство. Рыпнется, и дня в Твери не усидит! Тоже и с Киевским столом! Если Палата выберет сына покойного Александра, то и Смоленскому князю, и Черниговскому путь в Орду заказан. Пойти против коллективной воли всего Союза они не решатся, чревато! Можно остаться с татарским ярлыком, но без штанов!

Вот и получается сейчас такая хитрая штука. В теории, вроде как, Золотоордынский хан по-прежнему решает, кто из русских князей и где будет править, а на деле хода в Орду без одобрения Палаты князей нет. Теперь и подумай, кто главнее, хотя де-юре на власть Орды никто не покушался.

Не без гордости скажу: моя идея! Этот закон я сразу после возвращения из Западного похода протащил. Поначалу его необходимость я объяснял защитой интересов законных княжеских наследников, дабы никто из второстепенных родов или со стороны их право подвинуть не мог.

Большинство князей со мной согласилось, ибо междоусобная вражда действительно была и есть серьезной проблемой. Закон приняли, порядка и правда, стало больше, а кровопролития меньше. Это, конечно, хорошо, но моя главная цель состояла не в этом, я смотрел в будущее. И вот, вуаля, как говорят французы! Не прошло и пяти лет, как Тверь, а не Сарай-Берке, действительно решает, кто из князей где будет править.

Ныне поездка в Орду за ярлыком превратилась в формальность. Там, конечно, могут отказать, но таковое случается редко. В Орде главное, чтобы бакшиш привезли, а ежели претендент один и спора нет, то и решать нечего.

Нечего им в Сарае решать, потому как все уже в Твери, в Палате князей, решено!

Только ведь в Палате при желании я всегда могу получить решающее большинство, а раз так, то, как ни крути, выходит, что именно я сегодня решаю, кто из князей поедет в Орду за ярлыком.

Видимо, об этом знаю не только я, но и другие догадываются, потому и обивают мои пороги, как посол владимиро-суздальского боярства, так и доброхоты князя Ярослава. Роман Черниговский и Ростислав Смоленский тоже норовят пронюхать мой настрой и выяснить, на чьей я стороне в их споре. Я же твердо стою на своем и убеждаю всех в своем полнейшем нейтралитете, мол, как Палата решит, так оно и будет. Только никто в это не верит, и правильно делают!

Закончив перечисления всех моих прегрешений, Константин Полоцкий вопрошающе уставился на меня.

— Так и скажи нам, консул, зачем нам идти у тебя на поводу и казною своей трясти, коли у нас веры тебе нет⁈

Задумавшись о своем, я не слышал большей половины упреков Константина, но это и не важно. Я и так знаю их все наизусть.

Пробурчав про себя, что Константин не даром хлеб свой ест, поднимаюсь со своего кресла и обвожу глазами почтенное собрание.

— Уважаемые господа князья, позвольте мне ответить на брошенные в меня обвинения. — Останавливаю театрально-ледяной взгляд на Константине. — Тебе, князь Полоцкий, нет нужды мне верить, ты должен своим умом жить!

Под разнесшийся ехидный смешок продолжаю:

— Вот ты и Ростислав Мстиславич Смоленский говорите, что расходы ваши возрастут, коли сбор на армию вырастет, а давайте-ка, чтобы голословно слова не тратить, просто посчитаем. Возьмем для примера Полоцк! Княжество сие уже двадцать лет в Союзе и каждый год оплачивает кормление сотни стрелков. То бишь, в год тратит сотню новгородских гривен, а за двадцать лет княжество Полоцкое потратило две тысячи.

— Ух ты, немало! — Общим выдохом пронеслась по скамьям реакция на сумму, и я соглашаюсь.

— Да, вроде бы много, но ведь за эти двадцать лет на земле Полоцкой не было ни одной войны, ни одного набега литовского или ордынского. Ни разу князь Полоцкий не собирал ополчения всенародного!

Даю собранию осмыслить сказанное и выкладываю свой самый убойный аргумент:

— А ежели бы было! То во сколько бы обошлось⁈

Тишина встречает мой вопрос, и я медленно со всей торжественностью достаю заранее заготовленную грамоту. В ней данные по Полоцкому княжеству еще в бытность князем Брячислава, отца нынешнего Константина. За ней специально ездили в Полоцк мои люди и шерстили там княжеские и церковные «архивы». По всем княжествам такую информацию собрать было бы тяжеловато, потому с последними, самыми яркими обвинениями и было поручено выступить Полоцкому князю.

— Давайте, посмотрим! — Разворачиваю грамоту и читаю: — Последний набег литвы на княжество был при князе Брячиславе и принес убытка тока городу и церквям на сумму в три тысячи новгородских гривен, и это не считая убытков крестьян и уведенного полона.

Для убедительности трясу перед князьями грамотой.

— Вот, можете сами убедиться! Все понесенные убытки записаны дьяками Брячислава, а он, как многие знают, во всем строгий порядок блюл.

Гул изумленных голосов пронесся по залу, и я начинаю говорить, только когда он совсем стихает.

— И ведь это один набег! А сказать вам сколько их было за двадцать лет при Брячиславе⁈

В наступившей гробовой тишине мой голос звучит, как вещание оракула.

— Одиннадцать! Можете посчитать, господа князья, и сравнить. За один и тот же срок при Константине Полоцк тратит на армию две тысячи гривен и все, а при отце его тридцать три тысячи только прямых убытков от набегов литвы, не считая расходов на дружину и сбор ополчения!

Князья слушают меня, открыв рты. Каждый из них на интуитивном уровне представлял какие убытки несет война и набеги, но слышать вот такие конкретные цифры им не приходилось.

Могущественная сила статистики плотно затуманила княжеские мозги, и ошарашенный гул стихает нескоро.

Дождавшись тишины, я вбиваю последний гвоздь.

— А знаете ли вы, уважаемые господа князья, сколько стоило Брячиславу и городу Полоцку только один сбор ополчения, коих за двадцать лет было пять?

— Сколько⁈ — Слышу я со всех сторон. — Сколько⁈

Держу театральную паузу и читаю:

— Полторы тысячи гривен каждое, а их повторю, было пять! — Вновь обвожу весь зал взглядом и иронично улыбаюсь. — Ну что, господа князья, получается, вы сильно сэкономили за последние двадцать лет, пора и раскошелиться!

* * *

Закрыв за собой высокие резные двери, выхожу в коридор. Только что Палата князей большинством голосов приняла новый закон о воинском сборе, по которому каждое княжество отныне будет платить на армию не от числа набранных на его земле бойцов, а от общего имеющегося количества дворов, за исключением вдовьих и церковных домов. Тонкости еще предстоит обсудить. Их, как и оставшиеся вопросы, отложили на завтра. На сегодня князьям уже хватило дебатов, охрипших глоток и потраченных нервов!

Успеваю дойти до лестницы и уже взяться за перила, как слышу сзади незнакомый голос.

— Будь добр, консул, задержись на пару слов!

Оборачиваюсь и вижу Новгородского князя Василия Александровича. Он выскользнул из палаты вслед за мной и, явно, торопился застать меня одного.

«Интересно, — проскальзывает у меня в голове, — он по делу новгородских ушкуйников или по семейному?»

То, что князь хочет говорить по какому-то из этих вопросов, у меня сомнений нет. Вопрос только в одном, он здесь по просьбе матери или новгородской старшины.

Дожидаюсь, пока князь подойдет, и рассматриваю правильные черты его молодого лица. Прямой нос, яркие голубые глаза, волевой подбородок прикрыт ухоженной бородкой. Внешне из всех сыновей Василий больше остальных похож на отца, но по натуре совершенно другой. Нет у него тех амбиций и неуемного желания править, как у родителя. Его вполне устраивает стол в Новгороде. Настолько, что в спорах новгородцев, как с отцом, так и с дядей, он всегда стоял на стороне Новгорода. Вплоть до полного разрыва с отцом. Так что сейчас я ставлю на то, что молодой князь остановил меня ради новгородских проблем.

Подойдя вплотную, Василий открыто посмотрел мне прямо в глаза.

— Я много слышал о тебе, консул, — начал он, чуть смущаясь, — говорят, ты видишь людей насквозь и способен предсказывать будущее.

— Вот как! — Одеваю на лицо мягкую располагающую улыбку.

Я не поклонник откровенной лести, но вижу, что парень абсолютно искренен и по-настоящему волнуется.

Моя поддержка помогла юному князю, и он продолжил более уверенно:

— Еще говорят, что ты настолько хитер, что обойти тебя в искусстве сделки невозможно, поэтому я даже не буду пытаться играть с тобой. Я скажу тебе честно и прямо, чего хочу и что готов предложить тебе взамен. Устроят тебя мои условия или нет, в любом случае я жду от тебя такого же прямого и честного ответа.

Искренность парня мне импонирует, но я все же не могу удержаться от иронии.

«А много ли ты можешь мне предложить, дружок?» — Подтруниваю над ним про себя, но тем не мнее мне занятно, куда приведет этот разговор. Все с той же улыбкой на губах делаю приглашающий жест рукой, мол, хорошо, я готов тебя выслушать.

Юный князь немного замялся, но все же начал говорить твердо и уверенно:

— Первое, я хочу, чтобы осужденных новгородцев помиловали и отпустили домой. Второе, Киевский стол должен остаться за моей семьей. Пусть его получит Дмитрий!

«Ого, — Мысленно иронизирую, не меняясь в лице, — а аппетит у паренька недурен! Сразу с двух рук кусает!»

Князь замолчал, и я тоже молчу. Запрос был, и теперь мне хочется услышать предложение. Я вижу, что больше всего сейчас юный князь боится получить отказ и понимаю, что он пошел за мной по своей инициативе, и в случае неудачи это будет очень болезненный удар по его самолюбию.

«Ну что же, — поддерживаю его про себя, — привыкай! Инициатива — дама капризная, может вознести, а может и ножку подставить!»

Молчание затягивается, и, наконец, Василий решается.

— Я слышал, что ты предлагал обвенчать брата моего Дмитрия со своей дочерью Катериной…

Вновь виснет пауза, и я использую ее для внесения некоторых поправок.

— Во-первых, предлагал не я, а киевский боярин Кучум, а во-вторых, твоя мать была от этого предложения, мягко говоря, не в восторге.

— Я знаю, — торопится объясниться князь, — но если такой союз тебя еще интересует, то я готов стать посредником. Уверен, мне мать не откажет.

«Вот как! — Удовлетворенно хмыкаю в глубине сознания. — Вариант не так уж и плох!»

В связи с возросшим числом претендентов на Киевский стол я ждал чего-то подобного, но от самой княгини Александры. Материнский инстинкт и желание защитить интересы сына должны были победить гордыню. Я так думал и по всей видимости ошибся. За интересы семьи вступился старший брат, а не мать. Княгиня оказалась слишком упертой! Послушает ли она старшего сына⁈

— Раз уж у нас с тобой такой прямой разговор, то спрошу тебя в лоб, — задаю ему вопрос, который оставляет у меня сомнения, — почему ты считаешь, что мать тебя послушает?

Теперь улыбка появляется на устах князя.

— Я не могу тебе объяснить, но поверь, у меня есть возможность повлиять на свою мать.

«Неубедительно, но ладно! — Мысленно принимаю аргумент собеседника. — А что со вторым пунктом⁈»

Поднимаю на князя взгляд и безмолвно задаю ему этот вопрос. Тот понимает без слов.

— Завтра в доме посадника собирается вся новгородская господа, что ныне на Твери, и я конечно тоже. Будем решать, как спасать детей новгородских от топора. Я могу предложить от твоего имени, что ежели все присутствующие подпишут договор о вступлении Новгорода в Союз городов, то ты своим консульским решением помилуешь приговоренных.

«Браво! — Отмечаю, что недооценил князя. — Да ты не так прост! Не с бухты барахты пришел, а союзный договор проштудировал. Молодец! Или подсказал тебе кто⁈»

Сам князь додумался или с чьей-то подсказки, сейчас неважно. Главное, что то решение, к которому я так упорно подталкивал новгородскую старшину, будет-таки принято.

Юный князь нравится мне все больше и больше, но показывать этого, я не собираюсь. Мой взгляд жестко вцепляется ему в лицо.

— С чего ты решил, что господа новгородская к тебя прислушается⁈

Василий ответил, не задумываясь, но начал издалека.

— В конце лета или в начале осени, уж нынче не помню точно, посадник Богдан Нездинич уже собирал людей именитых Новгородских по вопросу вступления в Тверской союз. Так ваш союз новгородцы называют. Тогда голоса разделились почти поровну, и мой голос стал решающим. — Тут он вновь улыбнулся. — Только тогда я высказался против, а нынче, коли договоримся, проголосую «за».

Уверенность юноши мне импонирует, да и условия вполне подходящие, поэтому просто протягиваю ему ладонь.

— Подходит! Сделаешь, как говоришь, и получишь, что просишь!

Часть 2

Глава 3

Середина января 1264 года

В зале Земского собора так жарко, что, несмотря на мороз, окна распахнуты настежь. В отличие от Палаты князей, это здание новое. Построено всего пятнадцать лет назад на Преображенской площади. Окна здесь и пошире, и повыше, да и не глухие, как в кремле. Можно и открыть, коли охота.

Закон о новом военном сборе вчера был принят Палатой князей, но для того, чтобы он вошел в силу необходимо, чтобы его утвердил и Земский собор. Я сам устроил эту двухпалатную систему, сам теперь вот и расхлебываю.

Как только председатель Собора прочел все пункты закона, зал буквально взорвался.

— Князю дай, Орде дай! Теперь сверху еще хотят! Нет уж, хватит! — Несется отовсюду.

Те, кто стоят поближе, орут непосредственно мне.

— Ты, Фрязин, когда в Союз заманивал, другое нам обещал!

Гвалт стоит несусветный, и я людей понимаю. Платить-то им, а не князьям. Даже больше скажу, я именно такой реакции и ожидал, и готовился к этому заседанию, как к настоящему сражению.

Закон о новых военных сборах, далеко не новость, слух о новых налогах гуляет по городу уже давно. Все депутаты слышали его не раз, и отношение к нему у большинства негативное. Сегодня, идя на заседание Собора, многие были настроены дать мне решительный бой. Ведь коли новый налог пройдет, им за это в родных городах придется ответ держать, и спросят там сурово. Так что большая часть депутатов приготовилась не поддаваться ни на какие уговоры и, можно сказать, стоять насмерть, только чтобы закон провалился.

Сейчас я сижу на трибунном возвышении и, не вслушиваясь в отдельные выкрики, пропускаю все, как один сплошной белый шум, но вот откуда-то из ближних рядов звучит громкий напористый голос.

— Неужто вам крови народной не жалко, все пьете и пьете ее, словно упыри окаянные!

Эта фразу я сам придумал, и кричит ее мой человек — депутат из Рязани Ивашка Федул.

Нахожу его глазами в толпе и, зычно перекрикивая общий гвалт, тыкаю конкретно в него.

— А ну ты, кто про кровь обмолвился, выдь-ка сюда!

Ивашка напоказ боязливо жмется в толпу.

— А чего я⁈ Я тока правду…

Обрываю его полуслове.

— Да, не боись! Выходь ко мне, ничего с тобой не случится!

Ивашка поднимается на возвышение, где сидят председатель, выборные именитые люди, ведущий запись дьяк, и я.

Встаю со своего места и выхожу ему навстречу.

— Как звать, величать, откуда будешь? — Встречаю его вопросом, и тот живо и громко тараторит.

— Ивашка я, сын Федулов! Торговый гость из Рязани.

Едва выслушав его, тут же обвожу взглядом весь зал.

— Вот, Ивашка про кровь вспомнил, тока забыл сказать, что уж лет десять, не меньше, как не видала Рязань большой крови! А с той поры, как войско с Западного похода воротилось, так и вся Земля Рязанская не видела боле ни единого татарина. Ни одного набега лет пять уж! Это так по-твоему я кровь народную пью⁈

Федул сжался с испугом.

— Да, нее! Не о том я!

— А я о том! — Нахожу в зале депутата из Нижнего Новгорода и тычу в него. — Вот ты, нижегородец скажи, когда последний раз ордынцы твой город жгли⁈

Тот мнется.

— Чей-то не припомню враз!

— Слышали⁈ — По театральному эффектно обвожу рукой зал. — Нижний не помнит! А вы⁈ Кто из вас вспомнит, когда за последние пять лет на его город ордынцы набегом заходили⁈ Ежели есть такой, то пусть выйдет сюда ко мне!

Зал молчит, и я удовлетворенно хмыкаю про себя.

«То-то же!»

За последние десять лет, действительно, степная граница успокоилась, только заслуги моей армии тут нет никакой. Эта грозовая тишина следствие совсем других факторов. Сначала большая междоусобная война между монгольскими кланами за власть, затем Западный поход, бросивший разрушительную степную силу на Европу, а после снова война между монгольскими ханами. Одни делили трон в Каракоруме, другие — провинции Закавказья. В общем, недосуг было монголам заниматься Русским улусом, вот и все, слишком уж увлеченно они резали друг друга.

Хотя, если уж честно, моя доля участия в тишине на пограничье все же есть. Именно я сманил монголов в Западный поход, и именно я убедил Батыя обеспечить безопасность торговли на Волге. С того дня доход с Русской торговли в казне Золотоордынских ханов стал настолько ощутим, что им просто невыгодно зорить волжские города.

Впрочем эти факторы, конечно же, второстепенны. Главный — это бесконечная гражданская война от Керулена до Волги, пожирающая как Молох лучших монгольских воинов.

Я это знаю, но делиться своими знаниями ни с кем не собираюсь. Мне нужно протащить новый налог на армию, и для этого я не собираюсь стесняться в средствах. Расширение Союза на юг неизбежно приведет к столкновению с Ордой, а для этого необходимо, как минимум, кратное увеличение армии, или Земля русская кровью умоется.

Демонстративно стою и жду ответа, но никто, конечно же, не выходит. Довожу паузу до критического накала и продолжаю:

— А сказать вам, почему вы живете в тишине и покое⁈ Сказать⁈ — Обвожу требовательным взглядом потные красные лица. — Да, вы и сами знаете! Потому что войско Союзное на границах Руси покой ваш бережет!

— Дак мы за то в казну союзную сполна уплатили! — Выкрикнул из толпы какой-то ражий мужик. — Мы не против прежних налогов, так ты ж сверху требуешь!

Вцепляюсь в него жестким взглядом.

— Да, уплатили, кто ж спорит! Тока раньше границы Союза на юге по Оке стояли, а ныне к Новгород-Северскому вышли! Раньше вы по Волге и до Нижнего-то боялись ходить, а нынче без страха плывете аж до Гиляни. Все это дается не даром, за покой и безопасность надо платить. На Волге надо крепости строить, по южной границе тож! И везде нужны воины, ибо стены без воинов — это просто камни, а не крепости. За те деньги, что вы дали, я набрал воинов, одел их, вооружил, а какой страх они на врагов наших наводят, вы и сами знаете! Славно воюют наши воины, как древние богатыри сдерживают они накаты степных разбойников, только мало их, а степь огромна! Бродят в ней тыщи и тыщи голодных степных волков, да все на нашу Русь алчно поглядывают. Следят наши дозоры на кордонах за недругами и доносят мне: «Собираются в Степи тучи грозные да черные! Коли не сготовимся ко времени, быть беде! Заполыхают города Русские, погонят в полон ироды окаянные наших баб да детишек!»

Замолкаю и смотрю на лица в толпе. Вижу народ проняло.

«Неплохо ты задвинул, — с удовлетворением хвалю самого себя, — пожалуй, теперь можно и голосовать!»

Уже собираюсь дать знак председателю, но тут из ближних рядов протиснулся вперед невысокий крепкий мужичок в бобровой шапке.

— Вижу, пужать ты мастер, консул! Тока ведь и мы не дети! Чай повидали жизни, а ты нам песни поешь, как гусляр какой. Мы про тучи эти черные сызмальства слышим, нас ентим не напужать. — Он вытянул голову вверх и оглянулся назад на толпу. — Верно я говорю, люди добрые⁈

Испуганно притихший было зал, вновь ожил.

— А шо! Верно он баит!

— Чаво нас пужать, мы уж пуганые!

— Отбивались ране и ныне отобьемся!

Вижу настроение депутатов меняется прямо на глазах и надо что-то делать. Закавыка возникла непредвиденная, но и я не лыком шит. Работать экспромтом мне не привыкать.

Подхватываю последнее слово и бросаю его обратно в толпу.

— Отобьетесь, говорите⁈ — Мой крик заставляет зал утихнуть, и я продолжаю уже более спокойно. — А ну, давайте проверим!

Тыкаю в крепыша, который всех взбаламутил.

— Откуда ты такой говорун, как кличут?

Тот с вызовом встречает мой взгляд.

— С Костромы я! Люди добрые Петром Птахой зовут.

Поднимаю глаза и с улыбкой обвожу зал.

— Теперь понятно отчего он такой смелый. Ежели беда какая, так он ширк крыльями, и улетела Птаха в теплые края.

Зал встречает мои слова смехом, а Петр с обидой скалится.

— Зачем смеешься надо мной, консул⁈ Я с тобой серьезно гаво’рю!

— А коли серьезно, — впиваюсь в говоруна ледяным взглядом, — то скажи мне, Петр Птаха, скока твоя Кострома сможет конных и оружных воев выставить, коли беда придет⁈

Тот, подбоченясь и не задумываясь, кидает мне в обратку.

— Да с пол тыщи наберем, не мене!

Поднимаю глаза на притихший зал.

— Пол тыщи, Кострома! Кто еще сколько⁈ А ну, давайте посчитаем! — Тыкаю пальцем в первого попавшего. — Вы сколько выставите⁈

— Ржева, двести! — Несется из толпы.

— Старица, сотня! — Кричит кто-то следом.

Я поворачиваюсь к дьяку.

— Чего сидишь, записывай всех! Сколько каждый город сможет выставить.

— Тыща, Смоленск! Москва, полста! Клин, полста! Бежецк, сотня…!

Терпеливо жду, когда все выскажутся, и лишь с наступившей тишиной вновь обращаюсь к дьяку.

— Ну, посчитал? Говори, сколько⁈

Тот еще пару минут скрупулезно складывает цифры и, наконец, понимает голову.

— Сорок одна тыща и четыре сотни! — Он смотрит прямо на меня, а я тут же обращаюсь ко всем депутатам.

— Слышали⁈ От силы сорок с половиной тыщ. Немало! Только вот у хана Ордынского тока в Ширване сто тыщ воюет! Ныне они с другими моголами бьются, а завтра Берке с Хулагу замирятся, и войска домой повертаются.

Теперь медленно перевожу взгляд с одного лица на другое.

— Подумайте! Сто тыщ воинов с луками и саблями, жадных до крови, скоро вернутся на Волгу. Как вы мыслите, чем они займутся⁈ Может станут пасти скот или землю возделывать, а⁈ Кто из вас так думает⁈ — Не даю никому открыть рта и отвечаю сам. — Никто! Правильно, потому что вы люди умные и понимаете, что волчара, повадившийся резать скот в хлеву, уже не исправится, а тать, добывший казну грабежом, все пропьет и снова за нож возьмется!

Беру театральную паузу и бросаю в зал свой последний козырь.

— Эти сто тыщ степняков ничего кроме войны не знают и не умеют. Через год, через два, как смута на Кавказе закончится, им понадобится другая война, и тогда они пойдут на Русь. Нету для них вокруг других еще не разграбленных городов, кроме наших, а ничего другого, окромя грабежа, они не хотят. Так что не думайте, что вас пронесет нелегкая. Не пронесет, они придут и придут обязательно! Я это знаю и призываю вас готовиться, а уж вы решайте! У вас сейчас есть выбор, заплатить сегодня деньгами или завтра — кровью! Не только своей, но и кровью своих жен, стариков и детей!

Вновь обвожу требовательным взглядом притихших депутатов и жестко добавляю:

— Вам выбирать!

Затем поворачиваюсь к председателю.

— Начинай голосование.

* * *

Фитиль в лампе притушен, и в комнате царит полумрак. Вытянув ноги, я почти лежу в кресле. Кажется, так бы и лежал, не вставая, но я знаю, сейчас придет Калида и…

Стук в дверь, и я со вздохом выпрямляюсь в кресле.

«Ну вот и он!»

Из-за приоткрытой двери возникает голова Прохора.

— Калида к тебе, господин консул! Пущать⁈

Я молча киваю, и через мгновение в комнату входит мой самый преданный и верный соратник. У него в руках какие-то свитки, но начинает он с другого.

— Слышал я, что твоя речь сегодня на Соборе сразила всех наповал. — Он улыбнулся в усы. — Жаль я сам не присутствовал, но результат гаворит сам за себя! Новый налог приняли почти единогласно, когда такое бывало?

Обычно я лесть не приветствую, но сегодня позволяю себе иронично-дружескую реакцию.

— Говори, дружище, говори! Сегодня немного здоровой лести пойдет мне только на пользу.

Улыбнувшись, Калида изображает полную серьезность.

— А я и не думал тебе льстить. Ты же знаешь, я всегда говорю только правду. — Он положил на стол передо мной два запечатанных свитка. — Вот взгляни, сегодня в твою приемную доставили.

Разворачиваю первую грамоту и сразу вижу подпись и печать киевской княгини Александры.

«Интересно!» — Начинаю читать и с трудом верю прочитанному. В первой же строке вдова Киевского князя приносит свои извинения за невоздержанность и грубость. Дальше же пишет, что ежели мои намерения относительно свадьбы дочери и сына ее Дмитрия еще в силе, то просит принять ее вместе со старшим сыном Василием для официального сватовства.

Отрываюсь от письма и поднимаю довольный взгляд на Калиду.

— Александра Брячиславна сменила гнев на милость, просит принять ее для разговора о свадьбе княжича Дмитрия и Катерины.

«Хотя нет, — тут же мысленно правлю самого себя, — уже не княжича, а князя Киевского!»

Влияние Василия на мать оказалось действительно велико, и слово свое он сдержал. Стало быть, и мне придется привести его младшего брата на стол Киевский. Это будет сделать не так уж и трудно, но особая изюминка кроется здесь в том, что я и так не собирался отдавать Киев ни в черниговские, ни в смоленские руки.

Реакция Калиды отрывает меня от размышлений.

— Евпраксия Шибенична будет довольна. — Задумчиво изрекает тот, и я мысленно соглашаюсь с другом.

«Это уж точно! А вот будет ли счастлива Катька⁈»

Этот вопрос уже из других материй, и мне неподвластен. Думать сейчас об этом значит попусту трепать себе нервы. На все воля Божья!

Беру другую грамоту и, развернув, опять расплываюсь в довольной улыбке.

«Сегодня просто счастливый день, — иронично хмыкаю про себя, — сбывается все, чего не попросишь!»

Прочитав до конца, отдаю грамоту Калиде.

— Взгляни! Господа новгородцы, наконец-то, прозрели!

Калида читает текст, а я вновь должен признать, что князь Василий оказался на редкость смышленым и шустрым малым. Потому что грамота, что сейчас в руках Калиды — это официальная просьба посадника Великого Новгорода и всей старшины новгородской о приеме в Союз городов Русских.

— Как думаешь, уважить нам просьбу новгородскую или нет? — Иронично усмехаясь, обращаюсь к другу, но тот как всегда серьезен.

— От чего ж и не уважить, коли просят со всем почтением.

— Ну, коли так, — я тоже убираю улыбку с лица, — тоды скажи Прошке пусть составит грамоту о помиловании всех новгородцев, что у нас в порубе казни дожидаются. Я подпишу!

* * *

День сегодня такой длинный, что, кажется, у него нет конца. Только что ушел Калида, а впереди меня ждет еще один тяжелейший разговор с ганзейскими «партнерами». Десять дней назад в Тверь из Ревеля приехал Франц Шульцгруммер. Я прекрасно знаю, зачем пожаловал в Тверь сам председатель Ганзейского союза в городе Любек.

С того дня, как ордынская торговля на Волге практически встала, хитрожопые немцы вышли из состава Ост-Индской компании. К этому времени они уже достаточно пообтерлись у нас и поняли, что на коротком сухопутном отрезке Ревель — Тверь — Ревель им протекторат компании не нужен. Они и так все: склады, транспорт, торговые места — имеют по тем же ценам, что и компания, а вот с выходом из нее они смогут брать за фрахт своих судов намного дороже да и класть все в свой карман.

Это, конечно, гнусность, но я пока терплю. Знаю, еще не время воздавать каждому по заслугам.

Ну, так вот из компании они вышли, но сказочные богатства Индии им спать спокойно не дают. Именно поэтому и приехал сам председатель. Он хочет договориться, чтобы мы пустили их на Волгу и дальше на Каспий. Они там в Любеке плохо представляют, с чем и с кем им там придется столкнуться, ну да это их дело. Я же хочу выжать максимум из этой Европейской мании попасть в далекую Индию.

Я знаю, что Шульцгруммер остановился на ганзейском торговом дворе, в доме Отто Рокстадена, их представителя в Твери. На следующей неделе они напросились на аудиенцию к князю Ярославу, а до того захотели встретиться со мной. Я, естественно, послал их подальше.

Рокстаден в наших делах ориентируется получше и хорошо понимает, чтобы там Тверской князь им не пообещал, без моего разрешения им на Волгу хода не будет. Тут германцы призадумались, как быть. Из Ост-Индской компании они вышли, за фрахт дерут и отлично осознают, что я этим очень сильно недоволен. Начали искать ко мне подходы. Заходили со всех сторон, и я с интересом следил за их маневрами.

Занесли подарки всему моему окружению, даже Прошке перепало, но это же немцы, их надо знать, сквалыги еще те! С такими подарками, к примеру, в Орде им точно ничего бы не светило, но, как я уже говорил, ганзейцы мне нужны, и после того, как Евпраксии в немецкой лавке подарили какую-то дешевую брошь, я решил, что пора.

«Пусть думают, что нашли ко мне подход!»

Дал знать Рокстадену, что жду их сегодня вечером, и вот они уже сидят в моей приемной.

С силой сжав веки разгоняю усталость и кричу Прошке, чтобы пускал. Тут же затопали каблуки немецких туфель, и в распахнутой двери появились мои ганзейские «партнеры».

Встаю из-за стола и с радушной улыбкой отвечаю на церемониальные поклоны немцев. Первым, как более знакомый с нравами дикарей, идет Рокстаден, он чай в Твери уже четвертый год обретается, за ним его шеф — высокий и толстый Франц Шульцгруммер.

Предлагаю им сесть, и, как только они рассаживаются в кресла, на столе появляется запотевшая бутылка сорокоградусной настойки и несколько тарелок с закусками. Слуга разливает по стопкам, и я поднимаю первый тост.

— Дорогой герр Франс! — Наклон головы в сторону Шульцгруммера. — Гер Отто…! Давайте выпьем за наше плодотворное и взаимовыгодное сотрудничество!

Немцы с крепким напитком моего производства уже знакомы и залихватски опрокидывают в себя по стопке. Пока они закусывают, замечаю, что оба гостя напряжены и немало удивлены. Видимо, они ожидали холодного официального приема. Все-таки немчура нарушила часть договора и до сих пор ждет обратки, не понимая, почему же не прилетает.

«Ничего, — иронично злорадствую про себя, — пусть понервничают, глядишь лишний вес сбросят, им только на пользу!»

Разговор начал Рокстаден. Прожевав сочный кусок копченого окорока, он рассыпался в благодарностях, а потом посетовал, что я не держу своих обещаний.

«Это я-то! — С трудом сдерживаю чуть не вырвавшееся негодование. — Совести у немчуры совсем нет!»

Не выдавая своих эмоций, с прежним умильным выражением лица слушаю жалобы ганзейца о том, что я обещал им сказочный Восток, а довольствоваться им приходится лишь Тверью да Ревелем.

«Зажрались, морды германские! Совсем страх потеряли! — С наигранной улыбкой на лице, мысленно крою наглых гостей. — Без Твери вы бы по-прежнему только селедкой своей торговали да копейки считали! Тверь им, видите ли, не нравится!»

Я терплю выходки ганзейцев только по одной причине, мне остро нужны деньги. Из своей прошлой Университетской жизни я помню, что на следующий год начнется новая война между Берке и ильханом Хулагу. К лету хан Золотой Орды оставит свою столицу на Волге и уйдет с войском на Кавказ, там он застрянет в затянувшемся конфликте и домой уже не вернется. Осенью Берке заболеет, а к началу тысяча двести шестьдесят шестого года умрет. Это момент открывает редчайшее окно возможностей, ради которого я столько старался.

Можно сказать, это единственный шанс провести свою пешку в ферзя! Посадить малолетнего сынка Боракчин-хатун на ханский престол и превратить грозного врага в управляемую марионетку. Одним ходом развернуть вектор отношений Орда-Русь на сто восемьдесят градусов. Кто-то скажет, что это невозможно, хан на троне решает многое, но не все. Пассионарность Великой степи не остановить, а вставшего у нее на пути хана попросту убьют и заменят на другого.

Такая опасность имеет место, но кто сказал, что я собираюсь встать на пути пассионарности народов степи. Ничуть! Я всего лишь собираюсь чуть поправить вектор движения. Русь — не единственное место, куда степные батыры могут выплеснуть свой нерастраченный потенциал. Есть Хорезм, Маверанахр, есть Европа на худой конец! Надо лишь указать им правильное направление, а для этого свой хан на троне подходит идеально.

Опять же на игровом поле вскоре появится еще один игрок, еще одна грозная фигура — Ногай! Пока он всего лишь темник, командующий частью войска Берке, но я знаю кем он станет вскоре — полновластным владыкой степи, от устья Дона до полноводного Дуная. Моим «добрым соседом» на юге, а стало быть, наиглавнейшей головной болью.

Бороться с судьбой, как я уже понял, дело безрезультатное, кто должен умереть, тот умрет, как ни старайся! Кто должен возвыситься, тот взлетит, как ни мешай! Ногай все равно станет тем, кем должен, и если нельзя этому помешать, то можно поспособствовать, состригая свой процент выгоды.

Осенью этого года в своем кочевье на Днестре умер Бурундай, и за его наследство сразу же началась кровавая борьба, которая, как я знаю, закончится лишь с приходом Ногая. Вся прелесть в том, что этого пока не знает сам Ногай, и его можно купить этим «сладким калачом!» К примеру, можно подарить ему земли Бурундая руками Туда-Мунке, конечно, если Ногай поспособствует тому стать ханом улуса Джучи, ну или что-нибудь в этом роде.

В общем, историческое окно открывает такие возможности, что голова кружится. Ведь все цели реально достижимы, нужны только деньги! Много денег!

Рокстаден, наконец, заканчивает свой монолог высказыванием желания увидеть все обещанные мною богатства своими глазами и просит открыть Ганзе путь на Волгу.

«Это ж надо! — Могу лишь восхититься беспредельной наглостью немцев. — Сами меня кинули, и при этом хватает нахальство просить у меня помощи!»

Сняв улыбку с лица, сдвигаю со стола всю посуду в сторону и раскладываю перед ганзейцами карту, на которой схематично нарисована река Волга, Каспийское море и все известные мне на этот момент города. Мои гости зачарованно уставились в карту, а я веду пальцем по извилистой синей линии.

— Смотрите! Это Великая река Волга! Она ведет к Гилянскому морю и оттуда к северному побережью Персии. — Мой указательный палец проходит по всей длине реки и упирается в Каспий. — Оттуда открывается путь на Индию, но…

Держу паузу и возвращаю палец к точке с названием Сарай-Берке.

— Вот здесь на двери в Индию висит тяжелый замок под названием Золотая Орда, и даже если Золотоордынский хан милостиво снимет замок, он будет драть с нас такие пошлины, что прибыль не покажется такой уж сказочной.

Вновь беру паузу, и оба немца поднимают на меня вопросительные взгляды, мол, и что⁈ Все это известно, но что с этим можно поделать⁈

Отвечаю на их невысказанный вопрос.

— Можно посадить своего хана!

Под прицелом расширенных от удивления глаз, рассказываю им в общих чертах и без упоминания имен свой план.

— Есть реальная возможность сделать это, — заканчиваю свой речь, — нужны только деньги!

Минутное молчание, и впервые подает голос Шульцгруммер.

— Сколько и что мы будем с этого иметь⁈

Вновь одеваю на лицо милую улыбку.

— Мой дорогой герр Франс, вы будете иметь все это! — Мой палец вновь прошелся по всей Волге и Каспию. — Беспошлинный проход от Ревеля до самой Гиляни! Торговые дворы, причалы, склады и все, что захотите! Все это вы получите от хана, которого мы посадим на престол, но за участие в этом многообещающем проекте я прошу всего лишь двадцать тысячи флорентийских флоринов золотом или эквивалентную этому сумму в арабских динарах.

— Вы в своем уме, — не сдержался Шульцгруммер, — за короля Ричарда заплатили меньше.

Я делаю возмущенно-удивленное лицо.

— О чем вы⁈ Выкуп за короля — это пустая трата денег, а я вам предлагаю выгоднейшее долгосрочное вложение! И потом не навешивайте лишнего! Элеонора Аквитанская заплатила за свое Львиное сердце сто пятьдесят тысяч Кельнских марок, что по нынешнему рыночному курсу… — быстро считаю в уме и выдаю сумму, — семьсот пятьдесят тысяч флоринов или шестьсот двадцать тысяч золотых арабских динаров. Я же прошу у вас почти в сорок раз меньше!

Сумму выкупа за короля Ричарда Львиное Сердце я помню еще с университета, и надо сказать, мое знания предмета и стремительность вычислений произвели впечатление. Несколько мгновений оба немца смотрят на меня с открытым ртом, и я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться вслух.

Наконец, Шульцгруммер приходит в себя и взмахивает рукой, словно избавляясь от наваждения.

— Ладно, оставим короля Ричарда в покое! Все равно сумма огромна, и у нас попросту нет таких денег!

— Не торопитесь, герр Франц! — Останавливаю словарный поток немца. — У вас может и нет полной суммы, а вот у банка Gran Tavola в Сиене наверняка есть. Он уже один раз выручил вас, почему бы господам из Сиены не поучаствовать снова. Расскажите о моем предложении сеньору Джованни Бонсиньори, пусть он передаст его своему дяде, а о процентах, я думаю, договоримся.

Вижу, ганзеец задумался, ему и хочется, и колется! Давать свои его жаба давит, но и подключать итальянского банкира желания тоже мало.

Вот Шульцгруммер бросил тревожный взгляд на меня, потом на своего партнера. Перекинувшись шепотом парой слов, оба немца вновь замерли в тишине. Их сомнения мне понятны, но и давать возможность им улизнуть я не намерен.

Ловлю бегающий взгляд председателя Шульцгруммера и впиваюсь в него глазами.

— Надеюсь, герр Франс, вы правильно понимаете, что вопрос стоит только так. Либо вы в деле и вкладываете свою долю, либо Ганза может забыть о Волге, Персии и Индии, а я буду искать других более надежных партнеров.

Последнее, конечно, блеф! Были бы у меня другие возможности добыть деньги, стал бы я с ними возиться, но даже самая малая вероятность потерять долю в предприятии под названием Индия наводит на ганзейцев настоящий ужас. Купцы из Любека уже вкусили пьянящий аромат сверхприбыли и возвращаться к торговле соленой сельдью им совсем не хочется.

Несколько мгновений тишины, и Франц Шульцгруммер, еще раз просчитав все за и против, все же решился.

— Твое предложение, консул, очень заманчиво, но и очень рискованное. Ты требуешь такую огромную сумму, что мне одному такой вопрос не решить. Я должен посоветоваться с моими товарищами в Любеке и партнерами в Сиене.

Такой подход меня не устраивает, мне нужны жесткие сроки, о чем я тут же и заявляю.

— Конечно, герр Франс, только учтите, я не могу ждать вечно. Сами понимаете, время поджимает.

Тонкие губы Шульцгруммера изогнулись в ироничной усмешке.

— Понимаю! Не волнуйтесь, думаю совет Любека прислушается к моему мнению, и к середине лета я вернусь с деньгами.

Со следующей главы начинается подписку на шестой том!

Спасибо большое за вашу поддержку!

Часть 2

Глава 4

Конец ноября 1265 года

Промозглый осенний туман накрывает речную гладь мутно-белой напряженной тишиной, словно бы это не река Ахтуба, а какой-нибудь Стикс, ведущий в мрачное царство Аида.

Где-то там впереди, ничего не подозревая, спит столица Золотой Орды — Сарай-Берке. Спит обычным спокойным сном, еще не ведая, чем закончится для нее эта холодная осенняя ночь.

Стоя на носу катамарана, я смотрю в почти непроницаемую молочную пелену и думаю о том, что аналогия со Стиксом не так уж и неверна.

«Из этого похода также легко не вернуться назад, как и из царства Аида!»

Вторя моим мыслям, ритмично шлепают лопасти весел, а загребной задает темп.

'Не вернемся, не вернемся, не вернемся…! — Прогоняя морок, встряхиваю головой, и в уши врывается реальность: — Раз, раз, раз…!

Словно иронизируя надо мной, в сознании всплывает фраза из далекого советского фильма.

«Ох и мнительный ты стал, Сидор…!»

Обернувшись назад, прохожусь взглядом по рядам гребцов и заваленной поклажей палубе. Там в промежутках между тюками и бочками вповалку спят стрелки и отдыхающие после смены на веслах гребцы.

За головным кораблем почти в притык идет следующий, за ним следующий и следующий. Всего двадцать пять катамаранов. Все вместе они несут на своих палубах почти две с половиной тысячи бойцов из корпуса Ваньки Соболя. Тысяча двести арбалетчиков, восемьсот алебардщиков, три роты громобоев, четыре легкие пушки, продовольствие и огненный наряд на один-два хороших боя. Остальной запас плывет следом, отставая на неделю, а может и больше.

Вслед тому каравану, но уже берегом идут главные силы корпуса Хансена, Петра Рябого и Ратишы Ерша. Конный полк из корпуса Соболя тоже с ними, места на катамаранах для лошадей не нашлось.

Получается, что, за исключением гарнизонов крепостей, в этот поход я собрал все имеющиеся у меня силы. Даже более того: с установлением санного пути начнется общий сбор княжеских дружин и ополчения всех городов, входящих в Союз. Причина — возможный ордынский набег будущей весной. Это, так сказать, на всякий случай! Кто его знает, как оно обернется! Ведь если я облажаюсь, то по весне понадобится вся сила Земли Русской для отражения степного вторжения. Нападения на столицу монголы не простят!

Такой вариант я тоже не исключаю, но очень надеюсь, что все пройдет как надо и ополчение не понадобится.

В плотном тумане корабли идут на минимальной дистанции друг от друга, можно сказать, след в след! Провести суда по извилистой Ахтубе в непроглядную осеннюю ночь и плотный туман — дело непростое. На всей Руси нашелся только один кормчий способный на это. Звать его Семка Шило. Он уже двадцать лет водит тверские караваны по Волге до самого Каспия, и по Ахтубе — до Золотого Сарая. Других, способных на такое, сыскать не удалось, и потому Семка правит головным катамараном, а остальные следуют за ним, как за ледоколом, строго в кильватер. Держатся впритык, дабы не потерять в тумане корму впереди идущего судна.

Последнюю неделю идем днем и ночью, гребцы меняются в три смены, потому как вся ставка на внезапность и скорость. Я хочу ударить монголов тем же оружием, каким они били и бьют повсюду своих врагов — внезапностью и стремительностью. Ведь ныне все войско улуса Джучи на Кавказе, воюет с ильханом Ирана за Азербайджан.

Еще летом молодой полководец и любимец Берке, Ногай, вторгся в южный Ширван, но благодаря моему предупреждению его там ждали. В битве на реке Аксу монголы Абага-хана разгромили монгол Ногая, и тогда сам Берке выступил на подмогу своему протеже. Так что сейчас столица улуса Джучи Сарай-Берке пуста и беззащитна, как и оставленные в Золотом дворце ханские подушки.

«Сиротливо пылятся и спрашивают: „Неужели никто не воспользуется таким удачным моментом?“» — Подумав об этом, непроизвольно растягиваю губы в усмешке, но тут замечаю, как дернулся полог шатра Боракчин-хатун, и вновь одеваю на лицо суровую маску.

Крохотная палатка у мачты головного катамарана — это единственные личные апартаменты во всем караване. Даже у меня нет, и вот уже две недели я сплю на открытой палубе вместе с бойцами. В мои пятьдесят пять — это жуткий дискомфорт, но я сам его выбрал! Мог бы доверить этот речной рейд Калиде или Соболю, а сам бы двигался с относительным комфортом вместе с основными силами, но нет же, поперся сам!

«Вот и терпи, — злорадно награждаю самого себя, — коли уж взялся! Никто тебя не заставлял!»

Это, конечно, не совсем так! Все мои поступки продиктованы жесткими обстоятельствами. Вот и сейчас я смотрю на появляющуюся из шатра Боракчин-хатун и спрашиваю себя.

«Калида и Соболь с набегом бы справились, а вот с ней⁈ С ней они справились бы⁈»

Стрельнув в меня пристальным взглядом, Боракчин поднялась и направилась в мою сторону. Подойдя, она жестко вцепилась в поручень.

— Долго еще?!. — Стараясь не смотреть на бегущую за бортом воду, она высоко вскинула голову.

Подмечаю ее страх перед глубиной и иронично усмехаюсь в душе.

«Какой житель степи не боится глубокой воды!»

Скользнувшая в мыслях ирония никак не отображается на моем лице, и я отвечаю бывшей ханше также кратко:

— По словам кормчего, до рассвета будем!

Она смерила меня прощупывающим взглядом, и ее голос выдал тщательно скрываемую тревогу:

— Ты все так же уверен в успехе⁈

Как всякая женщина, она жаждет уверенного и простого «да», но сегодня мне не хочется давать категоричных ответов, и я ограничиваюсь многозначительной сентенцией.

— Как говорили древние мудрецы: «Боишься не делай, а делаешь — не бойся!» Я сделал для твоего сына все возможное и невозможное, теперь его судьба в руках божьих!

В глазах ханши блеснуло неудовлетворение.

— В отличие от тебя, Фрязин, я рискую своей головой и жизнью своего сына! Ты обещал дать мне в помощь огромное войско, а я вижу здесь лишь жалкую горстку воинов!

«Господи, — чуть ли не закатываю глаза к небу, — опять она за свое!»

В который уже раз Боракчин затевает этот разговор, и ее можно понять, она боится. Только ведь и я не железный! Сколько раз можно говорить об одном и том же!

Несмотря на закипающее раздражение, сохраняю внешнее спокойствие.

— Я не обещал тебе войско, уважаемая Боракчин-хатун, не приписывай мне того, чего я никогда не говорил. Я обещал посадить твоего сына на ханские подушки. Да, такое было, и я обязательно это сделаю!

— Как⁈ — Чуть ли не выкрикнула женщина. — В Сарай-Берке не меньше десяти тысяч мужчин. Сейчас время возвращения с летних кочевий, и город полон народа! Может десять тысяч, а может и все пятьдесят, кто их считал, а у тебя сколько⁈ Тысяча?!. Две⁈

Вижу, что она на взводе, и, чуть поморщившись, начинаю ее успокаивать:

— Дело пастухов пасти скот, а не воевать! Пастухи становятся воинами лишь по приказу своего хана. А кто у нас хан⁈ Правильно, твой сын! Так что наш противник не сто тысяч жителей Сарай-Берке, а всего лишь — Менгу-Тимур и поддерживающая его племенная верхушка кланов мангутов и хатагинов. Сделаем все быстро, и остальные вообще в драку не полезут. Ведь так⁈

Последний вопрос я задаю с ироничной усмешкой на губах, показывая, что связь Боракчин с частью Золотоордынской верхушки не осталась для меня тайной.

Я точно знаю, что в последний год к ней приезжали люди из Орды, и она сама отправляла письма своим сторонникам. Их не так много, но они есть, и пусть объединяет их не преданность Боракчин, а скорее ненависть к Берке. Это уже мелочи.

Ниточка, связывающая бывшую ханшу с Сарай-Берке, сильно вредила конспирации, но я не стал ее обрезать. Здраво рассудив, что если даже Берке узнает о том, что именно я прячу Боракчин, то все равно поквитаться со мной он сможет только после войны за Ширван. С этой войны, как я знал, Берке уже не суждено вернуться живым, так что риск был минимальный.

Как я узнал об этой переписке? Да, просто! Послания ханше возил ордынский купец Чапар, человек достойный, но очень уж сребролюбивый. Перекупить его стоило мне недешево, но любопытство того стоило. Из той переписки я узнал, что родовая знать некоторых монгольских кланов была не сильно довольна Берке, считая, будто тот зажимает их интересы перед другими. Старейшины аргынских и найманских родов обещали Боракчин не вмешиваться в борьбу и даже поддержать ее сына, если он-таки возьмет трон.

Именно на это я и намекаю сейчас, и ханша это прекрасно поняла. Сжав губы в тонкую нить, она процедила:

— Хорошо! Поступай как знаешь! Я больше не буду тебя беспокоить, только прошу тебя об одном. Делай что хочешь, но не дай Менгу-Тимуру уйти!

Тут я с ней полностью согласен. Для ее сына сейчас самый опасный человек — это его сводный брат Менгу-Тимур. Ведь он такой же внук Батыя и сын Тукана, как и Туда-Мунке. У них лишь матери разные, да Менгу-Тимур постарше. Ему сейчас около двадцати пяти, и он по всем законам первый в очереди на престол.

В той истории, которую я изучал в университете, именно Менгу-Тимур стал ханом Золотой Орды после смерти Берке. Я хочу эту оплошность судьбы исправить! Юный и мягкотелый Туда-Мунке на ханских подушках улуса Джучи подходит мне куда больше. Он, вместе со своей матерью, в окружении многочисленных и зубастых врагов будет целиком и полностью зависеть от меня, а что это значит, думаю, объяснять не надо.

Впрочем, согласен я или нет, отягощать себя лишними обязательствами мне ни к чему. Поэтому на ждущий ответа взгляд ханши я отвечаю лишь общей фразой:

— Я сделаю, что смогу, но на все воля Божья!

Мой ответ вновь не удовлетворил Боракчин, но не сказав больше ни слова, она развернулась и скрылась в своем шатре. Проводив ее взглядом и дождавшись пока за ней закроется полог, я двинулся на корму к кормчему.

Аккуратно протискиваюсь между корзин, бочек и спящих бойцов. Тщательно ищу место, куда бы поставить ногу, чтобы не наступить на кого-нибудь. Я уже в трех шагах от кормчего и вижу, как тот, навалившись на румпель, закладывает катамаран в крутой поворот.

— Черт! — Хватаюсь за что придется и крою, не стесняясь вслух. — Семка, твою ж…!

С трудом удержавшись на ногах, награждаю кормчего гневным взглядом, а тот с независимой важностью поясняет:

— Мелковата Ахтуба! Тута лучше по правому берегу пойти!

Выжидаю, пока кормчий выправит корабль, и лишь потом перехожу к тому, ради чего я сюда пробрался.

Бросаю вопросительный взгляд на Семена и ограничиваюсь кратким:

— Сколько еще⁈

Лишних слов не надо, тот и так понимает, о чем я. С секунду подумав, он глубокомысленно изрекает:

— Чуешь, навозом понесло! Знать, уже на подходе!

Никакого запаха я не чувствую, но нюху кормчего доверяю куда больше, чем своему. Подняв взгляд, нахожу Калиду и Соболя и подзываю обоих к себе

Едва они подходят, начинаю без предисловий.

— Шило говорит, уже близко!

Оба напряженно кивнули, и я продолжаю:

— Знаю, напоминать вам не надо, и тем не менее повторю еще раз. Наш успех в стремительности, нельзя дать ордынцам ни единого шанса опомниться и организоваться. Если позволим, то числом задавят — на раз!

План атаки, как и план города, мы обсудили еще вчера. И то, и другое до примитивности просто. Город стоит в трехстах шагах от реки и тянется длинной кишкой вдоль берега. В нем практически одна улица, и она тоже идет вдоль реки, разделяя Сарай-Берке на две неравные части. Большая и более богатая часть сосредоточилась на дальней от реки стороне улицы, а та что победнее — на ближней. В центре ханский Золотой дворец, рядом с ним дома и юрты старейшин ведущих монгольских кланов. Большой дом Менгу-Тимура из необожженного глиняного кирпича знающие люди специально отметили мне на карте. Он справа от дворца, и на него я указал как на первоочередную цель.

Как и вчера Калида и Соболь соглашаются со мной без возражений, и я вижу, оба понимают всю серьезность ситуации. Шанс у нас только один, и на карту поставлено все. По сути, вся моя без малого тридцатилетняя жизнь в этом мире — это подготовка к сегодняшнему дню. Очень не хочется облажаться! Ведь либо мы посадим своего хана на трон Золотой Орды, либо Орда обрушит на нас всю свою немалую мощь!

Пусть Берке уже одной ногой в могиле, но есть еще Менгу-Тимур. Из того, что я знаю об этом человеке, можно с уверенностью сказать, если мы все же позволим ему взойти трон, то он ни за что не простит своему вассальному улусу покушения на свою жизнь и свое законное право стать ханом Золотой Орды. На жернова этой мести он бросит как свою жизнь, так и всю мощь подвластной ему Великой степи.

Поэтому вся подготовка к походу велась в жесточайшей тайне. Никто кроме меня и Калиды не знал об истинной цели похода, и выход каравана под осень, конечно же, вызывал множество вопросов. Ведь через два-три месяца Волга замерзнет и что тогда⁈ Войско окажется отрезанным на вражеской территории.

Пришлось придумывать убедительные отговорки! Осенний выход я обосновал походом против марийского князя Алдияра за его набег на земли Нижнего Новгорода. Нижний — город Союза и неоднократно жаловался на набеги марийцев, так что основания у меня были. А то, что осенью!.. Тут ответ очевиден, специально, чтобы зимой Алдияра достать. Ну не летом же, ей богу, по марийским болотам лазить!

На самом деле осенний выход обуславливался только одним обстоятельством — датой смерти хана Берке. Точной даты мне неизвестно, и, насколько я знаю, в анналах истории вообще не зафиксировано. Сроки разнятся от января-февраля до середины лета 1266 года.

Движение по Волге с декабря по апрель включительно невозможно — зима, лед, и прочие «удовольствия». Значит, выйти в поход можно либо осенью, либо уже весной, минимум через пять месяцев.

В такой неопределенности мне виделись две опасности:

Первая, выйти осенью и занять столицу Орды слишком рано. Тогда у Берке хватит времени на то, чтобы развернуть свое войско и вернуться на Волгу.

Вторая, выйти весной с риском опоздать и упустить момент. Вдруг бедолага помрет в начале года, и тогда улус Джучи успеет присягнуть новому хану Менгу-Тимуру.

И тот, и другой вариант был одинаково плох, поскольку вел к столкновению со всей ордынской мощью. Время нападения на Сарай-Берке следовало рассчитать так, чтобы момент провозглашения ханом малолетнего сынка Боракчин-хатун максимально совпадал со смертью хана Берке. Тогда это будет уже не противозаконная узурпация трона, а вполне себе легитимный переход власти, ибо Туда-Мунке имеет все права на престол. Он и чингизид, и внук Батыя, а то, что влез поперед своего старшего брата Менгу-Тимура, так этот аспект не так уж и важен. Его завсегда можно утрясти. Тем более, что Менгу-Тимур слишком самостоятелен и амбициозен, его совсем не жаждут видеть ваном улуса Джучи ни в Каракоруме, ни во дворце ильхана Ирана. Там, как и я, предпочли бы иметь на троне малолетнего и управляемого Туда-Мунке.

Оценив все риски, я понял, что опоздать для меня куда опасней, чем начать раньше. Имея погрешность в дате смерти Берке в целых полгода, я предпочел сделать ставку на более ранний срок. Тут в случае ошибки достаточно будет просто потянуть время, ведь Берке все равно умрет в течении полугода. Это представлялось мне куда-более приемлемым, чем опоздать и вступать в схватку с новым, только что коронованным ханом Золотой Орды. Ведь если Менгу-Тимур успеет объявить себя ханом раньше, чем мы проделаем это с Туда-Мунке, то захват ордынской столицы уже не даст никаких преимуществ, а шансы Туда-Мунке удержать власть и вовсе сведутся к нулю.

Поэтому для выхода я выбрал конец сентября. Это самый поздний срок, когда можно гарантировано пройти всю Волгу, не застряв в замерзшей реке. К концу ноября внезапно подойти к столице Золотой Орды, взять ее под контроль и, объявив о смерти Берке, посадить ханом сынка Боракчин-хатун.

Дальше уже придется действовать по ситуации, но даже в самом худшем варианте надо будет продержаться лишь до середины лета.

Решив с датой выхода, я хранил тайну до последнего, опасаясь, как бы утечка информации все не испортила. Даже Соболь вместе с командорами других корпусов узнал о настоящей цели похода только после выхода каравана из Твери.

Все эти моменты прошлого успевают пронестись в моей голове за краткий миг задумчивой паузы.

Пролистнув их, возвращаюсь и заканчиваю свою речь:

— Значит так! Едва высаживаемся на берег, сразу двумя колоннами атакуем центр! За тобой, — бросаю взгляд на Соболя, — Золотой дворец! А ты, — взгляд на Калиду, — берешь на себя дом Менгу-Тимура! После этого двигаемся от центра к окраинам и выдавливаем сопротивление из города.

В этот момент кормчий, негромко вскрикнув, вскидывает руку.

— Все, кажись приехали! — Он тыкнул пальцем в вытянувшиеся вдоль реки огни. — Вот он — Сарай-Берке!

Спасибо, что оплатили подписку! Спасибо за вашу поддержку! Это для меня много значит!

Часть 2

Глава 5

Конец ноября 1265 года

Катамараны один за другим тыкаются носами в песочную косу, и тотчас же, подняв над головами оружие, стрелки прыгают в воду. В предрассветном сумраке где по колено, где по пояс они бредут к берегу. Соболь и Калида уже там. Рядом с ними полощутся на ветру флаги, призывая бойцов под свои знамена.

Едва выстроившись, первые роты стрелков и алебардщиков сразу же переходят на бег и устремляются в сторону города. Остальные вытаскивают полегчавшие катамараны дальше на берег и начинают сгружать артиллерию.

Я иду с головной ротой громобоев. Где-то впереди уже загремело железо, и заполошно завыла собака. Слева отряд Соболя напоролся на выскочивших со двора ордынцев. Выхватив сабли, те было бросились на стрелков, но дружный арбалетный залп в упор скосил первую линию атакующих, как траву. После этого вперед пошли уже алебардщики. Жерновами молоха заработали тяжелые топоры, и короткая злая сеча закончилась бегством защитников.

Перевожу взгляд направо, там уже горит несколько юрт, освещая заревом центральную улицу. Чуть выше между домов появились всадники и сходу пошли в атаку. Решимость степных батыров достойна похвалы, но их слишком мало, и арбалетный залп остановил порыв конницы даже без вступления в дело тяжелой пехоты. Немногие оставшиеся в седле ордынцы тут же повертали коней и умчались также резво, как и появились.

Мы уже в городе. Низенькие домишки, плетеные заборы вперемешку с юртами. Истошные вопли женщин, мелькающие на фоне огня тени и испуганное мычание скота. Над всей этой какофонией в свете уходящей луны высится ханский дворец. Перед ним невысокий в рост человека забор из сырого кирпича. Он не смотрится серьезным препятствием, но закрывает обзор, не давая рассмотреть то, что творится за ним.

Стрелки с обоих сторон уже высыпали на дворцовою площадь, впереди сплошная полоса глухих заборов и две наших главных цели: ханский дворец и родовой двор Менгу-Тимура.

Откуда-то из темноты слышу рев Соболя.

— Первой роте расставить рогатки и занять оборону, остальные за мной!

Буквально через секунду слышу такой же рык Калиды с другой стороны и на автомате отмечаю про себя:

«Пока все по плану! Центральная улица перекрыта с обеих сторон, дворцовая площадь заблокирована!»

Это значит, что любая помощь осажденным, подошедшая извне, не сможет ударить нам в тыл, не преодолев выставленного дозора.

Бойцы Соболя уже ворвались во двор дома Менгу-Тимура, а вот у Калиды все идет не так гладко. Выбив ворота, штурмовая рота алебардщиков пошла тараном в проем, но в узком пространстве не развернуть наше численное преимущество, и ордынцы смогли быстро залатать прорыв. Отчаянной контратакой они даже вытеснили алебардщиков обратно на площадь.

Это не очень хорошо, и помощь артиллерии была бы сейчас как нельзя кстати. Резко оборачиваюсь назад и вижу, как человек десять канониров, упираясь, силятся вытащить из канавы застрявшую пушку. Где остальные, в темноте пока не разобрать, но это сейчас не так и важно. Одной будет вполне достаточно!

Жестом подзываю командира своей охраны.

— Ну-ка помогите им! — Киваю ему на облепивших орудие бойцов.

— А как же?!. — Начинает было он, но я не даю ему закончить.

— Выполнять! — Вкладываю в крик максимальную властность, и взводный не решается больше возражать.

Махнув своим, он оставляет возле меня троих, а сам во главе десятка охраны кидается к пушке.

Такая подмога разом решило дело, и вытянутое буквально на руках орудие выкатывается на площадь.

Пушек у меня немного, и всех их, как и их командиров, я знаю поименно. Даже не глядя, сразу могу сказать, что на боку этой отлито «Горыныч», а старшим комендором у нее стоит Сафрон Михалчич. Один из лучших! В армию нанялся из Тульских мастеров, сам свою пушку отливал, сам с ней и пришел.

Подзываю к себе тяжело дышащего командира орудия и показываю ему на схватку у ворот.

— Михалчич, наводи туда!

— Сделаем! — Кивает мне тот, и его парни тут же покатили пушку по утоптанной земле площади.

В сотне шагов от схватки они остановились и начали заряжать орудие. Прочистка ствола, заряд, пыж, картуз картечи и еще один пыж!

— Готовы! — Надрывая горло, орет Михалчич, и вслед ему Калида командует своим отступление.

Алебардщики дружно бросаются в стороны, а ордынцы, окрыленные внезапным успехом, заходятся боевым воплем.

Радость их длится недолго, ровно до того мгновения, как пушка выплюнула сноп огня и смертоносный град картечи. На такой дистанции выстрел произвел убийственный эффект, в один миг превратив полсотни машущих саблями степняков в разорванные человеческие останки.

Клочья порохового дыма еще стелются над площадью, а вторая и третья роты алебардщиков уже пошли в атаку. Плотным строем, затаптывая вопящих от боли ордынцев, они устремились в проем ворот и дальше по выложенной дорожке прямо к ханскому дворцу.

С другой стороны бойцы Соболя тоже ворвались во двор дома, и, не задумываясь, я веду роту громобоев прямо туда. Дворец все-таки второстепенен, задача номер один — это Менгу-Тимур.

С разгона влетаю в ворота и упираюсь в заполненный сражающимися людьми двор. Места вокруг не так много, и яростная схватка идет вокруг всего дома. Защитники явно не собираются сдаваться, и их на удивление довольно много. Даже на первый взгляд оцениваю в несколько сотен.

Нас все равно больше, и рано или поздно мы возьмем верх, тут сомнений нет! Только каждая потерянная минута дает Менгу-Тимуру лишний шанс сбежать, а мне бы этого очень не хотелось.

Прямо перед моими глазами широкие ступени главного входа, на которых идет жаркая схватка. Алебардщики прижали яростно сражающихся ордынцев к самому крыльцу, но на этом дело пока зависло.

«Надо расчистить им дорогу!» — Мелькает у меня в голове, и ротный громобоев словно читает мои мысли.

— Стройсь! — Орет за моей спиной капитан, и три взвода громобоев вытягиваются в три шеренги.

Пока они строятся, моя охрана чуть ли не за шиворот оттаскивает наших бойцов из схватки, и вот линия огня, наконец, чиста.

— Пли! — Вновь надрывает голосовые связки капитан, и сноп огня ослепляет замерших в непонимании защитников.

Пороховой дым застилает двор вонючим туманом, но видимость сейчас уже не нужна.

— Пли! — Крик командира, и вторая линия накрывает двор своим залпом.

Еще одна команда, и последняя линия громобоев разряжает свои ружья. Несколько секунд забивающего ноздри сплошного серого дыма, и появляются просветы.

Не дожидаясь полной ясности, капитан алебардщиков бросается вперед.

— За мной! — Орет он на ходу, и вместе с его бойцами за ним устремилась и рота громобоев.

Крыльцо, выбитые двери, большой зал! Я вместе со всеми влетаю в дом и озираюсь по сторонам.

«Оштукатуренные стены украшены фресками, пол выложен мраморной плитой!» — На автомате отмечает мое подсознание, а голос разбрасывает команды.

— Одно отделение туда! — Взмахом руки отправляю десяток налево по длинному коридору. — Второе во двор! Все обыскать, всех пленных сюда в зал на опознание!

Сам уже бегу вверх по лестнице. Мраморные ступени, витые перила, наверху коридор, расходящийся в две стороны.

— Прошерстить здесь все! — Кричу командиру охраны, а сам хватаюсь за ручку закрытой двери.

Дергаю на себя, закрыто! Еще раз, тоже безуспешно! Тут слышу за спиной басящий голос.

— Дозволь, господин консул!

Обернувшись, уступаю место рослому громобою. Удар ногой, и дверь вылетает вместе облаком пыли и штукатурки.

Пара направленных вовнутрь стволов уже готовы выплеснуть смерть, но я останавливаю стрелков.

— Не стрелять! — Выкрикнув, захожу в комнату и вижу трех сжавшихся в углу женщин.

Закрывая своими телами детей, они сбились в угол комнаты, и смотрят на меня округлившимися от ужаса глазами. По богатому платью и обуви, можно однозначно сказать — это не прислуга.

«Скорее всего жены или наложницы Менгу-Тимура!» — Делаю про себя вывод и отвечаю на молящий взор резким вопросом.

— Где Менгу-Тимур⁈ Скажете, и вас никто не тронет!

— Его нет! — Несется в ответ сдавленный писк. — Его нет в доме! Он уехал еще вчера! Отбыл к войску в Ширван.

По тому животному страху, что царит в глазах молодой женщины, я вижу: она не врет. И, не сдерживаясь, матерюсь в голос.

— Вот дерьмо!

Дальше можно уже не торопиться. Дворец захвачен, центр Сарай-Берке захвачен, но не менее важная часть плана уже невыполнима. Наш главный конкурент в притязаниях на ханский престол выскользнул-таки из уже готовой захлопнуться ловушки, и это значит, что основная борьба еще впереди.

* * *

В большом зале дворца полно народа. Сейчас здесь все знатные люди города. Большинство из них пришли добровольно, по зову Боракчин-хатун, но есть и те, кто последние два дня просидел в подвале. Этих захваченных в плен в ходе ночного боя освободили только что, специально для этого собрания. И те и другие стоят плотной толпой по обеим сторонам зала, освобождая широкий проход в центре.

Здесь есть и женщины — это первые жены или матери больших нойонов, ушедших воевать в войске Берке. По монгольской традиции, они могут представлять их на курултае. Их немного, в основном же в зале или пожилые мужчины, или совсем старики.

Рядом со мной в окружении охраны степенно шагает Боракчин-хатун. Она держит за руку своего восьмилетнего сына, и ее презрительно-высокомерное выражение лица, словно бы кричит окружающим.

— Смотрите, я вернулась! Я вернулась, чтобы воздать по заслугам тем, кто предал меня!

В окружении охраны мы идем по центральному проходу, и по большей части нас провожают настороженно-любопытствующие взгляды, но кое-откуда я ловлю и откровенную враждебность.

Дело в том, что, захватив ханский дворец и прилегающий к нему район, я остановил наступление. Дальнейшее продвижение грозило восстановить против нас весь город, а это в мои планы не входило. На захват целого города с населением в двадцать-тридцать тысяч у меня попросту не хватило бы сил.

После того как с бою был взят ханский дворец, мне нужна была легитимизации моего вторжения. Необходимо было срочно обезглавить всякое сопротивление, а для этого все жители Сарай-Берке должны были незамедлительно узнать, что на город никто не нападал, что ночной переполох — это всего лишь дворцовые разборки и возвращение законного наследника на трон.

Для этого едва дворец был взят на щит, как туда были созваны все те, кто мог оказать услугу мне или Боракчин-хатун, и еще до рассвета по городу потекли слухи о возвращении бывшей ханши и ее сына. Самые уважаемые из наших сторонников были посланы к старейшинам основных монгольских кланов, дабы донести претензии Туда-Мунке на престол улуса Джучи и призыв Боракчин ко всем именитым людям собраться на всеобщий курултай улуса для обсуждения создавшегося положения.

Примерно день ситуация висела на волоске, и я с тревогой наблюдал за степными отрядами, что подтягивались со всех сторон к окраинам города. Риск того, что старейшины кланов откажутся разговаривать, был крайне высок, но я рассчитывал, что осеннее время года и идущая на Кавказе большая война окажут свое влияние.

Ведь все любители повоевать ушли с войском Берке и Ногая еще весной, а в степи остались лишь те, кто хотел просто пасти скот и жить мирным трудом. Сейчас они только-только вернулись с летних кочевий, и все их мысли заняты лишь одним, как бы получше обустроить свои стада и подготовиться к долгой зиме.

«Старейшины кланов знают это не хуже меня, и потому, — посчитал я, — они будут рады уцепится за любой предлог, лишь бы избежать еще одной большой войны».

К исходу второго дня стало ясно, что мой расчет полностью оправдался. Уже к вечеру начали приходить послания от старейшин с согласием на переговоры. Договорились устроить встречу на следующий день в приемной зале ханского дворца.

В этом заключалась еще одна моя хитрость. Старейшины и вся монгольская знать улуса Джучи придут во дворец, не ведая о главной цели этого собрания. Все они будут рассуждать примерно так: «Ничего страшного не случится, ежели мы придем и послушает эту Боракчин-хатун. Послушаем, потянем время, а потом видно будет!»

Такая житейская хитрожопость была очевидна, и именно на нее я и рассчитывал. Пусть они посчитают себя хитрецами, мудрецами, да кем угодно. Главное, чтобы пришли. Ведь как только они соберутся в главном зале дворца, мы проведем «коронацию» Туда-Мунке, и, хочет местная аристократия того или нет, все она станет свидетелем сего торжества. Вольно или невольно все присутствующие не только легитимизируют, но и поддержат вновь избранного хана лишь одним своим наличием.

На этом строился весь расчет, и потому сейчас вызывающее поведение Боракчин совсем не к месту и чертовски меня раздражает.

«Что она делает! — Недовольно бурчу про себя, глядя на вздернутый подбородок и неприкрытое презрение в глазах ханши. — Укоротила бы ты свой норов, дамочка!»

Медленно и торжественно мы движемся к торцу приемной залы, где на возвышении уже подготовлены ханские подушки и стоят тенгрийские жрецы храма Бескрайнего и Могучего неба. Самый старый из них держит ханское знамя с девятью бунчуками, а его подручные, выстроившись на ступенях по старшинству, приготовили старинную медную тамгу власти на толстой золотой цепи и девять пайзц Великого Чингисхана, перечисляющие те земли, где должны править потомки его сына Джучи.

Привести их сюда стоило мне большого труда. Жадность и страх, кнут и пряник! Угроза мучительной смерти в случае отказа и немалые деньги в случае согласия! Эти два ингредиента, смешанные в одном коктейле, создали такую убойную смесь, противостоять которой жрецы не смогли. Согласились, конечно, не все, но сломать сопротивление нужных мне жрецов я все-таки смог, и это позволило собрать необходимый «конклав».

Размышляя о прошедших событиях, я иду на шаг позади Боракчин и чуть не тыкаюсь ей в спину, когда наше торжественное шествие вдруг останавливается. Не сразу понимаю, в чем дело, но вижу, как Боракчин неожиданно повернулась к одной из женщин в толпе, и наигранное презрение на ее лице в тот же миг сменилось искренним злорадством.

— Здравствуй, мой дорогая Хучухадынь! — Голос ханши приторно сладок, но в каждом слове чувствуется плохо скрываемая угроза. — Я так рада тебя видеть!

Та, к которой обратилась ханша, не отвечая, опустила взгляд к полу, но Боракчин это не удовлетворило.

— Что же ты прячешь свои милые глазки, дорогая Хучухадынь! Неужели тебе стыдно за свое предательство? Или нет? Таким мерзким тварям, как ты, не бывает стыдно!

Перевожу взгляд с одной женщины на другую и точно могу сказать, той, что в толпе, скорее страшно, чем стыдно. Я не знаю, что конкретно произошло между ними, но знаю точно, сейчас не самое подходящее время выяснять отношения.

Склоняюсь к уху ханши и шепчу еле слышно:

— Потом разберешься со своей «подругой»! Сначала посади сына на престол!

Получаю в ответ переполненный гневом взгляд и шепот змеи:

— Не смей мне указывать, урусс, что и когда делать!

«Надо же, — скрываю за ледяной маской саркастическую усмешку, — еще не села на трон, а уже норовит вцепиться в руку дающую!»

Боракчин вызывающе держит мой жесткий взгляд, но здравый смысл в ней все-таки побеждает. Ведь она точно знает, стоит мне вывести из города своих бойцов, и это «милое» общество сожрет ее с потрохами в тот же миг и не поперхнется.

Потешив свое самолюбие видимостью независимости, Боракчин отвела глаза и гордо вскинула голову. Еще один ненавидящий взгляд на свою соперницу, и она двинулась в сторону трона.

Маленький Туда-Мунке, испуганно озираясь по сторонам и крепко держась за мамину руку, посеменил за ней.

Дойдя до ханского возвышения в конце зала, Боракчин поправила подушки и, усадив на них сына, взглянула на жрецов, мол, начинайте.

Опасливо покосившись на меня, старший жрец начал читать что-то наподобие благодарственной молитвы, но как только он возблагодарил Всемогущее небо за нового повелителя улуса Джучи хана Туда-Мунке, как из толпы раздался вызывающий голос.

— А что скажет на это хан Берке, когда вернется⁈

Мой взгляд, метнувшийся в толпу, мгновенно находит бунтаря. Это невысокий, крепкий монгол с бритой головой и жидкими усиками.

Стоящий рядом со мной купец и представитель тверского торгового товарищества в Сарай-Берке, Трифон Груздь, тотчас же склонился к моему уху.

— Это Буртай из рода хатагинов! Разбогател на торговле шерстью, но рождения не знатного! В совете старейшин клана особого веса не имеет.

Слушаю информацию с интересом, хотя подобный наезд для меня ожидаем, и ответ на него давно готов. Все равно краткая справка приходится весьма кстати. Скорректировавшись по ходу, наношу ответный удар по самому больному.

— А с чего это ты, низкородный Буртай, лезешь со словом своим поперед людей уважаемых и знатных! — Бросив эту фразу в зал, прохожусь взглядом по лицам известных мне знатных монгол. — Не лучше ли будет послушать сперва уважаемых нойонов и старшин, а потом уж и прочим слова давать.

Поскольку собрание состоит сплошь из людей высокородных, то несмотря на справедливость выкрика Буртая, мой посыл находит горячее одобрение у большинства присутствующих. Негромкий гул одобрения моим словам, и косые взгляды на выскочку подтверждают это.

Под давлением всеобщего немого осуждения Буртай невольно ссутулился и как-то даже уменьшился ростом. Его взгляд заметался в поисках поддержки и нашел ее в лице старейшины клана мангутов — нойона Бердибека.

Подбоченясь, тот выступил из общего ряда.

— Ты прав урусс, Буртай взял на себя не по чину, но все-ж вопрос его правильный. Зачем сажать на трон нового хана, ежели старый еще жив⁈ Мы зла на Берке не держим, а Туда-Мунке совсем зелен еще!

Следя за более спокойной реакцией зала, я усмехаюсь в душе.

«Вот вроде бы и вопрос тот же: и претензия, и сомнение, а накал уже не тот, что в первый раз. Вот что значит перебить тему! В одну и ту же реку не войдешь дважды!»

Начинаю говорить, едва Бердибек закончил.

— О чем ты говоришь, многоуважаемый нойон? — Изображаю самое искреннее удивление. — Берке был великим ханом и благородным человеком. Его запомнит таким не только Великая степь, но и Русский улус! Все народы улуса Джучи благоденствовали под мудрым правлением вана Берке, но что делать теперь, когда его не стало?

Гробовая тишина встречает мои слова, но через мгновение она сменяется всеобщим гулом.

— Как⁈ Не может быть⁈ — Несется отовсюду, и я спокойно пережидаю этот шквал, а потом горестно заявляю.

— Великий правитель улуса Джучи ван Берке занемог два месяца назад и умер как раз на полнолуние.

Все еще стоящий впереди всех Бердибек впился в меня недоверчивым взглядом

— Откуда ты знаешь, урусс⁈ И почему до сих пор до нас не дошло никаких вестей⁈

Я лишь недоуменно пожимаю плечами.

— Откуда мне знать! Может быть, гонец задержался, а может, лежит где убитый. На все воля Бескрайнего неба! Только ежели вы не верите мне, спросите Боракчин-Хатун!

Боракчин — лицо заинтересованное, и вера ее словам невелика, но, предлагая ее в свидетели, я нажимаю на здравый смысл.

Ткнув в нее пальцем, я с полной уверенностью на лице взываю к разуму собравшихся.

— Вы сами-то подумайте! Коли бы Боракчин-хатун не была абсолютна уверена в смерти Берке, разве появилась бы она здесь. Она что похожа на самоубийцу⁈

Боракчин молча пожирает меня глазами, этот момент мы с ней не обговаривали. Привлечь ее — это чистой воды экспромт. Что она скажет, если ее спросят, неизвестно, но никому и в голову не приходит задать ей вопрос напрямую.

Я же по-прежнему излучаю полную уверенность.

— Не верите, так пошлите гонцов к Ногаю в войско или дождитесь, когда привезут тело. Вам решать, но стадо не может без пастуха, а улус без хана, так говорит ясса Великого Чингизхана!

Моя ложь так похожа на правду, что держит весь зал в полном оцепенении, а я поворачиваюсь к жрецам.

— Продолжайте церемонию!

Те, словно и не прерываясь, тут же начали свой речитатив, а я мысленно усмехнулся.

«Что я теряю⁈ Пока гонец туда, пока обратно, времени пройдет немало! За этот срок, как в старой восточной сказке, либо ишак сдохнет, либо падишах умрет!»

Часть 2

Глава 6

Начало февраля 1266 года

Вершину пологого холма венчает шестиугольный вал земляной крепости Харба. С запада ее прикрывает ширь Волги, с юга быстрое течение Ахтубы, а с северо-запада заиленное русло безымянной старицы. Острог стоит ровно напротив того места, где на другом берегу Волги когда-то в будущем вырастет город Царицын.

Название крепости, не мудрствуя особо, дали по названию стоявшего здесь степного кочевья. Харба так Харба, решил я, главное, что в ней теперь размещен корпус Соболя, и она прикрывает с севера новую столицу Золотой Орды — Сарай-Мунке. Потому как именно сюда перенес свою ставку только что вошедший в роль полноправного правителя Туда-Мунке и его регентша-мать Боракчин-хатун.

На переносе столицы настоял я вопреки желанию Боракчин и ее быстро выросшей свиты. Куда ехать на зиму глядя⁈ Таков был их общий аргумент, но я кулуарно объяснил ей, что оставаться в Сарай-Берке небезопасно.

— Знаю, неудобно, знаю — холодно и сыро, но придется потерпеть! — Настойчиво втолковывал я. — Переезд необходим именно сейчас, потому что он убедительно покажет тебе тех, кто поставил на тебя, и тех, кто ждет прихода Менгу-Тимура. Первые поедут с тобой, а вторые останутся в старой столице.

Боракчин с сомнением возразила:

— Что помешает кому-нибудь переехать со мной в новую столицу, а потом перейти на сторону врага?

— Ничего! — Усмехнулся я тогда. — Только в этом случае ему придется долго объяснять недоверчивому Менгу-Тимуру, почему он сначала преданно служил тебе, а потом переметнулся к нему. Менгу-Тимур — человек вспыльчивый, может и не простить, к тому же он большой поклонник мудрости своего прадеда, а она гласит: «Изменивший раз, изменит и второй!»

Боракчин-хатун нашла мои доводы убедительными, и к середине декабря столица улуса Джучи переместилась на пятьдесят верст к западу, к месту впадения реки Ахтуба в Волгу.

Если честно, то я открыл Боракчин только часть правды, не менее важным был и другой аргумент. Новое местоположение столицы сокращало коммуникации и напрямую связывало меня с подошедшими с севера корпусами Хансена, Рябого и Ерша. Почти двенадцатитысячное войско трех командоров уже встало лагерем прямо напротив, на западном берегу Волги.

Крепость выкопали за пару недель, благо погода в декабре еще баловала. Лес был сплавлен заранее, поэтому палатки внутри периметра быстро сменили срубы и деревяные бараки. Крепость обустраивалась отдельно, новая степная столица росла отдельно. Степняки выбрали для нее юго-восточный склон холма и долину вдоль Ахтубы. Стратегические высоты их не интересовали, им важнее было место, максимально прикрытое от злого северо-западного ветра с Волги.

К моему удивлению, за новым ханом последовало большое количество знати. То ли степные князья и старшины кланов твердо уверовали в смерть Берке, то ли пришли к ожидаемому мною выводу и решили, что им с новопровозглашенным ханом по пути.

Против Туда-Мунке никто ничего против не имел: чингизид, сын Тукана, внук Бату, со всех сторон кандидатура достойная. Для многих нойонов он даже предпочтительнее своего старшего сводного брата Менгу-Тимура. Тут вся монгольская верхушка рассудила примерно так, как я и надеялся. Менгу-Тимур скор на расправу, жесток и самовластен, а новый хан слаб и возрастом совсем зелен, при нем каждый будет сам себе господин. А что уруссов при нем много, так это поправимо. Вот вернется войско с войны, тогда все живо и поправим!

Я их надежды поддерживал всеми способами, и целый месяц в новой столице царило спокойствие и благолепие. Настроение начало меняться, когда к середине января стали доходить разные слухи. Надо сказать, я и сам с интересом прислушивался к новостям. Сначала пришли расстроившие меня вести о том, что Берке жив.

Узнав о захвате столицы, он пришел в настоящее бешенство! Не заключая мира с ильханом, он срочно развернул войско на север и спешно двинулся к Дербенту. Через две недели поступающая информация немного скорректировалась к лучшему. Пошли слухи, что войско остановилось, потому что Берке тяжело заболел и уже неделю не поднимался с постели.

В отличие от других новостей, распространению этого слуха я препятствовать не стал и даже, наоборот, приказал всячески поддерживать его в городе. Он был мне на руку. Ведь с того момента, как по степи пошла весть, что Берке жив, на меня и Боракчин стали косо посматривать. Впрямую претензий за обман не выдвигали, но дело шло к этому. Новость о болезни все вновь поменяла! Получалось, я и не соврал почти. Подумаешь, не умер, так ведь плох совсем, не встает с постели, тут любой мог ошибиться.

Весть о болезни Берке подтверждалась с каждым днем, и желающих предъявить претензии Боракчин за обман становилось все меньше. Большинство знатных нойонов разумно посчитали, что глупо ссорится с Боракчин-хатун, пока еще не решено чью же сторону принять. Ведь если Берке умрет, то преждевременная коронация Туда-Мунке уже и не измена вовсе, а необходимое и разумное решение. Вопрос оставался лишь в том, сможет ли он удержать трон в борьбе со своим сводным братом Менгу-Тимуром⁈ Ведь за последним стоял темник Ногай и все кавказское войско.

Дабы склонить чашу весов на нашу сторону, я посоветовал Боракчин объявить набор в войско.

— Не пойдут! — Зло отрезала она на мое предложение. — Против Ногая и Менгу-Тимура не пойдут! Нету у меня настолько верных людей, все больше норовят в сторонке отсидеться!

Тут она была права, если действовать по старинке, то есть объявить сбор и предоставить вождям кланов и нойонам собирать отряды, то да, никто не придет. Туда-Мунке всем удобнее, но не настолько, чтобы кровь за него проливать. Я это прекрасно понимал, еще когда затевал этот поход, поэтому предложил совсем иной подход.

— Ты объяви о наборе, но не князьям и старейшинам, — объяснил я Боракчин, — а простым пастухам на городской площади. Мол, каждому пришедшему с конем и оружием станешь платить по серебряному дирхаму в месяц.

Она подняла на меня изумленно-возмущенный взгляд.

— Издеваешься⁈ Где я такую прорву денег возьму⁈

На это я вытащил увесистый мешочек с золотыми арабскими динарами и подбросил его на ладони.

— У меня! Я дам тебе в долг.

Вцепившись в меня своими раскосыми глазами, Боракчин на миг замерла в раздумье. Да, сумму я назвал просто астрономическую! Чтобы понимать, шестьдесят дирхамов равнялись одному золотому динару. Ровно столько на ордынских рынках стоил хороший породистый жеребец, о каком мечтал каждый степняк, но накопить на которого простому пастуху не светило за всю его недолгую жизнь!

Такой подход в корне менял всю феодально-клановую систему набора монгольского войска. До этого, следуя заветам Чингиза, хан объявлял о созыве войска, и племенные вожди и князья приходили на сбор со своими отрядами, которые формировались в сотни, тысячи и тумены. Хан не платил ни нойонам, ни простым воинам! Весь расчет был на будущую, добытую в бою добычу!

Потому-то никто и не пришел бы на зов Туда-Мунке. А зачем⁈ Хан слабый, сурово спросить не сможет, а других стимулов и нет! Впереди только кровавая сеча с войском Ногая и больше ничего. Ни богатых городов, ни иных каких способов добыть степным воинам богатую добычу, кто ж на такое согласится⁈ Другое дело, когда платят звонкой монетой, тут от охотников отбою не будет.

За считанные секунды Боракчин все просчитала и, долго не рассусоливая, сразу перешла к делу.

— Сколько⁈ Под какой процент⁈

«Зачем мне процент…! — Усмехнулся я тогда. — Только полный идиот будет рассчитывать на то, что хан Золотой Орды когда-нибудь расплатится по счетам! У таких людей руки заточены только брать, отдавать они не умеют!»

Этот момент был мною продуман давно, и на вопрос ханши я расплылся в самой радушной улыбке.

— Какой процент…! О чем ты говоришь, уважаемая Боракчин-хатун! Ведь мы с тобой в одной лодке, и я искренне переживаю о судьбе твоего сына. Конечно же, я дам тебе пять тысяч арабских динаров золотом, не только беспроцентно, но даже безвозвратно!

Выдержав на этом слове выразительную паузу, я добавил еще более мягко:

— У меня всего лишь одно крохотное условие! Пусть твой сын подарит мне вон ту землю, — я показал на противоположный берег Волги, где раскинулся военный лагерь трех моих корпусов. С правом построить там город и торговый двор.

Спасибо банку Сиены и моим ганзейским партнерам, что у меня была и есть возможность так щедро раздавать кредиты даже под такие плохо обеспеченные гарантии. По сути, я предложил регентше продать мне пустующую степь. Степь, которой вокруг было столько, что с таким же успехом я мог бы купить у нее речной воды или немного воздуха.

Когда я это сказал, Боракчин даже не поверила сначала.

— И все⁈ — Недоверчиво произнесла она, и я искренне заверил ее.

— Конечно, все! — Правда, чуть подумав, добавил: — Ну разве что еще одну мелочь! Пусть хан дарует этому городу вольный, не облагаемый никакими налогами, статус, а Ост-Индской торговой компании беспошлинный проход по Волге.

На последнем слове лицо Боракчин в момент омрачилось.

— За дуру меня держишь, урусс⁈ За проход кораблей ханская казна только в год снимала пятьсот динаров!

Я лишь пожал плечами.

— Так, те времена, когда были! Они, может, вернутся, а может и нет, а я даю деньги прямо сейчас! И ведь прошу не за все корабли, а только за Ост-Индскую компанию!

Боракчин-хатун отсутствовала в Орде целых пять лет и не могла знать, что корабли Ост-Индской компании — это больше трети всего судоходного трафика на Волге. Знать она этого не знала, но торговалась почище самой прожженной рыночной торговки.

Через секундное раздумье и она просто удвоила цену.

— Ладно, десять тысяч динаров, и получишь, что просишь!

Я лишь улыбнулся и покачал головой.

— Не тот случай, уважаемая Боракчин-хатун! Торговаться не будем. Хочешь бери, не хочешь… — Я развел руками. — Тогда набирай воинов, как знаешь.

За годы, проведенные в этом времени, я поднаторел в торговле настолько, что легко мог бы участвовать в покерном турнире на все богатства мира. Поставив на ее сына, я играл ва-банк. Усидит на троне Туда-Мунке или нет — означало для меня будет или нет большая война со степью, а эта цена измерялась уже не деньгами, а кровью.

Трон Золотой Орды нужен был мне даже больше, чем самому Туда-Мунке, но в тот момент ничто на моем лице даже не намекнуло Боракчин об этом. Наоборот, равнодушный, чуть капризный изгиб моих губ говорил ей, что если цена будет слишком высока, я просто откажусь. Откажусь от нее, от ее сына и вообще от всей надоевшей мне авантюрной затеи, а этого она допустить не могла. Без меня и моего войска ей было не выстоять против Менгу-Тимура, а рассчитывать на его милость ей не приходилось.

Борьба взглядов продлилась лишь несколько мгновений, и Боракчин уступила. Она находилась в ситуации, когда в ее голове горела только одна мысль: «Самое главное — устоять сейчас, а со всем остальным разберемся после: и с наглым уруссом, и со всеми прочими!»

Я это понимал и блефовал, не стесняясь. Если бы Боракчин уперлась, то я бы дал и десять тысяч. Такой суммой я располагал, а ее сын на троне стоил куда больше, тем более что такие преференции, как вольный город напротив ханской столицы и беспошлинный трафик сулили окупить любые затраты за пару-тройку лет.

Все это могло бы быть, но Боракчин предпочла не играть с судьбой, а гарантировано получить свои пять тысяч золотых динаров. Я составил договор, малыш Туда-Мунке его подписал, его мать получила деньги, и буквально на следующий же день глашатай на площади объявил о созыве войска, а в дальние кочевья поскакали ханские гонцы.

* * *

Сейчас, невольно вспомнив события прошедших месяцев, я отодвинул от себя листы исчерченной бумаги. Это еще не законченные черновики генеральной карты Европы. Я давно хотел этим заняться, но все времени не было, а тут вот нашлось. Последний месяц вылился для меня в сплошное ожидание, и я решил претворить его хоть во что-то полезное.

Карта нарисована мною по памяти, с корректировкой на мои сегодняшние знания. Конечно, выполнена она очень приблизительно и схематично, но моя цель не указать точные географические координаты, а дать нынешним людям хотя бы общее представление об окружающем их мире.

О будущем тоже пора подумать, как оно тут будет без меня! Русь выходит на оперативный простор, и наследники дел моих должны хорошо представлять, какие страны и враги их окружают. Да и сегодня было бы неплохо, если бы мои командоры ориентировались в пространстве, где тут Северный Кавказ, где Волга и Каспий, а где Черное море.

Работа эта кропотливая и движется крайне медленно. Ведь под рукой у меня ни карандаша, ни стерки, только перо и чернила. Один раз ошибся — и начинай все с начала! Поэтому я только набрасываю черновики, а всю чистовую работу делает Прошка. У него просто талант чертежника, любую линию проведет от руки без всякого лекала и линейки.

«В общем, развлекаемся понемножку!» — С иронией подытоживаю свои мысли и, потянувшись, решаю размять затекшие члены.

Накинув на плечи камзол, встаю и подхожу к окну. Глянув на двор, непроизвольно ежусь. Там за стенами избы воет ветер, а прямо в крохотное оконце стучит косой дождь. И это начало февраля! Зима здесь, на юге, не похожа на то, к чему я привык. В этом году почти нет снега, Волга так и не покрылась льдом, зато постоянно дует так, что сбивает с ног. Проливной дождь сменяется мокрым снегом, который тут же тает. В общем, погода — дерьмо, носа на улицу не высунешь!

Повернувшись, провожу взглядом по своим «хоромам». Одна крохотная комната в новорубленой избе служит мне всем: и спальней, и рабочим кабинетом, и приемной залой.

«И этому надо радоваться, — пеняю самому себе, — все ж не в палатке!»

Это да, крепость Харба выросла на левом волжском берегу буквально за месяц. Едва-едва успели поставить деревянные бараки и башни, как началась январская непогода. На другом берегу Волги, где стоят еще три моих корпуса, дела не так хороши. Там чуть ли не половина бойцов все еще живет в палатках, а в такую погоду это чревато, так сказать, небоевыми потерями.

Слышу скрип двери и, подняв взгляд, встречаю просунувшуюся в щель голову Прохора.

— Пришли, господин консул! Пущать?

На сегодняшний полдень назначено совещание с командорами корпусов. Трое из них специально для этого приехали с другого берега. Я жду их и потому киваю Прошке.

— Пусть заходят!

Через пару мгновений заходит Калида, и вслед за ним Соболь, Хансен, Ерш и Петр Рябой.

Приветствую всех поочередно и предлагаю сесть. Гости рассаживаются на лавку вдоль стола, на котором все еще разложены черновики карты, и они сразу же вызывают у них живой интерес.

Это ведь мы, дети двадцать первого века, избалованные школьными глобусами, уже с детства представляем себе нашу планету, и даже самый тупой ученик начальных классов знает о стране, в которой живет, о других континентах и материках. Даже если он «не схватывает все на лету» и не может их назвать, он все равно имеет о них представление. В этих же темных веках, куда забросила меня судьба, люди знают об окружающем их мире так ничтожно мало, что их восхищает буквально любая, даже самая банальная для человека будущего информация.

За примером мне далеко ходить не надо. Вот передо мной четыре далеко не самых необразованных человека этого времени. Каждый из них умеет читать, писать, испытал и повидал поболее многих, и все равно мои схематичные наброски заставляет их изумляться, как детей. Да, они уже видели другие мои карты, умеют в них разбираться, но то были крупные планы отдельных областей, а тут перед ними открылся целый мир.

— Ты тока глянь! — Палец Соболя уверенно ткнул в карту. — Мы тута! А это шо⁈

Он навис над картой, читая название.

— О, глянь, Волга, Гилянь! А тута?!. Смотри-ка Ширван, Персия…! — Его палец пересек кавказские горы и уперся в контур Черного моря. — Во, глянь, тута Русское море!

Он поднял довольное лицо на товарищей, и остальные тоже, облепив карту, накинулись на нее с почти детским любопытством.

— Неужто ты везде побывал, господин консул⁈ — Ерш вскинул на меня вопросительно-восхищенный взгляд, и, не получив ответа на свой вопрос, тут же задал следующий. — А тута какие народы живут?

Он провел пальцем по незаполненному еще западному побережью Черного моря.

— Тута ведь живет кто али нет⁈

— Живет, живет! — Закрываю ликбез по географии и перехожу к делу. — Хватит глазеть! Вот закончу карту, тогда и расскажу все, а сейчас давайте по сути!

Начинаю с датчанина.

— Как в твоем лагере дела, Хансен?

Тот морщит лоб, говорить он не мастак.

— Так, неплохо…! Все, что тобой указано, консул, все исполняем. Отхожие места выкопаны отдельно от жилых палаток. Каждый день тамо все известью засыпают. Во всех шатрах печки сложили, три бани срубили. Так что каждую седмицу все моются. Волосы опять же всем стригут и бороды бреют. — Вздохнув, он утер пот со лба. — Померло за неделю пятеро, еще людин тридцать в больничной палате маются.

Я удовлетворенно киваю, для четырехтысячного корпуса за неделю пятеро умерших — результат не худший.

Перевожу взгляд на Ерша.

— Ну, а у тебя что, командор?

Тот перечисляет мне примерно тоже самое, жалуясь лишь на то, что провианта маловато, а ордынцы цены задирают на все.

Это понятно, по-другому и быть не могло. Пока надо радоваться тому, что ордынцы вообще подвозят нам провизию, а не строят козни исподтишка.

Перехожу к Петру Рябому, и тот также обстоятельно докладывает мне о состоянии дел у него в корпусе. Все боле-менее в порядке, но напоследок он все же меня озадачивает.

— Просьба у меня к тебе, господин консул, — начал он, настороженно покосившись на меня, — ты бы ведьму свою укоротил, а? Шо она бойцов на построении взглядом своим колдовским сверлит? Тока пужает! А еще в палатках и вещах их роется! Зачем это? Народец ропщет! Ежели кто занедужит, так сам прибежит в лекарню, а не сможет, так принесут его! Че она лезет везде! Здоровых бойцов в лазарете держит! Пошто?

Я слушаю его и мысленно умиляюсь. Когда я еще только собирался в поход, Иргиль сказала, что одного меня не оставит. Я ее, конечно, отговаривал. Поход тяжелый, результат непредсказуем, мне не хотелось подвергать ее риску. Только все мои усилия оказались напрасны, она все равно поехала со мной, и, если честно, то, может, оно и к лучшему. После ранения здоровье у меня уже не то, да и возраст опять же, а Иргиль и боль снимет, да и вообще душевней мне с ней как-то!

Только вот Иргиль не та женщина, кто без дела может сидеть! У себя в Заволжском она всегда при деле: то травы собирает да сушит, то страждущих лечит, а тут все не то — степь, дожди да ветрище. Заскучала совсем моя Иргиль и всю нерастраченную энергию на меня обратила. Это не ешь, туда не ходи, тяжелое не поднимай! В общем, от заботы такой тяжеловато мне стало, вот я и придумал ей занятие. Назначил ее главой полкового лекарского приказа, а говоря языком будущего — главным санитарным врачом армии. Доверил ей смотреть за соблюдением гигиены и чистоты в войске: за лазаретами, больными, поварами и приготовлением пищи. Работы ей сразу прибавилось, зато мне от ее опеки посвободней стало.

Я-то вздохнул с облегчением, а вот всем остальным проблем знатно прибавилось. Дело оказалось как раз для Иргиль, она же любую заразу на корню видит. Болезнь еще только-только зарождается, а она уже ее чует. Ведьма, чай! Пройдет она перед строем, носом поведет и уже видит, кто из взвода вроде бы еще жив-здоров, а на деле уже одной ногой в могиле.

Иргиль толком не скажет, что у бойца там за болезнь: дизентерия, тиф, грипп или того хуже, она и слов-то таких не знает. Зато я знаю, как и то, что в отсутствие каких-либо лекарств карантин — единственное средство борьбы с эпидемиями. Если бойца вовремя изолировать, то он и сам, может быть, выживет, а уж остальных точно спасем, и болезнь не начнет косить всех подряд.

В таких делах Иргиль никогда не ошибается, и только благодаря ее колдовским талантам за два месяца стоянки в армии так мало небоевых потерь. Я знаю, что она может вести себя крайне вызывающе и, наверняка, бесит не только одного Рябого, но и всех остальных — от командоров до рядовых, — но это мелочи в сравнении с тем, от какой беды она их спасает.

Вот и сейчас, дослушав Рябого до конца, я спокойно задаю ему вопрос:

— Ты вот скажи мне, Петр Изотыч, ты когда бойцу приказ отдаешь, ты у него интересуешься, нравится ему твой приказ али нет⁈ А может спрашиваешь, какого он мнения о твоем командовании или еще чего?!.

Рябой недоуменно качает головой.

— Еще чего, зачем⁈

На это я глубокомысленно усмехаюсь.

— Правильно! Не его это дело спрашивать! Дело бойца — исполнять приказы командира! Потому как старшего над ним я поставил! Поставил взводных, ротных, полковников и тебя, Рябой, командовать корпусом тоже я поставил, потому как доверяю твоему опыту и знаниям! Смекаешь⁈ — Вижу, что не очень, и вколачиваю ему в мозг, чтобы проняло. — Так отчего же ты, Рябой, не доверяешь приказам Иргиль, ежели ее на это дело тоже я поставил! Неужто ты и в моих приказах уже сомневаешься⁈

Последний вопрос вызвал у Рябого неподдельный ужас и искреннее отрицание, а я уже обратился ко всем пятерым.

— Ежели вы в полной мере не разумеете пользы от деяний ее, то я в очередной раз разъяснять вам не буду. Просто скажу, коли вы мне верите, то исполняйте все, что Иргиль потребует. Сами исполняйте и любой ропот пресекайте незамедлительно и жестко!

Часть 2

Глава 7

Начало февраля 1266 года

После моей отповеди в комнате ненадолго воцарилась гнетущая тишина, которую первым прервал Соболь.

— Да чего там разуметь-то! — Тут он бросил злой взгляд на Рябого. — Приказано исполнять, значит исполняй, а не кобенься! Это — почему, то — зачем⁈ Тебя воеводой поставили порядок блюсти, а не вопросами голову мутить!

По лицу Рябого пробежала тень досадливой растерянности, говорящей, что он уже не рад, что завел этот разговор.

— Да ты че, Соболь! — Растерянно протянул он и, не найдя у Ваньки ни малейшего сочувствия, метнулся взглядом к Ершу и Хансену. — Вы ж сами говорили…!

Закончить ему не дал взвившийся датчанин.

— Ничего я не знать! Ты меня своей глупостью не мазать! — От волнения акцент Хансена стал еще более ярким. — Я приказ не обсуждать! Ведьма не ведьма! Туда-сюда! Не мой дело! Мой дело приказ исполнять!

Ерш в своей манере молча насупился, а Калида, как старший, резко пресек начавшиеся разборки.

— Хватит базарить! Не бабы на торгу, чай! — Он бросил на меня прищуренный взгляд. — Поняли мы все! Ведьма твою волю блюдет, и сего нам достаточно! Как сполняли ее приказы, так и будем сполнять!

Все четверо командоров дружно подтверждающе закивали, мол, хорошо Калида молвил, точнее не скажешь!

Эта сцена меня немного развеселила, но виду я не показал. Сурово оглядев всех пятерых — мол, ладно, проехали — я остановил взгляд на Калиде.

— Что разведка доносит?

Если мерить мерками будущего, то я тащу на себе обязанности верховного главнокомандующего и министра обороны в одном лице, а Калида играет роль начальника генерального штаба и разведуправления. Он курирует как армейскую разведку силами спец бригады Еремея Стылого, так и сбор информации прочими непрямыми агентами. На это я выделяю немалые деньги и точно знаю, что Калида не потратит их впустую. Он человек обстоятельный, и если уж за что берется, то копает глубоко и всегда старается работать на упреждение.

Вот и сейчас, прежде чем ответить, Калида поискал глазами нужный черновик карты и вытащил наверх план Кавказа, Черного и Каспийского морей.

— На днях, — размеренно начал он, — приезжал аланский князек Чалсан. Дома ему ныне неспокойно, монгольские отряды шныряют повсюду, как голодные волки. Свой, чужой — им без разницы, дерут любого! Вот и решил Чалсан откочевать с родных мест подальше на север.

Тут Калида обвел всех глазами, мол, вопросы есть, и встретив лишь ответную тишину, продолжил:

— Чалсан этот утверждает, что еще к концу года ордынское войско встало лагерем вот здесь. — Он пошарил глазами по карте и ткнул пальцем в кружок с надписью «Дербент». — Мол, из-за того, что Берке тяжело болен и в седле сидеть уже не может. Ногай и Менгу-Тимур тоже там: Чалсан сам их видел, когда заезжал в монгольский лагерь склонить голову перед повелителем и передать дары. На его взгляд, у них там не меньше четырех туменов, и еще все ждут подхода двух подвластных Ногаю нойонов: Барсумбека с низовьев Дона и Куламая с Тамани.

Известия нерадостные, и я хмурю брови.

— Этому князьку можно верить?

В ответ Калида вскинул на меня прищуренный взгляд.

— Я его знаю давно, он человечек гнилой, но деньги любит всем сердцем. Ему известно, у слова есть цена, только пока ему доверяют. Ежели он соврет, то рано или поздно это выйдет наружу, кто после этого станет ему платить?

«Аргумент так себе, — Мысленно возражаю своему другу, — но, с другой стороны, никакой особо важной информации этот аланский князек и не передал. Про лагерь у Дербентских ворот мы и так знали. Вот, пожалуй, про подкрепления — это новость. И новость неприятная, об этом надо бы узнать поточнее!»

Не успеваю задать вопрос, как Калида опережает его.

— Дальний дозор Еремы Стылого, что в рейд на низовья Дона еще месяц назад отправили, весть ныне прислал. — Сказав, он протянул мне скатанный в трубочку лист бумаги.

Разворачиваю грамоту и быстро пробегаю глазами. Послание короткое: Стылый не мастер слова — это точно! В четыре корявых строчки он сообщает, что у головной стоянки орды Барсумбека нынче многолюдно. Явно идет сбор воинов со всех подвластных кочевий. Дабы удостовериться, взяли они языка, и тот подтвердил: да, объявлен сбор! Куда собираются идти, никто толком пока не знает — то ли на Дербент, то ли на аланов, али касогов. А еще, кроме созыва своей орды, Барсумбек ждет прихода воинов родича своего Куламая.

Почитав, делаю неутешительный вывод.

«Если известие подтверждается с двух источников, то, скорее всего, оно правдиво!»

Это не очень хорошо, потому как четыре тумена Берке и Ногая уже превосходят наши силы больше, чем в два раза, а если к ним добавятся еще две орды, то груз станет совсем неподъемный.

Вкратце пересказываю всем содержание послания, а также свои опасения. На что сразу же реагирует Соболь.

— Так чего ждать! Может нам прямо сейчас двинуть на этот самый Дербент. Пока Берке-хан там помирает, они в раздрае. А тут мы нежданно-негаданно! Раз, и прижучим их окаянных!

Такая мысль у меня была, но у этого лекарства, как говорится, слишком много побочных эффектов, и я хочу послушать, что скажут другие командоры.

Хансен первым согласился с Соболем.

— Я думать, в этом есть смысл!

Рябой тоже кивнул, мол, согласен. Калида промолчал, а Ерш задумчиво покачал головой.

— Мы туда сунемся, а эти с Дона нам на хвост сядут!

— И шо⁈ — Тут же загорячился Соболь. — Сначала по Берке жахнем, а потом и этих разгоним.

В ответ Ратиша мрачно насупился.

— То же мне гоняльщик! У них конницы в десять раз больше, чем ты их разгонять-то будешь⁈ Помелом что ли⁈

Кроме насмешки в словах Ерша звучит здоровая осторожность, и Калида встает на его сторону.

— Ратиша прав, ежели эти две орды с Дона ударят нам в тыл, то худо будет. Им и в прямой бой с нами вступать не надо, обрежут нам подвоз провизии, сами с голоду подохнем!

Хансен на это задумчиво наморщил лоб, а Соболь не унялся и запальчиво возразил.

— Так что же, по-вашему будем сидеть и ждать, пока они нас здесь со всех сторон обложат⁈

Пока шел спор, я уже проанализировал все аргументы и пришел к выводу, что оба варианта не годятся. Допустить подход подкреплений к войску Берке нельзя, но и самим двигаться к Дербенту опасно. Тут Калида прав! Иметь двадцать тысяч степной конницы у себя в тылу может позволить себе разве что самоубийца!

На последний эмоциональный выпад Соболя ни Калида, ни Ерш не нашли, что возразить, и все пятеро вопросительно вскинулись на меня, мол, что ты скажешь. Я же пока молчу и, глядя на свой черновик карты, прикидываю расстояние от нашего лагеря до двух точек: до Дербента и до низовьев Дона. По моей карте до Дербента в три раза больше, но я знаю, что у меня и масштаб, и пропорции очень и очень приблизительные, основанные лишь на визуальной памяти.

«И потому мало достоверные!» — Мысленно выношу приговор своей карте и спрашиваю Калиду.

— Сколько дней возвращались гонцы Стылого?

— В два заводных коня мчали каждый светлый день и тока на шестой добрались. — Отвечает Калида, и я быстро подсчитываю про себя.

«Скакать весь светлый день в три сменных коня — это делать в сутки верст сорок-пятьдесят. Значит, за шесть дней они прошли около трехсот! А от Дербента, как говорил Калида, аланский князек вел свою орду полтора месяца. Неспешным ходом кочевая орда движется верст пятнадцать-двадцать в день. Стало быть, от нашего лагеря до Дербента не меньше восьмисот верст. — С удовлетворением кидаю взгляд на свой черновик. — Выходит, нарисовал я почти близко к истине!»

Простой арифметический подсчет всегда помогал мне прочистить мозги и взглянуть на проблему с другого ракурса.

Вот и сейчас озадачиваю себя уместным вопросом.

«А чего, собственно, мы уперлись в этот Дербент⁈ Ведь просится же другой вариант — ударить сначала на Дон и лишить главного врага потенциальных союзников!»

Тут я вновь тяжело задумываюсь. С одной стороны, это решение выглядело более разумным, а с другой, ни Барсумбек, ни Куламай не объявляли себя врагами нового хана Туда-Мунке. То, что они собирают воинов, еще ничего не доказывает. Атака на их кочевья без предъявления вины может оттолкнуть от Туда-Мунке князей других кланов.

«Берке со дня на день помрет, и тогда еще неизвестно, на чью сторону встанут эти двое, да и другие. Может, просто надо подождать и не суетиться⁈ — Мысленно спрашиваю самого себя. — Иногда спокойное ожидание — самая лучшая тактика!»

Еще раз прокручиваю в голове все возможные варианты и не прихожу к однозначному решению.

«Вот именно, что иногда! — Вновь правлю самого себя. — Явно не в нашем случае, ведь если верить полученной информации, то Барсумбек и Куламай уже все решили. Они собираются идти к Дербенту! Так что пока ты тут спокойно выжидаешь, две орды присоединятся к Берке и Ногаю. Их примеру могут последовать и другие, тогда даже смерть Берке ничего не изменит! Когда он умрет, все пришедшие к Дербенту на автомате присягнут Менгу-Тимуру, и это наихудший вариант!»

Внезапно поставив точку в споре с самим собой, поднимаю взгляд на своих командоров.

— Вы все правы, и потому сделаем вот как! Сидеть здесь и ждать мы не станем, но и на Дербент не пойдем. Мы нанесем первый удар на Дон! Устроим хорошую трепку тамошним князьям и принудим их присягнуть Туда-Мунке. Ежели все получится, как надо, то это и другим покажет, кто на сегодняшний день главный в Золотой Орде. Глядишь, тогда у нас, а не у Менгу-Тимура воинов прибавится!

* * *

Ткнув кобылу пятками, пускаю ее галопом и на полном скаку взлетаю на вершину холма. Наверху натягиваю поводья и останавливаюсь. Вслед за мной, шмякая копытами по размякшей земле, заскакивает на вершину и взвод охраны во главе с Прохором. Конные стрелки останавливаются шагах в пяти, а Прошка подъезжают вплотную.

Вдвоем мы молча смотрим на пеструю ленту движущейся конницы. Выстроившись в шеренгу по три, она растянулась длинной извилистой змеей, голова которой уже обогнула наш холм, а хвост еще не показался из заросшей кустарником балки.

Здесь собрана вся имеющаяся у меня кавалерия. Четыре конных полка, плюс бригада Стылого, плюс две батареи легкой артиллерии из шести пушек, вот и все! В неполных составах это чуть больше двух тысяч, что крайне мало для того, что я задумал. В поисках дополнительной силы я велел посадить на коней еще четыре роты громобоев. Эти, конечно, для лихой кавалерийской атаки не годятся, но для усиления огневой мощи в самый раз.

Всего со мной сейчас лишь две с половиной тысячи сабель, а все остальное войско под командованием Калиды движется где-то позади. На вчерашний день оно отставало на двое суток, и, чтобы понимать разницу в скорости движения, надо сказать, что выступили мы всего пять дней назад. Такое отставание понятно, мы идем налегке и с максимальной скоростью. Калида тоже зря время не теряет, но с ним, кроме четырех пехотных полков, еще тащится весь обоз, артиллерия, баллисты, боевые фургоны и прочее.

Я решил оставить пехоту и двинуться вперед только с конницей, надеясь застать собирающуюся на Дону орду врасплох. По-другому воевать с легкой конницей невозможно. Двигайся я со всем войском, то никого бы на Дону не нашел. Слух о нашем приближении долетел бы дотуда куда быстрее нас, и, узнав о нем, Барсумбек вряд ли стал бы нас дожидаться. Скорее всего, он снялся бы с лагеря и двинулся в сторону Дербента, надеясь на соединение с войском Берке.

Чтобы этого не случилось, необходимо было как можно быстрее и как можно незаметнее подойти к стоянке степняков и вынудить их принять бой. Еще лучше прижать орду к реке и под угрозой уничтожения заставить Барсумбека и Куламая признать власть Туда-Мунке.

Такое легче сказать, чем сделать! Степь — это не лес и не горы, тут прятаться негде, с любой сопки видимость на десять верст вокруг.

Словно бы подтверждая мою мысль, ворчливо забурчал Прохор:

— Вона глянь, басурмане пожаловали!

Я уже и сам вижу, как на гребне холма напротив показалась цепочка всадников. Это наша союзная конница, но Прошке все равно, он одинаково ненавидит всех ордынцев без исключения. Имеет право, ведь он еще подростком пережил зимнее нашествие тридцать седьмого года, так что нелюбовь ко всем степнякам у него в крови.

Авангард степной конницы остановился на вершине холма, и мне даже виден бунчук темника Тугая. Если уж быть точным, у него там не полноценный тумен, а где-то около восьми с половиной тысяч. Столько успела набрать Боракчин-хатун до нашего выхода. Надо сказать, ханша пожадничала и, вопреки моему предложению, посулила каждому желающему вступить в ее войско лишь пол динара в месяц, но даже в этом случае приток добровольцев превысил все ожидания. Восемь с половиной тысяч ее люди набрали меньше, чем за месяц. Командовать ими она поручила нойону Тугаю, авансом одарив его пятьюдесятью золотыми динарами за будущую верность.

Этот монгольский темник оказался как опытным бойцом, так и грамотным командиром. Он быстро, можно сказать, на ходу, организовал свое только что набранное войско. Несмотря на то, что у него под рукой оказалась, либо зеленая молодежь, еще не знавшая серьезного боя, либо опытные, но уже сильно постаревшие ветераны, ему все же удалось за столь короткий срок слепить из них грозную силу. Этот пример наглядно продемонстрировал мне, как быстро куются степные армии и какой огромный нерастраченный потенциал до сих пор таится в Великой Степи.

Сейчас глядя как степная конница, перевалив через гребень, катится по склону холма, я вспомнил то совещание с Боракчин, где впервые озвучил ей свое решение напасть на собирающуюся в низовьях Дона орду.

Именно тогда я и познакомился с Тугаем. Он сидел, по-монгольски скрестив ноги, справа от Боракчин-хатун, что говорило о высоком доверии к нему регентши. Предложив мне сесть напротив, она представила своего полководца, не преминув назвать его своей надеждой и опорой.

Первоначально к моей затее мать и регентша юного хана отнеслась безразлично. Спросила только, чьи там кочевья, и, выяснив, что Барсумбека и Куламая, лишь брезгливо скривила губы.

— Ах, эти! Можешь раздавить этих тараканов, большего они не достойны!

Приняв к сведению ее отношение к своим сородичам, я добавил, что для этого мне потребуется помощь ее конницы.

Это предложение она уже встретила в штыки.

— Нет! Об этом не может быть и речи! Ты уведешь войско, а кто будет защищать столицу и хана⁈

Вот тогда-то я первый раз столкнулся с проницательностью и дальновидностью Тугая.

Нагнувшись к уху регентши, он что-то нашептал ей, а затем уже вслух произнес:

— Русский консул говорит дело. Не стоит ждать, когда стая волков соберется и нападет на стадо, лучше сесть на коня, выехать в степь и перебить хищников поодиночке.

После этого выступления Боракчин изменила свое мнение и дала добро на выступление Тугая вместе с моим войском. Вот только что-то мне подсказывает, что на нее повлиял не красочный оборот его речи, а тот тихий шепот на ухо, что я не услышал.

Какие аргументы привел он тогда, мне хотелось бы знать, но нет, так нет! Главное, я получил в свое распоряжение восемь с половиной тысяч степной конницы. Хотя в свое распоряжение — это сильно сказано! Тугай не подчиняется мне ни в каком виде. Он полностью самостоятельный и выполняет лишь те мои приказы, на которые уже дал предварительное согласие.

Это, конечно, серьезный минус, но мне не привыкать! Я уже имел дело и с Великими князьями, и с германскими герцогами, как-нибудь справлюсь и с монгольским нойоном. Тем более что Тугай мужик толковый!

В этом я убедился во второй раз на совете сразу же после выхода в поход. Он сам приехал в наш лагерь, и, поскольку мы шли налегке, без обоза, шатров и палаток, то принимал я его по-простому, прямо у костра.

В желтоватом свете пламени я показал ему составленную по описаниям разведчиков карту, и у него аж глаза загорелись. Надо сказать, я не заметил за ним ничего подобного, ни когда Боракчин дарила ему первоклассного арабского жеребца, ни когда он получал из ее рук золотые динары и дамасскую саблю.

Хоть он вел себя очень сдержанно, не хвалил, не выражал восторгов, не просил себе такую же карту. Провести меня ему не удалось. Я увидел то, что он так хотел скрыть — карта монгола зацепила. То, что можно зашифровать в символах и передать на бумаге будущий театр военных действий, явилось для него важным открытием. Такой подход еще раз показал мне, что я имею дело с не просто хорошим воином, а со стратегом, для которого умение на расстоянии увидеть и выбрать место будущего боя куда важнее красивого оружия или породистого жеребца.

Объяснив некоторые значки и символы, я показал ему на карте место, где стояла орда наших противников, и высказал опасение, что они могут выскользнуть из-под удара.

— Подойти незаметно не удастся, а в скорости движения они нам не уступят. — С сожалением произнес я. — Ежели захотят уйти, то уйдут, и мы не сможем им помешать!

У меня была мысль, как можно навязать бой Барсумбеку, но для ее реализации мне было необходимо согласие Тугая. Я ему не командир, он мне не подчиненный. Прямо приказать ему нельзя. Предложить, как вариант?.. А что, если он откажется, посчитает, что я ему навязываю свое мнение, тогда его будет уже не сдвинуть. Зная капризный монгольский нрав, я предпочел, как ни курьезно это звучит, чтобы Тугай сам предложил мне мой вариант. Поэтому, намекнув, я взял паузу, надеясь на сообразительность и полководческий талант Тугая.

Тот с ответом не торопился. Посидев в тишине, он вскинул на меня свои узкие как щели глаза.

— Если хочешь, чтобы кролик напал на лису, заставь его поверить в то, что он волк!

В глазах монгола заплясали бесовские искры, и я улыбнулся ему в ответ.

— Хорошо сказано, осталось только претворить эту мудрость в жизнь!

Часть 2

Глава 8

Конец февраля 1266 года

Северо-западный склон холма у самого подножия заканчивается степной балкой. Заросшая густым ивняком, она словно выстроенный природой забор перекрывает свободный подъем на холм. Прямо перед ней тянется открытая степь, вспученная такими же, как близнецы, холмами, а где-то за ними скрывается река Дон и стоянка большой орды нойона Барсумбека.

Я стою на склоне холма и смотрю, как чуть ниже канониры готовят позицию для двух артиллерийских батарей. Срывая часть грунта, они выравнивают площадку для каждой из шести пушек и насыпают перед ними небольшой защитный вал. Слева и справа от батарей выстраиваются громобои. Они встают в две линии по две роты с каждой стороны.

С удовлетворением отмечаю, как дотошно командиры батарей отмеряют расстояния между орудиями и как четко выстраиваются в две шеренги громобои. Ротные придирчивым глазом проходятся вдоль строя, следя за соблюдением дистанции.

Я словно бы иду вместе с ними и повторяю про себя:

«Шесть пушек в центре с расстоянием между орудиями по пятнадцать шагов. От батареи до начала шеренг громобоев еще пятнадцать шагов, затем по полтора шага между стрелками. Итого, весь фронт четыреста двадцать шагов».

Такие расстояния между орудиями оптимальны для разлета картечи при стрельбе из легких пушек. Дабы каждый отдельный выстрел в залпе сливался в один общий смертоносный поток, не перекрывающий друг друга и не оставляющий мертвых зон. Естественно, я ничего не просчитывал математически, я все-таки историк, а не математик! Расстановка орудий разных калибров, как и громобоев, вымерена на стрельбищах, так сказать, опытным путем. Четкие указания по каждому случаю записаны в полевой устав, который любой солдат и офицер обязан знать назубок.

Оставив артиллерию, мой взгляд скользит ниже по склону. Там, на другой стороне балки, готовят позицию конные стрелки. Правда, в настоящий момент они уже не конные, а просто пешие арбалетчики. Я приказал спешить всю конницу и расставить ее на наружном склоне балки.

Такую позицию разведчики Стылого искали долго. Простой расчет говорил, что две тысячи стрелков, построенные в три шеренги, с расстоянием между стрелками в полтора шага, займут фронт примерно тысячу шагов. Поэтому разведка замеряла каждый холм в этом районе в поисках подходящего. Таковых оказалось немного, если уж совсем честно, то один, и выбирать не приходиться. Ведь требования были весьма жесткие. Нужен был холм с балкой длиною около тысячи шагов и обязательно у подножия северо-западного склона.

Почему северо-западного⁈ Да потому что именно с этого направления ожидалась атака степной конницы.

Согласно плану, разработанному совместно с Тугаем, он с пятью тысячами своих всадников, шумно и не таясь, выдвинулся вперед, сосредотачивая на себе все внимание Барсумбека и Куламая. Я же со своими полками максимально скрытно тронулся вслед за ним, постепенно меняя траекторию и выходя юго-восточнее лагеря противника.

По нашим данным, совместная таманская и донская орда насчитывала около двадцати тысяч, так что немногочисленное войско Тугая не должно было их напугать. Скорее, наоборот, я рассчитывал спровоцировать у обоих степных князей желание наказать обнаглевшего выскочку. Говоря словами монгольского нойона, мы подсовывали кролику повод подумать, что он волк.

По последним донесениям от Тугая, пока все идет, как задумано, и противник выдвинулся ему навстречу. Дальше Тугай должен довести дело до столкновения и тут же обратиться в бегство, выводя преследующее его войско прямо на наши позиции. В последний момент его всадники должны будут разделиться и уйти на фланги, а разогнавшийся противник угодить под наш губительный огонь.

Отсюда и второе требование к искомой позиции! Длина балки должна была быть не меньше тысячи шагов, чтобы вместить строй наших стрелков, но и не сильно длиннее, дабы расходящиеся отряды Тугая успели ее обойти и не дали преследователям шанса прижать себя к непроходимому для конницы оврагу.

Спросите, зачем я вообще завязался на эту балку? Поставили бы, как не раз уже было, стрелков на склоне холма и встретили бы несущуюся орду встречным огнем. Да, так можно было бы поступить, если бы не одно «но». Ранее я так действовал против противника, желающего атаковать и осмысленно идущего на укрепленные позиции. В нынешнем же случае все несколько иначе.

Барсумбек и Куламай не жаждут сражения. В споре за престол улуса Джучи они готовы примкнуть к более сильному, коим считают Берке, и ни в коем случае не желают вступать в бой в одиночку. Увидев наши позиции на холме, они попросту развернут коней, и лови их потом по степи. А это дело тухлое, тут я ни на минуту не забываю, что имею дело хоть и не с полностью монгольской, но все равно с хорошо организованной и мобильной конницей. Поэтому для полноценной засады необходимо было спрятать шеренги моих стрелков и артиллерийские батареи.

Как это сделать в степи, где на десятки верст все открыто: нет ни лесов, ни рощ и вообще ни единого деревца. И тут я вспомнил про степные балки. Степная балка — это сухое русло, считай, гигантский овраг с пологими заросшими кустарником склонами. А это…

«Готовая траншея, что спрячет моих арбалетчиков, а деревья в теории замаскируют артиллерию!» — Решил я тогда и отправил разведку искать подходящее место.

Место, хвала Всевышнему, нашлось, и вот сейчас я смотрю, как мои бойцы рубят кустарник на обоих склонах балки и втыкают его так, чтобы прикрыть позиции наших батарей и шеренги громобоев. Не могу сказать, что получается идеально, но мне и не надо, чтобы человек, в упор рассматривающий засаду, ничего не заметил. Мне надо, чтобы несущаяся галопом конная лава не опознала наши боевые порядки с расстояния в пятьсот-триста шагов. А это несколько иное!

Сейчас, когда весь кустарник вырублен и приспособлен для маскировки орудий и громобоев, мне хорошо видны три шеренги арбалетчиков, выстроенные на дне балки. Они ждут лишь сигнала, чтобы подняться наверх, а по пологим невысоким склонам степного оврага это займет не больше пяти секунд.

На вид все готово, и я жду докладов полковников. Первым, запыхавшись прибежал Бо’ян Руди.

— Господин консул, Тверской конный полк на позиции и готов к отражению атаки! — Выдохнув, булгарин вытянулся во фрунт.

После недавней взбучки ему надо зарабатывать очки, и я вижу, как он старается. Всякое старание должно быть отмечено, и я, не скупясь, следую своему правилу.

— Молодец, полковник! Первым справился!

Следом подходят и остальные полковники.

— Новгород-Северский полк конных стрелков готов! — Докладывает полковник Иван Заноза из корпуса Хансена.

— Первый степной полк готов! — Четко впечатывает каждое слово Михай Сволый из корпуса Рябого.

— Ревельский полк готов! — Не отстает полковник Роман Голова из корпуса Ерша.

За ними подходят полковники от артиллерии и громобои.

— Батареи готовы к стрельбе! — Гаркает Семен Греча, и ему тут же вторит Ефим Рогожа.

— Сводный полк громобоев на позиции…!

Двоих последних я хорошо помню еще с западного похода. Оба совсем недавно получили звание полковников, и, можно сказать, это у них первое серьезное дело в новом звании.

Получив доклады от всех подразделений, поворачиваюсь к Калиде, и тот понимает мой невысказанный вопрос.

— Стылый на месте, только что гонец от него был!

Спецбригада Еремея Стылого — единственный отряд, оставшийся в конном строю. Он, вместе с двумя тысячами ордынцев, стоит сейчас на другой стороне холма в ожидании приказа к атаке. Две сотни Стылого пригодились бы мне и здесь. Для засадного полка вполне хватило бы и ордынцев, но оставлять степняков у себя в тылу без присмотра как-то мне боязно. Как говорится, гусь свинье не товарищ! Какими бы мы не были ситуативными союзниками сейчас, я понимаю, что это ненадолго и потому никакого доверия к ним не испытываю.

Еще раз провожу взглядом по шеренгам стрелков, по замершим канонирам и готовым к выстрелу артиллерийским стволам.

«Ну что ж, — произношу про себя с полной уверенностью, — мы русские, с нами Бог!»

* * *

Нахлестывая коня, по степи несется всадник. Это дозорный, и даже отсюда видно, что он торопится изо всех сил. Одно только это уже доводит до пика нервное возбуждение. Так всегда перед боем, сколько бы их не было в жизни. Когда загрохочут пушки, загремит железо, оно уйдет. Его сменит бесконтрольная, идущая из первобытных глубин готовность сражаться, умирать и убивать других!

Всадник обогнул балку и наметом пустил коня вверх по склону. Еще секунда, и, уже спрыгнув с седла, он докладывает.

— Идут, господин консул! — Он махнул рукой в ту сторону, откуда только что примчался. — Тугаевцы удирают со всех ног, а другие ордынцы висят у них на хвосте!

Отпускаю гонца и впиваюсь взглядом в горизонт. Буквально мгновение, и я уже различаю крохотные фигурки в плывущем мареве. Еще немного, и воздух вокруг пропитывается топотом копыт. Дрожь земли чувствуется даже через подошву сапог.

«Еще бы, — хмыкаю про себя, — ведь нам навстречу сейчас несется не меньше двадцати пяти тысяч лошадей! Сто тысяч копыт стучат по земле!»

Пара минут напряженного ожидания, и передняя линия конницы проходит первую марку в тысячу шагов. Даю отмашку и на сигнальную мачту взлетает треугольный флаг — всем приготовиться!

Всматриваюсь в приближающуюся кавалерию и вижу, как идущие компактной лавой всадники Тугая начинают растягивать фронт. Вот они прибавляют в скорости и все больше и больше вытягиваются в линию.

Отметка в пятьсот шагов остается позади, и контур скачущей лавы Тугая уже напоминает не линию, а штангу с двумя мощными блинами по краям и тонким грифом посредине.

Только все эти перемещения видны лишь мне с вершины холма, а преследователи как видели, так и видят перед собой все ту же линию убегающего врага. Потому что маневр смещения к флангам проводят лишь всадники передних рядов, а задняя линия сохраняет свое прежнее движение и закрывает собой перегруппировку своих товарищей.

Конница приближается, и я нервно сжимаю кулаки, мне надо, чтобы как минимум к двумстам шагам всадники Тугая ушли с линии огня.

Марка в триста пятьдесят шагов! Тонкая линия Тугаевской конницы окончательно разрывается посередине, и теперь две ее половины в открытую устремляются к флангам. Преследователи по инерции еще хранят прежний строй, а свободное пространство между уходящими во фланги всадниками Тугая все увеличивается.

Отметка в триста шагов! Разрыв между «блинами штанги» приближается к желаемому.

Дистанция двести пятьдесят шагов! Дольше ждать я не могу и едва слышно шевелю губами:

— Кто не спрятался, я не виноват!

В тот же миг даю отмашку: «Огонь!» На мачту взлетает еще один треугольник, и по всей линии гремит команда.

— Батарея огонь! Огонь! Огонь!

Грохот орудий закладывает уши, и вонючий пороховой дым застилает видимость ватными клубами. Почти одновременно с пушками слышен залп первой шеренги громобоев, но рядом с оглушающим громом орудий это больше похоже на злое шипение разъяренного кота.

Центр конной лавы буквально сносит огненным шквалом. Под дикое ржание лошади валятся на землю, подминая под себя всадников, а идущая следом конница врезаются в эту свалку, устраивая настоящий кровавый хаос.

В тот же миг в эту какофонию ужаса врезается залп второй шеренги, и под грохот выстрелов побоище вновь затягивается пеленой вонючего тумана. Все это длится буквально несколько мгновений, и не попавшие под обстрел фланговые части ордынской лавы все еще несутся вперед. Дистанция до балки уже меньше ста пятидесяти шагов, но второй залп громобоев — это сигнал для выхода на сцену арбалетчиков.

Первая шеренга стрелков поднимается из укрытия, и рой арбалетных болтов накрывает всю линию атаки. Конная лава продолжает нестись вперед, несмотря на потери, но ее уже встречает залп второй линии арбалетчиков. Степные батыры летят с коней, валятся в траву злые монгольские жеребцы, и инерция огромной массы конницы на глазах начинает снижаться.

Залп третьей шеренги следует в почти остановившуюся атаку. До первых всадников буквально шагов тридцать и с такой дистанции каждый болт уносит чью-то жизнь.

Отстрелявшиеся арбалетчики, не перезаряжая свои смертоносные машины, сбегают обратно вниз балки и поднимаются на нашу сторону. Вражеская конница ошалело топчется перед оврагом в каком-то безумном ступоре.

Возможно, если сейчас позволить монголам несколько минут покоя, они придут в себя и, пользуясь своим подавляющим численным превосходством, даже смогут повернуть исход битвы в свою сторону, но я им такой форы не даю.

Труба издает надрывный вой, и на сигнальную мачту взлетает красный квадратный флаг: «Атака кавалерии!» Этого сигнала уже заждалась стоящая в резерве конница, и труба еще не замолкла, а холм уже вздрогнул от синхронного топота тысяч лошадиных копыт.

Вылетая с обратной стороны холма и набирая ход на движении вниз по склону, пошла в атаку бригада Стылого. Следом за ней, сразу рассыпаясь лавой идут две тысячи степных батыров Тугая. Они обходят край балки и атакуют остановившуюся орду с фланга, буквально сминая ее левый край и обращая его в бегство.

С другого фланга уже развернул свою конницу сам Тугай. Его всадники тоже успели разогнаться, и их удар в стоящего на месте противника похож на вход раскаленного ножа в масло.

Теперь вся орда Барсумбека и Куламая попала в клещи, и панический ужас сломил их волю к сопротивлению. Фланги уже повально бегут, но основная масса еще топчется на месте.

Я вижу бунчуки обоих нойонов в самом центре этой топчущейся массы конницы.

«Хорошо было бы взять их живыми!» — Мелькает у меня в голове, и я быстро окидываю взглядом склон холма.

Отстрелявшиеся стрелки уже все на нашей стороне балки и ждут, когда их товарищи подгонят им спрятанных на другой стороне холма лошадей. Некоторые уже в седле, и среди них я выцепляю Бо’яна Руди. Рядом с булгарином верхами еще около полусотни бойцов.

Подзываю его и показываю рукой на бунчуки нойонов.

— Достань мне их живыми!

Тот лишь радостно оскалился в ответ.

— Сделаем, господин консул! — Выкрикнув, он махнул своим: «За мной» — и, не дожидаясь их, сходу бросил коня в намет.

* * *

Все поле, насколько хватает глаз, завалено трупами коней и людей. Все уже кончено, и воины Тугая ходят среди павших, собирая добычу. Иногда то тут, то там сверкнет сабля, совершая удар милосердия. Монголы добивают раненых воинов и животных. Лечить и спасать их некому, а бросить без помощи только затянуть их мучения.

По договору с Тугаем, вся добыча с убитых бойцов и лошадей противника достается ему. Оружие, одежда степняков, сбруя, седла и прочее — все это сейчас снимают с трупов его батыры. Мои люди в этом не участвуют, и не потому, что я такой щедрый. Все, что монголы собирают сейчас, даже испачканная кровью одежда, в этом мире стоит денег!

Здесь нет мусора в понимании человека двадцать первого века. Нет пластика, нет понятия израсходованной бумаги, даже если лист исписан со всех сторон, его еще можно использовать на растопку или на поделку для детей. Любое изделие из стекла не выбрасывается никогда, и даже разбитому находят применение. Про одежду и говорить не приходится — даже самая ветхая и грязная, она все равно для кого-то имеет ценность.

Я не разбрасываюсь деньгами, а отдаю добычу Тугаю, потому что такова плата за участие в битве его батыров. Можно было бы и упереться, потребовать справедливого дележа. Думаю, Тугай согласился бы, но я решил иначе. Иногда, выгоднее быть щедрым! Выигранный бой, еще не выигранная война! Впереди нас ждет куда более сильный противник, и мне хотелось бы, чтобы у наших союзников было больше стимулов. Сегодня они увидели силу нашего оружия — это хорошо! Легкая и жирная добыча, еще лучше! Пусть степные батыры настраиваются на лучшее и видят впереди только лакомый кусок, а не кровавую схватку.

Пленных много, около пяти тысяч, не меньше, и преследование еще продолжается. Всех, кого взяли здесь, на поле боя, согнали в пять примерно равных групп. Сейчас они сидят прямо на земле и со страхом косятся на своих охранников. Они свои традиции знают, когда полона слишком много и держать его становится опасно, его просто режут, как баранов.

Сейчас я иду мимо одной из таких групп. Пленные сидят на корточках и смотрят на меня с затаенным страхом и любопытством. Среди них много легко раненых, и они, помогая друг другу, заматывают свои раны, чем придется. Никто из них не связан, попросту нет столько веревок. Веревка — тоже ценность. И монгол может использовать свой аркан, только чтобы повязать свой полон. А этот чей⁈ Пока неизвестно, и потому никто свою веревку не даст.

Подъехавший Тугай спрыгнул с седла и двинулся со мной рядом.

— Что будем с ними делать? — Его безжалостный взгляд прошелся по густым рядам пленников. — Их слишком много! Чтобы их охранять понадобится половина моих людей.

Нойон смотрит в самый корень проблемы. Я тоже думаю сейчас именно об этом.

«Нам надо двигаться на Дербент, а с такой обузой мы далеко не уйдем. Их ведь еще и кормить надо!»

Останавливаю свой взгляд на одном из пленных и спрашиваю его на монгольском:

— Ты за что сражался на этом поле?

Тот испуганно сжимается.

— Я не понимаю! — Начинает он лопотать на северо-кипчакском. — Я ничего плохого не сделал. Господин Барсумбек сказал, надо воевать за хана Берке! Иначе он прогневается, придет с войском, сожжёт кочевья, порежет скот, а семью продаст в рабство. Я пошел! Как я мог не пойти⁈

Перехожу на кипчакский и задаю еще один вопрос:

— А ежели господин Барсумбек снова прикажет тебе сесть в седло и воевать за нового хана Туда-Мунке, пойдешь⁈

Пленный обрадованно затараторил в ответ.

— Да, да! Пойду! Конечно пойду! Я видел сегодня войско Туда-Мунке! Он сильный и справедливый хан!

«Вот и ответ на твой вопрос, Тугай!» — Мысленно отвечаю своему ордынскому союзнику и поднимаю на него взгляд.

Тугай, явно, ничего не понял из моего разговора и продолжает вопросительно смотреть на меня.

В этот момент с другого бока слышу шепот Калиды.

— Смотри, вон булгарин возвращается и, кажется, с добычей!

Поворачиваюсь в ту сторону, куда показывает Калида и вижу скачущего во весь опор Бо’яна Руди. С ним десятка три его стрелков и две лошади с перекинутыми поперек телами.

Через пару минут он осаживает коня перед выставленными алебардами охраны. Я машу им: «Пропустите!» — и слетевший с седла булгарин радостно подскакивает ко мне.

— Взял я их, господин консул! Взял супостатов, обоих!

Его бойцы уже стаскивают связанные тела с лошадей и бросают передо мной. Тугай подходит к пленникам первым. Схватив одного из них за волосы, он вскидывает его голову и кричит прямо в выпученные от страха глаза.

— Ну что, шакал, добегался⁈ Ты, ничтожный червь, поднял оружие против хана Туда-Мунке и достоин лишь одного — мучительной смерти!

Тугай выхватил нож и занес его над судорожно дергающимся кадыком. Еще мгновение, и монгол с удовольствием перережет натянутое горло, но я останавливаю его.

— Подожди, благородный Тугай, не торопись! Возможно, человек ошибся.

Нойон бросил на меня непонимающий взгляд, и даже в закатившихся глазах Барсумбека застыло удивление.

Подойдя ближе, я впиваюсь взглядом в побелевшее лицо пленника. Он все еще стоит на коленях с задранной головой, и лезвие ножа касается его горла.

— Ведь ты же ошибся, Барсумбек! Ты хотел воевать за великого хана Туда-Мунке, а по ошибке принял нас за войско Берке. Ведь так⁈

Мне нужны эти два степных князя, а еще нужнее их люди. Чтобы из сковывающей мое войско обузы они превратились в усиливающих меня союзников. Для такой метаморфозы и нужны мне эти князья. Их слово будет куда доходчивей. И как сказал мне только что пленный кипчак, все с радостью встанут на нашу сторону, если это сделают их местные владыки.

Поэтому я даю степному князьку шанс избежать смерти. Ведь если монгол изменил своему хану, то прощения ему быть не может, а наказание — только смерть, а вот, ежели он ошибся или того лучше был обманут, то тогда совсем другое дело.

Барсумбека, наверное, сильно помяли, когда брали в плен, потому что он тупит и лишь молча пялится на меня обезумевшими глазами. Наклонившись, вколачиваю ему прямо в мозг каждое слово.

— Ты хочешь биться за Великого хана Туда-Мунке⁈

Так оно получилось доходчивей, и Барсумбек яростно закивал головой.

— Да, да, да! Я готов умереть за хана Туда-Мунке!

Перевожу ледяной взгляд на второго пленника, и этого уже достаточно. С отчаянной надеждой в глазах Куламай вторит своему товарищу.

— Да! Я — верный слуга Великого хана Туда-Мунке!

Часть 2

Глава 9

Середина июня 1266 года

Смотрю на другую сторону реки Уллучай и вижу курсирующие вдоль берега ордынские разъезды. Сам вражеский лагерь раскинулся в трех верстах от берега, но там постоянно начеку и готовы в любой момент отреагировать на нашу попытку переправиться. Как, собственно, и мы на их!

Наш лагерь стоит ближе к реке, всего в версте от берега, но это уже не полевое укрепление с боевыми фургонами, а настоящая земляная крепость. Времени окопаться у нас тут было достаточно. В этой крепости расквартирована все четыре пехотных полка и вся артиллерия с баллистами, а конные стрелки стоят открытым лагерем на две версты севернее. Там же устроились и союзные ордынцы, огромная стоянка двух туменов степной конницы растянулась на три версты к северо-востоку от лагеря моей конницы.

Мы торчим здесь уже больше месяца. Передовые дозоры Тугая и Стылого вышли к реке одновременно с разъездами Ногая. Ногайцы попытались было переправиться, но их крепко шуганули, и они запросили поддержки.

Подошедший тумен Менгу-Тимура храбро рванул в атаку, но, напоровшись на нашу артиллерию, предпочел откатиться на свою сторону. Его бросились преследовать батыры Тугая, но при переправе потеряли скорость и строй, а на выходе их встретила подготовленная контратака. После короткой стычки тугаевцы с потерями отошли на свой берег.

С тех пор мы так и стоим друг напротив друга. За прошедший месяц каждая из сторон предпринимала попытки перейти реку, но, прямо скажу, без особого энтузиазма. Никому не хотелось больших потерь, поэтому все они закончились ничем. Как наши, так и ихние!

Эта ситуация поставила меня в тупик. Моя армия заточена сражаться с атакующей конницей, на худой конец с пехотой, но все равно атакующей. Штурмовать превосходящие силы противника, да еще в невыгодных условиях с пересечением водной преграды, никак в мои планы не входило.

Такой маневр попахивал безрассудством и грозил обернуться катастрофой. Река неглубокая, но каменистая и с быстрым течением. Пехота и конница способны перейти ее вброд, но чтобы закрепиться на том берегу, надо еще переправить баллисты, пушки и боевые фургоны. А вот это очень и очень проблематично. Особенно когда на другом берегу тебя ждут отборные монгольские сотни.

В общем, после нескольких бесплодных атак с обеих сторон наступило затишье. Мы, как и противник, взяли паузу, чтобы подумать, что делать дальше. Я знаю, что там, на той стороне, сосредоточены огромные силы. Только у Ногая — три тумена, у Менгу-Тимура — тумен, и сверх того наберется еще тысяч на десять разномастных отрядов из числа верных Берке нойонов, успевших подойти до того, как началось противостояние.

Против этой пятидесятитысячной армады конницы у меня есть четыре полка пехоты. По последнему докладу — это одиннадцать тысяч девятьсот восемьдесят пять бойцов. Четыре полка конных стрелков общей численностью тысяча четыреста двадцать сабель. Пятьдесят одна годная к бою баллиста, девятнадцать пусковых ракетных лафетов и двенадцать полевых пушек.

К этому можно приплюсовать тумен Тугая и сборную солянку из отрядов Барсумбека, Куламая и еще пяти нойонов, присоединившихся к нам после звонкой победы на Дону. Последних наберётся тысяч четырнадцать-пятнадцать, так что против ихних пятидесяти мы можем противопоставить максимум тридцать восемь, из которых треть не внушает мне ни малейшего доверия. Они здесь так, для создания численности, не больше!

Ситуация была бы совсем аховой, если бы неделю назад с той стороны не пришла новость, что Берке всё-таки умер. Если бы это случилось месяц назад, я бы обрадовался, а теперь я не знал, радоваться или плакать. Смерть хана могла сыграть как в плюс, так и в минус. Болезнь Берке однозначно сковывало его армию. Ни Ногай, ни Менгу-Тимур не могли возглавить войско, пока был жив Берке.

Теперь он умер и тем самым развязал им руки. Вопрос оставался лишь в одном, признает ли Ногай власть Менгу-Тимура или попробует сам стать полновластным правителем. Первый вариант был для нас крайне невыгоден, а вот второй… За второй я бы помолился и даже приплатил бы изрядно, но прошла неделя, а из лагеря противника не слышно бузы и каких-то разборок.

Значит, как это ни печально, приходится принимать реальность такой, какая она есть. Ногай присягнул на верность Менгу-Тимуру или, по крайней мере, решил поддержать его в притязаниях на трон.

Радостная поначалу новость обернулась полной неопределенностью в плане дальнейшего ожидания, а ожидание без четко видимой цели плохо влияет на моральный дух армии. К тому же месячная стоянка и так уже становится в тягость.

Такие большие массы конницы не могут стоять на месте. Бесчисленные табуны вытаптывают и, мягко говоря, засирают окрестные поля, выедают луга и деревья. Корм приходится завозить с других мест, и чем дольше стоишь, тем все длиннее и длиннее становится плечо снабжения.

Я уж не говорю про людей, их тоже надо кормить, а еще скученность и антисанитария приводят к болезням и эпидемиям. Поэтому я с первых же дней отделил ордынцев от своих. Близилось лето, жара и все, что этому сопутствует при большом скоплении людей: вонь, гниль, зараза и болезни! Степняки — они к таким условиям привычны, и их организм более устойчив, — а вот русскому человеку жара противопоказана. Какая-нибудь мошка кусает монгола и ему хоть бы хны, а наш после этого валится с лихорадкой.

По этой же причине у меня в крепости жесточайшие меры по предупреждению заразных болезней и, не дай бог, эпидемии. Все меры гигиены — это само-собой, но в дополнение к этому строжайший карантин за пределами крепости при наличии малейших симптомов. Госпиталь тоже вынесли за стены и разместили в ближайшем селе.

В целом, пока показатели неплохие. За те неполные восемь месяцев, что мы в походе, потери больными, ранеными и погибшими за весь срок составили одну тысячу триста сорок два человека. Для нынешних мрачных времен это просто ничто!

В этом, конечно, есть огромная заслуга Иргиль. Она, как и прежде, вызывает к себе всеобщую ненависть, но только ее беспримерный подвиг, по-другому и не скажешь, спасает нашу армию от дизентерии, холеры и прочих сомнительных удовольствий.

Подумав об Игиль, бросаю на нее благодарный взгляд. Она стоит рядом и смотрит на меня с какой-то, я бы сказал, материнской заботой.

Когда твоя женщина смотрит на тебя не как на мужчину, а как на ребенка — это раздражает. Из-за этой вынужденной стоянки и полной неопределенности я стал более несдержанным. То, что недавно я бы воспринял с иронией, сейчас вызывает у меня неприятие.

— Не смотри на меня так, — не выдерживаю я, наконец, — ты мне все-таки любовница, а не мать!

С ее лица тут же пропадает забота, и губы трогает насмешливая улыбка.

— Старовата я для полюбовницы-то, может помоложе себе найдешь⁈

«Обиделась! — Мысленно крою самого себя. — Ведь знал же, что обидится на любовницу! Знал, а все равно ляпнул!»

С Иргиль я всегда стараюсь быть помягче, вот и сейчас, брякнув бестактность, тут же пытаюсь ее исправить.

— Прости, милая! — Стараюсь ее успокоить, но говорю совершенно искренне. — Ты у меня единственная! Есть, была и будешь! Никакая молодуха мизинца твоего не стоит!

Иргиль уже завелась и слышит лишь то, что хочет услышать.

— Единственная⁈ — Ее лицо тронула злая гримаска. — А Евдокия, стало быть, мне во сне приснилась!

«Ну, началось! — С безнадегой протянул я про себя. — Сейчас она мне припомнит все, что было и не было!»

Иргиль в жены мои не метит! Не пойдет, даже если вдруг позову. Но, видимо, так уж устроены женщины: припомнить мне соперницу доставляет ей какое-то душевное наслаждение.

В этот раз она почему-то не стала вспоминать все мои прегрешения и нанесенные обиды. Наоборот, налет злого сарказма исчез с ее лица, и вернулось то озабоченно-тревожное выражение, из-за которого все началось.

— Послушай, я же вижу, тебя что-то гнетет! — В голосе Иргиль вновь появились тревожные грудные нотки. — Расскажи мне, может быть, я смогу помочь.

Иргиль хоть и настоящая ведьма, но далеко не всесильна. Разогнать армию врага своими чарами она не сможет. Такое за пределами ее возможностей! Я это прекрасно знаю и отвечаю ей мягкой улыбкой.

— Ты и так делаешь для меня слишком много! За что я тебе безмерно благодарен и…

Прикоснувшись к моим губам, пальчик Иргиль обрывает меня на полуслове.

— Я не об этом! Я все вижу и все понимаю! Мы в ситуации, когда время играет против тебя, но я также чувствую, что у тебя и на этот случай есть план, только ты не знаешь, как его исполнить. Расскажи мне, и, может быть, я смогу помочь!

Она с такой страстью повторила свои слова, что я не решаюсь во второй раз отделаться ничего не значащими словами.

— Хорошо! — Сняв улыбку с лица, я плотно сжимаю губы. — Я поделюсь с тобой своей кручиной, только, вряд ли, ты сможешь что-то изменить.

Она не стала мне возражать, просто промолчала, давая возможность продолжить.

— Видишь ли, я очень надеялся, что после смерти Берке Ногай не захочет подчиняться Менгу-Тимуру и попытается либо его убить, либо выйти со мной на тайные переговоры. К сожалению, пока ничего из этого не произошло. Может быть, еще будет, ведь со дня смерти Берке прошла всего неделя, но я чувствую, что без толчка извне Ногай не решится на мятеж. Наверное, я бы мог его уговорить… Нет, даже не так! Я бы точно его убедил не держаться за Менгу-Тимура, но для этого нужна встреча с ним без сторонних лиц. Только я и он!

Высказавшись, я остановился, а Иргиль внимательно посмотрела на меня своими бездонными зелеными глазами. Несколько мгновений она безмолвно копалась взглядом в глубинах моей души, а потом заговорила так, будто вспомнила о чем-то постороннем, не имеющим отношения к делу.

— У Ногая есть молодая жена Барсина. Говорят, он до сих пор от нее без ума, и эта Барсина сейчас в его лагере.

— Откуда ты знаешь? — Начал было я, но тут же осекся. Если ведьма что-то говорит. Значит, знает наверняка.

Иргиль лишь улыбнулась и продолжила:

— Как-то, когда я еще жила в Золотом Сарае, в ханском дворце случился большой переполох. Роды у молодой жены Ногая пошли очень плохо, открылось кровотечение, и она умирала в муках. Ногай собрал у себя всех лекарей, что были на тот момент в столице и пообещал казнить всех до единого, если они не спасут его любимую жену. Среди прочих в числе заложников оказался и китайский массажист Боракчин-хатун. Он умудрился послать весточку своей госпоже, умоляя спасти его от неминуемой смерти, поскольку ему, как и всем остальным лекарям, уже было ясно — девушка умрет.

Боракчин оказалась в замешательстве. Терять своего китайского массажиста ей было жалко, но и вступать в конфликт с Ногаем, когда тот в таких раздраенных чувствах, ей тоже не хотелось. Ногай, полновластный владетель Тамани, — у него под рукой не меньше тумена преданных воинов; он может быть полезен как друг и опасен как враг, — посчитала Боракчин. Тогда она еще рассчитывала переманить его на свою сторону.

В общем, не решившись силой вытащить своего китайца, она отправила меня в дом Ногая посмотреть, что можно сделать. Я пошла! Да, девушка была уже на пороге смерти. Роды прошли плохо, ребенка развернуло поперек, и он не мог выйти самостоятельно. Лекари решились сделать матери надрез на животе и вытащить плод. Ребенка они достали, но эти коновалы орудовали так, что кровь из бедной девушки хлестала рекой. В общем, когда я пришла бедолаги лекари жались по углам с бледными, как смерть, лицами, а роженица лежала на залитых кровью простынях и умирала.

Я терпеливо слушаю, зная, что Иргиль никогда ничего не говорит зря. Если уж она начала так издалека, значит, видит в этом какой-то смысл. Пока никакого практического смысла в ее истории, мне не видно, но ведь она еще и не закончила.

Уловив мое настроение, Иргиль иронично усмехнулась.

— Не буду утомлять тебя подробностями, что и как я делала, скажу только, девушку я спасла. Неделю просидела у ее постели, но вытащила-таки ее из лап костлявой.

Тут она подняла на меня многозначительный взгляд, и я понял, что мы подошли к кульминации — к тому моменту, ради которого она все это мне и рассказывала!

— Когда стало ясно, что Барсина выживет, Ногай пришел в палату роженицы и сказал мне: «Ты спасла мою жену, и я хочу тебя наградить. Проси, что хочешь, все для тебя сделаю!» Я ответила ему, что мне ничего не надо: за все дела мои меня и вознаградит, и накажет только Бог. Ногай осерчал, ибо отказов правители не любят, но сдержал себя. Долго буравил меня взглядом, а потом вдруг рассмеялся: «Ладно! Не хочешь ни злата, ни серебра — дело твое, но я все равно твой должник. А Ногай всегда платит по своим счетам! Будет что нужно — проси! Когда бы ты ни пришла, покуда я жив, любую просьбу твою исполню!»

Иметь в должниках самого Ногая, конечно, хорошо, но как это связать с сегодняшними проблемами мне пока не ясно. В моей голове завертелись всевозможные варианты, но Иргиль не стала дожидаться, когда я додумаюсь.

— Я могу пойти в лагерь Ногая. — Произнесла она, глядя мне прямо в глаза, — Он помнит о своей клятве, и я попрошу его встретиться с тобой.

— Нет! — Сходу отвергаю ее предложение. — Об этом не может быть и речи!

Иргиль не спорит со мной, просто смотрит на меня и ждет, когда эмоции уступят место разуму. Ее маленькая ладошка легла на мою руку.

— Поверь, я ничем не рискую! Ногай меня не тронет! Захочет встретиться с тобой или нет — этого не знаю, но меня не тронет!

* * *

В верстах десяти выше по течению река Уллучай совсем мельчает. Ее можно переехать вброд, не замочив конских лодыжек.

Так мне говорили знающие люди, и сейчас я сам это вижу. Кобыла осторожно ступает по каменистому дну, а бегущий поток бурлит чуть выше ее копыт.

Выехав на противоположный берег, спрыгиваю с седла и сажусь на большой валун. Моего визави еще нет, но ничего, я готов подождать.

Иргиль все-таки удалось уговорить меня, и, скрипя сердцем, я ее отпустил. Ее не было три дня, и все эти три дня я не мог ни есть, ни спать! День и ночь меня грызло ощущение беды, и я клял себя за то, что послушался ее.

Вчера она вернулась. Три дня ожидания так вымотали меня эмоционально, что даже на радость сил не осталось. Обняв ее, я просто прошептал ей на ухо, что больше никогда никуда ее не отпущу.

Она так же тихо ответила мне:

— Я знаю!

Потом был рассказ — со всеми подробностями и с самого начала. Как я и ожидал, едва она перешла реку, то сразу же нарвалась на ордынский дозор. На все вопросы она отвечала, что будет говорить только с Ногаем, и просила отвести ее к темнику.

Когда Иргиль надо, она может сказать так, что ослушаться ее невозможно, и, тем не менее, сразу к Ногаю она не попала. Сначала ее отвели к сотнику, потом к тысячнику, и только на следующее утро Ногай ее принял.

Напомнив о его клятве исполнить любую ее просьбу, Иргиль попросила его назначить мне тайную встречу, упирая на то, что разговор со мной выгоден в первую очередь ему — Ногаю.

Всесильный темник ничего ей сразу не ответил, а приказал страже увести и держать под охраной. Два дня она просидела одна в шатре, не зная, чем завершится ее просьба, но на третий Ногай отпустил ее, назначив мне встречу в этом самом месте.

Пока я не знаю, чем она закончится: возможно, Ногай захочет использовать ее, чтобы захватить меня в плен. О таком варианте мне думать не хочется, но, на всякий случай, разведчики Стылого следят за дорогой на ордынском берегу, а Калида с отрядом прячется на нашем. У всех — строжайший наказ не высовываться и не выдавать себя до самого крайнего случая.

Сижу уже минут пять, но вот слышу стук копыт на каменистой дороге и поднимаю взгляд туда, где тропа выходит к берегу. Через пару мгновений вижу выехавшего из-за скал всадника. Он один!

Двинувшись в мою сторону, он остановил коня в шагах десяти и спрыгнул с седла. Не торопясь, поднимаюсь ему навстречу. Ногая мне довелось видеть всего один раз, десять лет назад, на приеме у Бату-хана. Давненько, но на память я не жалуюсь, и Ногая узнаю сразу: кончики губ надменно загнуты вниз, не монгольский прямой нос с горбинкой на почти круглом широкоскулом лице.

Наклонив голову, изображаю приветствие и получаю от Ногая такое же подобие поклона. Несколько мгновений мы молча рассматриваем друг друга, и только после этого Ногай задает вопрос:

— Так что ты хотел сказать мне, урусс⁈

К этой встрече я подготовился и, не отвечая на вопрос, начинаю по плану:

— Ты, наверняка, знаешь, многоуважаемый Ногай, что покинувший этот мир великий полководец Бурундай не оставил после себя прямых наследников. Бескрайнее небо не даровало ему сыновей, и потому все два года после его смерти в его бывшем улусе идет беспощадная война за власть. В последнее время, правда, приходят новости, что Куридай, внучатый племянник Бурундая, начал брать верх. Он уже отправил на тот свет своего главного противника Садай-Агу, а в битве под Коростенью разгромил своего двоюродного дядю Угэчи. Ежели так пойдет и дальше, то скоро он прибере…

Не дослушав, Ногай грубо оборвал меня на полуслове:

— Какое тебе до всего-этого дело, урусс! Придет время, и мы сами разберемся со всеми своими проблемами.

Одеваю на лицо маску полнейшего равнодушия.

— Конечно, никакого! Пусть Куридай правит, раз сумел пробить себе дорогу, только вот дошли до меня слухи, что ты, Ногай, тоже на место Бурундая метил… — Держу многозначительную паузу, а потом демонстративно развожу руками. — Но раз нет, так и говорить не о чем! Дело хозяйское!

Сказав, начинаю уже было разворачиваться, но, словно внезапно вспомнив, останавливаюсь.

— Да, вот еще что! Ты ведь, наверняка, это и сам знаешь! Когда Куридай утвердит свою власть в низовьях Днепра, он ведь на этом не успокоится! Юноша он амбициозный, его оттуда на Дон потянет, а там и до Тамани недалеко! — Позволяю себе чуть ироничную усмешку, глядя на мрачную физиономию Ногая. — А кого ему бояться! Даже если вы с Менгу-Тимуром здесь, на этой речке все-таки возьмете верх, вам это будет стоить такой крови, что на борьбу с Куридаем сил уже не останется. Это, если еще Менгу-Тимур захочет тебе помогать, что вряд ли! Ему сильный Ногай нужен еще меньше, чем ершистый Куридай!

Замолкаю и кивком головы показываю, что разговор окончен. Ногай по-прежнему медлит, и я уже делаю первый шаг, но он все же останавливает меня.

— Подожди!

Поворачиваю голову и смотрю прямо ему в глаза, пока он не добавляет:

— Так зачем ты меня звал⁈ Ведь не для того же, чтобы пугать Куридаем!

«Ну вот и все, — мысленно поздравляю себя, — мышь сунула нос в мышеловку, осталось только захлопнуть дверцу!»

Держа паузу, медленно разворачиваюсь и возвращаюсь на место. Ногай чуть ниже меня ростом, но гораздо шире в плечах. Он смотрит на меня прищуренным оценивающим взглядом, и, выдержав его, я начинаю.

— Конечно нет, многоуважаемый Ногай! Зачем мне рассказывать тебе то, что ты и так знаешь! Я здесь лишь для того, чтобы дать тебе возможность сделать правильный выбор. Пока ты стоял за хана Берке, я тебя понимал. Он дал тебе во владение Тамань, сделал тебя своим полководцем, а что дал тебе Менгу-Тимур⁈ Что он вообще может дать такому воину как ты, Ногай⁈ Ничего! Он боится тебя, твоей славы, твоей популярности в войске и воткнет нож тебе в спину сразу, как только ты станешь ему не нужен!

Ногай недовольно поморщился.

— Хватит! Что ждать от Менгу-Тимура я знаю и без тебя! Ты лучше скажи, чего мне ждать от тебя⁈

«Вот это другой разговор, — хмыкаю про себя, — сразу, без лишней мишуры, прямо в лоб! Похвально!»

Одеваю на лицо деловое, бесстрастное выражение и добавляю в голос торжественного официоза.

— От себя лично и от лица Великого хана улуса Джучи могу заверить тебя, Ногай! Ежели ты оставишь лагерь Менгу-Тимура, то Туда-Мунке отдаст тебе все земли, коими владел Бурундай в полное и независимое владение! — Впиваюсь в него глазами и добавляю чуть другим тоном: — Не встанешь на нашу сторону, не присоединишься к войску Туда-Мунке, а просто покинешь лагерь Менгу-Тимура.

Несколько секунд напряженной тишины, и Ногай таки ведется на мои посулы, хотя и прячет свой интерес за враждебной недоверчивостью.

— С чего бы мне верить тебе, урусс⁈ Твои слова это всего лишь твои слова, и даже не Туда-Мунке!

Награждаю его жестким ледяным взглядом и достаю из-за пазухи кожаный футляр. Аккуратно вытаскиваю из него пергамент с ханской тамгой Туда-Мунке и передаю его Ногаю.

Тот читает грамоту, в которой написано, что волею Великого хана улуса Джучи ему, Ногаю, правнуку Чингисхана, внуку Тевал-хана, седьмого сына Джучи, отдаются в полноправное и вечное владение все причерноморские степи от Дона до Дуная.

По мере того, как он читает грамоту, на его лице все больше и больше проявляется радостно-растерянное выражение. Глядя на него в этот момент, я могу лишь мысленно умиляться.

«Господи, ну прям как дитя неразумное! В этом веке даже сильные мира сего готовы верить всему, что написано на бумаге и украшено дурацкой печатью! Что мне трудно было поставить ханскую печать, если я держал в своих руках весь ханский дворец. Ни Туда-Мунке, ни его мать и знать об этой бумаге не знают; они оба и писать-то не умеют!»

Полностью прочитав послание, Ногай поднял на меня несколько ошалелый взгляд. Он явно не ожидал такого подарка, вот так сразу, и слегка растерян. Я пользуюсь моментом и отвечаю на все те будущие вопросы, которые задаст себе Ногай, когда его недоверчивый и холодный рассудок вернется в норму.

— Ты можешь сомневаться в верности слова Туда-Мунке, но у тебя нет никаких оснований не верить моему слову. Ведь ты знаешь, кто я такой! Не можешь не знать, что я, консул Твери, еще ни разу своего обещания не нарушил.

Мой взгляд замирает на секунду, и я продолжаю, вкладывая в каждое слово всю свою силу:

— Туда-Мунке — всего лишь слабый болезненный ребенок, а я — тот, кто посадил его на трон Золотой Орды. Мое слово для тебя куда важнее, чем его. И я клянусь тебе: ежели ты оставишь лагерь Менгу-Тимура, то получишь не просто тамгу от хана Туда-Мунке, а мою реальную помощь в подчинении всех причерноморских степей от Дона до Дуная, включая Тавриду! В борьбе с Куридаем она тебе может понадобиться.

Сказав главное, не упускаю момента подсластить пилюлю:

— Не сомневаюсь, ты и сам справишься с зарвавшимся юнцом! Вся Великая степь наслышана о победах Ногая, но ветер войны переменчив, а удача капризна. Моя помощь никому еще не вредила!

Часть 2

Глава 10

Начало августа 1266 года

Дневной бриз разгоняет на море легкую волну, и, стремясь к берегу, большая десятивесельная шлюпка кутается в пену прибоя. Вот она уткнулась днищем в песок, и, не теряя времени, гребцы спрыгнули в бурлящую воду. Не давая волне развернуть шлюпку поперек, они с разгона вытащили ее берег, где, завалившись набок, она застыла, как выброшенное на песок морское чудовище.

Стоя на ступенях городской набережной, я смотрю, как Карл Рудигер орет на матросов, пытающихся помочь замершим от переживаний пассажирам. Те же неловко топчась и пытаясь сохранить достоинство и целостность своих дорогих одежд, терпеливо ждут, когда моряки организуют им сходню.

Наконец, трап установлен, и первой на песок Дербентского пляжа ступает сафьяновый сапожок Боракчин-хатун. За ней спускается ее верная служанка Фатима и новый советник Эсрем-ходжа. Следом за ними, аккуратно неся свое тучное тело, идут председатель Ганзейского союза города Любек Франц Шульцгруммер и его представитель в Твери Отто Рокстаден. Последними сходят на берег адмирал моего первого и единственного флота Карл Рудигер и председатель совета Ост-Индской компании Ефим Гнездович.

«Ну, не умилительно ли? — Не могу удержаться от ироничной усмешки. — Когда и где еще увидишь Золотоордынскую ханшу в кампании с немецкими бюргерами и бывшим пиратом?»

Ганзейцам я не удивлен, они прибыли точно в согласии с нашей январской договоренностью. Вместе с большим тверским караваном, они спустились по Волге до новой столицы Золотой Орды Сарай-Мунке. Там с середины июня до конца июля они ждали, чем разрешится стояние на реке Уллучай, а как только туда дошла весть о победе, Ефим Гнездович двинул остаток каравана к острогу Оля'. Там товар германских гостей и Боракчин со свитой перегрузили на три корабля Рудигера, и вот не прошло и пяти дней, как они бросили якорь на рейде Дербента.

Мысленно произнеся название города, я обвел взглядом небольшой городок, зажатый внутри двух длинных стен. Сам город Дербент, обнищавший за последние годы, ничем не примечателен, а вот его укрепления — это поистине жемчужина фортификации.

Две стены, протянувшиеся на расстояние не менее чем три тысячи шагов, перекрывают узкую долину от морского побережья до первых горных отрогов. Внизу у побережья расстояние между северной и южной стеной — около четырехсот шагов, а в горах они обе сходятся к цитадели Нарын-кала, полностью закрывая проход на юг кочевникам с севера и одновременно защищая зажатое внутри стен поселение.

При наличии достаточного гарнизона взять эти укрепления было бы непросто, но нам, к счастью, штурмовать их не пришлось.

Тут мои воспоминания отскочили к событиям полуторамесячной давности. Тогда, сразу после разговора с Ногаем, у меня не возникло ощущения, что положение вот-вот изменится к лучшему. Он ушел, не ответив мне ни да, ни нет, и еще четыре дня от него не было ни слуху, ни духу. Я уже серьезно начал подумывать, а не ошибся ли я в нем, когда с рассветом пятого дня дозорные принесли весть, что тумены Ногая начали сниматься с лагеря, а его передовые дозоры уже переходят реку в десяти верстах выше по течению.

Это был нелегкий момент, потребовавший от меня очень и очень рискованного решения. Три тумена вражеской конницы заходили нам во фланг, а у меня не было полной уверенности в том, как на это реагировать. Ногай никак не известил меня о своем решении, и о его намерениях я мог только догадываться.

Если он принял мое предложение и хочет обойти наши позиции с целью уйти к себе на Тамань, то мне следовало его пропустить и немедля атаковать оставшееся войско Менгу-Тимура. Вот только гарантий, что это именно так, у меня тогда не было никаких! Наоборот, в глубине души роилось подспудное подозрение, что Ногай затеял коварный маневр.

«Он надеется на твое бездействие, — шептала мне затаившаяся подозрительность, — хочет зайти тебе в тыл и обрушиться на ничего не подозревающую союзную конницу!»

Сомнения мои длились недолго. Приказав трубить тревогу, я решил увидеть все сам. Вскочив в седло, я пулей вылетел из крепости, пересек реку и выскочил на возвышенность, откуда была видна движущаяся лента Ногайской орды. Одного взгляда мне хватило, чтобы понять: так в атаку не ходят! Орда двигалась размеренно и неспешно, словно бы этой демонстрацией Ногай открывал мне свои намерения.

«Ну что за понты! — Мысленно выругался я тогда. — А просто предупредить нельзя было, ведь так и до греха недалеко!»

Потом примчался Калида и обматерил меня по-всякому. Я даже оправдываться не стал, он, конечно, был прав, я легко мог напороться на ордынский разъезд и угодить в плен. Дав ему пару секунд выпустить пар, я приказал немедленно атаковать лагерь Менгу-Тимура.

Опасность того, что Ногай увидит наш неприкрытый фланг и воспользуется этим не так, как я ожидал, по-прежнему существовала, но я решил рискнуть. Надо было пользоваться моментом, пока Менгу-Тимур еще не пришел в себя, а его воины подавлены и ошеломлены случившимся.

Орда Ногая еще переправлялась через реку Уллучай в десяти верстах к западу, когда мы начали штурм лагеря Менгу-Тимура. Не дожидаясь подхода всадников Тугая, четыре полка конных стрелков перешли реку и связали боем передовые отряды степняков.

В это время пехота стелила толстые доски прямо в воду создавая две колеи для пушечных колес и тачанок с баллистами. Речка мелкая, но каменистое дно не давало быстро перевезти артиллерию. Колеса застревали между камнями, стопоря движение, поэтому я заблаговременно приказал расчистить одно место от крупные камней, дабы быстро и без помех проложить колею.

Как только на другую сторону перекинули первые пушки, и раздались орудийные залпы, пошла в атаку пехота. Менгу-Тимур попытался было отбросить атакующие порядки обратно за реку, но обойти нашу пехоту с флангов ему помешал плотный огонь артиллерии и баллист, а удар в лоб встретили длинные пики пикинеров и рой арбалетных болтов.

На этом боевой дух его воинства окончательно угас. Бесцельно потоптавшись перед строем пехоты, степная конница начала медленно отходить, а когда им во фланг зашли батыры Тугая и Барсумбека, то отступление мгновенно превратилось в повальное бегство.

На их плечах наша конница ворвалась в Дербент, и все мощные укрепления этого города, включая цитадель Нарын-Кала достались нам практически без боя. Пленных было во множестве, но вот Менгу-Тимура среди них не оказалось. Как ни хотелось Тугаю угодить своей госпоже, порадовать Боракчин ему было нечем. Главный соперник ее сына сбежал, и пока даже трудно было сказать куда.

У него была только одна дорога к спасению — на юг, но там сейчас войска ильхана Абага. Рискнет ли он отдать себя в руки своего злейшего врага или будет пробираться в сторону Черного моря к дружественным тюркским султанатам⁈ На этот вопрос у меня нет ответа. Единственно, что я знаю наверняка — Туда-Менгу жив и умрет еще очень и очень нескоро! По той истории, которую я когда-то изучал, у него впереди целых четырнадцать лет, и на что он их потратит, сомневаться не приходится.

Впрочем, это не моя головная боль, пусть Боракчин-хатун переживает и рассылает убийц во все концы доступного ей мира!

Отставив на этом воспоминания, встречаю идущую мне навстречу представительную делегацию.

Боракчин важно шагает первой. Она уже в двух шагах, и, склонив голову, я прижимаю обе ладони к сердцу.

— Рад приветствовать досточтимую Боракчин-хатун на земле Дербента!

Не ответив мне ни единым жестом, та продолжила шествовать с каменным выражением лица, словно бы не замечая никого вокруг. Не обратила она внимания и на замерших в почтительном поклоне Тугая, Барсумбека и других знатных монголов.

Слуга подвел ей оседланного коня, и регентша уверенно взлетела в седло. Ее служанка сделала тоже самое, и вся группа встречающих монголов тронулась вслед за ними.

Проводив их взглядом, я поворачиваю голову обратно и чуть не вздрагиваю, наткнувшись взглядом на круглое лицо ханского советника.

Пробуравив меня своими узкими глазками и не тратя времени на приветствия, тот бросает мне прямо в лицо.

— Госпожа Боракчин-хатун желает видеть тебя сегодня вечером!

Не дожидаясь ответа, он проследовал за своей госпожой, а я, покачав головой: «Ну что за люди? Где ваши манеры?» — уже встречаю подошедших немцев.

Ответный поклон в сторону ганзейцев, дружеское объятие на приветствие Рудегера и Гнездовича. Прохор тут же подхватывает немцев, дабы проводить их к отведенным им покоям. Ефима берет под опеку Калида, а Рудигеру я предлагаю проследовать за мной.

— Ну, давай, адмирал, рассказывай, как ты тут справляешься? — Начинаю я, едва сделав первый шаг.

Карл, не тушуясь, сходу начинает хвастать, смешно коверкая русские слова.

— Ты же видел, консул, три моих красафца на рейд? Три пушка на флагманском «Любимце фетров», по одна на «Решительном» и на «Грозном». Так что ты только покажи враг, порвем лю-бо-го!

Да, я видел корабли на рейде, издали и еще обязательно осмотрю их со всей тщательностью. Ведь их строили по моему рисунку мастера-корабелы из Любека и Ростока. Я привез их из Западного похода и отправил на верфь Оля' в дельте Волги.

Сделать настоящий чертеж того, что я хочу, со всеми шпангоутами, обшивкой и прочим, мне было не под силу. Ну, не умею я чертить и в строительстве судов не шибко разбираюсь. Так, имею общее представление и все! Я ж таки историк, а не корабел.

Впрочем, от чертежа проку все равно было бы немного, ибо немцы понятия о таком не имели. Они все строили на глаз, без всяких бумаг, имея в голове только заказанные размеры. Я же кроме этого дал им еще и рисунок, набросав на нем нечто похожее на бриг девятнадцатого века.

То, что получилось, я видел сегодня издали. Вроде неплохо! Опять же адмирал хвалит, значит, вышло получше тех коггов, на которых он бороздил Балтику.

Продолжаю слушать ломаную речь бывшего ганзейского командора и по ходу перевожу его на другую тему.

— Как у тебя с экипажем, с провизией? Больные есть?

Рудегер тут же перестраивается.

— Больной нет! Экипажь сыт и до-во-лен! — Тут окончательно обессилев и утерев пот, он переходит на немецкий. — Все как ты сказывал, консул! В море, кроме солонины и сухарей, завсегда к столу парням дают компот из сухофруктов. Лимоны опять же, настой это ваш, как его…

Он почесал затылок и, вспомнив, обрадовался.

— Сбитень! Завсегда у нас, ежели есть, где воду вскипятить, конечно!

Одобрительно киваю, но дальше уже не слушаю. Все это, несомненно, важно, но подождет! Сейчас я слишком озабочен предстоящим разговором с Боракчин-хатун и не могу сосредоточиться ни на чем другом.

* * *

На улице жара за тридцать, а в комнате даже прохладно. Толстенные стены дома и крохотные стрельчатые окна не пускают нагретый за день воздух вовнутрь. Пол большой комнаты застлан дорогим иранским ковром, в дальних углах на специальных крючках висят две спиртовые лампы, компенсируя нехватку света из окон. В торце комнаты на разбросанных подушках расположилась Боракчин, справа от нее новоявленный советник, а слева, скрестив по-монгольски ноги, сидит Тугай.

Перед ними вытянутый достархан на низеньких гнутых ножках. На нем блюдо с дымящимся пловом, куски нарезанной баранины и засахаренные фрукты. Все это предлагается запивать кумысом, что наводит меня на мысль о неизбежном расстройстве желудка

Я сижу напротив Боракчин с другой стороны стола и непроизвольно отмечаю, что лампы и расписной, покрытый лаком столик — нашего тверского производства. Еще, несмотря на каменное выражение лица Тугая, вижу, что его совсем не радует благосклонность госпожи к какому-то чужаку.

«Еще бы, — иронично хмыкаю про себя, — пока он там кровь проливал, к его госпоже присосался какой-то книжный червь из Бухары!»

Я уже навел справки у Ефима Гнездовича. Этот Эсрем-ходжа мусульманин и мутный тип! Появился в Сарай-Мунке этой весной. Пришел вместе с большим караваном из Бухары. Сходу объявил себя большим знатоком ислама и просил у Боракчин разрешение и денег на строительство новой мечети в столице. Разрешение ему дали, денег, наверняка, нет, но в юрте регентши он стал частым гостем. Пошли даже слухи, что Туда-Мунке скоро примет мусульманство.

Я знаю, что такое возможно. В той истории, что мне известна, это обращение в ислам произойдет гораздо позже — лишь лет через двадцать. С учетом нынешних изменений все может произойти гораздо быстрее, ведь и ханом он стал на двадцать лет раньше.

Еще я постоянно держу в уме, что согласно классической истории Туда-Мунке власть не удержал, и его таки сверг сынок недавно побитого нами Менгу-Тимура. Как сказали бы врачи, у моего ставленника врожденная предрасположенность к дурной болезни!

Пока я мысленно упражнялся в иронии, Боракчин взяла щепотку риса и жеманно отправила ее себе в рот. Это послужило сигналом, и Тугай с Эсрем-ходжой тоже принялись за еду. Я беру лишь засахаренные орехи и отказываюсь от плова и кумыса. На мой взгляд, отравить орехи сложнее всего, а то, что отравить тут могут запросто, я не забываю никогда. Склад ума Боракчин-хатун довольно оригинальный, и что ей может прийти в голову не знает никто.

Медленно пережевывая рис, Боракчин пригубила пиалу с кумысом и подняла на меня взгляд.

— Я приехала сюда, дабы самой убедиться в состоянии дел и обсудить нашу дальнейшую политику в отношении ильхана Абага.

По нашим предварительным договоренностям с Боракчин, в случае утверждения ее сына на престоле, тот должен уступить ильхану спорные территории Азербайджана. Те, за которые еще недавно шли яростные сражения и которые без боя достались Абага-хану, когда Берке неожиданно развернул свое войско на север.

Теперь, как я вижу, она решила отыграть назад. А что⁈ Менгу-Тимур разбит, Ногай признал власть Туда-Мунке, есть от чего разыграться аппетиту. Наверняка, еще и советники руку приложили!

Такой поворот я ожидал, но сейчас своим ответом изображаю полное неведение.

— А что не так! Я полагал, что мы уже все обсудили⁈

Вместо ответа Боракчин-хатун повела глазами в сторону Эсрем-ходжи, и тот сразу же отреагировал.

— Видишь ли, консул, — начал он, вытирая с пальцев капающий жир, — ты, наверное, не знаешь, но здесь всем известно, что Великий Чингисхан приписал Ширван к улусу Джучи. То есть, ильхан Абага завладел тем, что ему не принадлежит, и если сейчас мудрейшая Боракчин-хатун уступит, то многие посчитают это слабостью.

Он сделал паузу и театрально поднял указательный палец.

— А со слабыми никто не считается! Мубарек-хан уже забрал Хорезм, Ширван отдадим Абага-хану! Что дальше⁈ Пустим врагов в свои дом, позволим хозяйничать во всей Дешт-и-Кыпчак⁈

Выдохнув, бухарец закончил свою речь, и регентша перевела взгляд на Тугая, мол, что ты скажешь⁈ Тугай, настоящий монгол по духу, и отдавать что-либо претит ему вообще!

Заговорив, он нахмурил свои редкие брови.

— Сейчас у нас достаточно сил, чтобы выкинуть Хулагуидов из Ширвана. Если консул Твери нас поддержит, то Абага-хан сбежит из Баку также, как и Менгу-Тимур сбежал из Дербента.

«Ну вот, хоть кто-то спустился с небес на землю! — Это я о словах монгола про мою поддержку. — Без меня вам не то, что Баку, вам и Дербент не удержать!»

Тугай не мастер слова, и речь его коротка. Едва он замолк, как взгляд Боракчин уставился на меня. В нем я читаю немой укор: «Ты слышал, что говорят мои советники; в отличие от тебя, они не советуют уступать ильхану».

— Твой советники абсолютно правы! — Начинаю несколько неожиданно для Боракчин и ловлю в ее глазах искру вспыхнувшего удивления. Она никак не ожидала так быстро добиться от меня согласия.

Удивление ее длится недолго, потому что я тут же разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов.

— Вот только выводы они делают не совсем правильные! Со слабыми не считаются — это верно, но какое решение сделает Туда-Мунке слабым⁈ Вот где ошибаются твои советники, о многомудрая Боракчин-хатун! Не уступка Ширвана Абага-хану, а война за него, вот что приведет твоего сына к гибели! Подумай, мудрейшая Боракчин-хатун! Ведь Менгу-Тимур жив и где-то зализывает раны. Может быть, он уже на пути в Хорезм, и Мубарек-хан обещал ему помощь, а может Ногай даст ему своих воинов! Не важно, кто ему поможет, но нет сомнений, как только мы увязнем в войне на Кавказе, он ударит нам в спину!

Смотрю прямо в глаза Боракчин и вижу, что именно этого она и боится.

«Значит, чтобы не говорили ее советники, — уверенно констатирую про себя, — она будет делать то, что я скажу!»

Подумав так, вбиваю последний гвоздь в сомнения регентши.

— Пока твои воины, о мудрейшая Боракчин-хатун, будут сражаться за далекий Ширван, твой главный враг ударит в самое сердце! Он поведет свое войско прямо на столицу, стремясь захватить и убить твоего сына!

Этот удар достигает своей цели, и Боракчин нервно закусывает нижнюю губу. Я вижу, что безопасность сына ей куда дороже и Ширвана, и Хорезма вместе взятых! Это значит, что она согласится на предложенный мною размен. Она признает уже занятый войсками Абаги Ширван частью его владений, а он в ответ признает ханом улуса Джучи ее сына и подпишет с ним мирный договор.

Зачем мне все это надо⁈ Зачем я заставляю ее отдать этот чертов Ширван и заключить мир? Да пусть бы резали друг друга, чем меньше их останется, тем лучше! Это, конечно, так! Да только как бы они не резались, воинов в Великой степи хватит еще на несколько веков, а результат мне нужен уже сейчас!

В первую очередь, я вижу его в установлении твердого и безопасного торгового пути из Балтийского моря в Иран, а для этого мне необходим мир с Абага-ханом. В обмен на Ширван я хочу получить с него свой бакшиш! Мне нужен доступ к его иранским портам на Каспии, и не просто, а желательно беспошлинный, с правом постройки своих дворов и дальнейшего транзита через подвластные ему земли. Глядишь, так еще при моей жизни до Индии доберемся!

Часть 2

Глава 11

Начало сентября 1266 года

Спрыгнув с борта шлюпки, оказываюсь по колено в воде и зло бурчу про себя.

«Вот и добрались до земли обетованной! — Чувствую, как вода затекает за голенища сапог, и мысленно крою самого себя. — Какого черта ты полез, не мог подождать, пока шлюпку вытащат на берег!»

Ругаясь, бреду по колено в воде, а рядом тыкаются носом в песок еще несколько груженых шлюпок. Вчера ближе к вечеру все три моих боевых корабля встали на якорь в Бакинской бухте. На ночь глядя решили не высаживаться и спустили шлюпки только сегодня с рассветом. В первой партии поехали я, Калида и полномочный посол юного Золотоордынского хана Эсрем-ходжа.

После нашего последнего разговора Боракчин-хатун все-таки последовала моему совету и не стала искать себе приключений на одно место. Правда, вместо Тугая послом она отправила своего бухарского советника, видимо, надеясь, что мусульманину будет легче договориться с мусульманином.

По последним данным на тот момент ильхан Ирана Абага и его родной брат, командующий кавказским войском Юшумут, находились в Баку. Поэтому решили добираться морем, ибо корабли с товаром все равно следовали на юг. Единственный, кто возражал против морской прогулки, был бухарец Эсрем-ходжа; он еще от предыдущего перехода не отошел и зеленел только от одной мысли, что придется вернуться на эти вечно качающиеся посудины. Его стенания, правда, на Боракчин не подействовали, и пришлось бедолаге подчиниться.

В это время года погода на Каспии прекрасная. Море спокойно, а лёгкий северо-западный ветер, не разгоняя большой волны, устойчиво наполнял наши паруса. Три дня благополучного плавания вдоль восточного побережья Кавказа — и все три корабля бросили якоря на рейде Бакинской бухты.

Когда солнце уже опустилось за горизонт и на кораблях зажгли фонари, ко мне на шканцы флагманского «Любимца ветров» поднялись мои германские акционеры. О чём ганзейцы будут говорить и чего просить, я догадывался, ибо ситуация была ясна как день.

У меня с ними ещё в Любеке был заключён договор. Суть его была проста: создаём одну Ост-Индскую компанию, вкладываемся деньгами, затем из общей прибыли вычитаем все текущие расходы, такие как аренда кораблей, оплата охраны, пошлин, складов и, конечно же, взятки чиновникам, а оставшуюся сумму делим согласно участию. Кто сколько вложил в дело, тот такую долю и получает.

Казалось бы, все честно и просто, но на деле оказалось не так! Немцы сразу же показали свою хитрожопость! Как только в ордынской торговле пошли перебои, а выход в Каспий вообще накрылся, они начали саботировать договор, а вскоре так и вообще вышли из компании. Вкладываться в общее дело перестали и повели торговлю раздельно. Мол, фрахт кораблей, пошлины и все прочие расходы каждый оплачивает сам, но и прибылью никто не делится.

На участке Любек-Ревель-Тверь и обратно им это стало выгоднее. Там, на всём протяжении от Ревеля до Твери, — земля Союза городов Русских, никаких транзитных пошлин, поборов и кордонов. Вот умные головы у них и решили: раз эти русские такие простачки, то зачем с ними делиться! Выйдем из компании — и только в плюсе будем! А что, цена сухопутной части дороги для всех одинакова, а вот за места на своих коггах можно заломить втридорога.

Мне это сильно не понравилось, но ссориться с ганзейскими «партнерами» я не стал. Знал: рано или поздно им это отольется! И вот такой момент наступил! Летом прошлого года Франц Шульцгруммер привёз оговорённые деньги, и я открыл Ганзе из Любека свободный доступ на Волгу.

В этом году ганзейцы впервые повезли товар дальше Твери. На моих катамаранах они прошли весь путь до устья Волги и вышли в Каспий, опять же на моих судах. Посмотрели, приценились господа из вольного города Любек и осознали, что да, здесь реально золотое дно, вот только с выходом из договора они явно лопухнулись.

Ведь что получилось! У Ост-Индской компании по всей Волге налажены торговые связи: и в Булгаре, и в Орде пошлины для её представителей минимальны, свои склады для товара, свои причалы, а им, немцам, за всё надо платить, да ещё дерут с них втридорога.

Опять же фрахт! За места под товар на судах компании они платят вдвое больше и посуточно, а дорога — ох, какая длинная. Построить свои речные суда на Волге, даже в отдалённом будущем, для них нереально. Просто никто не позволит им это сделать, и всё!

Пригорюнились господа ганзейцы и, дабы снизить расходы, распродали всё, что у них было ещё на Волге, в Булгаре да Сарай-Мунке. Дальше герр Шульцгруммер и герр Рокстаден двинулись налегке, очень довольные собой, мол, как здорово они вывернулись и на этот раз не позволив обдурить себя этим русским увальням.

В Дербенте я ещё улучшил им настроение, приказав считать их моими гостями и не брать с них лично никакой платы за еду и место на судне. Правда, этот радостный настрой продлился у них недолго, ровно до того момента, когда господа немецкие купцы по-настоящему осознали, что впереди у них — сказочная Персия и возможность с баснословной выгодой потратить заработанное на Волге серебро. Такие прибыли им и не снились, но вот беда: тогда ведь придётся снова платить за каждый тюк с товаром, что они повезут на моих кораблях, и, как правильно они понимали, возьму я с них немало.

Эти будущие расходы так невыносимо терзали ранимую немецкую душу, что они не выдержали и пошли договариваться.

Раскланявшись и осыпав меня самыми лестными эпитетами, герр Шульцгруммер посетовал, что поторопились, мол, они с выходом из компании, что, мол, дело хорошее и правильное и что готовы они вновь вступить в Ост-Индскую компанию на тех же условиях.

— На тех же условиях⁈ — демонстративно изумился я. — Да вы что! У меня от желающих войти в компанию отбою нет! Новгородские купцы просятся, нижегородцы просятся, булгары и ордынцы, вон осознали, тоже хотят! Да мне столько денег не переварить! У меня просто нет такого количества судов и товара, чтобы ещё и с этими акционерами делиться. Ну, не можем мы пока ещё столько строить, производить и продавать! А вы говорите — деньги…

Я озабоченно покачал головой.

— Не-е! Не просите даже! Вы же сами вышли, никто вас не гнал, а сейчас меня всё устраивает.

Мой отказ, прямо скажу, немцев ошеломил. Они рассчитывали, что русские, конечно, покочевряжатся, но, посулив увеличить вступительный взнос, всё можно будет решить, а тут — такой облом.

Герр Шульцгруммер попытался было заговорить об этом, но я сразу же его пресёк.

— Да не нужны мне деньги! — простодушно глядя ему прямо в глаза, развёл я руками. — Не нужны, я же вам говорил!

Тогда немец напомнил о своём вкладе.

— Постой, консул, мы же тебе заплатили двадцать тысяч флоринов, а теперь что же, ты нас кидаешь⁈

На это мне пришлось изобразить искреннее недоумение.

— О чём это ты, герр Франц⁈ Вы внесли свою долю, и я все свои обязательства выполнил. Доступ на Волгу вам открыл? Открыл! Пошлин за транзит с вас не беру? Не беру! Ордынский сбор вы не платите? Не платите! Что ещё вы от меня ждёте⁈ Везите товар, торгуйте самостоятельно, вы же этого хотели!

Всё, что я говорил, было абсолютной правдой, и придраться им было не к чему. Посовещавшись, они попытались было надавить на меня угрозой, что у Русского двора в Любеке могут возникнуть проблемы.

На это я лишь погрозил им пальцем и улыбнулся.

— Даже не вздумайте! Тронете Русский двор — и я тут же всю вашу восточную торговлю похороню, а вместо вас датчан позову. Их юный король давно облизывается и место под Русский двор в столице своей предлагает.

Про датчан был чистый блеф, но ганзейцы купились. У них с датской короной давние терки, да и ссориться со мной по-настоящему им страшновато. Монгольское нашествие ещё крепко сидит в их памяти, и путь на Волгу, опять же, только через меня. В общем, после моей угрозы господа немецкие купцы окончательно сдались, и Отто Рокстаден просительно сложил ладони у груди.

— Ну что вы, господин консул, вы просто неправильно нас поняли! У нас даже мысли не было угрожать вам. Наоборот, мы бы очень хотели вновь вступить в Ост-Индскую компанию, и, если есть хоть малейшая возможность для этого, мы очень просим вас её рассмотреть.

Не торопясь с ответом, я выдержал паузу, и Рокстаден добавил конкретики.

— Если деньги вам не нужны, то что нужно⁈

«Ну вот, другое дело! — мысленно поддел я тогда немцев. — С этого надо было и начинать!»

К этому моменту я их и подводил. Мне нужен был флот и судостроительная верфь на Балтике, нужны были мастера-корабелы и простые плотники. Этим я немцев и ошарашил.

— Ладно, передавайте в собственность Ост-Индской компании пятнадцать ваших больших двухмачтовых коггов — и добро пожаловать обратно!

— Это невозможно! Это практически все корабли, что у нас есть! — эмоционально отреагировал Шульцгруммер, а более выдержанный Рокстаден перевёл его слова в более деловую плоскость.

— Давай по-божески, десять!

Я покачал головой, мол, нет, но потом вдруг отходчиво махнул рукой.

— А, ладно, будь по-вашему! Десять в этом году, и ещё пять вы построите в Ревеле в течение следующих пяти лет!

Господа из Любека ещё поторговались, но в конце концов мы сошлись на трёх кораблях за пять лет. Все остались довольны! Ганзейцы получили доступ к возможностям Ост-Индской компании, что обещало им удвоение прибыли, а я приплюсовал в свой актив десять кораблей и верфь на Балтике, что в будущем позволит мне выучить своих, русских, моряков и корабелов.

Так, вспоминая вчерашний разговор, выхожу на берег, где уже начали разгрузку трёх вытащенных на песок шлюпок. Мой взгляд проходится по матросам, деловито разгружающим товар, цепляет орущего на своих слуг Эсрем-ходжу, затем скользит по развалинам крепости, что когда-то защищала вход в бухту, по прилепившимся к склону горы плоским крышам города и, поднимаясь вверх, утыкается в ещё одни крепостные стены на вершине горы.

«Эта целее будет! — сравниваю эту крепость с развалинами у моря и делаю ироничный вывод. — Да уж! Владычество монголов не пошло городу Баку на пользу!»

Замечаю, что десяток почётной охраны уже построен, и Калида смотрит на меня, мол, что дальше⁈

«Действительно, что дальше⁈» — мысленно повторяю вопрос друга, потому как никто нас не встречает, и это странно! Мы ведь не тайком прибыли. Гонца заранее посылали, да и сами торчим со вчерашнего вечера на рейде, уж могли бы заметить.

«Ну, да ладно! — молча машу Калиде. — Пошли, что ли. Разберёмся походу!»

Делаю первый шаг и иду в сторону ближайших городских домов. Обогнав меня, Калида с охраной выдвинулся вперёд, а Эсрем-ходжа со свитой пристроился сзади.

В голове уже начинают роиться подозрительные мысли: может, господа монголы пакость какую затевают. Но тут с самой широкой улицы города выносится кавалькада пышно разодетых всадников, в одном из которых я с трудом, но всё же узнаю своего давнего «друга» Турслана Хаши.

«Вот и торжественный комитет по встрече! — язвлю про себя. — Запаздываете, господа! Нехорошо, протокол страдает!»

Встречающая кавалерия остановилась в шагах тридцати, и соскочивший с седла слуга упал на колени у стремени Турслана Хаши. Его услужливо согнутая спина создала живую ступень для сапога господина.

Турслан Хаши важно сполз с седла, и даже с такого расстояния мне видно, что изрядно потолстевший и постаревший, он уже мало похож на того монгола в овчинной шубе на голое тело, которого я встретил в Днепровских степях тридцать лет назад. Сейчас он выглядит не как бесстрашный воин степи, а как важный персидский сановник в дорогом шелковом халате, с толстенной золотой цепью на шее и перстнями на пальцах.

«Еще бы, — саркастично фыркаю про себя, — Турслан у нас теперь важная шишка! Не хухры-мухры вам, а главный визирь ильхана Абага!»

В сопровождении своей свиты Турслан важно зашагал в мою сторону, и я, одев на лицо самое радушное выражение, двинулся ему навстречу.

В шаге от меня Турслан остановился и с каменным выражением, без малейшего намёка на дружеское участие, заявил, что рад приветствовать послов Туда-Мунке на земле ильхана Абага.

Дружеских объятий я и не ждал, поэтому так же бесстрастно и официально поблагодарил непобедимого ильхана Абага и его мудрого первого советника Турслана Хаши.

После этого Турслан предложил проследовать за ним, дабы сопроводить нас в отведённые нам покои.

Я даже не успел поблагодарить ильхана за милость, как по знаку Турслана мне и Эсрем-ходже уже подвели оседланных лошадей. Запрыгнув в седло, я подождал, пока Турслан проделает эту же процедуру с помощью живой подставки, и, иронично хмыкнув по этому поводу, тронулся вслед за ним.

Выстраиваясь в длинную пёструю цепочку, кавалькада двинулась вверх по улице. Неторопливым шагом лошади потянулись друг за другом. Впереди зацокала копытами монгольская охрана, в середине оказались свиты обоих сановников, а замыкающим тронулся Калида со стрелками, но уже в пешем порядке.

Буквально через минуту такого движения как-то само собой получилось, что сразу за охраной оказались я и Турслан Хаши. За нами, с приличным отставанием, втиснулись люди визиря, отсекая любопытные уши бухарца и его свиты.

Оценив, как изящно и без суеты это было проделано, я мысленно взял назад свою иронию по поводу неповоротливости Турслана.

«Он всё так же хитер и ловок, как и десятилетия назад! — отмечаю про себя. — Так что не расслабляйся и держи ухо востро!»

Несколько мгновений едем в тишине, нарушаемой лишь цоканьем копыт по булыжной мостовой, а потом Турслан начинает негромко говорить, даже не поворачивая головы в мою сторону:

— Давай не будем афишировать наше знакомство. Это не принесёт пользы ни тебе, ни мне.

Кивком головы обозначаю своё согласие и тут же недвусмысленно намекаю на то, что отлично помню, откуда взялось его сегодняшнее высокое положение.

— Я вижу, твоё умение лавировать в мутных потоках дворцовых интриг принесло тебе неплохие плоды. У нового ильхана ты в большом и заслуженном почёте.

В ответ Турслан награждает меня наигранно-возмущённым взглядом.

— Нет нужды напоминать мне о моём долге, я всегда держу своё слово! — Помолчав несколько мгновений, он всё же решил добавить: — И всё же я надеюсь, ты не ждёшь от меня чего-то сверхъестественного!

— Конечно, нет! — возвращаю ему наигранное возмущение. — Разве я похож на безусого юнца, живущего в розовых грёзах⁈

Высказавшись, замолкаю и пытаюсь быстро осмыслить произошедшее.

Я знаю, что благодаря полученным от меня сведениям Турслан вовремя сделал правильную ставку на старшего наследника и благодаря этому добился у того большой милости, когда он взошёл на трон. Правда, милость повелителя оказалась недолгой. Несмотря на моё предупреждение, летом прошлого года войска ильхана смогли остановить вторжение Берке лишь у реки Кура, отдав ордынцам весь северный Ширван. И даже сейчас, когда Берке уже в могиле, а Ногай откочевал на север, Абага не смог быстро вернуть себе утраченные земли.

Большие потери заставили остановить войско и встать на зимовку в южном Азербайджане и Баку. Почему Абага в своих неудачах винит именно Турслана, а не командующего войском родного брата Юшумута, я не знаю. Возможно, ответ кроется в том, что Турслан до сих пор не отказался от религии предков и не принял мусульманство. Возможно, есть и другая причина, но в любом случае недовольство ильхана грозит новоиспечённому главному визирю скорой отставкой, и при дворе только ищут повод.

Сейчас, покачиваясь в седле, я стараюсь связать концы с концами.

«Раз Турслан выехал встречать меня лично и даже затеял такие хитроумные перестроения, значит, он явно даёт понять, что другой возможности поговорить тет-а-тет у нас не будет и надо пользоваться предоставленным шансом».

Сделав такой вывод, без лишних слов перехожу сразу к делу.

— Я могу устроить так, что Туда-Мунке и его мать уступят ильхану весь Ширван, включая Шемаху. — Говорю, не смотря в сторону Турслана, и лишь боковым зрением ловлю на себе его удивлённый взгляд.

Он подсказывает мне, что тот явно не ожидал таких предложений и готовился скорее к тому, что уступок будут требовать от него.

Турслан не торопится с ответом, и я решаю показать ему, что его проблемы не являются для меня тайной.

— Ежели благодаря твоим дипломатическим талантам под власть ильхана вернутся земли северного Ширвана и Шемаха, то это поможет тебе восстановить пошатнувшееся положение при дворе.

Турслан нервно вздрагивает, но, быстро справившись с эмоциями, вновь надевает на лицо бесстрастную маску.

— Возможно… — Он не договаривает и, помедлив, уже не скрывает своей заинтересованности. — Чего ты хочешь взамен?

— Да, сущую мелочь! — старательно изображаю саму невинность. — Всего лишь свободный заход моих кораблей и право беспошлинной торговли в трёх подвластных ильхану Абаге городах: в Баку, Реште и Астеробаде!

— И всё⁈ — недоверчиво переспрашивает Турслан. — А бухарец?!. Ты уверен, что посланник Боракчин-хатун согласится?

На это я лишь иронично качаю головой.

— Об этом можешь не волноваться! Эсрем-ходжу и Боракчин-хатун я беру на себя. Они отдадут ильхану весь Ширван и подпишут с ним вечный мир, если я получу беспошлинный доступ к трём названным городам.

Турслан ещё думает, но я уже вижу: он закусил наживку и преподнесёт ильхану мой план как крайне выгодный для него. Ведь на его взгляд так и есть. Он искренне считает, что я круто лопухнулся, отсюда и его недоверчивость. Сейчас он не в состоянии понять, что главный приз Боракчин — это сам договор с ильханом, придающий легитимность её сыну, и ради этого она готова пожертвовать целой провинцией.

Со мной ему тоже не все ясно. Как можно разменять целую область на право беспошлинной торговли в трёх городах? Это явная глупость, но раз я такой осёл, то это моя проблема. Ведь каждый знает, что львиная часть казны всех нынешних феодальных владык состоит из дани с покорённых народов, а торговля… Да, она тоже приносит доход, но он по большей части идёт с богатых городов, стоящих на пересечении караванных путей, а не с нищих, не раз разграбленных и лежащих в запустении поселений.

Я не буду объяснять ему свои выгоды. Пусть думает, что я торгаш, не способный объять горизонт настоящего правителя. Я не против! Эти города я выбрал не зря: все они имеют превосходные гавани для стоянки любого количества кораблей, и, опираясь на них, можно будет двигаться дальше во всех трёх направлениях — на юг, в Иран и Ирак, на юго-восток, в Индию, и на юго-запад, в Сирию и Малую Азию!

Последняя глава и финал книги будут уже завтра, ровно в полночь!

Часть 2

Глава 12

Конец сентября 1266 года

Я смотрю вверх на стоящего прямо передо мной всадника. Это маленький пузатый мужчина с густой седой бородой и пышным тюрбаном. Из-за этого набора его голова кажется несоразмерно огромной в сравнении с остальными частями тела. За его спиной топчутся еще два всадника с саблями на поясе. Они, видимо, придают мужичку смелости, потому он на жуткой смеси фарси и тюркского пугает меня неминуемым наказанием за то, что мы ступили на землю ильхана Абага.

Стоящий рядом со мной Калида не понимает ни слова, но ему достаточно повышенного тона и раскрасневшейся рожи всадника.

— Так чего, — склоняется он к моему уху, — может, шугануть крикуна?

Отрицательно качаю головой.

— Не будем начинать с конфликтов. Мы здесь надолго, так что учись дружить с местным населением.

Поднимаю руку, останавливая льющийся поток угроз.

— Эй, уважаемый, — обращаюсь к бородачу на той же языковой смеси, что толькочто сыпалась из него, — зачем кричишь, ругаешься⁈ Лучше представься, кто ты есть таков⁈ На каком основании вопросы задаешь?

Всадник ошарашенно вцепляется в меня глазами, но все-таки представляется.

— Ходар ибн Мансур, староста бахша Бендер-Торкемен и правая рука наместника Голестана.

Про правую руку наместника сразу вижу — приврал для солидности, но мне, в общем-то, все равно — староста деревни передо мной или кто повыше. Я здесь на законных основаниях, и потому спокойно достаю из-за кожаного тубуса пергамент и показываю его всаднику.

Это фирман ильхана Абага, дающий мне право заходить, строить торговые дворы и торговать беспошлинно в трех его городах: Астерабад, Решт и Баку.

Свесившись с седла, бородач протянул руку к свитку, но я показываю ему, что так не пойдет и надо бы проявить уважение к дорогим гостям. Тот понимает меня правильно и, кряхтя, сползает с седла. Встав напротив меня, он долго пялится на цветистую печать ильхана, но то, что он не умеет читать, мне уже ясно.

Отбираю свиток и втолковываю ему написанное. Указ ильхана так необычен для старосты, что ставит его в тупик, но он все же выдавливает из себя вопрос:

— Так чего вы хотите?

— Вот видишь, — усмехаюсь, глядя ему прямо в глаза, — можешь же по-доброму, когда захочешь!

Сегодня с утра три моих корабля вошли в Горганский залив и встали на якорь. Сразу же спустили все имеющиеся шлюпки и высадились на берег в месте впадения в залив речушки Карасу. Это самая юго-восточная точка Каспийского моря и во всех отношениях подходящее место для фактории. Закрытый залив защитит корабли от штормовых северных ветров, речка обеспечит пресной водой, а бесчисленные запасы рыбы в заливе — провиантом. Здесь я планирую построить острог и перевалочную базу на пути к лежащему в тридцати верстах к востоку городу Астерабаду. Именно этот город, открытый для моей торговли указом ильхана, и является первоочередной целью.

Он сейчас переживает не лучшие времена: за последние полвека его грабили и ровняли с землей раза три, но это не так уж и важно. Я собираюсь влить в него свежую кровь, ведь отсюда открываются целых две дороги к сказочной Индии. Одна — на юго-восток, сухопутным путем прямо на Хайдеробад, и вторая — на юг, к персидскому порту Бушер, и дальше вдоль берега Индийского океана до Бхаруча или Супары.

Как я знал из своей прошлой жизни, эти торговые пути были освоены еще с глубокой древности и сейчас замерли только из-за монгольского нашествия. Нет, я не собираюсь прямо сейчас отправлять караваны в Индию. Оживить эти торговые маршруты я планирую другим, куда менее затратным путем.

Получив три опорных пункта на южном побережье Каспия, я собираюсь наладить в них устойчивый спрос на всю восточную экзотику и в первую очередь на пряности. В Европе в эти темные времена этот товар равноценен золоту.

Местный староста все еще в замешательстве и ждет от меня продолжения. Отвечаю ему так, чтобы он окончательно осознал, кто теперь здесь хозяин:

— Так вот, Ходар ибн Мансур, через день, к рассвету, пришлешь нам проводника и гужевых лошадей для перевозки товара. Послезавтра, с первыми лучами солнца, мы выдвигаемся на Астеробад.

Бородач попытался было возразить, но, опережая его, я сую ему под нос печать ильхана:

— Ты хочешь спорить с повелителем⁈

В грамоте Абаги ничего нет про гужевой транспорт и про помощь мне вообще, но я знаю, какое действие оказывает печать на «неокрепшие умы», и пользуюсь этим сполна.

Староста испуганно замотал головой, мол, и мысли такой не было, но по его бегающим глазкам я вижу, что он обеспокоен тем, где же взять для меня лошадей. Рассеиваю его опасения всего лишь одной фразой:

— Не бойся, Ходар ибн Мансур, мы заплатим за все звонкой монетой!

* * *

Караван из двух десятков верблюдов и не меньшего количества груженых лошадей вытянулся длинной цепочкой. Я еду в голове походной колонны, сразу за тройкой охраны. Справа от меня покачивается в седле Калида, а слева трусит лошадка Ходара ибн Мансура. Староста самолично вызвался в проводники.

Думаю, кроме банального любопытства, им движет еще и верноподданическое желание выслужиться перед наместником Голестана, мол, сам привел на твой суд подозрительных чужаков. А то, что мы подозрительны, не вызывает сомнений. Белых людей с севера в этих местах не видели со времен норманнских завоеваний и с тех же времен разучились ждать от них хоть что-нибудь хорошее.

Прищурившись на палящее солнце, обращаюсь к нашему проводнику:

— Далеко еще?

Покрутив головой, Ходар вперился куда-то в даль.

— Полпути уже позади, до вечера доберемся.

Перевожу его ответ Калиде и едущим сзади ганзейским партнерам. Те выглядят встревоженными. Простирающаяся насколько хватает глаз безжизненная равнина вселяет в них неосознанный страх. Они беспрестанно оглядываются по сторонам, словно ждут внезапного нападения, и страх их понятен: ведь в седельных сумках обоих трясется все то серебро, что они наторговали на Волге.

Хотя переживают они зря! Как рассказал мне Турслан Хаши, всех местных разбойников монголы извели начисто, ибо, как повелел их великий Чингиз, завоеванные территории позволительно грабить только им, монголам, и никому более.

Помянув Турслана, я вспомнил и недавние переговоры с ильханом Абагой. Несмотря на положительный результат, от этой встречи у меня остались негативные воспоминания. Вновь пришлось стоять на коленях, уткнувшись лбом в пол, а я уже, надо сказать, порядком отвык от подобных упражнений.

По-другому тут никак! Я ведь по статусу кто⁈ Подданный хана Туда-Мунке, даже не аристократ, не князь там какой-нибудь! Для высокородного монгола, такого как ильхан Абага, я так — просто тля! Монголы вообще никаких республиканских чинов не признают, и если в Золотой Орде еще худо-бедно разбираются, кто у них в Русском улусе заправляет делами, то для ильхана это темный лес.

Для него главой Твери по-прежнему является тверской князь, а если это не так, то сие уложение неправильное, и князю следует навести порядок в своем городе и вырезать всех непокорных. Поэтому для ильхана Абаги мы с бухарцем были одного ранга — просто послы регентши малолетнего Туда-Мунке. Только я был из купцов и представлял неведомую Ост-Индскую компанию, а Эсрем-ходжа — из святош и бухарский мурза. Так Турслан Хаши обрисовал мне ситуацию перед аудиенцией и попросил просто выстоять церемонию и ни во что не вмешиваться.

Как уж он там объяснил ильхану необходимость выдачи мне права на беспошлинную торговлю в трех его городах, останется для меня загадкой по сию пору. Только все, что произошло в дальнейшем, прошло совершенно без моего участия.

Мы с бухарцем вошли в тронную залу, бухнулись на колени и простояли так минут пять. Затем нам разрешили подняться, и я вручил Турслану Хаши грамоту Боракчин-хатун, в которой она от имени сына отдавала все права на Ширван ильхану Абаге и его наследникам.

Тот пробежал по ней глазами и утвердительно кивнул ильхану. Абага-хан милостиво прикрыл глаза, и это, по-видимому, послужило сигналом стоящему рядом чиновнику. Он тут же начал читать уже готовый договор, из которого следовало, что ильхан Абага принимает в дар от своего брата Туда-Мунке провинцию Ширван и клянется ему в вечном мире, подтверждая это своей подписью и тамгой.

Посланцам же брата своего он дарует… Купцу Ивану Фрязи’ну и его Ост-Индской компании право захода и беспошлинной торговли в трех городах улуса: Баку, Реште и Астеробаде, а мурзе Эсрем-ходжа — священную книгу Коран в позолоченном переплете.

После этого бухарец получил Коран и подписанный договор для передачи своему господину Туда-Мунке, а мне выдали фирман, подтверждающий все уже перечисленные права.

Многословно и сладкоречиво поблагодарив мудрого ильхана за милости, мы с бухарцем вновь склонились до земли и пятились так до самых дверей. На этом церемония закончилась, и я действительно получил то, что хотел, не сказав ни единого слова и простояв большую часть времени на коленях.

Помню, что, выйдя за ворота ханского дворца, я в сердцах выругался.

«Что-то староват я стал для этого дерьма! — Тяжело вздохнув, я с укором посмотрел на небо. — Господи, пусть это унижение будет последним как для меня, так и для потомков моих!»

После аудиенции я собрал адмирала Рудигера, Калиду и ганзейцев на совет по поводу наших дальнейших действий. Баку сильно пострадал за годы монгольских распрей. Война разогнала купцов, торговля почти полностью захирела, и прибыльно продать здесь товар было нереально. Разрешение ильхана включало три города, и если не подходил Баку, то в запасе оставалось еще два. Я уже провел кое-какую разведку и выяснил, что Решт, конечно, побогаче и предпочтительней, но впереди зима и период штормов, а там — полностью открытый рейд. Оставался Астеробад, и он подходил лучше всего.

Там, в самой юго-восточной точке Каспия, находился практически закрытый со всех сторон Горганский залив, в котором можно простоять хоть всю зиму, не опасаясь бурных каспийских штормов. К тому же по слухам туда нередко выходили торговые караваны из Хорезма и даже из Китая, что только добавляло очков в пользу выбора Астеробада.

Все, включая и ганзейцев, со мной согласились, и уже через день, пользуясь попутным ветром, мы покинули Бакинскую бухту. Неделя плавания прошла без приключений, и к концу месяца все три моих корабля бросили якорь у побережья Горганского залива, в тридцати верстах к западу от города Астеробад.

За первые сутки стрелки и матросы поставили лагерь, ограничившись лишь рвом и валом. На частокол тут не нашлось дерева! Еще день ушел на перевозку товара на берег, и уже с рассветом третьего дня наш караван выдвинулся в сторону Астеробада.

На берегу за главного я оставил адмирала Рудигера, приказав ему строить земляную крепость по всем правилам с бастионами под будущую артиллерию. Здесь я планировал закрепиться надолго.

Так, размышляя о недавнем прошлом, я не заметил, как пролетело время, и полностью вернулся в реальность лишь тогда, когда услышал над ухом голос старосты:

— Вон, вишь, минареты торчат? Это и есть Астеробад!

Не отвечая ему, вглядываюсь вдаль, но пока толком ничего не видно: так, лишь темное пятно на горизонте, и все.

Прошло еще не менее двух часов, прежде чем город предстал перед нами, так сказать, во всей красе. От некогда мощных защитных сооружений города целой осталась лишь арка ворот, да и то сильно потрепанная временем.

По обе стороны от этого монументального сооружения из-за полуразвалившихся стен выглядывали черные соломенные крыши, заборы из необработанных валунов и зеленые кроны тутовника.

Парадный въезд выглядел совсем уж заброшенным, зато дальше, ближе к центру города, виднелись шпили минаретов, купол большой мечети и еще несколько высоких крыш, явно богатых зданий.

Придержав кобылу, поворачиваюсь к проводнику:

— А что, господин староста, караван-сарай тут есть?

Тот сразу же тыкнул пальцем в виднеющиеся чуть в стороне плоские крыши:

— Вон там, самый большой!

Повернув в ту сторону свою лошадь, обращаюсь уже к Калиде и ганзейцам:

— Разгрузимся там, а дальше видно будет.

Калида соглашается сразу, а вот герр Шульцгруммер выражает сомнения:

— Может, лучше сразу на рынок, чего возить товар туда-сюда?

С легкой усмешкой и наигранным осуждением качаю головой:

— Без разведки сразу в бой — так недолго и в западню угодить!

Осознав, что лоханулся, немец обиженно надул губы, а я тронул кобылу пятками:

— Пошла, милая! Посмотрим, что у них тут за постоялый двор.

* * *

Круглая базарная площадь невелика, и народу на ней немного. В торце — большая городская мечеть с двумя минаретами, по сторонам — лавки торговцев. Сейчас их не больше двух десятков, но по следам на земле видно, что в базарные дни тут собирается куда больше народу и торговля кипит вовсю.

Сворачиваю в сторону лавок. Калида и немцы идут следом. Трое стрелков охраны — чуть позади. Все оружие у них скрыто под широкими халатами, дабы не привлекать лишнего внимания.

У первого торговца лавка заполнена металлической и глиняной посудой, конской сбруей и седлами. Отдельно выложено оружие. Несколько неплохих клинков я вижу даже не присматриваясь, но меня сейчас интересует совсем другой товар.

Калида с ганзейцами остановились прицениться к саблям, а я двинулся дальше и, пройдя пару лавок с коврами и тканями, увидел то, что искал.

Пузатый мужичок в тюбетейке и засаленном халате сидит в окружении мешочков с пахучими смесями трав, перетертыми орехами и другими специями. Я немного разбираюсь в кулинарии, и во всем этом разнообразии сразу выделяю несколько позиций, которые могут принести баснословную прибыль в Европе.

С наигранно-равнодушным видом прохожусь по ним взглядом.

«Паприка, имбирь, черная зира, — тут же мысленно оцениваю увиденное. — Это все местное! Мешки большие, сразу видно, что этого добра полно. А вот там корица, гвоздика, куркума — это привозное, и потому мешочки маленькие, и цена, наверняка, намного выше».

Еще раз прохожусь глазами по множеству мешков и мешочков и нахожу темно-красные нити шафрана. Он хоть и местный продукт, но особо дорогой.

«Ну вот, полный набор! Даже шафран у них есть, что еще надо!» — Стараюсь, чтобы моя довольная ирония никак не отразилась на моем лице.

Только один шафран мог бы с головой окупить весь мой восточный поход. Цена его и в двадцать первом веке соизмерима со стоимостью золота, а сейчас и говорить не приходится. Насколько я помнил из своего университетского прошлого, стоимость всей этой травы на рынках Европы превышала здешнюю в шестьсот-семьсот раз.

Задумавшись, не замечаю, как подошли немцы и Калида, и включаюсь, лишь услышав радостный возглас Шульцгруммера:

— Сколько есть у тебя этого товара⁈

К счастью, ганзеец возопил на немецком, и иранец ничего не понял. Недолго думая, хватаю немца за локоть и с силой разворачиваю к себе:

— Заткнитесь, герр Шульцгруммер, или я прибью вас прямо здесь!

Тот изумленно-испуганно таращит на меня глаза, а я шиплю ему так же на немецком:

— Вы очумели! Стоит им только почуять ваш интерес, как цена взлетит втрое! Вам это надо⁈

Ганзеец отчаянно замотал головой, и, отпустив его руку, я добавил напоследок:

— Ходите, смотрите, приценивайтесь, но ничего не покупайте! Времени у нас впереди много, так что торопиться не будем! Все возьмем оптом и по минимальной цене!

Я имею в виду, что до зимы мы уже никак не успеем пройти всю Волгу, и зимовать лучше здесь, чем в ордынских степях. До весны еще времени вагон, и прежде чем хоть что-то покупать, нужно все как следует разузнать: кто чем торгует, откуда везут и где лучшая цена⁈

Франц Шульцгруммер уже и сам осознал, что чуть не сглупил, но признавать свою ошибку не торопится. Он недовольно сверлит меня глазами, и я по-товарищески хлопаю его по плечу:

— Не дуйтесь, герр Франц! Нас еще ждут великие дела!

В этот момент слышу за спиной топот бегущих шагов и громыхание железа. Оборачиваюсь и вижу, как на площадь выбегают не меньше двух десятков воинов в шлемах, хорошей броне, со щитами и копьями. Следом за ними с ближайшей улицы выходит важный сановник в шелковом халате и пышной чалме. Рядом с ним, словно шакал Табаки, семенит маленький худой человечек с бледным узким лицом.

Глядя на эту картину, я не могу удержаться от иронии:

«Никак сам наместник пожаловал, да еще весь свой гарнизон пригнал!»

Стража взяла нас четверых в полукольцо, прижимая к стене дома, совершенно не обратив внимания на идущих чуть позади стрелков. Те, в отличие от нас, в местных халатах, и этого в царящей суете оказалось достаточно, чтобы стражники оставили трех моих бойцов у себя за спиной.

Расступившись, стража пропустила вперед сановника и его шестерку. Те далеко не пошли и остановились на линии своих воинов. Несколько мгновений мы рассматриваем друг друга, и я вижу, что мордатый чиновник, явно монгол, и большинство его воинов тоже монголы, только обленившиеся и зажиревшие от безделья.

Первым нарушил тишину Табаки. Он попытался быть грозным, но его писклявый голосок ему этого не позволил:

— Кто вы такие и почему вошли в город Астеробад без разрешения его властителя, нойона Курда?

Усмехнувшись, достаю фирман ильхана и, не разворачивая, показываю его:

— Я консул Твери Иван Фрязи’н, и у меня есть разрешение властителя куда выше, чем досточтимый нойон Курда.

Говорю на монгольском и обращаюсь непосредственно к нойону, показывая, что с шестерками общаться не намерен.

Наместник жестом приказал тощему: «Принеси!» Тот посеменил ко мне, но я ему ничего не дал, а, развернув перед носом, позволил лишь прочесть и разглядеть печать ильхана.

Чуть побледнев, Табаки заторопился обратно и что-то быстро-быстро зашептал на ухо своему господину.

Читаю с лица наместника всю гамму чувств, что он переживает: ведь бакшиш, на который он так рассчитывал, только что уплыл у него из-под носа.

Дабы подсластить горькую пилюлю, достаю кошель с серебром и направляюсь к наместнику. Стража заступает мне дорогу, на что я взглядом советую нойону обернуться. Тот дергает головой и видит нацеленные ему в спину арбалеты.

— Если бы я хотел тебя убить, — говорю громко на родном диалекте наместника, — то ты был бы уже мертв, и вся твоя зажиревшая стража тоже была бы мертва. К счастью для вас, я приехал не воевать, а торговать!

Отведя в сторону острие направленного на меня копья, подхожу к сановнику и протягиваю ему кошель:

— Многоуважаемый нойон Курда, прими от меня этот скромный, но не последний дар в знак моего глубокого уважения и почитания.

Чуть склонив голову, я показываю, что все положенные хозяину почести соблюдены, а дальше уже ему выбирать — идти на конфликт с плохо предсказуемым финалом или принять дар.

Не спуская с меня прощупывающего взгляда, Курда протянул руку и взял серебро. Оно уже почти утонуло в складках его халата, когда я добавил:

— Мне нужно торговое место на этой площади, мы думаем подзадержаться у тебя в городе.

Движение кошеля на секунду остановилось, но через миг вновь продолжилось, а голова наместника лишь чуть качнулась в знак согласия.

«Ну вот и славно! — мысленно порадовался я и за монгола, и за себя. — Вот и молодец!»

А радоваться, действительно, было чему, ведь этот момент открывал новую и уже окончательно бесповоротную дорогу в истории! Потому как сегодня возникла не просто еще одна далекая торговая фактория, а завершилось дело, за которое я боролся много-много лет.

Торговый путь из Европы в Азию через Русь обрел реальность, и теперь на несколько столетий вперед не Генуя и Венеция, не Португалия, не Голландия и не Англия, а именно Союз городов Русских будет контролировать всю торговлю Европы с Востоком.

Через свои главные торговые объединения — Тверское товарищество и Ост-Индскую компанию — Союз городов будет распространять свое влияние и черпать ресурсы для своего развития. Как когда-то одноименная английская компания сделала из второсортной европейской страны мировую империю, так и созданная мною торговая артерия скрепит собранные в Союз русские города и княжества в единую, мощную сверхдержаву.

Почему я считаю, что с этого момента новую историю Руси уже не вернуть в прежнюю колею? Да потому, что сегодня я вложил в его фундамент последний недостающий кирпичик.

У того государства, основы которого я создал, уже есть мастера, способные лить металл, строить города, создавать корабли и другие новые орудия производства; есть институты, в которых сегодняшние умельцы обучат и умножат новое поколение мастеров. Есть класс собственников, очень сильно заинтересованный именно в таком развитии государства, и этот класс будет только расти.

Ныне Тверское торговое товарищество и Ост-Индская компания включают в себя десятки акционеров, а завтра их будут сотни и тысячи. Потому как последний замок, запирающий русскую торговлю и мешающий расширению производства, сбит сегодня с ворот.

До сего дня рост производства и товарно-денежных отношений сковывался ограниченным пространством, скудными возможностями реализации и транспорта. К примеру, зачем производить тысячу спиртовых ламп, если возможно продать только сотню? Зачем закупать тысячу пудов зерна, если перевезти способен лишь сто! Зачем отливать тысячу пудов железа, если в отведенном тебе жизненном пространстве его некуда реализовывать?

Шаг за шагом я вкладывал кирпич за кирпичиком в фундамент нового государства. Сначала создал армию и в условиях безопасности заложил основы производства — это был первый камень. Второй — это создание ремесленных и военных училищ, которые ковали не только мастеров, но и преданных моему делу людей.

Затем, когда для расширения стало не хватать толковых людей да и просто рабочих рук, я привел их из разгромленных южнорусских земель и Европы — это стало третьим краеугольным камнем.

Дальше на пути развития встала ограниченность пространства. С севера зажимал Орден, с юга — Орда. С помощью монголов был решен северный вопрос, и четвертый камень занял свое место в фундаменте. И вот наконец этим летом я пробил дорогу на юг.

Посадив на трон Золотой Орды своего хана и выйдя на рынок Ирана, я окончательно снял все ограничения на жизненное пространство. Теперь для стремительно опережающего развития Руси нет никаких преград, и только от таланта ее народа и мудрости правителей будет зависеть, насколько высоко она взлетит.

Сейчас, задумавшись о будущем, я могу только пожалеть, что человек смертен, и мне не удастся увидеть, какое прекрасное здание вырастет на созданном мною фундаменте.

Конец Шестой Книги

Дорогие читали, спасибо, что прошли этой долгий путь вместе со мной и Иваном Фрязином. Мне было очень приятно поделиться с вами этой историей. Надеюсь, она вам понравилась!

На этом я завершаю серию и хотел бы попросить вас оставить ваш комментарий о ней на странице первой книги:

https://author.today/work/282008

А также я приглашаю вас оценить мой новый роман «Бастард Александра»: https://author.today/work/492554

Историю о нашем соотечественнике в теле внебрачного сына Александра Македонского, выкладку которой я начинаю сегодня.

Надеюсь на вашу поддержку!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тверской баскак. Том Шестой

Content

Тверской баскак. Том Шестой

Часть 1 Пролог // Эндшпиль

Часть 1 Глава 1

Часть 1 Глава 2

Часть 1 Глава 3

Часть 1 Глава 4

Часть 1 Глава 5

Часть 1 Глава 6

Часть 1 Глава 7

Часть 1 Глава 8

Часть 1 Глава 9

Часть 1 Глава 10

Часть 1 Глава 11

Часть 1 Глава 12

Часть 1 Глава 13

Часть 1 Глава 14

Часть 1 Глава 15

Часть 2 Глава 1 // Проходная Пешка

Часть 2 Глава 2

Часть 2 Глава 3

Часть 2 Глава 4

Часть 2 Глава 5

Часть 2 Глава 6

Часть 2 Глава 7

Часть 2 Глава 8

Часть 2 Глава 9

Часть 2 Глава 10

Часть 2 Глава 11

Часть 2 Глава 12

Nota bene